МИР И ЭРОС
Антология
философских
текстов
о любви

МИР
ЭРОС
Антология философских
текстов о любви
Платон
Аристотель
Цицерон
Сенека
Апостол Павел
Марк Аврелий
Августин Блаженный
Пьер Абеляр
Эразм Роттердамский
М. Монтень
Ф. Бэкон
Б. Паскаль
Б. Спиноза
Г. В. «Лейбниц
Ж. Ж. Руссо
Д. А. Ф. де Сад
И. Кант
И. В. Гёте
И. Г. Фихте
Г. В. Ф. Гегель
Стендаль
«Л. Фейербах
Г. Торо
Б. Рассел
Г. Честертон
К. Льюис
А. Бебель
Э. Фромм
А. Камю
А. И. Герцен
Л. Н. Толстой
Н. Г. Чернышевский
В. С. Соловьев
В. В. Розанов
Н. А. Бердяев
Л. И. Шестов
Ибн Сина
Ибн Хазм
Кришнамурти
и др.
МОСКВА
ИЗДАТЕЛЬСТВО
ПОЛИТИЧЕСКОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ
1991
ББК 87.7
М63
Составитель, автор вступительных статей
и комментариев |Р. Г. Подольный]
Мир и эрос: Антология философских текстов о любви/Сост. |Р.Г. Подольный].
М63 —М.: Политиздат, 1991.— 335 с.
ISBN 5—250—01312—0'
Размышления о любви видных мыслителей от античности до современности — такова тема пред-
лагаемой антологии. В нее входят отдельные произведения, фрагменты из философских и литературных
текстов, а также афористические изречения на эту тему таких разных и интересных авторов, как Платон
и Плутарх, Августин Блаженный и Эразм Роттердамский, Кант и маркиз де Сад, Н. Бердяев и Э. Фромм,
В. Соловьев и А. Бебель, и многих других.
Рассчитана на широкий круг читателей.
м 0301070000—089 Q1	-
М ~~079(02)—91	56~91	ББК 87 7
ISBN 5—250—01312—0
© Составление, вступительные статьи
и комментарии — Р. Г. Подольный, 1991 г.
ФИЛОСОФЫ О ЛЮБВИ
Любят Родину и прекрасную идею,
дело своей жизни и родных, великое
искусство и лучшую на свете женщину...
Наш сборник включает в себя тексты,
посвященные любви между мужчиной и
женщиной. Чувству, которое философы
разных времен определяли как «корень
жизни», «восхитительнейшее благо»,
«мерило человечности», «то, чем дер-
жится мир». Эти и десятки других
определений, кратких и развернутых,
встретите вы в книге, где собеседни-
ками вашими станут Платон и Монтень,
Бердяев и Фейербах, Кант и Радхак-
ришнан, Дидро и Али ибн Сина.
Любовь — часть жизни каждого из
нас. Любой повторит за художником
Ван Гогом: «Я — человек, и человек со
страстями. Я не могу жить без любви...
иначе я замерзну и превращусь в ка-
мень».
А что может научить любви? На очень
немногое способна здесь древняя педа-
гогическая наука, юная же сексология
пытается решать важные, но, так ска-
зать, «технические» задачи. Любви нас
учат жизнь и искусство, сама любовь
и философия. Философия растворена в
нашей повседневности, как золото в
морской воде; мы повторяем, часто сами
того не ведая, великие притчи, сужде-
ния, выводы, полученные через деся-
тые руки от мудрецов далекого и недав-
него прошлого. Отзвуки их слов звучат
в нашей речи, ведут за собой наши мыс-
ли чаще, чем нам кажется, но гораздо
реже, чем следовало бы.
Любовь старше философии, а давнее
и исконное их родство подчеркивается
самым именем последней, означающим
по-древнегречески любовь к мудрости.
Исследуя самое глубокое и важное в
мире, любовь к мудрости обращается и
к любви между мужчиной и женщиной.
Одни философские школы это «восхи-
тительнейшее благо» порою даже обра-
щают в сердцевину всеобъемлющих
учений: любовь как отношение между
полами становилась иногда в филосо-
фии созидательницей мира, богом кос-
мического творчества, движущей силой
биологической и общественной эволю-
ции. Притом не всегда легко отделить
в таких учениях сравнение, образ, мета-
фору от логического суждения, однако
даже в метафорах порою прогляды-
вают для позднейших исследователей
научные истины, становящиеся со вре-
менем бесспорными. Другие философ-
ские системы рассматривают любовь
как серьезную проблему, но лишь одну
из многих. Третьи оставляют исследова-
ние половой любви на дальней перифе-
рии своих интересов, почти целиком от-
давая ее в ведение искусства (как де-
лали это древнегреческие стоики или
важнейшие философские течения в Ин-
дии и Китае).
Не стоит поэтому удивляться, что в
сборнике так неравномерно оказались
представлены философы разных эпох и
разных частей нашего мира.
Не забудем также, что само чувство
любви, доставшееся нам в своих биоло-
гических основах от животных-предков,
выращено, выпестовано историей, что
это «чудо цивилизации» (Стендаль) ме-
нялось даже и на протяжении тех двух
с половиной тысяч лет, что существует
писаная философия. Любомудрие от-
крывало в любви не только то, что было
в ней издавна, но и то, что появля-
лось, вызревало, росло рядом и вместе с
ним.
Впрочем, обо всем этом автору пре-
дисловия никак не сказать лучше, чем
прославленным мыслителям, представ-
ленным в антологии.
Как вы увидите, философия любви,
кроме всего прочего, демонстрирует
свое кровное родство то с философией
биологии, то с философией истории и
самой наукой историей, иногда — с бо-
гословием или политикой и очень ча-
сто — с психологией и социологией в их
философских аспектах.
5
Многоцветье человеческой любви так
естественно отражается многоцветьем
суждений о ней — выбирайте те, что
ближе вам. Но будьте внимательны и к
взглядам, далеким от ваших. Помните?
за каждой высказанной на этих страни-
цах точкой зрения — и опыт множества
людей, и работа мысли одного из тех
мудрецов, что составляют интеллекту-
альный цвет человечества.
О, разумеется, мыслители расходятся
между собой во мнениях, иногда чрез-
вычайно далеко, спорят друг с другом
через века и даже тысячелетия. Но
зачем бы были нужны человечеству
новые исследователи, если бы они толь-
ко шли за прежними, разве что по ме-
лочам дополняя их? И кому из великих
умов угодили бы робкие ученики, не же-
лающие уклоняться от уже проложен-
ной колеи? Словом, и оспаривая, и не
соглашаясь, и напрочь отрицая ту или
иную позицию, помните: даже тяжелые
поражения и бесспорные ошибки боль-
ших философов поучительны; а опро-
вергнутое временем нередко нельзя вы-
черкнуть и забыть,— хотя бы потому,
что оно успело стать частью здания, на
которую опираются новые этажи.
Надо еще сказать, что философские
сочинения в одном отношении чрезвы-
чайно похожи на произведения худо-
жественные, даже если не имеют с лите-
ратурой прямого соприкосновения: в
них отражается весь человек, а не толь-
ко система его общих взглядов на мир.
Характер, темперамент, особенности
биографии сказываются на оценке ме-
ста любви в жизни. Мысль не только
анализирует чувство, но и подчиняется
ему.
Так, один из французских моралистов
эпохи Просвещения возмущался тем,
как относится к любви светское общест-
во, другой находил, что от любви, если
вычесть из нее самолюбие да тщеславие,
почти ничего не останется, третий же
заметил истину, подтверждением кото-
рой может послужить и эта книга: что
ни скажи о любви, все правда. Личности
и судьбы философов просвечивают
сквозь их суждения; между прочим,
нередко отражается в этих суждениях
и возраст, в котором создавались про-
изведения. Сенека, например, в солид-
ных летах писал «Нравственные письма
к Луцилию», а Платон свой «Пир» —
в зрелые годы, но отнюдь еще не по-
жилым.
Каждый философ — сын своего вре-
мени, в котором ему пришлось жить
и действовать, воспитанный не только
общим уровнем культуры, накопленным
миром ко времени его появления на
свет, но и конкретными обстоятель-
ствами собственной биографии; есть и
история у каждого человека — и есть
своя история у каждого его произве-
дения.
А работают философы отнюдь не для
самих себя — даже когда пишут слож-
нейшие труды, понятные как будто бы
лишь их коллегам. Мысли мудрецов
предназначены в конечном счете для
всех и распространяются гораздо шире,
чем обычно представляют себе. Соот-
ветственно, и философия любви, безус-
ловно, влияла на культуру в целом, а
через нее — на отношение в обществе к
любви. Много ли людей слушало или
читало каждого из философов? Десят-
ки, сотни, ну тысячи. Словно в пустыне,
кажется, звучат их голоса. Между тем
эти голоса дают звонкое и многократ-
ное эхо, докатывающееся уже до мно-
жества людей, что не слышали даже ни-
когда о самих мыслителях.
Вот только один пример, и я наме-
ренно беру для него философа, которо-
го нельзя, кажется, отнести к числу
крупнейших и знаменитейших. На рус-
ском языке произведения Марсилио Фи-
чино ни разу не выходили еще отдель-
ным изданием, а у тех, что попадали
в какие-либо сборники, тираж был неве-
лик. Но он был гораздо меньше при жиз-
ни философа и в первые века после его
смерти. Однако, как ни узок был круг
людей, оказавшихся под влиянием идей
этого итальянского мыслителя XV века,
к нему оказались причастны такие тита-
ны, как художники Микеланджело,
Леонардо да Винчи, Рафаэль, Боттичел-
ли, поэт Торквато Тассо. Исследова-
тели видят влияние мыслей и образов
Фичино в Ватиканских фресках Рафаэ-
ля, в знаменитых картинах Боттичел-
ли «Весна» и «Рождение Венеры», а
позднее, например, в такой картине Ти-
циана, как «Любовь земная и любовь
небесная», и в «Меланхолии» немецкого
живописца Альбрехта Дюрера.
А фрески Рафаэля, картины Ботти-
челли, Тициана, Дюрера видели уже
сотни тысяч людей. Переливаясь в об-
разы поэта или прозаика, в картины
и скульптуры, в научные труды и учеб-
ники, философская мысль распростра-
6
няется все шире и шире и тысячами
путей, преображенная (а иногда —
увы — и искаженная), находит путь в
общество, становится частью мировоз-
зрения и образа жизни.
И не удивляйтесь, если иные выска-
зывания мудрецов покажутся вам ба-
нальными, сравнения — избитыми, а
ход мыслей — порой слишком простым
и очевидным. Иные идеи, принимавшие-
ся современниками с восторгом и вооду-
шевлением или отвергавшиеся с гневом
возмущения, время обратило в триви-
альные истины. Но эти истины ведь
нужно же было высказать впервые,
чтобы они в конце концов стали такими.
Впрочем, бывают ли истины банальны-
ми? И уж во всяком случае они не бы-
вают ненужными. Преподанные филосо-
фами уроки любви есть в то же время
уроки мудрости; кто усомнится, что
нужны и те и другие? И разве не
стоит изучать мудрость на примере люб-
ви и учиться любви у мудрости?
Конечно, эти уроки различаются по
сложности: куда легче знакомиться
с житейскими наблюдениями Лабрюйе-
ра или Монтеня, чем следить за хо-
дом изощренной мысли Аристотеля или
Гегеля, Спинозы или Ибн Сины. Однако
ведь и то, что кажется на первый взгляд
простым, нуждается в изучении «в глу-
бину», а сложное и непривычное стоит
труда, который требуется для его пони-
мания.
К слову сказать, составитель в меру
своих сил стремился подобрать тексты
в сборнике так, чтобы человек даже со
средним образованием смог разобрать-
ся в смысле суждений — при некоторых
собственных усилиях и минимальной
помощи комментариев и введений к раз-
делам.
Этим подходом объясняются некото-
рые из пропусков в текстах (всюду обоз-
наченных многоточием). Тот, кому жаль
потерять пропущенное, узнает из приме-
чаний, где ему искать полный текст.
Большую часть работ, послуживших
источниками для сборника, можно най-
ти в любой солидной городской библио-
теке, а почти все материалы, пока что
редкие или публикующиеся здесь на
русском языке впервые, скоро должны
выйти в составе книг, которые опять-
таки попадут в библиотеки. Добавлю,
что очень был велик соблазн щедро
включить в сборник философские от-
рывки из художественной литературы.
Сколько мы знаем, к примеру, истинно
философских стихов о любви! Это, кста-
ти, позволило бы гораздо шире пред-
ставить мудрость Востока. Но тогда
сборник стал бы воистину безбреж-
ным — и пришлось ограничиться немно-
гими собственно философскими работа-
ми (или отрывками из них) Ибн Хазма
и Стендаля, Гёте и Льва Толстого, Ра-
биндраната Тагора и Честертона, а так-
же Камю, который как философ изве-
стен не меньше, чем как писатель.
Сборник состоит из пяти разделов
(частей).
Авторы первого из них — мыслители
античного Средиземноморья — от Пла-
тона до апостола Павла.
Во втором разделе представлены фи-
лософы западноевропейского Средне-
вековья и Возрождения.
В третьей, самой большой части
слово дано мыслителям Западной Ев-
ропы и Америки последних четырех ве-
ков.
Четвертая часть сборника отдана оте-
чественной философии любви, начиная
с XVII века.
Пятый раздел представляет читателю
некоторые суждения тех, кто формиро-
вал философские представления о люб-
ви на Востоке — Востоке, достаточно
условном географически (андалузская
философия, например, может быть на-
звана восточной только исторически).
В этом разделе оказались и великий
среднеазиатский мыслитель Али ибн
Сина (Авиценна), и несколько класси-
ков индийской философии XX века.
Своеобразие восточной философии люб-
ви дает, как кажется, основания для
такого объединения.
Составитель стремился представить
читателю философию любви возможно
более широко. Но нельзя объять не-
объятное, и в книгу вошла лишь неболь-
шая часть того, что в принципе заслу-
живает в ней место.
I. АНТИЧНОСТЬ
Больше двух с половиной тысяч лет
назад в мире началась так называемая
философская революция. Мысль потес-
нила слепую веру в богов, объясняв-
шую их волей все происходящее, логика
подорвала миф, человек стал в меру
своего разумения искать причины и
следствия, искать законы, управляю-
щие событиями.
Один из трех очагов этой револю-
ции — Средиземноморье; два других —
Индия и Китай. Но только в первом,
западном, философия с такой присталь-
ностью обратилась к проблеме половой
любви. Античное Средиземноморье бы-
ло очень разным — во времени и про-
странстве. Мудрецы из городов-госу-
дарств крошечной и великой Греции за-
ложили начало почти всех основных
философских течений, по сей день спо-
рящих между собой. Преемниками и со-
творцами афинян и других эллинов ста-
ли философы Рима, мыслители элли-
нистического Египта, пророки и пропо-
ведники раннего христианства.
В своем философском осмыслении
любви каждый, конечно, опирался (и
опирается) не только на знания, полу-
ченные от учителей мудрости, не только
на способности к суждению и логицизи-
рованию, но и на личный эмоциональ-
ный опыт, горечью или памятью о сча-
стье отложившийся в его душе, на тем-
перамент, на чувства. Поэтому так ча-
сто (хотя и далеко не всегда) столь
поэтичны размышления о любви, поэто-
му их нередко облекают в стихотворную
форму, либо подкрепляют и подтверж-
дают чужими стихами собственные мыс-
ли (кстати, даже тогда, когда доказы-
вают, как Цицерон, что страстная лю-
бовь — вещь общественно вредная).
В античном Средиземноморье господ-
ствовал рабовладельческий строй.
И философы той поры, разумеется,
были воспитаны в обществе, где раба
не считали за человека, а женщину ста-
вили бесконечно ниже мужчины. Но
именно в этом обществе возникли тем не
менее и первые учения о равенстве и
братстве всех людей, как и учения, под-
нимавшие женщину, по крайней мере в
любви, до абсолютного равенства с
мужчиной.
У людей разных эпох, что там ни гово-
ри, гораздо больше общих черт, чем раз-
личий; философские же положения,
переживающие века, формулируют в
каждую эпоху мудрейшие из совре-
менников. Удивительно ли, что мы так
часто узнаем, читая древних, свои мыс-
ли — хотя на самом деле это их мысли,
успевшие стать для новых поколений,
в том числе и нашего, своими.
Как уже говорилось в предисловии
к книге, любовь — дитя истории, расту-
щее и развивающееся вместе с нею. Но
и две с половиной тысячи лет назад
это было уже довольно развитое дитя.
В XIX веке некоторые историки и
философы сочли, что в античной древ-
ности любовь в нашем понимании этого
слова попросту не существовала. И вы-
сказали множество доводов, среди коих
нашлись весьма основательные, в поль-
зу такого взгляда.
Но сами-то греки и римляне, как и их
современники, принадлежавшие к дру-
гим народам, не сомневались ни в су-
ществовании любви, ни в могуществе
ее, ни в проистекающих из этого могу-
щества благе и зле. Другое дело, что
большинство мыслителей древности по-
лагали сильную любовь скорее опасной,
чем полезной, видели в страстном
стремлении мужчины к женщине преж-
де всего то, что вносит в жизнь трево-
гу, беспорядок, угрозу и беду. Но боль-
шинство философов — это ведь еще не
все философы. Мнения мыслителей о
любви в древности расходились, пожа-
луй, не меньше, чем в наше время. На
одном полюсе тут оказывается основа-
тель школы киников Диоген Синопский,
учивший тому образу жизни, который
считал естественным и близким к при-
8
роде. Страстную же любовь, полагал
Диоген, никак нельзя считать вещью
естественной, и потому он объявил, что
любовь — дело тех, кому делать нечего.
На другом полюсе — старший совре-
менник Диогена Платон, определивший
(со ссылкой на Сократа), что лю-
бовь — стремление к бессмертию, что
это благодаря ей разрешается величай-
шее противоречие между смертью чело-
века и бессмертием рода людей и чело-
веческого духа.
«Пир» — тот диалог Платона, где вы-
сказана, в частности, и эта мысль,—
самое знаменитое в истории философии
сочинение о любви. Впрочем, сказать
здесь «знаменитое» — значит не ска-
зать почти ничего. На протяжении два-
дцати пяти веков, прошедших с появ-
ления «Пира», многие сотни мыслите-
лей, философов и художников слова ве-
дут непрекращающийся разговор с ав-
тором диалога и с его героями, раз-
вивая и оспаривая их суждения. Сами
имена некоторых из этих героев полу-
чили значение символов.
Уже в античности появились десятки
комментариев к «Пиру», все новых и но-
вых его истолкований. К этому произве-
дению философская мысль снова и сно-
ва возвращается и в средневековье, и в
пору Просвещения, и в последние уже
столетия. Бесконечный диалог с Плато-
ном ведут по-своему и русский философ
Владимир Соловьев, и венгерский марк-
сист Дьёрдь Лукач, и английский
философ и математик Бертран Рассел.
А утверждение, что любовь дает чело-
веку ощущение бессмертия, как и дру-
гое, согласно которому любовь есть
удовлетворение жажды целостности,
звучит сегодня не менее убедительно,
чем двадцать пять веков назад.
Позиция Диогена Синопского тоже
имела, конечно, своих сторонников, но
даже его ближайшие ученики-киники
откровенно признавали свою беспомощ-
ность перед могуществом любви, хотя
совсем не считали себя бездельни-
ками.
Странным образом поддержал Диоге-
на Цицерон. Вот его логика: «Если бы
любовь была чувством естественным, то
любили бы все, любили бы постоянно и
одно и то же, не чувствуя ни стыда, ни
раздумья, ни пресыщения». Итак, лю-
бовь, выходит, какое-то извращение
нормального человеческого поведения...
Однако Цицерон ведь римский фило-
соф, а те, будь они стоиками, как Се-
нека, или эпикурейцами, как автор поэ-
мы «О природе вещей» Лукреций Кар,
относились к любви почти всегда с опас-
кой и недоверием. И хотя для Лукре-
ция любовь, не в пример Цицерону, дело
вполне естественное (поэт не раз напо-
минает, что любовь властвует и в мире
животных), но тем более, по Лукрецию,
должен человек уметь собой управлять
и не поддаваться приманкам любви,
чтобы не угодить в ее ловушки.
Благороднейший из римлян, импера-
тор и мудрец Марк Аврелий в своих
глубоких размышлениях о жизни уде-
ляет всего несколько строк очень чело-
вечному, но не слишком вдохновляю-
щему совету, который (единственное
такое место в размышлениях) можно
считать относящимся и к половой люб-
ви: мол, с кем привелось жить, тех и
люби. И это — через шесть веков после
Платона, возвеличившего любовь, через
семь с лишним после Эмпедокла, со-
гласно которому любовь создала мир,
заставив соединиться частицы веще-
ства...
Аристотель, великий логик, ищет в
любви прежде всего пользы — для чело-
века, семьи, общества. И в семье, на-
пример, целью любви полагает дружбу
(а мы и до сих пор не устаем повторять,
что семья должна быть дружной).
Очень близкие к современным взгля-
ды на роль любви в семейной жизни
высказывает Плутарх, грек, живущий в
эпоху, когда и Греция, и весь обозри-
мый мир принадлежали римлянам. Этот
мыслитель известен прежде всего как
историк-моралист, умевший восхвалять
героев своего народа, а заодно уж и
римского, тонко льстивший властителям
империи, намекая при случае, что мог
бы осрамить их с тою же убедитель-
ностью, с какою воспевал. Среди фило-
софов его место куда скромнее, чем
среди историков, он далеко уступает и
Аристотелю, и Сенеке, и Марку Авре-
лию. Но не тогда, когда говорит о
любви, находя в ней и поэзию, осве-
щающую жизнь, и чисто практическую
пользу не только для семьи, но и для
общества, утверждая: Эрот делает
лучше тех, кого он связывает, любовь
украшает и совершенствует человека...
Особняком стоят в этом разделе тек-
сты, принадлежащие, по крайней мере
по традиции, апостолу Павлу, человеку,
9
которого иногда называют вторым осно-
вателем христианства. Фигура порази-
тельная! Он апостол, то есть ближай-
ший последователь и ученик Христа,—
но его не было среди спутников Иисуса.
Больше того, как правоверный иудей,
нося еще имя Савла, он преследует хри-
стиан после распятия человека, объяв-
ленного сыном Божиим. А потом —
странное видение, духовное преобра-
жение, и Савл становится Павлом,
великим проповедником нового учения,
формулирующим в своих посланиях
религиозным общинам правила истин-
но христианского поведения и отноше-
ния к миру. Эти послания — неотъемле-
мая часть Нового завета.
Павел не грек и не римлянин, но,
как и они, сын античности, по своему
отношению к любви порой живо напо-
минает римлянина-стоика. Любовная
страсть чревата многими опасностями,
любовь может помешать служению
богу, поэтому лучше бы человеку не лю-
бить и не вступать в брак. Однако при-
рода слишком сильна, и тут приходит-
ся Павлу пойти на благоразумные
уступки. Он благословляет брак, причем
совсем не обязательно этот брак дол-
жен быть заключен между единовер-
цами. С одной стороны, Павел ревнует
от имени господа и мужа к жене, и жену
к мужу: будут-де заботиться друг о дру-
ге и поэтому меньше о Боге. Хотя уме-
ет порою апостол подняться и выше та-
кого религиозного практицизма и даже
сравнивает отношение мужа к жене с
отношением Христа к церкви. Любовь,
считает Павел, возможна только в бра-
ке (это — при решительном отрицании
разводов), но для него, получается, и
брак возможен только в любви. Здесь
один из творцов нового мировоззрения
словно заглядывает в будущее — лишь
многие века спустя эта точка зрения
станет в философии по-настоящему мо-
гущественной.
ПЛАТОН
Пир
Аполлодор и его друг
— К вашим расспросам я, по-моему,
достаточно подготовлен. На днях, когда
я шел в город из дому, из Фалера,
один мой знакомый увидал меня сзади
и шутливо окликнул издали.
— Эй,— крикнул он,— Аполлодор,
фалерский житель, погоди-ка!
Я остановился и подождал.
— Аполлодор,— сказал он,— а ведь
я как раз искал тебя, чтобы расспросить
о том пире у Агафона, где были Сократ,
Алкивиад и другие, и узнать, что же это
за речи там велись о любви. Один
человек рассказывал мне о них
со слов Феникса, сына Филиппа, и
сказал, что ты тоже все это знаешь.
Но сам он ничего толком не мог сооб-
щить, а потому расскажи-ка мне
обо всем этом ты — ведь тебе больше
всех пристало передавать речи твое-
го друга. Но сначала скажи мне, при-
сутствовал ли ты сам при этой беседе
или нет?
И я ответил ему:
— Видимо, тот, кто тебе рассказы-
вал, и впрямь не рассказал тебе ничего
толком, если ты думаешь, будто беседа,
о которой ты спрашиваешь, происходи-
ла недавно, так что я мог там при-
сутствовать.
— Да, именно так я и думал,— от-
вечал он.
— Да что ты, Главкон? — восклик-
нул я.— Разве ты не знаешь, что Ага-
фон уже много лет здесь не живет? А с
тех пор как я стал проводить время с Со-
кратом и взял за правило ежедневно
примечать все, что он говорит и делает,
не прошло и трех лет. Дотоле я бродил
где придется, воображая, что зани-
маюсь чем-то стоящим, а был жалок,
как любой из вас,— к примеру, как ты
теперь, если ты думаешь, что лучше за-
ниматься чем угодно, только не филосо-
фией.
— Чем смеяться над нами,— ответил
он,— лучше скажи мне, когда состоя-
лась эта беседа.
— Во времена нашего детства,— от-
вечал я,— когда Агафон получил награ-
ду за первую свою трагедию, на сле-
дующий день после того, как он жертво-
приношением отпраздновал эту победу
вместе с хоревтами 1.
— Давно, оказывается, было дело.
Кто же рассказывал об этом тебе, не
сам ли Сократ?
— Нет, не Сократ, а тот же, кто и
Фениксу,— некий Аристодем из Кида-
фин, маленький такой, всегда босоно-
гий; он присутствовал при этой беседе,
потому что был тогда, кажется, одним
из самых пылких почитателей Сократа.
Впрочем, и самого Сократа я кое о чем
10
расспрашивал, и тот подтвердил мне его
рассказ.
— Так почему бы тебе не поделить-
ся со мной? Ведь по дороге в город
удобно и говорить и слушать.
Вот мы и вели по пути беседу об
этом; потому я и чувствую себя, как я
уже заметил вначале, достаточно под-
готовленным. И если вы хотите, чтобы
я рассказал все это и вам, пусть будет
по-вашему. Ведь я всегда безмерно рад
случаю вести или слушать философские
речи, не говоря уж о том, что надеюсь
извлечь из них какую-то пользу; зато,
когда я слышу другие речи, особенно
ваши обычные речи богачей и дельцов,
на меня нападает тоска и мне стано-
вится жаль вас, моих приятелей, потому
что вы думаете, будто дело делаете, а
сами только напрасно время тратите.
Вы же, может быть, считаете несчаст-
ным меня, и я допускаю, что вы правы;
но что несчастны вы — это я не то что
допускаю, а знаю твердо.
— Всегда-то ты одинаков, Аполло-
дор: вечно ты поносишь себя и других
и, кажется, решительно всех, кроме Со-
крата, считаешь достойными сожале-
ния, а уж себя самого — в первую голо-
ву. За что прозвали тебя бесноватым,
этого я не знаю, но в речах своих ты
и правда всегда таков: ты нападаешь
на себя и на весь мир, кроме Сократа.
— Ну, как же мне не бесноваться,
милейший, как мне не выходить из себя,
если таково мое мнение и обо мне самом,
и о вас.
— Не стоит сейчас из-за этого пре-
рекаться, Аполлодор. Лучше исполни
нашу просьбу и расскажи, какие там
велись речи.
— Они были такого примерно рода...
Но я попытаюсь, пожалуй, рассказать
вам все по порядку, так же как и сам
Аристодем мне рассказывал.
Итак, он встретил Сократа — умы-
того и в сандалиях, что с тем редко
случалось, и спросил его, куда это он
так вырядился. Тот ответил:
— На ужин к Агафону. Вчера я
сбежал с победного торжества, испу-
гавшись многолюдного сборища, но
пообещал прийти сегодня. Вот я и
принарядился, чтобы явиться к кра-
савцу красивым. Ну а ты,— заключил
он,— не хочешь ли ты пойти на пир
без приглашенья?
И он ответил ему:
— Как ты прикажешь!
— В таком случае,— сказал Со-
крат,— пойдем вместе и, во изменение
поговорки, докажем, что «к людям до-
стойным на пир достойный без зова при-
ходит». Гомер, например, не просто
исказил эту поговорку, но, можно ска-
зать, надругался над ней. Изобразив
Агамемнона необычайно доблестным
воином, а Менелая «слабым копейщи-
ком», он заставил менее достойного
Менелая явиться без приглашения к
более достойному Агамемнону, когда
тот приносил жертву и давал пир.
Выслушав это, Аристодем сказал:
— Боюсь, что выйдет не по-твоему,
Сократ, а скорей по Гомеру, если я, че-
ловек заурядный, приду без пригла-
шенья на пир к мудрецу. Сумеешь ли
ты, приведя меня, как-нибудь оправ-
даться? Ведь я же не признаюсь, что
явился незваным, а скажу, что пригла-
сил меня ты.
— «Путь совершая вдвоем» 2,— воз-
разил он,— мы обсудим, что нам ска-
зать. Пошли!
Обменявшись такими примерно сло-
вами, они отправились в путь. Сократ,
предаваясь своим мыслям, всю дорогу
отставал, а когда Аристодем останав-
ливался его подождать, велел ему идти
вперед. Придя к дому Агафона, Аристо-
дем застал дверь открытой, и тут, по его
словам, произошла забавная сцена. К
нему тотчас выбежал один из рабов
и отвел его туда, где уже возлежали
готовые приступить к ужину гости.
Как только Агафон увидел вошед-
шего, он приветствовал его такими сло-
вами:
— А, Аристодем, ты пришел кста-
ти,— как раз поужинаешь с нами. Если
же ты по какому-нибудь делу, то отложи
его до другого раза. Ведь я и вчера уже
искал тебя, чтобы пригласить, но нигде
не нашел. А Сократа что же ты не при-
вел к нам?
— И я,— продолжал Аристодем,—
обернулся, а Сократ, гляжу, не идет сле-
дом; пришлось объяснить, что сам я
пришел с Сократом, который и пригла-
сил меня сюда ужинать.
— И отлично сделал, что пришел,—
ответил хозяин,— но где же он?
— Он только что вошел сюда следом
за мною, я и сам не могу понять, куда он
девался.
— Ну-ка,— сказал Агафон слуге,—
поищи Сократа и приведи его сюда.
Ы
А ты, Аристодем, располагайся рядом
с Эриксимахом!
И раб обмыл ему ноги, чтобы он мог
возлечь; а другой раб тем временем вер-
нулся и доложил: Сократ, мол, повер-
нул назад и теперь стоит в сенях сосед-
него дома, а на зов идти отказывается.
— Что за вздор ты несешь,— сказал
Агафон,— позови его понастойчивей!
Но тут вмешался Аристодем.
— Не нужно,— сказал он,— оставь-
те его в покое. Такая уж у него при-
вычка — отойдет куда-нибудь в сторон-
ку и станет там. Я думаю, он скоро явит-
ся, не надо только его трогать.
— Ну что ж, пусть будет по-
твоему,— сказал Агафон.— А нас, всех
остальных, вы, слуги, пожалуйста, уго-
щайте! Подавайте нам все, что поже-
лаете, ведь никаких надсмотрщиков я
никогда над вами не ставил. Считайте,
что и я, и все остальные приглашены
вами на обед, и ублажайте нас так,
чтобы мы не могли на вас нахва-
литься.
Затем они начали ужинать, а Сокра-
та все не было. Агафон не раз поры-
вался послать за ним, но Аристодем
этому противился. Наконец Сократ все-
таки явился, промешкав, против обык-
новения, не так уж долго, как раз к се-
редине ужина. И Агафон, возлежавший
в одиночестве3 с краю, сказал ему:
— Сюда, Сократ, располагайся ря-
дом со мной, чтобы и мне досталась до-
ля той мудрости, которая осенила тебя
в сенях. Ведь конечно же ты нашел ее
и завладел ею, иначе ты бы не тронулся
с места.
— Хорошо было бы, Агафон,— отве-
чал Сократ, садясь,—если бы мудрость
имела свойство перетекать, как только
мы прикоснемся друг к другу, из того,
кто полон ею, к тому, кто пуст, как пере-
текает вода по шерстяной нитке из пол-
ного сосуда в пустой. Если и с муд-
ростью дело обстоит так же, я очень вы-
соко ценю соседство с тобой: я думаю,
что ты до краев наполнишь меня вели-
колепнейшей мудростью. Ведь моя муд-
рость какая-то ненадежная, плохонь-
кая, она похожа на сон, а твоя блиста-
тельна и приносит успех: вон как она,
несмотря на твою молодость, засверка-
ла позавчера на глазах тридцати с
лишним тысяч греков.
— Ты насмешник, Сократ,— сказал
Агафон.— Немного погодя, взяв в судьи
Диониса 4, мы с тобой еще разберемся,
кто из нас мудрей, а покамест прини-
майся за ужин!
— Затем,— продолжал Аристодем,—
после того как Сократ возлег и
все поужинали, они совершили воз-
лиянье, спели хвалу богу, исполнили
все, что полагается, и приступили к ви-
ну. И тут Павсаний повел такую речь.
— Хорошо бы нам, друзья,— сказал
он,— не перепиваться. Я, откровенно
говоря, чувствую себя после вчерашней
попойки довольно скверно, и мне нуж-
на некоторая передышка, как, впро-
чем, по-моему, и большинству из вас:
вы ведь тоже вчера в этом участвова-
ли; подумайте же, как бы нам пить по-
умеренней.
И Аристофан ответил ему:
— Ты совершенно прав, Павсаний,
что нужно всячески стараться пить в
меру. Я и сам вчера перебрал.
Услыхав их слова, Эриксимах, сын
Акумена, сказал:
— Конечно, вы правы. Мне хотелось
бы только выслушать еще одного из
вас — Агафона: в силах ли он пить?
— Нет, я тоже не в силах,— отвечал
Агафон.
— Ну, так нам, кажется, повезло,
мне, Аристодему, Федру и остальным,—
сказал Эриксимах,— если вы, такие
мастера пить, сегодня отказывае-
тесь,— мы-то всегда пьем по капле.
Сократ не в счет: он способен и пить и
не пить, так что, как бы мы ни поступи-
ли, он будет доволен. А раз никто из
присутствующих не расположен, по-
моему, пить много, я вряд ли кого-либо
обижу, если скажу о пьянстве всю
правду. Что опьянение тяжело людям,
это мне, как врачу, яснее ясного. Мне и
самому неохота больше пить, и другим
я не советую, особенно если они еще не
оправились от похмелья.
— Сущая правда,— подхватил Федр
из Мирринунта,— я-то и так всегда те-
бя слушаюсь, а уж когда дело касается
врачеванья, то и подавно, но сегодня,
я думаю, и все остальные, если пораз-
мыслят, с тобой согласятся.
Выслушав их, все сошлись на том,
чтобы на сегодняшнем пиру допьяна не
напиваться, а пить просто так, для сво-
его удовольствия.
— Итак,— сказал Эриксимах,— раз
уж решено, чтобы каждый пил сколько
захочется, без всякого принуждения, я
предлагаю отпустить эту только что во-
12
шедшую к нам флейтистку,— пускай
играет для себя самой или, если ей угод-
но, для женщин во внутренних покоях
дома, а мы посвятим сегодняшнюю на-
шу встречу беседе. Какой именно — это
я тоже, если хотите, могу предложить.
Все заявили, что хотят услыхать его
предложение. И Эриксимах сказал:
— Начну я так же, как Меланиппа: у
Эврипида . «Вы не мои слова сейчас
услышите», а нашего Федра. Сколько
раз Федр при мне возмущался: «Не
стыдно ли, Эриксимах, что, сочиняя дру-
гим богам и гимны и пэаны, Эроту, та-
кому могучему и великому богу, ни
один из поэтов — а их было множест-
во — не написал даже похвального
слова. Или возьми почтенных софи-
стов: Геракла и других они восхваляют
в своих писаниях прозой, как, напри-
мер, достойнейший Продик. Все это
еще не так удивительно, но однажды
мне попалась книжка, в которой пре-
возносились полезные свойства соли,
да и другие вещи подобного рода не раз
бывали предметом усерднейших вос-
хвалений, а Эрота до сих пор никто еще
не отважился достойно воспеть, и вели-
кий этот бог остается в пренебреже-
нии!» Федр, мне кажется, прав. А по-
этому мне хотелось бы отдать должное
Федру и доставить ему удовольствие,
тем более что нам, собравшимся здесь
сегодня, подобает, по-моему, почтить
этого бога. Если вы разделяете мое
мнение, то мы бы отлично провели вре-
мя в беседе. Пусть каждый из нас, спра-
ва по кругу, скажет как можно лучше
похвальное слово Эроту, и первым
пусть начнет Федр, который и возле-
жит первым, и является отцом этой
беседы.
— Против твоего предложения, Эри-
ксимах,— сказал Сократ,— никто не
подаст голоса. Ни мне, раз я утверж-
даю, что не смыслю ни в чем, кроме люб-
ви, ни Агафону с Павсанием, ни, подав-
но, Аристофану 6,— ведь все, что он де-
лает, связано с Дионисом и Афроди-
той,— да и вообще никому из тех, кого
я здесь вижу, не к лицу его отклонять.
Правда, мы, возлежащие на последних
местах, находимся в менее выгодном
положении; но если речи наших пред-
шественников окажутся достаточно хо-
роши, то с нас и этого будет довольно.
Итак, в добрый час, пусть Федр поло-
жит начало и произнесет свое похваль-
ное слово Эроту!
Все, как один, согласились с Сокра-
том и присоединились к его пожела-
нию. Но всего, что говорил каждый,
Аристодем не запомнил, да и я не за-
помнил всего, что пересказал мне Ари-
стодем. Я передам вам из каждой речи
то, что показалось мне наиболее до-
стойным памяти.
Итак, первым, как я уже сказал, го-
ворил Федр, а начал он с того, что
Эрот — это великий бог, которым люди
и боги восхищаются по многим причи-
нам, не в последнюю очередь из-за его
происхождения: ведь почетно быть
древнейшим богом. А доказательством
этого служит отсутствие у него роди-
телей, о которых не упоминает ни один
прозаик и ни один поэт. Гесиод говорит,
что сначала возник Хаос, а следом
Широкогрудая Гея, всеобщий приют
безопасный,
С нею Эрот...
В том, что эти двое, то есть Земля и
Эрот, родились после Хаоса, с Гесиодом
согласен и Акусилай. А Парменид го-
ворит о своей «Рождающей силе», что
Первым из всех богов она сотворила Эрота.
Таким образом, весьма многие схо-
дятся на том, что Эрот — бог древней-
ший. А как древнейший бог, он явился
для нас первоисточником величайших
благ. Я, по крайней мере, не знаю боль-
шего блага для юноши, чем достойный
влюбленный, а для влюбленного — чем
достойный возлюбленный. Ведь тому,
чем надлежит всегда руководствовать-
ся людям, желающим прожить свою
жизнь безупречно, никакая родня,
никакие почести, никакое богатство,
да и вообще ничто на свете не на-
учит их лучше, чем такая любовь.
Чему же она должна их учить?
Стыдиться постыдного и честолюбиво
стремиться к прекрасному, без чего ни
государство, ни отдельный человек не
способны ни на какие великие и добрые
дела. Я утверждаю, что, если влюблен-
ный совершит какой-нибудь недостой-
ный поступок или по трусости спустит
обидчику, он меньше страдает, если
уличит его в этом отец, приятель или
еще кто-нибудь,— только не его моло-
дой любимец. То же, как мы замечаем,
происходит и с возлюбленным: будучи
уличен в каком-нибудь неблаговидном
поступке, он стыдится больше всего
тех, кто его любит. И если бы возмож-
13
но было образовать из влюбленных и
их возлюбленных государство или, на-
пример, войско, они управляли бы им
наилучшим образом, избегая всего по-
стыдного и соревнуясь друг с другом;
а сражаясь вместе, такие люди даже и
в малом числе побеждали бы, как гово-
рится, любого противника: ведь поки-
нуть строй или бросить оружие влюб-
ленному легче при ком угодно, чем при
любимом, и нередко он предпочтет
смерть такому позору; а уж бросить
возлюбленного на произвол судьбы или
не помочь ему, когда он в опасности,—
да разве найдется на свете такой трус,
в которого сам Эрот не вдохнул бы доб-
лесть, уподобив его прирожденному
храбрецу? И если Гомер говорит, что
некоторым героям отвагу внушает бог,
то любящим дает ее не кто иной, как
Эрот.
Ну, а умереть друг за друга готовы
одни только любящие, причем не толь-
ко мужчины, но и женщины. У греков
убедительно доказала это Алкестида,
дочь Пелия; она одна решилась уме-
реть за своего мужа, хотя у него были
еще живы отец и мать. Благодаря своей
любви она настолько превзошла обоих
в привязанности к их сыну, что всем по-
казала: они только считаются его род-
ственниками, а на самом деле — чужие
ему люди; этот ее подвиг был одобрен
не только людьми, но и богами, и если
из множества смертных, совершавших
прекрасные дела, боги лишь считан-
ным даровали почетное право возвра-
щения души из Аида, то ее душу они
выпустили оттуда, восхитившись ее по-
ступком 1. Таким образом, и боги тоже
высоко чтут преданность и самоотвер-
женность в любви. Зато Орфея, сына
Эагра, они спровадили из Аида ни с чем
и показали ему лишь призрак жены, за
которой тот явился, но не выдали ее са-
мой, сочтя, что он, как кифаред, слиш-
ком изнежен, если не отважился, как
Алкестида, из-за любви умереть, а
умудрился пробраться в Аид живым.
Поэтому боги наказали его, сделав так,
чтобы он погиб от рук женщин, в то
время как Ахилла, сына Фетиды, они
почтили, послав на Острова Блажен-
ных: узнав от матери, что он умрет, ес-
ли убьет Гектора, а если не убьет, то
вернется домой и доживет до старости,
Ахилл смело предпочел прийти на по-
мощь Патроклу и, отомстив за своего
поклонника, принять смерть не только
за него, но и вслед за ним. И за то, что
он был так предан влюбленному в него,
безмерно восхищенные боги почтили
Ахилла особым отличием. Эсхил гово-
рит вздор, утверждая, будто Ахилл был
влюблен в Патрокла: ведь Ахилл был
не только красивей Патрокла, как, впро-
чем, и вообще всех героев, но, по сло-
вам Гомера, и гораздо моложе, так что
у него даже борода еще не росла. И в
самом деле, высоко ценя благородство
в любви, боги больше восхищаются и
дивятся и благодетельствуют в том слу-
чае, когда любимый предан влюблен-
ному, чем когда влюбленный предан
предмету своей любви. Ведь любящий
божественнее возлюбленного, потому
что вдохновлен богом. Вот почему, по-
слав Ахилла на Острова Блаженных,
боги удостоили его большей чести, чем
Алкестиду. Итак, я утверждаю, что
Эрот — самый древний, самый почтен-
ный и самый могущественный из богов,
наиболее способный наделить людей
доблестью и даровать им блаженство
при жизни и после смерти.
Вот какую речь произнес Федр. Пос-
ле Федра говорили другие, но их речи
Аристодем плохо помнил и потому,
опустив их, стал излагать речь Павса-
ния. А Павсаний сказал:
— По-моему, Федр, мы неудачно оп-
ределили свою задачу, взявшись вос-
хвалять Эрота вообще. Это было бы
правильно, будь на свете один Эрот, но
ведь Эротов больше, а поскольку их
больше, правильнее будет сначала ус-
ловиться, какого именно Эрота хвалить.
Так вот, я попытаюсь поправить дело,
сказав сперва, какого Эрота надо хва-
лить, а потом уже воздав ему достой-
ную этого бога хвалу. Все мы знаем, что
нет Афродиты без Эрота; и следова-
тельно, будь на свете одна Афродита,
Эрот был бы тоже один; но коль скоро
Афродиты две, то и Эротов должно
быть два. А этих богинь, конечно же,
две: старшая, что без матери, дочь Ура-
на, которую мы и называем поэтому не-
бесной, и младшая, дочь Дионы и Зев-
са, которую мы именуем пошлой. Но из
этого следует, что и Эротов, сопутст-
вующих обеим Афродитам, надо име-
новать соответственно небесным и
пошлым. Хвалить следует, конечно,
всех богов, но я попытаюсь определить
свойства, доставшиеся в удел каждому
из этих двоих.
14
О любом деле можно сказать, что са-
мо по себе оно не бывает ни прекрас-
ным, ни безобразным. Например, все,
что мы делаем сейчас, пьем ли, поем ли
или беседуем, прекрасно не само по
себе, а смотря по тому, как это
делается, как происходит: если дело
делается прекрасно и правильно, оно
становится прекрасным, а если непра-
вильно, то, наоборот, безобразным. То
же самое и с любовью: не всякий Эрот
прекрасен и достоин похвал, а лишь
тот, который побуждает прекрасно лю-
бить.
Так вот, Эрот Афродиты пошлой по-
истине пошл и способен на что угодно,
это как раз та любовь, которой любят
люди заурядные. А такие люди любят,
во-первых, женщин не меньше, чем
юношей; во-вторых, они любят своих
любимых больше ради их тела, чем ра-
ди души, и, наконец, любят они тех, кто
поглупее, заботясь только об удовлет-
ворении своей похоти и не задумыва-
ясь, прекрасно ли это. Вот почему они и
способны на что угодно — на хорошее
и на дурное в одинаковой степени. Ведь
идет эта любовь как-никак от богини,
которая не только гораздо моложе дру-
гой, но и по своему происхожденью
причастна и к женскому и к мужскому
началу. Эрот же Афродиты небесной
восходит к богине, которая, во-первых,
причастна только к мужскому началу,
но никак не к женскому,— недаром это
любовь к юношам,— а во-вторых, стар-
ше и чужда преступной дерзости. По-
тому-то одержимые этим Эротом обра-
щаются к мужскому полу, отдавая
предпочтение тому, что сильней от при-
роды и наделено большим разумом. Но
и среди любителей мальчиков можно
узнать тех, кем движет лишь этот Эрот.
Ибо любят они не малолетних, а тех, у
кого уже обнаружился разум, а разум
появляется обычно с первым пушком.
Те, чья любовь началась в эту пору, го-
товы, мне кажется, никогда не разлу-
чаться и жить вместе всю жизнь; такой
человек не обманет юношу, воспользо-
вавшись его неразумием, не перемет-
нется от него, посмеявшись над ним, к
другому.
А дело, по-моему, обстоит вот как.
Тут все не так просто, ибо, как я уже
сказал вначале, ни одно дело не быва-
ет ни прекрасно, ни безобразно само по
себе: если оно совершается прекрас-
но — оно прекрасно, если безобразно —
оно безобразно. Безобразно, стало быть,
угождать низкому человеку, и притом
низко, но прекрасно — и человеку
достойному, и достойнейшим образом.
Низок же тот пошлый поклонник,
который любит тело больше, чем ду-
шу; он к тому же и непостоянен, пос-
кольку непостоянно то, что он любит.
Стоит лишь отцвести телу, а тело-то
он и любил, как он «упорхнет, уле-
тая», посрамив все свои многословные
обещанья. А кто любит за высокие
нравственные достоинства, тот остает-
ся верен всю жизнь, потому что он при-
вязывается к чему-то постоянному.
Поклонников у нас принято хоро-
шенько испытывать и одним угождать,
а других избегать. Вот почему наш
обычай требует, чтобы поклонник до-
могался своего возлюбленного, а тот
уклонялся от его домогательств: такое
состязание позволяет выяснить, к ка-
кому разряду людей принадлежат тот и
другой. Поэтому считается позорным,
во-первых, быстро сдаваться, не дав
пройти какому-то времени, которое и
вообще-то служит хорошей проверкой;
во-вторых, позорно отдаваться за день-
ги или из-за политического влияния по-
клонника, независимо от того, вызвана
ли эта уступчивость страхом перед
нуждой или же неспособностью пре-
небречь благодеяниями, деньгами или
политическими расчетами. Ведь такие
побуждения ненадежны и преходящи,
не говоря уж о том, что на их почве ни-
когда не вырастет благородная друж-
ба. И значит, достойным образом
угождать поклоннику можно, по нашим
понятиям, лишь при одном условии.
Мы считаем, что если поклонника, как
бы рабски ни служил он по своей воле
предмету любви, никто не упрекнет в
угодничестве, то и другой стороне
остается одна непозорная разновид-
ность добровольного рабства, а имен-
но рабство во имя совершенствова-
ния...
Таков Эрот богини небесной: небес-
ный и сам, он очень ценен и для госу-
дарства, и для отдельного человека,
поскольку требует от любящего и от
любимого великой заботы о нравствен-
ном совершенстве. Все другие Эроты
принадлежат другой Афродите —
пошлой. Вот что, Федр,— заключил
Павсаний,— могу я без подготовки при-
бавить насчет Эрота к сказанному то-
бой.
15
Сразу за Павсанием завладеть вни-
манием — говорить такими созвучи-
ями учат меня софисты — должен был,
по словам Аристодема, Аристофан, но,
то ли от пресыщения, то ли от чего дру-
гого, на него как раз напала икота, так
что он не мог держать речь и вынужден
был обратиться к ближайшему своему
соседу Эриксимаху с такими словами:
— Либо прекрати мою икоту, Эрик-
симах, либо говори вместо меня, пока я
не перестану икать.
Эриксимах сказал:
— Поскольку Павсаний, прекрасно
начав свою речь, закончил ее не совсем
удачно, я попытаюсь придать ей завер-
шенность. Что Эрот двойствен, это, по-
моему, очень верное наблюдение. Но
наша наука, наука врачевания, пока-
зывает мне, что живет он не только в
человеческой душе и не только в ее
стремлении к прекрасным людям, но и
во многих других ее порывах, да и во-
обще во многом другом на свете — в
телах любых животных, в растениях,
во всем, можно сказать, сущем, ибо он
бог великий, удивительный и всеобъем-
лющий, причастный ко всем делам лю-
дей и богов. И начну я с врачевания,
чтобы нам кстати и почтить это искус-
ство.
Двойственный этот Эрот заключен в
самой природе тела. Ведь здоровое и
больное начала тела, по общему при-
знанию, различны и непохожи, а непо-
хожее стремится к непохожему и любит
его. Следовательно, у здорового нача-
ла один Эрот, у больного — другой. И
если, как только что сказал Павсаний,
угождать людям порядочным хорошо,
а распутникам — плохо, то и в самом
теле угождать началу хорошему и здо-
ровому — в чем и состоит врачебное
искусство — прекрасно и необходимо,
а началу плохому и больному — позор-
но, и нужно, наоборот, всячески ему
противодействовать, если ты хочешь
быть настоящим врачом. Ведь врачеб-
ная наука — это, по сути, наука о лю-
бовных влечениях тела к наполнению и
к опорожнению, и, кто умеет различать
среди этих влечений прекрасные и дур-
ные, тот сведущий врач, а кто добива-
ется перемены, замещая в теле одну
любовь другой, создавая нужную лю-
бовь там, где ее нет, но где она должна
быть, и удаляя оттуда ненужную, тот
просто великий знаток своего дела.
Ведь тут требуется умение установить
дружбу между самыми враждебными в
теле началами и внушить им взаимную
любовь. Самые же враждебные нача-
ла — это начала совершенно противо-
положные: холодное и горячее, горь-
кое и сладкое, влажное и сухое и тому
подобное. Благодаря своему умению
внушать этим враждебным началам
любовь и согласие, наш предок Аскле-
пий, как утверждают присутствующие
здесь поэты — а я им верю,— и поло-
жил начало нашему ремеслу.
Но значит, кроме врачебного искус-
ства, которое, как я сказал, подчинено
всецело Эроту, этот бог управляет так-
же гимнастикой и земледелием.
Что касается музыки, то каждому
мало-мальски наблюдательному чело-
веку ясно, что с нею дело обстоит точно
так же, и именно это, вероятно, хочет
сказать Гераклит, хотя мысль его вы-
ражена не лучшим образом. Он гово-
рит, что, раздваиваясь, единое сохра-
няет единство, примером чего служит
строй лука и лиры. Очень, однако, не-
лепо утверждать, что строй — это раз-
двоение или что он возникает из начал
различных. Вероятно, мудрец просто
хочет сказать, что благодаря музы-
кальному искусству строй возникает из
звуков, которые сначала различались
по высоте, а потом друг к другу прила-
дились. Ведь не может же возникнуть
согласный строй только оттого, что
один звук выше, а другой ниже.
Строй — это созвучие, а созвучие —
это своего рода согласие, а из начал
различных, покуда они различны меж-
ду собой, согласия не получается. И
наоборот,— противоположное и несо-
гласное нельзя привести в гармонию,
что видно и на примере ритма, который
создается согласованием отличающих-
ся сначала друг от друга долгот и
краткостей. А согласие во все это вно-
сит музыкальное искусство, устанавли-
вающее, как и искусство врачебное,
любовь и единодушие. Следовательно,
музыкальное искусство есть знание лю-
бовных влечений, касающихся строя и
ритма. Впрочем, в самом строении
строя и ритма нетрудно заметить лю-
бовное начало, и Эрот здесь один. Но
когда строй и ритм нужно передать лю-
дям, то есть либо сочинить музыку, что
называется мелопеей, либо правильно
воспроизвести уже сочиненные лады и
размеры, что достигается выучкой, тог-
да эта задача трудна и требует боль-
16
того искусника. Ведь тут снова всту-
пает в силу известное уже положение,
что угождать следует людям благонра-
вным, заставляя тех, кто еще не отлича-
ется благонравием, стремиться к нему, и
что любовь благонравных, которую
нужно беречь,— это прекрасная небес-
ная любовь. Это Эрот музы Урании.
Эрот же Полигимнии пошл, и прибегать
к нему, если уж дело дошло до этого,
следует с осторожностью, чтобы он при-
нес удовольствие, но не породил неуме-
ренности. Точно так же и в нашем
ремесле очень важно верно направить
желания, связанные с поварским ис-
кусством, чтобы удовольствие не соп-
ровождалось заболеванием.
Итак, и в музыке, и во врачеванье, и
во всех других делах, и человеческих и
божеских, нужно, насколько это воз-
можно, принимать во внимание обоих
Эротов, ибо и тот и другой там присут-
ствуют.
Даже свойства времен года зависят
от них обоих. Когда началами, о кото-
рых я говорил, теплом и холодом, су-
хостью и влажностью овладевает Эрот
благонравный и они сливаются друг с
другом разумно и гармонично, год бы-
вает изобильный, он приносит людям,
животным и растеньям здоровье, не
причиняя им никакого вреда. Но когда
времена года попадают под власть
любви разнузданной, она многое губит
и многое портит. Ведь из-за этого обыч-
но возникают заразные и другие болез-
ни, поражающие животных и расте-
ния. Ибо и иней, и град, и медвяная ро-
са происходят от таких неумеренных и
неупорядоченных любовных влечений,
знание которых, когда дело касается
движения звезд и времен года, имену-
ется астрономией.
Но и жертвоприношения, и все, что
относится к искусству гаданья и в чем
состоит общение богов и людей, тоже
связано не с чем иным, как с охраной
любви, с одной стороны, и врачеванием
ее — с другой. Ведь всякое нечестие
возникает обычно тогда, когда не чтут
благонравного Эрота, не угождают
ему, не отводят ему во всем первого ме-
ста, а оказывают все эти почести друго-
му Эроту, идет ли речь о родителях —
живых ли, умерших ли — или о богах.
На то и существует искусство гаданья,
чтобы следить за любовными влеченья-
ми и врачевать их, вот и получается,
что гаданье — это творец дружбы
между богами и людьми, потому что
оно знает, какие любовные влеченья
людей направлены к добру и какие ко-
щунственны.
Вот сколь большим и многообраз-
ным, вернее сказать, неограниченным
могуществом обладает вообще всякий
Эрот, но Эрот, который у нас и у богов
ведет ко благу, к здравомыслию и спра-
ведливости, этот Эрот обладает могу-
ществом поистине величайшим и при-
носит нам всяческое блаженство, поз-
воляя нам дружески общаться между
собой и даже с богами, которые совер-
шеннее нас.
Возможно, что и я в своем похваль-
ном слове Эроту многого не сказал, хо-
тя так получилось не по моей воле. Но
если я что-либо упустил из виду, твое
дело, Аристофан, дополнить мою речь.
Впрочем, может быть, ты собираешься
восхвалять этого бога как-либо ина-
че — ну, что ж, изволь...
— Конечно, Эриксимах,— начал
Аристофан,— я намерен говорить не
так, как ты и Павсаний. Мне кажется,
что люди совершенно не сознают истин-
ной мощи Эрота, ибо, если бы они соз-
навали ее, они бы воздвигали ему вели-
чайшие храмы и алтари и приносили
величайшие жертвы, а меж тем ничего
подобного не делается, хотя все это
следует делать в первую очередь. Ведь
это же самый человеколюбивый бог, он
помогает людям и врачует недуги, исце-
ление от которых было бы для рода чело-
веческого величайшим счастьем. Итак,
я попытаюсь объяснить вам его мощь,
а уж вы будете учителями другим.
Прежде всего, однако, вы должны
кое-что узнать о человеческой природе
и о том, что она претерпела. Когда-то
наша природа была не такой, как те-
перь, а совсем другой. Прежде всего,
люди были трех полов, а не двух, как
ныне,— мужского и женского, ибо суще-
ствовал еще третий, который соединял
в себе признаки этих обоих, сам он
исчез, и от него сохранилось только
название, употребляемое теперь как
бранное слово,— андрогины; и из этого
названия видно, что они сочетали в се-
бе оба пола — мужской и женский. Кро-
ме того, тело у всех было округлое, спи-
на не отличалась от груди, рук было че-
тыре, ног столько же, сколько рук, и у
каждого на круглой шее два лица, со-
вершенно одинаковых; голова же у двух
этих лиц, глядевших в противополож-
17
ные стороны, была общая, ушей име-
лось две пары, срамных частей две, а
прочее можно представить себе по все-
му, что уже сказано. Передвигался он
либо выпрямившись — так же, как мы
теперь, но в любую из двух сторон,—
либо, если торопился, колесом, занося
ноги вверх и перекатываясь на восьми
конечностях, что позволяло ему быстро
бежать вперед. А полов было три, и бы-
ли они таковы потому, что мужской
происходит от солнца, женский — от
земли, а совмещавший оба других —
от луны, поскольку и луна совмещает
оба начала. Что же касается шаровид-
ности этих существ и их передвижения
по способу шара, то и тут сказывалось
сходство с их родоначальниками.
Страшные своей силой и мощью, они
питали великие замыслы и посягали
даже на власть богов, и то, что Гомер
говорит об Эфиальте и Оте, относится
к ним: это они пытались совершить вос-
хожденье на небо, чтобы напасть на бо-
гов.
И вот Зевс и прочие боги стали сове-
щаться, как поступить с ними, и не зна-
ли, как быть: убить их, поразив род
людской громом, как когда-то гиган-
тов,— тогда боги лишатся почестей и
приношений от людей; но и мириться с
таким бесчинством тоже нельзя было.
Наконец Зевс, насилу кое-что приду-
мав, говорит:
— Кажется, я нашел способ и сохра-
нить людей, и положить конец их буй-
ству, уменьшив их силу. Я разрежу
каждого из них пополам, и тогда они,
во-первых, станут слабее, а во-вторых,
полезней для нас, потому что число их
увеличится. И ходить они будут прямо,
на двух ногах. А если они и после этого
не угомонятся и начнут буйствовать,
я,— сказал он,— рассеку их пополам
снова, и они запрыгают у меня на одной
ножке.
Сказав это, он стал разрезать людей
пополам, как разрезают перед засол-
кой ягоды рябины или как режут яйцо
волоском. И каждому, кого он разре-
зал, Аполлон, по приказу Зевса, дол-
жен был повернуть в сторону разреза
лицо и половину шеи, чтобы, глядя на
свое увечье, человек становился скром-
ней, а все остальное велено было зале-
чить. И Аполлон поворачивал лица и,
стянув отовсюду кожу, как стягивают
мешок, к одному месту, именуемому те-
перь животом, завязывал получавшееся
посреди живота отверстие — оно и но-
сит ныне названье пупка. Разгладив
складки и придав груди четкие очер-
танья,— для этого ему служило орудие
вроде того, каким сапожники сглажи-
вают на колодке складки кожи,— воз-
ле пупка и на животе Аполлон оставлял
немного морщин — на память о преж-
нем состоянии. И вот когда тела были
таким образом рассечены пополам,
каждая половина с вожделением уст-
ремлялась к другой своей половине,
они обнимались, сплетались и, страст-
но желая срастись, умирали от голода
и вообще от бездействия, потому что
ничего не хотели делать порознь. И ес-
ли одна половина умирала, то остав-
шаяся в живых выискивала себе лю-
бую другую половину и сплеталась с
ней, независимо от того, попадалась ли
ей половина прежней женщины, то есть
то, что мы теперь называем женщиной,
или прежнего мужчины. Так они и по-
гибали. Тут Зевс, пожалев их, приду-
мывает другое устройство: он пере-
ставляет вперед срамные их части, ко-
торые до того были у них обращены в
ту же сторону, что прежде лицо, так что
семя они изливали не друг в друга, а в
землю, как кузнечики. Переместил же
он их срамные части, установив тем са-
мым оплодотворение женщин мужчи-
нами, для того чтобы при совокуплении
мужчины с женщиной рождались дети
и продолжался род, а когда мужчина
сойдется с мужчиной — достигалось
хотя бы удовлетворение от соития и они
могли передохнуть, взяться за дела и
позаботиться о других своих нуждах.
Вот с каких давних пор свойственно
людям любовное влечение друг к дру-
гу, которое, соединяя прежние полови-
ны, пытается сделать из двух одно и
тем самым исцелить человеческую при-
роду.
Итак, каждый из нас — это половин-
ка человека, рассеченного на две кам-
балоподобных части, и поэтому каж-
дый ищет всегда соответствующую ему
половину. Мужчины, представляющие
собой одну из частей того двуполого
прежде существа, которое называлось
андрогином, охочи до женщин, и блу-
додеи в большинстве своем принадле-
жат именно к этой породе, а женщины
такого происхожденья падки до муж-
чин и распутны. Женщины же, пред-
ставляющие собой половинку прежней
женщины, к мужчинам не очень распо-
18
ложены, их больше привлекают жен-
щины, и трибады принадлежат именно
к этой породе. Зато мужчин, представ-
ляющих собой половинку прежнего
мужчины, влечет ко всему мужскому;
уже в детстве, будучи дольками суще-
ства мужского пола, они любят муж-
чин, и им нравится лежать и обнимать-
ся с мужчинами. Это самые лучшие из
мальчиков и из юношей, ибо они от
природы самые мужественные.
Когда кому-либо, будь то любитель
юношей или всякий другой, случается
встретить как раз свою половину, обоих
охватывает такое поразительное чувст-
во привязанности, близости и любви,
что они поистине не хотят разлучаться
даже на короткое время. И люди, кото-
рые проводят вместе всю жизнь, не мо-
гут даже сказать, чего они, собственно,
хотят друг от друга. Ведь нельзя же
утверждать, что только ради похоти
столь ревностно стремятся они быть
вместе. Ясно, что душа каждого хочет
чего-то другого, чего именно, она не мо-
жет сказать и лишь догадывается о сво-
их желаниях, лишь туманно намекает
на них. И если бы перед ними, когда они
лежат вместе, предстал Гефест со свои-
ми орудиями и спросил их: «Чего же,
люди, вы хотите один от другого?», а по-
том, видя, что им трудно ответить, спро-
сил их снова: «Может быть, вы хотите
как можно дольше быть вместе и не
разлучаться друг с другом ни днем ни
ночью? Если ваше желание именно та-
ково, я готов сплавить вас и срастить
воедино, и тогда из двух человек станет
один, и, покуда вы живы, вы будете
жить одной общей жизнью, а кдгда вы
умрете, в Аиде будет один мертвец вме-
сто двух, ибо умрете вы общей смертью.
Подумайте только, этого ли вы жажде-
те, и будете ли вы довольны, если дос-
тигнете этого?» — случись так, мы уве-
рены, что каждый не только не отказал-
ся бы от подобного предложения и не
выразил никакого другого желанья, но
счел бы, что услыхал именно то, о чем
давно мечтал, одержимый стремлением
слиться и сплавиться с возлюбленным в
единое существо. Причина этому та, что
такова была изначальная наша природа
и мы составляли нечто целостное.
Таким образом, любовью называется
жажда целостности и стремление к ней.
Прежде, повторяю, мы были чем-то еди-
ным, а теперь, из-за нашей несправедли-
вости, мы поселены богом порознь, как
аркадцы лакедемонянами. Существует,
значит, опасность, что, если мы не будем
почтительны к богам, нас рассекут еще
раз, и тогда мы уподобимся не то вы-
пуклым надгробным изображениям, ко-
торые как бы распилены вдоль носа, не
то значкам взаимного гостеприимства.
Поэтому каждый должен учить каждого
почтению к богам, чтобы нас не постиг-
ла эта беда и чтобы нашим уделом была
целостность, к которой нас ведет и ука-
зывает нам дорогу Эрот. Не следует
поступать наперекор Эроту: поступает
наперекор ему лишь тот, кто враждебен
богам. Наоборот, помирившись и под-
ружившись с этим богом, мы встретим
и найдем в тех, кого любим, свою по-
ловину, что теперь мало кому удается.
Пусть Эриксимах не вышучивает мою
речь, думая, что я мечу в Агафона и
Павсания. Может быть, и они принадле-
жат к этим немногим и природа у них
обоих мужская. Нет, я имею в виду
вообще всех мужчин и всех женщин и
хочу сказать, что наш род достигнет
блаженства тогда, когда мы вполне
удовлетворим Эрота и каждый найдет
соответствующий себе предмет любви,
чтобы вернуться к своей первоначаль-
ной природе. Но если это вообще самое
лучшее, то из всего, что есть сейчас, на-
илучшим нужно признать то, что ближе
всего к самому лучшему: встретить
предмет любви, который тебе сродни. И
следовательно, если мы хотим просла-
вить бога, дарующего нам это благо, мы
должны славить Эрота: мало того что
Эрот и теперь приносит величайшую
пользу, направляя нас к тому, кто бли-
зок нам и сродни, он сулит нам, если
только мы будем чтить богов, прекрас-
ное будущее, ибо сделает нас тогда
счастливыми и блаженными, исцелив
и вернув нас к нашей изначальной
природе.
Такова, Эриксимах,— заключил он,—
моя речь об Эроте, она совсем не похо-
жа на твою. Еще раз прошу тебя, не вы-
шучивай ее и дай нам послушать, что
скажут остальные, вернее, двое остав-
шихся — Агафон и Сократ.
— Согласен,— сказал Эриксимах,—
тем более что речь твоя была мне прият-
на. Не знай я, что и Сократ, и Агафон —
великие знатоки любви, я бы очень бо-
ялся сейчас, что им нечего будет доба-
вить, ибо многое и о самом разном уже
сказано. А так я спокоен.
— Еще бы,— ответил ему Сократ,—
19
ведь ты-то, Эриксимах, состязался на
славу. А очутись ты в том положении, в
каком я нахожусь или, вернее, окажусь,
когда и Агафон произнесет свою речь,
тебе было бы очень боязно и ты чувство-
вал бы себя в точности так же, как я
себя чувствую.
— Ты хочешь, Сократ,— сказал Ага-
фон,— одурманить меня, чтобы я сбил-
ся от одной мысли, что эти зрители ждут
от меня невесть какой прекрасной речи.
— У меня была бы очень скверная
память, Агафон,— отвечал Сократ,—
если бы я, видевший, как храбро и важ-
но всходил ты с актерами на подмостки
и перед исполнением сочиненных тобой
же речей глядел в глаза тысячам зри-
телей без малейшего страха, мог поду-
мать, что ты растеряешься перед не-
большим нашим кружком.
— Неужели, Сократ,— сказал Ага-
фон,— я, по-твоему, так упоен театром,
что не понимаю, насколько для человека
мало-мальски здравомыслящего не-
сколько умных людей страшнее толпы
невежд?
— Нет, Агафон,— отвечал Сократ,—
это было бы нехорошо с моей стороны,
если бы я был о тебе такого нелепого
мнения. Я не сомневаюсь, что, окажись
ты в обществе тех, кто, по-твоему,
действительно умен, ты считался бы с
ними больше, чем с толпой. Но мы-то,
боюсь я, к ним не относимся: мы-то
ведь тоже были в театре и принадлежа-
ли к толпе. А вот окажись ты в обществе
каких-нибудь умных людей, ты, навер-
но, устыдился бы их, если бы считал,
что делаешь что-то постыдное, не так
ли?
— Ты прав,— отвечал Агафон.
— Ну а толпы ты не стал бы сты-
диться, если бы считал, что делаешь
что-то плохо?
— Дорогой мой Агафон,— вмешался
в этот разговор Федр,— если ты будешь
отвечать Сократу, ему будет уже совер-
шенно безразлично, что здесь происхо-
дит, лишь бы у него был собеседник,
тем более еще и красивый. Хоть мне и
приятно слушать беседы Сократа, я
должен позаботиться о восхвалении
Эрота и потребовать от каждого из вас
речи. Пусть каждый из вас обоих от-
даст сначала дань этому богу, а потом
уж беседуйте друг с другом в свое удо-
вольствие.
— Верно, Федр,— сказал Агафон,—
и ничто не мешает мне начать речь. А
побеседовать с Сократом мне еще не раз
представится случай.
Но я хочу сначала сказать, как буду
говорить, а уж потом говорить. Мне ка-
жется, что все мои предшественники не
столько восхваляли этого бога, сколько
прославляли те блага, то счастье, кото-
рое приносит он людям. А каков сам по-
датель этих благ, никто не сказал.
Между тем единственный верный спо-
соб построить похвальное слово кому
бы то ни было — это разобрать, какими
свойствами обладает тот, о ком идет
речь, и то, источником чего он является.
Стало быть, и нам следовало бы
воздать хвалу сначала самому Эроту
и его свойствам, а затем уж его
дарам.
Итак, я утверждаю, что из всех бла-
женных богов Эрот — если дозволено
так сказать, не вызывая осужденья,—
самый блаженный, потому что он самый
красивый и самый совершенный из них.
Самым красивым я называю его вот по-
чему. Прежде всего, Федр, это самый
молодой бог. Что я прав, убедительно
доказывает он сам; ведь он бегом бежит
от старости, которая явно не мешкает,—
во всяком случае, она приходит к нам
быстрее, чем нужно. Так вот, Эрот по
природе своей ненавидит старость и об-
ходит ее как можно дальше. Зато с мо-
лодыми он неразлучен, недаром исстари
говорят, что подобное стремится к по-
добному. Соглашаясь с Федром во мно-
гом другом, я не согласен с ним, что
Эрот старше Иапета и Крона. Я утвер-
ждаю, что он самый молодой из богов и
всегда молод, а что касается тех древ-
них дел между богами, о которых по-
вествуют Гесиод и Парменид, то причи-
ной их, если эти поэты говорят правду,
была Необходимость, а совсем не Лю-
бовь. Ведь боги не оскопляли бы и не за-
ковывали друг друга и вообще не совер-
шали бы насилий, если бы среди них был
Эрот, а жили бы в мире и дружбе, как
теперь, когда Эрот ими правит. Итак, он
молод и — вдобавок к своей молодос-
ти — нежен. Чтобы изобразить неж-
ность бога, нужен такой поэт, как Го-
мер. Утверждая, например, что Ата —
богиня, и притом нежная,— по крайней
мере, стопы у нее нежны, Гомер выра-
жается так:
Нежны стопы у нее: не касается ими
Праха земного; она по главам человеческим
ходит.
20
Так вот, по-моему, он прекрасно дока-
зал ее нежность, сказав, что ступает
она не по твердому, а по мягкому. Тем
же доказательством воспользуемся и
мы, утверждая, что Эрот нежен. Ведь
ходит он не по земле и даже не по голо-
вам, которые не так-то уж и мягки, нет,
он и ходит, и обитает в самой мягкой
на свете области, водворяясь в нравах и
душах богов и людей, причем не во всех
душах подряд, а только в мягких, ибо,
встретив суровую душу, уходит прочь.
А коль скоро всегда он касается и нога-
ми, и всем только самого мягкого в са-
мом мягком, он не может не быть не-
обыкновенно нежным. Итак, это самый
молодой бог и самый нежный. К тому же
он отличается гибкостью. Не будь он ги-
бок, он не мог бы всюду прокрадывать-
ся и сперва незаметно входить в душу, а
потом выходить из нее. Убедительным
доказательством складности и гибкости
Эрота служит то ни с чем не сравнимое
благообразие, которым он, как все при-
знают, обладает. Ведь у любви и безоб-
разия вечная распря. А о красоте кожи
этого бога можно судить по тому, что
живет он среди цветов. Ведь на отцвет-
шее и поблекшее — будь то душа, тело
или что другое — Эрот не слетит, он ос-
танавливается и остается только в мес-
тах, где все цветет и благоухает.
О красоте этого бога сказано уже дос-
таточно, хотя еще далеко не все. Теперь
надо сказать об его совершенствах, са-
мое главное из которых состоит в том,
что Эрот не обижает ни богов, ни людей
и что ни боги, ни люди не обижают Эро-
та. Ведь если он сам страдает, то не от
насилия — Эрота насилие не касает-
ся,— а если причиняет страдание, то
опять-таки без насилия, ибо Эроту слу-
жат всегда добровольно, а что делается
с обоюдного согласия, то законы, эти
владыки государства, признают спра-
ведливым.
Кроме справедливости ему в высшей
степени свойственно благоразумие.
Ведь благоразумие — это, по общему
признанию, умение обуздывать свои же-
лания и страсти, а нет страсти, которая
была бы сильнее Эрота. Но если страсти
слабее, чем он,— значит, они должны
подчиняться ему, а он — обуздывать их.
А если Эрот обуздывает желанья и
страсти, его нужно признать необыкно-
венно благоразумным.
Да и в храбрости с Эротом «и самому
Аресу не тягаться бы». Ведь не Арес
владеет любовью, а любовь Аресом, то
есть любовь к Афродите. А владеющий
сильнее того, кем он владеет, и значит,
Эрот, раз он сильнее того, кто храбрей
всех, должен быть самым большим
храбрецом.
Итак, относительно справедливости,
благоразумия и храбрости этого бога
уже сказано, остается сказать о его муд-
рости. Ну что ж, попытаемся, насколько
это возможно, не осрамиться и тут.
Прежде всего, чтобы и мне почтить
свое искусство, как Эриксимах почтил
свое, этот бог настолько искусный поэт,
что способен и другого сделать поэтом.
Во всяком случае, каждый, кого коснет-
ся Эрот, становится поэтом, хотя бы
«дотоле он и был чужд музам». А это
может нам служить доказательством,
что Эрот хороший поэт, сведущий во-
обще во всех видах мусических творе-
ний. Ведь чего сам не имеешь, того и
другому не передашь, а чего сам не зна-
ешь, тому и других не научишь.
А уж что касается сотворения всего
живого, кто станет отрицать, что благо-
даря мудрости Эрота возникает и обра-
зуется все, что живет?
А совершенство в искусстве и ремес-
лах — разве мы не знаем, что те, чьим
учителем оказывается этот бог, дости-
гали великой славы, а те, кого Эрот не
коснулся, прозябали в безвестности?
Ведь искусство стрельбы из лука, искус-
ство врачевания и прорицания Аполлон
открыл тогда, когда им руководили лю-
бовь и страсть, так что его тоже можно
считать учеником Эрота, наставника
Муз в искусстве мусическом, Гефеста —
в кузнечном деле, Афины — в ткацком,
Зевса — в искусстве «править людьми
и богами».
Вот почему и дела богов пришли в по-
рядок только тогда, когда среди них
появилась любовь, разумеется, любовь
к красоте, ибо безобразие не вызывает
любви. Дотоле, как я уже сказал внача-
ле, среди богов творилось, по преданию,
много ужасных дел, и виною тому было
господство Необходимости. А стоило
лишь появиться этому богу, как из люб-
ви к прекрасному возникли всякие бла-
га для богов и людей. Таким образом,
Федр, мне кажется, что Эрот, который
сначала был сам прекраснейшим и со-
вершеннейшим богом, стал потом источ-
ником этих же качеств для прочих. Мне
хочется даже сказать стихами, что это
он, мол, дарует
21
Людям мир и покой, безветрие в море
широком,
Буйного вихря молчанье и сон безмятежный
на ложе.
Избавляя нас от отчужденности и
призывая к сплоченности, он устраивает
всякие собрания, вроде сегодняшнего,
и становится нашим предводителем на
празднествах, в хороводах и при жерт-
воприношениях. Кротости любитель,
грубости гонитель, он приязнью богат,
неприязнью небогат. К добрым тер-
пимый, мудрецами чтимый, богами лю-
бимый; воздыханье незадачливых, дос-
тоянье удачливых; отец роскоши и неги,
радостей, страстей и желаний; благо-
родных опекающий, а негодных прези-
рающий, он и в страхах и в мученьях,
и в помыслах и в томленьях лучший
наставник, помощник, спаситель и спут-
ник, украшение богов и людей, самый
прекрасный и самый достойный вождь,
за которым должен следовать каждый,
прекрасно воспевая его и вторя его пре-
красной песне, завораживающей по-
мыслы всех богов и людей.
Вот какую речь, Федр, посвящаю я
этому богу, смешав в ней, насколько это
в моих силах, шутку с долей серьез-
ности.
Когда Агафон кончил, все присутст-
вующие, по словам Аристодема, одобри-
тельно зашумели, находя, что молодой
человек говорил достойно себя и бога.
Тогда Сократ повернулся к Эриксима-
ху и сказал:
— Ну, теперь-то тебе, сын Акумена,
уже не кажется, что прежние мои стра-
хи были напрасны и что я не был прори-
цателем, сказав, что Агафон произнесет
великолепную речь, а я окажусь в зат-
руднении?
— Одно твое прорицание,— отвечал
Эриксимах,— что Агафон будет гово-
рить превосходно, сбылось, а вот что ты
окажешься в затруднении, никак не ве-
рится.
— Да как же мне или любому дру-
гому, кто должен говорить после такой
прекрасной и богатой речи,— восклик-
нул Сократ,— не стать, милый ты мой, в
тупик! И если начало ее еще не столь
восхитительно, то какого слушателя не
поразит красота слов и подбора их в
заключительной части? Я, например,
как подумал, что мне не сказать ничего
такого, что хотя бы только приближа-
лось по красоте к этой речи, готов был
бежать от стыда, если бы можно было.
Речь эта напомнила мне Горгия, и я,
прямо-таки по Гомеру, боялся, что под
конец своей речи Агафон напустит на
мою речь голову Горгия 8, этого велико-
го говоруна, а меня самого превратит в
камень безгласный. И я понял, как был
я смешон, когда согласился произнести
в очередь с вами похвальное слово Эро-
ту и сказал, что знаю толк в любовных
делах, хотя, оказывается, понятия не
имею о том, как надлежит строить по-
хвальную речь. Я, по своей простоте,
думал, что о любом восхваляемом
предмете нужно говорить правду, и
это главное, а из правды выбрать са-
мое замечательное и расположить в
наиболее подходящем порядке.
Так вот, я был слишком самонадеян,
когда полагал, что скажу хорошую
речь, раз знаю верный способ воздать
хвалу любому предмету. Оказывается,
умение произнести прекрасную похваль-
ную речь состоит вовсе не в этом, а в
том, чтобы приписать предмету как
можно больше прекрасных качеств, не
думая, обладает он ими или нет: не бе-
да, стало быть, если и солжешь. Вид-
но, заранее был уговор, что каждый из
нас должен лишь делать вид, что вос-
хваляет Эрота, а не восхвалять его в са-
мом деле. Поэтому-то вы, наверно, и
приписываете Эроту все что угодно, лю-
бые свойства, любые заслуги, лишь бы
выставить его в самом прекрасном и
благородном свете — перед теми, разу-
меется, кто не знает его, но никак не
перед людьми осведомленными. И по-
хвальное слово получается красивое и
торжественное. Но я-то не знал такого
способа строить похвальные речи и по
неведению согласился говорить в оче-
редь с вами. Стало быть, «язык лишь
дал согласье, но не сердце, нет». А на
нет и суда нет. Строить свою речь по
такому способу я не стану, потому что
попросту не могу. Правду, однако, если
хотите, я с удовольствием скажу вам на
свой лад, но только не в духе ваших ре-
чей, чтобы не показаться смешным. Ре-
шай же, Федр, нужна ли тебе еще и
такая речь, где об Эроте будет сказана
правда, и притом первыми попавшими-
ся, расположенными наудачу словами.
Тут Федр и все прочие стали просить
его, чтобы он говорил так, как находит
нужным.
— В таком случае, Федр,— сказал
Сократ,— позволь мне задать несколь-
22
ко вопросов Агафону, чтобы начать
речь, уже столковавшись с ним.
— Разрешаю,— сказал Федр,— спра-
шивай.
И Сократ, продолжал Аристодем, на-
чал примерно так:
— Ты показал в своей речи поистине
прекрасный пример, дорогой Агафон,
когда говорил, что прежде надо сказать
о самом Эроте и его свойствах, а по-
том уже об его делах. Такое начало
очень мне по душе. Так вот, поскольку
ты прекрасно и даже блестяще разо-
брал свойства Эрота, ответь-ка мне вот
что. Есть ли Эрот непременно любовь к
кому-то или нет? Я не спрашиваю, явля-
ется ли он любовью, скажем, к отцу или
матери — смешон был бы вопрос, явля-
ется ли Эрот любовью к матери или
отцу,— нет, я спрашиваю тебя так, как
спросил бы ну, например, об отце: раз
он отец, то ведь он непременно доводит-
ся отцом кому-то? Если бы ты захотел
ответить на это правильно, ты бы, веро-
ятно, сказал мне, что отец всегда дово-
дится отцом дочери или сыну, не так ли?
— Конечно,— отвечал Агафон.
— И мать точно так же, не правда
ли?
Агафон согласился и с этим.
— Тогда ответь еще на вопрос-дру-
гой, чтобы тебе легче было понять, чего
я хочу. Если брат действительно брат,
то ведь он обязательно брат кому-то?
Агафон отвечал, что это так.
— Брату, следовательно, или сест-
ре? — спросил Сократ.
Агафон отвечал утвердительно.
— Теперь,— сказал Сократ,— попы-
тайся ответить насчет любви. Есть ли
Эрот любовь к кому-нибудь или нет?
— Да, конечно.
— Так вот, запомни это покрепче и
не забывай, а пока ответь, вожделеет ли
любовь к тому, кто является ее предме-
том, или нет.
— Конечно, вожделеет,— отвечал
Агафон.
— Когда же она любит и вожделеет:
когда обладает предметом любви или
когда не обладает?
— По всей видимости, когда не обла-
дает,— сказал Агафон.
— А может быть,— спросил Сок-
рат,— это не просто видимость, а непре-
ложное правило, что вожделение вызы-
вает то, чего недостает, а не то, в чем нет
недостатка? Мне, например, Агафон,
сильно сдается, что это непреложное
правило. А тебе как?
— И мне тоже,— сказал Агафон.
— Отличный ответ. Итак, пожелал
бы, например, рослый быть рослым, а
сильный сильным?
— Мы же согласились, что такое не-
возможно. Ведь тот, кто обладает этими
качествами, не нуждается в них.
— Правильно. Ну а если сильный,—
продолжал Сократ,— хочет быть силь-
ным, проворный проворным, здоровый
здоровым и так далее? В этом слу-
чае можно, пожалуй, подумать, что
люди, уже обладающие какими-то свой-
ствами, желают как раз того, чем они
обладают. Так вот, чтобы не было
никаких недоразумений, я рассматри-
ваю и этот случай. Ведь если рас-
судить, Агафон, то эти люди во-
лей-неволей должны уже сейчас обла-
дать упомянутыми свойствами — как
же им еще и желать их? А дело тут вот
в чем. Если кто-нибудь говорит: «Я хоть
и здоров, а хочу быть здоровым, я хоть и
богат, а хочу быть богатым, то есть же-
лаю того, что имею», мы вправе ска-
зать ему: «Ты, дорогой, обладая богат-
ством, здоровьем и силой, хочешь обла-
дать ими и в будущем, поскольку в на-
стоящее время ты все это волей-неволей
имеешь. Поэтому, говоря: «Я желаю то-
го, что у меня есть», ты говоришь, в сущ-
ности: «Я хочу, чтобы то, что у меня есть
сейчас, было у меня и в будущем».
Согласился бы он с нами?
Агафон ответил, что согласился бы.
Тогда Сократ сказал:
— А не значит ли это любить то, чего
еще нет и чем не обладаешь, если ты хо-
чешь сохранить на будущее то, что име-
ешь теперь?
— Конечно, значит,— отвечал Ага-
фон.
— Следовательно, и этот человек, и
всякий другой желает того, чего нет на-
лицо, чего он не имеет, чем не является
сам и в чем испытывает нужду, и пред-
меты, вызывающие любовь и желание,
именно таковы?
— Да, конечно,— отвечал Агафон.
— Ну а теперь,— продолжал Сок-
рат,— подведем итог сказанному. Итак,
во-первых, любовь — это всегда любовь
к кому-то или к чему-то, а во-вторых,
предметом ее является то, в чем испыты-
ваешь нужду, не так ли?
— Да,— отвечал Агафон.
— Вспомни вдобавок, любовью к че-
23
му назвал ты в своей речи Эрота? Если
хочешь, я напомню тебе. По-моему, ты
сказал что-то вроде того, что дела бо-
гов пришли в порядок благодаря любви
к прекрасному, поскольку, мол, любви к
безобразному не бывает. Не таков ли
был смысл твоих слов?
— Да, именно таков,— отвечал Ага-
фон.
— И сказано это было вполне спра-
ведливо, друг мой,— продолжал Сок-
рат.— Но не получается ли, что Эрот —
это любовь к красоте, а не к безобра-
зию?
Агафон согласился с этим.
— А не согласились ли мы, что любят
то, в чем нуждаются и чего не имеют?
— Согласились,— отвечал Агафон.
— И значит, Эрот лишен красоты и
нуждается в ней?
— Выходит, что так,— сказал Ага-
фон.
— Так неужели ты назовешь пре-
красным то, что совершенно лишено
красоты и нуждается в ней?
— Нет, конечно.
— И ты все еще утверждаешь, что
Эрот прекрасен,— если дело обстоит
так?
— Получается, Сократ, — отвечал
Агафон,— что я сам не знаю, что тогда
говорил.
— А ведь ты и в самом деле прекрас-
но говорил, Агафон. Но скажи еще вот
что. Не кажется ли тебе, что доброе еще
и благородно?
— Кажется.
— Но если Эрот нуждается в пре-
красном, а благородное прекрасно, то,
значит, он нуждается и в благород-
стве.
— Я,— сказал Агафон,— не в силах
спорить с тобой, Сократ. Пусть будет
по-твоему.
— Нет, милый мой Агафон,— ты не в
силах спорить с истиной, а спорить с
Сократом — дело нехитрое.
Но теперь я оставляю тебя в покое. Я
попытаюсь передать вам речь об Эроте,
которую услыхал некогда от одной ман-
тинеянки Диотимы, женщины очень све-
дущей и в этом, и во многом другом и
добившейся однажды для афинян во
время жертвоприношенья перед чумой
десятилетней отсрочки этой болезни,—
а Диотима-то и просветила меня в том,
что касается любви,— так вот, я попы-
таюсь передать ее речь, насколько это в
моих силах, своими словами, отправля-
ясь от того, в чем мы с Агафоном
только что согласились.
Итак, следуя твоему, Агафон, приме-
ру, нужно сначала выяснить, что такое
Эрот и каковы его свойства, а потом
уже — каковы его дела. Легче всего,
мне кажется, выяснить это так же, как
некогда моя чужестранка, а она задава-
ла мне вопрос за вопросом. Я говорил ей
тогда примерно то же, что мне сейчас
Агафон: Эрот — это великий бог, это
любовь к прекрасному. А она доказала
мне теми Же доводами, какими я сейчас
Агафону, что он, вопреки моим утверж-
дениям, совсем не прекрасен и вовсе не
благороден. И я спросил ее:
— Что ты говоришь, Диотима? Зна-
чит, Эрот безобразен и подл?
А она ответила:
— Не богохульствуй! Неужели то,
что не прекрасно, непременно должно
быть, по-твоему, безобразным?
— Конечно.
— И значит, то, что не мудро, непре-
менно невежественно? Разве ты не за-
мечал, что между мудростью и неве-
жеством есть нечто среднее?
— Что же?
— Стало быть, тебе неведомо, что
верное, но не подкрепленное доводами
представление о чем-либо нельзя на-
звать знанием? Если нет объяснения,
какое же это знание? Но это и не неве-
жество. Если оно соответствует тому,
что есть на самом деле, какое же это не-
вежество? По-видимому, верное пред-
ставление — это нечто среднее между
пониманием и невежеством.
— Ты права,— сказал я.
— Ав таком случае не стой на том,
что все, что не прекрасно, безобразно, а
все, что не благородно, подло. И, при-
знав, что Эрот не прекрасен и не благо-
роден, не думай, что он должен быть
безобразен и подл, а считай, что он на-
ходится где-то посредине между этими
крайностями.
— И все-таки,— возразил я,— все
признают его великим богом.
— Ты имеешь в виду всех несведу-
щих или также и сведущих? — спроси-
ла она.
— Всех вообще.
— Как же могут, Сократ,— засмея-
лась она,— признавать его великим бо-
гом те люди, которые и богом-то его не
считают?
— Кто же это такие? — спросил я.
24
— Ты первый,— отвечала она,— я
вторая.
— Как можешь ты так говорить? —
спросил я.
— Очень просто,— отвечала она.—
Скажи мне, разве ты не утверждаешь,
что все боги блаженны и прекрасны?
Или, может быть, ты осмелишься о ком-
нибудь из богов сказать, что он не пре-
красен и не блажен?
— Нет, клянусь Зевсом, не осме-
люсь,— ответил я.
— А блаженными ты называешь не
тех ли, кто прекрасен и благороден?
— Да, именно так.
— Но ведь насчет Эрота ты признал,
что, не отличаясь ни благородством, ни
красотой, он вожделеет к тому, чего у
него нет.
— Да, я это признал.
— Так как же он может быть богом,
если обделен благородством и красо-
той?
— Кажется, он и впрямь не может им
быть.
— Вот видишь,— сказала она,— ты
тоже не считаешь Эрота богом.
— Так что же такое Эрот? — спро-
сил я.— Смертный?
— Нет, никоим образом.
— А что же?
— Как мы уже выяснили, нечто сред-
нее между бессмертным и смертным.
— Что же, Диотима?
— Великий демон, Сократ. Ведь все
демоны представляют собой нечто сред-
нее между богом и смертным.
— Каково же их назначение?
— Быть истолкователями и посред-
никами между людьми и богами, пере-
давая богам молитвы и жертвы людей, а
людям наказы богов и вознагражденья
за жертвы. Пребывая посредине, они за-
полняют промежуток между теми и дру-
гими, так что мир связан внутренней
связью. Благодаря им возможны всякие
прорицания, жреческое искусство и во-
обще все, что относится к жертвоприно-
шеньям, таинствам, заклинаниям, про-
рочеству и чародейству. Не соприкаса-
ясь с людьми, боги общаются и беседу-
ют с ними только через посредство демо-
нов — и наяву и во сне. И кто сведущ в
подобных делах, тот человек, взыскан-
ный милостью демонов, а сведущий во
всем прочем, будь то какое-либо искус-
ство или промысел, просто ремесленник.
Демоны эти многочисленны и разнооб-
разны, и Эрот — один из них.
— Кто же его отец и мать? — спро-
сил я.
— Рассказывать об этом долго,—
отвечала она,— но все-таки я тебе рас-
скажу.
Когда родилась Афродита, боги соб-
рались на пир, и в числе их был Порос,
сын Метиды \ Только они отобедали —
а еды у них было вдоволь,— как пришла
просить подаянья Пения 10 и стала у две-
рей. И вот Порос, охмелев от нектара —
вина тогда еще не было,— вышел в сад
Зевса и, отяжелевший, уснул. И тут Пе-
ния, задумав в своей бедности родить
ребенка от Пороса, прилегла к нему и
зачала Эрота. Вот почему Эрот спут-
ник и слуга Афродиты: ведь он был за-
чат на празднике рожденья этой богини,
кроме того, он по самой своей природе
любит красивое: ведь Афродита краса-
вица. Поскольку же он сын Пороса и
Пении, дело с ним обстоит так: прежде
всего он всегда беден и, вопреки рас-
пространенному мнению, совсем не кра-
сив и не нежен, а груб, неопрятен, не-
обут и бездомен; он валяется на голой
земле, под открытым небом, у дверей, на
улицах и, как истинный сын своей ма-
тери, из нужды не выходит. Но, с другой
стороны, он по-отцовски тянется к пре-
красному и совершенному, он храбр,
смел и силен, он искусный ловец, не-
престанно строящий козни, он жаждет
рассудительности и достигает ее, он всю
жизнь занят философией, он искусный
колдун, чародей и софист. По природе
своей он ни бессмертен, ни смертен: в
один и тот же день он то живет и цветет,
если дела его хороши, то умирает, но,
унаследовав природу отца, оживает
опять. Все, что он ни приобретет, идет
прахом, отчего Эрот никогда не бывает
ни богат, ни беден.
Он находится также посредине между
мудростью и невежеством, и вот почему.
Из богов никто не занимается филосо-
фией и не желает стать мудрым, по-
скольку боги и так уже мудры; да и
вообще тот, кто мудр, к мудрости не
стремится. Но не занимаются филосо-
фией и не желают стать мудрыми опять-
таки и невежды. Ведь тем-то и скверно
невежество, что человек ни прекрасный,
ни совершенный, ни умный вполне дово-
лен собой. А кто не считает, что в чем-то
нуждается, тот и не желает того, в чем,
по его мнению, не испытывает нужды.
— Так кто же, Диотима,— спросил
я,— стремится к мудрости, коль скоро
25
ни мудрецы, ни невежды философией не
занимаются?
— Ясно и ребенку,— отвечала она,—
что занимаются ею те, кто находится
посредине между мудрецами и невеж-
дами, а Эрот к ним и принадлежит. Ведь
мудрость — это одно из самых прекрас-
ных на свете благ, а Эрот — это любовь
к прекрасному, поэтому Эрот не может
не быть любителем мудрости, то есть
философом, а философ занимает проме-
жуточное положение между мудрецом и
невеждой. Обязан же он этим опять-та-
ки своему‘происхождению: ведь отец у
него мудр и богат, а мать не обладает
ни мудростью, ни богатством. Такова,
дорогой Сократ, природа этого демона.
Что же касается твоего мнения об Эро-
те, то в нем нет ничего удивительного.
Судя по твоим словам, ты считал, что
Эрот есть предмет любви, а не любящее
начало. Потому-то, я думаю, Эрот и по-
казался тебе таким прекрасным. Ведь
предмет любви и в самом деле и прекра-
сен, и нежен, и полон совершенства,
и достоин зависти. А любящее начало
имеет другой облик, такой примерно,
как я сейчас описала.
Тогда я сказал ей:
— Пусть так, чужестранка, ты гово-
рила прекрасно. Но если Эрот таков, ка-
кая польза от него людям?
— А это, Сократ,— сказала она,—
я сейчас и попытаюсь тебе объяснить.
Итак, свойства и происхождение Эрота
тебе известны, а представляет он собой,
как ты говоришь, любовь к прекрасно-
му. Ну, а если бы нас спросили: «Что же
это такое, Сократ и Диотима, любовь
к прекрасному?» — или, выражаясь
еще точнее: «Чего же хочет тот, кто лю-
бит прекрасное?»
— Чтобы оно стало его уделом,— от-
ветил я.
— Но твой ответ,— сказала она,—
влечет за собой следующий вопрос, а
именно: «Что же приобретет тот, чьим
уделом станет прекрасное?»
Я сказал, что не могу ответить на та-
кой вопрос сразу.
— Ну, а если заменить слово «пре-
красное» словом «благо» и спросить
тебя: «Скажи, Сократ, чего хочет тот,
кто любит благо?»
— Чтобы оно стало его уделом,— от-
вечал я.
— А что приобретет тот, чьим уделом
окажется благо? — спросила она.
— На это,— сказал я,— ответить
легче. Он будет счастлив.
— Правильно, счастливые счастливы
потому, что обладают благом,— под-
твердила она.— А спрашивать, почему
хочет быть счастливым тот, кто хочет им
быть, незачем. Твоим ответом вопрос,
по-видимому, исчерпан.
— Ты права,— согласился я.
— Ну, а это желанье и эта любовь
присущи, по-твоему, всем'людям, и всег-
да ли они желают себе блага, по-тво-
ему?
— Да,— отвечал я.— Это присуще
всем.
— Но если все и всегда любят одно и
то же,— сказала она,— то почему же,
Сократ, мы говорим не обо всех, что они
любят, а об одних говорим так, а о дру-
гих — нет?
— Я и сам этому удивляюсь,— отве-
чал я.
— Не удивляйся,— сказала она.—
Мы просто берем одну какую-то разно-
видность любви и, закрепляя за ней на-
звание общего понятия, именуем лю-
бовью только ее, а другие разновиднос-
ти называем иначе.
— Например? — спросил я.
— Изволь,— отвечала она.— Ты
знаешь, что поэзия, или творчество,—
понятие широкое. Всякий переход из
небытия в бытие — это творчество, и,
следовательно, создание любых произ-
ведений искусства и ремесла можно на-
звать творчеством, а всех создателей —
их творцами.
— Совершенно верно,— согласился я.
— Однако,— продолжала она,— ты
знаешь, что они не называются ни твор-
цами, ни поэтами, а именуются иначе,
ибо из всех видов творчества выделена
одна область — область музыки и сти-
хотворных размеров, к которой и приня-
то относить название общего этого
понятия. Поэзией зовется только она,
а поэтами — только те, кто в ней под-
визается.
— Совершенно верно,— согласил-
ся я.
— Так же обстоит дело и с любовью.
По сути, всякое желание счастья и бла-
га — это для всякого великая и ковар-
ная любовь. Однако о тех, кто предан
таким ее видам, как корыстолюбие, лю-
бовь к телесным упражнениям, любовь
к мудрости, не говорят, что они любят
или что они влюблены,— только к тем,
кто занят и увлечен одним лишь опре-
26
деленным видом любви, относят наз-
вания общих понятий «любовь», «лю-
бить» и «влюбленные».
— Пожалуй, это правда,— сказал я.
— Некоторые утверждают,— продол-
жала она,— что любить — значит ис-
кать свою половину. А я утверждаю,
что ни половина, ни целое не вызовет
любви, если не представляет собой, друг
мой, какого-то блага. Люди хотят, что-
бы им отрезали руки и ноги, если эти
части собственного их тела кажутся им
негодными. Ведь ценят люди вовсе не
свое, если, конечно, не называть все
хорошее своим и родственным себе, а
все дурное — чужим,— нет, любят они
только хорошее. А ты как думаешь?
— Я думаю так же,— отвечал я.
— Нельзя ли поэтому просто сказать,
что люди любят благо?
— Можно,— ответил я.
— А не добавить ли,— продолжала
она,— что люди любят и обладать бла-
гом?
— Добавим.
— И не только обладать им, но обла-
дать вечно?
— Добавим и это.
— Не является ли, одним словом,
любовь не чем иным, как любовью к
вечному обладанию благом?
— Ты говоришь сущую правду,—
сказал я.
— Ну, а если любовь — это всегда
любовь к благу,— сказала она,— то
скажи мне, каким образом должны по-
ступать те, кто к нему стремится, чтобы
их пыл и рвение можно было назвать
любовью? Что они должны делать, мо-
жешь сказать?
— Если бы мог,— отвечал я,— я не
восхищался бы твоей мудростью и не
ходил к тебе, чтобы все это узнать.
— Ну, так я отвечу тебе,— сказала
она.— Они должны родить в прекрас-
ном как телесно, так и духовно.
— Нужно быть гадателем,— сказал
я,— чтобы понять, что ты имеешь в
виду, а мне это непонятно.
— Ну, что ж,— отвечала она,— ска-
жу яснее. Дело в том, Сократ,— про-
должала она,— что все люди беремен-
ны как телесно, так и духовно, и, когда
они достигают известного возраста,
природа наша требует разрешенья от
бремени. Разрешиться же она может
только в прекрасном, но не в безобраз-
ном. Соитие мужчины и женщины есть
такое разрешенье. А это дело божест-
венное, ибо зачатие и рождение суть
проявления бессмертного начала в су-
ществе смертном. Ни то, ни другое не
может произойти в неподходящей среде,
а неподходящая для всего божествен-
ного среда — это безобразие, тогда
как прекрасное — среда подходящая.
Таким образом, Мойрой и Илифией11
всякого рождения является Красота.
Поэтому, приблизившись к прекрасно-
му, беременное проникается радостью и
весельем, родит и производит на свет,
а приблизившись к безобразному, мрач-
неет, огорчается, съеживается, отвора-
чивается, замыкается и, вместо того
чтобы родить, тяготится задержанным
в утробе плодом. Вот почему беремен-
ные и те, кто уже на сносях, так жаждут
прекрасного — оно избавляет их от ве-
ликих родильных мук. Но любовь,—
заключила она,— вовсе не есть стрем-
ленье к прекрасному, как то тебе, Сок-
рат, кажется.
— А что же она такое?
— Стремление родить и произвести
на свет в прекрасном.
— Может быть,— сказал я.
— Несомненно,— сказала она.— А
почему именно родить? Да потому, что
рожденье — это та доля бессмертия и
вечности, которая отпущена смертному
существу. Но если любовь, как мы со-
гласились, есть стремление к вечному
обладанию благом, то наряду с благом
нельзя не желать и бессмертия. А зна-
чит, любовь — это стремление и к бес-
смертию.
Всему этому она учила меня всякий
раз, когда беседовала со мной о любви.
А однажды она спросила меня:
— В чем, по-твоему, Сократ, причина
этой любви и этого вожделенья? Не
замечал ли ты, в сколь необыкновен-
ном состоянье бывают все животные,
и наземные и пернатые, когда они
охвачены страстью деторожденья? Они
пребывают в любовной горячке сначала
во время спаривания, а потом — когда
кормят детенышей, ради которых они
готовы и бороться с самыми сильными,
как бы ни были слабы сами, и умереть,
и голодать, чтобы только их выкормить,
и вообще сносить все, что угодно. О лю-
дях еще можно подумать,— продолжа-
ла она,— что они делают это по веле-
нию разума, но в чем причина таких
любовных порывов у животных — ты
можешь сказать?
27
И я снова сказал, что не знаю.
— И ты рассчитываешь стать знато-
ком любви,— спросила она,— не поняв
этого?
— Но ведь я же, как я только что
сказал, потому и хожу к тебе, Диотима,
что мне нужен учитель. Назови же мне
причину и этого, и всего другого, отно-
сящегося к любви!
— Так вот,— сказала она,— если ты
убедился, что любовь по природе сво-
ей — это стремление к тому, насчет чего
мы уже не раз соглашались, то и тут
тебе нечему удивляться. Ведь у живот-
ных, так же как и у людей, смерт-
ная природа старается стать по возмож-
ности бессмертной и вечной. А достичь
этого она может только одним путем —
деторождением, оставляя всякий раз
новое вместо старого; ведь даже за то
время, покуда о любом живом существе
говорят, что оно живет и остается са-
мим собой,— человек, например, от
младенчества до старости считается од-
ним и тем же лицом,— оно никогда не
бывает одним и тем же, хоть и числится
прежним, а всегда обновляется, что-то
непременно теряя, будь то волосы,
плоть, кости, кровь или вообще тело,
да и не только тело, но и душа: ни у
кого не остаются без перемен ни его
привычки, ни нрав, ни мнения, ни же-
лания, ни радости, ни горести, ни стра-
хи, всегда что-то появляется, а что-то
утрачивается. Еще удивительнее, одна-
ко, обстоит дело с нашими знаниями:
мало того, что какие-то знания у нас
появляются, а какие-то мы утрачиваем
и, следовательно, никогда не бываем
прежними и в отношении знаний,—
такова же участь каждого вида знаний
в отдельности. То, что называется
упражнением, обусловлено не чем иным,
как убылью знания, ибо забвение —
это убыль какого-то знания, а упраж-
нение, заставляя нас вновь вспоминать
забытое, сохраняет нам знание в такой
мере, что оно кажется прежним. Так
вот, таким же образом сохраняется
и все смертное: в отличие от божествен-
ного оно не остается всегда одним и
тем же, но, устаревая и уходя, остав-
ляет новое свое подобие.
Вот каким способом, Сократ,— за-
ключила она,— приобщается к бессмер-
тию смертное — и телесно, и во всем
остальном. Другого способа нет. Не
удивляйся же, что каждое живое су-
щество по природе своей заботится о
своем потомстве. Бессмертия ради со-
путствует всему на свете рачительная
эта любовь.
Выслушав ее речь, я пришел в изум-
ление и сказал:
— Прекрасно, премудрая Диотима.
Но неужели это действительно так?
И она отвечала, как истинный муд-
рец:
— Можешь быть уверен в этом, Сок-
рат. Возьми людское честолюбие —
ты удивишься его бессмысленности,
если не вспомнишь то, что я сказала,
и упустишь из виду, как одержимы люди
желанием сделать громким свое имя,
«чтобы на вечное время стяжать бес-
смертную славу», ради которой они го-
товы подвергать себя еще большим
опасностям, чем ради своих детей, тра-
тить деньги, сносить любые тяготы, уме-
реть, наконец. Ты думаешь,— продол-
жала она,— Алкестиде захотелось бы
умереть за Адмета, Ахиллу — вслед за
Патроклом, а вашему Кодру 12 — ради
будущего царства своих детей, если бы
все они не надеялись оставить ту бес-
смертную память о своей доблести, ко-
торую мы и сейчас сохраняем? Я ду-
маю,— сказала она,— что все делают
всё ради такой бессмертной славы об их
доблести, и чем люди доблестнее, тем
больше и делают. Бессмертие — вот
чего они жаждут.
Те, у кого разрешиться от бремени
стремится тело,— продолжала она,—
обращаются больше к женщинам и слу-
жат Эроту именно так, надеясь дето-
рождением приобрести бессмертье и
счастье и оставить о себе память на
веки вечные. Беременные же духовно —
ведь есть и такие,— пояснила она,—
которые беременны духовно, и притом
в большей даже мере, чем телесно, бере-
менны тем, что как раз душе и подо-
бает вынашивать. А что ей подобает
вынашивать? Разум и прочие доброде-
тели. Родителями их бывают все творцы
и те из ремесленников, которых можно
назвать изобретательными. Самое же
важное и прекрасное — это разуметь,
как управлять государством и домом,
и называется это умение благоразу-
мием и справедливостью. Так вот, кто,
храня душевное целомудрие, вынаши-
вает эти лучшие качества смолоду,
а возмужав, испытывает страстное же-
лание родить, тот, я думаю, тоже ищет
везде прекрасного, в котором он мог бы
разрешиться от бремени, ибо в безоб-
28
разном он ни за что не родит. Беремен-
ный, он радуется прекрасному телу
больше, чем безобразному, но осо-
бенно рад он, если такое тело встретится
ему в сочетании с прекрасной, благо-
родной и даровитой душой, для такого
человека он сразу находит слова о доб-
лести, о том, каким должен быть и чему
должен посвятить себя достойный муж,
и принимается за его воспитание. Про-
водя время с таким человеком, он сопри-
касается с прекрасным и родит на свет
то, чем давно беременен. Всегда помня
о своем друге, где бы тот ни был —
далеко или близко, он сообща с ним
растит свое детище, благодаря чему они
гораздо ближе друг другу, чем мать и
отец, и дружба между ними прочнее,
потому что связывающие их дети пре-
краснее и бессмертнее. Да и каждый,
пожалуй, предпочтет иметь таких де-
тей, чем обычных, если подумает о Го-
мере, Гесиоде и других прекрасных поэ-
тах, чье потомство достойно зависти,
ибо оно приносит им бессмертную сла-
ву и сохраняет память о них, потому
что и само незабываемо и бессмертно.
Или возьми, если угодно,— продолжала
она,— детей, оставленных Ликургом в
Лакедемоне,— спасителей Лакедемона
и, можно сказать, всей Греции. В по-
чете у вас и Солон, родитель ваших
законов, а в разных других местах,
будь то у греков или у варваров,
почетом пользуется много других лю-
дей, совершивших множество прекрас-
ных дел и породивших разнообразные
доблести. Не одно святилище воздвиг-
нуто за таких детей этим людям, а за
обычных детей никому еще не воздвига-
ли святилищ.
Во все эти таинства любви можно,
пожалуй, посвятить и тебя, Сократ.
Что же касается тех высших и сокро-
веннейших, ради которых они, если
разобраться, и существуют на свете,
то я не знаю, способен ли ты проник-
нуть в них. Сказать о них я, однако,
скажу,— продолжала она,— за мной
дело не станет. Так попытайся же сле-
довать за моей мыслью, насколько мо-
жешь.
Кто хочет избрать верный путь к этим
таинствам, должен начать с устремле-
ния к прекрасным телам в молодости.
Если ему укажут верную дорогу, он по-
любит сначала одно какое-то тело и ро-
дит в нем прекрасные мысли, а потом
поймет, что красота одного тела родст-
венна красоте любого другого и что если
стремиться к- идее красоты, то нелепо
думать, будто красота у всех тел не одна
и та же. Поняв это, он станет любить
все прекрасные тела, а к тому одному
охладеет, ибо сочтет такую чрезмерную
любовь ничтожной и мелкой. После это-
го он начнет ценить красоту души выше,
чем красоту тела, и, если ему попадется
человек хорошей души, но не такой уж
цветущий, он будет вполне доволен, по-
любит его и станет заботиться о нем,
стараясь родить такие убеждения, кото-
рые делают юношей лучше, благодаря
чему невольно постигнет красоту на-
сущных дел и обычаев и, увидев, что
все прекрасное родственно, будет счи-
тать красоту тела чем-то ничтожным.
От насущных дел он должен перейти
к наукам, чтобы увидеть красоту наук,
и, стремясь к красоте уже во всем ее
многообразии, не быть больше ничтож-
ным и жалким рабом чьей-нибудь при-
влекательности, плененным красотой
одного какого-то мальчишки, человека
или дела, а повернуть к открытому морю
красоты и, созерцая его в неуклонном
стремлении к мудрости, обильно рож-
дать великолепные речи и мысли, пока
наконец, набравшись тут сил и усовер-
шенствовавшись, он не увидит той един-
ственной науки, которая касается кра-
соты, и красоты вот такой... Теперь,—
сказала Диотима,— постарайся слу-
шать меня как можно внимательнее.
Кто, правильно руководимый, достиг
такой степени познания любви, тот
в конце этого пути увидит вдруг нечто
удивительно прекрасное по природе, то
самое, Сократ, ради чего и были пред-
приняты все предшествующие труды,
нечто, во-первых, вечное, то есть не
знающее ни рождения, ни гибели, ни ро-
ста, ни оскудения, а во-вторых, не в чем-
то прекрасное, а в чем-то безобразное,
не когда-то, где-то, для кого-то и срав-
нительно с чем-то прекрасное, а в
другое время, в другом месте, для дру-
гого и сравнительно с другим безобраз-
ное. Красота эта предстанет ему не в
виде какого-то лица, рук или иной части
тела, не в виде какой-то речи или науки,
не в чем-то другом, будь то животное,
земля, небо или еще что-нибудь, а сама
по себе, через себя самое, всегда одина-
ковая; все же другие разновидности
прекрасного причастны к ней таким об-
разом, что они возникают и гибнут, а ее
29
не становится ни больше, ни меньше,
и никаких воздействий она не испытыва-
ет. И тот, кто благодаря правильной
любви к юношам поднялся над отдель-
ными разновидностями прекрасного и
начал постигать эту высшую красоту,
тот, пожалуй, почти у цели.
Вот каким путем нужно идти в люб-
ви — самому или под чьим-либо руко-
водством: начав с отдельных проявле-
ний прекрасного, надо все время, словно
бы по ступенькам, подниматься ради
этой высшей красоты вверх — от одного
прекрасного тела к двум, от двух —
ко всем, а затем от прекрасных тел к
прекрасным делам, а от прекрасных
дел к прекрасным учениям, пока не под-
нимешься от этих учений к тому, кото-
рое и есть учение о высшей красоте,
и не познаешь наконец, что же есть
красота.
И в созерцании высшей красоты, до-
рогой Сократ,— продолжала мантине-
янка,— только и может жить человек,
ее увидевший. Если ты увидишь ее, ты
не сравнишь ее ни со златотка-
ной одеждой, ни с красивыми мальчи-
ками и юношами, при виде которых ты
теперь приходишь в восторг и, как мно-
гие другие, кто любуется своими воз-
любленными и не отходит от них, согла-
сился бы, если бы это было хоть сколь-
ко-нибудь возможно, не есть и не пить,
а только непрестанно глядеть на них и
быть с ними. Так что же было бы,—
спросила она,— если бы кому-нибудь
довелось увидеть высшую эту красоту
чистой, без примесей и без искажений,
не обремененную человеческой плотью,
человеческими красками и всяким дру-
гим бренным вздором, если бы эту бо-
жественную красоту можно было уви-
деть воочию в цельности ее идеи? Неу-
жели ты думаешь,— сказала она,—
что человек, устремивший к ней взгляд,
подобающим образом ее созерцающий
и с ней неразлучный, может жить
жалкой жизнью? Неужели ты не пони-
маешь, что, лишь созерцая красоту
тем, чем ее и надлежит созерцать, он
сумеет родить не призраки совершенст-
ва, а совершенство истинное, потому что
постигает он истину, а не призрак? А кто
родил и вскормил истинное совершен-
ство, тому достается в удел любовь бо-
гов, и если кто-либо из людей бывает
бессмертен, то именно он...
Платон. Избранные диалоги.
М., 1965. С. 118—169
ИЗРЕЧЕНИЯ:
Антисфен
В общественной жизни мудрец руко-
водствуется не общепринятыми закона-
ми, а законами добродетели. Он женит-
ся, чтобы иметь детей, притом от самых
красивых женщин; он не будет избе-
гать и любовных связей — ибо только
мудрец знает, кого стоит любить.
Цит. по: Диоген Лаэртский. О жизни, учениях
и изречениях знаменитых философов.
М., 1979, С. 237
Диоген
Диоген считал «любовь делом для
тех, кому делать нечего».
Антология кинизма. М., 1984. С. 71.
Кратет
Чем излечиться от любви? Лишь го-
лодом и временем, а если нет, удав-
кою.
Цит. по: Диоген Лаэртский. О жизни, учениях
и изречениях знаменитых философов. С. 262
АРИСТОТЕЛЬ
Из «Первой аналитики»
Если же из двух противоположностей
[А и Б] А предпочтительнее Б и точно
так же Д предпочтительнее В и если
А и В предпочтительнее Б и Д, то А
предпочтительнее Д, ибо А в такой же
мере желанно, в какой мере Б избегаемо
(так как они противолежат друг другу).
Равным образом — В и Д (ибо они так-
же противолежат друг другу). Дейст-
вительно, если А было бы в такой же
мере предпочтительно, как и Д, то Б бы-
ло бы в такой же мере избегаемо, как и
В, ибо каждое из первых одинаково про-
тиволежит каждому из вторых: избегае-
мое — желанному. Так что и оба были
бы [в равной мере избегаемы или же-
ланны] , а именно А и В [вместе] и Б и
Д [вместе]. Но так как [А и В] более
желанны, [чем Б и Д], то [А] не может
быть в такой же мере желанно, как [Д].
Иначе Б и Д были бы одинаково [же-
ланны] . Если же Д было бы предпочти-
тельнее А, то и Б было бы менее избе-
гаемо, чем В; ибо меньшее противоле-
жит меньшему, большее же благо и
меньшее зло предпочтительнее меньше-
30
го блага и большего зла. И таким обра-
зом, Б и Д в целом были бы предпочти-
тельнее А и В. Но [по предположению]
это не так. Следовательно, А предпочти-
тельнее Д, и В поэтому менее избегаемо,
чем Б. Если поэтому для каждого любя-
щего проявлять благосклонность (А),
хотя и не пользоваться благосклон-
ностью (В), в любви предпочтительнее,
чем пользоваться благосклонностью
(Д), но не проявлять благосклонность
(Б), то ясно, что А предпочтительнее,
чем пользоваться благосклонностью.
Таким образом, дружба в любви пред-
почтительнее чувственного влечения.
Любовь, таким образом, исходит скорее
от дружбы, чем от чувственного влече-
ния. Но если больше всего от дружбы,
то дружба и есть цель любви. Следо-
вательно, чувственное влечение или
вообще не есть цель, или оно есть ради
дружбы. Ведь и другие влечения и
искусства — точно так же.
Аристотель. Соч.: В 4 т.
М., 1978. Т. 4. С. 238—239
Из «Никомаховой этики»
Мужу и жене дружба, по-вцдимому,
дана от природы, ибо от природы чело-
век склонен образовывать, скорее,
пары, а не государства — настолько же,
насколько семья первичнее и необхо-
димее государства, а рождение детей —
более общее [назначение] живых су-
ществ [в сравнении с назначением чело-
века] . Но если у других [животных]
взаимоотношения [и сообщество] су-
ществуют лишь постольку, поскольку
[они вместе рождают детей], то люди
живут вместе не только ради рожде-
ния детей, но и ради других [надоб-
ностей] жизни. Действительно, дела с
самого начала распределены [между
супругами] так, что у мужа одни дела, а
у жены другие; таким образом муж и
жена поддерживают друг друга, внося
свою [долю участия] в общее [дело].
Этим объясняется, видимо, то, что в
данной дружбе присутствует как поль-
за, так и удовольствие. Она будет и
[дружбой] по добродетели, если и муж,
и жена — добрые люди, ведь тогда у
каждого из них [своя] добродетель и
оба будут такому радоваться. А дети,
как считается, тесно связывают [супру-
гов] , потому-то бездетные скорее разво-
дятся: дети — это общее обоим благо,
а общее [благо] объединяет.
Вопрос, как следует жить мужу с же-
ной и вообще другу с другом, по-види-
мому, ничем не отличается от вопроса,
как [им жить] правосудно, потому что
неодинаково правосудие в отношениях
друга к другу и в отношениях с чу-
жим, или товарищем, или соучеником.
А р и с то т ел ь. Соч.: В 4 т.
М., 1978. Т. 4. С. 238—239
* * *
Любовь служит не только совокуп-
лению, но и философии; мудрец будет
и предаваться любви, и заниматься
государственными делами, и вступать в
брак, и жить с царями.
Цит. по: Диоген Лаэртский.
О жизни, учениях и изречениях
знаменитых философов. М., 1979. С. 214
ТИТ ЛУКРЕЦИЙ КАР
Из поэмы «О природе вещей»
...Тою порою, когда возмужалое тело окрепло.
Вследствие разных причин возбуждаются разные вещи:
Образом только людским из людей извергается семя.
Только лишь выбьется вон и свое оно место оставит,
Как, по суставам стремясь и по членам, уходит из тела,
В определенных местах накопляясь по жилам, и тотчас
Тут возбуждает само у людей детородные части,
Их раздражает оно и вздувает, рождая желанье
Выбросить семя туда, куда манит их дикая похоть,
К телу стремяся тому, что наш ум уязвило любовью.
Обыкновенно ведь все упадают на рану, и брызжет
Кровь в направлении том, откуда удар был получен;
И если близок наш враг, то обрызган он алою влагой.
Также поэтому тот, кто поранен стрелою Венеры,—
Мальчик ли ранил его, обладающий женственным станом,
31
Женщина ль телом своим, напоенным всесильной любовью,—
Тянется прямо туда, откуда он ранен, и страстно
Жаждет сойтись и попасть своей влагой в тело из тела,
Ибо безмолвная страсть предвещает ему наслажденье.
Это Венера для нас; это мы называем Любовью,
В сердце отсюда течет сладострастья Венерина влага,
Капля за каплей сочась, и холодная следом забота.
Ибо, хоть та далеко, кого любишь,— всегда пред тобою
Призрак ее, и в ушах звучит ее сладкое имя.
Но убегать надо нам этих призраков, искореняя
Всё, что питает любовь, и свой ум направлять на другое,
Влаги запас извергать накопившийся в тело любое,
А не хранить для любви единственной, нас охватившей,
Тем обрекая себя на заботу и верную муку.
Ведь не способна зажить застарелая язва, питаясь;
День от дня все растет и безумье, и тяжкое горе,
Ежели новыми ты не уймешь свои прежние раны.
Если их, свежих еще, не доверишь Венере Доступной
Иль не сумеешь уму иное придать направленье.
Вовсе Венеры плодов не лишен, кто любви избегает:
Он наслаждается тем, что дается без всяких страданий.
Чище услада для тех, кто здоров и владеет собою,
Чем для сходящих с ума. Ведь и в самый миг обладанья
Страсть продолжает кипеть и безвыходно мучит влюбленных:
Сами не знают они, что насытить: глаза или руки?
Цель вожделений своих сжимают в объятьях и, телу
Боль причиняя порой, впиваются в губы зубами
Так, что немеют уста, ибо чистой здесь нету услады;
Жало таится внутри, побуждая любовников ранить
То, что внушает им страсть и откуда родилась их ярость.
Но в упоеньи любви утоляет страданья Венера,
Примесью нежных утех ослабляя боль от укусов,
Ибо надежда живет, что способно то самое тело,
Что разжигает огонь, его пламя заставить угаснуть.
Опровергает всегда заблуждение это природа.
Здесь неизменно одно: чем полнее у нас обладанье,
Тем все сильнее в груди распаляется дикая страстность.
Пища ведь или питье проникает во внутренность тела,
И раз она занимать способна известное место,
То и бывает легко утолить нам и голод и жажду.
Но человека лицо и вся его яркая прелесть
Тела насытить ничем, кроме призраков тонких, не могут,
Тщетна надежда на них и нередко уносится ветром.
Как постоянно во сне, когда жаждущий хочет напиться
И не находит воды, чтоб унять свою жгучую жажду,
Ловит он призрак ручья, но напрасны труды и старанья:
Даже и в волнах реки он пьет, но напиться не может,—
Так и Венера в любви только призраком дразнит влюбленных:
Не в состояньи они, созерцая, насытиться телом,
Выжать они ничего из нежного тела не могут,
Тщетно руками скользя по нему в безнадежных исканьях.
И, наконец, уже слившися с ним, посреди наслаждений
Юности свежей, когда предвещает им тело восторги,
И уж Венеры посев внедряется в женское лоно,
Жадно сжимают тела и, сливая слюну со слюною,
Дышат друг другу в лицо и кусают уста в поцелуе.
Тщетны усилия их: ничего они выжать не могут,
Как и пробиться вовнутрь и в тело всем телом проникнуть,
Хоть и стремятся порой они этого, видно, добиться:
32
Так вожделенно они застревают в тенётах Венеры,—
Млеет их тело тогда, растворяясь в любовной усладе,
И, наконец, когда страсть, накопившися в жилах, прорвется,
То небольшой перерыв наступает в неистовом пыле,
Но возвращается вновь и безумье, и ярость все та же,
Лишь начинают опять устремляться к предмету желаний,
Средств не умея найти, чтобы справиться с этой напастью:
Так их изводит вконец неизвестная скрытая рана. .
Тратят и силы к тому ж влюбленные в тяжких страданьях,
И протекает их жизнь по капризу и воле другого;
Все достояние их в вавилонские ткани уходит,
Долг в небреженьи лежит, и расшатано доброе имя.
На умащенных ногах сикионская обувь сверкает,
Блещут в оправе златой изумруды с зеленым отливом,
Треплется платье у них голубое, подобное волнам,
И постоянно оно пропитано потом Венеры.
Все состоянье отцов, нажитое честно, на ленты
Или на митры идет и заморские ценные ткани.
Пышно убранство пиров с роскошными яствами, игры
Вечно у них и вино, благовонья, венки и гирлянды.
Тщетно! Из самых глубин наслаждений исходит при этом
Горькое что-то, что их среди самых цветов донимает,
Иль потому, что грызет сознанье того, что проводят
Праздно они свою жизнь и погрязли в нечистом болоте
Иль оттого, что намек двусмысленный, брошенный «ею»,
В страстное сердце впился и пламенем в нем разгорелся,
Или же кажется им, что слишком стреляет глазами,
Иль загляделась «она» на другого и, видно, смеется.
Эти же беды в любви настоящей и самой счастливой
Также встречаются нам; а те, что ты можешь заметить,
Даже закрывши глаза, в любви безнадежной, несчастной
Неисчислимы. Итак, заранее лучше держаться
Настороже, как уж я указал, и не быть обольщенным,
Ибо избегнуть тенет любовных и в сеть не попасться
Легче гораздо, чем, там очутившись, обратно на волю
Выйти, порвавши узлы, сплетенные крепко Венерой.
Но и запутавшись в них, ты все-таки мог бы избегнуть
Зла, если сам ты себе поперек не стоял бы дороги,
Не замечая совсем пороков души или тела
И недостатков у той, которой желаешь и жаждешь.
Так большинство поступает людей в ослеплении страстью,
Видя достоинства там, где их вовсе у женщины нету;
Так что дурная собой и порочная часто предметом
Служит любовных утех, благоденствуя в высшем почете.
Часто смеются одни над другими, внушая Венеры
Милость снискать, коль они угнетаемы страстью позорной,
Не замечая своих, несчастные, больших напастей,
Черная кажется им «медуницей», грязнуха — «простушкой».
Коль сероглаза она, то — «Паллада сама», а худая —
«Козочка». Карлица то — «грациозная крошечка», «искра»;
Дылду они назовут «величавой», «достоинства полной»;
«Мило щебечет» заика для них, а немая — «стыдлива»;
Та, что несносно трещит беспрестанно,— «огонь настоящий»;
«Неги изящной полна» тщедушная им и больная;
Самая «сладость» для них, что кашляет в смертной чахотке;
Туша грудастая им — «Церера, кормящая Вакха»;
Если курноса — «Силена», губаста — «лобзания сладость».
Долго не кончить бы мне, приводя в этом роде примеры.
Но, даже будь у нее лицо как угодно прекрасно,
2 Мир и эрос
33
Пусть и все тело ее обаянием дышит Венеры,
Ведь и другие же есть; без нее-то ведь жили мы раньше;
Всё, что дурные собой, она делает так же, мы знаем,
И отравляет себя, несчастная, запахом скверным,
Так что служанки бегут от нее и украдкой смеются.
Но недопущенный все ж в слезах постоянно любовник
Ей на порог и цветы, и гирлянды кладет, майораном
Мажет он Гордый косяк и двери, несчастный, целует.
Но лишь впустили б его и пахнуло бы чем-то, как тотчас
Стал бы предлогов искать благовидных к уходу, и долго
В сердце таимая им осеклась бы слезная просьба;
Стал бы себя упрекать он в глупости, видя, что больше
Качеств он «ей» приписал, чем то допустимо для смертной.
Это для наших Венер не тайна: с тем большим стараньем
Сторону жизни они закулисную прячут от взоров
Тех, кого удержать им хочется в сети любовной.
Тщетно: постигнуть легко это можешь и вывесть наружу
Все их секреты и все смехотворные их ухищренья,
Или, с другой стороны, коль «она» и кротка, и не вздорна,
Можешь сквозь пальцы взглянуть ты на слабости эти людские.
Кроме того, не всегда притворною дышит любовью
Женщина, телом своим сливаясь с телом мужчины
И поцелуем взасос увлажненные губы впивая.
Часто она от души это делает в жажде взаимных
Ласк, возбуждая его к состязанью на поле любовном.
И не могли бы никак ни скотина, ни звери, ни птицы,
Ни кобылицы самцам отдаваться в том случае, если
Не полыхала бы в них неуемно природная похоть
И не влекла бы она вожделенно к Венере стремиться.
Да и не видишь ли ты, как те, что утехой друг с другом
Сцеплены, часто от мук изнывают в оковах взаимных?
На перекрестках дорог нередко, стремясь разлучиться,
В разные стороны псы, из силы выбиваяся, тянут,
Крепко, однако, они застревают в тенетах Венеры!
И никогда б не пошли на это они, коль не знали б
Радости общих утех, что в обман и оковы ввергают—
Так что опять повторю я: утехи любви обоюдны.
Если в смешеньи семян случится, что женская сила
Верх над мужскою возьмет и ее одолеет внезапно,
С матерью схожих детей породит материнское семя,
Семя отцово — с отцом. А те, что походят, как видно,
И на отца и на мать и черты проявляют обоих,
Эти от плоти отца и от матери крови родятся,
Если Венеры стрелой семена возбужденные в теле
Вместе столкнутся, одним обоюдным гонимые пылом,
И ни одно победить не сможет, ни быть побежденным,
Может случиться и так, что дети порою бывают
С дедами схожи лицом и на прадедов часто походят.
Ибо нередко отцы в своем собственном теле скрывают
Множество первоначал в смешении многообразном,
Из роду в род от отцов к отцам по наследству идущих;
Так производит детей жеребьевкой Венера, и предков
Волосы, голос, лицо возрождает она у потомков.
Ибо ведь это всегда из семян возникает известных,
Так же, как лица у нас и тела, да и все наши члены.
Дальше: как женщин рождать способно отцовское семя,
Так материнская плоть — произвесть и мужское потомство.
Ибо зависят всегда от двоякого семени дети,
И на того из двоих родителей больше походит
34
Все, что родится, кому обязано больше; и видно,
Отпрыск ли это мужской или женское то порожденье.
И не по воле богов от иного посев плодотворный
Отнят, чтоб он никогда от любезных детей не услышал
Имя отца и навек в любви оставался бесплодным.
Многие думают так, и, скорбя, обагряют обильной
Кровью они алтари и дарами святилища полнят,
Чтобы могли понести от обильного семени жены.
Тщетно, однако, богам и оракулам их докучают:
Ибо бесплодны они оттого, что иль слишком густое
Семя у них, иль оно чрезмерно текуче и жидко.
Жидкое (так как прильнуть к надлежащему месту не может)
Тотчас стекает назад и уходит, плода не зачавши;
Семя же гуще, из них извергаяся сплоченным больше,
Чем надлежит, иль лететь не способно достаточно быстро,
Иль равномерно туда, куда нужно, проникнуть не может,
Или, проникнув, с трудом мешается с семенем женским.
Ибо зависит в любви от гармонии, видимо, много.
Этот скорее одну отягчает, а та от другого
Может скорей понести и беременной сделаться легче.
Многие жены, дотоль неплодными бывши во многих
Браках, нашли, наконец, однако, мужей, от которых
Были способны зачать и потомством от них насладиться.
Также нередко и те, у кого плодовитые жены
Всё ж не рожали детей, подходящих супруг находили
И свою старость детьми могли, наконец, обеспечить.
Крайне существенно тут, при смешеньи семян обоюдном,
Чтоб в сочетанье они плодотворное вместе сливались:
Жидкое семя — с густым, густое же — с семенем жидким.
Также существенно то, какой мы питаемся пищей.
Ибо от пищи одной семена в нашем теле густеют,
Наоборот, от другой становятся жиже и чахнут.
Также и способ, каким предаются любовным утехам,
Очень существен, затем, что считается часто, что жены
Могут удобней зачать по способу четвероногих,
Или зверей, потому что тогда достигают до нужных
Мест семена, коль опущена грудь и приподняты чресла.
И в сладострастных отнюдь не нуждаются жены движеньях.
Женщины сами себе зачинать не дают и мешают,
Если на похоть мужчин отвечают движением бедер
И вызывают у них из расслабленных тел истеченье.
Этим сбивают они борозду с надлежащей дороги,
Плуга и семени ток отводят от нужного места.
Эти движенья всегда преднамеренно делают девки,
Чтоб не беременеть им и на сносе не быть постоянно,
И утонченней дарить мужчинам любовные ласки,—
То, что для наших супруг, очевидно, нисколько не нужно.
Да и не воля богов, не Венерины стрелы причиной
Служат того, что порой и дурнушка бывает любима.
Ибо порою ее поведенье, приветливость нрава
И чистоплотность ведут к тому, что легко приучает
Женщина эта тебя проводить твою жизнь с нею вместе,
И, в завершенье всего, привычка любовь вызывает,
Ибо все то, что хотя и легко, но упорно долбится,
Все ж уступает всегда и в конце концов подается.
Разве не видишь того, как, падая, капля за каплей,
Точит каменья вода и насквозь наконец пробивает?
Тит Лурецкий Кар. О природе вещей.
М., 1983. С. 152—158
35
МАРК ТУЛЛИЙ ЦИЦЕРОН
Из «Тускуланских бесед»
Пусть и почести, и богатства, и на-
слаждения, и все тому подобное действи-
тельно будут благами: однако все равно
радоваться и ликовать из-за их приобре-
тения позорно; так, смеяться позволи-
тельно, а хохотать без удержу предосу-
дительно. Ибо одинаково нехорошо как
разливаться душою в радости, так и
сжиматься ею в скорби; одинаково по-
рочна и жадность в приобретении, и ра-
дость при обладании; кто слишком угне-
тен тягостью и кто слишком увлечен ра-
достью — с одинаковым правом счита-
ются легкомысленными; а если зависть
относится к чувствам горестным, а удо-
вольствие при злополучии соседа — к
чувствам радостным, то одинакового на-
казания заслуживают оба чувства за жи-
вотную их жестокость; короче говоря, ос-
терегаться пристойно, бояться неприс-
тойно и радоваться пристойно, а лико-
вать — непристойно (радость и ликова-
ние мы разделяем только для удобства
поучения). (67) О том, что сжатие души
всегда нехорошо, а расширение души —
не всегда, мы уже говорили выше. Иное
дело, когда у Невия 1 Гектор радуется:
Похвала всегда отрадна от хвалимого отца,—
а иное дело — когда у Трабеи 2 герой ра-
дуется так:
Щедро купленная сводня враз поймет мой
каждый знак,
Стоит только стукнуть пальцем — тотчас
дверь откроется,
И Хрисида, в изумленье перед неожиданным
Гостем, встанет на пороге и ко мне в объятия
Упадет...
И сам говорит, как прекрасно это ему
кажется:
Я удачливей Удачи, коль удачам счет вести!
XXXII. (68) Достаточно всмотреться
в такое ликование, чтобы понять, как оно
постыдно. Стыдно смотреть на тех, кто
ликует, дорвавшись до Венериных утех,
мерзко — на тех, кто еще только рвется
к ним воспаленным желанием. Такой по-
рыв обычно называется «любовью» (и я,
право же, не могу подобрать ему другого
имени),— и в нем видна такая слабость
духа, которую и сравнить не с чем. Это
о нем пишет Цецилий 3:
...Тот глуп или неопытен,
Кто не поймет, что бог сей выше всех богов:
В его руках — и разум и безумие,
В его руках — болезни и целение...
...Кого любить, кого желать, заманивать.
(69) О, поэзия, поэзия, славная ис-
правительница нравов! даже в сонм
богов ввела ты любовь — зачинщицу
порока и легкомыслия. Не говорю
о комедии,— не потворствуй мы по-
рокам, не было бы у нас и комедий.
Но что говорит в трагедии сам вождь
аргонавтов? 4
— Из любви, не ради чести ты спасла меня
тогда.
И что же? какой пожар бедствий зажгла
эта Медеина любовь! А у другого писате-
ля та же Медея решается сказать отцу,
что у нее есть «супруг»:
— Он, самой любовью данный, мне
дороже, чем отец!
XXXIII. (70) Но что уж спрашивать с
поэтов, если они в своих выдумках при-
писывают этот порок самому Юпитеру?
Перейдем к наставникам добродетели —
философам: они утверждают, что любовь
не есть блуд, и спорят об этом с Эпику-
ром, который, по-моему, тоже тут не осо-
бенно отклоняется от истины. В самом
деле, что такое их «любовь к дружбе»?
Почему никто не любит ни уродливо-
го юношу, ни красивого старца? По-
моему, родилась такая любовь в гречес-
ких гимнасиях 5, где она допускается
в полную волю. Хорошо сказал Эн-
ний:
Быть раздетыми на людях — вот исток
порочности.
Охотно допускаю, что философы здесь
сохраняют чистоту; но волнение и трево-
га в них остаются, и тем больше, чем
больше они стесняются и сдерживаются.
(71) Не буду говорить о любви к жен-
щинам (здесь сама природа дает нам
больше свободы), но что сказать о похи-
щении Ганимеда, как его представля-
ют поэты, и кто не знает того, что у Еври-
пида говорит и делает Лаий? А чего
только ученые люди и большие поэты не
наговаривают на себя в своих стихах и
песнях! Алкей, отважный муж в своем
отечестве, так много писал о любви к
мальчикам! У Анакреонта почти все сти-
хи — любовные. Едва ли не больше всех
пылал такой любовью регийский Ивик,
судя по его сочинениям.
XXXIV. Мы видим, что у всего этого
люда любовь неотрывна от похоти. Но
36
мы, философы, сами ведь придаем любви
большое значение, и первым — вождь
наш Платон, которого справедливо по-
прекал за это Дикеарх. (72) Стоики да-
же утверждают, что и мудрец может
любить и что сама любовь — это «стрем-
ление к дружбе, вдохновляемое красо-
той». Если есть в природе человек без
забот, без желаний, без тревог, без печа-
лей — пусть так; но, уж во всяком слу-
чае, в нем не будет вожделения, а у нас
сейчас речь именно о вожделениях. Ибо
если есть любовь на свете,— а она
есть!—то она недалека от безумия:
сказано ведь в «Левкадии» 6:
— Хоть бог какой нашелся бы призреть
меня!
(73) Словно богам только и дела что до
человека, занятого любовными удоволь-
ствиями!
Несчастный я!
Вот это — правда. Правда и дальше:
— Здоров ли ты, что сетуешь?
Ну, конечно, нездоров, даже собеседни-
ку это ясно. А с каким трагическим па-
фосом он взывает:
— К тебе взываю, Аполлон, к тебе, Нептун,
всеводный царь,
И к вам, о ветры!..
Целый мир он готов перевернуть ради
своей любви, только Венеру оставляет в
покое:
...А к тебе взывать, Венера, незачем!..
В своей страсти он о ней и не забо-
тится, хотя именно страсть заставля-
ет его говорить и действовать так
нелепо.
XXXV. (74) Если кто поражен такою
страстью, то для исцеления нужно пока-
зать ему, что предмет его желаний —
это нечто пустое, презренное, ничтожное,
чего можно легко добиться в другом мес-
те, другим способом или совсем не доби-
ваться. Иногда полезно отвлечь его к
другим занятиям, хлопотам, заботам, де-
лам; часто помогает простая перемена
места, как для плохо выздоравливающих
больных; (75) думают даже, будто ста-
рую любовь, как клин клином, можно вы-
бить новою любовью; но главным обра-
зом нужно убеждать человека, какое это
безумие — любовь. Из всех страстей она
заведомосамая сильная; если не хочешь,
чтобы я осуждал ее саму по себе, вспом-
ни насилие, позор, блуд, даже кровосме-
сительство,— все, что позорно и достой-
но осуждения. А если не хочешь говорить
о них, то любовная страсть и сама по
себе достаточно мерзостна. (76) Умол-
чим о безумии любви; но разве мало в
ней еще и легкомыслия, даже там, где
это кажется мелочью:
— Несообразностей 7
Полна любовь: обиды, подозрения,
Вражда, и перемирье, и опять война,
И мир опять! Всю эту бестолковщину
Толковой сделать — все равно, как если бы
Ты постарался с толком сумасшествовать!
Это непостоянство, эта изменчивость
настроения, может ли она не оттолкнуть
своим безобразием? А между тем и здесь
нужно доказать то же, что говорится о
всякой страсти: что она — мнимая, что
она избрана добровольным решением.
Если бы любовь была чувством естест-
венным, то любили бы все, любили
бы постоянно и одно и то же, не чувст-
вуя ни стыда, ни раздумья, ни пресы-
щения.
Цицерон. Избр. соч. М., 1975. С. 318—321
ЛУЦИЙ АННЕЙ СЕНЕКА
Из «Нравственных писем к Луцилию»
Письмо CXV1
Сенека приветствует Луцилия!
(1) Часто спрашивают, довольно ли,
чтобы страсти были умеренными, или
лучше не иметь никаких страстей. Наши
изгоняют страсти, перипатетики стара-
ются их укротить. Я не вижу, почему
умеренная тяжесть болезни может быть
целебной или полезной. Не бойся! Я не
отнимаю у тебя ничего такого, что ты от-
дал бы против воли; я буду сговорчив
и снисходителен ко всему, что ты счи-
таешь или необходимым для жизни, или
приятным, или полезным и к чему стре-
мишься, а избавлю тебя от порока. Ведь
я, запретив тебе жаждать, разрешу хо-
теть, чтобы ты то же самое делал без
страха, по твердому решению, чтобы
даже наслажденья твои были острей.
Разве ты не будешь чувствовать их
полнее, ставши их повелителем, а не
рабом?
(2) Ты скажешь: «Но ведь естественно
мучиться, тоскуя о друге: дай же право
плакать, когда столь праведна причина.
Естественно быть задетым людскими
37
мнениями, огорчаться, если они неблаго-
приятны; почему же ты не допускаешь
этого благородного страха перед дурным
мнением?» — Нет порока без оправда-
ния, начало всякого из них скромно и
простительно,— зато после он разлива-
ется широко. Позволь ему возникнуть —
и ты не покончишь с ним никакими ста-
раньями. (3) Всякая страсть вначале не-
мощна, а потом сама себя разжигает и
набирается силы, разрастаясь: легче не
пустить ее, чем выгнать. Кто спорит с
тем, что всякая страсть берется из неко-
его естественного истока? Заботиться о
себе велела нам природа; начни потакать
этой заботе — и она превратится в по-
рок. Наслажденье природа подмешала к
вещам необходимым, не затем, чтобы мы
его домогались, но чтобы благодаря этой
прибавке стало приятнее для нас то, без
чего мы не можем жить; а появится само-
законное наслаждение — и начинается
сластолюбие. Так будем же при входе со-
противляться страстям, коль скоро, как
я сказал, их легче не впустить, чем заста-
вить уйти.— «Но позволь хоть в какой-
то мере горевать, хоть в какой-то мере
бояться!» — (4) Эта мера растягивается
очень широко! Ты уже и как захочешь,
не остановишься. Пусть мудрец не столь
бдительно стережет себя — для него это
безопасно: он, когда ему угодно, положит
конец и слезам, и наслаждениям; а нам
лучше и не пытаться идти вперед, если
вернуться так трудно. (5) Мне кажется,
очень тонко ответил Панэтий 1 одному
юнцу на вопрос, может ли мудрец полю-
бить: «Как будет с мудрецом, посмот-
рим; а вот нам с тобой до мудреца дале-
ко, и мы не должны допускать, чтобы
над нами взяла верх страсть бурная и
необузданная, сама себя ставящая ни
во что и отдающаяся во власть другому.
Взглянут на нас благосклонно — мы
пуще распаляемся от доброты; отвер-
нутся — нас раззадоривает надмен-
ность. Вредна и легкая любовь, и труд-
ная: легкостью она берет нас в плен,
с трудностями заставляет бороться. Так
что лучше нам остаться в покое, зная
нашу слабость. Нестойкую душу нельзя
вверять ни вину, ни красоте, ни лести,
ни другим соблазнительным приман-
кам». (6) То же самое, что Панэтий
говорил о любви, я скажу обо всех
страстях. Насколько в наших силах,
отойдем от скользкого места: мы и на
сухом-то стоим нетвердо.— (7) Ты
сейчас выставишь против меня общий уп-
рек, всегда бросаемый стоикам: «Слиш-
ком много вы обещаете, слишком суро-
вы ваши наставленья! Мы — люди сла-
бые и не можем себе отказать во всем!
Мы будем горевать, но не очень, будем
желать, но умеренно, будем сердиться —
а потом успокоимся».— Знаешь, почему
мы этого не можем? Не верим, что мо-
жем! (8) А на деле, клянусь, все иначе!
Мы защищаем наши пороки, так как
любим их, и предпочитаем извинять их,
а не изгонять. На это природа дала чело-
веку довольно сил,— если мы соберем их
и напряжем и пустим в ход не против
себя, а себе в защиту. «Не хотим» —
вот причина; «не можем» — только пред-
лог. Будь здоров.
Сенека. Нравственные письма к Луцилию.
М., 1977. С. 296—298
ПЛУТАРХ
Наставление супругам
Плутарх Поллиану и Евридике 1 шлет
наилучшие пожелания!
После старинного песнопения, что
вам, как новобрачным, посвятила жрица
Деметры, надеюсь, и моя речь, что вас
касается и с брачной песней сливается,
окажет действие полезное и напеву со-
звучное. У музыкантов один из свирель-
ных напевов когда-то назывался «кон-
ским», вероятно, за то, что у коней эта
мелодия возбуждает любовный пыл и
подстрекает их к совокуплению. А у фи-
лософии хоть и есть множество прекрас-
ных речей, ни одной из них не уступит по
важности именноэта, свадебная, иботех,
кто решил связать себя супружескими
узами, она завораживает, делая нежны-
ми и ласковыми в отношениях друг с дру-
гом. И вот, в кратких, чтобы легче было
запомнить, сравнениях изложив основ-
ное из того, что вам, вкушая от филосо-
фии, уже не раз приходилось слышать,
посылаю обоим общий подарок, умоляя
Муз оказать Афродите помощь и со-
действие: ведь супружество и семейный
очаг куда более, чем какую-то лиру или
кифару, подобает им приводить к согла-
сию и созвучию при помощи красноре-
чия, искусства и философии. Недаром
древние рядом со статуями Афродиты
воздвигали изваяния Гермеса, намекая
на то, что наслаждения, связанные с бра-
ком, прежде всего нуждаются в здравом
размышлении, воздвигали также статуи
Пито 2 и Харит 3, дабы всего, что желают
38
идти за человеком зрячим и знающим
дорогу.
(7)	Женщины не верят, что Паси-
фая 6 могла влюбиться в быка, будучи
супругою царя, хоть и видят сами, что
иные замужние женщины тяготятся сво-
ими строгими, воздержными мужьями,
зато с распущенными сластолюбцами,
словно с псами или козлами, сходятся
весьма охотно.
(8)	Кто по болезни или слабости не
может взбираться на коня, обучает его
самого приседать, подгибая колени; так
и иной, женившись на богатой или знат-
ной, вместотого чтобы облагораживать-
ся самому, унижает ее, чтобы легче бы-
ло помыкать ею, покорной и робкой. А
следовало бы, как и с конем, поберечь
ее честь и достоинство, прибегая всего
лишь к узде.
(9)	Удаляясь от солнца, луна сияет
ярко и отчетливо, но меркнет и стано-
вится невидимой, оказавшись рядом;
целомудренная же супруга, напротив,
должна показываться на людях не иначе
как с мужем, а когда он в отъезде, оста-
ваться невидимой сидя дома.
(10)	Не прав был Геродот, сказав,
что вместе с одеждой женщина совле-
кает с себя стыд; напротив, женщина
целомудренная, снимая одежду, обле-
кается в стыд, и чем больше стыдли-
вости между супругами, тем большую
любовь это означает.
(11)	Когда два голоса образуют созву-
чие, окраску мелодии определяет тот из
них, который ниже; всякое дело у разум-
ных супругов решается с обоюдного сог-
ласия, но так чтобы главенство мужа бы-
ло очевидным и последнее слово остава-
лось за ним.
(12)	Солнце одержало победу над бо-
реем. Когда порывистый ветер пытался
силой сорвать с человека плащ, тот плот-
нее запахнул его и не дал себя раздеть;
когда же вслед за ветром начало припе-
кать солнце и человеку стало тепло, а по-
том и жарко, он не только плащ, но и хи-
тон снял. Так поступает и большинство
женщин: когда мужья пытаются силой
ограничить их расходы на роскошь, они
негодуют и яростно сопротивляются, но
если убедить их разумными доводами,
легко соглашаются и становятся береж-
ливыми.
(13)	Катон 6 исключил кого-то из сена-
та за то, что в присутствии дочери тот
поцеловал собственную жену. Может,
это было и слишком сурово, но если не-
39
супруги добивались друг от друга не
ссорами и перебранками, ноубеждением.
(1)	Солон предписывал новобрачной,
прежде чем уединиться с женихом в
спальне, съесть плод айвы, вероятно, за-
тем, чтобы первое впечатление от лица ее
и голоса было сладостным и чарующим.
(2)	В Беотии новобрачную целиком
закутывают, а голову украшают венком
из спаржи: ведь это растение с весьма
жесткими колючками приносит нежней-
шие на вкус плоды, так и молодая жена
того, кто не сбежит от нее, отчаявшись
от поначалу строптивого, несносного ее
нрава, вознаградит потом кротостью и
послушанием в супружеской жизни. А те,
кто не сумели выдержать первых же ссор
с юной супругой, ничем не отличаются
оттаких, кто виноград оставляет другому
лишь потому, что он недозрел. Да и не-
весты, которые, едва успев выйти замуж,
уже недовольны мужьями, подобны тем,
кто пчелиные укусы перетерпел, а медо-
вые соты бросил.
(3)	Поначалу особенно следует моло-
доженам остерегаться разногласий и
стычек, глядя на то, как даже склеен-
ные горшки сперва легко рассыпаются от
малейшего толчка; затосовременем, ког-
да места скреплений станут прочными,
ни огонь, ни железо их не берут.
(4)	Подобно огню, который в тростни-
ке, соломе и заячьем волосе легко вспы-
хивает, но быстро угасает, если не найдет
себе другой пищи, любовь ярко воспла-
меняется цветущей молодостью и телес-
ной привлекательностью, но скоро угас-
нет, если ее не будут питать душевные
достоинства и добрый нрав юных супру-
гов.
(5)	Ловля с помощью отравы позво-
ляет легко и быстро добыть рыбу, но
портит ее, делая несъедобной; так и
жены, которые ворожбою и приворотны-
ми зельями стараются удержать при
себе мужей, чувственными наслажде-
ниями пленяют их, но живут потом с
умалишенными и безумными. Даже
Кирке никакой не было пользы от закол-
дованных ею, и не знала она, что с
ними делать, превращенными в ослов
и свиней, зато в Одиссея, который оста-
вался в здравом уме и держался с нею
осмотрительно, влюбилась до беспа-
мятства 4.
(6)	Жены, которые предпочитают по-
мыкать глупым мужем, нежели слушать-
ся умного, напоминают таких, кто в пути
предпочитает вести за собою слепца, чем
прилично (а так оно и есть) при посто-
ронних любезничать, целоваться и обни-
маться, то разве не больший стыд при
посторонних браниться и ссориться,
нежность и ласку к жене проявлять вти-
хомолку, зато читать ей нравоучения и
делать замечания откровенно и во все-
услышание?
(14)	Зеркало, даже украшенное золо-
том и драгоценными камнями, совершен-
но бесполезно, если не дает похожего
изображения; так и от богатой жены про-
ку никакого, если своим поведением и
настроением она не проявляет с мужем
единодушия и сходства. Ведь такое зер-
кало, в котором лицо веселое выглядит
хмурым, а мрачное и хмурое смотрит-
ся радостным и сияющим, испорчено и
негодно; значит, и жена невыносима та-
кая, что хмурится, когда муж не прочь
с ней поиграть и полюбезничать, а когда
он занят серьезным делом, резвится и
хохочет: первое означает, что муж ей
противен, второе — что она к нему рав-
нодушна. Геометры утверждают, что ли-
нии и плоскости сами по себе неподвиж-
ны, а движутся вместе с телами; так и
жене следует своих чувств не иметь, но
вместе с мужем и печалиться, и веселить-
ся, и тревожиться, и смеяться.
(15)	Мужья, которые не любят, чтобы
жены с ними ели за одним столом, при-
учают их утолять голод в одиночку. Точ-
но так же, кто держится с женой слиш-
ком сурово, не удостаивая шуток и смеха,
тот принуждает ее искать удовольствий
на стороне.
(16)	За трапезою персидских царей их
законные супруги восседают рядом и
едят с ними вместе, когда же цари хотят
пить и веселиться, тогда, отсылая закон-
ных жен своих, призывают музыкантш и
наложниц, и правильно делают, что не
допускают жен до участия в своих
развратных попойках. Но если обыкно-
венный муж, к тому же сластолюбивый
и распущенный, иной раз и согрешит со
служанкой или гетерой, жена пусть не
бранится и не возмущается, считая, что
именно из уважения к ней участницей
непристойной, разнузданной пьянки он
делает другую.
(17)	Если цари любят музыку, их
царствование производит множество му-
зыкантов, если любят ученость — рас-
цветают науки, если любят борцовские
состязания — умножается число атле-
тов. Так и муж, который слишком забо-
тится о своей внешности, жену приучает
к неумеренности в нарядах; сластолюби-
вый муж делает жену распутной и по-
хотливой; супруга порядочного и добро-
детельного человека становится скром-
ной и целомудренной.
(18)	Молоденькую девушку-спартан-
ку однажды кто-то спросил, приходи-
лось ли ей спать с мужчиной. «О нет! —
отвечала она.— Это ему со мной прихо-
дилось». Именно так, я считаю, должна
себя вести замужняя женщина: не укло-
няться, не выражать недовольства,
когда муж затевает нечто подобное, ибо
это говорит о высокомерии и холодно-
сти, но и самой не напрашиваться, ибо
так поступают только бесстыжие рас-
путницы.
(19)	Заводить собственных друзей
жена не должна; хватит с нее и друзей
мужа. Но самые главные и самые могу-
щественные из них — это боги, а потому
только тех богов супруге подобает чтить
и признавать, коим поклоняется муж,
для бесполезных же обрядов и чужезем-
ных суеверий держать двери дома запер-
тыми. Ни одному из богов не могут быть
приятны обряды, если жена совершает
их тайком и украдкой.
(20)	Платон говорит, что блаженно и
счастливо то государство, где «мое» и.«не
мое» считаются наихудшими словами и
все рвение, какое только есть, гражда-
не употребляют на общее дело. Но куда
больше такие слова необходимо исклю-
чить из семейной жизни. Как ушибы ле-
вой стороны, по словам врачей, отдаются
болью справа, так и жене следует болеть
за дела мужа, а мужу за дела жены, и как
путы, переплетаясь между собой, стано-
вятся прочнее, так и супруги крепче при-
вязываются друг к другу, если на прояв-
ление заботы каждый из них отвечает
другому тем же. Сама природа, телесно
соединяя нас, берет долю от каждого и
смешивает воедино, так что порождае-
мое на свет получается общим для обоих,
и никто не в состоянии отделить и раз-
личить в нем собственные черты от черт
другого. Именно такая общность имуще-
ства украшает и супругов, все сливших
и переплавивших в одно общее достоя-
ние, чтобы не различать свое и чужое, а,
наоборот, своим считать все, чужим —
ничего. Подобно тому как разбавленное
вино мы называем вином, хотя вода в нем
составляет большую часть, так и дом со
всем, что в нем есть, следует считать
собственностью мужа, даже если боль-
шую часть принесла в приданое жена.
40
(21)	Алчной была Елена, сластолюбив
был Парис, разумен Одиссей, верна Пе-
нелопа. Потому и оказался один брак
счастливым и подражания достойным,
другой же Илиаду бедствий принес как
эллинам, так и варварам.
(22)	Римлянин, которого друзья
упрекали за то, что он развелся с це-
ломудренной, богатой и красивой же-
ной, выставил вперед ногу и сказал
им: «На вид этот башмак тоже кра-
сив и ничуть не изношен, но никто
не знает, где он мне жмет!» Зна-
чит, не на приданое, не на знатность,
не на красоту свою следует полагаться
жене, а на то, чем по-настоящему можно
привязать к себе мужа: на любезность,
добронравие и уступчивость, и качества
эти проявлять каждодневно не через си-
лу, как бы нехотя, но с готовностью, ра-
достно и охотно. Лихорадку, возникаю-
щую незаметно и набирающую силу пос-
тепенно, врачи считают более опасной,
нежели та, причины которой ясны и оче-
видны; так и скрытые от окружающих
мелкие, непрерывные, повседневные ссо-
ры жены с мужем как ничто другое при-
водят в разлад и расстройство их сов-
местную жизнь.
(23)	Царь Филипп 7 влюбился в некую
уроженку Фессалии, которая, как пого-
варивали, околдовала его приворотным
зельем. Олимпиада приложила все силы,
чтобы заполучить эту женщину в свои
руки. Когда же ее привели на глаза цари-
це и оказалось что она не только замеча-
тельно красива, но и в разговоре держит-
ся разумно и с достоинством, «Прочь,
клевета! — воскликнула Олимпиада.—
Приворотное зелье твое в тебе самой».
Итак, законной супруге не страшно со-
перничество, если мужа она пленяет нра-
вом и добродетелью, в самой себе сое-
диняя все: и приданое, и знатность, и
приворотные зелья, и даже сам пояс Аф-
родиты.
(24)	Та же Олимпиада про какого-то
молоденького флейтиста, который же-
нился на женщине красивой, но пользо-
вавшейся дурной славой, сказала: «Он
потерял рассудок, иначе бы не женился
глазами». Жениться и в самом деле сле-
дует не глазами и не пальцами, как это
делают некоторые, подсчитывая, сколько
за невестой приданого, вместо того что-
бы выяснить, какова она будет в совмест-
ной жизни.
(25)	Сократ советовал молодым лю-
дям чаще смотреться в зеркало, безобра-
зным — чтобы скрасить безобразие доб-
родетелью, красивым — чтобы не позо-
рить красоты злонравием. Хорошо бы и
замужней женщине, держа в руках зер-
кало, говорить себе, если она некрасива:
«Какова же буду, если стану еще и не-
скромной?», а если красива: «Какова же
буду, если стану еще и скромной?» Дур-
нушке делает честь, если за добронра-
вие ее любят больше, чем любили бы за
красоту.
(26)	Дочерям Лисандра сицилийский
тиран прислал дорогие плащи и ожере-
лья, но Л исандр эти дары отверг, сказав-
ши: «Такие украшения скорее опозорят,
нежели украсят моих дочерей». Но еще
раньше Лисандра это сказал Софокл:
О нет, не украшением то было бы,
напротив,— лишь позором и безумием!
Ведь «украшение», как говорил Кратет,
«есть то, что украшает», а украшает жен-
щину то, что делает ее более красивой,
но делает ее таковою не золото, изумру-
ды и пурпур, а скромность, благопристой-
ность и стыдливость.
(27)	Принося жертвы Гере Браковер-
шительнице, желчь отделяют от осталь-
ных внутренностей и закапывают возле
алтаря; тем самым законодатель наме-
кает, что злобе и вспыльчивости не
место в супружеской жизни. Замужней
женщине к лицу строгость, но пусть эта
резкость будет полезной и сладкой, как у
вина, а не горькой, как у алоэ, и неприят-
ной, словно лекарство.
(28)	Ксенократу, отличавшемуся не-
сколько угрюмым нравом, но в остальном
безупречному, Платон советовал прино-
сить жертвы Харитам. И целомудренной
жене, я полагаю, очень важно держаться
с мужем приветливо, чтобы, как говорил
Метродор, быть ему приятной супругой и
«не досаждать своей добродетелью».
Скромнице не следует пренебрегать
чистоплотностью, а любящей мужа —
проявлениями нежности; ведь суровость
делает отталкивающим целомудрие же-
ны, равно как и неопрятность — ее
простоту.
(29)	Та, что не решается в присутст-
вии мужа смеяться и шутить из боязни
показаться дерзкой и распущенной, по-
добна той, что даже маслом не смазы-
вает головы, чтобы не показалось, будто
она умащена благовониями, и не умывает
лица, чтобы не показалось, будто оно на-
румянено. Поэты и ораторы, избегая
слов простонародных, грубых и низмен-
ных, стараются увлечь и взволновать
41
слушателя стройностью изложения и
нравственностью содержания. И замуж-
няя женщина поступит разумно, если от-
кажется от распутных, развязных, улич-
ных манер и будет пленять мужа житей-
скими и нравственными достоинствами,
стараясь расположить его к себе добро-
детелью в сочетании с приятностью. Ес-
ли же она от природы надменна и нелас-
кова, муж к этому должен относиться
снисходительно и, подобно Фокиону, ска-
завшему, когда Антипатр потребовал от
него некрасивого, недостойного поступ-
ка: «Нельзя во мне иметь и друга, и
льстеца», рассуждать о своей целомуд-
ренной, но суровой жене так: «Нельзя
в одной и той же иметь и супругу
и гетеру».
(30)	По древнему обычаю, женщины
в Египте не носили башмаков, чтобы
больше сидеть дома. Если у наших жен-
щин отобрать расшитые золотом санда-
лии, ожерелья и браслеты, пурпурные
одежды и жемчуг, большинство из них
перестанет ходить в гости.
(31)	Феано8, набрасывая на себя
плащ, нечаянно обнажила руку до локтя.
«Какая красивая рука!» — воскликнул
кто-то. «Но не каждому доступная!» —
возразила она. Порядочная женщина не
только руку свою, но даже разговоры не
должна выставлять напоказ, и подавать
голос при посторонних должно быть ей
так же стыдно, как раздеваться при них,
ибо голос выдает и нрав говорящей, и
свойства ее души, и настроение.
(32)	Фидий,сделавдляэлейцевстатую
Афродиты, изобразил ее попирающей че-
репаху, в знак того что женщинам прили-
чествует домоседство и молчание. Разго-
варивать жена должна тол ько с мужем, а
с другими людьми — через мужа, и пусть
этим не огорчается, ибо, подобно флей-
тисту, она издает звуки хоть и не своими
устами, зато более внушительные.
(33)	Богачи и цари, оказывая почет
философам, делают честь и им, и себе, но
философы, заискивая перед богачами, им
славы не прибавляют, а вот себя бесчес-
тят. То же самое можно сказать и о жен-
щинах: повинуясь мужьям, они заслужи-
вают похвалу и уважение, а добиваясь
над ними власти, позорят не только их,
но еще больше самих себя. Справедли-
вый же муж повелевает женою не как хо-
зяин собственностью, но как душа те-
лом; считаясь с ее чувствами, и неизмен-
но благожелательно. О теле можно по-
настоящему заботиться, не потворствуя,
однако, его вожделениям и прихотям;
и женою можно управлять так, чтобы это
ей доставляло радость и удовольствие.
(34)	Тела, как утверждают философы,
бывают трех видов: одни состоят из обо-
собленных частей, как, например, флот
или стоящее лагерем войско; другие —
из сопряженных частей, как дом или
корабль; третьи образуют единое, срос-
шееся целое, как всякое животное.
Примерно так же и супружеский со-
юз, если он основан на взаимной люб-
ви, образует единое, сросшееся целое;
если он заключен ради приданого или
продолжения рода, то состоит из сопря-
женных частей; если,же — только затем,
чтобы вместе спать, то состоит из час-
тей обособленных, и такой брак правиль-
нее считать не совместной жизнью, а
проживанием под одной крышей. Слов-
но жидкости, которые, по словам естест-
воиспытателей, смешиваясь, растворя-
ются друг в друге без остатка, вступа-
ющие в брак должны соединить и тела,
и имущество, и друзей, и знакомых. Не-
даром римский законодатель воспретил
супругам обмениваться подарками: для
того чтобы они не могли иметь своего
личного имущества и все считали об-
щим.
(35)	В ливийском городе Лепта есть
старинный обычай, по которому молодая
супруга на следующий день после свадь-
бы посылает к матери мужа просить ку-
хонный горшок, а та не дает, отвечая,
что горшка у нее нет, и делается это для
того, чтобы невестка сразу узнала, что
свекровь ласковой не бывает, и потом,
если случится между ними что-нибудь
более серьезное, переносила это спокой-
но и сдержанно. Помня об этом, жене
следует избегать стычек со свекровью,
ведь матерям вообще свойственно ревно-
вать сына к невестке, и помочь здесь мо-
жет только одно: добиваться расположе-
ния мужа так, чтобы любовь его к матери
не уменьшалась и не слабела.
(36)	Матери, кажется, больше любят
сыновей, за то, что те способны быть им
помощниками и защитниками, отцы
же — дочерей, за то, что те сами нужда-
ются в их защите и покровительстве, но
если супруги одинаково уважают друг
друга, то один из них с радостью и удо-
вольствием отдаст предпочтение склон-
ности другого. Впрочем, это не так уж и
важно, зато очень славно, когда родите-
лям мужа жена старается выказатьболь-
ше уважения, нежели своим собствен-
42
ним, и стоит произойти какой-нибудь не-
приятности, рассказывает о ней родите-
лям мужа, а от своих скрывает. Ведь зна-
ки доверия порождают обратное доверие
и проявление любви — такую желюбовь.
(37)	Эллинам, служившим в войске у
Кира, военачальники приказали встре-
чатьврага молча, если он нападаете кри-
ком, и, наоборот, бросаться на него с кри-
ками, если враг молчит. Умная жена,
пока разгневанный муж кричит и бра-
нится, хранит молчание, и лишь когда
он умолкает, заводит с ним разговор,
чтобы смягчить его и успокоить.
(38)	Прав Еврипид, порицая тех, кто
играет на лире во время попойки: не за-
тем нужна музыка, чтобы расслаблять
тех, кто и без того получает удовольст-
вие, а скорее затем, чтобы укрощать гнев
и смягчать горе. Считайте же, что непра-
вильно поступают те супруги, которые,
желая получить удовольствие, спят
вместе, но стоит им разругаться и поссо-
риться, ложатся врозь; ведь именно
тогда им нужно призвать на помощь
Афродиту, наилучшую целительницу
такого рода огорчений. Даже поэт нас
этому поучает, выводя где-то Геру го-
ворящей:
г ...и окончу их давнюю распрю
тем, что на одр возведу, дабы вновь
сочетались любовью.
(39)	Избегать столкновений мужу с
женой и жене с мужем следует везде
и всегда, но больше всего этого нужно
остерегаться на супружеском ложе. Та,
что, рожая, стонала и мучилась, говори-
ла укладывавшим ее в постель: «Разве
поможет постель в беде, которую она по-
родила?» Ссорам,перебранкам и взаим-
ному озлоблению, если они начались на
ложе, нелегко положить конец в другое
время и в другом месте.
(40)	Гермиона, похоже, была права,
когда говорила:
Меня сгубило общество дурных подруг.
Впрочем, так происходит не всегда, а
только в тех случаях, когда раздоры с
мужем и ревность распахивают не толь-
ко двери, но и уши перед такого рода
женщинами. Тут-то и надо разумной
жене закрывать уши, остерегаясь на-
шептываний, чтобы к огню не добавлять
огня, и пусть она следует изречению
Филиппа. Когда друзья подстрекали его
против эллинов, с которыми он, дескать,
хорошо обошелся и которые его же ху-
лят, Филипп, говорят, ответил: «Что же
было бы, если б мы с ними еще и плохо
обошлись?» Поэтому, когда клеветницы
говорят: «Ты любишь мужа и хранишь
ему верность, а он тебе причиняет толь-
ко огорчения», им надо отвечать: «Что
же будет, если я начну еще оскорблять
его и ненавидеть?»
(41)	Увидев беглого раба, хозяин пус-
тился за ним в погоню, а когда тот, уди-
рая, спрятался на мельнице, воскликнул:
«Где, как не здесь, мне приятнее всего
видеть тебя?» Так и жена, из ревности
затеявшая развод и мучительно пережи-
вающая это, пусть скажет тебе: «Чем
же еще и как доставлю моей соперни-
це радость, если не тем, что, терзаясь
от горя и восставая против мужа, покину
свой дом и брачное ложе?»
(42)	У афинян три пахоты справляют-
ся как священные праздники: первая на
Скиросе, в память о древнейшем посеве
хлеба, вторая в Рарии, третья, именуемая
Бузигием, у подножия Пелия. Но еще бо-
лее священны брачная пахота и посев, и
прекрасно сказал об Афродите Софокл,
назвав ее «плодоносной Кифереей» 9. А
потому муж и жена должны к этому от-
носиться с особым благоговением, не ос-
квернять себя нечестивыми и беззакон-
ными внебрачными связями, не сеять
там, где не желают иметь плода, чтобы
не пришлось его стыдиться и прятать.
(43)	Когда оратор Горгий держал в
Олимпии речь о согласии между эллина-
ми, Меланфий воскликнул: «Это он-то
нам советует быть единодушными — он,
кто не может добиться согласия всего
между тремя людьми: собою, женой и
служанкой?» (Кажется, Горгий был в
любовной связи со служанкой, и жена
его ревновала к ней.) И в самом деле,
тому, кто хочет улаживать дела друзей
или дела общественные, сперва нужно
уладить отношения в собственном доме;
ведь проступки жен, похоже, легче
скрыть от толпы, нежели проступки по
отношению к женам.
(44)	Говорят, что кошки от запаха
благовоний свирепеют и бесятся, а если
бы и женам хоть раз случилось от бла-
говоний прийти в такую же ярость и бе-
шенство, мужья побоялись бы впредь
умащаться и так сильно их озлоблять
ради пустячного для себя удовольствия.
Поскольку, однако, с женами это случа-
ется не оттого, что мужья умащаются, а
оттого, что изменяют им с другими жен-
щинами, несправедливо ради мимолет-
ной прихоти причинять женам столько
горя и страданий, и приближаться к ним
43
следует только непорочным, чистым от
прикосновений других женщин, словно к
пчелам, которые, как утверждает пове-
рье, негодуют и бросаются на тех, кто
только что имел дело с женщиной.
(45)	К слонам нельзя приближаться
в белой одежде и к быкам в красной, ибо
от названных цветов эти животные при-
ходят в сильнейшую ярость, а тигрицы,
говорят, от звуков тимпана безумеют на-
столько, что разрывают себя на части.
Раз уж и мужья бывают такие, что не
переносят вида багряных и пурпурных
одежд или звуков кимвала и тимпана,
разве трудно женам обойтись без этого
и не раздражать мужей, вместо того что-
бы жить с ними в мире и спокойствии?
(46)	Некая женщина, которую Фи-
липп хотел силком привести к себе, взмо-
лилась: «Отпусти меня! В темноте все
женщины одинаковы». Слова эти, если
их отнести к развратным и похотливым,
вполне справедливы; что же касается
законной супруги, то она, после того как
гаснет светильник, менее всего должна
походить на первых встречных женщин,
но, напротив, пока ее тело невидимо,
должна сиять стыдливостью, послуша-
нием итакой нежностью, какая подобает
единственно мужу.
(47)	Платон советовал старикам по
отношению к юношам вести себя особен-
но скромно, чтобы и юноши к ним отно-
сились с почтением, ибо там, где бес-
стыдны старики, юношам невозможно
быть скромными и почтительными. Пом-
ня об этом, и муж пусть ведет себя по от-
ношению к жене не менее скромно, пони-
мая, что спальня для нее может стать
школою как добродетели, так и распу-
щенности. А тот, кто сам предается на-
слаждениям, кои запрещает супруге, по-
добен воину, который, отдавшись в плен
к неприятелю, советует другому воину
сражаться до последнего...
По летам своим, Поллиан, ты уже со-
зрел для философии; украшай же свой
нрав тонкой ученостью, общаясь и бесе-
дуя с теми, кто может быть в этом поле-
зен; для супруги же отовсюду собирай,
словно пчела, все хорошее и, принося до-
мой, делись с нею и беседуй, знакомя
со всем лучшим, что доведется тебе чи-
тать или слышать. Ты ей теперь «и отец,
и брат, и почтенная матерь», но не менее
важноуслышатьотсупруги слова: «Муж,
ты отныне единственный мой наставник,
философ и учитель во всем, что касается
прекрасного и божественного». Такого
рода учение лучше всего отвлекает жен-
щин от ненужного и вредного: учась гео-
метрии, жена постыдится плясать и не
даст обмануть себя заклинаньям чароде-
ев, коль зачарована творениями Платона
и Ксенофонта. А если кто и пообе-
щает похитить с неба луну, она лишь
посмеется невежеству и глупости жен-
щин, которые этому верят, ибо, не чуж-
дая астрономии, слыхала про Аглаонику,
дочь фессалийца Гегетора, которая была
сведуща в лунных затмениях и, заранее
расч исляя время, когда это светило скро-
ется в тени, обманывала женщин, уверяя
их, будто луну с неба свела она. Ребен-
ка, как утверждают, еще ни одна женщи-
на не родила без общения с мужчиной, а
плод, который у женщин во чреве из-за
неправильного развития затвердевает в
виде бесформенного комочка плоти, зо-
вется «жерновом». Того же следует осте-
регаться и в отношении женской души.
Если не получает она семени разумных
поучений, не просвещается, общаясь с
мужем, то, предоставленная самой себе,
родит множество предрассудков, дурных
мыслей и желаний.
А ты, Евридика, старайся следовать
мудрым и полезным изречениям, почаще
тверди слова, усвоенные от нас еще в де-
вичестве, чтобы супруга радовать, а
других женщин приводить в восхище-
ние великолепным, пышным убранст-
вом, не стоящим ни малейших денег.
Приобрести жемчуга, такие как у этой
богачки, или облачиться в шелка, как
у той иноземки, без крупных затрат ни-
как невозможно, зато убранствами
Феано, Клеобулины, жены Леонида
Горго, сестры Феагена Тимоклеи, зна-
менитой некогда Клавдии, дочери Сци-
пиона Корнелии и прочих жен имени-
тых и славных обзавестись можно да-
ром и, украсившись ими, жизнь
прожить столь же славную, сколь и
счастливую. Если Сапфо изящество пе-
сен своих гордилась настолько, что не-
кой богачке писала:
После смерти ждет тебя мрак забвенья:
не причастна ты к Пиерийским розам,—
то разве не больше у тебя будет осно-
ваний гордиться, если не к розам будешь
причастна, но к плодам, коими Музы со
всею щедростию награждают почитате-
лей наук и философии?
Плутарх. Соч. М., 1982. С. 317—359
44
Из диалога «Об Эроте»
Участники диалога: Флавиан, Автобул
1. Флавиан. Ты говоришь, Авто-
бул, что речи об Эроте, которые ты, по
нашей просьбе, намерен теперь передать
нам — то ли по записи, то ли за-
помнив их по частым рассказам твоего
отца, были произнесены на Геликоне?
Автобул. На Геликоне, Флавиан,
у самих Муз, на празднестве Эрота
в Феспиях: феспийцы каждый пятый
год справляют с большой торжествен-
ностью и блеском празднества в честь
как Муз, так и Эрота.
Мой отец и мать вскоре после женить-
бы, вследствие неладов между их роди-
телями, приехали в Феспии для жертво-
приношения Эроту. Из Херонеи его
сопровождали близкие друзья, а в Фес-
пиях он встретил Дафнея, сына Архи-
дама,— этот Дафней был влюблен в
Лисандру, дочь Симона, и имел наи-
больший успех среди всех сватавшихся
к ней — и приехавшего из Титоры Сок-
лара, сына Аристиона. Были там и тар-
сиец Протоген, и македонянин Зев-
ксипп, связанные с отцом гостеприимст-
вом; присутствовало также, по словам
отца, большинство видных беотийцев.
[Возник спор о любви и браке, в
котором отца Аристобула и его дру-
зей просили быть третейскими судьями.
Первыми вступили в диспут Прото-
ген и Дафней.]
Протоген: «Так ты полагаешь, что
я воюю с Эротом, а не сражаюсь за Эро-
та против распущенности и нечестия,
которые насильственно прикрывают са-
мыми красивыми и торжественными
именами постыднейшие действия и стра-
сти?» На это Дафней возразил: «Ты,
значит, называешь постыднейшим дей-
ствием сочетание мужчины и женщины,
священнее которого нет и не может быть
никакого другого соединения?» —
«Действительно,— сказал Протоген,—
законодатели справедливо превозносят
это соединение как необходимое для
продолжения человеческого рода и про-
славляют его перед толпой. Но у истин-
ного Эрота нет ничего общего с гинеке-
ем, и я утверждаю, что отношение к
женщинам или девушкам тех, кто к ним
пристрастился, так же далеко от Эрота,
то есть любви, как отношение мух к
молоку, или пчел к сотам, или поваров
к откармливаемым ими в темноте теля-
там и птицам, к которым они не испы-
тывают никаких дружественных чувств.
Но подобно тому, как влагаемое в
нас природой влечение к хлебу и другой
пище ограничено мерой достаточности,
а излишество в этом получает название
обжорства или чревоугодия, так жен-
щина и мужчина от природы нуждаются
в даваемом ими друг другу удовлетво-
рении, но если ведущее к этому влече-
ние достигает такой силы, что становит-
ся яростным и неудержимым, то не по-
добает давать ему имя Эрота. Эрот,
соприкоснувшись с молодой и одарен-
ной душой, приводит ее к добродетели
по пути дружбы; а желания, устремлен-
ные на женщину, в лучшем случае за-
вершаются преходящим телесным на-
слаждением. В этом смысл ответа, ко-
торый был дан Аристиппом человеку,
жаловавшемуся, что Лайда его не лю-
бит. «Я знаю,— сказал Аристипп,— что
вино и рыба меня не любят, и, однако,
я с удовольствием пользуюсь тем и дру-
гим». Ведь цель желания — наслажде-
ние и удовлетворение. А Эрот, утратив
ожидание дружбы, не желает оставать-
ся прежним и ублажать цветущую мо-
лодость, раз она не воздает ему душев-
ным расположением, основанием для
дружбы и добродетели.
Ты помнишь обращенные к жене сло-
ва трагического персонажа:
Готов легко терпеть я даже ненависть,
когда за то корысти ожидать могу.
Нисколько не более причастен Эроту
тот, кто не из корысти, а ради полового
удовлетворения терпит дурную и бес-
сердечную жену. Так, комик Филиппид,
высмеивая ритора Стратокла, сказал:
поцеловать в затылок не дотянешься.
Если и такое душевное состояние при-
ходится назвать Эротом, то это Эрот
поддельный и незаконный, как бы низво-
дящий гинекей до Киносарга ’. Или точ-
нее: подобно тому как только горный
орел — настоящий, тот, которого Гомер
называет «черным» и «ловчим», а дру-
гие — низкопородные, питающиеся по
болотным местам рыбой и непроворны-
ми птицами и в поисках пропитания
часто издающие какие-то жалобные
крики,— так и Эрот подлинный только
один, обращенный к мальчикам, не
«блистающий огнем желания», как ска-
зал о любви к девушкам Анакреон, не
«надушенный и наряженный», а про-
стой и неиспорченный, каким ты уви-
дишь его в философских собеседованиях
45
в гимнасиях и палестрах, в поисках мо-
лодых людей, достойных того, чтобы
обратиться к ним с настойчивым благо-
родным призывом к добродетели.
Но другого Эрота, расслабляющего и
домоседствующего, близкого к женским
уборам и ложам, ищущего изнежен-
ности, развращенности и недостойных
мужа наслаждений, чуждого дружбы и
божественного огня, необходимо отверг-
нуть... [Дафней]: «Если же, как говорит
Протоген, с мальчиками не происхо-
дит плотское общение, то как возможен
Эрот там, где нет Афродиты, которую
он волею богов призван почитать и ко-
торая уделяет ему от своего достоинства
и силы? А если и есть какой-то Эрот
без Афродиты, подобно тому как су-
ществует опьянение без вина, вызывае-
мое напитком из фиг или ячменя, то он
будет способен только возбуждать, не
принося плода и завершения, а только
пресыщение и отвращение».
6. Слушая это, Писий явно раздра-
жался против Дафнея и, когда тот при-
остановился, воскликнул: «Клянусь Ге-
раклом, какое легкомыслие и какая дер-
зость! Люди, уподобляясь собакам, ко-
торых их пол привязывает к самке, пе-
реселяют бога из гимнасиев, портиков и
освещенных солнцем мест философских
собеседований в притоны, с их бритвами
и притираниями общедоступных жен-
щин: ведь честным женщинам, конечно,
не подобает ни влюбляться, ни быть
предметом влюбленности».
Тут, вспоминал мой отец, он сам, при-
коснувшись к руке Протогена, сказал:
«То слово изощрило рать аргивскую.
Клянусь Зевсом, Писий, забыв всякую
меру, заставляет нас стать на сторону
Дафнея. Ведь он устраняет из брачного
общения любовь и делает его непри-
частным к вдохновляемой божеством
дружбе; а тогда, без порождаемых Эро-
том доверия и приязни, целость брака
поддерживается, словно ярмом и уздой,
только стыдом и страхом».
«Какая же разница, относится ли к
вере в Зевса, или в Афину, или в Эрота
то, что мы станем подвергать сомнению
или отрицанию? Ведь не впервые ныне
Эрот требует алтаря и жертвоприноше-
ния, он не пришелец, воспринятый нами
от варварского суеверия, как какие-
нибудь Аттисы и Адонисы, тайком про-
бравшиеся к нам под покровительством
полумужей и женщин и присвоившие
себе не подобающие им почести, за что
они должны были бы подвергнуться су-
дебному преследованию.
Когда Эмпедокл говорит о Дружбе:
Разумом видима только она, а глазам
недоступна,—
то это же надо отнести и к Эроту: он
имеет не зримый, а только умопостигае-
мый образ, наравне с наиболее древни-
ми богами.
Если ты для каждого из них будешь
добиваться доказательств существова-
ния, если будешь исследовать все свя-
щенное и к каждому алтарю подходить
с философской проверкой, то ни один из
этих богов не останется за пределами
твоих придирчивых подозрений. Не бу-
дут уклоняться далеко.
Величье Афродиты кто постигнуть мог?
Она всему на свете процветание,
Ее творенье все, что на земле живет.
Совершенно справедливо назвал ее
Эмпедокл2 «дарящей жизнь», а Со-
фокл 3— «благоплодной». И однако же,
великое и удивительное дело Афродиты
является и делом сопутствующего ей
Эрота, без соучастия которого оно те-
ряет всякую привлекательность, оста-
ваясь
далеким от любви и почитания.
Действительно, чуждое Эроту телес-
ное общение, имея своим пределом
удовлетворение потребности, подобное
удовлетворению голода и жажды, не
приводит ни к чему прекрасному; но
благодаря Эроту богиня, устраняя пре-
сыщение, приносит дружескую любовь и
душевное единение.
Поэтому Парменид 4 в «Происхожде-
нии мира» говорит об Эроте как о стар-
шем среди всех порождений Афродиты:
Первым Эрота она породила, древнейшего
бога.
Гесиод 5 же с большей, по-моему, фило-
софской глубиной называет Эрота ста-
рейшим из всех вообще богов, причаст-
ным к рождению всего существующего.
Итак, если мы лишим Эрота приноси-
мых ему почестей, то не останутся не-
затронутыми и почести Афродиты. И тут
нельзя ссылаться на то, что некоторые
бранят Эрота, но воздерживаются от
нападок на Афродиту; так, с одной и
той же трагической сцены мы слышим:
Эрот бездельник — божество бездельников,—
46
а вместе с тем:
Киприда, дети,— это не только Киприда,
она может быть носительницей и многих
других имен:
она и Аид, она и неистребимая жизнь,
она и исступленная Лисса.
Так и среди прочих богов нет, пожа-
луй, ни одного, который избегнул бы
злословия со стороны злословящего не-
вежества. Обратимся к примеру Ареса,
как бы занимающего на чертеже про-
тивоположное Эроту место: сколько по-
честей уделяют ему люди, и ему же при-
ходится слышать столько порицаний:
Слепой Арес с обличьем вепря дикого
какие беды нам сулит, о женщины!
Гомер называет его перебежчиком и
запятнанным кровью. Хрисипп6, рас-
суждая об его имени, вводит в свое
объяснение злой смысл: он называет
Ареса «убийцей», и по этому пути идут
те, которые полагают, что Арес — это
наименование буйственного, раздражи-
тельного и злобного начала в нашей
природе. Другие скажут, что Афроди-
та — это любовное желание, Гермес —
слово, Музы — искусства, Афина —
разум. Ты видишь, какая пропасть без-
божия разверзается перед нами, если
мы сведем каждого бога к олицетворе-
нию той или иной из наших страстей,
способностей или добродетелей».
«Я это вижу,— отвечал Пемптид,—
но нечестиво не только считать богов на-
шими страстями, но и обратное — счи-
тать наши страсти богами». Тогда отец
спросил: «Что же, считаешь ли ты Ареса
богом или нашей страстью?» И когда
Пемптид ответил, что Ареса, поддержи-
вающего в нас гневливость и мужест-
венность, он принимает за бога, отец
воскликнул: «Значит, Пемптид, то, что в
нас является началом буйства, воин-
ственности, раздоров, имеет своего
бога, а начало дружбы, общительности,
сближения божеству непричастно?
И когда люди убивают друг друга, то за
ними: за их оружием, сражениями
у стен, уводом добычи — имеет наблю-
дение какой-то бог Эниалий или Стра-
тий, судья и вершитель, а когда мы стре-
мимся к душевной близости, завершаю-
щейся брачным общением, то нет бога,
который был бы нашим свидетелем,
надзирателем, руководителем и помощ-
ником?
Охотящимся на ланей, зайцев и оле-
ней сопутствует с кличем некая богиня
Агротера, а те, кто ловит волков и мед-
ведей при помощи хитрых приспособле-
ний — подкопов и тенет,— обращаются
с молитвой к Аристею,
кто для зверей ловушки первым устроил.
У Эсхила Геракл, намереваясь за-
стрелить птицу, призывает в помощники
другого бога:
Феб дальновержец, ты направь стрелу мою.
А человека, добивающегося самой
прекрасной добычи — любви, не на-
правляет и не поддерживает ни один
бог, ни один демон? Я думаю, что ни дуб,
ни оливы, ни виноградная лоза, которую
Гомер почтил названием «укрощен-
ной», не превосходят, милый Дафней,
красотой и достоинством человеческое
растение, которое черпает силы своего
развития в просвечивающей в нем
свежести и красоте как тела, так и
души»...
Ведь мы видим воина, который, отло-
жив в сторону свои доспехи, отрешился
и от воинственного исступления:
Покорился Атрид, и клевреты
весело с плеч Менелая оружия светлые
сняли,
он сидит как посторонний наблюдатель
подвигов других; необузданные пляски
вакхантов и корибантов затихают и
успокаиваются, как только музыканты
оставили трохеический ритм и фригий-
ский лад; точно так же и Пифия ', сойдя
со вдохновляющего ее треножника, об-
ретает полное успокоение. Но любовное
безумие, раз оно охватило и воспламе-
нило человека, не прекратит никакая
Муза, никакой чарующий напев, ника-
кая перемена места: влюбленные и в
присутствии прекрасного предмета их
любви находят в нем отраду, и в отсут-
ствии тоскуют по нем, и днем пресле-
дуют, и ночью поют у его дверей, и
трезвые призывают, и в застолье при-
ветствуют.
Сказанное кем-то о созданиях поэти-
ческого воображения, что они могут
быть названы снами бодрствующих
людей, с большим основанием можно
отнести к воображению влюбленных,
которые, находясь вдали от своих воз-
любленных, разговаривают с ними как
с присутствующими, приветствуют их,
обращаются к ним с упреками. Ведь
наше зрение все остальные образы
вписывает в память как бы водяными
красками, и они скоро бледнеют и ис-
47
чезают, и только образы любимых, как
вписанные восковой краской, сохра-
няются навсегда живыми, движущими-
ся, говорящими.
Римлянин Катон говорил, что душа
влюбленного живет в душе любимого.
Я же сказал бы, что в душе влюбленного
присутствует вся душа любимого, вся
его жизнь, характер и действия и благо-
даря этому влюбленный легко сокраща-
ет долгий путь, подобно киникам, кото-
рые говорят, что нашли «верный и ско-
рый путь к добродетели». Ведь душа
быстро приходит к дружбе и добродете-
ли, как бы несомая на волне страсти
вместе с богом.
Подводя итог, я скажу, что не без
участия божества преисполняет восторг
души влюбленных и не иной является
их покровителем и направителем, как
тот, которому мы посвящаем нынешнее
празднование и приносим жертву.
Но так как мы различаем богов преи-
мущественно по их силе и полезности,
соответственно с тем, что и среди че-
ловеческих преимуществ мы выделяем
как наиболее божественные царствен-
ность и добродетель, рассмотрим сна-
чала, не уступает ли Эрот в силе кому-
либо из богов.
Великую силу победы всегда одерживает
Киприда,—
говорит Софокл; велика и мощь Ареса;
но в этих богах мы некоторым образом
наблюдаем те две силы, которые в той
или иной мере уделены и остальным
богам: одна из них направлена на сбли-
жение с прекрасным, другая — на про-
тиводействие злому, и обе изначала
врожденны нашей душе, как это разви-
вает Платон в своем учении об идеях.
Установим же сразу, что цена делу
Афродиты, когда в нем не участвует
Эрот, одна драхма и что юноша, не
будучи влюбленным, не стал бы пере-
носить труды и опасности ради чувст-
венного наслаждения.
Не будем называть Фрину8, милый
друг, но как часто какая-нибудь Лайда
или Гнатенион,
Возжегши в доме свет призывный вечером,
выражает готовность принять у себя
путника, но тот проходит не останавли-
ваясь.
Но вот «подул внезапно ветер» Эрота
и страсти, и то, что было так ничтожно,
становится драгоценнее богатств Танта-
ла 9 и царской власти Гигеса 10. На-
столько бессильна и безрадостна бла-
госклонность Афродиты, если Эрот не
оживит ее своим дыханием...
Очень кстати нам здесь вспомнилась
Алкестида. Ведь хотя с Аресом у жен-
щин нет ничего общего, она, одержимая
Эротом, отваживается на смерть, вопре-
ки своей женской природе. И если
можно извлечь что-либо поучительное
из мифов, то предание об Алкестиде, о
Протесилае11 и об Орфеевой Еври-
дике показывает, что Эрот — единст-
венный из богов, ради которого Аид
оказывает уступку, тогда как вообще
он, как говорит Софокл,
ни милости, ни снисхождения
не знает, свят ему один лишь свой закон.
Влюбленных же он совестится, и толь-
ко по отношению к ним он не столь не-
умолим и непреклонен. Поэтому, мой
друг, хотя и хорошо быть посвященным
в элевсинские таинства, я вижу, что и
служителям, и посвященным в таинства
Эрота уготована лучшая доля в Аиде;
я не доверяюсь полностью мифам, но и
не отказываю им вовсе в доверии; они
каким-то образом соприкасаются с бо-
жественной правдой, когда говорят, что
есть для влюбленных какой-то путь вос-
хождения из Аида к свету. Как именно
это происходит, они не знают, как бы
сбившись с тропы философского рас-
суждения, которое было.впервые пока-
зано Платоном. Только слабые и не-
ясные проблески истины рассеяны в еги-
петской мифологии, но извлечь их и
прийти от этих малых начал к великим
выводам — дело очень трудное.
Итак, оставим это в стороне и после
того, как мы показали силу Эрота, рас-
смотрим его благосклонность к людям и
оказываемые им благодеяния — не в
том смысле, что он доставляет тем, на
кого он обращен, много добра, ибо это
очевидно для каждого, но еще больше
в том смысле, что делает лучшими самих
влюбленных. Еврипид 12, хотя и иску-
шенный в делах Эрота, восхищается
лишь наименее значительным из этих
благ, когда говорит:
Поэтом делает
Эрот того, кто от природы Музам чужд.
Он делает также рассудительным лег-
комысленного и мужественным, как мы
видели, робкого — подобно тому как
под воздействием жара гибкие древес-
ные ветви становятся жесткими.
48
Каждый влюбленный, хотя бы он был
от природы мелочен, становится щед-
рым, предупредительным и великодуш-
ным, всякие следы скаредности и среб-
ролюбия в нем расплавляются, словно
железо в огне, и он радуется, одаривая
любимого, больше, чем радовался бы,
сам получая подарки от других...
Более того,— сказал отец,— не прев-
ращает ли Эрот вообще людей угрюмых
и мрачных в приветливых и общитель-
ных?
Там, где горит огонек, приветливый облик
у дома,—
не так ли светлеет от эротического огня
и облик человека? Но большинство
людей проявляют в последнем случае
странное равнодушие: увидав ночью
свет в доме, воспринимают это как нечто
чудесное и восхитительное; а видя, как
мелкая и низменная душа внезапно на-
полняется разумением, свободолюбием,
благородством, привлекательностью,
щедростью, они не испытывают потреб-
ности воскликнуть вслед за Телемахом:
Здесь ясно присутствие бога.
А неудивительно ли, скажи, Дафней,
ради Харит, также и следующее. Влюб-
ленный, пренебрегая почти всем, кроме
предмета своей любви,— не только то-
варищами и домашними, но и законами,
и начальниками, и царями,— ничего не
боясь и ни перед чем не преклоняясь,
готовый противостать самому «копью
перуна», при первом взгляде на своего
возлюбленного
Поник, как кочет, рабское склонив крыло,
и его отвага сломлена, и подкошена
гордость его души.
Уместно вспомнить и Сапфо, нахо-
дясь по соседству с Музами. Римляне
говорят, что сын Гефеста Как выдыхал
струи пламени; а из уст Сапфо исходят
речи поистине смешанные с огнем, и она
в песнях воспроизводит жар своего
сердца...
И ведь многие видят то же самое тело,
ту же самую красоту, но охвачен Эро-
том только один. По какой причине?
Но разве непонятно, что имеет в виду
Менандр, когда говорит, что любовь —
это
души болезнь,
удар, источник раны внутренней.
Виновник этой болезни бог, который
одного поразит, а других оставит не-
затронутыми.
То, что было бы уместнее сказать в са-
мом начале, я не должен оставить неска-
занным хотя бы здесь, раз уж это «под-
вернулось на уста», по выражению
Эсхила, ибо это имеет величайшее зна-
чение. Если для всего, что входит в наше
сознание не через чувственное восприя-
тие, мы черпаем доверие либо в мифе,
либо в законе, либо в рассуждении, то
во мнениях о богах нашими руководите-
лями и зрителями всецело являются
поэты, законодатели и, в третью оче-
редь, философы. И что боги существуют,
это все они утверждают одинаково, но
весьма расходятся друг с другом отно-
сительно их числа, взаимоотношений,
сущности и силы. Философы полагают,
что боги,
не зная болезней и старости,
не зная трудов, избежали тяжелостопной
переправы Ахеронта.
Отсюда для них неприемлемы вво-
димые поэтами божества — Раздоры,
Мольбы, и они отказываются признать
в числе богов сыновей Ареса Страх и
Ужас. Во многом философы расходятся
и с законодателями. Так, Ксенофан 13
советовал египтянам, если они считают
Осириса смертным, не почитать его как
бога, а если считают богом, то не опла-
кивать. С другой стороны, поэты и
законодатели не хотят и слушать
философов, говорящих как о богах
о каких-то идеях, числах, монадах и
духах, и не могут их понять.
Вообще мнения в этой области пред-
ставляют великое разнообразие и про-
тиворечивость. Но подобно тому как в
Афинах некогда было три партии —
паралиев, эпакриев и педиеев, которые
находились в постоянных раздорах
между собой, но впоследствии, собрав-
шись вместе для голосования, отдали
все голоса Солону, избрав его верхов-
ным судьей, архонтом и законодателем,
как мужа бесспорно первенствующего
своими доблестями,— так и три теоло-
гические партии, расходясь во мнениях
и нелегко воспринимая отдельные взгля-
ды одна от другой, в одном непоколеби-
мо единодушны и Эрота одинаково
включают в число богов наиболее вы-
дающиеся из поэтов, законодателей и
философов...
Мы также усматриваем большое
сходство между Эротом и солнцем. Ни
то ни другое не огонь, хотя это и утвер-
ждают некоторые, а сладостное и жи-
вительное сияние и тепло, которое,
49
несясь от солнца к телу, доставляет ему
питание и рост, а от Эрота — достав-
ляет те же блага душам. И как солнце
теплее, показавшись из туч после дождя
или после тумана, так Эрот, восстанов-
ленный примирением с любимым после
размолвки, вызванной гневом или рев-
ностью, становится сладостнее и силь-
нее. Далее, как о солнце некоторые
думают, что оно гаснет и возгорается,
так же и Эрота они считают смертным и
непостоянным. И наконец, как тело, не
подвергшись предварительным упраж-
нениям, не может без вреда для себя
переносить сияние солнца, так и душа,
не получив надлежащего воспитания,
не способна безболезненно перенести
Эрота: и тело и душа выходят из
своего обычного состояния и впада-
ют в болезнь, в которой должны
винить не силу бога, а собственную
слабость.
Только в том приходится установить
различие, что солнце показывает зре-
нию одинаково прекрасное и безобраз-
ное, а Эрот направляет свой свет только
на прекрасное, побуждая влюбленных
только на него обращать взоры, а всем
остальным пренебрегать.
Землю мы считаем вовсе не сходной с
Афродитой, но те, кто называет Афро-
дитой луну, опираются на некоторое
сходство: луна причастна и земле и
небу и является местом смешения бес-
смертного и смертного; она бессильна
сама по себе и остается темной, если не
освещена солнцем, как Афодита без
поддержки Эрота. Итак, можно приз-
нать, что у луны больше сходства с Аф-
родитой, а у солнца с Эротом, чем с ос-
тальными богами, однако это сходст-
во — отнюдь не полное тождество: как
душа и тело — сущности не совпадаю-
щие, а различные, так и солнце есть
нечто зримое, а Эрот — нечто умозри-
тельное. И если такое утверждение не
покажется слишком резким, то можно
было бы сказать, что солнце даже
противодействует Эроту: оно отвлекает
ум от умозрительного к ощутимому,
чаруя прелестью зримого и соблазняя
только в этом зримом искать и истину,
и все блага, а более нигде.
Ко всему, что цветет, что блестит на земле,
Нас влечет необорная страсть,—
говорит Еврипид.
И не знаем мы мира иного,
а вернее, не помним, и только Эрот мо-
жет напомнить забытое.
Действительно, подобно тому как у
проснувшегося при сильном и ярком
свете расходятся и разбегаются все об-
разы, явившиеся его душе во сне, так
при том изменении бытия, какое состав-
ляет рождение в этот свет, солнце, оче-
видно, поражает наше сознание как бы
неким зелием, и от радостного удивле-
ния забывается все то прежнее. А между
тем подлинной явью для души было
именно то бытие, и, придя сюда, она
видит сон, в котором с восхищением
приветствует солнце как прекраснейший
и божественнейший образ.
Радостно-ложным она обольщается тотчас
виденьем,
уверенная, что все, окружающее ее
здесь, прекрасно и ценно, пока не встре-
тится ей в лице божественного Эрота
здравый врачеватель и спаситель: ведя
ее от тел к истине, из Аида в «поле исти-
ны», где утверждена великая и чистая
и неложная красота, которой она жаж-
дет приобщиться, он направляет ее, как
руководитель таинств — их участника.
Но раз душа возвращена в этот мир,
Эрот не может общаться с ней самой
по себе, а только при посредстве тела.
Подобно тому как геометры, обращаясь
к ученикам, еще не способным предста-
вить себе умопостигаемые предметы,
показывают им осязаемые и зримые
воспроизведенные подобия шаров, ку-
бов, додекаэдров, так небесный Эрот,
изощряясь в очертаниях, красках
и формах, показывает нам в блистаю-
щих молодостью образах отражения
прекрасного — прекрасные, но боже-
ственного — смертные, не подвержен-
ного изменениям — подверженные, умо-
постигаемого — чувственные и так по-
степенно пробуждает нашу разгораю-
щуюся память.
И вот некоторые, ложно наставляе-
мые друзьями и близкими, пытаясь
насильно и безрассудно погасить
страсть, не пришли ни к чему хорошему,
но или наполнились чадом смятения,
или, обратившись к темным и недостой-
ным наслаждениям, бесславно увяли. Те
же, кто, руководствуясь здравыми рас-
суждениями и совестью, как бы отняли у
огня его безудержность, но оставили
душе сияние, свет и теплоту, которая
вызывает не сотрясение, как сказал
кто-то, теснящее атомы семени под
50
воздействием возбуждения и благодаря
их гладкости, а удивительный живот-
ворный разлив, подобный движению со-
ков в растении и раскрывающий поры
взаимопонимания и благорасположе-
ния. Не проходит много времени, и они,
минуя тело любимых, проникают до глу-
бины их существа, разверзшимися оча-
ми созерцают их нравственный облик и
вступают в общение с ними в речах и
делах, если те хранят в душе очертания
и образ прекрасного; если же нет, то
оставляют их без внимания и обраща-
ются к другим, подобно тому как пчелы
оставляют пышно расцветшие, но не
содержащие меда растения. Там же,
где они встречают след, намек, радост-
ный признак присутствия бога, они ис-
полняются божественного восторга и
загораются радостным воспоминанием
того, что поистине всем несет радость,
блаженство и любовь...
Говорят, что цветущая внешность —
это «цвет добродетелей». Нелепо же ду-
мать, что женщина не может иметь и
признаков природной добродетели. Ведь
правильно сказано в стихах Эсхила:
Надежный признак для меня влюбленности
горящий взор вкусившей мужа девушки.
Но разве во внешности женщины воз-
можны только признаки дерзновенного,
разнузданного и испорченного нрава,
а скромность и целомудрие в ней све-
титься не могут? Или много и такого
зримо обнаруживается, но не трогает
душу и не призывает Эрота? И то и дру-
гое предположение противно разуму и
истине.
Итак, раз доказано, что обоим полам
присущи одни и те же черты и они долж-
ны совместно вести защиту от общего
противника, выступим, Дафней, против
тех соображений, которые только что
развил Зевксипп. Он отождествил Эрота
с неукротимой страстью, уносящей душу
к необузданности, не столько будучи
сам убежден в этом, сколько наслушав-
шись от людей угрюмых и чуждых Эро-
ту. Одни из них, привлеченные при-
даным, вводят в свой дом ничтожных
женщин, а вместе с деньгами — мелоч-
ные расчеты, влекущие за собой каждо-
дневные супружеские раздоры. Другие,
озабоченные более тем, чтобы найти
потомство, а не жену, уподобляются ци-
кадам, откладывающим свою грену на
морской лук или что-либо подобное:
народив детей с кем пришлось, они го-
товы распроститься с браком или же,
оставаясь в нем, не думают о том, чтобы
любить и быть любимыми.
А между тем само слово «уважать»,
лишь одной буквой отличаясь от «вме-
щать», как мне кажется, прямо пока-
зывает возникающее под воздействием
времени и привычки соединенное с необ-
ходимостью благоволение. Тот, кого
Эрот внезапно поразит своим веянием,
сначала будет сохранять различение
«моего» и «не моего», как говорится в
Платоновом «Государстве»: ибо не сра-
зу оказывается «все общее у друзей» и
равным образом у влюбленных. Но,
преодолевая раздельность тел, они по-
степенно сводят и сплавляют свои души,
не желая быть двумя и не считая себя
двумя.
Взаимная терпимость, столь необхо-
димая в браке, еще более, чем внутрен-
ним влечением, воспитывается извне,
под воздействием совести и боязни, вну-
шаемой законами: они всегда остаются
в поле зрения живущих совместно,
которые
Узде, кормилу следуют покорственно.
Но Эрот приносит столько самообла-
дания, постоянства, доверия, что если
войдет в соприкосновение даже с не-
обузданной душой, то отвратит ее от
других влюбленных, сломив ее дерзо-
стность, сокрушив ее надменность и гру-
бость и внушив ей совестливость, сдер-
жанность и спокойствие, и, придав
скромный образ, сделает ее послушной
только одному...
Но для женщины это сближение —
источник дружбы, как приобщение к ве-
ликим таинствам. И тут меньше озна-
чает сама радость общения, чем воз-
растающее от него с каждым днем
взаимное уважение, приязнь и желан-
ность. Не пустое говорят Дельфы, назы-
вая Афродиту «желанной», и Гомер,
именуя брачное сочетание любовью.
Солон показал себя мудрым законода-
телем в вопросах брака, предписав
сближаться с женами не реже чем триж-
ды в месяц, не ради наслаждения, а с
тем, чтобы, обновляя брак, освободить
его от набирающихся при всей взаимной
благожелательности в повседневной
жизни разногласий — наподобие того
как государства время от времени во-
зобновляют свои дружественные дого-
воры...
Нелепо, как я уже сказал, утвер-
51
ждать, что женщинам вообще чужда
добродетель. Надо ли говорить, в част-
ности, об их скромности и рассудитель-
ности, об их верности и справедливости,
если многие из них показали замеча-
тельные примеры мужества, героизма и
величия духа? Но, не отрицая их пре-
красной природы во всем прочем, отка-
зывать им в способности к дружбе и
вовсе дико.
Женщины глубоко любят своих детей
и супругов, и их добросердечность —
благодатная почва для дружбы, дове-
рия и приязни. Подобно тому как поэ-
зия, украсив речь напевностью, разме-
ренностью и ритмом, придала ей и боль-
шую воспитательную силу, и большую
способность причинить вред, так при-
рода, одарив женщину миловидностью
лица, проникновенностью голоса и
привлекательностью внешнего вида, да-
ла дурной женщине средства совращать
и обманывать, а благонравной — сни-
скать расположение и дружбу мужа.
Платон, видя, что Ксенократ, человек
выдающихся дарований, обладает
слишком суровым характером, совето-
вал ему приносить жертвы Харитам; а
добродетельной женщине можно по-
советовать приносить жертвы Эроту,
чтобы он благосклонно охранял ее брак
и не допустил ее мужа, увлекшись дру-
гой женщиной, после этого с сокруше-
нием повторить стих из комедии:
Какой жене я, злополучный, изменил!
Ибо в браке большее благо любить,
чем быть любимым: это избавляет от
многих ошибок и, более того, ото всего,
что увечит и губит брак.
24. Болезненность в начале супру-
жеских отношений, милый Зевксипп,
не должна вызывать страх, как ранение
или укус; а впрочем, пожалуй, и ране-
ние, как в прививке деревьев, не пре-
пятствие к тому, чтобы стать единым
целым с близкой женщиной. Ранение к
тому же и дает начало беременности:
ибо нет смешения без приспособления
одной части к другой.
Тяготят и детей начатки обучения, и
философия — приступающих к ней юно-
шей; но в дальнейшем не остается этой
тягостности ни у них, ни у любящих су-
пругов. Эрот сначала производит некое
кипение и смятение, подобное тому, ка-
кое бывает иногда при смешении двух
различных жидкостей, но через некото-
рое время, успокоившись и очистив-
шись, он приходит к прочнейшей устой-
чивости. Таково то соединение, которое
поистине можно назвать соединением в
целом, соединение супругов, объединен-
ных Эротом, тогда как соединение лю-
дей, только живущих вместе, можно
уподобить соприкосновениям и перепле-
тениям эпикуровских атомов, испыты-
вающих непрерывный ряд взаимных
столкновений и отталкиваний, но не
создающих никакого единства, какое
создает Эрот, присутствующий в брач-
ном общении.
Нет никакой большей радости, более
постоянной привязанности, столь свет-
лой и завидной дружбы, как там,
Где однодушно живут, охраняя домашний
порядок,
муж и жена.
И закон покровительствует браку, и
природа показывает, что даже богам
нужен Эрот для совместного рождения.
Поэты имеют основание говорить, что
Земля дождя алкает,
а Небо — Земли; философы учат, что
солнце сочетается с луной и оплодотво-
ряет ее; и разве Земле, матери людей,
родительнице всех животных и расте-
ний, не предстоит когда-нибудь погиб-
нуть и совершенно угаснуть, когда мощ-
ное желание бога покинет материю и
она перестанет искать и черпать в нем
начало и движение...
Но любовь к благородной женщине не
только не знает осени и процветает при
седине и морщинах, но остается в силе
и до могильного памятника. Трудно
найти примеры длительной любви маль-
чиков, но нет числа примерам женской
любви, полной верности, постоянства и
самоотверженной готовности перенести
любое испытание.
Плутарх. Сон. М., 1982. С. 544—582
АПОСТОЛ ПАВЕЛ
Из Первого послания к Коринфянам
Глава 7
1.	А о чем вы писали ко мне, то
хорошо человеку не касаться женщины.
2.	Но, в избежание блуда, каждый
имей свою жену, и каждая имей своего
мужа.
3.	Муж оказывай жене должное
благорасположение; подобно и жена
мужу.
52
4.	Жена не властна над своим те-
лом, но муж; равно и муж не властен
над своим телом, но жена.
5.	Не уклоняйтесь друг от друга,
разве по согласию, на время, для уп-
ражнения в посте и молитве, а потом
опять будьте вместе, чтобы не искушал
вас сатана невоздержанием вашим.
6.	Впрочем, это сказано мною как
позволение, а не как повеление.
7.	Ибо желаю, чтобы все люди были,
как и я; но каждый имеет свое даро-
вание от Бога, один так, другой иначе...
27.	Соединен ли ты с женою? не ищи
развода. Остался ли без жены? не ищи
жены.
28.	Впрочем, если и женишься, не
согрешишь; и если девица выйдет за-
муж, не согрешит. Но таковые будут
иметь скорби по плоти; а мне вас жаль...
32.	А я хочу, чтобы вы были без
забот. Неженатый заботится о Господ-
нем, как угодить Господу;
33.	А женатый заботится о мирском,
как угодить жене. Есть разность между
замужнею и девицею;
34.	Незамужняя заботится о Гос-
поднем, как угодить Господу, чтобы
быть святою и телом и духом; а за-
мужняя заботится о мирском, как уго-
дить мужу.
Глава 13
1.	Если я говорю языками челове-
ческими и ангельскими, а любви не
имею, то я — медь звенящая или ким-
вал звучащий.
2.	Если имею дар пророчества, и
знаю все тайны, и имею всякое позна-
ние и всю веру, так что могу и горы пе-
реставлять, а не имею любви,— то я
ничто.
3.	И если я раздам все имение мое
и отдам тело мое на сожжение, а любви
не имею, нет мне в том никакой пользы.
4.	Любовь долготерпит, милосерд-
ствует, любовь не завидует, любовь не
превозносится, не гордится,
5.	не бесчинствует, не ищет своего,
не раздражается, не мыслит зла,
6.	не радуется неправде, а сорадует-
ся истине,
7.	все покрывает, всему верит, всего
надеется, все переносит.
8.	Любовь никогда не перестает, хо-
тя и пророчества прекратятся, и языки
умолкнут, и знание упразднится...
9.	Ибо мы отчасти знаем и отчасти
пророчествуем;
10.	когда же настанет совершенное,
тогда то, что отчасти, прекратится.
11.	Когда я был младенцем, то по-
младенчески говорил, по-младенчески
мыслил, по-младенчески рассуждал; а
как стал мужем, то оставил младен-
ческое.
12.	Теперь мы видим как бы сквозь
тусклое стекло, гадательно, тогда же
лицом к лицу; теперь знаю я отчасти,
а тогда познаю, подобно как я познан.
13.	А теперь пребывают сии три: ве-
ра, надежда, любовь; но любовь из них
больше.
Из Послания к Ефесянам
Глава 5
25. Мужья, любите своих жен, как и
Христос возлюбил Церковь и предал
Себя за нее,
26. чтобы освятить ее, очистив ба-
нею водною посредством слова...
28.	Так должны мужья любить
своих жен, как свои тела: любящий
свою жену любит самого себя.
29.	Ибо никто никогда не имел нена-
висти к своей плоти, но питает и греет
ее, как и Господь Церковь,
30.	потому что мы члены тела Его,
от плоти Его и от костей Его.
31.	Посему оставит человек отца
своего и мать и прилепится к жене
своей, и будут двое одна плоть.
32.	Тайна сия велика; я говорю по
отношению ко Христу и к Церкви.
33.	Так каждый из вас да любит
свою жену, как самого себя; а жена
да боится своего мужа.
Библия книги священного писания Ветхого
и Нового завета. М., 1968. С. 1249—1250,
1256—1257, 1283—1284
МАРК АВРЕЛИЙ АНТОНИН
Какие уж выпали обстоятельства,
к тем и прилаживайся, и какие при-
шлись люди, тех люби, да искренне!
Марк Аврелий Антонин. Размышления.
М., 1984. С. 34
ПРИМЕЧАНИЯ К I РАЗДЕЛУ
Платон (427—347 до н. э.) — древнегречес-
кий философ, создатель религиозно-философско-
го союза, или школы, получившей имя Акаде-
мии.
53
Диалог «Пир» (или «Об эросе», или «О бла-
ге») написан около 387—384 гг. до н. э. Стал
источником для многочисленных подражаний и
материалом для комментариев уже при жизни
автора. Оказал и оказывает бесспорное влияние
на развитие философии любви вплоть до наших
дней.
1.	Агафон — трагический поэт, награду за
свою первую трагедию получил в 416 г. до н. э.
на состязании трагических поэтов; хорваты —
участники хора в трагедии.
2.	«Путь совершая вдвоем» — цитата из
«Илиады» Гомера.
3.	«...возлежавший в одиночестве» — обычно
каждое пиршественное ложе занимали двое.
4.	«...взяв в судьи Диониса» — то есть начав
пить вино.
5.	Meланиппа — героиня не дошедшей до нас
трагедии древнегреческого драматурга Еврипида
(ок. 480—406 до н. э.) «Меланиппа мудрая».
6.	Аристофан (ок. 445 — ок. 385 до н. э.) —
комедиограф; комедии ставились во время празд-
ников в честь Диониса; Афродита же упомяну-
та потому, что в комедиях нередки эротические
сцены.
7.	По другой версии мифа, Алкестиду выз-
волил у смерти герой Геракл.
8.	Горгий (483—375 до н. э.) — знаменитый
софист и ритор. Здесь намекается, что Агафон
применил в конце своей речи характерные для
Горгия приемы риторики, и обыгрывается сходст-
во имен Горгия и Горгоны, при взгляде на го-
лову которой человек обращался, по мифу, в ка-
мень.
9.	Порос — олицетворение не просто изоби-
лия, но изобилия как результата предприимчи-
вости, изобретательности; слово «порос» перво-
начально означало «путь» , «переправа», затем —
средство выйти из затруднительного положения.
Порос — сын Ментиды, олицетворяющего разум.
10.	Пения — олицетворение бедности.
11.	Мойра — богиня судьбы, Илифия — боги-
ня родов.
12.	Афинский царь, пожертвовавший своей
жизнью ради победы в битве.
Аристотель (384—322 до н. э.) —древне-
греческий философ и ученый-энциклопедист, уче-
ник Платона.
«Первая аналитика» — один из аристотелевых
трактатов по логике, возможно, запись прочитан-
ных философом лекций.
«Никомахова этика» — основной этический
трактат Аристотеля, датируется 334—322 гг. до
н. э. Назван в память о рано умершем сыне
философа.
Антисфен (ок. 450 — ок. 360 до н. э.) —
древнегреческий мыслитель, ученик Платона и
учитель Диогена Синопского.
Диоген Синопский (ум. ок. 330—320 до
н. э.) — древнегреческий философ, основатель
школы киников, призывавший жить «естествен-
но».
Кратет (IV в.— III в. до н. э.) —древнегре-
ческий философ, принадлежавший к школе ки-
ников.
Тит Лукреций Кар (ок. 99—55 до н. э.) —
древнеримский поэт и философ-материалист.
Поэма «О природе вещей» популяризирует учение
древнегреческого философа Эпикура (341—270
до н. э.).
Марк Тулий Цицерон (106—43 до н. э.) —
древнеримский оратор, писатель, философ, госу-
дарственный деятель. «Тускуланские беседы» в
значительной части посвящены популяризации
древнегреческой философии.
1.	Невий (ок. 270—201 до н. э.) —древне-
римский драматург и поэт.
2.	Трабея (II в. до н. э.) —древнеримский
комедиограф.
3.	Цецилий (ум. в 174 до н. э.) —древне-
римский поэт.
4.	Вождь аргонавтов Язон. Его спасла в
беде Медея, восстав против своего отца; поз-
же Язон оставил Медею и был ею жестоко на-
казан.
5.	В гимнасиях юноши занимались спортом
нагими.
6.	«Левкадия» — не дошедшая до нас траге-
дия II в. до н. э.
7.	Цитата из комедии «Евнух» древнерим-
ского драматурга Теренция (195—159 до
н. э.).
Луций Анней Сенека (5—65) — древнеримс-
кий философ, поэт, драматург, государственный
деятель.
«Нравственные письма к Луцилию» — итого-
вая философская книга Сенеки, написанная в кон-
це жизни.
1.	Панэтий — древнегреческий философ-стоик
II в. до н. э.
Плутарх Херонейский (ок. 45 — ок. 127) —
греческий писатель и философ-моралист. В цент-
ре его морали стоят понятия «просвещение» и
«человеколюбие».
Наставление супругам
1.	Евридика— возможно, ученица или род-
ственница Плутарха; Поллиан — лицо неизвест-
ное.
2.	Пито—богиня убеждения.
3.	Хариты — богини радости и красоты.
4.	Плутарх напоминает об эпизоде из «Одис-
сеи» Гомера.
5.	Пасифая, критская царица, влюбилась в
быка и родила от него чудовище Минотавра.
6.	Катон — римский государственный деятель
Марк Порций Катон Старший (234—149 до
н. э.), был известен соблюдением традиций и
защитой строгих нравов.
7.	Филипп — царь Македонии; Олимпиада —
его жена.
8.	Феано — жена Пифагора.
9.	Киферея — эпитет Афродиты по острову
Кифера, где находился ее известный храм.
«Об эроте»
1.	Гинекей—женская половина дома, а Ки-
носарг — местность подле Афин, где находился
гимнасий для незаконнорожденных детей афинс-
ких граждан.
2.	Эмпедокл (490—430 до н. э.) — древне-
греческий философ, поэт, врач, государственный
деятель.
3.	Софокл (ок. 496—406 до н. э.) —древне-
греческий драматург.
4.	Парменид (VI в. до н. э.) —древнегречес-
кий философ.
5.	Гесиод (VIII—VII вв. до н. э.) —древне-
греческий поэт.
54
6.	Хрисипп (III в. до н. э.) —древнегреческий
философ.
7.	Пифия — жрица-прорицательница в храме
Аполлона в Дельфах.
8.	Фрина — знаменитая своей красотой и
умом гетера.
9.	Тантал—легендарный царь.
10.	Гигес (начало VII в. до н. э.) — царь
Лидии.
11.	Протесилай — по преданию, греческий во-
ин, первым ступивший на землю Трои, хотя, по
предсказанию Оракула, его ждала там смерть.
Но по просьбе его жены Лаодамии Протесилаю
было разрешено вновь показаться на земле.
12.	Еврипид (480—406 до н. э.) — великий
древнегреческий драматург.
13.	Ксенофан (ок. 570 — после 478 до н. э.) —
древнегреческий поэт и философ.
Апостол Павел (I в. н. э.) — виднейший
проповедник христианства, казненный, по преда-
нию, императором Нероном в 65 г. Ему припи-
сываются четырнадцать посланий, включенных
в Новый завет. За посланиями этими, считающи-
мися первой богословской систематизацией хри-
стианского учения, признается и высокая литера-
турная ценность.
Послания к Коринфянам обращены к членам
христианской общины города Коринфа в Греции;
Послание к Ефесянам — к христианской общине
Эфеса, что в Малой Азии.
Марк Аврелий Антонин (121 —180) — римский
философ, император с 161 г. Его главное сочине-
ние, написанное на древнегреческом языке, выхо-
дило на русском языке под названиями «К самому
себе». «Наедине с собой», «Размышления».
II. ЗАПАДНАЯ ЕВРОПА:
СРЕДНИЕ ВЕКА
И ВОЗРОЖДЕНИЕ
Под ударами пришельцев с востока
и севера рухнула громадная Римская
империя, и ее место заняли многочис-
ленные «варварские» королевства. В
уцелевшей же и пытавшейся поддер-
живать имперские традиции половине
прежнего гиганта — Византийской дер-
жаве были довольно скоро закрыты
философские школы, включая основан-
ную еще Платоном Академию, закры-
ты, как рассадники язычества, а на
самом деле — как заповедники свобод-
ной мысли. Философия в Европе на дол-
гие годы стала религиозной, получив
роль своего рода вспомогательной дис-
циплины при богословии.
К тому же в роли философов высту-
пали в основном священнослужители, в
том числе монахи, и вряд ли можно бы-
ло рассчитывать, что они внесут весо-
мый вклад в философию любви.
Новые богословы далеко ушли от за-
ветов Христа и апостола Павла в от-
ношении к земной любви. Если Христос,
согласно Евангелию, призывал «прос-
тить блудницу» за то, что она много лю-
била, если Павел, при всех своих кри-
тических взглядах на брак, возвышал
его и не унижал женщину, хотя и под-
чинял ее мужчине (но — как церковь
подчинена Христу), то в первые века
новой эпохи в философии утвердилось
резко отрицательное отношение и к по-
ловой любви, и к женщине. На женщину
категорически возложили, следуя Вет-
хому завету, ответственность за древнее
Адамово прегрешение, объявив ее сосу-
дом соблазна и вратами адовыми...
Открывают этот раздел отрывки из
«Исповеди» Августина Блаженного.
Один из «отцов церкви», он воздвиг
на рубеже между античностью и средне-
вековьем грандиозное здание своего
трактата «О граде Божием», в котором
противопоставляет государственность,
основанную «на любви к себе, доведен-
ной до презрения к Богу», иной, духов-
ной общности, где «любовь к Богу дове-
дена до презрения к себе». «Исповедь»
же — своеобразная лирико-философс-
кая автобиография, где великий бого-
слов осуждает, в частности, любовные
увлечения своей молодости, настаивая
на том, что истинная любовь возможна
лишь в Боге. Сходная позиция, вспом-
ним, была выражена на нескольких
страницах платоновского «Пира»; в
будущем ей суждено стать одной из
самых популярных позиций в религи-
озной философии любви. В страстных
увлечениях юности Августин раскаива-
ется, оглядываясь на себя прежнего
свысока, со снисходительным презрени-
ем. Былые прегрешения не в силах вы-
звать у него даже яростного гнева —
лишь сожаление и осуждение.
Каким контрастом звучат после этого
страстные речи живущих семью столе-
тиями позже Абеляра и Элоизы, фран-
цузского философа XII века и его воз-
любленной! Причем Элоиза, кажется,
ничуть не менее, чем ее славившийся
умом и эрудицией супруг и учитель,
знает творения мудрецов, не менее глу-
боко умеет оценивать и события, и фи-
лософские рассуждения; любит же она
сильнее, яснее, ярче, человечнее.
На том, что и как пишут эти воз-
любленные, сказывается мир схоласти-
ческой премудрости, в котором оба они
чувствуют себя как дома. Однако XII
век — еще и время расцвета прован-
сальской поэзии, где любовь не только
воспевается, но и романтизируется, где
земной ее характер не мешает возвы-
шенным чувствам, но гармонично с ни-
ми сочетается. И это тоже по-своему от-
разилось в письмах Элоизы, оставшихся
памятником как глубокого чувства, так
и философской мысли.
Между прочим, даже по текстам Абе-
ляра и Элоизы видно, что античность
не была забыта в средневековье. Однако
в эпоху Возрождения далекое прошлое
попытались не только вспомнить, но и
вернуть.
56
Возрождение древней философии бы-
ло лишь одним из многих ответов куль-
туры на потребности развивающегося
общества. А в обществе постепенно из-
менялось и отношение к любви. Расцвет
лирической поэзии, начинающийся в
Европе как раз с одиннадцатого века,
не случаен. Запад успокаивался, пере-
ходил после многовековых потрясений к
относительно мирной жизни. В конце
IX века нашла себе место на Дунае
последняя волна великого переселения
народов — мадьярская. Постепенно ос-
лабевали норманнские набеги. Печене-
гов, половцев, потом татаро-монголов
задерживала своим живым щитом
Древняя Русь. Жизнь в Западной Ев-
ропе, несмотря на крестовые походы и
феодальные раздоры, стала куда более
устойчивой, а экономика ее делала все
более широкие шаги в будущее.
По крайней мере у части западно-
европейцев появлялось больше возмож-
ностей для того, чтобы отдаваться мир-
ным житейским радостям и творческому
труду. Воспевать новые барды и мене-
стрели стали уже не одни лишь воинские
подвиги, и философы все чаще обраща-
ются к осмыслению не одних лишь обя-
занностей человека перед Богом.
Так, итальянский мыслитель Марси-
лио Фичино в своем XV столетии не
только написал «Комментарий на
«Пир» Платона», но и создал во Фло-
ренции «платоновскую академию». А в
«Комментарии» он не просто повторяет
и разъясняет мысли своего учителя, от-
деленного от него примерно восемнад-
цатью столетиями, но и пытается при-
мирить их с христианством, которое,
правда, сам понимает очень по-своему,
и сверх того воспевает земную красоту
в выражениях, которые вряд ли бы пон-
равились Платону, восхищавшемуся
прежде всего красотой вечных идей.
Завершают настоящий раздел отрыв-
ки из сочинений двух виднейших гу-
манистов XVI века — голландца Эраз-
ма Роттердамского и француза Мишеля
Монтеня.
Оба они — дети XVI века, и, так
сказать, дети передовые. Для обоих в
любви самое важное — тот ее жизнен-
ный смысл, который обеспечивает про-
должение рода через создание семьи.
Нравственные уроки Монтеня (при всей
его любви к цитатам) и Эразма Рот-
тердамского (сколько бы раз он ни
поминал с глубоким уважением Бога,
христианство и пр.) исходят, по сути,
из общечеловеческих ценностей и опи-
раются на житейский опыт авторов.
Для средневековья характерно пре-
небрежительное отношение к половой
любви. И творения Августина, и сочи-
нения Абеляра появились в эпоху, когда
женщина рассматривается официаль-
ным христианством как «врата адовы»,
источник греха; если для стоиков и та-
ких эпикурейцев, как Лукреций, силь-
ная любовь — жизненная помеха, пре-
пятствующая достижению мудрости и
высокого спокойствия, подобающего
философам, то для верующего мысли-
теля средних веков то же чувство —
угроза спасению души, самому велико-
му долгу христианина. Любовь «в Бо-
ге» по большей части не включает в
себя (в ранней античности было по-
другому) половую любовь, но противо-
стоит ей. Возрождение же оспаривает,
как мы видим у Фичино, Монтеня
и Эразма, такое противостояние, стре-
мится вернуть любви мужчины и жен-
щины ее законное место в высокой фи-
лософии.
Монтень — предшественник целой
плеяды или, точнее, первый в плея-
де писателей-моралистов, которые во
множестве появились (самые талантли-
вые — во Франции) в последующие ве-
ка. Преемник Эразма в XVII столе-
тии — пожалуй, Спиноза, с его стрем-
лением к осмыслению жизненных фак-
тов, к поверке их суровой логикой.
Очень непохожи Монтень и Эразм, но
оба они — гуманисты (как и Марсилио
Фичино), оба принадлежат к той новой
породе мыслителей, для которых в цент-
ре мира стоит человек.
АВГУСТИН БЛАЖЕННЫЙ
Из «Исповеди»
Глава 1
Я прибыл в Карфаген; и стали обу-
ревать меня пагубные страсти преступ-
ной любви. Еще не предавался я этой
любви, но она уже гнездилась во мне,
и я не любил открытых к тому путей.
Я искал предметов любви, потому что
любил любить; прямой и законный путь
любви был мне противен. У меня был
внутренний глад пищи духовной — Те-
бя самого, Боже мой; но я томился не
тем гладом, алкал не этой пищи нет-
67
ленной: не оттого, чтобы не имел в ней
нужды,— но по причине своей крайней
пагубной суетности. Больна была душа
моя, и, покрытая струпами, она жалким
образом устремилась к внешнему миру
в надежде утолить жгучую боль при
соприкосновении с чувственными пред-
метами. Но если бы эти предметы не
имели души, они могли бы быть люби-
мы. Любить и быть любиму — было для
меня приятно, особенно если к этому
присоединялось и чувственное наслаж-
дение. Животворное чувство любви я
осквернял нечистотами похоти, к ясному
блеску любви я примешивал адский
огонь сладострастия, и, несмотря на та-
кое бесчестие и позор, я гордился и вос-
хищался этим, в ослеплении суетности
представляя себя человеком изящным
и светским. Словом, я пустился стрем-
глав в любовные похождения, которых
так жаждал, и совершенно был пленен
ими. Милосердный Боже мой! Какой
горькою и вместе спасительною желчью
растворял Ты для меня эти пагубные
удовольствия мои. Чего я не испытал?
Я испытал и любовь, и взаимность,
и прелесть наслаждения, и радостное
скрепление гибельной связи, а вслед за
тем и подозрение, и страх, и гнев, и
ссору, и жгучие розги ревности...
Глава 12
Если ты любуешься телами, то вос-
хвали за них Бога-Творца их и перене-
сись любовиею своею к самому Ху-
дожнику, чтобы тебе не разочароваться
в том, что тебе нравится. Если тебя
восхищают души, то люби их в Боге:
ибо и они сами по себе не имеют проч-
ного бытия, а все постоянство их в Бо-
ге; иначе они погибли бы бесследно.
Люби их ради Бога; влеки их к Нему
вместе с собою кого только можешь и
тверди им: «Его возлюбим, Его возлю-
бим; Он все сотворил и близок к нам.
Не думайте, чтобы Он создал твари и
удалился: нет; все сотворенное Им пре-
бывает в Нем. Вот где истина, вот где
мудрость. Он присущ сердцу нашему;
но сердца наши уклонились от Него.
Опомнитесь, вероломные сердцем, и об-
ратитесь к создавшему вас. Держитесь
Его, и устоите; возложите упование
ваше на Него, и обретете покой. Куда
стремитесь по путям стропотным? куда
стремитесь? Благо, любимое вами, от
Него исходит: если оно ведет к Нему,
то это благо спасительно; но если не-
законно будете любить это благо, оста-
вивши виновника его, то оно по зако-
ну возмездия обратится вам в пагубу.
К чему же вам доселе еще блуждать
по путям трудным и неудобно проходи-
мым? Нет там успокоения, где вы его
ищете. Ищите его: но не там, где
ищете.
Глава 14
Что же побудило меня, Господи Бо-
же мой, писать об этом предмете имен-
но к Гиэрию, некоему оратору римско-
му, с которым я лично не был знаком, но
любил его, потому что он славился сво-
ею ученостью, и мне приходилось слы-
хать его изречения, которые нравились
мне? А более я любил его потому,
что любили его другие: ему удивля-
лись и превозносили его похвалами в
особенности за то, что он, будучи си-
рянином, отлично изучил наперед гре-
ческое красноречие, а потом выказал
изумительные успехи и в красноречии
римском, быв притом весьма сведущ в
знании предметов, относящихся к любо-
мудрию. Хваля! человека, и — он заоч-
но делается предметом любви. Неужели
язык хвалящего передает эту любовь
сердцу хвалящего передает эту любовь
сердцу слушающего? Нет, это не так: но
от любви одного возжигается любовь
в другом. Хвалимый тогда становится
предметом любви, когда видно, что пох-
валы исходят не от льстивого сердца,
то есть когда хвалящий любит хвали-
мого.
Так любил я тогда людей по суду
людскому; но не по суду Твоему, Боже
мой, неложному. Но отчего любовь,
какую я питал к Гиэрию, была не тако-
ва, какою пользуются какой-нибудь воз-
ница или любимый народом фокусник,
но гораздо серьезнее, так что и сам я
пожелал бы себе такой любви? Но ни
за что не пожелал бы я себе той сла-
вы или той любви, какою пользуются
актеры и фокусники, хвалимые и люби-
мые мною самим; напротив того, я пред-
почел бы оставаться вовсе в неизвест-
ности, нежели пользоваться такою из-
вестностью, и скорее согласился бы
подвергнуться ненависти, нежели удов-
летворился бы такой любовью. На чем
же основывается такое разграничение
различных родов любви в одной и той
же душе? Отчего же любишь в другом
то, чего не потерпел бы в себе, хотя
58
каждый из нас — одинаково человек?
Как хороший конь служит предметом
любви, хотя, конечно, никто не захотел
бы превратиться в коня, так то же самое
должно сказать о комедианте, который
одинаков с нами по природе. Итак,
в человеке ли я люблю то, чего не
терплю в себе, будучи человеком? Ве-
лика и неизмерима глубина — сам че-
ловек, коего, впрочем, и волосы соч-
тены у Тебя, Господи, и ни один из
них не падает без воли Твоей; но и
волосы человека удобоисчислимее, чем
те стремления и сердечные побуждения
его, которые так многоразличны.
Творения блаженного Августина,
епископа иппонийского. Киев, 1890. Часть 1.
С. 44—45, 84—85, 86—87
ПЬЕР АБЕЛЯР
Из «Истории моих бедствий»
Ее дядя после ее бегства1 чуть не со-
шел с ума; никто, кроме испытавших
то же горе, не мог бы понять силу его
отчаяния и стыда. Но что ему сделать со
мной и какие козни против меня устро-
ить, этого он не знал. Он больше всего
опасался, что если бы он убил или как-
нибудь изувечил меня, то возлюблен-
нейшая его племянница поплатилась
бы за это у меня на родине. Он не мог ни
захватить, ни куда-нибудь силою зато-
чить меня, так как я принял против это-
го все меры предосторожности, не сом-
неваясь, что он нападет на меня, как
только сможет или посмеет это сделать.
Наконец, почувствовав сострадание к
его безмерному горю и обвиняя себя
самого в коварстве (и как бы в вели-
чайшем предательстве), вызванном мо-
ей любовью, я сам пришел к этому че-
ловеку, прося у него прощения и обещая
дать какое ему угодно удовлетворение.
Я убеждал его, что мое поведение не
покажется удивительным никому, кто
хоть когда-нибудь испытал власть люб-
ви и помнит, какие глубокие падения
претерпевали из-за женщин даже вели-
чайшие люди с самого начала сущест-
вования человеческого рода. А чтобы
еще больше его успокоить, я сам пред-
ложил ему удовлетворение сверх всяких
его ожиданий: а именно сказал, что
я готов жениться на соблазненной,
лишь бы это совершилось втайне и я не
потерпел бы ущерба от молвы. Он на
это согласился, скрепив соглашение по-
целуем и честным словом, данным как
им самим, так и его близкими, однако
лишь для того, чтобы тем легче предать
меня.
Отправившись вновь на родину, я
привез оттуда свою подругу, собираясь
вступить с ней в брак, но она не только
не одобрила этого намерения, но даже
старалась отговорить меня, обращая
внимание на два обстоятельства: уг-
рожающую мне опасность и мое бес-
честие. Она клялась в том, что дядю ее
нельзя умилостивить никаким способом,
и впоследствии это оправдалось. Она
спрашивала: как сможет она гордиться
этим браком, который обесславит меня
и равно унизит меня и ее; сколь большо-
го наказания потребует для нее весь
мир, если она отнимет у него такое ве-
ликое светило; сколь много вызовет этот
брак проклятий со стороны церкви, ка-
кой принесет ей ущерб и сколь много
слез исторгнет он у философов; как не-
пристойно и прискорбно было бы, если
бы я — человек, созданный природой
для блага всех людей,— посвятил себя
только одной женщине и подвергся та-
кому позору!
Она решительно отказывалась от это-
го брака, заявляя, что он явится для
меня во всех отношениях постыдным и
тягостным. Она подчеркивала и мое бес-
славие после этого брака, и те труднос-
ти брачной жизни, которых апостол
убеждает нас избегать, говоря: «Свобо-
ден ли ты от жены? Не ищи жены. Но
если ты и женился, то не согрешил. И
если дева выйдет замуж, то она не сог-
решит. Таковые будут иметь скорбь
плоти. Я же щажу вас». И далее: «Хочу,
чтобы вы не имели забот». Если же,
говорила она мне, я не послушаюсь ни
совета апостола, ни указаний святых
относительно тяжести брачного ига, то
я должен по крайней мере обратиться
за советом к философам и внимательно
изучить то, что написано о браке ими
самими, или же то, что написано о них.
Нередко даже святые отцы старательно
делают это ради нашего наставления.
Таково, например, утверждение в пер-
вой книге труда блаженного Иерони-
ма «Против Иовиниана», где Иероним
напоминает, что Теофраст 2, пространно
и подробно охарактеризовавший невы-
носимые тягости и постоянные беспо-
койства брачной жизни, убедительней-
шими доводами доказал, что мудрому
59
человеку жениться не следует. К фило-
софским доводам этого увещания сам
блаженный Иероним прибавляет сле-
дующее заключение: «Если по этому по-
воду так рассуждает Теофраст, то кого
же из христиан он не смутит?» В дру-
гом месте того же труда Иероним гово-
рит: «Цицерон после развода с Теренци-
ей ответил решительным отказом на
уговоры Гирция жениться на его сестре,
заявив, что он не в состоянии равно
заботиться и о жене, и о философии.
Он ведь не сказал просто «заботить-
ся», но прибавил еще и «равно», не же-
лая уделять чему-либо иному такие же
заботы, какие он уделял философии».
И если даже отвлечься теперь от это-
го препятствия к философским заняти-
ям, то представь себе условия совмест-
ной жизни в законном браке. Что может
быть общего между учениками и до-
машней прислугой, между налоем для
письма и детской люлькой, между кни-
гами или таблицами и прялкой, между
стилем, или каламом, и веретеном? Да-
лее, кто же, намереваясь посвятить себя
богословским или философским раз-
мышлениям, может выносить плач де-
тей, заунывные песни успокаивающих
их кормилиц и гомон толпы домашних
слуг и служанок? Кто в состоянии тер-
пеливо смотреть на постоянную нечи-
стоплотность маленьких детей? Это,
скажешь ты, возможно для богачей,
во дворцах или просторных домах кото-
рых есть много различных комнат, для
богачей, благосостояние которых не
чувствительно к расходам и кото-
рые не знают треволнений ежедневных
забот. Но я возражу, что философы
находятся совсем не в таком положении,
как богачи; тот, кто печется о приоб-
ретении богатства и занят мирскими
заботами, не будет заниматься бого-
словскими или философскими вопро-
сами.
Поэтому-то знаменитые философы
древности, в высшей степени презирав-
шие мир и не только покидавшие мир-
скую жизнь, но и прямо бежавшие от
нее, отказывали себе во всех наслажде-
ниях и искали успокоения только в
объятиях философии. Один из них, и
самый великий,— Сенека — в поучении
Люцилию говорит так: «Нельзя зани-
маться философией только на досуге;
следует пренебречь всем, чтобы посвя-
тить себя той, для которой мало и всей
нашей жизни. Нет большой разницы,
навсегда ты оставил философию или
же только прервал занятия ею; ведь
если ты перестал заниматься филосо-
фией, она покинет тебя». С житейскими
заботами следует бороться, не распуты-
вая эти заботы, а удалясь от них. Итак,
образ жизни, принятый у нас из любви
к богу теми людьми, которые справед-
ливо называются монахами3, в язычес-
ком мире был усвоен ради любви к фи-
лософии знаменитыми у всех народов
философами.
Ведь у любого народа — безразлич-
но, языческого, иудейского или христи-
анского — всегда имелись выдающиеся
люди, превосходящие остальных по сво-
ей вере или высокой нравственности и
отличавшиеся от других людей стро-
гостью жизни или воздержанностью.
Таковы были среди древних иудеев
назареи, посвящавшие себя богу сог-
ласно закону, или сыны пророческие,
ученики пророков Илии или Елисея,
являвшиеся, по свидетельству блажен-
ного Иеронима, ветхозаветными мона-
хами...
Вспомни, что Сократ, женившись,
прежде всего сам поплатился ужасны-
ми неприятностями за это унижение
философии,— его пример должен сде-
лать других осторожнее...4
Абеляр Пьер. История моих бедствий.
М., 1959. С. 26—29
ЭЛОИЗА
Из первого письма Абеляру
Но оставим всех других в стороне. По-
думай о том, сколь великий долг лежит
на тебе предо мною лично: ведь тот долг,
которым ты обязался вообще перед
всеми женщинами, ты должен еще рев-
ностней уплатить мне, твоей единствен-
ной. Как много рассуждений о вере ради
наставления или ради утешения святых
жен написали святые отцы, и то, что
они сочиняли такие рассуждения с боль-
шим усердием, твоя ученость знает луч-
ше нашего ничтожества. Поэтому-то
меня чрезвычайно удивило, что ты уже
предал забвению нежные чувства, явив-
шиеся поводом к нашему пострижению,
так что ни уважение к Богу, ни любовь
ко мне, ни примеры святых отцов не
побуждают тебя к попыткам утешить
меня — терзаемую волнением и удру-
ченную уже длительной скорбью — бе-
седой при личном свидании или хотя
60
бы письмом в разлуке. А между тем
ты знаешь: на тебе лежит тем большая
обязанность предо мною, что, как всем
известно, ты связан со мною таинст-
вом брака; и это налагает на тебя тем
больший долг, что, как это всем очевид-
но, я всегда любила тебя безмерной
любовью.
О мой любимейший! Все наши знают,
сколь много я в тебе утратила и как
злополучное наигнуснейшее и всем из-
вестное предательство разлучило меня
не только с тобой, но и с самой собой;
но моя скорбь еще более возрастает при
мысли не о самой утрате, а о том, как
она совершилась. А ведь чем важнее
причина скорби, тем сильнее должны
быть и средства утешения. Принести же
утешение должен не кто-либо иной, а ты
сам: ты один был источником скорби,
так будь же сам и милосердным утеши-
телем. Только ты один можешь и опеча-
лить, и обрадовать, и утешить меня.
Только ты один и должен более
всех это сделать: ведь я выполнила все
твои желания, вплоть до того, что реши-
лась по твоему приказанию погубить са-
мое себя, так как ни в чем не могла про-
тивиться твоей воле. Мало того: моя
любовь (ведь вот что удивительно) об-
ратилась в такое безумие, что я сама от-
няла у себя безо всякой надежды на
возвращение то единственное, к чему
стремилась1. Ведь когда я сама по твое-
му приказанию сменила без промедле-
ния одежду, а вместе с нею и душу, я
показала этим, что ты — единственный
обладатель как моего тела, так и моей
души.
Бог свидетель, что я никогда ничего
не искала в тебе, кроме тебя самого;
я желала иметь только тебя, а не то, что
принадлежит тебе. Я не стремилась ни
к брачному союзу, ни к получению по-
дарков и старалась, как ты и сам зна-
ешь, о доставлении наслаждений не се-
бе, а тебе и об исполнении не своих, а
твоих желаний. И хотя наименование
супруги представляется более священ-
ным и прочным, мне всегда было прият-
нее называться твоей подругой или,
если ты не оскорбишься,— твоею со-
жительницей или любовницей. Я дума-
ла, что, чем более я унижусь ради тебя,
тем больше будет твоя любовь ко мне и
тем меньше я могу повредить твоей
выдающейся славе. Об этом ведь ты и
сам не забыл в упомянутом выше своем
утешительном послании к другу. Там же
ты не пренебрег изложить и некоторые
доводы, при помощи которых я пыта-
лась удержать тебя от нашего несчаст-
ного брака, хотя и умолчал о многих
других, по которым я предпочитала бра-
ку любовь, а оковам — свободу. При-
зываю Бога в свидетели, что если бы
император Август, владевший всем ми-
ром, удостоил бы меня чести брачного
предложения и навсегда утвердил бы за
мной владычество над всем светом, то
мне было бы и милей, и почетней назы-
ваться твоей возлюбленной, нежели его
императрицею. Ведь не тот непременно
лучше, кто богаче или могуществен-
ней: быть и богатым, и могуществен-
ным — зависит от удачи, быть ли хоро-
шим — зависит от добродетели.
И пусть не считает себя непродаж-
ной та женщина, которая охотней выхо-
дит замуж за богатого, чем за бедного,
и прельщается больше имуществом сво-
его мужа, чем им самим. Несомненно,
что женщина, вступившая в брак из-за
подобного прельщения, заслуживает
платы, но — не любви. Конечно, такая
женщина ищет богатства, а не мужа
и, при возможности, захочет продаться
тому, кто еще богаче. В этом ясно убеж-
дает беседа женщины-философа Аспа-
сии2 с Ксенофонтом3 и его женой, пере-
данная Эсхином, учеником Сократа. В
этой беседе Аспасия, приведя убеди-
тельные философские соображения для
примирения супругов, закончила свою
речь таким образом: «А так как вы ре-
шили, что в этой стране нет ни мужа
лучше, ни жены приятней, то, конечно,
вы всегда будете стремиться к тому, что
вы считаете наилучшим, ибо ведь и ты,
муж, женился на самой лучшей жене, и
ты, жена, вышла замуж за самого луч-
шего мужа». Разумеется, это мнение
свято, и оно больше, нежели философ-
ское, и его следует назвать не любомуд-
рием, а самой мудростью. Заблуждение
здесь свято, а ложь в супружестве бла-
женна, дабы совершенная взаимная
любовь сохраняла брачный союз неру-
шимым не столько в силу телесного воз-
держания, сколько в силу душевного
целомудрия.
Но что дается другим путем заблуж-
дения, мне было дано очевидной исти-
ной. Ведь тогда как другие жены лишь
сами думают о высоких свойствах своих
мужей, я и даже весь свет не только
предполагали, но и твердо знали о тво-
их достоинствах. Итак, моя любовь к те-
61
бе была тем истиннее, чем далее отстоя-
ла она от заблуждения. Кто даже из
царей или философов мог равняться с
тобой в славе? Какая страна, город
или поселок не горели желанием уви-
деть тебя? Кто, спрашиваю я, не спешил
взглянуть на тебя, когда ты появлял-
ся публично, и кто не провожал тебя
напряженным взглядом, когда ты уда-
лялся? Какая замужняя женщина, ка-
кая девушка не томилась по тебе в тво-
ем отсутствии и не пылала страстью в
твоем присутствии? Какая королева или
владетельная дама не завидовала моим
радостям или моему браку? В особен-
ности же, признаюсь тебе, ты обладал
двумя качествами, которыми мог увлечь
каких угодно женщин, а именно талан-
тами поэта и певца. Этими качествами,
насколько нам известно, другие фило-
софы вовсе не обладали4.
Как бы шутя, в минуту отдыха от фи-
лософских занятий, ты сочинил и оста-
вил много прекрасных по форме любов-
ных стихов, и они были так приятны
и по словам, и по напеву, что часто пов-
торялись всеми, и имя твое беспрестан-
но звучало у всех на устах; сладость
твоих мелодий не позволяла забыть те-
бя даже необразованным людям. Этим-
то ты больше всего и побуждал жен-
щин вздыхать от любви к тебе. А так
как в большинстве этих песен воспева-
лась наша любовь, то и я в скором вре-
мени стала известна во многих областях
и возбудила к себе зависть многих жен-
щин. Какие только прекрасные духов-
ные и телесные качества не украшали
твою юность! Какую женщину, хотя
бы она и была тогда моей завистницей,
мое несчастье не побудит пожалеть ме-
ня, лишившуюся таких радостей? Кто
из мужчин или женщин, пусть они рань-
ше и были моими врагами, не смягчит-
ся из сострадания ко мне?
Я принесла тебе много вреда, но во
многом, как ты сам знаешь, я совсем
невиновна. Ведь в преступлении важно
не само деяние, а намерение соверша-
ющего его лица. Справедливость оцени-
вает не само деяние, а управлявшую им
мысль. А о том, какие намерения по от-
ношению к тебе я питала, ты один толь-
ко и можешь судить по собственному
опыту. Я всецело предаю себя твоему
суду и во всем подчиняюсь твоему сви-
детельству. Скажи мне, если можешь,
только одно: почему после нашего пост-
рижения, совершившегося исключите-
льно по твоему единоличному решению,
ты стал относиться ко мне так небрежно
и невнимательно, что я не могу ни от-
дохнуть в личной беседе с тобой, ни уте-
шиться, получая от тебя письма?
Объясни мне это, если можешь, или
же я сама выскажу то, что чувствую и
что уже все подозревают.
Тебя соединяла со мной не столько
дружба, сколько вожделение, не столь-
ко любовь, сколько пыл страсти. И вот,
когда прекратилось то, чего ты желал,
одновременно исчезли и те чувства, ко-
торые ты выражал ради этих желаний.
О возлюбленнейший, это догадка не
столько моя, сколько всех, не столько
личная, сколько общая, не столько част-
ная, сколько общественная. О, если бы
так казалось мне одной, о, если бы твоя
любовь нашла что-нибудь извиняющее,
от чего — пусть немного — успокоилась
бы моя скорбь! О, если бы я могла при-
думать причины, которые, извиняя тебя,
как-либо опровергли бы мое низкое
предположение! Умоляю тебя, исполни
мою просьбу: ты увидишь, что она не-
значительна и нисколько не затруднит
тебя. Если уж я лишена возможности
лично видеть тебя, то по крайней ме-
ре подари мне сладость твоего образа
в твоих высказываниях, которых у тебя
такое изобилие. Напрасно я буду ожи-
дать от тебя щедрости на деле, если
буду подозревать, что ты скуп на
слова.
О, если бы, мой дорогой, твоя при-
вязанность ко мне была не столь уверен-
на, ты больше бы заботился обо мне!
А ныне, чем более ты уверен во мне, в
результате моих стараний, тем больше я
вынуждена терпеть твое ко мне невни-
мание. Умоляю тебя, вспомни, что я для
тебя сделала, и подумай о том, чем
ты мне обязан. Пока я наслаждалась
с тобой плотской страстью, многим было
неясно, почему я так поступаю: по люб-
ви ли к тебе или ради чувственности.
Ныне же конец являет, что побуждало
меня в начале. Ведь я отреклась совер-
шенно от всех удовольствий, лишь бы
повиноваться твоей воле. Я не сохра-
нила ничего, кроме желания быть те-
перь целиком твоей. Подумай же о том,
насколько ты несправедлив, когда того,
чья заслуга пред тобою больше, ты
вознаграждаешь меньше и даже вооб-
ще ничего не даешь, хотя от тебя тре-
буется весьма малое и то, что выполнить
тебе очень легко.
62
Итак, самим Богом, коему ты посвя-
тил себя, заклинаю тебя восстановить
каким угодно способом твое общение со
мною и написать мне что-либо утеши-
тельное,— хотя бы с тем намерением,
чтобы, ободренная, я могла ревност-
нее отдаться божественному служению.
Прежде, когда ты увлекал меня к мир-
ским наслаждениям, твои письма час-
то приходили ко мне и ты нередко вос-
певал в стихах твою Элоизу, имя ко-
торой было у’ всех на устах; оно зву-
чало на всех площадях и во всех домах.
Насколько же теперь праведней увле-
кать меня к Богу, чем тогда — к нас-
лаждениям. Умоляю тебя: взвесь то, чем
ты мне обязан, и отнесись внимательней
к моим просьбам.
Заключаю длинное письмо кратким
концом. Прощай, единственный!
Абеляр Пьер. История моих бедствий. С. 66—71
Из второго письма Абеляру
, И в «Экклезиасте»1: «Обозрел я
миры духом моим, и нашел я, что жен-
щина горше смерти, ибо она сама сеть
охотничья, сердце ее — невод, а руки ее
оковы. Угождающий Богу спасется от
нее, а грешник будет уловлен ею».
Уже первая женщина тотчас же ли-
шила своего мужа рая и, будучи соз-
дана Господом в помощь мужу, обра-
тилась в величайшую погибель для него.
Сильнейшего перед Господом из назаре-
ев, рождение коего было возвещено ан-
гелом, одолела одна лишь Далила2, ко-
торая предала его врагам и, ослепив
его, довела до такого отчаяния, что он
погиб под развалинами вместе с вра-
гами. Мудрейшего из всех людей, Со-
ломона, женщина, с которой он вступил
в связь, до того сбила с толку и дове-
ла до безумия, что он, избранный Богом
для построения храма (тогда как отцу
его, праведному Давиду, в этом быдо
отказано), впал в идолопоклонство и
пребывал в нем до конца своей жизни3,
навсегда оставив поклонение Богу, ко-
торое он сам же на словах и в писа-
ниях проповедовал и которому учил.
Праведнейший Иов4 выдержал послед-
нюю и самую тяжелую борьбу со сво-
ей женой, которая побуждала его про-
клясть Бога. Коварнейший искуситель
прекрасно знал по многократному опы-
ту, что мужья легче всего находят ги-
бель именно из-за своих жен.
Простирая и на нас привычную свою
злобу, он попытался через брак наш
достичь того, чего не смог добиться чрез
наше прелюбодеяние; так как ему не
было дозволено употребить для зла зло,
то он употребил во зло само благо. Бла-
годарение Богу, что искуситель не вов-
лек меня в грех по моей доброй воле,
как упомянутых выше женщин, хотя и
сделал мою любовь причиной совершен-
ного злодеяния. Но хотя невинность моя
и сохранила мой дух чистым от этого
злодеяния и я непричастна к нему, од-
нако ранее я совершила много грехов,
кои не позволяют мне оставаться в
полной к этому злодеянию непричаст-
ности. Ведь, предаваясь до этого долгое
время наслаждениям плотского сладо-
страстия, я сама заслужила тогда то, от
чего теперь мучаюсь, и понесенное мною
наказание явилось заслуженным след-
ствием моих прежних грехов. Злополуч-
ный конец имеет своею причиной дур-
ное начало. О, если бы я за все это мог-
ла подвергнуться надлежащей каре,
чтобы хоть как-нибудь отплатить за
боль твоей раны длительным покаянием
и чтобы те страдания, которые испы-
тывало твое тело в течение некоторо-
го времени, я, во имя справедливости,
претерпевала в уничижении духа в
течение всей моей жизни и стала бы
этим угодной если не Богу, то хотя
бы тебе!
Сознаваясь в слабости моего истин-
но несчастнейшего духа, я не в силах
отыскать такое покаяние, которым я
могла бы умилостивить Бога, обвиняе-
мого мною все время в величайшей
жестокости из-за этой несправедливос-
ти; делая этим противное его предначер-
танию, я более оскорбляю его своим воз-
мущением, чем умилостивляю своим
раскаянием. Разве можно назвать каю-
щимися грешников, как бы они ни умер-
щвляли свою плоть, если при этом дух
их еще сохраняет в себе стремление
к греху и пылает прежними желани-
ями?! Ведь всякому легко призна-
ваться на исповеди в грехах и даже
смирять свою плоть внешними истя-
заниями, но поистине крайне трудно
отвратить свою душу от стремления
к величайшим наслаждениям...
И в самом деле, любовные наслаж-
дения, которым мы оба одинаково пре-
давались, были тогда для меня настоль-
ко приятны, что они не могут ни утра-
тить для меня прелесть, ни хоть сколько-
63
нибудь изгладиться из моей памяти.
Куда бы ни обратилась я, они повсюду
являются моим очам и возбуждают во
мне желания. Даже во сне не щадят
меня эти мечтания. Даже во время тор-
жественного богослужения, когда мо-
литва должна быть особенно чистою,
грешные видения этих наслаждений до
такой степени овладевают моей несчаст-
нейшей душой, что я более предаюсь
этим гнусностям, чем молитве. И вмес-
то того чтобы сокрушаться о содеян-
ном, я чаще вздыхаю о несовершившем-
ся. Не только то, что мы с тобой дела-
ли, но даже места и минуты наших
деяний наравне с твоим образом так
глубоко запечатлелись в моей душе, что
я как бы вновь переживаю все это и
даже во сне не имею покоя от этих
воспоминаний. Нередко мысли мои
выражаются в непроизвольных дви-
жениях и нечаянно вырывающихся
словах...
Люди прославляют мое целомудрие,
не зная о моем лицемерии. Они прини-
мают за добродетель чистоту телесную,
тогда как добродетель — свойство не
тела, а души. Приобретя некоторую
похвалу от людей, я не имею никакой
заслуги пред Богом, испытывающим
сердце и душу человека и видящим
сокровенное. Меня считают благочести-
вой в наше время, когда только в ред-
ких случаях благочестие не является
лицемерием и когда наибольшими пох-
валами превозносится тот, кто не всту-
пает в противоречие с общественным
мнением. Может быть, это до извест-
ной степени и заслуживает похвалы
и даже представляется угодным Богу,
если кто-либо внешним своим поведе-
нием — каковы бы ни были его намере-
ния — не приводит к соблазну в церкви
и из-за него имя Божье не подвергает-
ся хуленью у неверных и не становит-
ся предметом поношения у мирян тот
духовный орден, к которому он сам при-
надлежит. В этом заключается также
некоторый дар божественного милосер-
дия, которое дает возможность не то-
лько делать добро, но и воздерживать-
ся от зла. Но напрасно воздерживать-
ся от зла, если не совершать затем доб-
ра, согласно написанному: «Уклонись
от зла и сотвори благо». Но и то и дру-
гое напрасно, если оно не творится из
любви к Богу.
Бог свидетель, что я всю мою жизнь
больше опасалась оскорбить тебя, не-
жели Бога, и больше стремлюсь уго-
дить тебе, чем ему. И в монастырь я
вступила не из любви к Богу, а по твое-
му приказанию. Подумай же, сколь
печальную и жалкую жизнь я влачу,
если и на земле я терплю это все нап-
расно, и в будущей жизни не буду
иметь никакой награды. Тебя, как и дру-
гих, долго обманывало мое притворст-
во, и ты принимал лицемерие за благо-
честие, а потому, когда ты поручаешь
себя моим молитвам, ты требуешь от ме-
ня того, что я ожидаю от тебя. Умоляю
тебя, не думай обо мне так и не переста-
вай помогать мне своими молитвами. Не
считай меня здоровой и не лишай меня
милости исцеления. Не верь, что я в нем
не нуждаюсь, и не уклоняйся от помощи
в моей нужде. Не думай, что я сильна, и
не дай мне погибнуть раньше, чем ты
успеешь поддержать меня в моем па-
дении.
Абеляр Пьер. История моих бедствий. С. 84 —87
МАРСИЛИО ФИЧИНО
Из «Комментария на «Пир» Платона»
ГЛАВА VI
О страстях любящих
Из этого следует, что порыв любя-
щего не утоляется ни видом, ни прикос-
новением к телу. Ибо он желает не
то или иное тело, но поклоняется, же-
лает и . испытывает трепет от сияния
божественного величия, сверкающего в
телах. Поэтому любящие не знают, чего
желают или ждут, ибо не знают самого
Бога, чей сокровенный вкус придает его
делам некое наисладчайшее благово-
ние. Каковое благовоние повседневно
нас возбуждает. Но мы ощущаем бла-
говоние, вкуса, без сомнения, мы не
знаем. Ибо когда мы, привлеченные
явным благовонием, ощутим желание
скрытого вкуса, мы не поймем, чего мы
страстно желаем и что испытываем.
Из-за этого всегда случается, что лю-
бящие некоторым образом боятся и
вместе с тем почитают вид любящего.
Ибо даже сильные и, я бы сказал,
если бы не боялся, что кто-нибудь из
вас, слушающих меня, покраснеет, муд-
рые мужи испытывали это перед лицом
низшего любимого. Ибо [то], что их
пугает, приводит в уныние и покоряет,
64
не является человеческим свойством.
Ибо свойственная человеку сила всегда
более возвышенна в более сильных и
мудрых. Но этот блеск божественного,
сверкающий в прекрасных вещах, как
бы подобие Бога, побуждает любящих
поражаться, трепетать и преклоняться.
На том же основании любящий ради
присутствия любимого презирает и ни
во что не ставит богатства и почести.
Ибо подобает, чтобы божественное
предпочиталось человеческому.
Также часто случается, что любящий
страстно желает перенестись в любимое
существо. И не без причины, ибо он
стремится и пытается из человека сде-
латься Богом. Кто же не променяет
человеческую сущность на божествен-
ную? Так же бывает, что опутанные лю-
бовью попеременно то вздыхают, то ра-
дуются. Вздыхают потому, что утрачи-
вают самих себя, теряют и разрушают.
Радуются потому, что переносятся в
нечто лучшее. Так же попеременно их
бросает то в жар, то в холод, наподо-
бие тех, кого поразила лихорадка. Ес-
тественно, что их бросает в холод, по-
тому что они теряют собственное тепло,
естественно, и что в жар, поскольку
они возгораются пыланием божествен-
ных лучей. За холодом следует робость,
за жаром — смелость. Вот почему
они попеременно кажутся то робкими,
то дерзкими. И кроме того, полюбив,
самые тупые изостряют свой ум. Ибо
кто же не станет видеть более остро
при помощи небесных лучей? Но мы
уже достаточно сказали о самом Эроте
и красоте, его источнике, и о страстях
любящих.
ГЛАВА VII
О двух родах любви и о двоякой Венере
Ранее рассмотрим вкратце два рода
любви. У Платона Павсаний утверж-
дает, что Эрот является спутником Ве-
неры. И полагает, что по необходи-
мости существует столько же Эротов,
сколько Венер. Он говорит о двух Вене-
рах, которых соответственно сопровож-
дают два Эрота. Одну Венеру он считает
небесной, другую же вульгарной. Эта
небесная Венера порождена небом без
матери. Вульгарная же происходит от
Юпитера и Дионы.
Платоники называют небо высшим
богом, потому что как небо — это выс-
шее тело — управляет и содержит [в
3 Мир и эрос	*
себе] все тела, так этот высший бог
превосходит все духи. Ум же называют
многими именами. Ведь [они] то на-
зывают [его] Сатурном, то Юпитером,
то Венерой. Ибо этот ум существует,
живет и мыслит. Сатурном они обычно
именовали его сущность, Юпитером —
жизнь, Венерой — мышление. Подоб-
ным образом мы называем душу мира
Сатурном, Юпитером и Венерой. Сатур-
ном — потому, что постигает высшее,
Юпитером — потому, что движет небес-
ные тела, Венерой — потому, что по-
рождает низшие тела.
Первая Венера, которая находится в
уме, рождена небом без матери, так
как, согласно физикам, мать — это мате-
рия. Ум же этот чужд всякой сопри-
частности с тленной материей. Вторая
Венера, которая находится в душе ми-
ра, происходит от Юпитера и Дионы.
От Юпитера, то есть от той доблести
души, которая движет небесные тела,
так как она [доблесть] создала ту силу,
которая порождает эти низшие [вещи].
Мать же ей приписывают по той при-
чине, что полагают, что, рассеянная в
материи мира, она имеет Связь с ма-
терией. Итак, говоря кратко, Венера
двояка: одна есть то мышление, которое
мы полагаем в ангельском уме; другая
есть порождающая сила, приписанная
мировой душе. У обеих в качестве по-
добного им спутника имеется Эрот. Ибо
одна врожденной любовью возносится к
умопостижению божественной красоты.
Другая же — своей любовью — к по-
рождению той же красоты в телах.
Одна вначале заключает в себе сияние
божества, затем передает его вто-
рой Венере. Та же переносит искры это-
го сияния в материю мира. Благодаря
присутствию такого рода искр отдель-
ные тела мира, в меру природной их
способности, представляются красивы-
ми. Облики этих тел через глаза вос-
принимает человеческий дух, который
тоже обладает двоякой способностью,
а именно силой понимания и силой
порождения. Эта двоякая способность
представляет в нас двух Венер, которых
сопровождают два Эрота. Когда сперва
нашим глазам является облик челове-
ческого тела, наш ум, который являет-
ся в нас первой Венерой, почитает и лю-
бит его в качестве образа божествен-
ной красоты и через него часто возно-
сится к ней. Порождающая же сила,
то есть вторая Венера, страстно желает
породить подобную ей форму. Итак,
Эрот сопутствует той и другой. Там —
как желание созерцать, здесь — как
желание порождать красоту. И тот и
другой Эрот благороден и достоин пох-
валы. Ибо и тот и другой следуют
божественному образу.
Что же Павсаний порицает в любви?
Я скажу вам. Если кто-либо, более
стремясь к удовлетворению чувственной
страсти, пренебрегает созерцанием, или
предается этой страсти чрезмерно с жен-
щинами или, вопреки естественному по-
рядку, с мужчинами, или формы тела
предпочитает красоте души, то он по-
истине злоупотребляет достоинствами
любви. Это злоупотребление любовью и
порицает Павсаний. Тот же, кто пра-
вильно ею пользуется, тот, конечно, хва-
лит форму тела, но благодаря ей вос-
принимает более возвышенную кра-
соту души, ума и Бога и более пылко
любит ее и восхищается ею. Долг же
продолжения рода и плотского соеди-
нения он выполняет настолько, насколь-
ко предписывают естественный порядок
и гражданские законы, установленные
благоразумными людьми. Но об этом
более подробно говорит Павсаний.
ГЛАВА VIII
Поощрение к любви.
О любви простой и взаимной
Вас же, о друзья, я прошу и закли-
наю, чтобы вы предались всеми силами
поистине божественному делу Эрота.
И пусть вас не устрашит то, что, как
говорят, сказал Платон о некоем лю-
бовнике. Этот любовник, говорит он,
есть смертная душа в своем теле и
живая в чужом. И пусть также вас
не смущает то, что пел Орфей о горь-
ком и несчастном жребии любящих.
Ибо, если угодно, прошу внимательно
выслушать, как это следует по-
нимать и чем тут можно помочь.
Платон называет любовь горькой ве-
щью [в итал. тексте — сладостным
горьким плодом]. И справедливо, пото-
му что всякий, кто любит, умирает. Ор-
фей называет ее glycypicron, то есть
сладостно-горькой, так как любовь есть
добровольная смерть. Поскольку она
есть смерть, она горька, но, так как
смерть эта добровольна,— сладостна.
Умирает же всякий, кто любит, ибо его
сознание, забыв о себе самом, всегда об-
ращается к любовнику. Если он не раз-
мышляет о себе, то, конечно, не мыслит
в себе самом. Поэтому охваченный
любовью дух не действует в себе самом,
так как именно мышление является
главным деянием души. А кто не дейст-
вует в себе самом, тот и не пребывает
в себе. Ибо эти два понятия — бытие
и деяние—являются равнозначными.
И не бывает бытия без деяния, и дея-
ние не превосходит самое бытие. Никто
не действует, когда не существует, и вез-
де, где существует, действует. Следова-
тельно, душа любящего пребывает не в
нем самом, раз она в нем не действует.
Если он не находится в себе, то также
и не живет в самом себе. А кто не
живет — тот мертв. А потому всякий,
кто любит, умирает для себя [в себе].
Живет ли он по крайней мере в дру-
гом? Разумеется.
Существует два вида любви: одна
простая, другая взаимная. Простая,
когда любимый не любит любящего.
Тогда любящий целиком мертв. Ведь
он не живет в себе, как мы уже дос-
таточно доказали, как не живет и в
любимом, потому что отвергнут им. Где
же он тогда живет? Неужели же в воз-
духе или в воде, в огне или земле,
или в теле животного? Никоим образом.
Ибо душа человека не живет в каком-
нибудь ином теле, кроме человеческого.
Так, может быть, она влачит жизнь в
каком-нибудь ином теле нелюбимого че-
ловека? Разумеется, нет. Ибо, если он
не живет в том, в ком он страстно
стремится жить, как он будет жить
в другом? Следовательно, нигде не жи-
вет тот, кто любит другого, но им не
любим. По этой причине нелюбимый
любящий вполне мертв. И никогда не
воскреснет, если не пробудит его него-
дование. Когда же любимый отвечает
на любовь, то любящий по крайней
мере живет в нем. В этом, разумеется,
заключено нечто восхитительное.
Всякий раз, когда два человека ох-
вачены взаимным благоволением, они
живут один в другом. Эти люди поо-
чередно превращаются один в другого,
и каждый отдает себя другому, получая
его взамен. Я понимаю, как они от-
дают себя до самозабвения,, но каким
образом воспринимают другого — не
понимаю. Ибо, кто не обладает самим
собой, имеет много меньше возможнос-
тей завладеть другим. А тут каждый
обладает самим собой и [вместе с тем]
обладает другим. Тот обладает собой,
но в этом. Этот же обладает собой, но
в том. Конечно, когда я люблю тебя,
я узнаю себя любящего, в тебе, ду-
мающем обо мне, и, потеряв себя своим
небрежением, обретаю себя в тебе сох-
раненным. То же ты совершаешь во мне.
И вот что еще представляется уди-
вительным. Если я, потеряв себя, с
твоей помощью себя обретаю вновь, то
я посредством тебя обладаю собой; если
посредством тебя я обладаю собой, то
прежде и больше обладаю тобой, чем
собой самим, я оказываюсь более близ-
ким тебе, чем себе, так как я дости-
гаю себя не иначе как посредством
тебя. Именно этим сила [любовной]
страсти отличается от необузданности
Марса. Ибо так различаются власть и
любовь. Властитель посредством себя
овладевает другими, любящий посред-
ством другого овладевает собой, и каж-
дый из любящих, удаляясь от себя,
приближается к другому и, умирая в
себе, воскресает в другом. Но одна то-
лько во взаимной любви есть смерть,
воскресение же двойственно. Ибо тот,
кто любит, единожды умирает в себе
самом, так как пренебрегает собой. Вос-
кресает же в любимом тотчас же, так
как любимый постигает его страст-
ной мыслью. Воскресает снова, так как
в любимом узнает себя и не сомневает-
ся, что он любим. О счастливая смерть,
за которой следуют две жизни! О уди-
вительная сделка, при которой кто от-
дает самого себя ради другого — обла-
дает другим и продолжает обладать со-
бой! О неоценимая выгода, когда двое
до такой степени делаются единым, что
каждый из двух делается двумя и слов-
но удвоен и, кто имел одну жизнь,
благодаря этой смерти уже обладает
двумя! Ибо кто однажды умер, воскре-
сает дважды, и за одну жизнь обре-
тает две, и из себя одного превращается
в двоих.
Несомненно, наисправедливейшее во-
змездие заключено во взаимной любви.
Убийца должен быть наказан смертью.
Кто станет отрицать, что убийца — лю-
бимый, раз он отделяет душу от любя-
щего? И кто станет отрицать, что в свою
очередь умирает любимый, раз он по-
добным же образом любит любящего?
Это возмездие вполне справедливо,
так как один другому отдает душу, а
тот отдает ему душу, полученную от не-
го. Каждый из двух, любя, передает
свою [душу], а, ответив на любовь,
за свою возвращает чужую. Вот почему
по справедливости должен любить вся-
кий, кого любят. А кто не любит лю-
бящего, должен быть признан виновным
в убийстве. Мало того: вором, убийцей и
святотатцем. Имуществом обладает бла-
годаря телу, телом — благодаря душе.
Следовательно, кто захватывает душу,
которая обладает как телом, так и иму-
ществом, душу захватывает вместе с
телом и имуществом, благодаря чему он
повинен троякой смерти, как вор, убий-
ца и святотатец и притом как совер-
шенно безобразный и отверженный [че-
ловек] . Он может быть убит любым
безнаказанно, если только не исполнит
закон по своей воле, то есть не по-
любит любящего. И тогда вместе с од-
нажды умершим, подобно ему, он и сам
умрет и вместе с дважды воскресшим
точно так же дважды воскреснет.
Вышеприведенными доводами дока-
зано, что любимый обречен ответно лю-
бить любящего. Но мы докажем, что
не только должен, но и понуждаем.
Подобие создало Эрота. Подобие есть
некое качество, тождественное [во мно-
гих] . Ибо, если я подобен тебе, ты по
необходимости также подобен мне. Сле-
довательно, это же подобие, которое
побуждает меня любить тебя, также
заставляет любить меня. Кроме того,
любовник отчуждается от себя и от-
дается во власть любимому. Следова-
тельно, любимый заботится о нем как о
принадлежащей ему вещи, ибо свое
всякому дорого. К этому добавляется
то, что любящий запечатлевает в своей
душе внешность любимого. Итак, душа
любящего становится зеркалом, в кото-
ром отражается облик любимого. Пото-
му любимый, когда в любящем распоз-
нает себя, понуждаем любить его. Аст-
рологи полагают, что взаимность любви
существует особенно между теми, при
рождении которых происходит противо-
стояние светил, то есть Солнца и Луны.
К примеру, если я родился, когда Сол-
нце было в созвездии Овна, а Луна
в созвездии Весов, а ты — когда Сол-
нце было в созвездии Весов, а Луна
в созвездии Овна. Или между теми,
для кого взойдет тот же либо подоб-
ный знак и та же либо подобная пла-
нета. Или если благоприятствующая
планета будет обращена к восходу под
одним и тем же углом. Или если Ве-
нера окажется расположенной в том же
67
доме рождения и под тем же граду-
сом. Платоники добавляют: между те-
ми, чья жизнь подчинена одному и тому
же или подобному демону. Физики же
и моралисты полагают, что подобие тем-
перамента, питания, воспитания, обуче-
ния, привычек и решений порождает те
же желания. Далее, когда сочетаются
многие причины, тогда сильнее оказы-
вается взаимность, когда же объеди-
няются все причины, тогда возникает
страсть Финтии и Дамона, Ореста и
Пилада1.
ГЛАВА IX
Что ищут любящие
Что, однако же, ищут они, когда вза-
имно любят друг друга? Они ищут кра-
соту. Ибо любовь есть желание наслаж-
даться красотой. Красота же есть некое
сияние, влекущее человеческую душу.
Красота тела ведь есть не что иное,
как само сияние, проявляющееся в при-
влекательности красок и линий. Кра-
сота же души есть сверкание, проявля-
ющееся в согласии учености и нравов.
Этот свет тела не воспринимает ни слух,
ни обоняние, ни вкус, ни осязание, но
только зрение. А коль скоро одно лишь
зрение воспринимает его, то одно оно
и наслаждается им. Итак, только одно
зрение наслаждается телесной красо-
той. Но так как любовь есть не что
иное, как желание наслаждаться кра-
сотой, а воспринимает ее только зрение,
любящий довольствуется одним созер-
цанием тела. Страсть же осязать не
является ни частью любви, ни чувством
любящего, но есть лишь вид необуз-
данности и смятение рабской души.
Кроме того, свет и красоту души мы
воспринимаем только умом. А потому
тот, кто постигает красоту души, до-
вольствуется только умозрением. Нако-
нец, между любящими происходит об-
мен красотой. Муж наслаждается ли-
цезрением красоты юного любовника.
Юноша умом постигает красоту зрелого
мужа. И тот, кто красив только телом,
вследствие этого становится красив и
душою. Кто красив только душою,
свое телесное зрение насыщает телес-
ною красотой. Это совершенно вос-
хитительный обмен, он с обеих сторон
достоин, полезен и приятен. Достоинст-
во по крайней мере равно в обоих.
Ибо равно достойно и учиться и учить.
Приятности больше для старшего, ко-
торый наслаждается лишь зрением и по-
ниманием. Для юного же больше поль-
зы. Ибо насколько душа превосходнее
тела, настолько обретение красоты ду-
ши ценнее, чем обретение красоты тела.
РЕЧЬ ТРЕТЬЯ
ГЛАВА I
Эрот находится во всем и для всех
До сих пор мы объясняли речь Пав-
сания, теперь будем толковать речь
Эриксимаха. Три вопроса должны быть
рассмотрены нами, согласно мнению на-
шего Эриксимаха. Во-первых, что Эрот,
существуя во всех вещах, воздейству-
ет на все. Затем, что он является твор-
цом и хранителем всех природных ве-
щей. В-третьих, что он наставник и
господин отдельных искусств. В при-
роде, бесспорно, усматриваются три
степени вещей: высшие, низшие и рав-
ные. Высшие — причина низших; низ-
шие — создание высших; равные наде-
лены тождественной природой. Причи-
ны любят свои произведения как свои
собственные части и образы. Более того,
произведения стремятся к своим причи-
нам как к своим охранительным на-
чалам. Те же, которые помещены в од-
ном и том же порядке, связаны друг
с другом как подобные члены единого
целого взаимной привязанностью. Вот
почему Бог с неким благоволением ру-
ководит и управляет ангелами, ангелы
совместно с Богом — душами, души
совместно с ними—телами. В этом
ясно усматривается любовь высших к
низшим.
И, с другой стороны, тела с вели-
чайшей страстью связаны со своими
душами и в высшей степени тяжело
разлучаются с ними. Наши души стре-
мятся к блаженству небесных сил, а
небесные силы радостно почитают вели-
чие .высшего божества. И это есть сос-
тояние любви низших к высшим. Да-
лее, частицы огня охотно соединяются
друг с другом*, равно как и частицы
земли, воды и воздуха между собой и
во всяком виде животных. Животные
одного вида всегда относятся друг к
другу со взаимным благоволением. В
этом проявляется любовь между рав-
ными и подобными. Итак, у кого же
возникнут сомнения, что Эрот присущ
68
всем и всему? И это есть то, что выс-
казал Дионисий Ареопагит2 в книге
«О божественных именах», следуя Ие-
ротею, такими словами: «Говоря о бо-
жественной, либо ангельской, либо ду-
ховной, либо животной, либо естествен-
ной любви, мы подразумеваем некую
врожденную и связующую силу, кото-
рая заставляет высших заботиться о
низших, равных согласует во взаимном
общении, низших же, наконец, побуж-
дает обратиться к лучшему и высшему».
Так он сказал.
ГЛАВА II
Эрот есть творец и хранитель всего
Второе же положение этой нашей ре-
чи, где Эрот был назван создателем и
хранителем всего, доказывается следу-
ющим образом. Страсть распростра-
нить собственное совершенство являет-
ся некой любовью. Абсолютное совер-
шенство заключено во всемогуществе
Бога. Ее созерцает божественный ра-
зум. И потому воля желает распростра-
нить его же вне себя. Благодаря этой
любви к распространению ею и создано
все. По этой причине наш Дионисий
говорил: «Божественная любовь не до-
пускает, чтобы царь всего оставался
бесплоден в себе самом». Тот же инс-
тинкт распространения был внушен
всем от этого первого творца. Вслед-
ствие этого святые духи движут небеса
и щедро раздают свои дары всем пос-
ледующим [вещам]. Вследствие этого
звезды рассеивают свой свет в элемен-
тах. Вследствие этого огонь, сообщая
свое тепло, движет воздух, воздух —
воду, вода — землю. И наоборот, земля
притягивает к себе воду, вода — воз-
дух, он же — огонь, всякие травы и
деревья жадно порождают свои подо-
бия, рассеивая свои семена. Животные
же и люди увлечены соблазном той
же страсти к порождению потомства.
Если Эрот творит все, то так же и
все сохраняет, ибо всегда на одного и
того же падает обязанность созидания
и сохранения. Ведь подобные сохраня-
ются с помощью подобных. Любовь же
притягивает подобное к подобному. От-
дельные части земли, когда они свя-
заны взаимной любовью, обращаются
к другим подобным частям земли. Так
же вся земля склоняется страстным же-
ланием к подобному ей центру мира.
Части воды несутся подобным образом
друг к другу и к подходящему для
них месту со всей массой воды. Так
же поступают части огня и воздуха.
И эти два элемента той же любовью
влекутся к высшей подходящей для них
и подобной им области. И небо тоже
движимо врожденной любовью, как пи-
сал Платон в «Политике». Ибо вся ду-
ша неба находится одновременно в лю-
бой его точке. Небо вращается из-за
страсти к наслаждению душой таким
образом, чтобы всеми своими частями
получать это наслаждение. Оно несется
очень быстро, чтобы как только может
целиком одновременно находиться там,
где одновременно находится вся душа.
Кроме того, вогнутая поверхность боль-
шей сферы есть естественное место мень-
шей сферы. И потому, что любая
часть этой сферы соединяется с какой-
нибудь ее частью, любая желает дос-
тичь всех частей. Если она покоится,
отдельные части касаются отдельных
частей, а не каждая всех. В быстром
же движении достигается то, чего нель-
зя достичь в покое. Движется же все
очень быстро, чтобы любая часть сооб-
разно своим силам достигла почти в то
же время всех частей.
Наконец, все вещи сохраняются един-
ством своих частей, от рассеяния же
частей гибнут. Единство же этих частей
создает взаимная любовь. Что можно
усмотреть в соках нашего тела и эле-
ментах мира, согласие которых, как го-
ворил пифагореец Эмпедокл, поддер-
живает и мир, и наши тела, а раздор
разрушает их. Согласие же представ-
ляет собой чередование мира и любви.
Об этом же пел Орфей:
Только ты держишь бразды правле-
ния всех этих [вещей].
ГЛАВА III
Эрот — наставник и правитель искусств
Нам остается после этого показать,
каким образом он является наставни-
ком и правителем всех искусств. Мы
поймем, что он является наставником
искусств, если будем исходить из того,
что никакое искусство нельзя ни от-
крыть, ни изучить, если не побуждает к
тому радость познания и желание от-
крытия и если учитель не любит уче-
ников, а ученики не будут страстно
жаждать учения. Кроме того, его по зас-
лугам называют правителем. Ибо вся-
кий, кто усердно следит за делом ху-
дожеств и тщательно [их] завершает,
ценит в высшей степени и сами ис-
кусства, и людей, которыми они созда-
ются. К этому добавим, что художники
в отдельных искусствах не следуют ни-
чему и не заботятся ни о чем, кроме
как о ней.
Теперь мы вкратце рассмотрим те ис-
кусства, которые у Платона упоминает
Эриксимах. Ибо что же рассматривает
медицина, как не то, каким образом
четыре влаги нашего тела поочередно
становятся и остаются друзьями и какие
яства, напитки и прочие средства к
поддержанию жизни и лечению любит
и отыскивает природа? И здесь те же
две любви, пошлую и небесную, кото-
рые выше различал Павсаний, подоб-
ным образом обнаруживает Эрикси-
мах. Ибо умеренное и сдержанное тело
несет в себе умеренную и приспособ-
ленную для благоразумных деяний лю-
бовь. Неумеренное же тело, напротив,
несет в себе противоположную и склон-
ную к противоположному любовь. Пер-
вой следует уступать, никогда не пови-
нуясь второй. Также в гимнастических
упражнениях следует исследовать, ка-
кое тело любит и требует каких способов
упражнения и телодвижений. В земле-
делии — какая почва требует каких се-
мян и какого ухода и каким деревьям
какой способ возделывания более пред-
почтителен. То же наблюдается в му-
зыке, мастера которой исследуют, какие
числа к каким другим числам питают
большую или меньшую любовь. Они на-
ходят наименьшую любовь между од-
ним и двумя и одним и семью. Но
между одним, тремя, четырьмя, пятью
и шестью они отыскивают более страст-
ную любовь; между одним и восемью
наиболее страстную. Благодаря опреде-
ленным интервалам и определенной ме-
ре они добиваются наибольшего согла-
сия между высокими и низкими голо-
сами. Из этого и рождается соединение
и прелесть гармонии. Также они упоря-
дочивают поочередно замедление и ус-
корение, так что они становятся дру-
жественными и задают упорядоченный
ритм. В музыке различают два рода
мелодии. Ибо существует некий серьез-
ный и постоянный род, и есть другой —
изнеженный и разнузданный. Первый,
как рассудил Платон в книгах «Госу-
дарство» и «Законы», полезен тем, кто
его употребляет, второй вреден. Одному
роду он в «Пире» предпослал музу Ура-
нию, другому — Полигимнию. Одни лю-
бят этот первый род, другие — второй.
Нужно поощрять любовь первых и пре-
доставлять им ту музыку, которой они
домогаются; желаньям других следует
сопротивляться. Ибо любовь первых не-
бесная, других — пошлая.
Некая дружба, которую рассматри-
вает астрономия, присуща звездам и че-
тырем элементам. В них мы обнару-
жим некоторым образом эти два вида
любви. Ибо у них есть благоразумная
любовь, когда они достигают гармонии
с помощью взаимных усилий. Есть и
разнузданная любовь, когда кто-либо
из них чрезмерно любит себя, иными
же некоторым образом пренебрегает.
От первой любви происходит благодат-
ная умеренность воздуха, спокойствие
воды, плодородие земель, здоровье жи-
вотных. От второй — противоположные
им последствия.
Наконец, дар прорицателей и жре-
цов, по-видимому, заключается прежде
всего в том, чтобы научить нас, какие
человеческие обряды приятны богу, как
людям сделаться дружественными богу,
какую меру любви и привязанности сле-
дует прилагать к богу, родине, родите-
лям и прочим, как живым, так и мерт-
вым.
То же можно заметить о прочих ис-
кусствах и вкратце заключить, что Эрот
существует во всем и для всего и что
он является создателем и хранителем
всего и господином и наставником ис-
кусств. Справедливо назвал его божест-
венный Орфей: хитроумным, двояким и
владеющим ключами от всего.
Ведь каким образом он обладает дво-
якой природой, вы услышали сперва от
Павсания, а затем от Эриксимаха. А
по какой причине Орфей сказал о нем,
что он владеет ключами мира, в дос-
таточной мере мы можем понять из вы-
шесказанного. Действительно, как мы
показали, это стремление распростра-
нить собственное совершенство, врож-
денное всем вещам, раскрывает скры-
тое и затаенное плодородие каждого,
побуждая семена развиваться в плод,
и выводит из недр каждого его силы,
и зачинает плод, и, как бы освобождая
плод с помощью тех же ключей, выводит
на свет. Вот почему все части мира,
так как они являются творением одного
мастера и частями той же машины и
подобными в существовании и жизни,
поочередно связываются между собой
некоей взаимной привязанностью, так
что с полным основанием можно сказать,
что Эрот есть вечный узел и соеди-
нение мира, недвижимая опора его
частей и прочное основание всей
машины.
ГЛАВА IV
Ни одна часть мира
не питает ненависти к другой части
Если все это так, то никакие части
этого творения никоим образом не могут
быть враждебны между собой. Ибо
огонь бежит от воды не из ненависти к
воде, но из любви к самому себе, чтобы
спастись от холода воды. И вода га-
сит огонь не из ненависти к огню, но
из некоего желания распространить
свой холод, стремится породить подоб-
ную себе воду из тела огня. Ибо, так как
всякое естественное желание тяготеет к
добру, а не к злу, намерением воды
является не тушение огня, являющееся
злом, а порождение подобной себе воды,
что является добром. Ибо если бы она
могла насытиться без уничтожения ог-
ня, то, конечно, не губила бы огонь.
Это же обоснование относится к ос-
тальным вещам, которые кажутся вра-
ждебными и противоположными. К при-
меру, ягненок ненавидит не жизнь и вид
волка, но его ужасает гибель, которая
происходит от волка. И волк не из не-
нависти к ягненку, а из любви к са-
мому себе раздирает и пожирает его.
И человек страшится не человека, а его
пороков. И мы завидуем не дарам более
могущественных и изобретательных лю-
дей, не из ненависти к ним, но из
любви к себе боясь оказаться у них в
подчинении. Поэтому ничто не препят-
ствует, чтобы Эрот был во всем и про-
никал через все. Итак, если этот бог
столь велик, что он присутствует всюду
и проникает во все глубины, мы, несом-
ненно, устрашимся его, как могучего
господина, власти которого мы не в си-
лах избежать; и как наимудрейшего су-
дии, от которого наши мысли не могут
быть сокрыты. Так как он является
творцом и хранителем всего, словно от-
цу, мы поклоняемся ему, почитаем как
защитника и оплот. Так как он научил
отдельным искусствам, мы следуем ему
как наставнику. Благодаря этому твор-
цу мы живем и существуем. Благодаря
этому охранителю мы пребываем в веч-
ности. Благодаря этому покровителю и
судье мы управляемы. Благодаря этому
наставнику мы обучаемся и образуемся
к благой и блаженной жизни.
Эстетика Ренессанса. М., 1981. Т. 1. С. 156—165
ЭРАЗМ РОТТЕРДАМСКИЙ
Из книги
«Оружие христианского воина»
Посмотри, как люди злоупотребляют
словами любви и ненависти. Если бе-
зумный юноша овладевает девушкой,
толпа (vulgus) называет это любовью,
в то время как гораздо вернее сказать,
что это ненависть. Истинная любовь
желает в ущерб себе быть полезной
другим. А он не думает ни о чем, кроме
собственного удовольствия. Значит, он
любит не девушку, а себя, хотя он и
себя-то не любит. Потому что никто не
может любить другого, если до этого
он не полюбил себя — но только пра-
ведно. Никто не может никого ненави-
деть, если до этого он не возненавидел
себя. Однако иногда хорошо любить —
значит хорошо ненавидеть, а праведно
ненавидеть — значит любить. Следова-
тельно, тот, кто ради небольшого своего
удовольствия (как он считает) строит
девушке козни лестью и подарками,
чтобы похитить у нее лучшее из того,
что она имеет: целомудрие, стыдли-
вость, простодушие, чистую совесть, сла-
ву,— как тебе кажется, он ее ненавидит
или любит? Конечно, нет ненависти боль-
ше, чем эта! Когда неразумные роди-
тели прощают детям их пороки, обычно
говорят, как нежно они их любят. На-
против, как жестоко их ненавидят те,
которые в угоду своим страстям пре-
небрегают спасением детей.
Эразм Р от т е р д ам с к и й. Философ.
произв. М., 1986. С. 170—171
МИШЕЛЬ МОНТЕНЬ
Из «Опытов»
Я предпочитаю общение с дамами
наедине. На глазах у всего света оно
менее радостно и менее сладостно. При
расставании с теми или иными вещами
наши чувства к ним становятся более
71
пылкими, чем обычно. Мне предстоит
расстаться с утехами мирской жизни,
и я посылаю им мои последние поцелуи.
Но вернемся к моему предмету.
В чем повинен перед людьми половой
акт — столь естественный, столь насу-
щный и столь оправданный,— что все
как один не решаются говорить о нем
без краски стыда на лице и не позволя-
ют себе затрагивать эту тему в серьез-
ной и благопристойной беседе? Мы не бо-
имся произносить: убить, ограбить, пре-
дать,— но это запретное слово застре-
вает у нас на языке... Нельзя ли от-
сюда вывести, что чем меньше мы упо-
минаем его в наших речах, тем больше
останавливаем на нем наши мысли. И
очень, по-моему, хорошо, что слова на-
именее употребительные, реже всего
встречающиеся в написанном виде и
лучше всего сохраняемые нами под спу-
дом, вместе с тем и лучше всего извест-
ны решительно всем.
Не обстоит ли тут дело положитель-
но так же, как с запрещенными кни-
гами, которые идут нарасхват и полу-
чают широчайшее распространение
именно потому, что они под запретом?
Что до меня, то я полностью разде-
ляю мнение Аристотеля, который ска-
зал, что стыдливость украшает юношу
и пятнает старца.
Не знаю, задавался ли кто-нибудь
целью разлучить Палладу и муз с Ве-
нерою и отдалить их от бога любви;
что до меня, то я не вижу других
божеств, которые были бы настолько
под стать друг другу и столь многим
друг другу обязаны. Кто отнимет у муз
любовные вымыслы, тот похитит у них
драгоценнейшее из их сокровищ; а кто
заставит любовь отказаться от общения
с поэзией и от ее помощи и услуг,
тот лишит ее наиболее действенного ору-
жия; и сделавший это обвинил бы тем
самым бога близости и влечения и бо-
гинь, покровительниц человечности и
справедливости, в черной неблагодар-
ности и в отсутствии чувства призна-
тельности.
Мне неведомы браки, которые распа-
дались бы с большей легкостью или
были бы сопряжены с большими труд-
ностями, нежели заключенные из-за ув-
лечения красотой или по причине влюб-
ленности. В этом деле требуются более
устойчивые и прочные основания, и дей-
ствовать тут нужно с неизменною осто-
рожностью; горячность и поспешность
здесь ни к чему.
Удачный брак, если он вообще су-
ществует, отвергает любовь и все ей
сопутствующее; он старается возмес-
тить ее дружбой. Это — не что иное,
как приятное совместное проживание в
течение всей жизни, полное устойчи-
вости, доверия и бесконечного множес-
тва весьма осязательных взаимных ус-
луг и обязанностей.
А то, что мы видим так мало удач-
ных браков, как раз и свидетельствует
о ценности и важности брака. Если
вступать в него обдуманно и соответ-
ственно относиться к нему, то в нашем
обществе не найдется, пожалуй, луч-
шего установления. Мы не можем обой-
тись без него, и вместе с тем мы его
принижаем. Здесь происходит то же,
что наблюдается возле клеток: птицы,
находящиеся на воле, отчаянно стре-
мятся проникнуть в них; те же, кото-
рые сидят взаперти, так же отчаянно
стремятся выйти наружу. Сократ на воп-
рос, что, по его мнению, лучше — взять
ли жену или вовсе не брать ее,— отве-
тил следующим образом: «Что бы ты
ни избрал, все равно придется раскаи-
ваться». Это — сговор, к которому точ-
ка в точку подходит известное изрече-
ние: homo homini или deus, или lupus*.
Для прочного брака необходимо сочета-
ние многих качеств. В наши дни он
приносит больше отрады людям прос-
тым и обыкновенным, которых меньше,
чем нас, волнуют удовольствия, любо-
пытство и праздность. Вольнолюбивые
души, вроде моей, ненавидящие всякого
рода путы и обязательства, мало при-
годны для жизни в браке...
Руководствуйся я своей волей, я бы
отказался жениться даже на самой муд-
рости, если бы она меня пожелала.
Но мы можем сколько угодно твердить
свое, а обычай и общепринятые житей-
ские правила тащат нас за собой.
И сколь бы развращенным меня ни
считали, я в действительности соблю-
дал законы супружества много строже,
* Человек человеку или бог, или волк (лат.).
72
чем обещал или надеялся в свое время.
Поздно брыкаться, раз дал стреножить
себя. Свою свободу следует ревниво
оберегать, но, связав себя обязательст-
вами, нужно подчиняться законам дол-
га, общим для всех, или во всяком
случае прилагать усилия к этому. Кто
заключает подобную сделку с тем, что-
бы привнести в нее ненависть и през-
рение, тот поступает несправедливо и
недостойно.
Если не всегда выполняешь свой долг,
то нужно по крайней мере всегда пом-
нить о нем и стремиться блюсти его.
Жениться, ничем не связывая себя,—
предательство.
Женщины нисколько не виноваты в
том, что порою отказываются подчи-
няться правилам поведения, установ-
ленным для них обществом,— ведь эти
правила сочинили мужчины, и притом
безо всякого участия женщин. Вот по-
чему у них с нами естественны и не-
минуемы раздоры и распри, и даже са-
мое совершенное согласие между ними
и нами — в сущности говоря, чисто
внешнее, тогда как внутри все бурлит и
клокочет.
Монтень М. Опыты. М., 1958. С. 100—102
ПРИМЕЧАНИЯ КО II РАЗДЕЛУ
Августин Блаженный (354—430) — христиан-
ский богослов и церковный деятель, родоначаль-
ник христианской философии истории. «Испо-
ведь» — замечательный автобиографический па-
мятник, где показано становление личности.
Пьер Абеляр (1079—1142) —французский фи-
лософ, богослов и поэт. Преследовался церковью
за некоторые философские положения, признанные
еретическими, был осужден на двух церковных со-
борах. Взаимная любовь Абеляра и его ученицы
Элоизы закончилась трагически: вскоре после за-
ключения между ними по настоянию дяди Эло-
изы тайного брака, Абеляр по приказу того же дя-
дисвоей возлюбленной, оскорбленныйтем, чтобрак
продолжал оставаться тайным, был оскоплен. Абе-
ляр и Элоиза стали монахами. «История моих
бедствий» Абеляра, написанная между 1132 и
1136 г., и переписка между влюбленными —
памятники и философии, и литературы, и
любви.
1.	Элоиза бежала с помощью Абеляра из дому,
потому что ожидала ребенка.
2.	Теофраст (ок. 372—287 до н. э.) — древне-
греческий философ и естествоиспытатель.
3.	Слово монах означает «живущий отдельно».
4.	Традиция приписывает (возможно, незаслу-
женно) жене Сократа Ксантиппе ужасный харак-
тер.
Элоиза — родилась предположительно в 1100—-
1101 г. Возлюбленная Абеляра училась в женском
монастыре Аржантейль, великолепно знала ла-
тынь, занималась древнееврейским и древнегре-
ческим, хорошо знала древнеримскую классиче-
скую литературу. Переписка относится примерно к
1132—1135 гг., когда Элоиза была уже мона-
хиней.
Первое письмо Абеляру
1.	Элоиза подчеркивает, что сама она постричь-
ся в монастырь не хотела.
2.	Аспазия ( V в. до н. э.) — жена знаменитого
афинского государственного деятеля Перикла, до
замужества— гетера.
3.	Ксенофонт (ок. 430—355 до н. э.) — древне-
греческий писатель и историк, ученик Сократа.
4.	Элоиза забывает, что Сенека или Лукреций
Кар, например, были и философами, и поэтами.
Второе письмо Абеляру
1.	«Экклезиаст» — одна из книг, составляющих
Ветхий завет; авторство ее приписывается биб-
лейской традицией царю Соломону.
2.	Далила — возлюбленная иудейского героя
Самсона, предавшая его.
3.	По библейской легенде, Соломона склонили к
язычеству его жены-иноплеменницы.
4.	Иов — персонаж Ветхого завета; был
подвергнут тяжелейшим испытаниям, но сохра-
нил смирение и покорность Богу.
Марсилио Фичино (1433—1499) — итальян-
ский философ, один из виднейших гуманистов,
переводчик (на латынь) многих сочинений видных
древнегреческих философов. «Комментарий на
«Пир» Платона» — свидетельство попыток пере-
осмысления сочинений Платона, согласования
их с новыми взглядами и христианским вероуче-
нием. Написан в 1468—1469 гг., издан в 1484 г.
1. Финтий и Дамон — полулегендарные сира-
кузцы, один из которых, приговоренный к казни
тираном, отпросился на несколько дней, оставив
вместо себя заложником друга, и чудом успел во-
время возвратиться, преодолев множество помех.
Орест и Пилад — легендарные друзья из числа ге-
роев сказаний, примыкающих к троянскому эпосу;
стали персонажами трагедий, поэм, стихотворе-
ний.
2. Дионисий Ареопагит — философ, живший в
Афинах в I в.; ему приписывают, однако, сочи-
нения, созданные не ранее второй половины V в.
и оказавшие сильное влияние, в частности, на мыс-
лителей Возрождения.
Эразм Роттердамский (1469—1536), настоя-
щее имя Герхард Герхарде — ученый, писаталь,
богослов, глава течения, известного под именем
христианского гуманизма, стремился к возрожде-
нию идей и идеалов раннего христианства. «Ору-
жие христианского воина» написано в 1501 г.,
опубликовано в 1503 г. в сборнике Эразма «Ноч-
ные размышления».
Мишель Эйкем де Монтень (1533—1592) —
французский философ; его лозунг: «Философство-
вать — значит сомневаться». «Опыты» впервые
опубликованы в 1580 г., оказали большое влияние
на последующую философскуютрадицию, особенно
во Франции.
III. ЗАПАДНАЯ ЕВРОПА
И АМЕРИКА:
НОВОЕ И НОВЕЙШЕЕ ВРЕМЯ
У человечества есть привычка считать
новой ту эпоху, что начинается с гранди-
озных исторических катаклизмов. XVII
век открывается первой победоносной
буржуазной революцией — голландской
Крошечная страна, только-только осво-
бодившись от испанского владычества,
становится — правда, не очень надол-
го — одной из великих держав тогдаш-
него мира. Вот наглядный плодотворный
результат буржуазного развития — и
большая часть Европы стремится после-
довать столь явственно поданному при-
меру. Любопытно, что в XVII веке
наиболее влиятельных философов да-
ют миру как раз три наиболее далеко
ушедшие по пути капитализма стра-
ны— Англия, Голландия, Франция;
очередь Германии подходит, но доволь-
но медленно, черед Италии, кажется,
на время миновал. К философии любви
это, во всяком случае, относится в пол-
ной мере...
В первом разделе книги были пред-
ставлены одиннадцать философов ан-
тичной древности, времени, занимающе-
го что-то около тысячи лет. Во втором —
авторов даже меньше, хотя между нача-
лом средневековья и концом Возрожде-
ния лежит опять-таки приблизительно
тысяча лет. А вот в третьем разделе, хоть
охватывает он всего-то четыре века, вы
встретитесь с текстами трех с лишним
десятков философов, и без труда можно
было бы намного увеличить это число
(более того, уверен: это очень стоило бы
сделать).
Причиной является, разумеется, не
только то обстоятельство, что в послед-
ние столетия на земле живет больше
людей, чем прежде, и они становятся об-
разованнее, а значит, среди них филосо-
фы теперь встречаются чаще. В конце
концов, маленькая Греция древности
блещет столькими именами, что дело, на-
верное, не в том, сколько человек живет
на одном квадратном километре, как и не
в том, сколько таких плотно заселенных
квадратных километров налицо и на ка-
кой доле их стоят университетские зда-
ния.
Стоит, однако, вспомнить, что лишь
очень небольшая часть созданного древ-
негреческими мудрецами прорвалась к
нам через барьер времени с его много-
численными ловушками, и даже иных
величайших из великих, как Эмпедокл
или Демокрит, мы знаем фактически
только по цитатам, которые приводили в
своих сочинениях другие авторы.
Сходная судьба постигла сочинения и
многих средневековых философов. Но
для нашего сборника печальнее, пожа-
луй, другое: сам язык философских сочи-
нений средневековья усложнен, уснащен
символами, в большинстве эти сочи-
нения проникнуты изощренными бого-
словскими рассуждениями и немного-
численные тексты о любви написаны не-
редко так, что оказываются доступны
только цепкому глазу вооруженного
нужными знаниями специалиста, а не
широкому читателю. Даже Священное
писание мирянину-католику в течение
столетий во многих странах не рекомен-
довалось, а то и прямо запрещалось
читать «во избежание соблазна», чтение
же философских трудов тем более почи-
талось делом «профессионалов», и фи-
лософы адресовались прежде всего
к своим коллегам да священнослужи-
телям.
Семнадцатый же и восемнадцатый ве-
ка в Европе именуют часто эпохой Прос-
вещения. Аудитория философов резко
расширяется. Заметьте — именно на ру-
беже XVII века появляется и литера-
тура привычного для нас сегодня типа.
Шекспир, Мольер, Сервантес — писате-
ли, и нынче понятные без обширных
комментариев, писатели, обращающие-
ся к нам, как современники. То же мож-
но, пожалуй, сказать о философах,
представленных в этом разделе. Сложно
порою они писали, но в этом отношении
им не уступают многие мыслители XX
столетия, однако и тут и там — это уже,
так сказать, «наши сложности» — ис-
74
торическая дистанция мешает воспри-
ятию философских сочинений много
меньше, чем в случае со средневековьем
и даже Возрождением. А как же гречес-
кие мудрецы, с их высокой ясностью?
Но ведь Греция во всех областях оста-
вила нам образцы, на которые мы до сих
пор равняемся, и, кстати, многое в древ-
негреческих сочинениях мы понимаем
потому, что писатели и философы ново-
го времени немало занимались прибли-
жением и разъяснением той древней
мудрости.
Более того. У многих философов ново-
го времени есть своеобразные «аналоги»
в Древнем мире. Гегель, как представля-
ется, стал Гераклитом XIX века, Спи-
ноза строгими логическими построени-
ями напоминает Аристотеля. Руссо
повторяет иные положения Диогена, а
Кант не раз заставляет оглянуться
на Платона.
Если же обратиться прямо к теме
сборника, то отношение Фрэнсиса Бэко-
на к любви, право же, сходно со взгля-
дами на нее Лукреция и Сенеки: опас-
ная, мол, это штука и надо быть с лю-
бовью поосторожнее. А Паскаль форму-
лирует еще жестче: «...причина любви
«неведомо что», а следствия ее ужасны».
Но в XVII же веке появляется пле-
яда философов, чьи взгляды на любовь
ближе к позиции Плутарха. Так, здравый
смысл — судья любви в сочинениях та-
ких разных мыслителей, как француз-
ские писатели-моралисты (Ларошфуко,
Лабрюйер, Шамфор, Вовенарг), как
Юм, Ламетри, Монтескье.
Они исследуют, как связаны обсто-
ятельства жизни с характерами и чувст-
вами людей, объясняют особенности
любви и семейной жизни конкретными
условиями человеческого существова-
ния. «Моралисты» — те в большинстве
случаев исследуют детали человеческого
поведения, в которых проявляется лю-
бовь, исследуют не только как филосо-
фы, но и как писатели-сатирики. Тот же
подход демонстрирует в своих «Запис-
ных книжках» Гельвеций.
А вот Гоббс, Гердер и Кант, Гегель
и Фихте осмысливают половое влечение
глубже и шире, выходят за пределы соб-
ственно психологических наблюдений,
стремятся увязать любовь не только с
конкретными обстоятельствами жизни
(пусть даже не одними лишьсоциальны-
ми, но и географическими, как это делал,
например, Монтескье), но с тем, как уст-
роен человек, с организацией общества в
целом, более того — с системой мира
(как тут опять не вспомнить Платона).
Хороший пример такого подхода — це-
ликом напечатанная в сборнике статья
Вильгельма фон Гумбольдта. По его мне-
нию, «свое высокое назначение» оба по-
ла «оправдывают тогда, когда их дея-
тельность гармонично сливается, а сер-
дечная склонность, приближающая их
друг к другу, называется любовью». По
Канту, цель природы — облагородить
мужчину и сделать прекрасной женщи-
ну. Этого можно достигнуть только че-
рез влечение одного пола к другому.
Если французские моралисты более
критичны, чем конструктивны (Шамфор:
«Удачен лишь разумный брак, увлекате-
лен лишь безрассудный — любой другой
построен на жизненном расчете»), то
Кант, Гегель, Фихте строят своего рода
«программу» для влюбленных, обос-
новывают то, какую роль не только
может, но и должна играть любовь в
жизни.
Для Фихте брачный союз — единст-
венный способ облагородить человека,
причем брак для него невозможен и не-
мыслим без любви. Как, впрочем, и лю-
бовь без брака. Остроумец и не слишком
праведный христианин Лихтенберг так-
же настаивает на необходимости и вы-
сочайшей ценности брака, как суровый,
богобоязненный Фихте; а убежденный
материалист, более того, воинствующий
атеист Фейербах с той же убежден-
ностью, что его верующие коллеги, утвер-
ждает, что «муж и жена, только соеди-
нившись, представляют собой род, то
есть совершенного человека». Любовь
же есть «само ощущение рода, вопло-
щенное в половом различии». Личность,
по мнению Фейербаха, недостаточна,
несовершенна, слаба, беспомощна, а
любовь сильна, совершенна, удовлетво:
ренна, спокойна, самодовольна, беско-
нечна — «так как в любви самоощуще-
ние индивидуальности обращается в са-
моощущение совершенства рода». Вот
каким способом объясняет Фейербах
ощущения, знакомые каждому челове-
ку, хоть недолго любившему взаимно.
Французы XVII—XVIII веков, изощ-
ренно исследуя психологические тон-
кости любовных отношений, даже
подчеркивая различия в мужских и
женских характерах, по существу утвер-
ждали равенство полов и равное право
обеих сторон на любовь. Разумеется, не
все — в суждениях язвительного Мон-
тескье женщине отведена, как вы уви-
дите, пассивная роль, и Ламетри ин-
тересует прежде всего любовь муж-
чины, женщина выступает у него лишь
как пассивный объект. Не может еще
во всем уравнять мужчину и жен-
щину даже Руссо — но в любви он
их уравнивает. За границами прекрас-
ной Франции дело быстро заходит еще
дальше. В теоремах и корролариях ни-
дерландского философа Спинозы, как
правило, человек может пониматься как
определение, общее для мужчины и жен-
щины. Юм и Гоббс в Англии тоже дума-
ют о любви как праве не одного лишь
мужчины.
Ох, можете назвать автора введения
вульгарным материалистом, но как не
вспомнить, что в Англии той поры и эко-
номические права женщин защищены
были гораздо лучше, чем во Франции.
Увы, экономические условия частенько
предъявляют любящим свои претензии
и ставят условия; политическая же
экономия эпохи так или иначе оказы-
вает свое влияние и на философию
любви...
Вслед за классиками XVII—XIX ве-
ков появляются на страницах книги не-
которые мыслители XX столетия. Очень
разные по подходу к жизни и литератур-
ному стилю, идеологии — да чему угод-
но, все они объединены человечностью и
терпимостью и высоким уважением к
любви.
Вряд ли имеет смысл представлять в
этом введении всех философов, с текста-
ми которых вы встретитесь в разделе.
Короткие справки о них, как и прежде,
можно найти в примечаниях.
Что же объединяет этих столь разных
мыслителей, кроме чистых хронологии и
географии? В наследии мыслителей раз-
ных столетий для нас всего важнее то
содержание, которое можно назвать об-
щечеловески ценным, гуманистическим.
Любовь как жажду целостности (хотя
не только) и утверждают в своем твор-
честве большинство философов XVII—
XX веков; не повторяя буквально в сво-
их аргументах ни древних, ни друг друга,
они находят в ней все новые и новые
черты, исследуют оттенки высокой
человеческой страсти, одни — скорее
углубляясь в частности, другие —
обобщая.
Все это нам нужно и сегодня.
ФРЭНСИС ОК'СН
Из книги «Опыты, или Наставления
нравственные и политические»
О любви
Сцена более благосклонна к любви,
чем человеческая жизнь. Ибо на сцене
любовь, как правило, является предме-
том комедий и лишь иногда — трагедий;
но в жизни она приносит много не-
счастий, принимая иногда вид сирены,
иногда — фурии. Можно заметить, что
среди всех великих и достойных людей
(древних или современных, о которых
сохранилась память) нет ни одного, ко-
торый был бы увлечен любовью до бе-
зумия; это говорит о том, ^то великие
умы и великие дела, действительно, не
допускают развития этой страсти,
свойственной слабым. Тем не менее не-
обходимо сделать исключение в отно-
шении Марка Антония, соправителя Ри-
ма, и Аппия Клавдия, децемвира и за-
конодателя, из которых первый был
действительно человеком сластолюби-
вым и неумеренным, а второй — стро-
гим и мудрым. А поэтому нам представ-
ляется, что любовь (хотя и редко) мо-
жет найти путь не только в сердце, для
нее открытое, но и в сердце, надежно от
нее защищенное, если не быть бдитель-
ным. Плохо говорит Эпикур: «Satis
magnum alter alteri theatrum sumus» *,
как будто человек, созданный для созер-
цания небес и всех благородных пред-
метов, не должен делать ничего, как
стоять на коленях перед маленьким идо-
лом и быть рабом, не скажу — низмен-
ных желаний (подобно животным), но
зрения, которое было дано ему для бо-
лее возвышенных целей.
Интересно отметить эксцессы, свой-
ственные этой страсти, и то, как она
идет наперекор природе и истинной цен-
ности вещей; достаточно вспомнить пос-
тоянное употребление гипербол в речи,
которые приличествуют только когда го-
ворят о любви, и больше нигде. И дело
не только в гиперболе; ибо хотя и хоро-
шо было сказано, что архильстецом, в
присутствии которого все мелкие льсте-
цы кажутся разумными людьми, являет-
ся наше самолюбие, однако, безусловно,
влюбленный превосходит и его. Ведь
нет такого гордого человека, который
* Каждый из нас для другого являет великий
театр (лат.).
так до абсурда высоко думал бы о се-
бе, как думают влюбленные о тех, кого
они любят; и поэтому правильно сказа-
но, что «невозможно любить и быть муд-
рым». И нельзя сказать, что эту сла-
бость видят только другие люди, а тот,
кого любят, ее не видит; нет, ее видит
прежде всего любимый человек, за ис-
ключением тех случаев, когда любовь
взаимна. Ибо истинное правило в этом
отношении состоит в том, что любовь
всегда вознаграждается либо взаим-
ностью, либо скрытым и тайным презре-
нием. Тем более мужчины должны осте-
регаться этой страсти, из-за которой те-
ряются не только другие блага, но и она
сама. Что касается до других потерь, то
высказывание поэта действительно хо-
рошо их определяет: тот, кто предпо-
читает Елену, теряет дары Юноны и
Паллады. Ведь тот, кто слишком высоко
ценит любовную привязанность, теряет
и богатство, и мудрость. Эта страсть дос-
тигает своей высшей точки в такие вре-
мена, когда человек более всего слаб,
во времена великого процветания и ве-
ликого бедствия, хотя в последнем слу-
чае она наблюдалась меньше; оба эти
состояния возбуждают любовь, делают
ее более бурной и тем самым показыва-
ют, что она есть дитя безрассудства.
Лучше поступает тот, кто, раз уж не-
возможно не допустить любви, удержи-
вает ее в подобающем ей месте и пол-
ностью отделяет от своих серьезных дел
и действий в жизни; ибо если она од-
нажды вмешается в дела, то взбаламу-
чивает судьбы людей так сильно, что
люди никак не могут оставаться верны-
ми своим собственным целям. Не знаю,
почему военные так предаются любви; я
думаю, это объясняется тем же, поче-
му они предаются вину, ибо опасности
обычно требуют того, чтобы их оплачи-
вали удовольствиями. В природе чело-
века есть тайная склонность и стремле-
ние любить других; если они не расходу-
ются на кого-либо одного или немногих,
то, естественно, распространяются на
многих людей и побуждают их стать гу-
манными и милосердными, что иногда и
наблюдается у монахов. Супружеская
любовь создает человеческий род, дру-
жеская любовь совершенствует его, а
распутная любовь его развращает и
унижает.
Бэкон Ф. Соч: В 2 т.
М., 1978. Т. 2. С. 372—373
Из книги «О достоинстве
и приумножении наук»
XXXVI. Любовь
За
Разве ты не видишь, что каждый ищет
себя? И только тот, кто любит, находит.
Нельзя представить себе лучшего сос-
тояния души, чем то, когда она нахо-
дится во власти какой-нибудь великой
страсти.
Пусть всякий разумный человек ищет
себе предмет любви, ибо, если человек
не стремится к чему-то всеми силами,
все представляется ему простым и скуч-
ным.
Почему никто не может удовольство-
ваться одиночеством?
Против
Сцена многим обязана любви,
жизнь — ничем.
Ничто не вызывает более противоре-
чивых оценок, чем любовь; либо это
столь глупая вещь, что она не способна
познать самое себя, либо столь отвра-
тительная, что она должна скрывать се-
бя под гримом.
Не терплю людей, одержимых одной
мыслью.
Любовь всегда означает слишком уз-
кий взгляд на вещи.
Бэкон Ф. Соч.: В 2 т.
М., 1978. Т. 1. С. 373
ТОМАС ГОББС
Из книги «Человеческая природа»
15.	Вожделение, которое люди назы-
вают сладострастием, как и наслажде-
ние, которое является следствием тако-
го вожделения, не есть лишь чувствен-
ное удовольствие, а заключает в себе и
удовольствие духовное. В самом деле,
это вожделение слагается из двух же-
ланий: желания нравиться и желания
получить удовольствие. Желание нра-
виться есть не чувственное, а духовное
удовольствие и состоит в представлении
о своей способности доставить удоволь-
ствие другим. Но слово сладострастие
заключает в себе оттенок осуждения.
Обычно эту страсть обозначают словом
любовь, подразумевая под ней неопре-
деленное влечение одного пола к дру-
77
гому, столь же естественное, как и го-
лод.
16.	Мы уже говорили о любви, если
под этим словом подразумевать удо-
вольствие, которое доставляет человеку
пользование наличным благом. Такова
и любовь, которую люди чувствуют друг
к другу, или удовольствие, которое им
доставляет общество ближних, в силу
чего они получили название обществен-
ных животных. Существует еще другой
вид любви, который греки называют
эросом. Это тот вид любви, который
имеют в виду, когда говорят, что чело-
век влюблен. Так как эта любовь с необ-
ходимостью предполагает различие по-
лов, то нельзя не признать, что она яв-
ляется одним из видов того неопреде-
ленного влечения, о котором мы говори-
ли в предыдущем пункте. Есть, однако,
большая разница между неопределен-
ным влечением человека и тем же вле-
чением, относящимся к определенному
объекту. И именно влечение последнего
рода есть та любовь, которая представ-
ляет собой неисчерпаемую тему для поэ-
тов. Но как бы ни возвеличивали это
чувство поэты, оно может быть опреде-
лено не иначе как словом потребность.
Ибо любовь есть представление челове-
ка о его потребности в лице, к кото-
рому его влечет. Причиной этой страс-
ти не всегда и даже не чаще всего яв-
ляется лишь красота или какое-нибудь
другое достоинство другого лица. Необ-
ходимо, сверх этого, чтобы лицо, кото-
рое любит, могло питать надежду на ис-
полнение своего желания. Это подтвер-
ждается тем обстоятельством, что при
наличности больших социальных раз-
личий между людьми мы часто наблю-
даем случаи, когда представители выс-
ших сословий влюбляются в представи-
телей сословий низших, между тем как
обратные случаи если и наблюдаются,
то чрезвычайно редко. Из сказанного
нами ясно, почему больший успех в люб-
ви имеют те, кто основывает надежды на
своих личных качествах, чем те, кто ос-
новывает их на своем красноречии и
своих услугах; по той же причине те,
кто дает себе мало труда в этом отноше-
нии, больше преуспевают, чем те, кто
дает себе много труда. Не зная этого,
многие понапрасну тратят свои усилия,
пока вместе с надеждой не теряют окон-
чательно и рассудка.
17.	Есть еще одна страсть, которую
иногда обозначают словом любовь, но
которую правильнее было бы назвать
доброжелательностью. Человек не мо-
жет иметь лучшего доказательства сво-
ей силы, чем тогда, когда он видит себя
в состоянии не только осуществить свои
собственные желания, но и помочь дру-
гим в осуществлении их желаний. Таков
характер того представления, которое
мы называем доброжелательностью.
Сюда относятся прежде всего естествен-
ная любовь родителей к детям, которую
греки называют оторут), а также чувст-
во, которое заставляет людей оказы-
вать помощь тем, кто к ним привязан.
Но чувство, которое нередко понужда-
ет людей расточать свои благодеяния
иностранцам, не может быть названо
доброжелательностью. Эти благодеяния
являются следствием или договора, при
помощи которого люди стремятся ку-
пить дружбу иностранцев, или страха,
заставляющего людей ценой своих бла-
годеяний купить себе мир.
Приведем мнение Платона о достой-
ной любви, которое он, по своему обык-
новению, вкладывает в уста Сократа в
диалоге, озаглавленном «Пир». Платон
полагает, что человек, преисполненный
мудрости и добродетели, естественно,
ищет красивого человека, восприимчи-
вого благодаря своему возрасту и спо-
собностям к новым идеям, с тем чтобы
в соединении с последним (понимая это
соединение исключительно в духовном,
а не в чувственном смысле) породить
и приумножить мудрость и добродетель.
Вот как следует понимать любовь муд-
рого и строго нравственного Сократа к
юному и красивому Алкивиаду, которо-
го этот философ стремился оплодотво-
рить лишь в отношении мудрости и доб-
родетели. Чувство это, таким образом,
противоположно обычной любви, при
которой хотя и имеет иногда место опло-
дотворение, но последнее не является
целью, ибо целью здесь является доста-
вить другому и испытать самому на-
слаждение. Следовательно, в случае с
Сократом речь идет о той доброжела-
тельности, о которой мы говорили выше,
или о желании быть полезным и делать
добро людям. Однако почему мудрец
должен непременно искать невежду и
почему он должен проявлять больше
доброжелательности к красивым лю-
дям, чем ко всем прочим? Нам кажет-
ся, что в этом отношении Сократ не-
сколько приноравливался к вкусам сво-
его времени. И хотя Сократ был челове-
78
ком строго нравственным и воздержан-
ным, однако воздержанные люди пре-
исполнены страстей, которые они сдер-
живают, в такой же или даже в большей
мере, чем люди, привыкшие давать
волю своим вожделениям. Вот почему
я подозреваю, что проповедуемая Пла-
тоном любовь была чувственной лю-
бовью, искавшей в благородных моти-
вах предлога, под которым старый чело-
век мог бы часто искать общества кра-
сивого юноши.
Гоббс Т. Избр. произв.:
В 2 т М., 1964. Т. /. С. 486—488
ФРАНСУА ДЕ ЛАРОШФУКО
Из книги
«Максимы и моральные размышления»
68
Трудно дать определение любви; о
ней можно лишь сказать, что для ду-
ши — это жажда властвовать, для
ума — внутреннее сродство, а для те-
ла — скрытое и утонченное желание об-
ладать, после многих околичностей, тем,
что любишь.
69
Чиста и свободна от влияния других
страстей только та любовь, которая та-
ится в глубине нашего сердца и неведо-
ма нам самим.
70
Никакое притворство не поможет дол-
го скрывать любовь, когда она есть, или
изображать — когда ее нет.
71
Нет таких людей, которые, перестав
любить, не начали бы стыдиться про-
шедшей любви.
72
Если судить о любви по обычным ее
проявлениям, она больше похожа на
вражду, чем на дружбу.
73
На свете немало таких женщин, у
которых в жизни не было ни одной
любовной связи, но очень мало таких,
у которых была только одна.
74
Любовь одна, но подделок под нее —
тысячи.
75
Любовь, подобно огню, не знает по-
коя: она перестает жить, как только
перестает надеяться или бояться.
76
Истинная любовь похожа на приви-
дение: все о ней говорят, но мало кто ее
видел.
77
Любовь прикрывает своим именем са-
мые разнообразные человеческие отно-
шения, будто бы связанные с нею, хотя
на самом деле она участвует в них не
более, чем дож в событиях, происходя-
щих в Венеции.
81
Мы способны любить только то, без
чего не можем обойтись; таким образом,
жертвуя собственными интересами ради
друзей, мы просто следуем своим вкусам
и склонностям. Однако именно эти
жертвы делают дружбу подлинной и со-
вершенной.
276
Разлука ослабляет легкое увлечение,
но усиливает большую страсть, подобно
тому как ветер гасит свечу, но раздувает
пожар.
277
Нередко женщины, нисколько не лю-
бя, все же изображают, будто они лю-
бят: увлечение интригой, естественное
желание быть любимой, подъем душев-
ных сил, вызванный приключением, и
боязнь обидеть отказом — все это при-
водит их к мысли, что они страстно
влюблены, хотя в действительности все-
го лишь кокетничают.
286
Мы не можем вторично полюбить тех,
кого однажды действительно разлю-
били.
348
Когда человек любит, он часто сомне-
вается в том, во что больше всего ве-
рит.
349
Величайшее чудо любви в том, что
она излечивает от кокетства.
74
351
Когда люди уже не любят друг друга,
им трудно найти повод для того, чтобы
разойтись.
353
Человек истинно достойный может
быть влюблен как безумец, но не как
глупец.
Размышления и афоризмы французских
моралистов XVI—XVIII веков. Л., 1987.
С. 124—125, 152, 153, 160, 161
БЛЕЗ ПАСКАЛЬ
Из книги «Мысли»
162
Чтобы до конца осознать всю сует-
ность человека, надо уяснить себе при-
чины и следствия любви. Причина ее —
«неведомо что» (Корнель), а следствия
ужасны. И это «неведомо что», эта ма-
лость, которую и определить-то невоз-
можно, сотрясает землю, движет монар-
хами, армиями, всем миром.
Нос Клеопатры: будь он чуть покоро-
че — облик земли стал бы иным.
323
Что такое «я»?
У окна стоит человек и смотрит на
прохожих; могу ли я сказать, идучи
мимо, что он подошел к окну, только
чтобы увидеть меня? Нет, ибо он думает
обо мне лишь между прочим. Ну, а если
кого-нибудь любят за красоту, можно
ли сказать, что любят именно его? Нет,
потому что, если оспа, оставив в жи-
вых человека, убьет его красоту, вместе
с ней она убьет и любовь к этому че-
ловеку.
А если любят мое разумение или па-
мять, можно ли в этом случае сказать,
что любят меня? Нет, потому что я могу
потерять эти свойства, не теряя в то же
время себя. Где же находится это «я»,
если оно не в теле и не в душе? И за
что любить тело или душу, если не за их
свойства, хотя они не составляют моего
«я», могущего существовать и без них?
Возможно ли любить отвлеченную суть
человеческой души, независимо от при-
сущих ей свойств? Нет, невозможно,
да и было бы несправедливо. Итак,
мы любим не человека, а его свой-
ства.
Не будем же издеваться над тем, кто
требует, чтобы его уважали за чины и
должности, ибо мы всегда любим чело-
века за свойства, полученные им в не-
долгое владение.
Размышления и афоризмы французских
моралистов XVI—XVIII веков.
С. 242, 262
Из «Краткого трактата о Боге,
человеке и его счастье»
ГЛАВА II
Что такое мнение, вера и ясное познание
Теперь будем говорить о действиях
различных родов познания, о которых
мы упоминали в предыдущей главе,
и еще раз попутно скажем, что такое
мнение, вера и ясное познание.
Первый род познания мы называем
мнением, потому что оно подвержено за-
блуждению и никогда не имеет места
там, где мы убеждены, но лишь там, где
речь идет о догадке и мнении. Второй
род познания мы называем верой, так
как вещи, воспринятые только нашим
разумом, не усматриваются нами, но из-
вестны нам лишь через разумное убеж-
дение, что это должно быть так, а не
иначе. Ясным же познанием мы называ-
ем то, что происходит не из разумного
убеждения, но из чувства и наслажде-
ния самими вещами, и это познание
далеко превосходит другие.
После этого обратимся к их действи-
ям, о которых мы скажем следующее:
именно из первого вытекают все страс-
ти, противоречащие здравому разуму,
из второго — добрые побуждения, а из
третьего — истинная и чистая любовь
со всеми своими последствиями.
Поэтому ближайшей причиной всех
страстей в душе мы принимаем позна-
ние. Ибо мы считаем невозможным,
чтобы кто-либо, который не понимает и
не познает, согласно предыдущим осно-
ваниям и способам доказательства, мог
быть подвержен любви, или желанию,
или иным модусам воли.
ГЛАВА III
Происхождение страстей;
страсть, возникающая из мнения
Посмотрим теперь, как, согласно на-
шему утверждению, страсти происходят
из мнения. Чтобы сделать это правиль-
но
но и понятно, выберем некоторые из от-
дельных страстей и на них, как на
примерах, докажем то, что мы гово-
рим.
Начнем с удивления: оно встречается
у того, кто познает вещи первым спосо-
бом. Ибо если он выводит из нескольких
отдельных случаев общее заключение,
то он бывает поражен, видя что-либо
противное его заключению; так, некто,
никогда не видевший других овец, кро-
ме короткохвостых, удивляется марок-
канским овцам, имеющим длинные
хвосты. Так, рассказывают об одном
крестьянине, который сам себя убедил,
что кроме его полей нет других, но,
заметив однажды пропажу коровы и бу-
дучи принужден искать ее далеко в дру-
гом месте, пришел в изумление, видя,
что кроме его небольшого поля сущест-
вовало еще множество других полей.
Это должно иметь место у многих фи-
лософов, которые сами себя убедили в
том, что кроме этого небольшого поля
или земного шара, на котором они жи-
вут, нет других (так как они ничего
иного не наблюдали). Но никогда не
бывает удивления у тех, которые выво-
дят верные заключения; это один при-
мер.
Вторым будет любовь: так как она
происходит или из верных понятий, или
из мнений, или, наконец, только из услы-
шанного, то посмотрим сначала, как она
происходит из мнений, затем, как она
вытекает из понятий. Ибо первая ве-
дет к нашей гибели, а вторая — к на-
шему высшему благу; а потом скажем о
последней.
Что касается первой, то она такова;
если кто-либо видит или предполагает,
что видит нечто хорошее, то ему всегда
хочется соединиться с ним, и потому ра-
ди хорошего, которое он в нем замеча-
ет, он выбирает его как нечто, лучшее
или приятнее которого он не знает. Если
же случается, что он (как это часто про-
исходит) узнает нечто лучшее, чем ему
теперь известно, то он тотчас обращает
свою любовь от одного (первого) к дру-
гому (второму). Все это мы покажем
яснее в рассуждении о свободе чело-
века.
О любви из верных понятий — так
как здесь не место говорить об этом,
то мы обойдем здесь этот случай и
будем говорить о последнем и третьем,
именно о любви, происходящей только
из услышанного. Последнюю мы обык-
новенно замечаем у детей по отноше-
нию к отцу. Дети, слыша, как отец назы-
вает то или иное хорошим, также склон-
ны к этому, не зная об этом ничего бо-
лее. Мы видим это также у тех, которые
отдают свою жизнь из любви к отечест-
ву, и у тех, которые понаслышке о чем-
либо влюбляются в это.
Далее, ненависть, прямая противопо-
ложность любви, происходит из заблуж-
дения, основанного на мнении. Ибо если
кто-либо сделал заключение, что нечто
хорошо, а другой приходит и делает
нечто во вред этому, то в нем возни-
кает ненависть к виновнику, что никогда
не имело бы в нем места, если бы люди
знали истинное благо, как мы это пока-
жем далее. Ибо все, что есть или мыс-
лится, только несчастье в сравнении с
истинным благом; а разве такой люби-
тель несчастья не достоин сожаления
более, чем ненависти?
Наконец, ненависть происходит так-
же только из услышанного, как мы это
видим у турок, ненавидящих евреев и
христиан, у евреев, ненавидящих турок
и христиан, у христиан, ненавидящих
евреев и турок, и т. д. Ибо как мало
у всех их толпа знает о религии и нра-
вах друг друга!
Желание — состоит ли оно (как ду-
мают некоторые) в удовольствии или
стремлении получить то, чего нам не-
достает, или (как думают другие) *
удержать вещи, которыми мы уже на-
слаждаемся,— достоверно, что оно ни у
кого не может возникнуть иначе как под
видом блага. Поэтому ясно, что жела-
ние точно так же, как и любовь, о кото-
рой была речь выше, происходит из пер-
вого рода познания. Ибо, если кто-либо
слышал о вещи, что она хороша, он ис-
пытывает удовольствие и стремление к
ней, как это можно видеть у больного,
который, слыша от врача, что то или
другое лекарство хорошо для его бо-
лезни, тотчас стремится к нему.
Желание происходит также из опыта,
как это можно видеть из поведения вра-
ча, который, находя несколько раз из-
вестное лекарство хорошим, привыкает
считать его безошибочным средством.
Все, что мы сказали об этих страс-
тях, можно сказать и о всех других,
* [Первое определение лучше, так как после
наслаждения вещью желание прекращается; тог-
да как форма, в которой мы стараемся удержать
вещь,— не желание, но боязнь потерять любимую
вещь.]
как это ясно для всякого. А так как
мы в дальнейшем будем рассматривать,
каковы те страсти, которые для нас ра-
зумны, и каковы те, которые неразум-
ны, то остановимся здесь и ничего бо-
лее не скажем о них.
На этом мы покончили со страстями,
происходящими из мнения.
ГЛАВА IV
О том, что вытекает из веры,
и о добре и зле у человека
Показав в предыдущей главе, как
страсти происходят из ошибочных мне-
ний, мы рассмотрим здесь действия двух
других родов познания, а именно снача-
ла того рода, который мы назвали ис-
тинной верой.
Последняя, правда, показывает нам,
чем должна быть вещь, а не то, что она
есть на самом деле. Вот почему она ни-
когда не может соединить нас с вещью,
принятой на веру. Таким образом, я го-
ворю, что она учит нас лишь тому, како-
вой вещь должна быть, а не какова она
есть, а между тем и другим — большая
разница. Ибо, как мы сказали в нашем
примере тройного правила, если кто-ли-
бо может найти путем пропорции чет-
вертое число, которое так относится к
третьему, как второе к первому, то он
может сказать (пользуясь делением и
умножением), что эти четыре числа дол-
жны быть пропорциональны. Хотя это
верно, но он говорит об этом, как о ве-
щи, лежащей вне его. Но если он при-
ступит к рассмотрению пропорциональ-
ности так, как мы объяснили в четвер-
том примере, то он будет говорить, что
вещь такова на самом деле, потому
что тогда она будет находиться в нем,
а не вне его. Но довольно о первом.
Второе действие истинной веры в том,
что она ведет нас к истинному понима-
нию, через которое мы любим бога, и
позволяет нам интеллектуально видеть
вещи, находящиеся не в нас, а вне нас.
Третье действие то, что она дает нам
познание о добре и зле и показывает
нам все страсти, подлежащие уничтоже-
нию. А так как мы уже сказали, что
страсти, происходящие из мнения, под-
вергают нас большому вреду, то стоит
труда рассмотреть, как они просеивают-
ся этим вторым познанием, чтобы ви-
деть, что в них хорошо и что дурно.
Чтобы сделать это надлежащим об-
разом, рассмотрим ближе, так же как
раньше, чтобы узнать, какие из них
должны быть избраны и какие отвер-
гнуты. Но, прежде чем мы приступим
к этому, скажем сначала кратко, что
в человеке хорошо и что дурно.
Мы уже раньше сказали, что все
вещи необходимы и что в природе нет
ни добра, ни зла. Поэтому все, чего
мы хотим от человека, должно иметь
силу для его рода*, который есть не
что иное, как мысленная сущность
(существо). Поэтому, поскольку мы в
нашем уме составили идею о совер-
шенном человеке, это может быть при-
чиной, чтобы посмотреть (если мы ис-
следуем самих себя), нет ли в нас
какого-либо средства достигнуть такого
совершенства.
Поэтому все, что способствует этому
совершенству, мы будем называть хо-
рошим, напротив, все, что нам пре-
пятствует или же не содействует этому,
мы будем называть дурным.
Итак, если я хочу сказать что-либо
о добре и зле в человеке, то должен,
говорю я, понять совершенного чело-
века именно потому, что если бы я
рассуждал о добре и зле отдельного
человека, например Адама, то мог бы
смешать действительное существо (ens
reale) с мысленным существом (сущ-
ностью— ens rationis), чего истинный
философ должен старательно избегать
по причинам, которые мы укажем впос-
ледствии, или по другим поводам. Да-
лее, так как назначение Адама или
иного существа известно нам лишь
по его проявлению, то из этого сле-
дует, что и то, что мы можем сказать
о назначении человека, должно быть
основано на понятии совершенного
человека, находящемся в нашем уме**.
Назначение это мы, конечно, можем
знать, так как дело идет о мысленной
сущности; точно так же мы можем знать
его добро и зло, так как это лишь
модусы мышления.
Чтобы постепенно подойти к делу, мы
показали уже, как возникают из по-
нятия движения аффекты и действия
* То, что мы называем человеком, состоит в
его соответствии с общей идеей, которую мы
имеем о человеке.
** [Ибо ни из одного отдельного творения
нельзя составить совершенную ил лю; так как само
ее совершенство [решение о том], совершенна ли
она на самом теле или нет, может быть вывезено
лишь из всеобщей совершенной итеи или мыслен
ной сущности ]
82
души, причем мы это понятие разделили
на четыре: услышанное, опыт, веру и
ясное познание. А так как мы рас-
смотрели действия их всех, то очевидно,
что последнее, именно ясное познание,
есть самое совершенное из всех; ибо
мнение часто вводит нас в заблуж-
дение. Истинная вера хороша только
потому, что она есть путь к истинному
познанию, побуждая нас к вещам, дей-
ствительно достойным любви. Таким об-
разом, последняя цель, которую мы
ищем, и самое предпочтительное, что
нам известно, есть истинное познание.
Но и это истинное познание также раз-
лично, смотря по объектам, которые
представляются ему, так что, чем лучше
объект, с которым оно соединяется, тем
лучше это познание. Поэтому совер-
шеннейший человек — тот, кто соеди-
няется с богом (который есть все-
совершеннейшее существо) и таким об-
разом наслаждается им.
Чтобы узнать, что хорошо и что
дурно в страстях, мы рассмотрим, как
сказано, каждую отдельно, и прежде
всего удивление. Оно, возникая из нез-
нания или предрассудка, представляет
несовершенство в человеке, подвержен-
ном этому настроению. Я говорю не-
совершенство, так как удивление само
по себе не ведет ни к чему дурному.
ГЛАВА V
О любви
Любовь, которая есть не что иное,
как лишь наслаждение вещью и соеди-
нение с нею, мы подразделим, смотря по
свойствам объекта, которым человек
хочет наслаждаться или с которым он
стремится соединиться.
Некоторые предметы сами по себе
преходящи; другие непреходящи по
своей природе; третий по своей собст-
венной силе и мощи вечен и непре-
ходящ.
Преходящие предметы суть все от-
дельные вещи, которые не всегда су-
ществовали или имели начало.
Другие — все те модусы, которые,
как мы сказали, суть причины отде-
льных модусов.
Но третий есть бог или, что мы счи-
таем одним и тем же,— истина.
Таким образом, любовь возникает из
понятия и познания, которое мы имеем
о вещи, и, чем больше и прекраснее
вещь, тем больше и наша любовь.
Мы имеем двоякого рода возмож-
ности избавиться от любви: посредст-
вом познания лучшей вещи или путем
опыта, что любимая вещь, которую мы
считали чем-то великим и прекрасным,
влечет за собой много вреда и не-
счастья.
С любовью дело обстоит так, что
мы никогда не стремимся избавиться
от нее (как от удивления и других
страстей) по следующим двум при-
чинам: 1) так как это невозможно,
2) так как необходимо, чтобы мы не
избавлялись от нее.
Это невозможно, так как это не за-
висит от нас, но лишь от добра и пользы,
которые мы наблюдаем в объекте. Что-
бы не любить его, мы не должны были
знать его, но последнее не находится
в нашей власти; ибо если бы мы ничего
не познавали, то наверное и не су-
ществовали бы.
Необходимо не избавляться от нее,
так как мы по слабости своей при-
роды не могли бы существовать, не
испытывая наслаждения от чего-либо,
с чем мы соединяемся и благодаря чему
мы укрепляемся.
Какой же из этих трех родов объектов
мы должны избрать или отвергнуть?
Что касается преходящих вещей
(так как мы, как сказано, по слабости
своей природы необходимо должны что-
либо любить и соединяться с ним, чтобы
существовать), то, конечно, любя и сое-
диняясь с ним, мы никоим образом
не укрепляемся в своей природе, так
как сами они слабы и один калека
не может нести другого. Они не только
не помогают нам, но даже вредят. Ибо,
как мы сказали, любовь есть соединение
с объектом, который наш разум считает
прекрасным и добрым, и мы разумеем
здесь соединение, посредством которого
любовь и любимое становятся одним
и тем же и составляют вместе одно
целое. Поэтому всегда несчастен тот,
кто соединяется с какими-либо пре-
ходящими вещами. Ибо, так как они
вне его власти и подвержены многим
случайностям, то невозможно, чтобы
при их страдании он был свободен от
него. Поэтому мы заключаем: если уже
так несчастны те, которые любят пре-
ходящие вещи, имеющие еще некоторую
сущность, то как несчастны будут те,
которые любят почести, богатства и
сладострастие, не имеющие никакой
сущности?
83
Мы ограничимся тем, что покажем,
как разум учит нас удаляться от таких
преходящих вещей. Ибо сказанным
ясно обнаруживаются яд и зло, лежа-
щие и скрытые в любви к этим вещам.
Но несравненно яснее видим мы это,
когда замечаем, какого прекрасного и
превосходного блага мы лишаемся,
наслаждаясь этими вещами.
Выше мы сказали, что преходящие
вещи находятся вне нашей власти. Надо
понимать, как следует: мы не хотим
этим сказать, что мы свободная, ни
от чего не зависимая причина. Наобо-
рот, говоря, что некоторые вещи в на-
шей власти, а другие вне ее, мы ра-
зумеем под вещами, которые в нашей
власти, те, которые мы производим
согласно с порядком [природы] или
вместе с природой, часть которой мы
составляем; под теми, которые вне
нашей власти, мы разумеем вещи, кото-
рые, находясь вне нас, не подвержены
через нас никакому изменению, так как
они очень далеки от нашей действи-
тельной сущности, определяемой при-
родою.
Теперь мы перейдем ко второму роду
объектов, которые, правда, вечны и не-
изменны, но не тю своей собственной
силе. Однако после небольшого иссле-
дования мы тотчас заметим, что они
лишь модусы, зависящие непосредст-
венно от бога. Благодаря такой их при-
роде они непонятны для нас без поня-
тия о боге, в котором ввиду его со-
вершенства необходимо должна пре-
бывать наша любовь. Говоря одним
словом, для нас невозможно, правильно
пользуясь разумом, не любить бога.
Причины этого ясны:
1. Мы знаем, что один бог имеет
сущность, тогда как все другие вещи
не имеют никакой сущности, но яв-
ляются лишь модусами. Но модусы не
могут быть правильно поняты без су-
щества, от которого они непосредст-
венно зависят; и мы уже раньше по-
казали, что, когда мы что-либо любим
и встречаем вещь, лучшую любимой
нами, мы тотчас переходим к послед-
ней и покидаем первую. Отсюда неоп-
ровержимо следует, что, познавая бога,
вмещающего всякое совершенство, мы
необходимо должны любить его.
2. Если мы правильно пользуемся
своим разумом в познании вещей, то
мы должны познавать их в их причинах,
но так как бог есть первая причина
всех вещей, то согласно природе вещей
(ex rerum natura) познание бога идет
впереди познания всех других вещей,
ибо познание всех других вещей должно
следовать из познания первой причины.
Истинная любовь всегда вытекает из
познания, что вещь прекрасна и хо-
роша. Что иное может следовать от-
сюда, кроме того, что любовь ни на
кого не может быть обращена сильнее,
чем на господа нашего бога? Ибо он
один прекрасен и является совершен-
ным благом.
Таким образом, мы видим, как мы ук-
репляем любовь и как она должна пре-
бывать только в боге.
Спиноза Б. Избр. произв.:
В 2 т. М., 1957. Т. 1. С. 114—123
Из «Этики»
Теорема 19
Кто воображает, что то, что он любит,
уничтожается, будет чувствовать не-
удовольствие, если же оно сохра-
няется — будет чувствовать удовольст-
вие.
Доказательство. Душа, насколько
возможно, стремится воображать то,
что увеличивает способность тела к
действию или благоприятствует ей (по
т.1 12), т. е. (по сх.2 т. 13) то, что
она любит. Но то, что полагает су-
ществование вещи, благоприятствует
воображению, и, наоборот, то, что
исключает существование вещи, ог-
раничивает воображение (по т. 17,
ч. II). Следовательно, образы вещей,
полагающих существование любимой
вещи, благоприятствуют стремлению
души воображать любимую вещь, т. е.
(по сх. т. И) причиняют душе удо-
вольствие. Наоборот, то, что исключает
существование любимой вещи, ограни-
чивает это стремление души, т. е. (по
той же сх.) причиняет душе неудо-
вольствие. Таким образом, тот, кто во-
ображает, что то, что он любит, унич-
тожается, будет чувствовать неудоволь-
ствие и т. д.; что и требовалось
доказать.
Теорема 20
Кто воображает, что то, что он не-
навидит, уничтожается, будет чувст-
вовать удовольствие.
84
Доказательство. Душа (по т. 13)
стремится воображать то, что исклю-
чает существование вещей, которые
уменьшают или ограничивают способ-
ность тела к действию, т. е. (по сх.
той же т.) стремится воображать то,
что исключает существование вещей,
ею ненавидимых. Поэтому образ ве-
щи, исключающей существование того,
что душа ненавидит, благоприятствует
такому стремлению души, т. е. (по сх.
т. 11) причиняет душе удовольствие.
Таким образом тот, кто воображает,
что то, что он ненавидит, уничтожается,
будет чувствовать удовольствие; что и
требовалось доказать.
Теорема 21
Кто воображает, что предмет его люб-
ви получил удовольствие или неудо-
вольствие, тот и сам также будет
чувствовать удовольствие или неудо-
вольствие, и каждый из этих аффектов
будет в любящем тем больше или
меньше, чем больше или меньше он
в любимом предмете.
Доказательство. Образы вещей (как
мы доказали это в т. 19), полагающих
существование любимого предмета,
благоприятствуют стремлению души
воображать его. Но удовольствие, так
как оно (по сх. т. 11) есть переход
к большему совершенству, полагает
существование получившего удовольст-
вие предмета, и тем больше, чем больше
удовольствие. Следовательно, образ
удовольствия любимого предмета в
любящем благоприятствует стремлению
его души, т. е. (по сх. т. 11) при-
чиняет любящему удовольствие, и тем
большее, чем больше был этот аффект в
любимом предмете. Это первое. Далее,
поскольку что-либо получает неудо-
вольствие, оно уничтожается, и тем
более, чем большему неудовольствию
оно подвергается (по той же сх. т. 11) ;
а потому (по т. 19) тот, кто вообра-
жает, что предмет его любви подвер-
гается неудовольствию, и сам будет чу-
вствовать неудовольствие, и тем бо-
льшее, чем больше был этот аффект
в любимом им предмете; что и тре-
бовалось доказать.
Теорема 22
Если мы воображаем, что кто-либо
причиняет любимому нами предмету
удовольствие, мы будем чувствовать к
нему любовь. Наоборот, если вообра-
жаем, что он причиняет ему неудово-
льствие, будем чувствовать к нему
ненависть.
Доказательство. Кто причиняет удо-
вольствие или неудовольствие люби-
мому нами предмету, тот причиняет
его также и нам, именно потому, что
мы воображаем, что любимый нами
предмет подвергается этому удовольст-
вию или неудовольствию (по пред. т.).
Это удовольствие или неудовольствие
сопровождается в нас, согласно пред-
положению, идеей внешней причины.
Следовательно (по сх. т. 13), если мы
воображаем, что кто-либо причиняет
любимому нами предмету удовольствие
или неудовольствие, то мы будем
чувствовать к нему любовь или
ненависть; что и требовалось дока-
зать.
Схолия. Теорема 21 объясняет нам,
что такое сострадание, которое мы мо-
жем определить как неудовольствие,
возникшее вследствие вреда, получен-
ного другим. Какое должно дать наз-
вание удовольствию, возникшему вслед-
ствие добра, полученного другим, я не
знаю. Далее, любовь к тому, кто сделал
добро другому, мы будем называть
благорасположением, наоборот, нена-
висть к тому, кто сделал зло другому,—
негодованием. Наконец, должно заме-
тить, что мы чувствуем сострадание
не только к такому предмету, который
мы любим (как мы показали это в т. 21),
но также и к такому, к которому мы
до того времени не питали никакого
аффекта, лишь бы мы считали его себе
подобным (как я покажу это ниже);
следовательно, благорасположение мы
можем чувствовать также и к тому,
кто сделал добро подобному нам, и,
наоборот, негодовать на того, кто нанес
ему вред.
Теорема 23
Кто воображает, что предмет его
ненависти получил неудовольствие, бу-
дет чувствовать удовольствие; наобо-
рот, если он воображает его получи-
вшим удовольствие, будет чувствовать
неудовольствие; и каждый из этих
аффектов будет тем больше или
меньше, чем больше противоположный
ему аффект в том, что он ненави-
дит.
Доказательство. Поскольку ненави-
стный предмет подвергается неудо-
вольствию, он уничтожается, и тем бо-
льше, чем большему неудовольствию
он подвергается (по сх. т. И). Поэтому
(по т. 20) тот, кто воображает, что
предмет его ненависти подвергается
неудовольствию, будет, наоборот, чув-
ствовать удовольствие, и тем большее,
чем большему неудовольствию подверг-
ся по его воображению ненавистный
предмет. Это первое. Далее, удоволь-
ствие полагает существование полу-
чившего его предмета (по той же сх.
т. И), и тем более, чем большее полу-
чается удовольствие. Если кто вообра-
жает, что тот, кого он ненавидит, полу-
чил удовольствие, то такое воображение
(по т. 13) будет ограничивать его
стремление, т. е. (по сх. т. 11) тот,
кто ненавидит, будет чувствовать не-
удовольствие и т. д.; что и требовалось
доказать.
Схолия. Такое удовольствие едва ли
может быть прочно и свободно от не-
которого душевного противодействия.
Ибо (как я сейчас покажу это в т. 27),
поскольку кто-либо воображает, что
подобный ему предмет подвергается
аффекту неудовольствия, постольку он
и сам должен чувствовать неудоволь-
ствие; и обратно — если он воображает,
что он получает удовольствие. Но здесь
мы обращаем внимание на одну только
ненависть.
Теорема 24
Если мы воображаем, что кто-либо
причиняет удовольствие предмету, кото-
рый мы ненавидим, то мы будем и
его ненавидеть. Наоборот, если мы во-
ображаем, что он причиняет этому пред-
мету неудовольствие, мы будем лю-
бить его.
Доказательство. Эта теорема дока-
зывается точно так же, как т. 22, ко-
торую и смотри.
Схолия. Эти и другие подобные аф-
фекты ненависти относятся к зависти,
которая поэтому есть не что иное, как
сама ненависть, поскольку она рас-
сматривается располагающей человека
таким образом, что чужое несчастье
причиняет ему удовольствие и, наобо-
рот, чужое счастье причиняет ему не-
удовольствие.
Теорема 25
Мы стремимся утверждать о себе и
любимом нами предмете все, что, по
нашему воображению, причиняет удо-
вольствие нам или ему; и наоборот,
отрицать все то, что, по нашему вообра-
жению, причиняет нам или любимому
нами предмету неудовольствие.
Доказательство. Что, по нашему во-
ображению, причиняет удовольствие
или неудовольствие любимому нами
предмету, то причиняет его также и
нам (по т. 21). Но душа (по т. 12)
стремится воображать, насколько воз-
можно, то, что причиняет нам удово-
льствие, т. е. она стремится (по т. 17,
ч. II и ее кор.) смотреть на все таковое
как на находящееся налицо и наоборот
(по т. 13 этой ч.), исключать суще-
ствование того, что причиняет нам не-
удовольствие. Следовательно, мы стре-
мимся утверждать о себе и о любимом
нами предмете все то, что, по нашему
воображению, причиняет нам или ему
удовольствие, и наоборот; что и тре-
бовалось доказать.
Теорема 26
Мы стремимся утверждать о нена-
видимом нами предмете все то, что,
по нашему воображению, причиняет
ему неудовольствие, и, наоборот, отри-
цать все то, что, по нашему вообра-
жению, причиняет ему удовольствие.
Доказательство. Эта теорема выте-
кает из т. 23 точно так же, как пре-
дыдущая из т. 21.
Схолия. Отсюда мы видим, что легко
может случиться, что человек будет
ставить себя и любимый предмет выше,
чем следует, и, наоборот, то, что нена-
видит, ниже, чем следует. Такое во-
ображение, когда оно относится к
самому человеку, имеющему о себе
преувеличенное мнение, называется
самомнением и составляет род бреда,
так как человек с открытыми глазами
бредит, будто бы он может все то,
что ему представляется в одном только
воображении и на что вследствие этого
он смотрит как на реальное, и кичится
им все время, пока он не в состоянии
вообразить чего-либо, исключающего
существование этого и ограничивающе-
го его способность к действию. Итак,
самомнение есть удовольствие, возник-
шее вследствие того, что человек ставит
86
себя выше, чем следует. Далее, удо-
вольствие, происходящее вследствие
того, что человек ставит другого выше,
чем следует, называется превознесе-
нием, и, наконец, то, которое происходит
вследствие того, что он ставит другого
ниже, чем следует,— презрением.
Теорема 27
Воображая, что подобный нам пред-
мет, к которому мы не питали никакого
аффекта, подвергается какому-либо аф-
фекту, мы тем самым подвергаемся по-
добному же аффекту.
Доказательство. Образы вещей суть
состояния человеческого тела, идеи
которых представляют нам внешние те-
ла как бы находящимися налицо (по
сх. т. 17, ч. II), т. е. (по т. 16, ч. II)
идеи которых заключают в себе вме-
сте и природу нашего тела, и наличную
природу тела внешнего. Если поэтому
природа тела внешнего подобна приро-
де нашего тела, то идея внешнего вооб-
ражаемого нами тела будет заключать
в себе состояние нашего тела, подобное
состоянию тела внешнего. И следова-
тельно, если мы воображаем, что кто-
либо, подобный нам, подвергся какому-
либо аффекту, то такое воображение
будет выражать также и состояние на-
шего тела, подобное этому аффекту.
Следовательно, воображая, что какой-
либо предмет, подобный нам, подвер-
гается какому-либо аффекту, мы под-
вергаемся подобному же аффекту. Если
же мы ненавидим подобный нам пред-
мет, то мы будем подвергаться (по т. 23)
противоположному аффекту, а не по-
добному; что и требовалось доказать.
Схолия 1. Такое подражание аффек-
тов, когда оно относится к неудоволь-
ствию, называется состраданием (о ко-
тором см. сх. т. 22), когда же относится
к желанию, называется соревнованием,
которое поэтому есть не что иное, как
желание чего-либо, зарождающееся в
нас вследствие того, что мы вообра-
жаем, что другие, подобные нам, же-
лают этого.
Королларий3 1. Если мы воображем,
что кто-либо, к кому мы не питали
никакого аффекта, причиняет удо-
вольствие предмету, нам подобному,
то мы будем чувствовать к нему любовь.
Наоборот, если воображаем, что он
причиняет ему неудовольствие, будем
его ненавидеть.
Доказательство. Это доказывается из
предыдущей теоремы точно так же,
как т. 22 из т. 21.
Королларий 2. Предмет, который нам
жалко, мы не можем ненавидеть по
той причине, что его несчастье причи-
няет нам неудовольствие.
Доказательство. Если бы мы могли
вследствие этого ненавидеть его, то
(по т. 23) мы находили бы удоволь-
ствие в его неудовольствии, а это про-
тивно предположению.
Королларий 3. Предмет, который нам
жалко, мы будем стремиться, наско-
лько возможно, освободить от его
несчастья.
Доказательство. То, что причиняет
неудовольствие предмету, который нам
жалко, причиняет нам подобное же
неудовольствие (по пред, т.); поэтому
мы будем стремиться вспоминать все то,
что уничтожает его существование,
иными словами, что его разрушает
(по т. 13), т. е. мы (по сх. т. 9) бу-
дем стараться разрушить это, иными
словами, будем определяться к его
разрушению, а следовательно, будем
стремиться освободить предмет, кото-
рый нам жалко, от его несчастья; что
и требовалось доказать.
Схолия 2. Такое желание или вле-
чение к благодеянию, возникающее
вследствие того, что нам жалко пред-
мет, которому мы хотим оказать благо-
деяние, называется благоволением, ко-
торое, следовательно, есть не что иное,
как желание, возникшее из сострада-
ния. Впрочем, о любви и ненависти
к делающему добро или зло предмету,
который мы воображаем себе подоб-
ным, см. сх. т. 22.
Теорема 28
Мы стремимся способствовать со-
вершению всего того, что, по нашему
воображению, ведет к удовольствию,
и удалять или уничтожать все то,
что, по нашему воображению, ему
препятствует или ведет к неудоволь-
ствию.
Доказательство. Мы стремимся (по
т. 12), насколько возможно, вообра-
жать то, что ведет к удовольствию,
т. е. (по т. 17, ч. II) будем стремиться,
насколько возможно, рассматривать
это как находящееся налицо, иными
словами — как действительно суще-
ствующее. Но стремление или способ-
87
ность души к мышлению равно и сов-
местно по своей природе с стремлением
и способностью тела к действию (как
это ясно следует из кор. т. 7 и кор.
т. 11, ч. II). Следовательно, мы без-
условно стремимся, чтобы это сущест-
вовало, иными словами (что по сх. т. 9
одно и то же), желаем и домогаемся
этого; это — первое. Далее, если мы
воображаем, что то, что мы считаем
причиной неудовольствия, т. е. (по сх.
т. 13) то, что мы ненавидим, уничто-
жается, мы будем чувствовать удо-
вольствие (по т. 20). Поэтому (по пер-
вой части этого доказательства) мы
будем стремиться уничтожить его, ины-
ми словами (по т. 13), удалить от себя,
дабы не созерцать его как находящееся
налицо; это — второе. Итак, мы стре-
мимся и т. д.; что и требовалось
доказать.
Теорема 29
Мы будем также стремиться делать
все то, на что люди*, по нашему во-
ображению, смотрят с удовольствием,
и, наоборот, будем избегать делать то,
от чего, по нашему воображению,
люди отвращаются.
Доказательство. Воображая, что лю-
ди что-либо любят или ненавидят, мы
будем вследствие этого любить это или
ненавидеть (по т. 27), т. е. (по сх. т. 13)
присутствие этой вещи будет тем са-
мым доставлять нам удовольствие или
неудовольствие. И, следовательно (по
пред, т.), мы будем стремиться делать
все то, что, по нашему воображению,
другие люди любят или на что они
смотрят с удовольствием, и т. д.; что
и требовалось доказать.
Схолия. Такое стремление делать
что-либо или не делать ради того то-
лько, чтобы понравиться другим людям,
называется честолюбием, особенно в
том случае, когда мы до того сильно
стремимся понравиться толпе, что дела-
ем что-либо или не делаем с ущербом
для себя или для других; в иных случаях
такое старание обыкновенно назы-
вается любезностью. Далее удоволь-
ствие, с которым мы воображаем дей-
ствие другого, которым он старался
понравиться нам, я называю похвалою;
* В этой и последующих теоремах должно
подразумевать таких людей, к которым мы не пи-
таем никакого аффекта.
неудовольствие же, с которым мы от-
вращаемся от его действия, я назы-
ваю порицанием.
Теорема 30
Если кто сделал что-нибудь такое,
что, по его воображению, доставляет
другим удовольствие, тот будет чув-
ствовать удовольствие, сопровождае-
мое идеей о самом себе как причиной
этого удовольствия, иными словами,
будет смотреть на самого себя с удо-
вольствием. Наоборот, если он сделал
что-либо такое, что, по его вообра-
жению, причиняет другим неудоволь-
ствие, то он будет смотреть на самого
себя с неудовольствием.
Доказательство. Кто воображает,
что он причиняет другим удовольст-
вие или неудовольствие, тот тем самым
(по т. 27) будет чувствовать удоволь-
ствие или неудовольствие. А так как
(по т. 19 и т. 23, ч. II) человек соз-
нает самого себя по тем состояниям,
которыми он определяется к действию,
то, следовательно, тот, кто сделал что-
либо такое, что, по его воображению,
причиняет другим удовольствие, будет
чувствовать удовольствие, соединенное
с сознанием самого себя как причины
этого удовольствия, иными словами, он
будет смотреть на самого себя с удо-
вольствием, и наоборот; что и требо-
валось доказать.
Схолия. Так как любовь (по сх. т. 13)
есть удовольствие, сопровождаемое
идеей внешней причины, а ненависть —
неудовольствие, также сопровождаемое
идеей внешней причины, то вышеозна-
ченные удовольствие и неудовольствие
будут видами любви и ненависти. Но
так как любовь и ненависть относятся
к внешним объектам, то эти аффекты
мы обозначим другими названиями,
именно: удовольствие, сопровождаемое
идеей внешней причины, мы будем на-
зывать гордостью, а противоположное
ему неудовольствие — стыдом; при этом
должно подразумевать тот случай, ког-
да удовольствие или неудовольствие
возникает вследствие того, что чело-
век уверен, что его хвалят или пори-
цают. В иных случаях я буду называть
удовольствие, сопровождаемое идеей
внешней причины, самодовольством,
а противоположное ему неудовольст-
вие — раскаянием. Далее, так как (по
кор. т. 17, ч. II) может случиться, что
88
удовольствие, которое кто-либо, по его
воображению, причиняет другим, будет
лишь воображаемым, и так как (по
т. 25) каждый старается воображать
о себе все то, что, по его воображению,
доставляет ему удовольствие, то легко
может случиться, что гордец будет
объят самомнением и станет вообра-
жать, что он всем приятен, между тем
как он всем в тягость.
Теорема 31
- Если мы воображаем, что кто-либо
любит, желает или ненавидит что-либо
такое, что мы сами любим, желаем
или ненавидим, то тем постояннее мы
будем это любить и т. д. Если же
воображаем, что он отвращается от
того, что мы любим, или наоборот,
то будем испытывать душевное коле-
бание.
Доказательство. Вследствие одного
того, что кто-либо, по нашему вообра-
жению, что-нибудь любит, мы сами
будем любить это (по т. 27). Но по
предположению мы и без того любим
это. Следовательно, для любви при-
бавляется еще новая причина, ей
благоприятствующая, и потому то, что
мы любим, мы будем любить вследствие
этого тем постояннее. Далее, вообра-
жая, будто кто-либо чувствует к чему-
нибудь отвращение, мы сами будем
избегать этого (по той же т.). Если
же предположим, что мы в то же са-
мое время любим это, то, значит, мы
в то же самое время будем к одному
и тому же относиться и с любовью,
и с отвращением, иными словами
(по сх. т. 17), будем колебаться; что
и требовалось доказать.
Королларий. Отсюда и из т. 28
этой части следует, что всякий стреми-
тся, насколько возможно, к тому, чтобы
каждый любил то, что он сам любит,
и ненавидел, что он ненавидит. Отсюда
слова поэта*.
Будем и страх и надежду делить,
коль любим друг друга,
Сердце железное лишь любит другим
вперекор.
Схолия. Такое стремление к тому,
чтобы каждый одобрял то, что мы
любим или ненавидим, есть в дейст-
* Овидий. Песни любви, II, 19, v. 4, 5.
вительности честолюбие (см. сх. т. 29).
Отсюда мы видим, что каждый из нас
от природы желает, чтобы другие жили
по-нашему. А так как все одинаково
желают того же, то все одинаково слу-
жат друг другу препятствием и, желая
того, чтобы все их хвалили или любили,
становятся друг для друга предметом
ненависти.
Теорема 32
Если мы воображаем, что кто-либо
получает удовольствие от чего-либо,
владеть чем может только он один,
то мы будем стремиться сделать так,
чтобы он не владел этим.
Доказательство. Вследствие одного
того, что кто-либо, по нашему вообра-
жению, получает удовольствие от чего-
либо, мы сами (по т. 27 с ее 1-м кор.)
будем любить это и искать от него
удовольствие. Но (по предположению)
этому удовольствию, по нашему во-
ображению, препятствует то, что таким
предметом владеет другой. Поэтому
(по т. 28) мы будем стремиться, чтобы
он не владел им; что и требовалось
доказать.
Схолия. Итак, мы видим, что природа
людей по большей части такова, что
к тем, кому худо, они чувствуют сос-
традание, а кому хорошо, тому зави-
дуют, и (по пред, т.) тем с большею
ненавистью, чем больше они любят
что-либо, что воображают во владении
другого. Далее, мы видим, что из того
же самого свойства человеческой при-
роды, по которому люди являются
сострадательными, вытекает также и то,
что они завистливы и честолюбивы.
Если мы захотим, наконец, обратиться
к опыту, то найдем, что и он учит
тому же самому, особенно, если мы
обратим внимание на первые годы
нашей жизни. Мы найдем, что дети,
тело которых постоянно находится как
бы в равновесии, смеются или плачут
потому только, что видят, что другие
смеются или плачут; далее, как только
они видят, что другие что-либо делают,
тотчас же желают и сами подражать
этому и, наконец, желают себе всего,
в чем, по их воображению, находят удо-
вольствие другие. Происходит это имен-
но вследствие того, что образы вещей,
как мы сказали, суть самые состояния
человеческого тела, иными словами,
аффекты, которым тело человеческое
89
подвергается со стороны внешних при-
чин и которыми оно располагается к
тому или другому действию.
Теорема 33
Если мы любим какой-либо подобный
нам предмет (res), то мы стремимся,
насколько возможно, сделать так, что-
бы и он нас любил.
Доказательство. Предмет, который
мы любим, мы стремимся, насколько
возможно, воображать преимуществен-
но перед другими (по т. 12). Таким об-
разом, если этот предмет подобен нам,
то (по т. 29) мы будем стремиться дос-
тавлять удовольствие ему преимущест-
венно перед другими, иными словами,
будем стремиться, насколько возможно,
сделать так, чтобы любимый нами пред-
мет подвергался удовольствию, сопро-
вождаемому идеей о нас, т. е. (по сх.
т. 16) сделать так, чтобы и он нас лю-
бил; что и требовалось доказать.
Теорема 34
Чем более аффект, который, по на-
шему воображению, питает к нам лю-
бимый нами предмет, Тем более мы
будем гордиться.
Доказательство. Мы стремимся (по
пред, т.), насколько возможно, к тому,
чтобы любимый нами предмет и нас в
свою очередь любил, т. е. (по сх. т. 13)
чтобы любимый нами предмет подвер-
гался удовольствию, сопровождаемо-
му идеей о нас. Поэтому, чем большему
удовольствию подвергается, по нашему
воображению, любимый нами предмет
благодаря нам, тем более поддержи-
вается это стремление, т. е. (по т. 11
с ее сх.) тем большему удовольствию
мы подвергаемся. Но если мы чувствуем
удовольствие вследствие того, что причи-
нили удовольствие другому, подобному
нам, то мы смотрим на самих себя с удо-
вольствием (по т. 30). Следовательно,
чем более тот аффект, который, по на-
шему воображению, питает к нам лю-
бимый нами предмет, тем с большим
удовольствием мы будем смотреть на
самих себя, иными словами (по сх. т.
30), тем более будем гордиться; что
и требовалось доказать.
Теорема 35
Если кто воображает, что любимый
им предмет находится с кем-либо дру-
гим в такой же или еще более тесной
связи дружбы, чем та, благодаря кото-
рой он владел им один, то им овладеет
ненависть к любимому им предмету и
зависть к этому другому.
Доказательство. Чем большую лю-
бовь питает к человеку, по его вообра-
жению, любимый им предмет, тем более
будет он (по пред, т.) гордиться, т. е.
(по сх. т. 30) тем больше будет чувст-
вовать удовольствие. Поэтому (пот. 28)
он будет стремиться, насколько возмож-
но, воображать любимый им предмет
как можно теснее с ним связанным.
Такое стремление или влечение поддер-
живается (пот. 31) воображением, что
и другой кто-либо желает того же. Но
оно ограничивается, по предположению,
образом самого любимого им предмета,
сопровождаемым образом того, с кем он
себя связал. Поэтому (по сх. т. 11) он
тем самым подвергнется неудовольст-
вию, сопровождаемому идеей о люби-
мом им предмете как причиной такого
неудовольствия, а вместе и образом
этого другого, т. е. (по сх. т. 13) им
овладеет ненависть к любимому им
предмету и вместе к этому другому
(по сх. т. 15), которому вследствие
этого (по т. 23) он будет завидовать в
том, что он получает удовольствие от
любимого им предмета; что и требо-
валось доказать.
Схолия. Такая ненависть к любимому
предмету, соединенная с завистью, на-
зывается ревностью, которая, следова-
тельно, есть не что иное, как колебание
души, возникшее вместе и из любви и
ненависти, сопровождаемое идеей дру-
гого, кому завидуют. Эта ненависть к
любимому предмету будет тем больше,
чем больше было то удовольствие, ко-
торое ревнивец обыкновенно получал от
взаимной любви любимого им предмета,
а также чем сильнее был тот аффект, ко-
торый он питал к тому, кто, по его вооб-
ражению, вступает в связь с любимым
предметом. Если он его ненавидел, то он
будет ненавидеть и любимый предмет
(по т. 24), так как он будет воображать,
что он доставляет удовольствие тому,
кого он ненавидит; а также (по кор.
т. 15) и потому, что он будет принужден
соединять образ любимого им предмета
с образом того, кого он ненавидит, что
90
большей частью имеет место в любви
к женщине. В самом деле, если кто во-
ображает, что женщина, которую он лю-
бит, отдается другому, тот не только бу-
дет подвергаться неудовольствию всле-
дствие того, что ограничивается его вле-
чение, но и будет еще питать к ней от-
вращение, потому что будет принужден
соединять образ любимого предмета с
срамными частями и извержениями дру-
гого. К этому присоединяется, наконец,
и то, что ревнивца предмет его люб-
ви принимает не с тем видом, как бы-
вало обыкновенно прежде, а это, как я
сейчас покажу, тоже служит для любя-
щего причиной неудовольствия.
Теорема 36
Кто вспоминает о предмете, от кото-
рого он когда-либо получил удовольст-
вие, тот желает владеть им при той же
обстановке, как было тогда, когда он
наслаждался им в первый раз.
Доказательство. Все, что человек ви-
дел вместе с предметом, который дос-
тавил ему удовольствие, будет (пот. 15)
косвенной причиной последнего; по-
этому (по т. 28) он будет желать
владеть всем этим вместе с предметом,
доставившим ему удовольствие, иными
словами, будет желать владеть предме-
том при всей той обстановке, какая
была тогда, когда он первый раз нас-
лаждался им; что и требовалось дока-
зать.
Королларий. Если, таким образом, лю-
бящий найдет, что чего-либо из этой
обстановки недостает, то он почувству-
ет неудовольствие.
Доказательство. Находя, что в этой
обстановке чего-либо недостает, он во-
ображает что-либо, исключающее су-
ществование этого предмета. А так как
любовь заставляет его желать этот
предмет или эту часть обстановки, то
(по т. 19), воображая, что его нет, он
будет чувствовать неудовольствие; что
и требовалось доказать.
Схолия. Такое неудовольствие, отно-
сящееся к отсутствию того, что мы лю-
бим, называется тоской.
Теорема 37
Желание, возникающее вследствие
неудовольствия или удовольствия, нена-
висти или любви, тем сильнее, чем боль-
ше эти аффекты.
Доказательство. Неудовольствие
уменьшает или ограничивает способ-
ность человека к действию (по сх. т. 11),
т. е. (по т. 7) уменьшает или ограни-
чивает стремление человека пребывать
в своем существовании; поэтому (по
т. 5) оно противно этому стремлению,
и все, к чему только стремится человек,
чувствующий неудовольствие, это — ос-
вободиться от этого неудовольствия.
Но (по опр. неудовольствия), чем не-
удовольствие больше, тем большей
части способности человека к дейст-
вию оно необходимо противодействует.
Поэтому, чем больше неудовольствие,
тем с большей силой действия, т. е. (по
сх. т. 9) тем с большим желанием или
влечением, будет человек стремиться ос-
вободиться от него. Далее, так как удо-
вольствие (по той же сх. т. 11) увеличи-
вает способность человека к действию
или способствует ей, то тем же путем
легко можно доказать, что человек, чув-
ствующий удовольствие, не желает ни-
чего другого, как только сохранить его,
и тем больше, чем больше его удоволь-
ствие. Наконец, так как ненависть и лю-
бовь составляют собственно аффекты
удовольствия и неудовольствия, то точ-
но так же следует, что стремление, вле-
чение или желание, возникающее вслед-
ствие ненависти или любви, по величине
своей будет соответствовать последним;
что и требовалось доказать.
Теорема 38
Если кто начал любимый им предмет
ненавидеть, так что любовь совершен-
но уничтожается, то вследствие оди-
наковой причины он будет питать к
нему большую ненависть, чем если бы
никогда не любил его, и тем большую,
чем больше была его прежняя лю-
бовь.
Доказательство. Если кто начинает
ненавидеть какой-либо предмет, кото-
рый любит, то его влечения ограничива-
ются в большем числе, чем если бы он
никогда не любил его. В самом деле,
любовь (по сх. т. 13) есть удовольствие,
которое человек (по т. 28), насколь-
ко возможно, стремится сохранить, а
именно (по той же сх.) созерцая лю-
бимый предмет как находящийся нали-
цо и доставляя ему (по т. 21), насколь-
ко возможно, удовольствие; и это стрем-
ление (по пред, т.) будет тем больше,
чем больше его любовь, так же как и
91
стремление, чтобы любимый им предмет
с своей стороны и его любил (см. т. 33).
Но ненависть к любимому предмету пре-
пятствует этим стремлениям (посх.т. 13
и т. 23). Поэтому любящий (по сх. т. 11)
будет подвергаться неудовольствию
также и по этой причине, и тем боль-
ше, чем больше была его любовь, т. е.
кроме того неудовольствия, которое бы-
ло причиной ненависти, возникает еще
новое, вследствие того что он любил
этот предмет; и следовательно, он будет
созерцать любимый предмет еще с боль-
шим аффектом неудовольствия, т. е. (по
сх. т. 13) будет питать к нему еще боль-
шую ненависть, чем если бы он никог-
да не любил его, и тем большую, чем
больше была его любовь; что и требо-
валось доказать.
Спиноза Б. Избр. произв.:
В 2 т. М., 1957. Т. 1. С. 472—487
Из книги «Характеры,
или Нравы нынешнего века»
ГЛАВА III
О женщинах
/
Мнение мужчин о достоинствах ка-
кой-нибудь женщины редко совпадает
с мнением женщин: их интересы слиш-
ком различны. Те милые повадки, те
бесчисленные ужимки, которые так нра-
вятся мужчинам и зажигают в них
страсть, отталкивают женщин, рождая
в них неприязнь и отвращение.
10
На свете нет зрелища прекраснее,
чем прекрасное лицо, и нет музыки
слаще, чем звук любимого голоса.
11
У каждого свое понятие о женской
привлекательности; красота — это не-
что более незыблемое и не зависящее
от вкусов и суждений.
12
Порою женщины, чья красота совер-
шенна, а достоинства редкостны, так
трогают наше сердце, что мы доволь-
ствуемся правом смотреть на них и гово-
рить с ними.
16
Чем больше милостей женщина дарит
мужчине, тем сильнее она его любит и
тем меньше любит ее он.
17
Когда женщина перестает любить
мужчину, она забывает все — даже ми-
лости, которыми его дарила.
18
Женщина, у которой один любовник,
считает, что она совсем не кокетка;
женщина, у которой несколько любов-
ников,— что она всего лишь кокетка.
Женщина, которая столь сильно лю-
бит одного мужчину, что перестает ко-
кетничать со всеми остальными, слывет
в свете сумасбродкой, сделавшей дур-
ной выбор.
19
Давнишний любовник так мало зна-
чит для женщины, что его легко меня-
ют на нового мужа, а новый муж так
быстро теряет новизну, что почти сра-
зу уступает место новому любовнику.
Давнишний любовник опасается со-
перника или презирает его в зависимос-
ти от характера дамы своего сердца.
Давнишний любовник отличается от
мужа нередко одним лишь названием;
впрочем, это весьма существенное от-
личие, без которого он немедленно по-
лучил бы отставку.
20
Кокетство в женщине отчасти оправ-
дывается, если она сладострастна. Нап-
ротив, мужчина, который любит кокет-
ничать, хуже, чем просто распутник.
Мужчина-кокетка и женщина-сладост-
растница вполне стоят друг друга.
21
Тайных любовных связей почти не су-
ществует: имена многих женщин так же
прочно связаны с именами их любов-
ников, как и с именами мужей.
22
Сладострастная женщина хочет, что-
бы ее любили; кокетке достаточно нра-
виться и слыть красивой. Одна стремит-
ся вступить в связь с мужчиной, дру-
гая — казаться ему привлекательной.
Первая переходит от одной связи к дру-
гой, вторая заводит несколько интрижек
92
сразу. Одной владеет страсть и жажда
наслаждения, другой — тщеславие и
легкомыслие. Сладострастие — это изъ-
ян сердца или, быть может, натуры;
кокетство — порок души. Сладостраст-
ница внушает страх, кокетка — нена-
висть. Если оба эти свойства объеди-
няются в одной женщине, получается
характер, наигнуснейший из возмож-
ных.
24
Мы называем непостоянной жен-
щину, которая разлюбила; легкомыс-
ленной — ту, которая сразу полюбила
другого; ветреной — ту, которая сама
не знает, кого она любит и любит ли
вообще; холодной — ту, которая никого
не любит.
25
Вероломство — это ложь, в кото-
рой принимает участие, так сказать,
все существо женщины; это умение
ввести в обман поступком или словом,
а подчас — обещаниями и клятвами,
которые так же легко дать, как и на-
рушить.
Если женщина неверна и это из-
вестно тому, кому она изменяет, она
неверна — и только; но если он ничего
не знает — она вероломна.
Женское вероломство полезно тем,
что излечивает мужчин от ревности.
78
Как мало на свете таких безупречных
женщин, которые хотя бы раз на дню
не давали своим мужьям повода по-
жалеть о том, что они женаты, и по-
завидовать холостякам.
80
Неужели нельзя изобрести средство,
которое заставило бы женщин любить
своих мужей?
81
Женщина, которую все считают хо-
лодной, просто еще не встретила че-
ловека, который пробудил бы в ней
любовь.
ГЛАВА IV
О сердце
2
Хотя между людьми разных полов
может существовать дружба, в которой
нет и тени нечистых помыслов, тем не
менее женщина всегда будет видеть в
своем друге мужчину, точно так же,
как он будет видеть в ней женщину.
Такие отношения нельзя назвать ни
любовью, ни дружбой: это нечто сов-
сем особое.
4
Время укрепляет дружбу, но ослаб-
ляет любовь.
5
Пока любовь жива, она черпает силы
в самой себе, а подчас и в том, что,
казалось бы, должно ее убивать: в
прихотях, в суровости, в холодности,
в ревности. В противоположность люб-
ви, дружба требует ухода: ей нужны за-
боты, доверие и снисходительность, ина-
че она зачахнет.
6
В жизни чаще встречается беззавет-
ная любовь, нежели истинная дружба.
7
Любовь и дружба исключают друг
друга.
9
Любовь начинается с любви; даже са-
мая пылкая дружба способна породить
лишь самое слабое подобие любви.
10
Трудно отличить от настоящей друж-
бы те отношения, которые мы завязы-
ваем во имя любви.
И
По-настоящему мы любим лишь в
первый раз; все последующие наши ув-
лечения уже не так безоглядны.
12
Труднее всего исцелить ту любовь,
которая вспыхнула с первого взгляда.
13
Любовь, которая возникает медленно
и постепенно, так похожа на дружбу,
что не может стать пылкой страстью.
14
Тот, кто любит так сильно, что хо-
тел бы любить в тысячу раз сильнее,
все же любит меньше, нежели тот, кто
любит сильнее, чем сам того хотел бы.
93
16
На свете немало людей, которые и ра-
ды бы полюбить, да никак не могут;
они ищут поражения, но всегда одер-
живают победу и, если дозволено так
выразиться, принуждены жить на сво-
боде.
17
Люди, вначале страстно любившие
друг друга, сами способствуют тому, что
постепенно их любовь начинает слабеть,
а потом совсем угасает. Кто больше
виноват в охлаждении — мужчина или
женщина? Ответить на этот вопрос не-
легко: женщины утверждают, что муж-
чины непостоянны, а мужчины дока-
зывают, что женщины ветрены.
18
Как ни требовательны люди в люб-
ви, все же они прощают больше про-
винностей тем, кого любят, нежели тем,
с кем дружат.
25
Пожалуй, неприязнь скорее уж может
перейти в любовь, чем в дружбу.
26
Друзьям мы охотно сами открываем
наши тайны, от возлюбленных мы их
не можем скрыть.
Подарить кому-нибудь свое дове-
рие — еще не значит отдать ему серд-
це; тот, кто владеет сердцем другого
человека, не нуждается ни в его из-
лияниях, ни в доверии ему, и без них
все открыто.
27
У друзей мы замечаем те недостат-
ки, которые могут повредить им, а у
любимых те, от которых страдаем мы
сами.
28
Только из первого разочарования в
любви и первой провинности друга мо-
жем мы извлечь полезный урок.
30
В дружбе для всякого охлаждения
и всякой размолвки есть своя причина;
любить же друг друга люди перестают
только потому, что прежде слишком
сильно любили.
31
Мы так же не можем навеки сох-
ранить любовь, как не могли не полю-
бить.
32
Умирает любовь от усталости, а хо-
ронит ее забвение.
33
И при зарождении и на закате люб-
ви люди всегда испытывают замеша-
тельство, оставаясь наедине друг с дру-
гом.
34
Угасание любви — вот неопровер-
жимое доказательство того, что чело-
век ограничен и у сердца есть пре-
делы.
Полюбить — значит проявить сла-
бость; разлюбить — значит иной раз
проявить не меньшую слабость.
Люди перестают любить по той же
причине, по какой они перестают пла-
кать: в их сердцах иссякает источник
и слез, и любви.
37
Люди по привычке встречаются и про-
износят слова любви даже тогда, ког-
да каждое их движение говорит о том,
что они уже не любят друг друга.
39
Мы хотим быть источником всех ра-
достей или, если это невозможно, всех
несчастий того, кого любим.
40
Тосковать о том, кого любишь, много
легче, нежели жить с тем, кого нена-
видишь.
43
Если человек помог тому, кого любил,
то ни при каких обстоятельствах он
не должен вспоминать потом о своем
благодеянии.
Размышления и афоризмы французских моралистов
XVI—XVIII веков. С. 306—318
94
ГОТФРИД ВИЛЬГЕЛЬМ
ЛЕЙБНИЦ
Письмо Мальбраншу
Ганновер, 13—23 марта 1699 г.
Буду чрезвычайно рад познакомить-
ся с Вашим трактатом о чистой люб-
ви. Вы всегда умеете высказать нечто
глубокое, а я в свое время изучал этот
вопрос, когда рассматривал принципы
права, и даже сформулировал следую-
щие определения в моем предисловии
к «Дипломатическому кодексу между-
народного права»: я указал, что быть
справедливым — значит быть милосер-
дным, но так, чтобы это согласовалось
с мудростью; что мудрость есть зна-
ние о высшем благе; что мило-
сердие — это всеобъемлющее благорас-
положение, а благорасположение —
привычка любить; что любовь есть
склонность находить удовольствие в
благе, совершенстве, счастье друго-
го человека или (что то же самое)
склонность соединять благо другого
с нашим собственным благом. И там
же я добавляю (еще до того, как за-
говорили об этих дискуссиях), что такое
определение служит для решения труд-
ной проблемы, а именно: каким образом
любовь может быть бескорыстной, в то
время как люди в своих поступках всег-
да руководствуются только собствен-
ными интересами. Дело в том, что сущ-
ностью любви является наше благо, но
не наша корысть. То, что доставляет
наслаждение, есть добро само по себе,
но не добро для корысти; оно при-
надлежит цели, а не средствам. Я так-
же указал там, что божественная лю-
бовь, или радость, которую испытывает
человек от чувства счастья и высшего
совершенства Бога, до такой степени
необходима для нашего истинно выс-
шего блага, что сама по себе являет-
ся этим высшим благом. А значит, и все
прочие любовные чувства, и все про-
чие наслаждения подчинены любви к
Богу и не могут иначе дать прочного
наслаждения, т. е. такого, которое необ-
ходимо для содействия высилему благу,
каковое, в свою очередь, является не
чем иным, как долговременной ра-
достью. В то время мне казалось, что
этого почти достаточно для решения
проблемы. Однако, когда эти вопросы
рассматривают высокоученые люди, по-
добные Вам, они всегда находят по-
вод для множества прекрасных мыс-
лей. Хочу, чтобы Вы и впредь еще
долго делились ими с публикой. Ос-
таюсь истинно уважающий Вас и пр.
Лейбниц Г. В. Соч.: В 4 т.
М., 1984. Т. 3. С. 335—336
ШАРЛЬ МОНТЕСКЬЕ
Из книги «О духе законов»
ГЛАВА XI
О других формах домашнего рабства
В некоторых странах Востока затвор-
ничество женщин вызывается не толь-
ко многоженством, но и климатом. Вся-
кий, кто прочтет об ужасах, преступ-
лениях, коварствах, низостях, отравле-
ниях, убийствах, которые являются
следствием свободы женщин в Гоа и в
португальских владениях Индии, где
религия запрещает многоженство, и
сравнит это с чистыми нравами жен-
щин в Турции, Персии, Китае, Японии и
государстве Могола,— ясно увидит, что
часто бывает столь же необходимо отде-
лять женщин от мужчин при едино-
женстве, как и при многоженстве.
В этих случаях все определяется кли-
матом. Зачем было бы, например, под-
вергать заключению женщин в наших
северных странах, где их нравы хороши
от природы, где страсти их так спокой-
ны, так мало стремительны и так безы-
скусственны, где любовь так благора-
зумно властвует над сердцем, что дос-
таточно самых легких мер для того,
чтобы управлять ими?
Счастливы люди, живущие в этих
климатах, которые дозволяют им обще-
ние друг с другом, где прекрасный пол
составляет украшение общества и где
женщины, составляя счастье одного, в
то же время являются источником ра-
дости и для всех.
ГЛАВА XII
О естественной стыдливости
Все народы единодушно относятся с
презрением к распущенности женщин,
потому что всем им внятен голос приро-
ды. Она установила нападение, она же
установила и защиту и, внушив обеим
сторонам желание, дала одной стороне
дерзость, а другой — стыд. Она дала
людям много времени для забот о са-
95
мосохранении и лишь короткие момен-
ты для воспроизведения своего рода.
Поэтому неправильно мнение, будто
невоздержанность порождается закона-
ми природы, напротив, она является
их нарушением; скромность и самообла-
дание — вот что предписывается этими
законами.
Кроме того, в природе разумных су-
ществ заложена способность чувст-
вовать свои несовершенства; потому-то
природа и дала нам стыдливость, т. е.
чувство стыда перед этими несовер-
шенствами.
И если физическое воздействие не-
которых климатов нарушает и естест-
венный закон обоих полов, и закон,
управляющий поступками разумных
существ, то дело законодателя — дать
гражданские законы, которые противо-
действовали бы природе климата, вос-
становляя силу первоначальных за-
конов.
ГЛАВА XIII
О ревности
Следует тщательно различать у наро-
дов ревность, которая порождается
страстью, от ревности, которая имеет
основание в обычаях, нравах, законах.
Одна — все пожирающее лихорадочное
пламя; другая же, холодная, но порою
страшная, может соединяться с равно-
душием и презрением.
Одна, будучи извращением любви,
любовью же и порождается. Другая за-
висит единственно от нравов и обычаев
народа, от законов страны, от морали,
а иногда даже и от религии.
Она почти всегда является результа-
том физического воздействия климата
и в то же время целительным средст-
вом против этого воздействия.
ГЛАВА VII
О согласии родителей на брак
Требование согласия родителей осно-
вано на их власти, т. е. на их праве соб-
ственности. Кроме того, оно основано на
их любви и разуме, а также на неразу-
мии детей, невежественных по причине
их молодости и легко поддающихся
опьянению страстей.
В малых республиках или при тех осо-
бенных учреждениях, о которых мы го-
ворили, возможны законы, предостав-
ляющие должностным лицам наблюде-
ние за браками детей граждан, т. е. даю-
щие им право, которым природа надели-
ла отцов. Любовь к общественному
благу может быть там не слабее, а
даже сильнее всех других чувств. По-
этому Платон требовал, чтобы браки
устраивались властями; правители
Лакедемона, действительно, вмешива-
лись в заключение брачных союзов.
Но при обыкновенном строе право
устраивать браки детей принадлежит
отцам; они проявляют большее бла-
горазумие, чем какое бы то ни было
учреждение. Природа внушает родите-
лям желание обеспечить своим детям
наследников — желание, которое у са-
мих детей проявляется в гораздо более
слабой степени. В различных поколени-
ях отцы видят свое собственное посте-
пенное восхождение к будущему. Но что
произошло бы, если бы насилие и
алчность захотели похитить эту власть
у отцов? Послушаем, что говорит Томас
Гаж о поведении испанцев в Аме-
рике:
«Для увеличения числа плательщи-
ков податей было приказано, чтобы все
индейцы, достигшие пятнадцати лет,
вступили в брак; был даже установлен
возраст брачащихся — 14-летний для
мужчин и 13-летний для девушек. При
этом ссылались на правило, гласящее,
что «злонравие восполняет возраст».
Автор видел одну из таких переписей:
это было, говорит он, нечто позорное.
Таким образом, в житейском деле, кото-
рое более всякого другого нуждается в
свободе, индейцы остаются еще рабами.
ГЛАВА VIII
Продолжение той же темы
В Англии девушки часто злоупотреб-
ляют законами, выходя замуж по соб-
ственному выбору, не посоветовавшись
с родителями. Мне кажется, что в Анг-
лии этот обычай может быть терпим
более, чем в какой-либо другой стране,
потому что английские законы не знают
монастырского безбрачия, и девушки,
не предвидя в будущем иного состояния,
кроме брачного, не могут от него воз-
держиваться. Во Франции же сущест-
вует учреждение монашества, и потому
девушки всегда могут избрать безбра-
чие; поэтому и закон, связывающий их
родительским согласием, может счи-
таться в этом случае более уместным. С
этой точки зрения наименее разумными
следует признать обычаи Италии и Ис-
пании: монашество в них утверждено
законом и в то же время допускается
брак помимо родительского согласия.
ГЛАВА IX
О девушках
Девушки, которым только брак от-
крывает путь к удовольствиям и свобо-
де, ум которых не дерзает мыслить, а
сердце чувствовать, глаза не смеют
видеть, а уши слышать,— девушки, ко-
торые являются в общество только для
того, чтобы показать, как они глупы,
которые осуждены на бесконечный
вздор и стеснительные правила, не обна-
руживают отвращения к браку. Не их,
а молодых людей приходится поощрять
к нему.
ГЛАВА X
Что побуждает людей к браку
Всюду, где только есть место для спо-
койного существования двух человечес-
ких существ, заключается брак. Людей
располагает к тому сама природа,
если только ей не препятствуют труд-
ности в добывании средств существова-
ния.
Вновь нарождающиеся народы раз-
множаются и быстро растут; жизнь в
безбрачии составляет для них большое
неудобство, тогда как многодетность их
не страшит. Обратное происходит в
народе уже сформировавшемся.
Монтескье. Избр. пройзв. М., 1955.
С. 382—383, 510—512
ЖЮЛЬЕН ОФРЕ ЛАМЕТРИ
Из «Трактата о душе»
Любовь и ненависть — две страсти,
от которых зависят все остальные. Лю-
бовь к находящемуся налицо предмету
доставляет мне радость; любовь к пред-
мету, находящемуся в прошлом, пред-
ставляет собой приятное воспоминание;
любовь к будущему предмету — это то,
что называют желанием или надеждой,
когда им желают или надеются вос-
пользоваться. Зло в настоящем возбуж-
дает печаль или ненависть; зло в прош-
лом вызывает досадное воспоминание;
страх проистекает от зла, ожидаемого
в будущем. Другие переживания души
представляют собой лишь различные
4 Мир и эрос
степени любви или ненависти. Но если
эти чувства настолько сильны, что ос-
тавляют в мозгу столь глубокие следы,
что опрокидывают весь наш душевный
строй и он перестает считаться с зако-
нами разума, то это бурное состояние
называется страстью, увлекающей нас к
ее предмету вопреки нашей душе. Идеи,
не возбуждающие ни радости, ни печа-
ли, называются безразличными, как,
например, представление о воздухе,
камне, круге, доме и т. п. Но, за исклю-
чением подобных представлений, все ос-
тальные связаны с любовью или нена-
вистью, и в человеке все дышит
страстью. Каждому возрасту свойствен-
ны свои страсти: всякий, естественно,
стремится к тому, что соответствует
состоянию его тела. Сильная и энергич-
ная молодость любит войну, радости
любви и все виды наслаждения; бес-
сильная старость не воинственна, а бо-
язлива; она скупа, а не расточительна;
смелость является в ее глазах безрас-
судством, а наслаждение — преступле-
нием, так как оно создано не для нее.
Подобные же вкусы и такое же поведе-
ние наблюдаются и у животных, кото-
рые, подобно нам, веселы, резвы и влюб-
чивы в молодом возрасте, но мало-пома-
лу теряют вкус ко всяким наслажде-
ниям. В связи с состоянием души, вы-
зывающим любовь и ненависть, в теле
происходят мускульные движения, по-
средством которых мы можем — физи-
чески или мысленно — соединяться с
предметом нашего влечения или отстра-
нять предмет, присутствие которого вы-
зывает в нас возмущение.
Л а м е тр и. Соч. М., 1989. С. 94—95
Из статьи «Анти-Сенека,
или Рассуждение о счастье»
Так будем же антистоиками! Эти фи-
лософы суровы, печальны, строги; мы
же будем кротки, веселы и снисходи-
тельны. Проникнутые одною только ду-
ховностью, они отвлекаются от своего
тела; сохраняя всю свою телесность,
мы будем отвлекаться от нашей души.
Они заявляют о своей недоступности
для радости и страдания; мы же будем
гордиться, что испытываем то и другое.
Стремясь к возвышенному, они подни-
маются над всеми событиями и считают
себя лишь постольку истинными людь-
ми, поскольку перестают быть таковы-
97
ми. Мы же не будем претендовать на
власть над тем, что управляет нами, не
будем ничего предписывать нашим ощу-
щениям, признавая их власть и наше
рабское подчинение им; мы постараемся
только сделать их приятными для нас,
будучи убеждены, что в этом состоит
счастливая жизнь; мы будем считать
себя тем более счастливыми, чем более
мы будем людьми, или тем более дос-
тойными существования, чем более бу-
дем чувствовать природу, человечество
и все общественные добродетели. Мы не
будем признавать никаких других доб-
родетелей, никакой иной жизни. Из ска-
занного вытекает, что цепь истин, необ-
ходимых для счастья, гораздо короче,
чем цепь Гегезия1, Декарта2 и множест-
ва других философов; что для объясне-
ния механизма счастья следует совето-
ваться только с природой и разумом.
Они одни являются путеводными звез-
дами, способными просветить и вести
нас, если мы откроем свою душу их лу-
чам так, что она будет абсолютно зак-
рыта для всех отравляющих атмосферу
миазмов фанатизма и предрассудков.
Перейдем же к сути дела.
Наши органы восприимчивы к некое-
му чувству, или к известной модифика-
ции, которая нам нравится и делает
нашу жизнь приятной. Если впечатле-
ние от этого чувства коротко, мы испы-
тываем удовольствие; если оно более
продолжительно — наслаждение; если
оно постоянно — счастье. Но во всех
случаях мы имеем налицо одно и то же
ощущение, отличающееся только про-
должительностью и степенью интенсив-
ности; я прибавляю последнее слово,
так как нет более восхитительного бла-
га, чем великое наслаждение любви.
Чем более продолжительно, упоитель-
но и нежно это чувство, чем меньше
оно нарушается и смущается, тем глуб-
же ощущение счастья.
Чем оно кратковременнее и менее
интенсивно, тем больше оно относится
к разряду удовольствия.
В зависимости от его продолжитель-
ности и спокойствия это ощущение
дальше или ближе к счастью.
Чем более беспокойна, взволнованна
и смущена душа, тем больше бежит
от нее счастье.
Отсутствие страха и желаний, о кото-
ром говорит Сенека, составляет отри-
цательное счастье в том отношении, что
душа освобождается от того, что нару-
шает ее спокойствие. Декарт хотел до-
казать, почему не следует ничего ни же-
лать, ни бояться. Соображения, которые
имел в виду наш стоик, без сомнения,
придают нашему уму большую твер-
дость и непреклонность; но если не ис-
пытывать никакого страха, то все равно,
происходит ли это в силу устройства
нашей машины или в силу нашей фило-
софии.
Иметь к своим услугам хорошее тело-
сложение, красоту, ум, изящество, та-
ланты, почести, богатства, здоровье,
удовольствия, славу — вот в чем заклю-
чается действительное и совершенное
счастье.
Из этих кратких положений следует,
что все, что производит, поддерживает,
питает или возбуждает врожденное чув-
ство благополучия, становится в силу
этого причиной счастья; поэтому для
того, чтобы открыть ему дорогу, дос-
таточно, как мне кажется, выяснить все
причины, вызывающие у нас приятные
ощущения и благодаря последним сча-
стливые восприятия, которые могут
быть внутренними и внешними, или су-
щественными и побочными.
Л а м е т р и. Соч. С. 242 - 243
ДЭВИД ЮМ
О многоженстве и разводах
Так как брак есть соглашение, в ко-
торое вступают по взаимному согласию,
и имеет своей целью продолжение рода,
то очевидно, что он должен соответст-
вовать всему разнообразию условий,
устанавливаемому по согласию, если
только они не противоречат указанной
цели.
Мужчина, соединяя себя с женщиной,
связан с ней в соответствии с условиями
своего соглашения. При рождении де-
тей он обязан в силу всех уз природы
и человеколюбия обеспечить их сущест-
вование и воспитание. Когда он вы-
полнил обе эти части своего долга, ник-
то не может упрекнуть его в несправед-
ливости или в нанесении ущерба. А так
как условия его соглашения, равно как
и способы, которыми он заботится о
своем потомстве, могут быть различны,
то было бы сплошным предрассудком
воображать, будто брак может быть со-
вершенно единообразен и допускает
только один способ или форму. Если бы
98
законы, принятые людьми, не ограничи-
вали естественной свободы мужчин,
каждый отдельный брак так же отли-
чался бы от других, как контракты и
сделки всякого иного вида или рода.
Так как обстоятельства бывают раз-
личны, а законы предлагают различные
выгоды, мы обнаруживаем, что в разные
времена и в разных местах они вводи-
ли различные условия в связи с этим
важным договором. В Тонкине у моря-
ков принято жениться на один сезон,
когда корабли приходят в гавань; и,
несмотря на ненадежный характер этого
соглашения, говорят, что они уверены
в строжайшей верности своих времен-
ных жен их ложу и вообще в заботли-
вом их отношении к интересам мужей.
В данный момент я не могу припом-
нить источника, но я читал где-то, что
Афинская республика, потеряв мно-
жество своих граждан в результате
войны и чумы, позволила каждому муж-
чине взять по две жены, чтобы скорее
восполнить те потери, которые были
причинены этими бедствиями. Случи-
лось так, что поэт Эврипид женился на
двух сварливых мегерах, которые так
досаждали ему своей ревностью и ссо-
рами, что он с того времени навсегда
сделался открытым женоненавистни-
ком', и он является единственным дра-
матургом, а может быть, и единствен-
ным поэтом, который когда-либо испы-
тывал отвращение к женскому полу.
В приятном для чтения романе под
названием «История Севарамбов», где
описывается, как большое число муж-
чин и несколько женщин оказываются,
потерпев кораблекрушение, на пустын-
ном берегу, предводитель группы, чтобы
избавиться от тех бесконечных ссор,
которые начались, упорядочивает их
браки следующим образом: берет хоро-
шенькую женщину себе одному, отдает
по одной каждым двум офицерам, кото-
рые ниже его по званию, а пятерым са-
мого низкого звания предоставляет од-
ну общую жену.
У древних бриттов была единствен-
ная в своем роде форма брака, кото-
рая не встречается ни у одного дру-
гого народа. Некоторое число их, нап-
ример десять или двенадцать человек,
объединялись в одно общество, которое,
видимо, требовалось для взаимной за-
щиты в те варварские времена. Чтобы
теснее сплотить это общество, они сов-
местно брали равное число общих жен,
и, сколько бы ни родилось детей,
последние считались принадлежащими
всем и соответственно обеспечивались
всем обществом.
Низшим созданиям сама природа, бу-
дучи верховным законодателем,предпи-
сывает все законы, которые регулируют
их браки; и она разнообразит указан-
ные законы в соответствии с различ-
ными условиями жизни этих созданий.
Там, где она легко предоставляет ново-
рожденному животному пищу и защи-
ту, брак ограничивается одним крат-
ковременным объятием и забота о по-
томстве полностью передается самке.
Там, где пищу добыть более трудно,
брак продолжается в течение одного
сезона, до тех пор, пока общий отпрыск
не сможет сам себя обеспечивать, и
тогда союз сразу же распадается и ос-
тавляет каждую сторону свободной
вступать в новую связь в следующем
сезоне. Но природа, наделив человека
разумом, не определила с такой же точ-
ностью все статьи его брачного контрак-
та, а предоставила ему возможность
изменять их, руководствуясь собствен-
ным благоразумием в соответствии с его
частными обстоятельствами и положе-
нием. Гражданские законы являются
источником мудрости для каждого от-
дельного человека и в то же время, огра-
ничивая естественную свободу мужчин,
заставляют частные интересы подчи-
ниться интересам общества. Поэтому
все постановления, выносимые по
данному вопросу, являются в равной
степени законами, соответствующими
принципам природы, хотя не все они в
равной степени удобны или полезны об-
ществу. Законы могут разрешать много-
женство, как у восточных народов, доб-
ровольные разводы, как у греков и рим-
лян, или же связывать одного мужчину
с одной женщиной на все время их жиз-
ни, как у современных европейцев. Мо-
жет быть, не было бы излишним рас-
смотреть преимущества и недостатки,
вытекающие из каждого из этих уста-
новлений.
Сторонники многоженства могут ре-
комендовать его как единственное
эффективное лекарство от любовных
расстройств и единственное средство
освободить мужчин из того рабства у
женщин, в которое мы попали из-за
природного неистовства наших страс-
тей. Только при помощи этого средства
можем мы вернуть наше право верхов-
99
ной власти и, удовлетворив свои жела-
ния, восстановить авторитет разума в
наших душах и, следовательно, наш
собственный авторитет в своих семьях.
Мужчина, как слабый монарх, неспо-
собный выступить против хитростей и
интриг своих подданных, вынужден нат-
равливать одну сторону против другой и
может стать абсолютным властелином,
используя взаимную ревность женщин.
Разделяй и властвуй — общеизвестное
правило; и, пренебрегая им, европейцы
подвергаются более мучительному и по-
зорному рабству, чем турки или персы,
которые действительно подчинены вла-
стелину, находящемуся на некоторой
дистанции от них, но в своих домашних
делах обладают неограниченной вла-
стью.
С другой стороны, можно с большим
основанием утверждать, что указанная
верховная власть мужчины является
подлинной узурпацией и разрушает ту
близость в положении, если не сказать
равенство, которую природа установила
между полами. Мы от природы их воз-
любленные, их друзья, их защитники.
Неужели же мы охотно обменяем такие
внушающие любовь слова на варвар-
ский титул хозяина и тирана?
В качестве кого получим мы выгоду
от этого бесчеловечного поступка? Как
возлюбленные или как мужья? Состоя-
ние возлюбленного полностью исключа-
ется; и ухаживание — это самое прият-
ное зрелище в жизни — не может боль-
ше иметь места, если женщины не могут
свободно распоряжаться собой, а про-
даются и покупаются, как самые през-
ренные животные. Муж также мало что
может выгадать, открыв замечательный
секрет того, как уничтожить все прояв-
ления любви, за исключением ревности.
Нет розы без шипов; но должен быть
воистину жалким глупцом тот, кто
выбрасывает розу и оставляет себе то-
лько шипы.
Но азиатские манеры губительны для
дружбы так же, как и для любви. Рев-
ность исключает всякую близость и при-
ятельские отношения мужчин друг с
другом. Никто не осмеливается приг-
ласить друга в свой дом или к столу,
чтобы не привести любовника к своим
многочисленным женам. Отсюда по все-
му Востоку каждая семья настолько
отделена от других, словно все они сос-
тавляют самостоятельные королевства.
Не удивительно, что Соломон, живя
как восточный владыка со своими се-
мьюстами женами и тремястами на-
ложницами и не имея ни единого друга,
мог столь жалостно писать о тщете ми-
рской. Если бы он испытал секрет того,
как иметь одну жену или любовницу, не-
скольких друзей и большое число собе-
седников, он мог бы найти жизнь не-
сколько более приятной. Уничтожьте
любовь и дружбу, останется ли в мире
еще что-либо достойное?
Плохое воспитание детей, особенно
детей знатных родителей, является дру-
гим неизбежным следствием этих вос-
точных установлений. Те, кто проводит
ранние годы жизни среди рабов, сами
годны только на то, чтобы быть рабами
и тиранами; и при обращении в буду-
щем с людьми, стоящими ниже или вы-
ше их, они склонны забывать о естест-
венном равенстве людей. К тому же ка-
кое внимание, скажем, может родитель,
сераль которого дал ему пятьдесят сы-
новей, уделить внушению принципов
морали или науки какому-либо своему
отпрыску, едва зная его и любя
его со столь незначительной долей неж-
ности? Поэтому варварство является
согласно как разуму, так и опыту не-
отделимым спутником многоженства.
Чтобы многоженство предстало в еще
более отвратительном виде, мне нет не-
обходимости напоминать об ужасных
следствиях ревности и о том принужде-
нии, в котором она держит прекрасный
пол всего Востока. В тех странах муж-
чинам не разрешается иметь никакого
общения с женщинами, даже врачам, и
притом, когда можно предположить, что
болезнь погасила все бурные страсти в
груди представительниц прекрасного
пола и в то же время сделала их непод-
ходящими объектами вожделения. Тур-
нефор 1 рассказывает нам, что, когда
его как врача привели в сераль одного
знатного господина, он был немало
удивлен, посмотрев вдоль галереи и уви-
дев большое число обнаженных рук,
протянутых к нему со всех сторон поме-
щения. Он не мог понять, что это могло
означать, пока ему не сказали, что эти
руки принадлежат телам, которые он
должен вылечить, зная о них не боль-
ше, чем то, что мог узнать по рукам. Ему
не разрешили задать вопрос больной
или даже ее прислуге из опасения, что
он мог счесть необходимым спрашивать
об обстоятельствах, которые щепетиль-
ные обычаи сераля не позволяют раз-
100
глашать. Поэтому врачи на Востоке де-
лают вид, что определяют все болез-
ни по пульсу, так же как наши шарла-
таны в Европе берутся вылечить боль-
ного, посмотрев лишь на' его мочу. Я
предполагаю, что если бы г-н Турне-
фор принадлежал к этому последнему
виду, то ревнивые турки в Константи-
нополе не дали бы ему материалов, не-
обходимых для демонстрации его искус-
ства.
В другой стране, где также разреше-
но многоженство, мужья калечат своих
жен и делают их ноги совершенно бес-
полезными, дабы заточить их в своих
собственных домах. Но возможно, по-
кажется странным, что в одной европей-
ской стране ревность могла быть дове-
дена до такой степени, что там считает-
ся неприлично полагать, что у благо-
родной женщины есть ноги. Послушай-
те следующую историю, которую мы
заимствуем из очень авторитетного ис-
точника.
Когда мать покойного испанского ко-
роля ехала в Мадрид, она проезжала
по пути небольшой городок в Испании,
известный своим производством перча-
ток и чулок. Правители города думали,
что они не могут лучше выразить свою
радость в связи с приемом своей новой
королевы, чем подарив ей образцы ука-
занных товаров, ибо только этим и был
знаменит их город. Мажордом, сопро-
вождавший принцессу, весьма милости-
во принял перчатки. Но когда были пре-
поднесены чулки, он отбросил их с боль-
шим негодованием и сурово отчитал
правителей города за это вопиющее
проявление неприличия. Знайте, сказал
он, что у королевы Испании нет ног.
Молодая королева, которая в то время
весьма плохо понимала испанский язык
и часто бывала напугана рассказами о
ревности испанцев, вообразила, что ей
хотят отрезать ноги. Поэтому она при-
нялась плакать и умоляла спутников
отвезти ее обратно в Германию, ибо она
ни за что не выдержит этой операции,
и они лишь с большим трудом смогли ее
успокоить. Говорят, что Филипп IV2
единственный раз в своей жизни чис-
тосердечно смеялся, когда ему рассказ
зывали эту историю.
Отвергнув многоженство и связав од-
ного мужчину с одной женщиной, да-
вайте рассмотрим теперь, какую про-
должительность установим мы их союзу
и допустим ли мы те добровольные раз-
воды, которые были приняты, в Греции
и Риме. Те, кто будет защищать та-
кую практику, могугвыдвинуть следую-
щие аргументы.
Как часто возникают отвращение и
антипатия из-за самых пустяковых слу-
чаев или из-за несходства характеров
после свадьбы, когда время, вместо того
чтобы залечивать раны, возникающие
от взаимных обид, каждый день раст-
равливает их все больше новыми ссора-
ми и упреками. Давайте отделим друг от
друга сердца, которые не созданы для
того, чтобы быть связанными. Каждое
из них, может быть, найдет себе другое,
которому оно лучше подойдет. По край-
ней мере нет ничего более жестокого,
чем насильно сохранять союз, который
вначале был скреплен взаимной любо-
вью, а теперь фактически расторгнут
взаимной ненавистью.
Но свобода разводов есть не только
средство избавиться от ненависти и до-
машних ссор. Это также замечательное
практическое средство их предупрежде-
ния и единственный секрет того, как
сохранить любовь, которая сначала
объединила супружескую пару. Сердце
мужчины наслаждается свободой, даже
подобие принуждения мучительно для
него. Когда насильно привяжешь его
к тому, что в противном случае было бы
предметом его свободного выбора, то
его расположение немедленно меняется
и желание превращается в отвращение.
Если интересы общества не позволяют
нам наслаждаться многоженством и
доставляемым им разнообразием, кото-
рое столь приятно в любви, то по край-
ней мере не лишайте нас этой свободы,
которая жизненно необходима. Напрас-
но вы говорите мне, что я сам выбирал
то лицо, с которым соединился в браке.
Правда, я сам выбрал свою тюрьму, но
это слабое утешение, поскольку все же
это должна быть тюрьма.
Таковы доводы, которые можно
привести в пользу разводов. Но пред-
ставляется, что против них есть сле-
дующие три непреодолимых возраже-
ния.
Во-первых, что должно стать с детьми
после того, как родители, разведутся?
Должны ли они быть переданы на попе-
чение мачехи и вместо нежной заботы
и внимания родителя чувствовать рав-
нодушие или ненависть чужого челове-
ка или врага? Эти неудобства достаточ-
но чувствуются там, где природа осуще-
101
ствила развод посредством неизбежно-
го для всех смертных исхода; так неуже-
ли мы будем стремиться умножить та-
кие неудобства, умножая число разво-
дов и предоставляя родителям власть
делать несчастными собственных детей
из-за каждого каприза?
Во-вторых, если, с одной стороны,
справедливо, что сердце мужчины от
природы наслаждается свободой и не-
навидит все, к чему его насильно привя-
зывают, то, с другой стороны, справед-
ливо и то, что сердце мужчины от при-
роды подчиняется необходимости и ско-
ро теряет склонность к чему-либо, если
выясняется абсолютная невозможность
удовлетворения склонности. Эти прин-
ципы человеческой натуры, скажете вы,
противоречивы. Но что такое человек,
как не клубок противоречий! Впрочем,
примечательно, что там, где эти прин-
ципы, как в данном случае, противопо-
ложны по своим действиям, они все же
не всегда уничтожают друг друга, но тот
или другой могут преобладать в каком-
либо конкретном случае в зависимости
от того, более или менее благоприятны
условия для его действия. Например,
любовь — беспокойная и нетерпеливая
страсть, полная капризов и перемен, она
возникает мгновенно из мелочи, из воз-
духа, из ничего и вдруг исчезает подоб-
ным же образом. Такая страсть требует
свободы прежде всего; и поэтому Элои-
за была права, когда, чтобы сохранить
эту страсть, отказалась выйти замуж за
своего любимого Абеляра.
Как часто, когда меня убеждали
Выйти замуж, я говорила:
Проклятье всем законам, кроме тех,
которые создала любовь;
Любовь свободная, как воздух, при
виде человеческих уз
Распускает свои легкие крылья и
мгновенно улетает3.
Но дружба — это спокойная и тихая
привязанность, направляемая разумом
и укрепляемая привычкой, возникаю-
щая из долгого знакомства и взаимных
обязательств, лишенная ревности или
страхов и тех лихорадочных приступов
жара или холода, которые вызывают та-
кое сладостное мучение в любовной
страсти. Поэтому такая разумная при-
вязанность, как дружба, скорее расцве-
тает в условиях ограничения и достига-
ет своей наибольшей высоты тогда, ког-
да какой-либо серьезный интерес или
необходимость связывают двух лиц и
дают им какую-либо общую цель, ко-
торую следует достигнуть. Поэтому нам
не следует бояться затягивать как мож-
но туже брачный узел, который сущест-
вует главным образом благодаря друж-
бе. Дружеские отношения между людь-
ми, если они прочны и искренни, скорее
только смогут выгадать от этого. А если
они колеблются и лишены определен-
ности, то это самое лучшее средство для
их укрепления. Как много бывает пус-
тячных ссор и столкновений, которые
люди, обладающие нормальным здра-
вым смыслом, пытаются забыть, коль
скоро они связаны необходимостью про-
вести вместе свою жизнь, но которые
вскоре разгорелись бы в пламя самой
смертельной ненависти, если бы их до-
вели до крайности при наличии перспек-
тивы легкого развода.
В-третьих, мы должны учесть, что нет
ничего более опасного, чем соединить
двух лиц во всех их интересах и заботах
столь тесной связью, как мужа и жену,
не сделав этот союз полным и совершен-
ным. Малейшая возможность самостоя-
тельного интереса должна явиться ис-
точником бесконечных ссор и подозре-
ний. Жена, не уверенная в прочности
своего положения, будет все еще доби-
ваться какой-либо самостоятельной це-
ли или объекта, а эгоизм мужа, который
обладает большей властью, может
стать еще более опасным.
Если эти доводы против доброволь-
ных разводов окажутся недостаточны-
ми, я надеюсь, никто не откажется от
свидетельства опыта. В тот период, ког-
да среди римлян наиболее часто имели
место разводы, браки были наиболее
редки; и Август был вынужден, введя
наказания, заставлять знатных людей
вступать в брак — обстоятельство, ко-
торое едва ли можно обнаружить в
любом другом государстве или в ка-
кую-либо другую эпоху. Более древние
законы Рима, которые запрещали
разводы, чрезвычайно восхваляются
Дионисием Галикарнасским 4. Чудесной
была гармония, говорит историк, кото-
рую этот неразрывный союз интересов
порождал между супругами, когда каж-
дый из них считался с неизбежной необ-
ходимостью, которой они были связаны
друг с другом, и оставлял все расчеты
на какой-либо иной выбор или союз...
Ю м Д. Соч.: В 2 т.
М„ 1966. Т. 2. С. 694- 703
102
КЛОД АДРИАН ГЕЛЬВЕЦИЙ
Из книги «О человеке»
ГЛАВА VIII
о влиянии скуки на нравы народов
Чем может заниматься праздный бо-
гач в государстве, где богачи и вельмо-
жи не принимают участия в управлении
государственными делами, где, как в
Португалии, суеверие запрещает им
мыслить? Любовью. Только заботы о
любовнице могут заполнить ярким об-
разом промежуток, отделяющий удов-
летворенную потребность от вновь воз-
никающей. Но что требуется для того,
чтобы заботы, связанные с любовницей,
стали занятием? Для этого нужно,
чтобы любовь была окружена опас-
ностями, чтобы бдительная ревность
постоянно противилась желанию лю-
бовника, чтобы поэтому последний
постоянно был занят вопросом о том,
каким способом ее обмануть *.
Таким образом, любовь и ревность яв-
ляются в Португалии** единственным
* В Спарте законодательным путем хотели
добиться в этом отношении тех же результатов,
к каким приводит ревность в Португалии. Ли-
кург постановил, чтобы мужья жили отдельно от
жен и встречались с ними лишь тайком, в укром-
ных местах и лесах. Он понимал, что трудность
встречи усиливает их любовь, упрочивает узы бра-
ка и придает обоим супругам активность, избав-
ляющую их от скуки.
** Нет более яростной, более жестокой и в то
же время более развратной ревности, чем ревность
женщин Востока. Я приведу в этой связи в пере-
воде отрывок из одного персидского поэта. Какая-
то султанша приказывает раздеть перед собой мо-
лодого раба, которого она любит и считает ей
неверным. Он простерт у ее ног, она набрасы-
вается на него.
«Против твоего желания.— говорит она ему,—
я наслаждаюсь еще твоей красотой, но все же
я наслаждаюсь ею. Глаза твои уже увлажни-
лись слезами наслаждений, твои уста полуоткры-
ты, ты умираешь. Неужто в последний раз я при-
жимаю тебя к своей груди? Избыток опья-
нения уже уничтожил в моей памяти твою не-
верность. Я вся — чувственность. Все способ-
ности моей души покидают меня и тонут в наслаж-
дении, я — само наслаждение.
Но какая мысль следует за этой восхититель-
ной мечтой? Что тебя будет ласкать моя сопер-
ница! Нет, это тело попадет в ее объятия только
обезображенным. Кто может меня удержать?
Ты наг и беззащитен. Обезоружит ли меня твоя
красота? Я еще краснею от сладострастия, рас-
сматривая округлости этого тела... Но моя ярость
разгорается вновь. Я охвачена уже не любовью,
не наслаждением. Мщение и ревность растерзают
тебя бичами. Страх удалит тебя от моей сопер-
ницы и вернет тебя ко мне. Обладать тобой такой
ценой, разумеется, нелестно ни для тщеславия,
средством против скуки. Но какое влия-
ние подобные средства должны оказы-
вать на нравы нации? Так, в Италии
скука изобрела чичисбеев.
Несомненно, скука некогда была при-
частна возникновению рыцарства.
Древние храбрые рыцари не занимались
ни науками, ни искусствами. Мода не
позволяла им учиться, а происхожде-
ние — заниматься торговлей. Чем же
мог тогда заниматься рыцарь? Любо-
вью. Но если бы в тот момент, когда он
признался в своей страсти своей воз-
любленной, она — как это водится те-
перь,— разделяя его чувства, приняла
бы его предложение, то они поженились
бы, народили бы детей, и этим бы все
кончилось. Ведь иметь ребенка — дело
нетрудное. Супруг и супруга скучали бы
часть своей жизни.
Поэтому, чтобы сохранить свои жела-
ния во всей их силе, чтобы занять свою
молодость и удалить от нее скуку, ры-
царь и его дама должны были войти в
молчаливое и ненарушимое соглаше-
ние — обязаться один нападать, а дру-
гая обороняться столько-то времени.
Любовь благодаря этому становилась
занятной. И она была действительно
занятием для рыцарей.
Влюбленный рыцарь должен был пос-
тоянно проявлять свою деятельность
около своей дамы; чтобы завоевать ее,
он должен был быть страстным в своих
объяснениях, мужественным в битвах,
он должен был выступать на турнирах
в хорошем снаряжении и вооружении
и обнаружить там умение ловко и силь-
но владеть копьем. Рыцарь проводил
свою молодость в этих упражнениях,
убивал время в этих занятиях; под ко-
нец он женился, и после церковного
благословения романист о нем больше
уже не говорил.
По-видимому, в старости прежние
храбрые рыцари начинали, подобно не-
которым из наших теперешних старых
воинов, скучать и становились сами
скучными, болтливыми и суеверными.
Требуется ли для нашего счастья,
чтобы наши желания исполнялись тот-
час же, как мы их почувствуем? Нет,
за наслаждением требуется некоторое
время гоняться. Если с утра наслаж-
даться ласками красивой женщины, то
ни для любви; неважно, это будет лестно для моей
чувственности.
Моя соперница умрет вдали от тебя, а я умру
в твоих объятиях».
103
что делать остальную часть дня? Все
тогда будет окрашено в цвета скуки.
Если же я могу увидеть ее лишь вече-
ром, то луч надежды и удовольствий
окрасит в розовый цвет все мгновения
моего дня. Молодой человек требует
для себя гарема. Но как только он полу-
чит его, вскоре, истощенный наслажде-
нием, он станет томиться от безделья
и скуки.
Пойми, сказал бы я ему, всю неле-
пость своего желания. Посмотри на этих
вельмож, государей, этих чрезвычайно
богатых людей. Они обладают всем тем,
чему ты завидуешь. Но есть ли смерт-
ные более скучающие, чем они? Они
наслаждаются всем равнодушно, пото-
му что они наслаждаются, не испытывая
потребности.
Насколько различно наслаждение,
испытываемое в лесу двумя людьми,
из которых один охотится для забавы,
а другой — для пропитания себя и своей
семьи. Последний возвращается в свою
хижину с дичью, его жена и дети бегут
ему навстречу. На их лицах радость, он
наслаждается всей той радостью, кото-
рую он им доставляет.
Потребность есть источник деятель-
ности и счастья людей. Чтобы быть
счастливым, нужно иметь желания и
удовлетворять их с некоторым усилием,
но, когда это усилие сделано, можно
быть уверенным в наслаждении.
ГЛАВА IX
о том, что удовольствие приобретается
с большим или меньшим трудом
в зависимости от формы правления
данной страны и от занимаемого поста
В виде примера я возьму опять-таки
наслаждение, доставляемое женщиной.
В Англии любовь вовсе не есть занятие,
но только удовольствие. Вельможа или
богач, занятые в верхней или нижней
палате общественными делами либо у
себя дома своими торговыми делами, от-
носятся к любви легко. Покончив со
своей корреспонденцией и с делами, он
отправляется к молодой девушке, чтобы
наслаждаться ею, а не вздыхать. Какую
роль в Лондоне могли бы играть чичис-
беи? Почти столь же малую, как в
Спарте или в Древнем Риме.
Даже во Франции, если министр име-
ет любовниц, то это находят вполне при-
личным. Но если он станет терять свое
время около них, то над ним будут
издеваться. Во Франции допустимо,
чтобы он наслаждался женщинами, но
не допустимо, чтобы он вздыхал. Поэто-
му дам просят относиться снисходитель-
нее к печальному положению министра
и быть по отношению к нему менее не-
уступчивыми.
Может быть, их вовсе не приходится
упрекать в этом отношении. В них до-
статочно патриотизма, чтобы избавить
его даже от скуки признания в любви;
они понимают, что они должны всегда
соразмерять свое сопротивление со сте-
пенью праздности любовника.
ГЛАВА X
какая любовница годится
для праздного человека?
Теперь мало придают значения пла-
тонической любви; ей предпочитают лю-
бовь физическую, которая в действи-
тельности не менее сильна. Когда олень
испытывает физическую любовь, то за-
бывает свою робость и становится сме-
лым. Верный пес покидает своего хозя-
ина и бегает за разгоряченной сукой.
Разлучите его с ней — он перестанет
есть; все его тело дрожит, он издает
протяжный вой. Можно ли достигнуть
большего в платонической любви? Нет,
поэтому я предпочитаю физическую лю-
бовь. В пользу последней высказался и
Бюффон *, и я думаю, подобно ему, что
из всех видов любви это — наиболее
приятная. Впрочем, исключение нужно
сделать для праздных людей. Для этих
последних кокетка — самая прелестная
любовница. Она появляется в обществе,
одетая самым легкомысленным обра-
зом,— это позволяет всем надеяться на
то, что она разрешает лишь очень не-
многим. Тут праздный человек просыпа-
ется, его ревность пробуждается, он
освобождается от скуки *. Праздным
людям нужны поэтому кокетки, для за-
нятых же людей подходят просто краси-
вые девушки.
Добиваться расположения женщины,
как и охотиться за дичью, приходится
различно в зависимости от того, сколь-
ко времени желают на это потратить.
Когда для охоты можно уделить лишь
* Самая сильная страсть кокетки — это быть
предметом обожания. Как достигнуть этого?
Всегда возбуждать желания мужчин и почти
никогда не удовлетворять их. Женщина, говорит
поговорка,— это хорошо накрытый стол, на кото-
рый смотришь по-разному до обеда и после него.
104
час или два — отправляешься без со-
бак. Не знаешь, что делать со своим
временем, и желаешь затянуть прогул-
ку — тогда берешь с собой гончих, что-
бы затравить ими дичь. Ловкая женщи-
на заставляет праздного человека дол-
го бегать за собой.
В Канаде роман дикаря короток. У не-
го нет времени заниматься любовью:
он должен ловить рыбу и охотиться.
И вот он предлагает своей возлюблен-
ной спичку: если она задула ее — он
добился своего счастья. Попробуйте
изобразить любовные похождения Ма-
рия и Цезаря, когда у них головы были
заняты Суллой и Помпеем: либо такой
роман был бы неправдоподобен, либо,
как у дикаря, он был бы очень короток.
Цезарю пришлось бы здесь повторять
свое: пришел, увидел, победил.
Если, наоборот, вы станете изобра-
жать сельскую любовь праздных пас-
тушков, то для них придется подобрать
разборчивых, жестоких и особенно
очень стыдливых возлюбленных. Без по-
добных возлюбленных Селадон 2 умер
бы от скуки.
ГЛАВА XI
о различии романов и любви у праздного
и занятого человека'
В различные эпохи приходилось до-
биваться успеха у женщин различными
способами, этим объясняется такое мно-.
жество различных описаний любви.
Между тем сюжет их всегда один и тот
же: соединение мужчины с женщиной.
Роман закончен, когда романист уло-
жил их в одну постель.
Если этого рода произведения отли-
чаются друг от друга, то лишь раз-
личными способами, которые применяет
герой, чтобы уговорить свою возлюб-
ленную благосклонно встретить эту
фразу, выраженную несколько по-ди-
карски: я хочу спать с тобою.
Тон романов изменяется в зависи-
мости от эпохи и формы правления, в
условиях которой их пишут романисты,
и от степени праздности их героев. У
занятого народа любви придают мало
значения. Любовь здесь непостоянна и
столь же непродолжительна, как цвете-
ние роз. Пока любовник находится в
стадии первого ухаживания и первых
благосклонностей, это — розовый бу-
тон. При первых наслаждениях бутон
распускается и раскрывает родившуюся
розу. При дальнейших наслаждениях
последняя окончательно распускается.
Когда роза достигла всей своей красо-
ты, она начинает увядать. Ее лепестки
опадают. Роза умирает, чтобы снова
расцвести в следующем году, а лю-
бовь — чтобы возродиться с новой воз-
любленной.
У праздного народа любовь становит-
ся делом, она более постоянна.
Какого только влияния не оказывает
на нравы скука и праздность. По словам
Ларошфуко, среди светских людей не
встречается счастливых браков — это
потому, что во Франции богатая жен-
щина не знает, как проводить свое вре-
мя. Скука преследует ее. Желая изба-
виться от нее, она берет любовника,
входит в долги. Муж сердится, но его не
слушают. Оба супруга озлобляются , и
начинают ненавидеть друг друга, пото-
му что они праздны, скучают и несчаст-
ны. Иное дело — жена земледельца.
Здесь супруги любят друг друга, потому
что оба они заняты и полезны друг дру-
гу: жена трудится на птичьем дворе,
кормит грудью детей, в то время как
муж обрабатывает землю.
Г ельвеций. Соч.: В 2 т.
М., 1974. Т. 2. С. 388—393
Из «Записных книжек»
— Прелести возлюбленной даже в
ее отсутствие преследуют ваши глаза,
ее голос звучит в ваших ушах, все
питает любовь, чтобы она крепла и
росла.
— Любовь — это дар небес, который
требует, чтобы его лелеяли самые совер-
шенные души и самое прекрасное вооб-
ражение. Пылкие наслаждения усып-
ляются браком, дар небес утрачивает-
ся под влиянием грубого и безвкусного
разврата, а выгода превращает его в то-
вар.
— Любовь ненасытна в наслаждени-
ях, и ее желания занимают место
сил. [...]
— Сущность любви заключается в
том, чтобы никогда не быть счастливым.
Ревность, тревога, потеря имущества;
много сказано о хорошей и плохой сто-
роне этой страсти. Чтобы быть счастли-
вым, нужно знать любовь не страстную,
а сладострастную...
— Любовь. Желания — это цветы
любви, а наслаждения — ее плоды.
105
— Любовь нередко предпочитает
креп ночи сверкающей вуали дня.
— Любовь в соответствии с различ-
ными характерами по-разному пылает.
Во льве жгучее и кровожадное пламя
выражается в рычании, в высокомерных
душах — в пренебрежении, в нежных
душах — в слезах и унынии.
— Говорят, что Адам откусил яблоко
в том же месте, что и Ева, где осталась
ее слюна. Это было начало, которое
зажгло огонь вожделения в сердце чело-
века, и поэтому-то губы и язык влюблен-
ных так любят сближаться.
— На лице нашего кумира появилась
морщина. Любовь содрогается и убега-
ет, не смея оглянуться.
— Факел любви несет свой огонь
в ледяные пещеры, куда уходят киты.
Он проникает в глубь морей и приводит
в движение их чудовищ, он проник в
ледяной дворец Нептуна. Ярость, воору-
женная у римлян мечами и шлемами,
безбоязненно встретилась со смертью.
Она презирает молнию, вылетающую из
бронзовых стволов, которые заряжает
убийство, она мечет красные стрелы.
Радость пляшет у варваров под звуки
нестройной музыки при свете звезд, как
у нас под звуки Люлли и при свете
факелов в тех волшебных залах, где
искусство при помощи красок подбира-
ет все стихии и собирает по очереди
весь мир в узком пространстве, которое
оно увеличивает на глазах. У Любви
одни и те же восторги во всех странах,
она наслаждается одним и тем же сла-
дострастием, имеет одни и те же жела-
ния и хочет равным образом достигнуть
обладания теми, кого она любит. Рев-
ность, которая за ней следует и которая
ведет за собой гнев-, имеет то же самое
желание разделаться со своими сопер-
никами. Во Франции она дерется на
дуэли, где условия.для соперников рав-
ны, в Италии она совершает убийство.
Грусть во всех странах проливает слезы
и лишь испускает вздохи различного
звучания. Смелость повсюду слепа пе-
ред опасностью и не может отступить ни
на шаг. Отчаяние везде мчится и с яро-
стью бросается на смерть, различную
в различных странах. [...]
— Тщетно хотели бы избежать люб-
ви. Мудрец бежит, а любовь летит.
— Любовь, даже счастливая, кото-
рая умножает наше бытие, умножает
и наши печали. У нас два тела, чтобы
принимать печаль, две души, чтобы при-
кю
нимать грусть, две жизни и т. д.
(Описать.)
— Живая, ты была моей любовью,
мертвая, я буду твоей фурией.
— Любовь еще более тонка, чем рев-
ность.
— Одинаковое счастье — быть побе-
дителем или побежденным в битвах
любви.
— У любви больше уловок, чем у
Аргуса 1 глаз. [...]
— У любви, как у розы, только один
день.
— Страсти. Нет ничего более опасно-
го, чем страсти, которыми разум управ-
ляет в запальчивости.
— Страсти — это пресмыкающиеся,
когда они входят в сердце, и буй-
ные драконы, когда они уже вошли
в него.
— Страсти — как ядовитые травы.
Только дозы делают их ядами или про-
тивоядиями.
— Огонь, который все разрушает,
искусственно управляемый, породил
множество чудес, так же как и страсти,
руководимые разумом.
— Ветры колеблют землю, а страс-
ти — душу мудреца, если они не опро-
кидывают ее.
— Страсти, которые порождают как
добродетели, так и пороки, подобны
пище. Источник жизни есть источник
смерти.
— Желание погасить одну страсть
при помощи другой — это не что иное,
как желание перенести костер из одно-
го места в другое.
— Искра в страстях сопровождается
пожаром.
— Слабость, пренебрегающая стра-
стями, укрепляет себя. Песчинки об-
разуют горы. Их следует избегать. [...]
— Мало-помалу мы превозмогаем
себя и разрушаем наши страсти. Тщет-
но мы будем пытаться погасить их
сразу. Давайте подражать временам
года. Холод постепенно прогоняет теп-
ло, и плоды постепенно заставляют
падать цветы. Но в нашем климате не
видно, чтобы лето, которое управляло
нами при помощи мгновенно исчезаю-
щего огненного спектра, сменялось зи-
мой, восседающей на ледяном троне
и дышащей снегом, а изморозь покры-
вала землю, еще горячую от летнего
зноя. Не видно также, как тутовая ягода
появляется на месте цветка, который
падает. [...]
— Мудрец защищает себя от прибли-
жения страстей, но не может их задер-
жать в их движении. Человек может
защитить себя от приближения к про-
пасти, но не может остановиться, когда
падает в пропасть.
Гельвеций Клод Адриан. Соч.: В 2 т.
М., 1973. Т. /. С. 87, 135—137
ЖАН ЖАК РУССО
Из романа
«Эмиль, или О воспитании»
Каждый из будущих супругов дол-
жен сам выбирать себе спутника жизни.
Прежде всего их должна соединить
взаимная склонность: их глаза и сердца
должны быть первыми их руководите-
лями. Так как главная их обязанность
после заключения брака — любить друг
друга, а любовь не зависит от нас самих,
то из этой обязанности неизбежно
вытекает другая, а именно — они долж-
ны полюбить друг друга еще до брака.
Это право самой природы, и никто его
не может отменить; государственные
мужи, налагая узы на природу, под-
чиняя ее множеству гражданских зако-
нов, более заботились о водворении
внешнего порядка, нежели о супружес-
ком счастье и о нравственности граж-
дан. Ты видишь, милая София, что мы
проповедуем тебе мораль, которую не
трудно выполнить. Ты вольна распоря-
жаться своей судьбой, и мы предостав-
ляем тебе право избрать себе супруга.
Ты уже знаешь, по каким соображе-
ниям мы решили предоставить тебе
полную свободу, теперь необходимо
тебе сказать, по каким соображениям
ты должна разумно распоряжаться
своей свободой. Дитя мое, ты добра и
благоразумна, тебе свойственны прав-
дивость и благочестие, ты обладаешь
дарованиями, подобающими порядоч-
ной женщине, и ты не лишена прелести;
но ты бедна, ты обладаешь самыми
ценными благами и лишена тех, какие
ценятся выше всего. Поэтому стремись
лишь к тому, чего можешь достигнуть,
и обуздывай честолюбивые мечты, не
доверяясь ни собственному суждению,
ни нашему, но считаясь с мнением
людским. Ежели речь зайдет о том,
чтобы найти человека равного тебе по
достоинствам, то я, пожалуй, не стану
ограничивать твоих надежд, но не меч-
тай о человеке более богатом, нежели
ты, и не забывай, что мы люди бедные.
Хотя человек, достойный тебя, не бу-
дет считать препятствием неравенство
состояний, ты не должна с ним согла-
шаться. София должна подражать
своей матери и войти лишь в такую
семью, которая станет ею гордиться. Ты
не застала нашего благосостояния, ты
родилась уже в дни нашей бедности, ты
скрашиваешь нам жизнь и охотно
разделяешь с нами нужду. Послушай
меня, София, не ищи благ, за утерю
которых мы благословляем небо; мы
вкусили счастья лишь после того, как
утратили богатство.
Ты столь мила, что всякому должна
нравиться, и не настолько уж бедна,
чтобы обременить собою порядочного
человека. Твоей руки будут добиваться
многие, и, быть может, некоторые из них
будут недостойны тебя. Если бы они
предстали перед тобой такими, каковы
они в действительности, ты, без сомне-
ния, оценила бы их по достоинству; при
всем своем напыщенном красноречии
они не могут долгое время производить
на тебя впечатление. Но хотя ты рассу-
дительна и умеешь разбираться в досто-
инствах людей, у тебя недостает опыт-
ности и ты не представляешь себе, сколь
далеко заходят люди в своем притвор-
стве. Какой-нибудь ловкий плут может
изучить твои вкусы и внушить тебе, что
он обладает добродетелями, какие ему
и не снились. Ты и не заметишь, как он
погубит тебя, София, и, когда обнару-
жишь свою ошибку, тебе останется
лишь оплакивать ее. Самые опасные
сети, причем единственные, от коих не
спасает разум,— это сети чувственно-
сти, и ежели ты будешь иметь несчастье
в них попасть, ты окажешься во власти
пустых обольщений, взор твой будет
ослеплен, рассудок помутится, воля
твоя получит ложное направление и да-
же твое заблуждение будет тебе дорого,
а когда ты его поймешь, то не захочешь
от него отказаться. Дочь моя, руковод-
ствуйся разумом и не отдавайся влече-
ниям сердца. Доколе ты будешь сохра-
нять хладнокровие, ты можешь быть
своим собственным судьей, но коль ско-
ро ты полюбишь, доверься всецело сво-
ей матери.
Я предлагаю тебе вступить с нами в
договор, он является знаком нашего к
тебе уважения и поможет нам выпол-
нить веления природы. Родители выби-
107
рают супруга своей дочери и советуются
с нею лишь для вида — таков обычай.
Мы поступим как раз наоборот: ты
сама сделаешь выбор и спросишь наше-
го совета. Воспользуйся своим правом,
София, пользуйся им свободно и разум-
но. Не мы, а ты сама выберешь себе
подходящего супруга, но предоставь
нам судить, не ошиблась ли ты в оценке
этой партии и не действуешь ли, сама
того не сознавая, себе во вред. Знат-
ность, богатство, чин, людское мнение
не будут приняты нами в соображение.
Выбирай честного человека, который
тебе нравится и подойдет тебе по харак-
теру. Каков бы он ни был, мы примем
его в зятья. Он всегда будет достаточ-
но богат, если он трудолюбив, если он
человек нравственный и любит свою
семью. Он всегда будет достаточно вы-
сокого звания, если украшен доброде-
телями. Пусть все на свете нас осуж-
дают,— что нам до того? Мы не ищем
одобрения света, нам достаточно твоего
счастья...
Господа читатели, я не знаю' какое
действие оказала бы подобная речь на
девушек, воспитанных в вашем вкусе.
Что до Софии, то она, быть может, ниче-
го не скажет в ответ: стыд и сердечное
волнение лишат ее дара речи; но я уве-
рен, что сии слова на всю жизнь запе-
чатлеются в ее сердце, она твердо решит
быть достойной доверия родителей, и на
ее решение вполне можно будет поло-
житься.
Допустим самое худшее и наделим ее
пылким темпераментом, при котором
для нее будет тягостным длительное
ожидание; я утверждаю, что ее рассуди-
тельность, познания, вкус, душевная
тонкость, а главное, чувства, с малолет-
ства привитые ее сердцу, послужат
мощным противовесом для бурных по-
рывов чувственности и помогут побе-
дить таковую или по крайней мере
позволят долгое время ей сопро-
тивляться. Она скорее умрет в жестоких
мучениях, нежели согласится огорчить
своих родителей, выйдя замуж за не-
достойного человека и пойдя навстречу
напастям, какие влечет за собою
неудачный брак. Полученная ею свобо-
да лишь возвысит ее морально, и она
станет еще более требовательной
при выборе своего будущего повелите-
ля. С темпераментом итальянки и
чувствительностью англичанки она
соединит, дабы обуздать свое сердце и
свою чувственность, гордость испанки,
которая, даже выбирая себе любовника,
не легко находит достойного себя.
Не всякий может себе представить,
какую энергию придает человеку лю-
бовь ко всему прекрасному и какую силу
черпает он в недрах души своей, когда
от всего сердца хочет быть доброде-
тельным. Есть люди, которым все возвы-
шенное представляется химерой; при
столь низменном, достойном презренья
образе мыслей они никогда не узнают,
какую власть имеет над страстями
добродетель, даже в самых неразумных
своих проявлениях. Таких людей можно
убеждать лишь примерами: тем хуже
для них, ежели они будут упорствовать
в своем отрицании. Ежели я им скажу,
что София отнюдь не воображаемое
существо, что мною придумано лишь ее
имя, что она действительно была так
воспитана, обладала таким нравом,
таким характером, даже такою внеш-
ностью и что до сих пор воспоминание
о ней вызывает слезы у добропорядоч-
ной семьи, то они, разумеется, мне не
поверят. Но в конце концов почему бы
мне не досказать до конца историю
девушки, столь похожей на Софию, что
никого не удивит, ежели речь будет идти
именно о ней? Пусть считают эту исто-
рию истинной или вымышленной, что
мне до того? Пусть себе думают, если
хотят, будто я рассказываю небыли-
цы,— это не помешает мне изложить
свою мысль, и я неуклонно пойду к
своей цели.
Молодая особа, обладавшая темпе-
раментом, каким я наделил Софию,
была сходна с нею и в других отно-
шениях и вполне достойна этого имени,
каковое я и оставляю за ней. После при-
веденного мною разговора ее родители,
полагая, что женихи не явятся с предло-
жением в поместье, где они обитали,
отправили ее на зиму в город к тетке,
которой по секрету сообщили о цели
этого путешествия, ибо гордая София
была в глубине души уверена, что умеет
властвовать над собой и, как ни стреми-
лась к замужеству, скорее осталась бы
старой девой, нежели отважилась бы
отправиться на поиски. за супругом.
Идя навстречу желанию родителей,
тетка ввела Софию в различные дома,
стала посещать с нею общество, праз-
днества, показала ей свет или, вернее,
показала ее свету, ибо София не слиш-
ком интересовалась всей этой суетой.
108
Однако было замечено, что она не избе-
гает общества молодых людей приятной
наружности, приличных и скромных
в обращении. При всей своей сдержан-
ности она обладала особым искусством
их привлекать, сильно напоминавшим
кокетство, но, побеседовав с ними
два-три раза, находила их скучными.
Покровительственный вид, с каким при-
нимают поклонение, сменялся у нее бо-
лее смиренным обхождением и холодно-
ватой вежливостью. Постоянно следя за
собой, она больше не давала молодым
людям возможности оказать ей хоть
малейшую услугу: этим она показыва-
ла, что не желает быть их возлюблен-
ной.
Особы с чувствительным сердцем
никогда не любят шумных развлечений,
доставляющих пустую, бесплодную ра-
дость людям бесчувственным, полагаю-
щим, что вести рассеянную жизнь —
значит быть счастливыми. Не обретя
того, что она искала, и отчаявшись
найти, София стала скучать в городе.
Она нежно любила своих родителей,
ничто не могло ей возместить их от-
сутствие, ничто не могло заставить ее
позабыть их. Она вернулась к ним еще
задолго до назначенного срока.
Едва приступила она к своим обыч-
ным занятиям в отцовском доме, как
родители заметили, что, хотя она ведет
себя по-прежнему, настроение у нее
изменилось. Она стала обнаруживать
рассеянность, нетерпение, была груст-
ной и задумчивой, пряталась и в одино-
честве плакала. Сперва подумали, что
она влюблена и стыдится своего чув-
ства, с нею заговорили на эту тему, но
она стала это отрицать. Она заявила,
что никого не встречала, кто мог бы
затронуть ее сердце,— и София не
лгала.
Между тем ее томление все возраста-
ло, и здоровье начало расстраиваться.
Мать, обеспокоенная этой переменой,
решила наконец разузнать, в чем дело.
Она завела с ней разговор с глазу на
глаз, пустила в ход вкрадчивые слова
и неотразимые ласки, какие может под-
сказать лишь материнская нежность.
— Дочь моя, я носила тебя в своих
недрах и непрестанно тебя ношу в серд-
це — так доверь же матери тайну своего
сердца. Разве есть такие секреты, кото-
рых мать не должна знать? Кто состра-
дает тебе в твоих скорбях, кто их с тобой
разделяет, кто стремится облегчить твои
страдания, как не отец твой и мать? Ах,
дитя мое, ужели ты хочешь, чтобы я
умерла с горя, оплакивая твои стра-
данья, причина которых мне неизвест-
на?
Девушка вовсе не собиралась скры-
вать от матери свои горести, и ей весьма
хотелось иметь в ее лице утешительницу
и наперсницу, но стыд мешал ей выс-
казаться, и в смущении она не находила
слов, дабы передать свои чувства, столь
недостойные ее, однако не могла скрыть
овладевшего ею волнения. Испытывае-
мый ею стыд подтверждал догадки
матери, и наконец ей удалось вырвать у
Софии унизительное признание. Вместо
того чтобы огорчить девушку, осыпав ее
несправедливыми упреками, она утеши-
ла ее, пожалела, плакала над ней:
она была слишком благоразумна, чтобы
поставить ей в вину страдания, кои мог-
ли терзать лишь добродетельное сердце.
Но зачем без нужды терпеть душевную
боль, которую можно столь легко уто-
лить, прибегнув ко вполне законному
средству? Почему не воспользовалась
она свободой, какую ей предоставили?
Почему не вышла она замуж? Почему
не выбрала себе мужа? Разве она не
знает, что ее судьба зависит лишь от нее
самой и что, каков бы ни был ее выбор,
его одобрят, ибо она не может избрать
недостойного человека. Ее отправили
в город — она не пожелала там оста-
ваться; представилось несколько пар-
тий — она их отвергла. Чего же она еще
ждет? Чего ей хочется? Какое необъяс-
нимое противоречие!
Ответ был прост. Если бы надобно бы-
ло найти лишь опору юности, она быс-
тро сделала бы свой выбор, но найти
человека, который бы повелевал ею всю
жизнь, не так-то легко. Необходимо,
чтобы муж удовлетворял обоим этим
требованиям, поэтому волей-неволей
приходится долго ждать и нередко те-
рять годы юности, покуда не найдется
человек, с коим захочется провести
жизнь. Так было и с Софией: ей
потребен был возлюбленный, причем
она не могла иметь другого возлюблен-
ного, кроме мужа. Но она искала чело-
века с сердцем, и ей почти столь же
трудно было найти мужа, как и возлюб-
ленного. Все эти блестящие молодые
люди подходили ей лишь по возрасту,
в прочих отношениях они ей не соот-
ветствовали; их поверхностный ум, тще-
славие, болтливость, беспорядочный
109
образ жизни, нелепая подражатель-
ность — все это внушало ей отвраще-
ние. Она искала человека и находила
обезьян, она искала душу и не обретала
таковой.
— Какая я несчастная! — излива-
лась она матери.— Мне хочется любить,
а между тем я не вижу никого достой-
ного любви. Мое сердце не приемлет
тех, к кому влекут меня чувства. Все они
возбуждают у меня желания, но всякий
раз это желание быстро угасает. Нельзя
долго увлекаться человеком, не уважая
его. Ах! не такой человек надобен ва-
шей Софии! Его пленительный образ
чересчур глубоко запечатлелся у нее в
душе. Лишь его может она любить,
лишь ему может доставить она счастье,
лишь с ним может быть счастливой.
Она предпочитает чахнуть и непрестан-
но бороться с собой, она предпочитает
умереть несчастной и свободной, неже-
ли умереть с отчаяния, выйдя за чело-
века, которого не любит и сделает
несчастным; лучше вовсе не жить,
нежели жить для страданий.
Мать была крайне поражена, все это
показалось ей столь странным, что она
невольно заподозрила тут некую тайну.
Софию нельзя было назвать смешной
жеманницей. Откуда могла взяться у
нее эта чрезмерная разборчивость, ког-
да с самого детства ей внушали, что
надобно приноравливаться к людям,
с коими приходится жить, и покоряться
необходимости? Любезный ее сердцу
образ идеального возлюбленного, о ко-
тором она столь часто упоминала в раз-
говоре, навел мать на мысль, что эта
причуда имеет некие иные основания
и что София не все до конца ей поведа-
ла. Несчастная девушка, удрученная
тайным горем, была рада излить свои
чувства. Мать домогается от нее приз-
нания, София колеблется, наконец сда-
ется, ни слова не говоря, выходит из
комнаты и через минуту возвращается с
книгой в руках.
— Пожалейте свою несчастную дочь,
ее тоска неизлечима, ее слезы никогда
не иссякнут. Вы хотите знать причину —
так вот она,— промолвила София, бро-
сая книгу на стол.
Мать берет книгу и открывает ее:
это были «Приключения Телемаха»
Сначала она ничего не могла понять, но,
когда принялась расспрашивать Со-
фию, из ее сбивчивых ответов обнару-
жила со вполне понятным удивлением,
что ее дочь была соперницей Эвха-
рисы 2.
София любила Телемаха, и от этой
страсти ничто не могло ее исцелить.
Когда отец и мать узнали о ее мании,
они стали над ней смеяться и полагали,
что нетрудно будет ее образумить. Они
ошиблись: правда оказалась не на их
стороне. У Софии нашлись разумные
доводы, и она умела их приводить.
Сколько раз она заставляла родителей
замолкнуть, направляя против них их
же собственные рассуждения, доказы-
вая им, что они сами во всем виноваты:
они ее воспитали не для человека их
времени; что из этого положения су-
ществует лишь два выхода: или принять
образ мыслей своего мужа, или же вну-
шить ему свой собственный; первое для
нее невозможно, ибо это противно пра-
вилам, какие ей привиты воспитанием,
а ко второму она как раз и стремится.
— Дайте мне,— твердила она,—
человека, придерживающегося тех же
правил, что и я, или такого, которому
я могла бы их внушить,— и я готова за
него выйти. Но в настоящее время за
что вы меня браните? Пожалейте меня.
Я несчастна и отнюдь не безумна. Разве
сердцу можно приказать? Не сам ли
отец мне это говорил? Разве я виновна,
что люблю того, кого нет на свете? Я
отнюдь не фантазерка; мне не надобно
принца; я и не думаю искать Телемаха,
я знаю, что это вымышленное лицо: я
ищу человека, который походил бы на
него. И почему бы не существовать
такому человеку, ведь я существую и
чувствую, что столь похожа на него ду-
шой! Нет, не будем позорить человечест-
во, не будем утверждать, что человек
благовоспитанный и добродетельный
лишь химера. Он существует, он живет
на свете, быть может, он ищет меня;
он ищет душу, которая может его полю-
бить. Но кто он? Где он? Я этого не
знаю: он не из тех, коих мне пришлось
видеть; без сомнения, я никогда его не
встречу. О мать моя! Зачем вы внушили
мне подобную любовь к добродетели?
Ежели я могу любить лишь ее одну, то
это не столько моя вина, сколько ваша.
Доведу ли я эту печальную повесть до
трагической развязки? Стану ли рас-
сказывать о длительных спорах, какие
ей предшествовали? Изображу ли я
мать, потерявшую терпение и вместо
ласки проявившую суровость? Покажу
ли, как пришедший в ярость отец поза-
1 К)
был свои былые обязательства и обхо-
дится как с безумной с самой доброде-
тельной из дочерей? Изображу ли я,
наконец, как злополучная девушка, под-
вергшись преследованиям, еще с боль-
шим пылом отдается своей безумной
мечте, медленными шагами идет к смер-
ти и сходит в могилу в тот момент, когда
ее собираются вести к алтарю? Нет, я
отвращаюсь от столь мрачных картин.
Мне нет нужды столь далеко заходить,
ежели я хочу показать на примере, как
мне кажется, довольно убедительном,
что, невзирая на предрассудки, господ-
ствующие в наши дни, пламенное стрем-
ление ко всему достойному и прекрасно-
му столь же свойственно женщинам, как
и мужчинам, и что, следуя внушениям
природы, от них, как и от нас, можно
добиться всего, что угодно.
Здесь меня прервут, задав мне воп-
рос: не природа ли побуждает нас с
великим трудом подавлять неумеренные
вожделения? Я отвечаю: нет, не приро-
да, и не она внушает нам все эти
неумеренные вожделения. А между тем
все, что исходит не от природы, идет
против нее: я тысячу раз уже это дока-
зывал.
Итак, вернем Эмилю нашу Софию;
воскресим эту милую девушку и наде-
лим ее менее живым воображением и
более счастливой участью. Я хотел изо-
бразить обыкновенную женщину, но,
внушив ей возвышенные стремления, я
взволновал ее ум, я сам сбился с пути.
Вернемся же назад. София обладает
хорошими наклонностями, но довольно
заурядной натурой, и лишь полученное
ею воспитание дает ей некое превосход-
ство над прочими женщинами.
Я задался целью показать в своей
книге, каких результатов можно было
бы достигнуть, если бы каждый, прислу-
шавшись к моим доброжелательным со-
ветам, выбрал то, что ему наиболее
подходит. Сначала я думал исподволь
создать Эмилю подругу и воспитать их
друг для друга и друг с другом. Но,
поразмыслив, я решил, что все эти
приготовления преждевременны и не-
уместны и что нелепо было бы пред-
назначать двух детей к брачному союзу,
не узнав предварительно, отвечает ли
этот союз запросам их природы и под-
ходят ли они для совместной жизни.
Ведь то, что вполне естественно в перво-
бытном обществе, далеко не естественно
в обществе цивилизованном — этого не
следует забывать. В первобытном об-
ществе любая женщина подходит лю-
бому мужчине, ибо и те и другие
отличаются примитивным душевным
складом и принадлежат к общему типу;
в обществе цивилизованном каждый ха-
рактер развивается под влиянием об-
щественных учреждений и каждый ум
обретает свои особые определенные чер-
ты, причем имеет значение не только
воспитание, но и врожденные качества
человека, коим воспитание дает хоро-
шее или дурное направление, поэтому,
имея в виду брак, надлежит сперва
познакомить мужчину и женщину, дабы
увидеть, в какой мере они подходят
друг другу, и если между ними нет
полного соответствия, то пусть совпада-
ют хотя бы их основные свойства.
Беда в том, что в цивилизованном
обществе хотя и создаются более инди-
видуальные характеры, но вместе с тем
возникают и сословные разграничения,
и поскольку развитие человеческой лич-
ности не зависит от происхождения, то,
чем глубже становятся сословные раз-
личия, тем разнообразнее характеры во
всех общественных слоях. Отсюда —
неравные, неудачные браки и все выте-
кающие из них неурядицы. Из этого
можно сделать следующий убедитель-
ный вывод: чем дальше отступают от
равенства, тем больше извращаются
естественные чувства; чем глубже
становится пропасть между великими и
малыми мира сего, тем слабее брачные
узы; чем больше богачей и бедняков,
тем меньше отцов и супругов. Ни госпо-
дин, ни раб не имеют семьи, каждый из
них всецело поглощен своим общест-
венным состоянием.
Если вы хотите предотвратить зло-
употребления и создать счастливую
семью, то уничтожьте предрассудки,
позабудьте все, что установлено челове-
ком, и спрашивайте совета у природы.
Не соединяйте брачными узами людей,
кои подходят друг к другу лишь в из-
вестных условиях жизни и не будут
подходить, если эти условия изменятся;
но соединяйте людей, которые будут со-
ответствовать друг другу, в каком бы
положении они ни очутились, в какой бы
стране ни обитали, в каком бы звании ни
оказались. Я не говорю, что условные
взаимоотношения не имеют значения в
браке, но утверждаю, что отношения
естественные неизмеримо важнее, что
ill
они одни определяют жизненный жре-
бий, и коль скоро налицо полное
сходство вкусов, темпераментов, чувств,
характеров, то разумный отец, будь он
даже монархом, должен, без колебаний
женить своего сына на подходящей ему
девушке, если даже она родилась в бес-
честной семье, если даже она дочь пала-
ча. Да, я утверждаю, что если бы даже
все бедствия, какие только можно вооб-
разить,-обрушились на супругов, заклю-
чивших удачный союз, то, оплакивая
вдвоем свои утраты, они будут гораздо
счастливее в истинном смысле слова,
чем если бы они обладали всеми сокро-
вищами мира, отравленными их взаим-
ным отчуждением.
Итак, вместо того чтобы с самого
детства предназначать девочку в супру-
ги моему Эмилю, я решил выждать,
покамест найду подругу, подходящую
для него. Мне не дано никого избирать
для этой роли,— это делает природа;
мое дело найти ту, которую она избрала.
Я говорю: мое дело, а не дело отца, ибо,
доверив мне сына, он уступил мне свое
место и передал права: я — подлинный
отец Эмиля, я сделал из него человека.
Я отказался бы его воспитывать, если
бы не властен был женить Эмиля по
его собственному выбору, то есть по
моему. Только радость, какую испыты-
ваешь, сделав человека счастливым,
может вознаградить за труды, какие
придется приложить, дабы создать ему
счастье.
Но не думайте также, что, желая
найти супругу для Эмиля, я стал выжи-
дать, покамест он отправится на ее пои-
ски. Эти мнимые поиски не более как
предлог для ознакомления его с женщи-
нами, он должен понять, что ему под-
ходит лишь особа, обладающая высоки-
ми достоинствами. София давно найде-
на, быть может, Эмиль уже ее видел,
но он узнает ее, лишь когда придет
время.
Хотя нельзя требовать, чтобы вступа-
ющие в брак обладали одинаковым
состоянием, все же сие весьма жела-
тельно, и если налицо это условие, то
подобную, партию следует предпочесть
другим, в остальных отношениях ей рав-
ноценным.
Мужчина, если только он не монарх,
не может брать себе жену из любого
сословия, ибо, даже будучи свободным
от предрассудков, он неизбежно столк-
нется с чужими предрассудками; иная
девушка, быть может, и подходит ему,
но она для него недоступна из-за этих
предрассудков. Итак, рассудительный
ртец при - поисках жены для своего
сына должен руководствоваться опре-
деленными правилами. Невеста не дол-
жна принадлежать к более высокому
рангу, нежели его питомец, да такую и
невозможно найти. Но если бы даже это
и было возможно, подобный брак был
бы нежелателен. Впрочем, какое значе-
ние имеет ранг для молодого человека,
во всяком случае для моего питомца?
Если даже молодой человек приобретет
знатность благодаря женитьбе, он
встретит тысячи тяжелых испытаний и
будет подвергаться им всю жизнь. Я
полагаю также, что нехорошо,- когда
один из супругов отличается знатно-
стью, а другой обладает богатством, ибо
это чересчур разнородные блага и от
подобного сочетания вступающие в
брак скорее потеряют, нежели выигра-
ют; к тому же люди никогда не сходятся
в оценке тех или иных благ; каждая
сторона считает, что ею сделан более
ценный вклад, и это порождает раздоры
между семьями, а нередко и между су-
пругами.
Наконец, далеко не безразлично, бе-
рет ли мужчина жену выше или ниже
себя по званию. В первом случае он
совершает явное безрассудство, во вто-
ром — поступает значительно благора-
зумнее. Так как семья связана с об-
ществом лишь через своего главу, то
звание главы определяет общественное
положение всего семейства. Когда муж-
чина берет жену ниже себя по званию,
он не унижает себя, но возвышает свою
супругу; наоборот, заключая брак
с особой более высокого звания, он
унижает ее и сам не возвыш-ается.
Таким образом, в первом случае мы ви-
дим благо без примеси зла, а во вто-
ром— зло без малейшего блага. Мы
знаем, что по закону природы женщина
должна повиноваться мужчине. Когда
он берет себе жену более низкого
звания, то естественный порядок вещей
и порядок гражданский совпадают и
всё обстоит благополучно. Другое дело,
когда мужчина вступает в брак с особой
более высокого ранга; тут ему предстоит
одно из двух: поступиться своими
правами или забыть, чем он обязан же-
не; ему приходится или проявить небла-
годарность, или же терпеть унижения.
Тогда жена, претендуя на первенство,
112
делается тираном своего главы, а пове-
литель, превратившись в раба, стано-
вится самым смешным и жалким соз-
данием. Таковы те злополучные фавори-
ты, которых азиатские деспоты, желая
оказать им честь, женят на знатных
особах; говорят, что, восходя на брач-
ное ложе, они занимают место в ногах
супруги.
Я ожидаю, что многие из моих чи-
тателей, вспомнив, что я приписываю
женщине врожденную способность уп-
равлять мужчиной, обвинят меня в про-
тиворечии; однако это будет ошибкой
с их стороны. Далеко не одно и то же —
присваивать себе право повелевать или
же управлять тем, кто повелевает.
Власть женщины основана на кротости,
ловкости и любезности; ее ласки —
те же приказания, ее слезы являются
угрозами. Она должна править домом,
как министр государством, вынуждая,
чтобы ей приказывали то, что ей угодно.
Не подлежит сомнению, что самые сча-
стливые семьи те, в коих женщина об-
ладает наибольшим влиянием. Но если
она не повинуется главе семьи, если
стремится завладеть его правами, то это
неизменно приводит к нищете, раздорам
и бесчестью.
Остается выбор между равными или
стоящими ниже; мне думается, что в от-
ношении неравных браков следует сде-
лать кое-какие оговорки, ибо трудно
найти среди подонков общества женщи-
ну, способную сделать человека поря-
дочного счастливым,— и не потому,
чтобы люди низших состояний были
порочнее представителей высших сосло-
вий, но просто потому, что они почти
не имеют понятия о прекрасном и бла-
городном и, будучи угнетаемы другими
сословиями, склонны оправдывать даже
свои пороки.
От природы человек не склонен мыс-
лить. Мышление — это своего рода ис-
кусство, которое приобретают, и оно
дается ему, пожалуй, еще труднее,
нежели другие искусства. Я знаю толь-
ко два класса людей, резко отлича-
ющихся друг от друга: класс мысля-
щих людей и класс людей, не уме-
ющих мыслить,— и это различие обус-
ловлено почти исключительно вос-
питанием. Мужчина, принадлежащий
к первому из этих классов, не дол-
жен заключать брак с представи-
тельницей второго, ибо он будет лишен
той несравненной радости, какую дает
общение с разумной женщиной,— имея
жену, ему придется мыслить в одиночку.
Люди, всю жизнь работающие из-за
куска хлеба, всецело поглощены своим
трудом, житейскими заботами и умст-
венно отнюдь не развиты. Невежество
не наносит ущерба ни честности, ни
нравственности, нередко даже содейст-
вует тому и другому, а размышления
часто приводят к тому, что человек
вступает в сделку с совестью и подыски-
вает оправдание своим неблаговидным
поступкам. Совесть — самый просве-
щенный из философов; нет нужды быть
знакомым с «Обязанностями» Цице-
рона, чтобы быть добродетельным че-
ловеком, и самая честная в мире жен-
щина, быть может, даже не знает, что
такое честность. Но, с другой стороны,
следует признать, что нам доставляет
удовольствие лишь общество просве-
щенного человека, и весьма прискорбно,
когда отец семейства, которому дорога
семейная жизнь, вынужден замыкать-
ся в себе, оттого что его никто не
способен понять.
Вдобавок как станет воспитывать
своих детей женщина, совершенно не
привыкшая мыслить? Как она сможет
определить, что именно пригодно для
них? Как внушит она им любовь к
добродетелям, кои ей неизвестны, как
наделит их достоинством, о коем не
имеет ни малейшего понятия? Она су-
меет лишь ласкать или угрожать, и они
станут дерзкими или трусливыми; она
сделает из них жеманных обезьян
или ветреников и повес,— никогда не
выйдет из них рассудительных и лю-
безных людей.
Поэтому не подобает образованному
мужчине брать в жены девушку, не
получившую образования; другими сло-
вами, она не должна принадлежать к
тем слоям общества, где не дают воспи-
тания детям. Но все же мне сто раз
милее простая невоспитанная девушка,
нежели ученая девица с притязаниями
на остроумие, которая вздумала бы уч-
редить у меня в доме литературное
судилище и стала бы его председа-
тельницей. «Высокоостроумная» же-
на — это бич для мужа, детей, друзей,
лакеев,— для всех на свете. Упоенная
своими изысканными талантами, с вы-
соты величия она с презрением смотрит
на свои женские обязанности и первым
долгом старается превратиться в муж-
чину на манер мадемуазель де Ланкло.
из
В обществе она всегда производит
смешное впечатление и подвергается
справедливым нареканиям; так бывает
со всяким, кто пренебрегает своим
званием и намеревается играть роль,
для коей он не создан. Все эти женщины
с великими талантами вводят в заблуж-
дение лишь глупцов. Всегда бывает
известно, кто тот художник или друг,
который водит их пером или кистью,
когда они творят; всем известно, кто тот
скромный литератор, который тайком
диктует им их вещания. Подобное шар-
латанство недостойно порядочной жен-
щины. Если бы даже она и впрямь
обладала талантами, ее претенциоз-
ность свела бы их на нет. Достоинство
женщины в том, чтобы оставаться
безвестной, ее слава — это уважение,
какое ей оказывает муж, ее радость —
благоденствие ее семьи. Я обращаюсь к
вам, читатель, скажите от чистого серд-
ца: о какой женщине вы будете более
высокого мнения и к какой отнесетесь
с большим уважением — к той, которая,
когда вы войдете в ее комнату, будет
поглощена занятиями, присущими ее
полу, заботами по хозяйству и окруже-
на детьми, или же к той, которую вы
застанете пишущей стихи на туалетном
столике, обложенной со всех сторон
всевозможными книжками и разноцвет-
ными записками? Всякая ученая девица
останется девою до конца дней, ежели
все мужчины на свете проявят благо-
разумие.
Quaeris cur nolim te ducere, Calla? diserta es *
Высказав все эти соображения, кос-
нусь вопроса о наружности. Этот вопрос
задают прежде всего, а между тем его
следует задавать в последнюю очередь,
хотя с внешностью нельзя не считаться.
Мне думается, при выборе невесты луч-
ше не гнаться за выдающейся красотою,
а, наоборот, избегать таковой. Красота
быстро приедается, через какие-нибудь
полтора месяца она уже теряет всякое
значение для обладателя, но порожда-
емые ею опасности остаются в силе до
тех пор, покуда она существует. Если
только красивая женщина не ангел, ее
муж несчастнейший из смертных; и будь
она даже ангелом, разве она избавит
его от врагов, которые будут постоянно
его окружать? Если бы крайнее урод-
* Спросишь, зачем не беру тебя, Галла? —
Ты красноречива (Марциал, кн. XI, 20).
ство не возбуждало отвращения, я бы
его предпочел исключительной кра-
соте
Руссо Жан Жак. Избр. соч.:
В 3 т. Т. 1. М., 1961. С. 606—619
ЛЮК ДЕ КЛАПЬЕ
ДЕ ВОВЕНАРГ
Из «Введения в познание
человеческого разума»
О любви
Одна и та же страсть у разных лю-
дей проявляется по-разному. Женщина
может понравиться нескольким мужчи-
нам чертами иной раз противоположны-
ми: один полюбит ее за ум, другой — за
добродетель, третьему, напротив, милы
ее недостатки и т. д. А случается и так,
что все любят в ней свойство, которого
она лишена, скажем, постоянство, хотя
на деле эта женщина ветрена. Но это не
имеет значения: человек влюблен в со-
зданный им самим образ; только ему, а
не легкомысленной женщине он предан
всем сердцем. Я постоянно встречаю
в свете людей, которые из множества
незнакомых женщин — скажем, во вре-
мя мессы или проповеди — выбирают
одну-единственную, притом, даже на
собственный вкус, не самую красивую.
Чем это объяснить? А тем, что красота
каждой женщины отмечена чертами ее
характера, и мы предпочитаем ту, чей
характер будит в нас самый живой отк-
лик. Значит, мы чаще всего выбираем
женщину за ее характер, значит, ищем
в ней ее душу, и никто не переубедит
меня в этом. Итак, все, что открыто
предстает нашим чувствам, нравится
нам лишь как символ того, что от них
сокрыто; итак, мы любим внешние ка-
чества лишь за наслаждение, которое
они нам доставляют, но главное для
нас — качества внутренние, отражен-
ные во внешних; итак, мы имеем пра-
во сказать, что всего сильнее нас при-
влекает душа. Но душа доставляет ра-
дость не чувствам, а разуму; таким
образом, его интересы берут верх над
прочими, и, если чувства им противо-
речат, мы жертвуем чувствами. Нужно
только убедиться, что противоречие и
впрямь существует, что тут затронута
душа. Такова чистая любовь.
Размышления и афоризмы
французских моралистов
XVI—XVIII веков.
С. 368—369
114
ДОНЛТЬЕН АЛЬФОНС
ФРАНСУА ДЕ: САД
Из книги «Философия в будуаре»
НРАВЫ
После доказательства негодности
теизма для республиканских норм пра-
вления, по всей видимости, необходи-
мо показать, что теизм еще в большей
мере не соответствует нравам францу-
зов. Предмет этот очень важен, ибо нра-
вы послужат побудительной причиной
законов, которые нам следует устано-
вить в будущем. Французы, вы являе-
тесь людьми слишком просвещенными,
чтобы не осознавать неизбежность воз-
никновения новых нравов при новом
правительстве. В самом деле, разве
гражданин свободного государства бу-
дет себя вести так, как поступал раб
короля-деспота? Неужели различия по
интересам, разница в обязанностях и
взаимных отношениях не приблизят нас
к существенно иному способу поведения
в обществе? В частности, множество
мелких заблуждений и общественных
проступков теперь совершенно ничего
не значат, хотя им и придавали важное
значение во времена правления коро-
лей, стремившихся выглядеть почитае-
мыми и неприступными и потому вы-
нужденных повышать свою требова-
тельность по мере того, как росла по-
требность в подчинении подданных. [...]
Граждане, подумайте и о том, что,
владея свободой совести и печати, нам
остается совсем немногое, а именно при-
соединить к этим свободам свободу дей-
ствовать, исключив, разумеется, те дей-
ствия, которые прямо подрывают суще-
ствующие формы правления. Тогда вам
придется преследовать несравненно
меньшее число преступлений, ведь в
обществе, основывающемся на равенст-
ве и свободе, насчитывается очень мало
преступных деяний. Если хорошо обду-
мать и взвесить все обстоятельства, то
преступным следует считать только то,
что противоречит закону.
Природа же нам внушает одинаково
как порок, так и добродетель, принимая
во внимание только наше устроение,
или, выражаясь по-философски, сущес-
твующие в разных людях природные
потребности. Таким образом, дар при-
роды, по-видимому, является весьма не-
достоверной мерой определения добра
и зла. [...]
Во втором разряде обязанностей че-
ловека по отношению к себе подоб-
ным мы должны рассмотреть также и
преступления, заключающиеся в дейст-
виях, которые могут быть совершены
в силу распутства (le libertinage). Сре-
ди таковых поступков, в частности, осо-
бо выделяются некоторые, как-то: про-
ституция, прелюбодеяние, кровосмеше-
ние, насилие и содомия, якобы в на-
ибольшей мере наносящие вред нашему
долгу по отношению к другим людям.
Разумеется, мы ни на минуту не со-
мневаемся в том, что так называемые
нравственные преступления, то есть все
действия наподобие перечисленных ра-
нее, выглядят совершенно безразличны-
ми в государстве, единственным долгом
которого остается охрана любыми сред-
ствами необходимой для этого государ-
ства формы правления; стало быть,
только в подобной охране и заключает-
ся республиканская нравственность.
Республика же, как известно, посто-
янно мешает окружающим ее деспотам
и продолжает существовать только бла-
годаря войне. Следовательно, было бы
неразумным искать средства, служащие
сохранению республиканской формы
правления, среди средств нравственных,
так как нет ничего более безнравствен-
ного, чем война.
Теперь я задам вопрос: как можно
обосновать необходимость поддержа-
ния нравственности среди граждан,
если само государство оказывается без-
нравственным в силу возложенных на
него обязанностей? Скажу более, хоро-
шо, если безнравственными будут все
граждане.
Законодатели Греции отлично осоз-
навали необходимость нравственного
разложения граждан, членов госу-
дарственного тела. Нравственное раз-
ложение, содействуя установлению по-
лезной для государственной машины
нравственности, почти неизбежно при-
водит к восстанию, особенно в респуб-
лике, вполне счастливое положение ко-
торой, несомненно, должно возбуждать
гневную зависть всех окружающих.
Эти мудрые законодатели, разумеет-
ся, не считали восстание нравственным,
но тем не менее они полагали, что
оно должно оставаться непременной
принадлежностью республики.
Итак, представляется совершенно не-
лепым и опасным предъявлять нравст-
венные требования к тем, кто обязан
1 15
постоянно вызывать вечное потрясение
безнравственной машины. В самом де-
ле, если мир и покой являются состояни-
ями человека нравственного, то состоя-
нием безнравственного гражданина бу-
дет, напротив, вечное движение, приво-
дящее к восстанию, то есть к состоянию,
необходимому для граждан республики.
Теперь же следует подробно рассмот-
реть чувство стыда, это трусливое вол-
нение, уводящее нас прочь от нечис-
тых движений души. Преследуй приро-
да цель сделать человека стыдливым,
последний, разумеется, не появлялся бы
на свет голым. Множество народов,
которых цивилизация испортила зна-
чительно меньше по сравнению с нами,
ходят нагишом, не испытывая при этом
никакого стыда. Обычай же одеваться,
вне всякого сомнения, обязан своим
происхождением только суровости кли-
мата и женскому кокетству. По-види-
мому, женщины сообразили то, что они
могут выгодно использовать последст-
вия страсти, если опередят ее появле-
ние, не дав ей возникнуть естественным
образом. Сверх того, женщины видели и
недостатки, которыми наделила их при-
рода, так что все средства к возбужде-
нию желания прочно принадлежали
женщинам только тогда, когда им уда-
валось скрыть свои недостатки под по-
кровом нарядов.
Итак, стыд, представляя собой лишь
первое следствие человеческой испор-
ченности и женского кокетства, далеко
не относится к добродетели.
Ликург и Солон, твердо уверенные в
том, что бесстыдство способно удержи-
вать граждан в безнравственности,
столь необходимой для законов респуб-
ликанского правительства, обязали де-
вушек являться в театре обнаженны-
ми. [...]
В городах должны существовать раз-
личные помещения, здоровые, простор-
ные, опрятно убранные и безопасные
во всех отношениях, где причудам на-
слаждающихся распутников будут пре-
доставлены лица любого пола и воз-
раста, любое создание. Полнейшее под-
чинение станет для этих лиц неукосни-
тельным правилом, так что малейший
отказ тут же повлечет за собой наказа-
ние, которое соизволит назначить полу-
чивший отказ распутник. Я еще разъяс-
ню мною сказанное, соизмеряя предло-
женное с республиканскими нравами.
Обещав строго держаться логики, я
сдержу свое слово.
Ни одна страсть, как я только что
уже сказал, не требует для себя боль-
шей свободы, ни одна страсть, несом-
ненно, не сравнится по деспотизму с же-
ланием повелевать, когда человек, окру-
жив себя рабынями, вынужденными
удовлетворять все его желания, любит,
чтобы ему подчинялись. Отнимите у
человека все тайные средства, поль-
зуясь которыми он может избавить себя
от той доли деспотизма, что ему вложи-
ла в душу природа,— и он тут же
перенесет действие деспотизма на окру-
жающие объекты и станет беспокоить
правительство.
Если же вы хотите избегнуть этой
опасности, то предоставьте свободный
ход тираническим стремлениям, без
устали мучающим душу человека поми-
мо его воли. Пусть ваши заботы и
средства дадут человеку возможность
употребить свою маленькую верховную
власть в гареме, в окружении ичогла-
нов 1 и одалисок, откуда гражданин
выйдет вполне удовлетворенным, без
всякого желания беспокоить правитель-
ство, предоставляющее с такой снисхо-
дительностью своим подданным все
средства для удовлетворения похоти.
Впрочем, вы можете прибегнуть к
противоположным средствам, наложив
смешные узы на объекты общественного
сладострастия... Но тогда раздражен-
ный гражданин тут же станет испыты-
вать зависть к правительству, склон-
ному к проявлениям подобного деспо-
тизма. В конце концов люди стряхнут
с себя иго, которое вы на них наклады-
ваете, и, устав от вашей манеры пра-
вить, они переменят правление сходным
образом с тем, как то было сделано
совсем недавно 2.
Вы знаете, что проникнутые глубоки-
ми идеями греческие законодательства
одобряли распутство как в Лакедемоне,
так и в Афинах, где для опьяненного
развратом гражданина не был запрещен
ни один из видов похоти. Сократ, на-
пример, переходил без разбора от объ-
ятий Аспазии к Алкивиаду, тем не менее
дельфийский оракул назвал Сократа
мудрейшим в мире философом, и он дей-
ствительно составлял славу Греции.
Несмотря на то что мои идеи далеко
расходятся с современными обычаями,
я пойду еще дальше. В своей речи я
преследую следующую цель: доказать
необходимость быстрейшего изменения
наших нравов, если мы хотим сохра-
116
нить принятый однажды тип правления.
Я попытаюсь вас убедить и в том, что
женская проституция, известная под
названием «благопристойной», не более
опасна, чем мужская.
Прежде всего, по какому праву вы
считаете женщин свободными от слепо-
го подчинения своим капризам, которые
природа им предписывает в равной мере
с мужчинами? Далее, по какому праву
вы стремитесь принудить женщин к воз-
держанию, несовместимому с их физи-
ческой организацией и совершенно бес-
полезному для их чести? Все названные
вопросы будут рассмотрены мною от-
дельно.
По природе женщины, безусловно,
рождаются склонными к разврату, то
есть они склонны наслаждаться всеми
преимуществами других животных жен-
ского пола, которые без всякого исклю-
чения отдаются любому самцу. Таковы
были, вне всякого сомнения, и первые
законы природы, и первые установления
тех сообществ, куда вначале собира-
лись люди.
Впрочем, корыстолюбие, эгоизм и лю-
бовь быстро извратили эти простые и
естественные законы природы. Некото-
рые, стремясь к личному обогащению,
вместе с женщиной получали богатство
ее семьи, так что удовлетворялись пер-
вые два чувства из мною указанных.
Чаще же всего женщину похищали и
впоследствии к ней привязывались;
таким образом возникала любовь. Тем
не менее несправедливость проявлялась
во всех трех случаях.
В самом деле, акт обладания никогда
не может распространяться на сущест-
во свободное, поэтому представляется
равно несправедливым обладать только
одной женщиной или обладать рабами.
Все люди рождены свободными, все
равноправны — эти принципы всегда
следует иметь в виду каждому.
Итак, в соответствии со сказанным
один пол не может законным образом
преимущественно владеть другим по-
лом, ни один из полов или из слоев
общества не может произвольно предъ-
являть права на обладание другим по-
лом или общественным слоем.
Подчиняясь чистым законам приро-
ды, женщина не будет выставлять в
качестве причины отказа свою любовь
к какому-нибудь одному мужчине, если
ее пожелает другой мужчина. В случае
отказа уже присутствует исключение,
тогда как ни один мужчина не должен
быть отстраняем от обладания любой из
женщин с того времени, когда стало
ясно, что женщина, безусловно, при-
надлежит всем мужчинам.
Собственно говоря, акт владения рас-
пространяется только на недвижимость
и животных, но не на сходных с нами
индивидов. Отсюда все узы, связующие
мужчину и женщину, к какому бы виду
они ни относились, надобно рассматри-
вать как несправедливые и химеричные.
Напрасно женщины попробуют выс-
тавить в качестве своих адвокатов цело-
мудрие или привязанность к каким-ни-
будь определенным лицам. Все это, бу-
дучи химерой, ровно ничего не значит.
Выше нами уже было показано, в
какой мере целомудрие является жал-
ким и искусственным чувством. Любовь
же, которую можно определить как ду-
шевное безумие, также не имеет права
притязать на законность присущего ей
постоянства.
Говоря иначе, любовь удовлетворяет
только двух людей, а именно существо
любящее и существо любимое, следо-
вательно, она выглядит совершенно бес-
полезной для счастья всех остальных.
Кроме того, женщины существуют с той
целью, дабы доставлять наслаждение
всем, а не обеспечивать привилегиро-
ванное и эгоистическое счастье. Итак,
все мужчины имеют равное право на
наслаждение со всеми женщинами,
поэтому не существует мужчины, кото-
рый бы по законам природы пользовал-
ся единоличным правом обладания жен-
щиной.
Закон должен обязать женщин зани-
маться проституцией, если они сами
этого не желают. Более того, женщины
в силу закона будут вынуждены посе-
щать дома терпимости, о которых речь
пойдет впоследствии. Если же женщины
начнут отказываться выполнять свою
самую справедливую обязанность, про-
тив которой нельзя привести ни одного
законного возражения, то они будут
наказаны.
Допустив справедливость принимае-
мых вами законов, мы можем рассчи-
тывать на то, что мужчина, пожелав
насладиться любой женщиной или деву-
шкой, сможет потребовать от нее
встречи в одном из тех домов, о которых
я сказал ранее. Там, под надзором мат-
рон из храма Венеры, она будет пре-
доставлена этому мужчине, дабы с
1 17
равным ее покорности унижением ис-
полнить все те прихоти, которые он
вздумает от нее потребовать. [...]
Каковы же, я спрашиваю, опасности,
связанные с подобной распущенностью?
Дети, которые не будут иметь отцов?
Да какое значение это может иметь в
республике, ведь граждане распублики
имеют только одну общую мать — роди-
ну, так что все рождающиеся дети
остаются детьми родины. Ах! Насколь-
ко сильнее любят родину те, кто с пер-
вого мига рождения никого, кроме нее,
не знают, ибо такие дети ожидают полу-
чить все единственно от родины. [...]
Сказанное ранее, вне всякого сомне-
ния, должно избавить нас от подроб-
ного исследования прелюбодеяния.
Однако, каким бы ничтожным ни пред-
ставлялось это прегрешение по сравне-
нию с предлагаемыми мною законами,
мы на нем все же вкратце остановимся.
При старом режиме прелюбодеяние сме-
хотворным образом рассматривалось
как преступление, хотя в мире трудно
отыскать что-либо более нелепое по
сравнению с утверждением вечности
супружеских уз. По моему мнению, до-
статочно лишь на деле ощутить всю
связанную с подобными узами тяжесть,
чтобы перестать рассматривать в ка-
честве преступления те действия,
которые служат ослаблению этой
связи.
По сравнению с лицами мужского
пола природа, как мы только что гово-
рили, наделила женщин более горячим
темпераментом и более глубокой чув-
ственностью. Для женщин, очевидно,
иго вечного Гименея нести несравнен-
но тяжелее.
Таким образом, вы, нежные женщи-
ны, охваченные любовным пламенем,
можете теперь без страха удовлетво-
рять свои чувства.
Поймите, подчиняясь велениям при-
роды, вы не совершаете ничего дурного.
Вы рождены для того, чтобы нравиться
всем мужчинам, а не принадлежать
кому-нибудь одному из них. Итак, пусть
вас не сдерживают никакие ограниче-
ния.
Подражайте республиканцам Греции,
законодатели которой, за небольшим
исключением, не видели в прелюбодея-
нии никакого преступления и поощряли
женский разврат. Далее, Томас Мор по-
казывает в своей «Утопии», как выиг-
рышно для женщин предаваться раз-
врату, а идеи этого великого мужа не
всегда оставались единственно мечта-
ниями.
De S a d е D. A. F. La philosophic dans le boudoir.
Paris, 1983
Перевод А.В.Панибратцева
ИММАНУИЛ КАНТ
Из «Наблюдений над чувством
прекрасного и возвышенного»
У женщины более сильна прирожден-
ная склонность ко всему красивому,
изящному и нарядному. Уже в детстве
женщины с большой охотой наряжают-
ся и находят удовольствие в украше-
ниях. Они чистоплотны и очень чувстви-
тельны ко всему, что вызывает отвраще-
ние. Они любят шутку, и, если только
у них хорошее настроение, их можно
забавлять безделушками. Очень рано
они приобретают благонравный вид,
умеют держать себя и владеют собой; и
все это в таком возрасте, когда наша
благовоспитанная мужская молодежь
еще необузданна, неуклюжа и застенчи-
ва. Женщины очень участливы, добро-
сердечны и сострадательны, прекрасное
они предпочитают полезному, и то, что
у них остается от расходов на пропита-
ние, они охотно откладывают, чтобы
тратить больше на внешний блеск и на-
ряды. Они чрезвычайно чувствительны
к самому пустячному оскорблению и
очень тонко подмечают малейшее не-
внимание и неуважение к себе. Одним
словом, благодаря женщинам можно
отличить в человеческой природе пре-
красные свойства от благородных; жен-
щины даже мужской пол делают более
утонченным.
Я надеюсь, что от меня не потребуют
перечисления свойств мужчин, посколь-
ку они аналогичны упомянутым свой-
ствам женщин, и удовлетворятся лишь
тем, что рассмотрят их путем сопостав-
ления. У прекрасного пола столько же
ума, сколько у мужского пола, с той
лишь разницей, что это прекрасный ум,
наш же, мужской,— глубокий ум, а это
лишь другое выражение для возвышен-
ного.
Красота поступка состоит прежде все-
го в том, что его совершают легко и как
бы без всякого напряжения; усилия же
и преодоленные трудности вызывают
восхищение и относят к возвышенному.
118
Раздумье и долгое размышление благо-
родны, но трудны и не особенно подхо-
дят для лиц, у которых естественная
прелесть должна свидетельствовать
лишь о прекрасной природе. Трудное
учение или слишком отвлеченные рас-
суждения (даже если бы женщине уда-
лось достигнуть в этом совершенства)
сводят на нет достоинства, присущие
женскому полу. Хотя они и способны
ввиду их редкости сделать женщину
предметом бесстрастного удивления, но
они уменьшают силу тех прелестей, бла-
годаря которым женщины имеют такую
большую власть над другим полом.
Женщине, у которой, как у г-жи Дасье *,
голова полна греческой премудрости
или которая, подобно маркизе Шатле 2,
ведет ученый спор о механике, не хвата-
ет для этого только бороды — борода,
быть может, еще отчетливее выразила
бы глубокомыслие, приобрести которое
стремятся такие женщины. Прекрасный
ум выбирает предметом своего рассмот-
рения все, что близко более тонкому
чувству; абстрактные же умозрения или
знания полезные, но сухие он предостав-
ляет прилежному, основательному и
глубокому уму...
Содержание великой науки женщи-
ны — скорее всего, человек, а среди лю-
дей — мужчина. Ее философия не ум-
ствования, а чувство. Если речь идет о
том, чтобы дать женщинам возмож-
ность развить свою прекрасную приро-
ду, то всегда нужно иметь перед гла-
зами это важнейшее обстоятельство.
Надо стремиться развить все их мораль-
ное чувство в целом, а не их память,
и притом не посредством общих правил,
а с помощью суждений о том, что проис-
ходит вокруг них. Примеры, заимство-
ванные из других эпох с целью понять то
влияние, которое прекрасный пол имел
на происходившие в мире события, мно-
гообразные отношения этого пола к
мужскому полу в прежние века или в
чужих странах, характер их обоих, по-
скольку его можно объяснить, а также
изменчивый вкус к удовольствиям —
вот что составляет всю их историю и
географию...
Добродетель женщины есть прекрас-
ная добродетель. Добродетель мужско-
го пола есть добродетель благородная.
Женщины избегают дурного не потому,
что оно несправедливо, а потому, что
оно безобразно, и добродетельными бу-
дут для них поступки нравственно пре-
красные. Никакого «должно», никакого
«надо», никакой обязанности, никаких
приказаний, никакого сурового принуж-
дения женщина не терпит. Она делает
что-то только потому, что так ей нравит-
ся; поэтому главное — уметь сделать
так, чтобы ей нравилось только то, что
хорошо. Я не думаю, чтобы прекрасный
пол руководствовался принципами, и
надеюсь, что этим не оскорбляю его,
ведь принципы чрезвычайно редко
встречаются и у мужского пола. Зато
провидение вселило в сердца женщин
чувства доброты и благожелательства,
дало им тонкое чувство приличия и
благосклонность. Не следует требовать
от них жертв и великодушного само-
ограничения...
Прекрасному ничто не противно в та-
кой мере, как то, что вызывает отвраще-
ние, и ничто не столь далеко от возвы-
шенного, как смешное. Поэтому для
мужчины нет ничего более обидного,
чем обозвать его глупцом, а для жен-
щины — сказать, что она безобразна...
Стыдливость представляет собой не-
которую тайну природы для ограниче-
ния необузданного влечения; следуя зо-
ву природы, она всегда согласуется с
добрыми, нравственными свойствами,
даже когда она чрезмерна. Поэтому она
в высшей степени необходима как до-
полнение к принципам. В самом деле,
нет другого подобного случая для из-
мышления удобных принципов, посколь-
ку влечение так легко пускается на
хитрости. Но в то же время она слу-
жит также для того, чтобы набросить
таинственный покров даже на самые
естественные (geziemendsten) и самые
необходимые цели природы, дабы
слишком уже грубое знакомство с ними
не вызвало отвращения или по мень-
шей мере равнодушия к конечным
целям того побуждения человеческой
природы, с которым связаны ее самые
тонкие и сильные склонности. Это свой-
ство присуще прежде всего прекрасному
полу и очень ему приличествует...
Так как наша задача — высказать
свои соображения по поводу чувств, то
весьма заманчиво осмыслить по воз-
можности различие того впечатления,
которое весь облик и черты лица жен-
щины производят на мужчину. В основе
своей вся эта обворожительная сила
связана с влечением одного пола к дру-
гому. Природа преследует свою великую
цель, и все сопутствующие тонкости,
какими бы далекими от нее они ни каза-
лись, суть только украшения, и свою
привлекательность они, в конце концов,
заимствуют из того же источника. Муж-
чин со здоровым и грубым вкусом, всег-
да находящихся во власти этого влече-
ния, мало трогают грациозность, пре-
красные черты лица, глаза женщины
и т. п., и, поскольку главное для них,
собственно говоря, пол, они в большин-
стве случаев видят в этих тонкостях
лишь пустое кокетство.
Если вкус этот и неутонченный, то
пренебрегать им из-за этого все же
нельзя. Ведь благодаря ему большая
часть людей следует великому закону
природы весьма простым и верным спо-
собом *. Он приводит к большинству
браков, и притом среди самой трудолю-
бивой части человеческого рода, и по-
скольку мужа не занимают очарова-
тельное личико, томные взгляды, благо-
родная осанка и т. п., да ничего во всем
этом он и не смыслит, то тем больше
обращает он внимание на домашние
добродетели, бережливость и т. д. и т. п.,
а также на приданое. Что касается не-
сколько более тонкого вкуса, ради кото-
рого следовало бы провести различие
во внешних чарах женщины, то люди
с таким вкусом обращают внимание
или на то, что есть морального в облике
женщины и выражении ее лица, или на
то, что в нем не связано с моралью.
Женщину, привлекательную в этом по-
следнем смысле, называют хорошень-
кой. Пропорциональное сложение, пра-
вильные черты, цвет глаз и лицо, выде-
ляющееся своим изяществом,— все это
такая красота, которая нравится и в
букете цветов, вызывая бесстрастное
одобрение. Само лицо, хотя бы и краси-
вое, ёще ничего не выражает и не гово-
рит сердцу. Что же касается выражения
лица, глаз и мимики — насколько это
выражение нравственно,— то оно мо-
жет относиться либо к чувству возвы-
шенного, либо к чувству прекрасного.
Женщину, чьи прелести, свойственные
ее полу, подчеркивают преимуществен-
но моральное выражение возвышенно-
* Подобно тому как все вещи в мире имеют
и свою дурную сторону, так и в отношении этого
вкуса следует пожалеть лишь о том, что он легче,
чем всякий другой, превращается в распутство.
Ведь именно потому, что огонь, зажженный кем-
то, может быть снова погашен любым другим,
нет достаточных преград для необузданной склон-
ности.
го, называют прекрасной в собственном
смысле этого слова; та, чей моральный
облик (Zeichnung), поскольку он прояв-
ляется в выражении или чертах лица,
обнаруживает свойства прекрасного,
привлекательна, и если она такова в
высшей степени, то очаровательна. У
первой, выражая спокойствие и благо-
родство, глаза светятся умом, и, по-
скольку ее лицо отражает также нежное
чувство и благосклонность, она поль-
зуется расположением и глубоким ува-.
жением мужчины. У второй в смеющих-
ся глазах веселость и острый ум, тон-
кая шаловливость, игривая шутливость
и интригующая недоступность. Она
обольщает, тогда как первая волнует, и
то чувство любви, к которому она спо-
собна и которое она вызывает у других,
хотя и поверхностно, но прекрасно, меж-
ду тем как чувствования первой нежны,
связаны с уважением и продолжитель-
ны. Я не могу здесь вдаваться в слиш-
ком подробный анализ, ибо в таких
случаях всегда кажется, будто автор
изображает только свои собственные
склонности. Я только скажу, что здесь
становится понятным, почему многим
дамам нравится здоровый, но бледный
цвет [лица]. Дело в том, что этот цвет
[лица] бывает обычно у людей, чей.
склад души отличается большим внут-
ренним чувством и тонким восприяти-
ем, что относится к свойству возвышен-
ного, тогда как румянец и цветущий вид
говорят не столько о возвышенном,
сколько о веселом нраве; а между тем
тщеславию больше свойственно трогать
и пленять, чем возбуждать и прельщать.
Напротив, люди, лишенные всякого
морального чувства и без какой-либо
выразительности, указывающей на тон-
кость восприятия, могут быть очень кра-
сивыми, однако они не будут ни волно-
вать, ни привлекать, за исключением,
быть может, того грубого вкуса, о кото-
ром мы упоминали выше; этот вкус иног-
да становится несколько более тонким и
тогда в соответствии с этим производит
свой выбор. Плохо то, что подобного
рода красивые люди подвержены поро-
ку — становятся спесивыми от созна-
ния, что у них хорошая фигура, которую
они видят в зеркале, а также оттого, что
они не способны к более тонкому вос-
приятию; тогда они у всех вызывают
к себе равнодушное отношение, за ис-
ключением разве льстеца, преследую-
щего свои цели и строящего козни.
120
После этих суждений можно, пожа-
луй, до некоторой степени понять, какое
впечатление производит облик одной и
той же женщины на мужчин с различ-
ным вкусом. Я не буду говорить здесь о
том, что в этом впечатлении слишком
тесно связано с половым влечением и
что может соответствовать той особой
сластолюбивой мечте, в которую обле-
кается чувство отдельного человека,—
это лежит вне сферы тонкого вкуса.
Пожалуй, прав г-н Бюффон, полагая,
что облик, производящий на нас первое
впечатление, когда половое влечение
еще свежо и только начинает разви-
ваться, остается прообразом, которому
впоследствии должны более или менее
соответствовать все женские образы,
могущие пробудить порождаемое фан-
тазией желание, вследствие чего до-
вольно грубая склонность вынуждена
выбирать между различными индивида-
ми. Что касается более тонкого вкуса,
то я утверждаю, что о красоте тех [жен-
щин] , которых мы назвали хорошень-
кими, все мужчины судят примерно оди-
наково и что в этом отношении мнения
не так различны, как это обычно дума-
ют. Черкесских и грузинских девушек
все европейцы, совершавшие путешест-
вия по их стране, всегда признавали
очень красивыми. Турки, арабы, персы,
надо полагать, почти полностью разде-
ляют этот вкус, ибо они очень хотят
сделать свою народность более краси-
вой путем смешения с такой благород-
ной кровью, и можно отметить, что пер-
сидской расе это действительно удалось.
Индостанские купцы также не упускают
случая извлечь для себя большую выго-
ду из преступной торговли столь пре-
красными женщинами, доставляя их
сластолюбивым богачам своей страны.
Мы видим, что, каким бы разным ни был
вкус в различных странах мира, все же
то, что в одной из этих стран признается
особенно красивым, считается таким же
и во всех других. Но где в суждение об
изящном облике примешивается то, что
в его чертах морально, там вкус различ-
ных мужчин всегда весьма различен,
поскольку неодинаково само их нрав-
ственное чувство, и соответственно то-
му, какое значение придает выражению
лица [женщины] воображение каждого
отдельного мужчины. Известно, что те
женщины, которые при первом взгляде
не производят особого впечатления, по-
тому что они красивы не бесспорно,
обычно, когда они начинают нравиться
при более близком знакомстве, гораздо
больше располагают к себе и кажутся
все более красивыми. Наоборот, краси-
вая внешность, сразу бросающаяся в
глаза, впоследствии воспринимается
уже с большим равнодушием. Это, веро-
ятно, объясняется тем, что нравствен-
ные прелести, когда становятся примет-
ными, больше пленяют, а также тем, что
они оказывают действие только при на-
личии ощущений нравственного поряд-
ка и как бы открываются, причем откры-
тие каждой новой привлекательной чер-
ты всегда заставляет предполагать еще
большее их число. А те приятные черты,
которые вовсе не скрыты, оказав в са-
мом начале все свое действие, впослед-
ствии не могут уже достичь ничего ино-
го, как только охладить чрезмерное
любопытство влюбленного и постепенно
довести его до равнодушия.
В связи с этими наблюдениями совер-
шенно естественно напрашивается сле-
дующее замечание. Совсем простое, гру-
бое половое влечение, правда, ведет
самым прямым путем к великой цели
природы; выполняя ее требования, оно
способно сразу сделать данное лицо
счастливым, однако, становясь слиш-
ком обыденным, оно легко приводит к
разврату и беспутству. С другой сторо-
ны, изощренный вкус служит, правда,
для того, чтобы лишить пылкую страсть
ее грубой чувственности и, сильно
ограничивая число ее объектов, сделать
ее сдержанной и благоприличной. Одна-
ко эта страсть обычно не достигает ве-
ликой конечной цели природы, и так как
она требует или ожидает большего, чем
то, что природа обычно дает, то она, как
правило, лишь весьма редко делает
счастливым лицо со столь деликатными
ощущениями. Люди первого типа стано-
вятся грубыми, потому что имеют в виду
всех представителей другого пола; люди
второго типа становятся мечтательны-
ми, поскольку они не имеют в виду, соб-
ственно говоря, ни одного из них; у них
один лишь объект — тот, который влю-
бленность создает себе в мыслях, наде-
ляя его всеми благородными и прекрас-
ными свойствами, которые природа ред-
ко совмещает в одном человеке и еще
реже сообщает их тому, кто может их
оценить и, вероятно, был бы достоин
обладать ими. Этим объясняется то, что
такие люди откладывают брачный со-
юз и в конце концов совсем от него
121
отказываются или же — что, пожалуй,
ничуть не лучше — горестно жалеют о
сделанном выборе, не оправдавшем их
больших надежд. В самом деле, нередко
эзоповский петух находит жемчужину,
между тем как ему более подходило бы
обыкновенное ячменное зерно.
Здесь мы вообще можем заметить,
что, как бы ни были прекрасны впечат-
ления от нежного чувства, все же име-
ются все основания соблюдать осторож-
ность в его изощрении, если мы не хотим
чрезмерной возбудимостью создать себе
дурное настроение и источник бед. Бо-
лее благородным душам я — если бы
только знал, как этого достичь,— посо-
ветовал бы изощрять сколько можно
свое чувство в отношении свойств, им
самим присущих, или действий, ими са-
мими совершаемых, и сохранять просто-
ту чувства в отношении удовольствий
или того, чего они ожидают от других.
Но если бы это было возможно, они
и других сделали бы счастливыми и са-
ми были бы счастливы. Никогда не сле-
дует упускать из виду, что нельзя требо-
вать слишком много благополучия в
жизни и .совершенства от людей, ибо
тот, кто всегда ожидает лишь посред-
ственного, имеет то преимущество, что
результат редко разрушает его надеж-
ду, напротив, его иногда приятно пора-
жают нежданные совершенства...
Дабы не упустить из виду тему моего
сочинения, я выскажу несколько мыслей
и о том влиянии, которое один пол ока-
зывает на другой с целью изощрить
и облагородить его чувства. Женщина
обладает преимущественно чувством
прекрасного, поскольку прекрасное при-
суще ей самой, чувством же благород-
ного — лишь поскольку благородное
встречается у мужчины. У мужчины, на-
оборот, преобладает чувство благород-
ного как одно из его качеств, чувство же
прекрасного — поскольку прекрасное
встречается у женщины. Отсюда следу-
ет, что цель природы — еще больше
облагородить мужчину через влечение
к другому полу, а женщину через него
же сделать еще более прекрасной. Жен-
щину мало смущает то, что у нее нет
некоторых высоких понятий, что она
пуглива и не предназначена для важных
дел и т. д.; она прекрасна и пленяет —
этого достаточно. Напротив, от мужчи-
ны она требует всех этих качеств, и воз-
вышенность ее души в том только и про-
является, что она умеет ценить эти бла-
городные качества, если только они име-
ются у мужчины. Иначе как было бы
возможно, что столько мужчин с безоб-
разной наружностью, хотя и с [некото-
рыми] достоинствами, могли получить
себе в жены таких милых и хорошень-
ких женщин! Мужчина, напротив, го-
раздо требовательнее к прекрасным
свойствам женщины. Ее миловидность,
веселая наивность и чарующая привет-
ливость достаточно вознаграждают его
за отсутствие у нее книжной учености
и за другие недостатки, которые он дол-
жен возместить своими собственными
талантами. Тщеславие и увлечение мо-
дой могут, правда, дать этим естествен-
ным склонностям ложное направление
и иного мужчину сделать слащавым,
а женщину — педанткой или амазон-
кой, однако природа всегда стремится
вернуть их в естественное состояние.
По этому можно судить о том, какое
могучее влияние могло бы оказывать
влечение к другому полу, в особенности
на мужчин, для их облагораживания,
если бы вместо многочисленных скучных
наставлений вовремя развивали у жен-
щины нравственное чувство. Благодаря
этому она могла бы надлежащим обра-
зом оценивать достоинства и благород-
ные качества другого пола, а также
была бы подготовлена к тому, чтобы с
презрением смотреть на пошлого щего-
ля и не прельщаться никакими другими
качествами, кроме настоящих досто-
инств. И несомненно также, что сила
ее чар от этого вообще выиграла бы,
ведь мы видим, что очарование женщин
в большинстве случаев действует только
на благородные души; другие же недо-
статочно тонки, чтобы их оценить. В
этом же смысле высказался и поэт Си-
монид 3, когда ему посоветовали про-
честь свои прекрасные стихи перед фес-
салийцами: «Эти люди слишком глупы,
чтобы позволить такому человеку, как я,
обмануть себя». Уже раньше замечали,
что общение с прекрасным полом делает
нрав мужчин более мягким, их поведе-
ние — более благопристойным и тон-
ким, а их манеры — более изящными;
однако это только второстепенная поль-
за *. Самое важное, чтобы муж стано-
* Но даже эта польза весьма умаляется наб-
людением, что мужчины, которые слишком рано и
слишком часто приобщаются к таким компаниям,
где женщина задает тон, обычно становятся не-
сколько пошлыми и в среде мужчин скучными или
даже вызывающими к себе презрение, так как они
122
вился все совершеннее как мужчина, а
жена — как женщина, т. е. чтобы моти-
вы влечения их друг к другу действова-
ли согласно предписанию природы сде-
лать одного еще более благородным, а
качества другой — еще более прекрас-
ными. Если все это дойдет до крайней
степени, то мужчина, гордый своими до-
стоинствами, будет вправе сказать: «Хо-
тя вы меня и не любите, я заставлю вас
глубоко уважать меня». А женщина,
уверенная в силе своих чар, ответит ему:
«Хотя в глубине души вы и не цените
нас высоко, мы, однако, все же заставим
вас любить нас». Порой за неимением
таких принципов мужчины, чтобы по-
нравиться, усваивают женские слабос-
ти, а женщины иногда (хотя и гораздо
реже) подражают мужским манерам,
дабы внушать к себе глубокое уваже-
ние; но то, что делают против природы,
делают всегда очень плохо.
В брачной жизни супруги должны об-
разовать как бы одну нравственную
личность, движимую и управляемую
рассудком мужа и вкусом жены. Ведь
дело не только в том, что от мужчины
можно ожидать больше основанного на
опыте понимания, а от женщины —
больше свободы и верности в чувстве.
Чем возвышеннее душевный склад муж-
чины, тем больше он склонен считать
своей главной целью услаждение люби-
мого существа, и, с другой стороны, чем
женщина прекраснее, тем больше стре-
мится она на его усилия ответить благо-
склонностью. Следовательно, при таких
отношениях нелепо спорить о достоин-
ствах [той или другой стороны], а там,
где такой спор происходит, он служит
вернейшим признаком грубости и про-
тиворечивости вкуса. А если уж речь
идет о праве повелителя, то, значит,
дело до крайности испорчено: ведь там,
где союз зиждется, в сущности, только
на влечении, он уже будет наполовину
разорван, как только возвысит свой го-
лос приказание. Притязание женщины
на такой жесткий тон крайне отврати-
тельно, подобное же притязание муж-
чины в высшей степени неблагородно и
достойно презрения. Между тем мудрый
ход вещей приводит к тому, что утончен-
ность и нежность чувств проявляют всю
утратили вкус к такому препровождению времени,
которое, правда, должно быть веселым, но имею-
щим и некоторое настоящее содержание, допус-
кающим шутку, но и полезным благодаря серь-
езным беседам.
свою силу лишь вначале, затем от обще-
ния в обстановке домашней жизни они
постепенно притупляются, а потом пере-
ходят в дружескую любовь, когда вели-
кое искусство состоит, в конце концов, в
сохранении достаточных еще остатков
первоначальных чувств, дабы равноду-
шие и скука не уничтожили всю цен-
ность той радости, ради которой един-
ственно только и стоило заключать та-
кой союз.
Кант И. Соч.: В 6 т. М., 1965. Т. 2. С. 152—168
Письмо Марии фон Герберт
[весна 1792 г.]
(Набросок)
Ваше взволнованное письмо, вылив-
шееся из сердца, без сомнения откры-
того для добродетели и правдивости,
если оно столь восприимчиво к учению,
в котором нельзя найти ничего льстя-
щего людям, заставляет меня сделать
именно то, о чем Вы меня просите,
а именно поставить себя на Ваше Место
и подумать о средстве, способном дать
Вам чистое моральное, т. е. единственно
полное, спокойствие. Ваши отношения
с любимым Вами человеком, чей образ
мыслей, вероятно, преисполнен столь
же подлинного уважения к добродетели
и ее духу, мне, правда, неизвестны —
и я не знаю, состоите ли Вы с ним в
браке, или же эти отношения носят
только дружеский характер. Ваше пись-
мо склоняет меня скорее предположить
последнее; впрочем, с точки зрения того,
что Вас беспокоит, это особого значения
не имеет. Ведь любовь, будь то к мужу
или другу, требует в одинаковой сте-
пени взаимного уважения, без кото-
рого она — только быстротечный обман
чувств.
Такая любовь, которая только и есть
добродетель (всякая же другая — не
более чем слепое влечение), стремится
полностью излиться и ждет такого же
ответного сердечного излияния, не сдер-
живаемого каким-либо недоверием. Так
должно было бы быть, и этого тре-
бует идеал дружбы. Однако в природе
человека заключен некий изъян, кото-
рый заставляет его то в большей, то
в меньшей степени сдерживать эту
чистосердечную искренность. Эта невоз-
можность взаимного сердечного излия-
ния, это тайное недоверие и скрыт-
ность, которые приводят к тому, что
123
даже в самых близких отношениях,
при полном доверии друг к другу мы
остаемся одинокими в тайниках нашей
души и вынуждены скрывать часть
наших мыслей, заставила восклицать
уже древних: «Дорогие друзья, нет в
мире друга!» И все-таки дружба —
самое прекрасное в жизни человека,
и она страстно влечет к себе все благо-
родные души. Достигнута она может
быть только при полной искренности.
Однако от той сдержанности, которая
препятствует полноте откровенности,
невозможной, по-видимому, в силу са-
мой человеческой природы (так как
каждый человек опасается, что, открыв
свои мысли полностью, он может вы-
звать пренебрежение к себе другого),
резко отличается недостаток искренно-
сти, неправдивость в действительном
сообщении наших мыслей. Первое свой-
ство связано с ограниченностью нашей
природы и не портит характер; это не
более чем недостаток, препятствующий
извлечь из характера человека все
заключенное в нем добро. Второе же
есть искажение нашего образа мыслей
и известного рода зло. Все то, что гово-
рит правдивый, но сдержанный (неот-
кровенный) человек,— правда; он толь-
ко не говорит всей правды. Напро-
тив, неправдивый человек сам знает, что
говорит неправду. В учении о доброде-
тели это называется ложью. И даже
если она никому не приносит вреда,
ее нельзя считать невинной. Она остает-
ся серьезным нарушением долга по
отношению к самому себе, причем нару-
шением непростительным, так как оно
задевает в нашем лице человеческое
достоинство и подрубает самые корни
нашего образа мыслей; ведь обман ста-
вит все под сомнение и подозрение и
лишает доверия даже добродетель, если
судить о ней по ее внешним проявле-
ниям.
Вам должно быть ясно, что, обратясь
к врачу, Вы столкнулись с таким, кото-
рый далек от того, чтобы льстить Вам
или прибегать к лести как средству об-
легчить Ваше состояние, и если Вы
искали посредника между Вами и Ва-
шим другом, то Вам следует иметь в
виду, что в своем стремлении восстано-
вить Ваши взаимоотношения я отнюдь
не исхожу из предпочтения к прекрас-
ному полу; напротив, я защищаю Ва-
шего друга и привожу доводы в его
пользу, считая, что добродетель на его
стороне и что при всей его привязан-
ности он имеет достаточные основания
поколебаться в своем уважении к Вам.
Что касается того, чего Вы прежде
всего ждали от меня, то я посоветовал
бы Вам проверить, упрекаете ли Вы себя
так горько во лжи (которая, впрочем,
не была направлена на сокрытие како-
го-либо порочного поступка), потому,
что это было неумно, или потому, что
Вас внутренне оскорбляет безнравст-
венность, всегда присущая лжи, как
таковой. Если верно первое, то Вы рас-
каиваетесь только в своем откровен-
ном признании, т. е. в том, что в дан-
ном случае исполнили свой долг (ибо
таковым, без сомнения, является при-
знание, посредством которого мы откры-
ваем истину человеку, после того как
намеренно ввели его в заблуждение —
пусть даже оно не причинило ему ника-
кого вреда — и он некоторое время в
этом заблуждении находился). Что же
заставляет Вас раскаиваться в Вашем
признании? Не то ли, что тем самым
Вы потеряли доверие Вашего друга? —
а это действительно серьезное огорчение
для Вас. Однако раскаяние такого рода
движимо причиной, которую никак
нельзя считать моральной, ибо в основе
ее лежит не осознание своего проступка,
а боязнь его последствий. Если же Ваше
недовольство собой действительно осно-
вано на чисто нравственной оценке Ва-
шего поведения, то плох был бы тот вра-
чеватель морали, который советовал бы
Вам стереть из Вашей памяти воспоми-
нание о недостойном поступке, так как
содеянное не может быть сделано не-
содеянным, и удовлетвориться тем, что-
бы впредь всей душой стремиться к
полной правдивости; ведь наша совесть
должна хранить все нарушения нравст-
венного закона, подобно судье, кото-
рый и после вынесенного приговора ни-
когда не уничтожает материалы следст-
вия, а сохраняет их в своем архиве,
чтобы при повторном обвинении в сход-
ных или иных преступлениях вынести
сообразно требованиям справедливости
более строгий приговор. Однако по-
грузиться в свое раскаяние и, ступив
уже на другой путь, продолжать тер-
заться упреками из-за того, что случи-
лось в прошлом и что изменить уже
нельзя, отстраниться тем самым от пло-
дотворной жизненной деятельности,
было бы (конечно, при полной уверен-
ности в своем стремлении исправиться)
124
фантастической попыткой заслужить
прощение посредством самоистязания,
что вообще не может быть вменено
в моральный долг, так же как те средст-
ва религии, с помощью которых можно
якобы обрести благоволение высших
сил, не пытаясь даже при этом стать
лучшим человеком.
После того как изменение Вашего
образа мыслей откроется Вашему люби-
мому другу — а это обязательно случит-
ся, так как в искренности ошибиться
нельзя,— потребуется лишь время, что-
бы постепенно стереть все следы его
справедливого, основанного на принци-
пах добродетели неудовольствия и
превратить его холодность в еще более
прочную привязанность к Вам. Если
же это не произойдет, то, значит, и
прежняя его горячая привязанность
была скорее физической, чем мораль-
ной, и при своей легковесности все
равно бы со временем исчезла. Не-
счастья такого рода часто подстере-
гают нас на нашем жизненном пути;
их надо переносить спокойно; ведь зна-
чение жизни, в той мере, в какой она
состоит в наслаждении благом, вообще
в значительной степени переоценивает-
ся людьми; однако в той мере, в какой
она состоит в нашей способности тво-
рить благо, в уважении к нему, в стрем-
лении сохранить его и радостно напра-
вить на благие цели, жизнь достойна
высокой оценки.
Итак, здесь Вы найдете, милый мой
друг, необходимые во всякой проповеди
учение, кару и утешение; я бы просил
Вас отнестись с несколько большим
вниманием к первым двум, так как если
они окажут должное действие, то уте-
шение, а с ним и утерянное удовлет-
ворение жизнью, несомненно, будут
Вами обретены.
Кант И. Трактаты и письма. М., 1980. С. 582—585
Из «Метафизики нравов»
пункт ВТОРОЙ
О сладострастном самоосквернении
§ 7
Точно так же, как любовь к жизни
предназначена от природы для сохране-
ния отдельного лица, половая любовь
предназначена для сохранения рода;
это означает, что каждая из них —
естественная цель, под которой пони-
мают такую связь между причиной и
действием, когда причина, хотя ей и не
придается для этого рассудок, тем не
менее мыслится по аналогии с ним, сле-
довательно, как бы преднамеренно по-
рождающей человека. Спрашивается,
подчинено ли применение способности
половой любви какому-нибудь ограни-
чительному закону долга, или же поло-
вая любовь, не ставя перед собой упомя-
нутой цели, вправе применять половые
свойства только ради скотского наслаж-
дения, не нарушая этим какого-либо
долга перед самим собой? В учении о
праве доказывается, что человек не мо-
жет без особого ограничения по право-
вому договору пользоваться другим ли-
цом для такого наслаждения; поэтому
два лица и берут на себя взаимные обя-
зательства. Но здесь вопрос в том, су-
ществует ли в отношении этого наслаж-
дения долг человека перед самим со-
бой, нарушение которого есть осквер-
нение (не только унижение) человече-
ства в его собственном лице. Стрем-
ление к наслаждению [без правового
ограничения] называется похотью (или
просто сладострастием). Порок, воз-
никающий из этого, называется распут-
ством, а добродетель в отношении этих
чувственных побуждений — целомуд-
рием, которое здесь должно быть
представлено как долг человека перед
самим собой. Неестественным следует
назвать наслаждение, которое вызыва-
ется не действительным предметом, а
лишь создаваемым в себе воображе-
нием об этом предмете, стало быть
вопреки цели. В самом деле, такое
наслаждение порождает вожделение
вопреки цели природы, а именно цели
более важной, чем даже цель любви к
жизни, так как последняя стремится
лишь к сохранению индивида, а та —
к сохранению всего рода.
Что такое противоестественное упот-
ребление своих половых свойств (стало
быть, злоупотребление ими) есть нару-
шение долга перед самим собой, и при-
том в высшей степени противоречащее
нравственности, тотчас приходит на ум
каждому, задумавшемуся над этим,
причем мысль эта вызывает отвращение
до такой степени, что считается без-
нравственным даже называть подобный
порок его именем — чего не бывает,
когда речь идет о пороке самоубийства;
показывать людям этот порок со всеми
его ужасами (в некотором species facti)
125
можно по крайней мере без всякого
смущения — как если бы человек вооб-
ще стыдился быть способным на пове-
дение, низводящее его до степени скота,
так что даже допустимое (разумеется,
само по себе чисто животное) обще-
ние между мужчиной и женщиной в
браке обычно требует в цивилизован-
ном обществе много тонкости для того,
чтобы завуалировать его, когда прихо-
дится все же говорить о нем.
Однако логическое доказательство
недопустимости упомянутого неестест-
венного и даже просто нецелесооб-
разного употребления своих половых
свойств как нарушения (и притом если
речь идет о первом, то в высшей степе-
ни) долга перед самим собой не так
легко дается.— Основание доказатель-
ства заключается, конечно, в том, что
человек отказывается от своей лично-
сти (унижая ее), когда употребляет
себя лишь как средство для удовлетво-
рения своих животных инстинктов. Но
при этом не объясняется высокая сте-
пень нарушения человеческого в его
собственном лице из-за неестественно-
сти такого порока, так как этот порок
по своей форме (по образу мыслей)
превосходит, кажется, даже порок
самоубийства. Разве только что при
самоубийстве пренебрежение собой как
обузой в жизни не есть по крайней мере
отдача себя во власть животного по-
буждения, а требует мужества, когда
все еще имеется уважение к человече-
ству в своем собственном лице; рас-
путство же, когда человек целиком от-
дается животным побуждениям, делает
его употребляемой, но тем не менее и
противоестественной вещью, т. е. отвра-
тительным предметом, и тем самым ли-
шает его всякого уважения к самому
себе.
Казуистические вопросы
Цель природы в совокуплении муж-
чины и женщины — в продолжении,
т. е. сохранении, рода; поэтому по
меньшей мере нельзя действовать про-
тив этой цели. Но позволено ли, не при-
нимая во внимание эту цель, такое
совокупление (даже если это происхо-
дит в браке)?
Не противно ли цели природы и тем
самым долгу перед самим собой со сто-
роны как мужчины, так и женщины
стремиться употреблять свои половые
свойства во время, например, беремен-
ности, или стерильности женщины (из-
за возраста или болезни), или когда у
нее нет никакого влечения? Существует
ли дозволяющий закон морально прак-
тического разума (как бы снисходи-
тельно), допускающий при столкнове-
нии определяющих оснований этого ра-
зума нечто само по себе недопустимое
ради предупреждения еще большего на-
рушения? Где тот пункт, начиная с кото-
рого можно считать ограничение обяза-
тельности в широком смысле пуризмом
(педантизмом в отношении соблюдения
долга, если брать его в широком смыс-
ле) и предоставлять свободу действий
животным наклонностям, не боясь отой-
ти от основанного на разуме закона?
Половое влечение называется также
любовью (в самом узком смысле слова)
и в действительности есть величайшее
чувственное наслаждение каким-либо
предметом; не просто чувственное на-
слаждение предметами, которые нра-
вятся при одном лишь размышлении
о них (восприимчивость к ним назы-
вается вкусом), а наслаждение, полу-
чаемое от пользования другим лицом
и относящееся, таким образом, к спо-
собности желания, и притом к высшей
ее ступени — страсти. Но его нельзя
причислять ни к любви удовольствия,
ни к любви благоволения (так как они,
скорее, удерживают человека от плот-
ского наслаждения): оно есть наслаж-
дение особого рода (sui generis), и
пылкость не имеет, собственно, ничего
общего с моральной любовью, хотя пыл-
кость может быть с нею тесно связана,
если к ней присоединяется практический
разум со своими ограничивающими
условиями.
Кант И. Соч.: В 6 т. М., 1965. Т. 4, ч. 2. С. 361—363
ГЕОРГ КРИАТОФ ЛИХТЕНБЕРГ
Из «Афоризмов»
Вас, способных столь чувствительно
рассуждать о душах ваших возлюблен-
ных, я не стану лишать этой радости.
Но ни в коем случае не думайте, что вы
говорите или делаете нечто возвышен-
ное, и не воображайте себя благород-
нее толпы, которая не так уже неправа,
когда стремится преимущественно к
плоти. Каких только идей не имеет о
I
таком «тонком чувстве» юный читатель
рецензий! Простолюдин же косит глаза
на прорез в нижней юбке и ищет там
то небо, которое ты ищешь в глазах. Кто
прав? Я не взвешиваю доводы в этом
вопросе и еще менее решаю его. Но я
хочу посоветовать от чистого сердца
всем чувствительным кандидатам быть
поближе к крестьянину, иначе это мо-
жет привести к досадным затрудне-
ниям.
То, что делает такой восхитительной
истинную дружбу и еще более счаст-
ливыми узы брака,— это расширение
своего «я», и притом в такой области,
которую никакое искусство не может
открыть отдельному человеку. Две
души, которые соединяются, все же ни-
когда не соединяются настолько, что-
бы в обеих не сохранилось именно то
привлекательное различие, которое де-
лает взаимное общение таким прият-
ным. Кто жалуется на страдания са-
мому себе, жалуется, безусловно, на-
прасно, кто жалуется жене, жалуется
некоему «я», которое может понять и
помогает уже своим сочувствием. Тот,
кому нравится слышать похвалы своим
заслугам, точно так же находит в жене
публику, перед которой он может по-
хвастаться, без риска оказаться смеш-
НЫМ.	Лихтенберг Г. К. Афоризмы.
М., 1965. С. 136, 171
НИКОЛА-СЕБАСТЬЯН
ДЕ ШАМФОР
Из «Максим и мыслей,
афоризмов и анекдотов»
О женщинах, любви, браке
и любовных связях
Любовь лишь тогда достойна этого
названия, когда к ней не примешивают-
ся посторонние чувства, когда она
живет только собою и собою пита-
ется.
* * *
Всякий раз, когда я вижу женщин,
да и мужчин, слепо кем-то увлечен-
ных, я перестаю верить в их способ-
ность глубоко чувствовать. Это правило
меня еще ни разу не обмануло.
* * *
Грош цена тому чувству, у которого
есть цена.
* * *
Любовь — как прилипчивая болезнь:
чем больше ее боишься, тем скорее
подхватишь.
* * *
Влюбленный человек всегда силится
превзойти самого себя в приятности,
поэтому влюбленные большею частью
так смешны.
* * *
Иная женщина способна' испортить
себе жизнь, погубить и опозорить себя в
глазах общества — и все это ради лю-
бовника, которого она тут же разлюбит
из-за того, что он плохо счистил пудру,
некрасиво подстриг один ноготь или на-
дел чулки навыворот.
* * *
Гордое и благородное сердце, испы-
тавшее сильные страсти, избегает и
страшится их, но не снисходит до лю-
бовных интрижек; точно так же сердце,
ведавшее дружбу, не снизойдет до низ-
менных, корыстных отношений.
* * *
На вопрос, почему женщина выстав-
ляет напоказ свои победы над мужчи-
нами, можно дать много ответов, и
почти все они оскорбительны для муж-
чин. Правильный же ответ таков: у нее
просто нет другого способа понаслаж-
даться своей властью над сильным
полом.
Женщины не очень знатные, но одер-
жимые надеждой или манией играть
роль в высшем обществе, лишены и
естественных радостей, и радостей, да-
руемых мнением света. На мой взгляд,
это самые несчастные существа на
земле.
* * *
Женщинам свойственны прихоти, ув-
лечения, иногда склонности; порою
они даже способны возвыситься до на-
стоящей страсти, но преданность им
почти недоступна. Они взывают к на-
шим слабостям и безрассудству, но
отнюдь не к нашему разуму. С муж-
чинами их связывает телесное притя-
жение, а никак не сродство душ, сер-
дец, натур. Доказательством этому
служит их равнодушие к мужчинам
за сорок, присущее даже тем из них,
127
что сами не моложе. Приглядитесь
повнимательней, и вы обнаружите, что,
оказывая предпочтение мужчине зрело-
го возраста, женщина всегда действует
под влиянием какого-нибудь низменно-
го расчета — из корысти или тщесла-
вия. Что касается исключений, то они,
как известно, лишь подтверждают пра-
вило или даже придают ему силу зако-
на. Добавим, что здесь совсем неумест-
на поговорка: «Кто слишком рьяно до-
казывает свою правоту, тот никогда
ничего не докажет».
* * *
Любовь покоряет нас, воздействуя
на наше самолюбие. В самом деле, как
противостоять чувству, которое умеет
возвысить в наших глазах то, чем мы
обладаем, вернуть то, что нами утраче-
но, дать то, чего у нас нет?
* * *
Когда мужчину и женщину связы-
вает непреоборимая страсть, мне всегда
кажется, что, какие бы препятствия
ни разлучали их — муж, родня и т. д.,—
все равно любовники созданы один для
другого самой природой, что они при-
надлежат друг другу по божественному
праву, вопреки всем людским законам
и предрассуждениям.
* * *
Отнимите у любви самолюбие — и
что же останется? Почти ничего! Очи-
стите ее от тщеславия — и она уподо-
бится выздоравливающему человеку,
который от слабости еле волочит ноги.
* * *
Любовь в том виде, какой она при-
нята в нашем обществе,— это всего
лишь игра двух прихотей и соприкаса-
ние двух эпидерм.
* * *
Желая зазвать вас к какой-нибудь
женщине, вам иногда говорят: «Ее
нельзя не полюбить!» Но я, быть мо-
жет, вовсе этого не желаю! Лучше
бы уж мне сказали: «Она не может не
полюбить!», ибо люди в большинстве
своем не столько хотят испытать лю-
бовь, сколько ее внушить.
* * *
По тому, как самолюбивы женщины
пожилые, которые уже никому не нра-
вятся, можно судить, каково было их
самолюбие в молодые годы.
* * *
«Мне кажется,— говаривал госпо-
дин де *,— что благосклонности жен-
щины в общем приходится добиваться
как приза на состязаниях, только до-
стается этот приз отнюдь не тому, кто
любит или достоин ее любви».
* * *
Беда молодых женщин, равно как и
монархов, в том, что у них не может
быть друзей. По счастью, ни те ни дру-
гие не понимают этого: одним мешает
тщеславие, другим — спесь.
* * *
Говорят, что в политике победа оста-
ется вовсе не за мудрецами; то же
можно сказать и о волокитстве.
* * *
Забавно, что не только у нас, но и
у некоторых древних народов, чьи нра-
вы были первобытны и близки к приро-
де, выражение «познать женщину»
означало «переспать с ней», словно без
этого ее до конца не узнаешь! Если это
открытие сделали патриархи, они были
людьми куда более искушенными, чем
принято считать.
* * *
В войне женщин с мужчинами по-
следние обладают немалым перевесом:
у них в запасе девки.
* * *
Любовь, даже самая возвышенная,
отдает вас во власть вашим собствен-
ным страстишкам, а брак — во власть
страстишкам вашей жены: честолю-
бию, тщеславию и всему прочему.
* * *
Будь вы тысячу раз милы и поря-
дочны, люби вы совершеннейшую из
женщин, все равно вам придется про-
щать ей либо вашего предшественника,
либо преемника.
* * *
Быть может, чтобы вполне оценить
дружбу, нужно сперва пережить лю-
бовь.
128
* * *
* * *
Мужчины живут в мире с женщина-
ми точно так же, как европейцы с инду-
сами: это вооруженный мир.
* * *
Чтобы связь мужчины с женщиной
была по-настоящему увлекательна, их
должны соединять наслаждение, воспо-
минание или желание.
* * *
Одна умная женщина бросила мне
как-то фразу, которая, возможно, про-
ливает свет на природу слабого пола:
«Когда женщина выбирает себе любов-
ника, ей не так важно, нравится ли
он ей, как — нравится ли он другим
женщинам».
* * *
Госпожа де * поспешила уехать
вслед за своим любовником в Англию,
чтобы доказать великую свою нежность
к нему, хотя никакой нежности не испы-
тывала. В наши дни люди бросают вы-
зов общественному мнению из страха
перед ним.
* * *
Я знавал когда-то человека, который
перестал волочиться за певичками, по-
тому что, по его словам, они оказались
такими же лицемерками, как порядоч-
ные женщины.
* * *
Повторение одних и тех же слов мо-
жет наскучить нашим ушам, уму, но
только не сердцу.
* * *
Чувство будит в нас мысль — с этим
все согласны; но вот с тем, что мысль
будит чувство, согласятся далеко не все,
а ведь это не менее правильно!
* * *
Что такое любовница? Женщина,
возле которой забываешь то; что знал
назубок, иными словами, все недостатки
ее пола.
* * *
Прежде любовные интриги были ув-
лекательно таинственны, теперь они
увлекательно скандальны.
Любовь, по-видимому, не ищет под-
линных совершенств; более того, она их
как бы побаивается: ей нужны лишь те
совершенства, которые творит и при-
думывает она сама. В этом она подобна
королям: они признают великими толь-
ко тех, кого сами и возвеличили.
* * *
Естествоиспытатели утверждают, что
у всех видов животных вырожде-
ние начинается с самок. Философы
вполне могут применить этот вывод к
нравам цивилизованного общества.
* * *
Общение с женщинами завлекатель-
но тем, что в нем всегда есть множест-
во недомолвок, а недомолвки, стесни-
тельные или, во всяком случае, докуч-
ные между мужчинами,— весьма прият-
ная приправа в отношениях мужчины
с женщиной.
* * *
Существует поговорка, что самая
красивая женщина не может дать боль-
ше, чем имеет. Это кругом неверно:
она дает мужчине решительно все, чего
он от нее ждет, ибо в отношениях тако-
го рода цену получаемому назначает
воображение.
* * *
Мужчина был бы слишком несча-
стен, если бы, будучи с женщиной, он
хоть сколько-нибудь помнил то, что
прежде знал назубок.
* * *
Природа, наделив мужчин неистре-
бимой склонностью к женщинам, види-
мо, предугадывала, что, не прими она
этой меры предосторожности, презре-
ние, внушаемое женским полом, в осо-
бенности его тщеславием, послужило
бы серьезным препятствием к продол-
жению и размножению рода челове-
ческого.
* * *
Любовникам довольно нравиться
друг другу своими привлекательными,
приятными чертами, но супруги могут
быть счастливы лишь в том случае, если
связаны взаимной любовью или хотя бы
подходят один к другому своими недо-
статками.
5 Мир и эрос
129
* * *
Любовь приятнее брака по той же
причине, по какой романы заниматель-
нее исторических сочинений.
* * *
Сперва любовь, потом брак: сперва
пламя, потом дым.
* * *
Из всех рассуждений о браке и без-
брачии всего разумней и справедливей
следующее замечание: «Что из двух
ни выберешь, все равно пожалеешь».
В последние годы жизни Фонтенель
жалел о том, что не женился: он забыл,
что прожил девяносто пять лет, не зная
забот.
* * *
Удачен лишь разумный брак, увле-
кателен лишь безрассудный. Любой
другой построен на низменном расчете.
* * *
Любовь — единственное чувство, в
котором все истинно и все лживо; скажи
о ней любую нелепость — и она ока-
жется правдой.
* * *
Когда влюбленный жалеет человека
здравомыслящего, он напоминает мне
любителя сказок, который зубоскалит
над теми, кто увлекается историческими
сочинениями.
* * *
Любовь — это рискованное пред-
приятие, которое неизменно кончается
банкротством; кто им разорен, тот
вдобавок еще и опозорен.
* * *
Мужчина охладевает к женщине,
которая слишком сильно его любит,
и наоборот. Видимо, с сердечными чув-
ствами дело обстоит как с благодея-
ниями: кто не в состоянии отплатить
за них, тот становится неблагодарным.
* * *
Наихудший из неравных браков —
это неравный брак двух сердец.
* * *
Мужчине мало быть любимым: он
хочет, чтобы его оценили, а оценить
могут лишь те, кто на него похож. По-
тому-то на свете и не существует любви,
вернее, потому она так недолговечна
между двумя существами, одно из кото-
рых ниже другого. Дело тут не в тще-
славии, а в естественном самолюбии;
попытка же лишить человека самолю-
бия бессмысленна и обречена на неуда-
чу. Тщеславие — свойство натур сла-
бых и порочных, тогда как разумное
самолюбие присуще людям вполне по-
рядочным.
* * *
Женщины отдают дружбе лишь то,
что берут взаймы у любви.
Размышления и афоризмы французских
мыслителей XVI—XVIII веков.
С. 459—469
ИОГАНН ГОТФРИД ГЕРДЕР
Из «Идей к философии
истории человечества»
О, что за материнская забота, что
за мудрость божественной природы —
она определила возрасты нашей жизни,
она определила число лет человеческой
жизни! Если живому существу суждено
скоро развиться, оно и растет быстро,
рано созревает и быстро достигает цели
своего существования. А человек, слов-
но дерево посаженный в почву земли,
растет медленно. Подобно слону, он
дольше других остается в чреве матери,
и годы молодости длятся у него долго,
несравненно дольше, чем у любого жи-
вотного. Выходит, что природа как толь-
ко могла растянула эту счастливую по-
ру юности, когда человек может учить-
ся, расти, радоваться жизни и невинно
наслаждаться своим существованием.
Проходит несколько дней, несколько
лет — и вот животное уже совсем сло-
жилось, а некоторые и в момент рож-
дения — существа уже во всем сло-
жившиеся; но тем несовершеннее эти
животные, тем раньше погибают они. А
человеку нужно учиться дольше других,
потому что ему предстоит выучить боль-
ше всех, все зависит у него от того, усво-
ит ли он сам, самостоятельно, умения,
искусства, разум. Если впоследствии ле-
гион случайностей и опасностей и сокра-
тит дни его жизни, то все же он насла-
дился долгой порой юности, жил без-
заботно, и мир вокруг него рос вместе с
130
его телом и душою, и круг надежд
расширялся, по мере того как горизонт
ширился и рос, и юное сердце все силь-
нее стучало, переполняясь любознатель-
ностью, нетерпеливыми мечтами обо
всем великом, добром и прекрасном.
Цветок полового влечения у человека
здорового, неперевозбужденного рас-
цветает позднее, чем у животных, пото-
му что человеку предстоит долгая жизнь
и не пристало ему растрачивать благо-
роднейший сок своих телесных и духов-
ных сил. Насекомое рано начинает слу-
жить любви и рано погибает; целому-
дренные животные, живущие парами,
живут дольше, чем животные безбрач-
ные. Похотливый петух рано умирает,
а верный своей подруге лесной голубь
живет до пятидесяти лет. Для любимца
природы и предназначена брачная
жизнь, а первые годы своей жизни, годы
бодрости и резвости, человек живет сам
для себя, словно нераспустившийся бу-
тон. Наступают вслед за тем долгие
годы, когда силы человека бродят и
играют, когда приходит возмужалость,
зреет разум человека и, созревая, оста-
ется свежим, как и силы деторожде-
ния,— остается свежим до такого прек-
лонного возраста, какой и не снился
животным, но вот наконец наступает
смерть и разрешает прах и дух, замкну-
тый в теле, от чуждых им оков. Природа
искусно построила бренную хижину че-
ловеческого тела: искусства, какие то-
лько могло вобрать в себя тело, все
пошли на него, и даже если говорить
о том, что сокращает и ослабляет жизнь
человека, то природа краткость наслаж-
дения восполнила остротою чувства, а
расточение энергий возместила более
глубоким ощущением сил...
Мне хотелось бы вместить в одно
слово —«человечность»— все сказан-
ное о благородном складе человеческого
существа, предрасполагающем челове-
ка к разуму и вольности, к тонким
чувствам и влечениям, к хрупкости и
выносливости тела, к заселению всей
суши и к власти над всей Землей; ведь
чтобы говорить о своем человеческом
предназначении, нет у человека слова
более благородного, чем само слово «че-
ловек», в котором запечатлен образ
творца Земли, насколько он может
стать зрим на этой Земле. И чтобы изло-
жить самые благородные обязанности
человека, достаточно нарисовать его
внешний облик.
1.	Все влечения живого существа мо-
жно свести к двум основным: к сохране-
нию жизни и к участию в жизни других,
к общению с другими; органическое
здание человеческого тела и этим склон-
ностям придает самый изысканный по-
рядок, если только руководит им высшее
начало. Прямая линия самая прочная,
и у человеческого тела — наименьший
объем, а скрыта в нем стремительность,
по-разному проявляющаяся,— и то и
другое служит защите человеческого
тела. Человек опирается на очень узкую
базу, а потому ему легче всего прикрыть
члены своего тела; центр тяжести при-
ходится между бедер, самых сильных и
гибких, какие есть у какого-либо земно-
го существа,— ни у одного животного
нет такой подвижной силы в этих
членах тела. Железная грудная клет-
ка — более скованная, руки, эти орудия
человека, дают человеку широкий прос-
тор для обороны: он может защитить и
свое сердце, и самые благородные части
тела от головы и до колен. Это не
сказка, что люди сражались с львами и
побеждали их; африканец вступает в
бой и не с одним львом, если призовет на
помощь осторожность, хитрость и силу.
Но, конечно, верно сказать, что строе-
ние человеческого тела рассчитано на
оборону; нападая, человек никак не
может обойтись без помощи искусства,
а оборонись, он — от природы существо
самое сильное и могучее на всей Земле.
Получается, что сам внешний облик
человека учит его миролюбию, а не
убийствам или грабительским нашес-
твиям,— вот первая черта человечно-
сти.
2.	Среди влечений, направленных на
других людей, половое влечение — са-
мое могучее; и оно тоже подчинено у
человека гуманному строению тела. У
четвероногого животного, даже у стыд-
ливого слона,— совокупление, у челове-
ка — поцелуй и нежные объятия; раз-
личие объясняется строением тела. У
животного нет губ, как у человека,—
тонкая каемка верхней губы позднее
всего образуется у плода в чреве мате-
ри, словно любовь в последний раз
касается губ своими перстами, чтобы
смыкались они в красивую линию и что-
бы линия эта выражала рассудитель-
ность. Древний миф рассказывает, что
человек в давнюю пору был андрогином,
как цветы, но что потом произошло
разделение полов; такие глубокомыс-
131
ленные фантазии рассказывают в скры-
той форме мифа о превосходстве чело-
веческой любви над любовью животной.
А если половое влечение не подчинено
у человека смене времен года, как у
животных (хотя не существует пока
серьезных наблюдений над годовым
кругооборотом в человеческом теле),
то это явно свидетельствует о том, что
человеческие влечения зависят не от
необходимости, а от прелести, от красо-
ты, должны покорствовать разуму и по
доброй воле умеряться, как и положено
всему, что есть в человеке. И любовь
человека должна быть гуманной — ра-
ди этого создан природой весь внешний
облик человека, ради этого он развива-
ется позже животных, а взаимное влече-
ние полов продолжается дольше; все
влечение подчинено закону совместного
союза, в который два существа всту-
пают добровольно, закону дружеского
общения между двумя людьми, которые
в течение всей своей жизни чувствуют
себя одним существом.
3.	Любовь сообщает, а другие нежные
аффекты довольствуются участием, так
что среди всех живых существ природа
выделила человека и сделала его самым
участливым, потому что создала его
как бы из всего прочего и сообразовала
его в такой пропорции ко всем прочим
царствам творения, чтобы человек мог
чувствовать вместе с ними. Ткани чело-
веческого тела столь упруги и тонки,
нервная система так переплетена со
всеми частями здания человеческого те-
ла, что человек, этот аналог божества,
пронизывающего весь мир своим чув-
ством, может переноситься почти во
всякое живое существо и чувствовать
вместе с ним — как раз в той мере, в
какой нуждается в этом существо, и в
той, в какой организм человека не испы-
тывает еще потрясения, хотя иной раз
и подвергается опасностям. И к дереву
участлив бывает человек, коль скоро
это — растущее, цветущее дерево, и
некоторые люди со своим тонким меха-
низмом не способны чисто физически
переносить вид молодого цветущего де-
рева, которое рубят и уродуют. Если оно
сохнет, это причиняет нам боль; и печа-
лит душу увядающий цветок. И вид кор-
чащегося червя, раздавленного ногою,
не оставляет равнодушным мягкого
человека, а чем совершеннее животное,
чем ближе к нашему строение его тела,
тем больше сочувствия вызывают в нас
его страдания. Нужно иметь крепкие
нервы, чтобы резать по-живому и на-
блюдать за биением и вздрагиванием
внутренних органов,— лишь неутоли-
мая жажда славы и знания могла посте-
пенно притупить органически присущее
человеку сочувствие к животному. Жен-
щины, существа более нежного склада,
не могут выносить даже анатомирова-
ния трупов; в каждом члене тела они
чувствуют боль, и тем сильнее, чем неж-
нее и благороднее части тела, которые
разрушает нож анатома. Вид беспоря-
дочно спутанных внутренностей вызы-
вает в нас ужас и омерзение; вид раз-
резанного сердца, растерзанных легких,
разрушенного мозга, словно ножом, ре-
жет и колет наши тела. И сочувствие
наше сопровождает тело любимого че-
ловека, мы чувствуем холод могилы,
которого сам он уже не ощущает, ужас
охватывает нас, когда касаемся мы его
охладевшего тела. Такой симпатией со
всем живым пронизала общая матерь
всех вещей человеческое тело, все она
извлекла из своих недр и со всем связа-
на узами глубочайшей симпатии. Разу-
му не приходится призывать волную-
щиеся ткани человека, его участливую
нервную систему: они обгоняют разум,
они нередко неразумно и мощно проти-
вопоставляют усилия свои рассудку.
Гердер И Г. Идеи к философии истории челове-
чества. М., 1977. С. 106—109
ИОГАНН ВОЛЬФГАНГ ГЕТЕ
Из «Поэзии и правды»
Всякое удовлетворение жизнью осно-
вывается на правильном чередовании
внешних условий. Смена дня и ночи,
времен года, цветов и плодов и все про-
чее, что появляется перед нами в опре-
деленные сроки, чтобы мы могли и дол-
жны были наслаждаться этими явле-
ниями,— вот что составляет, собствен-
но, пружину земной жизни. Чем доступ-
нее мы для подобных наслаждений, тем
счастливее мы себя чувствуем; если же
разнообразие этих явлений протекает
перед нами без участия с нашей сторо-
ны, если мы нечувствительны ко всем
этим милым призывам, тогда наступает
величайшее зло, самая тяжелая бо-
лезнь: мы смотрим на жизнь как на от-
вратительное бремя. Про одного англи-
132
чанина рассказывают, что он повесился
только для того, чтобы освободиться
от необходимости ежедневно одеваться
и раздеваться. Я знал одного отличного
садовника, надзиравшего за большим
парком; однажды он воскликнул с доса-
дой: «Неужели же мне суждено всю
жизнь смотреть, как эти дождевые обла-
ка плывут от запада к востоку». Рас-
сказывают об одном из наших выдаю-
щихся людей, что он каждую весну с
досадой смотрел на зеленеющие деревья
и желал, чтобы они хоть раз, для пере-
мены, сделались красными. Таковы на-
стоящие симптомы отвращения к жиз-
ни, которые нередко приводят к само-
убийству и встречаются у мыслящих,
углубленных в себя людей чаще, чем
кажется.
Но ничто не возбуждает этого отвра-
щения в большей степени, чем возвра-
щение любви. Справедливо говорят, что
первая любовь есть единственная, пото-
му что вместе со второй и через вторую
высший смысл любви уже теряется. По-
нятие вечности и бесконечности, которое
возвышает и возносит любовь, уже раз-
рушено: любовь оказывается преходя-
щей, как все, что возвращается. Обо-
собление чувственной стороны любви от
нравственной, которое в сложных усло-
виях культурной жизни кладет грань
между любовью и вожделением, ведет
и здесь к преувеличениям, не обещаю-
щим ничего хорошего.
Гёте И. В. Собр. соч.: В 13 т. Т. 10, ч. 3, кн. 13.
С. 138-139
ИОГАНН ГОТЛИБ ФИХТЕ
Из работы
«Основоположения естественного права
согласно принципам наукоучен и я
[...] первое приложение
естественного права»
Очерк семейного права
ПЕРВЫЙ ОТДЕЛ
Дедукция брака
[...] Брак — это не просто юридичес-
кий союз (Gesellschaft), как, скажем,
государство, брак — это естественный и
нравственный союз.
Следующая дедукция, таким обра-
зом, не является юридической, но в
учении о праве она необходима для
того, чтобы прийти к пониманию подле-
жащих далее установлению юридичес-
ких положений.
§ 1
Природа под свою цель — продолже-
ние человеческого рода — подвела ос-
нование в виде естественного влечения
двух различных полов, которое кажется
существующим только ради самого себя
и ни к чему не стремящимся, кроме свое-
го собственного удовлетворения. Оно
является самоцелью нашей природы,
несмотря на то что оно — всего лишь
средство для природы вообще. В то
время как люди не стремятся ни к чему
иному, как к удовлетворению этого ин-
стинкта, цель природы достигается как
естественное следствие этого удовлетво-
рения без дальнейшего соучастия [во-
ли] человека.
Человек, правда, впоследствии может
узнать, благодаря опыту и абстракции,
что это есть цель природы, и, благодаря
моральному облагораживанию удовлет-
ворения влечения, может сам поставить
себе эту цель. Но до опыта и в естест-
венном состоянии у него этой цели нет;
[его] конечной целью является простое
удовлетворение влечения; так и должно
быть, если цель природы должна быть
непременно достигнута.
(Поскольку исследование этого воп-
роса, собственно говоря, относится не
сюда, я лишь вкратце остановлюсь на
причине, почему природа должна была
создать два различных пола, через союз
которых только и возможно продолже-
ние рода.)
Образование существа определенного
вида есть последняя ступень творческой
силы в органической природе, и эта сила
обязательно действует постоянно, когда
созданы условия для ее действенности.
Если бы эти условия существовали пос-
тоянно, то в природе имел бы место
постоянный переход в другие формы,
но никогда не существовала бы устой-
чиво та же самая форма,— было бы
постоянное становление и никогда —
бытие. А так как не существовало бы
ничего, что могло бы переходить, то не
был бы даже возможен и переход,
[а это] немыслимая и противоречивая
в самой себе мысль. (Это то же
самое состояние, которое я выше наз-
вал борьбой бытия и небытия.) В
таком виде никакая природа невоз-
можна.
133
Если бы она и была возможна, то
род, кроме существования в виде рода,
должен был бы обладать еще другим
органическим бытием, однако, чтобы
продолжаться, он должен все-таки су-
ществовать и как род. Это было бы
возможно только за счет того, что сила,
создающая род, стала бы разделяться
на две абсолютно взаимозависимые
половины и была бы разорвана на две
части, создающие продолжающееся це-
лое только в их объединении. В таком
разделении этой силой создается только
индивидуум. Индивидуумы, объединен-
ные в той мере, в какой они могут быть
объединены, только и существуют и об-
разуют только род. Ибо быть и созда-
вать — это Единое в органической при-
роде. Индивидуум существует исключи-
тельно как тенденция образовывать род.
И только так наступило спокойствие
и равновесие силы, а со спокойствием —
[образование] форм (Gestalt) в орга-
нической природе, и только таким обра-
зом она стала природой; поэтому дан-
ный закон взаимообособления двух соз-
дающих полов проходит неукоснительно
через всю органическую природу.
§ 2
Специфическое определение этого
природного установления состоит в том,
что при удовлетворении влечения или
осуществлении цели природы, что, соб-
ственно, относится к акту зачатия, один
пол ведет себя только как деятельный, а
другой только как страдательный.
(И для этого более конкретного опре-
деления можно привести причину. Си-
стема всех условий для порождения
тела такого же вида должна быть где-то
объединена во всей целостности и, одна-
жды приведенная в движение, разви-
ваться по своим собственным законам.
Пол, в котором содержится эта система,
во всей природе называется женским.
Только первый движущий принцип мо-
жет и должен был отделиться, если
должна существовать устойчивая фор-
ма. Пол, в котором порождается этот
принцип, отдельный от субстанции, под-
лежащей созданию, во всей природе
называется мужским.)
§ 3
Природа разума есть абсолютная
самодеятельность: одно только страда-
ние ради страдания противоречит разу-
му и совершенно уничтожает его. Сле-
довательно, то, что первый пол ставит
целью удовлетворение своего полового
влечения, вовсе не противно разуму,
ибо оно может быть удовлетворено
[именно] посредством деятельности; а
то, что второй пол ставил бы целью
удовлетворение своего полового влече-
ния, совершенно противно разуму, ибо
здесь целью сделалось бы чистое стра-
дание. Стало быть, либо второй пол
по своей природной способности не яв-
ляется разумным, что противоречит
предпосылке, что они [женщины] суть
люди, либо эта способность не сможет
развиваться вследствие своей особой
природы, а это противоречит самому
себе, поскольку тем самым в природе
предполагается способность, которой не
существует; либо, наконец, он никогда
не сможет поставить удовлетворение
своего полового влечения [своей] це-
лью. Такая цель и разумность совер-
шенно уничтожают друг друга.
Однако все-таки этому второму полу
присуще половое влечение, и его выра-
жение и удовлетворение заложены в
природе. Поэтому необходимо, чтобы
это влечение у женщины появилось в
другой форме и чтобы оно смогло суще-
ствовать наряду с разумностью даже
как влечение к деятельности, а именно
как характерное природное влечение к
такой деятельности, которая подобает
этому полу.
Поскольку вся последующая теория
основывается на этом положении, я по-
пытаюсь представить его в надлежащем
свете и предупредить возможные непра-
вильные толкования.
1) Речь здесь идет о природе и есте-
ственном влечении, т. е. о том, что
женщина: без какого-либо ущемления
ее свободы, предоставленная самой се-
бе, найдет в себе нечто данное, перво-
родное и не объяснимое из каких-либо
ее предшествующих свободных дейст-
вий, если только присутствуют оба усло-
вия природы и природного влечения —
разум и поведение пола. Однако для
женщины вовсе не отрицается возмож-
ность ни опуститься ниже своей приро-
ды, ни, благодаря свободе, возвыситься
над ней; такое возвышение не многим
лучше падения. Ниже своей природы
опускается женщина, если унижается
до неразумности. Тогда половое влече-
ние в своей подлинной (wahren) форме
134
может стать сознательной и обдуманной
целью действий.
Второй пол стоит согласно уст-
ройству природы на одну ступень ниже
первого; он является объектом силы
первого; так и должно быть: если оба
пола соединены. Но как моральные
сущности оба должны быть равны. Это
было возможно лишь благодаря тому,
что у второго пола появилась совсем
новая ступень, которой совершенно
недостает первому. Эта ступень есть
форма (Geshalt), в которой проявляет-
ся его половое влечение; у мужчины
оно проявляется в его подлинной (wa-
hren) форме. [...]
§ 4
[...] Женщина вообще не может пре-
даваться страсти, чтобы удовлетворить
собственное влечение, а так как она
все-таки должна ему покоряться, оно
не может быть ничем иным, кроме как
стремлением удовлетворить мужчину.
В этом действии она становится сред-
ством для цели другого, так как она не
могла бы быть своей собственной целью,
не теряя своей конечной цели — досто-
инства разума. Несмотря на то что она
становится средством, она утверждает
свое достоинство тем, что делает это
добровольно, из благородного своего
естественного влечения, которое есть
любовь.
Любовь, стало быть,— это форма, в
которой в женщине проявляется поло-
вое влечение. Любовь есть тогда, когда
приносят себя в жертву ради другого,
исходя не из понятия (Begriff), а из
естественного влечения. Половое влече-
ние само по себе не должно никогда
называться любовью; предавать забве-
нию все благородное в человеческой
натуре — это грубое злоупотребление,
которое, видимо, проистекает отсюда.
И вообще, по моему мнению, нельзя
ничто называть любовью, кроме того,
что выше указано. У мужчины первона-
чальна не любовь, а половое влечение;
вообще любовь у него не первоначаль-
ное, а приобретенное, производное, раз-
витое лишь благодаря связи с любящей
женщиной влечение и имеет совсем
иную форму, как это мы глубже увидим
далее. Любовь, благороднейшее из всех
природных влечений, врождена только
у женщины, и только благодаря ей
распространилась она среди людей. [...]
У женщины половое влечение получает
нравственную форму, ибо в природной
форме оно вовсе бы устранило его нрав-
ственность. Любовь — это самая интим-
ная точка соединения природы и разу-
ма, это единственное звено, где природа
вторгается в разум, она, стало быть,
есть превосходнейшее среди всего при-
родного. Нравственный закон требует,
чтобы себя забывали в другом, любовь
сама отдает себя другому.
Все это я изложу короче: неиспорчен-
ной женщине присуще не половое влече-
ние, а исключительно любовь, эта лю-
бовь — естественное влечение женщи-
ны удовлетворить мужчину. Правда, это
влечение, настоятельно требующее удо-
влетворения; но удовлетворение его есть
чувственное удовлетворение не женщи-
ны, а мужчины, для женщины это есть
только удовлетворение сердца. Ее пот-
ребность — только любить и быть люби-
мой. Только так влечение сохраняет
характер свободы и деятельности, кото-
рый ему необходим, чтобы оно могло
существовать наряду с разумом. [...]
Поэтому в соединении полов женщи-
на не во всяком смысле — средство для
целей мужчины, она есть средство для
своей собственной цели: удовлетворить
свое сердце. И только, поскольку речь
идет о чувственном удовлетворении, она
является средством для цели мужчины.
Приписывать образу мышления жен-
щины самообман и говорить, что все же
в конечном счете именно только половое
влечение скрытым образом владеет ею,
было бы догматическим заблуждением.
Женщина не видит дальше любви, и ее
природа не идет дальше любви. [...]
§ 5
Становясь средством удовлетворения
мужчины, женщина отдает свою лич-
ность, но она приобретает ее и свое
достоинство благодаря тому только, что
поступает так из любви к этому Един-
ственному [избраннику]. [...]
§ 7
[...] Как в природе женщины нравст-
венное содержание выражается через
любовь, так в мужчине оно выражается
через великодушие. Он хочет прежде
всего господствовать, а кто ему отдает-
ся с доверием, перед тем раскрывает он
свое могущество.
135
[...] Вследствие этого природного ве-
ликодушия мужчина в отношении со
своей супругой самым настоятельным
образом вынужден быть достойным ее
уважения, ибо полное спокойствие ее
зависит от того, чтобы она могла ува-
жать его превыше всего. Ничто так не
умерщвляет неукоснительно любовь
женщины, как подлость и бесчестность
мужчины. Другой пол прощает нашему
вообще все прочее, только не трусость
и слабость характера.
[...] Чем больше жертва, тем полнее
удовлетворение ее [женщины] сердца.
Отсюда зарождается брачная нежность
(нежность чувств и отношений). Каж-
дая сторона отдает свою личность, с
тем чтобы господствовала только лич-
ность другой половины, только в удовле-
творении другого каждый находит свое
удовлетворение, обмен сердец и стрем-
лений станет совершенным. Только в
союзе с любящей женщиной мужское
сердце открывается любви, только в
брачном союзе узнает женщина велико-
душие, самопожертвование — сознате-
льное и в соответствии с идеей (nach
Begriffen); и с каждым днем брачный
союз становится сердечнее.
королларий
1) В союзе мужчины и женщины,
т. е. в осуществлении целостного челове-
ка как законченного продукта природы,
и только в этом союзе находится внеш-
нее побуждение к добродетели. Благо-
даря естественному влечению к велико-
душию мужчина вынужден быть благо-
родным и достойным уважения, ибо от
этого зависит судьба свободного сущес-
тва, которое отдалось ему с полным
доверием. Женщина вынуждена соблю-
дать все свои обязанности благодаря
прирожденной стыдливости.
[...] Мужчина, в котором еще сохра-
няется великодушие, и женщина, в кото-
рой еще сохраняется стыдливость, спо-
собны, каждый из них, к облагора-
живанию, однако они становятся на
путь порока, если первый делается
подлым, а вторая — бесстыдной. Это
без исключений подтверждается на
опыте.
2) Так здесь разрешается задача:
как привести человеческий род к до-
бродетели? Я отвечаю: исключительно
посредством того, что между обоими
полами восстанавливается естествен-
ный союз. Помимо этого, не существует
никакого нравственного воспитания че-
ловечества.
§ 8
Союз, описанный выше, называется
браком. Брак — это совершенный союз
двух лиц обоего пола, основанный на
половом влечении и являющийся своей
собственной целью.
Для исследующего философа он учре-
ждается благодаря половому влечению,
присущему каждому полу. Однако вовсе
не обязательно, чтобы кто-либо из двух
лиц, желающих вступить в брак, это
осознавал. Женщина вообще никогда
не может этого сознавать, она может
сознавать только любовь. И постоян-
ство брака никоим образом не обуслов-
лено удовлетворением полового влече-
ния. Цель эта может полностью отпасть,
и тем не менее брачный союз в полной
своей сердечности может сохраняться
в дальнейшем.
Философы, считавшие себя обязан-
ными указать на цель брака, отвечали
на этот вопрос различным образом. Од-
нако брак не имеет какой-либо цели
помимо его самого. Он есть своя соб-
ственная цель. Брачное состояние —
подлинный, требуемый природой способ
существования взрослого человека того
и другого пола. Только в этом союзе
раскрываются все его способности (Ап-
lagen). За его пределами многие и
как раз самые замечательные стороны
человечества остаются нереализован-
ными (unangebaut). Насколько мало
следует относить существование челове-
ка вообще только к какой-либо чувст-
венной цели, настолько мало она явля-
ется необходимым способом [существо-
вания] брака.
Брак есть союз двух лиц: одного муж-
чины и одной женщины. Женщина, от-
давшаяся полностью одному, не может
отдаваться другому, ибо ее достоинство
зависит от того, чтобы она полностью
принадлежала одному этому Единст-
венному. Мужчина, который должен
стремиться к удовлетворению стремле-
ний и малейших желаний [своей] Един-
ственной, чтобы сделать ее счастли-
вой, не может выполнить желаний еще
и других, которые не соединены с
ним. Полигаления послужила предпо-
сылкой мнения, [распространенного
среди] мужчин, будто женщины в отли-
136
чие от мужчин — неразумные существа,
безвольные и бесправные орудия в ру-
ках мужчин. [...]
§ 9
Следовательно, брак — не выдуман-
ный обычай и не произвольное установ-
ление, но это необходимое и совершен-
ное отношение, определенное природой
и разумом в их единении. [...] К учреж-
дению или установлению брака не имеет
никакого отношения правовой закон,
но стоящее гораздо выше него законо-
дательство природы и разума, которое
благодаря своему наличию создает
сферу юридического законодательства.
Рассмотрение брака только как юри-
дического союза привело бы к неприс-
тойному и безнравственному представ-
лению. Возможно, из-за этого создалось
ошибочное мнение, что брак — это
[всего лишь] совместная жизнь свобод-
ных существ, как и все, что опреде-
ляется через понятие права. Было бы
дурно, если бы эта совместная жизнь
основывалась и регулировалась всего-
навсего принудительными законами.
Брак должен быть прежде брачного
права, так же как сначала должны
быть люди, прежде чем можно вообще
вести речь о праве. Откуда появляет-
ся первое, об этом правовое понятие
спрашивает так же мало, как и от-
куда появилось и последнее. Если
брак уже дедуцирован, как это и про-
изошло, то тогда только пора поставить
вопрос: насколько к этой [взаимной]
связи [людей] применимо правовое
понятие, какие судебные тяжбы могли
бы возникнуть и каким бы образом они
разрешались или, поскольку мы обуча-
ем реальному естественному праву,
какие права и обязанности могло бы
иметь государство — воплощение (der
sichtbare Verwaiter) права — в частно-
сти, в брачных делах и вообще в области
взаимоотношений полов. [...]
Система учения о нравственности
согласно принципам наукоучения
§ 27
Об обязанностях человека в соответствии
с его особым природным состоянием
Среди разумных чувственных су-
ществ, которых мы называем людьми,
существует только два природных отно-
шения, оба из которых основаны на при-
родном установлении, [направленном]
к продолжению рода: отношения супру-
гов друг к другу и отношения родителей
и детей. И о тех и о других мы обстоя-
тельно говорили в нашем естественном
праве. Поэтому мы отсылаем читателя
туда, а здесь только подведем итоги
сказанному.
А. О взаимоотношениях супругов
I
Отношения супругов основываются,
как сказано раньше, на организации
природы в двух различных полах для
продолжения рода. Средство, природа
которого служит здесь, как и повсюду,
достижению цели в свободном сущест-
ве,— это природное влечение, и отноше-
ние этого особого влечения к свободе
[такое же], как и отношение всех при-
родных влечений, что достаточно обсу-
ждалось выше. Само влечение не может
ни создаваться, ни уничтожаться посре-
дством свободы — оно дано. Природная
цель достигается постольку, поскольку
действие свободного существа порож-
дается непосредственно влечением. Это
правило действует при природном стре-
млении полов к соединению в большей
мере, чем при каком-либо другом влече-
нии. Идея (Begriff) может лишь препят-
ствовать или способствовать тому, что
влечение становится действием, но его
самого искоренить или себя поставить
на его место так, чтобы действие было
обосновано непосредственно в понятии
цели, а не только дано опосредованно
во влечении, она не может. Человечес-
кий род продолжается не согласно иде-
ям, возникающим в результате свобод-
ных решений воли.
Следовательно, на первый взгляд ка-
жется, что об удовлетворении этого при-
родного влечения следовало бы сказать
то же самое, что уже было сказано об
удовлетворении природного влечения
вообще. Влечение, действительно, дол-
жно иметь место, а его потребность не
должна искусственно создаваться си-
лой воображения. Его удовлетворение
можно себе позволить исключительно
как средство для достижения цели.
Ближайшая цель здесь — продол-
жение нашего рода. Эта цель долж-
на быть отнесена к нашей высшей
конечной цели — господству разу-
ма. [...]
137
II
III
Наше исследование было бы закон-
чено и не было бы никакого брачного
отношения и никаких брачных обяза-
тельств, если бы цель природы требова-
ла только деятельности двух лиц. Изве-
стно, и выше напоминалось снова, при
каких условиях можно действовать,
исходя из требования природного влече-
ния, и также не представляет затрудне-
ний считать дозволенным свободное
взаимодействие двух лиц при условии
согласия обоих.
Но это сюда не относится. [...]
Невозможно, чтобы разумное сущес-
тво стремилось вести себя только как
страдательное и подвергаться чужому
влиянию в качестве простого объекта
пользования. Голое страдание противо-
речит разуму и исключает (hebtauf) его.
Из этого следует: в женщине, несомнен-
но, разум присутствует и оказывает вли-
яние на формирование ее характера,
ее половое влечение не может проявля-
ться как влечение к простому страда-
тельному состоянию, напротив, оно дол-
жно точно так же превратиться во вле-
чение к деятельности. Без ущерба для
природного установления, которое ведь
также должно существовать, это может
быть только влечением удовлетворить
мужчину, но не самое себя, отдаваться
не ради себя, а ради другого. Такое
влечение называется любовью. Лю-
бовь — это природа и разум в их
первоначальном объединении.
Нельзя сказать, что долг женщины —
любить, ибо к любви примешивается
природное влечение, не зависящее от
свободы; но можно сказать, что там,
где только есть расположение к нрав-
ственности, природное влечение не мо-
жет проявляться ни в какой другой
форме (Gestalt), кроме любви. [...]
Нецеломудрие сердца женщины, заклю-
чающееся как раз в том, что половое
влечение проявилось у нее непосредст-
венно,— если даже оно по каким-либо
причинам никогда не выражается в
действиях,— является причиной всех
пороков; напротив, женская чистота и
целомудрие, состоящие как раз в том,
чтобы ее половое влечение никогда не
проявлялось как таковое, а только в
форме любви, являются источником
всего благородного и великого в жен-
ской душе. Для женщины целомуд-
рие— принцип всей ее нравственности.
Если женщина отдается мужчине из
любви, то отсюда с моральной необхо-
димостью возникает брак.
Прежде всего о женщине.
[...] В простом понятии любви содер-
жится понятие брака в вышеуказанном
значении, и сказать, что нравственная
женщина может отдаваться только из
любви,— значит одновременно сказать:
она может отдаваться только при усло-
вии брака.
О мужчине. Весь нравственный ха-
рактер женщины определяется данными
условиями. Однако никто не может тре-
бовать жертвы человеческого характе-
ра. Мужчина поэтому может принять
отдачу себе женщины только на усло-
виях, на которых она сама может отда-
ваться. В противном случае он обра-
щался бы с ней не как с моральным
существом, а как с вещью. Даже если
бы женщина отдалась по свободной
воле на других условиях, мужчина не
мог бы принять ее покорности. Это ни
в коей мере не касается законодатель-
ства: с кем поступают в соответствии
с его волей, с тем не поступают неспра-
ведливо. Но мы не могли бы восполь-
зоваться безнравственностью друго-
го — здесь это абсолютная подлость,—
сохранив при этом собственную нрав-
ственность.
Из этих положений вытекает, что
удовлетворение полового влечения поз-
волительно только в браке (в указан-
ном смысле слова), а вне его означало
бы для женщины полное уничтожение
ее нравственности, для мужчины же —
соучастие в этом преступлении и исполь-
зование животной склонности. Никакой
другой союз лиц обоего пола, заключен-
ный для удовлетворения влечения, не
может быть нравственным помимо со-
вершенного и неразрывного брака. То-
лько в браке союз полов, несущий на
себе следы животности, приобретает
совсем иной, достойный разумного су-
щества, характер. Он становится совер-
шенным сплавом двух разумных инди-
видуумов в единое целое. Безусловная
отдача со стороны женщины, обет сер-
дечной нежности и великодушия со сто-
роны мужчины. Женская чистота оста-
ется нетронутой в браке, и только в нем.
Женщина всегда отдается только люб-
ви, и даже у мужчины природное вле-
чение, в котором, кроме того, он может
138
себе признаться, принимает иную фор-
му,— оно становится взаимной любо-
вью.
Союз супругов расширяется с помо-
щью взаимных отношений, сердечность
его растет вместе с длительностью бра-
ка.
Нельзя указать на какие-либо требо-
вания к брачным отношениям. Если
таковые есть и должны быть, то брак
сам есть свое требование; если он не
таков, то он оказывается единствен-
ным обоюдным преступлением, которое
не поддается исправлению посредством
правил нравственности.
Я хотел бы сделать некоторые выво-
ды. Абсолютное предназначение каждо-
го индивидуума обоих полов — всту-
пить в брак. Физический человек, так
же как и человек моральный,— это не
есть мужчина или женщина, но есть их
единство (beides). Имеются черты чело-
веческого характера, и притом самые
благородные, которые могут сформиро-
ваться только в браке,— преданная лю-
бовь женщины, жертвующее всем для
своей подруги великодушие мужчины,
необходимость быть достойным уваже-
ния, когда хотят исходить не из собст-
венных желаний, а из желаний супру-
га, истинная дружба — дружба воз-
можна только в браке, так как она
обязательно в нем возникает, отцовские
и материнские чувства и т. д. Первона-
чальные стремления человека эгоистич-
ны; в браке сама природа направляет
его забываться в другом человеке; брач-
ный союз обоих полов — единственный
способ облагородить человека, [выводя
его из состояния] природности. Не сос-
тоящее в браке лицо — человек лишь
наполовину.
Однако нельзя сказать женщине:
«Ты должна любить»— и никакому
мужчине: «Ты должен быть любимым и
любить в свою очередь», так как это
не совсем зависит от свободы. Но можно
представить как абсолютную заповедь:
от нашего знания не может зависеть
наше решение остаться вне брака. Ясно
продуманное намерение никогда не
вступать в брак абсолютно противоре-
чит долгу. Остаться в безбрачии не по
своей вине — большое несчастье, а по
своей вине — большая вина. Эту цель
не позволено приносить в жертву дру-
гим целям, например служению церкви,
требованиям государства или фамилии
или же спокойствию спекулятивной
жизни и т. п., ибо цель быть целостным
человеком выше любой другой цели. [...]
Философские науки. 1972. № 5. С. 120—125
ВИЛЬГЕЛЬМ ФОН ГУМБОЛЬДТ
О различии между полами
и его влиянии
на органическую природу
Ввиду важности конечной цели, кото-
рой прежде всего служит различие меж-
ду полами, обычно назначение его одной
этой целью и ограничивают. Включая
это целиком в понятие пола, в этом по-
следнем все видят лишь установление
природы, предназначенное для воспро-
изводства рода, и потому полагают,
что, если бы род мог сохраняться
иным способом, люди легко смогли бы
обойтись без половых различий, по-
скольку нередко кажется, что этот фак-
тор даже мешает развитию родовых
признаков в отдельных индивидах. В
лучшем случае признается очевидный
факт благотворного влияния одного
пола на другой. В окружающей приро-
де это явление столь же мало заметно,
поэтому требуется огромное напряже-
ние мысли, чтобы вывести понятие о
различии между полами из ограничен-
ной сферы, куда его обычно помещают,
на безграничный простор. Без этого
различия природа не была бы природой,
ее механизм остановился бы, и связь,
объединяющая все существа, и борьба,
вынуждающая каждого в отдельности
мобилизовать его собственную, прису-
щую ему одному энергию,— все это
прекратилось бы, когда на место этого
различия встало бы скучное и усыпляю-
щее равенство.
Природа устремлена к безгранично-
му. Всем без исключения большим и
прекрасным, что заключено в конечных
силах, стремится она овладеть, объеди-
нив их в целое. Но поскольку эти силы
всегда конечны и подвластны законам
времени, они взаимно уничтожаются
и не могут действовать одновременно.
Это касается не только отдельных сил,
но и вообще двух главнейших способов
действия — образования единичного и
объединения в целое. Ибо действие сил
порождает односторонность, которую
поддерживает своеобразие материала,
тогда как связующая форма требует
многосторонности, и одно требование,
139
возникая, в мгновение ока с необходи-
мостью уничтожает другое. Если же
нужно создать бесконечное действие
при всей ограниченности конечного, то
не остается ничего другого, кроме как
разделить несовместимые качества на
различные силы или хотя бы на раз-
личные состояния одной силы и под на-
тиском потребности побуждать их к
взаимодействию. Именно эти два при-
знака и включает в себя понятие пола.
Для того чтобы уяснить это понятие в
его природном проявлении, лучше всего
исходить из представлений о воспроиз-
водстве рода, но можно и не обращать
на это внимания, представив понятие о
поле в его общем виде, как означаю-
щее своеобразную неравнозначность
различных сил, которые, только слив-
шись, образуют целое, и взаимную
потребность этих сил в образовании
целого путем взаимодействия.
Ибо на одном только взаимодействии
покоится тайна природы. Разнородный
материал сливается, результат этого
слияния снова становится частью боль-
шого целого, и так до бесконечности
каждое новое единство становится все
богаче, каждое новое многообразие
выливается в еще более прекрасное
единство. Материал и форма, разнооб-
разными способами ограничивая друг
друга, обмениваются сущностями, и ни-
когда не различишь, где созидаемое,
а где созидающее. Так объемлет приро-
да сразу единое и многое, противопо-
ложные на первый взгляд, но близко-
родственные в действительности свойст-
ва, из которых одно сохраняет духу по-
кой, тогда как другое устремляет его
к деятельному размышлению.
Пораженный чудесным действием
этих бесчисленных сил, человеческий
дух приходит в отчаянье, пытаясь ра-
зобраться в их священном хаосе. Одна-
ко его природа требует, чтобы он снова
и снова повторял свои попытки. Если
хотя бы одна из них окажется не совсем
неудачной, он сможет перевести свой
взор с потока взаимодействий на сос-
тавляющие его отдельные силы. Все,
что принимало чужой, многократно
измененный различными преломления-
ми облик, будучи обособленным, пред-
стает в своем первоначальном виде.
Ибо все связи в природе обусловлены
внутренним строением сущностей, ни-
какой произвол не нарушает спокойного
течения природных взаимодействий.
Все, что сливается воедино, несет в себе
потребность этого слияния, и характер
действующих сил определяет все явле-
ния природы. В результате путь упро-
щается, но едва ли проясняется. Очень
трудно выявить тот скрытый характер
вещей, который состоит не в совокуп-
ности случайных их проявлений, но во
внутренней их сущности и создается не
перечислением отдельных признаков, но
их единством. Именно потому, что это
высшее единство проявлений, оно не до-
пускает разъединения, являясь внутрен-
нему созерцанию так же, как внешний
облик является глазу; обнаружить его
можно, лишь обладая определенным
чутьем, поскольку и оно должно объяс-
няться при помощи понятий и уста-
навливаться при помощи доказа-
тельств.
Все то, что, как этот характер, являет-
ся конечным результатом объединения
сил, может быть понято только объеди-
ненными силами. Мысль и чувство
должны объединиться в единое дея-
тельное целое. Рассудок исследует при-
роду и способ действия всего сущего
посредством понятий, фантазия создает
внешний вид явления, форму для со-
держания, и только единство, в котором
дух стремится закрепить этот двойной
результат, может в какой-то степени
соответствовать изучаемому объекту.
Исследователь не должен пренебрегать
никаким внешним проявлением энергии,
принимая в расчет все поле ее дея-
тельности. При изучении телесного мира
он должен довериться нравственному
чувству и никогда не упускать из виду
целого, все равно, идет ли речь об об-
ширном мире природы или об узком
круге человечества. Тогда только внеш-
ний чувственный образ предмета прев-
ратится в зеркало, отражающее его
внутреннее устройство.
Прежде всего для прояснения и обла-
гораживания своей моральной природы
человек должен пристально и обстоя-
тельно изучать свою физическую приро-
ду, тем более что она предусмотри-
тельно упростила ему это изучение.
Уже в чисто телесной части его сущест-
ва безошибочно записано то, чем он
должен руководствоваться в сфере мо-
рального. Однако глаз наблюдателя
лишь изредка способен в достаточной
степени разобраться в этих письменах.
Человек изначально опасается, что
слишком вольная игра фантазии приве-
ло
дет к ошибке, поэтому его внимание
уходит в сторону от предмета; еще чаще
недостаточное духовное развитие и
вовсе не дает возникнуть наблюдатель-
ности. Не вызывает сомнений, что физи-
ческая и моральная природа человека
составляют одно великое целое и подчи-
няются одним и тем же законам. После
изучения физического мира и познания
внутренней жизни духа остается еще
уяснить взаимосвязи этих столь различ-
ных сфер и сформулировать законы, ко-
торые, управляя ими обеими, обеспечи-
вают высочайшую степень единства
природного целого. Даже если бы эти
законы оказались малочисленными и
совсем простыми, они и тогда должны
были бы охватить все богатое разнооб-
разие особенного. И человеку было бы
легче повиноваться тем же законам
и в них раскрывать сокровеннейшие
тайны своей сущности. При этом именно
в области человеческих чувств и страс-
тей перед исследователем открываются
такие глубины, в которые он не может
проникнуть,— только если выйдет за их
пределы. Чем ближе какое-либо явле-
ние к чисто физической природе челове-
ка, тем труднее объяснить его только с
точки зрения морали. Тогда и следует
обратиться к самой по себе этой физи-
ческой природе, и то, что неясно про-
сматривается в запутанном и сложном
организме, нужно искать в другом
месте, там, где оно предстает в простых
и отчетливых чертах. Где же еще искать,
если не в самой же природе, в ее менее
запутанном, зато более обширном хо-
зяйстве? Через природу человек должен
научиться понимать самого себя и в ней
находить корни, из которых произра-
стают нежнейшие цветы его души. Ра-
зобравшись в этом, уже не так трудно
обозреть всю конструкцию, вплоть до
мельчайших ее ответвлений. Вот тот
исходный пункт, отправившись из кото-
рого знаток физической природы и ис-
следователь моральной должны рука об
руку взойти на крутую вершину, с кото-
рой каждый из них сможет увидеть свою
область в новом и единственно истин-
ном свете. Конечно, человеческих сил
недостаточно, чтобы достичь самой вы-
сокой точки этой вершины. Но любое
познание природы будет все дальше
уводить от истины, если к ней не стре-
миться, если не сделать ее своей ясной
целью при исследованиях в любой из
двух упомянутых областей.
Состоящая из конечных сил природа
способна создать из них бесконечность.
По ее законам смертное существо,
прежде чем уйти из жизни или утратить
жизненные способности, оставляет вме-
сто себя потомство, так что, хотя от-
дельное и изменяется, целое продол-
жает оставаться нерушимым единством.
Забота о продолжении рода, вопреки
преходящему бытию индивидуумов,—
это первое явление, которое предстает
перед нами при самом общем взгляде
на природу в целом. Однако природа
не ограничивается продолжением, как
таковым, устремляясь к более высоким
целям. В отдельном существе совер-
шенство возникает не сразу, форми-
руясь при переходе от низшей ступени
к высшей. Тем самым природа, бросив
в землю самое первое зерно, может уже
дальше, не прикладая рук, спокойно
наблюдать возникновение ряда живых
существ, которые развиваются сами со-
бой, подобно бесконечной цепи, но все
же устремляясь к определенной цели.
Среди всех связей, которые мы можем
осознать, этой двойной цели служат вы-
сочайшие, сложнейшие и сокровен-
нейшие. Если бы человеческий дух был
в состоянии подробнее изучить эти свя-
зи в зависимости от характера образую-
щих их сил, тогда он с большим осно-
ванием мог бы благоговеть перед этой
глубокой тайной.
При всяком порождении возникает
нечто, чего не было до сих пор. Подобно
сотворению, рождение созидает новое
бытие, отличаясь от первого только тем,
что при рождении новому должен пред-
шествовать уже имеющийся материал.
Несмотря на эту необходимость, порож-
денное обладает своей собственной жиз-
ненной силой, не зависящей от того,
кто его породил, и не объяснимой через
него. Возникновение этой силы — не-
постижимая для нас тайна. Результат
любого развития и роста является
частью того, что развивается и растет,
получая из чужих рук свою оживляю-
щую силу. Но то, что возникает пу-
тем рождения,— это самостоятельная
сущность, обладающая собственной
жизнью и собственным организмом
и способная порождать себе подобное
так же, как была порождена сама.
Хотя способность к воспроизводству
распространена в природе повсеместно,
ни одна сила не способна создать
жизнь и организм механически; ни одна
141
мудрость не в состоянии определить
их путь. Порождение отлично и от раз-
вития, его лучше было бы назвать про-
буждением; все последующее развитие
порожденного принадлежит только ему
самому, но не его родителю. Известно,
что предшествует рождению, очевидно,
и то, что за ним следует. Как же они
соотносятся? Это скрыто от нас непро-
ницаемой завесой. Тогда как рождение
по отношению к родившемуся есть про-
буждение, для рождающего сущест-
ва — это мгновенное состояние, отме-
ченное не только высшим напряжением,
но и объединением всех сил. Сила,
оживляющая все живое и органическое,
являя собой единство, может возник-
нуть только из себе равного. При этом
всякое порождающее существо чувст-
вует, что все его собственные одно-
родные силы настроены на высочай-
шую гармонию, а также всякое порож-
дение есть слияние двух различных
неоднородных принципов, из которых
один, воздействующий, называется по-
рождающим (в узком смысле слова),
а другой, претерпевающий воздействие,
называется воспринимающим. Так при-
рода напоминает своим детям, кото-
рым, как существам конечным, не дано
владеть всеми качествами в одинако-
вой степени, о том едином, что только
и способно к высоким стремлениям,
посылая им минуты, когда они забы-
вают, что обречены на раздельное су-
ществование.
Взаимодействие порождающего и
воспринимающего ответственно не толь-
ко за продолжение рода в физическом
мире. Тем же путем возникает самое
чистое и одухотворенное чувство; отсю-
да может возникнуть даже мысль, этот
тончайший и совершеннейший побег на
древе чувственности. Духовная порож-
дающая сила есть гений. Где бы она ни
явилась — в фантазии художника, в
открытии ученого, в энергии действую-
щего человека,— она всегда творчест-
во. До сих пор еще ничего не говори-
лось о значении ее творений для всего
сущего, и это нельзя прямо вывести ни
из уже сказанного, ни из уже извест-
ного. Хотя в царстве мысли, в пределах
обязательных логических зависимостей
всегда должна быть очевидна связь но-
вого с данным, гений идет другим путем.
Ибо по-настоящему гениальное — не
только лишь быстро полученный вывод
из взаимосвязанных положений, это
действительно находка, когда гениаль-
ное прозрение приносит нам нечто, ни
к чему ранее существующему не сво-
димое. Все, что несет на себе отпечаток
гения, можно уподобить отдельному су-
ществу со своей органической жизнью.
Его природа сама предписывает ему за-
коны — не так, как теория, выведенная
рассудком из понятий, дает нам вопло-
щенные в мертвых буквах правила, но
сама через себя, принося с собой залог
своего продолжения, ибо каждое ге-
ниальное творение вдохновляет гения
снова и снова, и таким образом ге-
ниальность продолжает свой род.
Обусловленная вдохновением, дея-
тельность гения остается ему самому не-
понятной. Она не идет проторенными
путями, проявляясь то там, то здесь, и
напрасно было бы пытаться пройти по
ее запутанным следам. Здесь невозмож-
но что-либо рассчитать, нельзя даже
предсказать, будет ли продукт этой
деятельности нарушающим все прави-
ла или закономерным. Деятельность
гения может лишь опосредованно спо-
собствовать закономерности результа-
та — тем, что она подчиняется своим
законам и в момент творения не до-
пускает никаких других влияний на
произведение, кроме тех, которые вы-
званы общим состоянием творца. В мо-
мент творения все его силы сливаются
воедино, ни одна из них не остается
свободной для праздного созерцания,
ни для хладнокровного анализа. Само-
деятельность и восприимчивость при-
сутствуют в нем в равной степени,
и единственное, что ему удается осо-
знать,— это союз двух неравноправных
вещей. Только взаимовлияние самодея-
тельности и восприимчивости дает ему
возможность самовыражения,— воз-
можность, отбросив все случайное, сде-
лать самого себя объектом рефлексии.
Это разделение является неотъемлемым
для всякого гениального творчества,
поскольку гений извлекает необходимое
из глубин своего сознания, что воз-
можно только путем полного отрешения
от эмпирического бытия. Это разделе-
ние, поскольку только оно служит целям
творчества, требует высшей объектив-
ности, то есть переходящей в потреб-
ность способности схватывать необхо-
димое. Эта способность рождается во
внутреннем мире гения, или, точнее,
ему приходится превращать в необходи-
мое свое собственное субъективное и
142
случайное бытие. Художник никогда не
создаст шедевра, если он не способен
сделать своим подлинным образцом
идеальную красоту, черты которой рож-
даются из глубины его воображения;
философ, обогащающий множество
идей, не достигнет никогда успеха, если
истина, извлекаемая им из глубин его
духа, не приводит в движение его внут-
ренний мир, подобно внешнему объек-
ту; и никогда в трудных случаях жизни
деятельный человек не сможет гениаль-
но расценить запутанные пружины ме-
ханизмов, если он не способен выплес-
нуть в окружающий мир свое Я или,
распространив свое Я, объять окружаю-
щее.
Самый момент возникновения нового
бытия неуловим, легче пронаблюдать
состояние, ему предшествующее. В этом
состоянии творческого озарения одно-
временно возникают ощущения пере-
полненности и недостатка, которые и де-
лают порождение возможным. Сила
концентрируется в самой себе, достигая
вершины своего богатства и величия,
подвижности и великолепной готовно-
сти к деятельности. Эту силу можно при-
вести в движение одним только воспо-
минанием о ней. Уже в этом движении
заложены готовые прорасти семена
беспокойной страсти. Несмотря на свое
богатство, она ищет еще чего-то другого
и, только объединившись с этим другим,
образует законченное целое. Если ее
поиски увенчиваются счастливой наход-
кой, она стремится к объединению, в ко-
тором исчезает всякое отдельное бытие.
Так возникает волнообразное движе-
ние, последовательность взлетов и па-
дений, и страсть достигает высочай-
шего напряжения. Все ожидания наце-
лены теперь на созидание, и собственное
Я отрекается от себя, чтобы целиком
отдаться сотворению нового. Из этого
высшего бытия вырастает новое бытие.
Этот момент является решающим также
и для творческой деятельности. Шедевр
живописи бывает закончен, если в один
и тот же момент завершают работу
и воображение художника, породив-
шее картину, и его рука, картину соз-
давшая. Осуществленное изображение
представляет собой лишь отзвук этого
решающего момента.
Отчуждающее явление состоит в том,
что силы, столь необходимые друг другу
и друг к другу стремящиеся, должны
существовать отдельно и предназна-
ченное для слияния не может объеди-
ниться. Для рождения вообще нужны
две неравные силы; в природе эти силы
могут либо слиться в одном существе,
либо существовать отдельно. Поскольку
рожденное всегда одного рода с по-
рождающим его и на него похоже, ка-
жется странным, почему не может непо-
средственно происходить одна жизнь от
другой, из одной силы — другая? По-
скольку понятие чистой силы не содер-
жит пока ничего противоречивого, мы
должны искать противоречия в том, что
ее ограничивает.
Жизненная сила, одушевляющая ор-
ганическую природу, требует для себя
физической оболочки. Сила и оболочка
составляют нерасторжимое единство,
поскольку они друг с другом взаимодей-
ствуют. Таким образом, в каждом орга-
ническом существе связаны действие
и ответное ему действие. Насколько
неуловим процесс порождения, настоль-
ко же неясно, как влияет состояние по-
рождающего начала на порождаемое
и почему, как отчетливо свидетельст-
вуют гениальные произведения, порож-
денное подобно тому, что его породило.
Рождение органического существа тре-
бует двойного влияния, одного — свя-
занного с действием, а другого — с
ответным действием, что невозможно
в пределах одной и той же силы и в
одно и то же время.
Здесь и начинается различие между
полами. Порождающая сила приспо-
соблена больше для воздействия,
воспринимающая — больше для ответ-
ного действия. То, что оживляется пер-
вой, называем мы мужским, а то, что
второй,— женским. Все мужское выка-
зывает больше самостоятельности, все
женское — больше страдательной вос-
приимчивости. Однако это различие
заключается скорее в общей направ-
ленности, а не в способностях. Дея-
тельная сторона — она же и страда-
тельная, и наоборот. Нечто целиком
страдательное немыслимо. К страда-
тельности (восприятию внешнего воз-
действия) относится по меньшей мере
соприкосновение. Однако к тому, что
не обладает способностью к действию,
нельзя прикоснуться, его можно лишь
пройти насквозь, ибо оно — ничто. По-
этому страдательность можно рассмат-
ривать как ответное действие. А дея-
тельная сила (как мы помним, речь идет
о конечных силах) подвластна условиям
143
времени и в пределах материала всегда
связана с чем-либо страдательным.
Не входя в более глубокий анализ, мы
видим всегда взаимное соответствие
воздействия и восприятия в любом че-
ловеке. Деятельнее всего дух, но он и
самый возбудимый, а сердце, которое
больше всего восприимчиво к любым
впечатлениям, отвечает на них с жи-
вейшей энергией. Поэтому только на-
правленность отличает мужскую силу от
женской. Первая начинается, благода-
ря своей деятельности, с воздействия,
принимая впоследствии, благодаря сво-
ей восприимчивости, обратное действие.
Вторая сила идет в противоположном
направлении. Благодаря восприимчиво-
сти она принимает воздействие извне и
возвращает его со своею деятельностью.
Этот двоякий характер выражает так-
же различное положение сторон, участ-
вующих в порождении. У них чувство
переполняющей силы сочетается с бо-
лезненным ощущением недостатка. Од-
нако там, где есть мужское начало, ца-
рит прежде всего сила — сила жизни,
до предела очищенная от всякого мате-
риала; ощущение недостатка направле-
но здесь на необходимое существо, спо-
собное дать этой энергии достаточно
материала для деятельности и смяг-
чить ее бурное стремление, выражая в
ответном действии свою восприимчи-
вость. В кругу женственности развиты
противоположные способности: велико-
лепное, льющееся через край изобилие,
слишком богатое, чтобы быть приве-
денным в действие собственной энер-
гией, стремится обрести дополняющее
его существо, которое оживило бы его
собственный материал и увеличило бы
его собственную силу, вынудив ее своим
действием к ответному действию. В пер-
вом случае имеется сила, которая
сосредоточивается в одной точке и стре-
мится из нее наружу. Она ищет вовне
материал, который, будучи сам по себе
недостаточным, находит приложение
своей деятельности. Во втором случае
мы находим полноту субстанции, кото-
рая стремится в определенной своей
точке принять внутрь себя посторонний
предмет и зачать от него единство.
Итак, одна сила удовлетворяет желание
другой, и обе они сливаются в гармо-
ническое целое.
Также и в духовном порождении мы
находим не просто равновеликое вза-
имодействие, но такое же различие по
полу. Ум, предназначенный для творе-
ния, устроен совершенно иначе, чем тот,
который определен для восприимчиво-
сти. Трудно даже просто заметить такие
тонкие различия в умственной и нравст-
венной сфере и гораздо труднее изобра-
зить их. Если гений обладает мужской
силой, то он, творя, будет воздейство-
вать разумом на идеальный объект. Ес-
ли же, напротив, ему свойственно жен-
ственное изобилие, он, воспринимая, бу-
дет преломлять воздействие этого
объекта в избыточном своем воображе-
нии и отвечать на это воздействие.
Следовательно, отличие это обнаружи-
вается во внутреннем состоянии твор-
ца в процессе творчества, хотя опытный
взгляд сумеет уловить его и в самом
произведении. Таким образом, каждое
истинно гениальное произведение есть
плод свободного, самодостаточного и в
своем роде неуловимого согласования
воображения с разумом; мужской ра-
зум его углубляет, а женственное вооб-
ражение делает его наполненным и пре-
лестным *. При этом различие между
полами вообще как различие природ-
ное должно быть насколько возможно
возвышаемо формирующей волей до
единства; поэтому тот же гений, если он
разбирается в своем произведении, бу-
дет стараться привести каждую из этих
сил в состояние чистой уравновешенно-
сти, вплоть до полного забвения этого
различия. Яснее, чем в данном случае,
проявляется это различие в практиче-
ской жизни. Где добродетельный чело-
век, охваченный возвышенным чувством
почтения к закону, жертвует своим
счастьем или своей жизнью ради выпол-
нения долга, там мы видим величествен-
ное и героическое проявление мужской
силы. Моральное чувство достигает
большого напряжения, голос долга при-
зывает к действию, и человек чувст-
* Очень трудно провести это сравнение в
отдельных случаях, так как редко две личности
обладают описанными различиями в очевидной
степени. Позволю себе, однако, для примера про-
тивопоставить друг другу Гомера и Вергилия,
Ариосто и Данте, Томпсона и Янга Платона
и Аристотеля. По меньшей мере трудно не согла-
ситься с тем, что названные в парах первыми
в отношении исходящей из них силы обнару-
живают более богатое воображение, тогда как
названных вторыми характеризует разум, с опре-
деленностью, переходящей в жесткость. Приме-
ром бесполого гения может служить Софокл, сво-
бодный и от жесткости, и от слишком богатого
воображения, его можно поместить между Эсхи-
лом и Эврипидом.
144
вует себя обязанным последовать на
этот зов. Напротив, где добродетель,
соединенная с воображением, напол-
няется ее очарованием, там моральное
чувство можно считать в большей мере
воспринимающим, чем порождающим.
Сила воображения придает этому чув-
ству благородный облик, органично
вливается в него и стремится объеди-
нить его со своим существом, тем самым
добродетельное деяние, имеющее место,
является результатом не полностью
свободной и самостоятельной силы, но,
скорее, силы ответного действия.
То же своеобразие порождающей и
воспринимающей сил, которое мы на-
блюдаем в момент их высшей действен-
ности, обнаруживается также и во
всем остальном их бытии. Повсюду
в первой из них выражена сила порож-
дения, свободно дающая от своего изо-
билия, повсюду в последней энергия
восприятия проявляется в твердом
удерживании воспринятого. И хотя наш
взгляд, невнимательно скользя по по-
верхности неподвижного бытия сущно-
стей, всегда торопится увидеть их в
действии, все же природные силы обя-
заны своей продолжительностью имен-
но этой незаметной жизни. Ибо это бы-
тие есть не что иное, как непрерывная
действенность, беспрестанная подготов-
ка деятельности, которую мы замечаем
только в ее конечной стадии, когда
постоянная стремительность доводит
силу до выплескивания из ее обычных
границ. Наши грубые чувства способны
воспринять лишь телесное действие,
тогда как тонкое, но мощное влияние,
непосредственно распространяющееся
на все живое, от нас ускользает, подоб-
но незаметному дуновению. Таким же
образом порождающей и воспринимаю-
щей силам вверена не только забота
продолжения рода, не просто порожде-
ние, свершающееся у нас на глазах.
Также и поддержание, а поддержание
конечного есть непрерывная смерть в
сочетании с вечно возрождающейся
жизнью, также и скрытое от нас воз-
рождение суть результаты их работы.
Если бы природа другим путем достига-
ла цели продолжения рода, она все
равно не смогла бы обойтись без того
взаимодействия, в котором взаимно
дополняют друг друга силы, связанные
с двумя полами.
Природа, используя конечные средст-
ва для достижения бесконечных целей,
145
основала свое здание на столкновении
сил. Все конечное нацелено на разру-
шение, и только небесный покой царит
над сферой действия того, что отрицает
само себя. Разрушающей деятельности
одной силы должна противодействовать
другая, и каждая из них мешает другой
достигнуть цели, тем самым обе выпол-
няют причудливый замысел природы.
Однако она выигрывает эту борьбу,
только если рассматривать ее в полном
объеме и на протяжении всех ее эпох;
иными словами, она равна содержанию
ее законов. В каждый отдельный период
борьба все еще продолжается, и не
имеющее ничего должно довольство-
ваться тем, что обладает в высшей сте-
пени возможным. Будучи не в состоя-
нии выйти из своих границ, одна сила
с необходимостью заполняет пустоты
другой; и таким образом любая дея-
тельность исчерпывает сама себя, без-
действие же запрещено, поэтому отдых
состоит в смене видов деятельности.
Высшая сила требует объединения про-
тиворечивых условий. Устойчивое по-
стоянство должно сочетаться с беспо-
койным напряжением. Но напряже-
ние — это огонь, снедающий сам себя;
чтобы не утратить интенсивности, оно
должно, избавившись от сдерживаю-
щей его массы, зарядить энергией ма-
териал, которым оно обладает. Кроме
того, существуют также силы, дейст-
вующие именно благодаря массе; при-
меры этого мы находим прежде всего
в неживой природе, где действует
объединенная энергия отдельных, слу-
чайно оказавшихся рядом частей. В
случае, когда напряжением завершает-
ся восприимчивость, она лишается
тем самым услаждающего покоя. Вся-
кая энергия требует сопротивления,
необходимого для постоянной устойчи-
вости, требует большей способности
воспринимать, а не отвергать посторон-
нее воздействие, большей расположен-
ности к претерпеванию и к тому же
богатого материала. Этот материал сам
по себе настолько нацелен на перера-
ботку посторонней энергии, что для
него немыслимо собственное самостоя-
тельное напряжение. Так, поэтическая
сила, создавая в сверкающем огне об-
раз за образом, не дает чувствам
воспринимать внешние впечатления;
в свою очередь чувства, объемля дейст-
вительность животворящим теплом,
препятствуют стремительному полету
в страну вымысла.
Мужская сила, предназначенная для
оживления, образуется сама собой и
благодаря собственному движению.
Весь имеющийся в ней материал она
преобразует в неделимое единство. Чем
материал богаче и сложнее, тем изну-
рительнее напряжение и вместе с тем
значительнее действие. Материал по
своей природе не может быть предназ-
начен для соединения. Мужская сила
должна быть для материала руководя-
щим принципом. Так, заключенная в
себе, она направляет свое действие
вовне. Оживленная сильным порывом
к деятельности, она стремится найти
предмет, который можно было бы на-
полнить собой; но в этот момент она
является только самостоятельностью,
лишенной всякой восприимчивости. Та-
кое напряжение изнуряет, оно подобно
мощному, но быстро исчезающему ду-
новению ветра. Вместе с ощущением
ослабевающей энергии у нее рождается
стремление к восприимчивости, и она с
готовностью приходит в спокойное сос-
тояние там, где до этого была чисто
деятельной. Итак, она есть то, что есть,
через себя самоё и свойственную ей
форму. Человек, обуреваемый жаждой
деятельности, чувствует, что он стес-
няет сам себя. Наблюдательный его дух
помог ему набраться разнообразного
опыта на дороге жизни, создать для
себя высокие идеалы; многие чувства
движут им: то заслуги на поприще
созидания нового, к которым его влечет,
то участие и сочувствие по отношению
к существам, которых он стремится
облагородить. Его грудь не может
вместить всех этих возвышенных обра-
зов, и горячая жажда деятельности
увлекает его. Он ищет мир, который
соответствовал бы его желанию. Бес-
корыстный и далекий от мысли о собст-
венном удовольствии, он оплодотворяет
этот мир всей полнотой своей силы.
Так возникает новое создание, и он ра-
достно успокаивается, созерцая своих
детей.
Женская сила, предназначенная для
ответного действия, распространяется
на посторонний предмет и благодаря
постороннему возбуждению. Материал,
которым она обладает в изобилии, спо-
собен объединяться в целое в соот-
ветствии со своей природой; поэтому
он действует благодаря страдательной,
а не деятельной способности. Чем раз-
нообразнее эта сила, тем красивее ее
проявления, но ее напряжение от этого
не зависит. Оно, скорее, находит выход
через различные точки соприкоснове-
ния, а его степень определяется глуби-
ной проникновения, которая зависит,
в свою очередь, от взаимной гармонии.
Материал, связанный с женской силой,
не нуждается в господстве объединяю-
щего принципа, но сам образует единст-
во благодаря своей однородности. В
этом единстве женская сила отвечает
на внешнее воздействие постоянно рас-
тущим огнем, исчерпывающим всю его
действенность. Ее природа делает ее
способной претерпевать сопротивление,
освобождает ее от порывистости, погло-
щающей мужскую силу, потому она
достигает длительности своего действия
за счет постоянства. Она обязана
частью своей действенности самосози-
дательной способности своего материа-
ла, который расширяет и поддерживает
ее. Сердце, наполненное разнообраз-
ными переживаниями и одухотворен-
ное благородными стремлениями, будет
само по себе богатым, но, лишенное
стремительной отваги, неспособное вы-
брать себе направление деятельности,
оно будет терзаемо беспокойством
и тоской. Непонятное самому себе,
обездоленное, несмотря на изобилие,
оно хочет найти существо, способное
дружески распутать переплетения его
чувств. Чем глубже скрыт источник
этого запутанного состояния, тем труд-
нее удовлетворить это желание, но тем
сердечнее отношение к найденному.
Чем дольше оно к нему стремилось, тем
больше открывается точек соприкосно-
вения, и они не расстаются до тех пор,
пока зародыш не превратится в созрев-
ший плод.
Итак, порождающая и воспринимаю-
щая силы различаются не только сте-
пенью, но и типом. Просто взять —
не значит воспринять; первое настоль-
ко же ниже второго, насколько простая
передача ниже порождения. И порож-
дение, и восприимчивость суть высшие,
могущественные энергии; и то и другое
способны производить нечто, беря и
отдавая. Плодородное изобилие есть то,
от чего отрешается первое и с по-
мощью чего второе удерживает вос-
принятое. Истинное различие в харак-
тере двух сил — в том, что восприни-
мающая тяготеет более к материалу,
к телесному миру, а порождающая —
больше к душе, тогда как именно
146
душа есть носитель принципа самодея-
тельности. Благодаря этому различию
они воздают должное требованиям
природы. Поскольку грозящей разру-
шением стремительности мужской силы
нужно что-то противопоставить, эта
сила не может быть однородной. В про-
тивном случае обоюдное изнурение ста-
ло бы результатом борьбы, в процессе
которой, как и везде в природе, по-
бежденный получает новую жизнь из
рук победителя. Тогда изобилие должно
противостоять потребности, однако при-
рода не допускает ни бедности, ни са-
модостаточности, поэтому потребность
снова оказывается связанной с богат-
ством. Поскольку все мужское предпо-
лагает напряженную энергию, а все
женское — постоянную устойчивость,
то беспрестанное взаимодействие того
и другого составляет неограниченную
силу природы, напряжение которой ни-
когда не иссякнет и покой которой ни-
когда не выродится в бездеятельность.
Два условия необходимы для всякого
порождения: живая энергия силы, соб-
ранная в одной точке, и живая полнота
материала, способного во всех точках
воспринять вторжение этой силы. Пер-
вая по природе своей нацелена на отде-
ление, поскольку все, что не есть она
сама, препятствует ее действенности;
вторая нацелена на объединение, чтобы
со всех сторон охватить воздействую-
щую на нее силу. Если гений с помощью
самодеятельного разума (эти явления
одинаковы у всех порождающих су-
ществ) зажигает оживляющее пламя,
которое рождает божественное творе-
ние, то воображение принимает его в
свое лоно и благотворно охватывает.
Порождающая сила не может энергич-
но сосредоточиться, пока она не побо-
рола все, что может помешать ее напря-
жению; воспринимающая сила была бы
не в состоянии охватить одну точку со
всех сторон, если бы она не несла в себе
высшую согласованность. Стремитель-
ность, с которой первая прокладывает
себе путь, склоняется к одному пункту,
и ее неудержимым действием должно
быть всеобщее разделение и разруше-
ние. Напротив, для последней закон —
гармоническая кротость, которую она
приносит с собой, стремление к единст-
ву; сохранение — ее плод. Что пред-
назначено для оживления, должно быть
привлекательным. Всякая же привле-
кательность притягивает внимание к ка-
кому-либо одному состоянию, а чувство
полного равнодушия было бы равно-
значно дремоте или смерти. То, что
оживляется, не должно слишком ща-
дить себя и избегать любого потрясения.
Наоборот, материал, которого коснется
одушевляющая сила, должен проник-
нуться ею целиком и полностью. Обла-
дающее в большей степени формой на-
целено на объединение, но только через
разделение; тяготеющее к материалу,
как и он сам, несет многообразие, но
еще мало расчлененное.
Мы встречаем эти качества везде, где
заметен женский и мужской характеры:
в одном — стремление к порождению
и разделяющий порыв, в другом — ста-
рание объединиться, поддерживая при
этом прежнее состояние. Различные ка-
чества сопутствуют обоим полам по-
всюду в природе, но прежде всего в че-
ловеке, благодаря этому они производят
различное впечатление. Прелестная
грация и мягкое изобилие женствен-
ности волнуют чувства; не только при-
влекательное, но и образное представ-
ление и чувственная связность всех по-
нятий дают воображению богатую и
живую картину; и единство характера,
открытого для всех впечатлений, отве-
чающего на каждое из них с соответст-
вующей сердечностью, трогает нашу
чувствительность. Так, все женское дей-
ствует прежде всего с помощью тех сил,
которые предстают перед людьми в сво-
ей первозданной простоте. Что касает-
ся мужчины и его пола, то он этими
силами не удовлетворяется, опираясь
больше на возможности понятий. Муж-
ской облик отличается большей опре-
деленностью, чем красота и прелесть;
мужские понятия отчетливее и тща-
тельнее выделены, а связи между ними
проще; мужской характер сильный и
имеет твердое направление, но нередко
проявляется как односторонний и жест-
кий. Все мужское больше проясняющее,
все женское больше трогательное. Одно
приносит больше света, другое — боль-
ше тепла. Поскольку в конечной при-
роде жизнь всегда стоит рядом со
смертью, а лучшее возникает только на
месте менее хорошего, постольку и но-
вое бытие должно приходить на смену
тому, что уже было прежде. Сила, увле-
каемая собственной решительностью,
направленная вовне, должна действо-
вать по своему произволу; и, когда она
сметает на своем пути все препятствия,
147
она неизбежно выглядит насильствен-
ной. Поэтому отвага великих свершений
немыслима без жесткости. Новое созда-
ние, однако, не сможет развиваться,
если не окружить его женской заботой,
поэтому у гения, действительно рожден-
ного для деятельной жизни, благодаря
уступчивой мягкости жесткость превра-
щается в достойную твердость.
Совершенство же рождается только
из взаимосвязи качеств, присущих каж-
дому полу; если изучение мужского по-
ла занимает прежде всего рассудок, а
созерцание женского живо задевает
чувства, то полное удовлетворение разу-
му приносит лишь сочетание обоих, то
есть чистая сущность, свободная от всех
различий пола, как достояние идей.
Высшее единство предполагает всегда
направленность в две противоположные
стороны. Единство только тогда имеет
ценность, когда его источник — изоби-
лие, а не бедность; поэтому энергия
и развитие отдельных частей должны
быть не меньшими, чем теснота связей
между ними. Отделение нужно только
для того, чтобы создать отдельное; но
даже такое отделение ограничивает воз-
можность связи. Итак, один пол совер-
шенствуется в одном, другой — в дру-
гом, и оба они, взаимно противодейст-
вуя, сообща способствуют удивитель-
ному единству природы, которое теснее
всего связывает целое и одновременно
позволяет отчетливее всего выделить
отдельное.
Поскольку первоначальная деятель-
ность свойственна порождающим си-
лам, а ответная — воспринимающим,
порождение, как общая их работа,
распределено между ними соответст-
вующим образом. Всякое созидание
предполагает наличие материала, так
как природа привязывает новое к уже
имеющемуся. Этот материал развивает-
ся через порыв, который протекает бла-
годаря своеобразной энергии и по опре-
деленному правилу (а именно по пра-
вилу однородности порождающего и по-
рождаемого). Однако для этого порыва
как для чуждой ему ранее энергии он
должен быть разбужен, это пробужде-
ние и есть начало жизни, как связь со-
зидающего порыва в самом широком
смысле с грубой материей. Первая зада-
ча этого созидающего порыва — само
развитие, после же его завершения —
возмещение того, что организм случай-
но утратил. Кроме этого, он непре-
рывно в действии, чтобы поддерживать
однажды достигнутый уровень разви-
тия. Законы материи, прежде всего хи-
мического взаимодействия, всегда рабо-
тают вопреки законам жизни, то есть
организма, а жизнь, как показывают
результаты новейших исследований,
есть не что иное, как победа послед-
них над первыми, поэтому, чтобы удер-
живать это господство, необходима
непрерывная борьба. Принцип, который
здесь действует, можно назвать жиз-
ненной силой, а созидательный порыв
(в узком смысле) составляет одну из
его частных модификаций. Созидание
требует, следовательно, двух необходи-
мых элементов — грубого материала и
оживления его с целью развития.
Если бы мы хотели распределить эти
элементы между порождающей и вос-
принимающей силами, естественно было
бы приписать последней материал, а
первой оживляющую способность. По
меньшей мере в соответствии с изложен-
ными рассуждениями с порождающей
силой связана энергия, с воспринимаю-
щей — исходно наличествующее, воз-
действуя на которое, энергия достигает
своей высшей ступени. По отношению
к созидающей силе первая выступает
как самодеятельный огонь, вторая —
как сила ответного движения; по отно-
шению к единству действия для первой
характерен сильный объединяющий
принцип, для второй — более свободная
согласованность отдельных частей. Да-
же при поверхностном наблюдении
природы в мужском поле больше за-
метна сила, в женском, не самом по
себе, а в сравнении с тем, от кого исхо-
дит сила,— больше изобилия.
Всякое расчленение в чистом виде не
находит аналогии в законах природы.
Насколько хватит нашего взгляда, мы
видим повсюду, что природа старается
создавать высшее богатство с помощью
простейших средств, не различая су-
щества ни по степени активности, ни по
направлению их сил. В момент сози-
дания и в воспринимающем действует
сила, и в порождающем — материал;
разница состоит только в способе, ко-
торым то и другое взаимно опреде-
ляются. В мужском поле все нацелено
только на воздействие. Поскольку ма-
териал здесь служит только для того,
чтобы это воздействие усилить, пре-
доставить ему некое тело, воздействие
в свою очередь стремится его ассими-
1 48
лировать, вплоть до поглощения его
собственной природы. Женский пол,
напротив, направляет все на ответное
действие. Сила стремится развивать это
действие в материале, обращаясь при
этом с ним очень осторожно. Ожив-
ление совершается усилиями обоих
полов: мужская сила целиком берет на
себя пробуждение, тогда как женская
только расширяет его возможности
и заботится о его поддержании. Ожив-
ляющая сила никогда бы не смогла
воздействовать на материал, если бы не
встречала поддержки в виде собствен-
ной деятельности существа, которому
этот материал принадлежит. Даже са-
мое сильное воздействие может быть
воспринято только благодаря собст-
венной ответной деятельности подвер-
гаемого ему существа; и органическая
природа изгнала из области своего
распространения бездеятельное пре-
терпевание. Снабдив каждый из полов
обеими необходимыми для порождения
силами, природа сделала возможным
восполнение недостатка силы у одной
стороны избытком ее у другой. Когда
мужской силе недостает энергии, только
живость женской силы может спасти
возможность плодородия, что нередко
и в действительности подтверждает наш
опыт, и, наоборот, если женская сила
предоставляет непригодный для вос-
приятия материал, этот пробел помо-
гает восполнить мужская. Это можно
объяснять обменом функциями либо,
что правдоподобнее, возникновением
и поддержанием слабости одной части
за счет необычайной энергии другой,—
энергии, которая не только на высо-
чайшем уровне решает собственные
задачи, но и облегчает таковые проти-
воположной стороне; случаи такого
рода, а также примеры влияния мгно-
венного настроения матери на свойства
плода подтверждают сказанное здесь
также и на путях опыта. Итак, если
и порождение, и восприимчивость тре-
буют как силы, так и материала, то
в первом случае материал нужен толь-
ко потому, что сила не смогла бы без
него действовать, а в последнем необхо-
димость силы вызвана только тем, что
в противном случае невозможно было
бы воздействовать на материал. Тогда
об основном направлении деятельности
обоих полов можно было бы сказать,
что при созидании сила принадлежит
порождающему, а материал — воспри-
нимающему.
149
Чтобы проникнуть через священную
завесу, которой природа окутала свои
святыни, нужно преодолеть трудности,
существование которых выдает уже
сама сложность и разнообразие посвя-
щенных этому предмету теорий. Из них
наиболее правдоподобная довольно точ-
но совпадает с вышеизложенными выво-
дами. Повсюду, где природа поручила
порождение и восприимчивость различ-
ным существам, мы обнаруживаем в
воспринимающем материал, а в порож-
дающем — силу. Для того чтобы то
и другое могло вступить в связь, от
первого требуется выполнение еще
одной функции, состоящей в высвобож-
дении части его материала и превра-
щении его в зародыш с целью буду-
щего развития. Именно в самых тайных
мастерских природы больше всего рабо-
ты творческой и меньше всего — ме-
ханической. Именно здесь следствие
менее всего можно вычислить из причи-
ны: все подобно скорее искрам, заго-
рающимся одна от другой. Это более
всего должны были почувствовать
люди, пытавшиеся объяснить данное
явление механически, в то время как
человеческому рассудку не остается ни-
чего, кроме как находить производя-
щие причины, наблюдать результат и,
ничего не объяснив, умолкать в созер-
цании вершины смиренного почтения
к великой созидательнице, вершины,
к которой может привести только новей-
шее философское естествознание. Уди-
вительно видеть, как природа, будто бы
пользуясь телесными силами лишь по
мере необходимости, стремится одно-
временно перевести свободу, эту основ-
ную привилегию духовного мира, в дру-
гую область своего царства. Она берет
только малую частицу материала и
только для исходного оживления одал-
живает чужую силу. Как только вспы-
хивает первая искра, оживляемое
загорается само собой, принимает
пищу, но использует ее уже по собст-
венным законам.
Почтение ко всякому истинному бы-
тию и стремление придать ему опреде-
ленный облик по собственному произво-
лу характеризуют мужской и женский
характеры, и таким образом оба они
сообща выполняют великую конечную
цель природы — беспрестанное взаимо-
действие формы и материала. Безус-
ловно, противопоставленные форма и
материал должны были бы враждебно
противоречить друг другу. Однако обра-
зом действия, свойственным обоим по-
лам, суровость формы смягчается мате-
риалом, который должен ее воспринять,
а материал подготавливает к восприя-
тию формирующая сила; и только тогда
возможно тесное объединение, на кото-
ром покоится тайна организма. Необ-
ходимость, с которой нуждаются друг
в друге взаимодействующие силы, при-
водит к взаимной зависимости порож-
дающей и воспринимающей сил. Пер-
вая не так ограничена в самостоя-
тельном проявлении своей действенно-
сти, как вторая, на чем основана ее
большая независимость. При этом все
же противопоставленная ей сила ос-
тается главным движущим средством
всякой связи, и именно искусство связи
оберегает в природе высшее бытие,
ввиду чего воспринимающие силы
своим внутренним устройством призва-
ны все больше и настойчивее этой связи
способствовать. Эти силы можно рас-
сматривать как истинно связующую
ленту в природном целом, которая ра-
зыскивает наиболее старательно пред-
меты, способные оживить ее энергию,
и которая дольше всего пребывает при
том, что находит.
Это состояние ведет от воспринимаю-
щей способности к длительной устой-
чивости. Приспособленное своей приро-
дой больше возвращаться в себя, неже-
ли устремляться к дальним пределам,
всякое воспринимающее существо обре-
чено на размеренное, мало меняющееся
существование. Чтобы противопоста-
вить входящей извне силе постоянную
энергию, чтобы связать разъединенное
и ответить на воздействие, восприни-
мающая сила должна обладать гармо-
ническими и уравновешенными стремле-
ниями. Поскольку с восприятием связа-
но и развитие зародыша, что часто тре-
бует сложной организации, природа
должна, чтобы достигнуть цели, пред-
назначенное для этого существо с
удвоенной бдительностью привязать к
ее законам. Устойчивость есть неизме-
няемость конечного, и этим преимущест-
вом, без которого все остальное облада-
ло бы лишь скудным и преходящим
бытием и которое придает всему
истинную внутреннюю ценность и пре-
краснейший внешний блеск, природа
наделила, преимущественно от себя
и по свободному выбору, воспринима-
ющую силу.
Устойчивость только тогда имеет це-
ну, когда она является законом деятель-
ности, а не тогда, когда она вырож-
дается в бездействие. Если женский пол
обладает принципом устойчивости, то
ничем другим он в своей деятельности
не руководствуется, а, напротив, дол-
жен ожидать этого другого от перемен-
чивого воздействия мужского пола. Си-
ла, которая действует так порывисто,
что не боится уничтожить сама себя,
и берет на себя формирование по своему
произволу чуждого материала, являет-
ся неутомимой, но и легко подвергается
изменениям. Поскольку в себе она не
ощущает пространства, которое вмести-
ло бы ее растущее стремление, по-
стольку покой для нее непереносим; она
не столько уступает своеобразию мате-
риала, сколько одушевляется собствен-
ным огнем, поэтому нельзя поручиться
за постоянство ее действий. В той части
природы, в которой в меньшей степени
царит или вовсе не царит произвол,
это будет почти незаметно, возможно
также, что, как и многое другое в дан-
ной области, этого почти никто не на-
блюдал; во всяком случае, в остальном
наш опыт подтверждает предположе-
ние, выведенное здесь из одних только
понятий. Человек должен стремиться к
идеалу, как предписывает ему разум;
поэтому мужчина должен привести
свою природную активность в строгое
соответствие с законом, а женщина
должна присущую ей закономерность
оживлять деятельностью по внутренне-
му влечению. Если же природное вле-
чение возобладает над усилиями разу-
ма, двойная ошибка обоих полов сама
себя упразднит. Снабженные различ-
ными особенностями и все же неотде-
лимые, они ограничивают сами себя
пределами, которые соответствуют ко-
нечной цели целого.
Природа, рассматриваемая в полном
объеме, неизменна. Деятельность ее
сил никогда не останавливается, и ее за-
коны всегда требуют того же подчи-
нения. Ничто не нарушает ни степени,
ни формы ее действенности. Для того
чтобы поддерживать эту неизменность
своей деятельности, природа находит
мощную поддержку в виде взаимных
особенностей двух полов. И одного
она наделяет беспокойством, другого —
постоянством.
Итак, между двумя полами распреде-
лены лишь склонности, которые и дают
150
им возможность строить неисчерпаемое
целое. Природе, однако, нравится соче-
тать противоречивые свойства и сбли-
жать конечное с бесконечным. Так,
напряженная деятельность грозит ги-
белью спокойному бытию, а постоянный
покой — живой энергии. Поэтому при-
рода наградила своих сыновей силой,
огнем и живостью, а в дочерей вдох-
нула спокойствие, сердечность и ду-
шевное тепло. В то время как одни
пытаются расширить свою сферу, дру-
гие заботливо обогащают свою, не вы-
ходя за ее границы. Весь характер
мужского пола нацелен на энергию,
этому служит его сила, его разрушаю-
щая порывистость, его стремление к
деятельности, направленной вовне, его
беспокойство. Напротив, состояние
женского, устойчивая энергия, склон-
ность к связыванию, стремление к от-
ветному действию и чарующее постоян-
ство служат сохранению и бытию. С
обоюдным старанием они исполняют
две величайшие природные операции,
которые, вечно повторяясь, предстают
каждый раз в новом виде — порож-
дение и развитие порожденного. Если
еще подробнее сравнить друг с другом
особенности этих сил, то можно уви-
деть, что природа взяла воспринимаю-
щие силы под особо тщательный надзор.
Они разделяют с ней ее главные приви-
легии и, как дочери в родительском
доме, тесно связаны с заботливой
матерью.
Бытие, одушевленное энергией, есть
жизнь, а высшая жизнь — это конеч-
ная цель, которая объединяет стрем-
ления всех сил природы. Различие
между полами требует достижения
этой цели, точнее, их особое устройство
ведет их к этой цели так, что они этого
даже не замечают. Ни одна сила при-
роды не служит средством для дости-
жения цели и не пытается сорвать на-
мерения другой. Все они действуют гар-
монично, каждая следует своему побуж-
дению, и конечный результат их дея-
тельности проявляется с необходи-
мостью, которая, исключая всякий за-
мысел, может показаться случайной.
Силы двух полов пользуются равной
свободой, так что их можно рассмат-
ривать как две благотворные стихии, из
рук которых природа принимает свое
высшее совершенство. Свое высокое
назначение они оправдывают только
тогда, когда их деятельность гармонич-
но сливается воедино; а сердечная
склонность, приближающая их друг к
другу, называется любовью. Так приро-
да поклоняется тому же божеству,
заботам которого проницательная муд-
рость греков доверила упорядочение
хаоса.
Гумбольдт В. ф о н. Язык и философия культуры.
М., 1985. С. 142—159
ГЕОРГ ВИЛЬГЕЛЬМ
ФРИДРИХ ГЕГЕЛЬ
Из «Йенской реальной философии»
Знание есть именно этот двойной
смысл: каждое равно другому в том, в
чем оно ему противополагается. Его
самоотличение от другого есть поэтому
его самоотождествление с другим, и это
есть познание именно в том, что оно
само есть это знание, что для него само-
го его противополагание оборачивается
тождеством, или, другими словами, как
оно созерцает себя в другом, так и знает
теперь себя. Познать как раз и означает
знать предметное в его предметности
как самость: постигнутое содержание,
понятие, которое есть предмет.
Это познание есть лишь познание
характеров, или, иначе, оба еще не опре-
делили себя по отношению друг к другу
как самость. Только одно есть знание
в себе, а другое знание как деятель-
ность, «^направленная^* вовне; и одно,
<направленное> вовне, есть всеоб-
щее, закругленная субстанция, другое
<направлено> вовнутрь. Поэтому они
суть лишь противоположные характеры,
не знающие самих себя, но знающие
себя с такой-то стороны в другом, а с
такой-то — только себя в себе самом.
Движение знания осуществляется поэ-
тому в самом внутреннем, а не в пред-
метном. В их первом отношении сто-
роны напряжения уже распадаются;
они сближаются, правда с неопреде-
ленностью и боязливостью, но и с дове-
рием, ибо каждая знает непосред-
ственно себя в другой и движение есть
лишь переворачивание, благодаря ко-
торому каждая узнает, что другая тоже
знает себя в своем другом. Это перево-
рачивание именно и состоит в том, что
каждое, узнавая себя в другом, снимает
себя, как нечто для-себя-сущее, как
различенное, отказывается от своей са-
мостоятельности; дразнить <Reiz> —
151
значит самому приходить в возбужде-
ние, то, что дразнит, означает нечто
в-себе-неудовлетворенное, но такое, что
его сущность — в другом. Это собствен-
ное снятие есть его бытие-для-другого,
в которое оборачивается его непосред-
ственное бытие. Это собственное его
снятие становится для каждого в дру-
гом бытием-для-другого. Другое есть,
следовательно, для меня, то есть оно
знает себя во мне. Оно есть лишь
бытие для другого, то есть оно —
вне себя.
Это познание есть любовь. Оно есть
движение <умо>заключения, так что
каждый крайний <термин> наполнен
Я, и так непосредственно есть в другом.
И лишь это бытие в другом отделяется
от Я и становится для него предметом.
Это стихия нравственности, но еще
не сама нравственность. Это лишь
предчувствие ее *.
Любовь становится также непосред-
ственно предметной. В нее вступает
движение. Будучи удовлетворенной, она
есть единство крайних <терминов>,
которое до этого было побуждением.
Эта удовлетворенная любовь в отличие
от самих характеров есть третье, по-
рожденное **. Единство раздваивается
на <моменты>, безразличные по отно-
шению к средине<среднему термину>;
они суть различные сущие ***.
* Каждое [Я] [есть здесь] лишь как опреде-
ленная воля, характер или естественный инди-
вид; его несложившаяся естественная самость
признана.
Двоякое предугадывание идеала в действи-
тельности: возвышенное от непосредственного су-
ществования до него; идеал — всеобщая са-
мость. Нисхождение из небесного мира в настоя-
щее — ступень небесной лестницы,— что божест-
венное есть в настоящем. Бог есть любовь —
радость, ибо естественное признано.
Бог есть любовь, что он есть духовная сущ-
ность: великое познание, познание познания.
[Позднейшее добавление к тексту]: Высокая
рыцарская любовь относится к мистическому со-
знанию, живущему в духовном мире как мире
истинном, в мире, который приближается теперь
к своей действительности; и в нем сознание ощу-
щает этот духовный мир как присутствующий в
настоящем. Дружба же есть только в общем деле
и приходится на период становления нравственной
сущности: смягчение Геркулесовой доблести, Те-
зей и Пейритей, Орест и Пилад.
** Североамериканские дикари убивают
своих родителей; мы делаем то же самое.
*** Раздвоенные любви на сущие крайние
<термины>, средина которых выступает перед
ними как абстрактное бытие, где каждое предъяв-
ляет свою любовь другому, себя же, [напротив,
делает] инобытием, вещью. Труд для другого,
Удовлетворенная любовь сначала
становится предметной для себя таким
образом, что это третье есть иное, неже-
ли сами крайние <термины>, или же
любовь есть инобытие, непосредствен-
ная вещность, в которой любовь познает
себя не непосредственно, а существует
ради другого (подобно тому как ору-
дие не содержит деятельности в себе
самом), или оба познают свою взаим-
ную любовь через взаимное услужение,
посредством третьего, которое есть
вещь. Это есть средство, именно сред-
ство любви; подобно тому как орудие
есть сохраняющийся труд, так и это
третье тоже есть нечто всеобщее;
^это длящаяся, сохраняющаяся возмож-
ность ее существования. Они суть
безразличные крайние <термины>.
Это бытие как бытие крайнего <тер-
мина> есть нечто исчезающее. Как
средина <средний термин>, как един-
ство оно есть всеобщее. Это — семейное
владение как движение — приобрете-
ние *. Только здесь впервые налицо
интерес к приобретению, к устойчивому
обладанию и ко всеобщей возможности
наличного бытия. Только здесь выступа-
ет собственно само вожделение, как
таковое, а именно как разумное и, если
угодно, освященное. Оно удовлетворя-
ется благодаря совместному труду.
Труд совершается не ради вожделения
как чего-то единичного, а всеобщим
образом. Кто работает над этим, тот не
потребляет именно это же, но оно при-
соединяется к совместному владению,
а уже отсюда получат все. Это, как и
орудие, есть всеобщая возможность
пользования и всеобщая действитель-
ность его. Это — непосредственное ду-
ховное владение.
У семейного достояния более высокий
момент деятельности в себе, чем у ору-
дия, ибо оба крайних [термина] на-
личествуют как самосознательные де-
ятельности. Но у этого предмета еще нет
в себе любви, а любовь существует в
крайних<терминах> **.Познаниеобо-
а также раз навсегда удовлетворение вожделения.
Вещь, [таким образом], приобретает значение
любви.
*	У владения то значение, что некая вещь
есть моя вещь, или же Я всеобще, есть много
таких Я. Это здесь налично.
*	* Любовь есть а) как равенство абстрактно-
го бытия, [так] в этом смысле положенное владе-
ние. [Любовь] выступает как нечто чуждое; но в
своем понятии [она есть] 0) действительность,
самость, для-себя-бытие...
их характеров само не есть еще поз-
нающее познание. Сама любовь не есть
еще предмет. Но Я любви выходит из
нее, отталкивает самого себя и стано-
вится для себя предметом. Единство
обоих характеров есть только любовь,
но еще не знает себя как любовь.
[Как] таковую, она знает себя в ребен-
ке. В нем любящие созерцают любовь;
[это] их самосознательное единство,
как таковое.
Любовь есть непосредственный пред-
мет или нечто единичное, и единство
любви есть теперь одновременно движе-
ние снятия этой единичности. У этого
движения, с одной стороны, значение
снятия непосредственно наличного
бытия: смерть родителей. Они суть исче-
зающее становление, снимающий себя
исток. По отношению к порожденному
индивиду это есть как сознательное
движение становление его для-себя-
бытия, воспитание, а по своему суще-
ству вообще — снятие любви. Это не-
посредственно духовная субстанция;
оно смотрит на них как на свою сущ-
ность, но [как] на нечто чуждое, в кото-
ром у него еще'нет своей самости. Оно
служит, оно не есть индивидуальность,
не есть для-себя-сущее; но его служе-
ние есть делание; благодаря деланию
оно делает субстанцию своей субстан-
цией. Движение добавляет момент са-
мости *.
Семья заключена в этих моментах:
а) любви как любви естественной,
рождения детей, Р) самосознательной
любви, сознательного ощущения и умо-
настроения и их языка, у) совмест-
ного труда и приобретения, взаимных
услуг и забот, 6) воспитания. Ничто
отдельное нельзя сделать целой <ис-
ключительной> целью.
Любовь стала для себя предметом,
и этот последний—для-себя-сущим.
Это больше не характер, но у него вся
простая сущность в нем самом; он есть
* (Приведенное в движение колесо сохраняет
в себе некоторое время движение, хотя его больше
не вращают), но Я понятие само [есть] движение.
Оно движет посредством другого, обращает по-
следнее в самодвижение, а самодвижение, наобо-
рот, в инобытие, в опредмечивание Я и для-себя-
бытие, а именно не как абстрактное (бытие)
вожделения, а как целое, вышедшее из целого,
любви. Две целостности противостоят теперь друг
другу.
само то духовное признание, которое
знает себя самого *.
Г е г е л ь. Работы разных лет.
М., 1970. Т. 1. С. 310—314
ШАРЛЬ ФУРЬЕ
Из книги
«Новый хозяйственный мир,
или Природосообразный
социетарный способ действий»
Воспитание смешанного детства
Мы подошли к щекотливой части
воспитания — к возрасту перехода к
любви, предмету, на котором терпят
провал наши методы подавления,
умеющие установить в любовных от-
ношениях — с самого же начала, как и
на всем протяжении любовной жизни,—
только всеобщее лицемерие.
Обременительно иметь надобность
беспрестанно обращать к наукам упре-
ки в несостоятельности; но приходится
удвоить меру этих упреков в делах
любви, где они оказываются более
неспособными, чем в какой-либо иной
области.
В отношении злоупотреблений в де-
лах управления, финансов, кляузниче-
ства философы по крайней мере испро-
бовали некоторые противоядия; но
ничего — в области любви, где они
должны быть, однако, смущены своей
работой, ибо здесь они установили лишь
всеобщую лживость и тайное возму-
щение против законов: так как любовь
не имеет для своего удовлетворения
иного пути, кроме обмана, она стано-
вится постоянным заговорщиком, не-
ослабно действующим в направлении
разложения общества, попирания всех
его предписаний.
Необходимость сокращения вынуж-
дает меня здесь дать только обобщен-
ное изложение предмета, который изло-
жен достаточно пространно в Трактате.
Я доказал там, что строй цивилизации
имеет в отношении любви лишь невы-
полнимые законы, повсюду обеспечивая
безнаказанность лицемерию, покрови-
* Это — характер, возникший благодаря
опосредованию, благодаря служению, вопреки
субстанции, вопреки целому, поэтому он уже не
есть естественный характер, но утратил свое есте-
ственное наличное бытие. Определенность воли
снята: действительность любви.
153
тельствуя нарушителям в меру их сме-
лости.
Вместо этих позорных явлений, ко-
торые порождает основанное на прину-
ждении законодательство людей строя
цивилизации, надобно, чтобы строй
гармонии сумел из полной свободы
первой любви породить:
1)	вовлечение различных возрастов
в трудовую деятельность;
2)	состязание в добронравии между
полами;
3)	вознаграждение действительных
добродетелей;
4)	использование этих добродетелей
во благо общества, от которого
они отчуждены при строе цивили-
зации.
Привлечь к трудовой деятельности
два противостоящих возраста — до до-
стижения и по достижении половой
зрелости — такова важнейшая из
задач, предназначенных первым любов-
ным связям при социетарном состоянии.
Здесь организуют в составе трибы юн-
цов и юниц две корпорации, образую-
щие, как маленькие орды и маленькие
дружины, состязание инстинктов и по-
лов. Я даю этим двум корпорациям
наименования:
вестала т, включающий 2/з веста-
лок, 1 /з весталов;
дамуазелат—‘/з дамуазелей, 2/3
дамуазелов.
Корпус весталата соблюдает цело-
мудрие до условленного возраста —
восемнадцати или девятнадцати лет.
Корпус дамуазелата предается любви
раньше: выбор свободен для каждого,
можно по желанию вступить в тот или
другой корпус и по желанию выйти из
него; но надлежит, поскольку в нем
значишься, соблюдать его обычаи:
девственность в весталате, верность в
дамуазелате. У гармонийцев имеются
на этот счет достаточные гарантии, да-
же в отношении верности мужчин, еще
более подозрительной, чем верность
женщин.
Молодые люди имеют мало склон-
ности подражать целомудренному Ио-
сифу ‘; в порядке вещей, чтоб они
были в меньшинстве в корпусе веста-
лата; да и то надобно, чтобы корпус
этот представлял большие преимущест-
ва для того, чтобы молодой человек
подвергал себя до восемнадцати или
девятнадцати лет твердо установленно-
му целомудрию. Потолкуем же об этих
преимуществах, какие будет представ-
лять весталическая роль, и повторим,
что обычаи, которые я сейчас опишу,
не смогут установиться на первых по-
рах периода гармонии; их введут
частично лишь к истечению десяти
лет, а полностью — только по истече-
нии сорока-пятидесяти лет, когда вым-
рет поколение, воспитанное при поряд-
ке цивилизации.
Вообще это характеры сильного за-
кала— те, что делают свой выбор в
сторону весталата и выдерживают в нем
до установленного срока; характеры
мягкого оттенка обычно предпочитают
дамуазелат, или скороспелость в лю-
бовных отправлениях. Приличия ради
молодая девушка, выходящая из хора
гимназисток, обыкновенно начинает с
того, что вступает в весталат и прово-
дит в нем по меньшей мере несколько
месяцев.
Дамуазели и дамуазелы, поддавши-
еся искушению, вынуждены отступиться
от утренних сборов детворы, ибо, посе-
щая один из залов палаты любви, соби-
рающейся от девяти до десяти часов
вечера, они не смогли бы вставать рано,
как детвора и корпус весталата, кото-
рые зимою ложатся в восемь часов.
Вследствие этого отступничества и иных
случайностей дамуазельский корпус не
пользуется уважением среди детворы,
которая почитает только весталический
корпус. Все иные трибы питают к вес-
талкам привязанность, какую чувству-
ешь к партии, оставшейся верной после
раскола. Маленькие орды смотрят на
дамуазелов как на мятежных ангелов
Сатаны, они экспортируют колесницу
старших весталок.
Высшие трибы, возраста двадцати,
тридцати, сорока лет, питают к веста-
лату и действительной девственности
уважение, основанное на иных побуж-
дениях; так что весталический корпус
объединяет в самой высокой степени
расположение детворы и возмужалого
возраста. Это — сила, очень ценная для
успеха местного хозяйства и армейских
работ.
Целомудрие весталок и весталов тем
лучше обеспечено, что они вполне
вольны покинуть этот корпус, отрек-
шись от преимуществ этой роли; к тому
же это целомудрие, длящееся самое
большее до девятнадцати или двадцати
лет, может законно кончиться в восем-
надцать и семнадцать лет, если данное
154
лицо находит подходящий союз во вре-
мя своего пребывания в армиях, о чем
я буду говорить дальше.
Весталические жилища расположе-
ны таким образом, чтобы давать полную
гарантию в отношении скрытых нравов:
строй цивилизации обладает гарантией
лишь в отношении видимых нравов.
Весталическая корпорация может за-
нимать только два квартала, предназ-
наченных для каждого из двух ее полов.
В смысле этого надзора не хотелось бы
полагаться на отцов и матерей: они
слишком слепы по отношению к ухищре-
ниям тех, кто умеет им льстить. Впро-
чем, весталки и весталы отнюдь не пре-
бывают в заключении вне часов сна;
каждодневное общение со всеми необ-
ходимо для весталок, обязанных дея-
тельно заниматься своими обычными
работами в двадцати — тридцати груп-
пах того и другого пола.
У них есть свое время для ухажива-
ния и свои нареченные соискатели.
У весталов также есть свои соиска-
тельницы. Звание допущенного соиска-
теля дает преимущество зачисления на
ближайшую кампанию в армию, где бу-
дет выступать особа, за которой он
ухаживает. Это звание жалуется веста-
лическим корпусом при участии санов-
ников женского и мужского пола из
палаты любви. Если этого звания
добивается мужчина, то его поведение
основательно исследуется: ему не ста-
вят в вину непостоянство, так как при
строе гармонии оно имеет свою полез-
ную сторону; но исследуют, доказал ли
он в своих связях уважительность и
честность по отношению к женщинам.
Те, кого во Франции называют любез-
ными повесами, что похваляются обду-
риванием слабого пола, получили бы
отказ, равно как и эти нравственные
плуты, притворная скромность которых
является лишь хитростью для уловле-
ния женщин и девушек,— эти сенти-
ментальные ханжи зачастую хуже свет-
ских развратников: последние ищут
только удовольствия, те же хотят при
этом получить и в карман; их добро-
детели — лишь комедия с целью подце-
пить богатую наследницу. Бесполезно
добавлять, что женщина будет подверг-
нута такому же испытанию, если она
домогается звания соискательницы вес-
тала: к этому не допустили бы такую,
что делает из своих прелестей предмет
торговли, прямой или косвенной, по
обыкновению строя цивилизации, отпус-
кающего звание честных и порядочных
женщинам, столь же продажным, как
куртизанки.
Остроумцы сейчас ответят: «Да все
покинут ваши весталические сборы, ес-
ли там царит столько нелепой неприс-
тупности! Какой мужчина захочет
связываться с кружком женщин, кото-
рые с важным видом взялись бы на
открытом совещании подвергать сужде-
нию его действия, его привычки, его
характер? Их синагоге недотрог воздал
бы по заслугам водевиль». Таковы
возражения человека строя цивили-
зации; но при строе гармонии мужчина
не счел бы для себя выгодным быть
на дурном счету в общественном мне-
нии весталок: на следующий день
он был бы вычеркнут из завещаний
полусотни стариков, от которых он ждет
отказа по завещанию или долей пря-
мого наследства (см. раздел пятый —
рассеянные наследства): старость будет
основывать свое благополучие и свои
удовольствия на поддержке четырех
корпораций: весталок, маленьких орд,
факиресс и фей взаимности; поскольку
же она не будет подвержена искушению
впасть снова в печальное состояние
стариков строя цивилизации, она сумеет
хорошо охранять эти четыре опоры сво-
его счастья. Кроме того, блестящее
положение весталок будет основано на
потребности в обожании, которая пред-
ставляет собой страсть всех возрастов.
Римляне, если оставить в стороне их
жестокость по отношению к соблазнен-
ным весталкам, возымели счастливую
мысль сделать этих жриц предметом
общественного обожания, неким разря-
дом, средним между человеком и бо-
жеством. Гармонийцы точно так же
доверяют им хранение священного огня,
не какого-то материального огня, пред-
мета пустого суеверия, а поистине
священного огня, огня честных и вели-
кодушных нравов и трудового притяже-
ния.
Ничто не внушает уважения к шест-
надцати-восемнадцатилетним девуш-
кам лучше, чем не вызывающая сом-
нения девственность, пылкая предан-
ность полезным работам и учебным
занятиям. Что касается работ, то
весталки являются сотрудницами ма-
леньких орд, за исключением работ
грязного рода; но, когда оглашают
призыв к неотложному содействию, как
155
для уборки урожая перед неизбеж-
ностью бури, весталический корпус и
маленькие орды — первые на посту.
Каждая фаланга старается выдви-
нуть самых замечательных весталок, и,
чтобы выставить на вид различного
рода заслуги, их отличают в качестве
дев:
1° пышности, или красоты;
2° таланта;
3° благотворения, или преданности;
4° благосклонности.
По поводу этого подбора моралисты
скажут, что не следует придавать
никакого значения благосклонности:
именно не жалуя ее ничем, наши законы
в конце концов доходят до того, что
отдают ей все. С благосклонностью надо
поступать так, как с огнем, которому
во время пожара отводят его долю, да-
бы он не пожрал всего. Общество
строя гармонии будет иметь даже пре-
столы, предоставленные специально
благосклонности. Те, кто требует ее
исключить, изрядно невежественны по
части механики страстей.
Каждый месяц весталки избирают
кадриль2 председательства, который
занимает колесницу во время церемо-
ний и в дни больших празднеств
принимает гостей от имени фаланги за
трапеза-ми и на парадных собраниях.
Когда в фалангу прибывает монарх,
весьма остерегаются докучать ему, как
у нас, присылкой ледяных краснобаев,
разглагольствующих о красотах тор-
говли и хартии, о своих восторгах
любви к пенсиям и синекурам. Вместо
этого безвкусного эскорта каждая фа-
ланга отряжает к нему самых любезных
своих весталок, которые направляются
принять его у границ территории, или
же своих весталов, если это госуда-
рыня.
Во время сборов армии именно вес-
талки передают ей орифламму 3 и за-
нимают здесь первое место на празд-
нествах, как и во время трудовых
сеансов: соединение самых знаменитых
весталок является одной из приманок,
привлекающих молодых людей в эти
армии, где работа, выполняемая под
передвижным навесом, не заключает в
себе ничего утомительного. Поскольку
здесь дают каждый вечер великолепные
празднества, нет нужды приводить сюда
молодых людей с цепью на шее, по
образцу наших рекрутов, гордых прек-
расным наименованием свободного че-
ловека. Так как трудовая армия состоит
на треть из вакханок, баядер, факиресс,
паладинок, героинь, фей, чародеек4
и других женских должностей, то для
этой службы находят больше молодых
людей и молодых женщин, чем их тре-
буется. Поэтому-то прием в армию
представляется вознаграждением, а
весталки являются первым корпусом,
долженствующим участвовать в ней.
Сюда допускают всех тех, кто состоит
в весталках второй год и даже первый,
в том случае, если фаланга видит в
этом расчет.
Одна из услуг, оказываемых веста-
лическим корпусом, состоит в том,
чтобы заставить деятельно домогаться
допуска в армию: там решаются воп-
росы выбора и союза с соискателями,
или с монархами различных ступеней,
мужского и женского пола, прибываю-
щими в армию для того, чтобы сделать
там выбор супруги или супруга по
своему вкусу; ибо при строе гармонии
монархи не рабы, как при строе циви-
лизации, где их сочетают браком под
давлением, на китайский лад, с женщи-
ной или мужчиной, которой или которо-
го они никогда не видели.
Так как весталический корпус в силу
всех своих достоинств располагает к
благосклонности детвору и зрелый воз-
раст, неудивительно, что он является
предметом общественного обожания,
полурелигиозного культа. Род челове-
ческий любит создавать себе кумиры, и
вследствие этой общей потребности вес-
талический корпус становится целиком
кумиром фаланги: он занимает положе-
ние божественной корпорации, тени бо-
га. Маленькие орды, не жалующие пер-
выми приветствием никакую власть на
земле, склоняют свое знамя перед веста-
лическим корпусом, почитаемым как
тень бога, и служат ему почетной охра-
ной.
Прекраснейшими карьерами, откры-
тыми этой корпорации, являются рас-
положенные в виде последовательного
ряда ступеней скипетры и право насле-
дования государя 5; я дам сейчас сжа-
тое их определение.
1°. Скипетры ряда ступеней. Общест-
во строя гармонии имеет скипетры всех
ступеней, начиная с чет, царствующих
над одной только фалангой, вплоть до
чет, царствующих надо всем земным
шаром,— этот восходящий ряд, необ-
ходимый в деле равновесия страстей,
156
образует тринадцать ступеней верхов-
ной власти.
Если бы по каждой из тринадцати
ступеней установили только одну чету
монархов, то это означало бы возбу-
дить яростные вспышки честолюбия,
как при строе цивилизации; для удо-
влетворения этой страсти понадобится
по меньшей мере шестнадцать, а может
быть, и двадцать четыре четы госуда-
рей по каждой из тринадцати ступеней.
Да и среди этих чет устанавливают
весьма отличающиеся один от другого
виды правления, так, чтобы мужской
пол не захватывал прав женского, что-
бы королева, императрица, цезарина,
омниархиня не были государынями по
наименованию и рабынями на деле,
как при строе цивилизации, где они не
имеют ни права повелевать, ни положи-
тельной власти: они сведены к рабской
роли просительниц, роли, которую през-
рели бы женщины-гармонийки, воспи-
танные в подлинной чести, в подлинной
свободе. У нас госпожа президентша
не председательствует нигде, госпожа
маршальша не командует ничем; их
положение — лишь почетное воскуре-
ние. Гармонийка осуществляет виды
деятельности, указываемые ее званием:
президентка председательствует в том
или ином совете, в той или иной пала-
те; маршалка командует той или иной
армией. Поскольку женщины выступа-
ют в числе одной трети в трудовых
армиях, то, если сбор состоит из 300 000
легионеров, там находится 100 000
женщин — вакханок, баядер, палади-
нок, фей, чародеек и т. п., кото-
рые отнюдь не требуют мужчин для
того, чтобы ими командовали: у них
имеются свои маршалки и офицерки
всех ступеней.
Точно так же обстоит и с шестнад-
цатью четами верховной власти, распре-
деленной в виде восходящего ряда в
тринадцать ступеней; из этих постов, из
коих четырнадцать являются выбор-
ными, один принадлежит весталическо-
му корпусу. Таким образом, какая-
нибудь весталка в течение краткой
длительности своего целомудрия может
быть избрана
на наивысшую ступень —
омниархиней
земного шара или
на первую ступень —
августой, царствую-
щей над 1 /3 планеты;
на вторую ступень —
цезариной — над
’/12 планеты;
на третью ступень —
императрицей — над
1 /чэ приблизительно;
на четвертую ступень —
калифой — над */144
приблизительно;
на пятую ступень —
султанкой — над 1 /вте
приблизительно;
на шестую ступень —
королевой — над
71728 приблизительно;
на седьмую ступень —
канцикой — над 7еэ12
приблизительно.
Эти различные скипетры допускают
прекрасное содержание и предоставля-
ют весталке обширные возможности
славы. Скипетры восьмой, девятой,
десятой, одиннадцатой и двенадцатой
ступеней, становясь слишком многочис-
ленными, имеют содержание только
в размере расходов, которые почти
незаметны, несмотря на поразительное
великолепие этих сановных лиц *.
* Каким образом поразительное великолепие
будет стоить сущую мелочь, когда мы видим,
как строй цивилизации производит огромные
затраты на жалкую роскошь? Это потому, что
роскошь социетарного строя сочетается с трудо-
вой деятельностью: так, например, во всякой фа-
ланге первенствующие весталки ездят в колеснице
на двенадцати белых конях, запряженных трой-
ками и украшенных розовыми султанами, с бле-
стящим кортежем из духового оркестра, кавале-
рии и колесниц; они носят уборы из драгоценных
каменьев сокровищницы, образованной из даров,
которые в нее приносит перед смертью каждый
богатый социетарий; их кортеж, на описании кое-
го я не останавливаюсь, пышнее, чем кортеж
какого-нибудь короля Франции, направляющийся
на Те Deum 6 в парадных каретах.
Между тем он будет стоить очень немного:
эта пышная обстановка вслед за тем будет исполь-
зована на работе: белые кони будут работать
так же хорошо, как и черные; эта блестящая
толпа, эти факиры и паладины, образующие кор-
теж, час спустя будут в садах, в мастерских. Сам
монарх, которого только что принимали, включит-
ся в те из работ, к которым он питает страст-
ное влечение; он захочет ознакомиться с рабо-
чими приемами этой фаланги, где пребывает,
сравнить их с приемами своей фаланги.
Что касается расходов на парадную обста-
новку, колесницы и костюмы, то это — часть
движимости фаланги: красивая колесница будет
последовательно служить всем весталкам; нет не-
обходимости, как при строе цивилизации, поку-
пать парадную движимость для каждого человека
в отдельности, держать своих лошадей, страж-
ников и слуг, праздных вне моментов представ-
ления. Наши обычаи создают только бездель-
ников, дорого оплачиваемых народом; при строе
гармонии должностные лица производительны,
все это люди, которые после очень кратковре-
менного церемониала выполняют и поддерживают
2°. Наследственное звание государы-
ни, роль производительницы, избранной
государем одной из тринадцати ступе-
ней.
Государи по фамильному званию,
являющиеся тем же, что и наши совре-
менные короли и владетельные господа,
направляются в армию, чтобы там сде-
лать выбор производительницы или про-
изводителя, если это государыня. Обыч-
но они, хотя и вполне свободные в своем
выборе, отдают предпочтение весталкам
и весталам... Звание производительни-
цы может привести к званию супруги
государя, если весталка становится ма-
терью: наши короли делают это разли-
чие, расторгают бесплодный брак. Отно-
сительно этого порядка надо было бы
дать длинные разъяснения, которые
знать не будет надобности ни опытной
фаланге, ни нынешнему поколению.
Отметим, что весталическая роль
должна, как и всякая другая, давать
ход трем страстям, именуемым каба-
листой, папийонной и композитой.
Она должна возместить некоторую за-
держку в делах любви возможностями
безмерного блеска и высокого счастья:
при отсутствии их она была бы уже не
ролью по страсти, а моральной долж-
ностью, скучной, подавляющей, как по-
ложение наших барышень, доведенных
до того, чтобы всем быть философами,
умерять свои страсти, душить свои сер-
дечные склонности без какого-либо
вознаграждения за это тягостное лише-
ние.
К картине почестей, жалуемых девст-
венности при строе гармонии, уместно
было бы присоединить сопоставление
проявлений презрения, какое она по-
жинает при строе цивилизации, где
благосклонное отношение существует
только для видимости девственности,
для ловких проделок распутниц, кото-
рые в ходе многих любовных связей
научились искусству доить мужчин,
внушать почтение простофилям и соз-
давать себе восхвалителей среди плу-
тов, заправляющих общественным мне-
нием.
Какое поощрение находит среди нас
приличная девушка к тому, чтобы сох-
полезные работы, которыми они кабалистически
страстно увлекаются; отсюда проистекает то, что
будет создано в двадцать раз больше сановных
лиц, чем при строе цивилизации, вместо того
чтобы упразднить их в соответствии с суждением
наших политиков.
ранять свою девственность после шест-
надцати лет? Если она бедна, то не под-
цепит женихов, которые все хорошие
арифметики, знающие, что добродете-
ли — не припасы для семейного хозяй-
ства. Ее родители будут доведены до
того, чтобы рассчитывать на какого-
нибудь шестидесятилетнего или на ка-
кого-нибудь бесстыдника, который ста-
нет ее проституировать по расчету; она
не найдет честного мужчины даже сред-
него возраста: ее красота станет пред-
метом беспокойства для мужа, ее добро-
детель будет взята под подозрение на
будущее.
Если она обладает средним состоя-
нием, она будет в течение долгого вре-
мени предметом омерзительного гряз-
ного торга между сватами и свахами,
потом, наконец, отдана какому-нибудь
пропитанному пороками мужчине, ибо
гораздо больше плохих мужей, нежели
хороших.
Если она лет десять остается без суп-
руга, она подвергается общественному
высмеиванию: как только она достигает
двадцати пяти лет, люди начинают пере-
суды о ее девственности как о подозри-
тельном товаре; и в награду за утрачен-
ную в лишениях молодость она собирает
по мере прибавления возраста жатву
плоских шуток, какими осыпают всякую
старую деву,— несправедливость, впол-
не достойная строя цивилизации! Он
опошляет жертву, которой сам требо-
вал: неблагодарный, как республикан-
цы, он платит за самоотречение девушек
тяжкими оскорблениями и притеснения-
ми. Следует ли удивляться после этого,
что у всякой девушки, за которой мало
присматривают, находишь лишь маску
целомудрия, лишь видимость послуша-
ния, за которое всякая девственница
была бы покарана в своей старости
тем самым общественным мнением,
которое требует принесения ее пре-
красной молодости в жертву предрас-
судку.
Что бесполезнее вечной девствен-
ности! Это — плод, который оставляют
гнить вместо того, чтобы питаться им,—
чудовищность, достойная этого порядка
цивилизации, имеющего притязания на
мудрость и хозяйственность! Да если бы
приличной девушке и гарантировали за-
мужество в награду за ее целомудрие,
разве это было бы вознаграждением?
Она сильно рискует встретить мужа гру-
бого, самодура,игрока, гуляку: честная
158
девушка редко обладает достаточной
сметливостью, чтобы распознать прояв-
ления притворства притязающих на
нее, их прикрашенную тонкость чувств,
которыми не была бы обманута женщи-
на, немного побывавшая в переделках;
к тому же если оказывается хорошая
в смысле мужа партия, то она будет
урвана какой-нибудь интриганкой,
опытной в искусстве очаровывать лю-
бовников; добропорядочная же девушка
потерпит при этом неудачу, получит
лишь бесплодную дань уважения и бу-
дет стареть в безбрачии.
Я должен был бы дать здесь особую
главу о весталах, другую — о дамуазе-
лях и дамуазелах; но требуют краткого
очерка, который можно составить, толь-
ко перескакивая через много необходи-
мых статей: те, что касаются любовных
отношений, не могут быть рассмотрены
поверхностно,— это предметы, прежде
всего задевающие предрассудки, так
что надо рассмотреть их основательно,
дабы доказать, что непристойность, ли-
цемерие и дурные нравы находятся на
стороне обычаев строя цивилизации и
что обычаи строя гармонии, на первый
взгляд задевающие приличия, порож-
дают все добродетели, о которых тщетно
мечтает строй цивилизации.
Я должен был предпочтительно рас-
суждать о режиме детства при строе
гармонии, потому что мероприятия, из
которых он слагается, противоречат
только системам и редко — предрас-
судкам: например, если я описываю
занятия бонненов и боннин, менторенов
и менторин, выявляющих трудовые
призвания ребенка, направляя его
наилучшим образом по путям здоровья,
удачи, соревнования, добрых нравов,
притом без всяких расходов, то всякий
отец при чтении об этом воскликнет:
«Вот то, чего я хотел для своих детей!»
Но если я возьмусь за описание любов-
ных обычаев не таких, как вестальство,
сварливые моралисты станут кричать,
что я задеваю приличия; они непремен-
но будут задеты при всяком сопостав-
лении, например при сопоставлении
весталических браков с браками строя
цивилизации, где мораль устанавливает
только непристойные и позорные обы-
чаи: соединению брачащихся предшест-
вуют похабные церемонии, называемые
свадьбой, к участию в которой привле-
кают каламбуристов и пьяниц всего
квартала, являющихся попьянствовать,
наболтать несколько залпов дурных
шуток относительно новобрачной.
Эти обычаи бесстыдного распутства
не могли бы подходить для пристойного
общества, каково общество весталок;
они имеют обыкновение совершать сою-
зы прежде, чем сообщать о них калам-
буристам и пьяницам, которые узнают
об этом лишь на следующий день, когда
уже не остается больше поля ни для их
вечной игры слов, ни для их морального
жранья.
Весталы. При строе гармонии не
станут допускать непоследовательность,
создавая весталок без создания веста-
лов: это значило бы подражать проти-
воречивости наших обычаев, предпи-
сывающих целомудрие девушкам и
терпящих прелюбодейство у парней.
Это значит вызывать с одной стороны
то, что запрещают с другой,— двойст-
венность, достойная строя цивилизации.
Каков будет разряд молодых людей,
которые примут участие в весталате?
Это будут те, которые, подобно сыну
Тезея будучи увлечены деятельными
занятиями, мало склонны к любви. Если
одной только охоты было достаточно,
чтобы отвлечь Ипполита от любви, то
что же будет при общественном поряд-
ке, где каждый юнец будет занят тремя
десятками интриг труда и честолюбия,
более занимательных, чем посредствен-
ное удовольствие охоты?
Есть для мужского вестальства нема-
ло и иных возможностей, прежде все-
го — любовь к весталке, соискателем
которой состоишь и вследствие этого
можешь быть допущен вместе с ней в
великие армии; армии же при строе
гармонии бывают двенадцати степеней,
и весталическая кампания засчитывает-
ся, здесь вдвойне, даже соискательни-
цам весталов. Двенадцать кампаний
дают чин паладина и паладинки, офице-
ров всемирного единства.
Весталы, сколь бы мало выдающими-
ся они ни были, имеют в армиях пре-
красную возможность союза с монар-
хиней: они могут быть избраны какой-
нибудь высокой повелительницей как
производители титулованных наследни-
ков и достигнуть звания супруга, если
появится живое потомство. Если носи-
тельница верховной власти теряет на-
следницу, она прибывает в армию вы-
брать производителя, и обычно именно
на вестала падает ее выбор.
Девственности весталов будут руко-
159
плескать даже женщины, которые ныне
насмехались бы над ней: они будут
смотреть на это совсем иначе, чем дамы
строя цивилизации, которые, будучи не
уверены в грядущих наслаждениях,
спешат использовать молодых людей.
В статье «Факират» можно будет уви-
деть, что женщины-гармонийки имеют
пристойные средства озаботиться о сво-
их удовольствиях и что взлет страстей
обеспечен при этом порядке во всех
возрастах, для каждого пола.
Напомним, что эти обычаи, которые
при чтении могут показаться роман-
тическими, имеют целью учетверить на-
личное богатство, увеличить в двадцать
и сорок раз относительное богатство,
приводя любовь во всех ее разновид-
ностях к содействию успехам произво-
дительного труда. Богатство будет воз-
растать соразмерно со свободным взле-
том всех страстей; именно поэтому
старики, которые при строе гармонии
будут любить богатства и удовольствия
больше, чем их любят теперь, окажутся
первыми в требовании установления
свободы любви к тому времени, когда
социетарная гармония достигнет степе-
ни, необходимой для того, чтобы пра-
вильным образом обосновать этого рода
свободу, подпереть ее всеми противове-
сами, какие могут обеспечить ее от
злоупотреблений в различных возра-
стах, и согласовать ее во всех отноше-
ниях с поддержанием производственной
деятельности. Эти противовесы сла-
гаются из большего числа корпораций,
которые я не могу рассматривать и ко-
торые устанавливают состязание ин-
стинктов и полов.
С другой стороны, старики очень ско-
ро начнут замечать, что они принадле-
жат к обманутым принудительным ре-
жимом и коварными действиями строя
цивилизации. Поскольку законы строя
цивилизации были во все времена
делом старичья, странно, что оно сотво-
рило их целиком к своей невыгоде и
что наши старики устроили любовные
связи и семейные отношения таким об-
разом, чтобы сделать себя ненавидимы-
ми, осмеянными и толкаемыми в могилу
молодежью; некоторые редкие исключе-
ния подтверждают правило: можно
видеть, я это знаю, семьи, где дети
не желают смерти стариков, но сколь
редка такая привязанность, особенно
в среде народа! Не могу же я в
этом произведении, во внимание к нес-
кольким добродетельным людям, опус-
тить критику общегосподствующих по-
роков.
Я вернусь к этой теме; ибо в отноше-
нии любви у нас будет большая задача,
подлежащая решению, задача обеспече-
ния отцам и матерям наслаждений ро-
дительства, которых они почти целиком
лишены при строе цивилизации, вопреки
обманчивым мечтаниям, с которыми они
носятся. Так как проявления гармонии
родительства внутренне связаны с
проявлениями гармонии любви, надо бу-
дет рассматривать оба предмета одно-
временно и сначала объяснить достиже-
ния гармонии семейной жизни, которых
при строе цивилизации сильно желают
все отцы, столь далекие от того, чтобы
прийти к ним: когда они будут убежде-
ны в том, что проявления согласия в
любви и в семье неразделимы, они ста-
нут терпимыми к нововведениям в строе
любовных отношений, без чего им невоз-
можно достигнуть семейных радостей,
в которых они хотели бы утвердить свое
счастье.
Фурье Шарль. Избр. соч.
М., 1954. Т. 3. С. 446—468
СТЕНДАЛЬ
Из книги «О любви»
ГЛАВА 1
О любви
Я пытаюсь дать себе отчет в этой
страсти, всякое искреннее проявление
которой носит печать прекрасного.
Есть четыре рода любви:
1.	Любовь-страсть: любовь порту-
гальской монахини *, любовь Элоизы
к Абеляру, любовь капитана Везеля,
любовь жандарма в Ченто 2.
2.	Любовь-влечение, которое царило в
Париже в 1760 году и которое можно
найти в мемуарах и романах этого вре-
мени — у Кребильона, Лозена, Дюкло,
Мармонтеля, Шамфора, г-жи д’Эпине3,
и т. д., и т. д.
Это картина, где все, вплоть до теней,
должно быть розового цвета, куда ничто
неприятное не должно вкрасться ни под
каким предлогом, потому что это было
бы нарушением верности обычаю, хо-
рошему тону, такту и т. д. Человеку
хорошего происхождения заранее из-
вестны все приемы, которые он употре-
бит и с которыми столкнется ъ различ-
ных фазисах этой любви; в ней нет ниче-
160
го страстного и непредвиденного, и она
часто бывает изящнее настоящей люб-
ви, ибо ума в ней много; это холодная
и красивая миниатюра по сравнению с
картиной одного из Каррачи, и в то вре-
мя как любовь-страсть заставляет нас
жертвовать всеми нашими интересами,
любовь-влечение всегда умеет прино-
равливаться к ним. Правда, если отнять
у этой бедной любви тщеславие, от нее
почти ничего не останется; лишенная
тщеславия, она становится выздоравли-
вающим, который до того ослабел, что
едва может ходить.
3.	Физическая любовь.
Подстеречь на охоте красивую и све-
жую крестьянку, убегающую в лес.
Всем знакома любовь, основанная на
удовольствиях этого рода; какой бы
сухой и несчастный характер ни был у
человека, в шестнадцать лет он начи-
нает с этого.
4.	Любовь-тщеславие.
Огромное большинство мужчин, осо-
бенно во Франции, желают обладать
и обладают женщинами, которые в
моде, как красивыми лошадьми, как
необходимым предметом роскоши моло-
дого человека; более или менее поль-
щенное, более или менее возбужденное,
тщеславие рождает порывы восторга.
Иной раз, но далеко не всегда, тут
есть физическая любовь; часто нет даже
физического удовольствия. «В глазах
буржуа герцогине никогда не бывает
больше тридцати лет»,— говорила гер-
цогиня де Шон, а люди, близкие ко дво-
ру короля Людовика Голландского, это-
го справедливого человека, до сих пор
еще улыбаются, вспоминая об одной
хорошенькой женщине из Гааги, не
решавшейся не найти очаровательным
мужчину, если он был герцог или принц.
Но, соблюдая верность монархическому
принципу, она, едва лишь при дворе
появлялся принц, тотчас давала отстав-
ку герцогу; она была как бы украше-
нием дипломатического корпуса.
Наиболее счастливо складываются
эти пошлые отношения тогда, когда
физическое удовольствие усиливается
благодаря привычке. Воспомйнания
придают ей тогда некоторое сходство с
любовью; покинутый испытывает укол
самолюбия и грусть; образы, встающие
из романов, волнуют его, и он вообра-
жает себя влюбленным и тоскующим,
ибо тщеславие жаждет казаться вели-
кой страстью. Несомненно то, что, ка-
кому бы роду любви мы ни были обяза-
ны наслаждением, оно становится ост-
рым, как только к нему примешивается
экзальтация, и тогда воспоминание о
нем бывает увлекательно; а в этой
страсти, в противоположность боль-
шинству других страстей, воспоминание
об утраченном всегда кажется выше
того, чего мы можем ждать от буду-
щего.
Иногда привычка или отсутствие на-
дежд на лучшее превращает любовь-
тщеславие в наименее привлекательный
вид дружбы: она хвастает своей проч-
ностью и т. д. *
Физическое удовольствие, свойствен-
ное природе человека, знакомо всем,
но нежные и страстные души отводят
ему лишь второстепенное место. Одна-
ко, если такие души кажутся смешными
в салонах, если светские люди часто
причиняют им страдания своими интри-
гами, им зато даны радости, совершенно
недоступные сердцам, которые сильно
бьются только из-за тщеславия или
из-за денег.
Некоторые добродетельные и нежные
женщины не имеют почти никакого
понятия о физических наслаждениях;
они, если можно так выразиться, редко
достаются им, и даже, когда это слу-
чается, восторги любви-страсти застав-
ляют их почти забывать о телесном
наслаждении.
Среди мужчин есть жертвы и орудия
адской гордости, гордости в духе
Альфьери 4. Эти люди, жестокие, может
быть, потому, что они всегда трепещут,
подобно Нерону, судя о всех своих
ближних по собственному сердцу, эти
люди, говорю я, испытывают физическое
наслаждение лишь тогда, когда оно
сопровождается величайшим удовлет-
ворением гордости, то есть когда онц
изощряются в жестокости над женщи-
ной, доставляющей им наслаждение.
Отсюда ужасы «Жюстины» 5. Эти люди
не могут приобрести чувства уверен-
ности менее дорогой ценой.
Впрочем, вместо того чтобы разли-
чать четыре рода любви, вполне воз-
можно допустить восемь или десять
разновидностей ее. У людей, пожалуй,
столько же способов чувствовать, сколь-
ко точек зрения, но различия в номен-
клатуре ничего не меняют в дальней-
* Известный разговор Пон-де-Вейля и г-жи
Дюдефан у камина 6.
6 Мир и эрос
161
ших рассуждениях. Всякая любовь,
которую случается наблюдать на земле,
рождается, живет и умирает или воз-
вышается до бессмертия, следуя одним
и тем же законам *.
ГЛАВА II
О зарождении любви
Вот что происходит в душе:
1.	Восхищение.
2.	Человек думает: «Какое наслаж-
дение целовать ее, получать от нее поце-
луй!» и т. д.
3.	Надежда.
Начинается изучение совершенства;
чтобы получить возможно большее фи-
зическое наслаждение, женщине следо-
вало бы отдаваться именно в этот мо-
мент. Даже у самых сдержанных жен-
щин глаза краснеют в миг надежды;
страсть так сильна, наслаждение на-
столько живо, что оно проявляется в
разительных признаках.
4.	Любовь зародилась.
Любить — значит испытывать нас-
лаждение, когда ты видишь, осязаешь,
ощущаешь всеми органами чувств и на
как можно более близком расстоянии
существо, которое ты любишь и которое
любит тебя.
5.	Начинается первая кристаллиза-
ция.
Нам доставляет удовольствие укра-
шать тысячью совершенств женщину,
в любви которой мы уверены; мы с бес-
конечной радостью перебираем подроб-
ности нашего блаженства. Это сводится
к тому, что мы преувеличиваем велико-
лепное достояние, которое упало нам с
неба, которого мы еще не знаем и в об-
ладании которым мы уверены.
Дайте поработать уму влюбленного
в течение двадцати четырех часов и вот
что вы увидите.
В соляных копях Зальцбурга, в за-
брошенные глубины этих копей кидают
ветку дерева, оголившуюся за зиму; два
или три месяца спустя ее извлекают от-
туда, покрытую блестящими кристал-
* Эта книга — вольный перевод итальянской
рукописи Лизио Висконти, в высшей степени вы-
дающегося молодого человека, недавно умершего
у себя на родине в Вольтерре. В день своей не-
жданной кончины он позволил переводчику
опубликовать его «Опыт о любви», если пере-
водчик окажется в состоянии дать ему пристой-
ную форму 1.
Кастель Фьерентино, 10 июня 1819.
лами; даже самые маленькие веточки,
которые не больше лапки синицы, укра-
шены бесчисленным множеством под-
вижных и ослепительных алмазов;
прежнюю ветку невозможно узнать.
То, что я называю кристаллизацией,
есть особая деятельность ума, который
из всего, с чем он сталкивается, извле-
кает открытие, что любимый предмет об-
ладает новыми совершенствами.
Путешественник рассказывает о про-
хладе апельсиновых рощ в Генуе, на
берегу моря, в знойные дни; как приятно
вкушать эту прохладу вместе с нею!
Один из ваших друзей сломал себе на
охоте руку; как сладостно пользоваться
уходом женщины, которую любишь!
Быть всегда с ней и непрерывно видеть,
что она любит тебя; да это заставило бы
чуть ли не благословлять страдание! И,
взяв за отправную точку сломанную ру-
ку друга, вы перестаете сомневаться в
ангельской доброте возлюбленной. Од-
ним словом, достаточно подумать о ка-
ком-нибудь достоинстве, чтобы найти
его в любимом существе.
Это явление, которое я позволяю себе
назвать кристаллизацией, исходит от
природы, повелевающей нам наслаж-
даться и заставляющей кровь прили-
вать к мозгу от чувства, что наслажде-
ния усиливаются вместе с увеличением
достоинств предмета нашей любви, о ко-
тором мы думаем: «Она моя». Дикарь
не успевает ступить дальше первого
шага. Наслаждение он испытывает; но
деятельность его мозга тратится на по-
гоню за ланью, которая убегает в лес,
между тем как он должен как можно
скорее восстановить свои силы с по-
мощью ее мяса, чтобы не погибнуть от
секиры врага.
На вершине цивилизации, я не сомне-
ваюсь, женщины с нежной душой дохо-
дят до того, что испытывают физическое
удовольствие только с мужчинами, ко-
торых они любят *. Это полная противо-
положность дикарю. Но у цивилизован-
ных народов женщины пользуются до-
сугом, а дикари так поглощены своими
делами, что им приходится обращаться
со своими самками, как с вьючными
животными. Если самки многих живот-
ных более счастливы, то лишь потому,
* Если эта особенность не наблюдается у
мужчин, то это происходит от того, что им не
приходится жертвовать стыдливостью ради одно-
го мгновения.
что самцы их более обеспечены всем
необходимым.
Но оставим леса и вернемся в Париж.
Страстный человек видит в любимом
существе все совершенства; однако вни-
мание его еще может рассеяться, ибо
душа пресыщается всем, что однообраз-
но, даже полным счастьем *.
Вот что происходит тогда для фикса-
ции внимания:
6.	Рождается сомнение.
После десяти — двенадцати взглядов
или любого другого ряда действий, ко-
торые могут продолжаться либо один
миг, либо несколько дней,— действий,
сперва вселивших, а потом и укрепив-
ших надежду, влюбленный, опомнив-
шись после первой минуты удивления
и привыкнув к своему счастью или сле-
дуя теории, всегда основывающейся на
наиболее распространенных случаях и
потому касающейся лишь доступных
женщин, влюбленный, говорю я, требует
более реальных доказательств и жаж-
дет ускорить свое счастье.
Если он выказывает чрезмерную са-
моуверенность, ему противопоставляют
равнодушие **, холодность или даже
гнев; во Франции — легкую иронию, ко-
торая как будто говорит: «Вам кажется,
что вы достигли большего, чем это есть
на самом деле». Женщина ведет себя
так либо потому, что она пробуждается
от мгновенного опьянения и повинуется
стыдливости, либо потому, что боится
насилия, либо просто из осторожности
или кокетства.
Влюбленный начинает сомневаться в
счастье, казавшемся ему близким; он
строго пересматривает основания для
надежды, которые ему чудились.
Он хочет вознаградить себя другими
радостями жизни и обнаруживает их
исчезновение. Боязнь ужасного не-
* Это значит, что один и тот же оттенок жиз-
ни дает лишь мгновение полного счастья; но
поведение страстного человека меняется по десять
раз в день.
** То, что романы XVII века называли вне-
запной вспышкой, решающей судьбу героя и его
возлюбленной, есть движение души, затасканное
бесконечным числом бумагомарателей, но от этого
не менее существующее в природе; оно проис-
ходит от невозможности долго вести оборону.
Любящая женщина слишком счастлива чувством,
которое она испытывает, чтобы быть в состоянии
искусно притвориться; благоразумие ей надоеда-
ет, она пренебрегает всякой осторожностью и сле-
по отдается счастью любви. Недоверие делает
внезапную вспышку невозможной.
счастья овладевает им, а вместе с этой
боязнью появляется и глубокое внима-
ние.
7.	Вторая кристаллизация.
Тогда начинается вторая кристал-
лизация, образующая в качестве алма-
зов подтверждение мысли:
«Она меня любит».
Каждые четверть часа ночи, насту-
пающей после зарождения сомнений,
пережив минуту страшного горя, влюб-
ленный говорит себе: «Да, она меня
любит»; и кристаллизация работает над
открытием новых очарований; потом со-
мнение с блуждающим взором овладе-
вает им и резко останавливает его.
Грудь его забывает дышать; он спраши-
вает себя: «Но любит ли она меня?»
Во время всех этих мучительных и сла-
достных колебаний бедный влюбленный
живо чувствует: «Она дала бы мне
наслаждение, которое может дать толь-
ко она одна во всем мире».
Именно очевидность этой истины, эта
прогулка по самому краю ужасной безд-
ны и в то же время соприкосновение с
полным счастьем, дает такое преимуще-
ство второй кристаллизации над первой.
Влюбленный непрерывно блуждает
между тремя мыслями:
1.	В ней все совершенства.
2.	Она меня любит.
3.	Как добиться от нее величайшего
доказательства любви, какое только
возможно?
Самый мучительный миг еще молодой
любви тот, когда влюбленный замечает,
что им сделано неправильное умоза-
ключение и приходится разрушать це-
лую гроздь кристаллов.
Он начинает сомневаться в самой
кристаллизации.
ГЛАВА III
О надежде
Очень малой степени надежды дос-
таточно, чтобы вызвать к жизни любовь.
Через два-три дня надежда может
исчезнуть; тем не менее любовь уже
родилась.
При решительном, смелом, порывис-
том характере и воображении, развитом
жизненными несчастьями,—
степень надежды может быть меньше;
она может исчезнуть, не убивая люб-
ви.
Если влюбленный испытал несчастья,
если у него нежный и задумчивый склад
души, если он отчаялся в других жен-
щинах, если в нем живо восхищение той,
о которой идет речь, никакие обычные
радости не будут в состоянии отвлечь
его от второй кристаллизации. Он пред-
почтет лучше мечтать о самой неопреде-
ленной возможности понравиться ей
когда-нибудь, чем получить от обык-
новенной женщины все, что она может
дать.
Другое дело, если бы в это время —
и, заметьте хорошенько, никак не поз-
же— любимая женщина каким-нибудь
ужасным способом убила в нем надежду
и уничтожила его тем публичным пре-
зрением, которое не позволяет больше
встречаться с людьми.
При зарождении любви возможны го-
раздо более длинные промежутки меж-
ду всеми этими периодами.
Оно требует гораздо больше надеж-
ды, и надежды гораздо более обосно-
ванной, у людей холодных, флегматич-
ных и осторожных. То же можно ска-
зать и о людях пожилых.
Длительность любви обеспечивается
второй кристаллизацией, во время кото-
рой каждую минуту очевидно, что нуж-
но добиться взаимности или умереть.
После этой ежеминутной уверенности,
обращающейся в привычку за несколь-
ко месяцев любви, как вынести хотя бы
только мысль о том, чтобы перестать
любить? Чем сильнее у человека харак-
тер, тем менее склонен он к непостоян-
ству.
Эта вторая кристаллизация почти со-
вершенно отсутствует в случаях любви,
вызванной женщинами, которые слиш-
ком быстро отдаются.
Как только сказывается действие кри-
сталлизаций, особенно второй, гораздо
более сильной, безучастные глаза пере-
стают узнавать ветку дерева;
ибо, 1. она украшена совершенства-
ми или алмазами, которых они не ви-
дят;
2.	она украшена совершенствами, ко-
торые для них не суть достоинства.
Совершенство некоторых прелестей, о
которых ему говорит бывший друг его
возлюбленной, и особый оттенок ожив-
ления, подмеченный в ее глазах,— вот
алмаз кристаллизации * Дель Россо.
* Я назвал этот опыт идеологической книгой.
Моею целью было указать, что, хотя она и назы-
вается «Любовь», это не роман, и особенно, что
она лишена занимательности романа. Прошу про-
щения у философов за употребление слова идео-
Эти представления, мелькнувшие в те-
чение вечера, заставляют его мечтать
всю ночь.
Неожиданное замечание, благодаря
которому мне яснее открывается неж-
ная, пламенная или, как принято гово-
рить, романическая * душа, ставящая
логия: в мои намерения, конечно, не входило
присваивать термин, на который имеют право дру-
гие. Если идеология представляет собою подроб-
ное описание идей и всего того, что может входить
в их состав, то настоящая книга есть подроб-
ное и тщательное описание всех чувств, вхо-
дящих в состав страсти, именуемой любовью.
К тому же я извлекаю из этого описания не-
сколько выводов, например способ исцелиться от
любви. Я не знаю слова, означающего по-гре-
чески рассуждение о чувствах, подобно тому как
идеология означает рассуждение об идеях. Я мог
бы попросить моих ученых друзей выдумать под-
ходящее слово, но мне уже в достаточной мере
неприятно, что я вынужден был прибегнуть к но-
вому слову кристаллизация, и я вполне допускаю,
что, если моя книга найдет читателей, они этого
слова мне не простят. Сознаюсь, что, избежав его,
я проявил бы некоторый литературный талант; я
пытался сделать это, но безуспешно. Без этого
слова, выражающего, по-моему, основную сущ-
ность безумия, именуемого любовью, безумия, ко-
торое все же доставляет человеку величайшее
наслаждение, какое только дано испытать на зем-
ле существам его породы, без употребления этого
слова, которое постоянно пришлось бы заме-
нять весьма длинной перифразой, мое описание
того, что происходит в уме и в сердце влюблен-
ного, сделалось бы неясным, тяжелым, скуч-
ным даже для меня, автора: каково же было бы
читателю?
Вот почему я предлагаю читателю, который
почувствует, что его слишком шокирует слово
кристаллизация, закрыть эту книгу. К моему ве-
ликому счастью, конечно, я вовсе не жажду иметь
много читателей. Мне было бы отрадно очень по-
нравиться тридцати или сорока парижанам, кото-
рых я никогда не увижу, но которых люблю до
безумия, не будучи знаком с ними. Например,
какой-нибудь молоденькой г-же Ролан 8, читаю-
щей тайком книгу, которую она при малейшем
шуме поспешно прячет в ящик рабочего станка
своего отца, гравирующего крышки для часов.
Душа, подобная душе г-жи Ролан, простит
мне, надеюсь, не только слово кристаллизация,
употребляемое для обозначения акта безумия,
открывающего нам все красоты и все виды
совершенства в женщине, которую мы начи-
наем любить, но и некоторые слишком смелые
эллипсисы. Стоит только взять карандаш и впи-
сать между строк пять или шесть недостающих
слов.
* Все ее поступки .сразу же приобрели в моих
глазах тот небесный ореол, который мгновенно
превращает человека в некое особенное суще-
ство, отличающееся от всех остальных. Мне каза-
лось, я читал в ее глазах жажду более высо-
кого счастья, невысказанную тоску, стремящую-
ся к чему-то лучшему, чем то, что мы находим
на земле, к чему-то такому, что при всяких
положениях, в которые превратности судьбы
и революций могут поставить романическую
Душу,
164
выше королевских утех простую радость
полуночной прогулки вдвоем с возлюб-
ленным в отдаленном лесу, тоже на всю
ночь погружает меня в мечты *.
Кто-нибудь скажет, что моя возлюб-
ленная — недотрога; я скажу, что его
возлюбленная — девка.
ГЛАВА IV
В душе совершенно не затронутой, у
молодой девушки, живущей в уединен-
ном замке, в деревенской глуши, легкое
удивление может перейти в легкий вос-
торг, и, если появится еще хоть самая
незначительная надежда, она породит
любовь и кристаллизацию.
В этом случае любовь привлекает
прежде всего своей занимательностью.
Удивлению и надежде сильнейшим
образом способствует потребность в
любви и в тоске, свойственная шестнад-
цатилетнему возрасту. Достаточно из-
вестно, что беспокойство в такие годы
есть жажда любви и что отличительным
признаком этой жажды служит отсут-
ствие чрезмерной взыскательности к
происхождению напитка, предложенно-
го случаем.
Перечислим еще раз семь периодов
любви; это:
1.	Восхищение.
2.	Какое наслаждение и т. д.
3.	Надежда.
4.	Любовь родилась.
5.	Первая кристаллизация.
6.	Появляются сомнения.
7.	Вторая кристаллизация.
Может пройти год между № 1 и № 2.
Месяц — между № 2 и № 3; если
надежда не спешит на помощь, чело-
век незаметно для себя отказывается
от № 2, как от чего-то приносящего не-
счастье.
Мгновение ока — между № 3 и № 4.
Промежутка между № 4 и № 5 нет.
Их может разделять только наступив-
шая близость.
...Still prompts the celestical sight,
For which we wish to live, or dare to die.
Ultima lettera di Bianca a sua madre,
Forli, 1817.
(...вызывает небесное видение, ради которого
мы жаждем жить или дерзаем умирать (англ.).
Последнее письмо Бьянки к ее матери, Форли,
1817 (итал.).
* Пользуясь местоимением «я», автор приво-
дит ряд ощущений, ему чуждых, только ради
краткости и возможности изображать душевные
переживания; с ним самим не было ничего такого,
что стоило бы описывать.
Между № 5 и № 6 может пройти не-
сколько дней в зависимости от степени
настойчивости и от склонности человека
к дерзанию; промежутка нет между № 6
и № 7.
ГЛАВА V
Человек не волен не делать того, что
доставляет ему больше наслаждения,
чем все другие возможные действия *.
Любовь подобна лихорадке, она ро-
дится и гаснет без малейшего участия
воли. Это одно из главных различий
между любовью-влечением и любовью-
страстью; можно радоваться качествам
любимого существа только как счаст-
ливой случайности.
Наконец, любовь свойственна всем
возрастам: вспомним страсть госпожи
Дюдефан к малопривлекательному Го-
рацию Уолполу 9. Может быть, в Па-
риже еще сохранилось воспоминание о
более недавнем и, главное, более при-
влекательном случае.
Я признаю доказательством больших
страстей только такие проявления их,
которые смешны и нелепы; например,
робость — доказательство любви; лож-
ный стыд при выходе из коллежа сюда
не относится.
ГЛАВА VI
Зальцбургская ветка
Кристаллизация в любви почти ни-
когда не прекращается. Вот ее история.
Пока еще не наступила близость с
любимым существом, налицо кристал-
лизация воображаемого разрешения:
только воображением вы уверены, что
данное достоинство существует в жен-
щине, которую вы любите. После на-
ступления близости непрерывно возро-
ждающиеся опасения удается разре-
шить более действительным образом.
Таким образом, счастье бывает одно-
образно только в своем источнике. У
каждого дня свой особый цветок.
Если любимая женщина уступает ис-
пытываемой страсти и, совершая огром-
ную ошибку, убивает опасения пыл-
костью своих порывов **, кристаллиза-
* В отношении преступлений хорошее воспи-
тание сказывается в том, что возникает раская-
ние, предвидение которого ложится грузом на
чашу весов.
** Диана де Пуатье в «Принцессе Клев-
ской» |0.
165
ция на время приостанавливается, но,
теряя отчасти свою напряженность, то
есть свои опасения, она приобретает
прелесть полной непринужденности,
безграничного доверия; сладостная
привычка скрадывает все жизненные го-
рести и придает наслаждениям повы-
шенный интерес.
Если вас покинули, кристаллизация
начинается опять, и каждый акт восхи-
щения, вид каждой формы счастья, ко-
торое она может дать и о котором вы
уже больше не помышляли, приводит к
мучительной мысли: «Это столь плени-
тельное счастье никогда уже не вернет-
ся ко мне! И я утратила его по собствен-
ной вине!» Если вы ищете счастья в
ощущениях иного рода, ваше сердце
отказывается воспринять их. Правда,
фантазия ваша рисует реальные карти-
ны; она сажает вас на быстрого коня и
мчит на охоту в Девонширские леса *,
но вы видите, вы с очевидностью чув-
ствуете, что это не доставило бы вам ни
малейшего удовольствия. Вот оптичес-
кий обман, который приводит к выстре-
лу из пистолета.
В игре есть тоже своя кристаллизация,
вызванная предполагаемым употребле-
нием денег, которые вы выиграете.
Придворные игры, столь оплакива-
емые аристократами, называющими их
законной монархией, были так притяга-
тельны только кристаллизацией, кото-
рую они вызывали. Не было придворно-
го, который не мечтал бы о быстрой ка-
рьере какого-нибудь Люина или Лозе-
на, и прелестной женщины, которой не
мерещилось бы герцогство г-жи де По-
линьяк11. Ни одна разумная форма
правления не в состоянии дать этой
кристаллизации. Ничто так не враж-
дебно воображению, как правительство
Американских Соединенных Штатов.
Мы видели, что их соседям-дикарям
почти незнакома кристаллизация. Рим-
ляне не имели о ней понятия, и она про-
являлась у них только в физической
любви.
У ненависти есть своя кристаллиза-
ция: стоит лишь появиться надежде на
месть, как снова вспыхивает ненависть.
Если всякое верование, в котором
есть что-то противоразумное или недо-
* Ибо, если бы вы могли представить себе
в этом счастье, кристаллизация дала бы вашей
возлюбленной исключительную привилегию до-
ставлять вам это счастье.
казанное, всегда стремится избрать сво-
его главу среди самых неразумных лю-
дей, это опять-таки одно из следствий
кристаллизации. Кристаллизация есть
даже в математике (вспомним ньютони-
анцев 1740 года), в умах людей, кото-
рые не в состоянии в любой момент
представить себе всех звеньев доказа-
тельства того, во что они верят.
Чтобы убедиться в этом, проследите
судьбу великих немецких философов,
бессмертие которых, провозглашавшее-
ся столько раз, никогда не длилось
больше тридцати или сорока лет.
Мы не можем отдать себе отчета в
причине наших чувств, и оттого самые
разумные люди фанатичны в музыке.
Нелегко доказать себе свою правоту
пред лицом какого-нибудь спорщика.
ГЛАВА VII
О различиях между зарождением любви
у обоих полов
Женщин привязывают их же соб-
ственные милости. Так как девятнад-
цать двадцатых их обычных мечтаний
относятся к области любви, то после
наступления близости мечтания эти бы-
вают сосредоточены вокруг одного-
единственного предмета; они ставят се-
бе целью оправдать шаг столь необык-
новенный, столь решительный, столь
противоречащий всем привычкам стыд-
ливости. Такого занятия для мужчин не
существует; затем женское воображе-
ние разбирает на досуге подробности
этих восхитительных минут.
Так как любовь заставляет сомне-
ваться в вещах вполне доказанных, та
самая женщина, которая до близости
была вполне уверена, что ее возлюблен-
ный выше пошлых побуждений, начина-
ет бояться, что он лишь стремился уве-
личить еще одним именем список своих
побед, как только она убеждается, что
ей уже не в чем отказать ему.
Лишь тогда появляется вторая крис-
таллизация, которая гораздо сильнее
первой, так как ее сопровождают опа-
сения *.
Женщине кажется, что она из короле-
вы превратилась в рабыню. Это душев-
ное и умственное состояние поддержи-
вается нервным опьянением, которое
* Вторая кристаллизация отсутствует у до-
ступных женщин, весьма далеких от всех этих
романических идей.
166
вызывается удовольствиями, тем более
ощутительными, чем более они редки.
Наконец, женщина, сидя за вышив-
кой — работой бессмысленной и зани-
мающей только руки,— думает о воз-
любленном, в то время как он, мчась
галопом по равнине со своим эскад-
роном, подвергается аресту, когда по
его вине совершается неправильный
маневр.
Итак, я склонен думать, что вторая
кристаллизация гораздо сильнее у жен-
щин потому, что опасения у них живее:
гордость и честь задеты; рассеяться
им во всяком случае труднее.
Женщиной не может руководить при-
вычка к рассудительности, которую я,
мужчина, поневоле приобретаю за сво-
им письменным столом, работая по
шесть часов ежедневно над холодными
и рассудительными вещами. Даже по-
мимо любви они склонны предаваться
собственному воображению и привыч-
ной экзальтации: забвение недостатков
в предмете любви должно происходить
у них быстрее.
Женщины предпочитают чувства ра-
зуму; это очень просто: так как в силу
наших глупых обычаев на них не возла-
гается в семье никакого дела, разум
никогда не бывает им полезен и они
никогда не убеждаются в его пригодно-
сти для чего-либо.
Напротив, он всегда вреден им, так
как выступает на сцену только для того,
чтобы пожурить их за вчерашнее на-
слаждение или повелеть им не наслаж-
даться завтра.
Поручите вашей жене вести дела с
фермерами двух ваших имений; держу
пари, что счетные книги ваши будут в
большем порядке, чем при вас, и
тогда, жалкий деспот, вы приобретете
по крайней мере право жаловаться, ес-
ли уж вы неспособны вызвать к себе
любовь. Как только женщины пускают-
ся в рассуждения общего характера,
они предаются любви, не замечая этого.
Для них становится вопросом тщесла-
вия быть в мелочах строже и точнее
мужчин. Половина мелкой торговли до-
верена женщинам, которые справляют-
ся с нею лучше, чем их мужья. Общеиз-
вестна истина, что, говоря с ними о
делах, никогда не рискуешь показаться
слишком серьезным.
Все это потому, что они всегда и всю-
ду жаждут чувства: вспомните развле-
чения на похоронах в Шотландии.
ГЛАВА VIII
This was her favoured fairy
realm, and here she erected her
aerial palaces.
Lammermoor. I, 70 *.
Восемнадцатилетняя девушка не об-
ладает достаточными средствами для
кристаллизации; она испытывает жела-
ния, слишком ограниченные ее малым
жизненным опытом, чтобы быть в состо-
янии любить с такой же страстью, как
женщина двадцати восьми лет.
Сегодня вечером я изложил эту тео-
рию одной умной женщине, утверждаю-
щей противное. «Так как воображение
молодой девушки не охлаждено ника-
ким неприятным опытом, огонь ранней
юности — в полном разгаре; вот отчего
возможно, что она создаст восхититель-
ный образ из первого попавшегося чело-
века. Встречая своего возлюбленного,
она неизменно будет наслаждаться не
тем, что он представляет собою на са-
мом деле, а прелестным образом, соз-
данным ею самой.
Позже, когда она разочаруется в этом
возлюбленном и во всех мужчинах, опыт
печальной действительности уменьшит
в ней способность к кристаллизации,
недоверие подрежет крылья воображе-
нию. Какой бы мужчина ни повстречал-
ся ей, хотя бы самый значительный,
она уже не будет в состоянии создать
столь увлекательный образ; следова-
тельно, она не будет в состоянии любить
с пылом первой юности. И так как в
любви мы наслаждаемся лишь иллюзи-
ей, порождаемой нами самими, никогда
образ, созданный ею в двадцать восемь
лет, не будет иметь блеска и величия
того образа, на котором зиждилась пер-
вая любовь в шестнадцать лет, и вторая
любовь неизбежно покажется более
низкой по качеству».
«Нет, сударыня, присутствие недове-
рия, которого не было в шестнадцать
лет, есть, очевидно, то, что должно
придать иную окраску этой второй люб-
ви. В первой молодости любовь подобна
огромному потоку, увлекающему все на
своем пути; чувствуешь, что ему невоз-
можно противиться. А в двадцать во-
семь лет нежная душа уже познала
себя; она знает, что если ей суждено
еще'счастье в жизни, то искать его нуж-
* Это было ее любимое сказочное царство,
в котором она воздвигала свои воздушные замки.
В. Скотт. «Ламермурская невеста».
167
но в любви; в бедном встревоженном
сердце начинается страшная борьба
между любовью и недоверием. Кристал-
лизация подвигается медленно; но, если
ей удается выйти победительницей из
страшного испытания, во время которо-
го все движения души совершаются
пред лицом самой ужасной опасности,
она в тысячу раз ярче и прочнее, чем
кристаллизация в шестнадцать лет, ког-
да в силу преимуществ возраста все
сводилось к веселью и счастью.
Итак, любовь должна быть менее ра-
достной и более страстной» *.
Этот разговор (Болонья, 9 марта 1820
года), опровергающий пункт, казав-
шийся мне таким ясным, заставляет ме-
ня все больше думать, что мужчина не
может сказать почти ничего дельного о
том, что происходит в сердце нежной
женщины; другое дело — кокетка: чув-
ственность и тщеславие присущи и нам.
Несходство между рождением любви
у обоих полов происходит, должно быть,
от различного характера надежды у
них. Один нападает, а другой защища-
ется; один просит, а другой отказывает;
один смел, другой очень робок.
Мужчина думает: «Сумею ли я ей
понравиться? Захочет ли она полюбить
меня?»
Женщина: «Не играет ли он мною,
говоря, что любит меня? Положитель-
ный ли у него характер? Может ли он
поручиться за продолжительность сво-
их чувств?» Вот почему многие женщи-
ны смотрят на молодого человека двад-
цати трех лет как на ребенка и обра-
щаются с ним как с ребенком; стоит
ему проделать шесть походов — и все
меняется: это новый герой.
У мужчины надежда зависит просто
от поступков любимой женщины: нет
ничего легче для истолкования. У жен-
щин надежда должна быть основана на
моральных соображениях, с большим
трудом поддающихся правильной оцен-
ке. Большинство мужчин просят дока-
зательств любви, которые, по их мне-
нию, рассеивают все сомнения; для жен-
щин, к несчастью, не существует таких
доказательств; и жизнь так печально
устроена, что то самое, что дает спо-
койствие и счастье одному из любящих,
для другого является опасностью и поч-
ти унижением.
* Эпикур говорил, что умение различать не-
обходимо для обладания наслаждением.
В любви мужчины подвергаются рис-
ку тайного мучения души, а женщинам
грозят насмешки окружающих; они бо-
лее робки, и, кроме того, общественное
мнение играет для них гораздо более
значительную роль, ибо «будь уважа-
емой, это необходимо» *.
Они лишены возможности подчинить
себе общественное мнение, на минуту
подвергнув свою жизнь опасности.
Поэтому женщинам приходится быть
гораздо недоверчивее. В силу их привы-
чек все движения мысли, образующие
фазисы рождения любви, у них более
мягки, более робки, более медленны,
менее решительны; у них поэтому боль-
ше склонности к постоянству; им труд-
нее остановить уже начавшуюся крис-
таллизацию.
Встречаясь со своим возлюбленным,
женщина торопливо размышляет или
предается счастью любви, счастью, от
которого ее тягостно отрывает малей-
шее его домогательство, ибо тогда она
вынуждена оставить все удовольствия
и поспешно взяться за оружие.
Роль любовника проще: он смотрит в
глаза любимой женщины, одна улыбка
может вознести его на вершину счастья,
и он непрерывно ищет ее **. Мужчину
унижает долгая осада; женщину, на-
оборот, она покрывает славой.
Женщина способна любить и в тече-
ние целого года сказать лишь десять
или двенадцать слов человеку, которому
она отдает предпочтение. В глубине
ее сердца ведется счет всем случаям,
когда она его видела; она два раза была
с ним в театре, два раза обедала с ним
в гостях, он три раза поклонился ей на
прогулке.
Однажды вечером, во время какой-то
игры в салоне, он поцеловал ей руку; мы
заметили, что с тех пор она ни под
каким предлогом, даже рискуя пока-
заться странной, никому не позволяет
целовать свою руку.
«У мужчины такое поведение в любви
* Вспомним изречение Бомарше: «Природа го-
ворит женщине: будь прекрасной, если можешь,
добродетельной, если хочешь, но будь уважае-
мой, это необходимо!» Без почтения во Франции
нет восхищения, этой первоосновы любви.
** Когда прочли мы, что его любимой
Был так отраден поцелуев миг,
Он, от меня досель неотделимый,
Затрепетав, к устам моим приник.
Данте. «Ад», песнь V. Эпизод Франчески да
Римини.
168
назвали бы женственным»,— говорила
мне Леонора.
ГЛАВА IX
Я прилагаю все усилия к тому, чтобы
быть сухим. Я хочу заставить молчать
свое сердце, которому кажется, что оно
может о многом сказать. Я трепещу все
время от мысли, что, желая высказать
истину, я записываю только вздох.
ГЛАВА х
В доказательство кристаллизации я
расскажу лишь следующий случай *.
Молодая девушка слышит разговоры
о том, что Эдуард, родственник ее, воз-
вращающийся из армии,— юноша, об-
ладающий величайшими достоинства-
ми; ее уверяют, что он влюбился в нее
по рассказам, но что, по всей вероят-
ности, он захочет увидеться с ней перед
тем, как объясниться и попросить у
родителей ее руки. В церкви она обра-
щает внимание на молодого приезжего,
слышит, что его называют Эдуардом,
думает только о нем, влюбляется в него.
Неделю спустя приезжает настоящий
Эдуард — не тот, которого она видела
в церкви; она бледнеет и будет несчаст-
на всю жизнь, если ее заставят выйти
за него.
Вот что нищие духом называют одним
из безрассудств любви.
Великодушный человек осыпает не-
счастную молодую девушку самыми
утонченными благодеяниями; лучше
быть нельзя, и любовь вот-вот должна
родиться; но у него плохо вылощенная
шляпа, и он неуклюже ездит верхом;
молодая девушка признается себе,
вздыхая, что она не может ответить на
его чувства.
Человек ухаживает за добродетель-
нейшей светской женщиной; она узнает,
что в прошлом у него были смешные
физические неудачи: он становится не-
выносим ей. Между тем у нее не было ни
малейшего намерения когда-либо отда-
ться ему, и эти тайные неудачи нисколь-
ко не умаляют ни ума его, ни его любез-
ности. Просто-напросто кристаллиза-
ция стала невозможна.
Для того чтобы человеческое сердце
могло с восторгом приняться за обо-
жествление любимого существа, где бы
* Эмполи |2, июнь 1819.
оно ни предстало ему, в Арденском лесу
или на балу Кулона , оно прежде всего
должно показаться влюбленному совер-
шенным не во всех возможных отноше-
ниях, а в тех отношениях, которые он
наблюдает в данный момент; оно пока-
жется ему совершенным во всех отноше-
ниях лишь после нескольких дней вто-
рой кристаллизации. Весьма понятно:
в этом случае достаточно подумать о
каком-нибудь совершенстве, чтобы уви-
деть его в любимом существе.
Ясно, почему красота необходима для
рождения любви. Нужно, чтобы безо-
бразие не представляло препятствия.
Вскоре любовник начинает находить
красивой свою возлюбленную, такою,
какая она есть, не думая нисколько об
истинной красоте.
Черты истинной красоты обещали бы
ему, если бы он их увидел,— да позволе-
но мне будет так выразиться — коли-
чество счастья, которое я обозначил бы
единицей, а черты его возлюбленной —
такие, какие они есть,— обещают ему
тысячу единиц счастья.
Для рождения любви красота необхо-
дима, как вывеска; она предрасполагает
к этой страсти похвалами, расточаемы-
ми в нашем присутствии той, которую
мы должны полюбить. Очень сильный
восторг придает решающее значение
малейшей надежде.
В любви-влечении и, может быть, в
первые пять минут любви-страсти жен-
щина, которая заводит любовника,
больше считается с представлением о
нем других женщин, чем со своим соб-
ственным.
Отсюда успех принцев и военных *.
Хорошенькие женщины при дворе
* Люди, замечавшие в лице этого молодого
героя разнузданную смелость в соединении с край-
ним высокомерием и равнодушием к чувствам
ближних, не могли все же отказать ему в той
красоте, которая свойственна открытым чертам,
изящно вылепленным природой, искусно приспо-
собленным к обычным законам рыцарски-веж-
ливого обращения и в то же время столь правди-
вым и честным, что, казалось, они отказывались
скрывать естественные движения души. Такое
выражение часто ошибочно принимают за му-
жественную правдивость, между тем как
на самом деле она бывает следствием беспеч-
ного равнодушия, распущенного характера, со-
знающего превосходство своего рож-
дения и состояния, или каких-либо иных
преимуществ, не имеющих ничего общего с лич-
ными заслугами.
В. Скотт. «Айвенго», т. 1, с. 145 английского
издания 1820 года.
169
состарившегося Людовика XIV были
влюблены в своего государя.
Нужно крайне остерегаться облег-
чать путь надежде, пока нет уверенност-
ти, что восхищение уже налицо. Иначе
может появиться скука, делающая лю-
бовь навсегда невозможной, которая в
лучшем случае излечима только уколом
самолюбия.
Нас не привлекают ни глупость, ни
улыбки, расточаемые всем и каждому;
вот отчего в свете необходим блеск во-
локитства: в этом — благородство ма-
нер. С чересчур простенького растения
не сорвешь даже смеха. В любви наша
гордость пренебрегает слишком легкой
победой, и человек во всех областях не
склонен преувеличивать цену того, что
ему предлагают.
ГЛАВА XI
Когда кристаллизация уже началась,
с упоением наслаждаются всякой новой
красотой, которую открывают в люби-
мом существе.
Но что такое красота? Это обнару-
жившаяся способность доставлять вам
удовольствие.
Удовольствия каждого человека раз-
личны и часто противоположны; этим
очень хорошо объясняется, почему то,
что для одного индивидуума — красота,
для другого — безобразие (убедитель-
ный пример — Дель Россо и Лизио,
1 января 1820).
Для того чтобы обнаружить природу
красоты, следует выяснить, какова при-
рода удовольствий каждого индивиду-
ума; например, Дель Россо нужна жен-
щина, допускающая некоторые вольно-
сти и поощряющая своими улыбками
весьма веселые забавы, женщина, кото-
рая каждую минуту вызывала бы в во-
ображении чувственное удовольствие и
которая в одно и то же время возбужда-
ла бы любовную предприимчивость
Дель Россо и дозволяла бы ему прояв-
лять ее.
По-видимому, под словом «любовь»
Дель Россо понимает любовь физичес-
кую, а Лизио — любовь-страсть. Совер-
шенно очевидно, что они не могут сой-
тись в понимании слова «красота» *.
Ибо красота, которую вы открываете,
представляет собою обнаружившуюся
* Моя красота, обещание характера, полез-
ного моей душе, стоит выше чувственного вле-
чения; такое влечение — лишь разновидность
красоты (1815).
способность доставлять удовольствие,
а удовольствия так же разнообразны,
как и индивидуумы.
Кристаллизация, совершающаяся в
уме каждого человека, должна прини-
мать окраску удовольствий этого чело-
века.
Кристаллизация возлюбленной чело-
века, или ее красота, есть не что иное,
как собрание всех родов удовлетворе-
ния всех желаний, которые последова-
тельно возникали в нем по отношению
к ней.
ГЛАВА XII
Кристаллизация
Почему мы так наслаждаемся каж-
дой новой чертой прекрасного в сущест-
ве, которое мы любим?
Потому, что каждая новая черта пре-
красного приносит нам полное и совер-
шенное удовлетворение какого-нибудь
желания. Вы хотите, чтобы она была
нежной,— и она нежна; затем вы хоти-
те, чтобы она была гордой, как Эмилия
Корнеля,— и, хотя эти свойства, вероят-
но, несовместимы, она в тот же миг
являет вам душу римлянки. Вот нрав-
ственная причина, по которой любовь —
самая сильная из страстей. В других
страстях желания вынуждены приспо-
собляться к холодной действительности.
Здесь действительность спешит придать
себе форму, соответствующую жела-
ниям; значит, это такая страсть, при
которой сильные желания ведут к наи-
большим наслаждениям.
Существуют общие условия счастья,
распространяющиеся на всякое удов-
летворение отдельных желаний.
1.	Она кажется вашей собственно-
стью, ибо только вы можете сделать ее
счастливой.
2.	Она — судья ваших достоинств.
Это условие было очень существенно
при галантных и рыцарственных дворах
Франциска I и Генриха II, а также при
изящном дворе Людовика XV. При кон-
ституционных и резонерствующих пра-
вительствах женщины теряют всю эту
область своего влияния.
3.	Для романических душ — чем воз-
вышеннее ее душа, тем более божест-
венны и свободны от грязи вульгарных
побуждений радости, которые вы найде-
те в ее объятиях.
Большинство молодых французов во-
семнадцати лет — ученики Ж. Ж. Рус-
со; это условие счастья для них важно.
170
От всех этих соображений, столь об-
манчивых для жажды счастья, теряешь
голову.
Полюбив, самый разумный человек не
видит больше ни одного предмета та-
ким, каков он на самом деле. Он преу-
меньшает свои собственные преимуще-
ства и преувеличивает малейшие знаки
расположения любимого существа.
Опасения и надежды сразу же приобре-
тают характер чего-то романического
(wayward) *. Он ничего больше не при-
писывает случаю; он теряет чувство
вероятного; воображаемое становится
существующим и оказывает влияние на
его счастье **.
Ужасным признаком потери сообра-
жения является то, что, думая о каком-
нибудь мелком факте, с трудом поддаю-
щемся наблюдению, вы видите его бе-
лым и толкуете его в пользу вашей люб-
ви; минуту спустя вы замечаете, что в
действительности он черен, и опять-таки
делаете из него вывод, благоприятству-
ющий вашей любви.
В такие минуты душа становится
жертвой смертельной неуверенности и
испытывает острую потребность в друге;
но для влюбленного нет друзей. При
дворе это знали. Вот источник единст-
венного рода нескромности, которую
может простить тонко чувствующая
женщина.
ГЛАВА XIII
О первом шаге,
о высшем свете, о несчастьях
Что удивительнее всего в любовной
страсти — это первый шаг, необычай-
ность перемены, совершающейся в ра-
зуме человека.
Высший свет с его блестящими празд-
нествами оказывает услугу любви,
благоприятствуя этому первому тагу.
Для начала он превращает простое
восхищение (№ 1) в нежное восхище-
ние (№ 2): какое наслаждение цело-
вать ее и т. д.
Быстрый вальс в зале, озаренном
сотнями свечей, наполняет молодые
сердца опьянением, которое побеждает
*	Причудливый, капризный (англ.).
*	* Тут действует физическая причина, начало
безумия, прилив крови к мозгу, расстройство
нервной системы и мозговых центров. Вспом-
ним мгновенную храбрость оленей и окраску
мыслей сопрано 14. В 1922 году физиология даст
нам описание физических сторон этого явления.
Обращаю на это внимание г. Эдвардса 15.
робость, увеличивает сознание силы
и, наконец, дает им смелость любить.
Ибо недостаточно видеть очень привле-
кательное существо; наоборот, край-
няя привлекательность отнимает му-
жество у нежных душ; нужно видеть
его если не любящим вас *, то по мень-
шей мере лишенным величия.
Кто дерзнет влюбиться в королеву,
если она сама не сделает первого ша-
га? **
Ничто поэтому так не благоприятст-
вует рождению любви, как сочетание
скучного одиночества с редкими и дол-
гожданными балами; так поступают хо-
рошие матери семейств, у которых есть
дочери.
Настоящий высший свет, такой, ка-
ким он был при французском дворе ***
и какого, по-моему, не существует боль-
ше с 1780 года ****, мало благоприятст-
вовал любви, потому что в нем почти от-
сутствовала возможность одиночества
и досуга, необходимых для действия
кристаллизации.
Придворная жизнь создает привыч-
ку видеть и выражать большое количе-
ство оттенков, а самый маленький отте-
нок может служить началом восхище-
ния и страсти *****.
Если к несчастьям, свойственным
любви, примешиваются другие страда-
ния (страдание тщеславия, если воз-
любленная оскорбила вашу законную
гордость, чувство чести и собственного
достоинства; невзгоды из-за здоровья,
денег, политических преследований и
* Отсюда возможность искусственно вызван-
ных страстей, как страсть Бенедикта и Беатриче
(Шекспир) |6.
** Например, любовь Струэнзе в «Северных
дворах» Броуна, три тома, 1819 |7.
*** См. «Письма» госпожи Дюдефан, м-ль
де Леспинас, «Мемуары» Безанваля, Лозена, г-жи
д’Эпине, «Словарь этикета» г-жи де Жанлис, «Ме-
муары» Данжо, Горация Уолпола.
**** Исключение, может быть, составляет
петербургский двор.
***** Например, Сен-Симон и «Вертер» 18.
Как бы нежен и тонок ни был одинокий человек,
душа его рассеянна, частица его воображения
занята предвидением общений. Сила характера
относится к числу привлекательных черт, больше
всего соблазняющих истинно женственное сердце.
Отсюда успех очень серьезных молодых офицеров.
Женщины отлично умеют отличать бурность
страстных порывов, столь возможных, как они
чувствуют, и в их сердцах, от силы характера:
самые умные женщины позволяют иногда вво-
дить себя в заблуждение некоторым шарлатан-
ством в этой области. К нему можно прибегать
совершенно безбоязненно, как только вы замети-
ли, что кристаллизация началась.
171
т. д.), любовь усиливается благодаря
этим несчастьям только кажущимся об-
разом; отвлекая воображение в другую
сторону, они мешают кристаллизации
в любви, питающей надежду, и зарож-
дению легких сомнений в любви счаст-
ливой. Сладость любви и ее безумие
возвращаются с исчезновением этих
несчастий.
Заметьте, что несчастья благопри-
ятствуют рождению любви у натур лег-
комысленных или нечувствительных;
а после ее рождения, если несчастья
уже позади, они благоприятствуют люб-
ви в том смысле, что воображение, опе-
чаленное другими обстоятельствами
жизни, доставлявшими ему лишь груст-
ные образы, целиком отдается действию
кристаллизации.
ГЛАВА XIV
Вот следствие любви, которое будут
оспаривать и которое я предлагаю на
рассмотрение только людям, имевшим,
я бы сказал, несчастье любить со стра-
стью в течение долгих лет — любовью,
встречавшей на своем пути неодолимые
препятствия.
Вид всего чрезвычайно прекрасного
в природе или в искусстве с быстротою
молнии вызывает воспоминание о той,
кого любишь. Ибо, подобно тому, что
происходит с веткой дерева, украсив-
шейся алмазами в копях Зальцбурга,
все прекрасное и высокое в мире прив-
ходит в красоту любимого существа, и
этот внезапный вид счастья сразу на-
полняет глаза слезами. Таким образом,
влечение к прекрасному и любовь дают
жизнь друг другу.
Одно из несчастий жизни состоит в
том, что радость видеть любимое суще-
ство и разговаривать с ним не оставля-
ет по себе ясных воспоминаний. Душа,
очевидно, слишком потрясена своими
волнениями, чтобы быть внимательной
к тому, что их вызывает или сопровож-
дает. Она само ощущение. Может
быть, именно потому, что эти наслаж-
дения не поддаются притупляющему
действию произвольных повторений,
они возобновляются с огромной силой,
лишь только какой-нибудь предмет
оторвет вас от мечтаний о любимой
женщине, особенно живо напомнив ее
какой-нибудь новой подробностью *.
* Духи.
Юдин старый, черствый архитектор
каждый вечер встречался с нею в свете.
Увлеченный непосредственностью и не
думая о своих словах, я его расхвалил
ей однажды нежно и высокопарно, а
она посмеялась надо мной. У меня не
хватило духу сказать ей: «Он видит вас
каждый вечер».
Это чувство настолько могуществен-
но, что распространяется даже на мое-
го врага — особу, которая постоянно
бывает с нею. Когда я вижу ее, она так
напоминает мне Леонору, что, несмот-
ря на все мои усилия, я не могу ненави-
деть ее в эту минуту.
Можно подумать, что благодаря
странным причудам сердца любимая
женщина придает окружающим боль-
ше очарования, чем имеет его сама. Об-
раз далекого города, где нам удалось
на минуту повидаться с нею *, погружа-
ет нас в более глубокую и сладостную
задумчивость, чем самое ее присутст-
вие. Таков результат суровости.
Любовные мечтания не поддаются
учету. Я заметил, что могу перечиты-
вать хороший роман каждые три года с
одинаковым удовольствием. Он наве-
вает на меня чувства, соответствующие
тому роду нежности, который властен
надо мной в данную минуту, или вносит
разнообразие в мои мысли, если я ниче-
го не чувствую. Я могу также слушать
с удовольствием одну и ту же музыку,
но для этого нужно, чтобы память не
стремилась помогать мне. Должно
быть затронуто исключительно вооб-
ражение; если какая-нибудь опера до-
ставляет больше удовольствия на двад-
цатом представлении, то это происхо-
дит оттого, что я лучше стал понимать
музыку, или оттого, что она пробужда-
ет во мне первоначальное мое впечат-
ление.
Что касается новых мыслей, углуб-
ляющих знание человеческого сердца,
которые возникают благодаря рома-
нам, то я отлично помню свои старые
мысли; я даже люблю находить на по-
лях заметки о них. Но этот род удо-
вольствия связан с романами постоль-
ку, поскольку они увеличивают мои
знания о человеке, и нисколько не свя-
зан с мечтанием, в котором и заключа-
* ...Тот страждет высшей мукой,
Кто радостные помнит времена
В несчастии...
Слова Франчески в пятой песне «Ада» Данге.
172
ется истинная прелесть романа. Это
мечтание нельзя записать. Записать
его — значит убить его для настояще-
го, ибо при этом впадаешь в философ-
ский анализ наслаждения, и, еще более
несомненно, убить для будущего, пото-
му что ничто так не сковывает вообра-
жения, как призыв к памяти...
С т ен д а л ь. Собр. соч.: В 15 т.
М., 1959. Т. 4. С. 363—389
ЛЮДВИГ ФЕЙЕРБАХ
Из «Сущности христианства»
Святой дух обязан своим личным су-
ществованием только одному имени, од-
ному слову. Даже древние отцы церк-
ви, как известно, отождествляли св. дух
с сыном. Позднейшие догматические
олицетворения его тоже недостаточно
обоснованны. Он есть любовь бога к са-
мому себе и людям и в то же время лю-
бовь человека к богу и к человеку. Сле-
довательно, он есть тождество бога и
человека, поскольку оно объективиру-
ется в религии как особенная сущность
для человека. Но для нас это единство
заключается уже в отце и еще в боль-
шей степени в сыне. Поэтому нам не
придется делать св. дух особым пред-
метом нашего анализа. Еще одно за-
мечание. Поскольку св. дух представ-
ляет субъективную сторону, постольку
он является представителем религиоз-
ной души перед ней самой, представи-
телем религиозного аффекта, религиоз-
ного воодушевления, или олицетворе-
нием, объективированием религии в
религии. Поэтому св. дух есть воз-
дыхающее творение, томление твари по
богу.
В действительности есть только два
лица, ибо третье, как уже сказано, пред-
ставляет собой только любовь. Это
объясняется тем, что любовь в строгом
смысле довольствуется двумя. Два —
это принцип и вместе с тем замена мно-
жества. Предположение многих лиц
уменьшило бы силу любви; она раздро-
билась бы. Но любовь и сердце тожде-
ственны, сердце не есть особая способ-
ность — сердце есть человек, поскольку
он любит. Поэтому второе лицо есть са-
моутверждение человеческого сердца
как принципа двойственности, общест-
венной жизни; сын есть теплота, отец
есть свет, хотя свет является главным
образом предикатом сына, ибо в сыне
божество впервые становится ясным,
отчетливым и понятным человеку. Од-
нако вне зависимости от этого, так как
отец представляет собой бога как бога,
представляет собой холодную сущ-
ность разума, то мы можем приписать
отцу свет как неземную сущность, а
сыну — теплоту как земную сущность.
Бог-сын впервые согревает человека;
здесь бог из предмета созерцания, без-
различного чувства света становится
предметом чувства, аффекта, вооду-
шевления, восторга; но только потому,
что сам сын есть не что иное, как горя-
чая любовь, воодушевление. Бог, как
сын, есть первоначальное воплощение,
первоначальное самоотрицание бога,
отрицание бога в боге, ибо сын есть ко-
нечное существо, так как он существует
от другого, а отец существует сам
собой. Таким образом, второе ли-
цо исключает существенное опреде-
ление божества как бытия от себя са-
мого. Но бог-отец сам рождает сына,
следовательно, он добровольно отрека-
ется от своей суровой, исключительной
божественности; он умаляет, унижает
себя, полагает себе начало конечности,
бытия, обусловленного причиной; он
становится в сыне человеком, и преж-
де всего не по образу, а по существу.
Через это впервые бог, только в качест-
ве сына, делается объектом человека,
объектом чувства, сердца.
Сердце трогает только то, что выте-
кает из сердца. Из свойств субъектив-
ных впечатлений можно безошибочно
заключить о свойстве объекта. Чистый,
свободный рассудок отрицает сына, а
рассудок, озаряемый сердцем, опреде-
ляемый чувством, не отрицает его; на-
против, находит в сыне глубину божест-
ва, ибо находит в нем чувство, чувство
темное само по себе и потому явля-
ющееся человеку некоторой тайной.
Сын действует на сердце, потому что
истинным отцом сына божия является
человеческое сердце *; и сам сын есть
не что иное, как божественное сердце,
то есть объективированное в качестве
божественной сущности человеческое
сердце.
* Подобно тому как женственность католи-
цизма — в отличие от протестантизма, принци-
пом которого является мужественный бог, му-
жественное чувство и сердце,— выражается в
матери божией.
173
Конечное, чувственное существо не
может поклоняться такому богу, кото-
рому чужды сущность ограниченности,
начало чувственности, чувство зависи-
мости. Религиозный человек не может
любить бога, не заключающего в себе
сущности любви; и человек, вообще ко-
нечное существо, не может быть объек-
том бога, не заключающего в себе на-
чала ограничения. Такому богу недо-
стает смысла, разумения, участия к ко-
нечному. Как может бог быть отцом
людей и любить их, как любят другие,
подчиненные ему существа, если он не
вмещает в себе самом подчиненного
ему существа — сына и не знает по
собственному опыту, по отношению к
самому себе, что такое любовь. Так,
одинокий человек принимает гораздо
меньше участия в семейных горестях
другого лица, чем тот, кто сам живет
семейной жизнью. Поэтому бог-отец
любит людей в сыне и ради сына. Лю-
бовь его к людям есть производная лю-
бовь от любви его к сыну.
Два первых лица троицы являются
сыном и отцом не в переносном, а в соб-
ственном смысле. Отец есть действи-
тельный отец по отношению к сыну; сын
есть действительный сын по отноше-
нию к отцу, или к богу как отцу. Их су-
щественное индивидуальное отличие
заключается только в том, что один
рождает, другой рождается. Если от-
нять у них это естественное, чувст-
венное определение, то уничтожит-
ся их личное существование и реаль-
ность. Христиане, разумеется, древ-
ние христиане, которые едва ли при-
знали бы в современных суетных,
тщеславных, языческих христианах
своих братьев во Христе, заменяли
естественную, врожденную человеку
любовь и единство единой религиозной
любовью и единством; они отрицали
действительную семейную жизнь, внут-
ренние узы естественной любви, как не-
что не божественное, не небесное, то
есть на самом деле ничтожное. Но зато,
взамен их, они имели в боге единого от-
ца и единого сына, соединенных между
собой глубочайшей любовью, той лю-
бовью, которую порождает только
естественное родство. Поэтому тайна
троичности была для древних христиан
предметом высокого изумления, вооду-
шевления и восторга, так как в предме-
те созерцания, в боге, они находили
удовлетворение глубочайших челове-
ческих потребностей, которые отрица-
лись ими в действительной жизни *.
Поэтому вполне в порядке вещей бы-
ло и то, что в божественную семью, в
союз любви между отцом и сыном
включено было на небе еще третье —
женское лицо; ибо лицо св. духа слиш-
ком неопределенно; скорее оно служит
только поэтическим олицетворением
взаимной любви отца и сына и поэтому
не могло бы заменить этого третьего,
восполняющего существа. Правда, Ма-
рия была поставлена между отцом и
сыном не в том смысле, что отец с ней
породил сына, так как христиане счи-
тали связь мужчины с женщиной чем-
то порочным, греховным; но довольно
и того, что наряду с отцом и сыном бы-
ло выдвинуто материнское существо.
Нельзя не удивляться, почему мать
считается чем-то греховным, т.е. недо-
стойным бога, в то время как сам бог
является отцом и сыном. Если даже
отец не есть отец в смысле естественно-
го рождения и рождение божественное
должно отличаться от естественного,
человеческого, то и в таком случае бог
все-таки является по отношению к сыну
отцом, отцом действительным, а не но-
минальным или аллегорическим. Ка-
жущееся нам теперь столь странное по-
нятие «божьей матери» в сущности не
более странно или парадоксально, чем
понятие «сын божий»; оно не более про-
тиворечит всеобщим, отвлеченным оп-
ределениям божества, чем представле-
ние отца и сына. Мария входит логиче-
ским звеном в состав троицы: она без
мужа зачинает сына, которого отец
рождает без жены. Таким образом,
Мария является внутренне необхо-
димой антитезой к отцу в составе
троицы. Женское начало мы имеем
уже в сыне, если не в определенном
лице и конкретно, то мысленно, в за-
чаточной форме. Сын божий — кроткое,
нежное, незлобивое, примиряющее су-
щество, женственная душа бога. Бог,
как отец, есть только производитель,
принцип мужской самодеятельности; но
сын рождается, не рождая сам, Deus
genitus, страдающее, воспринимающее
существо: сын получает от отца свое бы-
тие. Сын зависит от отца, разумеется,
* «Назидательно рассматривать свойства и
общение отца и сына, но самое назидательное
содержится в их взаимной любви» (Ансельм в
«Rixners Gesch. d. Phil.», II. В., Anh., S. 18).
174
не как бог, а как сын; он подчинен оте-
ческому авторитету. Таким образом,
сын представляет женственное чувство
зависимости в боге; сын невольно про-
буждает в нас потребность в действи-
тельном женском существе.
Сын — я разумею естественного че-
ловеческого сына — является сам по
себе и для себя связующим звеном меж-
ду мужественностью отца и женствен-
ностью матери; он как бы наполовину
мужчина, наполовину женщина: у него
еще нет полного, строгого сознания са-
мостоятельности, характеризующего
мужчину, он чувствует больше влечения
к матери, чем к отцу. Любовь сына к ма-
тери есть первая любовь мужского
существа к женскому. Любовь мужа к
жене, юноши к деве приобретает свою
религиозную — свою единственно под-
линно религиозную — окраску в любви
сына к матери. Любовь сына к матери
есть первое страстное желание, первое
проявление смирения мужчины перед
женщиной.
Поэтому мысль о сыне божием необ-
ходимо связана с мыслью о матери бо-
жией,— то же самое сердце, которое
нуждается в сыне божием, нуждается и
в матери божией. Где есть сын, там
должна быть и мать. Сын единороден
отцу, мать единородна сыну. Не отец
заменяет сыну мать, а сын заменяет ее
отцу. Мать необходима сыну; сердце сы-
на есть сердце матери. Почему бог-сын
вочеловечился только через, посредство
женщины? Разве всемогущий бог не
мог явиться среди людей другим путем,
не непосредственно как человек? Поче-
му сын вселился в утробу женщины? *
Потому что сын есть стремление к ма-
тери, потому что его женственное, люб-
веобильное сердце нашло соответст-
вующее выражение только в женском
теле. Хотя сын, как естественный чело-
век, находится под сердцем женщины
только девять месяцев, но он получает
здесь неизгладимые впечатления; мать
навсегда остается в уме и сердце сына.
Поэтому если почитание сына божия не
есть идолопоклонство, то и почитание
матери божией не есть идолопок-
лонство. Если любовь бога к нам
познается из того, что он, ради на-
шего спасения, предал на смерть сво-
* «Ибо богу было бы не трудно и не невоз-
можно послать и без матери сына своего в мир,
но он пожелал воспользоваться для этого жен-
щиной» (Лютер, ч. II. С. 348).
его единородного сына, то есть самое
дорогое и возлюбленное, что было у не-
го, то эта любовь познается нами еще в
большей степени, если припишем богу
материнское сердце. Высшая и глубо-
чайшая любовь есть любовь материн-
ская. Отец утешается после потери сы-
на; в нем есть стоическое начало. Мать,
напротив, безутешна, мать есть стра-
далица; но безутешность есть истин-
ность любви.
Там, где падает вера в матерь бо-
жию, падает и вера в бога-сына и бога-
отца. Отец только там есть истина, где
и мать есть истина. Любовь сама по се-
бе женственна по происхождению и по
существу. Вера в любовь божию есть
вера в женское начало как божествен-
ную сущность *. Любовь без естества
есть бессмыслица, фантом. В любви по-
знается священная необходимость и
глубина природы!
Протестантизм отодвинул матерь бо-
жию на задний план, но отверженная
женщина жестоко отомстила ему за се-
бя. Оружие, употребленное им против
матери божией, обратилось против
него самого, против сына божия, про-
тив всей троицы. Кто.однажды принес
в жертву рассудку матерь божию,
тот может принести ему в жертву и
тайну сына божия, как антропомор-
физм. Исключение женского существа
скрывает антропоморфизм, но только
скрывает, а не уничтожает его. Правда,
протестантизм не нуждался в небесной
женщине, так как он с распростертыми
объятиями принял в свое сердце земную
женщину. Но он должен быть последо-
вателен и мужествен до конца и отверг-
нуть вместе с матерью также отца и сы-
на. Небесные родители нужны только
тому, у кого нет земных. Триединый бог
есть бог католицизма, он имеет внут-
реннее, необходимое, истинно религиоз-
ное значение только как противовес
отрицанию всех естественных связей,
как противовес институту отшельников,
монахов и монахинь. Триединый бог
полон содержания, поэтому он нужен
тому, кто абстрагирует себя от содер-
жания действительной жизни.
Так как непосредственное ** единство
* В самом деле, любовь к женщине есть осно-
вание всеобщей любви. Кто не любит женщины,
не любит человека.
** Я умышленно говорю: непосредственное,
то есть сверхъестественное, фантастическое, ибо
посредственное, разумное, естественноисториче-
175
рода и индивида простирается за пре-
делы разума и природы, этот универса-
льный, идеальный индивид вполне есте-
ственно и неизбежно стал считаться
сверхъестественным, небесным сущест-
вом. Поэтому нелепо выводить из разу-
ма тождество рода и индивида; ведь
только фантазия осуществляет это
единство, фантазия, для которой нет
ничего невозможного, та самая фанта-
зия, которая творит чудеса; в самом де-
ле, индивид есть величайшее чудо; бу-
дучи индивидом, он в то же время яв-
ляется идеей, родом, человечеством во
всей полноте его совершенств и беско-
нечности. Поэтому также нелепо отвер-
гать чудеса, но принимать библейского
или догматического Христа. Приняв
принцип, нельзя отрицать его неизбеж-
ных следствий.
О полном отсутствии в христианстве
понятия рода особенно свидетельству-
ет характерное учение его о всеобщей
греховности людей. Это учение основа-
но на требовании, чтобы индивид не
был индивидом, а это требование, в
свою очередь, коренится в предположе-
нии, что индивид сам по себе есть со-
вершенное существо, исчерпывающее
выражение или бытие рода. Здесь со-
вершенно отсутствует объективное со-
зерцание, сознание того, что «ты» от-
носишься к совершенству «Я», что лю-
ди только совместно образуют челове-
ка и являются тем, чем может и должен
быть человек. Все люди грешны. Я до-
пускаю это; но все они грешат по-раз-
ному: между ними наблюдается очень
большое, существенное различие. Один
человек имеет склонность ко лжи *,
другой — нет; он скорее пожертвует
своей жизнью, чем нарушит свое слово
или солжет; третий любит выпить, чет-
вертый любит женщин, пятый свободен
от всех этих недостатков или по мило-
ское единство рода и индивида основывается толь-
ко на половом моменте. Я человек только как муж-
чина или как женщина. Или — или, или свет или
тьма, или мужчина или женщина —таково твор-
ческое слово природы. Но для христианина дей-
ствительный человек, женщина или мужчина,
есть только «животное»; его идеал, его сущность
есть кастрат — человек бесполый; ведь для него
человек, в смысле рода, есть не что иное, как оли-
цетворенное бесполое существо, противополож-
ность мужчины и женщины, так как и то и дру-
гое — люди.
* Так, например, у сиамцев ложь и обман
составляют врожденные пороки, но им же прису-
щи и добродетели, которых нет у других наро-
дов, свободных от этих пороков сиамцев.
сти природы, или благодаря энергии
своего характера. Таким образом, лю-
ди взаимно дополняют один другого не
только в физическом и интеллектуаль-
ном, но и в моральном отношении, бла-
годаря чему в целом они являются тем,
чем они должны быть, и представляют
собой совершенного человека.
Поэтому общение облагораживает и
возвышает; в обществе человек не-
вольно, без всякого притворства, дер-
жит себя иначе, чем в одиночестве. Лю-
бовь, особенно половая любовь, творит
чудеса. Муж и жена взаимно исправ-
ляют и дополняют друг друга и, только
соединившись, представляют собой
род, то есть совершенного человека *.
Любовь немыслима вне рода. Лю-
бовь есть не что иное, как самоощу-
щение рода, выраженное в половом
различии. Реальность рода, служащая
вообще только объектом разума, пред-
метом мышления, становится в любви
объектом чувства, истиной чувства; ибо
в любви человек выражает недовольст-
во своей индивидуальностью, постули-
рует существование другого как по-
требность сердца и причисляет другого
к своему собственному существу, при-
знает жизнь, связанную с ним любовью,
жизнью истинно человеческой, соот-
ветствующей понятию человека, то есть
рода. Личность недостаточна, несовер-
шенна, слаба, беспомощна; а любовь
сильна, совершенна, удовлетворена,
спокойна, самодовольна, бесконечна,
так как в любви самоощущение
индивидуальности обращается в са-
моощущение совершенства рода. Но
и дружба действует так же, как
любовь, по крайней мере там, где
она является истинной, искренней
дружбой и носит характер религии, как
это было у древних. Друзья дополняют
друг друга; дружба есть залог добро-
детели, даже больше: она есть сама
добродетель, но добродетель общест-
венная. Дружба возможна только меж-
ду людьми добродетельными, как гово-
рили еще древние. Но для нее не нужно
* У индусов (по закону Ману) «почитается
совершенным человеком тот, кто состоит из трех
соединенных лиц: из своей жены, себя самого и
своего сына. Ибо муж и жена, отец и сын суть
едино». Также и ветхозаветный земной Адам
сознает себя несовершенным без жены и стре-
мится к ней. Но Адам новозаветный, христиан-
ский, рассчитывающий на кончину этого мира, не
имеет уже половых стремлений и функций.
176
совершенного сходства или равенства,
а скорее она требует различия, так как
дружба покоится на стремлении к по-
полнению себя. Благодаря другу чело-
век дополняет то, чего ему недостает.
Дружба искупает недостатки одного
добродетелями другого. Друг испра-
шивает оправдания для друга перед
богом. Как бы ни был порочен человек
сам по себе, его хорошие задатки обна-
руживаются в том, что он ведет друж-
бу с людьми достойными. Если я сам не
могу быть совершенным существом, то
я по крайней мере ценю добродетель и
совершенство в других. Поэтому, если
когда-нибудь бог пожелает судить ме-
ня за мои грехи, слабости и ошибки, я
выставлю ему в качестве защитника и
посредника добродетели моего друга.
Бог оказался бы существом деспотиче-
ским и неразумным, если бы осудил ме-
ня за грехи, которые хотя я и совер-
шил, но сам же осудил их, любя своих
друзей, свободных от этих грехов.
Но если уже дружба, любовь делают
из несовершенного существа существо
хотя бы относительно совершенное, то
тем более грехи и ошибки отдельного
человека должны исчезнуть в самом ро-
де, который только в человечестве в це-
лом получает надлежащее бытие * и
лишь поэтому является предметом ра-
зума. Жалобы на грехи раздаются
только там, где человеческий индивид
в своей индивидуальности считает себя
существом по себе совершенным, абсо-
лютным, не нуждающимся в другом су-
ществе для реализации рода, для реа-
лизации совершенного человека, где
место сознания рода заступило исклю-
чительное самосознание индивида, где
индивид перестал смотреть на себя как
на часть человечества, не отличает себя
от рода и потому свои грехи, свою ог-
раниченность и свои слабости считает
грехами, ограниченностью и слабостя-
ми самого человечества. Но тем не ме-
нее человек не может совершенно утра-
тить сознание рода, потому что его са-
мосознание существенно связано с соз-
нанием других людей. Поэтому там, где
род не является человеку как род, он
является ему как бог. Человек возме-
щает отсутствие понятия рода поняти-
* «Только все люди в совокупности,— гово-
рит Гёте слова, которые однажды уже где-то я
цитировал, но здесь не могу воздержаться, чтоб
не повторить их,— познают природу; только все
люди в совокупности любят человеческое».
ем бога, как существа, свободного от
всех ограничений и недостатков, кото-
рые удручают индивида и, по его мне-
нию, даже самый род, так как здесь ин-
дивид отождествляется с родом. Но та-
кое свободное от индивидуальной замк-
нутости, неограниченное существо есть
не что иное, как род, открывающий бе-
сконечность своей сущности в том, что
он осуществляет себя в бесчисленном
множестве разнообразных индивидов.
Если бы все люди были абсолютно рав-
ны, то между родом и индивидом, разу-
меется, не было бы различия. Но тогда
существование множества людей было
бы чистой роскошью; цель рода дости-
галась бы при помощи одного лица; все
человечество могло бы быть заменено
одним человеком, наслаждающимся
счастием бытия.
Разумеется, сущность человека есть
нечто единое. Но эта сущность беско-
нечна; поэтому ее действительное бы-
тие является бесконечным, взаимно
дополняющим себя разнообразием, в
котором открывается богатство сущно-
сти. Единство в сущности есть многооб-
разие в бытии. Между мною и дру-
гим — а другой есть представитель ро-
да, и, даже будучи один, он заменяет
Мне потребность во многих других,
имеет для меня универсальное значение,
является как бы уполномоченным чело-
вечества и говорит мне, одинокому, как
бы от его имени, поэтому я даже в об-
ществе одного лица веду обществен-
ную, человеческую жизнь,— между
мною и другим имеется существенное,
качественное различие. Другое есть
мое «ты» — хотя это относится к обеим
сторонам,— мое второе «Я», объекти-
рованный для меня человек, мое вскры-
тое внутреннее «Я», око, видящее само-
го себя. Благодаря другому я сознаю
впервые человечество, узнаю и чувст-
вую, что я человек; любовь к нему до-
казывает мне, что он необходим мне, а
я необходим ему, что мы оба не можем
существовать друг без друга, что толь-
ко общение создает человечество. Кро-
ме того, между «Я» и «ты» существует
также качественное, критическое раз-
личие в моральном смысле. Другой есть
моя объективированная совесть: он уко-
ряет меня моими недостатками, даже
когда не называет их открыто; он —
мое олицетворенное чувство стыда. Соз-
нание нравственного закона, права,
приличия, истины тесно связано с соз-
177
нанием другого. Истинно только то, в
чем другой соглашается со мной,—
единомыслие есть первый признак исти-
ны, но только потому, что род есть пос-
леднее мерило истины. Если я мыслю
только в меру моей индивидуальности,
мое мнение не обязательно для друго-
го, он может мыслить иначе, мое мне-
ние есть случайное, субъективное. Но
если я мыслю согласно мерилу рода,
значит, я мыслю так, как может мыс-
лить человек вообще и, стало быть,
должен мыслить каждый в отдельно-
сти, если он хочет мыслить нормально,
закономерно и, следовательно, истин-
но. Истинно то, что соответствует сущ-
ности рода; ложно то, что ему противо-
речит. Другого закона для истины не
существует. Но другой в отношении
меня есть представитель рода, уполно-
моченный множества других; его суж-
дение может иметь для меня даже боль-
шее значение, чем суждение бесчислен-
ной толпы. «Пусть мечтатель приобрета-
ет столько учеников, сколько песчинок
в море, но песок остается песком; а жем-
чужиной мне будешь ты, мой разумный
друг!» Поэтому согласие другого слу-
жит для меня признаком закономерно-
сти, всеобщности, истинности моих мыс-
лей. Я не могу настолько отрешиться от
себя, чтобы судить о себе совершенно
свободно и беспристрастно, а суждение
другого беспристрастно; благодаря ему
я исправляю, дополняю, расширяю
свое собственное суждение, свой собст-
венный вкус, свое собственное знание.
Одним словом, между людьми сущест-
вует качественное, критическое разли-
чие. Но христианство уничтожает это
качественное различие, оно подгоняет
всех людей под одну мерку, рассматри-
вает их как один и тот же индивид, по-
тому что не знает различия между ро-
дом и индивидом; христианство при-
знает для всех людей без различия од-
но и то же средство спасения и видит во
всех один и тот же основной и наследст-
венный грех.
Благодаря исключительной субъек-
тивности христианство не признает ро-
да, в котором именно и заключается
разрешение, оправдание, примирение
и спасение от грехов и недостатков ин-
дивидов. Христианству для победы над
грехом понадобилась сверхъестествен-
ная, особая, опять-таки личная, субъек-
тивная помощь. Если я один составляю
род, если кроме меня нет других, каче-
ственно отличных от меня людей или,
что то же, если нет различия между
мной и другим, если все мы совершенно
равны, если мои грехи не нейтрализуют-
ся и не парализуются противоположны-
ми качествами других людей, тогда, ко-
нечно, мой грех есть вопиющий позор,
возмутительное преступление, которое
можно искупить только необычайным,
нечеловеческим, чудесным средством.
Но, к счастью, существует путь естест-
венного примирения: другой индивид
сам по себе есть посредник между мной
и священной идеей рода. «Человек че-
ловеку бог». Мои грехи уже потому ока-
зываются введенными в свои границы
и обращаются в ничто, что они только
мои грехи и не являются, сверх того,
грехами других людей.
Вера ёсть противоположность любви.
Любовь умеет находить добродетель в
грехе и истину в заблуждении. Только
недавно, когда сила веры уступила мес-
то естественному единству человечест-
ва, силе разума и гуманности, люди ста-
ли замечать истину в политеизме, в идо-
лопоклонстве вообще или, по крайней
мере, попытались объяснить человечес-
кими, естественными причинами то, что
замкнутая в себе вера приписывает ис-
ключительно дьяволу. Поэтому любовь
тождественна только с разумом, а не с
верой; ведь разум и любовь носят сво-
бодный, всеобщий, а вера — узкий, ог-
раниченный характер. Где разум, там
царит всеобщая любовь; разум есть не
что иное, как универсальная любовь.
Ад изобретен верой, а не любовью, не
разумом. Для любви ад есть ужас, а
для разума — бессмыслица. Ад нельзя
считать только религиозным заблужде-
нием и видеть в нем ложную веру. О
нем упоминается еще в библии. Вера
всегда верна самой себе, по крайней
мере вера положительной религии, вера
в том смысле, в каком она рассмат-
ривается здесь и должна рассматри-
ваться, если мы не хотим смешивать с
.верой элементы разума и культуры, что
только затемняет истинную природу
веры.
Итак, если вера не противоречит хри-
стианству, то не противоречат ему и те
настроения, которые вытекают из веры,
и те поступки, которые обусловливают-
ся этими настроениями. Вера осуждает;
все поступки, все настроения, противо-
речащие любви, гуманности и разуму,
не противоречат вере. Все ужасы исто-
рии христианской религии, о которых
верующие говорят, что они не выте-
кали из христианства, возникли из веры,
следовательно, из христианства. Даже
это их отрицание является неизбежным
следствием веры; ибо вера присваивает
себе только все хорошее, а все дурное
оставляет на долю неверия, ереси, или
на долю человека вообще. Но отрекаясь
от того, что она виновница зла в хрис-
тианстве, вера лишний раз убедительно
доказывает нам, что она есть истинная
виновница этого зла, так как этим она
свидетельствует о своей ограниченнос-
ти, пристрастии и нетерпимости, благо-
даря чему она желает добра только себе
и своим приверженцам и зла — всем
другим. Вера приписывает добро, сде-
ланное христианами, не человеку, а хри-
стианину, а дурные поступки христиан
не христианину, а человеку. Итак, злые
деяния христианской веры соответству-
ют сущности веры — той веры, как она
выражена в древнейшем и самом свя-
щенном источнике христианства — биб-
лии. «Кто благовествует вам не то, что
вы приняли, да будет отлучен» (Галат.,
1,9) *. «Не впрягайтесь в чужое ярмо
с неверными, ибо что общего между
справедливостью и беззаконием? Что
общего у света с тьмою? У Христа
с Велиалом? Что общего у верного с
неверным? Можно ли сравнивать храм
божий с идолами? Ведь вы — храм бога
живого, как сказал бог: вселюсь в них
и буду ходить в них; и буду их богом,
и они будут моим народом. И потому
выйдите от них и отделитесь, говорит
Господь, и не прикасайтесь к нечистым,
и я приму вас» (2. Коринф., 6, 14—17)2.
Вера неизбежно переходит в нена-
висть, а ненависть — в преследование,
если сила веры не встречает противо-
действия, не разбивается о другую,
чуждую вере силу, о силу любви, гуман-
ности и чувства справедливости. Вера
неизбежно считает себя выше законов
естественной морали. Учение веры есть
учение об обязанностях по отношению
к богу — высший долг есть вера. Обя-
занности по отношению к богу превос-
ходят обязанности по отношению к че-
ловеку настолько же, насколько бог
превосходит человека. Обязанности по
отношению к богу неизбежно сталкива-
ются с общечеловеческими обязаннос-
тями. Бог не только мыслится и пред-
ставляется как существо универсаль-
ное, отец людей, любовь,— такая вера
есть вера любви,—он еще представ-
ляется как личное существо, как сущес-
тво само по себе. Следовательно, как
бог, в качестве существа себе довлею-
щего, отличается от человека, так и
обязанности по отношению к богу отли-
чаются от обязанностей по отношению к
людям, и в душе вера обособляется
от морали и любви*. Нельзя указывать
на то, что вера в бога есть вера в лю-
бовь, в добро, что вера есть выражение
доброго чувства. Нравственные опреде-
ления исчезают в понятии личности;
они становятся второстепенным делом,
простыми акциденциями. Сутью дела
является субъект, божественное я. Лю-
бовь к богу как к существу личному
носит не нравственный, а личный харак-
тер. Множество благочестивых песен
дышат любовью только к господу, но в
этой любви не обнаруживается ни ма-
лейшей искры какой-либо высокой
нравственной идеи или настроения.
Для веры нет ничего выше ее самой,
ибо ее объектом является божественная
личность. Поэтому она ставит вечное
блаженство в зависимость от себя, а не
от исполнения общих человеческих обя-
занностей. Но все, что имеет своим
последствием вечное блаженство, неиз-
бежно становится в глазах человека
главным делом. Поэтому мораль, кото-
рая внутренне подчиняется вере, может
и должна подчиняться ей и во внеш-
нем, практическом отношении. Поэтому
неизбежны и такие поступки, в которых
обнаруживается не только различие, но
и противоречие между верой и мора-
лью,— поступки дурные в нравственном
отношении, но похвальные в отношении
веры, целям которой они наилучшим
образом служат. Все спасение заклю-
чается в вере; поэтому все зависит от
* Хотя веры без добрых дел не бывает и даже,
по выражению Лютера, невозможно отделить
дела от веры, как пламя от огня, но тем не ме-
нее — ив этом вся суть — добрые дела не служат
к оправданию перед богом, т. е. оправдания
перед богом и достичь блаженства можно «по-
мимо дел, в силу одной лишь веры». Следова-
тельно, вера решительным образом отделяется от
добрых дел: только вера имеет значение перед
богом, а не добрые дела; только вера достав-
ляет блаженство, а не добродетель; таким обра-
зом, только вера имеет субстанциональное, а
добродетель лишь акцидентальное значение, т. е.
только вера имеет религиозное значение, божест-
венный авторитет, а не мораль. Как известно, не-
которые даже утверждали, что добрые дела не
только не нужны, но даже «вредны дли блажен
ства». Что правда, то правда.
179
спасительности веры. При опасности
для веры подвергаются опасности и веч-
ное блаженство, и слава божия. Поэ-
тому вера разрешает все, что способ-
ствует ее утверждению; ведь вера, в
строгом смысле, есть единственное бла-
го в человеке, подобно тому как сам бог
есть единственное благое существо, по-
чему первая, высшая заповедь гласит:
«веруй!».
Но так как между верой и нравствен-
ным настроением нет никакой естествен-
ной, внутренней связи и так как вера
по существу равнодушна к нравствен-
ным обязанностям и приносит любовь
к человеку в жертву славе божией, то
именно поэтому от веры и требуется,
чтобы она сопровождалась добрыми де-
лами и проявляла себя актами любви.
Вера, безразличная в отношении любви
или бессердечная, противоречит разуму,
естественному чувству справедливости
человека, нравственному сознанию, из
которого непосредственно возникает
любовь, как закон и истина. Поэтому
вера, в противоречии со своей сущ-
ностью, в себе самой ограничивается
моралью: вера, не творящая добра, не
проявляющая себя актами любви, не
есть истинная, живая вера. Но это ог-
раничение не вытекает из самой веры.
Независимая от веры сила любви пред-
писывает ей законы; ибо здесь крите-
рием истинности веры становится нрав-
ственное качество; истина веры делает-
ся зависимой от истинности морали —
отношение, противоречащее вере.
Вера делает человека блаженным; но,
несомненно, она не внушает ему дейст-
вительно нравственных настроений.
Если она исправляет человека и имеет
своим результатом моральные настро-
ения, то это исходит лишь из внутрен-
него, не зависящего от веры убеждения
в неопровержимой истинности морали.
Мораль, а никоим образом не вера
взывает к совести: твоя вера ничто,
если она не способна тебя исправить.
Правда, нет спора, уверенность в веч-
ном блаженстве, в прощении грехов,
в благодати, спасающей от всех наказа-
ний, может побудить человека делать
добро. Человек, у которого есть эта ве-
ра, обладает всем; он блажен, он ста-
новится равнодушным к благам этого
мира; он не знает зависти, стяжания,
тщеславия, чувственных желаний; все
земное исчезает перед божественной
благодатью и вечным неземным бла-
женством. Но добрые дела исходят у ве-
ры не из любви к самой добродетели.
Не любовь, не объект любви, не че-
ловек, основа всякой морали, является
пружиной его добрых дел. Нет! Он де-
лает добро не ради добра, не ради че-
ловека, а ради бога — из благодарности
к богу, который все для него сделал
и для которого он в свою очередь дол-
жен сделать все, что только находится
в его власти. Он перестает грешить,
ибо грех оскорбляет бога, его спаси-
теля, его господа и благодетеля. Поня-
тие добродетели заменяется здесь поня-
тием искупительной жертвы. Бог принес
себя в жертву человеку, поэтому и че-
ловек должен жертвовать собою богу.
Чем крупнее жертва, тем лучше и дея-
ние. Чем больше деяние противоречит
природе человека, чем больше самоот-
речение, тем выше добродетель. Особен-
но католицизм развил и осуществил это
исключительно отрицательное понятие
добра. Его высшее моральное понятие
есть понятие жертвы, отсюда высокое
значение отрицания половой любви —
девство. Целомудрие или, вернее, дев-
ство есть характерная добродетель ка-
толической веры. Оно не основано на
природе и есть чрезвычайная, самая
трансцендентная, фантастическая доб-
родетель, добродетель супранатуралис-
тической веры; оно есть высшая доб-
родетель для веры, но не добродетель
сама по себе. Следовательно, вера счи-
тает добродетелью то, что само по себе,
по своему содержанию, не есть доброде-
тель; ей, стало быть, неведомо чувство
добродетели; она необходимо должна
снижать истинную добродетель, пото-
му что превозносит мнимую доброде-
тель и не руководится никаким иным
понятием, как только понятием отри-
цания, противоречия человеческой при-
роде.
Итак, деяния истории христианской
религии соответствуют христианству,
хотя и противоречат любви; поэтому
противники догматического христианс-
тва совершенно правы, когда они винят
его за жестокие поступки христиан; од-
нако они в то же время противоречат
и христианству, так как христианство
есть не только религия веры, но и ре-
лигия любви и обязывает нас не только
верить, но и любить. Значит, бессер-
дечные деяния, внушенные ненавистью
к еретикам, одновременно соответству-
ют и противоречат христианству? Как
180
же это возможно? Да, христианство
санкционирует в одно и то же время
как поступки, вытекающие из любви,
так и поступки, вытекающие из веры
без любви. Если бы христианство сде-
лало законом только любовь, то привер-
женцы его были бы правы и христи-
анство нельзя было бы обвинять во всех
ужасах истории христианской религии;
если бы оно сделало законом только
веру, то и упреки людей неверующих
были бы справедливы, безусловно, без
всяких ограничений. Но христианство
не отдалось всецело любви; оно не под-
нялось до той высоты, чтобы понимать
любовь абсолютно. И оно не могло
достичь этой свободы, раз оно есть ре-
лигия,— и поэтому любовь осталась в
подчинении у веры. Любовь есть экзо-
терическое, а вера эзотерическое уче-
ние христианства — любовь есть только
мораль, а вера — религия христианской
религии.
Бог есть любовь. Это положение есть
высший принцип христианства. Но про-
тиворечие между верой и любовью зак-
лючено уже и в этом положении. Лю-
бовь есть только предикат, а бог —
субъкт. Чем же является этот субъект
в отличие от любви? Я должен по не-
обходимости так ставить вопрос и де-
лать это различие. Необходимость раз-
личия отпала бы лишь в том случае,
если бы имело силу обратное положе-
ние: любовь есть бог, любовь есть абсо-
лютное существо. В положении «бог
есть любовь» субъект является тьмою,
в которой прячется вера; а предикат —
светом, которым впервые освещается
сам по себе темный субъект. В пре-
дикате я проявляю любовь, а в субъ-
екте — веру. Любовь не наполняет все-
го моего духа: я оставляю еще место и
для нелюбви, когда я мыслю бога, как
субъект в отличие от предиката. Поэ-
тому я не могу не терять из виду или
мысль о любви, или мысль о субъекте
и должен жертвовать то любовью ради
личности бога, то личностью бога ради
любви. История христианства достаточ-
но подтверждает это противоречие. Ка-
толицизм с особенным воодушевлением
превозносил любовь как божественную
сущность, так что у него в этой любви
совершенно исчезала личность бога. Но
в то же время в одной и той же душе
он жертвовал любовью ради величия
веры. Вера зиждется на самостоятель-
ности бога, а любовь уничтожает ее.
«Бог есть любовь», это значит: бог есть
ничто сам по себе; кто любит, тот пос-
тупается своей эгоистичной самостоя-
тельностью; он обращает то, что любит,
в неотъемлемую сущность своего бытия.
Но когда я погружаюсь в глубину люб-
ви, во мне опять всплывает мысль о
субъекте и нарушает гармонию божест-
венной и человеческой сущности, кото-
рую установила любовь. Выступает ве-
ра со своими притязаниями и оставляет
на долю любви только то, что принад-
лежит вообще предикату в обыкновен-
ном смысле. Она не позволяет любви
свободно и самостоятельно развивать-
ся; она делает себя сущностью, главным
делом, фундаментом. Любовь веры есть
только риторическая фигура, поэтичес-
кая фикция веры — вера в экстазе. Ког-
да же вера начинает приходить в себя,
тогда и от любви ничего не остается.
Это теоретическое противоречие дол-
жно было неизбежно проявиться и прак-
тически. Неизбежно,— ведь любовь в
христианстве замарана верою, она не
берется свободно и в чистом виде. Лю-
бовь, ограниченная верой,— не подлин-
ная любовь*. Любовь не знает закона
вне себя самой; она божественна сама
по себе; она не нуждается в благо-
словении веры; она может быть обосно-
вана только самой собой. Любовь, ско-
ванная верой, есть любовь узкая, лож-
ная, противоречащая понятию любви,
т. е. себе самой, любовь лицемерная,
поскольку она в себе прячет зародыш
религиозной ненависти; она добра то-
лько до тех пор, пока не задевается
вера. В этом противоречии с собою она
оказывается во власти дьявольских со-
физмов, чтобы сохранить вид любви,
к каким прибегал, например, Августин
в своей Апологии гонения на еретиков.
Любовь, ограниченная верою, не на-
ходит для себя противоречия в тех дея-
ниях, в которых нет любви и которые
разрешает себе вера; она толкует акты
ненависти, совершающиеся из-за веры,
как акты любви. И она по необходи-
мости подпадает под дейстивие этих
противоречий, так как противоречием
представляется уже сама любовь, огра-
ниченная верой. Мирясь с этим ограни-
* Единственное не противоречащее существу
любви ограничение есть самоограничение любви
разумом, интеллектом. Любовь, отвергающая су-
ровый закон разума, есть любовь ложная в тео-
ретическом и гибельная в практическом отно-
шении.
181
чением, она утрачивает свой собствен-
ный критерий и свою самостоятельность
суждения; она в бессилии поддается
внушениям веры.
Здесь мы опять находим пример тому,
что многое, о чем буквально в библии
не говорится, тем не менее по духу
содержится в ней. Мы находим те же
самые противоречия, какие видим у
Августина и вообще в католицизме, но
только здесь они более определенно
высказаны и получили очевидное и поэ-
тому возмутительное выражение. Биб-
лия осуждает из-за веры, милует из-за
любви. Но она знает только одну, осно-
ванную на вере любовь. Следовательно,
здесь мы имеем любовь проклинающую,
ненадежную любовь, которая не дает
мне никакой гарантии, что она не пре-
вратится в ненависть, ведь если я не
признаю символа веры, то я выпадаю
из сферы царства любви, делаюсь пред-
метом проклятия и гнева божия, так как
существование неверных оскорбляет
бога и является как бы сучком в его
глазу. Христианская любовь не пре-
одолела ада, так как она не преодолела
веры. Любовь сама по себе находится
вне сферы веры, а вера — вне сферы
любви. Но любовь является неве-
рующей потому, что она не знает ничего
более божественного, чем она сама,
потому что она верит только в самое
себя как абсолютную истину.
Христианская любовь уже потому
есть любовь своеобразная, что она есть
любовь христианская и называется
христианской. Но в существе любви
лежит универсальность. Пока христиан-
ская любовь не отрешится от христиан-
ства и не признает высшим законом
любовь вообще, до тех пор она будет
оскорблять чувство правды — ведь лю-
бовь именно и уничтожает всякое раз-
личие между христианством и так
называемым язычеством,— до тех пор
она будет любовью ненормальной, про-
тиворечащей вследствие своего свое-
образия существу любви, будет любо-
вью, лишенной любви, которая давно
уже по справедливости сделалась пред-
метом иронии. Истинная любовь себе
довлеет; она не нуждается ни в особом
титуле, ни в авторитете. Любовь есть
универсальный закон разума и при-
роды — она есть не что иное, как осу-
ществление единства рода через едино-
мыслие. Любовь, основанная на имени
какого-нибудь лица, возможна только
под условием, что с этой личностью
связаны суеверные представления, все
равно, будут ли они религиозного или
умозрительного порядка. Но с суеве-
рием всегда бывает связан дух секта-
нтства и сепаратизма, а с сепара-
тизмом — фанатизм. Любовь может
корениться только в единстве рода, в
единстве интеллекта и в природе че-
ловечества; только тогда она есть осно-
вательная, принципиально выдержан-
ная, свободная и надежная любовь,
ведь тогда она опирается на источник
любви, из которого исходила и любовь
Христа. Любовь Христа была сама
любовью производной. Он любил нас
не по собственному произволу и по-
буждению, а в силу природы челове-
ческой. Если любовь опирается на
личность Христа, то эта любовь есть
особая, обусловленная признанием его
личности, а не та, которая покоится
на своем собственном основании. Пото-
му ли мы должны любить друг друга,
что Христос нас любил? Но такая лю-
бовь была бы аффектацией и подра-
жанием. Тогда ли любовь наша искрен-
на, когда мы любим Христа? Но Хри-
стос ли причина любви? Или он
скорее апостол любви? Не есть ли
основа его любви единство человеческой
природы? Должен ли я любить Христа
больше, чем человечество? Но не будет
ли такая любовь призрачной? Могу ли
я преодолеть сущность рода: любить не-
что более высокое, чем человечество?
Любовь облагородила Христа; чем он
был, тем его сделала только любовь;
он не был собственником любви, каким
он является во всех суеверных пред-
ставлениях. Понятие любви есть поня-
тие самостоятельное, которое я не
заимствую из жизни Христа; напротив,
я признаю эту жизнь только потому
и в той мере, в какой она совпадает
с законом, с понятием любви.
Исторически это доказывается уже
тем, что идея любви вовсе не возникла
впервые с христианством и не вошла
вместе с ним в сознание человечества
и потому не есть исключительно хрис-
тианская идея. Царство политики,
объединявшее человечество не свойст-
венным ему способом, должно было
распасться. Политическое единство
есть единство насильственное. Деспо-
тизм Рима должен был обратиться
на самого себя и разрушиться. Но
именно благодаря этому гнету полити-
ки человек совершенно освободился
из тисков политики. На место Рима
стало понятие человечества, и вместе
с тем понятие любви заняло место
понятия господства. Даже иудеи смяг-
чили свой полный ненависти религиоз-
ный фанатизм под влиянием гуманного
начала греческой культуры. Филон3
восхваляет любовь как наивысшую доб-
родетель. В понятии человечества лежа-
ло начало разрешения национальных
разногласий. Мыслящий дух еще рань-
ше преодолел проблему гражданской
и политической дифференциации чело-
вечества. Аристотель, правда, отличает
человека от раба, но раба, как человека,
уже ставит на одну ступень с господи-
ном, допуская между ними даже друж-
бу. Среди рабов были даже философы.
Эпиктет \ раб, был стоиком; Марк-
Аврелий, император, также был стои-
ком. Так сближала людей философия.
Стоики учили, что человек рожден не
ради себя, а ради других, т. е. рожден
для любви * — изречение бесконечно
более содержательное, чем знаменитые
слова, предписывающие любить врагов.
Практическим принципом стоиков яв-
ляется начало любви. Мир представ-
лялся им как общий город, а люди как
сограждане. Например, Сенека в самых
возвышенных изречениях восхваляет
любовь, милосердие, гуманность, осо-
бенно по отношению к рабам. Так
исчезли политический ригоризм, равно
патриотическая узость и ограничен-
ность.
Своеобразным проявлением этих гу-
манных стремлений — простонародным,
популярным и потому религиозным —
и притом наиболее напряженным про-
явлением этого нового начала было
христианство. Что в других местах
определилось на пути культуры,
то здесь получило выражение в религи-
озном чувстве как деле веры. Этим
христианство опять превратило все-
общее единство в частное, любовь —
в дело веры и тем самым поставило себя
в противоречие со всеобщей любовью.
Единство не было сведено к своему пер-
воисточнику. Национальные различия
исчезли; но вместо них появилось теперь
* Тому же учили и перипате ики, но они обос-
новывали любовь ко всему человечеству не осо-
бым, религиозным началом, а естественным, т. е.
всеобщим, разумным принципом.
различие веры, противоположном ь хри-
стианского и нехристианского, и эта
противоположность раскрылась в исто-
рии резче и с большой ненавистью, чем
национальная рознь.
Всякая любовь, основанная на сепа-
ратизме, противоречит, как сказано,
сущности любви, которая не терпит ни-
каких ограничений и проеодолевает
всякую обособленность. Мы должны
любить человека ради человека. Чело-
век является предметом любви, потому
что он есть самоцель, разумное и спо-
собное к любви существо. Это есть
закон рода, закон разума. Любовь
должна быть непосредственной любо-
вью, и только непосредственная любовь
есть любовь. Но если я между другим
и мною, осуществляющим род в своей
любви, вклиниваю представление лич-
ности, в которой уже осуществлен род,
то этим я уничтожаю сущность любви
и нарушаю единство представлением
третьего существа, находящегося вне
нас; ведь это другое существо яв-
ляется объектом моей любви не ради
себя, т. е. не ради своей сущности,
а потому только, что имеет сход-
ство или нечто общее с этим прообра-
зом. Здесь снова выступают на пер-
вый план все противоречия, какие мы
находим в личности бога, где поня-
тие личности устанавливается в соз-
нании и чувстве само по себе, вне того
качества, которое обращает ее в лич-
ность, достойную любви и почитания.
Любовь есть субъективное существо-
вание рода, подобно тому как разум
является его объективным существо-
ванием. В любви, в разуме исчезает
потребность иметь посредника. Сам
Христос есть не что иное, как только
символ, под которым народному соз-
нанию представлялось единство рода.
Христос любил людей: он хотел всех
их осчастливить и объединить без раз-
личия пола, возраста, состояния и на-
циональности. Христос есть любовь
человечества к самому себе, как об-
раз — согласно развитой природе ре-
лигии — или как лицо, но такое лицо,
которое понимается как религиозный
объект и имеет лишь значение об-
раза,— лицо только идеальное. Поэ-
тому отличительным признаком его
учеников служит любовь. Но любовь,
как сказано, есть не что иное, как
проявление, осуществление единства
рода в единодушии. Род не есть только
183
мысль; он существует в чувстве, в на-
строении, в энергии любви. Род воз-
буждает во мне любовь. Исполненное
любви сердце есть сердце рода. Итак,
Христос есть сознание любви, сознание
рода. Все мы должны быть едины во
Христе. Христос есть сознание нашего
единства. Таким образом, кто любит
человека ради человека, кто возвы-
шается до любви рода, до всеобщей
любви, соответствующей сущности
рода*, тот — христианин, даже сам
Христос. Он делает, что делал Христос,
что делало Христа Христом. Следо-
вательно, где сознание рода возникает
как род, там уже нет Христа, но остает-
ся его истинная сущность, ибо он был
лишь заместителем, образом сознания
рода.
Фейербах Л. Избр. филос. произв.
М., 1955. Т. 2. С. 100—105, 188—193, 295—296,
298—307
РАЛФ ЭМЕРСОН
Из книги «Опыты»
ЛЮБОВЬ
Я, словно алмаз лучистый,
Таил в себе пламень чистый.
Коран
У каждого движения души — бес-
конечное множество превращений; вся-
кая ее радость приносит плод — но-
вое желание. Природа, безграничная,
щедрая, вещая, в первом проявлении
сердечной склонности уже угадывает
ту жажду добра, во всеобъемлющем
пламени которой исчезнут все лич-
ные пристрастия. Истоки же этого бла-
женства — в сокровенной нежной при-
вязанности одного существа к друго-
му, которая озаряет нашу жизнь, ко-
торая, как некое божественное вдох-
новение и исступление, овладевает че-
ловеком и вершит переворот в его ду-
ше и теле; роднит его с ближними,
вводит в круг домашних и обществен-
ных забот, дарует новое понимание при-
роды, наделяет волшебной силой все
его чувства, будит воображение, обога-
* Действенная любовь есть и, естественно,
должна быть всегда любовью особой, ограничен-
ной, т. е. направленной на нечто ближайшее.
Но она по природе своей есть любовь универ-
сальная: она любит человека ради человека, во
имя рода. Напротив, христианская любовь, как
таковая, уже по природе своей является исключи-
тельной любовью.
щает характер чертами героическими
и возвышенными, учреждает супру-
жество и ведет к вечному продолже-
нию человеческого рода.
Казалось бы, вести правдивый рас-
сказ о чувстве любви, самой природой
связанном с высшим накалом страсти,
чтобы каждый юноша и каждая девуш-
ка нашли в нем свои трепетные пережи-
вания, способен лишь тот, кто сам еще
достаточно молод. Сладостным грезам
юности чужды раздумья более зрелой
поры, их пышное цветение не выносит
леденящего дыхания старости и педан-
тизма. А посему я сознаю, что несущие
службу при Дворе и в Парламенте Люб-
ви упрекнут меня в излишней сухости и
суровости. Но пред лицом столь гроз-
ного суда я хочу призвать в свиде-
тели старейших. Ибо нельзя забывать,
что страсть, о которой мы повествуем,
зарождаясь в юности, не покидает своих
подданных и в преклонном возрасте
или, точнее, не позволяет возрасту сов-
ладать с ними и дарует верному ей стар-
цу не меньше, чем нежной девушке,
хотя и в ином, более возвышенном смыс-
ле. Пламя, первые язычки которого за-
нимаются в тайном уголке чьего-то
сердца, принявшего блуждающую иск-
ру, посланную другим сердцем, разго-
рается и разрастается и вот уже сог-
ревает и озаряет сонмы мужчин и жен-
щин, всеобъемлющую душу, наполняя
весь мир, всю природу щедрым сия-
нием. Поэтому не важно, в двадцать,
в тридцать или в восемьдесят лет возь-
мемся мы за описание этого чувства.
Тот, кто изобразит его в пору зарож-
дения, не охватит грядущего, тот же,
кто изобразит его на закате дней, упус-
тит то, что миновало. Остается толь-
ко надеяться, что усердие и Музы по-
могут нам прозреть глубины бытия и
извлечь истину, вечно юную и прекрас-
ную, самое существо ее, которое в рав-
ной степени привлечет к себе всех.
Самое главное — избежать слишком
строгого и утомительного следования
фактам и показать это чувство, ка-
ким оно предстает в упованиях наших,
а не в ушедшей жизни. Ибо каждый
считает, что жизнь его искалечена и за-
гублена, поскольку жизнь человека
всегда не такова, какой видится ему в
мечтах. Каждый находит в своем прош-
лом некий изъян, в то время как прош-
лое других представляется ясным и без-
облачным. Стоит только нам вспомнить
184
те сладостные отношения, которые при-
дают очарование нашей жизни, которые
истинно просвещают и наставляют, мы
трепещем и стонем. Увы! Не знаю по-
чему, но в зрелые годы горечь сожа-
лений, витающих вокруг каждого доро-
гого имени, отравляет воспоминания о
расцветающем счастье. Для разума все
сущее прекрасно, ибо оно истинно. Но
все пережитое — печально. Обстоятель-
ства нашей жизни грустны, идея же кра-
сива и благородна. В реальном мире —
мрачном царстве времени и пространст-
ва — обитают смятенье, горе и страх.
Лишь мысли, лишь мечте ведом бес-
смертный восторг, эта высшая радость,
о которой поют Музы. Но имена лю-
дей, их лица и привязанности, настоя-
щие и минувшие, овеяны грустью.
Властное требование природы сказы-
вается в том предпочтении, которое мы
в наших беседах отдаем теме любов-
ных отношений. Что прежде всего мы
желаем знать о всяком великом чело-
веке, как не историю его чувств? Ка-
кие книги пользуются самым большим
спросом в общественных библиотеках?
Как воспламеняет нас изображение вы-
мышленных страстей, если в нем есть
хоть малая толика правды и жизни!
Что еще в мирской суете привлекает
нас так, как выражение взаимной
склонности двух существ? Возможно,
мы .никогда не видели их ранее и ни-
когда не встретим в будущем. Но мы
заметили брошенный украдкой взгляд,
глубокое волнение, и мы более не чужие.
Мы понимаем их и принимаем живей-
шее участие в этой романтической исто-
рии. Все человечество любит влюблен-
ного. Нет в природе ничего трогатель-
ней первых проявлений заботы и вни-
мания. Натуры грубые и неотесанные
учатся обхождению вежливому и учти-
вому. Деревенский шалопай задирает
девчонок у ворот школы, но вот он
стрелой летит к двери, туда, где некое
прелестное дитя собирает в сумку свои
вещи; он помогает ей укладывать кни-
ги, и в эту минуту она словно бы бес-
конечно удаляется от него, превращаясь
в святыню. В толпе сверстниц он но-
сится сломя голову, но одна для него
неприкосновенна; так два маленьких
человека, которые только что стояли ря-
дом, преисполнились уважения друг к
другу. И разве можно не умиляться
хитрыми и в то же время бесхитрост-
ными уловками сельских школьниц, что
идут в лавку купить моток шелка или
листочек бумаги и там полчаса болта-
ют о том о сем с круглолицым доб-
родушным посыльным. В деревне они
наслаждаются полным равенством, бла-
женным для любви, и женская природа,
счастливая, любящая, без всякого ко-
кетства изливается в милой болтовне.
Даже если девушка не слишком хоро-
ша собой, ей всегда удается устано-
вить с этим славным малым самые доб-
рые, самые доверительные отношения;
они воркуют о всякой всячине, об Эд-
гаре, о Джонасе, и об Эльмире, и о том,
кто зван на вечеринку, кто танцевал
в школе танцев, когда откроется шко-
ла пения, и о прочих пустяках. Когда
же приходит время выбирать жену, па-
рень уже твердо и безошибочно знает,
где найдет ту, что станет ему доброй и
верной подругой, и не обманется, как
это свойственно, сетует Мильтон, му-
жам ученым и гениальным.
Однажды мне указали на то, что мои
публичные выступления настолько про-
никнуты благоговением перед разумом,
что простые человеческие отношения
я оставляю в небрежении, и, вспоми-
ная этот упрек сегодня, я содрогаюсь.
Ибо человек — это обитель любви, и
даже самый холодный философ, пере-
бирая в уме все то, чем юная душа,
странствующая во вселенной, обязана
всемогущей любви, испытывает немалое
искушение отказаться от умаления роли
человеческих влечений как противного
природе. Пусть божественный восторг
даруется небом лишь юным, пусть та
красота, что не поддается ни описа-
ниям, ни сравнениям, что сводит нас с
ума, не слишком часто встречается пос-
ле тридцати лет, все же воспоминания о
них переживают все прочие воспоми-
нания и венчают цветами чело стар-
ца. Но вот странная особенность —
многие, перелистывая книгу своей жиз-
ни, обнаружат, что нет в ней страниц
прекраснее тех, которые хранят волную-
щую память о событиях самых обыден-
ных и незначительных, но по прихоти
любви исполненных такого глубокого
обаяния, какого не таит в себе даже
сама любовь. Блуждающий луч памяти
выхватывает из прошлого несколько
мгновений, не заключавших в себе ни-
чего чарующего, оставляя в тени те
чары, что спасли их от забвения. Но
будь все пережитое нами, до послед-
них мелочей, таким, каким ему надле-
185
мысль; он существует в чувстве, в на-
строении, в энергии любви. Род воз-
буждает во мне любовь. Исполненное
любви сердце есть сердце рода. Итак,
Христос есть сознание любви, сознание
рода. Все мы должны быть едины во
Христе. Христос есть сознание нашего
единства. Таким образом, кто любит
человека ради человека, кто возвы-
шается до любви рода, до всеобщей
любви, соответствующей сущности
рода*, тот — христианин, даже сам
Христос. Он делает, что делал Христос,
что делало Христа Христом. Следо-
вательно, где сознание рода возникает
как род, там уже нет Христа, но остает-
ся его истинная сущность, ибо он был
лишь заместителем, образом сознания
рода.
Фейербах Л. Избр. филос. произв.
М., 1955. Т. 2. С. 100—105, 188—193, 295—296,
298—307
РАЛФ ЭМЕРСОН
Из книги «Опыты»
ЛЮБОВЬ
Я, словно алмаз лучистый,
Таил в себе пламень чистый.
Коран
У каждого движения души — бес-
конечное множество превращений; вся-
кая ее радость приносит плод — но-
вое желание. Природа, безграничная,
щедрая, вещая, в первом проявлении
сердечной склонности уже угадывает
ту жажду добра, во всеобъемлющем
пламени которой исчезнут все лич-
ные пристрастия. Истоки же этого бла-
женства — в сокровенной нежной при-
вязанности одного существа к друго-
му, которая озаряет нашу жизнь, ко-
торая, как некое божественное вдох-
новение и исступление, овладевает че-
ловеком и вершит переворот в его ду-
ше и теле; роднит его с ближними,
вводит в круг домашних и обществен-
ных забот, дарует новое понимание при-
роды, наделяет волшебной силой все
его чувства, будит воображение, обога-
* Действенная любовь есть и, естественно,
должна быть всегда любовью особой, ограничен-
ной, т. е. направленной на нечто ближайшее.
Но она по природе своей есть любовь универ-
сальная: она любит человека ради человека, во
имя рода. Напротив, христианская любовь, как
таковая, уже по природе своей является исключи-
тельной любовью.
щает характер чертами героическими
и возвышенными, учреждает супру-
жество и ведет к вечному продолже-
нию человеческого рода.
Казалось бы, вести правдивый рас-
сказ о чувстве любви, самой природой
связанном с высшим накалом страсти,
чтобы каждый юноша и каждая девуш-
ка нашли в нем свои трепетные пережи-
вания, способен лишь тот, кто сам еще
достаточно молод. Сладостным грезам
юности чужды раздумья более зрелой
поры, их пышное цветение не выносит
леденящего дыхания старости и педан-
тизма. А посему я сознаю, что несущие
службу при Дворе и в Парламенте Люб-
ви упрекнут меня в излишней сухости и
суровости. Но пред лицом столь гроз-
ного суда я хочу призвать в свиде-
тели старейших. Ибо нельзя забывать,
что страсть, о которой мы повествуем,
зарождаясь в юности, не покидает своих
подданных и в преклонном возрасте
или, точнее, не позволяет возрасту сов-
ладать с ними и дарует верному ей стар-
цу не меньше, чем нежной девушке,
хотя и в ином, более возвышенном смыс-
ле. Пламя, первые язычки которого за-
нимаются в тайном уголке чьего-то
сердца, принявшего блуждающую иск-
ру, посланную другим сердцем, разго-
рается и разрастается и вот уже сог-
ревает и озаряет сонмы мужчин и жен-
щин, всеобъемлющую душу, наполняя
весь мир, всю природу щедрым сия-
нием. Поэтому не важно, в двадцать,
в тридцать или в восемьдесят лет возь-
мемся мы за описание этого чувства.
Тот, кто изобразит его в пору зарож-
дения, не охватит грядущего, тот же,
кто изобразит его на закате дней, упус-
тит то, что миновало. Остается толь-
ко надеяться, что усердие и Музы по-
могут нам прозреть глубины бытия и
извлечь истину, вечно юную и прекрас-
ную, самое существо ее, которое в рав-
ной степени привлечет к себе всех.
Самое главное — избежать слишком
строгого и утомительного следования
фактам и показать это чувство, ка-
ким оно предстает в упованиях наших,
а не в ушедшей жизни. Ибо каждый
считает, что жизнь его искалечена и за-
гублена, поскольку жизнь человека
всегда не такова, какой видится ему в
мечтах. Каждый находит в своем прош-
лом некий изъян, в то время как прош-
лое других представляется ясным и без-
облачным. Стоит только нам вспомнить
184
те сладостные отношения, которые при-
дают очарование нашей жизни, которые
истинно просвещают и наставляют, мы
трепещем и стонем. Увы! Не знаю по-
чему, но в зрелые годы горечь сожа-
лений, витающих вокруг каждого доро-
гого имени, отравляет воспоминания о
расцветающем счастье. Для разума все
сущее прекрасно, ибо оно истинно. Но
все пережитое — печально. Обстоятель-
ства нашей жизни грустны, идея же кра-
сива и благородна. В реальном мире —
мрачном царстве времени и пространст-
ва — обитают смятенье, горе и страх.
Лишь мысли, лишь мечте ведом бес-
смертный восторг, эта высшая радость,
о которой поют Музы. Но имена лю-
дей, их лица и привязанности, настоя-
щие и минувшие, овеяны грустью.
Властное требование природы сказы-
вается в том предпочтении, которое мы
в наших беседах отдаем теме любов-
ных отношений. Что прежде всего мы
желаем знать о всяком великом чело-
веке, как не историю его чувств? Ка-
кие книги пользуются самым большим
спросом в общественных библиотеках?
Как воспламеняет нас изображение вы-
мышленных страстей, если в нем есть
хоть малая толика правды и жизни!
Что еще в мирской суете привлекает
нас так, как выражение взаимной
склонности двух существ? Возможно,
мы .никогда не видели их ранее и ни-
когда не встретим в будущем. Но мы
заметили брошенный украдкой взгляд,
глубокое волнение, и мы более не чужие.
Мы понимаем их и принимаем живей-
шее участие в этой романтической исто-
рии. Все человечество любит влюблен-
ного. Нет в природе ничего трогатель-
ней первых проявлений заботы и вни-
мания. Натуры грубые и неотесанные
учатся обхождению вежливому и учти-
вому. Деревенский шалопай задирает
девчонок у ворот школы, но вот он
стрелой летит к двери, туда, где некое
прелестное дитя собирает в сумку свои
вещи; он помогает ей укладывать кни-
ги, и в эту минуту она словно бы бес-
конечно удаляется от него, превращаясь
в святыню. В толпе сверстниц он но-
сится сломя голову, но одна для него
неприкосновенна; так два маленьких
человека, которые только что стояли ря-
дом, преисполнились уважения друг к
другу. И разве можно не умиляться
хитрыми и в то же время бесхитрост-
ными уловками сельских школьниц, что
идут в лавку купить моток шелка или
листочек бумаги и там полчаса болта-
ют о том о сем с круглолицым доб-
родушным посыльным. В деревне они
наслаждаются полным равенством, бла-
женным для любви, и женская природа,
счастливая, любящая, без всякого ко-
кетства изливается в милой болтовне.
Даже если девушка не слишком хоро-
ша собой, ей всегда удается устано-
вить с этим славным малым самые доб-
рые, самые доверительные отношения;
они воркуют о всякой всячине, об Эд-
гаре, о Джонасе, и об Эльмире, и о том,
кто зван на вечеринку, кто танцевал
в школе танцев, когда откроется шко-
ла пения, и о прочих пустяках. Когда
же приходит время выбирать жену, па-
рень уже твердо и безошибочно знает,
где найдет ту, что станет ему доброй и
верной подругой, и не обманется, как
это свойственно, сетует Мильтон, му-
жам ученым и гениальным.
Однажды мне указали на то, что мои
публичные выступления настолько про-
никнуты благоговением перед разумом,
что простые человеческие отношения
я оставляю в небрежении, и, вспоми-
ная этот упрек сегодня, я содрогаюсь.
Ибо человек — это обитель любви, и
даже самый холодный философ, пере-
бирая в уме все то, чем юная душа,
странствующая во вселенной, обязана
всемогущей любви, испытывает немалое
искушение отказаться от умаления роли
человеческих влечений как противного
природе. Пусть божественный восторг
даруется небом лишь юным, пусть та
красота, что не поддается ни описа-
ниям, ни сравнениям, что сводит нас с
ума, не слишком часто встречается пос-
ле тридцати лет, все же воспоминания о
них переживают все прочие воспоми-
нания и венчают цветами чело стар-
ца. Но вот странная особенность —
многие, перелистывая книгу своей жиз-
ни, обнаружат, что нет в ней страниц
прекраснее тех, которые хранят волную-
щую память о событиях самых обыден-
ных и незначительных, но по прихоти
любви исполненных такого глубокого
обаяния, какого не таит в себе даже
сама любовь. Блуждающий луч памяти
выхватывает из прошлого несколько
мгновений, не заключавших в себе ни-
чего чарующего, оставляя в тени те
чары, что спасли их от забвения. Но
будь все пережитое нами, до послед-
них мелочей, таким, каким ему надле-
185
жит быть, вечно звучал бы в каж-
дом из нас отголосок той стихии, что
некогда бушевала в уме и сердце, преоб-
ражая все сущее; животворя музыку,
поэзию и живопись; озаряя лик приро-
ды ослепительным сиянием; полня день
и ночь нескончаемыми чудесами; когда
сердце бешено колотится при едином
звуке любимого голоса, а в тайниках ду-
ши находится место каждому пустяку,
связанному с дорогим нам существом;
когда мы все зрение, если она рядом,
и все — память, если она далеко; ког-
да юноша готов вечно бродить под окна-
ми любимой и часами созерцать ее пер-
чатку или вуаль, ленту или колеса ее
экипажа; когда не находится для него
уголка достаточно тихого и уединен-
ного, ибо в новых мыслях своих он нас-
лаждается обществом и беседой куда
более приятными, чем может подарить
ему пусть даже самый близкий и пре-
данный друг; и все это потому, что
облик, поступки и речи любимых пи-
саны не водяными красками, подобно
другим образам, но, по словам Плу-
тарха, «красками огненными» и не ос-
тавляют нас даже в ночи:
Ты обрела в душе его приют,
В нем сердце нежное твое и дивный взор
живут1.
И в полдень и на закате нашей жиз-
ни мы все так же трепещем, вспоми-
ная ге дни, когда блаженство, не про-
низанное сладкой болью и мукой, не
было блаженством, ибо тот постиг тай-
ну нежной страсти, кто сказал:
Все радости не стоят мук любви,—
когда не хватало дня и волнующие
образы оживали в ночном мраке, ког-
да всю ночь в голове теснились бла-
городные замыслы и лунный свет ли-
шал покоя, когда звезды казались бук-
вами, цветы — тайными знаками и воз-
дух струился песней; когда все обязан-
ности превращались в тяжкое бремя,
а люди, снующие по улицам,— в мель-
кающие картинки.
Страсть заново творит окружающий
юношу мир. Теперь все сущее полно
для него жизни и значения. Природа
проникнута мыслью. Каждая птичка в
ветвях дерева поет для его души, для его
сердца. И он почти понимает ее язык.
Облака обращают к нему свои лица.
Деревья в лесу, колышимая ветер-
ком трава, цветы, что поднимают над
ней свои головки, обладают разумом;
и он почти боится доверить им сек-
рет, который, как ему кажется, они так
хотят выведать. И все же природа ода-
ривает покоем и сочувствием. Эта зе-
леная пустынь милее ему, чем люди.
В чаще, где родник студеный,
Укрывается влюбленный,
Бдит, когда под мирным кровом
Не спится лишь мышам и совам.
Случайный шорох, дальний звон —
Вот звуки, что приемлет он 2.
Посмотрим же, что творится с этим
прекрасным безумцем в лесу! Он вби-
рает в себя дивные звуки и образы; он
как бы вырастает, становясь вдвое силь-
нее; он разговаривает с самим собой;
он обращается к траве, к деревьям;
он чувствует, как по его жилам бежит
кровь фиалок, клевера, лилий; он
шлет привет ручейку, что журчит у
его ног.
Душевный пыл, открывший ему кра-
соту природы, посвящает его в тайны
музыки и поэзии. Часто случается, что
люди, не имеющие способности к сочи-
нительству, вдохновленные страстью,
создают хорошие стихи.
Столь же глубоко страсть влияет на
все его существо. Она воспитывает
чувства, делая грубого нежным, трус-
ливого храбрым. В самого жалкого и
ничтожного она вселяет такую силу и
мужество, что он готов вызвать на бой
весь мир, только бы снискать распо-
ложение любимой. Принося его в дар
другому, страсть прежде всего прино-
сит его в дар ему самому. Он — но-
вый человек, с новым восприятием мира,
с новыми, более высокими стремления-
ми, с торжественной строгостью нрава и
помыслов. Он более не принадлежит
к семье или к обществу. Он — самос-
тоятельная сущность, он — личность,
он — душа.
Давайте же попытаемся постичь при-
роду той силы, что имеет такую власть
над юностью. Красота, явление которой
человеку мы сейчас славим, всегда же-
ланная, как солнце, где бы она ни сия-
ла, всем несущая радость созерцания
и преображения, сама себе довлеет. Во-
ображение юноши никогда не рисует
любимую бедной и одинокой. Подобно
цветущему дереву, нежная, едва рас-
пустившаяся, упоительная прелесть
создает вокруг себя целый мир;, вот
почему в искусстве Красота всегда
предстает нам в окружении Граций и
Амуров. Ее существование обогащает
186
вселенную. Хотя она приковывает взор
юноши лишь к предмету его страсти,
как единственно достойному внимания и
почитания, она и вознаграждает его,
постепенно раскрывая свою всеобъем-
лющую, великую, космическую сущ-
ность, так что девушка становится оли-
цетворением всего, что есть в мире прек-
расного и добродетельного. Поэтому
влюбленный никогда не находит в своей
госпоже сходства с родными или зна-
комыми. Его друзья считают, что она
похожа на мать, или на сестер, или
на других родственников. Влюбленный
же может сравнить ее лишь с летним ве-
чером или сияющим утром, с радугой
или пением птиц.
Древние называли красоту цветущей
добродетелью. Можем ли мы объяснить,
чем завораживает нас то или иное лицо,
тот или иной предмет? Мы умиляем-
ся и ликуем, но нам неведом источник
этого восхитительного чувства, этого из-
ливающегося на нас света. Не во внеш-
них чертах нужно искать его, ибо не
они влекут воображение. И не в извест-
ных, давно увековеченных отношениях
любви и дружбы, но, как мне кажется,
в совсем иной, недосягаемой сфере, в
отношениях такой несказанной нежнос-
ти и сладости, о которых нашепты-
вают и гадают розы и фиалки. Красо-
та непостижима. Подобно опаловому
блеску на шее голубя, она расплыва-
ется и тает. Таково свойство всего воз-
вышенного: переливаясь радугой, оно
ускользает при всякой попытке поймать
его и удержать. Что же иное имел в виду
Жан Поль Рихтер3, когда воззвал к му-
зыке: «Прочь! Прочь! Ты мне вещаешь
о том, чего во всей моей бесконечной
жизни я не обрел и не обрету». Ту
же текучесть мы наблюдаем в каждом
творении пластического искусства. Ста-
туя прекрасна, когда она необъяснима,
когда подлинная сущность ее — не в
совершенстве линий и пропорций, но в
вечной устремленности, открывающей-
ся лишь живому воображению. Бог или
герой, изваянный скульптором, всегда
устремлен от того, что доступно чувст-
вам, к тому, что недоступно. Тогда он
живет в камне. Все сказанное в рав-
ной мере относится к живописи. Да и в
поэзии нас влечет совсем не то, что
баюкает и успокаивает, но то, что, за-
жигая и вдохновляя, зовет к недости-
жимому. В связи с этим Лэндор4 воп-
рошает: «Разве не говорит это о сущест-
вовании более совершенной формы соз-
нания и бытия».
Так же и в человеке красота лишь
тогда пленяет, лишь тогда это истинная
красота, когда она беспредельна; когда
она превращается в рассказ без конца;
когда она сулит видения и мечты, но
не земное удовлетворение; когда созер-
цающий проникается сознанием собст-
венной ничтожности; когда он чувству-
ет, что не может притязать на нее, пусть
он сам Цезарь; он не может притязать
на нее более, чем на небесную высь
или пламя заката.
Отсюда и пошло высказывание: «Ес-
ли я люблю тебя, что это значит для
тебя?» Мы задаем этот вопрос, ибо ощу-
щаем, что любим в любимой не то, что
в ее власти, но нечто высшее. Не ее,
но ее сияние. То, чего она в себе не
знает и никогда не узнает.
Все это сливается с той высокой фило-
софией Красоты, в которой находили ус-
ладу древние; ибо они говорили, что
человеческая душа, облекшись плотью,
мечется в поисках утраченного ею мира,
но, ослепленная блеском земного свети-
ла, уже не различает ничего, кроме ок-
ружающих ее предметов, представля-
ющих собой лишь тени реальных вещей.
Поэтому божество посылает душе луче-
зарную юность как напоминание о не-
бесной чистоте и благости; юноша, видя
прекрасную девушку, тянется к ней и
находит высшее счастье в созерцании
ее лица, ее движений, ее души, ибо
он приближается к тому, что лежит в
основе красоты, к источнику красоты.
Если же душа, закосневшая в пос-
тоянном общении с материальным, ищет
удовлетворения в плоти, она пожинает
лишь горе: плоть не может даровать то-
го, что обещает красота. Но если, сле-
дуя за грезами и видениями, пробуж-
денными красотой, душа с любовью
устремляется через внешнее обличье
к внутреннему и ловит каждое сло-
во, каждый жест обожаемого су-
щества, тогда она проникает в истинный
храм красоты, и любовь вспыхивает с
новой силой; эта любовь, затмевая низ-
менные влечения, подобно тому как
солнце затмевает огонь в очаге, очища-
ет и возвышает. Соприкасаясь с тем, что
по природе своей возвышенно, велико-
душно, смиренно и справедливо, влюб-
ленный учится больше любить эти ка-
чества и глубже их понимать. Постепен-
но он начинает любить их не только в
одном существе, но во всех; таким
образом, одна прекрасная душа — это
лишь дверь, ведущая в царство пра-
ведных чистых душ. Все яснее он
различает в красоте своей избранницы
мельчайшее пятнышко, мельчайший по-
рок, обретенный ею в этом мире, все
легче ему говорить с ней об этом; и они
оба счастливы тем, что могут теперь,
не боясь взаимных обид, подметить и
помочь исправить то, что есть в них
несовершенного и недостойного. Обоз-
ревая затем все множество проявлений
божественной красоты и отметая от бо-
жественной сущности каждой души все,
что привнесено этим миром, любящий
поднимается к высшей красоте, к люб-
ви и пониманию божества, по ступеням
человеческих душ.
Во все времена истинно мудрые го-
ворили почти то же самое. Это учение
о любви нельзя назвать ни древним,
ни новым. Его развивали как Платон,
Плутарх и Апулей, так и Петрарка,
Микеланджело и Мильтон. И оно нуж-
дается в еще более глубоком толкова-
нии, чтобы устыдить и подавить тот за-
таенный расчет, который царит на сва-
дебных торжествах, словами возносясь
к небу, глазами же шаря по погребам
и кладовым; так что самые торжествен-
ные речи отдают копченостями и солень-
ями. Пагубно, когда подобный сенсу-
ализм вторгается в воспитание молодых
женщин и убивает все надежды и вле-
чения человеческой природы, внушая,
что супружество сводится к экономно-
му хозяйствованию и что в жизни жен-
щины нет иной цели.
Но этот сон любви, каким бы прекрас-
ным он ни был,— лишь одна сцена в
нашей пьесе. Душа, находясь в постоян-
ном центробежном движении, распрост-
раняется кругами, подобно тому как
вода разбегается кругами от брошен-
ного в нее камня, а свет от его ис-
точника. Лучи, испускаемые душой, па-
дают прежде всего на то, что рядом,
на каждую игрушку, на каждый пред-
мет в доме, на няню и родных, на дом,
сад и прохожих, на соседей, на полити-
ческую и физическую географию, на ис-
торию. Но связи всегда устанавлива-
ются в соответствии с более высокими,
более глубинными законами. Внешняя
близость, величины, множества, обы-
чаи, люди постепенно теряют над ними
власть. Наступает момент, когда при-
чинно-следственные связи, внутреннее
родство, жажда гармонии между душой
и тем, что ее окружает, инстинкт веч-
ного поиска идеала одерживают верх
и возврат от этих высших к более при-
митивным отношениям уже невозмо-
жен. Даже любовь, это обожествление
одного, с каждым днем должна ста-
новиться все менее и менее личной.
Поначалу об этом нет и речи. Юноша
и девушка, которые в толпе смотрят
только друг на друга глазами, полны-
ми такого понимания, вовсе не думают
о том драгоценном плоде, который спус-
тя годы принесет это новое для них,
чисто внешнее обстоятельство. Так, в
основе роста и плодоношения дерева ле-
жит восприимчивость коры и почек. От
обмена взглядами они приходят к обме-
ну любезностями, к ухаживанию, потом
к пламенной страсти, клятвам верности
и, наконец, к супружеству. Совершен-
нейшее единство являет собой человек
в минуты страсти. Душа проницает
плоть, а плоть душу.
О буре в крови говорит
Красноречивый жар ее ланит,
И кажется, что мыслью плоть кипит5.
Если бы Ромео, пусть мертвый, был
превращен в звезды, небеса бы засияли.
В жизни этой четы нет иной цели, нет
иного желания, кроме Джульетты,—
кроме Ромео. Ночь, день, знания, та-
ланты, царства, религия — все в этой
форме, исполненной души, все в этой ду-
ше, которая и есть форма. Влюблен-
ные упиваются нежными признаниями,
клятвами, восторженными сравнения-
ми. Одиночество они скрашивают вос-
поминаниями о любимом. Видит ли он
ту же звезду, то же уплывающее об-
лако, читает ли ту же книгу, испытывает
ли то же чувство, что и я сейчас?
Они проверяют и взвешивают свою лю-
бовь, перебирая все выгоды положения,
друзей, открывающиеся возможнос-
ти, богатства, и с восторгом убеждают-
ся, что охотно, радостно отдадут все
это за прекрасную дорогую голову, с ко-
торой не должен упасть ни один во-
лосок. Но этих детей постигает всеоб-
щая участь. Как и всех людей, их ждут
тяжелые испытания, горе и боль. Лю-
бовь умоляет. Она вступает в сговор
с темными силами вечности, чтобы за-
щитить эту дивную чету. Однако даже
такой прочный союз, преображающий
мельчайший атом во вселенной — об-
ращающий каждую ниточку в паути-
188
не связей в золотой луч и обмываю-
щий душу свежей благоуханной вол-
ной,— не может быть вечным. Не всегда
цветы, перлы, стихи, жаркие заверения
и даже преданность чьего-то сердца
смогут питать возвышенную душу, пока
еще не восставшую из праха. В конце
концов она расстается с этими любов-
ными утехами, как с детскими заба-
вами, и облачается в доспехи, чтобы по-
святить себя служению целям великим
и беспредельным. Всемирная душа,
что заключена в душе каждого, жажду-
щая высшего блаженства, открывает
недостатки, пороки и несовершенства в
поведении любимого. Отсюда удивле-
ние, взаимные упреки, боль. Но влюб-
ленных привлекли друг к другу отблес-
ки красоты, отблески добродетели; и
добродетель эта, пусть глубоко скрытая,
живет в них. Она то появляется, то
исчезает и по-прежнему манит; только
теперь внимание приковано не к внеш-
ним ее проявлениям, а к существу. Так
возрождается раненое чувство. Прохо-
дит время, и становится ясно, что сов-
местная жизнь — это бесконечная цепь
самых разнообразных положений и ком-
бинаций, во всей полноте раскрыва-
ющих обоим супругам их возможности,
их сильные и слабые стороны. Ведь
смысл и назначение такого союза —
олицетворять друг для друга челове-
чество. Все, что должны мы познать
в этом мире, искусно вплетено в природу
мужчины и женщины:
Любви отрадно существо,
В ней, словно в манне,— вкус всего.
Вселенная вращается; каждый час при-
носит что-то новое. Наше тело — храм,
населенный как добрыми, так и злы-
ми духами, и они поочередно выгляды-
вают из его окон. Любящих соеди-
няют именно добродетели. А рядом чс
добродетелью зло становится явным;
оно покоряется и отступает. Некогда
бушевавшая в груди сила усмиряется
временем и, приобретя в размахе то, что
она утратила в пылкости, переходит в
глубокое взаимопонимание. Они безро-
потно уступают друг друга тем прият-
ным обязанностям, которые в разное
время возлагает на мужчину и на жен-
щину природа, и страсть, что ни на ми-
нуту не могла расстаться со своим пред-
метом, сменяется радостной, спокойной
заинтересованностью в делах супруга,
рядом он или далеко. И вот они постига-
ют, что черты, привлекавшие их друг к
другу прежде, казавшиеся божествен-
ными, неизъяснимо чарующими, прехо-
дящи и заранее обречены на гибель, по-
добно лесам, с помощью которых стро-
ится дом, и что обретаемая с годами
чистота ума и сердца есть подлинное
супружество, фундамент которого со-
вершенно бессознательно был заложен
ими в момент зарождения чувства. Ког-
да я думаю о том, с какой целью двое,
мужчина и женщина, наделенные таки-
ми разными и одновременно взаимо-
дополняющими свойствами, соединяют-
ся в брачном союзе, чтобы прожить
под одним кровом сорок или пятьде-
сят лет, мне не кажется удивительным
ни то нетерпение, с которым сердце
с раннего детства ожидает этого со-
бытия, ни ореол сказочной красоты,
которым мы инстинктивно окружаем
брачный чертог, ни то, что природа, ра-
зум и искусство, стараясь превзойти
друг друга, не скупятся на свадебные
дары и песнопения.
Таков путь, ведущий нас к любви, что
отринет все чувственное, внешнее, лич-
ное и обратится к вездесущей доброде-
тели и мудрости, дабы добродетель и
мудрость приумножились. По природе
своей мы наблюдатели, а значит, уче-
ники. Вечные ученики. Но иногда мы
чувствуем, что наши привязанности —
лишь застилающая свет пелена. Пусть
медленно и болезненно, но привязаннос-
ти, как и мысли, меняются. Бывают ми-
нуты, когда человек, управляемый, по-
рабощенный чувством, с кем-то одним
или с немногими связывает свое счастье.
Но пелена спадает, и становятся вид-
ны уходящие ввысь своды разума, оза-
ренные сиянием немеркнущих светил;
восторги и треволнения страсти, про-
плывшие над нами, подобно облакам,
должны вырваться из земных пределов
и обрести совершеннейшую форму в
слиянии с божеством. Но не следует
бояться, что поступательное движение
души повлечет за собой утраты. Та-
ким дивным, таким чарующим отноше-
ниям, как любовь, должно прийти на
смену лишь что-то еще более прекрас-
ное, и так бесконечно.
Эмерсон Ралф. Эссе. Торо Г е нр и. Уолден.
М., 1986. С. 183—193
189
ГЕНРИ ТОРО
Из книги
«Уолден, или Жизнь в лесу»
Кому не случалось порой получать
от своей пищи несказанное удовлет-
ворение, не зависевшее от аппетита?
Мне радостно было сознавать, что я
обязан духовными озарениями такому
низменному чувству, как вкус, что я
мог вдохновляться через его посредство,
что моя муза питалась ягодами, соб-
ранными на холме. «Когда душа не
властна над собой,— говорит Цзэн
Цзы,— мы смотрим, но не видим, слу-
шаем, но не слышим, едим и не ощу-
щаем вкуса пищи» 1. Кто различает
истинный вкус своей пищи, не может
быть обжорой; а кто не различает, того
не назовешь иначе. Пуританин может
съесть корку черного хлеба с той же
жадностью, что олдермен — свой чере-
паховый суп. Не то, что входит в уста,
оскверняет человека, но аппетит, с ка-
ким поглощается пища. Дело не в ка-
честве и не в количестве, а в смаковании
пищи, когда человек ест не ради под-
держания своей физической и духовной
жизни, а только питает червей, которым
мы достанемся. Если охотник любит
черепах, ондатр и иные дикие лакомст-
ва, то знатная леди любит заливное
из телячьих ножек или заморские сар-
дины — одно другого стоит. Он ходит
за ними на пруд, она — в кладовую.
Удивительно, как они могут — и как
мы с вами можем — жить этой мерзкой,
животной жизнью, жить ради того, что-
бы есть и пить.
Нравственное начало пронизывает
всю нашу жизнь. Между добродетелью
и пороком не бывает даже самого крат-
кого перемирия. Добро — вот единст-
венный надежный вклад. В музыке
незримой арфы, поющей над миром,
нас восхищает именно эта настойчиво
звучащая нота. Арфа убеждает нас
страховаться в Страховом обществе
Вселенной, а все взносы, какие с нас
требуются, это наши маленькие добро-
детели. Пусть юноша с годами стано-
вится равнодушен; всемирные законы
не равнодушны; они неизменно на сто-
роне тех, кто чувствует наиболее тонко.
Слушай же упрек, ясно различимый
в каждом дуновении ветерка; горе тому,
кто не способен его услышать. Стоит
только тронуть струну или изменить
лад — и гармоническая мораль пора-
жает наш слух; Немало назойливого
шума на отдалении становится музы-
кой, великолепной сатирой на нашу
жалкую жизнь.
Мы ощущаем в себе животное, ко-
торое тем сильнее, чем крепче спит
наша духовная природа. Это — чувст-
венное пресмыкающееся, и его, по-
видимому, нельзя всецело изгнать, как
и тех червей, которые водятся даже
в здоровом человеческом теле. Мы,
вероятно, можем держать его на отда-
лении, но не в силах изменить его при-
роду. я боюсь, что он живуч и по-
своему здоров; и мы, значит, можем
быть здоровы, но не чисты. Недавно
я нашел нижнюю челюсть кабана с
крепкими белыми зубами и клыками,
говорившими о животной силе и мощи,
независимой от духовного начала. Это
создание преуспело в жизни любыми
путями, только не воздержанием и чис-
тотой. «Отличие человека от живот-
ного,— говорит Мэнций 2,— весьма не-
значительно; люди заурядные скоро его
утрачивают, люди высшей породы тща-
тельно его сохраняют». Кто знает, как
изменилась бы жизнь, если бы мы дос-
тигли чистоты? Если б|ы я знал че-
ловека, который мог бы научить меня
этой чистой жизни, я тотчас же отпра-
вился бы к нему. Власть над страстями,
над органами чувств и над добрыми
делами Веды считают необходимой для
того, чтобы наш дух мог приблизиться
к Богу. Однако дух способен на время
побеждать и подчинять себе все органы
и все функции тела и претворять са-
мую грубую чувственность в чистое
чувство любви и преданности. Половая
энергия оскверняет и расслабляет нас,
когда мы ведем распутную жизнь, но
при воздержании является источником
силы и вдохновения. Целомудрие есть
высшее цветение человека, и то, что
зовется Гениальностью, Героизмом,
Святостью,— все это является его
плодами... Путями целомудрия чело-
век тотчас устремляется к Богу. Мы
то возвышаемся, благодаря целомуд-
рию, то падаем, поддавшись чувствен-
ности. Блажен человек, уверенный,
что в нем изо дня в день слабеет жи-
вотное начало и воцаряется божествен-
ное. Но нет, должно быть, никого без
постыдной примеси низменного и жи-
вотного. Боюсь, что мы являемся бо-
гами и полубогами лишь наподобие
190
фавнов и сатиров, в которых божество
сочеталось со зверем; что мы — рабы
своих аппетитов и что сама жизнь
наша в известном смысле оскверняет
нас:
Стократ блажен, кто покорил зверей
И дикие леса срубил в душе своей.
Кто обуздал коня, и волка, и козла,
Не обратившись сам при том в осла.
Иначе в нем живет свиное стадо скверны
И даже нечто худшее безмерно —
Те бесы, что вселилися в свиней 3.
Чувственность едина, хоть и имеет мно-
го форм; и чистота тоже едина. Неваж-
но, что делает человек — ест, пьет, сово-
купляется или наслаждается сном. Все
это — аппетиты, и достаточно увидеть
человека за одним из этих занятий,
чтобы узнать, насколько он чувст-
вен. Кто нечист, тот ничего не делает
чисто. Если ловить гадину с одного
конца ее норы, она высунется из дру-
гого. Если хочешь быть целомудренным,
будь воздержан в еде. Что же такое
целомудрие? Как человеку узнать, це-
ломудрен ли он? Этого ему знать не
дано. Мы слыхали о такой добродетели,
но не знаем, в чем ее суть. Мы судим
о ней понаслышке. Труд рождает
мудрость и чистоту; леность рождает
невежество и чувственность. У ученого
чувственность выражается в умствен-
ной лени. Человек нечистый — это всег-
да ленивец, любитель посидеть у печи,
развалиться на солнышке, отдохнуть,
не успевши устать. Чтобы достичь чис-
тоты и отдалиться от греха, работай
без устали любую работу, хотя бы то
была чистка конюшни. Победить при-
роду трудно, но победить ее необходимо.
Какой прок в том, что ты христианин,
если ты не чище язычника, если ты
не превосходишь его воздержанием и
набожностью? Я <знаю многие религии,
считающиеся языческими, но их пра-
вила устыдили бы читателей и подали
бы им пример, хотя бы в отношении
выполнения обрядов.
Я с трудом решаюсь это говорить,
но не из-за темы — непристойных слов
я не опасаюсь,— а потому, что, говоря
о них, выдаю свою скверну. Мы сво-
бодно и не стыдясь говорим об одной
форме чувственности, но умалчиваем
о другой. Мы так развращены, что не
можем просто говорить о необходимых
отправлениях тела. А в древние вре-
мена были страны, где каждая такая
функция уважалась и регулировалась
законом. Ничто не казалось ничтожным
индусскому законодателю, как бы оно
ни оскорбляло.современный вкус. У него
были правила насчет еды, питья, поло-
вых сношений, опорожнения кишечника
и мочевого пузыря и прочего; он воз-
вышал низменное и не пытался ли-
цемерно оправдываться, называя эти
вещи пустяками.
Каждый из нас является строителем
храма, имя которому — тело, и каждый
по-своему служит в нем своему богу,
и никому не дано от этого отделаться
и вместо этого обтесывать мрамор. Все
мы — скульпторы и художники, а ма-
териалом нам служит собственное тело,
кровь и кости. Все благородные по-
мыслы тотчас облагораживают и черты
человека, все низкое и чувственное
придает им грубость.
Однажды сентябрьским вечером
Джон Фермер уселся на пороге после
тяжелого трудового дня, и мысли его все
еще были заняты этим дневным трудом.
Умывшись, он сел, чтобы дать отдых
также и душе. Вечер был прохладный,
и соседи опасались заморозков. Он
недолго просидел так, когда услышал
звуки флейты, и звуки эти удивительно
гармонировали с его настроением. Он
все еще думал о своей работе и не-
вольно что-то в ней обдумывал и под-
считывал, но главным образом в его
мыслях было другое: он понял, как
мало эта работа его касается. Это была
не более чем верхняя кожица, которая
непристанно шелушится и отпадает.
А вот звуки флейты доносились к нему
из иного мира, чем тот, где он тру-
дился, и будили в нем какие-то дрем-
лющие способности. Они тихо отстра-
няли от него и улицу, и штат, где
он жил. Некий голос говорил ему: зачем
ты живешь здесь убогой и бестолко-
вой жизнью, когда перед тобой открыты
великолепные возможности? Те же
звезды сияют и над другими полями.
Но как уйти от своей жизни, как пере-
селиться туда? И он сумел придумать
только одно: жить еще строже и воздер-
жаннее, снизойти, духом до тела и
очистить его и преисполниться к себе
уважения.
Эмерсон Р. Эссе, Генри Торо. Уолден, или
Жизнь в лесу. М., 1986. С. 536—539
БЕРТРАН РАССЕЛ
Из статьи «Во что я верю»
II. БЛАГАЯ ЖИЗНЬ
В различные времена и у разных
народов взгляды на благую жизнь от-
личались. Иногда вопрос о благе яв-
ляется спорным — например, когда лю-
ди расходятся в мнениях о том, какими
средствами должна быть достигнута
какая-нибудь цель. Некоторые люди
считают верным средством предот-
вращения преступления тюрьму, другие
полагают, что лучшее средство — обра-
зование. О том, что лучше, можно
судить, имея достаточное количество
фактических данных. Но некоторые
вопросы не поддаются проверке. Тол-
стой осуждал всякую войну; другие
считали, что солдат, воюющий за пра-
вое дело, ведет весьма достойную
жизнь. Вероятно, здесь налицо реаль-
ное различие в целях. Те, кто вос-
славляют солдата, обычно также пола-
гают, что наказание грешников — бла-
го. Толстой так не думал. О подобных
вещах вообще трудно спорить. Я не
способен поэтому доказать, что мои
воззрения на благую жизнь верны, а
могу только высказать их и надеяться,
что многие люди с ними согласятся.
На мой взгляд, благая жизнь — это
жизнь, вдохновляемая любовью и нап-
равляемая знанием. И знание и любовь
бесконечны. Следовательно, какой бы
благой ни была жизнь, она может быть
еще лучше. Ни любовь без знания, ни
знание без любви не могут привести
к благой жизни. В средние века, когда
в стране появлялась чума, священно-
служители советовали собираться в
церквах и молиться об избавлении.
В результате инфекция распростра-
нялась среди молящихся с чрезвы-
чайной быстротой. Это — пример любви
без знания. Последняя война дает при-
мер знания без любви. В том и другом
случае результатом была гибель многих
людей.
Хотя необходимы и любовь, и знание,
любовь в каком-то смысле более фун-
даментальна: она направляет умных
людей на поиски знания, которое по-
могло бы принести благо любимым.
Глупцы довольствуются тем, что им
известно, и, несмотря на всю свою бла-
гожелательность, могут даже повредить
ближнему. Медицина, вероятно, лучший
тому пример. Умелый врач для больного
полезнее самого преданного друга, а
прогресс медицинского знания делает
для здоровья общества неизмеримо
больше, чем невежественная филантро-
пия. И все же элемент благожелатель-
ности важен и здесь, если мы хотим,
чтобы выгоду от научных открытий по-
лучали не одни только богачи.
Любовь — такое слово, за которым
скрываются очень разные чувства; в
них следовало бы разобраться. Лю-
бовь как эмоция — а именно об этом
речь, поскольку любовь «из принципа»
не кажется мне подлинной,— движется
между двумя полюсами: с одной сто-
роны, это чистая радость созерцания,
с другой — чистая благожелательность.
Неодушевленные объекты доставляют
одну только радость — нельзя быть
благожелательным к пейзажу или со-
нате. Этот тип любования является,
по-видимому, источником искусства.
Как правило, он сильнее у детей, чем
у взрослых, склонных рассматривать
предметы с точки зрения их пользы,
и играет огромную роль в наших чувст-
вах к людям: в качестве объектов
эстетического созерцания одни из них
нас очаровывают, другие, напротив,
вызывают отвращение.
Другой полюс любви — благожела-
тельность. Люди жертвовали собой,
помогая прокаженным, и любовь, ко-
торую они при этом испытывали, не
могла содержать никакого эстетическо-
го наслаждения. Любящие родители
обычно радуются, когда их дети хорошо
выглядят, однако их чувства к детям
неизменны и тогда, когда об этом го-
ворить не приходится. Было бы странно
называть чувства матери к больному
ребенку благожелательностью, потому
что мы привыкли обозначать этим сло-
вом весьма слабую эмоцию, состоящую
на девять десятых из притворства.
Однако трудно найти какое-то другое
слово, чтобы описать желание блага
для другого человека. Это желание
может быть сколь угодно сильным в
случае родительской любви. В других
случаях оно менее интенсивно; весьма
вероятно, что всякая альтруистическая
эмоция является своего рода всплес-
ком родительской любви, а иногда ее
сублимацией. За неимением лучшего
слова назову эту эмоцию «благоже-
лательностью». Хочу подчеркнуть, что
речь идет именно об эмоции, а не о
192
принципе; я не вкладываю в это слово
чувства превосходства, которое иногда
с ним ассоциируют. Слово «симпатия»
отчасти выражает то, что я имею в
виду, однако оно не передает важный
в данном случае оттенок — актив-
ность.
Любовь в самом полном своем вы-
ражении соединяет два взаимосвязан-
ных начала — радость и благожелание.
Наслаждение, которое получают роди-
тели от красивого и удачного ребенка,
соединяет в себе оба начала. То же
и с половой любовью, в лучших ее
проявлениях. Но в половой любви бла-
гожелательность существует лишь при
условии полного обладания, в против-
ном случае она разрушается ревностью;
впрочем, ревность иногда даже уси-
ливает радость созерцания. Радость без
желания блага может быть жестокой,
желание блага без радости легко ста-
новится холодным и чуть высокомер-
ным. Желающий любви человек хочет,
чтобы она содержала оба начала. Это
не относится к случаям крайней сла-
бости, таким, как детство и серьезная
болезнь. И наоборот, в случаях крайней
силы нуждаются скорее в восхищении,
чем в благожелательности. Так обстоит
дело с властителями и красавицами.
Мы желаем, чтобы другие люди отно-
сились к нам хорошо: пропорционально
тому, насколько сами нуждаемся в по-
мощи или опасаемся, что нам будет
причинен вред. По крайней мере, такова
биологическая логика ситуации —
пусть она и не всегда оправдывается
в жизни. Мы желаем любви, чтобы
избежать чувства одиночества, чтобы
быть понятыми. Это скорее симпатия,
а не благожелательность; человек,
чувство которого нас удовлетворяет,
не просто хорошо к нам относится —
он знает, в чем состоит наше счастье.
Но это уже принадлежит к другому
элементу благой жизни, а именно к
знанию.
В совершенном мире каждое су-
щество является для любого другого
существа объектом самой полной люб-
ви, состоящей из сплавленных воедино
радости, благожелательности и пони-
мания. Из этого не следует, что в нашем
действительном мире мы должны ста-
раться испытывать такого рода чувства
ко всем существам, которых встречаем.
Многие не вызовут у нас чувства ра-
дости, потому что отвратительны. Если
мы совершим насилие над своей при-
родой, чтобы увидеть в них красоту,
это будет просто притуплением нашей
чувствительности к естественно пре-
красному. Кроме человеческих существ,
есть еще мухи, тараканы и вши. Мы
должны быть закалены, как Старый
Моряк1, чтобы почувствовать радость
от их созерцания. Некоторые святые,
правда, называли их «жемчугом бо-
жьим», но при этом радовались скорее
возможности продемонстрировать соб-
ственную святость.
Быть благожелательным к возможно
большему числу людей легче, но и бла-
гожелательность имеет пределы. Если
мужчина хочет жениться, но, обнару-
жив, что у него есть соперник, доб-
ровольно уступает ему место, мы будем
очень удивлены: считается, что вопрос
о женитьбе — поле честного соперниче-
ства. В данном случае, однако, чувства
к сопернику не могут быть очень уж
благожелательными. Думаю, что во
всех описаниях благой жизни здесь,
на Земле, мы должны признать в ка-
честве ее подосновы животную ви-
тальность и животный инстинкт. Без
них жизнь становиться серой и неин-
тересной, и цивилизация должна не
подменять их, а скорее служить своего
рода дополнением. С этой точки зрения
аскетический святой и отрешенный
мудрец — уже несовершенные челове-
ческие существа. Когда их немного,
они разнообразят общество, но, если
бы мир состоял только из них, можно
было бы умереть со скуки.
Высказывая эти соображения, мы
подчеркиваем значение радости как
составной части наилучшей любви. Ра-
дость в этом действительном мире не-
избежно избирательна, и это спасает
от одинаковых чувств ко всем людям.
Когда между благожелательностью и
радостью возникают конфликты, они
должны, как правило, решаться с по-
мощью компромисса, а не через под-
чинение одного другому. У инстинкта
свои права, и, если мы совершаем над
ним чрезмерное насилие, он начинает
мстить нам исподволь. Поэтому, стре-
мясь к благой жизни, следует иметь
в виду пределы человеческих возмож-
ностей. И здесь мы опять наталки-
ваемся на вопрос о необходимости
знания.
Когда я говорю о знании как сос-
тавной части благой жизни, то имею
7 Мир и эрос
193
в виду знание не этическое, а науч-
ное — знание конкретных фактов. Не
думаю, что такая вещь, как этическое
знание, вообще существует. Если мы
желаем достигнуть какой-то цели, зна-
ние может указать средства ее дости-
жения, и такое знание можно условно
назвать этическим. Но я считаю, что
мы не способны решить, правильны
некоторые действия или неправильны,
не обращаясь к их вероятным послед-
ствиям. Когда цель поставлена, дело
науки — разобраться, какими путями
до нее дойти. Все моральные пра-
вила проверяются тем, способствуют
они достижению желаемых целей или
нет. Я говорю именно «желаемых це-
лей», а не «целей, которых мы должны
желать». Когда мы «должны» желать,
это означает, что от нас чего-то хотят;
обычно это люди, наделенные вла-
стью,— родители, школьные учителя,
полицейские и судьи. Если вы говорите
мне: «Ты должен сделать то-то и то-то»,
сила ваших слов обусловлена только
моим собственным желанием получить
от вас одобрение и поощрение и, воз-
можно, избежать наказания. Поскольку
всякое поведение возникает из желания,
ясно, что этические понятия имеют
только то значение, что влияют на
желание, причем именно на желание
получить одобрение или избежать стра-
ха перед неодобрением. Это мощные
социальные силы, и мы, естественно,
стремимся ими воспользоваться, когда
решаем какие-либо социальные задачи.
Когда я говорю, что о моральности
поведения следует судить по его вероят-
ным последствиям, то имею в виду
желательность того, чтобы поведение,
которое служит осуществлению желае-
мых социальных задач, одобрялось,
а поведение противоположного характе-
ра встречалось неодобрением. Сегодня
это не делается — существуют некото-
рые традиционные правила, согласно
которым одобрение и неодобрение сан-
кционируются независимо от учета пос-
ледствий. Но этой темой мы займемся
в следующем разделе.
Поверхностность теоретической этики
можно продемонстрировать на самых
простых примерах. Предположим, что
ваш ребенок болен. Любовь заставляет
вас желать, чтобы его вылечили, а нау-
ка указывает, как это сделать. Здесь
нет какого-то промежуточного звена в
виде этической теории, специально до-
казывающей, что вашего ребенка хоро-
шо было бы вылечить. Ваше действие
возникает непосредственно из желания
достигнуть цели, а также из знания
средств. Это верно в отношении всех
действий, хороших и плохих. Цели раз-
личаются, и знание может быть более
или менее точным. Но нет способа зас-
тавить людей делать вещи, которые они
не желают делать. Можно изменить их
желания какой-то системой поощрений
и штрафов, среди которых социальное
одобрение и неодобрение играли бы не
последнюю роль. Вопрос для моралис-
та-законодателя, следовательно, в том,
как организовать эту систему поощре-
ний и наказаний, чтобы обеспечить мак-
симум желательного для законодатель-
ной власти. Если кто-то говорит, что у
законодательной власти дурные жела-
ния, это означает, что ее желания про-
тиворечат желаниям той части общест-
ва, к которой этот человек принадлежит.
Вне человеческих желаний морального
стандарта не существует.
Таким образом, этика отличается от
науки не тем, что обладает особым зна-
нием, а просто наличием желания. Зна-
ние, в котором нуждается этика, ничем
не отличается от любого другого зна-
ния; особенность в том, что для нее не-
которые цели более желанны, и поэтому
этически правильным оказывается та-
кое поведение, которое способствует их
достижению. Разумеется, для того что-
бы определение морального поведения
нашло поддержку, цели должны отве-
чать желаниям каких-то больших групп
людей. Если я скажу, что правильным
будет такое поведение, которое увели-
чит мой доход, читатели вряд ли захо-
тят со мной согласиться. Убедитель-
ность любого этического аргумента зак-
лючена в его научной части — в дока-
зательстве того, что одни действия, а не
другие являются средством достижения
желанной для всех цели. Однако есть
различие между этическим доказатель-
ством и этическим воспитанием. Пос-
леднее направлено на усиление одних
желаний и ослабление других. Это про-
цесс совершенно иного рода, и я раз-
беру его позднее.
Мы можем теперь уточнить смысл
того определения благой жизни, с кото-
рого я начал данную главу. Когда я ска-
зал, что благая жизнь состоит в люб-
ви, направляемой знанием, за этим оп-
ределением стояло желание самому
гн
жить такой жизнью как можно доль-
ше и видеть, как живут ею другие лю-
ди. Логическое же содержание моего
определения в том, что общество, ве-
дущее такой образ жизни, удовлетворит
больше желаний, чем общество, в ко-
тором меньше любви или меньше зна-
ния. Я не хочу сказать, что такая жизнь
«добродетельна», а противоположная
ей жизнь «греховна», ибо эти понятия,
на мой взгляд, не имеют научного оп-
равдания.
III. МОРАЛЬНЫЕ ПРАВИЛА
Практическая нужда в морали воз-
никает вследствие конфликта желаний
различных людей или конфликта жела-
ний в одном человеке, появляющихся в
разное время или даже одновременно.
Человеку хочется выпить, и в то же вре-
мя он хочет не потерять работоспособ-
ность на следующий день. Если он выби-
рает линию поведения, не позволяющую
ему удовлетворять максимум возмож-
ных желаний, мы считаем его амораль-
ным. Мы осуждаем людей экстравагант-
ных или безрассудных, даже если они
не причиняют вреда никому, кроме са-
мих себя. Бентам2 полагал, что всю мо-
раль можно вывести из «просвещенного
эгоистического интереса» и что чело-
век, неизменно поступающий так, чтобы
максимально удовлетворить свои жела-
ния, в конечном счете всегда ведет себя
правильно. Я не могу согласиться с
этим. Тираны получали утонченное нас-
лаждение, наблюдая пытки, но я не одо-
бряю их действия, несмотря на то что
они из благоразумия сохраняли жизнь
своим жертвам, дабы на следующий
день мучения могли быть продолжены.
Хотя при прочих равных условиях
благоразумие — составная часть бла-
гой жизни. Даже у Робинзона Крузо
была возможность проявлять предпри-
имчивость, самоконтроль и предвиде-
ние, которые следует признать мораль-
ными качествами, поскольку они увели-
чивали сумму его удовлетворенных
желаний, никому при этом не при-
чиняя вреда. Благоразумие играет боль-
шую роль в воспитании детей, не склон-
ных много размышлять о будущем. Ес-
ли бы оно больше практиковалось, мир
очень скоро превратился бы в рай: вой-
ны, вызываемые страстью, а не разу-
мом, можно было бы предотвращать.
Однако, несмотря на важную роль, ко-
торую играет благоразумие, это не са-
мое интересное в морали. Благоразу-
мие не ставит интеллектуальных вопро-
сов, поскольку не обращено к тому, что
выходит за рамки эгоистического ин-
тереса.
Мораль, не сводящаяся к благора-
зумию, в сущности, аналогична закону
или правилам клуба, которые позволя-
ют людям жить вместе, несмотря на
то что их желания могут противоречить
друг другу. Здесь имеются два очень
разных метода. Существует метод уго-
ловного права, нацеленный на чисто
внешнюю гармонию и устанавливаю-
щий неблагоприятные последствия для
действий, ущемляющих в чем-либо же-
лания других людей. Сюда относится
также метод социальной цензуры: иметь
дурное мнение сообщества о себе —
это форма наказания, и, чтобы избе-
жать его, большинство людей скрыва-
ют, что они нарушили кодекс своей
группы. Но существует и другой метод,
более фундаментальный и в случае ус-
пеха гораздо более удовлетворитель-
ный: изменение человеческих характе-
ров и желаний в таком направлении,
чтобы уменьшить количество случаев
конфликтов, сделать так, чтобы жела-
ния одного человека находились в сог-
ласии, насколько это возможно, с жела-
ниями других. Любовь лучше ненавис-
ти именно потому, что вносит в желания
людей гармонию, а не конфликт. Лю-
ди, которые любят друг друга, вместе
добиваются успеха и вместе терпят не-
удачу. Но когда люди ненавидят, успех
любого из них является неудачей для
другого.
Если благая жизнь действительно
вдохновляется любовью и направляется
знанием, ясно, что моральный кодекс
любого сообщества не самодостаточен и
не представляет собой истины в послед-
ней инстанции. Следует испытать его,
чтобы убедиться, что он не таков, как
это предписывают мудрость и благо-
желательность. Моральные принципы
не всегда безупречны. Ацтеки считали
своим нелегким долгом поедать челове-
ческую плоть, опасаясь, что в противном
случае померкнет Солнце. Они ошиба-
лись и, наверное, увидели бы эту ошиб-
ку своей науки, если бы хоть немного
любили свои жертвы. Некоторые племе-
на держат в темноте девушек в возрасте
от 10 до 17 лет, из опасения, что от
лучей Солнца те забеременеют. Но
I 95
неужели в наших современных мора-
льных кодексах нет ничего похожего
на эти дикие обычаи? Запрещаем ли
мы только те вещи, которые дейст-
вительно вредны или, во всяком случае,
столь отвратительны, что ни один дос-
тойный человек не станет их защищать?
Не очень уверен, что это так.
Нынешняя мораль представляет со-
бой любопытную смесь утилитаризма
и суеверий, причем последние имеют
большую силу, и это естественно, пос-
кольку именно суеверия являются ис-
точником моральных правил. Когда-то
считалось, что некоторые действия не
нравятся богам, и они запрещались
законом...
В школах, где учатся дети, принад-
лежащие к среднему и высшему классу,
дела обстоят еще хуже. Там ведутся
церковные службы, и забота о морали
находится в руках священников, кото-
рые почти всегда оказываются плохими
воспитателями, так как, во-первых, по-
рицают поступки безвредные и, во-вто-
рых, прощают поступки, наносящие ог-
ромный вред. Все они осуждают от-
ношения между не состоящими в браке
людьми, которые привязаны друг к дру-
гу, но пока не уверены, что хотели
бы жить вместе всю жизнь. Большин-
ство церковников выступают против
контроля над рождаемостью. Но никто
из них не осуждает зверство мужчины,
который убивает свою жену, заставляя
ее слишком часто рожать. Я знал од-
ного молодого священника, жена кото-
рого родила за девять лет девятерых
детей. Врачи предупредили его, что если
у женщины будет еще один ребенок,
то она умрет. На следующий год у нее
родился еще один ребенок, и она умер-
ла. Никто не стал осуждать мужа: он ос-
тался при своем сане и вновь женился.
Пока священники прощают жестокость
и осуждают радость в человеческих от-
ношениях, морали молодых людей будет
наноситься только вред.
Другим отрицательным следствием
предрассудка является отсутствие поло-
вого воспитания. О главных физиоло-
гических фактах следует говорить прос-
то и естественно, еще до того, как нас-
тупает половое созревание, вызываю-
щее у детей нездоровое возбуждение.
С наступлением половой зрелости сле-
дует преподавать элементы морали, ко-
торая не была бы основана на пред-
рассудках. Юношам и девушкам нужно
внушить, что половая связь оправданна
только в том случае, если есть обоюд-
ная склонность. Это противоположно
учению церкви, которая учит, что, если
люди состоят в браке и мужчина же-
лает еще одного ребенка, его желание
оправданно, независимо от того, нас-
колько сильно ему противится женщи-
на. Юношей и девушек следует учить
уважению к личной свободе, они долж-
ны понять, что человеческое существо
не имеет никаких прав на другое чело-
веческое существо и что ревность и
чувство собственности убивают любовь.
Их нужно учить тому, что рождение
ребенка — очень серьезное дело, и ре-
шиться на него можно только тогда,
когда у ребенка есть перспектива здоро-
вой, обеспеченной жизни и родитель-
ской заботы. Их следует также обучить
методам контроля над рождаемостью,
чтобы дети рождались только в том
случае, когда родители хотят этого. На-
конец, им нужно рассказать об опас-
ностях венерических болезней и спосо-
бах их предотвращения и лечения. От
воспитания, не уклоняющегося от ре-
шения этих вопросов, можно ожидать
очень многого для человеческого счас-
тья.
Важно также понять, что, когда детей
нет, отношения мужчин и женщин —
это их личное дело, не касающееся
ни государства, ни соседей. Некоторые
формы половых отношений, не приво-
дящие к рождению детей, в настоящее
время наказуемы в уголовном порядке:
это безусловный предрассудок, посколь-
ку такие вещи касаются только тех,
кто вступает в эти отношения. Когда
есть дети, ошибочно полагать, что в ин-
тересах последних полезно в любых слу-
чаях затруднять развод. Постоянное
пьянство, жестокость, сумасшествие —
основания, по которым развод так же
необходим для детей, как и для ро-
дителей. Неразумно было бы придавать
сегодня особое значение супружеской
измене. Очевидно, что многие другие
формы поведения более губительны для
семейного счастья, чем случайная не-
верность. Требование мужчин, чтобы
жены рожали по ребенку в год, кото-
рое не считается отклонением или жес-
токостью,— самая губительная из этих
форм.
Моральные правила не должны ме-
шать инстинктивному счастью. Однако
именно это происходит в результате
196
строгой моногамии в обществе, где ко-
личество мужчин и женщин неодинако-
во. Конечно, в таких условиях мораль-
ные правила нарушаются. Но если пра-
вила значительно уменьшают уровень
счастья в сообществе, если лучше их на-
рушать, чем соблюдать, то очевидно,
что их пора изменить. Пока это не сде-
лано, многие люди, поступки которых не
противоречат общественным интересам,
вынуждены выбирать в качестве аль-
тернативы лицемерие или дозор. Цер-
ковь не возражает против лицемерия,
льстиво признающего ее власть, однако
для всех остальных лицемерие — зло,
и его не следовало бы так легко при-
чинять людям.
Расссел Б. Почему я не христианин.
М., 1987. С. 71—81
ГИЛБЕРТ КИТ ЧЕСТЕРТОН
Свободный брак
Немного слов понадобится мне, чтобы
поговорить о браке. Я не буду рас-
суждать о том, какой была семья у
животных и какой она станет в буду-
щем. Я знаю одно: куда ни посмот-
ри, семья есть. По-видимому, люди не
могут без нее обойтись. Или, если вам
нравится другой оборот речи,— люди
всегда попадают в эту ловушку. Только
по милости лицемерных недомолвок
можно говорить о радостях свободной
любви, словно любовь — сигарета или
песенка. Представьте, что каждый раз,
как вы закручиваете сигарету, из дыма
образуется гигантский джинн и таскает-
ся за вами повсюду, как раб на цепи.
Представьте, что всякий раз, как вы
засвищете мотивчик, с неба спускает-
ся ангел, которого вы должны будете
впредь водить на веревочке. Но и
джинн, и ангел — слабое подобие тех
поистине потрясающих последствий,
которые связаны с любовью. Никто
не может быть «свободным любовни-
ком» — или ты предатель, или ты свя-
зан.
Последствия любви не только огром-
ны, они еще и растут: сигарета вызывает
маленького джинна, свист — ангела-
младенца. С ними приходится долго
возиться. Тут-то и вылезает семья во
всем ее смысле.
Я не буду обсуждать сейчас те свя-
щенные взгляды на брак, которых при-
держиваюсь сам, великую европейскую
традицию, которая сделала брак таин-
ством. Достаточно сказать, что и языч-
ники, и христиане всегда рассматрива-
ли брак как узы. По-видимому, в се-
мейных делах люди придерживаются
принципа, который в современном мире
никак не могут понять; точнее всего,
вероятно, вспомнить тут — для сравне-
ния — второе дыхание. Принцип такой:
во всем, что хоть чего-нибудь стоит,
даже в удовольствии, есть момент му-
чения или скуки, и надо через него
перевалить, чтобы снова стало хорошо.
Радость от стихов Вергилия приходит
тогда, когда преодолеешь скуку, кото-
рую они на тебя нагнали. Счастье пла-
вания приходит после ледяного удара
воды, семейное счастье — после прова-
ла медового месяца. Все человеческие
обеты, законы и контракты помогают
человеку с честью перевалить через это
слабое место, через это мгновение, ког-
да так хочется сдаться.
Да, во всем, что хоть чего-нибудь
стоит, есть момент, когда можно вы-
держать только по принуждению или
из чувства чести. Тут-то и вступает в
действие обет, закон, традиция. Доста-
точно ли всего этого, чтобы оправдать
высокую миссию христианского бра-
ка,— я скажу не здесь. Во всяком слу-
чае, этого вполне достаточно, чтобы оп-
равдать общее всем людям ощущение:
брак — это узы, а расторжение его —
измена или хотя бы не совсем достой-
ное дело. Тут главное не столько дли-
тельность, сколько прочность. Два чело-
века обязуются не предавать друг дру-
га — на двадцать минут танца или на
двадцать лет брака. И если один из
них устал в первые пять минут, он зас-
тавит себя перемучиться и быть счаст-
ливым. Анархия же (или то, что неко-
торые зовут свободой) полностью лиша-
ет надежды; если бы все плавали по
воздуху туда и сюда, как воздушные
шарики, никто не рискнул бы даже
начать дружеский разговор; неприятно
же ласково говорить и остановиться на
полуслове из-за того, что собеседник
улетел в широкий, вольный мир. Да,
двое людей обязуются не предавать
друг друга. А если американцы расхо-
дятся «по несходству характеров», я
вообще не понимаю, почему они все не
развелись. Много знал счастливых се-
мейств, но ни в одном из них супруги
не сошлись характерами. В том-то и
197
цель брака, чтобы выдержать минуту,
когда это несходство стало несомнен-
ным; в сущности, мужчина и женщина
вообще не похожи.
What is Wrong With the World. L., 1910.
Перевод с английского H. Трауберг
КЛАЙВ С. ЛЬЮИС
Из эссе «Любовь»
ГЛАВА I
Введение
«Бог есть любовь»,— говорит еванге-
лист Иоанн. Когда я в первый раз
пытался писать эту книгу, я думал,
что слова эти указывают мне прямой и
простой путь. Я смогу, думал я, по-
казать, что любовь у людей заслужи-
вает своего имени, если она похожа на
Любовь, которая есть Бог. И я разгра-
ничил любовь-нужду и любовь-дар. Ти-
пичный пример любви-дара — любовь к
своим детям человека, который рабо-
тает ради них, не жалея сил, все от-
дает им и жить без них не хочет. Лю-
бовь-нужду испытывает испуганный ре-
бенок, кидающийся к матери.
Я и не сомневался в том, какая из
них больше похожа на Бога. Его лю-
бовь — дар. Отец отдает себя Сыну,
Сын — Отцу и миру и, наконец, да-
рует Отцу самый мир в Себе и через
Себя.
Любовь-нужда ничуть на Бога не по-
хожа. У Бога есть все, а наша лю-
бовь-нужда, по слову Платона,— дитя
Бедности. Она совершенно верно отра-
жает истинную нашу природу. Мы без-
защитны от рождения. Как только мы
поймем, что к чему, мы открываем
одиночество. Другие люди нужны
и чувствам нашим, и разуму; без
них мы не узнаем ничего, даже самих
себя.
Я предвкушал, как легко воздам хва-
лу любви-дару и сумею осудить лю-
бовь-нужду. Многое из того, о чем я
собирался сказать, и сейчас кажется
мне верным. Я и сейчас считаю, что
нуждаться в чужой любви — более чем
недостаточно. Но теперь я скажу за нас-
тавником моим Макдональдом, что и
любовь-нужда — любовь. Всякий раз,
как я пытался доказать мое прежнее
мнение, я запутывался в противоречи-
ях. На самом деле все оказалось слож-
нее, чем я думал.
Надо быть очень осторожным, назы-
вая любовь-нужду «просто эгоизмом».
«Просто» — опасное слово. Конечно,
любовь-нужда, как и все наши чувства,
может быть эгоистичной. Жадное и вла-
стное требование любви бывает ужас-
ным. Но в обычной жизни никто не
сочтет эгоистом ребенка, который ищет
утешения у матери; не осудят и взрос-
лого, который соскучился по своему
другу. Во всяком случае, это еще не
самый страшный эгоизм. Иногда прихо-
дится подавлять нужду в другом че-
ловеке; но никогда ни в ком не нуж-
дается только отпетый эгоист. Мы дейс-
твительно нужны друг другу — «нехо-
рошо человеку быть одному»,— и в соз-
нании это отражается как любовь-нуж-
да. Иллюзорное ощущение, что одному
быть хорошо,— плохой духовный сим-
птом, как плохой симптом — отсутствие
аппетита, поскольку человеку действи-
тельно нужно есть.
Но самое важное не это. Христи-
анин согласится, что наше духовное
здоровье прямо пропорционально на-
шей любви к Богу; а эта любовь по
самой своей природе состоит целиком
или почти целиком из любви-нужды.
Понять это нетрудно, когда мы просим
простить наши грехи или поддержать
нас в испытаниях. Но мало-помалу по-
нимаешь, что все в нас — одна сплош-
ная нужда; все неполно, недостаточно,
пусто, все взывает к Богу, который
только и может развязать связанное
и связать развязанное. Я не утверждаю,
что другой любви мы к Нему не спо-
собны испытывать. Высокие духом рас-
скажут нам, как вышли за ее пределы.
Однако они же первыми скажут, что
ведомые им высоты перестанут быть
истинно благодатными, станут неопла-
тоническими, а там и бесовскими ил-
люзиями, как только ты сочтешь, что
можешь жить ими и никакой нужды в
Боге у тебя нет. «Высшее,— читаем мы
в «Подражании Христу»1,— не устоит
без низшего». Лишь очень смелое и глу-
пое создание гордо скажет Творцу:
«Я — не нищий. Я люблю Тебя без вся-
кой корысти». Те, кто испытывал к Богу
любовь-дар, вслед за тем — нет, в то же
время — били себя в грудь вместе с
мытарем и взывали из своей немощи
к единственному Дарующему. И Он
не против. Он сам сказал: «Придите
198
ко Мне, все труждающиеся и обреме-
ненные».
Выходит, что любовь-нужда, в самом
сильном своем виде, неотъемлема от вы-
сочайшего состояния духа. И тут полу-
чается совсем странно. Человек ближе
всего к Богу, когда он, в определен-
ном смысле, меньше всего на Бога по-
хож. Разве похожи нужда и полнота,
немощь и власть, покаяние и правед-
ность, крик о помощи и всемогущество?
Когда я до этого додумался, я оста-
новился; прежний мой план рухнул.
И я стал думать дальше.
«Близость к Богу» бывает разная.
Во-первых, это — сходство с Богом.
Господь, мне кажется, дал сходство
с Собою всему тварному. Простран-
ство и время отражают Его величие;
всякая жизнь плодоносит, как Он; жи-
вотная жизнь действует, как Он; че-
ловек разумен, как Он; ангелы бес-
смертны и обладают интуитивным ве-
дением. В этом смысле и хорошие люди,
и плохие, и простые ангелы, и пад-
шие больше похожи на Бога, чем жи-
вотные. Природа их «ближе» к Божес-
твенной природе. Но есть и другая бли-
зость — можно ближе подойти к Богу.
В этом смысле мы близки Богу, когда
верен наш путь к единению с Ним
и к блаженству в Нем. Эти виды бли-
зости к Богу совпадают не всегда.
Прибегнем к аналогии. Представим
себе, что мы идем через гору к той
деревне, где стоит наш дом. Мы взоб-
рались на вершину и стоим прямо над
деревней. Можно бросить в дом камень;
но домой мы отсюда не попадем. При-
дется идти низом и сделать крюк в
пять миль. Чистое расстояние между на-
ми и домом станет поначалу больше.
Зато мы сами будем ближе к тому,
чтобы помыться и поесть.
Бог всемогущ и блажен. Он — Царь
и Творец. Поэтому, в определенном
смысле, сильный, счастливый, творчес-
кий и свободный человек похож на
Бога. Но никто и не думает, что эти
качества хоть как-то связаны со свя-
тостью. Никакие богатства не станут
пропуском в Царство Небесное.
На вершине мы близко от деревни,
но, сколько там ни сиди, мы не приб-
лизимся к воде и пище. Так и бли-
зость к Богу по сходству ограничена,
закончена, закрыта, как тупик. А бли-
зость другая открыта, она увеличивает-
ся. Дано нам сходство или не дано,
примем мы его или не примем, бла-
годатно оно или нет, «близость прибли-
жения» нам заповедана. Все тварное
похоже на Бога без своего согласия,
соработничать тут не нужно. Сынами
Божьими становятся не так. И сынов-
нее сходство не портретное и не зер-
кальное. С одной стороны, оно больше,
ибо в нем есть единство нашей воли
с волей Божьей, с другой — гораздо
меньше. Лучший богослов, чем я, учит,
что наше подражание Богу в этой жизни
должно быть подражанием Христу. Об-
разец наш — Иисус, не только на Гол-
гофе, но и в мастерской, и на дороге,
и в толпе, среди настойчивых просьб
и бурных споров, которые не давали
Ему ни отдохнуть, ни уединиться. Имен-
но эта жизнь, так странно непохожая
на жизнь Божественную, не только по-
хожа на нее — это она и есть, когда
она здесь, на земле, в наших земных
условиях.
Теперь объясню, почему я счел нуж-
ным различить эти два рода близости
к Богу. Слова Евангелиста уравнове-
шивает в моем сознании фраза нынеш-
него автора (Дени де Ружмона2): «Лю-
бовь перестает быть бесом только тогда,
когда перестает быть Богом». Скажем
то же самое иначе: «...становится бесом,
когда становится Богом». Без этого про-
тивовеса текст из Послания можно по-
нять неверно. Можно подумать, что
любовь — Бог.
Надеюсь, каждый догадается, что
имеет в виду Ружмон. Всякая чело-
веческая любовь (чем она выше — тем
сильнее) склонна брать на себя Бо-
жественные полномочия. Она говорит
как власть имеющий. Она учит нас не
считаться с ценой, требует полного по-
виновения и внушает, что любое дейс-
твие, совершенное ради нее, законно и
даже похвально. Про влюбленность это
всем известно. Но так действуют и при-
вязанность, и дружба, каждая — на
свой лад. Обо всем этом я буду го-
ворить позже.
Сейчас только скажу, что естествен-
ная любовь предъявляет эти кощунст-
венные претензии не тогда, когда она
мала и низка, а тогда, когда она, как
говорили наши деды, «чиста и благо-
родна». С влюбленностью и тут понят-
но. Жертвенная, романтическая влюб-
ленность поистине кажется нам гласом
Божьим. Простая похоть ни за что не
покажется. Похоть портит человека во
199
многих смыслах — но не в этом: ее
не станешь чтить, как не ста-
нешь чтить желание почесаться. Когда
глупенькая мать балует ребенка (а на
самом деле — себя), играет в живую
куклу и быстро устает, действия ее
вряд ли «станут Богом». Глубокая, все-
поглощающая, пожирающая обоих лю-
бовь женщины, которая в полном смыс-
ле слова «живет для своего ребенка»,
богом становится легко. И мне кажется,
что патриотизм, подогретый пивом
и духовым оркестром, принесет куда
меньше вреда, чем «высокая любовь
к отчизне». Собственно, его легко пе-
решибить другим напитком и другой
музыкой.
Чего же еще могли мы ждать? Лю-
бовь не сочтет себя Богом, пока на
Бога не похожа. Осторожность нужна
и тут; любовь-дар действительно бого-
подобна, и, чем она жертвенней, тем
богоподобнее. Все, что говорят о ней
поэты,— правда. Ее терпение, ее сила,
ее блаженство, ее милость, ее желание,
чтобы другому было хорошо, роднят ее
с Божьей любовью. И все же это бли-
зость по сходству. А сходство дано
нам; оно совсем не обязательно свя-
зано с тем трудным и медленным приб-
лижением к Нему, которое заповедано
совершать нам самим, как бы много по-
мощи нам ни оказывали. Любовь-дар
прекрасна, потому ее и легко принять
за Любовь. Тогда мы придадим ей бе-
зусловную, ничем не обусловленную
ценность, на которую она права не име-
ет. Она станет богом; станет бесом —
и разрушит нас, а заодно и себя. Все
дело в том, что естественная любовь,
ставши богом, не остается любовью.
Ее называют так, но в самом деле
это — усложненная ненависть.
Любовь-нужда может быть и назой-
ливой, и жалкой, но богом она не ста-
нет. Слишком она мало на него по-
хожа.
Из всего этого следует, что мы не дол-
жны ни творить из любви кумира, ни
«разоблачать» любовь. Ошибка писате-
лей прошлого века в том, что для них
были кумирами влюбленность и родст-
венная нежность. Браунинг, Кингсли
или Патмор3 иногда пишут так, словно
влюбленный — это святой. Прозаики
противопоставляют «миру сему» не Ца-
рство Небесное, а дом. Мы живем во
времена, когда отшатнулись в другую
сторону. Разоблачители любви приз-
нали сентиментальной чушью почти все,
что говорили их отцы, и постоянно объ-
ясняют, какова истинная подоплека
влюбленности. Не будем слушать ни
тех, ни других. Высшее не стойт без
низшего. Растению нужны и корни, и
солнечный свет. Земля, из которой оно
растет,— чиста, если вы оставите ее
в саду, а не потащите на письменный
стол. Человеческая любовь может быть
дивным подобием любви Божьей. Это
много; но дальше идти нельзя. Бли-
зость по сходству может и помочь, и
помешать приближению к Богу. Чаще
всего, наверное, она просто с Ним не
связана.
ГЛАВА п
Любовь к тому, что вне человека
В моем поколении детей еще поп-
равляли, когда мы говорили, что «лю-
бим» ягоды; и многие гордятся, что в
английском есть два глагола — «to
love» и «like», тогда как во французском
один — «aimer». Французский не оди-
нок. Да и у нас теперь все чаще го-
ворят про все «I love». Самые педан-
тичные люди то и дело повторяют, что
они любят какую-нибудь еду, игру или
работу. И действительно, любовь к лю-
дям и любовь к тому, что ниже че-
ловека, трудно разделить четкой чер-
той. «Высшее не стойт без низшего»,
и мы начнем снизу.
Когда мы что-то любим, это значит,
что мы получаем от этого удовольствие.
Давно известно, что удовольствия бы-
вают двух видов: те, которые не будут
удовольствиями, если их не предварит
желание, и те, которые и так хороши.
Пример первых — вода, если хочешь
пить. Если пить не хочется, вряд ли
кто-нибудь выпьет стакан воды, разве
что по предписанию врача. Пример вто-
рых — неожиданное благоухание; ска-
жем, вы идете утром по дороге, и вдруг
до вас донесся запах с поля или из
сада. Вы ничего не ждали, не хотели —
и удовольствие явилось, как дар. Для
ясности я привожу очень простые при-
меры, в жизни бывает сложнее. Если
вам вместо воды дадут кофе или пива,
к удовольствию первого рода приба-
вится второе. Кроме того, удовольствие
второго рода может стать удовольст-
вием первого. Для умеренного человека
вино — как запах с поля. Для алкого-
лика, чей вкус и пищеварение давно
200
разрушены, удовольствия вообще нет,
есть только недолгое облегчение. Вино
скорее даже противно ему, но оставать-
ся трезвым — еще тяжелее. Однако при
всех пересечениях и сложностях оба
типа очерчены ясно. Назовем их «удо-
вольствием-нуждой» и «удовольствием-
оценкой».
Сходство между удовольствием-нуж-
дой и любовью-нуждой видно сразу. Но
как помните, любовь-нужду я упорно
защищал, так как именно ее многие
любовью не считают. Здесь — наобо-
рот: чаще выносят за скобки удоволь-
ствие второго рода. Удовольствие-нуж-
да и естественно (а кто этого не пох-
валит!), и насущно, и не приведет к из-
лишествам, а удовольствие-оценка —
это роскошь, прихоть, путь к пороку.
У стоиков вы найдете сколько угодно
таких рассуждений. Не будем им под-
даваться. Человеческий разум склонен
заменять описание оценкой. Он хочет
сравнивать не явления, а ценности; все
мы читали критиков, которые не могут
похвалить одного поэта, не принизив
другого. Здесь это не нужно. Все гораз-
до сложнее— мы видели хотя бы, что
наслаждение превращается в нужду
именно тогда, когда изменяется к худ-
шему.
Для нас разграничение это важно
тем, что здесь, в сфере удовольствия,
есть подобие любви к людям, о ко-
торой мы и будем в основном говорить.
Когда человек выпьет в жаркий день
стакан воды, он скажет: «Да, хотелось
мне пить». Пьяница, хлопнувший ста-
канчик, скажет: «Да, хотелось мне вы-
пить!» Но тот, кто услышал утром за-
пах цветов из сада, скажет скорее:
«Как хорошо!», а нормальный, не склон-
ный к питью человек скажет, отведав
прославленного кларета: «Хорошее ви-
но!» Им хорошо сейчас, а тем, пер-
вым,— было плохо. Наслаждение — в
настоящем времени, нужда — в про-
шедшем. И вот почему.
Шекспир показал нам снедающую по-
хоть, цель которой «сверх разума жела-
нна», но, как только дело сделано,
«сверх разума гнусна»4. В самых не-
винных и насущных нуждах-удоволь-
ствиях есть хоть капелька этого. Даже
если то, чего мы хотели, не гнусно
нам — оно просто нам безразлично, его
нет. Водопроводный кран и чашка очень
привлекательны, когда вы пришли, на-
работавшись, с лужайки; через полми-
нуты они вам ни к чему. Запах еды
совсем различен до обеда и после. И —
простите мне крайность примера — бо-
льшая буква М на небольшой дверке
вызывает восторг, но быстро утрачи-
вает свою прелесть.
Удовольствие-оценка не таково. В
нем есть признание непреходящей цен-
ности. В нем есть отрешенность. Мы
хотим не только ради себя, чтобы хо-
рошее вино не испортилось. Даже если
мы больны и пить никогда не сможем,
нас испугает мысль о том, что вино про-
киснет или попадется человеку, который
не оценит его. То же самое с запа-
хом из сада. Мы не просто наслаж-
даемся им — мы чувствуем, что он по
праву это заслужил, и совесть уко-
рит нас, если мы ему не порадуемся.
Еще сильнее мы огорчимся, узнав,
что сад, мимо которого мы когда-то
ходили, сменился кинотеатром и гара-
жами.
С научной точки зрения оба рода
удовольствий связаны с нашим орга-
низмом. Но в удовольствии-нужде эта
относительность подчеркнута. К удо-
вольствию-оценке мы ощущаем призна-
тельность, мы почитаем его. Мы спра-
шиваем: «Как это вы проходите мимо
сада и ничего не чувствуете?» О нужде
так не спросишь; хотелось человеку
пить — выпил воды, не хотелось — не
выпил, его дело.
Удовольствие-нужда похоже на лю-
бовь-нужду. Это понять нетрудно. Лю-
бовь-нужда длится не дольше самой
нужды. К счастью, это не значит, что
человек становится нам безразличен.
Во-первых, нужда может повторяться,
а во-вторых,— и это важнее — может
возникнуть другой род любви, оценоч-
ный. Охраняют любовь и нравственные
начала — верность, признательность,
почтение. Однако, если любовь-нужда
осталась без поддержки и без измене-
ний, она исчезнет по минованию надоб-
ности. Вот почему тысячи матерей ни-
как не нажалуются на то, что дети
их забыли, а тысячи покинутых воз-
любленных никак не поверят, что «это
может быть». Нужда-любовь к Богу
кончиться не может, Бог нужен нам
всегда, и в этом мире, и в том. Но мы
способны решить, что Он нам больше не
нужен, «в беде и бес монахом станет».
Нет оснований считать лицемерной не-
долговечную набожность тех, кто ки-
нулся к Богу на короткий срок опас-
201
ности или болезни. Они просто честны.
Было плохо — просили помощи. А что
же ее так просить?
Удовольствие-оценка похоже на бо-
лее сложное чувство, которое описать
труднее. Во-первых, тут совершенно не-
возможно провести черту между «плот-
ским» и «духовным». Хороший знаток
вин проявит, пробуя вино, и сосредо-
точенность, и способность к суждению,
и дисциплинированное внимание; му-
зыкант, слушающий музыку, наслаж-
дается и физически. Нет границы между
удовольствием, которое доставит запах,
и удовольствием, которое доставляет
красивый вид, или изображение этого
вида, или даже описание.
Кроме того, как мы уже говорили, в
этих удовольствиях есть отрешенность,
незаинтересованность. Конечно, это
возможно и в сфере удовольствия-нуж-
ды, но иначе: мы отрешаемся от них,
жертвуем ими. Сейчас я говорю о дру-
гом. В самом примитивном удовольст-
ви-оценке есть неэгоистичное нача-
ло — потому мы и радуемся, что сад
или луг цветет по-прежнему, а леса в
каких-нибудь чужих краях не вырубле-
ны. Мы просто любим все это; мы про-
износим на секунду, как Бог, что это
«хорошо весьма»5.
И тут в игру вступает «высшее не
стоит без низшего». Я чувствовал, что
моя классификация неполна — есть не
только любовь-нужда и любовь-дар.
Есть й третье, не менее важное; его-то
и предвосхищает удовольствие-оценка.
Все, о чем я только что говорил, можно
испытывать и к людям. Когда так от-
носятся к женщине, мы зовем это обо-
жанием; когда так относятся к муж-
чине — восхищением и преданностью;
к Богу — благоговением.
Любовь-нужда взывает из глубин на-
шей немощи, любовь-дар дает от пол-
ноты, а эта, третья любовь, славит того,
кого любит. К женщине это будет: «Не
могу без тебя жить», «Я защищу тебя»
и «Как ты прекрасна!» В этом третьем
случае любящий ничего не хочет, он
просто дивится чуду, даже если оно не
для него, и скорее готов утратить воз-
любленную, чем согласиться на то, что-
бы она вообще не появлялась в его
жизни.
На практике, слава Богу, все эти
три вида соединяются в одном чувстве,
поддерживая друг друга. Наверное,
только любовь-нужда встречается в
чистом виде, да и то на несколько се-
кунд.
ГЛАВА III
Привязанность
Я начну с самой смиренной и самой
распространенной любви, меньше всего
отличающей нас от животных. Преду-
преждаю сразу, что это не упрек. Наши
человеческие черты не лучше и не хуже
от того, что мы разделяем их с животны-
ми. Когда мы обзываем человека живот-
ным, мы не хотим сказать, что у него
много таких черт,— у всех их много;
речь идет о том, что он проявил только
эти свойства там, где нужны были чисто
человеческие. Словом же «зверский» мы
называем поступки, до которых никако-
му зверю не додуматься.
Итак, я буду говорить о самой прос-
той любви. Греки называли ее
«оторут]»; я назову привязанностью.
В моем греческом словаре «оторут|»
определяется как «привязанность, глав-
ным образом — родителей к детям», но
слово это означает и привязанность
детей к родителям. Любовь между деть-
ми и родителями — первоначальная, ос-
новная форма этой любви. Чтобы пред-
ставить ее себе, вообразите мать с мла-
денцем, кошку в полной котят корзине,
писк, лепетанье, тесноту, теплый запах
молока.
Образ этот хорош тем, что сразу
вводит нас в центр парадокса. Дети
любят мать любовью-нуждой, но и мате-
ринская любовь — нужда, мать в ней
нуждается. Если она не родит, она ум-
рет. Если не покормит — заболеет. Ее
любовь — нужда, но нуждается она в
том, чтобы в ней нуждались. К этому
мы еще вернемся.
И у животных, и у нас привязанность
выходит далеко за пределы семьи. Теп-
ло и уютно бывает не только с деть-
ми и не только с родителями. Такая
любовь — самая неприхотливая. Есть
женщины, у которых и быть не может
поклонников; есть мужчины, у которых
и быть не может друзей. Но мало на
свете людей, к которым никто не привя-
зан. Привязанность не требует сход-
ства. Я видел, как не только мать, но и
братья любили полного идиота. Привя-
занность не знает различий пола, возра-
ста, класса. Она связывает молодого
ученого и старую няню, живущих в
совершенно разных мирах. Более то-
го — привязанность не признает границ
202
биологического вида. Она связывает че-
ловека и животное, и двух разных жи-
вотных, скажем кошку и собаку, и даже
(это видел Гилберт Найт) курицу и
лошадь.
Такую любовь хорошо и часто описы-
вали. В «Тристраме Шенди» 6 отец и
дядя Тоби десяти минут не могут пого-
ворить без спора; но они глубоко привя-
заны друг к другу. Вспомним Дон Кихо-
та и Санчо Пансу, Пиквика и Уэллера,
Дика и Маркизу 7.
У привязанности тоже есть условия:
предмет ее должен быть «своим», хоро-
шо или давно знакомым. Мы часто
знаем, когда именно, какого числа влю-
бились или обрели друга. Вряд ли мож-
но установить, когда мы привязались к
кому-нибудь. Не случайно мы употре-
бляем ласкательное слово «старый»,
французы —«vieux». Собака лает на
незнакомца, не причинившего ей вреда,
и радуется знакомому, который ни разу
ее не приласкал. Ребенок любит угрю-
мого садовника и дичится ласковой гос-
тьи. Но садовник непременно должен
быть «старый»— ребенок и не вспомнит
времен, когда его еще не было.
Я уже говорил, что привязанность
смиренна. Она не превозносится. Мы
гордимся влюбленностью или дружбой.
Привязанности мы нередко стыдимся.
Как-то я рассказал о том, как любят
друг друга собака и кошка, а собесед-
ник мой заметил: «Вряд ли собака при-
знается в этом другим псам». У привя-
занности — простое, неприметное лицо;
и те, кто ее вызывает, часто просты и
неприметны. Наша любовь к ним не
свидетельствует о нашем вкусе или уме.
То, что я назвал любовью-оценкой, в
привязанность не входит. Чаще всего
мы начинаем различать достоинства в
милых нам людях, когда их с нами нет.
Пока они с нами, мы принимаем их как
должное. Для влюбленности это провал,
а здесь ничему не мешает. Привязан-
ность тиха, о ней и говорить неудобно.
На своем месте она хороша, вытащить
ее на свет опасно. Она облекает, про-
питывает нашу жизнь. Она там, где
шлепанцы, халат, привычные шутки,
сонный кот, жужжание швейной ма-
шины, кукла на полу.
Внесу поправку. Все это так, если
привязанность одна, если она ни с чем
не смешана. Она и сама — любовь, но
часто она входит в другой вид любви,
пропитывает его, окрашивает, создает
для него среду. Быть может, без нее та
любовь и усохла бы. Когда друг стано-
вится «старым другом», все, что не име-
ло к дружбе никакого отношения, обре-
тает особую прелесть. Что же до влю-
бленности, она может просуществовать
без привязанности очень недолго; если
же протянет подольше — становится
поистине мерзкой, слишком ангельской,
или слишком животной, или тем и дру-
гим по очереди. Такая влюбленность не
по мерке человеку, она и мала ему, и
велика. Зато как хороши и дружба, и
влюбленность, когда сами они зату-
хают, и привязанность дает нам свобо-
ду, известную лишь ей да одиночеству.
Не надо беседовать, не надо целоваться,
ничего не надо, разве что чай поставить.
Мы уже знаем, что оценка не играет
в привязанности большой роли. Но
очень часто благодаря привязанности
оценка появляется там, где ей бы без
этого вовек не появиться. Друзей и воз-
любленных мы выбираем за что-то — за
красоту, за доброту, за ум, за честность.
Но красота должна быть особая, «на-
ша», и ум особый, в нашем вкусе. По-
тому друзья и влюбленные чувствуют,
что созданы друг для друга. Привязан-
ность соединяет не созданных друг для
друга, до умиления, до смеха непохожих
людей. Сперва мы привязываемся к че-
ловеку просто потому, что он рядом;
потом мы замечаем: «А в нем что-то
есть!..» Значит это, что он нам нравится,
хотя и не создан по нашему вкусу; а
знаменует великое освобождение. Пус-
кай нам кажется, что мы снизошли к
нему,— на самом деле мы перешли гра-
ницу. Мы вышли за пределы своих ме-
рил, начали ценить добро, как таковое,
а не только нашу излюбленную его раз-
новидность.
Кто-то сказал: «Кошек и собак надо
воспитывать вместе, чтобы расширить
их кругозор». Это и делает привязан-
ность. Она самая широкая, самая демо-
кратическая любовь. Если у меня много
друзей, это не значит, что я терпим и
добр; я их выбрал, как выбрал книги
своей библиотеки. Поистине любит чте-
ние тот, кто порадуется грошовому вы-
пуску на книжном развале. Поистине
любит людей тот, кто привяжется к
каждодневным спутникам. Я знаю по
опыту, как привязанность учит нас спер-
ва замечать, потом — терпеть, потом —
привечать и, наконец,— ценить тех, кто
оказался рядом. Созданы они для нас?
203
Слава Богу, нет! Они — это они и есть,
чудовищные, нелепые, куда более цен-
ные, чем казалось нам поначалу.
И тут мы подходим к опасной черте.
Привязанность не превозносится, как и
милосердие. Привязанность обращает
наш взор к неприметным; Бог и Его
святые любят тех, кто не может вызвать
любви. Привязанность непритязатель-
на, привязанность отходчива; она долго
терпит, милосердствует, никогда не пе-
рестает. Она открывает нам в других
образ Божий, как открывает его сми-
ренная святость. Значит, это и есть сама
Любовь? Значит, правы викторианцы?
Значит, другой любви и не нужно? Зна-
чит, домашнее тепло и есть христиан-
ская жизнь? Ответ несложен: «Нет».
Я говорю сейчас не о том, что викто-
рианские писатели как будто и не чита-
ли текстов о ненависти к жене и матери
или о врагах человека — домашних его.
Об этом мы будем подробно говорить
позже. Сейчас речь идет о куда более
земных вещах.
Сколько на свете счастливых семей-
ств? Потому ли их мало, что родные не
любят друг друга? Нет, не потому; се-
мья бывает несчастлива при очень силь-
ной любви, хуже того — из-за сильной
любви. Почти все свойства привязан-
ности — о двух концах. Они могут поро-
ждать и добро, и зло. Если дать им во-
лю, ничего с ними не делать, они вконец
разрушат нам жизнь. Мятежные про-
тивники семейных радостей сказали о
них не все; но все, что они сказали,—
правда.
Заметьте, как противны песни и стихи
о семейных чувствах. Противны они тем,
что фальшивы; а фальшивы потому,
что выдают за гарантию счастья и даже
добра то, что только при должном усер-
дии может к ним привести. Если верить
песням и стихам, делать ничего не надо.
Пустите привязанность, как теплый
душ, и больше вам думать не о чем.
Как мы видели, в привязанность вхо-
дят и любовь-нужда, и любовь-дар. На-
чнем с нужды — с того, что мы нуж-
даемся в любви к нам.
Привязанность — самый неразумный
вид любви. Привязаться можно к каж-
дому. Поэтому каждый и ждет, что к
нему привяжутся. Отец нередко ужаса-
ется, что сын не любит его, и считает
это противоестественным. Однако он и
не спросит себя, сделал ли он хоть что-
нибудь заслуживающее сыновней люб-
ви. «Король Лир» начинается с того,
что очень неприятный старик жить не
может без привязанности своих доче-
рей. Я привожу пример из книги, потому
что мы с вами живем в разных местах.
Живи мы близко, я бы показал вам
сколько угодно примеров. Причина яс-
на: мы знаем, что дружбу и влюблен-
ность надо чем-то вызвать, как бы за-
служить. Привязанность дается беспла-
тно, она «сама собой разумеется». Мы
вправе ждать ее. А если не дождемся,
решим, что наши близкие ведут себя
противоестественно.
Конечно, это неправда. Мы млеко-
питающие, и потому инстинкт вклады-
вает в наших матерей какую-то к нам
любовь. Мы создания общественные и
потому живем в определенной среде, где
при нормальном ходе вещей возникают
привязанности. Если кто-то привязан к
нам, это не значит, что мы достойны
любви. Отсюда делают вывод: «Если мы
и недостойны любви, к нам должен быть
кто-нибудь привязан». Точно так же
можно сказать: «Никто не заслужил
благодати Божьей. Я ее не заслужил.
Следовательно, Бог должен мне ее даро-
вать». Ни там, ни здесь и речи не может
быть о правах. Никаких прав у нас нет,
мы просто смеем надеяться на привя-
занность, если мы обычные люди. А
если нет? Если нас невозможно вынес-
ти? Тогда «природа» станет работать
против нас. При близком общении легко
возникает и ненависть. Все будет похо-
же, и все наоборот. Тоже кажется, что
мы всегда терпеть человека не могли.
Тоже возникает слово «старый»—«его
старые шутки!» и даже «вечный»—«а,
вечно он!..»
Нельзя сказать, что Лир не знает при-
вязанности. На любви-нужде он про-
сто помешался. Если бы он по-свое-
му не любил дочек, он бы не требовал от
них любви. Самый невыносимый роди-
тель (или ребенок) может испытывать
эту хищную любовь. Добра она не при-
носит ни ему, ни другим. В такой семье
просто жизни нет. Когда неприятный
человек непрестанно требует любви,
обижается, корит, кричит или тихо то-
чит близких, они чувствуют себя винов-
ными (чего он и хотел), а на самом деле
ничего исправить не могут. Требующий
любви рубит сук, на который и сесть не
успел. Если в нас вдруг затеплится
какая-нибудь нежность к нему, он тут
же прибьет ее жадностью и жалобами.
204
А доказывать свою любовь мы должны
обычно ругая его врагов. «Любил бы ты
меня, ты бы понял, какой эгоист твой
отец...», «...помог бы мне справиться с
сестрой», «...не дал бы так со мной
обращаться...»
И, хоть ты их убей, они не видят
простого и прямого пути. Овидий счи-
тал, что любви не дождешься, если ты
не «amabilis» *. Веселый старый срам-
ник хотел* сказать, что женщину не
обольстишь, если ты не обольстителен.
Но слова его можно прочитать иначе.
Он умнее в своем роде, чем король Лир.
Удивительно не то, что недостойные
никакой любви тщетно ее требуют, а
то, что они требуют ее так часто. Кто не
видел, как женщина тратит юность, зре-
лость и даже старость на ненасытную
мать, слушается ее, угождает ей, а та,
как истинный вампир, считает ее и нела-
сковой, и строптивой. Быть может, ее
жертва и прекрасна (хотя я в этом не
уверен), но в матери, как ни ищи, пре-
красного не отыщешь.
Вот какие плоды может приносить то,
что привязанность дается даром. Не
лучше обстоит дело и с непринужден-
ностью, которую она порождает.
Мы постоянно слышим о грубости
нынешней молодежи. Я старый человек
и должен бы встать на сторону старших,
но меня куда чаще поражает грубость
родителей. Кто из нас не мучился в гос-
тях, когда мать или отец так обраща-
лись со взрослыми детьми, что человек
чужой просто ушел бы и хлопнул две-
рью? Они категорически говорят о ве-
щах, которые дети знают, а они — нет;
они прерывают детей, когда им вздума-
ется; высмеивают то, что детям дорого;
пренебрежительно (если не злобно) от-
зываются об их друзьях. А потом уди-
вляются: «И где их носит? Всюду им
хорошо, лишь бы не дома!..»
Если вы спросите, почему родители
так ведут себя, они ответят: «Где же
побыть собой, как не дома? Не в гостях
же мы! Все тут люди свои, какие могут
быть обиды!»
И снова это очень близко к правде и
ничуть не верно. Привязанность — как
старый домашний халат, который мы
не наденем при чужих. Но одно дело —
халат, другое — грязная до вони руба-
ха. Есть выходное платье, есть домаш-
* «Достоин любви», но также и «приветлив»,
«любезен», «мил» (лат.).
нее. Есть светская учтивость, есть и
домашняя. Принцип у них один: «не
предпочитай себя». Чем официальней
среда, тем больше в нем закона, меньше
благодати. Привязанность не отменяет
вежливости, она порождает вежливость
истинную, тонкую, глубокую. «На лю-
дях» мы обойдемся ритуалом. Дома
нужна реальность, символически в нем
воплощенная. Если ее нет, всех подом-
нет под себя самый эгоистичный член
семьи.
Вы должны действительно не предпо-
читать себя; в гостях вы можете притво-
ряться, что не предпочитаете. Отсюда
и поговорка: «Поживем вместе — узна-
ем друг друга». То, как человек ведет
себя дома, показывает истинную цену
(что за гнусное выражение!) его свет-
ских манер. Когда, придя из гостей,
манеры оставляют в передней, это зна-
чит, что их и не было, им просто подра-
жали.
«Мы можем сказать друг другу что
угодно». Истина, стоящая за этими сло-
вами, означает вот что: привязанность
в лучшем своем виде может не считать-
ся со светскими условностями, потому
что она и не захочет ранить, унизить или
подчинить. Вы скажете любимой жене:
«Ну ты и свинья!» Вы скажете: «Помол-
чи, я читать хочу». Вы можете поддраз-
нивать, подшучивать, разыгрывать. Вы
все можете, если тон и время верны.
Чем лучше и чище привязанность, тем
точней она чувствует, когда ее слова не
обидят. Но домашний хам имеет в виду
совсем другое. Его привязанность —
очень низкого пошиба, или ее вообще
нет, а свободу он себе дает такую, на
которую смеет претендовать и которой
умеет пользоваться только самая высо-
кая, самая лучшая привязанность. Он
тешит свою злобу, себялюбие или прос-
то глупость. А совесть его чиста: привя-
занность имеет право на свободу, он
ведет себя, как хочет,— значит, он вы-
ражает привязанность. Если вы хоть
немного обидитесь, он будет оскорблен
в лучших чувствах. Дело ясное: вы его
не любите, вы его обидели, не поняли.
«А, вот что! — скажет он.— Так,
так... Вежливость понадобилась... Я-то
думал, мы люди свои... да что там, лад-
но!.. Будь по-твоему». И станет вести
себя с обидной, подчеркнутой веж-
ливостью. Вот разница между домом и
«светом»: дома светские манеры свиде-
тельствуют как раз о невежливости.
205
Домашняя учтивость совсем иная. Пре-
красный ее пример вы найдете в «Трис-
траме Шенди». Дядя Тоби не вовремя
заговорил о своей любимой фортифика-
ции. Отец не выдержал и прервал его.
Потом он увидел его лицо; понял, как
брат удивлен и обижен — не за себя,
конечно, а за высокое искусство,— и тут
же раскаялся. Он просит прощения,
братья мирятся, и, чтобы показать, что
никакой досады нет, дядя Тоби возвра-
щается к прерванному рассказу.
Мы еще не говорили о ревности. На-
деюсь, вы не думаете, что ею страдают
только влюбленные; а если думаете —
посмотрите на детей, на слуг и на жи-
вотных. В привязанности она очень си-
льна и вызвана тем, что этот вид любви
не терпит перемены. Скажем, брат и
сестра или два брата растут вместе. Они
читают одни и те же книжки, карабка-
ются на одно и то же дерево, вместе
играют, вместе начинают и бросают
собирать марки. И вдруг у одного из них
появляется новая жизнь. Другой не вхо-
дит в нее, он выброшен, отброшен. Рев-
ность тут родится такая, что и в драме
подобной не найдешь. Это еще не рев-
ность к друзьям, это ревность к самому
предмету увлечения — к музыке, к нау-
ке, к Богу. Она доходит до смешного.
Обиженный называет «все это» глупо-
стями, не верит обидчику, обвиняет его
в позерстве, прячет книги, выключает
радио, выбрасывает бабочек. Привязан-
ность — самый инстинктивный, самый
животный вид любви, и ревность ее —
самая дикая.
Не только дети страдают этой ревно-
стью. Посмотрите на неверующую се-
мью, где кто-нибудь обратился, или на
мещанскую семью, где кто-нибудь «по-
шел в образованные». Я думал, что это
ненависть тьмы к свету; но ошибался.
Верующая семья, где кто-то стал атеис-
том, ничуть не лучше. Это просто реак-
ция на измену, даже вроде бы на кражу.
Кто-то (или что-то) крадет у нас нашего
мальчика (или девочку). Он был один
из нас, стал одним из них. Да по какому
праву?! Так хорошо жили, никому не
мешали, а нас обидели...
Иногда такая ревность усложняется,
удваивается. С одной стороны, конечно,
«все это»— глупости. С другой — а
вдруг в этом что-то есть? Вдруг и прав-
да чем-то хороши книги, музыка, хрис-
тианство? Почему же мы этого не виде-
ли, а он увидел? Что он, лучше нас?
Да он сопляк, мы же старше... И рев-
ность возвращается на круги своя: ум-
нее «нас» он быть не может, значит, все
это глупости.
Родителям в таких случаях лучше,
чем братьям или сестрам. Дети их прош-
лого не знают, и они всегда могут ска-
зать: «У кого не было! Ничего, прой-
дет...» Возразить на это невозможно —
речь идет о будущем, обидеться нель-
зя — тон очень мягкий, а слушать обид-
но. Иногда родители и впрямь верят
себе. Более того: иногда так и выходит.
«Ты разобьешь сердце матери!» Это
викторианское восклицание нередко
оказывалось верным. Близким очень тя-
жело, когда кто-нибудь из семьи спус-
тился ниже нравственной ее системы —
играет, пьет, содержит певичку. К не-
счастью, так же тяжело, если он поднял-
ся выше. Охранительное упорство при-
вязанности — о двух концах. Здесь, на
домашнем уровне, повторяется само-
убийственная воспитательная система,
которая не терпит мало-мальски само-
стоятельных и живых детей.
До сих пор мы говорили об отходах
привязанности-нужды. У привязанно-
сти-дара — свои искажения.
Я вспоминаю м-сс Скорби, скончав-
шуюся не так давно. Семья её на
удивление посвежела. Муж не глядит
затравленно и даже иногда смеется.
Младший сын оказался не таким уж
мрачным. Старший, который только
спал дома, теперь никуда не ходит и
трудится в саду. Дочь, которую считали
«болезненно-хрупкой», ездит верхом,
танцует ночи напролет, а днем играет
в теннис. Даже собака резво бегает по
улице и знается с другими псами.
М-сс Скорби часто говорила, что жи-
вет для семьи. Она не лгала. Все у нас
знали, что так оно и есть. «Вот это же-
на! — говорили люди.— Вот это мать!»
Стирала она сама, и стирала плохо,
но ни за что на свете не соглашалась
отдать белье в прачечную. Когда бы
кто ни вернулся, его ждал горячий ужин
даже в середине лета. Муж и дети умо-
ляли ее, плакали, заверяли, что больше
любят холодное. Ночью она не ложи-
лась, пока все не придут. В два ли часа
утра, в четыре ли вы находили на кухне
худую, изможденную женщину, с немым
упреком глядевшую на вас. Конечно,
члены ее семьи старались приходить
пораньше. Она сама шила, по ее мнению
очень хорошо, и только отпетый мерза-
206
вец смог бы отказаться от ее изделий.
(Священник рассказывал, что после ее
смерти семья отдала «для бедных» бо-
льше вещей, чем весь приход, вместе
взятый.) А как она заботилась о здоро-
вье близких! Она несла одна бремя
таинственной болезни, которой страда-
ла дочь. Врач, старый ее друг, разгова-
ривал только с ней, пациентка ничего о
себе не знала. Зачем ей волноваться?
Мать жалела и пестовала ее, готовила
диетическую еду, варила кошмарные
напитки, поднимающие тонус, подавала
все в постель. Остановить ее никто не
мог. Но родные, люди хорошие, не могли
и лениться, пока она трудится. Они ей
помогали — помогали ей делать для них
то, что им не было нужно. Собаку она
тоже изводила, но та, за отсутствием
совести, все же вырывалась на помойку
или к соседу-псу.
Священник говорит, что м-сс Скорби
обрела мир. Будем надеяться, что это
правда. А вот семья ее, несомненно,
мир обрела.
Нетрудно понять, в чем здесь ошибка.
Материнская любовь прежде всего —
дар. Но дарует она, чтобы довести ре-
бенка до той черты, после которой он в
этом даре нуждаться не будет. Мы кор-
мим детей, чтобы они со временем сами
научились есть; мы учим их, чтобы они
выучились, чему нужно. Эта любовь
работает против себя самой. Цель на-
ша — стать ненужными. «Я больше им
не нужна»— награда для матери, при-
знание хорошо выполненного дела. Но
инстинкт по природе своей этому проти-
вится. Он тоже хочет ребенку добра,
только — своего, от матери исходящего.
Если не включится более высокая лю-
бовь, которая хочет любимому добра,
откуда бы оно ни исходило, мать не
сдается. Чаще всего так и бывает. Что-
бы в ней нуждались, мать выдумывает
несуществующие нужды или отучает ре-
бенка от самостоятельности. Совесть ее
при этом чиста; она не без оснований
думает, что любовь ее — дар, и выводит
из этого, что эгоизма в ней нет.
Касается это, конечно, не только ма-
терей. Любая привязанность-дар может
к этому привести, например любовь опе-
куна к опекаемому. Опасность эта очень
сильна в моей профессии. Университет-
ский преподаватель должен дать уче-
нику столько, чтобы тот не нуждался в
нем, более того — чтобы тот мог стать
его соперником и критиком. Мы должны
радоваться, когда это случится, как
радуется учитель фехтования, когда
ученик выбьет у него шпагу. Многие
из нас и радуются; но не все.
Страшная нужда в том, чтобы в нас
нуждались, находит выход в любви к
животным. Фраза «он (она) любит жи-
вотных» не значит ничего. Любить жи-
вотных можно по-разному. С одной сто-
роны, домашнее животное — мост меж-
ду нами и природой. Всем нам бывает
грустно от того, что мы, люди, одиноки
в мире живого — почти утратили чутье,
видим себя со стороны, вникаем в бес-
численные сложности, не умеем жить
в настоящем. Мы не можем и не должны
уподобляться жйвотным. Но мы мо-
жем быть с ними. Животное достаточ-
но личностно, чтобы предлог «с» высту-
пил во всей своей силе; и все же оно —
небольшой комок биологических импу-
льсов. Собака или кошка тремя лапами
стоит в природе, одной — там, где мы.
Животное — это посланец. Кто не хотел
бы, как сказал Бозанкет 8, «направить
посла ко двору великого Пана»? Чело-
век с собакой или с котом затыкает ды-
ру в мироздании. Но, с другой стороны,
животное можно воспринять неправиль-
но. Если вы хотите быть нужным, а
семье удалось от вас увернуться, живот-
ное может заменить ее. Несчастное соз-
дание принесет вашим родным большую
пользу, вроде громоотвода; вы будете
так заняты тем, чтобы портить ему
жизнь, что у вас не хватит времени пор-
тить жизнь им. Собака подойдет тут
больше кошки. Говорят, лучше всего —
обезьяны. Животному вашему, конечно,
не посчастливилось. Но, может быть,
оно не сумеет понять, как вы ему на-
вредили; а если и сумеет, вы о том не
узнаете. Самый забитый человек нет-нет
да взорвется и выскажет все, как есть.
На ваше счастье, животное лишено
дара речи. Те, кто говорит: «Чем боль-
ше я вижу людей, тем больше люблю
животных»,— те, для кого животное
отдых от человеческого общества,—
должны подумать всерьез об истинных
причинах своей мизантропии.
Мне скажут: «Ну, конечно, все это
бывает. Эгоисты и невротики исказят
что угодно, даже любовь. Но зачем так
много рассуждать о патологических
случаях? В конце концов людям прилич-
ным легко избежать таких ошибок».
Мне кажется, это замечание нуждается
в комментариях.
207
Во-первых, невротик. Не думаю, что
описанные мною случаи относятся к
патологии. Конечно, бывают и особенно
болезненные их формы, которые просто
невозможно вынести. Таких людей не-
пременно надо лечить. Но все мы, честно
взглянув на себя, признаемся, что не
избежали подобных искушений. Это не
болезнь; а если болезнь, имя ей — пер-
вородный грех. Обычные люди, делая
все это, не болеют, а грешат. Им нужен
не врач, а духовник. Медицина старает-
ся вернуть нас в «нормальное» состоя-
ние. Себялюбие, властность, жалость
к себе, неумение себя увидеть нельзя
назвать ненормальными в том смысле,
в каком мы так называем астигматизм
или блуждающую почку. Разве норма-
лен, разве обычен тот, у кого начисто
нет этих черт? Он нормален, конечно, но
в другом значении слова: преображен,
равен Божьему замыслу. Мы знали то-
лько одного такого Человека. А Он
ничуть не был похож на любезного
психологам индивида, уравновешенно-
го, приспособленного, удачно женатого,
хорошо устроенного, умеющего со все-
ми ладить. Вряд ли очень хорошо
вписан в мир Тот, Кому говорили: «Не
бес ли в тебе?», Кого гнали и в конце
концов прибили гвоздями к двум брев-
нам.
Да и сами вы, возразив мне, ответили
себе. Привязанность дарует радость то-
гда, и только тогда, когда ее испытыва-
ют «приличные люди». Другими слова-
ми, одной привязанности мало. Нужен
ум; нужна справедливость; нужна ми-
лость. Словом, нужно быть хорошим —
терпеливым, смиренным, кротким. В
игру должна вступать любовь, которая
выше привязанности. В том-то и дело.
Если мы станем жить одной привязан-
ностью, она принесет нам много зла.
Неужели мы действительно не пони-
маем, как много зла она приносит?
Неужели м-сс Скорби совсем не видела,
как она мучает семью? Трудно в это
поверить. Она знала, как не знать, что
весь вечер испорчен, когда впереди —
ее бесполезная забота и горький укор.
Но перестать не могла; иначе ей приш-
лось бы узнать и то, чего она знать не
хотела: она уже не нужна. Кроме того,
у нее времени не хватало подумать,
правильна ли ее любовь. Но и это не
все, есть и более глубокие причины.
Когда родные просили ее отдать белье
в прачечную, она ужасалась их черст-
вости и неблагодарности и тешила душу
радостями досады. Если вы скажете,
что радости эти вам незнакомы, вы или
лжец, или святой. Некоторые наслажде-
ния ведомы лишь тем, кто ненавидит.
В любви м-сс Скорби немало ненависти.
Латинский поэт сказал «odi et ато» *
о влюбленности, но относится это ко
всем видам любви. В каждом из них
таятся семена злобы. Если привязан-
ность возьмет в свои руки всю душу,
семена эти прорастут. Любовь станет
богом; станет бесом.
ГЛАВА V
Влюбленность
Многие, наверное, удивились, когда
я назвал привязанность тем видом люб-
ви, который уподобляет нас животным.
Как же так? Разве половое влечение —
не лучший пример? Лучший, конечно;
но я говорю о любви. Половое влечение
интересует нас сейчас в той мере, в ка-
кой оно входит в сложное чувство, име-
нуемое влюбленностью. Может оно и не
входить; что во влюбленности много
другого, я и доказывать не стану. Поло-
вое чувство без влюбленности назовем,
по старому обычаю, вожделением. Под
ним мы будем понимать не какие-то
неосознанные импульсы, а самое прос-
тое, явное влечение, которое не скрыто
от тех, кто его испытывает.
Итак, вожделение может входить во
влюбленность, может и не входить. Спе-
шу заверить, что я различаю их для
четкости исследования, а не из нравст-
венных соображений. Я не считаю, что
без влюбленности соитие нечисто,
низко, постыдно. Если все, кто совоку-
пляется без влюбленности, гнусны
и ужасны, происхождением мы похвас-
таться не можем. На свете всегда было
гораздо больше таких союзов. Почти
всех наших предков женили родители,
и они зачинали детей, повинуясь только
животному желанию. И ничего низкого
тут не было, а были послушание, чест-
ность, верность и страх Божий. При
самой же сильной, самой высокой влю-
бленности соитие может быть прелюбо-
дейным, может означать жестокость,
ложь, измену мужу или другу, наруше-
ние гостеприимства, горе для детей.
Бог не хочет, чтобы различие между
* «Ненавижу и люблю» (лат.) — слова из
стихотворения Катулла.
208
грехом и долгом зависело от оттенков
чувства. Как и всякое действие, соитие
оправдывается или осуждается четче и
проще. Все дело в том, выполняем мы
или нарушаем обещанное, добры мы
или жестоки, правдивы или лживы. Я
вывожу вожделение без влюбленности
за пределы исследования просто пото-
му, что оно не входит в наш предмет.
Для поборника эволюции влюблен-
ность — плод вожделения, развитие и
усложнение биологических инстинктов.
Так бывает, но далеко не всегда. Го-
раздо чаще мы поначалу просто очаро-
ваны женщиной, нас интересует в ней
все, у нас и времени нет помыслить о
вожделении. Если нас спросят, чего мы
хотим, мы должны бы ответить: «Ду-
мать о ней и думать». Любовь наша
созерцательна. Когда же, со временем,
проклюнется страсть, мы не решим
(если наука не собьет нас с толку), что
в ней-то и было все дело. Скорее мы
почувствуем, что прилив любви, кото-
рый смыл и разрушил в нас много
скал и замков, добрался и до этой
лужицы, всегда лежавшей на берегу.
Влюбленность вступает в человека,
словно завоеватель, и переделывает по-
своему все взятые земли. До земли
полового влечения она доходит не сра-
зу; и переделывает ее.
Лучше всего об этом сказал Оруэлл.
Ужасный герой «1984», гораздо менее
похожий на человека, чем герои заме-
чательного «Скотного двора», говорит
женщине: «Ты любишь этим занимать-
ся? Не со мной, я спрашиваю,— а во-
обще?» Вожделение без влюбленности
стремится к соитию, влюбленность —
к самому человеку.
Как неудачна фраза: «Ему нужна
женщина!» Строго говоря, именно жен-
щина «ему» не нужна. Ему нужно удо-
вольствие, мало возможное без женщи-
ны. О том, как он ее ценит, можно
судить по его поведению через пять
минут. Влюбленному же нужна даже не
женщина вообще, а именно эта жен-
щина. Ему нужна его возлюбленная,
а не наслаждение, которое она может
дать. Никто не прикидывает в уме, что
объятия любимой женщины приятнее
всех прочих. Если мы об этом подумаем,
мы с этим согласимся; но выйдем за
пределы влюбленности. Я знаю только
одного человека, совершившего такой
подсчет,— Лукреция, и влюблен он при
этом не был. А ответил он так: влюблен-
ность мешает наслаждению, чувства от-
влекают, труднее со знанием дела сма-
ковать удовольствие (поэт он хороший,
но, Господи, что же эти римляне были
за люди!).
Читатель заметит, что влюбленность
чудотворно преображает удовольствие-
нужду в высшее из всех удовольствий-
оценок. Нужда направлена здесь на
всего человека, и ценность его выходит
далеко за пределы нужды.
Если бы мы этого не испытали,
если бы мы судили со стороны, мы бы
просто не поняли, как можно желать
человека, а не удовольствие, удобство,
пользу, которые он способен дать. Дей-
ствительно, объяснить это трудно. Влю-
бленному повульгарней это кое-как уда-
ется, когда он говорит: «Я бы тебя
съел!..» Мильтону удалось больше, ког-
да он писал, что тела ангелов, сос-
тоящие из света, полностью проникают
друг в друга. Преуспел и Чарльз Уиль-
ямс 9, сказавший: «Люблю ли я тебя?
Да я — это ты!»
Вожделение без влюбленности, как
все желания, связано с нами. Во влю-
бленности оно связано скорее с возлюб-
ленной. Оно — средство восприятия и
средство выражения; потому оно так
небрежно относится к наслаждению.
Мысли о наслаждении вернули бы влю-
бленного в себя. И потом, о чьем на-
слаждении речь? Влюбленность уничто-
жает разницу между словами «брать»
и «давать».
Пока что я просто описываю, еще не
оцениваю. Но неизбежно встанут и
нравственные вопросы, и я не скрою,
что думаю о них. Все дальнейшее —
лишь догадки. Пусть меня поправят те,
кто лучше меня жил, влюблялся и ве-
рил.
Раньше считали, и теперь считают
люди попроще, что духовная опасность
влюбленности — именно в вожделении.
Старым богословам, видимо, казалось,
что брак опасен полным и душепагуб-
ным погружением в чувственность. Пи-
сание судит об этом не так. Апостол
Павел, отговаривая новообращенных от
брака, ничего по этому поводу не гово-
рит и даже советует не уклоняться на-
долго друг от друга (I Кор. 7, 5).
Доводы его иные: он боится, что муж
станет «угождать» жене, жена — мужу.
Самый брак, а не брачное ложе может
отвлечь нас от христианской жизни.
Я и сам знаю по опыту, что — ив браке,
200
и вне брака — от нее сильнее всего от-
влекает комариный рой каждодневных
забот. Великое и постоянное искушение
брака — не сладострастие, а любостя-
жание. Что же до влюбленности — при
всем почтении к старым учителям я
помню, что они монахи и, наверное, не
знали, как воздействует она на половую
сферу. Влюбленность умягчает, утиша-
ет блудную страсть. Не уменьшая же-
лания, она намного облегчает воздер-
жание. Конечно, и само поклонение
возлюбленной может стать помехой на
духовном пути, но причина тому —
иная.
Я скажу позже, в чем, по-моему, ду-
ховная опасность влюбленности. Сейчас
поговорим об опасности, которая связа-
на с соитием. Тут я разойдусь во мнени-
ях не с человечеством, а с теми, кто ве-
щает от его имени. Мне кажется, нас
учат относиться к этому действию с не-
верной серьезностью. Чем дальше я жи-
ву, тем важнее и многозначительней
взирают люди на так называемый секс.
Один молодой человек, которому я
сказал, что некая новая книга — чистая
порнография, искренне удивился: «Ну,
что вы! Она такая серьезная». Друзья
наши, поклонники «темных богов», со-
бираются восстановить в правах фалли-
ческий культ. Самые малопристойные
пьесы изображают все дело как «бездну
упоенья», неумолимый рок, религиоз-
ный экстаз. А психоаналитики так за-
пугали нас бесконечной важностью фи-
зиологической совместимости, что мо-
лодые пары в кровать не лягут без
трудов Фрейда, Крафта-Эббинга, Хэв-
лока Эмиса и д-ра Стопса. Честное
слово, им больше помог бы старый доб-
рый Овидий, который замечал любую
муху, но не делал из нее слона. Мы
дошли до того, что нам прежде всего
нужен старомодный здоровый смех.
«Как же так? — скажут мне.— Ведь
это действительно серьезно». Еще бы,
куда уж серьезнее! Серьезно с бого-
словской точки зрения, ибо брачное со-
итие, по воле Божией,— образ союза
между Богом и человеком. Серьезно,
как естественное, природное таинство,
брак неба-отца и матери-земли. Серьез-
но с точки зрения нравственной, ибо
налагает серьезнейшие в мире обяза-
тельства. Наконец (иногда, не всегда),
очень серьезно, как переживание.
Но и еда серьезна. С богословской
точки зрения — мы вкушаем хлеб в
Святом Причастии. С нравственной —
мы должны кормить голодных. С соци-
альной — стол издавна соединяет лю-
дей. С медицинской — это знают все,
кто болел желудком. Однако мы не
берем к обеду учебников и не ведем
себя за ужином, как в храме. А если уж
кто-то и ведет себя так, то чревоугод-
ник, не святой.
Нельзя относиться с важностью к
страсти, да и невозможно, для этого
надо насиловать свою природу. Не слу-
чайно все языки и все литературы полны
шуток на эти темы. Многие шутки пош-
лы, многие гнусны, и все до одной —
стары. Но, смею утверждать, в них
отражено то отношение к соитию, ко-
торое гораздо невинней многозначи-
тельной серьезности. Отгоните смех от
брачного ложа, и оно станет алтарем.
Страсть обернется ложной богиней —
более ложной, чем Афродита, которая
любила смех. Люди правы, ощущая, что
страсть — скорее комический дух, вроде
гнома или эльфа.
Если же мы этого не ощутим, она
сама и отомстит нам. Отомстит сразу —
ибо, как говорил сэр Томас Браун 10,
она велит нам совершать «самое глупое
действие, какое только может совер-
шить умный человек». Если мы относи-
лись к этому действию серьезно, нам
станет стыдно и даже противно, когда,
по словам того же сэра Томаса, «безу-
мие минует, и мы оглянемся и уви-
дим, как недостойно и нелепо себя
вели».
Но бывает и месть похуже. Страсть —
насмешливое, лукавое божество, она
ближе к эльфам, чем к богам. Она
любит подшутить над нами. Когда нако-
нец мы можем ей предаться, она уходит
от обоих или от одного из нас. Пока
влюбленные обменивались взглядами в
метро, в магазине, в гостях, она бушева-
ла во всю свою силу. И вдруг ее нет, как
не было. Сами знаете, сколько за этим
следует досады, обиды, подозрений, жа-
лости к себе. Но если вы ее не обожест-
вляли, если вы относились к ней здраво,
вы только посмеетесь. И это входит в
игру.
Поистине, Господь шутил, когда свя-
зал такое страшное, такое высокое чув-
ство, как влюбленность, с чисто телес-
ным желанием, неизбежно и бестактно
проявляющим свою зависимость от еды,
погоды, пищеварения. Влюбившись, мы
летаем; вожделение напоминает нам,
210
что мы — воздушные шары на привязи.
Снова и снова убеждаемся мы, что
человек двусоставен, что он сродни
и ангелу, и коту. Плохо, если мы не при-
мем этой шутки. Поверьте, Бог пошутил
не только для того, чтобы придержать
нас, но и для того, чтобы дать нам ни с
чем не сравнимую радость.
У нас, людей, три точки зрения на
наше тело. Аскеты-язычники зовут его
темницей или могилой души, христиане
вроде Фишера 11 — пищей для червей,
постыдным, грязным источником иску-
шений для грешника и унижением для
праведника. Поклонники язычества
(очень редко знающие греческий), ну-
дисты, служители темных богов славят
его вовсю. А святой Франциск назы-
вал его братом ослом 12.
«Осел» — то самое слово. Ни один
человек в здравом уме не станет нена-
видеть осла или ему поклоняться. Это
полезная, двужильная, ленивая, упря-
мая, терпеливая, смешная тварь, кото-
рая может и умилить нас, и рассердить.
Сейчас он заслужил морковку, сей-
час — палку. Красота его нелепа и тро-
гательна. Так и тело: мы не уживемся
с ним, пока не поймем, что среди про-
чего оно состоит при нас шутом. Да это
и понимают все — и мужчины, и жен-
щины, и дети,— если их не сбили с тол-
ку теории. То, что у нас есть тело,—
самая старая на свете шутка. Смерть,
живопись, изучение медицины и влюб-
ленность велят нам иногда об этом
забыть. Но ошибется тот, кто поверит,
что так всегда и будет во влюбленности.
На самом деле, если любовь их не кон-
чится скоро, влюбленные снова и снова
ощущают, как близко к игре, как смеш-
но, как нелепо телесное ее выражение.
Если же не чувствуют, тело их накажет.
На таком громоздком инструменте не сы-
граешь небесной мелодии; но мы можем
обыграть и полюбить самую его гро-
моздкость. Высшее не стоит без низшего.
Конечно, бывают минуты, когда и тело
исполнено поэзии, но непоэтичного в
нем гораздо больше. Лучше взглянуть
на это прямо, как на комическую интер-
медию, чем делать вид, что мы этого не
замечаем.
Интермедия нужна нам. Наслажде-
ние, доведенное до предела, мучительно,
как боль. От счастливой любви плачут,
как от горя. Страсть не всегда приходит
в таком обличье, но часто бывает так, и
потому мы не должны забывать о смехе.
Когда естественное кажется божествен-
ным, бес поджидает за углом.
Легкость особенно нужна, если муж-
чина, пусть ненадолго, ощутит себя
властелином, победителем, захватчи-
ком, женщина — добровольной жерт-
вой. Любовная игра бывает и грубой, и
жестокой. Разве могут нормальные лю-
ди на это идти? Разве могут христиане
это себе позволить?
Мне кажется, это не причинит вреда
при одном условии. Мы должны пом-
нить, что участвуем в некоем «язычес-
ком таинстве». В дружбе, как мы уже
говорили, каждый представляет сам се-
бя. Здесь мы тоже — представители, но
совсем иные. Через нас все мужское и
все женское начало мира, все актив-
ное — и все пассивное, приходят в еди-
нение. Мужчина играет Небо-Отца,
Женщина — Мать-Землю; мужчина иг-
рает форму, женщина — материю. Пой-
мите глубоко и правильно слово «игра-
ет». Тут и речи нет о притворстве. Мы
участвуем, с одной стороны, в мистерии,
с другой — в веселой шараде.
Женщина, приписавшая лично себе
эту полную жертвенность, поклонится
идолу — отдаст мужчине то, что при-
надлежит Богу. Мужчина, приписавший
себе власть и силу, которой его одарили
на считанные минуты, будет последним
хлыщом, более того, богохульником. Но
можно играть по правилам. Вне ритуа-
ла, вне шарады и женщина, и мужчи-
на — бессмертные души, свободные
граждане, просто два взрослых челове-
ка. Не думайте, что мужчина, особенно
властный в соитии, властен и в жизни;
скорей наоборот. В обряде же оба —
бог и богиня, и равенства между ними
нет, вернее отношения их асиммет-
ричны.
Многие удивятся, что я уподобляю
маскараду то, что считается самым не-
прикровенным, откровенным, истинным.
Разве обнаженный человек не больше
«похож на себя»? В определенном смыс-
ле, нет. Обнаженный — причастие про-
шедшего времени, результат какого-то
действия. Человека облупили, как яйцо,
очистили, как яблоко. Нашим предкам
обнаженный представлялся ненормаль-
ным. На мужском пляже видно, что
нагота стирает индивидуальное, подчер-
кивает общее. В этом смысле на себя
похож одетый. Обнажившись, возлюб-
ленные уже не только Петр или Анна,
но Он и Она. Они облачились в наготу,
211
как в ритуальные одежды, или обряди-
лись в нее, как в маскарадный костюм.
Напомню снова, неверная серьез-
ность очень опасна. Небо-Отец — язы-
ческое мечтание о Том, Кто выше Зевса
и мужественней мужа. Смертный чело-
век не вправе всерьез носить Его коро-
ну, он надевает ее подобие из фольги.
В моих словах нет пренебрежения. Я
люблю ритуал, люблю домашний театр,
люблю и шарады. Игрушечные короны
в своем контексте серьезны. Они ничем
не хуже земных знаков величия.
Языческое таинство нельзя и опасно
смешивать с таинством неизмеримо выс-
шим. Природа венчает нас на этот не-
долгий срок; Божий Закон венчает нав-
сегда, препоручая нам особую власть.
К языческому таинству мы склонны
относиться с неверной серьезностью,
к христианскому — с пагубной легко-
стью. Религиозные писатели (особен-
но Мильтон) иногда говорят о влас-
ти мужа с таким удовольствием, что
страшно становится. Но откроем Писа-
ние. Муж — глава жене ровно в той
мере, в какой Христос — глава Церкви,
а Христос «предал Себя за нее». Тем
самым главенство это воплощено всего
лучше не в счастливом браке, а в браке
крестном — там, где жена много берет
и мало дает, где она недостойна мужа,
где ее очень трудно любить. Миро, кото-
рым помазали мужа на царство,— не
радости, а горести; болезни и печали
доброй жены, эгоизм и лживость дур-
ной, нетленная и скрытая забота, неис-
тощимое прощение (прощение, не по-
пустительство!). Христос провидит в
гордой, слабой, ханжеской, фанатич-
ной, теплохладной церкви Невесту, ко-
торая предстанет перед Ним без пятна
и порока, и неустанно трудится, чтобы
ее к этому приблизить. Так и муж,
уподобивший себя Христу; а иное нам
не дозволено.
Я ни в какой мере не считаю, что муд-
ро или добродетельно желать несчаст-
ного брака. В самозваном мученичестве
нет ни мудрости, ни добра; но именно му-
ченик полнее всех уподобится Спасите-
лю. В мученическом браке, если уж он
случился и если муж его вынес, главен-
ство мужа ближе всего к главенству
Христа.
Самая рьяная феминистка не вправе
завидовать моему полу ни в языческом,
ни в христианском таинстве. Первое
венчает нас бумажной короной, вто-
212
рое — терновым венцом. Опасность не в
том, что мы обрадуемся терниям, а в
том, что мы уступим их жене.
Вернемся от вожделения к самой
влюбленности. Здесь все очень похоже.
Как вожделение влюбленных не стре-
мится к наслаждению, так влюблен-
ность во всей своей полноте не стремит-
ся к счастью. Всякий знает, что беспо-
лезно пугать несчастиями людей, кото-
рых мы хотим разлучить. Они не пове-
рят нам, но не в этом дело. Вернейший
знак влюбленности в том, что человек
предпочитает несчастье вместе с воз-
любленной любому счастью без нее.
Даже если влюбились люди немолодые,
которые знают, что разбитое сердце
склеивается, они ни за что не хотят
пройти через горе расставанья. Все эти
расчеты недостойны влюбленности, как
холодный и неизменный расчет Лукре-
ция недостоин вожделения. Когда са-
мим влюбленным ясно, что союз их
принесет одни мучения, влюбленность
твердо отвечает: «Все лучше разлуки».
Если же мы так не ответим, мы не
влюблены.
В этом — и величие и ужас любви.
Но рядом с величием и ужасом идет
веселая легкость. Влюбленность, как и
соитие,— вечный предмет шуток. Когда
у влюбленных все так плохо, что, глядя
на них, плачешь,— в нищете, в больни-
це, на тюремном свидании — веселье их
поражает нас и трогает так, что это
невозможно вынести. Неверно думать,
что насмешка всегда враждебна. Если
у влюбленных нет ребенка, над которым
можно подшучивать, они вечно подшучи-
вают друг над другом.
Влюбленность не ищет своего, не
ищет земного счастья, выводит за пре-
делы самости. Она похожа на весть из
вечного мира.
И все же она — не Любовь. Во всем
своем величии и самоотречении она мо-
жет привести и ко злу. Мы ошибаемся,
думая, что к греху ведет бездуховное,
низменное чувство. К жестокости, не-
правде, самоубийству и убийству ведет
не преходящая похоть, а высокая, ис-
тинная влюбленность, искренняя и жерт-
венная свыше всякой меры.
Некоторые мыслители полагали, что
голос влюбленности запределен и веле-
ния ее абсолютны. Согласно Платону,
влюбившись, мы узнаем друг в друге
души, предназначенные одна для дру-
гой до нашего рождения. Как миф,
выражающий чувства влюбленных, это
прекрасно и точно. Если же мы примем
это буквально, возникнут затруднения.
Придется вывести, что в том мире дела
идут не лучше, чем в этом. Ведь влю-
бленность нередко соединяет совершен-
но неподходящих людей. Многие заве-
домо несчастные браки были браком по
любви.
В наши дни больше любят теорию,
которую я назвал бы романтической, а
поборник ее Бернард Шоу называл «ме-
табиологической». Оказывается, устами
влюбленности глаголет не потусторон-
ний мир, а жизненная сила, некий «им-
пульс эволюции». Настигая ту или иную
пару, влюбленность подыскивает пред-
ков для сверхчеловека. И.счастье, и
нравственность — ничто перед буду-
щим совершенством вида. Если бы это
было так, я не понимаю, зачем нам
повиноваться. Все описания сверхчело-
века столь отвратительны, что в монахи
пойдешь, лишь бы его не зачать. Кроме
того, если верить этой теории, получает-
ся, что жизненная сила плохо знает
свое дело. Сильная влюбленность ни в
коей мере не обеспечивает высокосорт-
ного потомства и потомства вообще.
Чтобы ребенок был хорош, нужны не
влюбленные, а хорошие «производите-
ли». И потом, что эта сила делала
столько столетий, когда деторождение
зависело чаще всего от сватовства,
набегов и рабства? Быть может, ей
лишь в наши дни захотелось улуч-
шить вид?
Ни Платон, ни Шоу христианину тут
не помогут. Мы не поклоняемся Жиз-
ненной Силе и ничего не знаем о том,
что было с нами до рождения. Когда
влюбленность говорит как власть име-
ющий, мы не обязаны ее слушаться.
Конечно, она божественна по сходству;
но не по близости. Если мы не пожертву-
ем ради нее ни любовью к Богу, ни
милосердием, она может приблизить нас
к Царствию. Ее полное самоотрече-
ние — модель, заготовка любви, кото-
рой мы должны любить Бога и чело-
века. Природа помогает нам понять, что
такое «слава»; влюбленность помогает
понять, что такое любовь. Христос гово-
рит нам ее устами: «Вот так — так
радостно, так бескорыстно, ты должен
любить Меня и меньшего из братьев
Моих».
Конечно, это не значит, что всякий
обязан влюбиться. Некоторые должны
пожертвовать влюбленностью (но не
презирать ее). Другие вправе ее исполь-
зовать как горючее для брака. В самом
браке ею одной не обойдешься, да и вы-
живет она лишь в том случае, если мы
будем непрестанно очищать и обере-
гать ее.
Если же мы поклонимся ей безуслов-
но, она станет бесом. А она как раз и
требует безусловного подчинения и по-
клонения. Она по-ангельски не слышит
зова самости, по-бесовски не слышит ни
Бога, ни ближнего. Когда я много лет
назад писал о средневековой поэзии, я
был так слеп, что счел культ любви
литературной условностью. Сейчас я
знаю, что влюбленность требует культа
по самой своей природе. Из всех видов
любви она, на высотах своих, больше
всего похожа на Бога и всегда стремит-
ся превратить нас в своих служите-
лей.
Богословы часто опасались, что этот
вид любви приведет к идолослужению;
кажется, они имели в виду, что влюб-
ленные обоготворят друг друга. Но
бояться надо не этого. В браке это во-
обще исключено: прекрасная простота
и домашняя деловитость супружеской
жизни обращают такой культ в явную
нелепость. Мешает ему и привязан-
ность, в которую неизбежно облечется
влюбленность мужа и жены. Но и вне
брака человек, знающий или хотя бы
смутно понимающий тягу к запредель-
ному, вряд ли вознадеется удовлетво-
рить ее с помощью одной лишь возлюб-
ленной. Возлюбленная может ему по-
мочь, если она стремится к тому же,
то есть если она друг; но просто смешно
(простите за грубость) воздавать
божеские почести ей самой. Настоя-
щая опасность не в этом, а в том,
что влюбленные поклонятся влюблен-
ности.
Посмотрите, как неверно понимают
слова Спасителя: «Прощаются грехи ее
многие за то, что она возлюбила много»
(Лк. 7, 47). Из контекста, а особенно
из притчи о должниках, явствует, что
речь идет об ее любви к Христу, про-
стившему ей много грехов. Но обычно
понимают не так. Сперва решают поче-
му-то, что грешила она именно против
целомудрия, а потом — что Христос
простил ее разврат, потому что она была
сильно влюблена. Получается, что вели-
кий Эрос смывает любое зло, порожден-
ное им самим.
Когда влюбленные говорят: «Мы это
сделали ради любви», прислушайтесь
к их тону. «Я это сделал из трусости»
или «... со зла» произносят совсем
иначе. Заметьте, как гордо, почти
благоговейно они выговаривают слово
«любовь». Они не ссылаются на
смягчающие обстоятельства, а взыва-
ют к высшему авторитету. Это не по-
каяние, а похвальба, иногда вызов.
Далила у Мильтона говорит, что пра-
ва перед законом любви. В этом вся
суть: у любви свой закон. Неповинове-
ние ему — отступничество, греховное
искушение — глас Божий. Влюбленные
обрастают своей, особой религией. Бен-
жамен Констан 13 заметил, что за нес-
колько недель у них создается общее
прошлое, к которому они благоговейно
обращаются, как псалмопевец к исто-
рии Израиля. Это их Ветхий завет,
память о милостях к избранникам, при-
ведших их в обетованную землю. Есть
у них и Новый завет. Теперь, соединив-
шись, они уже под благодатью, закон им
не писан.
Это оправдывает все, что бы они ни
сделали. Я имею в виду не только и не
столько грехи против целомудрия,
сколько несправедливость и жестокость
к «внешним». Влюбленные могут ска-
зать: «Ради любви я обижаю родите-
лей — оставляю детей — обманываю
друга — отказываю ближнему». Все это
оправдано законом любви. Влюбленные
даже гордятся. Что дороже совести?
А они принесли ее на алтарь своего
бога.
Тем временем бог этот мрачно шутит.
Влюбленность — самый непрочный вид
любви. Мир полнится сетованиями на
ее быстротечность, но влюбленные об
этом не помнят. У влюбленного не надо
просить обетов, он только и думает, как
бы их дать. «Навсегда» — чуть ли не
первое, что он скажет, и сам поверит
себе. Никакой опыт не излечит от этого.
Все мы знаем людей, которые то и дело
влюбляются и каждый раз убеждены,
что «вот это — настоящее!».
И они правы. Влюбившись, мы вправе
отвергать намеки на тленность наших
чувств. Одним прыжком преодолела лю-
бовь высокую стену самости, пропитала
альтруизмом похоть, презрела бренное
земное счастье. Без всяких усилий мы
выполнили заповедь о ближнем, правда
по отношению к одному человеку. Если
мы ведем себя правильно, мы провидим
и как бы репетируем такую любовь ко
всем. Лишиться всего этого поистине
страшно. Как выйти из Христова искуп-
ления. Но влюбленность сулит нам то,
что ей одной не выполнить.
Долго ли мы пробудем в этом бла-
женном состоянии? Спасибо, если неде-
лю. Как и после обращения, скоро ока-
жется, что старая, недобрая самость не
так уж мертва. И там и тут она сбита с
ног, но отдышится, приподнимется, хотя
бы на локоть, и внова примется за свое.
А преображенное вожделение, вполне
возможно, выродится в простейшую
похоть.
Все эти неприятности не расстроят
союза двух хороших и умных людей.
Опасны они — смертельно опасны —
для тех, кто поклонился влюбленности.
Такие люди вознадеялись на нее, как
на бога; сочли, что простое чувство
обеспечит их навечно всем необходи-
мым. Когда надежда эта рухнет, они
винят любовь или друг друга. Себя они
винить могут, а влюбленность винить не
за что. Как крестная мать, она дала за
нас обеты, а уж наша работа — испол-
нить их. Мы сами должны стараться,
чтобы каждодневная жизнь уподоби-
лась райскому видению, мелькнувшему
перед нами. Влюбленность препоручает
нам свое дело. Это знают все, кто любит
правильно, хотя немногие могут это
выразить. А настоящие христиане
знают, что это скромное с виду дело
требует смирения, милосердия и Божь-
ей благодати, то есть христианской
жизни.
Как и все виды естественной любви,
влюбленность своими силами устоять
не может; но она так сокрушительна,
сладостна, страшна и возвышенна, что
падение ее поистине ужасно. Хорошо,
если она разобьется и умрет. Но она
может выжить и безжалостно связать
двух мучителей, которые будут брать, не
давая, ревновать, подозревать, досадо-
вать, бороться за власть и свободу,
услаждаться скандалами. Прочитайте
«Анну Каренину» и не думайте, что «та-
кое» бывает только у русских. Вульгар-
ная фраза: «Я бы тебя съел» — оказы-
вается правдой.
Вопросы философии. 1989.№ 8. С. 107 —139
214
АВГУСТ БЕБЕЛЬ
Из книги «Женщина и социализм»
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Женщина как половое существо
1. ПОЛОВОЕ ВЛЕЧЕНИЕ
В буржуазном обществе женщина за-
нимает второе место. На первом месте
выступает мужчина, потом она. Сущест-
вует, следовательно, отношение, почти
противоположное тем временам, когда
господствовала материнская линия.
Этот переворот вызван главным обра-
зом развитием от примитивного ком-
мунизма к господству частной собствен-
ности.
Платон благодарил богов за восемь
оказанных ему благодеяний. Первым
он считал то, что они дали ему воз-
можность родиться свободным, а не ра-
бом, вторым же — что он родился муж-
чиной, а не женщиной. Подобная же
мысль высказывается в утренней молит-
ве евреев-мужчин: «Хвала тебе, боже,
господь наш и владыка мира, что не
родил меня женщиной». Женщины же
еврейки молятся в соответствующем
месте: «...который сотворил меня по
воле своей». Противоположность в по-
ложении полов не может быть выраже-
на более резко, чем это высказано у
Платона и в молитве евреев. По много-
численным местам в Библии, только
мужчина, собственно,— настоящий че-
ловек, так же как в английском и фран-
цузском языках мужчина и человек оп-
ределяются одним и тем же словом.
Точно так же когда говорится о «наро-
де», то всегда предполагаются мужчи-
ны. Женщина — пренебрегаемая вели-
чина, и во всяком случае мужчина явля-
ется повелителем ее. Весь мужской род
считает такое положение в порядке ве-
щей, а большинство женщин смотрит
на это до сих пор как на неизбежность
судьбы. В этом представлении отража-
ется все положение женщины.
Совершенно независимо от вопроса,
угнетена ли женщина как пролетарка,
она угнетена в мире частной собст-
венности как существо половое. Много-
численные преграды и препятствия, не-
известные мужчине, для женщин встре-
чаются на каждом шагу. Многое, что
позволено мужчине, ей запрещено;
масса общественных прав и свобод, ко-
торыми пользуется мужчина, для жен-
щины является проступками или пре-
ступлениями. Она страдает в двояком
отношении: как существо социальное и
половое, и трудно сказать, в каком из
них она страдает больше. Поэтому по-
нятно желание многих женщин родить-
ся мужчиной.
Из всех естественных потребностей
человека половая потребность, после
потребности есть и пить, самая сильная.
Потребность продолжить род есть выс-
шее выражение «воли к жизни». Эта
потребность глубоко заложена в каж-
дом нормально развитом человеке, и
в зрелом возрасте удовлетворение ее
является существенным условием его
физического и духовного здоровья. Лю-
тер прав, когда говорит: «Кто хочет
сопротивляться естественной потреб-
ности и не делать того, чего желает и
должна делать природа, тот подобен то-
му, кто хотел бы, чтобы природа не была
природой, чтобы огонь не жег, вода не
мочила, человек не ел, не пил, не спал».
Эти слова должны были бы быть напи-
саны над дверьми наших церквей, где
так ревностно проповедуют против «гре-
ховной плоти». Ни один врач, ни один
физиолог не в состоянии более удачно
определить необходимость удовлетворе-
ния любовной потребности в человеке.
Заповедью человека, которую он обя-
зан выполнить по отношению к самому
себе, если он желает нормально разви-
ваться и быть здоровым, является то,
чтобы он не пренебрегал в упражнении
ни единым членом своего тела и не от-
казывал бы в удовлетворении ни одной
своей естественной потребности. Каж-
дый член должен выполнять функции,
для которых его предназначила приро-
да, под опасением в противоположном
случае повредить организму. Законы
физического развития человека должны
быть так же изучаемы и им должны так
же следовать, как законам умственного
развития. Духовная деятельность че-
ловека зависит от физиологических
свойств его органов. Полное здоровье
обеих сторон теснейшим образом свя-
зано друг с другом. Нарушение де-
ятельности в одной части влечет за
собою нарушение деятельности в дру-
гой. Так называемые животные пот-
ребности не стоят на другой ступени,
чем так называемые потребности духов-
ные. Те и другие являются следствием
одного и того же организма, и те и
другие влияют друг на друга. И это
относится как к мужчине, так и к жен-
щине.
Из этого следует, что знакомство со
свойствами половых органов так же не-
обходимо, как знакомство со свойства-
ми всех остальных органов, и человек
должен оказывать уходу за ними одина-
ковое внимание. Он должен знать, что
органы и потребности, вселенные в каж-
дого человека и составляющие очень
существенную часть его природы и даже
в известные периоды его жизни всецело
подчиняющие его себе,— эти органы и
потребности не должны являться пред-
метом чего-то таинственного и вызывать
ложный стыд. Из этого следует, что
знание физиологии и анатомии различ-
ных органов и их функций у мужчин
и женщин должно было бы быть так же
распространено, как и всякая другая
ветвь человеческого знания. Снабжен-
ный точными знаниями своей физиоло-
гической природы, человек на многие
жизненные условия будет смотреть ины-
ми глазами. Само собой, тогда было бы
устранено зло, мимо которого в настоя-
щее время общество проходит молча
и с чувством священного страха, но
которое почти в каждой семье силой
заставляет обращать на себя внимание.
Знание о разнообразных предметах счи-
тается добродетелью, целью, достойной
прекрасных человеческих стремлений,
но только не знание о тех вещах, кото-
рые находятся в самой тесной связи с
существом и здоровьем нашего собст-
венного «я» и с основой всего общест-
венного развития.
Кант говорит: «Лишь вместе муж-
чина и женщина составляют полного и
цельного человека, один пол дополняет
другой». Шопенгауэр заявляет: «Поло-
вая потребность есть самое совершен-
ное выражение воли к жизни, вместе
с тем концентрация всех желаний... Вы-
ражение воли к жизни концентрируется
в половом акте, а этот акт есть ее
самое решительное выражение». И еще
задолго до него Будда говорил: «Поло-
вая потребность острее крика, которым
укрощают диких слонов; она горячее
пламени, она подобна стреле, вонзаю-
щейся в дух человека».
При такой интенсивности половой
потребности нельзя удивляться, что
половое воздержание в зрелом возрасте
у обоих полов нередко так влияет на
нервную деятельность и на весь орга-
низм, что вызывает тяжелые заболева-
ния, а при известных условиях ведет к
сумасшествию и самоубийству. Конеч-
но, половая потребность не у всех натур
дает себя чувствовать одинаково силь-
но, для ее обуздания можно также мно-
гое сделать воспитанием и самооблада-
нием, особенно избегая всякого возбуж-
дения, вызываемого соответствующими
разговорами, чтением, алкоголизмом и
прочим. В общем это возбуждение как
будто бы меньше замечается у женщин,
чем у мужчин, а иногда у женщин
существует даже известное отвращение
к половому акту. Но это только не-
значительное меньшинство, у которых
подобное состояние вызывается физиче-
ским и психологическим предрасполо-
жением.
Можно, следовательно, сказать, что
от степени выражения потребностей и
жизненных проявлений пола как в фи-
зическом,, так и духовном развитии
и от той формы и характера, которые
они принимают, зависит совершенство
человека, будь он женщина или мужчи-
на. Каждый из полов достиг своего
высшего завершения. «У нравственного
человека,— говорит Кленке в своем со-
чинении «Женщина как супруга»,— на-
сильственное воздержание в супруже-
ской жизни подчинено, конечно, нрав-
ственному принципу, руководимому ра-
зумом, но даже при самом развитом
самообладании невозможно было бы
навсегда заглушить повелительное тре-
бование сохранения рода, вложенное
природою в нормальное органическое
выражение обоих полов. Где здоровые
мужские и женские индивидуумы всю
жизнь свою не выполняли этого долга
перед природой, там это не вытекало из
сопротивления, основанного на свобод-
ном решении, хотя это решение или
выдавалось за таковое, или считалось
свободною волей вследствие самообма-
на. Это было следствием социальных
препятствий и умозаключений, прини-
жавших природное право и заставляю-
щих увядать органы. Воздержание при-
давало всему организму тип увядания,
полового вырождения и вызывало
вследствие нервного расстройства бо-
лезненные проявления в душе и теле.
Мужчина делается женообразным,
женщина же получает нечто мужское
по форме и по характеру, ибо половая
противоположность не получила своего
осуществления по плану природы, че-
ловек остался односторонним и не до-
216
стиг дополнения самого себя, не достиг
высшей точки своего бытия». То же
самое говорит доктор Елизавета Блэк-
вел в своем сочинении: «The moral
education of the young in relation to sex»:
«Половая потребность существует как
необходимое условие жизни и образо-
вания общества. Она самая могучая
сила человеческой природы... В нераз-
витом состоянии она не является пред-
метом мыслей, но тем не менее, будучи
центральным огнем жизни, эта неизбеж-
ная потребность является естественной
охраной от всякой возможности унич-
тожения». Практический Лютер сразу
дает положительные советы. Он гово-
рит: «Кто не способен на целомудрие,
тот пусть вовремя позаботится о зара-
ботке, а там уже с богом смело всту-
пает в брак. Мальчик — самое позднее
в двадцать лет, девочка — в пятна-
дцать или восемнадцать лет: тогда они
еще здоровы и способны, и бог поза-
ботится о пропитании их детей. Бог
создает детей, он же и прокормит их».
К сожалению, благие советы Лютера не-
выполнимы при наших социальных ус-
ловиях и о надеждах на бога для про-
питания детей не хочет знать ни хри-
стианское государство, ни христианское
общество.
Итак, положительная наука согласна
со взглядом философов и со здоровым
человеческим смыслом Лютера, из чего
следует, что человек должен иметь воз-
можность нормальным образом удов-
летворять потребности, которые самым
тесным образом связаны с его подлин-
ным внутренним существом и даже со-
ставляют это существо. Если же общест-
венные условия или предрассудки де-
лают это невозможным, то тем самым
ему ставятся препятствия к развитию
его существа. Какие последствия это
вызывает, об этом порасскажут наши
врачи, больницы, дома для сумасшед-
ших и тюрьмы, не говоря уже о ты-
сячах загубленных семейных жизней.
В одной вышедшей в Лейпциге брошю-
ре автор говорит: «Половая потреб-
ность ни нравственна, ни безнравствен-
на, она только естественна, как голод
и жажда; природа ведь ничего не знает
о нравственности, но общество далеко
от признания этого положения»...
Бебель А. Женщина и социализм. М., 1959.
С.141 —145
ДЬЁРДЬ ЛУКАЧ
Из работы
«Своеобразие эстетического»
Платоновский Сократ в начале своей
важнейшей для всего учения об эросе
речи — этические моменты возникают
лишь позднее, с вступлением в бе-
седу Алкивиада,— пересказывает свой
разговор с мудрой Диотимой. Началь-
ные реплики этого диалога в диалоге
в их намеренной спонтанности могут
многое прояснить в нашей проблема-
тике. Диотима задает Сократу вопрос:
«Что же приобретет тот, чьим уделом
станет прекрасное?» — Я сказал, что не
могу ответить на такой вопрос сразу.—
Ну, а если заменить слово «прекрасное»
словом «благо» и спросить тебя: «Ска-
жи, Сократ, чего хочет тот, кто любит
благо?».— Чтобы оно стало его уде-
лом». Беспомощность Сократа, когда
речь идет о прекрасном, и его незамед-
лительный правильный ответ на вопрос
о благе, о добром ясно показывают, что
для греков синтез благого и прекрасно-
го был прежде всего этической пробле-
мой; примат этического был настолько
значителен, что в его сфере эстетическо-
му отводилась лишь побочная вспомога-
тельная роль, оно превращалось почти
в украшение, в метафору; все это станет
еще очевидней, как только мы перейдем
к учению об эросе.
Серьезнее и подробнее эта проблема-
тика разрабатывается лишь в новое
время. Хотя острая критика Дидро об-
ращена непосредственно лишь на воз-
зрения одного частного лица, она имеет,
однако, и более общее значение, если
мы вспомним такие типы человеческо-
го поведения, какие представлены, к
примеру, в «Опасных связях» ’. Крити-
ческие замечания Дидро в адрес веро-
отступника вполне применимы к поступ-
кам, мыслям и убеждениям таких пер-
сонажей, как Вальмон или маркиза де
Мертей. Не надо, однако, смешивать
весь этот авантюрный, преступный мир,
«эстетически» воспринимающий себя
самого, с общим эротическим разви-
тием того времени. «Сознательность»,
«запланированность» любовных пе-
реживаний Казановы, например, есть
лишь наивно-рафинированная эротика,
вовсе не стремящаяся выйти за пределы
своей собственной сферы; преодоление
препятствий при покорении сердца
какой-нибудь дамы относится здесь
217
к органическому комплексу самой эро-
тики, и радость при этом, гордое само-
восхваление не имеет ничего общего с
нигилистической, «эстетической» лю-
бовной стратегией Вальмона или Мер-
тей, взятой как тип человеческого пове-
дения. Скорее можно было бы сравнить
с романом Лакло роман Филдинга
«Джонатан Уайльд», хотя материал, на
котором он написан, и не носит эротиче-
ского характера. Разумеется, позиция
Филдинга откровенно и решительно
полемичней, чем у Лакло, однако изо-
бражаемые типы человеческого поведе-
ния — при том, что изображают их ав-
торы различных убеждений, различных
направлений в искусстве, и при том, что
свой материал они находят в различных
обществах при различных обстоятельст-
вах,— имеют тем не менее как явления
жизни определенное сродство. Рамки
нашего исследования не позволяют нам
углубляться в сходства и различия об-
щественных предпосылок такого типа
поведения. Заметим лишь вкратце, что,
когда уже после революции Бальзак или
Стендаль показывают стратегию такого
рода — в связи с эротикой или без
нее,— она выступает у них уже свобод-
ной от всякой «эстетики», то есть в де-
фетишизированной форме чисто об-
щественных феноменов. Лишь в «Пре-
ступлении и наказании» вновь появ-
ляется «эстетический» масштаб практи-
ческого поведения, однако в соответст-
вии с изменившимися общественными
условиями, в совершенно других про-
порциях, с решительно переместив-
шимися акцентами. Раскольников, ко-
торый в определенном отношении яв-
ляется мечтательным, самоуглублен-
ным, сознающим себя самого наследни-
ком Растиньяка, с яростью и негодова-
нием отвергает в последних сценах ро-
мана всякий «эстетический» критерий
своего поступка. Он воспринимает
уродство и ничтожность своих действий
как необходимое следствие своего об-
щественного положения и видит собст-
венную слабость в том, что у него вооб-
ще могли возникнуть какие-либо «эсте-
тические» мысли. «Боязнь эстетики есть
первый признак бессилия»,— говорит
он своей сестре. Нам здесь весьма
важно это отрицание эстетического в
качестве нравственного масштаба чело-
веческих действий; конкретная пробле-
матика поступка Раскольникова лежит
вне рамок нашего исследования.
Идентификация этической и эстетиче-
ской точек зрения при оценке человече-
ского поведения приобретает особые
нюансы в период немецкой классики
и романтизма. Ранее мы уже говорили
об определенных существенных пробле-
мах той эпохи в связи с «Вильгельмом
Мейстером». Мы отметили там ту тон-
кую иронию, с которой Гёте критикует
любую попытку вывести из эстетических
принципов максимы для обыденной
жизни, особенно в образе и судьбе
«прекрасной души». Гегель усвоил это
критическое направление в «Феноме-
нологии духа», где он, подобно Гёте,
исследует тип «прекрасной души» с точ-
ки зрения ее связи с действительностью.
У Гёте поэтически отображенная исти-
на вырисовывается косвенным путем из
контраста характеров, жизненного пути
и т. д. отдельных персонажей; Гегель
формулирует этот вопрос в соответствии
с основной линией своей философии
как проблему отношения человека к
действительности, как проблему отчуж-
дения. Он исходит из верной предпосыл-
ки, что подлинная нравственная жизнь,
жизнь, способная этически воплотить
человеческую личность, может осущест-
вляться лишь в обществе, лишь в на-
пряженном взаимодействии с объектив-
ной действительностью, с другими людь-
ми. Поскольку «прекрасная душа»—
как карикатурное повторение художест-
венно-творческого процесса в жизни —
делает из своей собственной субъек-
тивности единственно господствующую
субстанцию, она предстает в качестве
«истлевающей внутри себя и исчезаю-
щей как аморфное испарение, которое
расплывается в воздухе». «Лишенная
действительности, прекрасная душа в
противоречии между своей чистой
самостью и необходимостью для послед-
ней проявиться во внешнем бытии и
превратиться в действительность, [т. е.]
в непосредственности этой устойчивой
противоположности... следовательно,
как сознание этого противоречия в его
непри миренной непосредственности
потрясена до безумия и тает в истом-
ляющей чахотке». Всякую личность,
деятельность которой не направлена на
объективную цель, чтобы в борьбе за
нее достигнуть самозавершенности,
цельности, а, наоборот, удовлетворяется
«эстетическим» самоотражением, не-
обходимо ждет эта — у Гегеля точнее и
жестче, чем у Гёте, определяемая —
218
участь. Дефетишизация иллюзий об
«эстетизации» человеческой жизни идет
здесь — если принять во внимание раз-
личия общественного характера между
Францией и Германией в ту эпоху—
в направлении, близком творчеству
Бальзака и Стендаля. Разумеется, у
французских писателей эта критика
основывается на реальных изменениях,
вызванных великой революцией, в то
время как в Германии делаются лишь
идеологические выводы из этого все-
мирно-исторического события, которые
могли привести только к весьма незна-
чительным переменам в реальном со-
циальном бытии.
Этому соответствует то обстоятельст-
во, что послереволюционный кризис
буржуазной идеологии получил свое
первое теоретически обоснованное вы-
ражение в немецком романтизме. При
переходе от Гёте к романтикам сразу
видно, что если Гёте остановился на
полпути, то здесь в эстетизации жизни
идут до конца. Новалис 2 выразил это
с предельной заостренностью: «„Годы
учения Вильгельма Мейстера“ в извест-
ной степени весьма прозаичны, и совре-
менны. Романтическое там уничтожает-
ся, также и поэзия природы, чудесное.
...Это претворенная в поэзию мещан-
ская и семейная повесть. Чудесное
трактуется в ней исключительно как
поэзия и мечтательность. Художниче-
ский атеизм является душой этой кни-
ги». «Магический идеализм» Новалиса,
противопоставивший миру Гёте высшую
реальность чудесного, стремился приме-
нить принципы поэзии и искусства не-
посредственно к жизни, то есть пока-
зать, что суверенитет творческого субъ-
екта по отношению к обрабатываемому
им материалу распространяется также и
на отношение реального человека к тому
реальному миру, в котором он живет.
При этом такая романтическая теория
упускает из виду, что подобный суве-
ренитет в высшей степени относителен
также и в процессе художественного
творчества: материал, тема, жанр и т. д.
образуют сферу конкретных возмож-
ностей, разрушение или отбрасывание
которой неизбежно приводит к уничто-
жению эстетического единства и цен-
ности создаваемого произведения. Од-
нако в творческом процессе художник
противостоит лишь своим собственным
отображениям действительности, хотя и
имеющим собственные законы, однако
относящимся к формообразующей воле
субъекта совершенно иначе, чем сама
действительность. Распространенное на
саму действительность, такое мировоз-
зрение есть не что иное, как иллюзия —
иллюзия полного господства над дей-
ствительностью в противовес гётевско-
му «компромиссу»; но ее реальным
содержанием является общественно
обусловленное, идеологически замаски-
рованное заблуждение: романтикам
просто не хватает мужества, энергии,
способности к таким решениям жиз-
ненных проблем, как решения Лотарио
или Наталии.
Эта сторона романтизма хорошо
видна уже из сочинений самих роман-
тиков, однако особенно характерное
историческое выражение получает она в
эстетических произведениях Кьерке-
гора. Они непосредственно примыкают к
романтизму, дополняют и проясняют
его, как первый день поста дополняет
карнавал. То, что там было иллюзией,
становится здесь отчаянием. В противо-
вес платоновскому «Пиру» Кьеркегор 3
написал поэтически-философский диа-
лог «In vino veritas» *, в нем также уст-
раивается пир, участники которого, как
и у Платона, славят поэзию любви,
любовь, которая возносит нас в единст-
венно подлинные жизненные сферы.
Однако наиболее представительная фи-
гура всего этого мира, Иоганнес-соб-
лазнитель, показывает нам под занавес
это общество как хор отчаявшихся. Та
область, в которой должна царить
возлюбленная «эстетика», весьма сузи-
лась по сравнению с романтизмом:
«поэтическая любовь» — а это и есть ос-
новная задача — приравнивается те-
перь к господству эротики в жизни.
Кьеркегор был слишком умен, чтобы не
заметить, какие неразрешимые проти-
воречия таит в себе такая установка.
И прежде всего он очень хорошо видит
пустоту и незначительность этого при-
равнивания эстетического к эротиче-
скому. Первый оратор на его пиру, юно-
ша, прозрачно намекает на то место у
Платона, которое мы цитировали выше,
место, где происходит перелом в рас-
крытии темы; юноша говорит: «Если
сказать вместе с Платоном, что мы лю-
бим благо, то это значит разом покинуть
всю сферу эротического целиком. Если
сказать, что мы любим прекрасное, то
* «Истина в вине» (лат.).
210
это значит вообще ничего не сказать
об эротическом. И не воображайте, что
любовник, признаваясь в любви, может
говорить примерно так: я люблю пре-
красные ландшафты, я люблю Лалаж,
я люблю прекрасную танцовщицу, я
люблю прекрасных лошадей, короче, я
люблю все прекрасное. Порадовалась
бы Лалаж такой похвале? Конечно, нет!
Прекрасна она сама по себе или нет, не-
важно, для любовника она будет пре-
красней всего, что он обычно считает
прекрасным». Не случайно, что Кьерке-
гор внутренне так сильно сближает эс-
тетически-эротическую и религиозную
стадии жизненного пути человека; свя-
зующая их этика есть всего лишь пустая
и неубедительная софистика по поводу
брака, которая, с одной стороны, долж-
на быть преодолением эстетического, с
другой же — одновременно эстетиче-
ской апологией брака. Противополож-
ные полюса соединяются через от-
чаяние, через редукцию человека к его
существованию одиночки, к его несни-
маемому инкогнито. Таким путем ка-
тегории, латентно присутствующие в
эстетическом, выступают на первый
план, приобретая религиозный харак-
тер; однако именно это — при всем на-
меренном заострении контраста — сви-
детельствует об их глубоком родстве, об
их тесной взаимосвязи. Поэтому Кьер-
кегор с чисто внешней точки зрения
оказывается проницательным критиком
романтической жизненной философии,
в действительности же является самым
подлинным воплотителем ее чаяний.
Поэтому же мы находим у него скон-
центрированными и развернутыми все
те мотивы, которые в позднейшем де-
кадансе приведут к поверхностной эс-
тетизации жизни, а иногда и просто к
комедианству и щегольству...
Параллель между обоими диалогами
об эросе Платона и Кьеркегора —
параллель, проводимая последним вре-
менами всерьез и философски, време-
нами пародийно,— показывает как оп-
ределенное сходство их изначальных
мировоззренческих установок, так и
существенную, исторически обусловлен-
ную противоположность. Мы уже наме-
тили общую проблематику этого отож-
дествления этического и эстетического,
доброго и прекрасного у Платона и
Плотина 4 — отождествления, ничем
не обоснованного, постоянно предпола-
гаемого как нечто само собой разумею-
щееся. У самого Платона оно вызыва-
ет сравнительно меньшие трудности,
поскольку основная линия его филосо-
фии, направленная в общем против
искусства, не оставляет никаких сомне-
ний в том, что при малейшем расхожде-
нии эстетическое приукрашивание эти-
ческого должно быть тут же отброшено.
Однако также и там, где, как у Плотина,
искусство непременно должно быть сох-
ранено, возникает существенно та же
ситуация. В другой связи мы уже цити-
ровали его рассуждения об «умопости-
гаемой красоте», в которых видны
прежде всего весьма обильные заимст-
вования форм и категорий искусства,
соединенные с мнимым доказательст-
вом того, что эти формы и категории
там, где они реально наличествуют,
раскрываются неподлинным, ненастоя-
щим, вторичным образом, в то время
как их истинное бытие следует искать в
чисто духовных, потусторонних сферах.
Этот ход мысли ясно показывает транс-
цендирование всей эстетики в сферу
религии; то, что действовало эстети-
чески-эвокативно в чувственно-нагляд-
ной форме, подлежит интенсифика-
ции, качественному усилению с по-
мощью своеобразного прыжка из всех
чувственных ограничений в чисто умо-
постигаемую сферу. Эта религиозная
концепция нечувственной и именно
потому более глубокой и длительной
«чувственности» также возникает из
гипостазирования определенных эстети-
ческих принципов. Мы уже говорили
раньше об этом идеалистическом без-
граничном обобщении эстетической
телеологии. Поскольку здесь — как и в
процессе труда — поставленная цель
существует в духе раньше, чем оформ-
ленное произведение в чувственной
действительности, идеализм делает из
этого привычные для него выводы. Во-
первых, то обстоятельство, что в «виде-
нии» художника произведение пол-
ностью дано до всякой реализации
в материальной действительности, пред-
ставляется практически-психологи-
ческим доказательством существования
«нечувственной чувственности». Выска-
зывания многих художников о том,
что воплощенное произведение не
может сравниться с первоначальным
«видением», ясно, как кажется, указы-
вают на то, что представляющиеся ху-
дожнику, чисто субъективно им воспри-
нимаемые формы, тона, краски и т. д.
несут в себе некоторую чувственность,
просветленную и углубленную чистым
духом, которая не может найти себе
подлинной объективации в реальном
мире, погруженном в материальность и
смешанном с нею.
Здесь присутствует, однако, и еще
одно гипостазирование, свойственное
философскому идеализму на переходе к
религиозной мистике, а именно иерархи-
ческое воззрение, что творец стоит,
безусловно, выше, чем его творение. Это
воззрение, подобно многим трансценди-
рующим в религию воззрениям фило-
софского идеализма, некритически
обобщает непосредственно телеологиче-
ское отношение человека к продукту его
труда, художника к его произведению.
В самом деле, непосредственно — но
только непосредственно, только в пло-
скости обыденной жизни — все создан-
ное человеком кажется служащим ему,
подчиненным его воле и целеполаганию.
Однако действительное взаимоотно-
шение здесь прямо противоположно
этому непосредственному представле-
нию. С помощью орудий и продуктов
своего труда, поднимающих этот труд
на более высокую ступень, с помощью
досуга, который делает возможным усо-
вершенствование труда, человек сам
впервые поднимается на более высокий
уровень развития своих способностей.
Производимые им продукты оказывают-
ся тем средством, с помощью которого
он творит сам себя, они выводят его из
животного состояния, способствуют по-
стоянному расширению и углублению
его культуры. Эта общая характеристи-
ка телеологии труда в еще большей
степени приложима к тем более высоким
ступеням объективации в обществен-
ном разделении труда, через которые
осуществлялось и осуществляется гос-
подство человека над окружающей
действительностью и его самореализа-
ция,— в первую очередь к науке и искус-
ству. Итак, коль скоро требуется уста-
навливать иерархические отношения
между творцом и творением в челове-
ческой жизни, то утверждение, что чело-
век творит как бы сверх себя самого, го-
раздо более соответствует реальному
положению вещей, чем идеалистическое
представление о том, что творец должен
стоять, безусловно, выше творения.
Обе эти, возникшие путем гипостази-
рования, путем искажающего обобще-
ния, формы предметности, оба этих
понятийных комплекса — высшая умо-
постигаемая «чувственность» и безус-
ловное, иерархическое превосходство
творца над творением — являются им-
плицированными аксиомами того ду-
ховного взлета, который провозглашает
учение об эросе. Оба этих искаженных
заимствования у эстетического уничто-
жают, как мы могли видеть, его сущ-
ность и существование, однако таким
образом, что его фантом не только
возникает снова в умопостигаемом ми-
ре идентичных между собой доброго и
прекрасного, но именно эти призрачные
спириту ал изированные формы эстети-
ческого призваны гарантировать посте-
пенный подъем к лежащему по ту сто-
рону всяких форм «Единому». Ясно, что
при этом из эстетического исчезает все
действительно эстетическое, за вычетом
некоторых абстракций. В этой земной
жизни оно становится простым украше-
нием доброго, с тем чтобы потом оба
они растворились в сиянии обретшего
себя самого духа. Роль красоты сво-
дится, таким образом, к тому, чтобы
подготовить и как бы соблазнить к
этому взлету прозябающего в плену
земной чувственности человека; если
он действительно постиг сущность
своих действий, то красота должна де-
латься для него все более неземной, не-
чувственной, чтобы под конец по-
блекнуть до простого подобия добра.
Поэтому Плотин так истолковывает
платоновское учение об эросе: подобно
тому как есть земная и небесная Афро-
дита, так, в свите этих Афродит, сле-
дуют и два соответствующих вопло-
щения Эроса. (В этом удвоении эроса
уже у Платона намечается действи-
тельная проблема эстетики, а именно то
отделение приятного от эстетического,
которым мы занимались в предыдущей
главе.) Однако если между этими двумя
воплощениями — между отвергаемой
чувственностью и чистой духовностью,
которая одна лишь дает блаженство,—
вырывается пропасть, то не только
исчезают неизбежные для человеческой
жизни переходы и посредующие момен-
ты, но и само эстетическое растворяется
в тумане умопостигаемого. Очевидно,
таким образом, что в учении об эросе
речь идет вовсе не об — хотя бы и мета-
физическом — истолковании эстетиче-
ского и даже не о его метафизическом
«снятии». Хотя и кажется, что чело-
веческая красота выступает здесь
221
как бы трамплином для прыжка в
подлинное бытие, однако, чтобы после-
довательно-философски оформить этот
прыжок, платоники вынуждены были
подвергнуть сам трамплин такой пере-
работке, что от всего эстетического
осталось только лишенное всякого со-
держания слово «красота».
Разумеется, спиритуалистические
тенденции платонизма выступают у
Плотина гораздо отчетливей, чем у са-
мого Платона. Особенно в платонов-
ском «Пире» так много истинной
поэзии, жизненных образов и ситуаций,
что читатель легко забывает за всем
этим блеском предельный спиритуа-
лизм, объединяющий его философию с
философией Плотина. Для нашей на-
стоящей проблематики эта первона-
чальная форма учения об эросе важна
именно потому, что здесь «природная
красота» человека выступает в непос-
редственной форме эротически-сексу -
альных отношений людей друг к другу,
потому что именно эти отношения ока-
зываются той движущей силой, с по-
мощью которой совершается взлет к
этическому. Все это может несколько
прояснить обсуждаемую теперь пробле-
му. Здесь возникают два вопроса: во-
первых, имеет ли что-либо общее с эсте-
тическим и до какой степени то, что ка-
жется человеку «красивым» в другом
человеке, если этот другой человек обла-
дает для него эротически-сексуальной
привлекательностью; во-вторых, явля-
ется ли это и до какой степени отправ-
ным пунктом для того, что платонов-
ское учение об эросе рассматривает как
подъем к подлинной этике, более того, к
«последним» и наиболее истинным фор-
мам бытия. Для Платона вполне ясно,
что простое удовлетворение полового
инстинкта не имеет с этой проблемати-
кой ничего общего. В соответствии с об-
щественно-историческими условиями
его времени он ищет ту эротику, о кото-
рой здесь идет речь, в любви к юношам.
Для античности любви между мужчи-
ной и женщиной в современном смысле
еще не существует. История любовных
отношений между полами, разумеется,
не входит в нашу задачу; мы не можем
здесь останавливаться и на весьма не-
маловажных для античности исключе-
ниях (еврипидовская Федра, вергилиев-
ская Дидона и т. д.). Позднейшее стрем-
ление выйти за пределы чистой сексу-
альности мы находим в греческой антич-
ности прежде всего в любви к юношам.
Типично для античного понимания сек-
суальных отношений между мужчиной и
женщиной высказывание ученика Сок-
рата Аристиппа, приводимое Плутар-
хом. «Я знаю,— сказал Аристипп,— что
вино и рыба меня не любят, и, однако, я
с удовольствием пользуюсь тем и дру-
гим». Этот тип сексуальных отношений
относится, безусловно, к области жиз-
ненных явлений, описанной в предыду-
щей главе как область приятного; то
особое место, которое они занимают в
ней, не может быть здесь предметом
нашего рассмотрения. Заметим лишь
вкратце, что, хотя они выглядят как
чисто физиологическое (иногда психо-
физиологическое) влечение, этим от-
нюдь не снимается их вполне определен-
ный общественно-исторический харак-
тер. В своей исторической повести
«Шах фон Вутенов» Фонтане 5 рисует
такую сексуально-эротическую связь,
спонтанно возникшую между главным
героем и Виктуар фон Карайон. При
этом он, однако, весьма тонко дает по-
нять, что сама возможность такой свя-
зи возникла лишь оттого, что незадолго
до этого принц Луи Фердинанд, зада-
вавший в то время тон в обществе, про-
странно рассуждал, причем намекая как
раз на Виктуар, о привлекательности
beaute du diable. В повседневной жизни
часто можно наблюдать эти, обычно
неосознаваемые, влияния, иногда очень
отдаленные, иногда просто диктуемые
модой, на то, что непосредственно пе-
реживается как простое сексуальное
влечение.
Во всяком случае, любая сексуальная
связь — неважно, короткая или дли-
тельная и полная страсти,— есть связь
между двумя отдельными людьми,
и именно в этой их отдельности; здесь
важны как раз частности (принадлежа-
щие сфере партикулярного): специфи-
ческие внутренние и внешние свойства
обоих людей и т. д.— вплоть до мельчай-
ших сиюминутных подробностей их
встречи. Утверждение, что это абсолют-
ное господство частного распростра-
няется и на легендарные, ставшие уже
символическими истории любовных
страстей, обладает непосредственной
очевидностью, однако и во всех других
случаях основой страсти является дан-
ный, конкретный, вот этот человек со
всеми его особенностями, начиная от
телесных и кончая духовными и мораль-
ними (включая также и все его ошибки
и слабости). Особенность и сила любви
в том и состоят, что для нее это конкрет-
но-данное бытие, эта партикулярность
любимого человека является чем-то
окончательным, неизменным, субстан-
цией и судьбой в противоположность
обычным формам социальных связей,
в рамках которых часто возникает
стремление преобразить партнера —
внутренне или только внешне — в соот-
ветствии с поставленными целями. Хотя
обыденная жизнь, как мы уже видели,
и есть собственно сфера частного, одна-
ко в ней заложено и стремление к его
преодолению. Но если человек, чьи
действия направлены на более высокие
ступени объективации общественного
человеческого существования, неизбеж-
но вовлекается в процесс преодоления
своей партикулярности, то сущностью
половой любви, как она сформирова-
лась в течение тысячелетий, является
как раз безусловное утверждение этой
человеческой партикулярности. Это
подтверждается тем, что здесь в еще
большей степени, чем где бы то ни было,
существует широчайшая шкала эмоцио-
нальных проявлений: от простого удов-
летворения полового инстинкта и до
самых высоких форм любви, когда под-
линная страсть, со всей ее взрывчатой
силой, во всей ее безусловности и
исключительности, находит свое, при-
чем парадоксальное — с отвлеченной,
но и только с отвлеченной точки зре-
ния,— выражение в абсолютизации
партикулярности как объекта, так и
субъекта страсти, возвышающей ее в
качестве своего единственного предме-
та; и при всех различиях, при всех про-
тивоположностях своих проявлений
страсть всегда и всюду вызывает равно
безусловное утверждение частного. Ког-
да мысль пытается найти объяснение
этому феномену, понять его даже 'И вне
системы каких-либо трансцендентных
взаимосвязей, то здесь возникает —
именно из-за его единичности, ни
с чем иным в человеческой жизни не
сравнимого своеобразия — множество
фантастически-мифологических толко-
ваний, которые, однако, если выде-
лить их рациональное зерно, всегда
исходят из этого безусловного и все-
таки совершенно непонятного утверж-
дения частного. Так, уже у Пла-
тона в «Пире» Аристофан объясняет
неодолимое стремление одного отдель-
ного человека к другому, столь же от-
дельному, с помощью мифа, который
гласит, что боги разрезали пополам
изначального единого человека; и вот
каждый стремится теперь вновь соеди-
ниться с тем, с кем он составлял когда-
то нераздельное целое. Но даже Гёте не
мог объяснить себе свое отношение к
Шарлотте фон Штейн иначе, как с по-
мощью идеи переселения душ (как,
впрочем, и молодой Шиллер свое вле-
чение к Лауре):
Что же нам судьба определила?
Чем, скажи, ты связана со мной?
Ах, когда-то — как давно то было! —
Ты сестрой была мне иль женой.
(Пер. В. Левика)
Сильно и ясно, причем без всяких ми-
фологических примесей, выражает это
чувство Карл Маркс в одном из писем
к Женни: «Моя любовь к тебе, стоит
тебе оказаться вдали от меня, предстает
такой, какова она на самом деле — в
виде великана; в ней сосредоточиваются
вся моя духовная энергия и вся сила
моих чувств. Я вновь ощущаю себя че-
ловеком в полном смысле слова, ибо
испытываю огромную страсть. Ведь та
разносторонность, которая навязывает-
ся нам современным образованием и
воспитанием, и тот скептицизм, который
заставляет нас подвергать сомнению все
субъективные и объективные впечатле-
ния, только и существуют для того, что-
бы сделать всех нас мелочными, слабы-
ми, брюзжащими и нерешительными.
Однако не любовь к фейербаховскому
«человеку», к молешоттовскому «обмену
веществ», к пролетариату, а любовь к
любимой, именно к тебе, делает челове-
ка снова человеком в полном смысле
этого слова». Личность автора делает
это письмо особенно важным для нас
документом. Если именно Маркс исклю-
чает из этих важнейших для него отно-
шений также и любовь к пролетариа-
ту — основу всего дела его жизни — и
именно в них видит возможность собст-
венного человечески-личностного утвер-
ждения, то ясно, что здесь, в непосред-
ственно истинной реальности большой
любви, речь идет не об авторе «Капи-
тала» и не о вожде мирового пролета-
риата, но скорее об отдельных частных
личностях двух людей: Карла Маркса и
Женни фон Вестфалей. Но очевидно
также и то, что великий революционер,
ученый эпохального значения вовсе не
собирается бросать при этом свое жиз-
ненное дело, а, напротив, находит в са-
мой жизни ту архимедову точку опоры,
которая позволит ему утвердить‘себя в
мире как частную личность со всеми
своими особенностями. Для наших це-
лей достаточно простой констатации
этого факта. Разумеется, из этого сосу-
ществования столь различных, диверги-
рующих тенденций в одной личности
возникает целый ряд проблем, прежде
всего (но не исключительно) морально-
го, этического характера; любовь также
должна быть включена в границы це-
лостности данной партикулярной и
вместе с тем общественно-деятельной
личности, приведена в соответствие с
другими формами ее активности. Вся-
кому, впрочем, ясно, что этот круг про-
блем не может быть здесь даже очер-
чен.
Нас же интересует один-единствен-
ный вопрос: имеет ли весь этот жизнен-
ный комплекс в его непосредственном
бытии что-либо общее с эстетическим?
Имеет ли слово «красота», без конца
мелькающее на устах любящих и люби-
мых, какую-либо действительную внут-
реннюю связь с красотой в эстети-
ческом смысле? Вспомним, что уже
юноша в кьеркегоровском «Пире» не
без основания сомневался в этом. В
только что процитированном письме
Маркса есть следующее чрезвычайно
интересное место; он пишет о портрете
своей жены: «Как ни плох твой порт-
рет, он прекрасно служит мне, и теперь
я понимаю, почему даже «мрачные ма-
донны», самые уродливые изображения
богоматери, могли находить себе рев-
ностных почитателей, и даже более
многочисленных почитателей, чем хоро-
шие изображения». Для нас здесь важ-
но признание того, сколь мало значат
художественные достоинства изобра-
жения любимой женщины, сколь мало
значит даже фотографическое сходство.
Здесь речь идет просто об отправном
пункте для фантазии, здесь требуется
символ, и только. То, что важно для
любящего в предмете его страсти, про-
тивостоит, как нечто чуждое и гетеро-
генное, всякой эстетической точке зре-
ния.
С совсем другой стороны приблизился
к этой проблеме Анатоль Франс и при-
шел в конечном счете к сходным резуль-
татам. В его романе «Красная лилия»
героиня спрашивает своего возлюблен-
ного, скульптора, почему он не хочет
сделать ее портрет. Тот отвечает: «По-
чему? Потому что я посредственный
скульптор. ...Чтобы создать образ, в
котором была бы жизнь, надо относить-
ся к натуре как к простому материалу,
из которого добываешь красоту, кото-
рый сжимаешь, который давишь, чтобы
извлечь его сущность. А в тебе — в тво-
их чертах, в твоем теле, во всем твоем
существе — нет ничего, что бы не было
для меня драгоценным. Если бы я стал
лепить твой бюст, я рабски старался бы
передать мелочи, ведь они для меня все,
потому что они — частицы тебя. Я упор-
ствовал бы с бессмысленным пристра-
стием, и мне не удалось бы создать
целое». В последней драме Ибсена
«Когда мы, мертвые, пробуждаемся»
это внутреннее противоречие между от-
ношением художника к модели и муж-
чины к любимой женщине становится
темой трагической коллизии. Острота
этой коллизии есть, безусловно, продукт
времени; возможны бесчисленные слу-
чаи, когда из этой гетерогенности точек
зрения не возникает вообще никакого
конфликта. Заслуга этих современных
вариаций на старую тему состоит в том,
что они со всей остротой показывают за-
ложенное здесь объективное противоре-
чие (независимо от того, ведет ли оно с
неизбежностью к коллизии или нет).
Уже простой факт его наличия в доста-
точной степени проясняет для нас то
обстоятельство, что «красота» любимой
женщины не имеет ничего общего с
эстетическими возможностями, которые
дает художнику красота женского тела,
причем опять же по той причине, что
любовь укоренена в частном, отдельном,
и, чем она подлиннее, тем меньше у нее
общего с возвышением к эстетиче-
скому.
Этот факт, который мы до сих пор
рассматривали с точки зрения жизни,
подтверждается также и практикой ис-
кусства. Естественно, что любовь яв-
ляется одним из важнейших его объек-
тов, и поскольку эстетическое отраже-
ние стремится к предельной верности
действительности, то разумеется, что
разбиравшееся нами господство парти-
кулярного в личности и отношениях
любящих становится исходным пунктом
их художественного отображения. Идет
ли речь о Тристане и Изольде, о Ромео
и Джульетте, о любви Анны Карени-
ной к Вронскому или жены Потифара к
Иосифу у Томаса Манна — во всех этих
случаях создание художественного об-
раза отправляется от не подводимых ни
под какие категории частных особен-
ностей любящих и их отношений. Одна-
ко искусство в своей тотальности выхо-
дит за рамки этих особенностей, по-
скольку оно — при всем сохранении спе-
цифически частного характера любов-
ных отношений — включает их в общую
связь социальной жизни. Это моЖет
быть, как, например, в «Ромео и Джуль-
етте», разложение феодального общест-
ва, в котором простой факт подоб-
ной любви приводит в движение весь
этот процесс распада и выводит на
поверхность имманентные ему колли-
зии. Поэтому то, что было в жизни от-
дельным событием, становясь в эстети-
ческом отражении моментом жизненной
целостности, утрачивает характер чи-
стой партикулярности, сохраняя его,
однако, повторяем это, в своем в-себе-и-
для-себя-бытии. При этом возникают
неограниченные возможности; все те
проблемы, которые мы отметили здесь
как связанные с ролью любви в общей
жизни человека (и которое мы не можем
сейчас разрабатывать подробней),
образуют в своей совокупности ту дейст-
вительность, отображение которой от-
крывает для искусства возможность
снять эту партикулярность любви, со-
хранив ее вместе с тем в сфере эстети-
чески-всеобщего, типически-особенно-
го. Без этого даже глубочайше про-
чувствованная и с величайшей тщатель-
ностью отображенная художником лю-
бовная история будет банальной, по-
скольку партикулярность ее предмета
может быть патетической и трогатель-
ной, глубокой и значительной лишь в
самой жизни, а не в эстетическом ее
отражении, лишь для ее участников, а
не для наблюдателя; простое, механи-
ческое отображение этой истории делает
ее в лучшем случае всего лишь незна-
чительно интересной. С другой стороны,
конечно, слишком прямое снятие част-
ного характера любви, излишне непо-
средственное соотнесение ее истории и
особенностей с ее общественно-истори-
ческим значением делает само изобра-
жение ее пустым и абстрактным. Это
происходит уже в «Коварстве и любви»
в сравнении с «Ромео и Джульеттой»,
а в еще большей степени в драмах
Геббеля6, особенно в «Агнесе Бер-
науэр».
Эстетическое отражение, создание
художественного образа исходит здесь,
как и при любом изображении значи-
тельного жизненного явления, из его
специфических особенностей и отходит
от них лишь постольку, поскольку в то-
тальности жизненных связей — в их
конечной соотнесенности с самосозна-
нием человеческого рода — эти особен-
ности являются в новом свете. Таким
образом, эстетическое отражение люб-
ви, ее объекта и субъекта, ее истории
и судьбы ничем принципиально не от-
личается от отображения других явле-
ний; как раз сохранение ее специфи-
ческих особенностей и уравнивает ее
с другими явлениями, поскольку сох-
ранение и выделение специфического
является существенной чертой эстетиче-
ского отражения. Разумеется, специ-
фическое выглядит в новой непосред-
ственности эстетического формообразо-
вания — и именно в результате соот-
несенности с самосознанием челове-
ческого рода — иначе, конкретней и
одновременно обобщенней, чем в пер-
воначальной непосредственности жиз-
ни. Точно так же происходит и с отобра-
жением эротического. Гейне прекрасно
понял это в своем рассуждении о Ренес-
сансе, который он рассматривает как
бунт против средневекового мировоз-
зрения и сравнивает с реформацией.
Он пишет: «Итальянские художники
полемизировали с поповством, пожалуй,
гораздо успешнее, чем саксонские тео-
логи. Цветущее тело на картинах Ти-
циана — ведь это сплошное протестан-
тство. Бедра его Венеры — это тезисы,
гораздо более убедительные, чем те,
которые были прибиты немецким мона-
хом на дверях виттенбергской церкви».
Из этого следует, что картины Тициана
поднимают индивидуально-частные чер-
ты эротико-сексуальной привлекатель-
ности женского тела на мировоззрен-
ческую высоту: изображение обнажен-
ного тела становится декларацией
прав человека на отдельную, частную
жизнь в сфере эротического (и не только
в ней), революционным разрывом со
средневековым аскетизмом, утрачивая
тем самым свой частный характер, свою
ограниченность рамками конкретно-
данного бытия определенного человека
в его отношениях к другому человеку.
С этой точки зрения становится по-
нятной — относительная — оправдан-
ность учения об эросе: это есть попытка
понять место эротического в жизни, его
отношение к высшим жизненным цен-
8 Мир и эрос
225
ностям, так же как и теоретическую и
практическую устремленность любящих
к раскрытию общечеловеческого содер-
жания любви. Тот факт, что это учение
в его платоновской редакции проходит
мимо реальных жизненных отношений,
проистекает, вообще говоря, из того,
что, во-первых, на основании совершен-
но расплывчатого понятия о красоте
размываются и искажаются в результа-
те их эстетизации также и жизненные
явления, поскольку отбрасывается и
эстетически стилизуется оправданная
и единственно определяющая их особен-
ности партикулярность; во-вторых,
реальное развитие жизни с его реаль-
ными моментами включается в процесс
ложно эстетизированного трансценди-
рования, вместо того чтобы искать и
найти свое действительное место в зем-
ной жизни; и, в-третьих, происходит
постоянное смешение действительности
и образа. Подобная концепция могла
возобладать именно в платонизме, по-
скольку в нем подлинная действитель-
ность приписывается чистой идее; и
если сама действительность есть лишь
отображение идеи, то ничего удивитель-
ного, что между ней и, в свою очередь,
ее отображениями исчезает всякое ка-
чественное различие. Уже у самого
Платона эти ложные тенденции полу-
чают философское обоснование и уси-
ление через идею аскезы. Речь Алкивиа-
да, в которой личностно-эротический
элемент обретает наиболее яркое выра-
жение, заканчивается как раз аскети-
ческим отказом Сократа от физическо-
го удовлетворения любовной страсти.
Конечно, здесь перед нами опоэтизи-
рованная, полная иронии и самоиронии,
так сказать, прелестная аскеза, однако
именно в ней сказывается парадоксаль-
ность позиции Платона: он хочет сохра-
нить чувственно-эротическое влечение,
но лишь как отправной пункт для аске-
тической добродетели, которая еще
очень далека от своих позднейших
христианских форм,— для добродетели
гражданина полиса, точнее, для его
утопически идеализированного образа.
Действительная полисная любовь к
юношам и не подозревала о платонов-
ской аскезе; ее связь с военной лов-
костью и политически-гражданской
добродетелью делала ее эротичней, то
есть дальше от простой сексуальности,
чем античная любовь к женщине. Имен-
но поэтому проблема эроса могла найти
здесь столь полное выражение. По-
скольку же диалог Платона написан
уже в эпоху заката полисной демокра-
тии, то и путь к добродетели может быть
лишь аскетическим, даже если при этом
уничтожается его собственная предпо-
сылка — признание возможности так-
же и душевного характера эротики. Не
только поэтические достоинства формы
сообщают этому диалогу его притяга-
тельную силу, но также и столь важный
для всего дальнейшего развития комп-
лекс проблем, который получает здесь
весьма глубокую диалектическую раз-
работку. Именно поэтому обсуждение
«природной красоты» человека, диалек-
тики этического и эстетического должно
было уделить ему столь пристальное
внимание...
Лукач Д. Своеобразие эстетического.
М., 1987. Т. 4. С. 250—264
ЭРИХ ФРОММ
Из книги «Иметь или быть»
ЛЮБОВЬ
Любовь также имеет два разных зна-
чения в зависимости от того, имеем ли
мы в виду любовь по принципу облада-
ния или бытия.
Может ли человек иметь любовь?
Будь это возможно, любовь должна
была бы существовать в виде какой-то
вещи, субстанции, которой человек мо-
жет владеть и обладать как собст-
венностью. Но дело в том, что такой
вещи, как «любовь», не существует.
«Любовь» — это абстракция; может
быть, это какое-то неземное существо
или богиня, хотя никому еще не удава-
лось увидеть эту богиню воочию. В дей-
ствительности же существует лишь акт
любви. Любить — это форма продук-
тивной деятельности. Она предполага-
ет проявление интереса и заботы, поз-
нание, душевный отклик, изъявление
чувств, наслаждение и может быть на-
правлена на человека, дерево, картину,
идею. Она возбуждает и усиливает ощу-
щение полноты жизни. Это процесс
самообновления и самообогащения.
Если человек испытывает любовь по
принципу обладания, то это означает,
что он стремится лишить объект своей
«любви» свободы и держать его под
контролем. Такая любовь не дарует
жизнь, а подавляет, губит, душит, уби-
226
вает ее. Когда люди говорят о любви,
они обычно злоупотребляют этим сло-
вом, чтобы скрыть, что в действитель-
ности они любви не испытывают. Мно-
гие ли родители любят своих детей?
Этот вопрос все еще остается открытым.
Ллойд де Моз обнаружил, что история
западного мира двух последних тысяче-
летий свидетельствует о таких ужасных
проявлениях жестокости родителей по
отношению к собственным детям —
начиная от физических истязаний и
кончая издевательствами над их пси-
хикой,— о таком безразличном, откро-
венно собственническом и садистском
отношении к ним, что приходится
признать, что любящие родители —
это скорее исключение, чем правило.
То же самое можно сказать и о браке.
Основан ли он на любви или — согласно
традициям прошлого — на существую-
щих обычаях или является браком по
расчету, действительно любящие друг
друга муж и жена представляются ис-
ключением. То, что на самом деле яв-
ляется расчетом, обычаем, общими
экономическими интересами, обоюдной
привязанностью к детям, взаимной за-
висимостью или взаимной враждой или
страхом, осознается как «любовь» —
пока один или оба партнера не призна-
ются, что они не любят и никогда не
любили друг друга. Сегодня в этом
отношении может быть отмечен некото-
рый прогресс: люди стали более реали-
стично и трезво смотреть на жизнь и
многие уже больше не считают, что
испытывать к кому-либо сексуальное
влечение — значит любить или что теп-
лые, хотя и не особенно близкие отноше-
ния между друзьями есть не что иное,
как проявление любви. Этот новый
взгляд на вещи способствовал тому,
что люди стали честнее, а также и тому,
что они стали чаще менять партнеров.
Это не обязательно приводит к тому,
что любовь возникает чаще; новые парт-
неры вполне могуть столь же мало лю-
бить друг друга, как и старые.
Переход от «влюбленности» к иллю-
зии любви-«обладания» можно часто
со всеми конкретными подробностями
наблюдать на примере мужчин и жен-
щин, «влюбившихся друг в друга». В пе-
риод ухаживания оба еще не уверены
друг в друге, однако каждый старается
покорить другого. Оба полны жизни,
привлекательны, интересны, даже пре-
красны — поскольку радость жизни
всегда делает лицо прекрасным. Оба
еще не обладают друг другом; следова-
тельно, энергия каждого из них направ-
лена на то, чтобы быть, то есть отдавать
другому и стимулировать его. После же-
нитьбы ситуация зачастую коренным
образом меняется. Брачный контракт
дает каждой из сторон исключительное
право на владение телом, чувствами и
вниманием партнера. Теперь уже нет
нужды никого завоевывать, ведь любовь
превратилась в нечто такое, чем человек
обладает,— своего рода собственность.
Ни тот, ни другой из партнеров уже
больше не прилагает усилий для то-
го, чтобы быть привлекательным и вы-
зывать любовь, поэтому оба начинают
надоедать друг другу, и в результате
красота их исчезает. Оба разочарованы
и озадачены. Разве они уже не те люди,
которыми были прежде? Не ошиблись
ли они?
Как правило, каждый из них пытается
отыскать причину подобной перемены в
своем партнере и чувствует себя обма-
нутым. И ни один из них не видит, что
теперь они уже не те, какими были в пе-
риод влюбленности друг в друга; что
ошибочное представление, согласно ко-
торому любовь можно иметь, привело
их к тому, что они перестали любить.
Теперь вместо того, чтобы любить друг
друга, они довольствуются совместным
владением тем, что имеют: деньгами,
общественным положением, домом,
детьми. Таким образом, в некоторых
случаях брак, основывавшийся сначала
на любви, превращается в мирное сов-
местное владение собственностью, не-
кую корпорацию, в которой эгоизм одно-
го соединяется с эгоизмом другого и
образует нечто целое: «семью».
Когда пара не может преодолеть же-
лания возродить прежнее чувство люб-
ви, у того или другого из партнеров
может возникнуть иллюзия, будто но-
вый партнер (или партнеры) способен
удовлетворить его жажду. Они чувст-
вуют, что единственное, что им хочется
иметь,— это любовь. Однако для них
любовь не является выражением их
бытия; это богиня, которой они жаж-
дут покоряться. Их любовь неизбежно
терпит крах, потому что «любовь —
дитя свободы» (как поется в одной ста-
ринной французской песенке), и тот,
кто был поклонником богини любви,
становится в конце концов настолько
пассивным, что превращается в уны-
лое, надоедливое существо, утратившее
остатки своей прежней привлекатель-
ности.
Все это не означает, что брак не
может быть наилучшим решением для
двух любящих друг друга людей. Вся
трудность заключается не в браке, а в
собственнической экзистенциальной
сущности обоих партнеров и в конечном
счете всего общества. Приверженцы та-
ких современных форм совместной жиз-
ни, как групповой брак, смена партне-
ров, групповой секс и т. д., пытаются,
насколько я могу судить, всего лишь
уклониться от проблемы, которую
создают существующие для них в люб-
ви трудности, избавляясь от скуки с по-
мощью все новых и новых стимулов и
стремясь обладать как можно большим
числом «любовников» вместо того, что-
бы научиться любить хотя бы одного.
Фромм Э. Иметь или быть. М., 1986. С. 74—76
АЛЬБЕР КАМЮ
Из «Мифа о Сизифе»
донжуанство
Как все было бы просто, если бы было
достаточно любить. Чем больше любят,
тем более прочным становится абсурд.
Дон Жуан торопится от одной женщи-
ны к другой не потому, что .ему не хва-
тает любви. Смешно представлять его
и фанатиком, стремящимся найти ка-
кую-то возвышенную полноту любви.
Именно потому, что он любит женщин
одинаково пылко, каждый раз всей
душой, ему приходится повторяться,
отдавая себя целиком. Поэтому и каж-
дая из них надеется одарить его тем,
чем до сих пор не удавалось его ода-
рить ни одной женщине. Всякий раз они
глубоко ошибаются, преуспевая лишь в
том, что он чувствует потребность в
повторении. «В конце концов,— воскли-
цает одна из них,— я отдала тебе свою
любовь!» И разве удивительно, что Дон
Жуан смеется. «В конце концов,—
говорит он,— нет, в очередной раз».
Разве для того, чтобы любить сильно,
необходимо любить редко?
Печален ли Дон Жуан? Нет, это не-
возможно себе представить. Вряд ли
стоит вспоминать хронику. Смех и по-
бедоносная дерзость, прыжки из окон и
любовь к театру — все это ясно и ра-
достно. Всякое здоровое существо стре-
мится к приумножению. Таков и Дон
Жуан. Кроме того, печальными бывают
по двум причинам: либо по незнанию,
либо из-за несбыточности надежд. Дон
Жуан все знает и ни на что не надеется.
Он напоминает тех художников, кото-
рые, зная пределы своего дарования,
никогда их не преступают, зато наде-
лены чудесной непринужденностью в
том, что им отпущено. Гений — это
ум, знающий свои пределы. Вплоть
до границы, полагаемой физической
смертью, Дон Жуан - не знает печали.
А в тот момент, когда он узнает о гра-
нице, раздается его смех, за который
все ему прощается. Он был бы печа-
лен, если бы надеялся. В очередной
миг губы очередной женщины дают ему
ощутить горький и утешительный при-
вкус неповторимого знания. Да и горек
ли он? Едва ли: без несовершенства
неощутимо и счастье!
Величайшая глупость — видеть в
Дон Жуане человека, вскормленного
Экклесиастом Что для него суета
сует, как не надежда на будущую
жизнь? Доказательством тому является
игра, которую он ведет против небес.
Ему незнакомы раскаяния по поводу
растраты самого себя в наслаждениях
(общее место всякого бессилия). Рас-
каяния эти скорее подошли бы Фаусту,
который достаточно верил в бога, чтобы
предаться дьяволу. Для Дон Жуана все
намного проще. «Озорнику» Молины2
грозит ад, а он все отшучивается:
«Час кончины? До нее еще далеко».
То, что будет после смерти, не имеет
значения, а сколько еще долгих дней
у того, кто умеет жить! Фауст просил
богатств этого мира: несчастному до-
статочно было протянуть руку. Тот, кто
не умеет радоваться, уже запродал ду-
шу. Дон Жуан, напротив, стоит за пре-
сыщение. Он покидает женщину вовсе не
потому, что больше ее не желает. Пре-
красная женщина всегда желанна. Но
он желает другую, а это не то же самое.
Его переполняет жизнь, и нет ничего
хуже, чем потерять ее. Этот безумец,
в сущности, великий мудрец. Живущие
надеждами плохо приспособлены ко
вселенной, где доброта уступает место
щедрости, нежность — мужественному
молчанию, а сопричастность — одино-
кой храбрости. Все говорят: «Вот сла-
бый человек, идеалист или святой».
Нужно уметь избавляться от столь
оскорбительного величия.
228
Сколько возмущения (или натянутого
смеха, принижающего то, чем восхи-
щаются) вызывает речь Дон Жуана,
когда одной и той же фразой он соблаз-
няет всех женщин. Но тот, кто ищет
количество удовольствия, принимает в
расчет только эффективность. Стоит ли
усложнять уже неоднократно испытан-
ный пароль? Никто — ни женщины, ни
мужчины — не прислушивается к со-
держанию слов. Важен произносящий
их голос. Слова нужны для соблюде-
ния правил, условностей, приличий. Их
проговаривают, после чего остается
приступить к самому важному. К этому
и готовится Дон Жуан. Зачем ему мо-
ральные проблемы? Он проклят не по-
тому, что хотел стать святым, как Мань-
яра у Милоша 3. Ад для него есть нечто,
заслуживающее вызова. На гнев божий
у него готов ответ человека чести. «Речь
идет о моей чести,— говорит он Коман-
дору,— и я исполню обещанное, как
положено дворянину». Но столь же
ошибочно делать из него имморалиста.
Он в этом смысле «как все»: мораль
для него — это его симпатии и антипа-
тии. Дон Жуан понятен только в том
случае, если все время иметь в виду то,
вульгарным символом чего он является:
заурядный соблазнитель, бабник. Да,
он заурядный соблазнитель *, с тем
единственным отличием, что осознает
это, а потому абсурден. Но от того, что
соблазнитель ясно мыслит, он не пере-
стает быть соблазнителем. Соблазн —
таково его положение. Только в рома-
нах можно изменить свое положение
или стать лучше, чем ты был. Здесь же
ничего не меняется, но все трансфор-
мируется. Дон Жуан исповедует этику
количества, в противоположность свя-
тому, устремленному к качеству. Аб-
сурдному человеку свойственно неверие
в глубокий смысл вещей. Он пробе-
гает по ним, собирает урожай жарких
и восхитительных образов, а потом
его сжигает. Время — его спутник, аб-
сурдный человек не отделяет себя от
времени. Дон Жуан вовсе не «коллек-
ционер» женщин. Он лишь исчерпы-
вает их число, а вместе с тем — свои
жизненные возможности. Коллекциони-
ровать — значит уметь жить прошлым.
Но он не жалеет о прошлом. Сожа-
* В полном смысле слова и со всеми недостат-
ками. Здоровая установка включает в себя также
и недостатки.
ление есть род надежды, а он не умеет
вглядываться в портреты прошлого.
Но тем самым не эгоист ли он? На
свой манер, конечно, эгоист. Но и в дан-
ном случае все зависит от того, что счи-
тать эгоизмом. Есть люди, созданные
для жизни, есть — созданные для люб-
ви. По крайней мере, так сказал бы
Дон Жуан, с избранной им самим точки
зрения. Потому что о любви обычно
говорят, приукрашивая ее иллюзиями
вечности. Все знатоки страстей учат
нас, что не бывает вечной любви без
стоящих у нее на пути преград. Без
борьбы нет и страсти. Но последним
противоречием любви является смерть.
Нужно быть Вертером или вообще не
быть. Здесь также возможны различные
виды самоубийства: один из них полная
самоотдача и забвение собственной
личности. Дон Жуан не хуже других
знает, что это очень трогательно, но он
относится к тем немногим, кто пони-
мает, что это не столь уж важно и что
те, кого большая любовь лишила всякой
личной жизни, возможно, и обогащают-
ся сами, но наверняка обедняют сущест-
вование их избранников. Мать или
страстно любящая женщина по необхо-
димости черствы сердцем, поскольку
отвернулись от мира. Одно чувство,
одно существо, одно лицо поглотило все
остальное. Дон Жуан живет иной лю-
бовью, той, которая освобождает. Она
таит в себе все лики мира, она трепетна
в своей бренности. Дон Жуан избрал
ничто.
Видеть ясно — вот его цель. Любовью
мы называем то, что связывает нас с
другими, в свете социально обуслов-
ленного способа видения, порожденного
книгами и легендами. Но я не знаю иной
любви, кроме той смеси желания, неж-
ности и интеллекта, что привязывает
меня к данному конкретному существу.
Для иного существа другим будет и со-
став смеси. Я не вправе употреблять
одно и то же слово для всех случаев,
что позволяло бы мне и действовать
всегда одинаково. Абсурдный человек
и здесь приумножает то, что не в силах
унифицировать. Он открывает для себя
новый способ существования, освобож-
дающий его по крайней мере настоль-
ко, насколько он освобождает всех тех,
кто к нему приходит. Щедра любовь,
осознающая одновременно свою непов-
торимость и бренность. Все эти смерти
и возрождения составляют букет жизни
229
Дон Жуана, таков его способ отда-
вать себя жизни. Рассудите сами, мож-
но ли тут говорить об эгоизме.
Я думаю сейчас обо всех, кто желал
безусловной кары для Дон Жуана. Не
только в иной жизни, но и в этой.
Я думаю обо всех сказках и легендах,
всех анекдотах о Дон Жуане в ста-
рости. Но ведь Дон Жуан уже готов к
ней. Для сознательного человека ста-
рость и все ею предвещаемое не явля-
ются неожиданностью. Человек созна-
телен ровно настолько, насколько не
скрывает от себя своего страха. В Афи-
нах был храм старости. Туда водили
детей. Чем больше смеются над Дон
Жуаном, тем четче вырисовываются его
черты. Он отказывается от облика, уго-
тованного ему романтиками. Никто не
станет смеяться над измученным и
жалким Дон Жуаном. Раз его жалеют
люди, быть может, и само небо простит
ему грехи? Но нет, Дон Жуан преду-
смотрел для себя вселенную, в которой
есть место и насмешке. Он готов понести
наказание, таковы правила игры. Щед-
рость Дон Жуана в том, что он при-
нимает все правила игры. Он знает, что
прав и что ему не уйти от наказания.
Судьба не является карой.
Таково преступление Дон Жуана, и
неудивительно, что люди взывают к
вечности, чтобы та покарала его. Он
достиг знания без иллюзий, он отрицает
все, что они исповедуют. Любить и
обладать, завоевывать и растрачи-
вать — таков его метод познания. (Есть
же смысл в речении писания, согласно
которому «познанием» называется лю-
бовный акт.) Дон Жуан — злейший
враг иллюзий именно потому, что он их
игнорирует. Некий летописец уверяет,
будто подлинный «Озорник» был убит
францисканцами, которые желали «по-
ложить конец бесчинствам и безбо-
жию Дона Хуана, коему его высокое
рождение обеспечило безнаказанность».
Столь странная кара никем не засвиде-
тельствована, хотя никто не доказал и
противоположного. Но, даже не спра-
шивая, насколько это достоверно, я мог
бы сказать, что это логично. Мне хочет-
ся задержаться на слове «рождение»
(naissance) из этой летописи и обыграть
его: жизнь удостоверила невинность
(innocence) Дон Жуана, свою ныне
легендарную виновность он получил от
смерти.
А что представляет собой каменный
командор, эта холодная статуя, приве-
денная в действие, дабы покарать
осмелившуюся мыслить живую кровь и
человеческое мужество? Командор —
это совокупность всех сил вечного
Разума, порядка, универсальной мора-
ли, преисполненного гнева божествен-
ного величия, столь чуждого человеку.
Гигантский камень—вот символ тех
сил, которые всегда отрицал Дон Жуан.
К этой символической роли сводится
вся миссия командора. Гром и молния
могут вернуться на то вымышленное
небо, откуда их призвали. Подлинная
трагедия разыгрывается без их участия.
Нет, Дон Жуан не умирает от каменной
руки. Мне нетрудно поверить в ставшую
легендарной браваду, в безрассудный
смех здравомыслящего человека, бро-
сающего вызов несуществующему богу.
Но мне кажется, что в тот вечер, когда
Дон Жуан ожидал его у Анны, коман-
дор не явился, и после полуночи без-
божник должен был почувствовать не-
стерпимую горечь своей правоты. Еще
охотнее я принимаю жизнеописание
Дон Жуана, согласно которому под ко-
нец жизни он заточил себя в монастырь.
Нравоучительная сторона этой истории
не слишком правдоподобна: какое спа-
сение мог он вымолить у бога? Скорее
здесь вырисовывается логичное завер-
шение жизни, до конца проникнутой
абсурдом, суровая развязка существо-
вания, полностью преданного радостям,
без расчета на завтрашний день.
Наслаждение завершается аскезой. Не-
обходимо уяснить себе, что это две сто-
роны одной медали. Трудно найти более
устрашающий образ: человек, которого
предало собственное тело, который,
не умерев вовремя, в ожидании смерти
завершает комедию, обратив лицо к
богу, которому не поклоняется, и слу-
жит ему так, как ранее служил,жизни.
Он стоит на коленях перед пустотой,
с руками, протянутыми к молчащим
небесам, за которыми, как это ему
известно, ничего нет.
Я вижу Дон Жуана в келье одного
из затерянных среди холмов испанских
монастырей. Если он вообще смотрит
на что бы то ни было, то перед его
глазами не призраки ушедшей любви.
Сквозь обожженную солнцем бойницу
он видит молчаливую равнину Испании,
величественную и бездушную землю.
В ней он узнает самого себя. Да, остано-
вимся на этом меланхолическом и луче-
230
зарном образе. Смерть неизбежная,
но навеки ненавистная заслуживает
презрения.
Ницше Ф., Фрейд 3., Ф р о м м Э., Камю А.,
С а р т р Ж. П. Сумерки богов. М., 1989. С. 270—276
ПРИМЕЧАНИЯ К III РАЗДЕЛУ
Френсис Бэкон (1561 —1626) — английский
философ. Считается родоначальником англий-
ского материализма и методов опытной науки.
«Опыты, или Наставления нравственные и поли-
тические» — по существу сборник эссе, впервые
вышедший на английском в 1547 г. и допол-
нявшийся автором почти до конца жизни.
«О достоинстве и приумножении наук» —
трактат, опубликованный в 1623 г., рассматри-
вается как часть большого незаконченного труда
«Великое восстановление наук».
Томас Гоббс (1588—1679) —английский фи-
лософ-материалист; развивая идеи Ф. Бэкона,
рассматривал знание как силу, а конечной зада-
чей философии полагал практическую ее пользу.
Работа «Человеческая природа» написана в
1640 г., распространялась сначала в списках.
Франсуа де Ларошфуко (1613—1680) —
французский писатель-моралист. «Максимы и мо-
ральные размышления» — итоги наблюдений за
жизнью светского общества Франции, к кото-
рому автор принадлежал по рождению. Книга
«Максимы» опубликована в 1665 г.
Блез Паскаль (1623—1662) —французский
философ, богослов, писатель, математик, физик.
«Мысли» — собрание афоризмов, наброски к не-
завершенному большому труду. Изданы в 1669 г.
Бенедикт (Барух) Спиноза (1632—1677) —
нидерландский философ. Был убежден, что мир
представляет собой математическую систему и
может быть познан до конца геометрическим
способом. «Краткий трактат о боге, человеке
и его счастье» опубликован посмертно в 1865 г.
«Этика» (1677 г.) — написана в форме, при-
сущей учебникам геометрии, со ссылками на ра-
нее доказанные автором теоремы.
1.	т.— теорема.
2.	сх.— схолия (пояснение).
3.	корроларий — следствие.
Жан де Лабрюйер (1645—1696) —француз-
ский писатель-моралист. «Характеры, или Нравы
нынешнего века» (1688 г.) — главное его произве-
дение.
Готфрид Вильгельм Лейбниц (1646—1716) —
немецкий философ, математик, физик, юрист,
историк, языковед и изобретатель. Письмо, отры-
вок из которого публикуется, обращено к Николя
Мальбраншу, французскому философу.
Шарль Монтескье (1689—1755) —француз-
ский философ, писатель и историк. «О духе зако-
нов» (1748 г.) —главное сочинение Монтескье.
По одному из основных положений этой книги,
заявленному и в публикуемых отрывках, климат,
почва и состояние земной поверхности опре-
деляют дух народа и характер общественного
развития.
Жюльен Офре де Ламетри (1709—1751) —
французский философ, последовательный мате-
риалист, ставил своей целью возрождение фило-
софии Эпикура. «Трактат о душе» (или «Естест-
венная история души») вышел в свет в 1745 г.
Книга была сожжена за открытую проповедь
атеизма, автору пришлось покинуть родину.
«Антисенека, или Рассуждение о счастье» —
статья, посвященная критике стоицизма; опуб-
ликована Ламетри в качестве приложения к
сделанному им переводу Сенеки в 1748 г.
1. Гегезий (IV—III вв. до н. э.) — древне-
греческий философ, утверждавший, что в жизни
удовольствие недостижимо или обманчиво, стра-
дание же господствует, и призывавший к равно-
душному отношению ко всему окружающему.
2. Рене Декарт (1596—1650) —французский
философ, призывал для познания природы обра-
щаться прежде всего к разуму и самосознанию.
Давид Юм (1711 — 1786) —английский фило-
соф, историк, экономист. Рассматривал чувствен-
ный опыт — источник знаний как поток «впечат-
лений». причины которых непостижимы.
Эссе «О многоженстве и разводах» опублико-
вано в книге «Эссе» в 1741 г.
1.	Турнефор (1656—1708) —французский бо-
таник и путешественник.
2.	Филипп IV—испанский король (XVII в.).
3.	Отрывок из стихотворения Александра По-
па «Элоиза — Абеляру».
4.	Дионисий Галикарнасский (I в. до н. э.) —
древнеримский историк, автор «Римских древно-
стей», посвященных истории Рима с мифических
времен до 264 г. до н. э.
Клод Адриан Гельвеций (1715—1751) —
французский философ-материалист, один из идео-
логов революционной буржуазии. Книга «О чело-
веке» вышла в 1773 г., уже после смерти автора.
Опубликован впервые в 1762 г.
1. «Приключения Телемаха» — философско-
утопический роман французского писателя Ф. Фе-
нелона (1651 —1715).
2. Эвхариса — героиня этого романа.
Люк де Клапье де Вовенарг (1715—1747) —
французский писатель-моралист. «Введение в по-
знание человеческого разума» опубликовано в
1746 г.
Донатьен Альфонс Франсуа де Сад (1740—
1814) — французский писатель. За многочислен-
ные вызывающе аморальные деяния находился
в заключении с 1778 по 1790 г. Написал в тю-
ремной камере ряд романов («Сто двадцать дней
Содома», «Жюстина» и др.). Отвергнутый аристо-
кратическим обществом и собственной семьей,
де Сад становится республиканцем, активно
участвует в революции, но не принимает террора
якобинцев и вопреки собственной философии
обвиняет их в бесчеловечности. 13 декабря 1793 г.
он находится под арестом, ожидает казни, однако
после свержения якобинской диктатуры выходит
на свободу. При Наполеоне, в 1801 г., де Сада
помещают в сумасшедший дом, где он ставит
пьесы, в которых играют больные. Имя маркиза
стало нарицательным — «садизмом» называется,
во-первых, сексуальное извращение, когда на-
слаждение доставляется приченением боли парт-
неру, а во-вторых, удовольствие от актов жесто-
кости как таковых, насилия вообще. «Философию
в будуаре» де Сад выпустил в свет в 1795 г.
1. Ичоглан — турецкий паж.
2. Имеется в виду Великая Французская
революция 1789 г.
Иммануил Кант (1724—1804) — родоначаль-
ник немецкой классической философии. «Наблю-
дения над чувством прекрасного и возвышен-
ного» были опубликованы в 1764 г.
1.	Г-жа Дасье (1654—1720) —знаток древ-
них языков, перевела Гомера на французский
язык, издавала сочинения античных классиков.
2.	Г-жа Шатле (1706—1749) —маркиза де
Шатле, французская писательница, подруга
Вольтера, способный математик.
3.	Симонид (556—469 до н. э.) — древнегре-
ческий поэт.
Письмо Марии фон Герберт было написано
Кантом как ответ на письмо этой дамы, пере-
данное философу врачом Эрхардом; в 1803 г.
М. фон Герберт покончила с собой.
«Метафизика нравов» опубликована в 1797 г.
Георг Кристоф Лихтенберг (1742—1799) —
немецкий ученый, публицист, моралист и сатирик.
«Афоризмы» — наиболее известные сегодня его
сочинения.
Никола-Себастьян де Шамфор (1741 —
1794) — французский писатель (драматург, кри-
тик). «Афоризмы, максимы, мысли, анекдоты»
опубликованы впервые в 1803 г.
Иоганн Готфрид Гердер (1744—1803) —
немецкий философ, в конце XVIII в.— один из на-
иболее влиятельных мыслителей Европы. «Идеи
к философии истории человечества» — монумен-
тальный труд, рисующий историю Земли, начи-
ная с формирования ее как плоской, и вплоть
до очерка об историческом развитии человече-
ства. Четыре тома этого сочинения опубликованы
в 1784—1791 гг.
Иоганн Вольфганг Гёте (1749—1832) — ве-
ликий немецкий поэт и мыслитель. Книга «Поэ-
зия и правда» — автобиографическая. Четыре
тома ее вышли в 1811 —1833 гг.
Иоганн Готлиб Фихте (1762—1814) — немец-
кий философ. Работа «Основоположения естест-
венного права согласно принципам наукоуче-
ния» относится к 1796 г., «Система учения о
нравственности согласно принципам наукоуче-
ния» — к 1798 г.
Вильгельм фон Гумбольдт (1767—1835) —
немецкий философ, языковед, эстетик. Статья
«О различии между полами и его влиянии на
органическую природу» опубликована в 1794 г.
1. Джеймс Томсон (1700—1748) —у Гум-
больдта ошибка в написании — английский поэт,
Эдвард Янг (1683—1765) —английский поэт.
Георг Вильгельм Фридрих Гегель (1770—
1831) — немецкий философ, создатель системати-
ческой теории диалектики. Работа «Йенская
реальная философия» представляет собой под-
готовительные материалы к лекционному курсу,
который Гегель читал в 1805—1806 гг.
Шарль Фурье (1772—1837)—французский
мыслитель, один из виднейших представителей
утопического социализма. «Новый хозяйственный
мир...» вышел в 1829 г. Это одна из тех книг, где
Фурье изложил подробный план организации
общества будущего. Новой организации подлежат
у Фурье и любовные отношения в обществе.
1.	Иосиф — библейский персонаж; будучи
рабом египетского вельможи Пентерфия, отверг
любовные притязания жены последнего.
2.	Кадриль — в данном случае четверка.
3.	Орифламма — главная хоругвь француз-
ского королевского войска вплоть до 1415 г.
4.	Вакханки, баядерки, факирессы, героини,
феи, чародейки — отдельные группы любовной
корпорации талантов и галанток «строя гармо-
нии». Паладинки — одна из руководящих кате-
горий участниц трудовой армии строя гармонии.
5.	Монархи разных ступеней и происхожде-
ния — в строе гармонии всего лишь почетные зва-
ния.
6.	Имеется в виду торжественное богослу-
жение.
7.	Ипполит—сын Тезея, полумифического
царя Афин (ок. XIII в. до н. э.); по известной
легенде отверг любовь своей мачехи ФедрЫ.
Стендаль (1783—1842) — настоящее имя Ан-
ри Бейль—французский писатель. Книга «О
любви» была в основном закончена автором
в 1820 г., опубликована в 1822 г. Содержащиеся
в ней наблюдения и размышления широко ис-
пользованы в научной психологической и фило-
софской литературе.
1.	Португальская монахиня — в 1669 г. были
впервые изданы любовные «Письма португаль-
ской монахини», обращенные к французскому
офицеру.
2.	Капитан Везель и жандарм в Ченто —
неизвестные лица.
3.	Кребильон-сын (1707—1777) —француз-
ский писатель, романы его насыщены эротикой.
Герцог де Лозен (1632 — 1723) —блестящий
придворный времен Людовика XIV. Дюкло
(1704—1772) —французский историк и мемуа-
рист. Мармонтель (1723—1799)—французский
писатель, автор «Моральных сказок».
4.	Альфьери (1749—1803) — итальянский
драматург, рассказывавший в автобиографии
о болезненном самолюбии и преувеличенной гор-
дости, свойственных ему в юности.
5.	«Жюстина» — роман маркиза де Сада с
изображениями садистской жестокости.
6.	Имеется в виду разговор, цитируемый в
«Литературных письмах» публициста и дипломата
Ф. М. Гримма (1723—1807). «Почему,—спроси-
ла она его,— за сорок лет нашего знакомства
мы ни разу не поссорились?» — «Не знаю».—
«Должно быть, потому, что ни один из нас не
был влюблен в другого».
7.	Лизио Висконти — один из псевдонимов
Стендаля; «пристойная форма» — Стендаль
имеет в виду, что многие имена в его книге за-
шифрованы.
8.	Г-жа Ролан — казненная в 1793 г. жирон-
дистка, автор «Мемуаров», восхищавших Стен-
даля.
9.	Гораций Уолпол (1717—1797) — англий-
ский писатель. В начале XIX в. неоднократно
издавалась его переписка с влюбленной в него
г-жой Дюдефан.
10.	«Принцесса Клевская» — роман (1678 г.)
французской писательницы де Лафайет, в кото-
ром одна из героинь рассказывает историю
любви французского короля Генриха II и Диа-
ны де Пуатье.
11.	Де Люин (1578—1621)—фаворит Людо-
вика XIII, уже упоминавшийся Лозен — Людо-
вика XIV, г-жа де Полиньяк (1749—1793) —
фаворитка королевы Марии-Антуанетты.
12.	Эмполи—городок вблизи Флоренции.
13.	Арденский лес — место действия комедии
Шекспира «Как вам это понравится»; «бал Ку-
лона» — один из членов семьи известных танцо-
ров Кулонов открыл в Париже танцевальный зал.
14.	Сопрано — так называли в Италии пев-
цов-кастратов.
15.	Эдвардс — английский ученый-физиолог.
16.	Бенедикт и Беатриче — персонажи коме-
дии Шекспира «Много шума из ничего».
232
17.	Струэнзе (1737—1772) —датский госу-
дарственный деятель, фактический правитель
Дании в последние два года жизни. Был казнен
после дворцового переворота.
18.	Сен-Симон (1675—1753) — французский
мемуарист; Вертер — имеется в виду герой ро-
мана Гёте «Страдания молодого Вертера».
Людвиг Андреас Фейербах (1804—1872) —
немецкий философ. Считал религию несовмести-
мой с разумом и истиной. Труд «Сущность
христианства» был опубликован в 1841 г.
1.	Фейербах цитирует послание к Галатам,
входящее в Новый завет.
2.	Ссылка на II послание апостола Павла
к Коринфянам, входящее в Новый завет.
3.	Филон — Филон Александрийский (послед-
няя четверть I в. до н. э.— середина I в. н. э.) —
иудейско-эллинистический философ. Ряд его идей
был, иногда в переработанном виде, воспринят
христианством.
4.	Эпиктет (ок. 50 — ок. 140) —греческий
философ, был одно время рабом в Риме.
Ралф Уолдо Эмерсон (1803—1882) —амери-
канский философ, поэт и эссеист. «Опыты» —
первая часть этой книги эссе, в том числе и
«Любовь», была опубликована в 1841 г.
1.	«Ты обрела в душе его приют...» — из
«Эпиталама» английского поэта Джона Донна
(1572—1631).
2.	«В чаще, где родник студеный...» — из
«Прекрасной доблести» английского драматурга
Джона Флетчера (1579—1625).
3.	Жан-Поль Рихтер (1763—1825) —немец-
кий писатель.
4.	Уолтер-Сэвадж Л эндор (1775—1864) —
английский поэт и эссеист.
5.	«О буре в крови говорит...» — из «Элегии
возлюбленной Друри» Джона Донна.
Генри Дэйвид Торо (1817—1862) — американ-
ский философ, писатель, натуралист. Призывал
к «добровольной трудовой бедности». «Уолден,
или Жизнь в лесу» — трактат, опубликованный
в 1854 г.; появился после того, как автор прожил
более двух лет на берегу Уолденского озера в
одиночестве, занимаясь физическим трудом,
рыбной ловлей, собирательством.
1.	«Когда душа не властна над собой...» —
цитата из древнекитайского философа Конфу-
ция (Кун-цзы) (ок. 571—479 до н. э.).
2.	Мэнций — древнекитайский философ Мэн-
цзы (ок. 372—289 до н. э.).
3.	«Стократ блажен...» — из стихотворения
Джона Донна «Сэру Эдварду Герберту».
Бертран Рассел (1872—1970) —английский
философ, логик, математик, общественный дея-
тель. Статья «Во что я верю» опубликована в
1925 г.
1. Старый моряк — имеется в виду герой поэ-
мы «Старый моряк» английского поэта Сэмюэ-
ля Тейлора Колриджа (1772—1834).
'2. Иеремия Бентам (1748—1832) —англий-
ский философ и юрист, признававший руководя-
щим принципом поведения принцип полезности.
Гилберт Кит Честертон (1874—1936)—анг-
лийский прозаик, поэт, публицист. Эссе «Свобод-
ный брак» опубликована в 1910 г.
Клайв С. Льюис (1898—1963) — английский
писатель, философ, теолог. Работа «Любовь»
сначала была опубликована в 1958 г. в подго-
товленной Льюисом серии радиопередач, в виде
книги вышла в 1960 г.
1.	«Подражание Христу» — религиозно-нрав-
ственный трактат, приписываемый Фоме Кемпий-
скому (1390—1471).
2-	Дени де Ружмон (р. 1906) — швейцар-
ский мыслитель.
3.	Роберт Браунинг (1812—1889), Черлзь
Кингсли (1819—1875), Ковентри Патмор (1823—
1896) — английские поэты.
4.	Имеется в виду 129-й сонет Шекспира.
5.	Слова, которые, согласно Ветхому завету,
Бог произнес, глядя на сотворенный им мир.
6.	«Тристрам Шенди» — роман английского
писателя Лоренса Стерна (1713—1768).
7.	Дик и Маркиза — персонажи романа
Чарльза Диккенса «Лавка древностей».
8.	Бернард Бозанкет (1848—1923) —англий-
ский философ.
9.	Чарльз С. Уильямс (1886—1945) —друг
Льюиса, английский философ и писатель.
10.	Томас Браун (1605—1689) —английский
врач и мыслитель.
11.	Джон Фишер — английский кардинал
XVI в.
12.	Святой Франциск — Франциск Ассизский
(1181 —1226) —итальянский проповедник, автор
религиозно-поэтических произведений.
13.	Бенжамен Констан (1767—1830) —фран-
цузский писатель.
Август Бебель (1840—1913) — один из осно-
вателей германской социал-демократической пар-
тии, видный теоретик марксизма. Книга «Жен-
щина и социализм» опубликована в 1879 г.
Дьёрдь Лукач (1885—1971) — венгерский фи-
лософ и литературовед. «Своеобразие эстети-
ческого» — одна из главных его работ, опубли-
кована на немецком языке в 1962 г., по-русски
вышла в четырех томах в 1985—1987 гг.
1.	«Опасные связи» — роман французского
писателя Пьера Шодерло де Лакло (1741 — 1807).
2.	Новалис (1772—1803) —немецкий поэт и
философ.
3.	Серен Кьеркегор (1813—1855) — датский
философ и писатель.
4.	Плотин (ок. 204—270) — греческий фило-
соф, основатель течения, известного под именем
неоплатонизма.
5.	Теодор Фонтане (1819—1898) — немецкий
писатель.
6.	Кристиан Фридрих Геббель (1813—1863) —
немецкий драматург и теоретик драмы.
Эрих Фромм (1900—1980) —немецко-амери-
канский психолог, социолог, философ. Книга
«Иметь или быть» опубликована в 1976 г.
Альбер Камю (1913—1960) —французский
философ, писатель, публицист. «Миф о Сизифе»
опубликован в 1942 г.
1.	Экклесиаст — одна из книг Ветхого заве-
та, ее авторство приписывается царю Соломону.
Проникнута чувством разочарования в жизни.
2.	«Озорник» Молины — имеется в виду Дон
Хуан, герой пьесы «Севильский озорник, или
Каменный гость» испанского драматурга Тирео
де Молины (1583—1648).
3.	В пьесе «Мигель Манояра» француз-
ского писателя Оскара Владислас де Любич-
Милоша (1877—1939) рассказывается об одино-
ком, раскаивающемся Дон Жуане.
го* * ms
Чрезвычайно яркое и своеообразное
явление — российская философия люб-
ви. Традиционно здесь можно выделить
два мощных течения — материалисти-
ческое, представленное такими имена-
ми, как Белинский, Герцен, Чернышевс-
кий, Сеченов, Лавров, и религиозное,
где особо важен вклад Соловьева, Бер-
дяева, Розанова, Гершензона. Однако
при всем различии направленности мыс-
ли столь несхожих авторов, принадле-
жащих, кажется, к течениям в принципе
непримиримым, следует сказать все же
о некоторых общих чертах виднейших
российских философов, проявляющихся
по крайней мере там, где они пишут о
любви.
Во-первых, и те и другие прочно стоят
на исторической почве, рассматривают
любовь как явление, изменяющееся в
ходе развития человечества; особенно
характерно это, замечу, для таких бес-
спорных идеалистов по взглядам, как
Соловьев и Гершензон. Более того, Со-
ловьев не в меньшей степени, чем, ска-
жем, Гумбольдт, считает любовь одним
из ва/шейших средств самодвижения не
только общества, но и природы, а Гер-
шензон подчеркивает в любви те черты,
которые позволяют личности (союзу
личностей) противостоять нивелирую-
щему давлению культуры в самом ши-
роком смысле слова. Тут их взглядам,
далеко не совпадающим между собой,
можно найти параллели и у Герцена, и
у Мечникова (тоже во многом различа-
ющимся по позициям).
Вторая общая черта вырастает из тех
исторических особенностей русской ку-
льтуры, в силу которых в нашей стране
писатель занимает такое место и играет
такую роль, какие очень редко выпада-
ют на его долю в иных государствах
(вспомним: «Поэт в России больше, чем
поэт...»). Думаю, именно поэтому в рус-
ских философских сочинениях о любви
так много примеров из литературных
произведений (и жизни писателей),
причем персонажи поэм и романов рас-
сматриваются совершенно как «живые
люди», образ их действия, обстоятельст-
ва их падения или успеха служат слов-
но бы не столько литературным, сколько
историческим материалом для мыслите-
лей. Так—не только у Белинского,
литературного критика, но и у Герцена,
и у Соловьева, и у Шестова. «Вторая
действительность» литературы в нашей
философии, как ни в какой, вероятно,
другой, смыкается с повседневной жи-
тейской реальностью, входит в нее сос-
тавной частью.
Многие русские философы делают
центром философии любви взаимоотно-
шение между личностью и обществом,
личностью и культурой; однако это не
значит, что оценка ими таких отно-
шений сколько-нибудь схожа,— напро-
тив.
Герцен видит в человеческой любви
«апофеозу жизни», так как вообще че-
ловеческое (то есть культурное) для не-
го — «апофеоза естественного». Для
Герцена, во всяком случае молодого,
культура — закономерное продолжение
и развитие природы и воспитанные
культурой чувства есть безоговорочно
улучшение тех, что даны природой. Меч-
ников также прославляет любовь (на
примере биографии Гёте) как мощный
ускоритель для развития человеческой
личности и, следовательно, культуры.
Схожую позицию занимали и материа-
лист Сеченов, и пылкий идеалист Стан-
кевич.
А вот Гершензон держится фактичес-
ки позиции прямо противоположной.
Любовь для него — средство защиты
человека от окружающей его культуры.
Бердяев и Розанов сомневаются, что
культура только «улучшает» любовь,
Гершензон же категорически противо-
поставляет культуре любовь, придает
последней значение и смысл убежища,
в которое человек укрывается от безжа-
лостно изменяющей природу культуры,
делает любовь последним оплотом ес-
тественного среди искусственного.
Что тут скажешь? Остается только
повторить вслед за французским фило-
софом: мол, о любви что ни скажи — все
правда.
Хочу обратить особо внимание вот на
какую вещь. Как ни велика разница
между изначальным подходом к любви
и нравственности у русских религиоз-
ных философов, с одной стороны, и фи-
лософов-атеистов — с другой, отчетли-
во выраженного противостояния между
ними не обнаруживаешь, когда срав-
ниваешь не исходные посылки, а вы-
воды, касающиеся роли любви в повсед-
невной жизни и места, которое отводит-
ся половой морали. Тут богоборцы и бо-
гопевцы нередко оказываются на очень
сходных позициях. И те и другие по
большей части (достаточно яркие при-
меры— Соловьев и Мечников, Герцен
и Розанов) видят в любви историю;
религиозные философы не обязательно
клеймят «незаконную любовь», а фило-
софов-атеистов не рискнет назвать «без-
нравственными» и тот, кто привык ка-
тегорически связывать мораль и веру в
Бога.
Это, между прочим, имеет прямое от-
ношение к нынешним дискуссиям в
прессе. Нередко пытаются в них утверж-
дать, что единственный источник нрав-
ственных ценностей — религия, и если
уж не для интеллигенции, то «для на-
рода». Не собираюсь отрицать значе-
ние религиозных исканий для разви-
тия человеческой мысли, как и немалую
организующую роль религии в истории,
роль, о которой наше общество в пору
увлечения вульгарным материализмом
забыло. Однако уже сопоставление мо-
ральных ценностей, которые видят в
любви мыслители религиозные и ате-
исты, говорит о том, что к великим об-
щечеловеческим истинам можно прийти
разными путями. Вспомним Ленина, от-
метившего, что умный идеализм несрав-
ненно ближе к умному материализму,
чем глупый материализм...
В. Г. БЕЛИНСКИЙ
Из работы
«Сочинения Александра Пушкина,
статья восьмая»
Большинство публики было крайне
удивлено, как Онегин, получив письмо
Татьяны, мог не влюбиться в нее,— и
еще более, как тот же самый Онегин,
который так холодно отвергал чистую,
наивную любовь прекрасной девушки,
потом страстно влюбился в великолеп-
ную светскую даму? В самом деле, есть
чему удивляться. Не беремся решить
вопроса, но поговорим о нем. Впрочем,
признавая в этом факте возможность
психологического вопроса, мы тем не
менее нисколько не находим удивите-
льным самого факта. Во-первых, воп-
рос, почему влюбился, или почему не
влюбился, или почему в то время не
влюбился,— такой вопрос мы считаем
немного слишком диктаторским. Серд-
це имеет свои законы — правда, но не
такие, из которых легко было бы соста-
вить полный систематический кодекс.
Сродство натур, нравственная симпа-
тия, сходство понятий могут и даже
должны играть большую роль в любви
разумных существ; но кто в любви от-
вергает элемент чисто непосредствен-
ный, влечение инстинктуальное, неволь-
ное, прихоть сердца, в оправдание не-
сколько тривьяльной, но чрезвычайно
выразительной русской пословицы: по-
любится сатана лучше ясного сокола,—
кто отвергает это, тот не понимает люб-
ви. Если б выбор в любви решался
только волею и разумом, тогда любовь
не была бы чувством и страстью. При-
сутствие элемента непосредственности
видно и в самой разумной любви, по-
тому что из нескольких равно достой-
ных лиц выбирается только одно, и вы-
бор этот основывается на невольном
влечении сердца. Но бывает и так, что
люди, кажется созданные один для дру-
гого, остаются равнодушны друг к дру-
гу и каждый из них обращает свое чув-
ство на существо нисколько себе не под
пару. Поэтому Онегин имел полное пра-
во без всякого опасения подпасть под
уголовный суд критики, не полюбить
Татьяны-девушки и полюбить Татьяну-
женщину. В том и другом случае он
поступил равно ни нравственно, ни без-
нравственно. Этого вполне достаточно
для его оправдания; но мы к этому при-
бавим и еще кое-что. Онегин был так
умен, тонок и опытен, так хорошо по-
нимал людей и их сердце, что не мог
не понять из письма Татьяны, что эта
бедная девушка одарена страстным
сердцем, алчущим роковой пищи, что ее
душа младенчески чиста, что ее страсть
детски простодушна и что она нисколь-
ко не похожа на тех кокеток, которые
235
так надоели ему с их чувствами, то лег-
кими, то поддельными. Он был живо
тронут письмом Татьяны:
Язык девических мечтаний
В нем думы роем возмутил.
И вспомнил он Татьяны милой
И бледный цвет, и вид унылой;
И в сладостный, безгрешный сон
Душою погрузился он.
Быть может, чувствий пыл старинной
Им на минуту овладел;
Но обмануть он не хотел
Доверчивость души невинной.
В письме своем к Татьяне (в VIII гла-
ве) он говорит, что, заметя в ней искру
нежности, он не хотел ей поверить (то
есть заставил себя не пбверить), не дал
хода милой привычке и не хотел рас-
статься с своей постылой свободою. Но,
если он оценил одну сторону любви Та-
тьяны, в то же самое время он так же
ясно видел и другую ее сторону. Во-
первых, обольститься такою младенчес-
ки прекрасною любовью и увлечься
ею до желания отвечать на нее значи-
ло бы для Онегина решиться на женить-
бу. Но если его могла еще интересо-
вать поэзия страсти, то поэзия брака не
только не интересовала его, но была для
него противна. Поэт, выразивший в
Онегине много своего собственного, так
изъясняется на этот счет, говоря о Лен-
ском:
Гимена хлопоты, печали,
Зевоты хладная чреда
Ему не снились никогда,
Меж тем как мы, враги Гимена,
В домашней жизни зрим один
Ряд утомительных картин,
Роман во вкусе Лафонтена.
Если не брак, то мечтательная любовь,
если не хуже что-нибудь; но он так хо-
рошо постиг Татьяну, что даже и не
подумал о последнем, не унижая себя
в собственных своих глазах. Но в обоих
случаях эта любовь не много представ-
ляла ему обольстительного. Как! он,
перегоревший в страстях, изведавший
жизнь и людей, еще кипевший какими-
то самому ему неясными стремления-
ми,— он, которого могло занять и на-
полнить только что-нибудь такое, что
могло бы выдержать его собственную
иронию,— он увлекся бы младенческой
любовью девочки-мечтательницы, кото-
рая смотрела на жизнь так, как он уже
не мог смотреть... И что же сулила бы
ему в будущем эта любовь? Что бы на-
шел он потом в Татьяне? Или прихот-
ливое дитя, которое плакало бы оттого,
что он не может, подобно ей, детски
смотреть на жизнь и детски играть в
любовь,— а это, согласитесь, очень
скучно; или существо, которое, увлек-
шись его превосходством, до того под-
чинилось бы ему, не понимая его, что
не имело бы ни своего чувства, ни свое-
го смысла, ни своей воли, ни своего ха-
рактера. Последнее спокойнее, но зато
еще скучнее. И это ли поэзия и бла-
женство любви!..
Повторяем: Татьяна — существо ис-
ключительное, натура глубокая, любя-
щая, страстная. Любовь для нее могла
быть или величайшим блаженством, или
величайшим бедствием жизни, без вся-
кой примирительной середины. При
счастии взаимности любовь такой жен-
щины — ровное, светлое пламя; в про-
тивном случае — упорное пламя, кото-
рому сила воли, может быть, не позво-
лит прорваться наружу, но которое тем
разрушительнее и жгучее, чем больше
оно сдавлено внутри. Счастливая жена,
Татьяна спокойно, но тем не менее стра-
стно и глубоко любила бы своего мужа,
вполне пожертвовала бы собою детям,
вся отдалась бы своим материнским
обязанностям, но не по рассудку, а
опять по страсти, и в этой жертве, в
строгом выполнении своих обязаннос-
тей нашла бы свое величайшее наслаж-
дение, свое верховное блаженство. И
все это без фраз, без рассуждений, с
этим спокойствием, с этим внешним бес-
страстием, с этою наружною холод-
ностью, которые составляют достоинст-
во и величие глубоких и сильных натур.
Такова Татьяна. Но это только глав-
ные и, так сказать, общие черты ее лич-
ности; взглянем на форму, в которую
вылилась эта личность, посмотрим на те
особенности, которые составляют ее ха-
рактер.
Создает человека природа, но разви-
вает и образует его общество. Никакие
обстоятельства жизни не спасут и не
защитят человека от влияния общества,
нигде не скрыться, никуда не уйти ему
от него. Самое усилие развиться само-
стоятельно, вне влияния общества, со-
общает человеку какую-то странность,
придает ему что-то уродливое, в чем
опять видна печать общества же. Вот
почему у нас люди с дарованиями и
хорошими природными расположения-
ми часто бывают самыми несносными
236
людьми, и вот почему у нас только гени-
альность спасает человека от пошлости.
По этому же самому у нас так мало
истинных и так много книжных, вычи-
танных чувств, страстей и стремлений;
словом, так мало истины и жизни в
чувствах, страстях и стремлениях и так
много фразерства во всем этом. Повсю-
ду распространяющееся чтение прино-
сит нам величайшую пользу: в нем наше
спасение и участь нашей будущности;
но в нем же, с другой стороны, и много
вреда, так же как и много пользы для
настоящего. Объяснимся. Наше об-
щество, состоящее из образованных со-
словий, есть плод реформы. Оно помнит
день своего рождения, потому что оно
существовало официально прежде, не-
жели стало существовать действитель-
но; потому что, наконец, это общество
долго составлял не дух, а покрой пла-
тья, не образованность, а привилегия.
Оно началось так же, как и наша ли-
тература: копированием иностранных
форм без всякого содержания, своего
или чужого, потому что от своего мы
отказались, а чужого не только принять,
но и понять не были в состоянии...
Иностранные произведения все напол-
нены были любовными чувствами, лю-
бовными приключениями, и мы давай
тем же наполнять наши сочинения. Но
там поэзия книги была отражением поэ-
зии жизни, любовь стихотворная бы-
ла выражением любви, составлявшей
жизнь и поэзию общества: у нас лю-
бовь вошла только в книгу да в ней
и осталась. Это более или менее про-
должается и теперь. Мы любим читать
страстные стихи, романы, повести, и
теперь подобное чтение не считается
предосудительным даже и для девушек.
Иные из них даже сами кропают стиш-
ки, и иногда недурные. Итак, говорить
о любви, читать и писать о ней у нас
любят многие; но любить... Это дело
другого рода! Оно, конечно, если с поз-
воления родителей, если страсть может
увенчаться законным браком, то почему
же и не любить! Многие не только не
считают этого излишним, но даже счи-
тают необходимым и, женясь на прида-
ном, толкуют о любви... Но любить пото-
му только, что сердце жаждет любви,
любить без надежды на брак, всем жер-
твовать увлекающему пламени страс-
ти — помилуйте, как можно! ведь это
значит сделать «историю», произвести
скандал, стать сказкою общества, пред-
метом оскорбительного внимания, осу-
ждения, презрения; сверх того, прили-
чие, правила нравственности, общест-
венная мораль... А! так вы люди сколько
осторожные и благоразумно-предусмот-
рительные, столько и нравственные! Это
хорошо; но зачем же вы противоречите
себе своею охотою к стихам и романам,
своею страстью к патетической дра-
ме? — Но то поэзия, а то жизнь: зачем
мешать их между собою, пусть каждая
идет своею дорогою; пусть жизнь дрем-
лет в апатии, а поэзия снабжает ее
занимательными снами.— Вот это дру-
гое дело!..
Но худо то, что из этого другого
дела необходимо родится третье, до-
вольно уродливое. Когда между жиз-
нию и поэзиею нет естественной, жи-
вой связи, тогда из их враждебно от-
дельного существования образуется
поддельно-поэтическая и в высшей сте-
пени болезненная, уродливая действи-
тельность. Одна часть общества, верная
своей родной апатии, спокойно дремлет
в грязи грубо материального существо-
вания; зато другая, пока еще меньшая
числительно, но уже довольно значи-
тельная, из всех сил хлопочет устроить
себе поэтическое существование, соче-
тать поэзию с жизнию. Это у них дела-
ется очень просто и очень невинно. Не
видя никакой поэзии в обществе, они
берут ее из книг и по ней соображают
свою жизнь. Поэзия говорит, что лю-
бовь есть душа жизни: итак — надо
любить! Силлогизм верен, само сердце
за него вместе с умом! И вот наш
идеальный юноша или наша идеальная
дева ищет, в кого бы влюбиться. По
долгом соображении, в каких глазах
больше поэзии,— в голубых или черных,
предмет наконец избран. Начинается
комедия — и пошла потеха! В этой ко-
медии есть все: и вздохи, и слезы, и
мечты, и прогулки при луне, и отчаяние,
и ревность, и блаженство, и объясне-
ние,— все, кроме истины чувства... Уди-
вительно ли, что последний акт этой
шутовской комедии всегда оканчивает-
ся разочарованием, и в чем же? — в
собственном своем чувстве, в своей спо-
собности любить?.. А между тем подоб-
ное книжное направление очень естест-
венно: не книга ли заставила доброго,
благородного и умного помещика ман-
ческого сделаться рыцарем Дон Кихо-
том, надеть бумажную кольчугу, взоб-
раться на тощего Росинанта и пуститься
237
отыскивать по свету прекрасную Дуль-
цинею, мимоходом сражаясь с бара-
нами и мельницами? Между поколения-
ми от двадцатых годов до настоящей
минуты сколько было у нас разных
Дон Кихотов? У нас были и есть Дон
Кихоты любви, науки, литературы,
убеждений, славянофильства и еще
бог знает чего, всего не перечесть!
Выше мы говорили об идеальных де-
вах; а сколько можно сказать интерес-
ного об идеальных юношах!..
Белинский В. Г.
Избранные эстетические работы:
В 2 т. М., 1986. Т. 1. С.165—192
Из работы
«Взгляд на русскую литературу
1847 года»
Обыкновенно любовь разделяют на
многие роды и виды; все эти разделения
большею частию нелепы, потому что на-
деланы людьми, которые способнее меч-
тать и рассуждать о любви, нежели
любить. Прежде всего разделяют лю-
бовь на материальную, или чувствен-
ную, и платоническую, или идеальную,
презирают первую и восторгаются вто-
рою... Действительно, есть люди столь
грубые, что могут предаваться только
животным наслаждениям любви, не
хлопоча даже о красоте и молодости;
но даже и эта любовь, как ни груба она,
все же лучше платонической, потому
что естественнее ее: последняя хороша
только для хранителей восточных гаре-
мов... Человек не зверь и не ангел; он
должен любить не животно и не плато-
нически, а человечески. Как бы ни идеа-
лизировали любовь, но как же не ви-
деть, что природа одарила людей этим
прекрасным чувством сколько для их
счастия, столько для размножения и
поддержания рода человеческого. Ро-
дов любви так же много, как много на
земле людей, потому что каждый любит
сообразно с своим темпераментом, ха-
рактером, понятиями и т. д. И всякая
любовь истинна и прекрасна по-своему,
лишь бы только она была в сердце, а не
в голове. Но романтики особенно падки
к головной любви. Сперва они сочиняют
программу любви, потом ищут достой-
ной себя женщины, а за неимением та-
ковой любят пока какую-нибудь: им ни-
чего не стоит велеть себе любить, ведь
у них все делает голова, а не сердце.
Им любовь нужна не для счастья, не для
наслаждения, а для оправдания на деле
своей высокой теории любви. И они лю-
бят по тетрадке и больше всего боятся
отступить хотя от одного параграфа
своей программы. Главная их забота
являться в любви великими и ни в чем
не унизиться до сходства с обыкновен-
ными людьми. И однако ж в любви
молодого Адуева к Наденьке было
столько истинного и живого чувства;
природа заставила на время молчать
его романтизм, но не победила его. Он
бы мог быть счастлив надолго, но был
только на минуту, потому что все сам
испортил. Наденька была умнее его, а
главное, попроще и естественнее. Кап-
ризное, избалованное дитя, она любила
его сердцем, а не головою, без теорий
и без претензий на гениальность; она
видела в любви только ее светлую и
веселую сторону и потому любила как
будто шутя: шалила, кокетничала, драз-
нила Адуева своими капризами. Но он
любил «горестно и трудно», весь зады-
хающийся, весь в пене, словно лошадь,
которая тащит в гору тяжелый воз. Как
романтик, он был и педант: легкость,
шутка оскорбляли в его глазах святое
и высокое чувство любви. Любя, он хо-
тел быть театральным героем. Он скоро
все переболтал с Наденькой о своих
чувствах, пришлось повторять старое,
а Наденька хотела, чтоб он занимал не
только ее сердце, но и ум, потому что
она была пылка, впечатлительна, жаж-
дала нового; все привычное и однооб-
разное скоро наскучило ей. Но к этому
Адуев был человек самый неспособный
в мире, потому что собственно его ум
спал глубоким и непробудным сном:
считая себя великим философом, он не
мыслил, а мечтал, бредил наяву. При
таких отношениях к предмету его любви
ему был опасен всякой соперник,—
пусть он был бы хуже его, лишь бы
только не походил на него и мог бы
иметь для Наденьки прелесть новости,
а тут вдруг является граф, человек с
блестящим светским образованием. Аду-
ев, думая повести себя в отношении
к нему истинным героем, через это самое
повел себя, как глупый, дурно воспитан-
ный мальчишка, и этим испортил все
дело. Дядя объяснил ему, но поздно и
бесполезно для него, что во всей этой
истории был виноват только один он.
Как жалок этот несчастный мученик
своей извращенной и ограниченной на-
туры в последнем его объяснении с
Наденькой и потом в разговоре с дядею!
Страдания его невыносимы; он не мо-
жет не согласиться с доводами дяди, и
между тем все-таки не может понять
дело в его настоящем свете. Как! ему
унизиться до так называемых хитрос-
тей, ему, который затем и полюбил, чтоб
удивить себя и мир своею громадною
страстию, хотя мир и не думал забо-
титься ни о нем, ни о его любви! По его
теории, судьба должна была послать
ему такую же великую героиню, как
он сам, и вместо этого послала легко-
мысленную девчонку, бездушную кокет-
ку! Наденька, которая еще недавно бы-
ла в глазах его выше всех женщин,
теперь вдруг стала ниже всех их! Все
это было бы очень смешно, если б не
было так грустно. Ложные причины про-
изводят такие же мучительные страда-
ния, как и истинные. Но вот мало-пома-
лу он перешел от мрачного отчаяния
к холодному унынию и, как истинный
романтик, начал щеголять и кокетни-
чать «своею нарядною печалью». Про-
шел год, и он уже презирает Наденьку,
говоря, что в ее любви не было нисколь-
ко героизма и самоотвержения. На воп-
рос тетки: какой любви потребовал бы
он от женщины? — он отвечал: «Я бы
потребовал от нее первенства в ее серд-
це; любимая женщина не должна заме-
чать, видеть других мужчин, кроме ме-
ня; все они должны казаться ей невыно-
симы; я один выше, прекраснее (тут он
выпрямился), лучше, благороднее всех.
Каждый миг, прожитый не со мной, для
нее потерянный миг; в моих глазах,
в моих разговорах должна она почер-
пать блаженство и не знать другого;
для меня она должна жертвовать всем:
презренными выгодами, расчетами,
свергнуть с себя деспотическое иго ма-
тери, мужа, бежать, если нужно, на
край света, сносить энергически все
лишения, наконец, презреть самую
смерть,— вот любовь!»
Как эта галиматья похожа на слова
восточного деспота, который говорит
своему главному евнуху: «Если одна из
моих одалиск проговорит во сне муж-
ское имя, которое будет не моим,—
сейчас же в мешок и в море!» Бедный
мечтатель уверен, что в его словах вы-
разилась страсть, к которой способны
только полубоги, а не простые смерт-
ные; и между тем тут выразились толь-
ко самое необузданное самолюбие и
самый отвратительный эгоизм. Ему
нужно не любовницу, а рабу, которую
он мог бы безнаказанно мучить кап-
ризами своего эгоизма и самолюбия.
Прежде чем требовать такой любви от
женщины, ему следовало бы спросить
себя, способен ли сам заплатить такою
же любовью; чувство уверяло его, что
способен, тогда как в этом случае нель-
зя верить ни чувству, ни уму, а только
опыту; но для романтиков чувство есть
единственный непогрешительный авто-
ритет в решении всех вопросов жизни.
Но если бы он и был способен к такой
любви, это бы должно было быть для
него причиною бояться любви и бежать
от нее, потому что это любовь не чело-
веческая, а звериная, взаимное терза-
ние друг друга. Любовь требует свобо-
ды; отдаваясь друг другу по време-
нам, любящиеся по временам хотят
принадлежать и самим себе. Адуев
требует любви вечной, н£ понимая того,
что чем любовь живее, страстнее, чем
ближе подходит она под любимый идеал
поэтов, тем кратковременнее, тем ско-
рее охлаждается и переходит в равноду-
шие, а иногда и в отвращение. И, наобо-
рот, чем любовь спокойнее и тише, то
есть чем прозаичнее, тем продолжитель-
нее: привычка скрепляет ее на всю
жизнь. Поэтическая, страстная лю-
бовь — это цвет нашей жизни, нашей
молодости; ее испытывают редкие, и
только один раз в жизни, хотя после
иные любят и еще несколько раз, да
уж не так, потому что, как сказал не-
мецкий поэт, май жизни цветет только
раз. Шекспир недаром заставил умереть
Ромео и Юлию в конце своей трагедии:
через это они остаются в памяти чита-
теля героями любви, ее апофеозою;
оставь же он их в живых, они представ-
лялись бы нам счастливыми супругами,
которые, сидя вместе, зевают, а иногда
и ссорятся, в чем вовсе нет поэзии.
Но вот судьба послала нашему герою
именно такую женщину, то есть такую
же, как он, испорченную, с выворочен-
ным наизнанку сердцем и мозгом. Сна-
чала он утопал в блаженстве, все забыл,
все бросил, с утра до поздней ночи
просиживал у ней каждый день. В чем
же заключалось его блаженство? В раз-
говорах о своей любви. И этот страст-
ный молодой человек, сидя наедине с
прекрасною молодою женщиною, кото-
рая его любит и которую он любит,
не краснел, не бледнел, не замирал от
томительных желаний; ему довольно
239
было разговоров о взаимной их любви!..
Это, впрочем, понятно: сильная наклон-
ность к идеализму и романтизму почти
всегда свидетельствует об отсутствии
темперамента; это люди бесполые, то
же, что в царстве растений тайнобрач-
ные грибы, например. Мы понимаем это
трепетное, робкое обожание женщины,
в которое не входит ни одно дерзкое
желание, но это не платонизм: это пер-
вый момент первой свежей, девствен-
ной любви,— это не отсутствие страсти,
а страсть, которая еще боится сказаться
самой себе. С этого начинается первая
любовь, но остановиться на этом так же
смешно и глупо, как захотеть остаться
на всю жизнь ребенком и ездить вер-
хом на палочке. Любовь имеет свои за-
коны развития, свои возрасты, как цве-
ты, как жизнь человеческая. У ней есть
своя роскошная весна, свое жаркое ле-
то, наконец, осень, которая для одних
бывает теплою, светлою, и плодород-
ною, для других — холодною, гнилою и
бесплодною. Но наш герой не хотел
знать законов сердца, природы, дейст-
вительности, он сочинил для них свои
собственные, он гордо признавал суще-
ствующий мир призраком,, а созданный
его фантазией призрак — действитель-
но существующим миром. Назло воз-
можности он упорно хотел оставаться
в первом моменте любви на всю жизнь
свою. Однако ж сердечные излияния
с Тафаевой скоро начали утомлять его;
он думал поправить дело предложением
жениться. Коли так, то надо бы было
поторопиться; но он только думал, что
решился, а в самом-то деле ему только
был нужен предмет для новых мечтаний.
Между тем Тафаева начала смертельно
надоедать ему своей привязчивой лю-
бовью; он начал тиранить ее самым
грубым и отвратительным образом за
то, что уже не любил ее. Еще прежде
этого он уж начинал понимать, что
свобода в любви вещь недурная, что
приятно бывать у любимой женщины,
но так же приятно быть вправе прой-
тись по Невскому, когда хочется, ото-
бедать с знакомыми и друзьями, про-
вести с ними вечер,— что, наконец, при
любви можно не бросать и службы.
Измучивши бедную женщину самым
варварским образом, взваливши на нее
всю вину в несчастии, в котором он
был виноват гораздо больше ее,— он
решился, наконец, сказать себе, что он
ее не любит и что ему пора покончить
с ней. Таким образом, его глупый идеал
любви был вдребезги разбит опытом.
Он сам увидел свою несостоятельность
перед любовью, о которой мечтал всю
жизнь свою. Он увидел ясно, что он
вовсе не герой, а самый обыкновенный
человек, хуже тех, кого презирал, что
он самолюбив без достоинств, требова-
телен без прав, заносчив без силы, горд
и надут собою без заслуги, неблаго-
дарен, эгоист. Это открытие словно гро-
мом прошибло его, но не заставило его
искать примирения с жизнью, пойти
настоящим путем. Он впал в мертвую
апатию и решился отомстить за свое
ничтожество природе и человечеству,
связавшись с животным Костиковым и
предавшись пустым удовольствиям, без
всякой охоты к ним...
Белинский В. Г. Избранные эстетические рабо-
ты: В 2 т. Т. 2. С. 384—389
А. И. ГЕРЦЕН
Из статьи «По поводу одной драмы»
Но нынче, когда нет авторитета, под
который дух критики не делал бы опыта
подкопаться, можно и самую златовла-
сую Афродиту потребовать к трибуналу,
если судья только не боится ее красо-
ты. Я, с своей стороны, готов быть луч-
ше Антонием, нежели Октавианом, и на-
верное, не велю покрыться Клеопатре,
лишь бы встретиться с нею; однако ж
осмеливаюсь звать на правеж ее, из пе-
ны морской рожденную!
Существовать — величайшее благо;
любовь раздвигает пределы индивиду-
ального существования и приводит в
сознание все блаженство бытия;
любовью жизнь восхищается собою;
любовь — апофеоза жизни. Лукреций
всю природу называет торжественным
празднеством любви, брачным пиром,
для которого цветы развертывают свои
прекрасные венчики, наполняют благо-
уханием воздух, птицы покрываются
красивыми перьями и пр. Любовь чело-
веческая — еще более апофеоза самой
любви, так как вообще человеческое
есть апофеоза естественного. Приро-
да оканчивается взором юноши и девы,
любящих друг друга. Этим взором она
страстно понимает всю бесконечную
красоту свою, им она оценила себя; да-
лее она идти не может — далее другое
царство; она совершила свое, подняла
240
форму до соответствия духу, раздвои-
лась, и, взглянув высшими представи-
телями своего дуализма, она поняла вы-
разительность своей красоты; личности,
в немом восторге друг от друга, в тор-
жественном упоении взаимного созер-
цания, отрешились от себя. Они сняли
противоположность свою любовью и
между тем не совпадают для того, чтоб
наслаждаться друг другом, для того,
чтоб жить друг в друге. И с этим мгно-
вением восторга и поклонения бытию
соединена великая тайна возникнове-
ния, обновления юным отжившего. Лю-
бовь — пышный, изящный цветок, вен-
чающий и оканчивающий индивидуаль-
ную жизнь; но он, как все цветы,
должен быть раскрыт одною стороной,
лучшей стороной своей к небу — всеоб-
щего. Цветок питается из земли и из
солнца; от этого в нем земное так чудно
хорошо. Любовь — один момент, а не
вся жизнь человека; любовь венчает
личную жизнь в ее индивидуальном зна-
чении; но за исключительною личностью
есть великие области, также принадле-
жащие человеку или, лучше, которым
принадлежит человек и в которых его
личность, не переставая быть лично-
стью, теряет свою исключительность.
Монополию любви надобно подорвать
вместе с прочими монополиями. Мы от-
дали ей принадлежащее, теперь ска-
жем прямо: человек не для того только
существует, чтоб любиться; неужели
вся цель мужчины — обладание такою-
то женщиной, вся цель женщины — об-
ладание таким-то мужчиною? — Ни-
когда! Как неестественна такая жизнь,
всего лучше доказывают герои почти
всех романов. Что за жалкое, потерян-
ное существование какого-нибудь Вер-
тера ’ — чтоб указать на знаменитость;
сколько сумасшедшего и эгоистического
в нем, при всей блестящей стороне, ко-
торую всегда придает человеку сильная
страсть. Не должно ошибаться: это
блеск очей лихорадочного; он имеет
в себе магнетическое, притягивающее,
а между тем он выражает не огонь жиз-
ни, а пламя, разрушающее ее. При всех
поэтических выходках Вертера вы ви-
дите, что эта нежная, добрая душа не
может выступить из себя; что, кроме
маленького мира его сердечных отно-
шений, ничто не входит в его лиризм!
у него ничего нет ни внутри, ни вне, кро-
ме любви к Шарлотте, несмотря на то
что он почитывает Гомера и Оссиана.
Жаль его! Я горькими слезами плакал
над его последними письмами, над под-
робностями его кончины. Жаль его,—
а ведь пустой малый был Вертер! Срав-
ните его или Эдуарда2 и всех этих
страдателей — с широко развернутыми
людьми, у которых субъективному ке-
сарю отдана богатая доля, но и доля
общечеловеческая не забыта; сравните
их с Карлом Моором, с Максом Пик-
коломини, с Теллем 3, наконец, с этим
добрым патриархальным отцом семей-
ства, с этим энергическим освободи-
телем своего отечества. И, чтоб не
обидеть Гёте, сравните с архитектором
в «Wahlverwandschaft»4, и вы ясно
увидите, что я хочу сказать. Лю-
бовь вошла великим элементом в их
жизнь, но не поглотила, не всосала
в себя других элементов. Они любовью
не отрезались от всеобщих интересов
гражданственности, искусства* науки;
напротив, они внесли все одушевление
ее, весь пламень ее в эти области и, на-
оборот, ширину и грандиозность этих
миров внесли в любовь. Оттого любовь
их, счастлива или нет, но не вырожда-
ется в помешательство. Помнится, Тис-
со, в известной книге своей 5 о некото-
рого рода самоудовлетворении, сказал:
«Природа жестоко мстит оскорбляю-
щим ее законы; эта месть лежит в самом
отступлении от бытия, в которое должен
развиться организм, и есть физическое
последствие его». Великая истина! Че-
ловек должен развиться в мир всеоб-
щего; оставаясь в маленьком, частном
мире, он надевает китайские башмаки:
чему дивиться, что ступать больно, что
трудно держаться на ногах,’что органы
уродуются? чему дивиться, что жизнь,
не сообразная цели, ведет к страдани-
ям? Самые эти страдания — громкий
голос, напоминающий, что человек
сбился с дороги.
Но я предвижу возражение: этот мир
всеобщих интересов, эта жизнь общест-
венная, художественная, сциентифи-
ческая,— все это для мужчины; а у бед-
ной женщины ничего нет, кроме ее се-
мейной жизни. Она должна жить исклю-
чительно сердцем; ее мир ограничен
спальней и кухней... Странное дело! де-
вятнадцать столетий христианства не
могли научить людей понимать в жен-
щине человека. Кажется, гораздо муд-
ренее понять, что Земля вертится
около Солнца, однако поспорили, да и
согласились; а что женщина человек —
241
в голову не помещается! Однако ж учас-
тие женщины в высшем мире было приз-
нано религией. «Марфа, Марфа, ты
печешься о многом, а одно потребно,
Мария избрала благую часть»6. На
женщине лежат великие семейные обя-
занности относительно мужа — те же са-
мые, которые муж имеет к ней, а звание
матери поднимает ее над мужем, и тут-
то женщина во всем ее торжестве: жен-
щина больше мать, чем мужчина отец;
дело начального воспитания есть дело
общественное, дело величайшей важ-
ности, а оно принадлежит матери. Мо-
жет ли это воспитание быть полезно,
если жизнь женщины ограничить спаль-
ней и кухней? Почему римляне так ува-
жали Корнелию, мать Гракхов?.. Во-
вторых, ее семейное призвание никоим
образом не мешает ее общественному
призванию. Мир религии, искусства,
всеобщего — точно так же раскрыт
женщине, как нам, с тою разницей, что
она во все вносит свою грацию, непре-
одолимую прелесть кротости и любви.
Вся история Италии не совершилась
ли под беспрерывным влиянием жен-
щин? Не доказали ли они мощь гени-
альности своей на престоле, как Екате-
рина II, и на плахе, как Ролан? Нужны
ли доказательства людям, которые сво-
ими глазами видели Сталь, Рахель, Бет-
тину и теперь еще видят исполинский
талант гениальной женщины? 7 Но в
сторону эти исключительные явления:
обращаю внимание на факт, известный
всем, находящийся у каждого перед
глазами. Откуда девицы имеют необык-
новенный такт поведения, уменье себя
держать, верный смысл в делах жизни?
Воспитание их ограничено гаремным
заключением, а между тем их быстро
понимающей натуре достаточно не-
сколько шагов по полю жизни, чтоб вы-
разуметь ее, чтоб приобрести esprit de
conduite *, до которого мужчина выра-
батывается полжизни самым скорбным
путем падений, разврата, разорений,
обид, унижений и бог знает чего. Этот
факт, совершенно всеобщий, доказыва-
ет ли подчиненность женщины мужчи-
нам в отношении ума или напротив?
Какое же мы имеем право отчуждать их
от мира всеобщих интересов? Я скажу,
как Розина 8, когда ей Бартоло доказы-
вал, что муж может распечатывать
письма жены: «Mais pourquoi lui don-
* Линию поведения (фр.).
neraiton la preference d’une indignite
qu’on ne fait a personne?» * В дикие
времена феодализма (которые представ-
ляются такими поэтическими, чистыми
у наших романтиков) рыцари имели
обыкновение в своих поместьях выби-
рать маленьких девочек, обещавших
красоту, и запирать в особое отделение,
где за их нравственностью был строгий
надзор; из этих рассадников брали они
себе, по мере надобности, любовниц.
Так рассказывает очевидец—Бран-
том 9. Нынче такого грубого и отвра-
тительного уничижения женщины нет.
А не правда ли, что-то родственное этим
хозяйственным запасам осталось в вос-
питании девиц исключительно в невес-
ты? Мысль, что она сама в себе ника-
кой цели не имеет, кроме замужества,
право, не нравственна и не пристойна.
Я почти все сказал, что хотел сказать
по поводу одной драмы: следовало
бы остановиться; но характер Griibele-
ien 10 именно таков, что они до тех пор
тянутся, пока внешняя причина натол-
кнет на что-нибудь другое или напом-
нит, что пора кончить. Теперь, когда
следовало положить перо, мне пришло в
голову еще кое-что о любви.
Любовь почти всегда поэтами поется
сквозь слезы, покрытая какою-то траур-
ною мантией, заменившей алое покры-
вало. Вместо радостной улыбки у них
скрежет зубов; вместо юного румян-
ца — бледные щеки. Откуда взялся в
любви, в этом торжественном, радост-
ном чувстве мучительно грустный, раз-
дирающий душу характер? Это насле-
дие мечтательности средних веков и гер-
манизма: для романтизма нет счастия
выше несчастия, нет радости выше скор-
би и грусти; все человеческое получи-
ло тогда судорожно болезненное на-
правление: так простые южные болезни
получают на севере чрезвычайно слож-
ное нервичное, желчевое свойство. То
было время убиения всего естественного
и развития всего противоестественного,
время вечного противоречия слов и де-
ла; оно, мрачное, сосредоточенное, веч-
но обращенное на себя, занимающееся
собою, раздуло в струи адского огня
кроткий пламень любви. Мир действи-
тельный был в пренебрежении: жили в
мечтах, отреклись от естественных вле-
* Но почему давать ему право совершать
недостойные поступки, которого не дают никому?
(ФР-)>
242
чений и воцарили вместо их новые, по-
рожденные от беззаконной смеси крови
и духа,— таково понятие чести, дове-
денное до безумного себяобоготворе-
ния; такова платоническая любовь —
натянутое одухотворение истинной люб-
ви. Словом, романтическое воззрение
представляет, как телескоп, весь мир
вверх ногами; внутреннее у него постав-
лено вдали, духовное исполнено чувст-
венности, чувственность одухотворена.
С таким настроением души, при вечном
разрыве с истинною жизнью, страсти
получили тем ужаснейшее развитие, что
они были неестественны. Нельзя отри-
цать сильную увлекательность роман-
тизма; туманность его, бегущая ясности
и разума, стремление, не знающее пре-
дела и цели, искусственная чистота,
восторженная нежность, речь, которая,
как музыка, больше намекает, нежели
высказывает,— все вместе захватывает
душу особенно юную, девственную. Ро-
мантизму шла так же хорошо платони-
ческая, несчастная любовь, как роман-
тизм шел средним векам. Но время его
миновало, поэты-романтики знать это-
го не хотят. А между тем, представьте
вы себе, вместо изящного образа рыца-
ря Тогенбурга, закованного в железо,
с крестом на груди11,— представьте
г. Тогенбурга в пальто и резиновых ка-
лошах, проводящего жизнь где-нибудь
в Париже, Лондоне, Брюсселе на улице,
дожидаясь, «как стукнет окно»,— и вам
сделается ужасно смешно...
Мечтательность, романтизм, платони-
ческая любовь — все это в наше время
очень хорошо при переходе из отро-
чества в юношество. Душа моется,
расправляет крылья в этом фантасти-
ческом море, в этом упоительном полу-
мраке. Но остаться навек мечтательно
вздыхающим безнадежно по ней, стре-
мящимся и возносящимся, не видя, что
под ногами делается, что над головою
гремит?.. Как люди, вечно занятые су-
етою ежедневности, бессознательно вле-
комые общим движением, совершенно
внешние и ограниченные, вышли с од-
ной стороны из жизни истинно челове-
ческой, так мечтатели, исполненные не-
определенной тоски, сердечных страда-
ний, боящихся грубых прикосновений
действительности, в другую сторону
вышли из жизни. Первые возвратились
в состояние животных или не дошли
еще до человеческого; они довольны
своею жизнью на скотном дворе. Вторые
вышли из человеческой жизни в какую-
то степь, по которой сколько ни прой-
дешь, столько же остается. Те не могут
прийти в себя, эти выйти из себя не мо-
гут. Жизнь не для них; это два бере-
га ее — она величественно течет между
ними. На мечтателей часто клеплют глу-
бину души, неизвестную нам, профанам:
там «покоится не одна прекрасная жем-
чужина», да они ее выковырять не мо-
гут, и слов нет высказать, и звуков нет
спеть... Знаете ли, что мне подчас при-
ходит в голову? глубина эта похожа на
то, что, если б выкопать колодезь до
центра земли и все продолжать копать,
каждый шаг глубже был бы шагом бли-
же к поверхности.
Г е р ц е н А. И.
Эстетика. Критика.
Проблемы культуры. М., 1987. С. 131—136
И. В. СТАНКЕВИЧ
Из «Моей метафизики»
Любовь. Друг мой! Для меня с этим
словом разгадана тайна жизни. Жизнь
есть любовь. Вечные законы ее и вечное
их исполнение — разум и воля. Жизнь
беспредельна в пространстве и времени,
ибо она есть любовь. С тех пор как
началась любовь, должна была начать-
ся жизнь, покуда есть любовь, жизнь не
должна уничтожиться, поелику есть лю-
бовь, и жизнь не должна знать преде-
лов. Если нужны слабые сравнения,—
это теплота, все расширяющаяся, это
свет незаходимый, все поддерживаю-
щий; это цвет, которым украшается
природа в глазах наших, это огонь, из
которого все выгорает и в который все
обращается. Мир вечен, ибо любовь
не кончится; не кончится, ибо она
есть...
...Жизнь есть любовь, любовью под-
держивается жизнь в неделимых (она у
них средство размножения); в таком
случае, любовь есть средобежная сила
природы; ею примыкает последнее зве-
но творения к началу, в нем повторяю-
щемуся, следовательно, любовь есть са-
мовозвратная сила природы — безна-
чальный и бесконечный радиус в круге
мироздания.
Станкевич Н. В. Стихотворения. Трагедия.
Проза. Спб., 1890. С. 153
243
П. Л. ЛАВРОВ
Из «Очерков вопросов
практической философии»
5. Страх и самоотвержение
Но в личности существует еще нача-
ло, подчиняющее ее другой, действи-
тельной или воображаемой личности, и
подчиняющее добровольно, так что дос-
тоинство первой в ее собственных гла-
зах остается ненарушимым. Это — са-
моотвержение. Страх предполагает не-
возможность борьбы и заменяется борь-
бой в самых разнообразных видах, как
только ум допускает, что она возможна.
Самоотвержение есть отвращение от
борьбы даже тогда, когда ум видит яс-
ное ее удобство и неизбежный успех. Са-
моотвержение есть желание подчинить-
ся тому, кого мы считаем выше себя.
Самоотвержение можно бы назвать
тождественным с любовью, если из это-
го последнего чувства выделим мыслен-
но, как делают весьма многие писатели,
органическую привязанность, проявля-
ющуюся в двух видах: как половое же-
лание и как родительская забота; но
злоупотребление словом любовь много-
численными авторами, о нем говорив-
шими, делает весьма трудным его введе-
ние в правильную теорию. Большею
частью любовью называют всякую при-
вязанность одного существа к другому,
достаточно сильную, чтобы превзойти
все привязанности первого существа к
остальным, но большинство также до-
пускает одновременное присутствие
любви к женщине, к детям, к родителям,
к друзьям, к человечеству, к высшему
существу, пожалуй, даже любовь к из-
вестному роду занятий. Почти никто не
затрудняется употребить это слово в са-
мых разнообразных случаях, так что в
практике оно делается тождественным с
весьма сильной привязанностью. Но са-
мая неопределенность эпитета, весьма
сильная, делает понятие ненаучным и
заставляет исключить слово любовь из
точной терминологии, предоставляя его
лишь области общественного разгово-
ра. Не должно заключать отсюда с Ге-
гелем, что это «чудовищное понятие».
Весьма легко было бы дать ему опреде-
ление, ограничив его употребление; но
это имело бы следствием двусмыслен-
ность, потому что слова, употребляемые
всеми ежедневно, сильнее живут в об-
щественном сознании, чем термины на-
уки. Для нашего исследования мы
должны устранить это понятие, потому
что отношение его к эгоистическим вле-
чениям остается неопределенным, изме-
няясь не только в разных личностях,
но и в одной и той же личности с тече-
нием времени и обязательств. Рассмат-
ривая любовь как весьма сильную или
даже сильнейшую привязанность, мы
этим самым признаем ее значительную
изменчивость. Во многих натурах эта
привязанность есть одно из эгоистиче-
ских побуждений: цель ее есть плотское
наслаждение, удовольствие ума или во-
ображения, подчинение себе другой
личности. В других она доходит до край-
него самоотвержения, до совершенного
забвения собственного достоинства.
Всякий любит настолько, насколько
развита его натура, и по мере разви-
тия и порчи его натуры развивается или
портится его способность любить.
Весьма тонкая черта отделяет здесь
себялюбивую защиту личного наслаж-
дения от внезапно проснувшегося поры-
ва самоотвержения. Иногда существо,
на которое мы привыкли смотреть как
на низшее, в данное мгновение развер-
тывает перед нами все свое достоинство,
и перед этим достоинством наше собст-
венное теряет для нас свое значение.
Тогда мы переносим все эгоистическое
стремление к расширению своего Я в это
чуждое нам существо; мы готовы всем
жертвовать для него, потому что
признаем его высшим, потому что счи-
таем его существование, его удовольст-
вие, его достоинство несравненно выше
собственного. Перенося идеально все
собственное достоинство в чужое су-
щество, мы радуемся его радостью,
грустны его грустью, значительны его
заслугами, развиваемся в его развитии
живем его жизнью и ставим себе в выс-
шее достоинство именно сознание, что
наше Я должно забывать себя перед
этим высшим существом. Это — самоот-
вержение.
Из предыдущего виден уже процесс,
посредством которого эгоистическая
личность достигает самоотвержения.
Сначала чужое существо нам дорого
как дополнение нашего благосостояния,
нашего достоинства; мы готовы при-
нести жертвы для его сохранения, пото-
му что оно нам нужно. Вследствие твор-
ческого процесса идеализации мы при-
знаем, что нам нужно лишь то, что имеет
самостоятельное достоинство. Чем су-
244
щество нам дороже, тем это самостоя-
тельное достоинство растет в глазах на-
ших. Мало-помалу оно подчиняет себе,
в нашем сознании, все наши понятия
о нашем личном наслаждении. Подчи-
няясь ему, мы невольно стараемся оп-
равдаться перед собственным достоинст-
вом. Тогда творчество развертывает пе-
ред нами идеал самоотвержения. Наше
достоинство, говорит оно, заключается
в знании того, что истинно, и в действии,
сообразном этому знанию; поэтому мы
не унизились, но возвысились, признав
высшим то, что действительно выше нас,
и подчиняя нашу волю той, которую
мы действительно признали высшею.
Самоунижение, самоотрицание делает-
ся добродетелью, долгом, заслугой.
То, что оскорбляло наше достоинство,
что возбуждало наше отвращение, де-
лается именно венцом нашего достоин-
ства.
Всякая сильная привязанность в луч-
ших личностях ведет к самоотвержению.
Если человек не доходит до полного
заклания собственного достоинства в
честь чужого, то все-таки удовольствие,
достоинство любимого существа дела-
ется для него столь дорогим, что он
находит наслаждение в принесении ему
в жертву более или менее значительной
части своих эгоистических удовольст-
вий, следовательно, подчиняет частью
свое Я другому, внешнему Я, в котором
живет помощью идеализации. Эта спо-
собность расширения своего достоинст-
ва помощью перенесения его в чужое во
все времена так поражала человека,
особенно среди массы личностей, неспо-
собных к этому расширению, ограничен-
ных всегда своими эгоистическими
стремлениями, что человек видел в ней
большею частью высшую способность,
идеал, за которым уже ничего нет. По-
этому нравственные философы разных
школ, начиная с Кхунцзы до Шопенгау-
эра, ставили самоотвержение весьма
высоко. Особенно в школах, вышедших
из христианства, оно получило огромное
преобладающее значение, и до сих пор
под именем учения любви оно поддер-
живается множеством писателей.
Лавров П. Л. Философия и социология.
Избр. произв. В 2 т.
М., 1965. Т. 1. С. 394—399
Из «Исторических писем»
Первый крепкий человеческий союз,
материнский род, заключал в себе, по
необходимости, все общественные функ-
ции, старался одновременно удовлетво-
рить всем потребностям личности. То же
самое положение дел продолжалось,
когда род материнский, перейдя в род
отцовский, выработал патриархальные
семьи. Бедность культурного развития
имела следствием, что эта обществен-
ная форма должна была удовлетво-
рить разом и потребности воспитания
растущего поколения, и потребности
экономического обеспечения личностей,
и потребности защиты их от внешних
врагов, и потребности ограждения од-
ной личности семьи от насилия другой,
и потребности накопления знания, и
потребности творчества. Главы рода
или патриархальной семьи оказались ра-
зом и руководителями детей, и всесто-
ронними промышленниками, политиче-
скими деятелями, судьями, хранителя-
ми преданий теоретических и практиче-
ских, лириками в молитве, эпиками в
мифе, актерами в культе, и все это пото-
му лишь, что родовые связи дали им оп-
ределенное положение в их племени.
Привычка и предание облекли семейную
связь в ее сложной патриархальной
форме поэтическою прелестью, величи-
ем священного союза, бронею закона,
путами общественного мнения. В то же
время аскетизм отрицал не только су-
ществующие культурные формы семьи,
но признавал половое влечение осквер-
нением человеческого достоинства и
проповедовал воздержание от половой
связи. Результатом ложной идеализа-
ции семьи явилось страшное злоупот-
ребление власти главы семьи, обраще-
ние брака — в куплю и продажу, под-
чинения детей родителям — в рабство;
явился в семье разврат под маскою при-
личия, превзошедший все излишества
явного разврата; она дошла до уничто-
жения в своей среде всяких человеч-
ных отношений, предоставляла разгул
лишь лицемерию и унижению личности.
Точно так же аскеты, проповедовавшие
воздержание от половой связи, не могли
уничтожить полового влечения, если не
прибегали к радикальным мерам скоп-
цов. И здесь было лишь два исхода:
или искажение человеческой природы,
или лицемерие, прикрывающее еще бо-
лее изысканное влечение к тому, что яв-
245
но отрицалось. Большинство фанати-
ческих сектантов, пошедших этим пу-
тем, пришло к искажению физического
организма человека; но иным, например
шекерам \ по-видимому, удалось иска-
зить человека в этом отношении психи-
чески. Там же, где фанатизм перестал
действовать, воцарилось лицемерие и
под ангельскою одеждою монахов и мо-
нахинь, отрекшихся от всего плотского,
часто скрывалось еще более животных
побуждений, чем среди мирян. Знаме-
нитые процессы в этом случае доказали,
что так называемые убежища чистоты
делались на самом деле аренами ор-
гий, прошедших не только все ступени
естественных потребностей, но загля-
нувших весьма далеко и в область вле-
чений, которые новая Европа признала
противоестественными. Случалось и то,
что мистическое отрицание половых
влечений мирилось в восторженных эк-
стазах некоторых сектантов с искус-
ственным преувеличением этих самых
влечений. Во всех этих случаях мы ви-
дим, что аскетизм вызывал среди об-
щества появление лживых стремлений
в группах людей, имевших специальное
назначение отрицать или искажать ос-
новное влечение человеческой природы
и ставивших себе это в заслугу.
Физиология доказывала неестествен-
ность аскетизма; политическая эконо-
мия доказывала его разорительность
для общества; история доказывала при-
зрачность его преданий и его несостоя-
тельность в проведении собственного
идеала.
Взамен этих ложных идеалов, бледне-
ющих под лучами критической мысли,
настоящая идеализация половых влече-
ний шла именно указанным выше пу-
тем — требованием искренности. Как
физиологическое влечение это был неот-
рицаемый естественный факт. Он делал-
ся фактом работы мысли как свобод-
ный выбор. С давних времен этот
выбор идеализирован эстетически, как
выбор во имя влечения к красоте. Прог-
ресс идеализации заключается лишь в
том, что красота или привлекательность
обратились по мере работы мысли лишь
в повод к выбору, а его настоящею ос-
новою стало умственное и нравственное
достоинство. Идеализация любви — не-
зависимо от семейной связи и назло ас-
кетизму — воспевалась чуть ли не так
же давно, как сохранились следы чело-
веческого слова; но она постоянно зву-
чала чем-то ложным, когда рядом с пес-
нями Саади, трубадуров, миннезинге-
ров, рядом с мадригалами XVII и XVIII
веков, с лирическими излияниями совре-
менников Шиллера существовали куль-
турные привычки гаремной жизни, бра-
ков по воле сюзерена, по воле роди-
телей, по торговым расчетам и когда
брак и любовь вызывали одинаково
представления вечной обязательности.
Пока женщина стояла в патриархаль-
ной семье ниже мужчины и по культур-
ным привычкам, и по развитию мысли,
до тех пор нравственные идеалы оста-
вались различны для любящих и, следо-
вательно, идеализация взаимного вле-
чения не представляла следа равно-
правности. Женщина стремилась найти
в мужчине нравственный идеал силы,
ума и энергии характера, общественно-
го влияния и гражданской деятельно-
сти, но этот идеал был для нее не
идеалом, а идолом, потому что сама она
отказывалась от его осуществления в
жизни. Мужчина искал в женщине
только эстетический идеал красоты и
грации, считая этот самый идеал унизи-
тельным для себя и допуская в себе да-
же грубость форм как элемент достоин-
ства. Поэтому со стороны женщины не
могло быть и речи о правильной идеали-
зации полового влечения. Осужденная
на поклонение идолу, заключавшему,
впрочем, правомерное влечение к нрав-
ственной силе, она несла в этом случае
весь гнет обязательных культурных
форм семьи. Вся работа мысли в процес-
се идеализации путем правомерного
влечения к красоте приходилась на вы-
году мужчине, которому культура при-
своила право свободного выбора. На-
стоящая идеализация взаимной любви
возможна лишь с того времени, ког-
да женщина вызывает к себе уваже-
ние во имя того же самого идеала
нравственного достоинства, который
поставлен и для мужчины. Тогда союз
любви представляется обоюдным сво-
бодным выбором двух существ, взаим-
но привлеченных физиологически и
сближающихся потому, что каждый
уважает в другом человеческое дос-
тоинство в его всестороннем про-
явлении. Физиологическое влечение
остается правомерною основою сбли-
жения личностей, но оно подверга-
ется законной и человечной идеализа-
ции; союз личностей упрочивается тем,
что, стремясь к одинаковым нравствен-
246
ным идеалам, они своим союзом вза-
имно совершенствуют и развивают друг
друга. Это самое обращает случайное
влечение в прочное нравственное сбли-
жение, не навязанное извне, не обяза-
тельное во имя культурных привычек и
преданий, но выработанное самими лич-
ностями. Внешняя обязательность пе-
рестает иметь какое-либо значение пред
более крепкою связью. Взаимное уваже-
ние делает связь святынею, причем сво-
бода отношений устраняет всякое лице-
мерие, а взаимное доверие делает соеди-
няющиеся личности наиболее способ-
ными к взаимной помощи и в эконо-
мической борьбе, и в работе мысли, и в
общественном деле, и в педагогических
обязанностях к растущему поколению.
При ее правильной, научной идеализа-
ции задача семьи в настоящем имеет
две стороны, причем каждая из них
берет в соображение необходимые
условия естественных потребностей,
опирается на искренность свободного
аффекта и ставит обязательную цель че-
ловеческой деятельности во имя спра-
ведливости. Половое влечение как
неизбежный источник; личная симпатия
как интимная связь, свободно опреде-
ляющая выбор; взаимное развитие двух
равноправных существ для участия в
прогрессивной деятельности общества
как социальная цель — вот одна сторо-
на семейного идеала современности.
Воспитание ребенка взрослым как неиз-
бежный источник; подготовка воспита-
теля к делу воспитания как личное вле-
чение, свободный выбор любимого заня-
тия; развитие в будущем человеке мыс-
ли, способной к критической работе,
убеждения, готового на самоотвержен-
ное дело, как общественная обязан-
ность — вот другая сторона того же
идеала.— Таким образом, искреннее
отношение к естественному влечению,
устраняя призрачные и лживые куль-
турные формы, ставит перед семьею
(если это название будет удержано)
новый идеал, выработанный мыслию,
идеал, имеющий все достоинства преж-
них идеалов семьи, но охраняющий
в высшей мере ее прочность, так как он
опирается на научные данные, на тре-
бования справедливости, на достоинст-
во человеческой личности.
Лавров П. Л. Философия и социология.
Избр. произв. В 2 т. Т. 2. С. 155—160
Л. Н. ТОЛСТОЙ
Послесловие к «Крейцеровой сонате»
Я получил и получаю много писем
от незнакомых мне лиц, просящих меня
объяснить в простых и ясных словах
то, что я думаю о предмете написан-
ного мною рассказа под заглавием
«Крейцерова соната». Попытаюсь это
сделать, то есть в коротких словах вы-
разить, насколько это возможно, сущ-
ность того, что я хотел сказать в этом
рассказе, и тех выводов, которые, по мо-
ему мнению, можно сделать из него.
Хотел я сказать, во-первых, то, что в
нашем обществе сложилось твердое, об-
щее всем сословиям и поддерживаемое
ложной наукой убеждение в том, что
половое общение есть дело необходимое
для здоровья и что так как женитьба
есть дело не всегда возможное, то и по-
ловое общение вне брака, не обязыва-
ющее мужчину ни к чему, кроме денеж-
ной платы, есть дело совершенно естест-
венное и потому долженствующее быть
поощряемым. Убеждение это до такой
степени стало общим и твердым, что
родители, по совету врачей, устраивают
разврат для своих детей; правительст-
ва, единственный смысл которых состо-
ит в заботе о нравственном благосостоя-
нии своих граждан, учреждают разврат,
то есть регулируют целое сословие жен-
щин, долженствующих погибать те-
лесно и душевно для удовлетворения
мнимых потребностей мужчин, а холо-
стые люди с совершенно спокойной со-
вестью предаются разврату.
И вот я хотел сказать, что это нехоро-
шо, потому что не может быть того,
чтобы для здоровья одних людей можно
бы было губить тела и души других
людей, так же как не может быть того,
чтобы для здоровья одних людей нужно
было пить кровь других.
Вывод же, который, мне .кажется, ес-
тественно сделать из этого, тот, что под-
даваться этому заблуждению и обману
не нужно. А для того, чтобы не под-
даваться, надо, во-первых, не верить
безнравственным учениям, какими бы
они'ни поддерживались мнимыми нау-
ками, а во-вторых, понимать, что вступ-
ление в такое половое общение, при
котором люди или освобождают себя от
возможных последствий его — детей,
или сваливают всю тяжесть этих послед-
ствий на женщину, или предупреждают
возможность рождения детей,— что та-
кое половое общение есть преступление
самого простого требования нравствен-
ности, есть подлость, и что потому холо-
стым людям, не хотящим жить подло,
надо не делать этого.
Для того же, чтобы они могли воздер-
жаться, они должны, кроме того что
вести естественный образ жизни: не
пить, не объедаться, не есть мяса и не
избегать труда (не гимнастики, а утом-
ляющего, не игрушечного труда), не до-
пускать в мыслях своих возможности
общения с чужими женщинами, так же
как всякий человек не допускает такой
возможности между собой и матерью,
сестрами, родными, женами друзей.
Доказательство же того, что воздер-
жание возможно и менее опасно и вред-
но для здоровья, чем невоздержание,
всякий мужчина найдет вокруг себя
сотни.
Это первое.
Второе то, что в нашем обществе,
вследствие взгляда на любовное обще-
ние не только как на необходимое усло-
вие здоровья и на удовольствие, но и
как на поэтическое, возвышенное благо
жизни, супружеская неверность сдела-
лась во всех слоях общества (в кресть-
янском особенно, благодаря солдат-
ству) самым обычным явлением.
И я полагаю, что это нехорошо. Вы-
вод же, который вытекает из этого, тот,
что этого не надо делать.
Для того же, чтобы не делать этого,
надо, чтобы изменился взгляд на плот-
скую любовь, чтобы мужчины и женщи-
ны воспитывались бы в семьях и общест-
венным мнением так, чтобы они и до
и после женитьбы не смотрели на влюб-
ление и связанную с ним плотскую лю-
бовь как на поэтическое и возвышенное
состояние, как на это смотрят теперь,
а как на унизительное для человека
животное состояние, и чтобы нарушение
обещания верности, даваемого в браке,
казнилось бы общественным мнением по
крайней мере так же, как казнятся им
нарушения денежных обязательств и
торговые обманы, а не воспевалось бы,
как это делается теперь, в романах,
стихах, песнях, операх и т. д.
Это второе.
Третье то, что в нашем обществе,
вследствие опять того же ложного зна-
чения, которое придано плотской любви,
рождение детей потеряло свой смысл и,
вместо того, чтобы быть целью и оправ-
данием супружеских отношений, стало
помехой для приятного продолжения
любовных отношений, и что потому и
вне брака и в браке, по совету служи-
телей врачебной науки, стало распрост-
раняться употребление средств, лишаю-
щих женщину возможности деторожде-
ния, или стало входить в обычай и при-
вычку то, чего не было прежде и теперь
еще нет в патриархальных крестьянских
семьях: продолжение супружеских от-
ношений при беременности и кормлении.
И полагаю я, что это нехорошо. Нехо-
рошо употреблять средства против рож-
дения детей, во-первых, потому, что это
освобождает людей от забот и трудов
о детях, служащих искуплением плот-
ской любви, а во-вторых, потому, что
это нечто весьма близкое к самому про-
тивному человеческой совести дейст-
вию — убийству. И нехорошо невоздер-
жание во время беременности и кормле-
ния, потому что это губит телесные,
а главное — душевные силы женщины.
Вывод же, который вытекает из этого,
тот, что этого не надо делать. А для
того, чтобы этого не делать, надо по-
нять, что воздержание, составляющее
необходимое условие человеческого до-
стоинства при безбрачном состоянии,
еще более обязательно в браке.
Это третье.
Четвертое то, что в нашем обществе,
в котором дети представляются или по-
мехой для наслаждения, или несчастной
случайностью, или своего рода наслаж-
дением, когда их рождается вперед оп-
ределенное количество, эти дети воспи-
тываются не ввиду тех задач человечес-
кой жизни, которые предстоят им как
разумным и любящим существам, а
только ввиду тех удовольствий, которые
они могут доставить родителям. И что
вследствие этого дети людей воспиты-
ваются как дети животных, так что
главная забота родителей состоит не
в том, чтобы приготовить их к достойной
человека деятельности, а в том (в чем
поддерживаются родители ложной нау-
кой, называемой медициной), чтобы как
можно лучше напитать их, увеличить
их рост, сделать их чистыми, белыми,
сытыми, красивыми (если в низших
классах этого не делают, то только по
необходимости, а взгляд один и тот же).
И в изнеженных детях, как и во всяких
перекормленных животных, неестест-
венно рано появляется непреодолимая
248
чувственность, составляющая причину
страшных мучений этих детей в отрочес-
ком возрасте. Наряды, чтения, зрелища,
музыка, танцы, сладкая пища, вся об-
становка жизни, от картинок на короб-
ках до романов и повестей и поэм, еще
более разжигают эту чувственность, и
вследствие этого самые ужасные поло-
вые пороки и болезни делаются обыч-
ными условиями вырастания детей обо-
его пола и часто остаются и в зрелом
возрасте.
И я полагаю, что это нехорошо. Вы-
вод же, который можно сделать из это-
го, тот, что надо перестать воспитывать
детей людей, как детей животных, и для
воспитания людских детей поставить
себе другие цели, кроме красивого, вы-
холенного тела.
Это четвертое.
Пятое то, что в нашем обществе, где
влюбление между молодым мужчиной и
женщиной, имеющее в основе все-таки
плотскую любовь, возведено в высшую
поэтическую цель стремлений людей,
свидетельством чего служит все искус-
ство и поэзия нашего общества, моло-
дые люди лучшее время своей жизни
посвящают: мужчины на выглядывание,
приискивание и овладевание наилучши-
ми предметами любви в форме любов-
ной связи или брака, а женщины и
девушки — на заманиванье и вовлече-
ние мужчин в связь или брак.
И от этого лучшие силы людей тра-
тятся не только на непроизводительную,
но на вредную работу. От этого проис-
ходит большая часть безумной роскоши
нашей жизни, от этого — праздность
мужчин и бесстыдство женщин, не пре-
небрегающих выставленным по модам,
заимствуемым от заведомо развратных
женщин, вызывающих чувственность
частей тела.
И я полагаю, что это нехорошо.
Нехорошо это потому, что достиже-
ние цели соединения в браке или вне
брака с предметом любви, как бы оно ни
было опоэтизировано, есть цель, недос-
тойная человека, так же как недостойна
человека представляющаяся многим
людям высшим благом цель приобрете-
ния себе сладкой и изобильной пищи.
Вывод же, который можно сделать
из этого, тот, что надо перестать думать,
что любовь плотская есть нечто особен-
но возвышенное, а надо понять, что
цель, достойная человека,— служение
ли человечеству, отечеству, науке, ис-
кусству ли (не говоря уже о служении
богу) — какая бы она ни была, если
только мы считаем ее достойной чело-
века, не достигается посредством соеди-
нения с предметом любви в браке или
вне его, а что, напротив, влюбление и
соединение с предметом любви (как бы
ни старались доказывать противное в
стихах и прозе) никогда не облегчает
достижение достойной человека цели,
но всегда затрудняет его.
Это пятое.
Вот то существенное, что я хотел
сказать и думал, что сказал в своем
рассказе. И мне казалось, что можно
рассуждать о том, как исправить то зло,
на которое указывали эти положения,
но что не согласиться с ними никак
нельзя.
Мне казалось, что не согласиться с
этими положениями нельзя, во-первых,
потому, что положения эти вполне сог-
ласны с прогрессом человечества, всег-
да шедшим от распущенности к большей
и большей целомудренности, и с нрав-
ственным сознанием общества, с нашей
совестью, всегда осуждающей распу-
щенность и ценящей целомудрие; и,
во-вторых, потому, что эти положения
суть только неизбежные выводы из уче-
ния Евангелия, которые мы или испове-
дуем, или, по крайней мере, хотя и бес-
сознательно, признаем основой наших
понятий о нравственности.
Но вышло не так.
Никто, правда, прямо не оспаривает
положений о том, что развратничать
не надо до брака, не надо и после брака,
что не надо искусственно уничтожать
деторождения, что не надо из детей
делать забавы и не надо ставить любов-
ное соединение выше всего остально-
го,— одним словом, никто не спорит
о том, что целомудрие лучше распущен-
ности. Но говорят: «Если безбрачие луч-
ше брака, то очевидно, что люди долж-
ны делать то, что лучше. Если же люди
сделают это, то род человеческий пре-
кратится, и потому не может быть идеа-
лом рода человеческого уничтожение
его».
Но не говоря уже о том, что уничто-
жение рода человеческого не есть поня-
тие новое для людей нашего мира, а есть
для религиозных людей догмат веры,
для научных же людей неизбежный вы-
вод наблюдений об охлаждении солнца,
в возражении этом есть большое, рас-
пространенное и старое недоразумение.
249
Говорят: «Если люди достигнут идеа-
ла полного целомудрия, то они уничто-
жаются, и потому идеал этот не верен».
Но те, которые говорят так, умышленно
или неумышленно смешивают две раз-
нородные вещи — правило, предписа-
ние и идеал.
Целомудрие не есть правило или
предписание, а идеал или скорее — одно
из условий его. А идеал только тогда
идеал, когда осуществление его возмож-
но только в идее, в мысли, когда он
представляется достижимым только в
бесконечности и когда поэтому возмож-
ность приближения к нему — бесконеч-
на. Если бы идеал не только мог быть
достигнут, но мы могли б представить
себе его осуществление, он бы перестал
быть идеалом. Таков идеал Христа,—
установление царства бога на земле,
идеал, предсказанный еще пророками о
том, что наступит время, когда все люди
будут научены богом, перекуют мечи
на орала, копья на серпы, лев будет
лежать с ягненком и когда все существа
будут соединены любовью. Весь смысл
человеческой жизни заключается в дви-
жении по направлению к этому идеалу,
и потому стремление к христианскому
идеалу во всей его совокупности и к
целомудрию, как к одному из условий
этого идеала, не только не исключает
возможности жизни, но, напротив того,
отсутствие этого христианского идеала
уничтожило бы движение вперед и, сле-
довательно, возможность жизни.
Суждение о том, что род человеческий
прекратится, если люди всеми силами
будут стремиться к целомудрию, подоб-
но тому, которое сделали бы (да и дела-
ют) , что род человеческий погибнет,
если люди, вместо борьбы за существо-
вание, будут всеми силами стремиться
к осуществлению любви к друзьям, к
врагам, ко всему живущему. Суждения
такие вытекают из непонимания разли-
чия двух приемов нравственного руко-
водства.
Как есть два способа указания пути
ищущему, указания путешественнику,
так есть и два способа нравственного
руководства для ищущего правды че-
ловека. Один способ состоит в том, что
человеку указываются предметы, дол-
женствующие встретиться ему, и он
направляется по этим предметам.
Другой способ состоит в том, что че-
ловеку дается только направление по
компасу, который человек несет с собой
и на котором он видит всегда одно
неизменное направление и потому вся-
кое свое отклонение от него.
Первый способ нравственного руко-
водства есть способ внешних опреде-
лений, правил: человеку даются опреде-
ленные признаки поступков, которые он
должен и которых не должен делать.
«Соблюдай субботу, обрезывайся, не
крадь, не пей хмельного, не убивай жи-
вого, отдавай десятину бедным, не пре-
любодействуй, омывайся и молись пять
раз в день, крестись, причащайся и
т. под.». Таковы постановления внеш-
них религиозных учений: браминского,
буддийского, магометанского, еврейско-
го, церковного, ложно называемого
христианским.
Другой способ есть способ указания
человеку никогда не достижимого им
совершенства, стремление к которому
человек сознает в себе: человеку ука-
зывается идеал, по отношению к кото-
рому он всегда может видеть степень
своего удаления от него.
«Люби бога твоего всем сердцем, и
всею душой твоей, и всем разумением
твоим и ближнего, как самого себя.
Будьте совершенны, как отец ваш не-
бесный».
Таково учение Христа.
Поверка исполнения внешних религи-
озных учений есть совпадение поступков
с определениями этих учений, и совпа-
дение это возможно.
Поверка исполнения Христова учения
есть сознание степени несоответствия
с идеальным совершенством. (Степень
приближения не видна: видно одно от-
клонение от совершенства.)
Человек, исповедующий внешний за-
кон, есть человек, стоящий в свете фона-
ря, привешенного к столбу. Он стоит
в свете этого фонаря, ему светло, и идти
ему дальше некуда. Человек, испове-
дующий Христово учение, подобен чело-
веку, несущему фонарь перед собой на
более или менее длинном шесте: свет
всегда впереди его и всегда побуждает
его идти за собой и вновь открывает
ему впереди его новое, влекущее к себе
освещенное пространство.
Фарисей благодарит бога за то, что
он исполняет все.
Богатый юноша тоже исполнил все
с детства и не понимает, чего может
недоставать ему. И они не могут думать
иначе: впереди их нет того, к чему бы
они могли продолжать стремиться. Де-
2!>0
сятина отдана, суббота соблюдена, ро-
дители почтены, прелюбодеяния, воров-
ства, убийства — нет. Чего же еще? Для
исповедующего же христианское учение
достижение всякой ступени совершенст-
ва вызывает потребность вступления на
высшую ступень, с которой открывается
еще высшая, и так без конца.
Исповедующий закон Христа всегда
в положении мытаря. Он всегда чув-
ствует себя несовершенным, не видя по-
зади себя пути, который он прошел,
а видя всегда впереди себя тот путь,
по которому еще надо идти и который
он не прошел еще.
В этом состоит различие учения Хрис-
та от всех других религиозных учений,
различие, заключающееся не в разли-
чии требований, а в различии способа
руководства людей. Христос не давал
никаких определений жизни, он никогда
не устанавливал никаких учреждений,
никогда не устанавливал и брака. Но
люди, не понимающие особенности уче-
ния Христа, привыкшие к внешним уче-
ниям и желающие чувствовать себя пра-
выми, как чувствует себя правым фа-
рисей, противно всему духу учения
Христа, из буквы его сделали внешнее
учение правил, называемое церковным
христианским учением, и этим учением
подменили истинное Христово учение
идеала.
Церковные, называющие себя хрис-
тианскими, учения по отношению ко
всем проявлениям жизни вместо учения
идеала Христа поставили внешние опре-
деления и правила, противные духу уче-
ния. Это сделано по отношению власти,
суда, войска, церкви, богослужения, это
сделано и по отношению брака: несмот-
ря на то, что Христос не только никогда
не устанавливал брака, но уж если
отыскать внешние определения, то ско-
рее отрицал его («оставь жену и иди
за мной»), церковные учения, называю-
щие себя христианскими, установили
брак как христианское учреждение, то
есть определили внешние условия, при
которых плотская любовь может для
христианина будто бы быть безгреш-
ною, вполне законною.
Но так как в истинном христианском
учении нет никаких оснований для уч-
реждения брака, то и вышло то, что
люди нашего мира от одного берега
отстали и к другому не пристали, то есть
не верят, в сущности, в церковные опре-
деления брака, чувствуя, что это учреж-
дение не имеет оснований в христиан-
ском учении, и вместе с тем не видят
перед собой закрытого церковным уче-
нием идеала Христа, стремления к пол-
ному целомудрию и остаются по отно-
шению брака без всякого руководства.
От этого-то и происходит то, кажущееся
сначала странным, явление, что у евре-
ев, магометан, ламаистов и других при-
знающих религиозные учения гораздо
низшего уровня, чем христианское, но
имеющих точные внешние определения
брака, семейное начало и супружеская
верность несравненно тверже, чем у так
называемых христиан.
У тех есть определенное наложничест-
во, многоженство, ограниченное извест-
ными пределами. У нас же существует
полная распущенность и наложничест-
во, многоженство и многомужество, не
подчиненное никаким определениям,
скрывающееся под видом воображае-
мого единобрачия.
Только потому, что над некоторой
частью соединяющихся совершается ду-
ховенством за деньги известная церемо-
ния, называемая церковным браком,
люди нашего мира наивно или лицемер-
но воображают, что живут в единобра-
чии.
Христианского брака быть не может
и никогда не было, как никогда не было
и не может быть ни христианского бого-
служения [Мф. 5, 5—12; Иоанн. 4, 21],
ни христианских учителей и отцов
[Мф. 23, 8—10], ни христианской соб-
ственности, ни христианского войска,
ни суда, ни государства. Так и понима-
лось это всегда истинными христианами
первых и последующих веков.
Идеал христианина есть любовь к
богу и ближнему, есть отречение от
себя для служения богу и ближнему;
плотская же любовь, брак, есть служе-
ние себе и потому есть, во всяком слу-
чае, препятствие служению богу и лю-
дям, а потому с христианской точки
зрения — падение, грех.
Вступление в брак не может содейст-
вовать служению богу и людям даже в
том случае, если бы вступающие в брак
имели бы целью продолжение рода
человеческого. Таким людям, вместо то-
го чтобы вступать в брак для произведе-
ния детских жизней, гораздо проще под-
держивать и спасать те миллионы детс-
ких жизней, которые гибнут вокруг нас
от недостатка не говорю уже духов-
ной, но материальной пищи.
251
Только в том случае мог бы христиа-
нин без сознания падения, греха всту-
пить в брак, если бы он видел и знал,
что все существующие жизни детей
обеспечены.
Можно не принимать учения Христа,
того учения, которым проникнута вся
наша жизнь и на котором основана
вся наша нравственность, но, принимая
это учение, нельзя не признавать того,
что оно указывает идеал полного цело-
мудрия.
В Евангелии ведь сказано ясно и без
возможности какого-либо перетолкова-
ния — во-первых, то, что женатому не
должно разводиться с женой, с тем что-
бы взять другую, а должно жить с той,
с которой раз сошелся [Мф. 5, 31—32;
19, 8], во-вторых, то, что человеку во-
обще, и, следовательно, как женатому,
так и неженатому, грешно смотреть на
женщину как на предмет наслаждения
[Мф. 5, 28—29], и, в-третьих, то, что
неженатому лучше не жениться вовсе,
то есть быть вполне целомудренным
[Мф. 19, 10—12].
Для многих и многих мысли эти пока-
жутся странными и даже противоречи-
выми. И они, действительно, противоре-
чивы, но не между собой, а мысли эти
противоречат всей нашей жизни, и не-
вольно является сомнение: кто прав? —
мысли ли эти или жизнь миллионов
людей и моя? Это самое чувство испы-
тывал и я в сильнейшей степени, когда
приходил к тем убеждениям, которые
теперь высказываю: я никак не ожидал,
что ход моих мыслей приведет меня к
тому, к чему он привел меня. Я ужасал-
ся своим выводам, хотел не верить им,
но не верить нельзя было. И как ни
противоречат эти выводы всему строю
нашей жизни, как ни противоречат
тому, что я прежде думал и высказы-
вал даже, я должен был признать их.
«Но все это общие соображения,
которые, может быть, и справедливы,
но относятся к учению Христа и обяза-
тельны для тех, которые исповедуют
его, но жизнь есть жизнь, и нельзя,
указав впереди недостижимый идеал
Христа, оставить людей в одном из
самых жгучих, общих и производящих
наибольшие бедствия вопросов с одним
этим идеалом без всякого руковод-
ства».
«Молодой, страстный человек снача-
ла увлечется идеалом, но не выдержит,
сорвется и, не зная и не признавая
никаких правил, попадет в полный раз-
врат!»
Так рассуждают обыкновенно.
«Христов идеал недостижим, поэтому
не может служить нам руководством в
жизни; о нем можно говорить, мечтать,
но для жизни он неприложим, и потому
надо оставить его. Нам нужен не идеал,
а правило, руководство, которое было
бы по нашим силам, по среднему уровню
нравственных сил нашего общества:
церковный честный брак или хоть даже
не совсем честный брак, при котором
один из брачущихся, как у нас, мужчи-
на, уже сходился со многими женщина-
ми, или хотя бы брак с возможностью
развода, или хотя бы гражданский, или
(идя по тому же пути) хотя бы япон-
ский на срок,— почему же не дойти и до
домов терпимости?»
Говорят, это лучше, чем уличный раз-
врат. В том-то и беда, что, позволив
себе принижать идеал по своей слабос-
ти, нельзя найти того предела, на кото-
ром надо остановиться.
Но ведь это рассуждение с самого
начала неверно; неверно прежде всего
то, чтобы идеал бесконечного совершен-
ства не мог быть руководством в жизни
и чтобы нужно было, глядя на него, или
махнуть рукой, сказав, что он мне не
нужен, так как я никогда не достигну
его, или принизить идеал до тех ступе-
ней, на которых хочется стоять моей
слабости.
Рассуждать так — все равно что
мореплавателю сказать себе, что так
как я не могу идти по той линии, кото-
рую указывает компас, то я выкину
компас или перестану смотреть на него,
то есть отброшу идеал, или прикреплю
стрелку компаса к тому месту, которое
будет соответствовать в данную минуту
ходу моего судна, то есть принижу иде-
ал к моей слабости. Идеал совершен-
ства, данный Христом, не есть мечта или
предмет риторических проповедей, а
есть самое необходимое, всем доступное
руководство нравственной жизни лю-
дей, как компас — необходимое и до-
ступное орудие руководства морехода;
только надо верить как в то, так и в
другое. В каком бы ни находился чело-
век положении, всегда достаточно уче-
ния идеала, данного Христом, для того,
чтобы получить самое верное указание
тех поступков, которые должно и не
должно совершать. Но надо верить это-
му учению вполне, этому одному уче-
252
нию, перестать верить во все другие,
точно так же как надо мореходу верить
в компас, перестать приглядываться и
руководиться тем, что он видит по сто-
ронам. Надо уметь руководствоваться
христианским учением, как уметь руко-
водствоваться компасом, а для этого,
главное, надо понимать свое положение,
надо уметь не бояться с точностью опре-
делять свое отклонение от идеального
данного направления. На какой бы сту-
пени ни стоял человек, всегда есть для
него возможность приближения к этому
идеалу, и никакое положение для него
не может быть таким, в котором бы он
мог сказать, что он достиг его, и не мог
бы стремиться к еще большему прибли-
жению. Таково стремление человека к
христианскому идеалу вообще и таково
же к целомудрию в частности. Если
представить себе по отношению полово-
го вопроса самые различные положения
людей — от невинного детства до бра-
ка,— в которых не соблюдается воздер-
жание, на каждой ступени между этими
двумя положениями учение Христа с
выставляемым им идеалом будет всегда
служить ясным и определенным руко-
водством того, что должно и не должно
на каждой из этих ступеней делать
человеку.
Что делать чистому юноше, девушке?
Соблюдать себя чистыми от соблазнов
и, для того чтобы быть в состоянии все
свои силы отдать на служение богу и
людям, стремиться к большему и боль-
шему целомудрию мыслей и желаний.
Что делать юноше и девушке, под-
павшим соблазнам, поглощенным мыс-
лями о беспредметной любви или о
любви к известному лицу и потеряв-
шим от этого известную долю возмож-
ности служить богу и людям? Все то
же: не попускать себя на падение, зная,
что такое попущение не освободит от
соблазна, а только усилит его, и все так
же стремиться к большему и большему
целомудрию для возможности более
полного служения богу и людям.
Что делать людям, когда они не оси-
лили борьбы и пали? Смотреть на свое
падение не как на законное наслажде-
ние, как смотрят теперь, когда оно оп-
равдывается обрядом брака, ни как
на случайное удовольствие, которое
можно повторять с другими, ни как на
несчастие, когда падение совершается
с неровней и без обряда, а смотреть
на это первое падение как на единствен-
ное, как на вступление в неразрывный
брак.
Вступление это в брак своим вытека-
ющим из него последствием — рожде-
нием детей — определяет для вступив-
ших в брак новую, более ограниченную
форму служения богу и людям. До
брака человек непосредственно в самых
разнообразных формах мог служить
богу и людям; вступление же в брак
ограничивает его область деятельнос-
ти и требует от него возращения и
воспитания происходящего от брака
потомства, будущих служителей богу и
людям.
Что делать мужчине и женщине, жи-
вущим в браке и исполняющим то
ограниченное служение богу и людям,
через возращение и воспитание детей,
которое вытекает из их положения?
Все то же: стремиться вместе к осво-
бождению от соблазна, очищению себя
и прекращению греха, заменой отноше-
ний, препятствующих и общему и част-
ному служению богу и людям, заменой
плотской любви чистыми отношениями
сестры и брата.
И потому неправда то, что мы не
можем руководиться идеалом Христа,
потому что он так высок, совершенен
и недостижим. Мы не можем руково-
диться им только потому, что мы сами
себе лжем и обманываем себя.
Ведь если мы говорим, что нужно
иметь правила более осуществимые, чем
идеал Христа, а то иначе мы, не достиг-
нув идеала Христа, впадем в разврат,
мы говорим не то, что для нас слишком
высок идеал Христа, а только то, что
мы в него не верим и не хотим опреде-
лять своих поступков по этому идеалу.
Говоря, что, раз павши, мы впадем в
разврат, мы ведь этим говорим только,
что мы вперед уже решили, что падение
с неровней не есть грех, а есть забава,
увлечение, которое необязательно по-
править тем, что мы называем браком.
Если же бы мы понимали, что падение
есть грех, который должен и может
быть искуплен только неразрывностью
брака и всей той деятельностью, кото-
рая вытекает из воспитания детей, рож-
денных от брака, то падение никак не
могло бы быть причиной впадения в
разврат.
А то ведь это все равно, как если бы
земледелец не считал посевом тот посев,
который не удался ему, а, сея на другом
и третьем месте, считал бы настоящим
253
посевом тот, который удается ему. Оче-
видно, что такой человек испортил бы
много земли и семян и никогда бы
не научился сеять. Только поставьте
идеалом целомудрие, считайте, что вся-
кое падение кого бы то ни было с
кем бы то ни было есть единственный,
неразрывный на всю жизнь брак, и бу-
дет ясно, что руководство, данное Хрис-
том, не только достаточно, но единствен-
но возможно.
«Человек слаб, надо дать ему задачу
по силам»,— говорят люди. Это все
равно, что сказать: «Руки мои слабы,
и я не могу провести линию, которая
была бы прямая, то есть кратчайшая
между двумя точками, и потому, чтоб
облегчить себя, я, желая проводить пря-
мую, возьму за образец себе кривую
или ломаную». Чем слабее моя рука,
тем нужнее мне совершенный образец.
Нельзя, познав христианское учение
идеала, делать так, как будто мы не
знаем его, и заменять его внешними
определениями. Христианское учение
идеала открыто человечеству именно
потому, что оно может руководить его в
теперешнем возрасте. Человечество уже
выжило период религиозных, внешних
определений, и никто уже не верит в
них.
Христианское учение идеала есть то
единое учение, которое может руково-
дить человечеством. Нельзя, не должно
заменять идеал Христа внешними пра-
вилами, а надо твердо держать этот
идеал перед собой во всей чистоте его
и, главное, верить в него.
Плавающему недалеко от берега мо-
жно было говорить: «держись того воз-
вышения, мыса, башни» и т. п.
Но приходит время, когда пловцы
удалились от берега, и руководством
им должны и могут служить только
недостижимые светила и компас, по-
казывающий направление. А то и дру-
гое дано нам.
Толстой Л. Н. Собр. соч.
В 22 т. М., 1982. Т. 12. С. 197—210
Н. Г. ЧЕРНЫШЕВСКИЙ
Из письма А. Н. и М. Н. Чернышевским.
1 марта 1878 г.
Вы, по всей справедливости, имеете
полное право думать о вашем отце очень
хорошо. По вашей личной любви к нему
вам приятно думать о нем так.
Но — то же самое, что о нем, вы
обязаны думать о множестве, неисчис-
лимом множестве других людей. Вы
обязаны. Законы мышления требуют
того.
Правда, вы не будете иметь силы
совершенно хорошо выполнить эту вашу
обязанность. Как быть! — Мы, люди,
пока еще очень слабые разумностью
существа. Когда-нибудь мы будем силь-
ны разумностью. Но теперь мы еще
слабы. Мы все, и самые сильные между
нами, слабы. Никто не может думать о
миллионах, десятках, сотнях миллионов
людей так хорошо, как следовало бы.
И вы не в силах. Но все-таки часть
разумных мыслей, внушенных вам лю-
бовью к вашему отцу, неизбежно рас-
ширяется и на множество, множество
других людей. И хоть немножко перено-
сятся эти мысли и на понятие «чело-
век» — на всех, на всех людей.
И что ж мы имеем вообще о чувст-
ве семейной любви? Да и вообще о
всяком честном и добром чувстве лич-
ной привязанности?
Любя кого-нибудь честным чувством,
мы больше, нежели было бы без того,
любим и всех людей.
Такова-то научная истина о всех чест-
ных и добрых личных чувствах: это
чувства, имеющие непреодолимое свой-
ство расширяться с любимого нами
человека на всех людей.
И теперь не засмеемся ли мы, если
нам попадется в какой-нибудь ученой
книге глупость такого сорта: «семей-
ная любовь — чувство узкое». Это со-
вершенно ненаучная мысль, при науч-
ном анализе оказывающаяся бессмыс-
ленным сочетанием слов.
О семейной любви, в особенности,
нечего толковать, узкое ли она чувство
или широкое. Надобно ставить вопрос
о «всех личных привязанностях». В той
глупой мысли первая глупость: под-
становка частного понятия в вопрос,
логически возможный лишь о более об-
щем понятии.
Это нечто подобное тому, как ставить
вопрос: два ли глаза у голубя? — Во-
прос может быть поставлен в таком
виде лишь глупцом, невеждою или плу-
том, желающим завлечь простяка в
какую-нибудь убыточную для простяка
пошлость: или осмеять и одурачить его,
или и обворовать в дополнение. Логи-
чески вопрос ставится так: «Два ли
глаза у позвончатого существа?»— Не
251
у «голубя», и даже не у птицы; даже и
очень обширное понятие «птица» слиш-
ком тесно для такого вопроса. Для
него необходимо понятие более обшир-
ное, чем не только «голубь», но и
«птица».
Итак, вопрос, состоящий из двух тер-
минов — «семейная любовь» и «узкое
чувство»,— фальшив или глуп по по-
становке первого термина. Первый тер-
мин должен быть «личная привязан-
ность». Второй термин «узкое чувство»
фальшив относительно всякого честного
чувства. Никакое честное чувство не
бывает ни узким, ни широким; всякое
из честных чувств чувство всеобъемлю-
щее.
Чернышевский Н. Г. Соч.: В 2 т.
М., 1982. Т. 2. С. 423—424
Из «Очерка научных понятий
по некоторым вопросам
всеобщей истории»
О половой привязанности нет надоб-
ности говорить много: все знают, что
она в высших отделах млекопитающих
очень сильна. А когда всем нам извест-
но, что лев и львица нежно любят друг
друга, что тигр ходит добывать пищу
для своей подруги, кормящей дитя, то
нелепо было бы сомневаться, что поло-
вое чувство у людей располагает муж-
чину и женщину к взаимному добро-
желательству. У млекопитающих силь-
но развита материнская любовь к де-
тям; без этого чувства не мог бы сущес-
твовать ни один вид их, потому что
дети каждого очень долго живут толь-
ко благодаря заботливости матери,
кормящей их грудью. У каждого вида
млекопитающих мать очень сильно лю-
бит детей в продолжение всего того
времени, пока они не могут обходиться
без ее забот. Потому нет возможности
сомневаться, что в человеческом роде
мать имеет природную сильную любовь
к своим детям и что ее любовь к дитяти
сохраняет свою силу на все те годы
жизни ребенка, в которые он не спосо-
бен сам прокормить себя и сам защи-
щаться от врагов. А этот период у
человека очень продолжителен. Едва
ли в какой бы то ни было местности,
самой благоприятной для легкого добы-
вания пищи человеком и наиболее безо-
пасной для него, может не умереть с
голоду пятилетний ребенок, оставший-
ся совершенно без попечения старших.
Вообще говоря, период забот матерей
о детях в человеческом роде длится
гораздо больше пяти лет. Но если мы
возьмем этот срок времени, очевидно
слишком короткий, то все-таки надобно
будет признать, что он имеет продол-
жительность более чем достаточную для
возникновения привычки матери и ре-
бенка жить вместе.
Теперь говорят, что семейный быт не
первоначальная форма человеческой
жизни, что некогда люди жили много-
людными нераздельными группами, в
которых не существовало никаких проч-
ных индивидуальных отношений между
мужчинами и женщинами. Нам здесь
нет надобности разбирать, следует ли
считать достоверной эту теорию в том
виде, в каком она обыкновенно излага-
ется. Если и допустить, что перво-
начально женщины и мужчины, жив-
шие вместе, не различали никаких отно-
шений, кроме признаваемых в своем
стаде антилопами, этим нисколько не
изменяются изложенные нами понятия
о том, какие силы следует признавать
двигательницами прогресса в челове-
ческой жизни. Пусть та женщина, кото-
рая родила малютку, не была признава-
ема имеющей более близкие отношения
к нему, чем другие женщины того же
племенного общества; допустим даже
такое предположение, хотя оно противо-
речит факту, существующему у всех
млекопитающих. Корова знает своего
теленка и любит кормить своим молоком
этого теленка. То же самое у всех млеко-
питающих. Наперекор этому факту до-
пустим, что было время, когда женщина
не знала, какое из детей ее племенной
группы рождено ею, или, по крайней
мере, не считала себя обязанной и не
имела влечения кормить грудью имен-
но того ребенка, который рожден ею.
Все-таки дети людей того времени не
могли оставаться живы иначе, как буду-
чи питаемы грудью, и если род челове-
ческий не исчез, то, значит, малютки
тех времен были кормимы грудью ка-
ких-нибудь женщин, своих ли матерей
или других женщин; и все-таки группа
детей этого племенного общества была
предметом заботливости группы жен-
щин, имевших в груди молоко, выраста-
ла только потому, что была предметом
заботливости этой группы.
Мы делаем приверженцам теории, о
которой говорим, все уступки, каких
255
могут они желать; мы готовы даже
признать существа, уже имевшие чело-
веческую организацию, стоявшими в
умственном и нравственном отношении
ниже овец, лишь бы только были при-
ведены факты, делающие вероятным
такое предположение. Но должно ска-
зать, что для этого понадобилось бы
переделать физиологию нервной систе-
мы и доказать, что существо, имевшее
очертания тела, сходные с нынешними
человеческими, могло иметь головной
мозг менее высоко организованный, чем
у овцы. Пока этого не сделано, пока
физиология будет говорить то, что ныне
говорит о соотношениях между устрой-
ством человекоподобного головного
мозга с человекоподобными формами
тела, должно будет думать, как велит
думать теперь физиология, что те суще-
ства, которые были людьми, превосхо-
дили овец умом; должно полагать так-
же, что дети этих существ нуждались в
материнских заботах гораздо долее, чем
ягнята, и остается несомненной истиной,
что существование человеческого рода
обусловливалось и тогда, как теперь,
любовью матерей к детям. Допустим,
наперекор сравнительной анатомии,
даже то, что существа, имевшие челове-
ческую форму тела, находились когда-
нибудь на такой ступени умственного и
нравственного развития, которая долж-
на быть названа более низкой, чем сте-
пень развития не только овец, но и вся-
ких других существ, имеющих теплую
кровь. Пусть люди тогда не имели ни-
каких добрых чувств, все-таки они жили
какими-нибудь группами, хотя бы состо-
ящими каждая только из одной жен-
щины и ее детей того возраста, в кото-
ром они еще не умеют сами добывать
себе пищу. Пусть эта мать нисколько
не любила детей; пусть она давала
новорожденному сосать ее грудь только
по инстинктивному ее стремлению из-
бавиться от стеснительного ощущения,
производимого избытком накопившего-
ся молока; и пусть, когда она перестава-
ла кормить ребенка своим молоком,
она не делилась с ним своей пищей,
пожирала сколько могла, отгоняя ре-
бенка, и он питался только остатками,
которых не могла она съесть сама; все-
таки ее дети довольно долго жили вмес-
те с нею; они видели, что она делает;
пусть она не заботилась учить их, хоть
об этом заботится не только собака или
кошка, но и корова; они все-таки науча-
лись примером ее, если и не брала она
на себя труда учить их.
Было, разумеется, не так. С той поры,
как живут на свете существа человечес-
ких форм тела, было у них некоторое
влечение к взаимному доброжелатель-
ству. Это влечение, независимо ни от
каких половых или родственных отно-
шений, производило тот факт, что взрос-
лые мужчины находили приятным раз-
говаривать между собою; если их язык
еще не был человеческим, то умели ж
они выражать звуками голоса хоть те
мысли и чувства, которые выражаются
в беседах волков, лошадей или овец
между собою, и умели ж они пояснять
звуки своего голоса какими-нибудь
движениями, как умеют все млекопита-
ющие. Но пусть вовсе не умели они
выражать своих ощущений и обмени-
ваться мыслями, как умеют все сущест-
ва, дышащие легкими, имеющие дыха-
тельное горло с голосовыми связками;
все-таки этим мужчинам было приятно
сидеть вместе, смотреть друг на друга.
Точно так же было приятно сидеть вмес-
те женщинам. Половое влечение долж-
но было производить в мужчине и жен-
щине хоть такое же взаимное располо-
жение, какое существует между тигром
и тигрицей. Связь матери с ребенком
была не менее нежна и более продол-
жительна, чем у тигрицы или овцы с
их детьми, и не могло не быть того,
чтобы мать не учила свое дитя, чтобы
мужчины не были защитниками жен-
щин и детей от опасностей. Добрые
чувства, существовавшие между людь-
ми с тех самых пор, как возникли сущес-
тва, имеющие человеческую форму тела,
помогали врожденному стремлению
каждого из них улучшать свою жизнь
и удовлетворять своей любознатель-
ности. Младшие по природному влече-
нию следовали примеру старших; дети
учились, молодые люди приобретали
опытность, наблюдая действия более
опытных, стараясь усваивать себе их
житейские знания. Эти влечения су-
ществуют у всех млекопитающих, пото-
му невозможно сомневаться, что они с
самого начала существования людей
принадлежали к основным свойствам
человеческой природы.
Итак, мы имеем два разряда сил,
производящих улучшение человеческой
жизни; один из них образует стремление
человека заботиться о хорошем удовле-
творении потребностей своего организ-
256
ма и желание приобретать сведения
независимо от практической полезности
их, собственно потому, что приобрете-
ние их приятно; другой разряд состав-
ляют те отношения между людьми,
которые возникают из взаимного их
доброжелательства; это разные виды
приятности и пользы, получаемой людь-
ми от жизни в одной группе, и две
более сильные формы взаимного добро-
желательства, производимые не только
потребностями нервной системы, как
взаимное доброжелательство между
посторонними друг другу мужчинами
или посторонними одна другой женщи-
нами, но принадлежащие к числу так
называемых физиологических функций
организма: одна из этих форм добро-
желательства — половое влечение и
возникающая из него любовь между
мужчиной и женщиной, другая форма
его — материнская любовь и влечение
мужчины заботиться о женщине, с кото-
рой сожительствует он, и о своих детях
от нее...
Чернышевский И. Г. Соч.: В 2 т
М.. 1987. Т. 2. С. 614—617
И. М. СЕЧЕНОВ
Из «Рефлексов человеческого мозга»
В заключение трактата о страстях я
разберу еще для примера любовь к
женщине, имея преимущественно в
виду то обстоятельство, что о ней в
публике распространены большею час-
тью чрезвычайно неосновательные по-
нятия.
В любви к женщине есть инстинктив-
ная сторона — половое стремление. Это
ее начало, потому что любовь начинает-
ся, как известно, в мальчике лишь во
время созревания половых органов.
Вопрос, ассоциирует ли мальчик уже
первые половые ощущения с образом
женщины невольно, или эта ассоциация
подготовлена знанием наперед, решить
я не берусь. Известно только, что, при
нашем воспитании детей, последнее слу-
чается наверно в 9/10 всех мальчиков.
Как бы то ни было, а эта ассоциация
существует уже рано, и каким бы путем
она ни приобреталась, во всяком случае
в основе ее нет, конечно, ничего
произвольного. Равным образом трудно
указать на условия, почему ранние по-
ловые ощущения ассоциируются непре-
менно вот с образом такой-то женщины,
а не с другой или не со всеми. Понят-
но только, что им трудно сочетаться с
представлениями о таких женщинах, ко-
торые постоянно окружают мальчика.
Этих он давно знает, следовательно,
с представлением о них у него связаны
уже крепко ощущения хотя и страстные
по природе, но имеющие характер со-
вершенно отличный от половых, притом
ощущения уже резкие от частого повто-
рения рефлексов, в которых эти жен-
щины действуют на его органы чувств
возбудителями. Явно, что образ таких
женщин вызывает в его голове каждый
раз резкие ощущения; половые же, если
они и ассоциировались с первыми, по
своей сравнительной бледности не
могут быть замечаемы (мы, например,
ничего не знаем о том, какие именно
мысли у каждого из нас ассоциирова-
ны с рефлексами от желудка, а эти
ассоциации наверное существуют). На
этом-то основании мальчики и влюб-
ляются сначала в какие-то туманные,
неопределенные образы — их идеалы.
Этот туманный образ для мальчика —
тот же рыцарь, только сопровождает-
ся иными ощущениями. Понятно, что
встречи с действительной жизнью могут
вкладывать в такую эластическую фор-
му какие угодно свойства в форме об-
разов и звуков. Процесс этот остается,
несмотря на его крайнюю видимую по-
этичность, все-таки частым повторением
рефлекса с женским идеалом как содер-
жимым, под влиянием действительных
встреч с женщинами. В такой идеал,
когда он начинает сильно занимать во-
ображение, вкладывается обыкновенно
все, что любишь не только в женщинах,
но даже и в рыцарях. Когда же нако-
нец идеал более или менее определил-
ся и мальчику случилось встретить жен-
щину, похожую по его мысли на этот
идеал, то он, как говорится, переносит
свою мечту на эту женщину и начинает
ее любить в ней. По-нашему, он ас-
социировал свой страстный идеал с ре-
альным образом. Это и есть так назы-
ваемая платоническая любовь. В ней
половой характер чрезвычайно бледен
на том основании, что рядом с яркими,
следовательно страстными, зрительны-
ми и слуховыми ощущениями лежат
неопределившиеся еще темные половые
желания. На этом же основании, не-
смотря на страшную субъективность
любви как сумму страстных ощущений,
9 Мир и эрос
257
она преимущественно перед другими
страстями объективируется. В этом-то и
заключается благородная сторона люб-
ви к женщине: человек научается не
быть эгоистом, любить хоть кого-нибудь
столько же, как самого себя, иногда
даже больше. Слова эти требуют по-
яснения. Любя женщину, человек любит
в ней, собственно говоря, свои наслаж-
дения; но, объективируя их, он считает
все причины своего наслаждения нахо-
дящимися в этой женщине, и таким
образом в его сознании, рядом с пред-
ставлением о себе, стоит сияющий вся-
кими красотами образ женщины. Он
должен любить ее больше себя, потому
что в свой идеал я никогда не внесу
из собственных страстных ощущений те,
которые для меня неприятны. В лю-
бимую женщину вложена только луч-
шая сторона моего наслаждения. Чи-
тателю нечего, кажется, и доказывать
после сказанного, что такая страсть
ведет роковым образом ко всяким так
называемым самопожертвованиям, т. е.
может в человеке идти наперекор всем
естественным инстинктам, даже голосу
самосохранения.
Но вот мужчина начинает обладать
своим идеалом. Страсть его вспыхивает
еще живее, ярче, потому что место тем-
ных, неопределенных половых стремле-
ний заступают теперь яркие, трепетные
ощущения любви, да и самая женщина
является в небывалом дотоле блеске.
Проходят месяцы, год, много два, и
обыкновенно страсть уже потухла, да-
же в тех счастливых случаях, когда
с обеих сторон действительность соот-
ветствовала идеалам. Отчего это? Да на
основании закона, по которому яркость
страсти поддерживается лишь изменчи-
востью страстного образа. В год, в два,
при жизни очень близкой друг к другу,
сумма возможных перемен и с той и с
другой стороны давным-давно исчерпа-
лась, и яркость страсти исчезла. Лю-
бовь, однако, не уничтожилась: от час-
того повторения рефлекса, в котором
психическим содержанием является
представление любовницы с теми или
другими или со всеми ее свойствами,
образ ее сочетается, так сказать, со
всеми движениями души любовника, и
она стала действительно половиной его
самого. Это любовь по привычке —
дружба.
Человек, раз переживший все эти на-
туральйые фазы полной любви, едва ли
может любить страстно во второй раз.
Повторные страсти — признак неудов-
летворенности предшествовавшими.
Этим я и заканчиваю историю разви-
тия страстей. Из разобранных приме-
ров читатель легко мог убедиться, что
и этого рода явления в сущности суть
рефлексы, только осложненные при-
месью страстных элементов...
С е ч е но в И. М. Избр. философ
и психолог, произв. М., 1947. С. 165—167
И. И. МЕЧНИКОВ
Из «этюдов оптимизма»
Гёте и Фауст
I
Молодость Гёте.— Пессимизм его юнос-
ти.— Вертер.— Наклонность к само-
убийству.— Работа и любовь.— Миро-
воззрение Гёте в зрелом возрасте
Знакомство с биографиями великих
людей очень поучительно для изуче-
ния человеческой природы. Мой выбор
остановился на Гёте по следующим при-
чинам.
Его гений отличался большой много-
сторонностью. Он был не только перво-
степенным поэтом и драматургом, но и
вообще обладал разнообразнейшими
знаниями и способствовал успехам ес-
тественных наук. В качестве министра и
директора театра он принимал участие
в практической жизни. Дожив до 83 лет
при сравнительно нормальных услови-
ях, он пережил несколько стадий жиз-
ни. В своих многочисленных сочинениях
он оставил множество ценных данных,
бросающих яркий свет на его характер
и образ жизни.
Сверх того, благодаря почитанию,
возбужденному им в своих соотечест-
венниках, о нем накопилось больше би-
ографических данных, чем о ком-либо
другом.
Стремясь к «наивысшему существо-
ванию», он интересовался самыми
возвышенными задачами человеческой
жизни и беспрерывно старался решить
их.
Поэтому весьма естественно, что вви-
ду своих исследований я неизбежно
должен был остановить выбор свой
на Гёте.
Не стану излагать его биографии,
2.58
так как в общих чертах она всем из-
вестна.
Он был воспитан при условиях во
всех отношениях очень благоприятных
и с детства обнаружил замечательные
способности. Он был одарен отличной
памятью и необыкновенным воображе-
нием; поэтому он почти шутя выучил-
ся древним и новым языкам, так же как
и другим классическим предметам.
Благодаря отличной отцовской биб-
лиотеке, он пользовался всевозможны-
ми книгами, почему очень рано и пре-
дался литературе с тем энтузиазмом
и страстью, которые были преоблада-
ющими чертами его характера. Еще не
имея 15 лет от роду, он начал писать
стихи, хотя еще и не чувствовал в себе
призвания быть поэтом. Он скорее на-
меревался быть ученым и хотел избрать
профессорскую карьеру.
Имея в виду серьезные научные за-
нятия, он уже в 16 лет поступил в
Лейпцигский университет.
Юридические и философские науки
недостаточно удовлетворяли его; он за-
интересовался медициной и естество-
ведением, хотя в то время занимался
ими поверхностно. Будучи очень живым
и подвижным, он завязывал многочис-
ленные знакомства, часто посещал те-
атры и вообще страстно предавался
разного рода развлечениям. Следующие
выписки из его писем того времени
дают яркое представление о его образе
жизни. 18-летним студентом он пишет
одному приятелю: «Покойной ночи; я
пьян, как скотина». Через месяц он пи-
шет тому же другу: «Наслаждаюсь в
объятиях Жетти».
Получив кандидатскую степень на
юридическом факультете в Страсбурге,
он становится адвокатом; эта карьера
не нравится ему; поощренный крупным
успехом своих первых литературных
произведений, он делается писателем.
В качестве литератора юноша ищет
разнообразных впечатлений. Он зани-
мается литературой и наукой, даже
чернокнижием, посещает театры и об-
щество.
Особое удовольствие доставляла ему
область воображения, и он в этот
период мало останавливался на науч-
ных задачах, к которым относился по-
верхностно. «Мне всегда необходимо
движение»,— пишет он в своих замет-
ках.
Вследствие своего .страстного харак-
тера молодой Гёте был очень вспыль-
чив и часто выходил из себя. Совре-
менники рассказывают, что, рассердив-
шись, он уничтожал картины и рвал
книги на своем письменном столе.
Он рано стал пессимистом. Его ду-
шевное состояние всего лучше отрази-
лось в «Страданиях молодого Верте-
ра» — романе, прославившем Гёте. В
нем высказывает он свое миросозерца-
ние.
Следующие цитаты дают понятие о
внутреннем душевном состоянии моло-
дого пессимиста *.
«Судьба некоторых людей — остать-
ся непонятыми». «Жизнь — лишь сон.
Это было высказано и раньше; но мысль
эта вечно преследует меня. Наблюдая
узкие пределы человеческих способнос-
тей, его деятельности и рассудка; видя,
что мы тратим все свои силы на удов-
летворение нужд, единственная цель
которых — продлить наше жалкое су-
ществование; что успокоение наше от-
носительно многих вопросов не что иное,
как смирение, основанное на неудачах,
подобно смирению узников, которые по-
крывают стены своей темницы разно-
образными рисунками и надписями,—
все это, друг мой, лишает меня слов».
«Пусть дети не отдают себе отчета в
своих желаниях; на этом сходятся все
ученые педагоги. Но никто не поверит
тому, что и взрослые волнуются в этом
мире, как дети. Как они, взрослые,
не знают, откуда пришли и куда идут;
так же мало, как дети, взрослые нап-
равляются к определенной цели и так
же легко могут быть управляемы с
помощью бисквитов, пирожных и ро-
зог,— никто этому не поверит, а между
тем истина эта, по-моему, так легко
понятна! Знаю, ты ответишь мне на
это, что самые счастливые люди — те,
которые живут изо дня в день, как де-
ти, которые прогуливают, одевают и
раздевают своих кукол, почтительно
бродят вокруг ящика, где мать спря-
тала пряник, и, когда добились, чего
желали, и набили себе рот, просят еще!
Счастливые существа!»
Вертер высказывал эти пессимисти-
ческие мысли задолго до своего романа
с Шарлоттою, и последний принял столь
грустный оборот именно вследствие та-
кого мировоззрения.
Это сочинение Гёте обязано своим
успехом не трагической смерти молодо-
го влюбленного, а именно общим идеям,
259
вполне соответствовавшим взглядам на
жизнь выдающихся людей того време-
ни. Как известно, байронизм возник
раньше Байрона.
Вертер служит хорошей иллюстра-
цией дисгармонии в развитии психи-
ческих свойств человека. Желания и
стремления очень сильно развиваются
гораздо ранее воли.
Подобно тому как в половой деятель-
ности различные отправления разви-
ваются неодновременно и дисгармонич-
но (как было показано в «Этюдах о
природе человека»), точно так же заме-
чается неравномерность и дисгармония
и в развитии высших психических фун-
кций.
Половая чувствительность и неясное
влечение к противоположному полу об-
наруживаются так рано, когда еще не
может быть и речи о сколько-нибудь
нормальной половой деятельности. От-
сюда ряд бед, ощутимых в продолже-
ние долгого периода молодости. Раннее
развитие чувствительности вызывает
род общей гиперестезии, которая, в
свою очередь, служит источником стра-
даний.
Ребенок стремится взять все, что ви-
дит перед собою; он тянется к луне
и чувствует себя несчастным от бес-
силия удовлетворить свое желание. Не
менее сильна эта дисгармония у моло-
дых людей. Они формулируют свои тре-
бования от жизни рано, когда еще не
способны судить о реальном соотно-
шении явлений; они не понимают, что
силы их далеко не достаточны для осу-
ществления их стремлений, так как воля,
есть одна из наиболее поздно разви-
вающихся способностей человека.
Вертер влюбляется в симпатичную
девушку и отдается своей страсти, не
сообразуясь с тем, что Шарлотта уже
помолвлена с другим. Отсюда вытекает
весь его трагический роман, конча-
ющийся самоубийством молодого героя,
подточенного пессимизмом. Не имея си-
лы воли побороть свои чувства, он впа-
дает в апатию, ощущает утомление от
жизни и не находит ничего лучшего,
как застрелиться.
Не стану долго останавливаться на
этой последней фазе истории Вертера —
нас прежде всего интересует личность
самого Гёте. Он же победил свою
страсть к Лотте и после многих любов-
ных огорчений утешился, влюбившись в
другую женщину. Несомненно, однако,
что, несмотря на эту разницу, Гёте в
«Вертере» описывает часть своей соб-
ственной молодости.
Это подтверждается самим Гёте. В
письме к Кестнеру он говорит, что ра-
ботает «над художественным воспроиз-
ведением своего собственного положе-
ния». Письмо это было написано в июле
1773 г., когда 24-летний Гёте описывал
страдания молодого Вертера.
Карлейль очень хорошо охарактери-
зовал общее значение этого произведе-
ния. «Вертер,— говорит он,— не что
иное, как выражение глубокого глухого
страдания, которое ощущали все мыс-
лящие люди поколения Гёте. Вертер —
общее страдание, выражение общей
душевной болезни. Вот почему так еди-
нодушно отозвались на него все голоса
и сердца Европы». Вертер «был пер-
вым звуком той ужасной жалобы, кото-
рая с тех пор пронеслась по всем стра-
нам и так заполнила слух людей, что
они стали глухи ко всему остальному».
В пессимистический период своей
жизни Гёте часто думал о самоубийст-
ве. Он рассказывает в своей автоби-
ографии, что в те времена он клал на
ночной столик отточенный кинжал и
несколько раз пытался вонзить его себе
в грудь. Вспоминая это, он писал своему
другу Цельтеру: «Я знаю, какой реши-
тельности и усилия мне стоило тогда
избегнуть натиска смерти!» Само-
убийство молодого знакомого Гёте,
Иерузалема, глубоко поразило его и
послужило ему материалом для развяз-
ки «Вертера».
Несмотря на то что Гёте удалось по-
бедить свою страсть к Шарлотте, тем
не менее еще в течение нескольких лет
сохранял он оттенок пессимизма. Так, в
1778 г. он пишет в своем дневнике:
«Я не создан для этого мира». Эти
слова очень многозначительны для эпо-
хи, когда еще не имели точного поня-
тия о приспособлении организмов и ха-
рактера к внешним условиям. Вследст-
вие своей усиленной чувствительности
Гёте не чувствовал себя достаточно
приспособленным к окружающему
миру.
В высшей степени интересно просле-
дить дальнейшее развитие Гёте и прев-
ращение его из юного пессимиста в
резко выраженного оптимиста.
Поэтическое творчество, труд и лю-
бовь служили ему лекарством против
приступов мрачного настроения.
260
Он признается, что одно изложение
своих страданий на бумаге уже облег-
чало их.
Слезы облегчают горести женщин и
детей; поэзия, описывающая страдание,
утешает поэта.
Еще до окончания своего романа с
Шарлоттой Гёте уже готов был полю-
бить сестру ее Елену. В декабре 1772 г.
он пишет Кестнеру: «Я готовился спро-
сить вас, приехала ли Елена, когда по-
лучил письмо, извещающее меня о ее
возвращении». «Судя по ее портрету,
она очень мила, даже лучше Шарлот-
ты... А я свободен и жажду любви».
«Я вновь во Франкфурте с новыми пла-
нами и новыми мечтами; ничего бы это-
го не было, если бы у меня был предмет
любви».
Вскоре после этого он вновь пишет
Кестнеру: «Скажите Шарлотте, что я
встретил здесь девушку, которую полю-
бил от всего сердца; если бы мне хо-
телось жениться, то я предпочел бы ее
всем остальным».
Не отдавая себе еще полного отчета
в своем призвании, Гёте становится
министром при Веймарском дворе. С
рвением предается он своей новой де-
ятельности и работает далеко более
обыкновенного государственного чело-
века. Стремление глубже постигнуть за-
дачи своего ведомства — устройство
путей сообщения и эксплуатация ко-
пей — приводит его к изучению мине-
ралогии и геологии, и он отлично их
усваивает. Управление лесоводством и
земледелием приводит его к серьезному
изучению ботаники, а заведование ри-
совальной школой вызывает в нем же-
лание познакомиться с анатомией.
Эти разнообразные занятия разви-
вают в нем настоящий вкус к науке.
Он предается ей уже не поверхностно,
как в лейпцигском и страсбургском
университетах, а так серьезно, что де-
лает важные открытия, ставшие клас-
сическими.
Но все эти занятия не поглощают
его громадного гения. В свободные ми-
нуты он пишет стихи и прозу. Погру-
женный во все эти занятия, он чувству-
ет себя счастливым.
Открытие межчелюстной кости у че-
ловека «доставляет ему радость, вызы-
вающую внутреннюю дрожь». Эта лихо-
радочная деятельность поддерживается
любовью к г-же фон Штейн. Он назы-
вает ее «пробковым поясом, удержива-
ющим его на поверхности вод». Душа
его расцветает от нескольких часов ве-
черней беседы с нею.
Великая роль любви в жизни Гёте
особенно чувствительна в этот период
его жизни, период перехода от песси-
мистической молодости к оптимистичес-
кому зрелому возрасту.
Необходимость расстаться с фон
Штейн вызывает в нем горе худших
дней его жизни. Тридцати семи лет он
вторично впадает в состояние, подобное
тому, в каком он находился во вре-
мена «Вертера». «Я нахожу,— говорит
он в 1786 г.,— что автор («Вертера»)
напрасно не застрелился, окончив
свое произведение». Через некоторое
время он утверждает, что «предпочита-
ет смерть своей настоящей жизни».
Эти возвраты пессимизма были, одна-
ко, непродолжительны и гораздо слабее
прежних.
Большею частью он ощущал радость
жизни, и «чувство жизни» проявля-
лось у него, между прочим, в страхе
смерти.
Едва перейдя за тридцать лет, он уже
принимает меры на случай смерти. Он
пишет Лафатеру: «Мне некогда терять
времени; я уже не молод, и судьба,
быть может, скорее пресечет мою
жизнь». Всюду сквозит его желание
жить и печаль от приближения смерти.
В этот период, несколько дней после
наступления своей тридцать первой го-
довщины, будучи на вершине Гикель-
чана, написал он на стене охотничье-
го домика знаменитое — одно из луч-
ших — свое стихотворение, заканчива-
ющееся словами: «Подожди немного —
отдохнешь и ты».
Наступивший у него в тридцать семь
лет кризис под влиянием разрыва с
г-жой фон Штейн, а может быть, и в
связи с мозговым переутомлением, раз-
решается внезапным отъездом из Вей-
мара и долгим путешествием по Италии.
Здесь он вновь оживает; все его интере-
сует: археология, искусство, природа.
Он вновь становится жизнерадостным и
в объятиях хорошенькой голубоглазой
миланской девушки Магдалины Риджи
утешается в потерянной любви ученой
дамы.
Эта девушка, как и Шарлотта, была
помолвлена с другим. Но это не вызы-
вало более прежних страданий. Даже
после разрыва девушки с женихом Гё-
те не решается жениться на ней и окон-
261
чательно покидает ее. Он вступает в
связь с другой итальянкой, Фаустиной,
с которой сошелся во время последне-
го пребывания в Риме. Любовь эта —
гораздо менее идеальная и сложная,
чем та, которую он питал к госпоже
фон Штейн. Он описал ее в «Римских
элегиях», ярко освещающих темпера-
мент великого поэта.
Всего характернее следующие отрыв-
ки:
Радостно здесь вдохновлен я; на этой
классической почве
Нынешний век и минувший понятнее
мне говорят
Здесь я у древних учусь и, что день,
с наслаждением новым
Тщательно лист за листом разбираю
творения их.
Но по ночам бог любви занимает
пришельца
иначе:
Пусть вполовину я буду учен, зато счастлив
вдвойне!
И не учусь ли я также, когда, по изящному
стану
Тихо спускаясь рукою, исследую чудные
формы
Груди возлюбленной? Только тогда постигаю,
как должно,
Мрамор, сличаю и мыслю, гляжу осязающим
глазом,
Зрящей рукой осязаю...
Часто стихи я слагаю, оставаясь в объятиях ее,
Звучные меры гекзаметра пальцами тихо
считая
На обнаженном плече. Горячо она дышит
в дремоте,
И глубоко проникает мне сладость дыхания
в грудь.
Во время своего пребывания в Ита-
лии Гёге достигает окончательной зре-
лости. Вот что говорит об этом столь
важном периоде его жизни его биограф
Бельшовский: «Путешествие в Италию
сделало его новым человеком. Болез-
ненные черты и нервность исчезли. Ме-
ланхолия, под влиянием которой он час-
то думал о преждевременной смерти и
предпочитал ее своей предшествовав-
шей жизни, уступила место ненаруши-
мому спокойствию и жизнерадостности.
Прежняя сосредоточенность и мрач-
ность, наводившие его на серьезные
размышления даже среди шумного све-
та, уступили место детской веселости».
«С этого времени он совершает полный
таинственности для большинства людей
жизненный путь с завидным спокой-
ствием».
Гёте становится тем «невозмутимым
олимпийцем, который внушил такое по-
читание потомству, в то время как мно-
гие современники не узнавали в нем
прежнего преданного и отзывчивого че
ловека». Этот оптимистический период
наступил у Гёте, когда ему было около
40 лет.
II
Период оптимизма у Гёте.— Образ его
жизни в этом периоде.— Роль любви
в творчестве.— Артистические наклон-
ности относятся к категории вторичных
половых признаков.— Старческая лю-
бовь Гёте.— Соотношение между ге-
нием и половой деятельностью
Не сразу установилось нравственное
равновесие великого писателя. Он пере-
жил еще несколько кратковременных
возвратов пессимизма и только затем
стал настолько цельным и гармонич-
ным человекомг насколько это было
возможно при условиях его существова-
ния. Он достиг спокойно величавой ста-
рости и оставался неутомимо деятель-
ным до самой смерти, наступившей пос-
ле 80 лет.
Как было сказано, «чувство жизни»
развилось у Гёте довольно рано. Став-
ши оптимистом, он ощущал радость
жизни и желал, чтобы последняя про-
текала так же хорошо как можно долее.
Уже в старости высказывает он мысль,
что «жизнь напоминает книги Сибил-
лы, и мы все более и более дорожим
ею по мере приближения к смерти».
В нем произошла перемена, составля-
ющая правило при нормальном разви-
тии человеческой природы. А между
тем условия его существования были
далеко не совершенны. Здоровье его
вовсе не было безукоризненно. В мо-
лодости у него было сильное крово-
харканье, по всей вероятности тубер-
кулезного происхождения; в течение
всей жизни он часто хворал; у него
были подагра, почечные колики, кишеч-
ные болезни и т. д.
Он не следовал правилам строгой
гигиены. Будучи родом из местности,
где производят много вина, он с юности
употреблял его в количестве, несом-
ненно, вредном для здоровья. Он сам
обратил на это внимание, и после 31 го-
да у него уже начало пробуждаться
«чувство жизни», вопрос этот стал серь-
езно занимать его. «Я был бы очень
счастлив, если бы мог воздержаться от
вина», — пишет он в своем дневнике.
Через несколько дней он пишет в нем
262
же: «Я более почти не пью вина». Но
у него не хватает силы воли для даль-
нейшего воздержания; через несколько
месяцев после своего решения у него
делается сильное кровотечение из носа,
которое он приписывает, между прочим,
«нескольким стаканам вина». Он не пе-
реставал пить вино до конца жизни и
даже в старости злоупотреблял им.
Вольф, обедавший с ним в Веймаре,
когда Гёте было уже 79 лет, удивляется
его аппетиту и количеству выпиваемого
им вина. «Он, между прочим, съел ог-
ромную порцию гуся и выпил при этом
целую бутылку красного вина».
Эккерман тоже часто упоминал о вине
в своих интереснейших рассказах о пос-
леднем десятилетии великого писателя.
Гёте пользовался всяким предлогом,
чтобы выпить — то по поводу гостей,
то по поводу присылки друзьями хоро-
шего вина и т. д.
Мебиус утверждает, что он выпива-
ет от одной до двух бутылок вина в
день.
А между тем он всегда был убежден,
что вино вредно для умственного труда.
Он замечал, что друг его Шиллер
всегда достигал дурных результатов,
когда пил более обыкновенного для
подкрепления сил и возбуждения лите-
ратурной производительности.
«Это расстраивало его здоровье,—
говорит он Эккерману, (18 января
1827 г.),— и вредило его творчеству».
«Этому приписываю я те недостатки,
в которых укоряют его критики».
В другом разговоре (11 марта
1828 г.) Гёте утверждал, что произве-
дения, написанные под влиянием вина,
носят ненормальный, вымученный ха-
рактер и что поэтому надо избегать
его.
Главным стимулом гениальности Гёте
была любовь. Всем известны любовные
истории, переполняющие его биогра-
фию. Многих они возмущали, другие
искали им оправдания. Указывали на
потребность его делиться своими чувст-
вами и искать симпатии других; ут-
верждали также, что его влечение к
женщинам было простым проявлением
чисто художественного чувства, не име-
ющего ничего общего с настоящей лю-
бовью.
В действительности художественный
гений, да и гений вообще, очень тесно
связан с половым отправлением. Я счи-
таю вполне справедливым высказанное
Мебиусом мнение, по которому «худо-
жественные склонности, по всей вероят-
ности, не что иное, как вторичные по-
ловые признаки».
Подобно тому как борода и другие
физические особенности мужчины раз-
вились как средства прельщения жен-
ского пола, так точно мускульная сила,
звучный голос и многие другие способ-
ности объясняются требованиями лю-
бовных сношений.
В первобытных условиях нередко
женщина работает больше мужчины;
превосходство сил последнего служит
ему главным образом для борьбы с
другими мужчинами преимущественно
из-за обладания женщиной.
Бойцу приятно, чтобы любимая жен-
щина видела его победу; оратор крас-
норечивее в присутствии особенно сим-
патичной ему женщины; любовь воз-
буждает певца и поэта, и поэтический
гений, несомненно, тесно связан с поло-
вым чувством.
Оскопление действует подавляющим
образом: подвергнутые ему животные
хотя и остаются работоспособными,
но изменяются в характере и теряют
боевой темперамент.
Устранение половой функции точно
так же значительно умаляет гений че-
ловека. Из многочисленных скопцов
один лишь Абеляр был поэтом. Но он
подвергся оскоплению только в 40 лет,
и после этого несчастья он перестал
сочинять стихи.
Среди скопцов часто встречаются
певцы. Но они — простые исполнители,
и искусство их не имеет ничего об-
щего с творчеством. Приводят примеры
нескольких музыкальных композиторов
среди скопцов; однако талант их был
лишь второстепенный, и они давно за-
быты. Раннее оскопление гораздо боль-
ше позднего имеет влияние на гений
и вторичные половые признаки.
Становясь на естественноисторичес-
кую точку зрения, мы никоим образом
не можем согласиться ни с моралис-
тами, порицающими Гёте за то, что он
часто влюблялся, ни с его защитниками,
то отрицающими факты, то объясня-
ющими их помимо половой любви.
Приведенные выше выписки из «Рим-
ских элегий» достаточно указывают
на характер его любви. Часто в при-
мер идеальной любви Гёте приводит
чувства его к г-же фон Штейн. Между
тем некоторые письма к ней, в кото-
263
рых Гёте говорит ей «ты», «несомнен-
но, имеют эротический характер».
Гёте излил свою любовь к Минне
Герцлиб (вдохновившей его на роман
«Сродство душ») в такой непристой-
ной эротической поэме, что она не мог-
ла даже быть напечатанной.
Я особенно настаиваю на том факте,
что Гёте до конца сохранил свой темпе-
рамент — и всех поражает мощь его по-
этического гения, даже в последние
годы жизни.
Часто осмеивали любовь Гёте к мо-
лоденькой Ульрике фон Леветцов, в ко-
торую он страстно влюбился в 74 года.
А между тем эта страница его биогра-
фии заслуживает особенно серьезного
внимания, как типичный пример стар-
ческой любви гениального человека.
Во время своего пребывания в Карл-
сбаде Гёте знакомится с хорошенькой
17-летней голубоглазой брюнеткой,
пылкой, доброй и веселой. Первые два
летних сезона проходят без всяких
приключений. Но на третье лето, в Ма-
риенбаде, Гёте страстно влюбляется в
19-летнюю Ульрику, в полном расцве-
те ее женской красоты.
Любовь эта возвращает ему моло-
дость. Он проводит целые часы с
девушкой и принимается танцевать, как
юноша. «Охотно признаюсь,— пишет он
своему сыну,— что давно не наслаж-
дался таким здоровьем души и тела»
(30 августа 1823 г.). Страсть Гёте при-
нимает такой серьезный оборот, что
друг его, великий герцог Саксен-Вей-
марский, просит для него руки Ульрики
фон Леветцов. Ее мать дает сначала
уклончивый ответ, дело затягивается, и
в конце концов Гёте получает отказ.
В своей семье он также встречает
энергичный отпор своим брачным
проектам.
Все эти неудачи так потрясают ста-
рого поэта, что он заболевает.
У него делаются боли в сердечной
области, и он чувствует сильную нрав-
ственную подавленность. Он жалуется
Эккерману, что «ни за что не может
взяться, не может приступить ни к ка-
кому делу и что ум его стал бессиль-
ным».
«Я не могу более работать,— гово-
рил он,— не могу читать, и даже ду-
мать удается мне только в счастливые
минуты облегчения» (Эккерман, 16 но-
ября 1823 г.). По поводу такого сос-
тояния великого старика Эккерман до-
бавляет следующее: «Его болезнь, по-
видимому, носит не один физический
характер. Кажется, что главная причи-
на его болезни заключается в страст-
ной любви, охватившей его в этом году
в Мариенбаде, к молодой женщине,—
любви, с которой он борется в насто-
ящее время» (17 ноября 1823 г.).
Как и в прежних кризисах, Гёте искал
утешения в поэзии и любви.
Уже в экипаже, покидая Мариенбад,
он приступает к сочинению стихов, отли-
чающихся необыкновенной для старика
мощью и страстью.
И в самом деле, его «Мариенбадская
элегия» должна быть признана одним из
его лучших поэтических произведений.
Следующие выписки дают понятие о
его тогдашнем душевном состоянии:
Неудержимая страсть влечет меня;
Вечные слезы — вот мой удел!
Теките же, лейтесь без конца!
Но не затопить вам жгучего пламени!
Уже кипит, уже разбито то сердце,
В котором идет борьба на жизнь и смерть.
Мир потерян для меня, и сам потерян тот,
Кто когда-то был богов любимцем.
Они дали мне Пандору, богатую сокровищами,
Соблазнами опасными богатую;
Они опьянили меня щедрыми поцелуями
ее губ;
Они вырывают меня из ее объятий и смертью
поражают!
Гёте некоторое время скрывал эту
элегию, как святыню, но впоследствии
решился передать ее Эккерману.
Однако поэтическое творчество толь-
ко временно успокоило его тяжелое го-
ре. Природа его требовала другого, бо-
лее действительного утешения.
Уже через несколько недель после
разрыва он горько жалуется на отсутст-
вие графини Юлии фон Эглофштейн, не-
обходимой ему. «Она совершенно не по-
нимает, что берет у меня и чего лишает
меня, она не знает, как я люблю ее и как
занята ею моя душа». «Некоторое воз-
мещение находит Гёте в посещениях
г-жи Шимановской, которой он восхи-
щается не только как большой артист-
кой, но и как красивой женщиной»
(Эккерман, 3 ноября 1823 г.). «Я глубо-
ко благодарен этой прелестной женщи-
не,— говорит он,— потому что своей
красотой, мягкостью и искусством она
успокоила мое ретивое сердце» (Боде,
с. 151).
Он возобновил также сношения с
бывшей актрисой и танцовщицей Ма-
рианной Юнг. «Гёте необходимо было
отвлечь свои мысли от Ульрики, и вот
264
образ прекрасной обладательницы Гер-
бермюле вновь охватил его. Время, про-
веденное с нею, и интимная переписка
вернули спокойствие жаждущему люб-
ви сердцу его» (Бельшовский, т. II,
с. 487).
Любовь к Ульрике была его послед-
ней острой страстью. Тем не менее до са-
мой смерти Гёте чувствовал потреб-
ность быть окруженным красивыми
женщинами. В качестве директора
театра ему приходилось входить в сно-
шения со множеством молодых женщин,
стремившихся поступить на сцену. Он
сознавался Эккерману, что ему нужно
было большое напряжение воли для то-
го, чтобы бороться с женской пре-
лестью, которая склоняла его к неспра-
ведливости в пользу более красивых
просительниц. «Если бы я допустил себя
до любовной интриги, то уподобился бы
компасу, неспособному указывать се-
вер, потому что находится возле дея-
тельного магнита» (Эккерман, 22 марта
1825 г.).
Сестра невестки Гёте рассказывает,
что он очень любил, чтобы молодые де-
вушки присутствовали в кабинете во
время его работы. При этом они не
должны были заниматься ручной рабо-
той и должны были сидеть молча, что
часто давалось им нелегко.
Даже в день смерти Гёте воскликнул
в бреду: «Посмотрите, какая прелестная
женская головка в черных локонах на
черном фоне!» После еще нескольких
более или менее бессвязных фраз он ис-
пустил последний вздох.
Продолжительность полового чувст-
ва у человека достаточно выяснена фак-
тами, изложенными в отделе этой книги,
трактующем о страсти.
Так как семенные железы лучше
большинства других органов противо-
действуют атрофиям и даже в очень
преклонном возрасте в состоянии произ-
водить семенные тела, то вполне естест-
венно, что деятельность их отражается
на общем состоянии организма и воз-
буждает любовные ощущения. Если бы
вследствие какой-нибудь причины Гёте
рано потерял эти органы, то весьма ве-
роятно, что он никогда не стал бы тем,
чем был.
Моралисты, возмущенные его любов-
ными похождениями, были бы очень до-
вольны; но мир лишился бы одного из
своих величайших гениев.
Гёте, впрочем, не составляет исключе-
ния среди писателей. Всем известен тем-
перамент Виктора Гюго и его влечение к
женщинам до самого преклонного воз-
раста.
Вскоре после смерти Ибсена были со-
общены произведшие большую сенса-
цию сведения о его любви к девице Вар-
дах, вдохновлявшей его гений в послед-
нем периоде его жизни.
Не одно только поэтическое творчест-
во, но и другие проявления гения связа-
ны с половой деятельностью. Связь эта
особенно заметна на музыкальном твор-
честве, как об этом, между прочим, сви-
детельствует биография Рихарда Ваг-
нера с рассказом о его любви к мадам
Везендонк. И ученые не составляют иск-
лючения из этого правила: знаменитый
математик Вейерштрасс на старости лет
влюблен в свою ученицу Софью Кова-
левскую. Переписка его с нею ясно сви-
детельствует об этом.
Гениальный философ Шопенгауэр в
25-летнем возрасте и в полном расцвете
творчества сделал следующее замеча-
ние: «В дни и часы, когда всего сильнее
проявляется сладострастие... пламенное
вожделение... именно в такое время го-
товы к наиболее интенсивной деятель-
ности величайшие силы мысли, а также
и познания...» «В эти мгновения дейст-
вительно обнаруживается самая силь-
ная и деятельная жизненность, так как
оба полюса действуют всего энергичнее:
это видно на особенно выдающихся лю-
дях. В течение этих часов живешь боль-
ше, чем за годы пассивного состояния».
Из этого видно, что Шопенгауэр «свя-
зывал умственное творчество с эротиче-
ским возбуждением».
Такого рода факты внушили Броун-
Секару мысль усиливать мозговую дея-
тельность впрыскиванием вещества, до-
бытого из семенных тел. С той же целью
он советовал и другое средство, дейст-
вительность которого была подтвержде-
на в течение нескольких лет на двух
субъектах 45 и 50 лет.
«По моему совету,— говорит он,—
они вызывали в себе сильное половое
возбуждение всякий раз, когда им пред-
стояла усиленная физическая или умст-
венная работа». «Семенные железы при
этом временно приобретали большую
функциональную силу, за которой вско-
ре следовало желаемое возбуждение
силы нервных центров».
Хотя я и настаиваю на несомненной
связи между умственной и половой дея-
265
тельностью, но это вовсе не значит, что-
бы данное правило было без исключе-
ний.
Указав некоторые факты, игравшие
важную роль в проявлениях гения Гёте,
мы можем перейти к изучению его ду-
шевного состояния в последнем периоде
его жизни, величием и гармонией кото-
рого так часто восхищаются.
Ill
Старость Гёте.— Физическая сила и
умственная бодрость старика.— Опти-
мистическое мировоззрение его.— Жиз-
нерадостность последнего периода
жизни
Любители вина могут воспользовать-
ся примером Гёте, возражая против лю-
дей, воздерживающихся от употребле-
ния спиртных напитков. Несмотря на
его болезненность в молодости, усилен-
ное употребление вина не помешало ему
достичь старости, полной силы и пора-
зительной умственной деятельности. Эк-
керман, верный и постоянный товарищ
Гёте, в последние десять лет его жизни
не перестает удивляться и восхищаться
физической и нравственной бодростью
знаменитого старца. При возвращении
в Йену, в 74 года, вид его «возбуждал
радость». «Он здоров и так крепок, что
может ходить в течение нескольких ча-
сов подряд» (15 сентября 1824 г.). Гла-
за его блестят, отражая свет, и «наст-
роение его полно радости, силы и моло-
дости» (29 октября). Гуляя с Эккерма-
ном, Гёте быстро обгонял его и обнару-
живал бодрость, радовавшую его спут-
ника (март 1824 г.). «Голос его был по-
лон выражения и силы» (30 марта
1824 г.), а «речь полна жизни» (9 июля
1827 г.).
Во время одного разговора Гёте с Эк-
керманом, когда первому было почти
79 лет, «звук его голоса и блеск глаз бы-
ли так сильны, как в лучшие времена
молодости» (11 марта 1828 г.). Эти
свойства сохранились до конца жизни
великого человека, и за несколько меся-
цев до его смерти Эккерман отмечает в
своем дневнике, что «каждый день он
находит его полным силы и свежести»;
это заставляет его думать, что «такое
состояние может продлиться бесконечно
долго» (21 декабря 1831 г.). В начале
следующей весны у Гёте сделалась «ка-
таральная лихорадка»,— по всей ве-
роятности, острая бронхопневмония,—
от чего он и умер, вероятно, вследствие
слабости сердца. Болезнь длилась всего
неделю. Если бы Гёте в течение жизни
не злоупотреблял вином, то, быть мо-
жет, выздоровел бы и прожил еще
долго.
Духовная бодрость Гёте была еще бо-
лее замечательная и сохранилась еще
лучше, чем его физические силы. Он
интересовался массою вещей, и его
жажда знания была неисчерпаема.
Видя, с каким интересом он был пог-
ружен в рассказ д’Альтона о подробно-
стях скелета грызунов, Эккерман удив-
ляется, что человек, которому уже около
80 лет, «безустанно ищет случая увели-
чить свою опытность. Ни в каком на-
правлении не останавливается он и не
кончает; он все хочет идти дальше и
дальше, всегда учиться, вечно учиться.
Этим он остается вечно и неисчерпаемо
юным» (16 апреля 1825 г.).
Способность Гёте воспринимать, как
и его память, была поразительна. На
81-м году Гёте удивлял своих слушате-
лей «беспрерывным потоком мыслей и
необыкновенным богатством изобрета-
тельности» (7 октября 1828 г.).
«Старость Гёте — лучшее доказа-
тельство необыкновенной крепости его
организма»,— говорит Мебиус, изучав-
ший биографию Гёте с медицинской
точки зрения. «Произведения его самого
преклонного возраста большей частью
выше всякой похвалы как по закончен-
ности формы, так и по своей глубине и
чувству. Кто написал что-нибудь подоб-
ное в 80 лет? С физиологической точки
зрения произведения его старости вызы-
вают почти большее удивление, чем его
юношеская деятельность».
Хотя страстный и живой характер мо-
лодого Гёте стал впоследствии гораздо
спокойнее, тем не менее он минутами
бывал еще вспыльчив и резок. У него
были некоторые старческие слабости, и
он часто обнаруживал деспотические
наклонности, по поводу которых суще-
ствует множество анекдотов. Но наст-
роение его стало гораздо более ровным
в старости, а мировоззрение гораздо
жизнерадостнее. Помимо нескольких
кратких периодов грусти, он ощущал
радость жизни. В 1828 г. он удаляется
в Дорнбург, где ведет спокойный образ
жизни. «Почти весь день провожу я на
воздухе и веду разговоры с гибкими вет-
вями виноградника, внушающими мне
266
хорошие мысли, по поводу которых я
мог бы сообщить вам удивительные ве-
щи»,— говорил он Эккерману (15 июня
1828 г.). «Я сочиняю также недурные
стихи и желал бы еще прожить в таком
состоянии». «Я доволен,— говорит он
своему сотруднику,— когда теперь, в
начале весны, вижу первые зеленые
листья; доволен, когда наблюдаю, как
лист за листом еженедельно удлиняет
свой стебель; доволен, когда в мае вижу
цветочную почку; я счастлив, наконец,
когда в июне во всей своей красе рас-
пускается душистая роза» (Эккерман,
27 апреля 1825 г.).
Жизнерадостность этой эпохи жизни
Гёте проявляется также в его переписке.
Он пишет Цельтеру (29 апреля 1830 г.):
«Скажу тебе на ухо: я счастлив, что в
моих преклонных летах мне приходят
мысли, преследование и выполнение ко-,
торых стоило бы повторения жизни».
Итак, мировоззрение Гёте значитель-
но изменилось с эпохи Вертера. Сам он
говорит: «В старости смотрят на вещи
совсем иначе, чем в молодости» (Эккер-
ман, 6 декабря 1829 г.).
Юношеская чувствительность, от ко-
торой он так страдал в молодости, зна-
чительно притупилась. Эккерман пора-
жается его выносливостью к уязвлени-
ям самолюбия. Так, однажды его план
постройки Веймарского театра был от-
вергнут среди работы и заменен другим,
сделанным помимо Гёте. Эккерман был
этим очень взволнован и с тревогою по-
шел к нему. «Я боялся,— говорит он,—
что эта неожиданная мера глубоко заде-
нет Гёте. Вышло совсем не то. Я нашел
его совершенно спокойным и ровным,
стоящим выше всякой личной щепе-
тильности» (1 мая 1825 г.).
Достигнув 80 лет, Гёте не ощущал ни-
какого пресыщения жизнью. Во время
своей последней болезни он не обнару-
живал ни малейшего желания умереть,
а, напротив, скорее рассчитывал на выз-
доровление и надеялся, что приближе-
ние хорошей погоды вернет ему силы.
Следовательно, он желал еще жить. Од-
нако он отдавал себе отчет о том, что
цикл его существования закончен, и
если не ощущал пресыщения жизнью,
то чувствовал уже известного рода
удовлетворение от прожитой жизни.
«Когда, как я, человек перешел за
80 лет,— говорил он,— то он почти не
имеет более права жить; каждый день
должен он быть готовым к смерти и ду-
мать о приведении своих дел в порядок»
(Эккерман, 15 мая 1831 г). Тем не ме-
нее он продолжал работать и редак-
тировать две последние главы второй
части «Фауста». Окончив это, он по-
чувствовал себя в высшей степени сча-
стливым. «Я смотрю на дни, которые
предстоит еще мне прожить, как на
настоящий подарок,— говорил он,— и,
по существу, совершенно безразлично,
создам ли я еще что-нибудь и каковы
будут эти произведения» (Эккерман,
6 июня 1831 г.).
Гёте заставляет своего Фауста про-
жить сто лет. Быть может, он и для себя
рассчитывал на такой же предел. Хотя
он и не достиг этого возраста, но он
приблизился к нему после крайне дея-
тельной жизни, которая может служить
драгоценным поучением для потомства.
IV
«Фауст» есть автобиография Гёте.—
Три монолога первой части.— Песси-
мизм Фауста. Мозговое переутомление
ищет лекарства в любви.— Роман с
Маргаритой и его несчастная развязка
«Гёте был Фауст и Фауст был
Гёте»,— говорит биограф великого поэ-
та (Бельшовский). По общепринятому
мнению, в Фаусте Гёте изобразил себя
самого гораздо подробнее и полнее, чем
в Вертере.
Если это так, то можно задать себе
вопрос: к чему изучать Фауста после ос-
нованного на точных данных изучения
Гёте? Я делаю это на том основании, что
в этом великом произведении рядом с
действиями, соответствующими жизни
Гёте, мы находим много размышлений,
способных осветить его общее мировоз-
зрение. Жизнь Гёте объясняет Фауста
точно так же, как Фауст помогает по-
нять душу его автора.
Как мы видели выше, такая выдаю-
щаяся личность представляет большой
интерес для изучения человеческой при-
роды.
Обе части «Фауста» соответствуют
двум крупным отделам жизни Гёте. В
первой части Фауст — пессимист, во
второй — он склоняется к оптимизму.
Хотя в обеих частях затронуты и разоб-
раны некоторые возвышенные вопросы,
занимающие человечество, тем не менее
центр, вокруг которого вращается все
остальное, есть любовь.
267
Первая часть была задумана и почти
целиком выполнена в молодости. Глав-
ная тема — любовь юноши и красивой,
обворожительной девушки, по отноше-
нию к которой поведение героя не со-
ответствует его нравственным поня-
тиям. Как и во всех произведениях Гёте,
главная тема первой части «Фауста»
заимствована из эпизода в жизни само-
го Гёте, когда ему было 22 года. Это —
известная история дочери пастора, Фре-
дерики, внушившей любовь блестящему
юноше, которому она отвечала более
сильной и глубокой привязанностью.
Гёте испугала мысль навсегда связать
свою жизнь, и он покидает бедную лю-
бящую девушку при крайне тяжелых
для нее обстоятельствах. Впоследствии
он сознался г-же фон Штейн, что поки-
нул Фредерику в такую минуту, когда
разлука эта едва не стоила жизни бед-
ной девушке. «Я глубоко оскорбил наи-
лучшее сердце,— говорил он; — это
вызвало во мне период тяжелого нестер-
пимого раскаяния». Чтобы до некоторой
степени загладить свою вину, он сделал
из Фредерики героиню «Гетца» и «Кла-
виго»; но, находя это недостаточно до-
стойным ее, увековечил ее в Маргарите
«Фауста».
Ученый доктор, изучив все человече-
ские знания, не получает никакого удов-
летворения от них и находит утешение в
красоте и прелести молодой девушки, в
которую страстно влюбляется.
Было бы крайне интересно определить
внутренний психологический механизм
этого перехода от лабораторных науч-
ных занятий к жизненной обстановке,
где находится Маргарита.
Хотя Фауст вначале изображен в ви-
де старого ученого, успевшего воспри-
нять все знания своей эпохи, тем не ме-
нее он носит явную печать крайней мо-
лодости. Он не удовлетворяется всей
своей наукой и хотел бы,
Чтобы познал я, чем вполне
Мир связан в тайной глубине,
Чтобы силы мне предстали сами
И принцип жизни я познал.
В этом проглядывает требователь-
ность юноши, начинающего изучать
науку и убежденного, что он сразу в
состоянии будет разрешить труднейшие
задачи. И действительно, монолог этот
был создан в период Вертера, когда Гё-
те не было еще 25 лет. Вот почему он и
не производит глубокого впечатления.
Второй монолог, заканчивающийся по-
пыткой отравления,— позднейшего про-
исхождения, так как отсутствует в изда-
нии 1790 г. (отрывки). Он относится ко
времени, когда Гёте было уже за 50 лет,
и потому носит отпечаток гораздо боль-
шей зрелости. Несмотря на отсутствие
достаточной определенности, он тем не
менее интересен своими изображениями
жизненных бедствий:
...Ах! наши действия, равно как и страданья,
Ход нашей жизни тормозят:
К высокому, что в духе обретаем,
Все чуждое помалу пристает.
Когда земного блага достигаем,
Все лучшее мечтой у нас слывет;
Святые чувства жизненных стремлений
Коснеют средь житейских треволнений.
Хотя сперва в порыве молодом
Мечта рвалась взлететь над сферой звездной,
Теперь ей круг очерчен небольшой,
Когда за счастьем счастье взято бездной.
Забота тотчас в сердце западает,
В нем тайные страданья порождает,
И, разрушая радость и покой,
Все маской прикрывается другой:
Дом, двор, жена и дети нас дурачат,
Вода, огонь, кинжал и яд,
Что не грозит — пред тем дрожат
И то, чего не потерять,— оплачут!
Страх ожидающих нас бедствий, ко-
торых мы не можем избежать, делает
жизнь невыносимой. Такое душевное
состояние Фауста очень напоминает
вечный страх перед чем-нибудь у Шо-
пенгауэра: то он боялся воров, то болез-
ней. Он никогда не решался бриться у
цирюльника и всегда имел при себе ко-
жаный складной стаканчик, чтобы пить
из него.
«Не лучше ли покончить с таким су-
ществованием и лишить себя жизни,
рискуя даже впасть в небытие?» —
спрашивает себя Фауст. Он схватывает
отравленный кубок и уже приближает
его к губам, когда долетающее пение и
звук колоколов останавливают его и
удерживают от самоубийства. Не рели-
гиозное чувство останавливает Фауста,
а детские воспоминания:
Мир детских игр, не знающих искусства,
Пел в этих звуках, веющих весной.
Он выходит на улицу, смешивается с
толпой, старается рассеяться среди лю-
дей, любуется возрождением весны, но
все это не в состоянии дать ему забвения
бедствий жизни. Он встречает ученика и
вступает с ним в разговор, в котором
вновь обнаруживает свой пессимизм:
О, счастлив, кто еще в надежде сам,
Что выплывем из моря лжи мы дружно!
Чего не знаем — было б нужно нам,
Того, что знаем,— нам не нужно.
268
Здесь Фауст произносит свой знаме-
нитый монолог, над которым ломали се-
бе голову и потратили море чернил его
комментаторы:
Ах! две души вмещать мне суждено,
И грудь их разобщить готова.
Одной хвататься грубо суждено
За этот мир, с его любовным телом;
В другой же все горе вознесено
Высоких праотцов к пределам.
По этому поводу создана была целая
«теория двойственности души», в кото-
рую воплощался дуализм манихеев,—
два естества Христа и бог знает что еще.
Во всемирной литературе нет лучше-
го поэтического выражения человече-
ской дисгармонии, чем в этом монологе
о душевной двойственности. Он изобра-
жает столь часто встречающуюся в
юности неуравновешенность и обнару-
живает молодость Фауста первой части.
Вернувшись в свою рабочую комнату,
Фауст вновь предаётся пессимистиче-
ским размышлениям:
Но, ах! я чувствую, в противность доброй воле,
Довольства грудь моя не источает боле.
Но отчего ж поток подобный сякнет вдруг
И жаждою опять томится грудь?
Я испытал все эти превращенья!
Фауст доходит до такого состояния,
что обращается к «духу отрицания», к
тому, которого называют «греховным» и
«злым». Дух этот вызывает в глазах его
«ряд прелестнейших видений» в образе
красавицы. Фауст находит, что он
...Слишком стар игрушками прельщаться
И слишком молод — не желать.
Преследуемый желаниями, он го-
ворит:
Я принужден и в тишине ночной,
Ложася на постель, бояться;
И тут мне не сужден покой,
И сны ужасные толпятся.
Вследствие этого прибавляет он:
Мила мне смерть, постыла жизнь моя.
О! счастлив тот, кого она венчает
Кровавым лавром в битве с вражьей силой,
Иль кто ее, окончив пир, встречает
Нежданную в объятьях девы милой.
Фауст постепенно приходит в любов-
ный экстаз. Вскоре после этого он видит
в зеркале «лик небесный» и восклицает:
О! дай, любовь, мне твой полет чудесный,
Чтоб унестись за ней, в ее края!..
...Прелестной женщины виденье!
Как ей воздать достойную хвалу?
Не познаю ли всех небес я отраженье
По распростертому здесь телу одному?
Возможно ль на земле ее сыскать?
Недовольство жизнью, неудовлетво-
ренность знанием, доступным человече-
ству, и мрачнейший пессимизм приводят
Фауста к страстной любви, которая,
после различных приключений, кидает
его в объятия Маргариты.
Роман этот всем известен как одно из
величайших произведений творчества.
Фауст прибегает к одному из советов
Броун-Секара. Мозговое переутомле-
ние, вызванное усиленными занятиями,
препятствует продолжению их. Состоя-
ние это отлично выражено в следующих
словах Фауста:
Нить мысли порвалася больно;
От знанья тошно мне невольно.
Упьемся чувственности дымом,
Страстей задушим в нем напор!
Мозг отказывается работать, а сле-
пой инстинкт, в форме мечты, подска-
зывает, что организм обладает чем-то
могущим усилить умственную деятель-
ность. Только это «нечто» считается
греховным, и нужна большая отвага,
чтобы отрешиться от всяких колебаний.
Но жизнь не в жизнь без этого греха;
поэтому остается один выбор: смерть
или любовь. И Фауст останавливается
на последней.
Точно так же, как роман Гёте с Фре-
дерикой, так и роман Фауста с Марга-
ритой кончается печально, даже более
чем печально. Поэт выбрал для послед-
него самые мрачные краски. Маргарита
убивает своего ребенка, отравляет мать,
ее осуждают на казнь, она сходит с ума.
Горе Фауста безгранично.
Он недоволен своим злым духом, ста-
рается спасти бедную женщину и в от-
чаянии восклицает:
О, лучше бы я не родился!
Итак, в первой части Фауст является
молодым ученым, слишком требователь-
ным к науке и к жизни; для гения его
необходима любовь; он неуравновешен
и поэтому неизбежно становится песси-
мистом. При этих условиях неудиви-
тельно, что жизнь его принимает дурное
течение и что поведение его внушает ему
тяжелое раскаяние.
Но в то время как прежде было доста-
точно общей неудовлетворенности, что-
бы вызвать в нем желание самоубийст-
ва, позднее бесконечное зло, сделанное
им глубоко любимому несчастному су-
ществу, повергло его только в большое,
но не смертельное горе. Таким образом,
Фауст в своем душевном развитии сде-
269
лал уже шаг вперед к оптимизму. Кри-
зис хотя и серьезен, но оканчивается
возвратом к жизни деятельной и очень
широкой.
V
Вторая часть «Фауста» посвящена
главным образом описанию старческой
любви.— Любовная страсть старика.—
Смирение старого Фауста.— Платони-
ческая любовь его к Елене.— Мировоз-
зрение старого Фауста.— Его опти-
мизм. — Общая мысль всего произве-
дения
В то время как первая часть «Фауста»
тотчас после своего появления вызвала
всеобщий восторг, вторая, наоборот,
встречена была крайне холодно.
Все читали и знают первую часть;
вторую часть читали только немногие, и
то главным образом среди литераторов.
На сцене часть эта производит большее
впечатление, чем при чтении, благодаря
разным второстепенным прикрасам, как
в красивых балетах.
Что же касается ее внутреннего смыс-
ла, то он, по общему мнению, неясен,
сложен и неудобопонятен. Поэтому мно-
гие литературные критики ломали себе
голову, чтобы схватить руководящую
мысль автора.
Когда Эккерман, уговаривавший Гёте
закончить и напечатать вторую часть,
просил его объяснить значение некото-
рых сцен, то Гёте устранялся от этого и
прикрывался маской сфинкса. Так, на-
пример, относительно знаменитых «ма-
терей» Гёте принял загадочный вид и
ответил: «Я даю вам рукопись; изучите
ее у себя и посмотрите, что можете вы-
вести из нее» (10 января 1813 г.).
Льюис, один из самых ревностных
поклонников Гёте, несмотря на это,
останавливается перед невозможностью
понять смысл второй части «Фауста».
«Годы странствий и вторая часть «Фа-
уста»,— говорит он,— настоящий арсе-
нал символов. Старому поэту приятно
было видеть, как глубокомысленные
критики наперерыв старались выказать
свое ясновидение и проницательность в
разъяснении второй части «Фауста» и
«Мейстера», между тем как сам он хит-
ро отмалчивался, не приходя им на по-
мощь». «Он не только не обнаруживал
ни малейшего желания разъяснять на-
копляющиеся недоразумения, но, как
270
кажется, ему доставляло удовольствие
ставить новые задачи для проницатель-
ности своих критиков».
Льюис находит, что вторая часть со-
вершенно неудачна ни по замыслу, ни по
выполнению. «Я делал все усилия,— го-
ворит он,— чтобы понять это произведе-
ние, чтобы стать на верную точку зре-
ния, которая позволила бы мне постиг-
нуть его красоты, но все мои попытки
остались бесплодными» (id., 351). Для
ознакомления читателей с драмой ему
пришлось сделать простое изложение
ее, не выдвигая ничего преимуществен-
но перед другим.
Вторая часть, давно задуманная в об-
щих чертах, была выполнена в течение
целого ряда лет последнего периода
жизни поэта; ценным указанием служит
то, что текст был составлен не последо-
вательно, в порядке действий и сцен, а
сначала был написан третий акт, по-
том — вторая часть пятого акта, за-
тем — первый и часть второго акта;
классическая Вальпургиева ночь была
написана в 1830 г., а четвертое дейст-
вие — в 1831 г. и наконец — начало пя-
того акта.
Так как во второй части местами го-
ворится о многих самых разнообразных
вещах, между прочим о вулканическом
происхождении земли, о бумажных
деньгах, что, понятно, играет в ней со-
вершенно второстепенную и случайную
роль, то ключ надо искать в сценах, на-
писанных сначала. А мы видим, что тре-
тий акт заключает историю Елены, а
вторая часть пятого — деятельность
Фауста, направленную к общему благу
людей.
Руководствуясь тем, что произведе-
ния Гёте отражают поступки и события
его собственной жизни, приходится
именно в ней искать объяснения наибо-
лее трудно постижимого его произведе-
ния.
Мы уже знаем, что как в молодости,
так и в старости любовь была возбу-
дителем деятельности Гёте. Красной
нитью проходит это во всей или почти во
всей его жизни.
Никаких препятствий не представля-
лось к описанию любви его к Фредерике:
всем должна была казаться совершен-
но естественной любовь молодого чело-
века к молодой девушке. Другое дело —
страсть старика к юной красавице.
Говорят, что одной из причин, поме-
шавших ему жениться на Ульрике фон
Леветцов, была, быть может, боязнь
насмешек,— боязнь, являющаяся од-
ним из самых сильных двигателей в
жизни человека. Понятно, до чего долж-
но было быть щекотливым чувство поэ-
та при желании изложить свою стар-
ческую любовь.
В любви Фауста к Елене дело касает-
ся не мнимого старца, которому стоит
снять бороду и переменить берет, чтобы
стать молодым, а настоящего старика,
о возвращении к молодости которого не
может быть и речи, несмотря на все
таинственные и волшебные приправы.
Любовь же старого Фауста есть настоя-
щая страсть, и строки, посвященные ей,
относятся к лучшим из всех написанных
Гёте.
В начале второй части мы видим Фау-
ста после тяжелого кризиса, пережито-
го им впервой. Тревожный и усталый, он
решается на новую жизнь:
Трепещут пульсы жизни вожделенно,
Встречая час, когда заря блеснула;
И в эту ночь, земля, ты, несомненно,
У ног моих почив, опять вздохнула;
Ты принесла мне снова наслажденья,
Ты мощно пробудила и вдохнула
К высокой жизни вечные стремленья!
Потребность любви проявляется в не-
обузданной страсти при виде вызван-
ного образа самой красивой из всех
женщин. Фауст восклицает:
Глазами ль вижу? Иль в душе живой
Я красоты разливом весь встревожен?
С какой добычей вышел поиск мой!
До сей поры мне мир был пуст, ничтожен!
Чем он теперь, с тех пор, как я жрецом?
Он тверд, окреп, я жить желаю в нем!
Пусть не вздохнул ни разу я потом,
Как изменю подобному влеченью!
Та, что меня когда-то восхищала,
В волшебном зеркале пленяла,
Такой красы была лишь легкой тенью!
Лишь ты одна, смущая мой покой,
Всю силу страсти роковой,
Любовь, восторг, безумство мне внушаешь!
Фауста, обуреваемого такою стра-
стью, терзает ревность при виде краса-
вицы, впивающей дыхание юноши и це-
лующей его. Он хочет обладать ею во
что бы то ни стало:
Как похищенье! Мне ль стоять бесстрастно?
А ключ-то мой? Его он сбавит спесь!
Меня он вел по ужасам всечасно
Уединенья — к твердой почве здесь!
Здесь я стою в действительности твердо,
Тут с духами мой дух сразится гордо,
В двойной, победе мир объемля весь!
Была вдали, теперь близка вполне.
Спасу! И будь моей она вдвойне!
О матери! Ваш трон мне да поможет!
Кто с ней знаком, расстаться с ней не может!
Исчезновение красавицы до такой
степени потрясает Фауста, что он лиша-
ется сознания и впадает в продолжи-
тельное забытье. Очнувшись, он тотчас
спрашивает: «Где она?» — и пускается
в поиски за нею. Узнав, что Хирон в бы-
лое время переносил Елену, он воскли-
цает:
Ты нес ее?
Хирон. Да, на спине же.
Фауст. И так сходить с ума пришлось!
И вдруг сижу теперь. И где же?..
Хирон. За волосы мои она,
Как ты, держалась.
Фауст. Как полна
Восторгом грудь! Скажи мне все!
Лечу желаньем ей навстречу!
Куда, откуда нес ее?..
...Ее видал ты; нынче видел я
Прекрасную в расцвете бытия!
Теперь мой ум, мой дух окован ею;
И мне не жить, коль ей не овладею!
Хирон находит эту страсть такой не-
обыкновенной, что советует Фаусту ле-
читься от нее.
После различных приключений и пре-
пятствий Фауст наконец находит же-
ланную красавицу и говорит ей:
...Осталось мне себя и все мое —
Мое ль оно? — повергнуть пред тобой?
Так от души позволь у ног твоих
Тебя признать владычицей; ты власть
И трон, едва вступив, приобрела!
Как мало похожа такая речь на те
слова, которые говорил Фауст Маргари-
те! Она гораздо более соответствует от-
ношению влюбленного старика к обо-
жаемой молодой красавице. Когда Еле-
на предлагает Фаусту сесть на трон ря-
дом с нею, он отвечает:
Сперва позволь склонить колени мне,
Высокая жена; позволь сперва
Ты руку, что взведет меня, поцеловать.
Ты соправителем признай меня
Владений безграничных и прими
Поклонника, слугу и стража все того ж!
Страстно влюбленный, до потери рас-
судка, старик не смеет обращаться к
возлюбленной иначе, как в выражениях,
полных смирения. Елена не делает
никакого признания в любви, но отно-
сится к нему благосклонно. Фауст пред-
лагает ей «вечно юную Аркадию для
счастливого житья», и Елена соглаша-
ется следовать за ним в таинственный
грот, весь заросший растительностью.
Там они остаются одни и только старой
служанке позволяют изредка прибли-
жаться к ним.
Плодом их связи является ребенок,
вовсе не похожий на ребенка Маргари-
271
ты, убитого ею. Это — особенное, чудес-
ное существо: только что родившись,
мальчик этот начинает прыгать и свои-
ми быстрыми движениями приводит в
ужас родителей.
В то время как Гёте упорно отмалчи-
вался, когда его просили объяснить не-
которые сцены второй части Фауста, он
без всякого затруднения говорит о зна-
чении этого удивительного ребенка.
Он — «простая аллегория, а не челове-
ческое существо. В нем олицетворена
поэзия, не зависимая ни от времени,
ни от места, ни от личности» (Эккерман,
20 декабря 1829 г.).
Пораженный трагической судьбой
Байрона, Гёте в сыне Фауста и Елены
символизирует английского поэта.
Исходя из категорического объясне-
ния Гёте, литературные критики заявля-
ют, что связь Фауста и Елены означает
синтез романтизма и классицизма,—
синтез, плодом которого является совре-
менная поэзия, олицетворенная в ее
лучшем представителе — Байроне. Это
не должно бы соответствовать мыслям
Гёте, который вовсе не придавал ника-
кого значения классицизму и роман-
тизму.
«С какой стати подымают такой шум
по поводу классического и романтиче-
ского? — говорил он.— Существенно,
чтобы произведение было вполне пре-
красным и серьезным; тогда оно и будет
классическим!» (Эккерман, 17 октября
1828 г.).
Гораздо правдоподобнее, что Гёте хо-
тел выразить ту мысль, что плод связи
Фауста и его прелестной подруги есть
поэзия. Связь их входит в категорию так
называемой платонической любви.
Такая любовь вдохновляет для соз-
дания совершенных произведений даже
старика-поэта, когда вдохновительни-
ца — прекрасная женщина.
Фауст и Елена выходят с сыном из
грота, и Елена говорит:
Счастье людям дать прямое,
Сводит их любовь вдвоем,
Но блаженство неземное
Мы вкушаем лишь втроем!
На это Фауст отвечает:
Смысл тогда отыскан точный:
Ты моя, а я сам твой;
Мы стоим четою прочной —
Можно ль жизнью жить иной!
После смерти сына Елена покидает
Фауста, оставляя ему свою одежду:
Сбылись на мне — увы! - старинные слова,
Что счастье долго с красотой не может жить.
Разорвана вся жизнь, как и союз любви;
Оплакав их, прощаюсь горько с ними я!
И вновь бросаюсь я в объятия твои.
После этого удара старик Фауст ищет
утешения в природе. Уже раз, после
ужасной катастрофы с Маргаритой, со-
зерцание природы дало ему силу жить.
На этот раз он останавливается на
вершине высокой горы, откуда следит за
воздушным контуром облака в очерта-
нии прекрасной женщины. Но Фауст
стар и живет одними воспоминаниями
любви. Он восклицает:
...Да, глаза мои не лгут!
На озаренном ложе чудно распростерт,
Хоть исполинский, лик божественной жены,
С Юноной сходный, с Ледою, с Еленой;
Как царственно он на моих глазах плывет!
Ах! сдвинулось! Бесформенно нагромоздясь,
Все поплыло к востоку снежной цепью гор,
Как яркий образ смысла мимолетных дней.
Но в светлой, нежной пряди обдает туман
Живой прохладой мне еще чело и грудь.
Вот медленно возносится все выше он;
Вот слился.— Или это лик обманчивый
Первоначальных и давно минувших благ?
Сердечных всех богатств забили вновь ключи.
...Как красота душевная, прелестный лик,
Не разрешаясь, все подъемлется в эфир
И лучшее души моей уносит вдаль!
Это душевное настроение напомина-
ет пережитое Гёте после разрыва с Уль-
рикой.
Конец любви, конец поэзии! Но стрем-
ление к высшей жизни этим еще не уни-
чтожено. У старика Фауста желание
жить еще очень сильно. Но он уже не
мечтает, как в дни юности, о невыпол-
нимом идеале. Когда Мефистофель за-
дает ему иронический вопрос:
Как отгадать, к чему ты устремился?
К высокому чему-нибудь?
К луне ты ближе возносился,
Знать, к ней пошло тебя тянуть?
Фауст отвечает ему:
Нисколько. На земле найду
Я, где за подвиг взяться смело.
Великое свершится дело,—
Я силы чувствую к труду.
Со временем еще более усиливается
оптимизм его речей, столь несходных с
жалобами Фауста первой части.
Окончательно состарившись, достиг-
нув почти 100 лет, он следующим обра-
зом формулирует свое мировоззрение:
Я свет-то только пробежал,
За волосы все похоти хватал я,
Что было не по мне — бросал я,
Что ускользало — не ловил;
Я лишь хотел да исполнял
И вновь желал, и так пробушевал
272
Всю жизнь; сначала мощно, шумно,
Теперь иду обдуманно, разумно.
Земля давно известна мне;
А взгляд туда нам прегражден вполне.
Глупец, кто ищет слабыми глазами
Подобья своего над облаками!
Здесь утвердись да оглянись; меж тем
Пред доблестным мир видимый — не нем.
Зачем ему по вечности носиться?
Что он познал, тем может насладиться!
Достигнув высшей мудрости, Фауст
организует работы по осушению болот
для увеличения поверхности почвы, не-
обходимой для нужд людей:
Вот этим бы мы подвиг завершили:
Мы б дали место многим миллионам
Зажить трудом, хоть плохо огражденным!
Стадам и людям по зеленым нивам
На целине придется жить счастливым;
Сейчас пойдут селиться по холмам,
Что трудовой народ насыплет сам,
Среди страны здесь будет светлый рай...
Да, этот смысл мной подлинно усвоен,
Вся мудрость в том, чтобы познать,
Что тот свободы с жизнью лишь достоин,
Кто ежедневно должен их стяжать.
Так проживет здесь, побеждая страх,
Ребенок, муж и старец — век в трудах,
При виде этой суеты
Сбылись бы все мои мечты,
Тогда б я мог сказать мгновенью:
Остановись! Прекрасно ты!
И не исчезнут без значенья
Земные здесь мои следы.
В предчувствии такого счастья я
Достиг теперь вершины бытия!!!
Это были последние слова мудрого
столетнего старца. Часто думают, что
они сосредоточивают в себе сущность
нравственной философии Гёте и пропо-
ведуют жертву личности обществу.
Льюис следующим образом резюми-
рует задачу Фауста: «Его страстная ду-
ша, испытав тщетность личных вожде-
лений и наслаждений, познает наконец
ту великую истину, что человек должен
жить для других людей и не может най-
ти прочного счастья вне работы для об-
щего блага».
Судя по Фаусту Гёте, я думаю скорее,
что человек должен посвятить значи-
тельную часть своего существования на
полное развитие собственной личности и
что, только достигнув второй половины
жизни, умудренный опытом и удовлет-
воренный личной жизнью, должен он
посвятить свою деятельность на благо
людей. Проповедь самопожертвова-
ния личности не соответствовала ни
идеям Гёте, ни характеру его произве-
дений.
В «Фаусте» Гёте хотел также решить
задачу столкновения некоторых челове-
ческих действий с руководящими прин-
10 Мир и эрос
ципами. Проступки, совершенные его
героями в первой части жизни, должны
были быть уравновешены искуплением.
Гёте говорил Эккерману, что «ключ спа-
сения Фауста» находится в хоре
ангелов:
Часть благородную от зла
Спас ныне мир духовный:
Чья жизнь стремлением была,
Тот чужд среды греховной.
Но то, о чем Гёте не говорил и что
между тем играло самую важную роль
как у него, так и у Фауста,— это дейст-
вие любви, возбуждающее к художест-
венному творчеству. Вероятно, именно
на это намекает он в конце трагедии.
Анахореты в религиозном и эротичес-
ком экстазе произносят молитвы, а ми-
стический хор поет:
Неописуемое
Здесь совершенно:
Женственно-нежное
К небу взвело!
Стихам этим придавали значение «са-
мопожертвованной любви» и даже
«божьей благодати», но следует скорее
полагать, что речь идет о любви к жен-
ской красоте, возбуждающей к под-
вигам.
Объяснение это вяжется с тем, что
стихи произнесены мистическим хо-
ром, который, резюмируя положение,
говорит о неописуемом. В последнем
нужно видеть любовную страсть ста-
рика.
Во всяком случае весь «Фауст», осо-
бенно вторая часть его, служит красно-
речивым доводом в пользу той роли, ко-
торую играет любовь к проявлениям
высшей деятельности человека. Соот-
ветствуя закону человеческой природы,
это оправдывает поведение Гёте гораздо
более всех изощрений его критиков и по-
читателей.
Вопреки часто выражаемому мнению,
будто обе части «Фауста» составляют
два совершенно независимых произве-
дения, они, наоборот, только пополняют
одна другую.
В первой части молодой пессимист,
полный страсти и требовательности, го-
тов на самоубийство и ни перед чем не
останавливается для удовлетворения
своей жажды любви.
Во второй части зрелый и старый че-
ловек продолжает любить женщин,
хотя и иным образом; он умудрен опы-
том и стал оптимистом; удовлетворив
стремления личной жизни, он посвяща-
273
ет остаток дней своих на благо челове-
ческое; достигнув столетнего возраста,
он умирает с чувством высшего блажен-
ства, и даже почти можно сказать, что
он обнаруживает при этом инстинкт
естественной смерти.
Мечников И. И. Этюды оптимизма.
М., 1988. С. 224—252
В. С. СОЛОВЬЕВ
Смысл любви
[Статья первая]
(Предварительные замечания)
I
Обыкновенно смысл половой любви
полагается в размножении рода, кото-
рому она служит средством. Я считаю
этот взгляд неверным — не на основа-
нии только каких-нибудь идеальных со-
ображений, а прежде всего на осно-
вании естественноисторических фактов.
Что размножение живых существ может
обходиться без половой любви, это ясно
уже из того, что оно обходится без
самого разделения на полы. Значитель-
ная часть организмов как раститель-
ного, так и животного царства размно-
жается бесполым образом: делением,
почкованием, спорами, прививкой.
Правда, высшие формы обоих органи-
ческих царств размножаются половым
способом. Но во-первых, размножаю-
щиеся таким образом организмы, как
растительные, так отчасти и животные,
могут также размножаться и бесполым
образом (прививка у растений, парте-
ногенезис у высших насекомых), а во-
вторых, оставляя это в стороне и при-
нимая как общее правило, что высшие
организмы размножаются при посред-
стве полового соединения, мы должны
заключить, что этот половой фактор
связан не с размножением вообще
(которое может происходить и помимо
этого), а с размножением высших
организмов. Следовательно, смысла по-
ловой дифференциации (и половой люб-
ви) следует искать никак не в идее
родовой жизни и ее размножении, а
лишь в идее высшего организма.
Разительное этому подтверждение мы
находим в следующем великом факте.
В пределах живых, размножающихся
исключительно половым образом
(отдел позвоночных), чем выше подни-
маемся мы по лестнице организмов,
тем сила размножения становится мень-
ше, а сила полового влечения, напротив,
больше. В низшем классе этого отде-
ла — у рыб — размножение происходит
в огромных размерах: зародыши, поро-
ждаемые ежегодно каждою самкою,
считаются миллионами; эти зародыши
оплодотворяются самцом вне тела
самки, и способ, каким это делается,
не позволяет предполагать сильного
полового влечения. Изо всех позвоноч-
ных животных этот хладнокровный
класс, несомненно, более всех размно-
жается и менее всех обнаруживает
любовную страсть. На следующей
ступени — у земноводных и гадов —
размножение гораздо менее значитель-
но, чем у рыб, хотя по некоторым
своим видам этот класс не без основа-
ния относится Библией к числу существ,
кишмя кишащих (шерец ширцу), но
при меньшем размножении мы уже
находим у этих животных более тесные
половые отношения... У птиц сила раз-
множения гораздо меньше не только
сравнительно с рыбами, но и сравни-
тельно, наприм., с лягушками, а половое
влечение и взаимная привязанность
между самцом и самкою достигают
небывалого в двух низших классах
развития. У млекопитающих — они же
живородящие — размножение значи-
тельно слабее, чем у птиц, а половое
влечение хотя у большинства менее
постоянно, но зато гораздо интенсивнее.
Наконец, у человека сравнительно со
всем животным царством размножение
совершается в наименьших размерах,
а половая любовь достигает наибольше-
го значения и высочайшей силы, соеди-
няя в превосходной степени постоянство
отношения (как у птиц) и напряжен-
ность страсти (как у млекопитающих).
Итак, половая любовь и размножение
рода находятся между собою в обрат-
ном отношении: чем сильнее одно, тем
слабее другая.
Вообще все животное царство рас-
сматриваемой стороны развивается в
следующем порядке. Внизу огромная
сила размножения при полном отсутст-
вии чего-нибудь похожего на половую
любовь (за отсутствием самого деления
на полы); далее, у более совершенных
организмов, появляется половая диф-
ференциация и соответственно ей неко-
торое половое влечение — сначала
крайне слабое, затем оно постепенно
увеличивается на дальнейших степенях
271
органического развития, по мере того
как убывает сила размножения (т. е.
в прямом отношении к совершенству
организации и в обратном отношении
к силе размножения), пока наконец на
самом верху — у человека — является
возможною сильнейшая половая лю-
бовь, даже с полным исключением
размножения. Но если, таким образом,
на двух концах животной жизни мы
находим, с одной стороны, размножение
без всякой половой любви, а с другой
стороны, половую любовь без всякого
размножения, то совершенно ясно, что
эти два явления не могут быть пос-
тавлены в неразрывную связь друг
с другом,— ясно, что каждое из них
имеет свое самостоятельное значение
и что смысл одного не может состо-
ять в том, чтобы быть средством дру-
гого.
То же самое выходит, если рассмат-
ривать половую любовь исключительно
в мире человеческом, где она несрав-
ненно более, чем в мире животном,
принимает тот индивидуальный харак-
тер, в силу которого именно это лицо
другого пола имеет для любящего
безусловное значение, как единствен-
ное и незаменимое, как цель сама в
себе.
II
Тут мы встречаемся с популярною
теорией, которая, признавая вообще
половую любовь за средство родового
инстинкта, или за орудие размножения,
пытается, в частности, объяснить
индивидуализацию любовного чувства
у человека как некоторую хитрость или
обольщение, употребляемое природою
или мировою волей для достижения ее
особых целей. В мире человеческом, где
индивидуальные особенности получают
гораздо больше значения, нежели в
животном и растительном царстве,
природа (иначе — мировая воля, воля
в жизни, иначе — бессознательный или
сверхсознательный мировой дух) имеет
в виду не только сохранение рода, но
и осуществление в его пределах мно-
жества возможных частных или видо-
вых типов и индивидуальных характе-
ров. Но кроме этой общей цели —
проявления возможно полного разно-
образия форм — жизнь человечества,
понимаемая как исторический процесс,
имеет задачей возвышение и усовер-
шенствование человеческой природы.
Для этого требуется не только чтобы
было как можно больше различных
образчиков человечества, но чтобы
являлись на свет лучшие его образчи-
ки, которые ценны не только сами по
себе, как индивидуальные типы, но и по
своему возвышающему и улучшающему
действию на прочих. Итак, при размно-
жении человеческого рода та сила —
как бы мы ее ни называли,— которая
двигает мировым и историческим про-
цессом, заинтересована не в том только,
чтобы непрерывно нарождались чело-
веческие особи по роду своему, но и в
том, чтобы нарождались эти опреде-
ленные и по возможности значитель-
ные индивидуальности. А для этого уже
недостаточно простого размножения
путем случайного и безразличного сое-
динения особей разного пола: для ин-
дивиду алъно-определенного произведе-
ния необходимо сочетание индивиду-
алъио-определенных производителей,
а следовательно, недостаточным явля-
ется и общее половое влечение, слу-
жащее воспроизведению рода у живот-
ных. Так как в человечестве дело идет
не только о произведении потомства
вообще, но и о произведении этого
наиболее пригодного для мировых целей
потомства и так как данное лицо может
произвести это требуемое потомство не
со всяким лицом другого пола, а лишь
с одним определенным, то это одно и
должно иметь для него особую притя-
гательную силу, казаться ему чем-то
исключительным, незаменимым, един-
ственным и способным дать высшее
блаженство. Вот это-то и есть та инди-
видуализация и экзальтация полового
инстинкта, которою человеческая лю-
бовь отличается от животной, но кото-
рая, как и та, возбуждается в нас
чуждою, хоть, может быть, и высшею,
силою для ее собственных, посторонних
нашему личному сознанию целей,—
возбуждается как иррациональная ро-
ковая страсть, овладевающая нами и
исчезающая как мираж по миновании
в ней надобности *.
* Я изложил общую сущность отвергаемого
мною взгляда, не останавливаясь на второстепен-
ных видоизменениях, которые он представляет у
Шопенгауэра, Гартмана и др. В недавно вышед-
шей брошюре «Основной двигатель наследствен-
ности» (М., 1891) Вальтер пытается исторически-
ми фактами доказать, что великие люди являются
плодом сильной взаимной любви.
275
Если б эта теория была верна, если б
индивидуализация и экзальтация лю-
бовного чувства имели весь свой
смысл, свою единственную причину
и цель вне этого чувства, именно в
требуемых (для мировых целей) свой-
ствах потомства, то отсюда логически
следовало бы, что степень этой любов-
ной индивидуализации и экзальтации
или сила любви находится в прямом
отношении со степенью типичности и
значительности происходящего от нее
потомства: чем важнее потомство, тем
сильнее должна была бы быть любовь
родителей, и, обратно, чем сильнее лю-
бовь, связывающая двух данных лиц,
тем более замечательного потомства
должны бы мы были ожидать от них по
этой теории. Если вообще любовное
чувство возбуждается мировою волею
ради требуемого потомства и есть толь-
ко средство для его произведения, то
понятно, что в каждом данном случае
сила средства, употребляемого косми-
ческим двигателем, должна быть сораз-
мерна с важностью для него достига-
емой цели. Чем более мировая воля
заинтересована в имеющем явиться на
свет произведении, тем сильнее должна
она притянуть друг к другу и связать
между собою двух необходимых произ-
водителей. Положим, дело идет о рож-
дении мирового гения, имеющего огром-
ное значение в историческом процессе.
Управляющая этим процессом высшая
сила, очевидно, во столько раз более
заинтересована этим рождением срав-
нительно с прочими, во сколько этот
мировой гений есть явление более ред-
кое сравнительно с обыкновенными
смертными, и, следовательно, на столь-
ко же должно быть сильнее обыкновен-
ного то половое влечение, которым ми-
ровая воля (по этой теории) обеспечи-
вает себе в этом случае достижение
столь важной для нее цели. Конечно,
защитники теории могут отвергать
мысль о точном количественном отноше-
нии между важностью данного лица и
силою страсти у его родителей, так как
эти предметы точного измерения не до-
пускают; но совершенно бесспорно
(с точки зрения этой теории), что, если
мировая воля чрезвычайно заинтересо-
вана в рождении какого-нибудь чело-
века, она должна принять чрезвычай-
ные меры для обеспечения желанного
результата, т. е. по смыслу теории
должна возбудить в родителях чрезвы-
чайно сильную страсть, способную со-
крушить все препятствия к их соеди-
нению.
В действительности, однако, мы не на-
ходим ничего подобного — никакого
соотношения между силою любовной
страсти и значением потомства. Прежде
всего мы встречаем совершенно необъ-
яснимый для этой теории факт, что са-
мая сильная любовь весьма часто быва-
ет неразделенною и не только великого,
но и вовсе никакого потомства не произ-
водит. Если вследствие такой любви
люди постригаются в монахи или конча-
ют самоубийством, то из-за чего же тут
хлопотала заинтересованная в потом-
стве мировая воля? Но если бы даже
пламенный Вертер * и не убил себя,
то все-таки его несчастная страсть
остается необъяснимою загадкой для
теории квалифицированного потомст-
ва. Чрезвычайно индивидуализованнйя
и экзальтированная любовь Вертера
к Шарлотте показывала (с точки зре-
ния этой теории), что именно с Шар-
лоттою он должен был произвести осо-
бенно важное и нужное для человече-
ства потомство, ради которого мировая
воля и возбудила в нем эту необык-
новенную страсть. Но как же эта все-
ведущая и всемогущая воля не догада-
лась или не смогла подействовать в же-
ланном смысле и на Шарлотту, без
участия которой страсть Вертера была
вполне бесцельной и ненужной? Для
телеологически действующей субстан-
ции love’s labor lost ** есть совершен-
ная нелепость.
Особенно сильная любовь большею
частью бывает несчастна, а несчаст-
ная любовь весьма обыкновенно ведет
к самоубийству в той или другой фор-
ме; и каждое из этих многочисленных
самоубийств от несчастной любви явно
опровергает ту теорию, по которой
сильная любовь только затем и воз-
буждается, чтобы во что бы то ни стало
произвести требуемое потомство, кото-
рого важность знаменуется силою этой
любви, тогда как на самом деле
во всех этих случаях сила любви именно
исключает самую возможность не толь-
ко важного, но и какого бы то ни было
потомства.
* Здесь и далее я поясняю свое рассуждение
примерами преимущественно из великих произве-
дений поэзии. Они предпочтительнее примеров из
действительной жизни, так как представляют не
отдельные явления, а целые типы.
** Бесплодные усилия любви (англ.).
276
Случаи неразделенной любви слиш-
ком обычны, чтобы видеть в них только
исключение, которое можно оставить
без внимания. Да если б и так, это
мало помогло бы делу, ибо и в тех слу-
чаях, где особенно сильно любовь явля-
ется с обеих сторон, она не приводит
к тому, что требуется теорией. По те-
ории Ромео и Джульетта должны были
бы соответственно своей великой взаим-
ной страсти породить какого-нибудь
очень великого человека, по крайней
мере Шекспира, но на самом деле,
как известно, наоборот: не они создали
Шекспира, как следовало бы по теории,
а он их, и притом без всякой страсти —
путем бесполого творчества. Ромео и
Джульетта, как и большинство страст-
ных любовников, умерли, не породив
никого, а породивший их Шекспир, как
и прочие великие люди, родился не от
безумно влюбленной пары, а от зауряд-
ного житейского брака (и сам он хотя
испытывал сильную любовную страсть,
как видно, между прочим, из его соне-
тов, но никакого замечательного потом-
ства отсюда не произошло). Рождение
Христофора Колумба было, может быть,
для мировой воли еще важнее, чем рож-
дение Шекспира; но о какой-нибудь
особенной любви у его родителей мы
ничего не знаем, а знаем о его собствен-
ной сильной страсти к донье Беатрисе
Энрикэс, и хотя он имел от нее неза-
коннорожденного сына Диэго, но этот
сын ничего великого не сделал, а напи-
сал только биографию своего отца, что
мог бы исполнить и всякий другой.
Если весь смысл любви в потомстве и
высшая сила управляет любовными де-
лами, то почему же вместо того, чтобы
стараться о соединении любящйх, она,
напротив, как будто нарочно препятст-
вует этому соединению, как будто ее
задача именно в том, чтобы во что бы
то ни стало отнять самую возможность
потомства у истинных любовников: она
заставляет их по роковому недоразуме-
нию закалываться в склепах, топит их в
Геллеспонте и всякими другими спосо-
бами доводит их до безвременной и без-
детной кончины. А в тех редких случаях,
когда сильная любовь не принимает
трагического оборота, когда влюблен-
ная пара счастливо доживает до
старости, она все-таки остается бес-
плодною. Верное поэтическое чутье
действительности заставило и Овидия
и Гоголя лишить потомства Филимона
и Бавкиду, Афанасия Ивановича и
Пульхерию Ивановну.
Невозможно признать прямого со-
ответствия между силою индивиду-
альной любви и значением потомства,
когда самое существование потомства
при такой любви есть лишь редкая
случайность. Как мы видели, 1) силь-
ная любовь весьма обыкновенно остает-
ся неразделенною; 2) при взаимности
сильная страсть приводит к трагическо-
му концу, не доходя до произведения
потомства; 3) счастливая любовь, если
она очень сильна, также остается обык-
новенно бесплодною. А в тех редких
случаях, когда необычайно сильная лю-
бовь производит потомство, оно оказы-
вается самым заурядным.
Как общее правило, из которого
почти нет исключений, можно устано-
вить, что особая интенсивность половой
любви или вовсе не допускает потом-
ства, или допускает только такое, кото-
рого значение нисколько не соответству-
ет напряженности любовного чувства и
исключительному характеру порожда-
емых им отношений.
Видеть смысл половой любви в це-
лесообразном деторождении — значит
признавать этот смысл только там, где
самой любви вовсе нет, а где она есть,
отнимать у нее всякий смысл и всякое
оправдание. Эта мнимая теория любви,
сопоставленная с действительностью,
оказывается не объяснением, а отказом
от всякого объяснения.
III
Управляющая жизнью человечества
сила, которую одни называют мировой
волей, другие — бессознательным ду-
хом и которая на самом деле есть Про-
мысел Божий, несомненно, распоря-
жается своевременным порождением
необходимых для ее целей провиден-
циальных людей, устраивая в длинных
рядах поколений должные сочетания
производителей ввиду будущих, не
только ближайших, но и отдаленней-
ших, произведений. Для этого прови-
денциального подбора производителей
употребляются самые разнообразные
средства, но любовь в собственном
смысле, т. е. исключительное индивиду-
ализованное и экзальтированное поло-
вое влечение, не принадлежит к числу
этих средств. Библейская история с ее
истинным глубоким реализмом, не ис-
277
ключающим, а воплощающим идеаль-
ный смысл фактов в их эмпирических
подробностях,— библейская история да-
ет свидетельство в этом случае, как и
всегда, правдивое и поучительное для
всякого человека с историческим и ху-
дожественным смыслом независимо от
религиозных верований.
Центральный факт библейской ис-
тории, рождение Мессии, более всякого
другого предполагает провиденциаль-
ный план в выборе и соединении
преемственных производителей, и дей-
ствительно главный интерес библейских
рассказов сосредоточивается на разно-
образных и удивительных судьбах, ко-
торыми устраивались рождения и соче-
тания «богоотцев» *. Но во всей этой
сложной системе средств, определив-
ших в порядке исторических явлений
рождение Мессии, для любви в собст-
венном смысле не было места; она,
конечно, встречается в Библии, но лишь
как факт самостоятельный, а не как
орудие христогонического процесса.—
Священная книга не говорит, женился
ли Авраам на Саре в силу пламенной
любви **, но во всяком случае Прови-
дение ждало, когда эта любовь совер-
шенно остынет, чтобы от столетних ро-
дителей произвести дитя веры, а не
любви. Исаак женился на Ревекке не по
любви, а по заранее составленному ре-
шению и плану своего отца. Иаков лю-
бил Рахиль, но эта любовь оказывает-
ся ненужной для происхождения Мес-
сии. Он должен произойти от сына
Иакова — Иуды, который рождается
не Рахилью, а не любимою мужем Лией.
Для произведения в данном поколении
предка Мессии необходимо было соеди-
нение Иакова именно с Лией; но, чтобы
достигнуть этого соединения, Провиде-
ние не возбуждает в Иакове сильной
любовной страсти к будущей матери
«богородителя» — Иуды; не нарушая
свободы сердечного чувства, высшая
сила оставляет его любить Рахиль, а
для необходимого соединения его с
Лией пользуется средством совсем ино-
го рода: своекорыстною хитростью
третьего лица — преданного своим се-
* Так называется на церковном языке преи-
мущественно свв. Иоаким и Анна, но и прочие
предки Богоматери носят иногда у церковных пи-
сателей это название.
** По-видимому, это исключается известным
приключением в Египте, которое при сильной
любви было бы психологически невозможно.
мейным и экономическим интересам
Лавана. Сам Иуда для произведения
дальнейших предков Мессии должен
помимо своего прежнего потомства на
старости лет соединиться с невесткою
своею Тамарой. Так как подобное соеди-
нение вовсе не было в порядке вещей
и не могло бы произойти при обыкно-
венных условиях, то цель достигается
посредством крайне странного приклю-
чения, весьма соблазнительного для по-
верхностных читателей Библии. Ни о
какой любви в этом приключении не
может быть и речи.— Не любовь соеди-
няет иерихонскую блудницу Рахаб с
пришельцем евреем; она сначала от-
дается ему по своей профессии, а потом
случайная связь скрепляется ее верою
в силу нового Бога и желанием его
покровительства для себя и своих. Не
любовь сочетала Давидова прадеда,
старика Бооза, с молодою моавитянкою
Руфью, и не от настоящей глубокой
любви, а только от случайной греховной
прихоти стареющего владыки родился
Соломон.
В священной истории, так же как и в
общей, половая любовь не является
средством или орудием исторических
целей; она не служит человеческому
роду. Поэтому когда субъективное чув-
ство говорит нам, что любовь есть
самостоятельное благо, что она имеет
собственную безотносительную цен-
ность для нашей личной жизни, то
этому чувству соответствует и в объек-
тивной действительности тот факт, что
сильная индивидуальная любовь никог-
да не бывает служебным орудием ро-
довых целей, которые достигаются по-
мимо нее. В общей, как и в священной,
истории половая любовь (в собственном
смысле) никакой роли не играет и пря-
мого действия на исторический процесс
не оказывает: ее положительное значе-
ние должно корениться в индивидуаль-
ной жизни.
Какой же смысл она имеет здесь?
Статья вторая
I
И у животных, и у человека половая
любовь есть высший расцвет индиви-
дуальной жизни. Но так как у живот-
ных родовая жизнь решительно переве-
шивает индивидуальную, то и высшее
напряжение этой последней идет лишь
278
на пользу родовому процессу. Не то что-
бы половое влечение было лишь сред-
ством для простого воспроизведения
или размножения организмов, но оно
служит для произведения организмов
более совершенных с помощью полового
соперничества и подбора. Такое же
значение старались приписать половой
любви и в мире человеческом, но, как
мы видели, совершенно напрасно. Ибо
в человечестве индивидуальность имеет
самостоятельное значение и не может
быть в своем сильнейшем выражении
лишь орудием внешних ей целей исто-
рического процесса. Или, лучше ска-
зать, истинная цель исторического про-
цесса не такого рода, чтобы челове-
ческая личность могла служить для нее
лишь страдательным и преходящим
орудием.
Убеждение в безотносительном досто-
инстве человека основано не на само-
мнении, а также и не на том эмпири-
ческом факте, что мы не знаем другого,
более совершенного существа в порядке
природы. Безотносительное достоинство
человека состоит в несомненно прису-
щей ему абсолютной форме (образе)
разумного сознания. Сознавая, как и
животное, пережитые и переживаемые
им состояния, усматривая между ними
ту или другую связь и на основании
этой связи предваряя умом состояния
будущие, человек, сверх того, имеет
способность оценивать свои состояния,
и действия, и всякие факты вообще не
только по отношению их к другим
единичным фактам, но и ко всеобщим
идеальным нормам; его сознание сверх
явлений жизни определяется еще разу-
мом истины. Сообразуя свои действия
с этим высшим сознанием, человек мо-
жет бесконечно совершенствовать свою
жизнь и природу, не выходя из
пределов человеческой формы. Поэ-
тому-то он и есть высшее существо
природного мира и действительный
конец мироздательного процесса; ибо
помимо Существа, которое само есть
вечная и абсолютная истина между все-
ми другими, то, которое способно позна-
вать и осуществлять в себе истину,
есть высшее — не в относительном, а в
безусловном смысле. Какое разумное
основание можно придумать для созда-
ния новых, по существу более совер-
шенных форм, когда есть уже форма,
способная к бесконечному самоусовер-
шенствованию, могущая вместить всю
полноту абсолютного содержания? С
появлением такой формы дальнейший
прогресс может состоять только в новых
степенях ее собственного развития,
а не в смене ее какими-нибудь создани-
ями другого рода, другими, небывалы-
ми формами бытия. В этом существен-
ное отличие между космогоническим и
историческим процессом. Первый соз-
дает (до появления человека) все но-
вые и новые роды существ, причем
прежние частию истребляются, как
неудачные опыты, частию же вместе
с новыми внешним образом сосущест-
вуют и случайно сталкиваются между
собой, не образуя никакого действи-
тельного единства вследствие отсутст-
вия в них общего сознания, которое
связывало бы их между собой и с кос-
мическим прошлым. Такое общее созна-
ние является в человечестве. В мире
животных преемство высших форм от
низших, при всей своей правильности и
целесообразности, есть факт, для них
самих безусловно внешний и чуждый,
вовсе для них не существующий: слон
и обезьяна ничего не могут знать о
сложном процессе геологических и био-
логических трансформаций, обусловив-
шем их действительное появление на
земле; сравнительно высшая степень
развития частного и единичного соз-
нания не означает здесь никакого
прогресса в общем сознании, которое
так же безусловно отсутствует у этих
умных животных, как и у глупой устри-
цы; сложный мозг высшего млекопи-
тающего столь же мало служит для
самоосвещения природы в ее целости,
как и зачаточные нервные узлы какого-
нибудь червя. В человечестве, напротив,
чрез повышенное индивидуальное соз-
нание, религиозное и научное, прогрес-
сирует сознание всеобщее. Индиви-
дуальный ум здесь есть не только орган
личной жизни, но также орган воспоми-
нания и гадания для всего человечества
и даже для всей природы. Тот еврей,
который написал: вот книга рождения
неба и земли (элле тол’дот гашаммаим
ве гаарэц) — и далее: вот книга рож-
дения человека (зэ сэфер тол’дот
гаадам) *, выражал не только свое лич-
ное и народное сознание — через него
впервые просияла в мире истина все-
мирного и всечеловеческого единства *.
* Если скажут, что эти слова боговдохновен-
ны, то это будет не возражение, а только перевод
моей мысли на теологический язык.
279
И все дальнейшие успехи сознания
состоят лишь в развитии и воплощении
этой истины, им незачем и нельзя вы-
ходить из этой всеобъемлющей формы:
что иное может сделать самая совер-
шенная астрономия и геология, как не
восстановить вполне генезис небес и
земли; точно так же высшею задачей
исторического познания может быть
только — восстановить «книгу рожде-
ний человека», т. е. генетическую пре-
емственную связь в жизни человечест-
ва, и, наконец, наша творческая дея-
тельность не может иметь высшей цели,
как воплощать в ощутительных обра-
зах это изначала созданное и провоз-
глашенное единство небес, земли и че-
ловека. Вся истина — положительное
единство всего — изначала заложена в
живом сознании человека и постепенно
осуществляется в жизни человечества
с сознательною преемственностью (ибо
истина, не помнящая родства, не есть
истина). Благодаря бесконечной растя-
жимости и неразрывности своего пре-
емственного сознания человек, остава-
ясь самим собою, может постигать и
осуществлять всю беспредельную пол-
ноту бытия, и потому никакие высшие
роды существ на смену ему не нужны
и невозможны. В пределах своей данной
действительности человек есть только
часть природы, но он постоянно и
последовательно нарушает эти пределы;
в своих духовных порождениях — ре-
лигии и науке, нравственности и ху-
дожестве — он обнаруживается как
центр всеобщего сознания природы, как
душа мира, как осуществляющаяся
потенция абсолютного всеединства, и,
следовательно, выше его может быть
только это самое абсолютное в своем
совершенном акте, или вечном бытии,
т. е. Бог.
II
Преимущество человека перед про-
чими существами природы — способ-
ность познавать и осуществлять исти-
ну — не есть только родовая, но и инди-
видуальная: каждый человек способен
познавать и осуществлять истину,
каждый может стать живым отражени-
ем абсолютного целого, сознательным и
самостоятельным органом всемирной
жизни. И в остальной природе есть ис-
тина (или образ Божий), но лишь в сво-
ей объективной общности, неведомой
для частных существ; она образует их и
действует в них и чрез них как
роковая сила, как неведомый им самим
закон их бытия, которому они подчиня-
ются невольно и бессознательно; для се-
бя самих, в своем внутреннем чувстве
и сознании, они не могут подняться
над своим данным частичным сущест-
вованием, они находят себя только в
своей особенности, в отдельности от
всего, следовательно, вне истины; а
потому истина или всеобщее может
торжествовать здесь только в смене
поколений, в пребывании рода и в гибе-
ли индивидуальной жизни, не вмеща-
ющей в себя истину. Человеческая же
индивидуальность именно потому, что
она может вмещать в себе истину, не
упраздняется ею, а сохраняется и
усиливается в ее торжестве.
Но для того чтобы индивидуальное
существо нашло в истине — всеедин-
стве — свое оправдание и утверждение,
недостаточно с его стороны одного
сознания истины — оно должно быть
в истине, а первоначально и непосред-
ственно индивидуальный человек, как и
животное, не есть в истине: он находит
себя как обособленную частицу все-
мирного целого, и это свое частичное
бытие он утверждает в эгоизме как
целое для себя, хочет быть всем в
отдельности от всего — вне истины.
Эгоизм как реальное основное начало
индивидуальной жизни всю ее проника-
ет и направляет, все в ней конкретно
определяет, а потому его никак не мо-
жет перевесить и упразднить одно
теоретическое сознание истины. Пока
живая сила эгоизма не встретится в
человеке с другою живою силою, ей
противоположною, сознание истины
есть только внешнее освещение, отблеск
чужого света. Если бы человек только
в этом смысле мог вмещать истину, то
связь с нею его индивидуальности не
была бы внутреннею и неразрывною;
его собственное существо, оставаясь,
как животное, вне истины, было бы, как
оно, обречено (в своей субъективности)
на гибель, сохраняясь только как идея
в мысли абсолютного ума.
Истина, как живая сила, овладе-
вающая внутренним существом челове-
ка и действительно выводящая его из
ложного самоутверждения, называется
любовью. Любовь, как действительное
упразднение эгоизма, есть действитель-
ное оправдание и спасение индиви-
280
дуальности. Любовь больше, чем ра-
зумное сознание, но без него она не
могла бы действовать как внутренняя
спасительная сила, возвышающая, а
не упраздняющая индивидуальность.
Только благодаря разумному сознанию
(или, что то же, сознанию истины)
человек может различать самого себя,
т. е. свою истинную индивидуальность,
от своего эгоизма, а потому, жертвуя
этим эгоизмом, отдаваясь сам любви,
он находит в ней не только живую, но
и животворящую силу и не теряет
вместе со своим эгоизмом и свое
индивидуальное существо, а, напротив,
увековечивает его. В мире животных
вследствие отсутствия у них собствен-
ного разумного сознания истина, реали-
зующаяся в любви, не находя в них
внутренней точки опоры для своего
действия, может действовать лишь пря-
мо, как внешняя для них роковая сила,
завладевающая ими как слепыми ору-
диями для чуждых им мировых целей;
здесь любовь является как односторон-
нее торжество общего, родового над
индивидуальным, поскольку у живот-
ных их индивидуальность совпадает с
эгоизмом в непосредственности частич-
ного бытия, а потому и гибнет вместе
с ним.
III
Смысл человеческой любви вообще
есть оправдание и спасение индиви-
дуальности чрез жертву эгоизма. На
этом общем основании мы можем раз-
решить и специальную нашу задачу:
объяснить смысл половой любви. Неда-
ром же половые отношения не только
называются любовью, но и представ-
ляют, по общему признанию, любовь
по преимуществу, являясь типом и иде-
алом всякой другой любви (см. Песнь
песней, Апокалипсис).
Ложь и зло эгоизма состоят вовсе не
в том, что этот человек слишком высоко
себя ценит, придает себе безусловное
значение и бесконечное достоинство:
в этом он прав, потому что всякий
человеческий субъект как самостоятель-
ный центр живых сил, как потенция
(возможность) бесконечного совершен-
ства, как существо, могущее в сознании
и в жизни своей вместить абсолютную
истину,— всякий человек в этом каче-
стве имеет безотносительное значение
и достоинство, есть нечто безусловно
незаменимое и слишком высоко оценить
себя не может (по евангельскому
слову: что даст человек в обмен за душу
свою?). Непризнание за собою этого
безусловного значения равносильно
отречению от человеческого достоин-
ства; это есть основное заблуждение
и начало всякого неверия: он так мало-
душен, что даже в самого себя ве-
рить не в силах,— как может он
поверить во что-нибудь другое? Основ-
ная ложь и зло эгоизма не в этом
абсолютном самосознании и самооцен-
ке субъекта, а в том, что, приписывая
себе по справедливости безусловное
значение, он несправедливо отказывает
другим в этом значении; признавая себя
центром жизни, каков он и есть в самом
деле, он других относит к окружности
своего бытия, оставляет за ними только
внешнюю и относительную ценность.
Разумеется, в отвлеченном, теоре-
тическом сознании всякий человек, не
помешавшийся в рассудке, всегда до-
пускает полную равноправность других
с собою; но в сознании жизненном,
в своем внутреннем чувстве и на деле,
он утверждает бесконечную разницу,
совершенную несоизмеримость между
собою и другими: он сам по себе есть
все, они сами по себе — ничто. Между
тем именно при таком исключительном
самоутверждении человек и не может
быть в самом деле тем, чем он себя
утверждает. То безусловное значение,
та абсолютность, которую он вообще
справедливо за собою признает, но
несправедливо отнимает у других,
имеет сама по себе лишь потенциаль-
ный характер — это только возмож-
ность, требующая своего осуществле-
ния. Бог есть все, т. е. обладает в
одном абсолютном акте всем положи-
тельным содержанием, всею полнотою
бытия. Человек (вообще и всякий инди-
видуальный человек в частности),
будучи фактически только этим, а не
другим, может становиться всем, лишь
снимая в своем сознании и жизни ту
внутреннюю грань, которая отделяет его
от другого. «Этот» может быть «всем»
только вместе с другими, лишь вместе
с другими может он осуществить свое
безусловное значение — стать нераз-
дельною и незаменимою частью всееди-
ного целого, самостоятельным живым
и своеобразным органом абсолютной
жизни. Истинная индивидуальность
есть некоторый определенный образ
281
всеединства, некоторый определенный
способ восприятия и усвоения себе всего
другого. Утверждая себя вне всего
другого, человек тем самым лишает
смысла свое собственное существо-
вание, отнимает у себя истинное со-
держание жизни и превращает свою
индивидуальность в пустую форму. Та-
ким образом, эгоизм никак не есть
самосознание и самоутверждение инди-
видуальности, а, напротив,— самоотри-
цание и гибель.
Метафизические и физические, исто-
рические и социальные условия челове-
ческого существования всячески видо-
изменяют и смягчают наш эгоизм,
полагая сильные и разнообразные прег-
рады для обнаружения его в чистом
виде и во всех ужасных его послед-
ствиях. Но вся эта сложная, Прови-
дением предопределенная, природою и
историей осуществляемая система пре-
пятствий и коррективов оставляет не-
тронутою самую основу эгоизма, посто-
янно выглядывает из-под покрова лич-
ной и общественной нравственности, а
при случае проявляется и с полною
ясностью. Есть только одна сила, ко-
торая может изнутри, в корне подор-
вать эгоизм и действительно его
подрывает, именно любовь, и главным
образом любовь половая. Ложь и зло
эгоизма состоят в исключительном
признании безусловного значения за
собою и в отрицании его у других;
рассудок показывает нам, что это
неосновательно и несправедливо, а
любовь прямо фактически упраздняет
такое несправедливое отношение, за-
ставляя нас не в отвлеченном сознании,
а во внутреннем чувстве и жизненной
воле признать для себя безусловное
значение другого. Познавая в любви
истину другого не отвлеченно, а су-
щественно, перенося на деле центр
своей жизни за пределы своей эмпири-
ческой особности, мы тем самым
проявляем и осуществляем свою соб-
ственную истину, свое безусловное зна-
чение, которое именно и состоит в спо-
собности переходить за границы своего
фактического феноменального бытия,
в способности жить не только в себе,
но и в другом.
Всякая любовь есть проявление этой
способности, но не всякая осуществля-
ет ее в одинаковой степени, не всякая
одинаково радикально подрывает эго-
изм. Эгоизм есть сила не только реаль-
ная, но основная, укоренившаяся в са-
мом глубоком центре нашего бытия
и оттуда проникающая и обнимающая
всю нашу действительность,— сила,
непрерывно действующая во всех част-
ностях и подробностях нашего сущест-
вования. Чтобы настоящим образом
подорвать эгоизм, ему необходимо про-
тивопоставить такую же конкретно-оп-
ределенную и все наше существо прони-
кающую, все в нем захватывающую
любовь. То другое, которое должно
освободить из оков эгоизма нашу инди-
видуальность, должно иметь соотноше-
ние со всею этою индивидуальностью,
должно быть таким же реальным и
конкретным, вполне объективирован-
ным субъектом, как и мы сами, и вместе
с тем должно во всем отличаться от
нас, чтобы быть действительно другим,
т. е., имея все то существенное содер-
жание, которое и мы имеем, иметь его
другим способом или образом, в другой
форме, так, чтобы всякое проявление
нашего существа, всякий жизненный
акт встречали в этом другом соот-
ветствующее, но неодинаковое проявле-
ние, так, чтобы отношение одного к
другому было полным и постоянным об-
меном, полным и постоянным утвержде-
нием себя в другом, совершенным вза-
имодействием и общением. Тогда только
эгоизм будет подорван и упразднен не
в принципе только, а во всей своей
конкретной действительности. Только
при этом, так сказать химическом,
соединении двух существ, однородных
и равнозначительных, но всесторонне
различных по форме, возможно (как
в порядке природном, так и в порядке
духовном) создание нового человека,
действительное осуществление истин-
ной человеческой индивидуальности.
Такое соединение или по крайней мере
ближайшую возможность к нему мы на-
ходим в половой любви, почему и
придаем ей исключительное значение,
как необходимому и незаменимому ос-
нованию всего дальнейшего совершен-
ствования, как неизбежному и посто-
янному условию, при котором только
человек может действительно быть в
истине.
IV
Признавая вполне великую важность
и высокое достоинство других родов
любви, которыми ложный спиритуа-
лизм и импотентный морализм хотели
282
бы заменить любовь половую, мы ви-
дим, однако, что только эта последняя
удовлетворяет двум основным требова-
ниям, без которых невозможно реши-
тельное упразднение самости в полном
жизненном общении с другим. Во всех
прочих родах любви отсутствует или
однородность, равенство и взаимодей-
ствие между любящим и любимым,
или же всестороннее различие воспол-
няющих друг друга свойств.
Так, в любви мистической предмет
любви сводится в конце концов к
абсолютному безразличию, поглощаю-
щему человеческую индивидуальность;
здесь эгоизм упраздняется только в том
весьма недостаточном смысле, в каком
он упраздняется, когда человек впадает
в состояние глубокого сна (с которым
в Упанишадах и Веданте2 сравнива-
ется, а иногда и прямо отождествля-
ется соединение индивидуальной души
со всемирным духом). Между живым
человеком и мистическою «Бездною»
абсолютного безразличия, по совершен-
ной разнородности и несоизмеримости
этих величин, не только жизненного
общения, но и простой совместности
быть не может: если есть предмет
любви, то любящего нет — он исчез,
потерял себя, погрузился как бы в глу-
бокий сон без сновидений, а когда он
возвращается в себя, то предмет любви
исчезает и вместо абсолютного безраз-
личия воцаряется пестрое многоразли-
чие действительной жизни на фоне
собственного эгоизма, украшенного
духовною гордостью.— История знает,
впрочем, таких мистиков и целые
мистические школы, где предмет люб-
ви понимался не как абсолютное без-
различие, а принимал конкретные
формы, допускавшие живые к нему
отношения, но — весьма замечатель-
но — эти отношения получали здесь
вполне ясный и последовательно вы-
держанный характер половой люб-
ви...
Любовь родительская — в особен-
ности материнская — и по силе чувства,
и по конкретности предмета приближа-
ется к любви половой, но по другим
причинам не может иметь равного с нею
значения для человеческой индивиду-
альности. Она обусловлена фактом раз-
множения и сменою поколений, зако-
ном, господствующим в жизни живот-
ной, но не имеющим или, во всяком
случае, не долженствующим иметь тако-
го значения в жизни человеческой. У
животных последующее поколение пря-
мо и быстро упраздняет своих пред-
шественников и обличает в бессмыслен-
ности их существование, чтобы быть
сейчас, в свою очередь, обличенным в
такой же бессмысленности существо-
вания со стороны своих собственных
порождений. Материнская любовь в че-
ловечестве, достигающая иногда до вы-
сокой степени самопожертвования, ка-
кую мы не находим в любви куриной,
есть остаток, несомненно пока необхо-
димый, этого порядка вещей. Во
всяком случае несомненно, что в ма-
теринской любви не может быть полной
взаимности и жизненного общения
уже потому, что любящая и любимые
принадлежат к разным поколениям, что
для последних жизнь — в будущем
с новыми, самостоятельными интереса-
ми и задачами, среди которых пред-
ставители прошедшего являются лишь
как бледные тени. Достаточно того, что
родители не могут быть для детей целью
жизни в том смысле, в каком дети
бывают для родителей.
Мать, полагающая всю свою душу в
детей, жертвует, конечно, своим эгоиз-
мом, но она вместе с тем теряет и
свою индивидуальность, а в них мате-
ринская любовь если и поддерживает
индивидуальность, то сохраняет и да-
же усиливает эгоизм.— Помимо это-
го в материнской любви нет, соб-
ственно, признания безусловного зна-
чения за любимым, признания его ис-
тинной индивидуальности, ибо для ма-
тери хотя ее детище дороже всего, но
именно только как ее детище, не иначе,
чем у прочих животных, т. е. здесь мни-
мое признание безусловного значения
за другим в действительности обуслов-
лено внешнею физиологическою связью.
Еще менее могут иметь притязание
заменить половую любовь остальные
роды симпатических чувств. Дружбе
между лицами одного и того же пола
недостает всестороннего формального
различия восполняющих друг друга
качеств, и если тем не менее эта
дружба достигает особенной интенсив-
ности, то она превращается в противо-
естественный суррогат половой любви.
Что касается до патриотизма и любви
к человечеству, то эти чувства, при всей
своей важности, сами по себе жизненно
и конкретно упразднить эгоизм не мо-
гут, по несоизмеримости любящего
283
с любимым: ни человечество, ни даже
народ не могут быть для отдельного
человека таким же конкретным пред-
метом, как он сам. Пожертвовать свою
жизнь народу или человечеству, конеч-
но, можно, но создать из себя нового
человека, проявить и осуществить
истинную человеческую индивидуаль-
ность на основе этой экстенсивной люб-
ви невозможно. Здесь в реальном
центре все-таки остается свое старое
эгоистическое я, а народ и челове-
чество относятся на периферию созна-
ния как предметы идеальные. То же
самое должно сказать о любви к науке,
искусству и т. п.
Указавши в немногих словах на ис-
тинный смысл половой любви и на ее
преимущество перед другими сродными
чувствами, я должен объяснить, почему
она так слабо осуществляется в дей-
ствительности, и показать, каким обра-
зом возможно ее полное осуществление.
Этим я займусь в последующих статьях.
Статья третья
I
Смысл и достоинство любви как чув-
ства состоит в том, что она заставляет
нас действительно всем нашим сущест-
вом признать за другим то безусловное
центральное значение, которое, в силу
эгоизма, мы ощущаем только в самих
себе. Любовь важна не как одно из на-
ших чувств, а как перенесение всего
нашего жизненного интереса из себя в
другое, как перестановка самого центра
нашей личной жизни. Это свойственно
всякой любви, но половой любви * по
преимуществу; она отличается от дру-
гих родов любви и большей интенсив-
ностью, более захватывающим характе-
ром, и возможностью более полной и
всесторонней взаимности; только эта
любовь может вести к действительному
и неразрывному соединению двух жиз-
ней в одну, только про нее и в слове
Божьем сказано: будут два в плоть
едину, т. е. станут одним реальным су-
ществом.
* Я называю половой любовью (за неимением
лучшего названия) исключительную привязан-
ность (как обоюдную, так и .одностороннюю)
между лицами разного пола, могущими быть
между собою в отношении мужа и жены, ни-
сколько не предрешая при этом вопроса о значе-
нии физиологической стороны дела.
Чувство требует такой полноты со-
единения, внутреннего и окончательно-
го, но дальше этого субъективного тре-
бования и стремления дело обыкновен-
но не идет, да и то оказывается лишь
преходящим. На деле вместо поэзии
вечного и центрального соединения про-
исходит лишь более или менее продол-
жительное, но все-таки временное, бо-
лее или менее тесное, но все-таки внеш-
нее, поверхностное сближение двух ог-
раниченных существ в узких рамках жи-
тейской прозы. Предмет любви не со-
храняет в действительности того бе-
зусловного значения, которое придается
ему влюбленной мечтой. Для посто-
роннего взгляда это ясно с самого
начала; но невольный оттенок насмеш-
ки, неизбежно сопровождающий чужое
отношение к влюбленным, оказывается
лишь предварением их собственного ра-
зочарования. Разом или понемногу па-
фос любовного увлечения проходит, и
хорошо еще, если проявившаяся в нем
энергия альтруистических чувств не
пропадает даром, а только, потерявши
свою сосредоточенность и высокий подъ-
ем, переносится в раздробленном и раз-
бавленном виде на детей, которые рож-
даются и воспитываются для повторе-
ния того же самого обмана. Я говорю
«обман» — с точки зрения индиви-
дуальной жизни и безусловного значе-
ния человеческой личности, вполне при-
знавая необходимость и целесообраз-
ность деторождения и смены поколе-
ний для прогресса человечества в его
собирательной жизни. Но собственно
любовь тут ни при чем. Совпадение
сильной любовной страсти с успешным
деторождением есть только случай-
ность, и притом довольно редкая;
исторический и ежедневный опыт, не-
сомненно, показывает, что дети могут
быть удачно рождаемы, горячо лю-
бимы и прекрасно воспитываемы свои-
ми родителями, хотя бы эти послед-
ние никогда не были влюблены друг в
друга. Следовательно, общественные и
всемирные интересы человечества, свя-
занные со сменой поколений, вовсе
не требуют высшего пафоса любви.
А между тем в жизни индивидуальной
этот лучший ее расцвет оказывается
пустоцветом. Первоначальная сила
любви теряет здесь весь свой смысл,
когда ее предмет с высоты безуслов-
ного центра увековеченной индиви-
дуальности низводится на степень слу-
284
чайного и легкозаменимого средства
для произведения нового, быть может,
немного лучшего, а быть может, немно-
го худшего, но во всяком случае от-
носительного и преходящего поколения
людей.
Итак, если смотреть только на то,
что обыкновенно бывает, на фактиче-
ский исход любви, то должно признать
ее за мечту, временно овладевающую
нашим существом и исчезающую, не
перейдя ни в какое дело (так как де-
торождение не есть собственно дело
любви). Но, признавая в силу очевид-
ности, что идеальный смысл любви не
осуществляется в действительности,
должны ли мы признать его неосуще-
ствимым?
По самой природе человека, который
в своем разумном сознании, нравствен-
ной свободе и способности к самосо-
вершенствованию обладает бесконеч-
ными возможностями, мы не имеем
права заранее считать для него неосу-
ществимой какую бы то ни было за-
дачу, если она не заключает в себе
внутреннего логического противоречия
или же несоответствия с общим смыс-
лом вселенной и целесообразным ходом
космического и исторического разви-
тия.
Было бы совершенно несправедливо
отрицать осуществимость любви только
на том основании, что она до сих пор
никогда не была осуществлена: ведь
в том же положении находилось не-
когда и многое другое, например все
науки и искусства, гражданское обще-
ство, управление силами природы.
Даже и самое разумное сознание, преж-
де чем стать фактом в человеке, было
только смутным и безуспешным стрем-
лением в мире животных. Сколько гео-
логических и биологических эпох про-
шло в неудачных попытках создать
мозг, способный стать органом для во-
площения разумной мысли. Любовь для
человека есть пока то же, чем был ра-
зум для мира животного: она суще-
ствует в своих зачатках или задатках,
но еще не на самом деле. И если ог-
ромные мировые периоды — свидетели
неосуществленного разума — не поме-
шали ему наконец осуществиться, то
тем более неосуществленность любви
в течение немногих сравнительно тыся-
челетий, пережитых историческим чело-
вечеством, никак не дает права заклю-
чить что-нибудь против ее будущей реа-
лизации. Следует только хорошо пом-
нить, что если действительность разум-
ного сознания явилась в человеке,
но не чрез человека, то реализация
любви, как высшая ступень к собствен-
ной жизни самого человечества, должна
произойти не только в нем, но и чрез
него.
Задача любви состоит в том, чтобы
оправдать на деле тот смысл люб-
ви, который сначала дан только в чув-
стве; требуется такое сочетание двух
данных ограниченных существ, которое
создало бы из них одну абсолютную
идеальную личность.— Эта задача не
только не заключает в себе никакого
внутреннего противоречия и никакого
несоответствия со всемирным смыслом,
но она прямо дана нашей духовной
природой, особенность которой состоит
именно в том, что человек может, ос-
таваясь самим собой, в своей собствен-
ной форме вместить абсолютное содер-
жание, стать абсолютной личностью.
Но чтобы наполниться абсолютным со-
держанием (которое на религиозном
языке называется вечной жизнью или
царствием Божьим), сама человеческая
форма должна быть восстановлена в
своей целости (интегрирована). В эм-
пирической действительности человека,
как такового, вовсе нет — он существу-
ет лишь в определенной односторон-
ности и ограниченности, как мужская
и женская индивидуальность (и уже на
этой основе развиваются все прочие
различия). Но истинный человек в пол-
ноте своей идеальной личности, очевид-
но, не может быть только мужчиной
или только женщиной, а должен быть
высшим единством обоих. Осуществить
это единство, или создать истинного
человека, как свободное единство муж-
ского и женского начала, сохраняю-
щих свою формальную обособленность,
но преодолевших свою существенную
рознь и распадение,— это и есть соб-
ственная ближайшая задача любви.
Рассматривая те условия, которые тре-
буются для ее действительного разре-
шения, мы убедимся, что только не-
соблюдение этих условий приводит
любовь ко всегдашнему крушению и
заставляет признавать ее иллюзией.
II
Первый шаг к успешному решению
всякой задачи есть сознательная и ъер-
285
ная ее постановка; но задача любви
никогда сознательно не ставилась, а по-
тому никогда и не решалась как сле-
дует. На любовь смотрели и смотрят
только как на данный факт, как на
состояние (нормальное для одних, бо-
лезненное для других), которое пережи-
вается человеком, но ни к чему его не
обязывает; правда, сюда привязывают-
ся две задачи: физиологического об-
ладания любимым лицом и житейского
с ним союза,— из них последняя на-
лагает некоторые обязанности,— но тут
уже дело подчиняется законам живот-
ной природы, с одной стороны, и зако-
нам гражданского общежития — с дру-
гой, а любовь, с начала и до конца
предоставленная самой себе, исчезает,
как мираж. Конечно, прежде всего лю-
бовь есть факт природы (или дар
Божий), независимо от нас возникаю-
щий естественный процесс; но отсюда
не следует, чтобы мы не могли и не
должны были сознательно к нему отно-
ситься и самодеятельно направлять этот
естественный процесс к высшим целям.
Дар слова есть также натуральная при-
надлежность человека, язык не выдумы-
вается, как и любовь. Однако было бы
крайне печально, если бы мы относи-
лись к нему только как к естествен-
ному процессу, который сам собою в
нас происходит, если бы мы говорили
так, как поют птицы, предавались бы
естественным сочетаниям звуков и слов
для выражения невольно проходящих
чрез нашу душу чувств и представ-
лений, а не делали из языка орудия
для последовательного проведения из-
вестных мыслей, средства для дости-
жения разумных и сознательно постав-
ленных целей. При исключительно пас-
сивном и бессознательном отношении к
дару слова не могли бы образоваться
ни наука, ни искусство, ни гражданское
общежитие, да и самый язык вслед-
ствие недостаточного применения этого
дара не развился бы и остался при
одних зачаточных своих проявлениях.
Какое значение имеет слово для обра-
зования человеческой общественности и
культуры, такое же и еще большее
имеет любовь для создания истинной
человеческой индивидуальности. И если
в первой области (общественной и
культурной) мы замечаем хотя и мед-
ленный, но несомненный прогресс, тогда
как индивидуальность человеческая с
начала исторических времен и доселе
остается неизменной в своих факти-
ческих ограничениях, то первая причина
такой разницы та, что к словесной
деятельности и к произведениям слова
мы относимся все более и более со-
знательно и самодеятельно, а лю-
бовь по-прежнему оставляется всецело
в темной области смутных аффектов
и невольных влечений.
Как истинное назначение слова состо-
ит не в процессе говорения самом по
себе, а в том, что говорится,— в от-
кровении разума вещей через слова
или понятия, так истинное назначение
любви состоит не в простом испытыва-
нии этого чувства, а в том, что посред-
ством него совершается,— в деле люб-
ви: ей недостаточно чувствовать для
себя безусловное значение любимого
предмета, а нужно действительно дать
или сообщить ему это значение, соеди-
ниться с ним в действительном созда-
нии абсолютной индивидуальности. И
как высшая задача словесной деятель-
ности уже предопределена в самой при-
роде слов, которые неизбежно пред-
ставляют общие и пребывающие поня-
тия, а не отдельные и преходящие впе-
чатления и, следовательно, уже сами
по себе, будучи связью многого воеди-
но, наводят нас на разумение всемир-
ного смысла, подобным же образом и
высшая задача любви уже предуказа-
на в самом любовном чувстве, которое
неизбежно прежде всякого осуществле-
ния вводит свой предмет в сферу абсо-
лютной индивидуальности, видит его
в идеальном свете, верит в его безу-
словность. Таким образом, в обоих
случаях (и в области словесного позна-
ния, и в области любви) задача состо-
ит не в том, чтобы выдумать от себя
что-нибудь совершенно новое, а лишь в
том, чтобы последовательно проводить
далее и до конца то, что уже зачаточно
дано в самой природе дела, в самой
основе процесса. Но если слово в чело-
вечестве развивалось и развивается,
то относительно любви люди оставались
и остаются до сих пор при одних при-
родных зачатках, да и те плохо по-
нимаются в их истинном смысле.
Ill
Всем известно, что при любви непре-
менно бывает особенная идеализация
любимого предмета, который представ-
ляется любящему совершенно в дру-
286
гом свете, нежели в каком его видят
посторонние люди. Я говорю здесь о
свете не в метафорическом только смыс-
ле, дело тут не в особенной только
нравственной и умственной оценке, а
еще в особенном чувственном восприя-
тии: любящий действительно видит,
зрительно воспринимает не то, что дру-
гие. И для него, впрочем, этот любов-
ный свет скоро исчезает, но следует
ли отсюда, что он был ложным, что
это была только субъективная иллюзия?
Истинное существо человека вообще
и каждого человека не исчерпыва-
ется его данными эмпирическими явле-
ниями — этому положению нельзя про-
тивопоставить разумных и твердых ос-
нований ни с какой точки зрения. Для
материалиста и сенсуалиста не менее,
чем для спиритуалиста и идеалиста,
то, что, кажется, не тождественно с
тем, что есть, а когда дело идет о
двух различных видах кажущегося, то
всегда законен вопрос, какой из этих
видов более совпадает с тем, что есть,
или лучше выражает природу вещей.
Ибо кажущееся, или видимость вообще,
есть действительное отношение, или
взаимодействие, между видящим и ви-
димым и, следовательно, определяется
их обоюдными свойствами. Внешний
мир человека и внешний мир крота —
оба состоят лишь из относительных яв-
лений или видимостей; однако едва ли
кто серьезно усомнится в том, что один
из этих двух кажущихся миров превос-
ходнее другого, более соответствует
тому, что есть ближе к истине.
Мы знаем, что человек кроме своей
животной материальной природы имеет
еще идеальную, связывающую его с аб-
солютной истиной или Богом. Помимо
материального или эмпирического со-
держания своей жизни каждый человек
заключает в себе образ Божий, т. е.
особую форму абсолютного содержа-
ния. Этот образ Божий теоретически
и отвлеченно познается нами в разуме
и через разум, а в любви он по-
знается конкретно и жизненно. И если
это откровение идеального существа,
обыкновенно закрытого материальным
явлением, не ограничивается в люб-
ви одним внутренним чувством, но ста-
новится иногда ощутительным и в
сфере внешних чувств, то тем большее
значение должны мы признать за лю-
бовью как за началом видимого вос-
становления образа Божия в матери-
альном мире, началом воплощения ис-
тинной идеальной человечности. Сила
любви, переходя в свет, преобразуя и
одухотворяя форму внешних явлений,
открывает нам свою объективную мощь,
но затем уже дело за нами: мы сами
должны понять это откровение и вос-
пользоваться им, чтобы оно не осталось
мимолетным и загадочным проблеском
какой-то тайны.
Духовно-физический процесс восста-
новления образа Божия в материаль-
ном человечестве никак не может со-
вершиться сам собой, помимо нас. На-
чало его, как и всего лучшего в этом
мире, возникает из темной для нас
области несознаваемых процессов и от-
ношений; там зачаток и корни дерева
жизни, но возрастить его мы должны
собственным сознательным действием;
для начала достаточно пассивной вос-
приимчивости чувства, но затем необ-
ходима деятельная вера, нравственный
подвиг и труд, чтобы удержать за собой,
укрепить и развить этот дар светлой
и творческой любви, чтобы посредством
него воплотить в себе и в другом
образ Божий и из двух ограниченных
и смертных существ создать одну абсо-
лютную и бессмертную индивидуаль-
ность. Если неизбежно и невольно при-
сущая любви идеализация показывает
нам сквозь эмпирическую видимость да-
лекий идеальный образ любимого пред-
мета, то, конечно, не затем, чтобы
мы им только любовались, а затем,
чтобы мы силой истинной веры, дей-
ствующего воображения и реального
творчества преобразовали по этому ис-
тинному образцу не соответствующую
ему действительность, воплотили его в
реальном явлении.
Но кто же думал когда-нибудь о
чем-нибудь подобном по поводу люб-
ви? Средневековые миннезингеры и ры-
цари при своей сильной вере и слабом
разуме успокаивались на простом отож-
дествлении любовного идеала с дан-
ным лицом, закрывая глаза на их явное
несоответствие. Эта вера была столь
же тверда, но и столь же бесплодна,
как тот камень, на котором «все в той
же позиции» сидел знаменитый рыцарь
фон Грюнвалиус «у замка Амалии»3.
Кроме такой веры, заставлявшей
только благоговейно созерцать и вос-
торженно воспевать мнимо воплощен-
ный идеал, средневековая любовь
была, конечно, связана и с жаждой
287
подвигов. Но эти воинственные и истре-
бительные подвиги, не имея никако-
го отношения к вдохновлявшему их
идеалу, не могли вести к его осуществ-
лению. Даже тот бледный рыцарь, ко-
торый совсем отдался впечатлению от-
крывшейся ему небесной красоты, не
смешивая ее с земными явлениями, и
он вдохновлялся этим откровением
лишь на такие действия, которые слу-
жили более ко вреду иноплеменников,
нежели к пользе и славе «вечножен-
ственного» 4.
Zumen coeli! Sancta rosa!
Восклицал он, дик и рьян,
И как гром его угроза
Поражала мусульман 5.
Для поражения мусульман, конечно,
не было надобности иметь «видение,
непостижное уму». Но над всем сред-
невековым рыцарством тяготело это
раздвоение между небесными видения-
ми христианства и «дикими и рьяны-
ми» силами в действительной жизни,
пока наконец знаменитейший и послед-
ний из рыцарей, Дон Кихот Ламанч-
ский, перебивши много баранов и сло-
мав немало крыльев у ветряных мель-
ниц, но нисколько не приблизивши то-
босскую коровницу к идеалу Дульци-
неи, не пришел к справедливому, но
только отрицательному сознанию своего
заблуждения; и если тот типичный ры-
царь до конца остался верен своему
видению и «как безумец умер он»,
то Дон Кихот от безумия перешел толь-
ко к печальному и безнадежному разо-
чарованию в своем идеале.
Это разочарование Дон Кихота было
завещанием рыцарства новой Европе.
Оно действует в нас и до сих пор. Лю-
бовная идеализация, переставши быть
источником подвигов безумных, не
вдохновляет ни к каким. Она оказывает-
ся только приманкой, заставляющей
нас желать физического и житейского
обладания, и исчезает, как только
эта совсем не идеальная цель достиг-
нута. Свет любви ни для кого не служит
путеводным лучом к потерянному раю;
на него смотрят как на фантастичес-
кое освещение краткого любовного
«пролога на небе»6, которое затем
природа весьма своевременно гасит,
как совершенно ненужное для после-
дующего земного представления. На
самом деле этот свет гасит слабость
и бессознательность нашей любви, из-
вращающей истинный порядок дела.
IV
Внешнее соединение, житейское и в
особенности физиологическое, не имеет
определенного отношения к любви. Оно
бывает без любви, и любовь бывает
без него. Оно необходимо для любви
не как ее непременное условие и само-
стоятельная цель, а только как ее окон-
чательная реализация. Если эта реали-
зация ставится как цель сама по себе
прежде идеального дела любви, она гу-
бит любовь. Всякий внешний акт или
факт сам по себе есть ничто; любовь
есть нечто только благодаря своему
смыслу, или идее, как восстановление
единства или целости человеческой лич-
ности, как создание абсолютной индиви-
дуальности. Значение связанных с лю-
бовью внешних актов и фактов, кото-
рые сами по себе ничто, определяется
их отношением к тому, что составляет
самое любовь и ее дело. Когда нуль
ставится после целого числа, он увели-
чивает его в десять раз, а когда ста-
вится прежде него, то во столько же
уменьшает или раздробляет его, отни-
мает у него характер целого числа, пре-
вращая его в десятичную дробь; и,
чем больше этих нулей, предпосланных
целому, тем мельче дробь, тем ближе
она сама становится к нулю.
Чувство любви само по себе есть толь-
ко побуждение, внушающее нам, что мы
можем и должны воссоздать целость
человеческого существа. Каждый раз,
когда в человеческом сердце зажигает-
ся эта священная искра, вся стенаю-
щая и мучающаяся тварь ждет перво-
го откровения славы сынов Божьих. Но
без действия сознательного человече-
ского духа Божья искра гаснет, и об-
манутая природа создает новые поко-
ления сынов человеческих для новых
надежд.
Эти надежды не исполняются до тех
пор, пока мы не захотим вполне при-
знать и осуществить до конца все то,
чего требует истинная любовь, что за-
ключается в ее идее. При сознатель-
ном отношении к любви и действи-
тельном решении исполнить ее задачу
прежде всего останавливают два факта,
по-видимому осуждающие нас на бес-
силие и оправдывающие тех, которые
считают любовь иллюзией. В чувстве
любви по основному его смыслу мы ут-
верждаем безусловное значение другой
индивидуальности, а через это и бе-
288
зусловное значение своей собственной.
Но абсолютная индивидуальность не
может быть преходящей, и она не
может быть пустой. Неизбежность
смерти и пустота нашей жизни совер-
шенно несовместимы с тем повышенным
утверждением индивидуальности своей
и другой, которое заключается в чув-
стве любви. Это чувство, если оно силь-
но и вполне сознательно, не может
примириться с уверенностью в пред-
стоящем одряхлении и смерти люби-
мого лица и своей собственной. Между
тем тот несомненный факт, что все
люди всегда умирали и умирают, всеми
или почти всеми принимается за бе-
зусловно непреложный закон (так что
даже в формальной логике принято
пользоваться этой уверенностью для
составления образцового силлогизма:
«Все “люди смертны; Кай — человек;
следовательно, Кай смертен»). Многие,
правда, верят в бессмертие души;
но именно чувство любви лучше всего
показывает недостаточность этой отвле-
ченной веры. Бесплотный дух есть не
человек, а ангел; но мы любим че-
ловека, целую человеческую инди-
видуальность, и если любовь есть нача-
ло просветления и одухотворения этой
индивидуальности, то она необходимо
требует сохранения ее, как таковой,
требует вечной юности и бессмертия
этого определенного человека, этого в
телесном организме воплощенного жи-
вого духа. Ангел или чистый дух не
нуждается в просветлении и одухотво-
рении; просветляется и одухотворяется
только плоть, и она есть необходимый
предмет любви. Представлять себе мож-
но все, что угодно, но любить можно
только живое, конкретное, а любя его
действительно, нельзя примириться с
уверенностью в его разрушении.
Но если неизбежность смерти несов-
местима с истинной любовью, то бес-
смертие совершенно несовместимо с пу-
стотой нашей жизни. Для большинства
человечества жизнь есть только смена
тяжелого механического труда и грубо-
чувственных, оглушающих сознание
удовольствий. А то меньшинство, кото-
рое имеет возможность деятельно забо-
титься не о средствах только, но и о
целях жизни, вместо этого пользуется
своей свободой от механической рабо-
ты главным образом для бессмыслен-
ного и безнравственного времяпровож-
дения. Мне нечего распространяться
про пустоту и безнравственность — не-
вольную и бессознательную — всей этой
мнимой жизни после ее великолепно-
го воспроизведения в «Анне Карени-
ной», «Смерти Ивана Ильича» и «Крей-
церовой сонате» *. Возвращаясь к
своему предмету, укажу лишь на то
очевидное соображение, что для такой
жизни смерть не только неизбежна,
но и крайне желательна: можно ли без
ужасающей тоски даже представить
себе бесконечно продолжающееся су-
ществование какой-нибудь светской
дамы, или какого-нибудь спортсмена,
или карточного игрока?
Несовместимость бессмертия с таким
существованием ясна с первого взгля-
да. Но при большем внимании такую
же несовместимость мы должны будем
признать и относительно других, по-ви-
димому более наполненных существова-
ний. Если вместо светской дамы или
игрока мы возьмем, на противополож-
ном полюсе, великих людей, гениев,
одаривших человечество бессмертными
произведениями или изменивших судь-
бу народов, то увидим, что содержа-
ние их жизни и ее исторические пло-
ды имеют значение лишь как данные
раз и навсегда, а при бесконечном про-
должении индивидуального существо-
вания этих гениев на земле потеряли
бы всякий смысл. Бессмертие произ-
ведений, очевидно, нисколько не требует
и даже само по себе исключает не-
прерывное бессмертие произведших их
индивидуальностей. Можно ли пред-
ставить себе Шекспира, бесконечно со-
чиняющего свои драмы, или Ньютона,
бесконечно продолжающего изучать
небесную механику, не говоря уже о
нелепости бесконечного продолжения
такой деятельности, какою прослави-
лись Александр Великий или Наполе-
он. Очевидно, что искусство, наука,
политика, давая содержание отдель-
ным стремлениям человеческого духа и
удовлетворяя временным историческим
потребностям человечества, вовсе не со-
общают абсолютного, самодовлеющего
содержания человеческой индивидуаль-
* Наше «общество», а в том числе и светские
дамы, с восхищением читали эти произведения, в
особенности «Крейцерову сонату»; но едва ли хоть
одна из них после этого чтения отказалась от
какого-нибудь приглашения на бал — так трудно
одной моралью, хотя бы и в совершенной худо-
жественной форме, изменить реальное действие
общественной среды.
289
ности, а потому и не нуждаются в ее
бессмертии. В этом нуждается только
любовь, и только она может этого дос-
тигнуть. Истинная любовь есть та,
которая не только утверждает в субъ-
ективном чувстве безусловное значение
человеческой индивидуальности в дру-
гом и в себе, но и оправдывает это
безусловное значение в действительнос-
ти, действительно избавляет нас от не-
избежности смерти и наполняет абсо-
лютным содержанием нашу жизнь.
Статья четвертая
I
«Дионис и Гадес — одно и то же»,—
сказал глубочайший мыслитель древ-
него мира 1. Дионис, молодой и цве-
тущий бог материальной жизни в пол-
ном напряжении ее кипящих сил, бог
возбужденной и плодотворной приро-
ды,— то же самое, что Гадес, бледный
владыка сумрачного и безмолвного цар-
ства отшедших теней. Бог жизни и бог
смерти — один и тот же бог. Это есть
истина, бесспорная для мира природ-
ных организмов. Закипающая в инди-
видуальном существе полнота жизнен-
ных сил не есть его собственная жизнь,
это жизнь чужая, жизнь равнодушно-
го и беспощадного к нему рода, кото-
рая для него есть смерть. В низших
отделах животного царства это вполне
ясно; здесь особи существуют только
для того, чтобы произвести потомство
и затем умереть; у многих видов они
не переживают акта размножения,
умирают тут же на месте, у других
переживают лишь на очень короткое
время. Но если эта связь между рож-
дением и смертью, между сохранением
рода и гибелью особи есть закон приро-
ды, то, с другой стороны, сама приро-
да в своем поступательном развитии
все более и более ограничивает и ос-
лабляет этот свой закон; необходимость
для особи служить средством к под-
держанию рода и умирать по исполне-
нии этой службы остается, но действие
этой необходимости обнаруживается
все менее и менее прямо и исключи-
тельно по мере совершенствования ор-
ганических форм, по мере возрастаю-
щей самостоятельности и сознательнос-
ти индивидуальных существ. Таким
образом, закон тождества Диониса и
Гадеса — родовой жизни и индивиду-
альной смерти,— или, что то же самое,
закон противоположности и противо-
борства между родом и особью, всего
сильнее действует на низших ступенях
органического мира, а с развитием выс-
ших форм все более и более ослабля-
ется; а если так, то с появлением безус-
ловно-высшей органической формы,
облекающей индивидуальное существо
самосознательное и самодеятельное,
отделяющее себя от природы, относя-
щееся к ней как к объекту, следова-
тельно, способное к внутренней свободе
от родовых требований,— с появле-
нием этого существа не должен ли на-
ступить конец этой тирании рода над
особью? Если природа в биологическом
процессе стремится все более и более
ограничивать закон смерти, то не дол-
жен ли человек в историческом процес-
се совершенно отменить этот закон?
Само по себе ясно, что, пока человек
размножается, как животное, он и уми-
рает, как животное. Но столь же ясно,
с другой стороны, и то, что простое
воздержание от родового акта нисколь-
ко не избавляет от смерти: лица, со-
хранившие девство, умирают, умирают
и скопцы; ни те, ни другие не пользуют-
ся даже особенною долговечностью. Это
и понятно. Смерть вообще есть дезин-
теграция существа, распадение состав-
ляющих его факторов. Но разделение
полов, не устраняемое их внешним и
преходящим соединением в родовом
акте,— это разделение между муже-
ским и женским элементом человече-
ского существа есть уже само по себе
состояние дезинтеграции и начало смер-
ти. Пребывать в половой раздельнос-
ти — значит пребывать на пути смерти,
а кто не хочет или не может сойти с это-
го пути, должен по естественной необхо-
димости пройти его до конца. Кто под-
держивает корень смерти, тот неизбеж-
но вкусит и плода ее. Бессмертным мо-
жет быть только целый человек, и если
физиологическое соединение не может
действительно восстановить цельность
человеческого существа, то, значит, это
ложное соединение должно быть заме-
нено истинным соединением, а никак не
воздержанием от всякого соединения,
т. е. никак не стремлением удержать
in Statu quo * разделенную, распав-
шуюся и, следовательно, смертную че-
ловеческую природу.
* В прежнем положении (лат.).
290
В чем же состоит и как осущест-
вляется истинное соединение полов?
Наша жизнь так далека от истины в
этом отношении, что за норму прини-
мается здесь только менее крайняя,
менее вопиющая ненормальность. Это
нужно еще пояснить, прежде чем идти
дальше.
II
В последнее время в психиатрической
литературе Германии и Франции поя-
вилось несколько специальных книг,
посвященных тому, что автор одной из
них назвал psychopathia sexualis, т. е.
разнообразным уклонениям от нормы в
половых отношениях. Эти сочинения по-
мимо своего специального интереса
для юристов, медиков и самих больных
интересны еще с такой стороны, о ко-
торой, наверное, не думали ни авторы,
ни большинство читателей, а именно
в этих трактатах, написанных почтенны-
ми учеными, вероятно, безукоризненной
нравственности, поражает отсутствие
всякого ясного и определенного понятия
о норме половых отношений, о том, что
и почему есть должное в этой области,
вследствие чего и определение укло-
нений от нормы, т. е. самый предмет
этих исследований, оказывается взятым
случайно и произвольно. Единственным
критерием оказывается обычность или
необычность явлений: те влечения и дей-
ствия в половой области, которые срав-
нительно редки, признаются патологи-
ческими уклонениями, требующими ле-
чения, а те, которые обыкновенны и об-
щеприняты, предполагаются как норма.
При этом смешение нормы с обычным
уклонением, отождествление того, что
должно быть, с тем, что зауряд бывает,
доходит здесь иногда до высокого ко-
мизма. Так, в казуистической части од-
ного из этих сочинений мы под не-
сколькими нумерами находим повто-
рение следующего терапевтического
приема: больного заставляют частью
настойчивым медицинским советом,
преимущественно же гипнотическим
внушением занимать свое воображение
представлением обнаженного женского
тела или другими непристойными кар-
тинами нормаль но-полового характера
(sic), и затем лечение признается удав-
шимся и выздоровление полным, если
под влиянием этого искусственного воз-
буждения пациент начнет охотно, часто
и успешно посещать lupanaria *... Уди-
вительно, как эти почтенные ученые
не были остановлены хотя бы тем прос-
тым соображением, что, чем удачнее
будет терапия этого рода, тем легче
пациент может быть поставлен в не-
обходимость от одной медицинской спе-
циальности обратиться к помощи дру-
гой и что торжество психиатра может
наделать больших хлопот дерматологу.
Изучаемые в медицинских книгах из-
вращения полового чувства важны для
нас как крайнее развитие того самого,
что вошло в житейский обиход наше-
го общества, что считается позволи-
тельным и нормальным. Эти необычные
явления представляют только в более
ярком виде то самое безобразие, кото-
рое присуще нашим обычным отноше-
ниям в этой области. Это можно было
бы доказать рассмотрением всех част-
ных извращений полового чувства; но
я надеюсь, что в этом деле мне изви-
нят неполноту аргументации, и позволю
себе ограничиться одною более общею
и менее отвратительною аномалией об-
ласти полового чувства. У многих лиц,
почти всегда мужского пола, это чув-
ство возбуждается преимущественно, а
иногда и исключительно тою или дру-
гою частью в существе другого пола
(напр., волосы, рука, нога), а то даже
внешними предметами — известными
частями одежды и т. п. Эта анома-
лия получила название фетишизма в
любви. Ненормальность такого фети-
шизма состоит, очевидно, в том, что
часть ставится на место целого, при-
надлежность — на место сущности. Но
если возбуждающие фетишиста волосы
или ноги суть части женского тела,
то ведь само это тело во всем своем
составе есть только часть женского су-
щества, и, однако же, столь много-
численные любители женского тела са-
мого по себе не называются фети-
шистами, не признаются сумасшедшими
и не подвергаются никакому лечению.
В чем же тут, однако, различие? Не-
ужели в том, что рука или нога
представляют меньшую поверхность,
нежели все тело?
Если по принципу ненормально то
половое отношение, в котором часть
ставится на место целого, то люди,
так или иначе покупающие тело женщин
для удовлетворения чувственной по-
* Публичные дома (лат.).
2‘И
требности и тем самым отделяющие тело
от души, должны быть признаны не-
нормальными в половом отношении,
психически больными, фетишистами в
любви или даже некрофилами. А меж-
ду тем эти заживо умирающие люби-
тели мертвечины считаются людьми
нормальными, и через эту вторую
смерть проходит почти все человече-
ство!
Незаглушенная совесть и незагрубе-
лое эстетическое чувство в полном
согласии с философским разумением,
безусловно, осуждают всякое половое
отношение, основанное на отделении и
обособлении низшей, животной сферы
человеческого существа от высших. А
вне этого принципа невозможно найти
никакого твердого критерия для разли-
чения между тем, что нормально и что
ненормально в половой области. Если
потребность в известных физиологиче-
ских актах имеет право на удовлетво-
рение во что бы то ни стало потому
только, что это потребность, то совер-
шенно такое же право на удовлетво-
рение имеет и потребность того «фе-
тишиста в любви», для которого един-
ственным вожделенным предметом в по-
ловом отношении оказывается висящий
на веревке только что вымытый и еще
не просохший передник. Если и нахо-
дить различие между этим чудаком и
каким-нибудь хроническим посетителем
лупанаров, то, разумеется, это разли-
чие будет в пользу фетишиста; влече-
ние к мокрому переднику есть, несом-
ненно, натуральное, неподдельное, ибо
никаких фальшивых мотивов для него
придумать невозможно, тогда как мно-
гие люди посещают лупанары вовсе
не по действительной в том нужде,
а из ложных гигиенических сообра-
жений, из подражания дурным приме-
рам, под влиянием опьянения и т. п.
Осуждают обыкновенно психопати-
ческие проявления полового чувства на
том основании, что они не соответ-
ствуют естественному назначению по-
лового акта, именно размножению. Ут-
верждать, что свежевымытый передник
или даже поношенный башмак могут
служить для произведения потомства,
было бы, конечно, парадоксом; но
едва ли менее парадоксально будет
предположение, что этой цели соответ-
ствует институт публичных женщин.
«Естественный» разврат, очевидно, так
же противен деторождению, как и «про-
тивоестественный», так что и с этой
точки зрения нет ни малейшего основа-
ния считать один из них нормальным, а
другой ненормальным. Если же, наконец,
стать на точку зрения вреда для себя
и других, то, конечно, фетишист, от-
резающий пряди волос у незнакомых
дам или ворующий у них платки,
наносит ущерб чужой собственности и
своей репутации, но можно ли срав-
нить этот вред с тем, который причи-
няют несчастные распространители
ужасной заразы, составляющей доволь-
но обычное последствие «естественно-
го» удовлетворения «естественной» по-
требности?
III
Все это я говорю не в оправдание
.противоестественных, а в осуждение
мнимо естественных способов удовлет-
ворения полового чувства. Вообще, го-
воря о естественности или противоес-
тественности, не следует забывать, что
человек есть существо сложное и что
естественно для одного из составляю-
щих его начал или элементов, может
быть противоестественным для другого
и, следовательно, ненормальным для це-
лого человека.
Для человека как животного совер-
шенно естественно неограниченное удо-
влетворение своей половой потребности
посредством известного физиологиче-
ского действия, но человек, как суще-
ство нравственное, находит это действие
противным своей высшей природе и
стыдится его... Как животному общест-
венному человеку естественно ограничи-
вать физиологическую функцию, от-
носящуюся к другим .лицам, требова-
ниями социально-нравственного закона.
Этот закон извне ограничивает и зак-
рывает животное отправление, делает
его средством для социальной це-
ли — образования семейного союза.
Но существо дела от этого не изме-
няется. Семейный союз основан все-
таки на внешнем материальном сое-
динении полов, он оставляет человека-
животное в его прежнем дезинтегри-
рованном, половинчатом состоянии, ко-
торое необходимо ведет к дальнейшей
дезинтеграции человеческого существа,
т. е. к смерти.
Если бы человек сверх своей живот-
ной природы был только существом со-
циально-нравственным, то из этих
292
двух противоборствующих элементов —
одинаково для него естественных —
окончательное торжество оставалось бы
за первым. Социально-нравственный
закон и его основная объективация —
семья вводит животную природу чело-
века в границы, необходимые для ро-
дового прогресса, они упорядочивают
смертную жизнь, но не открывают пути
бессмертия. Индивидуальное существо
так же истощается и умирает в со-
циально-нравственном порядке жизни,
как если бы оно оставалось исключи-
тельно под законом жизни животной.
Слон и ворон оказываются даже зна-
чительно долговечнее самого доброде-
тельного и аккуратного человека *.
Но в человеке кроме животной приро-
ды и социально-нравственного закона
есть еще третье, высшее начало —
духовное, мистическое или божествен-
ное. Оно и здесь, в области любви
и половых отношений, есть тот «ка-
мень, его же небрегоша зиждущии»
и «той бысть во главу угла». Прежде
физиологического соединения в живот-
ной природе, которое ведет к смерти,
и прежде законного союза в порядке
социально-нравственном, который от
смерти не спасает, должно быть соеди-
нение в Боге, которое ведет к бессмер-
тию, потому что не ограничивает только
смертную жизнь природы человеческим
законом, а перерождает ее вечною и
нетленною силою благодати. Этот тре-
тий, а в истинном порядке — первый
элемент с присущими ему требованиями
совершенно естествен для человека
в его целости, как существа, причаст-
ного высшему божественному началу и
посредствующего между ним и миром.
* По поводу недавних толков о смерти и страхе
смерти нужно заметить, что кроме страха и равно-
душия — одинаково недостойных мыслящего и
любящего существа — есть и третье отношение —
борьба и торжество над смертью. Дело идет не о
своей смерти, о которой нравственно и физически
здоровые люди, конечно, мало заботятся, а о смер-
ти других, любимых существ, к которой беспри-
страстное отношение для любящего невозможно
(см. Ев. Иоан. XI, 33—38).
Резигнация в этом отношении была бы требо-
ванием разума только в том случае, если бы
смерть человека была абсолютно неизбежным
исходом. Но это всегда лишь предполагают, но
никогда не доказывают, и не без причины, ибо
доказать это невозможно. Что при известных
условиях смерть необходима, об этом, конечно,.нет
спора; но что эти условия суть единственно воз-
можные, что их нельзя изменить и что, следова-
тельно, смерть есть необходимость безусловная,—
для этого нет даже тени разумного основания.
А два низшие элемента — животная
природа и социальный закон, также
естественные на своем месте, становят-
ся противоестественными, когда берут-
ся отдельно от высшего и полагаются
вместо него. В области половой любви
противоестественно для человека не
только всякое беспорядочное, лишенное
высшего, духовного освящения удовлет-
ворение чувственных потребностей на-
подобие животных (помимо разных чу-
довищныхявлений половой психопатии),
но так же недостойны человека и про-
тивоестественны и те союзы между ли-
цами разного пола, которые заклю-
чаются и поддерживаются только на
основании гражданского закона, исклю-
чительно для целей морально-общест-
венных, с устранением или при бездей-
ствии собственно духовного, мистиче-
ского начала в человеке. Но именно
такая противоестественная с точки зре-
ния цельного человеческого существа
перестановка этих отношений и гос-
подствует в нашей жизни, и признает-
ся нормальной, и все осуждение пере-
носится на несчастных психопатов люб-
ви, которые только доводят до смешных,
безобразных, иногда отвратительных,
но большей частью безвредных срав-
нительно крайностей это самое обще-
признанное и господствующее извраще-
ние.
IV
Те многообразные извращения поло-
вого инстинкта, которыми занимаются
психиатры, суть лишь диковинные
разновидности общего и всепроникаю-
щего извращения этих отношений в че-
ловечестве,— того извращения, кото-
рым поддерживается и увековечивается
царство греха и смерти. Хотя все три
естественные для человека в его целом
отношении или связи между полами,
именно связь в животной жизни, или
по низшей природе, затем связь мораль-
но-житейская, или под законом, и, на-
конец, связь в жизни духовной, или
соединение в Боге,— хотя все эти
три отношения существуют в челове-
честве, но осуществляются противоес-
тественно, именно в отдельности одно
от другого, в обратной их истинному
смыслу и порядку последовательности
и в неравной мере.
На первом месте в нашей действи-
тельности является то, что поистине
293
должно быть на последнем,— животная
физиологическая связь. Она признается
основанием всего дела, тогда как она
должна быть лишь его крайним завер-
шением. Для многих здесь основание
совпадает с завершением: дальше жи-
вотных отношений они и не идут; для
других на этом широком основании под-
нимается социально-нравственная над-
стройка законного семейного союза. Тут
житейская средина принимается за
вершину жизни, и то, что должно слу-
жить свободным, осмысленным выраже-
нием во временном процессе вечного
единства, становится невольным руслом
бессмысленной материальной жизни.
А затем; наконец, как редкое и исклю-
чительное явление остается для не-
многих избранных чистая духовная
любовь, у которой все действитель-
ное содержание уже заранее отнято
другими, низшими связями, так что ей
приходится довольствоваться мечта-
тельной и бесплодной чувствитель-
ностью безо- всякой реальной задачи
и жизненной цели. Эта несчастная ду-
ховная любовь напоминает маленьких
ангелов старинной живописи, у кото-
рых есть только голова да крылышки
и больше ничего. Эти ангелы ничего не
делают за неимением рук и не могут
двигаться вперед, так как их кры-
лышкам хватает силы только на то.
чтобы поддерживать их неподвижно
на известной высоте. В таком же воз-
вышенном, но крайне неудовлетвори-
тельном положении находится и ду-
ховная любовь. Физическая страсть
имеет перед собою известное дело, хотя
и постыдное; законный союз семейный
также исполняет дело пока необходи-
мое, хотя и посредственного достоинст-
ва. Но у духовной любви, какою она
является до сих пор, заведомо нет
совсем никакого дела, а потому неуди-
вительно, что большинство дельных
людей glaubt an keine Liebe oder
nimmt’s fiir Poesie *.
Эта исключительно духовная любовь
есть, очевидно, такая же аномалия,
как и любовь исключительно физиче-
ская и исключительно житейский союз.
Абсолютная норма есть восстановление
целости человеческого существа, и, на-
рушается ли эта норма в ту или другую
сторону, в результате во всяком случае
происходит явление ненормальное, про-
* Не верит ни в какую любовь или считает
ее поэтической выдумкой (нем.).
тивоестественное. Мнимо духовная лю-
бовь есть явление не только ненормаль-
ное, но и совершенно бесцельное, ибо
то отделение духовного от чувствен-
ного, к которому она стремится, и без
того наилучшим образом совершается
смертью. Истинная же духовная любовь
не есть слабое подражание и предва-
рение смерти, а торжество над смертью,
не отделение бессмертного от смертно-
го, вечного от временного, а превра-
щение смертного в бессмертное, вос-
приятие временного в вечное. Ложная
духовность есть отрицание плоти, истин-
ная духовность есть ее перерождение,
спасение, воскресение.
V
«В день, когда Бог сотворил чело-
века, по образу Божию сотворил его,
мужа и жену сотворил их».
«Тайна сия велика есть, аз же гла-
голю во Христа и во Церковь» 8.
Не к какой-нибудь отдельной части
человеческого существа, а к истинному
единству двух основных сторон его,
мужеской и женской, относится перво-
начально таинственный образ Божий,
по которому создан человек. Как Бог от-
носится к своему творению, как Хрис-
тос относится к своей Церкви, так муж
должен относиться к жене. Насколько
общеизвестны эти слова, настолько же
смысл их мало разумеется. Как Бог
творит вселенную, как Христос созида-
ет Церковь, так человек должен творить
и созидать свое женское дополнение.
Что мужчина представляет активное,
а женщина — пассивное начало, что
первый должен образовательно влиять
на ум и характер второй — это, ко-
нечно, положения азбучные, но мы
имеем в виду не это поверхност-
ное отношение, а ту «великую тайну»,
о которой говорит апостол. Эта великая
тайна представляет существенную ана-
логию, хотя и не тождество, между
человеческим и божественным отноше-
нием. Ведь уже созидание Церкви
Христом различается от творения
вселенной Богом, как таковым. Бог
творит вселенную из ничего, т. е. из
чистой потенции бытия или пустоты,
последовательно наполняемой, т. е.
воспринимающей от действия Божия
реальные формы умопостигаемых ве-
щей, тогда как Христос созидает цер-
ковь из материала, уже многообразно
244
оформленного, одушевленного и в час-
тях своих самодеятельного, которому
нужно только сообщить начало новой,
духовной жизни в новой, высшей сфере
единства. Наконец, человек для своего
творческого действия имеет в лице
женщины материал, ему самому равный
по степени актуализации, перед кото-
рым он пользуется только потенциаль-
ным преимуществом почина, только
правом и обязанностью первого шага
на пути к совершенству, а не дейст-
вительным совершенством. Бог отно-
сится к твари, как все к ничему,
т. е. как абсолютная полнота бытия
к чистой потенции бытия; Христос от-
носится к Церкви, как актуальное со-
вершенство к потенции совершенства,
образуемой в действительное совер-
шенство; отношение же между мужем
и женой есть отношение двух раз-
лично действующих, но одинаково не-
совершенных потенций, достигающих
совершенства только процессом взаимо-
действия. Другими словами, Бог ничего
не получает от твари для себя, т. е.
никакого приращения, а все дает ей;
Христос не получает от Церкви ника-
кого приращения в смысле совершен-
ства, а все совершенство дает ей, но
Он получает от Церкви приращение в
смысле полноты Его собирательного
тела, наконец, человек и его женское
alter ego * восполняют взаимно друг
друга не только в реальном, но и в
идеальном смысле, достигая совершен-
ства только чрез взаимодействие. Че-
ловек может зиждительно восстанов-
лять образ Божий в живом предме-
те своей любви только так, чтобы
вместе с тем восстановить этот образ
и в самом себе; а для этого он у самого
себя силы не имеет, ибо если б имел,
то не нуждался бы и в восстановле-
нии; не имея же у себя, должен по-
лучить от Бога. Следовательно, чело-
век (муж) есть творческое, зиждитель-
ное начало относительно своего жен-
ского дополнения не сам по себе, а
как посредник или проводник Божест-
венной силы. Собственно, и Христос
созидает Церковь не какою-нибудь от-
дельною своей силою, а тою же твор-
ческою силою Божества; но, будучи
сам Бог, он обладает этою силой по
естеству и actu, мы же — по благо-
дати и усвоению, имея в себе лишь
* Второе я (лат.).
возможность (потенцию) для ее вос-
приятия.
Переходя к изложению основных мо-
ментов в процессе осуществления ис-
тинной любви, т. е. в процессе инте-
грации человеческого существа или вос-
становления в нем образа Божия, я
предвижу недоумение многих: зачем за-
бираться на такие недоступные и фан-
тастические высоты по поводу такой
простой вещи, как любовь? Если бы я
считал религиозную норму любви фан-
тастическою, то я, конечно, и не пред-
лагал бы ее. Точно так же, если
б я имел в виду только простую лю-
бовь, т. е. обыкновенные, заурядные
отношения между полами,— то, что бы-
вает, а не то, что должно быть,—
то я, конечно, воздержался бы от
всяких рассуждений по этому предме-
ту, ибо, несомненно, эти простые от-
ношения принадлежат к тем вещам,
про которые кто-то сказал: нехорошо
это делать, но еще хуже об этом
разговаривать. Но любовь, как я ее по-
нимаю, есть, напротив, дело чрезвы-
чайно сложное, затемненное и запутан-
ное, требующее вполне сознательного
разбора и исследования, при котором
нужно заботиться не о простоте, а об
истине... Гнилой пень, несомненно,
проще многоветвистого дерева, и труп
проще живого человека. Простое от-
ношение к любви завершается тем
окончательным и крайним упрощением,
которое называется смертью. Такой
неизбежный и неудовлетворительный
конец «простой» любви побуждает нас
искать для нее другого, более сложного
начала.
VI
Дело истинной любви прежде всего
основывается на вере. Коренной смысл
любви, как было уже показано, со-
стоит в признании за другим суще-
ством безусловного значения. Но в сво-
ем эмпирическом, подлежащем реаль-
ному чувственному восприятию, бытии
это существо безусловного значения не
имеет: оно несовершенно по своему
достоинству и преходяще по своему
существованию. Следовательно, мы
можем утверждать за ним безуслов-
ное значение лишь верою, которая есть
уповаемых извещение, вещей обличение
невидимых. Но к чему же относится
вера в настоящем случае? Что, собст-
венно, значит верить в безусловное,
а тем самым и бесконечное значение
этого индивидуального лица? Утверж-
дать, что оно само по себе, как тако-
вое, в этой своей частности й отдель-
ности обладает абсолютным значением,
было бы столь же нелепо, сколько и
богохульно. Конечно, слово «обожание»
весьма употребительно в сфере лю-
бовных отношений, но ведь и слово
«безумие» также имеет в этой области
свое законное применение. Итак, со-
блюдая закон логики, не дозволяющей
отождествлять противоречащих опреде-
лений, а также заповедь истинной ре-
лигии, запрещающую идолопоклонство,
мы должны под верою в предмет на-
шей любви разуметь утверждение этого
предмета как существующего в Боге
и в этом смысле обладающего беско-
нечным значением. Разумеется, это
трансцендентное отношение к своему
другому, это мысленное перенесение его
в сферу Божества предполагает такое
же отношение к самому себе, такое
же перенесение и утверждение себя
в абсолютной сфере. Признавать безу-
словное значение за данным лицом или
верить в него (без чего невозможна
истинная любовь) я могу, только ут-
верждая его в Боге, следовательно,
веря в самого Бога и в себя, как
имеющего в Боге средоточие и корень
своего бытия. Эта триединая вера есть
уже некоторый внутренний акт, и этим
актом полагается первое основание к
истинному воссоединению человека с
его другим и восстановлению в нем (или
в них) образа триединого Бога. Акт
веры в действительных условиях време-
ни и места есть молитва (в основ-
ном, не техническом смысле этого
слова). Нераздельное соединение себя и
другого в этом отношении есть первый
шаг к действительному соединению.
Сам по себе этот шаг мал, но без
него невозможно ничто дальнейшее и
большее.
Так как для Бога, вечного и нераз-
дельного, все есть вместе и зараз,
все в одном, то утверждать какое-
нибудь индивидуальное существо в
Боге — значит утверждать его не в его
отдельности, а во всем или, точнее,
в единстве всего. Но так как это ин-
дивидуальное существо в своей данной
действительности не входит в единство
всего, существует отдельно как мате-
риально обособленное явление, то пред-
мет нашей верующей любви необхо-
димо различается от эмпирического
объекта нашей инстинктивной любви,
хотя и нераздельно связан с ним.
Это есть одно и то же лицо в двух раз-
личных видах или в двух разных сфе-
рах бытия — идеальной и реальной.
Первое есть пока только идея. Но в
настоящей, верующей и зрячей любви
мы знаем, что эта идея не есть
наше произвольное измышление, а что
она выражает истину предмета, только
еще не осуществленную в сфере внеш-
них, реальных явлений.
Эта истинная идея любимого пред-
мета хотя и просвечивает в мгнове-
ния любовного пафоса сквозь реаль-
ное явление, но в более ясном виде
является сначала лишь как предмет
воображения. Конкретная форма этого
воображения, идеальный образ, в ко-
торый я облекаю любимое лицо в дан-
ный момент, создается, конечно, мною,
но он создается не из ничего, и субъ-
ективность этого образа как такового,
т. е. являющегося теперь и здесь пе-
ред очами моей души, нисколько не
доказывает субъективного, т. е. для
меня лишь существующего, характера
самого воображаемого предмета. Если
для меня, находящегося по сю сторо-
ну трансцендентного мира, известный
идеальный предмет является только как
произведение моего воображения, это
не мешает его полной действительнос-
ти в другой, высшей сфере бытия. И хотя
наша реальная жизнь находится вне
этой высшей сферы, но наш ум не
совсем чужд ей, и мы можем иметь
некоторое умозрительное понятие о
законах ее бытия. И вот первый, ос-
новной закон: если в нашем мире
раздельное и изолированное сущест-
вование есть факт и актуальность, а
единство — только понятие и идея,
то там, наоборот, действительность
принадлежит единству или, точнее,
всеединству, а раздельность и обособ-
ленность существуют только потен-
циально и субъективно.
А отсюда следует, что бытие этого
лица в трансцендентной сфере не есть
индивидуальное в смысле здешнего
реального бытия. Там, т. е. в истине,
индивидуальное лицо есть только луч,
живой и действительный, но нераздель-
ный луч одного идеального светила —
всеединой сущности. Это идеальное
лицо, или олицетворенная идея, есть
296
мы должны ввести в наш реальный
мир, и, во-вторых, мы любим то при-
родное человеческое существо, которое
дает живой личный материал для этой
реализации и которое чрез это идеали-
зуется не в смысле нашего субъек-
тивного воображения, а в смысле сво-
ей действительной объективной переме-
ны или перерождения. Таким образом,
истинная любовь есть нераздельно
и восходящая и нисходящая (amor as-
cendens и amor descendens, или те две
Афродиты, которых Платон хорошо раз-
личал, но дурно разделял,— ’Асрдобги]
O^Qavia и Асрдбггт] л’аубтщод) \ Для
Бога Его другое (т. е. вселенная)
имеет от века образ совершенной
Женственности, но Он хочет, что-
бы этот образ был не только для Не-
го, но чтобы он реализовался и вопло-
тился для каждого индивидуального
существа, способного с ним соединять-
ся. К такой же реализации и во-
площению стремится и сама вечная
Женственность, которая не есть только
бездейственный образ в уме Божием,
а живое духовное существо, обладаю-
щее всею полнотою сил и действий.
Весь мировой и исторический процесс
есть процесс ее реализации и вопло-
щения в великом многообразии форм и
степеней.
В половой любви, истинно понимае-
мой и истинно осуществляемой, эта
божественная сущность получает сред-
ство для своего окончательного, крайне-
го воплощения в индивидуальной жизни
человека, способ самого глубокого и
вместе с тем самого внешнего реально-
ощутительного соединения с ним. Отсю-
да те проблески неземного блаженства,
то веяние нездешней радости, которыми
сопровождается любовь, даже несовер-
шенная, и которые делают ее, даже
несовершенную, величайшим наслаж-
дением людей и богов — hominum divo-
mque voluptas *. Отсюда же и глу-
бочайшее страдание любви, бессильной
удержать свой истинный предмет и все
более и более от него удаляющейся.
Здесь получает свое законное место
и тот элемент обожания и беспредель-
ной преданности, который так свой-
ствен любви и так мало имеет смысла,
если относится к земному ее предмету,
в отдельности от небесного.
Мистическое основание двойственно-
* «Людей'и бессмертных услада» (лат.).
297
только индивидуализация всеединства,
которое неделимо присутствует в каж-
дой из этих своих индивидуализаций.
Итак, когда мы воображаем идеальную
форму любимого предмета, то под этою
формой нам сообщается сама всееди-
ная сущность. Как же мы должны ее
мыслить?
VII
Бог как единый, различая от себя
свое другое, т. е. все, что не Он сам,
соединяет с собою это все, представ-
ляя себе его вместе и зараз, в абсо-
лютно совершенной форме, следова-
тельно, как единое. Это другое един-
ство, различное, хотя и неотделимое от
первоначального единства Божия, есть
относительно Бога единство пассивное,
женское, так как здесь вечная пусто-
та (чистая потенция) воспринимает
полноту божественной жизни. Но если
в основе этой вечной женственности
лежит чистое ничто, то для Бога это
ничто вечно скрыто воспринимаемым от
Божества образом абсолютного совер-
шенства. Это совершенство, которое
для нас еще только осуществляется,
для Бога, т. е. в истине, уже есть
действительно. То идеальное единство,
к которому стремится наш мир и кото-
рое составляет цель космического и ис-
торического процесса, оно не может
быть только чьим-нибудь субъективным
понятием (ибо чьим же?), оно истин-
но есть как вечный предмет любви
Божией, как Его вечное другое.
Этот живой идеал Божьей любви,
предшествуя нашей любви, содержит
в себе тайну ее идеализации. Здесь
идеализация низшего существа есть
вместе с тем начинающая реализация
высшего, и в этом истина любовно-
го пафоса. Полная же реализация,
превращение индивидуального женско-
го существа в неотделимый от своего
лучезарного источника луч вечной Бо-
жественной женственности, будет дей-
ствительным, не субъективным только,
а и объективным воссоединением инди-
видуального человека с Богом, восста-
новлением в нем живого и бессмерт-
ного образа Божия.
Предмет истинной любви не прост,
а двойствен: мы любим, во-первых, то
идеальное (не в смысле отвлеченном,
а в смысле принадлежности к другой,
высшей сфере бытия) существо, которое
го или, лучше сказать, двустороннего
характера любви разрешает и вопрос
о возможности повторения любви. Не-
бесный предмет нашей любви только
один, всегда и для всех один и тот же —
вечная Женственность Божия; но так
как задача истинной любви состоит не
в том только, чтобы поклоняться этому
высшему предмету, а в том, чтобы реа-
лизовать и воплотить его в другом,
низшем существе той же женской фор-
мы, но земной природы, оно же есть
лишь одно из многих, то его единст-
венное значение для любящего, конеч-
но, может быть и преходящим. А долж-
но ли быть таковым и почему, это уже
решается в каждом индивидуальном
случае и зависит не от единой и не-
изменной мистической основы истинно-
го любовного процесса, а от его даль-
нейших нравственных и физических ус-
ловий, которые мы и должны рассмот-
реть.
Статья пятая
I
Невольное и непосредственное чув-
ство открывает нам смысл любви как
высшего проявления индивидуальной
жизни, находящей в соединении с дру-
гим существом свою собственную беско-
нечность. Не довольно ли этого мгновен-
ного откровения? Разве мало хоть раз
в жизни действительно почувствовать
свое безусловное значение?
И я знаю, взглянувши на звезды порой,
Что взирали на них мы, как боги, с тобой 10.
Едва ли этого довольно даже для
одного поэтического чувства, а созна-
ние истины и воля жизни решительно
на этом помириться не могут. Беско-
нечность, только мгновенная, есть про-
тиворечие, нестерпимое для ума, бла-
женство только в прошедшем есть стра-
дание для воли. Есть те проблески ино-
го света, после которых
Еще темнее мрак жизни вседневной,
Как после яркой осенней зарницы п.
Если они только обман, то и в воспо-
минании они могут вызывать только
стыд и горечь разочарования; а если
они не были обманом, если они откры-
вали нам какую-то действительность,
которая потом закрылась и исчезла для
нас, то почему же должны мы мириться
с этим исчезновением? Если то, что по-
теряно, было истинным, тогда задача
сознания и воли не в том, чтобы при-
нять потерю за окончательную, а в том,
чтобы понять и устранить ее причины.
Ближайшая причина (как было от-
части показано в предыдущей статье)
состоит в извращении самого любов-
ного отношения. Это начинается очень
рано: едва только первоначальный па-
фос любви успеет показать нам край
иной, лучшей действительности — с
другим принципом и законом жизни,
как мы сейчас же стараемся восполь-
зоваться подъемом энергии вследствие
этого откровения не для того, чтоб идти
дальше, куда оно зовет нас, а только
для того, чтобы покрепче укорениться
и попрочнее устроиться в той прежней
дурной действительности, над которой
любовь только что приподняла нас;
добрую весть из потерянного рая —
весть о возможности его возвраще-
ния — мы принимаем за приглашение
окончательно натурализоваться в земле
изгнания, поскорее вступить в полное и
потомственное владение своим малень-
ким участком со всеми его волчцами
и терниями; тот разрыв личной ограни-
ченности, который знаменует любовную
страсть и составляет ее основной смысл,
приводит на деле только к эгоизму
вдвоем, потом втроем и т. д. Это, ко-
нечно, все-таки лучше, чем эгоизм в оди-
ночку, но рассвет любви открывал сов-
сем иные горизонты.
Как скоро жизненная сфера любовно-
го соединения перенесена в материаль-
ную действительность, какова она есть,
так сейчас же соответственным обра-
зом извращается и самый порядок
соединения. Его «нездешняя», мистиче-
ская основа, которая так сильно дава-
ла о себе знать в первоначальной
страсти, забывается, как мимолетная
экзальтация, а самым желательным,
существенною целью и вместе первым
условием любви признается то, что
должно быть лишь ее крайним, обус-
ловленным проявлением. Это послед-
нее — физическое соединение, постав-
ленное на место первого и лишенное
таким образом своего человеческого
смысла, возвращенное к смыслу живот-
ному,— делает любовь не только бес-
сильною против смерти, но само неиз-
бежно становится нравственною моги-
лою любви гораздо раньше, чем физиче-
ская могила возьмет любящих.
Прямое личное противодействие тако-
298
му порядку труднее для исполнения,
нежели для понимания: его можно ука-
зать в нескольких словах. Чтоб уп-
разднить этот дурной порядок жизнен-
ных явлений, нужно прежде всего приз-
нать его ненормальным, утверждая тем
самым, что есть другой, нормальный,
в котором все внешнее и случайное
подчинено внутреннему смыслу жизни.
Такое утверждение не должно быть
голословно; опыту внешних чувств дол-
жен быть противопоставлен не отвле-
ченный принцип, а другой опыт —
опыт веры. Этот последний несрав-
ненно труднее первого, ибо он обуслов-
лен более внутренним действием, неже-
ли восприятием извне. Только последо-
вательными актами сознательной веры
входим мы в действительное соотно-
шение с областью истинно-сущего,
а чрез это — в истинное соотношение с
нашим «другим»; только на этом осно-
вании может быть удержана и укреп-
лена в сознании та безусловность для
нас другого лица (а следовательно, и
безусловность нашего соединения с
ним), которая непосредственно и безот-
четно открывается в пафосе любви, ибо
этот любовный пафос приходит и прохо-
дит, а вера любви остается.
Но чтобы не оставаться мертвою ве-
рой, ей нужно непрерывно себя отстаи-
вать против той действительной среды,
где бессмысленный случай созидает
свое господство на игре животных
страстей и еще худших страстей чело-
веческих. Против этих враждебных сил
у верующей любви есть только оборо-
нительное оружие — терпение до конца.
Чтобы заслужить свое блаженство, она
должна взять крест свой. В нашей ма-
териальной среде нельзя сохранить ис-
тинную любовь, если не понять и не при-
нять ее как нравственный подвиг. Неда-
ром православная церковь в своем чине
брака поминает святых мучеников и к их
венцам приравнивает венцы супруже-
ские.
Религиозная вера и нравственный
подвиг охраняют индивидуального че-
ловека и его любовь от поглощения
материальною средой во время его жиз-
ни, но не дают еще ему торжества
над смертью. Внутреннее перерождение
любовного чувства, исправление извра-
щенных отношений любви не исправ-
ляет и не отменяет дурного закона фи-
зической жизни не только во внешнем
мире, но и в самом человеке. Он реаль-
но остается по-прежнему ограниченным
существом, подчиненным материальной
природе. Внутреннее — мистическое и
нравственное — соединение его с до-
полняющею индивидуальностью не мо-
жет одолеть ни их взаимной отдель-
ности и непроницаемости, ни общей
зависимости их от вещественного мира.
Последнее слово остается не за нрав-
ственным подвигом, а за беспощадным
законом органической жизни и смерти,
и люди, до конца отстаивавшие вечный
идеал, умирают с человеческим дос-
тоинством, но с животным бессилием.
Пока индивидуальный подвиг ограни-
чивается только своим ближайшим
предметом — исправлением личного из-
вращенного отношения между двумя
существами,— он необходимо останет-
ся без окончательного успеха и в этом
своем прямом деле. Ибо то зло, с ко-
торым сталкивается истинная любовь,
зло материальной отдельности, непро-
ницаемости и внешнего противоборства
двух существ, внутренно восполняющих
друг друга,— это зло есть частный, хотя
и типичный, случай общего извраще-
ния, которому подвержена наша жизнь,
и не только наша, но и жизнь всего
мира.
Действительно спастись, т. е. возро-
дить и увековечить свою индивидуаль-
ную жизнь в истинной любви, единич-
ный человек может только сообща или
вместе со всеми. Он имеет право и
обязанность отстаивать свою индиви-
дуальность от дурного закона общей
жизни, но не отделять свое благо от
истинного блага всех живущих. Из того,
что самое глубокое и интенсивное про-
явление любви выражается во взаимо-
отношении двух восполняющих друг
друга существ, никак не следует, чтобы
это взаимоотношение могло отделять
и обособлять себя от всего про-
чего как нечто самодовлеющее; напро-
тив, такое обособление есть гибель
любви, ибо само по себе половое от-
ношение, при всем своем субъективном
значении, оказывается (объективно)
лишь преходящим, эмпирическим явле-
нием. Точно так же из того, что со-
вершенное соединение таких единичных
существ останется всегда основною и
истинною формою индивидуальной жиз-
ни, вовсе не следует, что эта замкну-
тая в своем индивидуальном совершен-
стве жизненная форма должна пребы-
вать пустою, когда она, напротив, по са-
299
мой природе человека способна и пред-
назначена наполняться универсаль-
ным содержанием. Наконец, если нрав-
ственный смысл любви требует воссое-
динения того, что неправедно разделе-
но, требует отождествления себя и дру-
гого, то отделять задачу нашего индиви-
дуального совершенства от процесса
всемирного объединения было бы про-
тивно самому этому нравственному
смыслу любви, если бы даже такое от-
деление было физически возможно.
II
Таким образом, всякая попытка уеди-
нить и обособить индивидуальный про-
цесс возрождения в истинной любви
встречается стройным неодолимым пре-
пятствием, поскольку наша индиви-
дуальная жизнь со своей любовью,
отделенная от процесса жизни все-
мирной, неизбежно оказывается, во-
первых, физически несостоятельной,
бессильной против времени и смерти,
затем — умственно пустой, бессодержа-
тельной и, наконец, нравственно-недо-
стойной. Если фантазия перескакива-
ет чрез физическое и логическое пре-
пятствие, то и она должна остано-
виться перед нравственной невозмож-
ностью.
Предположим нечто совершенно фан-
тастическое, предположим, что какой-
нибудь человек так усилил свой дух
последовательным сосредоточением со-
знания и воли и так очистил свою те-
лесную природу аскетическим подвигом,
что действительно восстановил (для
себя и для своего дополнительного
«другого») истинную целость челове-
ческой индивидуальности, достиг полно-
го одухотворения и бессмертия. Будет
ли эта возрожденная индивидуальность
наслаждаться своим одиноким бла-
женством в той среде, где все по-преж-
нему страдает и гибнет? Но пойдем
еще дальше. Пусть эта переродившаяся
чета получила способность сообщать
всем другим свое высшее состояние;
это, конечно, невозможно, поскольку
оно обусловлено личным нравственным
подвигом, но пусть это будет что-
нибудь вроде философского камня или
жизненного эликсира. И вот, все живу-
щие на земле исцелены от своих зол
и болезней, все свободны и бессмертны.
Но чтобы быть при этом счастливы-
ми, им нужно еще одно условие:
они должны забыть своих отцов, забыть
настоящих виновников этого своего
благополучия, потому что, какое бы
фантастическое значение ни приписы-
валось личному подвигу, все-таки нуж-
но было, чтобы тысячи и тысячи поко-
лений своим совокупным собиратель-
ным трудом создали ту культуру, те
нравственные и умственные построения,
без которых задача индивидуального
перерождения не могла бы быть не
только исполнена, но и задумана. И
эти миллиарды людей, положивших
свою жизнь за других, будут тлеть
в своих могилах, а их праздные по-
томки будут равнодушно наслаждаться
своим даровым счастьем! Но это пред-
полагало бы нравственное одичание и
даже хуже, потому что и дикари чтут
свои предков и сохраняют общение с
ними. Каким же образом окончатель-
ное и высшее состояние человечества
может быть основано на несправедли-
вости, неблагодарности и забвении? Че-
ловек, достигший высшего совершенст-
ва, не может принять такого недостой-
ного дара; если он не в состоянии
вырвать у смерти всю ее добычу, он
лучше откажется от бессмертия.
«Разбей этот кубок, в нем злая от-
рава таится».
К счастью, все это — только произ-
вольная и праздная фантазия, и до
такого трагического испытания нрав-
ственной солидарности в человечестве
дело никогда не дойдет в силу естест-
венной солидарности нашей с целым
миром,— в силу физической невозмож-
ности частного решения жизненной за-
дачи отдельным человеком или от-
дельным поколением. Наше перерож-
дение неразрывно связано с перерож-
дением вселенной, с преобразованием
ее форм пространства и времени. Ис-
тинная жизнь индивидуальности в ее
полном и безусловном значении осу-
ществляется и увековечивается только
в соответствующем развитии всемирной
жизни, в котором мы можем и долж-
ны деятельно участвовать, но которое
не нами создается. Наше личное дело,
поскольку оно истинно, есть общее дело
всего мира — реализация и индивидуа-
лизация всеединой идеи и одухотворе-
ние материи. Оно подготовляется кос-
мическим процессом в природном мире,
продолжается и совершается историче-
ским процессом в человечестве. Наше
неведение о всесторонней связи конк-
300
ретных частностей в единстве целого
оставляет нам при этом свободу дей-
ствий, которая со всеми ее послед-
ствиями уже от века вошла в абсолют-
ный всеобъемлющий план.
Всеединая идея может окончательно
реализоваться или воплотиться только в
полноте совершенных индивидуальнос-
тей, значит, последняя цель всего дела
есть высшее развитие каждой индиви-
дуальности в полнейшем единстве всех,
а это необходимо включает в себя и
нашу жизненную цель, которую нам,
следовательно, нет ни побуждения, ни
возможности отделять или обособлять
от цели всеобщей. Мы нужны миру
столько же, сколько и он нам; вселен-
ная от века заинтересована в сохра-
нении, развитии и увековечении всего
того, что действительно для нас нужно
и желательно, всего положительного
и достойного в нашей индивидуаль-
ности, и нам остается только прини-
мать возможно более сознательное и
деятельное участие в общем историче-
ском процессе — для самих себя и для
всех других нераздельно.
III
Истинному бытию, или всеединой
идее, противополагается в нашем мире
вещественное бытие — то самое, что по-
давляет своим бессмысленным упор-
ством и нашу любовь и не дает осу-
ществиться ее смыслу. Главное свой-
ство этого вещественного бытия есть
двойная непроницаемость: 1) непрони-
цаемость во времени, в силу которой
всякий последующий момент бытия не
сохраняет в себе предыдущего, а исклю-
чает или вытесняет его собою из суще-
ствования, так что все новое в среде
вещества происходит на счет прежнего'
или в ущерб ему, и 2) непроницаемость
в пространстве, в силу которой две
части вещества (два тела) не могут за-
нимать зараз одного и того же места,
т. е. одной и той же части простран-
ства, а необходимо вытесняют друг дру-
га. Таким образом, то, что лежит в
основе нашего мира, есть бытие в со-
стоянии распадения, бытие, раздроб-
ленное на исключающие друг друга
части и моменты. Вот какую глубокую
почву и какую широкую основу долж-
ны мы принять для того рокового
разделения существ, в котором все
бедствие и нашей личной жизни. По-
бедить эту двойную непроницаемость
тел и явлений, сделать внешнюю
реальную среду сообразною внут-
реннему всеединству идеи — вот задача
мирового процесса, столь же простая
в общем понятии, сколько сложная и
трудная в конкретном осуществлении.
Видимое преобладание материальной
основы нашего мира и жизни так еще
велико, что многие даже добросовест-
ные, но несколько односторонние умы
думают, что, кроме этого веществен-
ного бытия в различных его видо-
изменениях, вообще ничего не сущест-
вует. Однако, не говоря уже о том,
что признание этого видимого мира
за единственный есть произвольная ги-
потеза, в которую можно верить,
но которой нельзя доказать, и не вы-
ходя из пределов этого мира, должно
признать, что материализм все-таки не
прав, даже с фактической точки зре-
ния. Фактически и в нашем видимом
мире существует многое такое, что не
есть только видоизменение веществен-
ного бытия в его пространственной и
временной непроницаемости, а есть да-
же прямое отрицание и упразднение
этой самой непроницаемости. Таково,
во-первых, всеобщее тяготение, в кото-
ром части вещественного мира не иск-
лючают друг друга, а, напротив, стре-
мятся включить, вместить себя взаим-
но. Можно ради предвзятого принципа
строить мнимо научные гипотезы одну
над другой, но для разумного понима-
ния никогда не удастся из опреде-
лений инертного вещества объяснить
факторы прямо противоположного
свойства: никогда не удастся притяже-
ние свести к протяжению, влечение вы-
вести из непроницаемости и стремле-
ние понять как косность. А между
тем без этих невещественных факто-
ров невозможно было бы даже самое
простое телесное бытие. Вещество само
по себе — ведь это только неопреде-
ленная и бессвязная совокупность ато-
мов, которым более великодушно, чем
основательно, придают присущее им
будто бы движение. Во всяком случае,
для определенного и постоянного со-
единения вещественных частиц в тела
необходимо, чтоб их непроницаемость,
или, что то же, абсолютная бессвяз-
ность, заменилась в большей или мень-
шей степени положительным взаимо-
действием между ними. Таким образом,
и вся наша вселенная, насколько она
301
не есть хаос разрозненных атомов, а
единое и связное целое, предполагает,
сверх своего дробного материала, еще
форму единства (а также деятельную
силу, покоряющую этому единству про-
тивные ему элементы). Единство веще-
ственного мира не есть вещественное
единство — такого вообще быть не мо-
жет, это contradictio in adjecto *. Об-
разованное противовещественным (а с
точки зрения материализма, значит,
противоестественным) законом тяготе-
ния, всемирное тело есть целость
реально-идеальная, психофизическая
или прямо (согласно мысли Ньюто-
на о sensorium Dei) ** оно есть тело
мистическое.
Сверх силы всемирного тяготения
идеальное всеединство осуществляется
духовно-телесным образом в мировом
теле посредством света и других срод-
ных явлений (электричество, магне-
тизм, теплота), которых характер на-
ходится в таком явном контрасте со
свойствами непроницаемого и косного
вещества, что и материалистическая
наука принуждена очевидностью при-
знать здесь особого рода полувещест-
венную субстанцию; которую она назы-
вает эфиром. Это есть материя неве-
сомая, всепроницаемая и всепроницаю-
щая,— одним словом, вещество неве-
щественное.
Этими воплощениями всеединой
идеи — тяготением и эфиром — дер-
жится наш действительный мир, а ве-
щество само по себе, т. е. мертвая
совокупность косных и непроницаемых
атомов, только мыслится отвлекающим
рассудком, но не наблюдается и не от-
крывается ни в какой действительности.
Мы не знаем такого момента, когда бы
материальному хаосу принадлежала
настоящая реальность, а космическая
идея была бы бесплотною и немощною
тенью; мы только предполагаем такой
момент как точку отправления миро-
вого процесса в пределах нашей види-
мой вселенной.
Уже и в природном мире идее принад-
лежит все, но истинная ее сущность
требует, чтобы не только ей принад-
лежало все, все в нее включалось или
ею обнималось, но чтобы и она сама
принадлежала всему, чтобы все, т. е.
все частные и индивидуальные сущест-
* Противоречие в определении (лат.).
** Чувствилище Божества (лат.).
ва, а следовательно, и каждое из них,
действительно обладали идеальным все-
единством, включали его в себя. Совер-
шенное всеединство, по самому поня-
тию своему, требует полного равнове-
сия, равноценности и равноправности
между единым и всем, между целым
и частями, между общим и единич-
ным. Полнота идеи требует, чтобы на-
ибольшее единство целого осуществля-
лось в наибольшей самостоятельности
и свободе частных и единичных элемен-
тов — в них самих, через них и для
них. В этом направлении космический
процесс доходит до создания животной
индивидуальности, для которой единст-
во идеи существует в образе рода и
ощущается с полною силой в момент
полового влечения, когда внутреннее
единство или общность с другим (со
«всем») конкретно воплощается в от-
ношении к единичной особи другого
пола, представляющей собою это до-
полнительное «все» — в одном. Сама
индивидуальная жизнь животного орга-
низма уже содержит в себе некото-
рое, хотя ограниченное, подобие все-
единства, поскольку здесь осуществля-
ется полная солидарность и взаимность
всех частных органов и элементов в
единстве живого тела. Но как эта ор-
ганическая солидарность в животном
не переходит за пределы его телесного
состава, так и для него образ воспол-
няющего «другого» всецело ограничен
таким же единичным телом с возмож-
ностью только материального, частич-
ного соединения; а потому сверхвре-
менная бесконечность, или вечность
идеи, действующая в жизненной твор-
ческой силе любви, принимает здесь
дурную прямолинейную форму беспре-
дельного размножения, т. е. повторения
одного и того же организма в одно-
образной смене единичных временных
существований.
В человеческой жизни прямая линия
родового размножения хотя и сохра-
няется в основе, но благодаря разви-
тию сознания и сознательного обще-
ния она заворачивается историческим
процессом все в более и более обшир-
ные круги социальных и культурных
организмов. Эти социальные организмы
производятся тою же жизненною твор-
ческою силою любви, которая порож-
дает и организмы физические. Эта сила
непосредственно создает семью, а семья
есть образующий элемент всякого об-
302
щества. Несмотря на эту генетическую
связь, отношение человеческой индиви-
дуальности к обществу — существенно
иное, нежели отношение животной ин-
дивидуальности к роду: человек не есть
преходящий экземпляр общества. Един-
ство социального организма действи-
тельно сосуществует с каждым из его
индивидуальных членов, имеет бытие не
только в нем и чрез него, но и для него,
находится с ним в определенной связи
и соотношении: общественная и индиви-
дуальная жизнь со всех сторон взаим-
но проникают друг друга. Следователь-
но, мы имеем здесь гораздо более со-
вершенный образ воплощения всееди-
ной идеи, нежели в организме физи-
ческом. Вместе с тем здесь начинается
изнутри (из сознания) процесс интегра-
ции во времени (или против времени).
Несмотря на продолжающуюся и в че-
ловечестве смену поколений, есть уже
начатки увековечивания индивидуаль-
ности в религии предков — этой основе
всякой культуры, в предании — памяти
общества, в искусстве, наконец, в исто-
рической науке. Несовершенный, зача-
точный характер такого увековечения
соответствует несовершенству самой че-
ловеческой индивидуальности и самого
общества. Но прогресс несомненен, и
окончательная задача становится яснее
и ближе.
IV
Если корень ложного существования
состоит в непроницаемости, т. е. во
взаимном исключении существ друг
другом, то истинная жизнь есть то,
чтобы жить в другом, как в себе, или
находить в другом положительное и бе-
зусловное восполнение своего существа.
Основанием и типом этой истинной
жизни остается и всегда останется
любовь половая, или супружеская. Но
ее собственное осуществление невоз-
можно, как мы видели, без соответ-
ствующего преобразования всей внеш-
ней среды, т. е. интеграция жизни
индивидуальной необходимо требует
такой же интеграции в сферах жизни
общественной и всемирной. Определен-
ное различие, или раздельность, жиз-
ненных сфер, как индивидуальных, так и
собирательных, никогда не будет и не
должно быть упразднено, потому что
такое всеобщее слияние привело бы к
безразличию и к пустоте, а не к пол-
ноте бытия. Истинное соединение пред-
полагает истинную раздельность соеди-
няемых, т. е. такую, в силу которой
они не исключают, а взаимно полага-
ют друг друга, находя каждый в другом
полноту собственной жизни. Как в люб-
ви индивидуальной два различные, но
равноправные и равноценные существа
служат один другому не отрицательною
границей, а положительным восполне-
нием, точно то же должно быть и во
всех сферах жизни собирательной; вся-
кий социальный организм должен быть
для каждого своего члена не внешнею
границей его деятельности, а положи-
тельною опорой и восполнением: как
для половой любви (в сфере личной
жизни) единичное «другое» есть вместе
с тем все, так с своей стороны социаль-
ное все, в силу положительной соли-
дарности всех своих элементов, долж-
но для каждого из них являться как
действительное единство, как бы другое,
восполняющее его (в новой, более ши-
рокой сфере) живое существо.
Если отношения индивидуальных чле-
нов общества друг к другу должны
быть братские (и сыновние — по отно-
шению к прошедшим поколениям и их
социальным представителям), то связь
их с целыми общественными сферами —
местными, национальными и, наконец,
со вселенскою — должна быть еще бо-
лее внутреннею, всестороннею и значи-
тельною. Эта связь активного челове-
ческого начала (личного) с воплощен-
ною в социальном духовно-телесном
организме всеединою идеей должна
быть живым сизигическим отношени-
ем *. Не подчиняться своей обществен-
ной сфере и не господствовать над
нею, а быть с нею в любовном взаимо-
действии, служить для нее деятельным,
оплодотворяющим началом движения и
находить в ней полноту жизненных
условий и возможностей — таково от-
ношение истинной человеческой инди-
видуальности не только к своей ближай-
шей социальной среде, к своему на-
роду, но и ко всему человечеству.
В Библии города, страны, народ Из-
раильский, а затем и все возрожден-
ное человечество или вселенская Цер-
* От греч. сизигия — сочетание. Я принужден
ввести это новое выражение, не находя в сущест-
вующей терминологии другого, лучшего. Замечу,
что гностики употребляли слово «сизигия» в дру-
гом смысле и что вообще употребление ерети-
ками известного термина еще не делает его
еретическим.
303
ковь представляются в образе женских
индивидуальностей, и это не есть прос-
тая метафора. Из того, что образ един-
ства социальных тел неощутителен для
наших внешних чувств, никак не сле-
дует, чтоб его вовсе не существова-
ло: ведь и наш собственный телесный
образ совсем неощутителен и неведом
для отдельной мозговой клеточки или
для кровяного шарика; и если мы, как
индивидуальность, способная к полноте
бытия, отличаемся от этих элементар-
ных индивидуальностей не только боль-
шею ясностью и широтою разумного
сознания, но и большею силой творче-
ского воображения, то я не вижу на-
добности отказываться от этого преиму-
щества. Как бы то ни было, с образом
или без образа, требуется прежде всего,
чтобы мы относились к социальной и
всемирной среде как к действительному
живому существу, с которым мы, ни-
когда не сливаясь до безразличия, на-
ходимся в самом тесном и полном вза-
имодействии. Такое распространение
сизигического отношения на сферы
собирательного и всеобщего бытия
совершенствует самую индивидуаль-
ность, сообщая ей единство и полноту
жизненного содержания, и тем самым
возвышает и увековечивает основную
индивидуальную форму любви.
Несомненно, что исторический про-
цесс совершается в этом направлении,
постепенно разрушая ложные или недо-
статочные формы человеческих союзов
(патриархальные, деспотические, одно-
сторонне-индивидуалистические) и
вместе с тем все более и более при-
ближаясь не только к объединению все-
го человечества, как солидарного це-
лого, но и к установлению истинного
сизигического образа этого всечелове-
ческого единства. По мере того как
всеединая идея действительно осущест-
вляется чрез укрепление и усовершен-
ствование своих индивидуально-челове-
ческих элементов, необходимо ослабе-
вают и сглаживаются формы ложного
разделения, или непроницаемости су-
ществ в пространстве и времени. Но
для полного их упразднения и для окон-
чательного увековечения всех индиви-
дуальностей, не только настоящих, но
и прошедших, нужно, чтобы процесс
интеграции перешел за пределы жизни
социальной или собственно человече-
ской и включил в себя сферу косми-
ческую, из которой он вышел. В устрое-
нии физического мира (космический
процесс) божественная идея только
снаружи облекла царство материи и
смерти покровом природной красоты:
чрез человечество, чрез действие его
универсально-разумного сознания она
должна войти в это царство изнутри,
чтобы оживотворить природу и увеко-
вечить ее красоту. В этом смысле не-
обходимо изменить отношение человека
к природе. И с нею он должен устано-
вить то сизигическое единство, которым
определяется его истинная жизнь в лич-
ной и общественной сферах.
V
Природа до сих пор была или все-
властною, деспотическою матерью мла-
денчествующего человечества, или чу-
жою ему рабою, вещью. В эту вторую
эпоху одни только поэты сохраняли еще
и поддерживали хотя безотчетное и
робкое чувство любви к природе как
к равноправному существу, имеющему
или могущему иметь жизнь в себе.
Истинные поэты всегда оставались про-
роками всемирного восстановления
жизни и красоты, как хорошо сказал
один из них своим собратьям:
Только у вас мимолетные грезы
Старыми в душу глядятся друзьями,
Только у вас благовонные розы
Вечно восторга блистают слезами.
С торжищ житейских, бесцветных и душных,
Видеть как радостно тонкие краски,
В радугах ваших прозрачно-воздушных
Неба родного мне чудятся ласки |2.
Установление истинного любовного,
или сизигического, отношения человека
не только к его социальной, но и к его
природной и всемирной среде — эта
цель сама по себе ясна. Нельзя ска-
зать того же о путях ее достижения
для отдельного человека. Не вдаваясь
в преждевременные, а потому сомни-
тельные и неудобные подробности, мож-
но, основываясь на твердых аналогиях
космического и исторического опыта,
с уверенностью утверждать, что всякая
сознательная действительность челове-
ческая, определяемая идеею всемирной
сизигии и имеющая целью воплотить
всеединый идеал в той или другой сфе-
ре, тем самым действительно произво-
дит или освобождает реальные духов-
но-телесные токи, которые постепенно
овладевают материальною средою, оду-
хотворяют ее и воплощают в ней те
304
или другие образы всеединства — жи-
вые и вечные подобия абсолютной че-
ловечности. Сила же этого духовно-
телесного творчества в человеке есть
только превращение или обращение
внутрь той самой творческой силы, ко-
торая в природе, будучи обращена
наружу, производит дурную бесконеч-
ность физического размножения орга-
низмов.
Связавши в идее всемирной сизигии
(индивидуальную половую) любовь с
истинною сущностью всеобщей жизни,
я исполнил свою прямую задачу —
определить смысл любви, так как под
смыслом какого-нибудь предмета разу-
меется именно его внутренняя связь
со всеобщею истиной. Что касается до
некоторых специальных вопросов, кото-
рые мне пришлось затронуть, то я пред-
полагаю еще к ним вернуться.
Соловьев Вл. Соч.: В 2-х т. М., 1988.
Из статьи «Афродита и Гермес»
Могло ли бы когда-нибудь прийти
на ум окружить религиозным культом
питание, кровообращение, дыхание,
мускульный труд и ввести это в обря-
ды церкви? Между тем это сделано, и
не у одного народа, а у всех — отно-
сительно размножения. Венчание есть
ритуал церкви, учение о браке есть
отдел христианского богословия, и в то
же время браку посвящаются длин-
ные лекции на медицинских факуль-
тетах, а одна часть этих лекций, эм-
бриология, составляет узел всей биоло-
гии,— и с тем вместе предмет ее есть
то, ради чего брак заключается и су-
ществует. Если принять Гермеса за ро-
доначальника наук, согласно древним
мифам, то здесь Венера и Гермес по-
дают руку друг другу — и оба вместе
сидят в христианском алтаре (вен-
чание). Мало сказать — «сидят»: цер-
ковь, духовенство не допускают и мыс-
ли, чтобы эти древние «боги» вышли
из христианского алтаря, чтобы обра-
зовался «гражданский брак» и люди
размножались просто и природно, как
питаются, как дышат. Да и одни ли
Венера и Гермес? Тут и Деметра или
Церера (у греков и у римлян), научив-
шая людей «элевзинским таинствам», с
II Мир и эрос	305
корзиною, засеянною быстро всходя-
щими семенами — символом роста, про-
израстания: как и эмбриология, зани-
мается зародышевым развитием не од-
ного человека, а обнимает развитие
всех животных и охватывает всю бо-
танику. Церера научила людей элев-
зинским «таинствам», а богословы нас-
таивают, что венчание не есть только
обряд, ритуал, а «таинство». Профес-
сор и священник Горчаков, избранный
от белого духовенства в Государствен-
ный Совет, написал книгу-диссерта-
цию: «О тайне супружества», и так как
в венчании нет еще «супружества»,
то, очевидно, центр церковного таинст-
ва он переносит в биологию, то есть
совпадает с учением Цереры. Какие
это чудеса, не правда ли? Пол, два
пола — мужской и женский — есть та-
кая очевидная «тайна», разлитая в су-
ществе моем, нашем, всех тварей, все-
го живого, в фундаменте жизни, о ко-
торой мы не думаем только потому,
что она всегда перед нами. И между
тем о столь важной вещи, которую чтут
религия и наука, из которой мы все про-
исходим, которая есть «податель нашей
жизни» и, след., почти божественна,
мы и все народы не говорим вслух, а
шепотом и закрываем ее пологами, а
ночь закрывает ее темнотою, и вообще
«глаз не должен ее видеть», а язык не
должен произносить ее «имя»: совер-
шенная параллель тому, что мы знаем
об Изиде египетской, которую греки
приравнивали к своей Деметре, но о ко-
торой обитатели дельты Нила сделали
то добавление, что «покрывала ее не
подымал ни один смертный». Один юно-
ша из Саиса поднял его и тут же умер:
а таинственный Иегова евреев, в от-
вет на желание Моисея увидеть его,
ответил: «Лица Моего невозможно уви-
деть человеку и не умереть». Какое
совпадение!..
...И все близко к самому простому,
всемирно известному слову Библии:
«...по образу Нашему (Божию) сотво-
рить его (человека), мужчину и женщи-
ну, сотворим их». Переплетено все так,
что есть и «два» и «одно», «человек»
и — «мужчина» и «женщина», «Бог»
(один) и в то же время «Мы» и «Наш
образ». «Образ» этот отразился муж-
чиною, которому недостает женщины,
она есть прямое и непременное допол-
нение его; и отразился женщиною, ко-
торой недостает полноты до «человека»
в мужчине. Самое таинственное отно-
шение, которому мы не изумляемся
только потому, что его постоянно ви-
дим: два существа, которые так явно
одно, но — разделенное и сливающееся
лишь на миг: после чего рождается
новое такое же существо, опять поло-
винчатое, с жаждою, с исканием допол-
няющей себя половины! «Любовь»,
«супружество», «предчувствия», «угад-
ка», «мечты» — вся эта рубрика де-
вичьих и юношеских грез уже зало-
жена в библейском слове: «по об-
разу Нашему сотворим «его», «их»\
Одно и — не одно! Отсюда — искания,
пыл, страсти, тоска, ревнование, «чув-
ство собственности», дикой собствен-
ности, казалось бы, какую заявляет
мужчина на тело женщины; кокетство,
каким женщина привлекает, приближа-
ет к себе и приковывает к себе мужчин.
«О, мне мое тело не нужно — оно твое;
но вот за то твое тело — мое, и я не
только им овладеваю, но и убью всяко-
го, кто его посмеет коснуться». «Я —
твой, а ты — моя!» Вечный крик, веч-
ная и всем сразу понятная истина,
никем не опротестовываемая,— «тайна
супружества», едва ли не поглубже
Горчаковской?!
...Обычно «физическому» противопо-
лагают «духовное» и, соединяя пос-
леднее с «нравственным», а пол относя
к физической стороне жизни,— пори-
цают половую деятельность, как «не
духовную». Добавим, что еще чаще в
основе отрицательных на нее взглядов
лежит то, что она «свойственна всем
животным», есть «животные функции»
в человеке, который разумом и куль-
турою и вообще другими «благород-
нейшими» проявлениями уже поднялся
над животными, вышел из «животного
состояния». Вл. С. Соловьев и А. А. Ки-
реев оба писали в этом смысле, с этою
мотивировкою. Но, спрашивается, уни-
зительно ли для нас «животное дыха-
ние», кровообращение и пищеварение,
«как у животных»? Животные суть час-
ти космоса — и все космологическое им
присуще, как и человеку. Наконец, про-
тивоположение «духовного» — «физи-
ческому»: прежде всего, влюбление и
страсть не недуховны; а затем и самое
сближение полов, передавая дитяти
столько же тело, как и душу, с наслед-
ственными качествами физическими
и духовными родителей,— явно не есть
акт физический, но духовный и физи-
ческий. Оттого-то и запутывается сюда
«страсть», как она не запутывается
в другие чисто биологические акты (ды-
хание и пр.), что тут участвует душа.
Ведь сопутствующие «половой страсти»
феномены иллюзорности, мечты, вооб-
ражения, негодования, нежности, тоски,
доверия, подозрения и пр. и пр.,— мож-
но сказать, весь арсенал «шекспиров-
щины» и «шиллеровщины»,— уже во
всяком случае не «физичны», а именно
психологичны! Таким образом, по на-
шему мнению, половое чувство соеди-
нено с нравственностью положительным
образом — соединено плюсом.
...Действительно, инквизиторы не
были ли именно девственны? Что же,
за эту их прекрасную девственность
не звать ли их «нравственными людь-
ми», хотя они пытали, мучили и жгли
людей? Между тем затмение совести
в человечестве зашло так далеко, что
жаргон действительно называет их
«нравственными людьми», и, кажется,
нигде еще не сказано, что «инквизи-
ция была безнравственное явление»,
«инквизиторы были безнравственные
люди». Между тем пора подать руку
медикам и сказать с ними, что эти жес-
токие и бесчеловечные люди ео ipso *
были безнравственны, тогда как Ninon
de Lanclos, Аспазия 1 и пр., никому
вреда не причинившие, никого не зас-
тавившие страдать, были обыкновенные
люди, ни безнравственные, ни нравст-
венные и которые устраивали личную
свою жизнь так, как им казалось
лучше,— и во что решительно не может
вмешивать свое суждение никто третий.
Весы. 1909. № 5. С. 44—52
Из книги «Опавшие листья»
Сильная любовь кого-нибудь одного
делает ненужным любовь многих.
Все очерчено и окончено в человеке,
кроме половых органов, которые кажут-
ся около остального каким-то многото-
чием или неясностью... которую встре-
чает и с которой связывается неяс-
ность или многоточие другого орга-
низма. И тогда — оба ясны. Не от этой
ли неоконченности отвратительный вид
их (на который все жалуются): и —
восторг в минуту, когда недоговорен-
ное— кончается (акт в ощущении)?
* Тем самым (лат.).
Как бы Б [ог] хотел сотворить акт: но
не исполнил движение свое, а дал его
начало в мужчине и начало в женщи-
не. И уже они оканчивают это пер-
воначальное движение. Отсюда его сла-
дость и неодолимость.
В «s» же (utriusgue sexus homines)
все уже кончено: вот отчего с «s» свя-
зано столько таланта.
Любовь есть боль. Кто не болеет (о
другом), тот и не любит (другого).
Любовь есть боль. Кто не болит (о
другом), тот и не любит (другого).
Отстаивай любовь свою ногтями, от-
стаивай любовь свою зубами. Отстаи-
вай ее против ума, отстаивай ее против
власти.
Будь крепок любви — и Бог тебя
благословит.
Ибо любовь — корень жизни. А Бог
есть жизнь.
(на Волково)
Любовь подобна жажде. Она есть
жаждание души тела (т. е. души, коей
проявлением служит тело). Любовь
всегда — к тому, чего «особенно недос-
тает мне», жаждущему.
Любовь есть томление; она томит —
и убивает, когда не удовлетворена.
Поэтому-то любовь, насыщаясь, всег-
да возрождает. Любовь есть возрож-
дение.
Любовь есть взаимное пожирание,
поглощение. Любовь — это всегда об-
мен — души-тела. Поэтому, когда не-
чему обмениваться, любовь погасает.
И она всегда погасает по одной при-
чине: исчерпанности материала для об-
мена, остановке обмена, сытости взаим-
ной, сходства-тожества когда-то любив-
ших и разных.
Зубцы (разница) перетираются, сгла-
живаются, не зацепляют друг друга.
И «вал» останавливается, «работа»
остановилась: потому что исчезла ма-
шина как стройность и гармония «про-
тивоположностей».
Эта любовь, естественно умершая,
никогда не возродится...
Отсюда, раньше ее (полного) оконча-
ния, вспыхивают измены как послед-
няя надежда любви: ничто так не от-
даляет (творит разницу) любящих,
как измена которого-нибудь. Последний
еще не стершийся зубец — нарастает,
и с ним зацепливается противоле-
жащий зубчик. Движение опять воз-
можно, есть — сколько-нибудь. Измена
есть, таким образом, самоисцеление
любви, «починка» любви, «заплата»
на изношенное и ветхое. Очень неред-
ко «надтреснутая» любовь разгорается
от измены еще возможным для нее
пламенем и образует сносное счастье
до конца жизни. Тогда как без «изме-
ны» любовники или семья равнодушно
бы отпали, отвалились, развалились;
умерли окончательно.
Мы рождаемся для любви.
И насколько мы не исполнили любви,
мы томимся на свете.
И насколько мы не исполнили любви,
мы будем наказаны на том свете.
(1 июля 1912 г.)
Розанов В.
Избранное. Мюнхен, 1970.
С. 83, 105, 127, 167
Л. И. ШЕСТОВ
Из работы «Апофеоз беспочвенности
(опыт адогматического мышления)»
7
Das ewig Weibliche * у русских пи-
сателей.
Пушкин и Лермонтов не боялись
женщин и любили их. Пушкин, доверяв-
ший своей натуре, любил много раз и
всегда воспевал тот род любви, которо-
му он предавался в данную минуту. Ког-
да он увлекался вакханками, он воспе-
вал вакханок. Когда он женился, он
забыл свои молодые увлечения и выше
всего ценил скромную смиренницу, жену
свою. Синтетический ум, вероятно, не
знал бы, что ему делать со всеми вида-
ми любви Пушкина. Которому отдать
* Вечно женственное (нем.).
307
предпочтение? А не отдать предпочте-
ния нельзя, ибо как иначе получить
единство? Не лучше обстоит дело и с
Лермонтовым. Он всегда бранил жен-
щин, но, как еще заметил Белинский
после своей встречи с ним, больше все-
го на свете любил женщин — и опять-
таки не женщин какого-нибудь опре-
деленного типа и душевного склада, а
всех интересных и увлекательных жен-
щин: дикую Беллу, милую Мери, Та-
мару, словом, без различия племен,
наречий, состояний. И с Лермонтовым
моралист (или синтетический ум — это
одно и то же: поскребите синтетичес-
кого философа и вы найдете мора-
листа) ничего не может поделать. Каж-
дый раз, когда Лермонтов любит, он
уверяет, что его любовь очень глубо-
ка и даже нравственна, и так горячо и
искренно об этом рассказывает, что со-
вестно его судить. Один Вл. Соловьев
не побоялся выступить с обличениями.
Он и Пушкина, и Лермонтова привле-
кал к ответственности по поводу на-
рушения различных правил морали и
даже утверждал, что это не он сам су-
дит, что он только глашатай Судьбы.
И Лермонтов, и Пушкин заслужили
смерти своим легкомыслием. Но, кроме
Вл. Соловьева, никто не тревожил па-
мяти великих поэтов. Гр. Толстой, ра-
зумеется, не в счет. Гр. Толстой не мо-
жет простить Пушкину его распутной
жизни и даже для приговора не счи-
тает нужным обращаться к Судьбе за
ее согласием. У Толстого мораль доста-
точно сильна, чтобы справиться даже с
таким великаном, как Пушкин, и обхо-
диться без всяких союзников. У Тол-
стого мораль всегда крепнет, когда ей
предстоит большое дело. Слабого,
склонного к уступкам противника она
сейчас же без долгих разговоров ми-
лует и освобождает от ответственнос-
ти — но зато она никогда не прощает
гордости и самоуверенности. Если бы
приговоры Толстого приводились в ис-
полнение — давно были бы уже разру-
шены все памятники, поставленные
Пушкину. И главным образом — за
пристрастие поэта к «вечно женствен-
ному». В таких случаях Толстой не-
умолим. Он признает и понимает еще
любовь, которая имеет своей целью ос-
нование семьи. Но не больше. Любовь
Дон Жуана кажется ему смертным гре-
хом. Помните рассуждения Левина по
поводу падших, но милых созданий и
пайка? Левин затыкает глаза и уши,
чтоб только не слышать рассказов
Стивы Облонского. И негодует, возму-
щается, забывает даже обязательное
для него сострадание к падшим, ко-
торых он грубо называет «тварями».
С представлением о «вечно женствен-
ном» у Толстого неразрывно связана
мысль о соблазне, грехе, искушении,
о великой оп а с н ост и. А раз опас-
ность, следовательно, прежде всего
нужно остерегаться, т. е. по возможно-
сти дальше держаться. Но ведь опас-
ность — это дракон, который пристав-
лен ко всему, что бывает важного,
значительного, заманчивого на земле.
И ведь затем, как человек ни обере-
гайся, рано или поздно судьбы ему не
миновать: придется столкнуться с дра-
коном. Это ведь аксиома. Пушкин и
Лермонтов любили опасность и потому
смело подходили к женщинам. Они до-
рогой ценой заплатили за свою сме-
лость — зато жили легко и свободно.
Ведь, в сущности, если бы они захоте-
ли заглянуть в книгу судеб, они могли
бы предотвратить печальную развяз-
ку. Но они предпочитали без провер-
ки полагаться на свою счастливую звез-
ду. В нашей литературе Толстой пер-
вый (о Гоголе здесь не может быть
речи) начал бояться жизни и не дове-
рять ей. И первый начал открыто мо-
рализовать. Поскольку того требовало
общественное мнение и личная гор-
дость — он шел навстречу опасности,
но ни на шаг дальше. Оттого-то он и
избегал женщин, искусства и филосо-
фии. Любовь an sich, т. е. не приводя-
щая к семье, как и мудрость an sich,
т. е. размышления, не обусловленные
практическими целями, или искусство
ради искусства представлялись ему ве-
личайшими соблазнами, неминуемо гу-
бящими человеческую душу. Когда он
заходил слишком далеко в своих раз-
мышлениях — его охватывал паниче-
ский ужас. «Мне начинало казаться,
что я схожу с ума, и я уехал на кумыс
к башкирам». Такие и подобные приз-
нания вы встречаете очень часто в его
сочинениях. И ведь иначе с соблаз-
нами бороться нельзя: нужно сразу,
резко оборвать себя — иначе будет
поздно. Толстой сохранил себя только
благодаря врожденному инстинкту,
всегда своевременно подсказывавшему
ему верный выход из трудного положе-
ния. Если бы не эта сдерживающая спо-
308
собность, он, вероятно, плохо кончил
бы, как Пушкин или Лермонтов. Прав-
да, могло случиться, что он выведал
бы у природы и рассказал бы людям
несколько важных тайн — вместо того
чтобы проповедовать воздержание, сми-
рение и простоту. Но это «счастье»
выпало на долю Достоевского. Дос-
тоевский, как известно, тоже имел очень
сложные и запутанные дела с моралью.
Он был слишком исковеркан болезнью
и обстоятельствами, для того чтобы
правила морали могли пойти ему на
пользу. Душевная, как и телесная,
гигиена годится только для здоровых
людей — больным же, кроме вреда, она
ничего не приносит. Чем больше путал-
ся Достоевский с высокими учениями
о нравственности, тем безысходнее он
запутывался. Он хотел уважать в жен-
щине человека, и только человека, и
доуважался до того, что не мог видеть
равнодушно ни одной женщины, как бы
безобразна она ни была. Федор Ка-
рамазов и его* история с Лизаветой
Смердящей — в чьей еще фантазии
могли родиться такие образы? Достоев-
ский, конечно, бранит Федора, и это, по
обычаям, существующим в нашей кри-
тической литературе, считалось доста-
точным, чтоб снять с него всякие подоз-
рения. Но есть и иной суд. Если пи-
сатель докладывает вам, что нет та-
кой отвратительной мовешки, которая
своим безобразием могла бы заставить
вас позабыть, что она женщина, и
если для иллюстрации этой оригиналь-
ной идеи рассказывается история Фе-
дора Карамазова с безобразной идиот-
кой, полуживотным Лизаветой Смердя-
щей,— то пред лицом такого «творчест-
ва» сохранить привычную доверчивость
по меньшей мере неуместно. Иное де-
ло оценка идей и вкусов Достоев-
ского. Я отнюдь не берусь утверждать,
что мы, склонные разделять точку зре-
ния Пушкина и Лермонтова и умеющие
разглядеть das ewig Weibliche только
в интересных, красивых и молодых жен-
щинах, имеем какие бы то ни было
преимущества пред Достоевским. Нам,
разумеется, не возбраняется жить по
своим вкусам и даже бранить, как Тол-
стой, некоторых женщин тварями. Но
утверждать, что мы выше, лучше Дос-
тоевского,— кто дал нам это право?
Если судить «объективно», то все дан-
ные за то, что Достоевский был «луч-
ше» — по крайней мере видел больше,
дальше. Он умел там найти своеобраз-
ный интерес, разглядеть das ewig Weib-
liche, где мы ничего не видели, где даже
сам Гёте отвернулся бы. Елизавета
Смердящая не тварь, как сказал бы
Левин, а женщина, женщина, которая
способна хоть на мгновение возбудить
чувство любви в человеке. А мы ду-
мали, что она ничтожество, хуже, чем
ничтожество, ибо возбуждает отвраще-
ние. Достоевский сделал открытие, а
мы со своими тонкими чувствами оп-
ростоволосились? ! Его изуродованное,
ненормальное чувство обнаружило ве-
ликую чуткость, которой не научила
нас наша высокая мораль... И путь к
великой истине на этот раз, как и всег-
да, ведет через безобразие? Идеалисты
не согласятся с этим. Они справедли-
во опасаются, что до истины не добе-
решься и завязнешь в грязи. Идеалис-
ты расчетливые люди и вовсе не так
глупы, как можно думать, если при-
нимать в соображение только их идеи.
8
Новые мысли, даже собственные, не
скоро завоевывают наши симпатий.
Нужно сперва привыкнуть к ним.
Шестов Л. Апофеоз беспочвенности
(Опыт адогматического мышления)
СПБ., 1911. С. 145—150
М. О. ГЕРШЕНЗОН
Из книги
«Тройственный образ совершенства»
...Любовь есть полярная противопо-
ложность культуры, потому что лю-
бить — значит как раз целостно вос-
принимать чужую личность. Этот образ
любимого, запечатленный в тебе, образ
его живого единства,— он твой, только
твой; утверждая его, ты утверждаешь
целостное своеобразие твоей собствен-
ной личности. Неверно говорят, будто в
любви человек отрешается от своего
«я»; напротив, только любящий в своей
любви реально полагает себя и познает
себя как неделимое и единственное;
только в любви личность неприкосно-
венна, как в неприступной крепости.
Любовь есть высшая школа самопозна-
йия, ибо она одна дает человеку пол-
ное самопознание, тогда как творчест-
во учит нас знать себя только частич-
309
но; а познавать себя — значит позна-
вать свой образ совершенства. Ты в
готовом стуле увидал твой образ бо-
лее совершенного стула; воплотив этот
идеальный образ, ты в стуле, созданном
тобою, отчетливо познаешь определен-
ные черты твоего образа совершенст-
ва. Художник в своем творении воп-
лощает и делает для себя реальными
многие еще туманные черты своего об-
раза совершенства; но только любя-
щий воочию созерцает в любимом весь
свой образ совершенства, не расчле-
ненный, не отчетливый в частях, но
полный, и именно в силу полноты не-
воплотимый и невыразимый...
Когда мать, в отсутствии, мысленно
вызывает пред собою образ своего ре-
бенка, ее страстное видение как бы ог-
раждает его крепкой стеною и повеле-
вает всем вещам: «Да будут его бы-
тие и целость неприкосновенны!» Этот
образ ее ребенка создался в ней глу-
боко-лично; в его своеобразии она ут-
верждает свое, в его ненарушимости
цела ее собственная личность. Люди
всегда смутно чувствовали роковую
связь между человеком и его зерка-
льным отражением; в любви эта связь
осязательна. Любимый ребенок —
зеркальная поверхность, в которой мать
видит отраженной себя, так что образ
ребенка, живущий в ней,— отражение
ее собственного лика. Но любовь —
магическое зеркало: в ней реально жи-
вы оба — и отражающий предмет, и
глядящийся лик, мать и ребенок; и не
только зеркальный образ точно вос-
производит малейшее изменение глядя-
щегося лика, но и наоборот, глядя-
щийся лик реально претерпевает всякое
изменение отражающего предмета.
Поэтому связь любви не призрачна, а
совершенно конкретна, действеннее вся-
кой другой связи на земле...
Поэтому сладко также и быть лю-
бимым. Все общения разлагают тебя,
каждое утверждает, как единственную
реальность в тебе, лишь родовой приз-
нак, тот или этот. Но ты ведь не связ-
ка признаков: ты живой и цельный...
Горе тому, кто не видит себя целост-
ным ни в чьем любящем взоре! Он
быстро распадается в мире, ибо, как
обручи бочку, так человека изнутри
скрепляет ощущаемый образ совер-
шенства. Быть любимым — значит уце-
леть, не больше; напротив, любящий
не только знает себя личностью, но
и воплощает свое личное начало, в
воплощениях познавая его все глуб-
же...
Половая любовь — по существу не
любовь, а лишь природно-орудийное
влечение. Но, механически сближая
двух человек теснейшею связью, она
легко и легче всякого другого обще-
ния разгорается в любовь. И так как
взаимное влечение мужчины и женщи-
ны, во-первых, всеобще, во-вторых,
неодолимо по силе, то чаще всего лю-
бовь, вынуждаемая орудийностью куль-
туры, искони отливается в эту непол-
ную, но всегда подручную форму...
Человеку доступна ныне двоякая де-
ятельность: орудийное творчество и лю-
бовь. В орудийном творчестве он при-
сваивает себе и целесообразно пере-
мещает частицы мировой субстанции
и частично узнает свой образ совер-
шенства по новой форме, какую он дает
своей добыче; в любви же, ничего не
присваивая и ничего не изменяя, он
целостно созерцает и осуществляет
свой образ совершенства. Любовью он
утверждает свою личность вполне, в
орудийном творчестве он разлагает
свою личность, чтобы утвердить себя
частично. Орудийное творчество неиз-
менно сопряжено с разрушением чужой
личности; напротив, любовь паче всего
лелеет целость единичного. И, словом,
творчество обоюдно разрушает единич-
ную форму, любовь обоюдно охра-
няет ее...
Любовь есть то же непосредствен-
ное восприятие, но в его предельной
форме,— самое страстное и самое дли-
тельное восприятие личного как це-
лости; любовью ты глубоко и надолго
погружаешь твой лук в тайну творе-
ния. Практическая ценность любви не-
измерима, потому что любовь — орудие
важнейшего для людей познания о
мире — целостного познания. Наш ра-
зум чрез науку добывает знание об
отдельных уже окрепших законах и их
немногих соединениях; но только в не-
посредственном восприятии, и особен-
но в любви, мы сразу озираем весь
строй мироздания, и это целостное
знание, тайное и невыразимое,— оно,
как общее чутье, добытое в опыте, од-
но только способно ограждать нас от
ошибок в конкретном действии, одно
руководить нами из центра. И если
заблуждения людские стали весьма ве-
лики, то лишь потому, что запас это-
3 НI
го общего знания, накопленный в дале-
ких веках, постепенно иссякает...
Непосредственное восприятие дос-
тигает своей совершенной полноты в
любви, раздельное или отвлеченное
знание — в математике. Любовь и мате-
матика, Личность и Число — вот два
полюса духовной сферы, экстаз и смерть
личности, точка ее кипения и точка за-
мерзания. .
Г ершензон М.
Тройственный образ совершенства.
М., 1918. С. 75, 78, 80—82
И. А, БЕРДЯЕВ
Из книги
<0 рабстве и свободе человека
(Опыт персоналистической философии)»
Прельщение эротическое есть наи-
более распространенное прельщение, и
рабство у пола есть один из самых
глубоких источников рабства человека.
Физиологическая половая потребность
редко является у человека в чистом
виде; она всегда сопровождается пси-
хологическими усложнениями, эроти-
ческими иллюзиями. Человек является
существом половым, то есть половинча-
тым, ущербным и стремящимся к вос-
полнению, не только в своей физиоло-
гии, но и в своей психологии. Пол не
есть только специальная функция в че-
ловеке, связанная с половыми органа-
ми; он разлит по всему организму че-
ловека. Это вполне показал Фрейд. За-
мечательно, что пол был скрытой сто-
роной человеческой жизни, в нем всегда
было что-то стыдное, его не решались
обнажать. Человек стыдился своего
рабства у пола. Тут мы стоим перед по-
ражающим парадоксом: то, что являет-
ся источником жизни и самым большим
напряжением жизни, считается стыд-
ным и подлежит сокрытию. Может быть,
один лишь В. Розанов поставил эту
проблему во всей остроте. Отношение к
полу настолько странно и настолько
не походит на все остальное, что наво-
дит на мысли об особенной связи по-
ла с падением человека. Пол есть как
бы печать падшести человека, утери
целостности человеческой природы.
Только в конце XIX и начале XX века
мысль, наука и литература пошли на
большие разоблачения тайны пола и
половой жизни...
Есть две разные проблемы — сек-
суальная и эротическая, пол и любовь.
Даже три проблемы — пол, семья и
любовь. Есть физическая связь между
половым соединением и деторождением,
но нет духовной связи, как нет обяза-
тельной связи между половым соедине-
нием и любовью. Не подлежит никако-
му спору тот факт, что половое влече-
ние и половой акт совершенно безлич-
ны и не заключают в себе ничего спе-
цифически человеческого, объединяя
человека со всем животным миром. Пол,
означая ущербность и неполноту чело-
века, есть власть рода над личностью,
власть общего над индивидуальным.
Отдаваясь власти половой жизни, че-
ловек теряет власть над самим собой.
В неиндивидуализированном половом
влечении человек как бы перестает быть
личностью, превращаясь в функцию
безличного родового процесса. Сек-
суальность носит безличный характер,
эротика же носит личный характер, в
этом огромность разницы. Никакой пря-
мой и обязательной связи между поло-
вым влечением и влюбленностью нет,
возможно даже умаление полового вле-
чения от влюбленности. Влюбленность
направлена на неповторимо индиви-
дуальное существо, на личность, и в ней
невозможна замена. Половое влечение
допускает замену и не означает непре-
менно отношения к личности. И в том
случае, когда половое влечение индиви-
дуализируется, что нередко происходит,
оно не означает отношения к целост-
ной личности, оно проходит через без-
личную родовую стихию. Пол есть один
из источников рабства человека, и ис-
точников самых глубоких, связанных с
самой возможностью жизни человечес-
кого рода. Рабство это может носить
очень грубые формы, но может прини-
мать формы утонченного прельщения.
Жизнь пола обладает способностью
порождать эротические иллюзии. Шо-
пенгауер был прав, когда говорил, что
человек делается игралищем стихии
рода, внушающего ему иллюзии.
Влюбленному Ивану Марья представ-
ляется красавицей, в то время как все
видят, что она уродлива. Но не всякая
любовь-влюбленность есть эротическая
иллюзия, она может быть прорывом
за стихию безличного рода к личнос-
ти, к неповторимому человеческому
лицу. Тогда это будет означать побе-
ду над рабством пола и эротической
311
иллюзии. Любовь определяет и опоз-
нает личность, все незаменимо инди-
видуальное, и утверждает на вечность,
в этом ее смысл. Но климат мира не
благоприятен для настоящей любви,
он слишком часто бывает для нее смер-
телен. Любовь есть внемирное явле-
ние, она возникает вне мира объекти-
вации, есть прорыв в этом мире детер-
минации и потому встречает с его сто-
роны сопротивление. Поэтому сущест-
вует глубокая связь между любовью и
смертью. Это одна из центральных
тем мировой литературы. Но, прежде
всего, нужно различать два типа
любви.
Возможны классификации типов
любви по разным признакам. Но са-
мым важным представляется мне раз-
личение любви восходящей и любви
нисходящей. Об этом есть очень тонкие
мысли у М. Шелера 1, хотя, может быть,
и не идущие в самую глубину. Лю-
бовь-влюбленность, эрос, который шире
любви между мужчиной и женщиной,
есть любовь восходящая. Влюбленность
есть притяжение вверх, восхищение,
она доходит до творческого экстаза.
Любовь эротическая всегда предпола-
гает ущербность, неполноту, тоску по
восполнении, притяжение к тому, что
может обогатить. Эрос — демон, и чело-
век бывает одержим им. Крылатые ду-
ши, о которых говорит Платон в «Фед-
ре», растут от влюбленности. У Пла-
тона Эрос имеет два источника: богат-
ство и бедность. Эрос есть путь вос-
хождения. Но у самого Платона этот
путь восхождения есть переход от чув-
ственного мира к миру идей. Плато-
новский Эрос не есть любовь к кон-
кретному живому существу, к личности.
Это любовь к идее, к красоте, к бо-
жественной высоте. Эрос антиперсо-
налистичен, он не узнает неповтори-
мой личности и не утверждает ее. В
этом граница платонизма. И в этом
трагедия эротики, связанной с плато-
низмом. Такой была эротика в жизни
Вл. Соловьева. Он был влюблен не в
конкретную женщину, а в вечную
женственность Божию. Конкретные же
женщины, с которыми это связывает-
ся, приносят лишь разочарование. На
этом пути эротические иллюзии непре-
одолимы. Не иллюзией оказывается
лишь божественная красота. Но лю-
бовь-влюбленность не непременно носит
этот платонистический характер, она
может быть связана с отношением лич-
ности к личности.
Есть другой тип любви — любовь ни-
сходящая, любовь дающая, а не тре-
бующая, любовь-жалость, любовь-со-
страдание, caritas. Любовь каритатив-
ная ничего не ищет для себя, она; от
избытка дает другим. Любовь эроти-
ческая есть соединение с другим в
Боге. Любовь каритативная есть соеди-
нение с другим в богооставленности,
в тьме мира. Нельзя всех любить, ес-
ли употреблять это слово не в смысле
caritas, любовь есть выбор. Нельзя
принудить себя к любви. Но caritas,
милосердие, жалость возможны ко всем
людям и не связаны с выбором. В то
время как любовь-эрос требует взаим-
ности, любовь-милосердие взаимности
не требует, в этом ее богатство и ее
сила. И настоящая любовь-эрос заклю-
чает в себе любовь-caritas, любовь-
жалость. Эротическая любовь, не знаю-
щая жалости и милосердия, приобре-
тает демониакальный характер и тер-
зает человека. Эрос в чистом виде
есть рабство, рабство любящего и раб-
ство любимого. Эротическая любовь
может быть безжалостной и жесто-
кой, она совершает величайшие наси-
лия. Христианская любовь не есть эрос,
христианская любовь есть агапэ. Гре-
ческий язык богат для выражения от-
тенков любви: эрос, агапэ, филия. Лю-
бовь есть сложное состояние человека,
и в ней могут сочетаться разные оттен-
ки любви: любовь восходящая, лю-
бовь-восхищение может сочетаться с
любовью нисходящей, с любовью-жа-
лостью. Но совершенно отделять хрис-
тианскую любовь от элементов жалос-
ти, сострадания, каритативности и приз-
нать ее исключительно эротической,
как это любили делать в начале XX
века, есть глубокое извращение хрис-
тианства и прельщение. Недопустимо
относить жалость и сострадание исклю-
чительно к буддизму, они глубоко
присущи христианству. Но так же есть
извращение христианства утверждать
исключительно духовную любовь, отде-
ляя ее от любви душевной, от при-
вязанности к твари как к конкретному
существу. Это есть антиперсонализм,
отрицание личности. Настоящая лю-
бовь идет от личности к личности,
и она ущерблена и извращена в отвле-
ченно-духовной любви, и в идеальной
любви-эросе, и в исключительной жа-
312
лости, направленной на безликую тварь.
Любовь всегда персонифицирует пред-
мет любви. Но это может быть персо-
нификацией, направленной не на конк-
ретное существо, а персонификацией,
направленной на идеальное отвлечен-
ное существо. Возможен реальный
Эрос. Но возможна и эротическая ил-
люзия. Какова же судьба в мире под-
линного эроса-влюбленности? Меня
сейчас интересуют не все формы люб-
ви и не специфическая христианская
любовь, а любовь, связанная с полом.
§
Прудон, у которого нет особенных
углублений, говорит: любовь есть
смерть. Эта тема о связи любви и смер-
ти всегда мучила тех, которые всмат-
ривались в глубину жизни. На верши-
нах экстаза любви есть соприкоснове-
ние с экстазом смерти. Экстаз, в сущ-
ности, значит трансцендирование, вы-
ход за пределы обыденного мира. Лю-
бовь и смерть — самые значительные
явления человеческой жизни, и все лю-
ди, не наделенные особенными дарами
и не способные к творческим подъемам,
имеют опыт любви и будут иметь опыт
смерти. Да и опыт смерти есть и внут-
ри самой жизни, есть касание тайны
смерти. С любовью и смертью связана
самая большая напряженность челове-
ческой жизни, выход из принуждаю-
щей власти обыденности. Любовь по-
беждает смерть, она сильнее смерти, и
вместе с тем она ведет к смерти, ставит
человека на грань смерти. Это пара-
докс человеческого существования: лю-
бовь есть стремление к полноте и в ней
есть смертельное жало, любовь есть
борьба за бессмертие и эрос смерто-
носен. Обыденность объективирован-
ного мира притупляет остроту темы о
связи любви и смерти. Любовь, любовь
персоналистическая, обращенная клич-
ному бессмертию, не вмещается в обы-
денности объективированного мира,
она им извергается, и этим становит-
ся на границу смерти, понимая смерть
в более широком смысле, чем смерть
физическая. Любовь Тристана и Изоль-
ды, Ромео и Джульетты влечет к гибели.
Любовь платоническая оказывается
трагически безысходной. Социальная
обыденность притягивает любовь вниз,
обезвреживает ее, создает социальный
институт брака и семьи и, в сущности,
отрицает право любви как жизненной
напряженности и экстатичности, не год-
ной для социального устроения. Нет
ничего нелепее споров о свободе люб-
ви. Социальная обыденность отрицает
свободу любви и признает ее безнравст-
венной. И, поскольку религия отрицает
свободу любви, она находится во власти
социальной обыденности и исполняет
ее заказы. Самая постановка вопроса не
верна и поверхностна. Никакой другой
любви, кроме свободной, не может быть,
принудительная, извне детерминиро-
ванная любовь есть нелепое словосоче-
тание. Отрицать нужно не свободу люб-
ви, а рабство любви. Любовь может
быть величайшим рабством. Это рабст-
во порождается эротической иллюзией.
Но это не имеет никакого отношения к
социальным ограничениям свободы
любви, хотя бы эти ограничения носили
религиозный характер. Невозможно и
не должно отказаться от любви во имя
долга, социального и религиозного,
это рабье требование, отказаться мож-
но только во имя свободы или во имя
жалости, то есть другой любви же. В
теме о любви общество не имеет ника-
кого суждения, оно не способно даже
заметить явление любви и всегда го-
ворит о чем-то другом. Тема любви
должна быть совершенно и радикаль-
но десоциализирована, она, в сущест-
ве своем, изначально десоциализирова-
на. Социализирована семья, а не лю-
бовь. Глубокая связь любви и смерти
не может быть замечена обществом и
теми, кто говорит от лица общества,
то есть говорит не о том и невпопад.
Общество замечает лишь грубые реаль-
ности. И то, что христианские теологи,
учители Церкви, официальные предста-
вители христианства, никогда не могли
ничего сказать о любви, кроме пошлос-
тей, и даже не замечали ее, свидетель-
ствует о том, насколько христианство
было социализировано в обыденном
объективированном мире и приспособ-
лено к его требованиям. Говорили о
поле, половом влечении и половом ак-
те, о браке, семье и деторождении, но
не о любви; видели исключительно био-
логическое или социологическое явле-
ние. Тема о любви считалась гораздо
более неприличной, чем тема о половом
акте или о коммерческой стороне бра-
ка и семьи. Существует таинственная
связь пола и семьи с деньгами, с мис-
терией денег, но любовь находится вне
313
того плана. Такой человек, как блаж.
кВгустин, написал трактат о браке,
чень напоминающий систему ското-
одства; он даже не подозревает о су-
;ествовании любви и ничего не может
б этом сказать, как и все христианс-
ие учителя, которые, по моему глубо-
ому убеждению, всегда высказывали
езнравственные мысли в своем мора-
изме, то есть мысли, глубоко против-
ые истине персонализма, рассматрива-
и личность как средство родовой жиз-
и. Может быть, впервые в истории
ристианской Европы тема о любви
ыла поставлена провансальскими тру-
адурами, которым принадлежит огром-
ое место в эмоциональной Культуре.
>рак и семья принадлежат объектива-
ии человеческого существования, лю-
овь же принадлежит бесконечной
убъективности...
Со стихией пола связаны глубокие
ротиворечия человеческой природы,
[еловек испытывает унизительное
абство пола. Пол терзает человека
порождает многие несчастья чело-
еческой жизни. Но вместе с тем с
олом связана напряженность жизни,
нергия пола есть энергия жизни и мо-
<ет быть источником творческого жиз-
енного подъема. Бесполое существо
сть существо пониженной жизнен-
ой энергии. Половая энергия может
ереключаться, отделяться от специфи-
еских половых функций и направлять-
я на творчество. Это даже есть один
з путей преодоления рабства пола.
Эротическая энергия может быть источ-
иком творчества. С полом, который
сть знак ущербности человека, свя-
ана особенная тоска. И тоска эта всего
ильнее в юности. Вместе с тем пол
оддается ужасной профанации, через
его профанируется вся человеческая
<изнь. Величайшая пошлость может
ыть связана с полом. Профанируется
е только физическая, но и психичес-
ая сторона пола, профанируется эро-
ика, самые слова любви становятся
евыносимыми, их уже трудно произ-
осить. Тут рабство пола принимает
)ормы жуткой легкости и поверхност-
ости. Пол ужасен в царстве обыден-
ости, он ужасен в буржуазном мире
связан с властью денег над челове-
еской жизнью. Рабство пола связано
властью женского начала над чело-
еческой жизнью. Женщина необыкно-
енно склонна к рабству и вместе с
тем склонна порабощать. Пол в мужс-
кой природе частичен, пол в женской
природе целостен. Поэтому рабство
пола в женской природе гораздо силь-
нее выражено. Реализация личности,
которая в мужской природе более вы-
ражена, чем в женской, не означает
отрицания или ослабления самой твор-
ческой жизненной энергии пола, но оз-
начает победу над рабством пола, суб-
лимацию и трансформацию пола...
Явление любви-эроса находится вни-
зу — в конфликте с безликой жизнью
пола, вверху — с объективированным
браком, с жизнью семьи как социаль-
ного института. Существует рабство
человека у пола и рабство человека у
семьи; и то и другое рабство есть по-
рождения объективации, объективации
пола и объективации любви в мире со-
циальной обыденности. Человек ока-
зывается подавленным и иногда раздав-
ленным сложной сетью конфликтов.
Человека порабощает природа и по-
рабощает, общество. И нельзя искать
освобождения в переходе от природы
к обществу и от общества к природе.
Дезорганизованный пол, отданный во
власть природных влечений, может ока-
заться разложением человека, гибелью
личности. Социально же организован-
ный пол, подчиненный ограничениям и
цензуре, создает новые формы рабст-
ва. В мире объективации, в мире со-
циальной обыденности неизбежной ока-
зывается организация пола в социаль-
ном институте семьи, формы которой,
конечно, не вечны, могут очень менять-
ся и очень зависеть от экономичес-
кого строя общества. Это аналогично
организации общества в государство.
Семья часто порабощает личность, и
только приближение семьи к типу брат-
ства может довести до минимума это
порабощение. Но вместе с тем семья
способствовала выработке человеческо-
го типа и защищала человека от без-
раздельной власти государства. Ни
жизнь пола в биологическом смысле
слова, ни жизнь семьи в социологи-
ческом смысле слова не имеют пря-
мой связи с темой любви-эроса и даже
не ставят этой темы. Любовь, как было
уже сказано, не принадлежит миру объ-
ективации, объективированной природы
и объективированному обществу; она
приходит как бы из другого мира и есть
прорыв в этом мире, она принадлежит
бесконечной субъективности, миру сво-
зи
боды. И потому возможен глубокий кон-
фликт между любовью и семьей, кото-
рый есть лишь проявление конфликта
между личностью и обществом, между
свободой и детерминацией. Смысл люб-
ви может быть лишь личным, он не мо-
жет быть социальным, и он остается
скрытым для общества. С формами
семьи связана была тирания, еще более
страшная, чем тирания, связанная с
формами государства. Иерархически
организованная, авторитарная семья
истязает и калечит человеческую
личность. И эмансипационное движе-
ние, направленное против таких форм
семьи, имеет глубокий персоналис-
тический смысл, есть борьба за достоин-
ство человеческой личности. Мировая
литература имеет огромное значение
в борьбе за свободу человеческих
чувств, а не половых страстей, как кле-
ветали на нее. Это была борьба за лич-
ность, за свободу против детерминации.
Свобода же всегда духовна. В мире со-
циальной объективации нужно отстаи-
вать более свободные формы семьи,
менее авторитарные и менее иерархи-
ческие. Христианской же семья также
не может быть, как не может быть
христианским государство, как не мо-
жет быть ничего священного в мире со-
циальной объективации. Евангелие как
раз требует свободы от рабства у
семьи...
§
...Ужас окружает любовь в истории
мира. Этот ужас — двойной: ужас отно-
шения мира к любви, истязания, ко-
торым она подвергается со стороны
общества; и ужас, который она вносит
в мир, ее внутренний ужас. Это имеет
социальный и метафизический источ-
ник. Социальный ужас любви, связан-
ный с деспотизмом иерархической ор-
ганизации общества, может быть если
не совсем преодолен, то доведен до ми-
нимума. Но метафизический ужас лю-
ви в этом мире непреодолим. В люб-
ви есть что-то смертоносное. Любовь-
эрос имеет тенденцию превратиться в
универсальное начало жизни, подчи-
нить себе или вытеснить все остальное.
И потому любовь-эрос не есть только
искание полноты и напряженности жиз-
ни, но также сужение и умаление бо-
гатства жизни. В любви есть деспо-
тизм и рабство. И наиболее деспо-
тична любовь женская, требующая себе
всего. Поэтому она сталкивается с прин-
ципом личности. Связь любви с рев-
ностью придает ей демониакальный ха-
рактер, и это сильнее всего у женщин,
которые могут превращаться в фурий.
Метафизический ужас любви не только
в том, что так много в мире нераз-
деленной любви, и даже не в том, что
так много любви, которая не может
быть разделена (это гораздо мучитель-
нее) : он внутри самой взаимно разде-
ленной, так называемой счастливой,
любви. Это связано с тайной личности,
с глубоким различием женской и мужс-
кой природы, с несоответствием между
начальным восхищением любви и ее
реализацией в обыденной жизни, с ее
таинственной связью со смертью. Но
ужас и трагизм любви притупляется
рационализацией жизни, внедрением
человеческого существования в со-
циальную обыденность, то есть побе-
дой объективности над субъектностью.
Настоящая любовь, всегда бывшая
редким цветком, агонизирует и исчезает
из мира, мир стал слишком низок для
нее. Драма любви достигала напряжен-
ности вследствие возникающих пре-
пятствий. Сейчас все стало легким, но
и менее напряженным и значительным.
Достиглось не глубинное, а поверхност-
ное освобождение. Это парадокс люб-
ви в мире, одно из проявлений парадок-
сальности свободы в мире. Свобода
предполагает препятствия и борьбу. Без
духовных усилий она легко делается
плоской и бессодержательной. Брак в
своей социальной проекции всегда был
очень связан с экономикой и нередко
носил принудительно-коммерческий
характер. Брак был очень далек от того,
чтобы быть таинством. Теперь брак при-
обретает не принудительно-коммерчес-
кий, а свободно коммерческий характер.
Это есть рационализация жизни, кото-
рая происходит во всех сферах.
Очень запутанно и противоречиво
отношение любви к полу в узком смыс-
ле слова, к половому соединению. На
половом соединении явно лежит печать
падшести человека; это видно во всем,
и это стесняет и беспокоит человека.
Но человек пытается осмыслить, оправ-
дать половое соединение. Простое
удовлетворение физиологической пот-
ребности, подобное процессу питания,
не относится специально к человеческой
жизни и не ставит вопроса о смысле, это
относится к животной жизни человека и
ставит вопрос об ограничении и преодо-
лении животной природы. Человек вы-
думал три способа осмысливания для
себя полового соединения. Смысл поло-
вого соединения есть деторождение,
продолжение рода. Это есть самая рас-
пространенная и самая добродетельная
точка зрения в царстве социальной обы-
денности. Перед персоналистической
установкой ценностей эта точка зрения
безнравственна и лицемерна, несмот-
ря на кажущуюся добродетельность.
Добродетель часто бывает безнравст-
венной. Безнравственно рассматривать
личность исключительно как средство
для рода и эксплуатировать личные
влечения и чувства ради родовых целей.
Тоталитарные государства дошли до
предельного бесстыдства, они хотят ор-
ганизовать половую жизнь людей для
интересов родовых и государственных,
как организуют скотоводство. Лице-
мерно утверждать, что человек вле-
чется к половому соединению для дето-
рождения, в то время как подобная
цель может быть лишь результатом
рефлексии, и половое соединение имеет
значение само по себе. Этому проти-
востоит точка зрения, что смысл поло-
вого соединения в непосредственном
удовлетворении, наслаждении, кото-
рое оно доставляет. Эта точка зрения
также безнравственна (хотя и не лице-
мерна), потому что она делает челове-
ка рабом своей низшей природы и стал-
кивается с достоинством личности как
свободного духа. Есть третья точка зре-
ния: смысл полового соединения в
соединении с любимым, в достижении
полноты от этого соединения. Это смысл
личный и единственно допустимый, мо-
рально и духовно оправданный, и он
предполагает одухотворение пола.
Можно было бы парадоксально ска-
зать, что оправдано только такое поло-
вое соединение, которое означает стрем-
ление к «личному счастью» любящих,
хотя нельзя верить ни в какое «счастье».
Смысл и оправдание брака лишь в
любви. Брак без любви безнравствен.
Вопрос же о должном отношении к де-
тям ничего общего с этим не имеет,
это совсем другой вопрос. Два процесса
необходимы, когда ставится тема пола и
любви-эроса: внешнее освобождение
от гнета и рабства общества и авто-
ритарного понимания семьи и внутрен-
няя аскеза, без которой человек де-
лается рабом самого себя и своей низ-
шей природы. Все типы любви могут
стать рабством и пленом человека —
и любовь-эрос, и любовь-жалость (на-
пример, кн. Мышкин у Достоевского).
Но любовь-эрос должна быть соеди-
нена с любовью-жалостью, иначе она
делается поработителем. Ценность
любви только тогда не порабощает,
если она соединена с ценностью свобо-
ды. Смысл любви всегда в персонифи-
кации и идеализации, даже когда она
относится к началам и идеям, а не к су-
ществам. Например, любовь к родине
есть персонификация. И, конечно, лю-
бовь к Богу предполагает персонифи-
кацию. На своей вершине любовь всег-
да есть видение лица любимого в Боге...
Бердяев Н. О рабстве и свободе человека
(Опыт персоналистической философии).
Париж, 1939. С. 181 — 189, 191 — 196
С. Л. ГУВШШГ'О'. ?
Из работы «Человек и мир»
5. Проблема человеческого существования
и любовь человека к человеку
Моральное отношение к человеку —
это любовное отношение к нему. Лю-
бовь выступает как утверждение
бытия человека. Лишь через свое
отношение к другому человеку чело-
век существует как человек. Фунда-
ментальнейшее и чистейшее выраже-
ние любви, любовного отношения к
человеку заключено в формуле и в
чувстве: «Хорошо, что вы существуете
в мире». Своё подлинное человеческое
существование человек обретает, по-
скольку в любви к нему другого чело-
века он начинает существовать
для другого человека. Любовь высту-
пает как усиление утверждения чело-
веческого существования данного чело-
века для другого. Моральный смысл
любви (любви мужчины и женщины)
в том, что человек обретает исключи-
тельное существование для другого че-
ловека, проявляющееся в избиратель-
ном чувстве: он самый существующий
из всего существующего. Быть люби-
мым — это значит быть самым сущест-
вующим из всего и всех.
Любовь оказывается новой модаль-
ностью в существовании человека, пос-
кольку она выступает как утверждение
316
человека в человеческом существова-
нии. Напротив, акт или чувство нена-
висти, презрения есть отказ в призна-
нии, полное или частичное перечерки-
вание бытия человека, значимости его
бытия. Ненависть есть идеальная фор-
ма изничтожения, морального «убийст-
ва» человека.
Любовь в ее «онтологическом» со-
держании — это процесс вычленения из
сплетения зависимостей целей и средств
особого, неповторимого сущест-
ва данного человека. Любовь есть вы-
явление этого образа человека и ут-
верждение его существования. С нача-
лом любви человек начинает существо-
вать для другого человека в новом,
более полном смысле как некое завер-
шенное, совершенное в себе существо.
Иными словами, любовь есть утвержде-
ние существования другого и выявле-
ние его сущности. В настоящей любви
другой человек существует для меня
не как «маска», т. е. носитель опреде-
лённой функции, который может быть
использован соответствующим образом
как средство по своему назначению,
а как человек в полноте своего бытия.
Такова «сущность» любви, такова лю-
бовь в своём чистом виде. Отсюда —
«феноменология» и критика реальной
любви как такового явления; в кото-
ром сущность любви осложнена, замас-
кирована и искажена привходящими
обстоятельствами.
Любовь к другому человеку высту-
пает как первейшая острейшая пот-
ребность человека. Она выступает как
оценка чувством, основывающаяся не
на явлении только, не на непосредствен-
ном восприятии человека, а на раскры-
тии сущности человека, как зеркало,
способное увидеть подлинную сущность
человека. Прозрение и познание сущ-
ности другого человека происходит че-
рез те человеческие отношения, в кото-
рые вступает любящий. Любовь иногда
бывает выявлением образа любимого —
часто невидимого для других людей —
не потому, что любящий поддаётся ил-
люзии, а потому, что он выявляет те
стороны, которые не выясняются для
других людей в тех деловых отноше-
ниях, в которых выступают лишь функ-
циональные свойства человека как
«маски». «Полюби нас черненькими,
беленькими всякий нас полюбит» —
подлинный смысл этого положения в
том, чтобы любить человека не за тот
или иной поступок, встретивший одобре-
ние или порицание других людей, ко-
торый может быть случайным, а за него
самого, за его подлинную сущность,
а не за его заслуги. Любовь есть ут-
верждение другого человека и заклю-
ченного в нем способа отношения к
миру, к другим людям, а тем самым
мое отношение к миру, к другим лю-
дям преломляется через отношение к
любимому человеку.
Радоваться самому существованию
другого человека — вот выражение
любви в ее исходном и самом чистом
виде. Но уже вслед за радостью от
самого существования человека — хотя
бы далекого и недоступного — прихо-
дит другая, более конкретная, а потому
или более полная или более обеднен-
ная радость — радость от более или
менее интимного общения с ним, в про-
цессе которого общими у двух людей
становятся и радости и печали каждо-
го из двух любящих друг друга людей.
Здесь в любви происходит сплетение,
перекрест двух противоположных тен-
денций. Одна имеет место тогда, когда
в природном чувственном влечении
происходит распад всех человеческих
надстроек. Другая — когда природная
основа служит силой, которую ничто
надуманное не может превзойти; эта
тенденция служит решению этических
задач, выявлению в любимом всего хо-
рошего, что есть в человеке, и порож-
дению — естественному и необходимо-
му — любовного к нему отношения, в
котором этически формируется любя-
щий. В этом случае природное высту-
пает как основа той огромной душев-
ной надстройки, питающей источник
лирики, поэзии и т. д.
Платонизм выступил за отождествле-
ние добра только с духовным, а зла —
с чувственным. Таким образом, добро
не проникает в сферу чувственной
действительности и исчезает дифферен-
циация добра и зла в сфере духовно-
го. Где же находится разрешение этой
антиномии? В любви — половой — у
мужчины и женщины тоже есть своя
функция, но использование человека в
любви по его функции, точнее, призна-
ние его существования только как носи-
теля этой функции — это не любовь, а
разврат, сама суть его. Плоха, низка
чувственная любовь не потому, что она
чувственна, а именно сведение в ней
человека к одной функции, т. е. прев-
317
ращение человека в «маску». Это и есть
отрицание человека и самой сущности
подлинной любви. Не обращать чело-
века в маску — такова первая заповедь
этики, утверждать существование чело-
века во всей полноте его бытия. Для
нелюбящих в ходе жизни человек вы-
ступает по преимуществу в своей функ-
ции, которого соответственно ей исполь-
зуют по своему назначению как сред-
ство.
В любви, как в фокусе, проявляется
факт невозможности существования че-
ловека как изолированного «я», т. е.
вне отношения к другим людям. Лю-
бовь ребенка к матери (бабушке) —
это прежде всего общность жизни,
жизнь как сообща осуществляемый
процесс. Но дело здесь не только в том,
что они вместе участвуют в жизни,
а в том, что один живет через дру-
гого, что удовлетворение всех потреб-
ностей ребенка осуществляется через
мать, бабушку, что в ней источник всех
радостей для ребенка. Сексуальные,
природные связи (матери к ребенку и
т. д.) являются силами, проявляющи-
ми другого человека, а не только сек-
суального партнера во всем многооб-
разии отношений, в которые он вклю-
чается жизнью, и соответствующих
качеств, значимых для любящего. Лю-
бовь выступает как пристрастный про-
явитель (в одном случае это осущест-
вляется действием природной силы,
природной потребности, в другом —
воспитанного гуманным правом чувст-
ва) всех хороших качеств в двояком
смысле. Во-первых, она их вызывает
к жизни, во-вторых, она делает их бо-
лее видимыми для любящего (или де-
лает любящего более зорким к ним).
Важно при этом, что речь идет о про-
явлении лучших качеств не только в
любовных отношениях, но и во всех пла-
нах жизни, во всех сферах человечес-
кой деятельности. Любовь мужчины к
женщине, матери к ребенку — это при-
родная основа этического отношения
человека к человеку, которая затем выс-
тупает как преломленная через созна-
ние и обогащенная, проникнутая богат-
ством всех человеческих отношений к
миру, к задачам своей деятельности,
труда.
Однако, как говорилось, сами природ-
ные связи, как таковые, не объясняют
всего смысла человеческой любви,
Здесь любовь может легко попасть в
западню. «Он — мой, а я — его»,—
склонна сказать любовь, и с этой пси-
хологией собственности ревность лишь
ждет случая, чтобы ужалить любяще-
го. От ее терзаний при всех условиях
может освободиться лишь тот, кому
всегда доступно, кто всегда способен
вернуться к исходному выражению люб-
ви, раскрывающему самую ее основу:
радостному утверждению самого су-
ществования другого человека. Сила
страсти, природного чувственного вле-
чения одновременно и источник тяж-
ких прегрешений и духовной широты,
способности к пониманию и сочувст-
вию. Например, если сравнить чувствен-
ных, страстных людей, их доброту и
снисходительность к другим, их понима-
ние трудностей, страстей и заблужде-
ний других людей и «сухих» доброде-
тельных пуритан, их сухость, черст-
вость и безжалостность к людям, то
преимущество явно будет на стороне
первых. Как же может быть найдено
разрешение коллизии между действи-
ем — то положительным, то разруши-
тельным — природных сил и способно-
стью человека к радостному утвержде-
нию существования другого человека,
как такового?
Это и есть проблема «ближнего» и
«дальнего», или любви к ближнему и
дальнему, любовь и проблема индиви-
дуальности и общности. Противопос-
тавление любви к ближнему и даль-
нему очень многозначно. Оно озна-
чает, во-первых, различение любви к
конкретным людям и абстрактную лю-
бовь к людям вообще. Это есть не что
иное, как идеалом прикрытое и оправ-
данное безразличие, сухость, черст-
вость и жестокость по отношению ко
всем людям, с которыми человек реаль-
но соприкасается и которым он мог бы
реально помочь. Это — с высоты дале-
кого, в будущее, в бесконечность и
недосягаемость изгнанного идеала
оправданное бессердечие к людям в
настоящем, в действительности. Это
соотношение вскрывает связь любви
с реальным бытием людей.
Противопоставление возможно и в
другом смысле: любовь к ближнему —
это привязанность к своим присным,
к тому, с кем сжился, это расширенный
эгоизм, который близостью к другому
заслоняется, снимает вопрос об оправ-
данности, о ценности этических крите-
риев. Это есть любовь к ближнему,
им
противопоставленная любви к дальне-
му, к идеалу, любовь к человеку,
которой нет дела до того, что представ-
ляет собой любимый, какому делу он
себя отдает. Здесь снимается вопрос о
том, к чему и к кому, какого морально-
го облика человеку возникает любовь,
снимается привержением к родствен-
ным, семейным привязанностям, для ко-
торого всякие этические оценки, качест-
ва остаются по ту сторону добра и
зла. Здесь происходит отказ от всякой
избирательности: кто мне близок, тот и
хорош. Эта любовь — пленение, любовь
к одному человеку как эгоизм вдвоем,
как обособление от всех людей. Такая
любовь, равно как и любовь к дальне-
му, освобожденная от любовного отно-
шения к ближнему, в равной мере не
могут быть оправданы. Противопостав-
ление любви к ближнему любви к даль-
нему есть в одном случае утвержде-
ние существенности только непосредст-
венного контакта, в другом — образа
человека, абстракции, идеала, противо-
поставленного самому реальному че-
ловеку.
Снятие этого противопоставления за-
ключается в том, чтобы в ближнем уз-
реть и вызвать к жизни дальнего чело-
века, идеал человека, но не в его аб-
страктном, а в его конкретном прелом-
лении. Говоря иными словами, это зна-
чит в ближнем увидеть идеал в его
конкретном выражении. При этом нуж-
но судить не только по явлениям,
как таковым, по поступкам, подверг-
шимся одобрению или неодобрению, а
от «явления» перейти к сущности чело-
века. Желание в ближнем, любимом,
близком увидеть любимый идеал и спо-
собствовать его созданию есть, по су-
ществу, возврат к общественной фун-
кции, но только очень высокого, бла-
городного порядка, не принижающий к
будничным функциям, делам, а возвы-
шающий. Здесь соединяются, сливают-
ся любовь к человеку и любовь к пра-
вому делу, любовь к человеку как бор-
цу за правое дело. Здесь соединяют-
ся конкретность личного и всеобщего,
общественное выступает в конкретно-
личностном преломлении и воплощении.
Каждый человек в конкретной ситуа-
ции со своей позиции видит мир и
относится к нему. Здесь любовь, как
утверждение другого человека, есть
утверждение конкретной, в человеке
воплощенной истины (добра).
В бесконечной мягкости и бесконеч-
ной требовательности любви проявляет-
ся особое творческое отношение к че-
ловеку, субъекту, поскольку оно спо-
собствует утверждению бытия человека
все более высокого плана, все большего
внутреннего богатства. В самой общей
форме это вообще характеризует отно-
шение к другому человеку: другой че-
ловек, будучи дан как объект, вызывает
к себе отношение как к субъекту, а
я для него — объект, которого он, в
свою очередь, принимает как субъ-
екта.
Отсюда обратимость этических чело-
веческих отношений. Поскольку чело-
век существует как человек только че-
рез свое отношение к другому челове-
ку, поскольку человечность человека
проявляется в его отношении к друго-
му, отношение к другому должно быть
таким же, как к самому себе. Говоря
точнее, отнесись к другому так, как ты
хочешь, чтобы он относился к тебе *.
Именно здесь в полной мере обнару-
живается человек как единичное су-
щество, сохраняющее свою единичность
и поднимающееся до уровня всеобщ-
ности.
Что же представляет собой, в отличие
от любви к человеку, любовь ко всему
живому, любовь к природе или, иначе,
что такое природа, которая является
объектом любви? Природа в своем от-
ношении к человеку выступает как
эстетическая категория, которая и
должна быть раскрыта в этом ее ка-
честве.
Рубинштейн С. Л. Проблемы общей психологии.
М., /973. С. 373—377
ПРИМЕЧАНИЯ К IV РАЗДЕЛУ
Виссарион Григорьевич Белинский (1811 —
1848) — русский литературный критик, публи-
цист, философ, революционный демократ.
«Сочинения Александра Пушкина, статья
восьмая» — работа опубликована в 1845 г.
«Взгляд на русскую литературу 1847 года» —
последний из ежегодных обзоров русской литера-
туры, регулярно публиковавшихся Белинским. В
отрывках, включенных в сборник, разбирается,
* В христианской концепции любви бога как
добра любовь выступает как отношение низшего
к высшему. Греческая концепция любви (эроса)
есть стремление низшего к высшему, более совер-
шенному. В августиновской, спинозовской кон-
цепциях развивается представление о совпадении
движения снизу вверх и сверху вниз, но только
никак не любовь равного к равному.
как проявляют себя в любви некоторые персона-
жи романа И. А. Гончарова «Обыкновенная ис-
тория».
Александр Иванович Герцен (1812—1870) —
русский писатель, философ, революционер.
«По поводу одной драмы» — статья из цикла
«Капризы и раздумья», опубликована в 1843 г.
Поводом для ее создания послужила драма
французских писателей Арну и Фурнье «Преступ-
ление, или Восемь лет старше».
1.	Вертер — герой романа Гёте «Страдания
молодого Вертера».
2.	Эдуард — один из персонажей драмы,
послужившей толчком для создания статьи Гер-
цена.
3.	Названы герои драм Ф. Шиллера «Раз-
бойники», «Валленштейн», «Вильгельм Телль».
4.	Герцен говорит о статье немецкого эстети-
ка Рётшера «Родственные натуры» Гёте в их
всемирном значении, рассматриваемые с точ-
ки зрения нравственности».
5.	Швейцарский врач С. Тиссо издал книгу
«Онанизм».
6.	Не совсем точная цитата из Евангелия от
Луки.
7.	Имеется в виду французская писательни-
ца Жорж Санд.
8.	Героиня пьесы Бомарше «Севильский ци-
рюльник».
9.	/7. Брантом (1540—1614) —французский
придворный, оставивший чрезвычайно интересные
мемуары.
10.	Griibebeien — раздумья; напомню читате-
лю, что статья принадлежит к циклу «Капризы
и раздумья».
11.	Тогенбург — герой баллады Ф. Шиллера
«Рыцарь Тогенбург».
Николай Владимирович Станкевич (1813—
1846) — русский общественный деятель, фило-
соф, поэт.
«Моя метафизика» написана в 1833 г. Это
произведение должно было, по-видимому, стать
началом серии философских писем.
Петр Лаврович Лавров (1823—1900) — рус-
ский философ, социолог и публицист, один из
идеологов революционного народничества. «Очер-
ки вопросов практической философии» были опуб-
ликованы в 1859 г. «Исторические письма» — в
1868—1869 гг.
1. Шекеры — прозвище религиозной секты
(«трясуны»), возникшей в XVIII в. во Франции,
затем получившей некоторое распространение в
XVIII—XIX вв. в Англии и США. В секте был
запрещен брак, во главе ее стояли женщины-
пророчицы.
Лев Николаевич Толстой (1828—1910) —ве-
ликий русский писатель, создатель своеобраз-
ного философского учения.
«Послесловие к «Крейцеровой сонате» появи-
лось в 1890 г. Оно должно было, по замыслу
автора, объяснить его взгляды на брак, любовь
и половое общение, нашедшие выражение в опуб-
ликованном в том же году (а до публикации
широко распространявшемся в списках) рассказе
«Крейцерова соната».
Николай Гаврилович Чернышевский (1828—
1889) — русский революционер-демократ, писа-
тель, философ, литературный критик.
Письмо Чернышевским написано 1 марта
1878 г. из г. Вилюйска сыновьям Александру и
Михаилу.
«Очерк научных понятий по некоторым вопро-
сам всеобщей истории» — цикл работ, появивших-
ся как вступительные статьи к последним томам
переведенной Н. Г. Чернышевским «Всеобщей
истории» немецкого ученого Георга Вебера.
Иван Михайлович Сеченов (1829—1905) —
русский мыслитель, естествоиспытатель, физио-
лог, исследователь проблем психологии, теории
познания, методологии науки.
Книга «Рефлексы головного мозга», опубли-
кованная в 1863 г., излагает учение о мозговых
механизмах сознания и воли.
Илья Ильич Мечников (1845—1916) —рус-
ский мыслитель, биолог, патолог.
Книга «Этюды оптимизма» опубликована в
1907 г.
Владимир Сергеевич Соловьев (1853—
1900) — русский философ, поэт, публицист и кри-
тик.
Трактат «Смысл любви» появился в 1892—
1894 гг.
1.	«Гот еврей» и далее — цитируется книга
Бытия, часть Ветхого завета.
2.	В. С. Соловьев — автор статей «Веданта»
и «Индийская философия» в Энциклопедическом
словаре Брокгауза и Ефрона.
3.	Фон Грюнвалиус — герой «Немецкой бал-
лады» Козьмы Пруткова, пародировавшей бал-
ладу Шиллера «Рыцарь Тогенбург».
4.	«Вечноженственное» — из «Фауста» Гёте.
5.	Из стихотворения Пушкина «Жил на свете
рыцарь бедный...».
6.	«Прологом на небе» открывается «Фауст»
Гёте.
7.	«Глубочайший мыслитель древнего ми-
ра» — Гераклит.
8.	«В день, когда...» — из книги Бытия. «Тай-
на сия велика есть...» — из Послания апостола
Павла к Ефесянам.
9.	В. С. Соловьев вспоминает термины из
диалога Платона «Пир».
10.	Из стихотворения А. А. Фета «Alter ego».
11.	Из стихотворения А. А. Фета «Измучен
жизнью, коварством надежды».
12.	Из стихотворения А. А. Фета «Поэтам».
Василий Васильевич Розанов (1856—1919) —
русский писатель, публицист и философ.
Статья «Афродита и Гермес» опубликована в
1909 г.
1. Нинон де Ланкло (1616—1706) — фран-
цузская куртизанка, известная, в частности, и
широким литературным и научным кругозором;
Аспазия (470 — после 428 до н. э.) — афинская
гетера, отличавшаяся красотой и образован-
ностью, стала женой знаменитого афинского го-
сударственного деятеля Перикла.
«Опавшие листья» — книга эссеистско-днев-
никовой прозы, опубликована в 1913—1915 гг.
Лев Шестов (псевдоним Льва Исааковича
Шварцмана) (1866—1938) —философ и писа-
тель, с 1920 г.— в эмиграции.
«Апофеоз беспочвенности» вышел в 1911 г.
Михаил Осипович Гершензон (1869—1925) —
историк русской литературы и общественной мыс-
ли, философ.
Книга «Тройственный образ совершенства»
опубликована в 1918 г.
Николай Александрович Бердяев (1874—
1948) — русский философ, в 1922 г. был выслан из
РСФСР за рубеж.
320
Книга «О рабстве и свободе человека (Опыт
персоналистической философии)» создавалась в
20—30-х гг.
Персоналистическая философия (персона-
лизм) — течение, признающее первичной твор-
ческой реальностью и высшей духовной цен-
ностью личность, мир же — проявлением твор-
ческой активности верховной личности — бога.
Начало это течение формироваться в конце
XIX в. в России и США.
I. М. Шелер (1874—1928) — немецкий фи-
лософ, в конце жизни был близок к одному из
вариантов персонализма.
Сергей Леонидович Рубинштейн (1889—
1960) — советский психолог и философ. «Че-
ловек и мир» — посмертно опубликованная рабо-
та ученого.
1.	«Онтологическом» содержании» — онтоло-
гия исследует всеобщие основы, принципы бы-
тия, его структуры и закономерностей.
V. восток
Небогато представлена в сборнике
восточная философия любви, отрывки
из произведений двух современников —
Ибн Сины и Ибн Хазма, живших на
противоположных концах широко рас-
кинувшегося мусульманского мира — в
Средней Азии и Испании, и отрывки
из работ двух видных индийских мыс-
лителей. Что же, в Китае и Японии,
например, не было своей философии
любви? На этот вопрос приходится от-
ветить так. В философской литературе
Дальнего Востока любовь занимает
чрезвычайно важное место, но это лю-
бовь к ближнему, любовь к миропо-
рядку, любовь сыновняя и — шире —
семейная, а вот половая любовь, как
страсть, управляющая поступками че-
ловека, играющая виднейшую роль в
формировании этики, эстетики и т. п.,
занимала мыслителей Китая, Кореи,
Японии в несравненно меньшей сте-
пени. Может быть, это объяснимо той
особой ролью, которую играло в тра-
диционном мировоззрении этих стран
почитание и даже культ старших в
семье — отца, матери и более отдален-
ных предков.
Кроме того, составитель оказался
связан тем обстоятельством, что лишь
сравнительно небольшая часть фи-
лософского наследия Востока переведе-
на до сих пор на русский язык.
Такое положение со временем должно
исправиться, и это, надеюсь, отразит-
ся и на составе аналогичных темати-
ческих сборников. Пока же настоящий
раздел предлагает читателю, по сущест-
ву, лишь примеры, по которым в какой-
то степени можно судить о своеобра-
зии подхода к любви на Востоке.
С. Б. Серебряков, опубликовавший в
своем переводе трактат Ибн Сины о
любви, подчеркивает, что до этого
мыслителя господствовали воззрения,
согласно которым следует подавлять
низшие силы души для того, чтобы
достичь максимального развития выс-
ших сил и избавиться от пагубного вли-
яния низменных потребностей: «Пожа-
луй, величайшая заслуга Ибн Сины
состоит именно в том, что он освобо-
дил человека от этого пути, неизбеж-
но ведущего к крайнему аскетизму, по-
казав, что разные части и силы души
находятся в гармоническом отношении
друг к другу, составляя иерархию».
Ибн Сина восстановил и права фило-
софов на воспевание красоты, доказав,
что созерцание ее облагораживает. Его
авторитет на Востоке, да и на Западе
был так велик, что уже само обраще-
ние философа к анализу любви сыгра-
ло немаловажную роль. Причем при
всем своеобразии и исламской филосо-
фии, и самого Ибн Сины нетрудно уви-
деть в его концепциях влияние древних
греков, особенно Аристотеля.
Ибн Хазм куда в меньшей степени
философ, чем его среднеазиатский стар-
ший современник и единоверец. И книга
его представляет собой нечто среднее
между художественным произведением
и этико-психологическим трактатом;
пожалуй, ее можно сблизить в этом от-
ношении с появившейся примерно де-
вятью столетиями позже книгой Стен-
даля «О любви». Замечу еще, что вни-
мание к конкретным ситуациям, попыт-
ки осмыслить житейские истории, опора
на личные наблюдения делают Ибн Хаз-
ма в философии любви предшественни-
ком французских писателей-моралистов
XVI—XVIII веков, от Монтеня до Во-
венарга и Шамфора.
И даже отношение Ибн-Хазма к люб-
ви и женщине напоминает позиции этих
моралистов: средневековый арабский
писатель не склонен рыцарски прекло-
няться перед дамой в духе его север-
ных соседей и современников — труба-
дуров Прованса, он не вносит в любовь
мистических нот, в то же время жен-
щина для него отнюдь не заслуживает
и высокомерного пренебрежения; ан-
далузский горожанин задолго до запад-
322
ноевропейских буржуазных мыслителей
сумел, не отказываясь от традиционных
мусульманских представлений о добро-
детели и достойном поведении, под-
няться до таких взглядов на любовь,
которые станут действительно вЛйя-
тельными лишь через века после Ибн
Хазма.
Что касается представленных в раз-
деле индийских мыслителей, то специ-
фика Индии, страны-континента, как
мне кажется, отразилась в приведен-
ных отрывках не только образами древ-
них мифологии и эпоса, но и особым
строем мысли.
ИБН СИНА (АВИЦЕННА)
Из «Трактата
о любви верховного шейха,
да святится душа его»
2.	Животная душа в человеке может
отдельно [сама по себе] совершать и
претерпевать действия, такие, как ощу-
щение, воображение, половое сношение,
агрессивность и воинственность. Одна-
ко, вследствие того что [животная ду-
ша человека] обретает некоторое бла-
городство из-за соседства с душой
разумной, она выполняет такие дейст-
вия более благородно и утонченно, и //
поэтому в предметах чувственного вос-
приятия ее привлекает то, что обладает
лучшей природной смесью и более пра-
вильным и соразмерным строением,—
то, на что другие животные не обраща-
ют внимания, не говоря о том, что они
ими не интересуются.
Человек применяет также силу во-
ображения к изящным и прекрасным
вещам так, что [действие его вообра-
жения] почти уподобляется [дейст-
вию] чистого разума. Равным образом
в действиях, вызванных [силой] гнева,
чтобы угодить обладателям красоты, со-
вершенства, гармонии и очарования,
он пускается на всевозможные уловки,
облегчающие ему достижение превос-
ходства и победы.
Иногда [человеческие действия] явно
основаны на соучастии разумной и жи-
вотной [души], как это [бывает], на-
пример, когда разумная сила [челове-
ка] использует его силу ощущения,
чтобы путем индукции вывести универ-
салии из единичных предметов. Точно
так же в своих размышлениях он обра-
щается к силе воображения, достигая
таким путем своей цели в отношении
умопостигаемых предметов. Равным об-
разом он заставляет стремящуюся силу
вопреки ее собственной цели, состоя-
щей в удовольствии, подражать Перво-
причине в сохранении видов, и особен-
но лучшего из них — вида человеческо-
го, как он заставляет ее [стремиться]
к еде и питью не как попало, а
наилучшим образом, и не ради одного
только удовольствия, а для того, чтобы
помочь природе, призванной сохранить
особь лучшего вида, т. е. человеческий
индивид. Равным образом он поднимает
силу гнева на сражение с богатырями
или на битву, чтобы отогнать (врага)
от добродетельного города или благо-
честивого народа. От него могут исхо-
дить и действия, проистекающие из недр
его разумной силы, такие, как созерца-
ние умопостигаемых предметов, стрем-
ление к [возвышенным] целям, любовь
к будущей жизни и соседству Милости-
вого [Аллаха].
3.	В каждом из божественных поста-
новлений есть некое благо, и к каждому
из этих благ стремятся. Однако //
мирские блага таковы, что выбор их мо-
жет повредить более возвышенному
благу. Так, общепризнано, что следует
избегать простого и беспорядочного
наслаждения жизнью [хотя само по се-
бе оно может быть желательно], ибо
оно может повредить чему-то еще более
желательному, а именно обилию бо-
гатств или достатку. Вот другой при-
мер, взятый из [науки] о пользе для
тел: желательно и полезно выпить
укию 1 опиума, чтобы прекратить кро-
вотечение из носу, но от этого следует
отказаться из-за вреда, который это
нанесет чему-то более желательному, а
именно здоровью и вообще жизни. Та-
ким же образом вещи, присущие жи-
вотной душе, когда они обнаруживают-
ся в избытке у неразумного живот-
ного, считаются не злом, а скорее
достоинством его сил; но ввиду зла,
причиняемого ими разумной силе, как
мы на то указали в трактате, озаглав-
ленном «Подарок» («ат-Тухфа»), они
рассматриваются у человека как недос-
таток. И следует отворачиваться и бе-
жать от них.
4.	Как разумная, так и животная
душа — последняя по причине близости
к первой — всегда любят то, что строй-
но, гармонично и соразмерно, как, на-
пример, гармоничные звуки, хорошо со-
четающиеся друг с другом вкусовые
качества различных блюд и т. п. Но
если в животной душе это вызвано
природой, то у разумной души это про-
истекает из того, что она предраспо-
ложена [к этому] созерцанием идей,
возвышающихся над природой, и знает:
все, что близко к Первому Объекту
любви, то более стройно и соразмерно,
а то, что следует непосредственно за
Ним, достигает большей степени единст-
ва и связанных с ним качеств, таких,
как гармония и согласованность; тогда
как, напротив, что удалено от Него,
то ближе к множественности и связан-
ным с нею качествам, таким, как // дис-
гармония и несогласованность, как это
разъяснили метафизики. Всегда, когда
разумная душа достигает обладания
чем-то стройным, она созерцает это
нетерпеливым взором.
Поскольку эти предпосылки установ-
лены, мы говорим: одно из свойств ра-
зумного [существа] — то, что оно лю-
бит красивую внешность у людей, и это
иногда рассматривается как изящество
и молодость. Такое свойство либо при-
суще [одной только] животной силе,
либо [является результатом] соучастия
[разумной и животной сил]. Если бы
оно было присуще [только] животной
силе, то разумные люди не считали
бы это изяществом и молодостью. Ибо
истинно, что, когда человек испытывает
устремления, [свойственные] животной
[душе], по-животному, он впадает в
порок и вредит разумной душе. Это
не присуще разумной душе, ибо при-
надлежностями ее работы являются
вечные умопостигаемые предметы, а не
преходящие чувственно воспринима-
емые единичные вещи. Этот [вид люб-
ви] , следовательно, вытекает из соучас-
тия [упомянутых двух сил].
Это можно объяснить и другим спо-
собом: если человек любит прекрас-
ный образ ради животного удоволь-
ствия, то заслуживает порицания, даже
осуждения и обвинения в грехе; таковы,
например, те, кто предаются содомско-
му греху, и вообще порочные люди.
Но если человек любит миловидный об-
раз умозрительно, то, как мы уже объяс-
нили, это следует считать средством
возвышения и приближения к благу,
поскольку он испытывает более близкое
воздействие Первоисточника [всякого]
Влияния и Чистого Объекта любви и
более подобен возвышенным, благород-
ным вещам. А это делает его достой-
ным того, чтобы быть изящным и мило
молодым. По этой причине не бывает
так, чтобы сердца проницательных лю-
дей из числа тех, что обладают острым
умом и философским мышлением и не
следуют за теми, кто выдвигает жад-
ные и скупые требования, не были за-
няты тем или иным прекрасным челове-
ческим образом. Ибо человек, имея неч-
то сверх того совершенства, которое
свойственно человечеству (поскольку он
существует, обладая совершенством
гармоничного облика, // приобретенно-
го из стройности и гармоничности при-
роды и из проявления божественного
воздействия), более всего достоин полу-
чения того, что скрыто в плоде сердца
и составляет чистоту любви. Поэтому и
говорит пророк: — да благословит его
Аллах и да приветствует! — «Ищи
удовлетворения твоих потребностей у
обладающих прекрасным лицом», же-
лая этим сказать, что красивый образ
бывает только при хорошем природном
составе и что совершенная гармония
и состав придают [человеку] приятные
черты и милые качества. Иногда, одна-
ко, случается, что человек с безобраз-
ным обликом прекрасен по своим внут-
ренним качествам. Для этого возможны
два объяснения: либо безобразие обли-
ка вызвано не внутренним недостатком
в гармонии первоначального [природ-
ного] состава, а какой-то внешней,
привходящей порчей; либо же красота
черт вызвана не природой, а привыч-
кой. Равным образом бывает так,
что человек с красивым обликом бе-
зобразен чертами [своего характера].
Этому также можно дать два объясне-
ния: либо уродство в чертах [харак-
тера] возникает привходящим образом
вместе с чем-то, привходящим в приро-
ду после закрепления состава, либо оно
возникает из-за сильной привычки.
Любовь к прекрасному облику сопро-
вождается тремя желаниями: 1) об-
нять, 2) целовать и 3) сочетаться.
Что касается третьего желания, то
при его [появлении] выясняется, что
оно присуще только животной душе, что
доля ее в этом велика и что она выс-
тупает здесь не как средство, а как
участница, более того — как [участни-
ца] , пользующаяся [средством]. //
Дело это отвратительно, но и разумная
любовь может не быть чистой, если жи-
324
вотная сила ей всецело не подчиняется.
Поэтому в желании сочетаться лучше
подозревать любящего, который соблаз-
няет предмет своей любви ради одного
этого, если только его потребность не
носит разумного характера, т. е. если он
не помышляет о воспроизведении себе
подобного. А это невозможно для муж-
чины: для женщины же, которой это
запрещено шариатом, это мерзко. По-
этому такой вид любви допустим и мо-
жет быть одобрен только в отношении
мужчины, который сочетается со своей
женой или невольницей.
Что касается объятий и поцелуев,
то сами по себе они не заслуживают
осуждения, если их цель состоит в сбли-
жении и соединении, поскольку душа
желает достичь объекта своей любви
присущими ей чувствами осязания и
зрения. Поэтому она получает наслаж-
дение от объятия, стремится к тому,
чтобы дыхание начала психической де-
ятельности, каковым является сердце,
слилось со сходным дыханием в объек-
те любви и поэтому желает целовать
его. Однако объятия и поцелуи акци-
дентально вызывают такие порочные
страсти, которых следует остерегаться,
если только нет уверенности в том, что
те, кто ими охвачены, [способны] пода-
вить их и быть вне подозрения. Поэтому
нельзя упрекать, когда целуют детей,
хотя в принципе это может быть под-
вергнуто такому же подозрению, пос-
кольку цель поцелуев — сближение и
соединение, но [в данном] случае они
не [сопровождаются] порочными и гре-
ховными [помыслами].
Кто исполнен такой любви, тот молод
и изящен, а [сама] эта любовь — изя-
щество и молодость.
Трактат ибн Сины (Авиценны) о любви.
Тбилиси, 1976. С. 56—60
Из «Ожерелья голубки»
СЛОВО О ПРИРОДЕ ЛЮБВИ
Любовь — да возвеличит тебя Ал-
лах! — поначалу шутка, но в конце —
дело важное. Ее свойства слишком тон-
ки по своей возвышенности, чтобы их
описать, и нельзя постигнуть ее истин-
ной сущности иначе как с трудом. Лю-
бовь не порицается религией и не воз-
браняется божественным законом, ибо
сердца в руках Аллаха, великого,
славного, и среди прямо ведомых ха-
лифов и правоверных имамов любили
многие. Из них у нас в Андалусии
были Абд ар-Рахман ибн Муавия, лю-
бивший Даджа, и аль-Хакам ибн Хи-
шам, и Абд ар-Рахман ибн аль-Хакам,
страсть которого к Таруб, матери его
сына Абдаллаха, знаменитее солнца, и
Мухаммад ибн Абд ар-Рахман, чье дело
с Газлан, матерью его сыновей, Осма-
на, аль-Касима и аль-Мутаррифа, из-
вестно, и аль-Хакам аль-Мустансир,
очарованный Субх, матерью Хишама
аль-Муайяда-биллаха,— да будет Ал-
лах доволен им и ими всеми! — и от-
казывавшийся иметь детей от другой
женщины. Подобное этому многочис-
ленно, и, если бы исполнение долга пе-
ред правителями не было для мусуль-
ман обязательно и нам не следовало
бы передавать из рассказов о них лишь
то, в чем заключаются рассудитель-
ность и оживление веры, тогда как лю-
бовь нечто такое, для чего они уединя-
лись во дворах со своими женами,
и нам не подобает об этом рассказы-
вать,— я, наверное, сообщил бы немало
сведений о них в этом роде.
Что же касается их великих мужей
и столпов их правления, то любивших
среди них больше, чем можно счесть,
и самое новое из этого, чему мы были
свидетелями вчера,— увлечение аль-
Музаффара ибн Абд аль-Малика ибн
Абу Амира дочерью одного торговца
сыром, Вахид, любовь к которой даже
побудила его на ней жениться. Эта та
самая, кого взял в жены, после гибе-
ли Амиридов, вазир Абдаллах ибн Мас-
лама; потом, когда его убили, на ней
женился один из главарей берберов.
Вот нечто похожее на это. Абуль-
Айш ибн Маймун аль-Кураши аль-
Хусейни рассказывал, что Низар ибн
Маадд, правитель Египта, увидел свое-
го сына Мансура ибн Низара — того,
что принял после него власть и притя-
зал на божественность,— лишь через
долгое время после его рождения, под-
чиняясь речам невольницы, которую он
сильно любил. И при этом у него не было
мужского потомства и никого, кто бы
унаследовал его власть и оживил бы
память о нем, кроме Мансура!
Среди праведников и законоведов
минувших веков и древних времен есть
такие, о ком их стихи избавляют от
нужды говорить. Рассказов об Убайдал-
лахе ибн Абдаллахе ибн Утбе ибн
Масуде и его стихов передают доста-
точно, а он был одним из семи факи-
хов Медины.
Среди фетв Ибн Аббаса — да будет
доволен им Аллах!—дошла одна, а
других уже не нужно, ибо в ней он го-
ворит, что за того, кто убит любовью,
не надобна ни плата за его кровь, ни
отмщение.
Люди не согласны относительно при-
роды любви и говорят об этом долго,
затягивая речи; я же придерживаюсь
мнения, что причина любви — соедине-
ние в их основной возвышенной стихии
частиц души, разделенных в здешней
природе. Но это не потому, что души —
разведенные сферы, как говорит Му-
хаммад ибн Дауд — да помилует его
Аллах! — со слов некоего философа, а
вследствие однородности их сил в оби-
талище вышнего мира и близости их
по образу состава. Мы знаем, что тай-
на смешения и разделения среди тва-
рей — лишь в соединении и разъедине-
нии, и сходное обычно призывает сход-
ное, и подобное доверяется подобному.
Однородности присущи ощутительное
действие и видимое влияние; взаимная
неприязнь противоположностей, сог-
ласие между подобными и влечение к
похожему обнаруживаются между на-
ми,— так как же не быть этому в ду-
ше, когда ее мир, мир чистый и лег-
кий, и сущность ее стремятся ввысь
и уравновешены; и в основе своей
она приспособлена к восприятию согла-
сия и склонности, и расположения и
отчуждения, и страсти и неприязни.
Все это известно, так как прояв-
ляется при различных обстоятельствах
в поведении человека, и человек до-
веряется своей душе, а Аллах, великий
и славный, говорит: «Он тот, кто сотво-
рил все из единой души и сотворил
из нее ей пару, чтобы она доверилась
ей». И он выставил основанием доверия
то, что пара для души возникла из
нее же.
А будь причиной любви красота те-
лесного образа, конечно, не был бы
сочтен прекрасным менее красивый об-
раз. Мы часто находим людей, которые
предпочитают более низкого, зная пре-
восходство других, но не находя от
него спасения своему сердцу.
А если бы любовь возникала из-за
соответствия качеств, человек бы, ко-
нечно, не любил тех, кто ему не помо-
гает и не соответствует; поэтому мы
знаем, что она пребывает в самой сущ-
ности душ. Но нередко любовь возника-
ет вследствие какой-нибудь причины —
эта любовь исчезает с исчезновением
причины ее, и тот, кто тебя любит из-за
дела, отворачивается, когда оно окон-
чено.
Я говорю об этом:
Как подлинное бытие, моя неизменна любовь,
Которая в сердце моем навеки достигла
предела.
Желаньем любовь рождена; не ведает
в мире никто,
Откуда возникла любовь и как она мной
завладела.
Навек сохраняется то, что внешних причин
лишено;
Подобный закон для души действителен, как
и для тела.
А что происходит извне, то вскоре на убыль
пойдет,
Когда полнота бытия в истоке своем
оскудела.
Эти слова подкрепляются и тем, что,
как мы знаем, любовь бывает многих
видов, и наиболее достойный из них —
любовь двух любящих ради Аллаха,
великого, славного: либо из-за усердия
в труде, либо из-за согласия в основах
веры и толка, либо из-за преимущества
знаний, которыми одарен человек. Бы-
вает любовь родственная, любовь из-за
дружбы или общности стремлений, лю-
бовь из-за товарищества и знакомства,
любовь из-за благодеяния, которую
питает человек к своему другу, любовь
из жадности к сану любимого, любовь
двух любящих из-за тайны, которую они
оба знают и должны скрывать, любовь
ради того, чтобы достичь наслаждения
и удовлетворить желание, и любовь по
влечению, которой нет причины, кроме
упомянутой нами связи душ. Все эти
виды любви прекращаются с прекраще-
нием их причин, увеличиваются с их уве-
личением, уменьшаются с их умень-
шением, укрепляются с их приближени-
ем и ослабевают с их отдалением,
кроме любви по истинному влечению,
овладевающей душой,— это та любовь,
которой нет конца иначе как со смертью.
Поистине, ты часто найдешь человека,
утешившегося, по его словам, и достиг-
шего предельных лет, который, когда ты
напомнишь ему, вспоминает, и веселеет,
и молодеет, и возвращается к нему
волнение, и поднимается в нем печаль.
Ни при одном из упомянутых видов
326
юбви не бывают так заняты мысли и
е возникает такого помрачения ума,
еспокойства, изменения врожденных
войств и перемены природных качеств,
похудания, и вздохов, и прочих приз-
аков тоски, как при любви по влече-
ию; этим подтверждается, что такая
юбовь — духовное предпочтение и
лияние душ. А если кто скажет: «Будь
то так, любовь между двумя душами
азделялась бы поровну, ибо обе части
авно участвуют в единении и доля
х в нем одна», то в ответ на это
1Ы скажем: «Вот, клянусь жизнью, пра-
ильное возражение, но только душа то-
о, кто не любит любящего, со всех сто-
он закрыта какими-нибудь скрыва-
>щими явлениями и охватывающими ее
авесами земных свойств, и она не
увствует той своей части, которая была
ней близка, прежде чем она опуёти-
ась туда, где находится; а если бы
>на освободилась, то, конечно, обе час-
и были бы равны в единении и в
юбви». Душа же любящего свободна,
она знает, где то, что разделяло с нею
лизость, и стремится к нему, и направ-
яется, и ищет его, жаждая с ним встре-
и и привлекая его, если может.
Это подобно магниту и железу. Сила
ещества магнита, связанная с силой
еществ железа, не обладает достаточ-
ой самостоятельностью и способ-
остью к выделению, чтобы устремиться
железу, хотя оно с нею однородно и
ринадлежит к ее стихии. Но сила же-
еза, так как она велика, устремляет-
я к своему подобию, ибо движение
сегда исходит от более сильного, а сила
<елеза свободна по существу и не за-
ержана никаким препятствием, и она
щет то, что с ней сходно, и предается
му и к нему спешит по природе и по
еобходимости, а не добровольно и
реднамеренно. Когда же ты возьмешь
<елезо в руку, оно не устремляется, так
ак его силы тоже недостаточно, что-
ы одолеть то, что его держит, если оно
ильнее. А если частиц железа много,
ни становятся заняты друг другом и
довлетворяются подобными себе, не
ща малых долей своей силы, отдален-
ой от них. Когда же велико тело маг-
ита и его силы становятся равны всей
иле тела железа, оно возвращается к
воему обычному состоянию.
Так же и огонь в камне — нельзя
бнаружить силы огня, стремящейся к
ближению и призывающей свои части-
цы, где-либо находящиеся, иначе как
высекая огонь и сблизив два тела пос-
редством прижатия и ударов их друг о
друга,— без этого сила огня продолжа-
ет таиться в своем камне, не проявляясь
и не обнаруживаясь.
На это указывает еще и то, что ты
не найдешь двух влюбленных, между
которыми не было бы сходства и соот-
ветствия природных качеств; это необ-
ходимо должно быть, хотя бы в неболь-
шой степени, и, чем больше похожих
черт, тем более увеличивается сходство
и крепнет любовь. Посмотри — и уви-
дишь это воочию.
Это подкрепляется словом посланни-
ка Аллаха — да благословит его Аллах
и да приветствует! — «Души — собран-
ные войска. Те из них, что узнают друг
друга, сходятся, а те, что не узнают,
расходятся» — и еще изречением, пере-
даваемым со слов одного из праведни-
ков: «Души правоверных узнают друг
друга».
Поэтому-то и огорчился Букрат, ког-
да ему описали человека, наделенного
недостатками, который его любил, и,
когда с ним заговорили об этом, он
сказал: «Этот человек полюбил меня
лишь потому, что я ему соответствую
в некоторых его качествах».
Ифлатун рассказывает, что один из
царей несправедливо заключил его в
тюрьму, и он до тех пор приводил
доказательства в свою защиту, пока не
стала ясна его невиновность и царь не
понял, что он к нему несправедлив.
И тогда его вазир, который взялся пе-
редавать ему слова Ифлатуна, сказал
ему: «О царь, тебе стало ясно, что он
невиновен,— что же тебе до него?» И
царь ответил: «Клянусь жизнью, мне
нет к нему пути, но только я чувствую
в своей душе тяжесть и не знаю, от-
чего она». И эти слова передали Иф-
латуну, и тот сказал: «И мне стало нуж-
но отыскать в своей душе и качествах
что-нибудь сходное с его душой и ка-
чествами, чтобы противопоставить это
ему. И я рассмотрел качества царя
и увидел, что он любит справедливость
и не терпит несправедливости; такое же
качество я различил и в себе, и едва я
привел в движение это соответствие
и противопоставил его душе это качест-
во, которое было в моей душе, как царь
сказал своему вазиру: «Рассеялось то,
что было в моей душе из-за Ифлату-
на» — и приказал меня отпустить.
Что же касается причины того, что
любовь постоянно, в большинстве слу-
чаев возникает из-за красивой внешнос-
ти, то ясно, что душа прекрасна, и
увлекается всем прекрасным, и питает
склонность к совершенным образам. И,
увидев какой-нибудь из них, душа начи-
нает к нему приглядываться и, если раз-
личит за внешностью что-нибудь с со-
бою сходное, вступает с ним в соедине-
ние, и возникает настоящая и подлин-
ная любовь. Если же душа не различает
за внешностью ничего с собою сходного,
то любовь не переходит пределов внеш-
ности, а это и есть страсть. И поистине,
внешность дивным образом соединяет
отдаленные частицы души!
Я читал в первой книге Торы, что
пророк Якуб — да будет с ним мир! —
в те дни, когда он пас скот Лабана, сво-
его дяди по матери, вместо приданого
за его дочь условился с ним о разде-
ле приплода, и все одноцветные должны
были быть Якубу, а все пестрые — Ла-
бану. И Якуб — да будет с ним мир! —
брал древесные ветки и половину их
очищал, а половину оставлял, как бы-
ли, а потом он бросал их все в воду,
к которой приходил пить скот, и нароч-
но подсылал в это время к самцам
самок, годных для случки. И они при-
носили приплод не иначе как попо-
лам — половину одноцветными и поло-
вину пестрыми.
Про одного мудреца, что умел читать
по лицам, рассказывают, что к нему
принесли черного сына от двух белых.
Он посмотрел на черты мальчика и уви-
дел, что он от этих людей, несомненно,
и тогда он захотел, чтобы его постави-
ли на то место, где родители сходились.
И его привели в помещение, где было их
ложе, и он увидел на стене, против
взгляда женщины, изображение черно-
кожего и сказал отцу мальчика: «От
этого изображения пришел к тебе твой
сын».
Стихотворцы из диалектиков часто
пользуются этой мыслью в своих сти-
хах и, говоря с видимым вовне, обра-
щаются к познаваемому и скрытому.
Это часто встречается в стихах ан-Наз-
зама Ибрахима ибн Сайяра и других
диалектиков, и я скажу об этом стихот-
ворение, где есть такие строки:
Пока ведется на земле кровопролитная война,
Причина бегства и побед во всех сражениях
Влеченье наших пылких душ, о ты, одна<
жемчужина, к тебе,
Чья красота всегда в людском обличии
затаена.
Вперед бросаются войска, твой свет возвышенный
узрев
Перед собою вдалеке, хоть ночь беззвездная
темна.
Завороженных смельчаков ты в бегство
можешь обратить,
Когда появишься в тылу; и не твоя ли в том
вина?
И я говорю об этом:
Ты ангел или человек? Ответь же мне, молю
тебя,
Поскольку мысль моя давно бессилием
посрамлена.
Лик человеческий на вид, но я при этом
убежден,
Что тело сродно небесам, столь высока твоя
цена.
Благословен Создатель наш, так
соразмеривший черты
Своих творений, что тобой Вселенная
просветлена.
Не сомневаюсь я: ты дух, вернее,
несравненный дар
Прообраза, которым связь всех душ
предопределена.
Мы можем о тебе судить, поскольку можем
созерцать,
И драгоценнейшая суть явленьем
запечатлена.
Когда бы не твое лицо, пришлось бы нам
предположить,
Что сокровенный разум ты, а все земное —
пелена.
...К признакам любви относится и то,
что спешит к тому месту, где пребывает
любимая, и желание сесть вблизи от нее
и к ней приблизиться: любящий бро-
сает все занятия, если они препятст-
вуют ему увидеть любимую, пренебре-
гает всяким важным делом, заставляю-
щим с ней расстаться, и замедляет
шаги, уходя от нее. Об этом я скажу в
стихотворении:
Когда я иду от тебя, всегда замедляется шаг;
Так пленник на гибель идет, о прежней
тоскуя свободе.
Когда я к тебе тороплюсь, я рад бы
стремглав побежать,
Как месяц бежит в небесах на запад
при ясной погоде.
Когда я сижу близ тебя, мне трудно
подняться потом;
Недвижен я, словно звезда, недвижная
на небосводе.
328
К признакам любви относится также
и нетерпение, овладевающее влюблен-
ным, и его явный испуг, если он вне-
запно увидит любимую или та неожи-
данно появится. К ним же принадлежит
волнение, охватывающее влюбленного,
если он увидит кого-нибудь, кто похож
на любимую, или вдруг услышит имя
ее. Я скажу об этом отрывок, где есть
такие стихи:
Проходит в красном, ранит сердце взором
И кажется мне смертным приговором.
Ее наряд насквозь пропитан кровью,
Как будто бы окрашенный сафлором.
Еще признак любви: человек щедро
отдает все, что может, из того, в чем
раньше отказывал, словно это его ода-
рили и об его счастье стараются, и
все это для того, чтобы проявить свои
хорошие качества и вызвать к себе
внимание. Сколько скупых от того рас-
щедрилось, и угрюмых развеселилось,
и трусов расхрабрилось, сколько равно-
душных и неряшливых прибралось и
бедняков украсилось! Сколько людей
в летах омолодилось, сколько благо-
честивых сделалось бесстыдными и
сколько безупречных опозорилось!..
Все эти признаки бывают раньше, чем
загорится огонь любви, и запылает ее
пожар, и вспыхнет ее чуть льющий-
ся жар, и взлетит ее пламя. Когда же
любовь овладеет и схватит мертвой
хваткой, тогда увидишь ты тайные
беседы и явное пренебрежение ко
всем, кто присутствует, кроме люби-
мой.
У меня есть стихи, в которых я соб-
рал многие из этих признаков. Вот
часть их:
Когда говорят мне о ней, чарует меня
аромат,
Как будто бы я опьянен мечтою моею
хмельною;
И кто бы ни заговорил, я слышу лишь
голос ее,
Как будто шалунья моя всегда и повсюду
со мною.
И если меня призовет всесильный халиф ко
двору,
С любимой моей предпочту остаться любою
ценою.
Расставшись в отчаянье с ней, я тысячу раз
обернусь,
Так путник ступает едва ногою своею
больною.
Как будто я в бурю тону и вижу
спасительный брег,
А море уносит меня своей беспощадной
волною.
Пью воду вдали от нее, как будто глотаю
песок,
Как будто бы я обречен в пустыне палящему
зною.
И если ты спросишь меня, нельзя ли
достигнуть небес,
Отвечу, что путь к небесам совпал бы
с дорогой земною.
К числу признаков любви и свиде-
тельств ее, ясных для всякого, кто об-
ладает зрением, относится великая и
частая веселость влюбленных, которым
тесно в широком помещении, и то, что
один из них тянет к себе вещь, кото-
рую взял другой, и частые подмиги-
ванья украдкой, и стремление опе-
реться на любимую, и старание коснуть-
ся ее руки во время разговора и дот-
ронуться до видимых частей тела, и
желание допить оставшееся из сосуда,
отставленного любимою, ища то место,
которое касалось ее рта.
А есть среди них и.признаки, про-
тивоположные друг другу, и возни-
кают они по мере возникновения по-
водов и явлений, их вызывающих, и
причин, приводящих их в движение, и
мыслей, возбуждающих их. Противо-
положности сходны, и вещи, дойдя до
пределов взаимной противоположности
и остановившись у крайних границ
несходства, становятся похожими, по
могуществу Аллаха, великого, славно-
го, от которого заблуждаются умы. Вот
и снег, если долго держать его в руке,
производит действие огня, и ты ви-
дишь, что радость, когда перейдет меру,
убивает, и огорчение, когда перейдет
меру, убивает, и когда усилится и про-
длится смех, то из глаз начинают течь
слезы, и подобного в мире много. Мы
видим, что, когда влюбленные одина-
ково любят и их любовь крепко ут-
вердилась, учащаются между ними бес-
причинные приступы гнева, и умышлен-
ное противоречие в словах, и напад-
ки друг на друга из-за всякого малого
дела, и каждый из них наблюдает за
всяким словом, которое проронит дру-
гой, и толкует его не в том смысле —
все это для проверки, чтобы выяснить,
что думает каждый из них о другом.
И разница между этим и настоящей
неприязнью и несходством, которое по-
рождается ненавистью и взаимным
несогласием,— в быстром прощении.
Ты замечаешь, что влюбленные дос-
329
тигли пределов разногласия, и счи-
таешь, что даже у человека со спокой-
ной душою, свободного от ненависти,
оно исправится лишь через долгое вре-
мя, а у завистника не залечится никог-
да,— и немедленно после этого видишь
ты, что они вернулись к прекраснейшей
дружбе, и упреки остались безнаказан-
ными, и ушли разногласия, и обра-
тились влюбленные в этот же самый
миг к смеху и шуткам. Так бывает в
один час многократно, и, если ты ви-
дишь это между двумя людьми, пусть
не смущают тебя никакие сомнения,—
между ними скрытая тайна любви, и
пойми это, ибо этому уже невозможно
воспрепятствовать. Вот тебе правиль-
ная проверка и верная проба: такое
бывает только от одинаковой любви и
истинной дружбы, и я часто это видел.
Еще признак любви, когда ты ви-
дишь, что влюбленный стремится услы-
шать имя любимой и наслаждается
разговорами о ее делах, обращая их
в привычку. Ни от чего он никогда так
не оживляется, как от подобных раз-
говоров, и не удерживает его от них
опасение, что догадается слышащий и
поймет присутствующий его тайну.
Любовь к чему-нибудь делает тебя
слепым и глухим, и, если бы мог влюб-
ленный сделать так, чтобы в том мес-
те, где он находится, не было разгово-
ров ни о ком, кроме любимой, он, на-
верное, не ушел бы оттуда.
Тому, кто искренне любит, случается
приступить к трапезе, когда ему хочется
есть, но едва вспомнит он о любимой,
как от волнения кушанье становится
ему поперек горла и всегда застревает
у него в гортани. То же бывает и в
разговоре: влюбленный весело начи-
нает с тобою беседу, но является ему
мысль о том, кого он любит, и стано-
вится видна перемена в его разговоре,
и краткость в речах, и угрюмое мол-
чание, и понурый вид, и великая зам-
кнутость. И был он весел лицом и под-
вижен и делается грустным, расстроен-
ным, смущенным душой и медлитель-
ным, раздражаясь от одного слова и
тяготясь вопросами.
К признакам любви принадлежит и
тяга к одиночеству, и склонность к уеди-
нению, и похудание тела, без жара в
нем или боли, что мешает перемещать-
ся, двигаться и ходить. Это указание,
которое не лжет, и необманывающий
признак недуга, скрытого в душе.
Бессонница всегда была присуща
влюбленным, и стихотворцы часто опи-
сывали ее, говоря, что влюбленные —
пастухи звезд в бесконечности ночи, а
я говорю об этом, упоминая о сокры-
тии тайны и о том, что она узнается
по признакам:
Ненастная тьма в небесах, тяжелая тень
грозовая
Моим подражает слезам, безрадостный
дождь проливая.
Со мною наперсница-ночь тревогу мою
разделяет;
В ночи, как всегда, начеку бессонница
сторожевая.
Очей невозможно смежить, никак не
закроются веки;
Измученный, тщетно томлюсь, на скорый
рассвет уповая.
Смущая во мраке зарю, бессонница мною
владеет,
Моих сокровеннейших дум свидетельница
роковая.
Как звезды в глубокой ночи окутаны
мглистым покровом,
В нашествии сумрачных туч таятся,
незримо всплывая,
Так в сердце таится любовь, малейших
стыдясь проявлений,
И втайне стремится к тебе, мечта моя,
вечно живая.
О подобном же я скажу такие стихи:
Надлежит пасти мне ночью ясноокие стада
Звезд недвижных и подвижных
в беспредельной вышине.
Будто эта ночь и звезды — мрак, в котором
страсть моя
Все еще меня сжигает в ослепительном огне;
Будто страж я неусыпный в зеленеющем
саду,
Где среди травы нарциссы расцветают
при луне;
Битлимус бы многомудрый согласился, будь
он жив,
Что среди людей не сыщешь звездочетов,
равных мне.
Если вспоминают о чем-то, значит, не-
обходимо сравнить состояние влюблен-
ного с явлением природы или же ка-
ким-то предметом. Так в стихах, кото-
рые начинаются словами: «Будто эта
ночь и звезды...», я сравниваю с двумя
другими явлениями. Этому удивляют-
ся и приходят в восхищение, но у меня
есть стихи, где сравнения идут не дваж-
ды, а трижды и даже четырежды...
Я не знаю иной причины, почему жен-
щины так охотно соглашаются и идут
на все, чтобы помочь другим,— да по-
тому, что мысли их ничем не заполне-
330
ны, кроме как мыслями о любви, о сви-
даниях и встречах, о любовных сти-
хах и причинах любви с ее проявле-
ниями. У них нет дела, кроме этого,
и они не созданы ни для чего дру-
гого, тогда как мужчины всегда заня-
ты и озабочены наживой денег, службой
султану, стремлением к наукам, забо-
тами о семье, тяготами путешествий,
охотой, всевозможными ремеслами, ве-
дением войн, участием в смутах, пе-
ренесением опасностей и устроением
земель — все это уменьшает праздность
и отводит их от путей суеты и безде-
лия.
Я читал в жизнеописаниях царей
чернокожих, что владыки поручали
своих женщин верному человеку, и тот
задавал им работу (прясть пряжу),
которой они были заняты весь век, ибо
их цари говорят, что, когда женщи-
на остается без дела, она только тоскует
по мужчине и думает о близости с
ним...
ГЛАВА О ЕДИНЕНИИ
Одно из величайших благ любви —
единение. Это высокий удел, и великая
степень, и возвышенная ступень, и
счастливое предзнаменование! Это и об-
новленное бытие, и вечная радость,
и великая милость Аллаха! И если бы
не была земная жизнь обителью пре-
ходящей, полной испытаний и смут,
а рай — обителью воздаяния и безопас-
ности от дел порицаемых,— право, ска-
зали бы мы, что единение с любимой
и есть чистое блаженство, ничем не
замутненное, и радость без примеси,
с которой нет печали, и завершение
мечтаний, и предел надежд. Я испы-
тал наслаждения с их изменчивостью
и познал счастье во всем его разно-
образии, но ни милости у султана, ни
близость к нему, ни деньги, достав-
шиеся в прибыль, ни находка после
потери, ни возвращение после долго-
го отсутствия, ни безопасность после
страха не западают так в душу, как
единение; в особенности после долгих
отказов, когда наступила разлука, и
разгорелось из-за нее волнение, и
вспыхнуло пламя тоски, и запылал
огонь надежды. Ни растения, распус-
кающиеся, когда выпадет роса, ни
цветы, расцветающие, когда прорвутся
облака в час предрассветный, ни жур-
чание воды, что течет ко всевозможным
цветам, ни великолепие белых дворцов,
окруженных зелеными садами,— ничто
из этого не более прекрасно, чем сбли-
жение с любимой, качества которой
угодны Аллаху, свойства которой дос-
тохвальны, черты которой соответст-
вуют прекрасной красоте. Поистине,
делает это слабым язык речистых и бес-
сильно тут красноречие умеющих го-
ворить; восхищается этим разум и вос-
торгаются умы.
Средневековая андалузская проза.
М., 1985. С. 29—35, 38—41, 82, 93
РАБИНДРАНАТ ТАГОР
Из статьи «Прекрасное»
Воздержание — вот надежная осно-
ва. Оно предполагает здравый смысл,
силу, самоотречение, равно как и бес-
пощадную строгость. Оно, как божест-
во, одной рукой создает, другой раз-
рушает. Трудно научиться воздержа-
нию, но, если оно войдет в кровь и
плоть, его уже не искоренить; между
тем воздержание совершенно необхо-
димо для того, чтобы в полной мере
наслаждаться Прекрасным. Человек
несдержанный уподобляется ребенку:
еда у него попадает не столько в рот,
сколько на одежду и на пол. Погряз-
нув в наслаждениях, мы перестаем
ощущать всякое удовольствие.
Прекрасное — отнюдь не плод не-
обузданной игры фантазии. Никто не
поджигает дом, чтобы затеплить све-
тильник. Огонь надо поддерживать уме-
ло, иначе при первой небрежности он
вырвется на свободу. Сказанное можно
отнести и к желаниям. Пламя их не-
обходимо для восприятия Прекрасно-
го, но, если не держать его в узде, оно
может спалить Прекрасное. Так, срывая
цветок, мы губим его, а затем бросаем
в пыль.
Прекрасное часто находится там,
куда стремится наше неутоленное же-
лание. Плод хорош не только тем, что
полезен,— прекрасен его вкус, аромат,
вид. Конечно, проголодавшись, мы съе-
ли бы его, даже если бы он и не был
красив. Но как бы ни терзал нас голод,
мы оцениваем плод не только с точки
зрения его пользы, но и с точки зре-
ния эстетической. Прекрасное не вхо-
дит в необходимое — оно существует
сверх необходимого.
331
Как же на нас воздействует Прек-
красное? Оно ослабляет путы жела-
ния, связывающие наш дух, не дает ему
стать нашим единственным божеством.
Голод, ужасный, как богиня Дурга \
озаренная пламенем, приказывает нам:
«Ешь! В этом вся земная премудрость».
Но в тот же миг улыбающаяся Лак-
шми Прекрасного облегчает бремя не-
обходимости и притупляет остроту го-
лода. Замкнув необходимое в подвал,
она готовит пиршество радости в
верхних покоях.
В удовлетворении насущных потреб-
ностей есть что-то унизительное. Но
Прекрасное — выше необходимости, и
оно избавляет нас от этого чувства уни-
жения. Прекрасное вносит благородст-
во в чувство удовлетворения желаний.
Вот почему прежние необузданные
варвары ушли в прошлое, а их место
заняли люди, умеющие сдерживать
себя, вот почему те, кто повиновался
только велениям своей плоти, признали
над собой власть любви. Теперь, даже
голодные, мы не станем есть, как жи-
вотные. Мы должны соблюдать хоть
минимум пристойности, не то пропадет
аппетит. Потребность в еде не отпала,
но цивилизация смягчила ее. Мы уп-
рекаем детей: «Не ешь так жадно, об-
жора. Смотреть противно!»
Прекрасное удерживает наши же-
лания в определенных рамках. Бла-
годаря ему мы связаны с окружаю-
щим миром не только цепями необхо-
димости, но и узами высшей радости.
Цепи необходимости — символ нашего
угнетения, нашего рабства; узы выс-
шей радости — символ нашей свобо-
ды.
Итак, ясно, что Прекрасное учит воз-
держанности. Оно дает животворную
силу, помогающую побеждать плотские
влечения. Человек не откажется от не-
воздержанности как от зла, но его от-
толкнет ее безобразное обличье. Пре-
красное не только приобщает к куль-
туре, оно, как мы уже сказали, учит
сдерживать свои чувства, а сдержан-
ность помогает наслаждаться Пре-
красным. В душевных метаниях не оце-
нить Прекрасного. Истинную красоту
любви может познать только предан-
ная жена, но не блудница. Верность
в любви требует воздержания, но толь-
ко с помощью ее можно постичь сок-
ровенную прелесть любви. Что же про-
изойдет, если наша любовь к Пре-
красному будет лишена сдержанности,
присущей верной жене? Наша любовь
не сможет тогда постичь Прекрасное,
опьянение она примет за настоящую
радость, единственное, что могло бы
даровать ей прочное спокойствие, не
зависящее от перипетий судьбы, ос-
танется чуждым для нее. Подлинно
Прекрасное доступно только сдержан-
ному, оно скрыто от алчущего. Об-
жора не может оценить вкуса еды.
Царь Паушья молвил сыну мудреца
Уттанке2: «Войди во дворец, там ты
узришь царицу». Уттанка вошел, но не
увидел царицы. Только чистому душой
дано узреть Красоту. Уттанка же не
был чист.
Перед глазами у нас богиня красо-
ты и величия, царящая во вселенной,
но мы не увидим ее, если нечисты ду-
шой. Если мы утопаем в роскоши,
опьяняемся вином плотских желаний,
светлая владычица вселенной скрыта
от наших глаз.
Я не хочу проповедовать мораль. Хо-
чу только напомнить о радости, достав-
ляемой искусством тем, что англичане
называют «Art» *. Воздержание, учат
наши шастры, нужно не только для
того, чтобы вести праведную жизнь,
но и для собственного счастья. Счастье
дается только сдержанному. Хочешь,
чтобы твои желания сбылись, нау-
чись сдерживать их. Хочешь наслаж-
даться красотой, подави в себе жажду
наслаждений, сохраняй чистоту и спо-
койствие духа. Не умея обуздать же-
лание, мы ошибочно принимаем его
исполнение за постижение Прекрасно-
го. Цепляясь руками за духовное на-
чало, мы думаем, что завладели им.
Вот почему я утверждаю: воздержание
подготавливает нас к восприятию Прек-
расного...
«Могут ли в одном человеке ужи-
ваться способность к созданию Пре-
красного и несдержанность? — зададут
мне вопрос.— Ведь тигр и корова не
ходят к одному водопою».
«Да, они не ходят к одному водо-
пою — но только после того, как ста-
новятся взрослыми,— отвечу я.— Тиг-
ренок преспокойно играет с теленком.
Но взрослый тигр нападает на коро-
ву. Поэтому при его появлении она
обращается в бегство». Зрелое чув-
ство Прекрасного несовместимо с взры-
* Искусство.
вами страстей, несдержанностью жела-
ний. Между ними непримиримая враж-
да...
Необузданная страсть содержит в
себе нечто противное миру богов. Она
вступает в раздор с окружающим ми-
ром. Наш гнев, как и наша алчность,
видят всё в искаженном свете: малое
представляется им великим, великое —
малым, преходящее — вечным, вечное
же ускользает от их внимания. Объект,
на который направлена наша страсть,
вырастает до гигантских размеров,
заслоняя в наших глазах великие ис-
тины мира, заслоняя солнце, луну и
звезды. Так наша страсть приходит в
столкновение с божеством.
Представьте себе: перед вами река.
У каждой волны — свой гребень, но все
они текут к одному морю, и их сог-
ласный плеск сливается в единую пес-
ню. Одна волна не мешает другой.
Но вдруг где-то образуется завихре-
ние; бешено пляшущий водоворот пре-
граждает поток и даже тянет на дно.
Он не может остановиться и в то
же время не движется вперед.
Несдержанное желание вырывает
нас из естественного потока жизни
и заставляет вертеться на одном месте.
Наш дух начинает кружиться, как при-
вязанный, вокруг одной точки, стре-
мясь принести в жертву все, что у него
есть, и погубить все чужое. Кое-кто ви-
дит нечто прекрасное в таком безу-
мии. Мне кажется, что европейская
литература черпает свое вдохновение
в этом неистовом разгуле страстей,
бесплодных и неуемных. Но для нас
это не образец для подражания, а не-
достаток, даже извращение. Человек
с широким взглядом на вещи отме-
тает многое из того, что нравится
человеку с узким кругозором. Пья-
ному мнится, что он в райской оби-
тели, но, протрезвев, он поймет все без-
образие окружающего. Как бы ни пы-
лала в нас страсть, ее безобразие
тотчас обнаружится, едва она предста-
нет на фоне всего необъятного мира.
Человек, не умеющий трезво сопостав-
лять малое с великим, частное с целым,
принимает нездоровое возбуждение за
радость, уродство за прекрасное. Пре-
красное для своего понимания требует
душевного спокойствия. Его нельзя пос-
тичь без воздержания.
Лучшие из людей воплощают в себе
божественное Добро на земле; они зат-
рагивают глубочайшие тайники наших
сердец, которые без них так бы и оста-
лись непотревоженными. Вот почему
благородство принца, который покинул
царство ради своих подданных, про-
славляется во множестве стихов и
картин.
Здесь меня опять прервут скепти-
ки. «Вы начали с Прекрасного, а пе-
рескочили на мораль,— скажут они.—
Зачем смешивать эти два понятия?
Добро есть Добро, Прекрасное есть
Прекрасное. Красота и Добро воз-
действует по-разному, поэтому их и
называют разными словами. Добро
привлекает своей пользой, а чем нра-
вится Красота, мы и сами не знаем».
Тут я должен возразить: сказать,
что Добро есть Добро потому, что при-
носит пользу,— значит сказать далеко
не все. Истинное Добро не только удов-
летворяет нашу насущную потребность,
оно, кроме того, прекрасно и содер-
жит в себе неизъяснимую притягатель-
ную силу. Философы проповедуют свою
концепцию Блага, исходя из мировой
необходимости, поэты же раскрывают
его в облике Прекрасного.
Конечно, нельзя назвать Благо Пре-
красным лишь потому, что оно удов-
летворяет наши потребности. Рис, одеж-
да, зонтик, обувь — вещи, безусловно,
полезные, но они не вызывают у нас
трепета, который мы ощущаем пред
ликом Прекрасного. Но когда мы слу-
шаем рассказ о том, как Лакшмана
ушел в лес вместе с Рамой 4, в нашей
душе начинает звучать музыка, буд-
то кто-то незримыми перстами касает-
ся струн вины. Их преданность за-
служивает того, чтобы ее запечатлели
в бессмертных словах, в строках поэм.
И не только потому, что братская лю-
бовь полезна для общества, а потому,
что она прекрасна сама по себе. Между
Благом и окружающим миром сущест-
вует глубокая гармония, есть такая
скрытая связь между Благом и душа-
ми людей. Заметив полное соответст-
вие между Истиной и Благом, мы уже
не сомневаемся, что Благо прекрасно.
Прекрасно сострадание, прекрасно
милосердие, прекрасна любовь. Любовь
сравнивают со столепестковым лотосом,
с полной луною, она гармонична сама
по себе и в то же время полностью
гармонирует с миром окружающим. Она
гармонирует со вселенной, и вселен-
ная гармонирует с ней. В наших пу-
333
ранах5 Лакшми предстает не только
как богиня Красоты и Богатства,
но и как богиня Добра. Прекрасное —
это законченное выражение Добра.
Добро же — законченное выражение
Прекрасного.
В чем общность Добра и Пре-
красного? Мы уже говорили, что
Прекрасное выше необходимого. По-
этому мы считаем, что истинное богат-
ство — в Прекрасном. Освободившись
с его помощью от скудости корыстолю-
бия, мы находим истинную свободу в
любви.
Открытие Индии. М., 1987. С. 276—282
ДЖАДДУ КРИШНАМУРТИ
Из книги «Комментарии к жизни»
Использовать другого, чтобы удов-
летворить свои желания и обезопасить
себя,— не значит любить. В любви
не возникает желания обезопасить себя;
любовь — состояние уязвимости, един-
ственное, при котором невозможна от-
чужденность, вражда и ненависть. На
основе такой любви может быть обра-
зована семья, которая не будет замкну-
та на себе и обособлена от всего осталь-
ного.
Но мы не знаем такой любви.
Важно понять ход своих мыслей.
Внутреннее желание безопасности вы-
ражает себя вовне через отчужденность
и насилие, и до тех пор, пока этот
процесс не будет полностью осознан,
любви не возникнет. Любовь не есть
еще одно убежище, обнаруженное в
поисках безопасности. Для того чтобы
возникла любовь, желание обезопасить
себя должно совершенно исчезнуть.
Любить не заставишь. Любая форма
принуждения, на любом уровне, есть
отрицание любви. Революционер, воо-
руженный идеологией, вовсе не рево-
люционер; он всего лишь предлагает за-
мену, иной вид безопасности, новую на-
дежду; надежда же есть смерть. Толь-
ко любовь может вызвать радикаль-
ную революцию в отношениях, их
полную трансформацию; и любовь не
идет от сознания. Мысль может строить
прекраснейшие планы и формулировать
их, но она приведет лишь к дальней-
шему конфликту, борьбе и страданию.
Изощренное, замкнутое на себе созна-
ние исключает возможность существо-
вания любви.
Открытие Индии. М., 1987. С. 540—542
ПРИМЕЧАНИЯ К V РАЗДЕЛУ
Али Ибн Сина — полное имя Абу-Али ал
Гуссейн Ибн Абдаллах Ибн Сина (980—1032) —
ученый, философ, врач, жил в Средней Азии
и Иране, писал в основном на арабском язы-
ке, пользовался огромным авторитетом в науке
средневековья, в Европе известен под именем
Авиценны.
«Трактат о любви верховного шейха, да свя-
тится имя его» получил свое принятое ныне
название от одного из переписчиков.
1. Укия — 25,5 г.
Ибн Хазм (994—1064) —арабский поэт и
ученый, живший в мавританской Испании, в
Кордовском халифате. Книга «Ожерелье голуб-
ки» написана в 30-е гг. XI в., после изгнания из
Кордовы последнего правителя династии Омейя-
дов и распада халифата. В названии отраже-
на тема книги: голубь считался символом лю-
бовной страсти.
1.	Факих— законоучитель, вероучитель.
2.	Фетва — решение высшего мусульманского
религиозного авторитета о соответствии како-
го-либо действия или явления Корану и шариа-
ту (своду правовых и богословских нормативов).
3.	Букрат — принятая в средневековой араб-
ской литературе форма имени великого древне-
греческого врача Гиппократа.
4.	Ифлатун — так на Востоке передавали имя
великого древнегреческого философа Платона.
5.	Якуб — так передают арабы имя библейс-
кого Иакова. Ибн-Хазм пересказывает здесь
один из эпизодов, описанных в Ветхом завете;
Лабан — Лаван.
Рабиндранат Тагор (1865—1941) — индийский
мыслитель, поэт, прозаик, публицист, эстетик.
Статья «Прекрасное» опубликована в декабре
1906 г.
1.	Дурга — имя-эпитет супруги Шивы, бога-
разрушителя, одного из трех главных богов
индуизма.
2.	Лакшми — богиня счастья, супруга Вишну,
бога-хранителя, одного из трех главных богов
индуизма.
3.	Царь Паушья и мудрец Уттанка неодно-
кратно упоминаются в священных книгах древ-
ней Индии — Ведах и Упанишадах.
4.	Рама — главный герой древнеиндийской
поэмы «Рамаяна», Лакшмана — его брат.
5.	Пураны — жанр раннесредневековой ин-
дийской религиозно-эпической литературы; каж-
дая пурана содержит повествование — о сотворе-
нии мира, человечества, о древних династиях.
Джадду Кришнамурти (1895—1986) —ин-
дийский мыслитель, отрицавший свою принад-
лежность к каким бы то ни было социоло-
гическим, религиозным школам и направлениям.
«Комментарии к жизни» — записи его бесед,
сделанные во время пребывания в США и опуб-
ликованные в трех томах в 1956—1961 гг.
ОГЛАВЛЕНИЕ
ФИЛОСОФЫ О ЛЮБВИ 5
1. АНТИЧНОСТЬ	8		
Платон	10	Цицерон	36
Антисфен	30	Сенека	37
Диоген			Плутарх	38
Кратет	—	Апостол Павел	52
Аристотель Лукреций Кар	31	Марк Аврелий	53
ПРИМЕЧАНИЯ К I РАЗДЕЛУ		53	
11. ЗАПАДНАЯ ЕВРОПА: СРЕДНИЕ ВЕКА
И ВОЗРОЖДЕНИЕ	56
Августин Блаженный 57 М. Фичино	64
Пьер Абеляр	59 Эразм Роттердамский 71
Элоиза	60 М. Монтень	—
ПРИМЕЧАНИЯ КО II РАЗДЕЛУ 73
111. ЗАПАДНАЯ ЕВРОПА И АМЕРИКА:
НОВОЕ И НОВЕЙШЕЕ ВРЕМЯ	74
Ф. Бэкон	76	Ш. Монтескье	95
Т. Гоббс	77	Ж. О. Ламетри	97
Ф. де Ларошфуко	79	Д. Юм	98
Б. Паскаль	80	К- А. Гельвеций	103
Б. Спиноза	—	Ж. Ж. Руссо	107
Ж. де Лабрюйер	92	Л. К. де Вовенарг	114
Г. В. Лейбниц	95	Д. А. Ф. де Сад	115
И. Кант	118	Л. Фейербах	173
Г. К. Лихтенберг	126	Р. Эмерсон	184
Н.-С. де Шамфор	127	Г. Торо	190
И. Г. Гердер	130	Б. Рассел	192
И. В. Гёте	132	Г. К. Честертон	197
И. Г. Фихте	133	К. С. Льюис	198
В. фон Гумбольдт	139	А. Бебель	215
Г. В. Ф. Гегель	151	Д. Лукач	217
Ш. Фурье	153	Э. Фромм	226
Стендаль	160	А. Камю	228
ПРИМЕЧАНИЯ К III РАЗДЕЛУ 231
IV. РОССИЯ	234		
В. Г. Белинский	235	И. И. Мечников	258
А. И. Герцен	240	В. С. Соловьев	274
Н. В. Станкевич	243	В. В. Розанов	305
П. Л. Лавров	244	Л. И. Шестов	307
Л. Н. Толстой	247	М. О. Гершензон	309
Н. Г. Чернышевский 254		Н. А. Бердяев	311
И. М. Сеченов	257	С. Л. Рубинштейн	316
ПРИМЕЧАНИЯ К IV РАЗДЕЛУ 319
V. восток	322		
Ибн Сина	323	Р. Тагор	331
Ибн Хазм	325	Д. Кришнамурти	334
ПРИМЕЧАНИЯ К V РАЗДЕЛУ		334	
Антология философских
текстов о любви
Заведующий редакцией В. И. Кураев
Редактор А. М. Пацан
Младший редактор О. Ю. Солодухин
Художники А. Л. Чириков, О. А. Карелина
Художественный редактор А. Я. Глады шее
Технический редактор Н. К- Капустина
ИБ № 8192
Сдано в набор 23.11.90. Подписано в печать 05.04.91.
Формат 70Х Ю8'/1б. Бумага офсетная № 1. Гарнитура
«Литературная». Печать офсетная. Усл. печ. л. 29,40.
Уч.-изд. л. 33,07. Тираж 100 тыс. экз. Заказ № 1363.
Цена 6 руб.
Политиздат. 125811, ГСП,
Москва, А-47, Миусская пл., 7.
Ордена Ленина типография «Красный пролетарий».
103473, Москва, И-473, Краснопролетарская, 16.