Эрнест Хемингуэй: за фасадом великого мифа
Д'Ардивилье Альберик
Введение «Просто быть писателем»
НАДО ПРИЗНАТЬ, что я впервые полюбил Хемингуэя именно за миф,
сложившийся вокруг имени писателя. Как и для многих молодых
мальчиков, Эрнест был для меня фигурой совершенного человека, он
был моим героем, как некоторые персонажи типа Корто Мальтезе или
ковбои, сыгранные Клинтом Иствудом. Я открыл его для себя книгой
«Старик и море». Это книга, которую стоит посоветовать прочесть
детям. Позже, уже будучи подростком, после его рассказов об охоте и
рыбалке, я иногда пытался быть на него похожим. Ведь я тоже получил
свое первое ружье на десятый день рождения, и – как и у него – мой отец
научил меня распознавать деревья и разбираться в следах животных в
лесу. Я был Эрнестом или его персонажем Ником Адамсом: схожесть
казалась мне яркой и, скажем так, весьма лестной. Однажды, однако,
стоя перед зеркалом, я все же вынужден был признать очевидное: мои
метр шестьдесят того времени и мои 50 кг оставляли мне мало шансов на
то, чтобы быть на него похожим. И мне оставалось лишь читать его
книги, имевшиеся в доме... и это было так здорово!
Лет через десять или чуть меньше я вложил часть своих карманных
денег в полный сборник его рассказов. Инвестиция, которую я могу
только рекомендовать. Признаюсь, я провел некоторое время,
разглядывая его фотографии (моей любимой была та, где он изображен с
ружьем рядом с огромной шкурой гризли), а некоторые биографические
данные в конце книги позволили мне ознакомиться с его жизнью и его
временем. Но я нашел там и новые истории и взахлеб прочел «Недолгое
счастье Фрэнсиса Макомбера», «Снега Килиманджаро» и «Белых
слонов». В 2001 году, во время поездки в Йемен, так как книга была
слишком тяжелой, я сделал фотокопии этих трех рассказов, взял их с
собой и читал практически ежедневно. Тогдашняя политическая
ситуация – а было это сразу после 11 сентября – не позволила мне
покинуть Сану, столицу. Точнее говоря, я мог лишь выходить из своего
номера. И я до сих пор помню запах той комнаты, ее цвет, это
пространство, где в первый раз для меня прозвучал голос Эрнеста, этот
голос, ставший вскоре мне таким знакомым. Именно во время этого
путешествия Хемингуэй, выйдя за пределы своего мифа, из своей
громоздкой легенды, наконец явился мне в качестве писателя. И Эрнест,
уже занимавший большое место в моей жизни, обосновался в ней
окончательно и бесповоротно. «Пора было завтракать, и они сидели все
вместе под двойным зеленым навесом обеденной палатки, делая вид,

будто ничего не случилось». Конечно, есть более значительные тексты
или, по крайней мере, более известные, но первые строки рассказа
«Недолгое счастье Фрэнсиса Макомбера» оказали на меня самое
неожиданное влияние. По какой-то причине мне понравились эти слова,
я полюбил тишину, напряжение между диалогами, я полюбил эти
характеры, их жизнь и то, как Хемингуэй «нагружает» свое
повествование. Читая и перечитывая рассказ, я оценивал ту работу, что
потребовалась, чтобы дойти до такого уровня лаконичности: «Если
писатель хорошо знает то, о чем (sic) пишет, он может опустить многое
из того, что знает, и если он пишет правдиво, читатель почувствует все
опущенное так же сильно, как если бы писатель сказал об этом.
Величавость движения айсберга в том, что он только на одну восьмую
возвышается над поверхностью воды».
Чуть позже я пристрастился захаживать в бар Хемингуэя в Париже,
чтобы пропустить стаканчик. Мне нравился его мир: старые рыбацкие
фотографии, пишущая машинка, «Винчестер» над стойкой – все эти
сувениры, о которых я узнал однажды, что ничего из них реально ему не
принадлежало. Я еще не понял урок: как и многие другие, я видел только
верхушку айсберга.
Меня всегда поражало, как творчество Хемингуэя, оставаясь в принципе
малоизвестным, хотя и не полностью забытым, маскируется под его
легенду. Все, казалось бы, знают про его жизнь, у всех есть мнение о
нем, все его любят или ненавидят, знают про его любовь к рыбалке,
корриде и женщинам, все знают, что он жил в Париже и на Кубе,
охотился в Африке и выпил литры алкоголя в барах по всему свету. Но,
кроме повести «Старик и море», его книги в основном остаются
неизвестными. Прошло больше полувека после его смерти, но миф
Хемингуэя все еще работает.
Сам Эрнест весьма активно поучаствовал в создании этого персонажа,
целью
существования
которого,
похоже,
было
удерживать
«интересующихся и назойливых» на расстоянии от того, что было
истинным центром жизни писателя: от его работы. Но на протяжении
многих лет легенда стала занимать все больше места, пока не стала
громоздкой и даже гнетущей: «Я хочу быть известен как писатель, а не
как человек, который несколько раз ходил на войну, и уж тем более – не
как боксер из бара, не как простой стрелок, не как завсегдатай скачек, не
как пьяница. Я бы хотел быть просто писателем, и чтобы обо мне
судили, как о писателе». И я старался следовать этому его совету:
я читал и перечитывал его, пытаясь забыть легенду, чтобы понять
человека, а главное – писателя.

***
И постепенно я обнаружил человека, удивительно скромного или даже
скрытного, человека глубокой эрудиции, пылкого любителя живописи и
опытного коллекционера; порой невероятно щедрого, верного друга,
способного на страсти и глубокое понимание состояния других. Я также
нашел иногда жестокого и жесткого человека, патологического
обманщика, личность одинокую, хрупкую, гораздо более богатую и
гораздо более сложную, чем то, что демонстрирует его имидж. Просто
человека, а не миф.
Я также открыл для себя великого путешественника, и это, вероятно,
единственная реальная общая точка, что есть у нас. Париж, Италия,
Испания, Ки-Уэст, Африка, Венеция, Куба, не говоря уже об Австрии,
Швейцарии или Китае... Путешествовать для Хемингуэя – это значит
противопоставлять себя миру, это идеальный способ завершить свое
обучение и накопить необходимый для писателя опыт. Кем бы
действительно был старик без Кубы? Кем бы был Ник Адамс без рек
Мичигана, а Роберт Джордан без Испании, а еще полковник Кантуэлл
без Венеции? Как и его творчество, жизнь Хемингуэя является долгим
путешествием, и во все эти годы он показал нам свое любопытство и
жажду учиться; научиться сначала жить, а потом и писать тоже. «Самое
главное, – пишет он в книге «Смерть после полудня», – жить и работать
на совесть; смотреть, слушать, учиться и понимать; и писать о том, что
изучил как следует, не раньше этого, но и не слишком долго спустя.
Пусть те, кто хочет, спасают мир, – если они видят его ясно и как единое
целое. Тогда в любой части его, если она показана правдиво, будет
отражен весь мир. Самое важное – работать и научиться этому». Таков
главный урок, который он преподал мне.
Потому что Хемингуэй был также, а возможно и прежде всего,
тружеником. От своего пребывания в Париже он вынес следующее:
нужно вложить всю свою волю в успех того, что он сформулировал так –
«написать одну, но верную фразу». Эрнест придерживался этого правила
твердо и непоколебимо, потому что самое главное для него было «не
скорость, не надежность, а постоянное улучшение качества». «Никто не
хочет учиться своему ремеслу, – писал он своему издателю, когда ему
уже было пятьдесят. –
Никто не хочет быть учеником. Все Толстые
Бруклина хотят быть чемпионами, не сыграв в жизни ни одного матча».
И Эрнест сам боролся до конца, несмотря на славу и награды, несмотря
на порой весьма резкую критику и неудачи, несмотря на болезнь.
«Нужно идти дальше» – таков был его девиз. И я охотно одолжил его у
него.
В конечном итоге, читая его косвенные советы, я понял, что в той или
иной степени Хемингуэй находился со мной на протяжении более чем

двадцати лет. Во время путешествий, дома, в лесу или в баре, читая или
создавая тексты, в одиночку или с друзьями – его присутствие я
чувствовал постоянно. Редки те авторы и книги, что имеют такую
власть, – не изменить жизнь, нет, но направить ее.
В заключение я должен признаться, что, конечно же, был впечатлен
Хемингуэем, масштабами его жизни и его творчества, но также и
внушительной литературой, которая была ему посвящена. В связи с этим
я многим обязан авторам, которые потратили часть своей жизни на
изучение жизни Хемингуэя. Во-первых, я хотел бы отметить шикарную
биографию Аарона Хотчнера «Папа Хемингуэй», затем – работы Карлоса
Бейкера, Питера Гриффина и Жерара де Кортанза, не говоря уже о
Джеффри Мейерсе, Роже Асселино, Филипе Янге, Мэтью Брукколи и
других. Без них этой книги, вероятно, и не было бы.
Главные путешествия, география Хемингуэя

«В детские годы отец научил Ника двум вещам: охоте и рыбной ловле
[...] Эта страсть никогда не теряла силы, и Ник до сих пор был
благодарен отцу за то, что он пробудил ее в нем».
Отцы и дети (1933)
Глава 1 Детство в Мичигане
Оук-Парк – Отец и сын – Озеро Валлун – Индейский поселок – На Биг-
Ривер – Ник Адамс – Канзас-Сити
ОУК-ПАРК, ЧТО В ИЛЛИНОЙСЕ, – это городок «широких газонов и
узких лбов»... И именно там Эрнест Хемингуэй родился 21 июля 1899
года – в этом маленьком пригороде, расположенном в нескольких
километрах от Чикаго. Атмосфера там была, скажем так, весьма
консервативная: сады в хорошем состоянии, много церквей, евреи ведут
себя скромно, черных вообще нет, алкоголь практически отсутствует.
Дома в викторианском стиле четко выровнены вдоль идеально прямых
улиц. Итак, 21 июля, в восемь утра, по адресу No 439 по Норт-Оук-Парк-
Авеню, Грейс Хемингуэй родила своего первого сына в доме своего
отца, Эрнеста Холла. Это был большой белый дом с башенками и
верандой, дом в стиле своих владельцев: традиционный и буржуазный.
Именно здесь Эрнест провел первые годы своей жизни, годы без драм
или мучений, которые позволят ему позднее сказать: «Я не помню ни
одного несчастливого дня! Я не был уж очень хорош в футболе, но разве
это несчастливое детство?»
Достойная представительница своего города, Грейс в глазах соседей
слыла прогрессисткой, идеи которой вызывали подозрения. После
обучения пению в Нью-Йорке она начала карьеру певицы контральто и
даже добралась до Мэдисон-Сквер-Гардена в 1895 году. К сожалению,
плохое здоровье (ее глаза, похоже, не выносили яркого света
проекторов...) и брак с молодым доктором Кларенсом Хемингуэем
притормозили ее карьеру, которую и без того трудно было бы назвать
многообещающей. Но вовсе не ее художественные наклонности в
основном шокировали окружающих, а показная симпатия к книгам
Джейн Адамс, лидера христианского социализма, а также верность
идеям суфражисток,
боровшихся за
предоставление
женщинам
избирательных прав. К счастью, Грейс была доброй христианкой, даже
добросовестной, она принесла свои музыкальные таланты на службу
хора приходской церкви, и все было хорошо.
Уверенная в своих идеях и гордящаяся своими убеждениями, Грейс
настоятельно рекомендовала молодому Эрнесту пойти по ее стопам. И
пусть хор и виолончель, похоже, не слишком возбуждали его, Эрнест,

без сомнения,
воспользуется
позднее образованием,
буквально
навязанным ему его матерью, регулярно водившей его в оперу или в
Художественный институт Чикаго.
Тем не менее с течением времени, несмотря на многие признаки
взаимной привязанности, их отношения сошли на нет. Все, похоже,
началось со смерти дедушки Эрнеста по материнской линии. С помощью
оставшегося после него наследства Грейс построила, в соответствии с
его планами, новый дом на Кенилворт-авеню. Дом в новом стиле,
автором которого считался Фрэнк Ллойд Райт, создатель «домов
прерий». Фасады под мрамор, музыкальный салон на балконе, кабинет
для мужа и отдельная комната для каждого из шести детей – новый дом
Хемингуэев отражал все социальные устремления его хозяйки. А она,
все более и более занятая своими художественными и религиозными
делами, постепенно вообще забросила материнские обязанности,
доверив все горничной, няне и своему супругу, который стал отвечать за
покупки и за кухню.
Не будучи еще в состоянии это четко сформулировать, Эрнест, видимо,
плохо переносил вид отца, слишком сентиментального, чтобы быть
сильным, менее удачливого, чем его властная жена, которой он уступил
роль главы семьи. Плюс у него возникало все больше и больше обид на
морализаторство матери. В письме из Канзас-Сити от 16 января 1918
года Хемингуэй не без некоторого волнения пытался успокоить мать:
«Не огорчайся, не плачь и не беспокойся, что я перестал быть хорошим
христианином. Я такой же, как прежде, молюсь каждый вечер и верую
так же крепко. То, что я – веселый христианин, не должно тебя
беспокоить [...] Я никогда не спрашивал Билла [Смита], какую церковь
он посещает, потому что это не имеет значения. Мы оба верим в Бога и
Иисуса Христа. Я прошу тебя, не начинай критиковать моих лучших
друзей».
Окончательный раскол между матерью и сыном оформился после
самоубийства отца в 1928 году. Хемингуэй не находил в себе больше сил
сдерживаться – и теперь корил ее за эгоизм и нерациональные расходы,
в то время как его отец испытывал серьезные финансовые трудности. По
свидетельству Чарльза Т. Лэнхема, с которым Хемингуэй позднее будет
работать в Красном Кресте, он больше не называл свою мать иначе,
чем that bitch, «эта сука».
***
С отцом все обстояло совсем по-другому. Там не было никакого
скрытого соперничества или какого-то давления, а имело место скорее
соучастие, которому Хемингуэй будет оставаться верным до конца
жизни. Конечно же, Кларенс воспринимал рождение своего первого сына

как повод для гордости, но еще и как освобождение. С ним, с сыном,
можно было наконец-то бежать от матриархата Оук-Парка и разделить
свою привязанность к природе.
Великий знаток лесов Мичигана и индейской культуры, в частности
индейцев оджибве, Кларенс с раннего возраста научил сына сложному
искусству охоты и рыбалки. Когда Эрнест на десятый день рождения
получил свое первое ружье, отец подарил ему всего три патрона. Таким
образом, он показал ему, что каждый выстрел должен быть
исключительно точным, наверняка, чтобы не калечить животное. Кроме
того, от отца Эрнест научился определять места скопления форели, как
правильно закидывать удочку, как насадить муху, как подготовить
лагерь, разжечь костер, поставить палатку. Короче, он научился от него
всему, что десятилетний мальчик мог бы только мечтать получить от
отца.
В книге «Отцы и дети», через пять лет после самоубийства отца,
Хемингуэй написал: «Пока еще Ник не мог писать об отце, но собирался
когда-нибудь написать, а сейчас перепелиная охота заставила его
вспомнить отца, каким тот был в детские годы Ника, до сих пор
благодарного отцу за две вещи: охоту и рыбную ловлю [...] Эта страсть
никогда не теряла силы, и Ник до сих пор был благодарен отцу за то, что
он пробудил ее в нем».
Дальше Ник в этой книге признается, что после пятнадцати лет у него не
осталось ничего общего с отцом. Именно в этом возрасте Хемингуэй и
сам увидел слабость того, кто был «как большинство сентиментальных
людей, жесток и беззащитен в одно и то же время». Образ отца был тем
самым испорчен с подросткового возраста: Кларенс, очевидно, перестал
быть героем первых лет, исключительным стрелком и знатоком леса, а
оказался существом слабым, порабощенным женщиной, «с которой у
него было не больше общего, чем у койота с белым пуделем».
Самоубийство Кларенса завершило уничтожение идеализированного
образа отца. Хемингуэй оказался достаточно трезвым, чтобы сказать
устами Роберта Джордана из романа «По ком звонит колокол» (1938): «Я
никогда не забуду, как мне было гадко первое время. Я знал, что
он cobarde. A ну-ка, скажи это на английском языке. Трус. Когда
скажешь, сразу становится легче, и вообще ни к чему подыскивать
иностранное слово для сукина сына. Нет, он не был сукиным сыном. Он
был просто трус, а это самое большое несчастье, какое может выпасть на
долю человека. Потому что, не будь он трусом, он не сдался бы перед
этой женщиной и не позволил бы ей заклевать себя».

Воспоминания об отце выбивали его из колеи, «он понимал своего отца,
и прощал ему все, и жалел его, но чувство стыда в себе побороть не
мог».
В школе Эрнест был неплохим учеником. Но в гораздо большей степени,
чем успехами в учебе, его годы в средней школе Оук-Парка были
отмечены первыми шагами в писательстве. В литературном журнале
лицея «Табула» он опубликовал свои первые рассказы, в том числе «Суд
Маниту». Кроме того, Эрнест входил в состав редколлегии газеты
«Трапеция», куда он каждую неделю писал стихи и спортивные
репортажи, выдержанные в сатирическом стиле Ринга Ларднера. В
дополнение к этим первым литературным эссе Хемингуэй очень много
читал, практически заглатывая книги целиком. Шекспира для начала,
потом – Диккенса, Стивенсона. А еще – «Следы африканской дичи»
Теодора Рузвельта, своего героя, фигуры, созданной его фантазиями о
совершенном человеке. «Он стоит в основе не только популярного
имиджа ковбоя, переросшего свою изначальную функцию пастуха коров,
чтобы превратиться в икону, но также и всего американского духа, в
котором переплетены протестантские ценности, противостояние с
природой и национальная идентичность». Все это, похоже, уже
привлекало молодого Хемингуэя. Тем не менее, пожалуй, больше других
поразили его Киплинг и Твен. «Вся современная американская
литература вышла из одной книги Марка Твена, которая называется
«Гекльберри Финн», – скажет он позднее, отдавая очень простую, но
максимально эффективную дань создателю «Тома Сойера».
Хемингуэй, хоть и был очень прилежным учеником, больше всего любил
спорт. И если в его футбольном таланте еще можно сомневаться, то он
точно был отличным пловцом и большим любителем бокса.
Комплексуя в течение многих лет по поводу своего небольшого роста,
из-за которого ему приходилось выслушивать насмешки товарищей,
Эрнест прибавил 20 сантиметров за три месяца в течение лета 1914 года.
Уверившись в своих силах, он тут же начал провоцировать своих
недавних «палачей» в поисках долгожданной мести: «Один тип из нашей
команды давал мне взбучку в раздевалке каждый день в течение двух
лет, но после того, как я стал таким же большим, как и он, я хорошенько
взгрел его, и это навсегда остановило его атаки». Так молодой
Хемингуэй показал удивительную для мальчика его возраста
решительность. После того как он обратился к своему отцу за уроками
бокса, Кларенс записал его в тренажерный зал в Чикаго, где его тут же
отправили на ринг, и на первых же минутах ему сломал нос молодой
А’Херн, средневес достаточно высокого уровня. Чего Хемингуэй не
знал, так это того, что этот не слишком добросовестный клуб придумал
все это для того, чтобы прикарманивать плату от новичков, сделав так,

чтобы они испугались приходить еще раз. Однако на следующий день
Хемингуэй явился на очередной урок с огромной повязкой на носу.
Эта воля пригодилась Эрнесту и во время пребывания в Виндемере, в
небольшом коттедже, построенном его родителями у озера Валлун,
между озерами Гурон и Мичиган. Дом этот, очень просто
меблированный в отличие от дома в Оук-Парке, являлся истинным
убежищем для Эрнеста, ценившего очарование деревенской жизни. Там,
во время походов в «еще нетронутый лес», он усердно оттачивал свою
рыбацкую технику, научился стрелять рябчиков и пополнил знания о
диких животных и природе. Он также открыл для себя прелесть молодых
индианок оджибве с их «плоскими животами» и «маленькими упругими
грудями» – с ними он практиковал ту часть своего образования, которой
пренебрегли его родители. Если Оук-Парк, слишком завязанный на
образе матери, не появляется в творчестве Хемингуэя, то дням,
проведенным в Мичигане, посвящено немало его самых трогательных
рассказов типа «На Биг-Ривер» (это вообще настоящее признание в
любви к рыбной ловле) или «Индейский поселок» и «Трехдневная
непогода».
***
К сожалению, жизнь состоит не только из каникул и охоты. В 1917 году
Кларенс и Грейс настаивали на том, чтобы Эрнест продолжил обучение в
Оберлине, штат Огайо, как того требовала семейная традиция. Но
Хемингуэй решительно отказался и сообщил родителям о своем желании
стать журналистом. Устав спорить с сыном, Кларенс через своего брата
Тайлера нашел ему место в «Канзас-Сити Стар», одной из лучших газет
в Соединенных Штатах.
В поезде на Канзас-Сити, 15 октября 1917 года, Хемингуэй, вероятно,
еще не понимал, что страсть к путешествиям уже взяла его за горло.
Перед ним открывался мир, весьма далекий от убогости Оук-Парка:
в Канзас-Сити «преступления процветали, и вершился самосуд». Это был
мир насилия, проституции и алкоголя, наркотиков и убийств; это был
мир грязных делишек и мошенничества всех разновидностей; мир,
который говорил на языке улиц, на живом и образном языке, который
Хемингуэй освоил очень даже быстро.
Первоначально поселившись у своей тетки, Эрнест сразу же выдал
новый квартал за «достаточно суровый» пансион – чтобы успокоить
родителей. На самом же деле он проводил свои дни в дымной атмосфере
редакционной комнаты «Стар», где постоянно раздавались звонки
телефонов и стоял треск пишущих машинок. Его взяли на
испытательный срок, и Эрнест сразу же приспособился к основным
правилам «Стар», изложенным в «стилистической библии» основателем

газеты Уильямом Рокхиллом Нельсоном: «Используйте короткие фразы.
Параграфы тоже должны быть короткими. Английский язык должен быть
энергичным. Будьте позитивны, а не негативны». Это – в теории.
Практику же Эрнест познал с Лайонелом Моисом, звездой редакции. Это
с ним и с другом Тедом Брамбеком он бродил по задворкам и учился
слушать чужие рассказы в бильярдных и больничных коридорах. Именно
в это время Хемингуэй начал чувствовать некоторую симпатию к миру
темных личностей. Он был так далек от лицейского мирка Оук-Парка, и
эта жизнь, полная гангстеров, чернокожих и барменов, очень возбуждала
любопытство молодого репортера. Этот вкус он сохранит на всю жизнь,
часто связывая себя искренней дружбой с буфетчиками, посыльными из
отелей и кубинскими торговцами.
Хотя Хемингуэй всегда мог постоять за себя, романтизм его прозы,
конечно же, связан с его энергией в журналистике. Подозрительный по
отношению к критикам, чья литературная чувствительность для него
была эквивалентна смеси «счетчика Гейгера и пинбола», Эрнест
однажды
сказал
своему другу Хотчнеру:
«Если
профессора
действительно хотят знать, что я приобрел за время пребывания в
«Стар», вот то, что я там узнал: как протрезвить пьянчугу». За
пределами этой формулы Хемингуэй всегда говорил, хоть большая часть
его творчества и навеяна биографическим вдохновением, что не
существовало никакой связи между его жизнью и его книгами. Но в то
время подобные вопросы еще не возникали, и для него наиболее важным
было, наконец, начать жить за счет писательства.
Несмотря на беспокойную жизнь, которую Эрнест вел в Канзас-Сити, он
начал скучать. Рутина редакции бледнела на фоне непреодолимой
привлекательности доносившихся отзвуков конфликта в Европе. После
отказа взять его в армию из-за проблем с левым глазом Эрнест стал
искать способ, как бы ему оказаться на театре военных действий. В
письме, написанном в апреле 1918 года, он заявил родителем, что не
может «оставаться дольше» вне войны. Между тем Американский
Красный Крест набирал работников «Скорой помощи» для итальянского
фронта. Возможность была слишком хороша, и Хемингуэй обратился
туда. Несмотря на волнение, он задавался вопросами. Как он поведет
себя перед лицом опасности? Окажется ли он на высоте того
представления, что он имел о самом себе? Будет ли ему страшно?
В последних строках его рассказа «Индейский поселок» Ник Адамс
спрашивает у отца:
«– Трудно умирать, папа?
–
Нет. Я думаю, это совсем нетрудно, Ник. Все зависит от обстоятельств.

Они сидели в лодке. Ник – на корме, отец – на веслах. Солнце вставало
над холмами. Плеснулся окунь, и по воде пошли круги. Ник опустил
руку в воду. В резком холоде утра вода казалась теплой.
В этот ранний час на озере, в лодке, возле отца, сидевшего на веслах,
Ник был совершенно уверен, что никогда не умрет».
«Умирать – очень просто. Я смотрел смерти в лицо, и я это знаю».
Письмо к семье. Милан, 18 октября 1918 года «Избранные письма».
Карлос Бейкер, Галлимар (1986)
Глава 2 Итальянские раны
Красный Крест – Фоссальта-ди-Пьяве – Ночь перед высадкой –
«Прощай, оружие» – Агнес фон Куровски – Джеймс Гэмбл – Милан
6 АПРЕЛЯ 1917 ГОДА, после нескольких месяцев размышлений,
Конгресс США наконец-то объявил войну Германии. А через несколько
недель Хемингуэй получил в Оук-Парке телеграмму, призывающую его
прибыть 13 мая в штаб-квартиру Красного Креста в Нью-Йорке.
Разместившись в небольшом отеле в Гринвич-Виллидж, он получил все
необходимое и даже успел воспользоваться преимуществами униформы,
чтобы соблазнить молодую актрису Maэ Maрч. Всегда готовый ввязаться
в дело, Эрнест подумал о браке и на остатки своих сбережений купил
обручальное кольцо. Но все сорвалось, потому что 23 мая 1918 года
младший лейтенант Хемингуэй отправился на борту «Чикаго» в Европу.
Ослабленный несколькими прививками, он познал, что такое морская
болезнь, во время этого путешествия. Но его больше беспокоил страх,
несмотря на виды Атлантики. Нет, не страх смерти, а скорее страх того,
что он может оказаться не на высоте своих идеалов мужества и чести. В
его рассказе «Ночь перед высадкой», когда корабль идет в водах
Бискайского залива, Ник Адамс опорожняет бутылку со своим другом
Леоном Косьяновичем:
«– Мы не должны думать о том, что струсим. Мы не из таких [...]
Послушай, Ник, ты и я – в нас что-то есть.
–
Я знаю. Тоже это чувствую. Остальных людей могут убить, но не меня.
Я в этом абсолютно уверен».
***
1 июня Хемингуэй прибыл в Бордо, затем переехал в Париж, который
как раз начала обстреливать «Большая Берта». Тогда в первый раз он

услышал звук пушки. Через пять дней Эрнест отправился на поезде в
Милан, а потом – в городок Скио (регион Венето), что находился в
нескольких километрах от австро-венгерских позиций, но все же
слишком далеко от огня, о котором он мечтал. Очень скоро Эрнест
получил первое задание: собрать тела, разбросанные повсюду после
взрыва на заводе боеприпасов. Если младший лейтенант просто
выполнял свою работу, то будущий писатель уже начал мысленно делать
кое-какие заметки. Мы можем найти следы этого в «Трактате о
мертвых», в новелле, написанной между 1929 и 1931 гг., в которой
рассказчик пытается показать войну с методичностью натуралиста. В
ней Хемингуэй точно описывает свое удивление от того, «что
человеческое тело разрывается на части не по анатомическим линиям, а
дробится на куски причудливой формы, похожие на осколки снарядов».
Тела, распухшие от солнца, также были отмечены им следующим
образом: «Жара, мухи, характерное положение тел и множество
разбросанных по траве бумаг – вот приметы, которые остаются в
памяти». А ведь был еще и запах, который, похоже, больше всего
поразил молодого санитара, – запах смерти под палящим солнцем.
После нескольких месяцев размышлений о войне и смерти в лесах
Мичигана Эрнест наконец увидел все это – жестокое, сухое и нелепое.
Однако он довольно мало соприкасался с войной в течение первых
недель своего пребывания в Италии. Жизнь в Скио напоминала жизнь в
милом пригороде. Между двумя поездками на фронт для раздачи сигарет
и шоколада солдатам Хемингуэй сотрудничал с «Чао», военной газетой,
а также проводил время за дегустацией местных ликеров в ожидании
новостей с фронта – ничего особенно захватывающего для молодого
человека, мечтавшего испытать себя и открыть самого себя перед лицом
опасности. Эрнест скучал и писал своему другу Теду Брамбеку: «Я
должен оставить санитарную службу и попытаться увидеть, где она –
война».
***
В конце июня он вызвался добровольцем на posto di ricovero, на станцию
«Скорой помощи» в окопах в Пьяве, в нескольких десятках километров к
северо-востоку от Венеции. Там он разместился в красивом доме и
каждый день объезжал на велосипеде позиции, имея при себе
противогаз. Несмотря на грохот итальянских пушек в жаркой ночи
начавшегося лета, несмотря на бои, шедшие теперь уже гораздо ближе,
чем это было в Скио, Эрнест написал своей подруге Рут Моррисон в
письме от 22 июня, что он «в сущности, много развлекается».
Войну Эрнест в конце концов нашел, когда 8 июля, примерно около
полуночи, получил в Фоссальта-ди-Пьяве осколочное ранение от
снаряда, упавшего всего в метре от него. Он собрал не менее 227

осколков в результате взрыва и, несмотря на это, не бросил тащить на
спине раненого товарища. Пока он добирался до укрытия, его еще раз
ранила пулеметная пуля, пробившая ему правую ногу. Он не
почувствовал боли, разве что у него сложилось ощущение, что его
«резко ударил ледяной снежный ком», и лишь потом он увидел свои
штаны, полные крови, как будто это было «смородиновое желе». В
ожидании отправки в госпиталь Эрнест был меньше озабочен своими
ранами, чем ранами других, и он даже позволил себе полюбоваться
зрелищем боя, где повсюду били полевые батареи, раздавались крики и
шел обмен пулями под небом Италии, освещенным световыми
снарядами. Он был серьезно ранен, и можно легко представить себе
облегчение и гордость, которые он должен был чувствовать, так
естественно выполнив долг храбрости, что принесло ему две медали,
Croce di Guerra (Военный крест) и Серебряную медаль «За доблестную
службу». Мы до сих пор не знаем, что на самом деле произошло в ту
ночь, ибо у Хемингуэя рано вошло в привычку щедрое приукрашивание
фактов. Хотя, может быть, в рассказе «В другой стране», написанном в
1926 году, он и признался, что не был таким уж отважным, как ему
хотелось бы: «Поначалу ребята очень почтительно относились к моим
медалям и интересовались, за что я их получил. Я показал им орденские
книжки, в которых высокопарным языком, изобиловавшим такими
словами, как fratellanza и abnegazione, в сущности – если отбросить
эпитеты – было написано, что наградили меня за то, что я американец
[...] Тем не менее я никогда не стыдился своих наград и иногда, после
нескольких коктейлей, представлял себе, будто и я совершил все то, что
совершили они, чтобы их заслужить».
Но его раны были реальными, о чем свидетельствовали многочисленные
кусочки железа, удаленные из его ноги, которые он потом в течение
многих лет хранил в бумажнике. Однако раны были не только
физическими, но и моральными. Хоть его нога и действительно
напоминала «лошадь, помеченную пятьюдесятью владельцами», но она
еще и спровоцировала множество бессонных ночей, во время которых
Эрнеста преследовал образ смерти. Потому что раны имеют
удивительное свойство – они делают смерть более ощутимой, напоминая
каждый раз о жестоком сражении и боли. Тем не менее эти раны были
очень важны для будущего писателя, и в 1954 году Хемингуэй заявил
Хотчнеру, что «каждый настоящий писатель должен быть тяжело ранен в
жизни, прежде чем он начнет писать серьезно. Когда получил рану и
пережил это, можно считать себя счастливым – о ней надо писать, и к
ней нужно оставаться таким же привязанным, как ученый в своей
лаборатории. Не стоит обманывать или притворяться. Надо просто
честно извлечь пользу из своего ранения». Мысль о том, что жизнь – это
борьба, Эрнест пока еще не сформулировал четко, но в его будущих
произведениях будет много героев с ранами или увечьями: Джек Барнс в

романе «И восходит солнце», Гарри Морган в романе «Иметь или не
иметь», Сантьяго в повести «Старик и море» или еще полковник
Кантуэлл, в уста которого в романе «За рекой, в тени деревьев» он
вложил следующую фразу: «Я люблю только тех, кто воевал или был
искалечен. Среди остальных тоже есть славные люди, я к ним отношусь
хорошо и даже с симпатией; однако настоящую нежность я питаю только
к тем, кто был там и понес кару, которая постигает всех, пробывших там
достаточно долго».
Всего в 20 лет Хемингуэй уже был человеком с ранениями, и он рано
насытился опытом войны. В письмах, что он писал родителям, он
пытался как-то успокоить их относительно своего состояния, но тем не
менее за завесой иронии мы можем почувствовать страх: «Снаряды не
так уж страшны, если нет прямого попадания. Конечно, может задеть
осколком. Но при прямом попадании на тебя градом сыплются останки
товарищей. Буквально сыплются». И там же: «В этой войне нет ничего
смешного. И это так. Не скажу, что война – ад [...], но раз восемь я
предпочел бы угодить в преисподнюю».
***
Позже Эрнеста перевезли в Милан, в роскошный особняк, превращенный
в госпиталь. Независимо от проблем со здоровьем его восстановление
шло неплохо: он каждое утро получал настоящий американский завтрак,
мог есть на террасе, лежа в плетеном кресле и слушая между редкими
звуками ПВО голоса медсестер, весьма чувствительных к очарованию
этого молодого офицера, элегантного и довольно красивого. Среди них
Эрнест быстро отметил некую Агнес фон Куровски, уроженку
Филадельфии, в которую он не замедлил влюбиться. Агнес было 26 лет,
и это была красивая девушка с серыми глазами и ярко-рыжими
волосами. Высокая, с «мужественной» походкой, она, видимо, пришлась
по вкусу Хемингуэю, который каждый день ждал ее появления со все
возрастающим нетерпением.
Пока ее не было, Эрнест тайком пил мартини и коньяки, которые
приносил ему в том числе и его друг капитан Джеймс Гэмбл, герой
войны и аристократ из Филадельфии. Хемингуэй любил вести с ним
продолжительные беседы об искусстве и итальянской живописи. Став
первым раненым американским солдатом в Милане, Хемингуэй не
испытывал недостатка в визитерах, которые вместе с частыми письмами
от членов его семьи позволяли ему спокойно дожидаться возвращения
Агнес. В августе месяце та записалась добровольцем на ночную смену, и
ночи теперь проводила большей частью... в комнате Эрнеста. Днем они
вместе гуляли по городу, беря лошадь с коляской. Они ходили в галереи,
обедали в ресторане, делали покупки и даже слушали оперные
произведения, такие, как «Кармен» и «Богема». Очень скоро Эрнест

влюбился в нее и снова стал планировать женитьбу, хотя очевидная
легкость Агнес в поведении с мужчинами несколько беспокоила его. «Я
не хотел влюбляться в нее, – говорил он потом устами Фредерика Генри
в романе «Прощай, оружие». –
Я ни в кого не хотел влюбляться. Но,
видит бог, я влюбился и лежал на кровати в миланском госпитале, и
всякие мысли кружились у меня в голове, и мне было удивительно
хорошо».
Но 15 октября Агнес перевели в госпиталь Флоренции, где она должна
была пробыть в течение шести недель. Хемингуэй воспользовался этим,
чтобы открыть для себя Италию, и посетил город Стреза на озере Гарда,
где познакомился с графом Греппи. Потом вернулся на несколько дней в
Скио, чтобы повидаться со своими друзьями из IV взвода, а также
провел немного времени в Бассано, где он имел возможность испытать
на себе страшный эффект нового коктейля на базе смеси рома и эфира. В
конце октября он возвратился в миланский госпиталь, где письма Агнес,
которые он читал по два раза в день, позволили ему дождаться ее
возвращения в город 11 ноября. И они вновь вернулись к своим сладким
ночным привычкам бродить вдоль каналов и порой добираться до Сан-
Сиро, чтобы посмотреть скачки. Но Агнес снова призвали, на этот раз –
на север от Тревизо, и Хемингуэй плохо перенес разлуку именно в тот
момент, когда они только собрались пожениться. Письма, которыми они
обмениваются каждый день в течение этого периода, едва скрывали
тревогу Эрнеста: а правда ли она поехала в Тревизо добровольцем? Что
стоит за этим новым отъездом? И, конечно же, Эрнест спрашивал себя, а
действительно ли Агнес любит его. Но, успокоенный нежными словами
своей молодой невесты, он решил вернуться домой, чтобы зарабатывать
на жизнь и наконец жениться.
21 января 1919 года корабль «Джузеппе Верди» из Неаполя прибыл в
порт Нью-Йорка. На причале Хемингуэя ждали два человека, один из
которых был репортером «Нью-Йорк Сан» – ему Эрнест дал интервью в
качестве «первого американца, раненного в Италии». В Оук-Парке он не
без труда вернулся к жизни, весьма серой по сравнению с той, что он вел
в Италии. В рассказе «Солдат дома», написанном в 1924 году, он так
описал свою праздность: «В городе ничего не изменилось, только
девочки стали взрослыми девушками [...] Ему не хотелось возвращаться
домой. И все-таки он вернулся. И сидел на парадном крыльце».
Девочки на самом деле изменились, и многие стали приятными
молодыми женщинами, которым Хемингуэй, слишком поглощенный
своей историей с Агнес, оказывал не слишком много внимания.
«Попробуй прийти в себя, – писал он Биллу Хорну, – среди 6 000 000
самок, в большинстве своем незамужних и возрастных, и 8 000 000
самцов, в большинстве своем жирных и разложившихся, требующих

эмоций из вторых рук. Все эти люди хотят испытать ужас, но по
доверенности! Боже мой, как же мне надоела эта страна». Тем не менее
Эрнест прекрасно видел все те преимущества, что он мог извлечь из
своей войны, ибо одно агентство из Чикаго тут же заказало ему серию
лекций, с помощью которых он сумел заработать 172 доллара. Эту сумму
Эрнест отложил для своей будущей свадьбы с Агнес, но, к сожалению, в
начале марта 1919 года он получил из Италии удивительную новость:
Агнес собиралась выйти замуж... за одного итальянского офицера.
Эрнест был ранен во второй раз, но эту рану любви он сумел прижечь,
прибегнув к помощи продолжительной «лечебной выпивки».
Менее чем за год Эрнест распрощался с детством, и лейтенант
Хемингуэй, герой Италии, дважды награжденный там, уже не имел
ничего общего с бывшим лицеистом из Оук-Парка. Он видел войну и
смерть, испытал дружбу, скрепленную огнем, он любил и страдал, и весь
этот опыт через десять лет послужит ему в работе над его первым
произведением, имевшим большой успех: над романом «Прощай,
оружие».
***
Хотя роман «И восходит солнце», опубликованный за три года до этого,
уже имел своих читателей, но именно «Прощай, оружие» действительно
стал первым шедевром Хемингуэя. Во-первых, опубликованный в виде
фельетонов в «Скрибнер’с Мэгэзин», роман вышел в свет в 1929 году.
Тираж составил 31 000 экземпляров, и книга имела мгновенный успех,
да такой, что более чем 20 000 экземпляров было продано в первые
месяцы. Затем пошли многочисленные адаптации как для театра, так и
для кино, что выдвинуло Хемингуэя на литературную авансцену, сделав
его вполне обеспеченным человеком.
Хемингуэя часто спрашивали об автобиографической стороне его книг.
Это вопрос, который критики и читатели очень любили и любят
задавать. Но не надо забывать, что со времен Артюра Рембо «я – это
другой», и что герой и писатель – это два разных человека. В
предисловии к «Человеку на войне» Хемингуэй пишет, что «степень
верности истине должна быть настолько высокой, что то, что [автор]
изобрел на базе того, что он знает, должно формировать более
правдивую историю, чем точные факты». Это удалось сделать в романе
«Прощай, оружие», ибо многие критики не могли поверить, что
Хемингуэй не участвовал в отступлении от Капоретто, о котором
рассказывает книга. Тем не менее мы должны признать, что Хемингуэй-
автор все-таки предпочитает оставаться в тени своего героя. Как и тот,
Эрнест был санитаром на итальянском фронте; как и он, влюбился в
медсестру в миланском госпитале. Но Фредерик – не Эрнест, и сражение
при Пьяве – не отступление от Капоретто, и Агнес – не Кэтрин Баркли.

«Прощай, оружие» станет для Эрнеста возможностью сублимировать эту
несчастную любовь, и смерть Кэтрин в швейцарском госпитале, без
сомнения, является символом его разрыва с Агнес фон Куровски.
Такое вот жонглирование реальными фактами и вымыслом Хемингуэй
более или менее формализовал в своей теории invent truly, «правдивой
лжи», что является просто способом завуалирования реальности
вымыслом. «Большая ложь более вероятна, чем правда, – напишет он
позднее. –
Если бы фантасты не писали, они бы, возможно, стали очень
искусными лжецами». С этой точки зрения, правду у Хемингуэя,
возможно, лучше искать в его романах, чем в различных заявлениях,
сделанных для прессы. В одном интервью, которое он дал в Оук-Парке
по возвращении в США, Эрнест преувеличил свои подвиги и даже
претендовал на то, что он сражался на стороне итальянских партизан и
что у него удалили из тела без анестезии двадцать восемь пуль.
Ранение, полученное Фредериком при поглощении спагетти, не может
быть славным, но оно, конечно же, более правдиво, чем история,
рассказанная Эрнестом о своем ранении.
Эта история в любом случае показывает абсурдность и нелепость войн ы.
«Все герои мертвы», – скажет Хемингуэй, и в войне, конечно же, нет
ничего романтического или даже героического. Это лишь бессмысленная
бойня, и каждый должен перенести это по возможности с гордостью.
«Прощай, оружие» – это одновременно и попытка излечиться от ран,
полученных в Италии, и переосмысление и новая конкретизация
понятий, которые, столкнувшись с суровой реальностью, потеряли
большую часть своего первоначального смысла. Его Фредерик говорит,
что его «всегда приводят в смущение слова «священный», «славный»,
«жертва» и выражение «напрасно» [...] Ничего священного я не видел, и
то, что считалось славным, не заслуживало славы, и жертвы очень
напоминали чикагские бойни, только мясо здесь просто зарывали в
землю. Было много таких слов, которые уже противно было слушать, и в
конце концов только названия мест сохранили достоинство [...]
Абстрактные слова, такие, как «слава», «подвиг», «доблесть» или
«святыня», были непристойны рядом с конкретными названиями
деревень, номерами дорог, названиями рек, номерами полков и датами».
К «абстрактным словам» Хемингуэй относится так же подозрительно,
как и к великим чувствам. В романе «Прощай, оружие» нет ни
малейшего желания прославлять войну, которой Эрнест не хотел бы
сказать ничего, кроме как попрощаться. И любовь в нем самом умерла:
Хемингуэй – мужчина без женщины. Эти раны отметят для Эрнеста
конец невинности и начало длительного посвящения. После расставания
с Агнес Хемингуэй написал, что «столкновение идеалов, которые мы
имеем в пьесах, никогда не было приятной музыкой для ушей». Но после

испытания огнем, по словам Роже Асселино, «очищенный идеал светится
новым блеском», а жизнь обретает смысл.
***
В то время Хемингуэй не был еще признанным автором, которым он
станет очень скоро. В Оук-Парке, глубоко задетый тем, что произошло в
Италии, он познал бессонницу и короткие, но интенсивные фазы
депрессии, с которыми он боролся с помощью чтения и алкоголя. С
гордостью отпраздновав возвращение своего сына, его родители снова
начали давить на него, чтобы он продолжил учебу. Они с трудом
переносили его бездействие, не могли видеть, как он запирается в своей
комнате или бродит в одиночку в течение нескольких недель в
Виндемере, куда он уехал ловить форель, чтобы проветрить голову. Они
устали от того, что они считали предательством своего «наследия», и
Грейс писала своему сыну вечером того дня, когда ему исполнился 21
год: «Ну же, мой сын Эрнест, не овладевай собой; не переставай
бездельничать и искать только свое удовольствие; занимая, меньше
всего думай о возврате; зарабатывай на жизнь за счет всех и каждого;
расходуй, не считая и глупо, все, что ты зарабатываешь, на роскошные
вещички для себя самого; никогда не переставай играть своим красивым
лицом, чтобы обмануть маленьких девочек, таких же глупых, как и
доверчивых, и пренебрегай своими обязанностями перед Богом и
Иисусом Христом; другими же словами, не начинай вести себя как
мужчина, и все, что тебя ждет, – будет банкротством: у тебя кредит без
обеспечения». И Грейс запретила Эрнесту возвращаться и жить в доме,
пока он не овладеет «ситуацией».
Шок для Хемингуэя был весьма жестким, но у него тем не менее
случались отдельные короткие задания для двух газет – «Торонто Стар»
и «Уикли Стар». Кроме того, его первые «серьезные тексты» (например,
рассказ «Наемники») были отвергнуты в «Редбуке» и «Сатедей Ивнинг
Пост». Хемингуэй копил разочарования и жил в меланхолии
воспоминаний о войне и Европе. Он писал Джеймсу Гэмблу: «У меня
дьявольская ностальгия по Италии, особенно когда подумаю, что мог бы
быть сейчас там и с тобой. Честно, вождь, даже писать об этом больно».
Что же касается Соединенных Штатов, то Хемингуэй выражался так: «Я
патриот и готов умереть за эту великую и славную страну. Но жить здесь
–
черта с два!» К счастью, ситуация в скором времени изменится, потому
что, приглашенный в Чикаго Биллом Хорном, осенью 1920 года
Хемингуэй познакомился там с молодой женщиной 29 лет – с Хедли
Ричардсон.
«Открыть весь этот новый мир книг, имея время для чтения в таком
городе, как Париж, где можно прекрасно жить и работать, как бы беден
ты ни был, все равно что найти бесценное сокровище».

Праздник, который всегда с тобой (1964)
Глава 3 Литературный Париж
Хедли Ричардсон – Гертруда Стайн – Швейцария – Фрэнсис Скотт
Фицджеральд – Шекспир и К° – «И восходит солнце» – Австрия –
Полина Пфайффер
В ЧИКАГО подпольная торговля алкоголем, ставшая популярной и
прибыльной из-за «сухого закона», привлекала со всей страны толпы
жуликов всех мастей. По ночам на выходе из джаз-клубов слышалась
стрельба, а утром на тротуаре находили пару трупов. Коррупция и
насилие правили бал, а девушки с короткими волосами обрезали свои
юбки, чтобы танцевать под «негритянскую музыку».
Но об этой-то эпохе, хотя и такой красочной, Эрнест практически не
будет говорить или скажет очень мало. Его занимало другое. По
вечерам, которые он проводил с друзьями, выпивая и разговаривая о
преобразовании мира, Хемингуэй довольно быстро заметил Хедли
Ричардсон, пианистку из Сент-Луиса с голубыми глазами. Джазовые
«заведения» и литературные беседы не смущали его, а она в полной мере
оценила очарование Эрнеста, который вместе со своей большой
итальянской шляпой и более или менее «приукрашенными» военными
рассказами произвел на нее сильное впечатление. Несмотря на пару
флиртов, затеянных Эрнестом без особого энтузиазма, они оба начали
переписку, которая из просто дружеской быстро стала любовной.
Большего и не нужно было, чтобы Хемингуэй, всегда быстрый, когда
дело доходило до любви, предложил Хедли выйти за него замуж. Всего в
20 лет Эрнест сделал уже свое третье предложение руки и сердца... но
Хедли вовсе не обязательно было это знать.
3 сентября 1921 года Эрнест и Хедли поженились в небольшой
методистской церкви, в нескольких метрах от Хортон-Бей, и после
краткого медового месяца в Виндемере молодая пара переехала в один
из самых убогих кварталов Чикаго. Это не было отчаянной бедностью,
но и обеспеченным их положение назвать было трудно, потому что если
Хедли получила нормальное наследство, то Эрнест подал в отставку со
своей должности в «Содружестве кооператоров», небольшой газете, для
которой он писал в течение некоторого времени. Молодожены мечтали
все «сделать красиво» и думали, как бы им обосноваться в Италии,
которую они оба знали. Однако Эрнест познакомился в Чикаго с
Шервудом Андерсоном, признанным писателем, сборник рассказов
которого, вышедший в свет в 1919 году, восхитил Хемингуэя. Вероятно,
тронутый энергией и волей Эрнеста, Шервуд быстро проникся
симпатией к этому молодому журналисту с литературными амбициями.

Когда Хемингуэи поделились с ним своим желанием покинуть Америку,
чтобы обосноваться в Европе, Шервуд порекомендовал им Париж. К
тому же он предложил дать Хемингуэю рекомендательные письма к
Гертруде Стайн, Эзре Паунду или Сильвии Бич и в них похвалил
«исключительный талант» молодого человека. 8 декабря 1921 года
Эрнест и Хедли сели на пароход «Леопольдина», шедший в Париж,
«лучший город для того, чтобы позволить писателю писать».
***
В то время Париж, несомненно, был культурным центром всего мира,
городом редкой привлекательности и энергетики. Едва выйдя из войны,
французская столица переживала теперь один из самых богатых
периодов в своей истории: Сезанн, умерший в 1906 году, еще не стал
«классиком»; Пруст только что опубликовал роман «У Германтов»;
Пикассо закладывал основы своего кубизма; Жид находится на пике, а о
Кокто судачил весь Париж. Город был полон лохматых калек,
начинающих поэтов, светских львов всех видов и наследниц Сафо. Город
также привлек к себе небольшую общину американских художников и
интеллектуалов, стремившихся избежать «возвращения к порядку»,
бушевавшему по другую сторону Атлантики. Акт конгрессмена
Волстеда, усиливший запрет на распространение алкоголя и цензуру,
был направлен на то, чтобы отслеживать малейшие следы любой
непристойности, и его сторонникам удалось уличить Маргарет Андерсон
и Джейн Хип, директора «Литл-Ревью», в публикации в виде фельетона
первых страниц «Улисса» Джеймса Джойса. Американским художникам
нужно было искать место где-то вне этого, например в Париже. Эзра
Паунд считал этот город «поэтической сывороткой», которая одна может
«спасти английскую литературу от самоубийства и запоздалого
разложения, а американскую литературу – от самоубийства и раннего
разложения».
Итак, незадолго до Рождества 1921 года Эрнест и Хедли приехали в
Париж. Они провели первые несколько дней в небольшом отеле на улице
Жакоб, а затем поселились в доме No 74 по улице Кардинала Лемуана,
что в V округе. Их квартира не имела всех современных удобств:
небольшая и сравнительно темная, она обогревалась печкой, и у
Хемингуэев в качестве ванной был лишь большой таз, который прятали в
шкафу. Но они были молоды, влюблены, и город раскрывал им свои
объятия: они бродили по нему, пораженные красотой памятников,
обаянием книготорговцев и низкими ценами в ресторанах. Помимо
артистического
соперничества,
американцы
пользовались
благоприятным валютным курсом, что было весьма кстати, так как у
Хедли была рента в 3000 долларов в год. При этом зарплата Хемингуэя в
качестве иностранного корреспондента «Торонто Стар» не превышала 75

долларов в неделю. Тем не менее ничто не мешало счастью пары и
неуемной энергии Эрнеста, который пристрастился писать первые
рассказы, вдохновленные воспоминаниями о Мичигане. Он работал
каждый день с энтузиазмом, как в маленькой комнате, что он снял на
улице Декарт, так и в кафе, где он любил разместиться, как это было
модно в то время. «Тетрадь в синей обложке, два карандаша и точилка
[...], мраморная столешница, запах утренней влажной уборки, много
пота и платок, чтобы его вытирать, плюс удача – вот и все, что тебе
было нужно». На удачу он носил в кармане каштан и кроличью лапку.
Это были его талисманы, и так он создал свои первые рассказы,
придумав образ Ника Адамса. «Париж очень старый город, – пишет
Хемингуэй в книге «Праздник, который всегда с тобой», – а мы были
молоды, и все там было не просто – и бедность, и неожиданное
богатство, и лунный свет, и справедливость или зло, и дыхание той, что
лежала рядом с тобой в лунном свете». Но Хемингуэй работал с некоей
даже ожесточенностью, а «того, кто работает и получает удовлетворение
от работы, нужда не огорчает».
***
Эрнест работал мужественно и прилежно, но он также знал, что не
нужно пренебрегать ни удачей, ни социальными отношениями.
Благодаря письмам Шервуда Андерсона он в первые же месяцы в
Париже встретился с поэтом Эзрой Паундом. После кратковременного
проживания в Венеции Паунд прибыл в 1909 году в Лондон и
познакомился там со всеми ведущими авторами того времени. Он был
личным секретарем Йейтса во время Второй мировой войны, а также
знал Форда Мэддокса Форда, Генри Джеймса, Джозефа Конрада, плюс
сотрудничал с многочисленными литературными журналами. В Париже,
где он поселился в 1920 году, Паунд быстро стал одним из столпов
американского авангарда. Для Хемингуэя эта встреча имела решающее
значение. «Открыть весь этот новый мир книг, имея время для чтения в
таком городе, как Париж, где можно прекрасно жить и работать», – это
был неожиданно выпавший шанс.
И действительно, нетрудно представить себе состояние возбуждения, в
котором должен был пребывать Хемингуэй: в течение едва ли
нескольких недель он женился, оставил свою семью, свою страну,
переехал в Париж и встретился с одним из величайших англоязычных
писателей. «Эзра был самым отзывчивым из писателей, каких я знал, и,
пожалуй, самый бескорыстный, – пишет Хемингуэй в книге «Праздник,
который всегда с тобой». – Он помогал поэтам, художникам,
скульпторам и прозаикам, в которых верил, и готов был помочь всякому,
кто попал в беду». В обмен на несколько уроков бокса Эзра
действительно дал Эрнесту ряд советов, ибо он был не только

признанным поэтом, но и вполне приличным литературным критиком.
Именно под его влиянием, в частности, Хемингуэй создал «экономичный
стиль», который позже станет его визитной карточкой, и также
благодаря ему он открыл для себя великих русских авторов – Тургенева,
Достоевского и особенно Толстого, своего учителя.
Эрнест не нуждался в рекомендательных письмах, чтобы пойти к
Сильвии Бич. Ее книжный магазин «Шекспир и К°», расположенный в
доме No 12 по улице Одеон, был местом встречи всех американских
писателей столицы, местом, обязательным для того, кто хотел бы
почувствовать биение сердца литературного авангарда. Там восточные
ковры были навалены друг на друга, книги и журналы шли до самого
потолка, и там можно было, если повезет, повстречать Жида или Ларбо,
а также других, менее знаменитых, писателей. «Когда я впервые пришел
в ее лавку, – напишет потом Хемингуэй, – я держался очень робко – у
меня не хватало денег, чтобы записаться в библиотеку». Но Сильвия тут
же прочувствовала шарм молодого человека, красивого и застенчивого,
который, «казалось, пойдет дальше и быстрее, чем любой из молодых
писателей», которых она знала. И она предложила ему бесплатную
библиотечную карту, которая дала Хемингуэю возможность читать не
только русских авторов, но также и Стендаля, Флобера, Мопассана, а
еще Томаса Стернз Элиота, Олдоса Хаксли и особенно Джойса, великого
писателя, с которым он мечтал наконец познакомиться.
Хемингуэй регулярно видел его то тут, то там, особенно в пивной
«Липп», что на бульваре Сен-Жермен, куда Джойс часто приходил
поужинать с семьей. Но Эрнест был еще слишком робким и, конечно же,
пребывал под впечатлением от славы автора книги «Улисс», которую
Сильвия Бич опубликовала в 1922 году. Однако Эрнесту повезло, и
ничто уже не могло устоять перед его обаянием и его интеллектом. Для
Джойса это кончилось тем, что они стали друзьями, в особенности же –
компаньонами по выпивке, а это было искусство, в котором Эрнест уже
многим дал бы фору. Хемингуэю хватало ума не зацикливаться на
обсуждении литературы и не щеголять собственным писательством, так
как Джойс был «хороший человек, но – сущая дрянь, особенно если кто-
то начинал говорить о писательском ремесле».
Тем не менее главной парижской встречей Эрнеста оказалась Гертруда
Стайн. Лесбиянка, эрудитка, серьезный коллекционер произведений
искусства, мисс Стайн, как Эрнест стал называть ее с тех пор,
возглавляла небольшой храм на улице Флёрюс, где она жила со своей
подругой Элис Б. Токлас. Ее квартира являлась возрождением
литературных салонов прошлого века: там пересекались все, кто имел
хоть какой-то вес в живописи и литературе, и репутации, как и карьеры,
строились там или обрывались в зависимости от одного слова или

настроения хозяйки. За несколько недель мисс Стайн, восхищенная
«необыкновенной красотой» Хемингуэя, открыла для него двери своей
квартиры. С тех пор он стал бывать там часто, как только заканчивал
свой рабочий день, чтобы разогреться сливянкой и получить один из
советов, что щедро раздавала хозяйка, которая, по-видимому, любила
«давать уроки». Она быстро признала в Эрнесте неоспоримый талант и
правила его рукописи, но она также поучаствовала и в потере
невинности Хемингуэем, до которого уже в то время дошло, что все, что
он еще не очень понимал, «конечно же, было связано с сексуальностью».
И все потому, что хоть Эрнест уже и повидал войну, он по-прежнему
находился под пуританским влиянием образования, полученного в Оук-
Парке. У мисс Стайн же Эрнест узнал много нового, и он оказался таким
послушным учеником, что его рассказ «У нас в Мичигане» она
посчитала «inaccrochable».
Через тридцать лет он напишет в книге «Праздник, который всегда с
тобой»: «Теперь я пишу рассказы, которых никто не понимает. Это
совершенно ясно. И уж совершенно несомненно то, что на них нет
спроса. Но их поймут – точно так, как это бывает с картинами».
Хемингуэй, вероятно, думал о Сезанне, которого он открыл для себя –
вместе с Пикассо – на улице Флёрюс. «Живопись Сезанна учила меня
тому, что одних настоящих простых фраз мало, чтобы придать рассказу
ту объемность и глубину, какой я пытался достичь». Вот направление,
которое Эрнест даст себе потом, – «написать одну, но верную фразу»,
избавлять литературу от всего, что загромождает искреннее выражение
эмоций.
Первые месяцы в Париже стали для Эрнеста временем счастливым и
интересным одновременно. Двери перед ним открывались одна за
другой: менее чем за полгода он перезнакомился со всеми ведущими
авторами, жившими в столице, и пока у него все было хорошо с Хедли. В
Париже в Эрнесте также возродилась старая страсть, оставшаяся со
времен Сан-Сиро, –
лошади. С прилежанием, которое у него
присутствовало во всем, чем он занимался, он быстро стал завсегдатаем
и экспертом на ипподромах. Он оказался даже в то время единственным
иностранцем, имевшим доступ на тренировки, и это считалось важным
преимуществом, когда дело доходило до ставок. А Эрнест был более чем
зритель, он был игрок, хотя, будучи эстетом, ценил он и представление:
«Все так красиво в этом моросящем свете. Дега мог бы написать эту
сцену и передать этот свет, так что все выглядело бы на холсте более
настоящим, чем в реальности, – скажет он в 1950 году Хотчнеру, с
которым они оказались в Париже. –
Такой и должна быть роль
художника. Нужно, чтобы на холсте или на печатной странице он
схватывал вещь с такой правдивостью, чтобы его восторженность
продолжалась в творчестве». Удивительно, но можно констатировать,

что тридцать лет спустя литературные приоритеты Эрнеста останутся
прежними: правда, честность и искренность. Все – литература, даже
скачки. В настоящее же время, однако, Эрнест искал в них не
вдохновение. Ему были нужны деньги. Он играл, иногда выигрывал
достаточно и мог жить на это шесть или восемь месяцев, но, конечно же,
и терял тоже, причем больше времени, чем денег. Ибо главным делом
Эрнеста оставалась литература. Надо было писать, биться за каждое
слово, узнавать это ремесло, чтобы стать, наконец, писателем.
За фасадом этой, казалось бы, беззаботной жизни Эрнест на самом деле
жил в страхе не стать великим человеком, каким он уже начал себя
ощущать где-то глубоко в душе. А для этого имелось лишь одно
решение: работа, работа и еще раз работа. «Ничто не дается ему легко, –
писала сценарист Дороти Паркер. –
Он борется, создает слово, стирает
его и начинает все сначала [...] Это абсолютное мужество». Пот, удача,
мужество, как на ринге, и так просто Эрнест бой никогда не бросит. Это
то, что отличало его от американской богемы, которая за несколько лет
захватила Париж. В статье для «Торонто Стар» от 25 марта 1922 года
Хемингуэй не пожалел достаточно суровых слов, чтобы описать этих
аферистов с бульвара Монпарнас: «Пена нью-йоркского квартала
Гринвич-Виллидж была недавно снята большой шумовкой и перенесена
в квартал Парижа, прилегающий к кафе «Ротонда» [...] Странно
выглядят и странно ведут себя те, что теснятся за столиками кафе [...]
Все они так добиваются небрежной оригинальности костюма, что
достигли своего рода единообразной эксцентричности [...] Почти все
они бездельники, и ту энергию, которую художник вкладывает в свой
творческий труд, они тратят на разговоры о том, что они собираются
делать, и на осуждение того, что создали художники, получившие хоть
какое-то признание». У Эрнеста не было «Ротонды» и не было выбора.
Для него немыслимо было, чтобы его хоть чуть-чуть сравнивали с этими
людьми, которые пользовались жизнью, не уважая ее и не работая. Для
Хемингуэя существовал лишь один девиз: писать.
***
Для Эрнеста, великого путешественника, Париж будет идеальным
портом приписки. Всегда склонный к депрессиям, ставшим следствием
его ранений, Хемингуэй плохо переносил французскую зиму и
предпочитал сосны, покрытые снегом, дождю и парижским платанам. К
счастью, Швейцария и Италия находились недалеко, и молодая пара
часто отправлялась туда, чтобы покататься на лыжах и отдохнуть от
столичной жизни. В мае 1922 года Эрнест и Хедли побывали в Шамби-
сюр-Монтрё, потом добрались до Милана – пешком, через Большой
перевал Сен-Бернар. Через несколько недель они оказались в Скио,
потом – в Фоссальта, где Хемингуэя охватили военные воспоминания.

«Ради Бога, – написал он потом Биллу Хорну, – никогда не возвращайся
туда ни при каких обстоятельствах, потому что прошлое мертво». В
течение лета Хемингуэй съездил в Германию, и после короткой
остановки в Париже вновь покинул столицу и отправился в
Константинополь, где ему предстояло освещать греко-турецкий
конфликт для «Торонто Стар». В декабре того же года Эрнест вернулся в
Швейцарию, на этот раз в Лозанну, где проходила мирная конференция,
и там он без колебаний взял интервью у Муссолини, которого назвал
потом «самым большим блефом в Европе». Между тем в Париже Хедли
уже была готова встретиться с мужем в Шамби, где они планировали
покататься на лыжах. Чтобы дать Эрнесту возможность продолжать
работу, она взяла с собой все его рукописи и копии. Но бесценный
чемодан украли в поезде. «Хедли была в отчаянии, – напишет потом
Эрнест. –
Мне же было больше жаль ее, чем то, что у меня украли все
написанное». В то время, однако, шок был очень силен. Эрнест сел в
первый же поезд на Париж, обратился в службу потерянных вещей,
вернулся в их квартиру и лишь тогда признал очевидное: все пропало.
После стольких лет работы остались лишь два рассказа: «inaccrochable»
«У нас в Мичигане» и «Мой старик», история про скачки. Именно эти
два текста станут отправной точкой в первом сборнике рассказов
Хемингуэя – «Три истории и десять поэм», опубликованном в 1923 году
под маркой «Контакт Паблишинг Компани», возглавлявшейся Робертом
МакЭлмоном.
Тираж
получился
небольшим,
практически
символическим, но в конце концов в первый раз Эрнест получил
возможность увидеть свое имя на обложке.
***
Если 1923 год ознаменовал собой реальный дебют Хемингуэя в
литературе, то перевернуло жизнь молодого писателя событие совсем
иного рода: Хедли, несмотря на все меры предосторожности,
забеременела. Вряд ли можно было сказать, что эта новость была
встречена с радостью. Едва узнав об этом, Эрнест побежал к мисс Стайн
жаловаться на это столь неожиданное изменение. Он же был слишком
молод и слишком беден, чтобы становиться отцом. И не помешает ли
этот новый человек его работе? Подобные вопросы, очевидно, потрясли
Хемингуэя.
«Мы притихли и перестали разговаривать, – напишет он в романе
«Прощай, оружие». –
Кэтрин сидела на постели, и я смотрел на нее, но
мы не прикасались друг к другу. Каждый из нас был сам по себе, как
бывает, когда в комнату входит посторонний и все вдруг
настораживаются. Она протянула руку и положила ее на мою.
–
Ты не сердишься, милый, скажи?

–
Нет.
–
И у тебя нет такого чувства, будто ты попал в ловушку?
–
Немножко есть, пожалуй. Но не из-за тебя».
Его персонаж Ник Адамс, похоже, проявил не намного больше
энтузиазма. Это была не то чтобы совсем уж «невезуха», но ребенок
означал возврат в Соединенные Штаты, о чем ни он, ни его жена,
похоже, совсем не мечтали.
26 августа 1923 года Эрнест и Хедли высадились в Торонто, где
последняя предпочла рожать. Они оба покинули Париж без особого
удовольствия, но Эрнесту удалось получить работу на полную ставку в
«Торонто Стар» за 125 долларов в неделю, а этого было достаточно для
того, чтобы потянуть новорожденного. Но уже на месте ничего не пошло
так, как планировалось. Арендная плата оказалась непомерной, Канада
походила на «свищ в заднице отца Семи наций», а в газете к Хемингуэю
все относились как к новичку. «Свободное время за пишущей машинкой
в редакции – миф. У меня не было никакого свободного времени, ни на
что [...] Здесь все как в кошмарном сне. Работаю от двенадцати до
девятнадцати часов в сутки и к ночи так устаю, что не могу спать.
Вернуться сюда было большой ошибкой». К счастью, ошибка эта
получилась краткосрочной. Через три месяца после рождения их первого
сына, Джона Хедли Никанора, по прозвищу «Бэмби», Эрнест по совету
мисс Стайн бросил журналистику и отплыл с Хедли обратно в Париж.
По возвращении, в январе 1924 года, супруги Хемингуэй обосновались
на улице Нотр-Дам-де-Шам, в едва ли более удобной квартире, чем в
первый раз. Их положение, надо сказать, существенно изменилось.
Следуя чьим-то нелепым консультациям, Хедли вдруг заметила, что ее
рента сократилась вдвое, а Эрнест теперь был безработным. Семейная
касса была настолько пуста, что Эрнест ходил в Люксембургский сад
«охотиться» на голубей, чтобы прокормить свою семью. Будучи
постоянно голодным, он нашел новый способ заставлять себя трудиться.
«Когда приходится экономить на еде, надо держать себя в руках, чтобы
не думать слишком много о голоде. Голод хорошо дисциплинирует и
многому учит. И до тех пор, пока читатели не понимают этого, ты
впереди них». Хемингуэю быстро удалось обрести преимущество над
всеми «бездельниками» с Монпарнаса, ибо его вскоре заметил Эдвард
О’Брайен, который опубликовал его рассказ «Мой старик» в антологии
лучших американских рассказов. Через несколько месяцев издательство
«Бони и Ливрайт» из Нью-Йорка опубликовало сборник «В наше время»,
коллекцию небольших зарисовок без названия, в которых Хемингуэй уже
затронул все будущие темы своего творчества: войну, смерть, любовь,
мужество и корриду. Издание прошло незамеченным, но Эрнест с

одобрения своих товарищей набрался смелости и поставил перед собой
задачу совсем другого масштаба. «Я знал, что должен написать роман, –
говорит он в книге «Праздник, который всегда с тобой», – но эта задача
казалась непосильной, раз мне с трудом давались даже абзацы, которые
были лишь выжимкой того, из чего делаются романы».
Чтобы работать, Эрнест обосновался в «Хуторке лилий», вдали от
других кафе, посещаемых представителями богемы. Как обычно, он
познакомился с официантами и нашел в них ту самую простоту, что ему
так подходила. «Он любил маленьких людей Парижа, – говорила позднее
Хедли, – водителей такси, владельцев магазинчиков, барменов, жокеев,
боксеров, тех, кто, как он чувствовал, действительно разбирался в
жизни». У этих людей Эрнест находил «настоящие» фразы, и их
компания,
на
его
вкус,
была
гораздо
лучше
компании
самопровозглашенных писателей и иных представителей света,
собиравшихся только для того, чтобы отвлекать его от работы. Кроме
того, эта дружба оказалась взаимной. Типичный пример: когда Эрнест
захотел купить картину «Ферма» художника и своего друга Миро, ему не
хватало почти 100 долларов, а это была значительная сумма для
молодого писателя, который больше не продал ни одного рассказа. «В
день, когда я должен был заплатить деньги, я вошел (в «Хуторок
лилий»), – рассказывал он Хотчнеру [...]
–
Бармен спросил меня, что
случилось, и я рассказал ему про картину. Он тихонько шепнул что-то
другим гарсонам, и они сбросились, чтобы дать мне эти деньги».
Денег Эрнест все же немного сохранил, чтобы скрыться от парижской
зимы. Начиная с 1924 года, Хемингуэи оставили Швейцарию, чтобы
провести зиму в Австрии, в Шрунсе, в федеральной земле Форарльберг,
где они поселились в небольшом семейном пансионате. «Комнаты в
«Таубе» были просторными и удобными, с большими печками,
большими окнами и большими кроватями с хорошими одеялами и
пуховыми перинами. Кормили там просто, но превосходно, а в столовой
и баре, отделанном деревянными панелями, было тепло и уютно».
Наполненный бар, природа под рукой, жена рядом и спокойствие, так
необходимое для работы, – больше и не нужно было человеку, с трудом
восстанавливавшему потерю своих ранних рукописей. В Шрунсе он
завязал дружбу с «маленькими людьми», охотниками и лесорубами,
которые прозвали его «Черным Христом» из-за длинной бороды, что он
носил в то время. С ними он обрел естественность, которой ему иногда
не хватало в Париже, ибо вместе с растущим успехом Хемингуэй начал
привлекать толпу «поклонников», а им он не особо доверял, этим
богачам, которые «каждый день превращают в фиесту, а насытившись,
уходят дальше [...], оставляя позади мертвую пустыню, какой не
оставляли копыта коней Аттилы».

***
В начале 1925 года Хемингуэй получил новую «решающую встречу»
в лице Фрэнсиса Скотта Фицджеральда. Несмотря
на
весьма
болезненный первый вечер, когда Скотт буквально завалил Эрнеста
комплиментами, а потом они оба ушли в глубокую алкогольную кому,
двоих мужчин постепенно связала искренняя дружба, основанная на их
общей страсти к литературе. Тем не менее Эрнест быстро выявил
недостатки Скотта: плохая переносимость алкоголя, непреодолимое
влечение к богатым и... Зельда, его жена. Однажды вечером, когда
Фицджеральды давали ужин у себя в квартире на улице Тильзит в XVI
округе Парижа, Хемингуэя удивило поведение Зельды: «Скотт
разыгрывал заботливого веселого хозяина, а Зельда смотрела на него, и
глаза ее и рот трогала счастливая улыбка, потому что он пил вино.
Впоследствии я хорошо изучил эту улыбку. Она означала, что Зельда
знает, что Скотт опять не сможет писать». Для Эрнеста не оставалось
никаких сомнений – Зельда ревновала к таланту и успеху Скотта.
Некоторым
образом
трудности
Фицджеральда
послужили
предохранителем для Хемингуэя. Теперь он знал, что нужно работать и
быть весьма осторожным в плане отвлечений на светскую круговерть и
людей, которые начинают вторгаться в твою жизнь. Такими людьми
были: Дафф Твисден, британка беспорядочных нравов, дважды
побывавшая замужем и алкоголичка с лицом ангела; Джеральд и Сара
Мерфи, обаятельные и изысканные, покровители Дягилева, а также
друзья некоей Полины Пфайффер, красивой и богатой американки,
которая работала на журнал «Вог». С ними Эрнест сильно увлекся этой
иллюзией вечеринок и балов, каникул на Ривьере и ужинов-попоек. Вся
книга «Праздник, который всегда с тобой» кажется проникнутой
глубоким сожалением о
капитуляции
перед этими сиренами
искусственной жизни: «Когда мы проводили наш последний год в горах,
в нашу жизнь уже глубоко вошли новые люди. И все переменилось. Зима
лавин была счастливой и невинной зимой детства по сравнению со
следующей зимой, зимой кошмаров под личиной веселья, и сменившим
ее убийственным летом. Это был год, когда туда явились богачи».
Хемингуэй, окруживший себя, как стенами крепости, голодом и
умеренностью во всем, видел богатство и безрассудство, способные
постепенно уничтожить не только его способность к работе, но и его
семью.
Тем не менее на основе этих контактов с самыми высокопоставленными
членами «потерянного поколения» Хемингуэй написал свой первый
большой роман. «Я всегда хотел стать писателем; в возрасте 20 лет я
действительно принял решение. Я знал, что мои рассказы хороши, хотя
все мои попытки соблазнить ими издателей заканчивались отказом. Я

был еще более обескуражен из-за того, что все мои друзья писали, и их
публиковали, тогда как я был вынужден ограничиваться маленькими
новеллами, которые никому не были нужны. Как же у других-то
получалось? Это оставалось для меня большой загадкой. Я был уже не
так молод (24 года...), и надо было спешить. Я решил написать рома н.
Это было в Валенсии, и там я взялся за «И восходит солнце». Шесть
недель спустя рукопись была закончена».
Вышедший в свет в октябре 1926 года в издательстве «Скрибнер»
благодаря ходатайству Фицджеральда, роман «И восходит солнце» сразу
же удостоился оглушительного успеха. Название, вдохновленное
отрывком из Экклезиаста, дает ключ ко всему роману, описывающему
метания поколения, для которого все – суета. Персонажи, придуманные
Хемингуэем, внутренне страшатся пустоты и ночи, одиночества и
тишины, и они пытаются компенсировать эту примитивную тревогу
приключениями, которые принято называть скандальными. Хемингуэй
часто жаловался после выхода книги, что его мать сочла ее «одним из
наиболее отвратительных произведений года». Он, желавший написать
моральную историю, осуждавший тщеславие персонажей, неспособных
грамотно воспользоваться жизнью, сожалел о том, «что написал такую
трагическую книгу и вдруг обнаружил, что ее принимают за какую-то
поверхностную историю «века джаза», то есть потерянного поколения».
В любом случае Хемингуэй наконец вышел из рядов авангардистов. Он в
свои 27 лет стал автором, с которым теперь нужно было считаться. Все
его цели были достигнуты: он встречался с некоторыми из самых
крупных писателей того времени, работал, как никто другой,
опубликовал два небольших сборника рассказов и стихов, и его первый
настоящий роман имел быстрый успех: менее чем за шесть лет после
своего прибытия в Париж Хемингуэй наконец стал писателем.
***
Параллельно с этим растущим успехом Эрнест познал под своей
собственной крышей такие трудности, к которым он оказался не
подготовлен. Со времени его встречи с Полиной Пфайффер ничего не
клеилось с Хедли. Если в самом начале их отношения оставались
дружескими, то с марта 1926 года Эрнест и Полина начали то, что
принято называть адюльтером. Ситуация была из самых банальных, и о
ней в книге «Праздник, который всегда с тобой» он написал так:
«Молодая незамужняя женщина временно становится лучшей подругой
молодой замужней женщины, приезжает погостить к мужу и жене, а
потом незаметно, невинно и неумолимо делает все, чтобы женить мужа
на себе [...] Когда муж кончает работу, рядом с ним оказываются две
привлекательные женщины. Одна – непривычная и загадочная, и, если
ему не повезет, он будет любить обеих [...] Сначала это бодрит и радует,

и некоторое время все так и идет». Эта жизнь втроем действительно
длилась несколько месяцев, но в марте 1927 года ситуация стала
совершенно невыносимой, и почти через шесть лет брака Эрнест и
Хедли развелись. Неспособный представить себе отношения вне брака,
Эрнест перешел в католичество, а два месяца спустя женился на Полине.
Хемингуэй часто возвращался в Париж на протяжении всей своей жизни,
особенно во время Второй мировой войны, где, как гласит легенда, он
освобождал «Ритц». Там в конце 1940-х годов он собрал две дорожные
сумки, полные заметок, чтобы потом использовать их для работы над
книгой «Праздник, который всегда с тобой». Во введении к ней он
скажет: «Если читатель пожелает, он может считать эту книгу
беллетристикой. Но ведь и беллетристическое произведение может
пролить какой-то свет на то, о чем пишут, как о реальных фактах».
Написанная в основном на Кубе, эта книга отражает состояние
возбуждения, в котором пребывал тогда Хемингуэй. Нужно было
любить, видеть, чувствовать, пробовать, открывать, работать и писать,
становиться, наконец, мужчиной, и он чувствовал призвание к этому. И
Париж для Хемингуэя навсегда остался городом, где он стал писателем,
городом, где бедность уступила место удаче, где чистота юности и
любовь вдруг испытали на себе жесткий и неожиданный шок от успеха.
«Таким был Париж, – читаем в последних строках книги «Праздник,
который всегда с тобой», – в те далекие дни, когда мы были очень бедны
и очень счастливы».
«Какое наслаждение быть одному в море, какое наслаждение во
внезапном появлении неизвестной рыбы, в ее жизни и смерти, которую
она проживает за час для тебя, когда твоя сила сливается с ее силой, и
какое удовлетворение получаешь, победив это существо, правящее
морем».
На голубой воде (1936)
Глава 4«Ки-Уэст: рыбы и люди»
Полина Пфайффер – «Неряха Джо» – Чарльз Томпсон – «На голубой
воде» – «Пилар» – Марлины и рыба-меч – Иметь и не иметь – Марта
Геллхорн
ХЕМИНГУЭЙ, чувствовавший какое-то время желание вернуться домой
и оставить парижскую литературную среду, открыл для себя Ки-Уэст в
1928 году благодаря своему другу Джону Дос Пассосу. После
пребывания во Франции Эрнест всегда будет держаться подальше от
больших городов, равно как и от мира литераторов, всегда склонного к
слухам и ссорам всех видов. Ки-Уэст, этот «Сен-Тропе для бедных»,

просто не мог ему не понравиться. В то время эта цепочка островов,
расположенных в южной оконечности полуострова Флорида, не была
еще соединена с материком с помощью большого моста, стоящего
сегодня. Главный остров имел в длину всего семь километров и был
ближе к Кубе, чем к материку, и это тоже не могло не привлекать
Эрнеста. И все потому, что хоть его французское изгнание и
закончилось, хоть Хемингуэй, без всякого сомнения, и был
американским автором, но для него каждый писатель все равно
оставался «вечным иностранцем».
Послевоенный Ки-Уэст пережил резкое сокращение населения, и там
осталось не больше 10 000 жителей – эдакая эклектическая смесь
праздных богачей, кубинских миллиардеров, проституток, рыбаков,
ветеранов войны и бутлегеров. Соленый запах Гольфстрима, свежий
воздух, манговые деревья, дома в колониальном стиле с разрушенными
фасадами и атмосфера старой угольной гавани, казалось, представляли
собой для Эрнеста идеальное место для жизни и писательства.
Хемингуэй провел там несколько недель и начал работать над рукописью
романа «Прощай, оружие», а потом вернулся в Канзас-Сити, где Полина
родила ему 27 июня сына Патрика по прозвищу «Мышонок» (Mousie).
Осенью Эрнест и Полина поселились у Пфайфферов, в Пигготте (штат
Арканзас), где Хемингуэй проводил больше времени на охоте на
перепелов, чем в общении с семьей. Ему не хватало Ки-Уэста и Европы,
и отцовство, похоже, уже начало его напрягать.
***
Тем не менее другое событие держало его подальше от своей недавней
второй родины. У Хемингуэев жизнь и смерть – это две вещи, тесно
связанные между собой, и через несколько месяцев после рождения
второго сына Эрнест узнал из телеграммы, что 6 декабря 1928 года
доктор Кларенс Хемингуэй застрелился из «Смит & Вессона» своего
отца. Эрнест срочно вернулся в Оук-Парк, занялся похоронами и взял в
свои
руки управление
имуществом,
что
было
затруднено
многочисленными долгами отца.
Эрнест имел долгую и весьма сложную взаимосвязь с самоубийствами.
Его дед по отцовской линии совершил неудачную попытку; отец Хедли,
его первой жены, убил себя, когда ей было 14 лет, и вот теперь его
собственный отец только что совершил этот роковой поступок. Чувства
Эрнеста по поводу этого события, как минимум, противоречивы. «Что
достает меня больше всего, так это то, что мой отец был единственным
человеком, к которому я был действительно привязан», – написал он
Максвеллу Перкинсу, своему другу и редактору в издате льстве
«Скрибнер». Хотя его мать, братья и сестры все еще были живы, и хотя
он сам уже был отцом двух мальчиков, детство, так или иначе,

закончилось именно сейчас. Затем появились гнев и разочарование
трусостью этого поступка, который Эрнест первоначально счел глубоко
эгоистичным, и лишь потом появилось понимание и даже некое
восхищение. «Я впервые понял, что люди могут совершить самоубийство
просто потому, что перед ними накопилось слишком много того, что они
не могут решить», – говорил он Гертруде Стайн. Тема самоубийства
проходит через все творчество Хемингуэя, и мы находим следы его в
большинстве его книг. Из тех, где внимательно отслеживался уход его
отца, можно отметить «Прощай, оружие», «Смерть после полудня» и
«Иметь и не иметь», где рассказчик странным образом восхваляет
достоинства «Кольта» и «Смит & Вессона» – «этих восхитительных
американских инструментов, занимающих так мало места, но с таким
гарантированным эффектом и так идеально подходящих для того, чтобы
поставить точку, когда американская мечта превратилась в кошмар».
Еще больше беспокойства внушает пророческое письмо, которое он
написал в сентябре 1936 года Арчибальду Маклишу: «Я очень люблю
жизнь. Я люблю ее так сильно, что испытал бы отвращение, если бы мне
нужно было убить себя. Возможно, это произойдет достаточно скоро, но
я устрою все так, что это не окажет плохого влияния на моих детей».
Испанская война была близко, и, возможно, Эрнест уже задумывался об
исходе столь же печальном, сколь и почетном.
***
В январе Эрнест приехал в Ки-Уэст, где он закончил рукопись книги
«Прощай, оружие» – в перерыве между двумя рыбалками. Дос Пассос и
Макс Перкинс сочли ее восхитительной, и «Скрибнер’с Мэгэзин»
предложил ему значительную сумму в 16 000 долларов за публикацию
романа в виде фельетонов. Хемингуэй остался во Флориде до апреля, а
потом отплыл с семьей во Францию, где они планировали провести 1929
год. В Париже Эрнест без особого удовольствия вновь оказался в
литературном мире, который так раздражал его раньше. Боб МакЭлмон,
его старый друг, пустил по городу неприятный и в равной степени
фантастический слух о якобы гомосексуальности Эрнеста и Полины. В
то время Хемингуэй уже считал его «сукиным сыном с мозгом, похожим
на вросший ноготь», а теперь тот рисковал хорошей взбучкой, которую
Эрнест с удовольствием устроил бы ему лично. Писатель обвинял свою
бывшую наставницу Гертруду Стайн в том, что она лишилась всего
своего «здравого смысла лесбиянки» из-за менопаузы; упрекал
Фицджеральда в том, что тот недостаточно поработал над рукописью
романа «Ночь нежна». Любой негативный отзыв на работу Эрнеста
вообще рисковал встретить резкую отповедь в самом жестком
«мужском» стиле. Хемингуэй, утвердившись в осознании своего таланта
после отзывов на книгу «Прощай, оружие», становившихся с каждым

днем все позитивнее, обнаружил некоторые признаки мании величия и
новой агрессивности.
Несмотря на лето, проведенное в Испании, и на несколько недель на
лыжах в швейцарских Альпах с женой и Дос Пассосом, Хемингуэй не
мог больше найти в Европе той энергии, которая так нравилась ему
раньше. В начале февраля 1930 года он уже снова в Ки-Уэсте.
Хемингуэи там поселились в большом здании в колониальном стиле,
практически заброшенном, по адресу Уайтхед-Стрит 907, который
предложил им дядя Полины. Полина обставила его антикварной
мебелью, привезенной из Испании. Время тесных парижских
апартаментов, где Эрнест жил с Хедли, безусловно, закончилось. В этом
месте Хемингуэй часто посещал «маленьких людей», рыбаков и
контрабандистов, а также богатых наследников типа Чарльза Томпсона ,
который станет его лучшим другом и компаньоном по охоте и рыбалке.
Эрнест также воспользовался этим, чтобы внедрить новый метод работы.
Он теперь вставал рано, перечитывал страницы, написанные накануне,
находил ошибки, изменял кое-где слова, а потом писал до полудня,
иногда даже дольше, стоя, как на ринге, потому что, как он говорил,
«кто сможет продержаться десять раундов, сидя на заднице?» В это
время – ни капли алкоголя. Для этого нужно было ждать полудня, когда
он часто шел плавать или ловить рыбу с Томпсоном. Когда ему не
хватало охоты, он тренировался на голубях из глины или стрелял зуйков,
которых было так много на побережье и которые, наряду с рыбой,
составляли большую часть его рациона. По вечерам он с образцовой
регулярностью приземлялся в баре «Неряха Джо» на Грин-стрит,
который держал бывший контрабандист Джо Рассел. Он любил сидеть в
этом баре под лопастями вентилятора, заказать ром с содовой и слушать
невероятные рассказы контрабандистов, рыбаков, богатых кубинцев и
яхтсменов, составлявших большую часть клиентуры. Хемингуэю так
нравилось находиться в этой атмосфере, что он решил инвестировать
деньги в предприятие и стал «молчаливым партнером». «Игровой зал
находился сзади, и с него-то мы и получали наши реальные прибыли. Но
было трудно найти хороших умельцев в игре в кости, потому что, если
они оказывались хороши до такой степени, что вы сами не могли отдать
себе в этом отчет, то они, в конечном итоге, облапошивали вас. Что
было важным в работе любого игрового зала, в том числе и нашего, так
это защита от полиции. Мы потратили 7500 долларов, чтобы избрать
шерифа, который на второй год [...] потребовал, чтобы мы ушли. В
результате мы вынуждены были уйти его».
***
Но настоящим открытием для Хемингуэя стало нечто совершенно иное.
Когда он в первый раз услышал про марлинов и рыбу-меч, которыми

кишели воды Гольфстрима, Эрнест, до сих пор ловивший только форель,
почувствовал, что только что нашел себе новое увлечение. За 10
долларов в день он выходил на борту «Аниты» с Джо Расселом и
Карлосом Гутьерресом, «лучшим ловцом марлина и меч-рыбы на Кубе».
С ними Эрнест познал великое искусство большой рыбалки, когда «море
в точности похоже на то, каким оно было до того, как появились люди».
Хемингуэй быстро проникся настоящим обожанием к этим огромным
рыбам, странным и диким, неописуемой красоты «существам, которых
вы никогда не сможете увидеть иначе, чем пытаясь поймать их, и с
которыми вы вдруг оказываетесь так тесно связаны». Все было словно
специально подобрано для того, чтобы большая рыбалка ему
понравилась: одиночество, солнце, подвиг, сила, опасность и особенно
борьба, потому что, помимо спортивного интереса (а он аккуратно
взвешивал выловленную рыбу, как и слова, которые писал каждый день),
Эрнесту больше всего нравилась именно борьба с этими животными.
«Какое наслаждение быть одному в море, – написал он в книге «На
голубой воде», –
какое наслаждение во внезапном появлении
неизвестной рыбы, в ее жизни и смерти, которую она проживает за час
для тебя, когда твоя сила сливается с ее силой, и какое удовлетворение
получаешь, победив это существо, правящее морем». В открытом море
Эрнест чувствовал близость с профессиональными рыбаками, которых
он встречал в порту, с этими «героями, которые каждый день ведут
неопределенный и безропотный бой за выживание». Неопределенный –
потому что никто не знает, что он вытащит, забрасывая свой крючок;
безропотный – потому что акулы всегда рядом, как постоянная угроза, и
они готовы растерзать рыбу, прикрепленную к лодке, ибо она слишком
тяжела, чтобы быть поднятой на борт.
По возвращении из своего африканского сафари в 1934 году Хемингуэй
построил себе «Пилар» – 12-метровую лодку, которую он заказал на
верфи в Бруклине (Нью-Йорк). За весьма немалую сумму в 7500
долларов Эрнест подарил себе эту роскошную драгоценность, созданную
по последнему слову техники, с автономностью в 700 километров и
максимальной скоростью до 16 узлов, что позволяло покрыть расстояние
от Ки-Уэст до Кубы и Бимини, что на Багамах. «Пилар» станет для
Хемингуэя его второй родиной. Он будет проводить там целые дни,
иногда недели, ловя рыбу, читая и записывая свои впечатления. Лодка
станет для него еще и идеальным убежищем для любовных интрижек,
особенно с Джейн Мейсон, прототипом Марго Макомбер из его рассказа
«Недолгое счастье Фрэнсиса Макомбера», а также с Мартой Геллхорн,
своей будущей женой.
Жизнь на «Пилар» будет для Эрнеста неисчерпаемым источником
вдохновения. Там будет написано множество статей для журнала

«Эсквайр», его лучшие рыбацкие рассказы типа «На голубой воде», два
романа «Иметь и не иметь» и «Старик и море».
Некоторые критики увидели в рыбалке метафору Хемингуэя: борьба с
большой рыбой – это изнурительный поиск нужного слова, а акулы – это
критики, к которым Эрнест никогда не испытывал добрых чувств. Но
Хемингуэй всегда напоминал, что персонажи в художественном
произведении – будь то рыбы или люди – всегда должны быть
реальными, и нельзя позволять им становиться символами. «Очевидно,
символы есть, раз критики только и делают, что их находят. Простите,
но я терпеть не могу говорить о них и не люблю, когда меня о них
спрашивают [...] Читайте то, что я пишу, и не ищите ничего, кроме
собственного удовольствия. А если вам еще что-нибудь надо – найдите,
это уж будет ваш вклад в прочитанное», – заявил он однажды
журналисту. Хоть параллель между рыбалкой и литературой и так
заманчива, особенно борьба, которая всегда привлекала Хемингуэя,
складывается впечатление, что он твердо стоял на своем. Если рыбалка и
могла быть метафорой, то она скорее была борьбой за жизнь,
трагической борьбой, потому что она заведомо проигранная, и каждое
действие в ней есть лишь временная победа над смертью. «Я трачу много
времени, убивая животных и рыб, чтобы не убили меня самого, –
признался он Хотчнеру в 1954 году. –
Когда человек восстает против
смерти, а я человек, восставший против смерти, он чувствует
наслаждение от использования одного из божественных атрибутов,
точнее – от власти даровать смерть».
***
Хотя Хемингуэй и нашел в Ки-Уэсте дом на уровне своих требований, он
остался для него «местом, которое оставляют, чтобы вернуться туда
позже». Ведь невозможно в четырех стенах нажить опыт, необходимый
для писателя. В течение двенадцати лет, проведенных во Флориде,
Эрнест продолжал путешествовать, редко оставаясь дольше нескольких
месяцев на одном месте. Помимо его рыболовных вояжей на Кубу или на
Багамы, Хемингуэй жил во Франции, в Африке и особенно в Испании,
чтобы посмотреть на бои быков или в качестве репортера во время
Гражданской войны. Летом, когда климат затруднял дыхание в Ки-
Уэсте, Эрнест иногда отправлялся в Вайоминг, на ранчо Нордквиста, где
он обосновывался, чтобы писать, ловить форель и охотиться. Именно в
этом высотном ранчо он ходил на большую охоту, на охоту,
отличавшуюся от охоты «пера», на охоту, где опасность угрожала ему в
любой момент. Во время своих приездов туда Хемингуэй выходил со
своим новым «Спрингфилдом» на лося и на нескольких медведей-гризли,
а последние были «лучшей тренировкой перед Африкой – единственным
опасным животным Северной Америки». Как обычно, Эрнест

скрупулезно отмечал вес улова и размеры своих трофеев, и он не
отказывал себе в удовольствии попозировать на их фоне. Так
складывалась легенда.
Впрочем, именно это вскоре начало раздражать. Раздалось несколько
недружественных
голосов,
начавших
смеяться
над
показной
мужественностью Хемингуэя, над его любовью к охоте и корриде, над
его болезненной тягой к смерти. В повседневной жизни Эрнест с
радостью и часто посещал простых людей, но он также был другом
барона фон Бликсена, Марлен Дитрих и богатых наследников,
влюбленных, как и он сам, в элитные виды спорта. Его статьи,
написанные в течение этого периода времени для роскошных журналов
типа «Эсквайр», «Космополитен» или «Форчун», лишь еще больше
укрепляли его имидж плейбоя, авантюриста и яхтсмена. В то время как
страна находилась на спаде после кризиса 1929 года, многие начали
критиковать его за отсутствие политического самосознания и даже за
ангажированность. И первый раз в жизни Эрнеста «миф Хемингуэя»
сыграл не в его пользу. Он мог с 1923 года осуждать фашизм
Муссолини, интересоваться судьбой рыбаков и, колеся по дорогам
страны, осознавать масштабы экономической катастрофы, но многие
левые все равно критиковали показной индивидуализм его героев и
отсутствие у него классовой позиции.
В августе 1935 года Эрнест написал русскому критику Ивану Кашкину
письмо, которое подводит итог его отношению к коммунизму и к
политической ангажированности писателей. «Теперь все стараются
запугать тебя, заявляя устно или в печати, что если ты не станешь
коммунистом или не воспримешь марксистской точки зрения, то у тебя
не будет друзей и ты окажешься в одиночестве. Очевидно, полагают, что
быть одному – это нечто ужасное; или что не иметь друзей страшно [...]
Я не могу быть сейчас коммунистом, потому что я верю только в одно:
в свободу [...] Писатель – он что цыган. Он ничем не обязан любому
правительству [...] Сознавать свою классовую принадлежность он может
только при ограниченном таланте. А если таланта у него достаточно, все
классы – его достояние. Он черпает отовсюду, и то, что он создает,
становится всеобщим достоянием [...] Подлинное произведение
искусства никогда не умрет, какая бы политика ни была в его основе».
Две недели спустя произошло событие, которое заставило Хемингуэя
несколько подкорректировать свою точку зрения: Ки-Уэст пострадал от
сильнейшего урагана, уничтожившего часть острова Метакумбе-Кейс.
Среди жертв оказались почти тысяча ветеранов, которых правительство,
заранее предупрежденное, не стало эвакуировать. Ничто не устояло, ни
дома, ни деревья, с которых свисали трупы, почерневшие и опухшие от
воды и жары, и это напомнило Хемингуэю страшные виды итальянских

полей сражений. Глубоко потрясенный бедственным положением
ветеранов, Эрнест послал в марксистскую газету «Нью-Массес»
яростную статью с обвинениями лично в адрес президента Соединенных
Штатов. «Кому они помешали, и для кого их присутствие могло быть
политической угрозой? Кто послал их на Флоридские острова и бросил
там в период ураганов? [...] Автор этой статьи живет далеко от
Вашингтона и не знает, как ответить на эти вопросы. Но он знает, что
богатые люди, яхтовладельцы, рыболовы, как, например, президент
Гувер или президент Рузвельт, не ездят на Флоридские острова в период
ураганов». А последние строки этой статьи идут еще дальше и
практически являются обвинениями: «Ты мертв, брат мой! Но кто
бросил тебя в ураганный период на островах, где тысяча людей до тебя
погибла от урагана, строя дорогу, смытую теперь водой? Кто бросил
тебя там? И как теперь карается человекоубийство?» Несмотря на то, что
статья была послана в «Нью-Массес», Эрнест по-прежнему отказывался
использовать термин «пролетариат», но, увидев, как он обвиняет
правительство, богатеев и яхтовладельцев, услышав его обращение
«брат», часть интеллектуальной левой элиты подумала, что Хемингуэй
присоединился к их лагерю.
***
Случай c этими ветеранами, похоже, очень сильно и надолго затронул
Хемингуэя. В романе «Иметь и не иметь», опубликованном в 1937 году,
через три года после урагана, он так сказал устами одного из ветеранов:
«Надо же им как-нибудь от нас избавиться. Разве вы этого не понимаете?
–
Почему?
–
Потому что мы – отпетые [...] Нам нечего терять. Мы дошли до точки
[...] И с нами многого не сделаешь, потому что нас столько били, что
теперь единственное наше утешение – алкоголь, а единственная гордость
–
умение все вытерпеть. Но не все мы такие. Кое-кто из нас сумеет и
дать сдачи».
Роман этот – более или менее умелая компиляция рассказов, уже
опубликованных в «Эсквайре», и он затрагивает (в этом, кстати,
заключалась основная критика, которая была по нему сделана)
классовые отношения в достаточно карикатурном виде. «Богатые»
и интеллектуалы там коррумпированы, они ни на что не годны и
погрязли в декадентстве, в отличие от «бедных», отстаивающих
ценности труда, солидарности, мужества и чести. Вся книга построена
на сравнительно простой оппозиции между теми, кто имеет (деньги,
власть или cojones), и теми, кто не имеет.

За этим немного примитивным видением социальных вопросов левые
опять углядели индивидуализм Хемингуэя, хотя тот заявил устами Гарри
Моргана, своего героя, за момент до смерти:
«– Человек один не может ни черта.
Он закрыл глаза. Потребовалось немало времени, чтобы он выговорил
это, и потребовалась вся его жизнь, чтобы он понял это».
Для Хемингуэя любая правда должна открываться перед смертью,
потому что «имеет значение лишь знание, а не доказывание правдивости
чего-либо». При этом он не отклоняется от мнения, которое уже
высказывалось им в 1934 году: «Писатель может, конечно, сделать
недурную карьеру, примкнув к какой-нибудь политической партии,
работая на нее [...] Если это дело победит, карьера такого писателя
обеспечена. Но все это будет не впрок ему, как писателю, если он не
внесет своими книгами чего-то нового в человеческие знания [...]
Пишите о том, что вы знаете, пишите искренне и отправляйте всех к
черту!» Иными словами, аплодисменты, полученные книгой «Иметь и не
иметь» от марксистов и коммунистов, лишь весьма незначительно
коснулись Хемингуэя.
С другой стороны,
значительно
менее
восторженные отзывы от литературного сообщества потрясли его
гораздо больше, он даже не хотел их признавать. Многие люди
действительно поставили ему в вину неуклюжую конструкцию романа,
бедность шкалы ценностей и, что еще хуже, саму его манеру писать.
Если прочесть совершенно полярные отзывы на книги «Смерть после
полудня» и «Зеленые холмы Африки», то можно представить, в каком
гневе и растерянности находился Эрнест, тем более что некоторые из его
близких начали упрекать его за вспыльчивость и манию величия. Двое из
его самых близких друзей, Арчибальд Маклиш и Джон Дос Пассос,
несмотря на привязанность к нему, посчитали, что слава не слишком
подходит Хемингуэю, который якобы имеет тенденцию раздуваться от
своей значимости и становиться слишком заметным.
В конце 1930-х годов Хемингуэй был уже больше чем писателем, даже
знаменитым писателем, он был настоящей звездой, которую журналисты
ждали на выходе из самолета. Многие из них оказывались даже столь
навязчивыми, что, не стесняясь, врывались в его дом. Таким образом,
наряду с богатеями журналисты стали новыми врагами Хемингуэя,
любимой целью для его яростных нападок. Успешный автор, Эрнест был
также большим охотником и соблазнителем, чьи фотографии регулярно
появлялись в прессе. В порту Ки-Уэста туристы узнавали его, несмотря
на его фуражку, шорты, покрытые пятнами акульей крови, и рубаху без
рукавов. Даже в «Неряхе Джо» Эрнест не мог больше чувствовать себя
спокойно: все хотели на него посмотреть – миф Хемингуэя работал на
полную.

Но пока его карьера, казалось, находилась на пике, Эрнест вновь начал
испытывать трудности в браке. Полина, устав от почти двух лет
отсутствия мужа, поглощенного Гражданской войной в Испании, больше
не имела никаких сомнений относительно взаимоотношений Эрнеста и
Марты Геллхорн, талантливой молодой журналистки, с которой они
вместе освещали испанские события. В ноябре 1940 года роман «По ком
звонит колокол» разошелся в количестве 189 000 экземпляров за два
месяца, а Эрнест и Полина развелись. Закончился очередной этап в его
жизни.
Двенадцать лет, которые Хемингуэй провел в Ки-Уэсте, без сомнения,
были самыми активными, самыми счастливыми и продуктивными в его
жизни. Там он написал два своих главных романа – «Прощай, оружие» и
«По ком звонит колокол», прекрасные рассказы типа «На голубой воде»
или «В снегах Килиманджаро», одну пьесу для театра и множество
статей. Он охотился и ловил самую крупную в мире рыбу, выпил
огромное количество алкоголя, купил лодку, построил крепкие
дружеские отношения, любил свою жену, своих детей и своих любовниц.
«Побывать в некоторых местах и оставить их, доверять и не доверять,
больше не верить и верить снова, рыба, изменения ветра, смена времен
года, видеть, что происходит, находиться на борту судна и в седле,
наблюдать за падающим снегом, слышать дождь, барабанящий по
палатке, знать, где ты, находить то, что тебе нужно», – вот
существование, которое нравилось ему, и оно было полностью
посвящено тому, что Карлос Бейкер назвал потом «сладострастным
жизненным опытом».
«Войны кончились, и единственное место, где можно было видеть жизнь
и смерть, то есть насильственную смерть, была арена боя быков».
Смерть после полудня (1932)
Глава 5 Испания, солнце и кровь
Коррида – Сан-Фирмин – Столица мира – «Смерть после полудня» –
Антонио Ордоньес – Гражданская война – Джон Дос Пассос – «По ком
звонит колокол»
1921 ГОД: «ВИГО, ИСПАНИЯ. Идеальное место для мужчины». Простой
остановки на пути из Парижа оказалось достаточно, чтобы Хемингуэй
полюбил эту страну, еще «нетронутую, невероятно суровую и
чудесную». После более чем двадцати посещений Испания, несомненно,
стала его истинной любимой страной. Там было все: трудности, солнце,
насилие, честь, мужество и вновь смерть, но любовь Хемингуэя к
Пиренейскому полуострову никак не связана с экзотическими клише,

еще модными в 20-е годы, это был чистый и трезвый вкус, почти
классический, если можно так сказать. То, что Хемингуэю нравилось в
Испании, не имело ничего общего с клише почтовых открыток и даже с
розовыми чулками тореадоров.
***
В 1923 году Хемингуэй впервые посетил ярмарку в Сан-Фирмине, в
Памплоне, к югу от Пиренеев. С женой Хедли и его первым редактором
Бобом МакЭлмоном он бросился, сломя голову, со всей энергией своих
24 лет, в необузданный праздник, который будоражил городские улицы.
Ракета взорвалась, как «взрыв шрапнели», – и вот уже танцы в ритме
Риау-Риау, красно-белая толпа, за которой несутся быки. Улицы полны
людей, их очень много на террасах кафе, и горькое вино течет прямо в
рот «пьющих в стиле Веласкеса». Ни у кого нет времени для смены
одежды, и его еще меньше для сна, разве что в дальней части бара или
на заднем сиденье автомобиля. Эрнест любил праздники, но тут
невозможно было быть просто зрителем: всегда в центре событий, он
спал в пансионах для тореадоров, принимал участие в гонках, открытых
для публики, смешивался с толпой, даже бился с молодыми быками во
время novilladas и, конечно же, посещал все корриды.
«Огромный, черный с белыми пятнами, весом свыше тонны, он двинулся
вперед тихим галопом. Яркий солнечный свет словно ослепил его на
мгновение. Бык застыл на месте. Крепко натянутые узлы мускулов на
загривке вздулись, ноги словно вросли в землю, глаза бегали, озираясь,
рога были уставлены вперед, черно-белые, острые, как иглы дикобраза.
Потом он ринулся вперед, и тут я понял, что такое бой быков».
Хемингуэй с первого взгляда полюбил бои быков, несмотря на, или,
возможно, как раз из-за того жестокого насилия и «чувства опасности»,
которое при этом возникало. Хоть коррида уже тогда имела жестоких
противников, Хемингуэй сразу же убрал моральный вопрос, связанный с
этим. «Для меня, что касается моральных вопросов, – пишет он в книге
«Смерть после полудня», – я знаю одно: морально то, что заставляет
чувствовать себя хорошо, а аморально то, после чего чувствуешь себя
плохо. Если судить по этим моральным критериям, бои быков для меня
очень моральны: в самом деле, на них я чувствую себя хорошо, я
чувствую жизнь и смерть, смертельное и бессмертное, а когда шоу
заканчивается, мне очень грустно, но я очарован».
Для него это был не спорт и даже не спектакль, а искусство в чистом
виде, а бык – только «холст, на который нанесена картина»; жертвы, в
том числе и коней пикадоров, не только простительны, но и оправданы
почти религиозным ритуалом, который при этом позволяется выполнить.
Если конечная цель боя быков находится в «моменте истины», когда
мужчина и животное сталкиваются в смертельной схватке, смерть

требует от тореадора качеств, очевидность которых не может сразу
явиться зрителю. «Великий убийца должен любить убивать; если он не
чувствует, что это лучшее из того, что он может сделать, если он не
знает о достоинстве этого акта и не чувствует, что это его собственная
награда, он будет неспособен к самоотверженности, необходимой для
настоящего убийства». И мы находим здесь, как и в случаях с рыбалкой
и охотой, одну из самых глубоких проблем Хемингуэя – «чувство бунта
против смерти приходит к тому, кто ею управляет». И при этом эта
почти божественная привилегия требует должного достоинства,
отсутствия видимых усилий и уважения к традициям, ибо коррида – это
«единственное искусство, в котором красота шоу зависит от достоинства
бойца».
После своего первого боя быков в 1923 году Эрнест будет постоянно
возвращаться, чтобы посетить сезон корриды в Памплоне, Сарагосе,
Мадриде или Севилье, и за немногими исключениями он приезжал туда
каждый год до начала 1930-х годов, то есть до того, как Гражданская
война отвлекла его от арен. Хоть он всегда делал это в сопровождении
целой банды, склонной к бурным застольям, Хемингуэй быстро провел
углубленные исследования о корриде, потому что для него существовал
закон: «во всех видах искусства удовольствие приятно растет вместе со
знанием, которое об этом имеешь». С той же энергией, что и при ловле
крупной рыбы, Эрнест скоро развил в себе почти энциклопедические
знания об искусстве корриды. Работа muleta не таила никаких секретов
для него, но он также знал и заводчиков, привычки общества и был в
близких отношениях с величайшими тореадорами типа Хуана Бельмонте,
который в 1925 году посвятил ему быка, а потом подарил отрезанное ухо
того Хедли. Способный на критические суждения, Эрнест умел
различать в истории корриды разные периоды и стили, как мы говорим о
модерне или о классике, о стиле Людовика XVI или стиле ампир. Кроме
того, его подвиги во время народных боев быков были таковы, что они
принесли ему в 20-х годах много столбцов в местной прессе, и прежде
всего завидный статус aficionado, стоящий намного выше, чем просто
любитель, даже весьма продвинутый.
***
Помимо удовольствия, что она ему давала, коррида также была
основным источником вдохновения для Хемингуэя. Так, уже в сборнике
«В наше время», опубликованном впервые в 1925 году, несколько
рассказов демонстрировали его страсть к корриде, которая после войны
стала одним из его любимых сюжетов и новым полем его литературных
опытов. «Войны закончились, – писал он в первых строках «Смерти
после полудня», – и единственным местом, где можно было видеть
жизнь и смерть, то есть насильственную смерть, стали арены боя быков

[...] Я тогда учился писать и начинал с самых простых вещей, а одно из
самых простых и самых существенных явлений – насильственная смерть.
Она лишена тех привходящих моментов, которыми осложнена смерть от
болезни, или так называемая естественная смерть, или смерть друга, или
человека, которого любил или ненавидел, – но все же это смерть, это
нечто такое, о чем стоит писать». Этот интерес к смерти далеко
превосходил (а именно в этом его обвиняли) пустое болезненное
влечение, которое может вызвать вид крови. Арена, как поле боя, была
для Эрнеста в первую очередь тем местом, где торжественно
проявлялось «смертельное состояние человека». Вкус Хемингуэя к
корриде включал в себя и эстетическое измерение: он был чувствителен
к «чистой и классической красоте, [которая может] быть создана
человеком, животным и куском алой ткани на палке», но при этом
именно человек находился в центре его интересов. Ибо Хемингуэй
любил эту игру, в которой не могло быть «ничьих», игру в окружении
смерти, этот театр под открытым небом, где человек ставит на кон свою
жизнь. Не без некоего самолюбования Эрнесту, как писателю, нравилось
наблюдать за реакцией тореадоров, смотреть, с какой смелостью или
трусостью они будут вести себя перед лицом опасности, погружаться в
самое сердце человеческой природы и своей собственной идентичности.
Ник Адамс в рассказе «Ночь перед высадкой», Роберт Джордан в романе
«По ком звонит колокол» и многие другие его герои пытались выяснить,
кем они окажутся, когда столкнутся со смертью, и смерть стала для
Хемингуэя последним жизненным опытом.
***
В отличие от других страстей Эрнеста, таких, как охота или рыбалка, где
у животного еще имеется шанс спасти свою жизнь, коррида
подразумевает лишь один конец, и именно в этом заключалась ее
уникальность: это трагедия, «трагедия смерти быка, сыгранная более или
менее хорошо быком и человеком, в ней участвующими, в которой есть
риск и для человека, но смерть животного гарантирована».
Сопоставление, которое Хемингуэй делает здесь, не имеет ничего
общего с осуждением. Впервые здесь обнаруживается не просто
единство времени, места и действия, но также и благородство чувств,
величие эмоций и трагическая тень рока и смерти. Арена сама может
рассматриваться как сцена, на которой играются три основных
действия, los tres tercios de la lidia: первыми появляются пикадоры,
потом – бандерильеро и, наконец, сам тореадор производит убийство.
Процесс, приговор, приведение его в исполнение, три этапа suerte, то
есть судьбы. Но если смерть ожидаема, о ней известно заранее, то из
соображений благородства она должна готовиться долго, потому что без
скрупулезного соблюдения правил коррида – это не искусство, а пошлое
убийство, причем коллективное убийство.

Искусство, честь, достоинство, правда – слова корриды являлись для
Хемингуэя словами его текстов, ибо если трагедия – это искусство, то
это и искусство повествования тоже. От рассказа «В наше время» до
«Столицы мира», рассказа, появившегося в «Эсквайре» в 1936 году, бои
быков были предметом писания для Хемингуэя. Тем не менее, возможно
даже более, чем просто сюжет, коррида оказалась еще и поддержкой его
размышлений о литературном искусстве. Вышедшая в свет в сентябре
1932 года, но начатая еще в 1929 году книга «Смерть после полудня»
стала одновременно учебником по корриде и поэтическим искусством
Хемингуэя, его манифестом. Задуманная как «общее» произведение об
Испании и корриде, книга перемежает в себе многочисленные
литературные размышления, идущие от стиля повествования. Faena,
выполняемая тореадором, и работа мулетой становятся символами
индивидуального стиля каждого писателя, позволяя ему возобновить
старую ссору классиков и модернистов: «Проза – это архитектура, а не
украшения внутри. Стиль барокко закончился». В романе «И восходит
солнце», опубликованном в 1926 году, Эрнест показал принадлежность
тореадоров к той или иной школе: «Ромеро не делал ни одного лишнего
движения, он всегда работал точно, чисто и непринужденно. Другие
матадоры поднимали локти, извивались штопором, прислонялись к быку,
после того как рога миновали их, чтобы вызвать ложное впечатление
опасности. Но все показное портило работу и оставляло неприятное
чувство. Ромеро заставлял по-настоящему волноваться, потому что в его
движениях была абсолютная чистота линий и потому что, работая очень
близко к быку, он ждал спокойно и невозмутимо, пока рога минуют его.
Ему не нужно было искусственно подчеркивать опасность».
В этом – определение труда писателя, как его видел Хемингуэй: быть как
можно ближе к реальности, без искусственных прикрас, с фразами
«правильными и честными» и словами справедливыми и искренними.
«Все наши слова притупились из-за небрежного обращения с ними», –
писал он. И слово «смерть», как и слово «опасность», не следует
употреблять всуе. Также Хемингуэй опровергает эпический тон неких
торжественных писателей, которые искажают «реальные эмоции», он
испытывает презрение к трусости тореадоров, которые лишь изображают
опасность: «Храбрость труса очень ценна для психологических романов,
и она всегда имеет экстремальное значение для человека, который
проявляет такую храбрость, но это не имеет никакой ценности для
публики, которая, сезон за сезоном, платит за то, чтобы увидеть
тореадора. Они только дают тореро подобие качеств, которых у него
нет».
Все эти
истории,
продолжавшиеся
достаточно
долго,
заканчивались смертью, и Хемингуэй отказывался от сенсационных
эффектов: серьезная тема требовала некоего достоинства, даже
элегантности. А элегантность Хемингуэя отличалась сдержанностью и
некоторой отстраненностью.

Спектакль, трагедия под открытым небом, религия смерти – коррида для
Эрнеста стала школой жизни, «идеальным местом для самца» в поисках
идентичности. За маской публичного человека, знаменитости скрывался
писатель, человек, обеспокоенный тем, чтобы узнавать, писать и жить.
«Самое главное – жить и работать на совесть, – написал Хемингуэй в
последних строках «Смерти после полудня», –
смотреть, слушать,
учиться и понимать; и писать о том, что изучил как следует, не раньше
этого, но и не слишком долго спустя. Пусть те, кто хочет, спасают мир, –
если они видят его ясно и как единое целое. Тогда в любой части его,
если она показана правдиво, будет отражен весь мир. Самое важное –
работать и научиться этому. Нет. Это еще не настоящая книга, но кое-
что нужно было сказать. Нужно было сказать о некоторых насущных и
простых вещах».
***
После того как разразилась Гражданская война (18 июля 1936 года),
пребывание Хемингуэя в Испании растянулось уже на три года. Глубоко
обеспокоенный беспорядками в стране в течение нескольких лет, Эрнест,
проведший лето в Бимини, еще задавался вопросом, что делать. Его
личные симпатии, конечно, были на стороне республиканцев, и идея
держаться на расстоянии от новой войны радовала его лишь наполовину,
но работа над книгой «Иметь и не иметь» тогда поглощала всю его
энергию.
Глубоко потрясенный воспоминаниями о Первой мировой, Эрнест,
вопреки легенде, не чувствовал обаяния войны. Он не был пацифистом,
однако он надеялся, что Соединенные Штаты будут воздерживаться от
вмешательства в новый европейский конфликт, масштаб которого не
вызывал у него сомнений. В сентябре 1935 года Хемингуэй опубликовал
в «Эсквайре» статью «Заметки о будущей войне: письмо на злобу дня», в
которой он выражал свое мнение однозначно: «Ни один список ужасов
не удержал людей от войны. Перед войной всегда думаешь, что умрет
кто-нибудь другой, не ты. Но ты умрешь, брат мой, если задержишься
там надолго. Единственный способ бороться с преступлением, каким
является война, –
это показать все ее грязные комбинации, ее
уголовщину, и тех свиней, которые ждут войны, и то, как по-идиотски
они ведут ее, когда получают; возможно, только тогда честный человек
перестанет верить в этот обман и откажется быть его рабом».
Уголовщина тут – это, конечно же, Гитлер, которого Хемингуэй хорошо
чувствовал, понимая, что тот представляет опасность намного большую,
чем Муссолини и генерал Франко, угрожавшие югу Европы. Для Эрнеста
война в Испании была только «генеральной репетицией» нового
мирового конфликта.

В начале 1937 года ситуация в Испании уже приняла гораздо более
драматический оборот, и Эрнест, вернувшийся в Ки-Уэст после
пребывания в Монтане, начал ощущать, что его место – там. Как это
всегда происходило с ним, когда предоставлялась большая причина,
литература и семейная жизнь отошли на второй план. И он подписал с
NANA (Североамериканским Газетным Альянсом) контракт, став
корреспондентом со стороны республиканцев. После этого Эрнест
написал семье Полины, обеспокоенной его отъездом: «Простите меня за
то, что я возвращаюсь в Испанию. Все, что вы говорили о
необходимости остаться и воспитывать мальчиков, очень правильно. Но
когда я был там, я обещал вернуться, и, хотя всех обещаний сдержать
невозможно, это я не могу нарушить [...] На этом этапе войны я
абсолютно перестал бояться смерти [...] Мне казалось, что мир в такой
опасности и есть столько крайне неотложных дел, что было бы просто
очень эгоистично беспокоиться о чьем-либо личном будущем».
Подписывая этот контракт, Хемингуэй предлагал себе реализовать
удивительную цель: писать «антивоенную военную корреспонденцию».
Так как он проживал самый политизированный период своей карьеры и
его симпатии были на стороне «эксплуатируемых тружеников и против
уклоняющихся боссов», его «личное перемирие», подписанное в
Фоссальта-ди-Пьяве в 1918 году, оставалось по-прежнему актуальным.
***
18 марта 1937 года Хемингуэй прилетел в Барселону. Через несколько
месяцев должно было исполниться двадцать лет с того момента, как он
покинул поля сражений. Тем не менее первые сообщения, которые он
послал в NANA, были отмечены яркими воспоминаниями о его
пребывании в качестве санитара на итальянском фронте. Лежа на
кровати в гостиничном номере, Эрнест мысленно возвращался к немного
постыдному эпизоду своей личной истории: «В ту войну, которую я
знал, люди часто привирали, рассказывая о том, как они были ранены.
Не сразу – после. Я сам в свое время немного привирал. Особенно
поздно вечером». А потом он добавлял: «В этой войне нет наград.
Единственные награды – это ранения». Хемингуэй быстро понял, что он
присутствует тут на совершенно нового вида войне, войне идеалов в
гораздо большей степени, чем войне окопов, на
настоящей
братоубийственной войне.
После Барселоны Эрнест перебрался в Аликанте и Валенсию, а затем
объехал фронт в Гвадалахаре, где республиканцы одержали свою первую
победу, хотя путчисты и получили подкрепление в виде итальянских
войск, посланных Муссолини. В апреле Хемингуэй побывал в Мадриде,
где ему довелось пережить обстрел города. Триста снарядов упали на
испанскую столицу с душераздирающим грохотом, взрывая тротуары и

превращая крупные улицы в «дымящиеся сцены резни», где «все
расплылось в усталости и пыли, в трупном запахе [...], стрельбе
автоматических винтовок и пулеметов». Эта бомбардировка, по
признанию Эрнеста, была «слишком смертоносной, чтобы что-то писать
о ней». Возможно, снаряды оживили в нем страх, связанный с ранением,
полученным в Фоссальте, страх, от которого он будет понемногу
избавляться по ходу войны.
В дополнение к сообщениям, ознаменовавшим его первое возвращение к
реальной журналистике со времен «Торонто Стар», Хемингуэй
участвовал в съемках документального фильма «Земля Испании» вместе
с режиссером-коммунистом Йорисом Ивенсом и своим другом Джоном
Дос Пассосом. Снятый на месте, фильм Ивенса, для которого Хемингуэй
писал сценарий и читал комментарии, имел несколько целей: повысить
осведомленность широкой публики о республиканцах, осудить опасность
фашизма и собрать средства для финансирования покупки машин
«скорой помощи».
Вернувшись назад в Соединенные Штаты в мае того же года, Эрнест
сначала пожил в Ки-Уэсте, где находилась Полина, а потом, 4 июня,
посетил Съезд писателей США, где выступил с речью, направленной
против фашизма: «Существует только одна политическая система,
которая не может дать хороших писателей, и система эта – фашизм.
Потому что фашизм – это ложь, изрекаемая бандитами. Писатель,
который не хочет лгать, не может жить и работать при фашизме».
Находясь под впечатлением от выступления Эрнеста, которое Скотт
Фицджеральд, тоже присутствовавший на съезде, назвал «почти
религиозным», публика приняла участие в закупке двадцати машин
«скорой помощи». Полностью приверженный идеям республиканской
стороны, Эрнест не остановился на достигнутом, а 8 июля показал в
Белом доме фильм «Земля Испании» – в присутствии президента
Рузвельта и его жены Элеоноры, близкой подруги Марты Геллхорн, с
которой Хемингуэй в последнее время поддерживал тесные отношения.
Перед возвращением в Испанию на второй срок пребывания Хемингуэй
пожертвовал
40 000 долларов
на
нужды республиканского
правительства. Два месяца на фронте изменили его отношение: теперь,
когда война началась, когда она стала «непростительной», нужно было
ее выиграть, тем более что к сентябрю месяцу Франко уже
контролировал две трети страны.
***
Новый отъезд Хемингуэя, однако, оказался более сложным, чем первый,
по крайней мере, в семейном плане, потому что Полина теперь не имела
почти никаких иллюзий относительно отношений своего мужа с Мартой,

которая тоже отправилась в эту поездку в качестве корреспондента. Но,
несмотря на давление со стороны семьи, Эрнест не смог устоять перед
возможностью проявить себя в новых подвигах. Привлеченный
действиями, опасностью и смертью, чего он теперь не боялся,
Хемингуэй также стал весьма чувствителен к мысли о том, чтобы
пережить новую страстную любовь с женщиной, которая на этот раз
демонстративно ему не подчинялась. В отличие от Полины или Хедли,
Марта была действительно гордой и опытной женщиной. Автор романа и
сборника рассказов с предисловием Герберта Уэллса, она, конечно, не
имела литературного таланта своего возлюбленного, но ни его
дарование, ни его слава не впечатляли ее, а вот ее собственное мужество
и стойкость восхищали Эрнеста, равно как и ее стремление к активным
действиям и искреннее неравнодушие к республиканцам. Так через
двадцать лет после книги «Прощай, оружие» любовь и война вновь
оказались тесно связаны между собой.
С первых недель своего пребывания в отеле «Флорида» в Мадриде
Эрнест почувствовал энергетику, которую он не ощущал в течение
длительного времени. Несмотря на бомбардировки и ограничения в
питании, он получил исключительный новый импульс. «В Испании во
время всей войны я прекрасно спал ночами [...], я был голоден, по-
настоящему голоден, но чувствовал себя как нельзя лучше», напишет он
миссис Пфайффер в 1939 году. В конце 1937 года продовольствия в
Мадриде стало не хватать, и, несмотря на свой статус, Хемингуэй, как и
другие, часто довольствовался лишь супом из фасоли и несколькими
ломтиками колбасы. Но гораздо больше его беспокоил общий упадок
духа, о чем свидетельствуют следующие строки из рассказа «Мотылек и
танк», написанного в 1938 году: «Шла уже вторая зима непрестанного
обстрела Мадрида, все было на исходе – и табак и нервы, и все время
хотелось есть, и вы вдруг нелепо раздражались на то, что вам
неподвластно, например на погоду». Однако Эрнест уделял этому лишь
весьма отвлеченное внимание, все его существо было посвящено делу,
победе и активным действиям.
Он завел знакомства в 11-й и 15-й интербригадах, имел отношения с
коммунистами и с анархистами среди солдат и в штабах, и это создало
Эрнесту важную ауру, которой он пользовался, чтобы быть всегда в
первых рядах, как, например, в Теруэле, в декабре 1937 года, во время
захвата города республиканцами. Однако его энергия и безумная жажда
деятельности подхлестывали его самомнение, и некоторые стали
обвинять его в переоценке своей роли в войне, особенно после его
выступления 4 июня, в котором он, справедливо или нет, назвал себя
первопричиной появления в Испании американских добровольцев.

До победы франкистов в ноябре 1938 года Хемингуэй еще два раза бывал
в Испании, в частности в Мадриде и Барселоне, где он наблюдал
беженцев, спасавшихся из города. Будучи корреспондентом со стороны
республиканцев, Эрнест не скрывал своих симпатий, но как писатель он
стремился не осуждать, а пытаться понять, особенно массовые убийства,
вина за которые ложилась на обе стороны. Хемингуэю нравилось, когда
товарищи считали его полноценным солдатом, а не интеллектуалом,
играющим в войну, но он оставался прежде всего писателем, которого
кормит самый разнообразный опыт.
***
На
войне
в
Испании
Хемингуэй
продолжил
редактировать
«Естественную историю мертвых», свой страстный трактат о
человеческой природе. «Здесь, на войне, учишься, если только умеешь
слушать», – говорит он устами Роберта Джордана в романе «По ком
звонит колокол». Обучение всегда было главной целью Хемингуэя,
равно как и накапливание опыта, пусть даже болезненного, ибо «если ты
не видел первый день революции в маленьком городке, где все друг
друга знают и всегда знали, значит, ты ничего не видел».
Роман «Прощай, оружие» многим обязан страху Эрнеста дать слабину
перед лицом опасности, но вот от страха быть убитым Хемингуэй
избавился. Эта война нового типа стала для него возможностью
испытать новые чувства, эмоции «необычайной глубины»: умереть за
правое дело, умереть ни за что, лгать, убивать, убивать из чувства долга,
предавать, разоблачать. В рассказе «Разоблачение», опубликованном в
1938 году, Хемингуэй касается неоднозначности позиции писателя в
военное время. Там рассказчик сидит в мадридском баре Педро Чикоте,
где появляется его старый друг Дельгадо: «Мне было очень неприятно,
что я дал официанту телефон отдела контрразведки Управления
безопасности. Конечно, он узнал бы этот телефон, позвонив в
справочную. Но я указал ему кратчайший путь для того, чтобы
задержать Дельгадо,
и
сделал это
в
приступе объективной
справедливости и невмешательства и нечистого желания посмотреть, как
поведет себя человек в момент острого эмоционального конфликта, –
словом, под влиянием того свойства, которое делает писателей такими
привлекательными друзьями».
В конце 1938 года, когда он уже много месяцев жил среди «пыли,
грохота, стрельбы, смерти, страха смерти, храбрости, трусости, безумия
и падения», Хемингуэй начал чувствовать определенную усталость. Он
был измучен, республиканцы потерпели поражение, его брак с Полиной
катился в тартарары, и его любопытство было удовлетворено: «Ну, пока
к черту войну. Я хочу писать [...] Пока идет война, – признался он Ивану
Кашкину, – все время думаешь, что тебя, может быть, убьют, и ни о чем

не заботишься. Но вот меня не убили, и, значит, надо работать. А как вы
сами, должно быть, убедились, жить гораздо труднее и сложнее, чем
умереть, и писать все так же трудно, как и всегда».
***
Писал Хемингуэй быстро и красиво, он создал много рассказов, пьесу
для театра и, конечно, роман «По ком звонит колокол», тираж которого
через два года после выхода в свет в октябре 1940 года превысил
миллион экземпляров. В отличие от романа «Иметь и не иметь», тут
критики были единодушны, по крайней мере, литературные критики, но
с политической точки зрения все обстояло иначе. Правые обвинили его в
приверженности к коммунистам, а левые – в том, что он писал о
зверствах республиканцев. Книга Хемингуэя, конечно, была в
определенной степени ангажирована, но ее нельзя считать инструментом
пропаганды.
«Если мне довелось быть свидетелем нелепого происшествия в баре
Чикоте в военное время, я вправе писать об этом, как если бы это
произошло в Нью-Йорке, Чикаго, Ки-Уэсте или Марселе. Это не имеет
ровно никакого отношения к политике», –
написал он в рассказе
«Мотылек и танк». В очередной раз цель Эрнеста состояла в том, чтобы
написать правдивую книгу, но правда для него, и он не раз это
доказывал, касалась не столько фактов, сколько самого писательского
труда. «Вам для сведения, – признался он в одном из писем Кашкину, – в
рассказах о войне я стараюсь показать все стороны ее, подходя к ней
честно и неторопливо, исследуя ее с разных точек зрения. Поэтому не
считайте, что какой-нибудь рассказ выражает полностью мою точку
зрения; это все гораздо сложнее. Мы знаем, что война – это зло. Однако
иногда необходимо сражаться. Но все равно война – зло, и всякий, кто
станет это отрицать, – лжец. Но очень сложно писать о ней правдиво».
Хемингуэй не хотел прославлять тот или иной лагерь, оба были
погружены в «пучину коррупции и предательства», он лишь желал
разобраться с этой истиной, такой запутанной и трудной; он хотел
писать о дезертирах и героях, о трусах и храбрецах, просто о людях, о
людях и об Испании.
Покинув страну в ноябре 1938 года, Эрнест еще не знал, что ему не
удастся туда вернуться до 1953 года. Он вновь приедет туда усталый,
спившийся, утомленный успехом, тяжело раненный в своем последнем
африканском сафари и пишущий уже с большим трудом, однако
Хемингуэю устраивали овации везде, где бы он ни появился. Испания
могла долго находиться под гнетом диктатуры Франко, но она не забыла,
чем она обязана автору книг «Смерть после полудня» и «По ком звонит
колокол», она не забыла, что он был и навсегда останется aficionado.

«Сейчас я хотел только одного: вернуться в Африку. Мы еще не уехали
отсюда, но, просыпаясь по ночам, я лежал, прислушивался и уже
тосковал по ней».
Зеленые холмы Африки (1935)
Глава 6 Опасности в Африке
Теодор Рузвельт – «Зеленые холмы Африки» – Дизентерия в Найроби –
«Снега Килиманджаро» – Филип Персиваль – Мэри Уэлш – Авария у
водопада Мерчисон
НАРЯДУ С РЫБАЛКОЙ И ЛИТЕРАТУРОЙ охота была одной из
старейших и глубочайших страстей Эрнеста; она будет сопровождать его
на протяжении всей его жизни и во всех его путешествиях, будь то в
Испании, Франции, Вайоминге и даже в Венеции. В очень молодом
возрасте он постигал с отцом тайны леса, граничащего с озером Валлун:
владеть оружием, уважать дичь, понимать природу – все это были
знания, которым он старался следовать на протяжении многих лет.
В 1933 году Хемингуэя начала немного утомлять коррида, которой он
посвятил несколько лет своей жизни, чтобы написать «Смерть после
полудня». И в постоянном поиске новых впечатлений он погрузился в
тщательную организацию африканского сафари, в котором должны были
принять участие его жена Полина и Карл Томпсон, его приятель по
рыбалке и великий охотник.
Сафари, предпринятое Эрнестом, в частности в долине Серенгети, не
имело ничего общего с маленькими беспорядочными охотами в
Мичигане, где Эрнест стрелял куропаток и белок. У семьи Полины
имелись средства, чтобы предложить им пребывание комфортное, если
не сказать роскошное. Автомобили, носильщики, слуги, повара – все
было предусмотрено, чтобы сделать жизнь охотников приятной, и
вечером у костра Эрнест и Полина могли отдохнуть в тени акаций и
попить виски в домашних халатах, любуясь пейзажем. Но самой
большой роскошью этого сафари стал их гид, Филип Персиваль, один из
самых знаменитых белых охотников в Восточной Африке, который в
1909 году сопровождал самого президента Рузвельта. Между Эрнестом и
«Поп» Персивалем вмиг установилась дружба, так как оба, в дополнение
к чрезмерному увлечению спиртными напитками, разделяли одно и то же
видение охоты. Если Хемингуэй, вооруженный «пером», с трудом
удерживался от нежелательных выстрелов, то с опасной дичью все
обстояло по-другому: она, по его утверждению, требовала особой этики.
В одной статье, опубликованной в «Эсквайре» в апреле 1934 года,
Эрнест коснулся охотников, склонных к легкости: «Убить льва из

автомобиля – это не просто незаконно, это подлый способ убийства
одного из прекраснейших животных [...] Вы будете лучшим охотником,
если вернетесь из Африки без льва, чем если вы убьете его из
безопасного автомобиля или из укрытия ночью, когда лев ослеплен
прожекторами». Как и в корриде, привилегия нести смерть не дается без
некоего нравственного чувства: убийство благородного животного
требует благородства, и Хемингуэй находил его в трудностях. Льва
нужно было еще заслужить, и сама охота стоит больше трофея, потому
что «настоящий охотник бродит с ружьем, пока он жив и пока на земле
не перевелись звери, так же, как настоящий художник рисует, пока он
жив и на земле есть краски и холст, а настоящий писатель пишет, пока
он может писать, пока есть карандаши, бумага, чернила и пока у него
есть о чем писать». Тем не менее и охота не обошлась без досадных
моментов, и Эрнест, ждавший новых подвигов и нового героического
амплуа, был скорее разочарован своим первым львом, чем доволен:
животное пало как-то вдруг, без борьбы, без реальной опасности, без
драмы. Ощущения, предшествовавшие смерти, как скажет потом Эрнест,
оказались весьма предсказуемы: возбуждение, дрожь, иногда даже страх,
но к гордости приобщается печаль и даже стыд, если моральный кодекс
не был в полной мере соблюден.
Однако Хемингуэю представится еще много возможностей доказать свое
мужество и ловкость, и общая картина будет более чем достойной
уважения: лоси, газели, антилопы всех видов, дикие цесарки, импалы,
большие куду и гораздо более опасные носороги, леопарды, буйволы и
львы. Несмотря на дизентерию и немного смешной дух конкуренции с
Чарльзом Томсоном, Эрнест окажется явно доволен своим сафари, и у
него будет много поводов для расслабления «очень счастливым после
наступления темноты в полной безответственности победы».
***
В октябре 1935 года Хемингуэй опубликовал в издательстве
«Скрибнер’с» роман «Зеленые холмы Африки», книгу «абсолютно
искреннюю», с помощью которой он попытался понять, может ли
детальное описание «страны и сделанного в ней за месяц конкурировать
с работой воображения». В Соединенных Штатах прием книги был
несколько скомкан, и только в Великобритании он встретил достойную
аудиторию. «Там можно написать о спорте без результатов конкретного
спортивного соревнования, – говорил Эрнест, – это назовут литературой,
и это так и есть на самом деле. Здесь же, увидев сюжет, говорят: «Нельзя
серьезно писать о таких вещах». Здесь нужно писать о забастовках или о
движении социального протеста, в противном случае никто даже не
заметит, что вы умеете писать». Американская критика, равно как и
публика, поставила в вину Хемингуэю его любовь к элитным видам

спорта, в то время как с 1929 года страна находилась в одном из
крупнейших кризисов в своей истории. Может быть, они не поняли, что
за мифом об Эрнесте-охотнике скрывался писатель с большой
чувствительностью, внимательный к свету, к ландшафту и красоте
места: «Пейзаж этой горной страны – самое красивое, что я когда-либо
видел. Когда идет дождь, равнины простираются зеленью до синевы
холмов, как западная часть Небраски восходит к горизонту, когда вы
приближаетесь к Вайомингу». Похоже, во время своего первого
путешествия Хемингуэй испытал ощущение, известное великим
путешественникам, – это единство пейзажей, которые со временем, как
правило, становятся похожими. В самом деле, несмотря на характерные
особенности Африки, Эрнест находил там много общего с Новой
Англией и Испанией. Виски и охотничьих приключений было
предостаточно, но Хемингуэй пускался также и в пространные описания
пейзажей, признаваясь, что каждое утро он искал в африканском небе
Южный Крест, и это было некоей торжественной церемонией в честь
природы. Плюс это была еще и дань, отдававшаяся стране, которую он
любил и которая делала его счастливым, как это бывает, «когда вы
находитесь с любимой женщиной». Ни одна из особенностей
африканской жизни не ускользнула от любопытного внимания
Хемингуэя, ни дичь, конечно, ни деревья, ни птицы, названия которых
он стремился узнать, потому что его страсть к этой стране
демонстрировала и более общую его страсть. «Всю жизнь я любил
природу, – пишет он, – природа всегда была лучше, чем люди». И эта
любовь к природе дала ему возможность написать несколько страниц, в
которых видна его экологическая приверженность: «С нашим
появлением континенты быстро дряхлеют. Местный народ живет в ладу
с ними. А чужеземцы разрушают все вокруг, рубят деревья, истощают
водные источники, так что уменьшается приток воды, и в скором
времени почва – поскольку травяной покров запахивают – начинает
сохнуть, потом выветривается, как это произошло во всех странах
старого мира [...] Стране надлежит оставаться такой, какой она впервые
предстает перед нами. Мы – чужие, и после нашей смерти страна, может
быть, останется загубленной, но все же останется». В книге «Зеленые
холмы Африки» Хемингуэй развивает идею бессмертия земли, уже
затронутую в романе «И восходит солнце», где он говорил, что
«настоящий герой – это земля, и нам никогда не победить ее».
***
«Вот такая охота была мне по душе! Никаких поездок в автомобиле,
неровная, труднопроходимая местность вместо гладких равнин – что
может быть чудеснее! Я перенес тяжелую болезнь и теперь с
наслаждением ощущал, как силы мои восстанавливаются с каждым днем.
За время болезни я очень исхудал, изголодался по мясу, а теперь мог

есть все без разбору. Каждый день под горячими лучами солнца я
обливался потом, теряя таким путем всю жидкость, которую вечером, у
костра, выпивал в обществе друзей, а в жаркую дневную пору я лежал с
книгой в тени, овеваемый ветерком, радуясь, что не нужно ничего писать
и в четыре часа мы снова пойдем на охоту. Я даже писем никому не
писал. Единственный человек – не считая детей, – который мне по-
настоящему дорог, был здесь со мной, и мне не хотелось делиться
впечатлениями этой чудесной жизни с теми, кто был где-то далеко;
хотелось просто жить, радоваться, испытывать блаженную усталость».
Охота, выпивка, природа, свободное время, дружба и любовь – Эрнест
казался счастливым и, что более удивительно, он сам говорил и повторял
это. Даже литература, освобожденная от ограничений «печального
ремесла», доставляла ему удовольствие и была одновременно атрибутом
и состоянием счастья. «Жизнью своей я очень доволен, – признавался
он, –
но писать мне необходимо, потому что, если я не напишу
определенное количество страниц, вся остальная жизнь потеряет для
меня свою прелесть».
«Зеленые холмы Африки» – это история про охоту, и тут стоит, по
указанию самого Эрнеста, осторожно обращаться с символами и
интерпретациями. Если речь идет об облаве на зверя – это и поиск дичи,
и духовные поиски: «Преследование – это счастье», даже название
последней части книги предлагает новый взгляд на замыслы Хемингуэя.
В Африке Эрнест, похоже, нашел способ избежать nada существования,
живя полной жизнью, а не наблюдая, как она протекает мимо. Но она
стала для него и «доброй землей», новым Эдемом, где можно было
восстановить утраченную невиновность, настоящей землей. «Когда
человек чувствует себя, как дома, вне того места, где он родился, это
значит, что именно туда ему и суждено отправиться». Эрнест, странник
или добровольный изгнанник, постоянно находился в поисках новой
земли: Париж, Ки-Уэст, Испания и вскоре Куба или еще Венеция...
Поиски Хемингуэя также являются стремлением к настоящему месту, где
можно было бы бросить якорь, укорениться. Но настоящим домом
Эрнеста еще оставалась литература, сопровождавшая его повсюду и
питавшая его память: «Сейчас я хотел только одного: вернуться в
Африку. Мы еще не уехали отсюда, но, просыпаясь по ночам, я лежал,
прислушивался и уже тосковал по ней».
***
Как ни парадоксально, в двух главных африканских рассказах Хемингуэя
нет того ощущения счастья и умиротворения, что было в «Зеленых
холмах». В «Недолгом счастье Фрэнсиса Макомбера» и «Снегах
Килиманджаро» показаны персонажи в тисках страха и всевозможных
угроз. Хемингуэй, по его собственному признанию, перенесший немало

самого себя в эти два рассказа, вновь обратился к темам, которые были
ему дороги: к темам трусости и отваги, мужественности и чести, страха
и, конечно же, смерти. Однако эти тексты еще предлагают нам и
размышления о роли женщины, а также об ответственности писателя по
отношению к самому себе, потому что, согласно Эрнесту, все это
относится к литературе. Если Марго Макомбер – это не более чем
женщина, «самая хищная и самая обольстительная [...], вся закованная в
свою женскую американскую жестокость», что делает ее инфернальной,
то жена Гарри в «Снегах Килиманджаро», возможно, даже еще более
опасна. В этот момент своей жизни Эрнест начал культивировать в себе
в отношении «богатых», которых он видел ежедневно, некое
недовольство и даже враждебность. Сафари 1934 года было
профинансировано дядей Полины, тем самым, что уже позволил им
покупку дома в Ки-Уэсте, и Эрнест чувствовал за это свою вину. Но эта
вина была ничем по сравнению с тем комплексом неполноценности, что
Эрнест чувствовал, видя, как его таланту угрожает роскошь и «ожирение
души». «Богатая сука», жена его персонажа Гарри Смита, «эта ласковая
опекунша и губительница его таланта», ради которой он сменил свое
прежнее существование на безопасность и комфорт. Тем не менее
персонаж Хемингуэя, похоже, оказывается более честным, чем он сам,
признаваясь, что он сам «загубил свой талант, не давая ему никакого
применения, загубил изменой самому себе и своим верованиям, загубил
пьянством, притупившим остроту восприятия, ленью, сибаритством и
снобизмом, честолюбием и чванством, всеми правдами и неправдами».
Удобно устроившись на вершине успеха своих первых романов и на
доходах, получаемых за статьи и фильм, Эрнест, возможно, боялся
потерять себя и боролся против этого сползания вниз, написав «Снега
Килиманджаро» – одно из самых красивых своих произведений и одно из
самых насыщенных; рассказ, в котором он «использовал материал
четырех романов, ничего не оставив про запас». «После этого, –
признался он Хотчнеру в 1955 году, – мне долго не удавалось написать
другой рассказ, так как я знал, что вряд ли смогу сделать так же хорошо,
как в «Килиманджаро». Я не думаю, что мне это когда-нибудь удастся».
***
Эрнесту потребуется двадцать лет, чтобы вернуться в Африку, двадцать
лет, в течение которых его публичная персона постепенно затмит собой
человека и писателя. Имидж Хемингуэя, награжденного Пулитцеровской
премией в мае 1953 года за повесть «Старик и море», постепенно
становился для СМИ более важным и значимым, чем его книги. В
августе 1953 года журнал «Лук» заказал ему репортаж о новом
африканском сафари. Эрнест, всегда ненавидевший «эту проклятую
рекламу», отправился в новое путешествие в сопровождении фотографа,

так как, помимо его текстов, публика хотела увидеть великого человека
или, по крайней мере, карикатуру на него: охота, бывшая одним из его
старейших удовольствий, стала инструментом коммуникации.
Уже несколько лет Эрнест, страдавший от новой фазы депрессии,
пытался возвращаться к местам своего прошлого счастья. Испания,
Франция, Венеция... Хемингуэй не наслаждался больше настоящим
моментом, он стремился вернуть то, что когда-то приводило его в
восторг, и надеялся, вернувшись в прошлое, стать человеком, которым
он был до славы. Но ситуация сильно изменилась, и его второе сафари
оказалось лишь бледной копией первого. Полина была заменена на
Мэри, алкоголь больше не развлекал его, а стал неудержимой
зависимостью, и, что самое удивительное, Хемингуэй даже заявил, что
больше не любит убивать животных.
В 1935 году Эрнест писал в «Зеленых холмах Африки», что бросит
охоту, когда не сможет «убивать наповал». Но двадцать лет спустя это
обещание было, похоже, забыто, и Эрнест снова охотится. Правда,
выпивая по две-три бутылки спиртного в день, он упустил
последовательно несколько зебр, бородавочников и даже двух львов.
После нескольких месяцев разочаровывающей охоты он временно стал
почетным сторожем охотничьих угодий в Кимана – задача, которую он
выполнял с большим энтузиазмом, очевидно, серьезно переоценив ее.
Ответственный за защиту населения от нападений львов или слонов,
Хемингуэй принял обычаи коренных народов, но предприятие быстро
приняло какой-то пародийный вид: Эрнест пытался научиться охоте с
помощью копья, его одежда была цвета ржавой охры, напоминающей
одежду масаев, и он выполнял на глазах жены кое-какие подвиги с
местной красавицей, Деббой, его так называемой невестой.
21 января 1954 года, после кратких увеселений, Эрнест и Мэри сели на
борт «Сессны 180», направляясь в Конго. На следующий день, пролетая
над водопадом Мерчисон, их пилот Рой Марч резко дал вниз, чтобы
избежать столкновения с цаплей, и задел старый электрический кабель,
что заставило его совершить аварийную посадку в «душераздирающем
скрежете металла». Помимо нескольких сломанных ребер у Мэри, все,
кажется, прошло нормально. Подобранные туристической лодкой,
Хемингуэи были быстро вылечены, а потом им предложили добраться до
Энтеббе на борту небольшого самолета «Рапид» фирмы «Де Хэвиленд».
Но состояние и взлетно-посадочной полосы, и самого устройства
оставляло желать много лучшего. «Треть пути по так называемой
взлетно-посадочной полосе я был уверен, что нам ни за что не
взлететь, –
написал потом Эрнест в журнале «Лук». –
Однако мы
мчались вперед на максимальной скорости, прыгая с кочки на кочку... на
манер горного козла. Внезапно мы оказались в воздухе, причем не по

своей вине. Такое состояние продолжалось всего несколько секунд,
после чего самолет снова грохнулся на землю под аккомпанемент
рвущегося металла, звука, к которому мы все уже привыкли. К
сожалению, на этот раз появилось пламя». Всего за сутки Эрнест
пережил две авиакатастрофы, и во второй раз это было подвигом – его
травмы были гораздо более серьезны: провисание кишечника,
повреждение почек и позвоночника, печени и селезенки, вывих плеча и
левой ноги, паралич одного из сфинктеров. Хемингуэй также получил
ожог кожи головы, многочисленные порезы, особенно на голове и, что
более важно, у него из правого уха потекла мозговая жидкость.
Привыкший к ранениям, в этот раз он был буквально «разорван
изнутри», и Хотчнер, с которым он встретился в Венеции несколько
месяцев спустя, нашел его глубоко уменьшившимся, «не физически, а
как будто впечатление твердости, которое он всегда излучал,
рассеялось». Эрнест говорил журналистам, что эти аварии сказались на
его форме. Он, всегда привыкший рассчитывать на свое тело, потерял
своего главного союзника и один из своих самых главных предметов
гордости.
Вернувшись в Найроби, Эрнест с удивлением обнаружил, что известие о
его смерти и о смерти его жены разлетелось по всему миру, и он с какой-
то
даже
радостью
копался
в
многочисленных
некрологах,
опубликованных по этому поводу. В целом они напоминали элегии, и их
авторы словно соревновались в лестных выражениях, а некоторые
некрологи стали для него настоящими «произведениями великих
сочинителей»: один немецкий журналист, например, написал, что Эрнест
погиб, пытаясь самостоятельно посадить самолет на вершине
Килиманджаро. Хоть он и был восприимчив к проявлениям дружбы в
этих некрологах, но его заставил глубоко сожалеть тот факт, что
большинство утверждало, что он всю свою жизнь искал смерть. «Одно
дело быть близко к смерти, знать более или менее, что это такое, –
написал он в статье для журнала «Лук», – и совсем другое дело – искать
ее. Ее очень просто найти. Вы можете встретить ее по неосторожности
на оживленной дороге, вы можете найти ее в упаковке «секонала», в
любом лезвии для бритья, вы можете встретиться с ней и на войне.
Существует так много способов ее найти, что было бы глупо их
перечислять. Если вы прожили, ловко избежав смерти, но изучая ее, как
это делают с красивой проституткой, вы можете сказать, что ее изучили,
но вы ее не искали. Потому что вы знаете среди всего прочего, что, если
бы вы ее искали, вы бы ее нашли, и она принесла бы вам непоправимую
беду. Это простая теория, и я понимаю, что, когда кому-то надо
поспешно написать некролог, это может стать быстрым решением для
столь сложной темы. Но самая сложная тема из тех, что я знаю, будучи
человеком, – это человеческая жизнь». Не без юмора Хемингуэй потом
сохранил эти некрологи в двух альбомах, покрытых шкурой зебры и

льва, и он еще долго будет читать их в надежде, может быть, найти в
этих элегиях хоть какое-то утешение.
22 февраля 1954 года, едва оправившись от эмоций, Эрнест поднялся на
самолете, чтобы добраться до лагеря, где он должен был найти Филипа
Персиваля и его сына Патрика, тоже профессионального охотника. Но
однажды вечером, когда разгорелся пожар, Эрнест бросился в пламя,
чтобы попытаться потушить его. К сожалению, сказались алкоголь и
последствия несчастного случая, и он, потеряв равновесие, упал в огонь,
получив ожоги третьей степени на лице, туловище и руках. Для Эрнеста
это уже было слишком.
Эти два африканских сафари в значительной степени способствовали
развитию мифа Хемингуэя, мифа, который Эрнест сам создавал,
несмотря на его отвращение к рекламе. «Не стройте себе иллюзий, –
заявил он однажды журналисту, – я не дам вам ничего существенного!
Все мои мысли кроются в моих книгах». Первоначально изобретенный,
чтобы держать любопытных на расстоянии от его писательского
ремесла, чтобы сохранить интимность работы, его частной жизни, этот
образ великого охотника, рыбака, пьянчуги, драчуна и любителя женщин
начал занимать слишком много места. Мастер маски и правдивой лжи,
Эрнест, возможно, и не представлял себе, что этот фасад станет его
главным врагом, что эта карикатура на самого себя постепенно будет
удалять его от его единственной цели: писать.
«Он поглядел на Большой канал, который серел на глазах, словно сам
Дега написал его в один из своих самых сереньких дней».
За рекой, в тени деревьев (1950)
Глава 7 Зима в Венеции
Палаццо Гритти – Бар «Гарри» – Адриана Иванчич – «За рекой, в тени
деревьев» – Торчелло – Хемингуэй и живопись
ХОТЬ ОН ТАМ И СРАВНИТЕЛЬНО мало пожил, для Хемингуэя
Венеция и Венето имели особую притягательность. Без сомнений,
память о Первой мировой войне стала основой этой эмоциональной и
эстетической связи. Мы помним, что именно в Фоссальта, на берегу
Пьяве, в нескольких километрах к северу от Венеции, молодой санитар
Красного Креста получил свое первое ранение. «Подумать только, –
говорит полковник Кантуэлл из его романа «За рекой, в тени
деревьев», – целую зиму мы защищали этот город тут, на канале, и ни
разу его не видали. А все же это мой город – я воевал за него еще
мальчишкой, а теперь, когда мне полвека от роду, они знают, что я за

него воевал, и я для них желанный гость». Написав эти строки,
Хемингуэй, как обычно, допустил определенную вольность в обращении
с фактами, потому что он никогда, строго говоря, не защищал Венецию,
но, возможно, далекое и фантастическое наличие этого города
представляло для него мощный полюс притяжения. Место его первой
физической травмы, Венето, также стало, вместе с Агнес фон Kуровски,
местом его первого любовного горя. Война, любовь, насилие, смерть –
Венеция и ее окрестности представляли собой для Хемингуэя часть его
инициации, его потери невинности. В своем роде эта страна стала
немного страной его детства, или конца детства, в любом случае –
местом, где Эрнест перестал быть школьником из Оук-Парка, чтобы
стать Хемингуэем.
Помимо нескольких мимолетных проездов в 20-х годах с первой женой
Хедли, Хемингуэю потребуется почти тридцать лет, чтобы вновь
вернуться в Италию, и, если он уже знал Милан и Кортина д’Ампеццо,
то лишь в конце осени 1948 года он впервые посетил Венецию. Город,
который ему открылся, не имел ничего общего с картинкой с почтовой
открытки, каким его часто представляют, говоря иными словами, ничто
из венецианской экзотики не зацепило Хемингуэя: «Это не то чтобы
живописно. К черту живописное. Это чертовски хорошо, вот и все».
Площадь Святого Марка, колокольня и Дворец дожей с «их слишком
византийской архитектурой», по-видимому, не пришлись ему по душе. В
отличие от книг «И восходит солнце» или «Смерть после полудня»
роман «За рекой, в тени деревьев» – это не солнечная книга, это зимний
роман, открытый всем ветрам Адриатики, промытый дождем, потому что
«камни Венеции не чувствительны к солнцу, – как сказал он Хотчнеру, –
и реальную Венецию можно увидеть только зимой».
С 1948 года и до 1954 года, причем всегда в зимний период, Венеция
становилась новым «портом приписки» Хемингуэя, местом, где между
двумя поездками он мог просто расслабиться и писать в сырой тишине и
изысканности Serenissima.
***
Имидж, который Хемингуэй сам предлагал в Венеции, несомненно,
разочарует поклонников триумфальной мужественности. Здесь нет
охоты на львов или гигантскую рыбу-меч, нет мошенников или
подпольных баров, а есть скорее какая-то тихая элегантность, честно
говоря, почти светская. Уже давно Хемингуэй отказался от маленьких
семейных пансионов с деревенским шармом ради больших отелей, как
«Ритц», где он селился в каждой из своих поездок в Париж в номере с
видом на Вандомскую площадь. В Венеции Эрнест поселился в Гритти,
бывшем княжеском дворце, превращенном в роскошный отель, «это
было лучшее, если шутливо относиться к лести, чаевым и армии слуг».

Слуги там были повсюду, и каждый из них знал маленькие привычки
писателя, любившего иметь три подушки на кровати, а также «Кампари»,
джин «Гордон» или еще лучше – бутылку «Рёдерера Брют» 1942 года.
Расположенный на втором этаже, комфортабельно меблированный,
номер Хемингуэя был с видом на Большой канал, у которого ему так
нравилось отмечать вариации цвета: серо-стальной, серо-желтый, серо-
зеленый, бесконечные оттенки серого, напоминавшие ему картины Дега.
Эрнест чувствовал себя в Гритти, как у себя дома, до такой степени, что
в 1954 году, после обеда, состоявшего из гамбургеров с икрой, он
устроил бейсбольный матч прямо в своей комнате. К сожалению, мяч
попал в окно и осыпал осколками стекла муниципального советника,
проходившего мимо. При выезде из отеля Эрнест, очевидно, предлагал
оплатить ущерб. «Ах да, окно! – ответил ему управляющий, как
рассказывает Хотчнер. –
Никто еще в течение трехсот лет дворца
Гритти, насколько нам известно, не играл в бейсбол в его помещениях, и
чтобы отпраздновать это событие, синьор Хемингуэй, мы сами вычтем
десять процентов из вашего счета». Благодарный Эрнест пригласил
управляющего выпить шампанского. «Дирекция Гритти шикарна, –
сказал он, выходя из отеля. –
Это напомнило мне случай, когда я
выстрелил из пистолета прямо в раковину в отеле «Ритц». Они тоже
оказались
шикарными.
Это
доказывает,
что
имеет
смысл
останавливаться только в самых лучших отелях».
Но Венеция заключалась не только в комфорте больших отелей, и
Хемингуэй также любил часами бродить «в холодном и жестком свете
венецианского утра», чтобы дойти до рынка Риальто и поесть устриц,
запивая их водкой. Он пришел туда как-то случайно после того, как
заблудился, не считая улицы и мосты, а лишь любуясь домами,
«лавками, тратториями и старыми дворцами Венеции. Если любишь
Венецию, это отличная игра. Да, это своего рода solitaire ambulante, а
выигрываешь радость для глаз и для сердца». Прибыв к Риальто,
Хемингуэй, как и полковник Кантуэлл, бродил между прилавков,
«вдыхая аромат жареного кофе и разглядывая залитые жиром туши в
мясном ряду, словно наслаждался полотнами фламандских мастеров – их
имен никто не помнит, но они с непревзойденной точностью изобразили
в красках все, что можно застрелить или съесть. Рынок сродни хорошему
музею, вроде Прадо или Академии».
Хемингуэй всегда имел способность создавать интимное, делать из
города «свой» город, зная его до последнего уголка, как он знал,
например, Париж. Так и в Венеции ни один мелкий торговец не был ему
чужим, ни один торговец мясом Сан-Даниэле или колбасой alla
cacciatora, ни один точильщик ножей или антиквар. «Ах черт, жаль, что я
не могу всю жизнь бродить по этому городу, – говорил он устами

полковника Кантуэлла. –
Всю жизнь». Закончив разведку, Эрнест
расположился в баре «Гарри», на Calle Vallaresso, где маэстро Джузеппе
Чиприани делал ему «Беллини», составленный из вина просекко и белых
персиков, пока его выбор не пал на мартини «secco, molto secco е dopio».
Где бы он ни находился, Хемингуэй всегда хотел найти бар, где он мог
бы чувствовать себя как дома, будь то в «Ритце» в Париже, в
«Костелло’с» в Нью-Йорке или в «Флоридите» в Гаване.
Кроме того, в баре «Гарри» Эрнест открыл для себя остров Торчелло, где
Чиприани держал небольшой отель, расположенный в нескольких сотнях
метров от колокольни, с которой, когда позволяла погода, можно было
видеть Фоссальта-ди-Пьяве. Эрнест останавливался там несколько раз, в
том числе в ноябре 1948 года, когда его жена Мэри использовала
преимущества последних дней осени, чтобы посетить Болонью,
Флоренцию и Сиену. Тихий и почти свободный от туристов, Торчелло
предлагал Хемингуэю идеальные условия для возвращения к работе.
«Идеальное место? – говорил он одному журналисту в 1946 году. –
Это
любой уголок мира, если вы можете там спокойно работать». Работе
Эрнест, как обычно, посвящал раннее утро, прежде чем идти охотиться
во второй половине дня на перелетных птиц, которых было так много в
Торчелло. Охота на водоплавающую дичь для него была страстью на
протяжении всей жизни, и о ней он писал много раз. Например, в 1935
году, в статье для журнала «Эсквайр»: «Это первое, что мне
вспоминается об утках: свист быстро машущих крыльев, словно звук
разрываемого шелка [...] Я думаю, все они были созданы для того, чтобы
на них охотились, для чего же иначе у них этот шум крыльев, который
волнует больше, чем любовь к какой-нибудь стране? Для чего же иначе
они созданы такими вкусными и для чего всего вкуснее те из них, у кого
полет бесшумный, как у вальдшнепа, бекаса и стрепета? Для чего дан
каравайке этот голос, и кто придумал стон кулика, который заменяет
шум крыльев и вызывает в человеке катарсис, доступный ему с тех пор,
как ружейная охота сменила соколиную? Я думаю, все они созданы для
охоты, а некоторые из нас – для того, чтобы на них охотиться, и если это
не так, что ж, мы все же не скрыли от вас, что нам по душе это занятие».
В Венеции Эрнест часто посещал лучшее общество: принцессу Аспазию
Греческую, издателей Мондадори, барона Франкетти, с которым он
разделял страсть к охоте, и графа Федерико Кехлера. С последним
Хемингуэя связывали настоящие дружеские связи, выходившие за рамки
просто светского общения. Он ценил его естественную элегантность,
шарм, культуру, его эксцентричность и вкус к живописи. Карлос
Бейкер [63] рассказывает по этому поводу, что в 1950 году граф Кехлер,
большой любитель искусства, продал свою «Альфа-Ромео» и несколько
лошадей, чтобы приобрести картины Гойи и Эль Греко для своего дома в
Кодройпо, где останавливался Хемингуэй. Keхлер, знавший об интересе

Хемингуэя к этим двум художникам, дал своей элегантности дойти до
того, что повесил эти картины в его комнате, чтобы он мог наслаждаться
ими на досуге по утрам.
Но своей главной венецианской встречей Хемингуэй был обязан барону
Франкетти. Именно у него, во время охоты в Латисине в ноябре 1948
года, он впервые повстречал Адриану Иванчич, молодую венецианскую
аристократку всего 18 лет от роду, прелести которой его тут же
покорили. В тот день, не переставая, шел дождь, а вечером, пока
мужчины пили виски, вспоминая о событиях дня, как это любят делать
охотники, Адриана попыталась высушить волосы над огнем в кухне.
Адриана, рассказывает Карлос Бейкер, была поражена отношением
Хемингуэя, который сожалел, что она в тот день оказалась единственной
женщиной, а также «очевидной симпатией, которую он проявил, и
рвением, с которым, узнав, что ей нужна расческа, он сломал свою и
передал ей половину».
Через несколько дней, вернувшись в Венецию, Хемингуэй, уже
называвший ее «девочка моя», пригласил ее в бар «Гарри», и вскоре они
стали видеться каждый день. «Поначалу, – пишет Адриана, – я немного
скучала в обществе этого пожилого и так много повидавшего человека,
который говорил медленно, растягивая слова, так что мне не всегда
удавалось понять его. Но я чувствовала, что ему приятно бывать со
мною
и
разговаривать,
разговаривать».
Вопреки
слухам,
циркулировавшим затем в городе, Эрнест и Адриана действительно
просто разговаривали, и именно поэтому Мэри, которая сначала
обиделась на эти отношения, быстро успокоилась и стала поощрять их
общение, наблюдая за пользой для мужа от этого невинного прилива сил
молодости. «Вы вернули мне способность писать, – можно прочитать в
письме Эрнеста Адриане, – и я буду вам за это вечно благодарен. Я смог
закончить свою книгу, и я одолжил ваши черты моей героине. Теперь я
буду писать еще одну книгу для вас, и она будет самая красивая из всех.
Там будет про старика и море». Героиня, про которую говорит
Хемингуэй, это Рената из «За рекой, в тени деревьев», большого
венецианского романа Эрнеста, к которому Адриана сделала обложку.
Начатая в январе 1949 года, книга «За рекой, в тени деревьев» была
закончена в Венеции, примерно через год после встречи с Адрианой.
Одному журналисту, беседовавшему с ним незадолго до публикации в
сентябре 1950 года, Хемингуэй признался, что этот роман был написан
«для тех, кто, зная цену жизни, спасается от смерти во всех ее формах;
для тех, кто борется и способен начать сначала, если это необходимо;
для всех тех, кто в общем знает, что любые обязательства, любой бой –
это приглашение к мечте. Этот роман, – продолжил он, – также касается
влюбленных, чтобы откровение удачи подарило
им
крылья».

Нечувствительная к этим заявлениям критика упрекала Хемингуэя в
длинноте диалогов, в сентиментальности и в напыщенных комментариях
его героя, полковника Кантуэлла, по поводу военной стратегии.
Обобщая в нескольких словах мысли своих коллег, Максвелл Гейсмар
написал в «Субботнем литературном ревю» так: «Это несчастный роман,
и неприятно о нем говорить, если уважаешь талант и творчество
Хемингуэя. Но это не просто его худший роман, это еще и синтез всего
плохого, что было в других его романах, и это не сулит ничего хорошего
в будущем». Комментарии в отношении этой книги были настолько
единодушны, что Ивлин Во, с которым Эрнест не имел особых
отношений, решил
встать
на
его
защиту,
составив
текст,
противоречивший литературной прессе, веселившейся, наблюдая за тем,
как Хемингуэя медленно спускают с пьедестала: «Я думаю, что критики
признали в нем нечто совершенно непростительное: определенную
мораль. За всем этим бахвальством, за этими проклятиями и ударами
появляется основной смысл рыцарства: уважение к женщинам, жалость к
слабым, чувство чести». И чувство чести для Хемингуэя – это то, о чем
не говорят, потому что «те, кто знает этому цену, также знают, что это
единственный способ обеспечить бессмертие».
Эрнест относительно мало реагировал на эти нападки, по крайней мере
публично, и, что удивительно, не критики его стиля и его
сентиментальности давили на него больше всего, а упреки в том, что он
написал плоскую книгу. «Я слышал упреки в адрес книги «За рекой, в
тени деревьев», –
говорил он корреспонденту «Нью-Йорк Таймс
Книжное Обозрение», – но самая комичная критика, обращенная к этой
книге, заключается в том, что она пустая. Это, говорят они, книга, в
которой ничего не происходит. Ничего, кроме битвы на реке Пьяве,
наступления в Нормандии, освобождения Парижа, гибели 22-го
пехотного полка в лесу Хюртген, не говоря уже о человеке,
который должен умереть, который влюблен. Просто я предпочел
полутона, стиль, который несколько размывает то прямое повествование,
что было в моем предыдущем романе [...] Мой стиль изменился. В
некоторой степени я перешел от арифметики к геометрии и алгебре. И я
сегодня – исчисление бесконечно малых величин».
***
«Полутона», «размывает» – вот словарь Хемингуэя, говорящего о своем
романе. Он берет термины из живописи, и в самой книге ссылок на нее
тоже хватает: оттенки серого а-ля Дега по поводу Большого канала или
пейзажи, напоминающие Брейгеля. Даже портрет, который Кэнтуэлл
получает от Ренаты, его «последней и единственно настоящей любви»,
дает Хемингуэю возможность обсудить стиль Тинторетто, стиль «без
холода, снобизма, стилизованности и модернизма».

Вкус Эрнеста к живописи, хоть он и менее известен широкой публике,
вероятно, столь же древний и столь же сильный, как вкус к охоте или
рыбалке; он, без сомнения, восходит к первым годам детства, когда мать
взяла его с собой, чтобы посмотреть картины в музее Чикаго. Но
главным образом Эрнест получил художественное образование в
Париже, будь то в Люксембургском музее, с Сезанном, или с Гертрудой
Стайн, чьи мудрые советы позволили ему приобрести свои первые
холсты.
В Мадриде или в Венеции Хемингуэй никогда не упускал случая
посетить Прадо, Академиа, Сан-Марко или Дворец дожей, куда он, как
правило, ходил, чтобы увидеть какую-то конкретную картину. В 1956
году, в Прадо, Эрнест спросил Хотчнера, сопровождавшего его, хочет ли
тот увидеть женщину, которую он любит больше, чем кого-либо другого,
даже больше, чем Мэри, его «карманного Рубенса»: это был «Портрет
женщины» Андреа дель Сарто. «Он остановился на мгновение, пока я
подходил к ней, – рассказывает Хотчнер, – а потом он присоединился ко
мне. Он слегка улыбнулся, и глаза его светились гордостью. «Моя
красота», – прошептал он, глубоко вздохнув».
Интерес Эрнеста к живописи, несмотря на его глубокое знание предмета,
не имел в себе ничего интеллектуального: для него всегда речь шла о
настроении, о материи, о плоти. В этой картине, сказал он однажды о
«Женщине» Миро, есть все, «что Испания заставляет вас чувствовать,
когда вы там, и все, что мы чувствуем, когда мы оттуда уехали или не
можем туда поехать». Живопись никогда не будет для Эрнеста
предметом инвестиций, способом выставить напоказ свою культуру, она
станет для него почти физическим опытом, сосредоточением «чистой
эмоции» и даже школой. Джорджу Плимптону, который попросил его в
1958 году назвать своих учителей в литературе, Эрнест назвал Марка
Твена, Флобера, Стендаля, Киплинга и Толстого, а потом – Тинторетто,
Иеронима Босха, Брейгеля, Гойю, Патенье, Джотто, Сезанна, Ван Гога и
Гогена. «Я привел ряд художников, – сказал он, – так как живопись
научила меня тому, что не сделали писатели [...] В определенной
степени она научила меня видеть, слышать, думать, правильно
использовать ощущения».
Хемингуэй всегда любил окружать себя картинами, и некоторые,
например картины Миро, Клее, Хуана Гриса, Брака или Массона, даже
украшали стены его дома в Финка-Вихия, на Кубе. «Помимо охотничьего
снаряжения и его картин, –
рассказывает Хотчнер, –
он сохранил
немного того, что имело ценность». Но ценность этих картин была в
первую очередь эмоциональной, и Хемингуэй был крайне обеспокоен их
судьбой, когда был вынужден покинуть Кубу. Эрнест сожалел о них,

сожалел о том, что они попали в руки людей, неспособных смотреть на
них, как это делал он: с удовольствием и с волнением.
Точно так же, как он не любил говорить слишком много о своих
собственных книгах, Эрнест не любил говорить о живописи: ему было
достаточно просто смотреть на полотна. За личиной охотника и порой
сурового алкоголика Хемингуэй оказывался человеком настоящего
вкуса, любителем художников и их работ. Роберт Мэннинг даже
рассказывал, что, когда ему нужно было навсегда покинуть Кубу,
Хемингуэй, несмотря на его Пулитцеровскую и Нобелевскую премии,
сказал: «Если бы я мог начать все сначала, я хотел бы стать
художником».
«Премия – это проститутка, которая может соблазнить и заразить дурной
болезнью. Я знал, что рано или поздно и я получу ее, а она получит
меня. А вы знаете, кто она, эта блудница по имени слава? Маленькая
сестра смерти».
Аарону Хотчнеру, Париж, 1950 «Папа Хемингуэй». А . Хотчнер.
Кальман-Леви, 1999
Глава 8 Старик и Куба
Финка-Вихия – Флоридита – Фабрика жуликов – «Старик и море» –
Пулитцеровская и Нобелевская премии – «Острова в океане»
ОКОНЧАТЕЛЬНО ПОСЕЛИВШИСЬ на Кубе в 1939 году, Хемингуэй
прибыл далеко не в неизвестность. Остров находится в самом деле лишь
в нескольких милях от Ки-Уэста, и его первые рыбалки на борту
«Аниты» или «Пилар» уже позволили ему иметь о нем краткое
представление. Но пока он знал лишь Гавану, где с 1932 года регулярно
останавливался в номере 525 отеля «Амбос Мундос» для работы и
романтических интрижек. Куба конца 1930-х годов была не слишком
похожа на сегодняшнюю. В то время «славу» Гаваны составляли триста
борделей, всепроникающая коррупция, насилие и преступность, а ее
экономика в значительной степени контролировалась промышленниками
и финансистами из Америки. Атмосфера напоминала Чикаго или Канзас-
Сити, и Хемингуэй чувствовал себя там комфортно: там не было никаких
литературных кружков или так называемого общества и, в отличие от
Ки-Уэста, он там почти никого не знал.
Таким образом, в 1939 году Эрнест и Марта, бывшая лишь его
любовницей, поселились в Финка-Вихия, в большом имении в
муниципалитете Сан-Франсиско-де-Паула, которое Хемингуэй купил за
12 500 долларов благодаря продаже прав на экранизацию романа «По

ком звонит колокол». Марте там так никогда и не понравится, и
настоящей хозяйкой усадьбы будет Мэри Уэлш, четвертая жена Эрнеста,
с которой они встретились в Лондоне в 1945 году. После войны Эрнест и
Марта расстались, и Мэри вступила во владение этой большой
колониальной виллой, о которой Хемингуэй говорил, что без нее это
место было бы «пустым, как самая пустая из бутылок».
Эта усадьба и Мэри – с ними Эрнест, похоже, наконец-то нашел столь
долгожданный домашний очаг. «Иногда люди спрашивают, почему ты
живешь на Кубе, – написал он в 1949 году, – и ты им отвечаешь: потому
что там тебе нравится. Очень трудно объяснить рассвет на холмах в
окрестностях Гаваны, где каждое утро – свежее, включая самые жаркие
дни лета. Излишне говорить им, что одна из причин, почему ты живешь
там, заключается в том, что ты можешь выращивать своих собственных
боевых петухов, тренировать их, проводить бои в любом месте, хотя все
это незаконно. Может быть, они не любят петушиные бои. Бесполезно
говорить и о странных и удивительных птицах, которые живут на ферме
круглый год, или о перелетных птицах, или о перепелах, просто пьющих
из бассейна рано утром, или о различных видах ящериц, живущих в
соломенной беседке за бассейном, или о восемнадцати видах манго,
растущих на длинном склоне, идущем к дому [...] Что им говорить о
стрелковом клубе, работающем рядом, где организуют соревнования по
стрельбе по голубям с крупными денежными ставками. Возможно, они
думают, что стрелять по голубям – это плохо. Может быть, они и правы
[...] Ты мог бы сказать им, что живешь на Кубе, потому что тебе не
нужно надевать на ноги ботинки, если только ты не собрался ехать в
город, и, подложив бумажку под колокольчик телефонного звонка, тебе
не надо отвечать, или потому, что ранним утром здесь работается так
хорошо, как нигде в мире. Но это уже профессиональные тайны [...] И
ты говоришь им, что основной причиной того, что ты живешь на Кубе,
является широкая голубая река глубиной от 3/4 до 1 мили и шириной от
60 до 80 миль, до которой можно добраться за тридцать минут от ворот
твоей фермы по живописной сельской местности, и там будет, если река
спокойна, лучшая рыбалка из того, что я когда-либо знал».
***
Для писателя с «деликатным рабочим механизмом» Финка представляла
собой удивительно оживленный дом или, скажем так, живой дом. В
дополнение к Мэри и Эрнесту там жил многочисленный и преданный
персонал: дворецкий, водитель, три садовника, плотник-алкоголик,
отвечавший также за боевых петухов, сентиментальная горничная,
пытавшаяся зарезать повара, и, наконец, повар-китаец, который
постоянно заявлял гостям, что «сегодня нет ужина», и кончил тем, что
получил удар ржавой трубой по голове, чтобы вправить ему мозги.

Хемингуэй, похоже, был в восторге от этой атмосферы – в отличие от
Мэри, любившей жить немного более организованно, «без прислуги, без
посыланий к черту, без всей этой камарильи». Но, помимо людей, нужно
еще перечислить и животных. Кроме боевых петухов Эрнеста, в усадьбе
жили несколько коров, Блэк Дог, спаниель (или что-то близкое к этому),
привезенный из Айдахо, и примерно тридцать нестерилизованных котов
и кошек, которые бесконтрольно плодились, презирая элементарные
правила генетики. Помимо немногих привилегированных созданий,
которым было разрешено бродить по дому, остальные кошки обитали в
башне, которую Мэри специально построила для обеспечения Эрнесту
подходящего рабочего места.
В Финке Эрнест продолжал применять метод работы, установленный в
Ки-Уэсте: вставая рано, он писал в постели или стоя в своем кабинете до
полудня, до того, как жара становилась слишком сильной; затем он
перебирался в гостиную, наливал себе первый стакан, потом – второй,
читая одну из пяти тысяч книг, имевшихся в доме, или один из многих
журналов, на которые он был подписан. Во второй половине дня Эрнест
делал несколько кругов в бассейне, рыбачил на «Пилар», стрелял по
голубям в клубе «Касадорес дель Серро», посещал петушиные бои или
играл в jai-alai, а потом заканчивал день во «Флоридите», своем
любимом баре.
Наряду с «Пилар», регулярно превращавшейся в плавучий бар,
«Флоридита» была в некоторой степени вторым домом Эрнеста.
Расположенная на улице Обиспо, в нескольких шагах от отеля «Амбос
Мундос», «Флоридита» была баром-рестораном «с причудливым
декором, потолочными вентиляторами [...] [и] барной стойкой из
потемневшего красного дерева». Это был большой бар, немного более
элегантный, чем «Неряха Джо» в Ки-Уэсте, но собирал он не менее
разнородную
публику:
кубинских
аристократов,
американских
бизнесменов, агентов ФБР, персонал консульства, испанских беженцев и
даже некоторых «уважаемых проституток, с которыми каждый переспал
в определенный момент за прошедшие двадцать лет». Эрнест любил
обосноваться на краю стойки и пить «Папа Дабл», дайкири собственной
рецептуры, слегка пряный, состоявший из двух с половиной доз рома,
лимонного и грейпфрутового сока, украшенного шестью каплями
фруктового ликера «Мараскино». Трех или четырех бокалов коктейля
обычно хватало, чтобы уложить уже вполне заслуженного пьяницу, но
Хемингуэй, который любил бить любые рекорды, иногда вливал в себя
до десяти или даже пятнадцати бокалов, в зависимости от настроения.
Это был его любимый напиток... наряду с виски, джином, шампанским,
вином, пивом, ромом, сухим мартини и многим другим. Но это еще был
и отличный способ проверить силу и значимость людей, которых он
приглашал в «Флоридиту», ставшую в какой-то степени его городским

офисом. Почти все его гости на Кубе, а их было много, прошли через
«Флоридиту». Войти туда было легко, а вот выйти – это как получится.
В течение почти двадцати лет, что они провели на Кубе, Хемингуэи
приняли у себя почти всех друзей Эрнеста. В дополнение к верным
друзьям, рыбакам и журналистам он с радостью открывал двери своего
дома для таких грандов этого мира, как Жан-Поль Сартр, герцог и
герцогиня Виндзорские, Гэри Купер, Ингрид Бергман, Ава Гарднер и
других... Когда Эрнест не работал, жизнь в усадьбе была «вечным
выходным днем». «С понедельника по четверг, – призналась как-то
Мэри, – я старалась поддерживать видимость спокойствия, но выходные
всегда проходили на грани скандала, а порой и за гранью».
***
Однако Финка не всегда принимала столь славных гостей. В 1942 году, в
то время как Соединенные Штаты вступили в войну после нападения на
Перл-Харбор, имение стало резиденцией неофициальной группы,
названной Хемингуэем «Crook Factory» («Фабрика жуликов»). Вот уже
несколько месяцев подводные лодки адмирала Дёница вели кровавую
кампанию по всей Атлантике и в Мексиканском заливе, уничтожая
большое количество американских торговых судов, шедших в Европу,
особенно в Великобританию. В начале 1942 года примерно 360 кораблей
были потоплены у берегов США, и ситуация стала настолько серьезной,
что генерал Джордж Маршалл, начальник штаба армии США, в
специальной записке призвал использовать «все мыслимые подручные
средства» в борьбе с врагом. Но война происходила не только на море, и
Куба быстро стала прибежищем для пятой колонны противника в
Карибском бассейне. По словам Марты, работавшей над статьей по
этому вопросу, примерно 700 немецких агентов и 30 000 испанских
беженцев-«фалангистов» наводнили остров. Таким образом, с одобрения
посольства
и
ФБР Хемингуэй
создал
неофициальную
сеть
контршпионажа, состоявшую из местных рыбаков, игроков в jai-alai, его
кубинских друзей и прочих людей, таких же выпивох, как и он сам. Она
финансировалась посольством США, и основная задача «Фабрики
жуликов»
состояла
в
выявлении
запасов
продовольствия,
предназначенного для подводных лодок, в отслеживании немецких
агентов и в срыве готовящихся диверсий.
Однако ФБР не особо разделяло энтузиазм посольства в отношении этой
организации и ее начальника, а Эдгар Гувер не скрывал своего
скептицизма
относительно
способностей Эрнеста:
«Касательно
использования Эрнеста Хемингуэя в качестве разведчика или резидента,
по моему мнению, Хемингуэй никоим образом не пригоден к такой
работе. Его взгляды небезупречны, а трезвость суждений, если она
остается такой же, как несколько лет назад, весьма сомнительна». Это

откровенно антикоммунистическое агентство еще в начале 30-х годов
завело досье на писателя, в частности, из-за его приверженности к
республиканцам во время Гражданской войны в Испании. «Боюсь, что я
там окончательно прослыл красным, –
говорил Хемингуэй устами
Роберта Джордана из романа «По ком звонит колокол», – и меня занесли
в черный список».
Если добрые намерения Эрнеста невозможно поставить под сомнение, то
конкретные
результаты
деятельности
«Фабрики мошенников»
разочаровывают. В любом случае качество докладов, представленных
шефом этой организации в посольство, часто было весьма сомнительно.
В самом деле «Фабрика мошенников» больше походила на какое-то
комическое предприятие алкоголиков, чем на реальную работу,
связанную с контршпионажем, и если она, безусловно, отражала
патриотизм Эрнеста, то она также имела отношение и к его немного
детской склонности к интригам, что только подтверждало мнение
агентов ФБР: для них Хемингуэй был «самозванцем». Из-за явной
бесполезности предоставляемых отчетов «Фабрика мошенников» была
расформирована в апреле 1943 года, то есть менее чем через год после
создания. Она, по сути, ничего не принесла Хемингуэю, а главным
недостатком этого предприятия был рост внимания ФБР к писателю. В
то же самое время война против подводных лодок дала возможность
«Пилар» выходить в море для охоты совсем иного рода. Всегда готовый
к использованию «всех мыслимых подручных средств» в борьбе против
нацистской Германии, адмирал Кинг по предложению лично президента
Рузвельта разрешил простым лодкам заниматься поисками немецких
субмарин. В конце ноября 1942 года, уже после нескольких таких
неофициальных патрулирований, Эрнест получил радиооборудование и
оружие, необходимые для подобной миссии.
Зона ответственности «Пилар» простиралась от Байя-Хонда, что к западу
от Гаваны, где ходили подводные лодки на пути к Панамскому каналу.
Для реализации своего патриотического долга у Хемингуэя имелось
достаточно мужества, потому что без тяжелого вооружения и
гидролокатора подобные миссии могли быть очень опасными. В самом
деле, что могла небольшая деревянная лодка против до зубов
вооруженного металлического монстра? А Эрнест не ограничивал себя
идентификацией подводных лодок, он хотел уничтожать их. Его план
демонстрирует крайний – до наивности или даже самоубийственности –
авантюризм, но его идея, по крайней мере, была очень проста: подойти к
подводной
лодке,
занимавшейся
поиском
продовольствия,
и
воспользоваться возможностью бросить ручную гранату, избежав при
этом более чем вероятной контратаки. Что касается гранат, то тут
Эрнест мог рассчитывать на таланты одного супер-игрока в пелоту на
борту «Пилар», в остальном же члены экипажа больше походили на

«агентов» «Фабрики мошенников», чем на кого-то еще. В самом деле,
несмотря на всю волю Эрнеста, миссии «Пилар» были больше похожи на
совмещенную с выпивкой рыбную ловлю, организованную взрослыми
детьми в поисках приключений. Это, конечно же, мнение Марты, но так
думали и в ФБР.
Мы не можем недооценивать реальные устремления Хемингуэя и его
желание бороться, на своем уровне, конечно, против нацистского
вторжения, но тот факт, что его сыновья иногда принимали участие в
патрулировании «Пилар», демонстрирует абсолютно любительский
характер этого предприятия. 18 июля 1943 года, через несколько месяцев
после роспуска «Фабрики мошенников», приключения «Пилар» также
подошли к концу, и, что бы ни говорил Хемингуэй, патрулирование не
позволило найти ни одной подводной лодки. «Но какая разница! – пишет
его биограф Терри Морт. – Важно то, что был поиск: выискивание следа,
приключения,
серьезность
намерений,
добровольная
служба,
удовольствие, удовлетворение командования и товарищей, радость от
нахождения в море, морское ремесло и искусство навигации,
вероятность опасности и притягательность того, что не знаешь, что
произойдет, реальность и метафора невидимого врага, который может
вот-вот появиться».
Независимо от реальной цели этих патрулирований они, по крайней
мере, позволили Эрнесту жить в море и заниматься охотой, пусть на
«оловянных рыб» и пусть без какого-то успеха. «Ты сам знаешь, что
любишь море, – говорит герой его романа «Острова в океане», – и нигде
в другом месте не хотел бы жить. Выйди на балкон, посмотри на него.
Оно не жестокое и не бессердечное [...] Просто вон оно, там, и ветер
движет им, и течение движет им, и они борются на его поверхности, но
там – в глубинах – все это ничего не значит. Будь благодарен за то, что
снова поплывешь по нему, и скажи ему спасибо за то, что оно твой дом.
Оно твой дом».
***
Если охота на подводные лодки, жизнь в Финке и на борту «Пилар»,
кошки и атмосфера «Флоридиты» в значительной степени повлекли за
собой появление «Островов в океане», то великим кубинским романом
Хемингуэя, что бесспорно, стал «Старик и море», и эта история, похоже,
занимала его уже давно. На самом деле тут стоит вспомнить его письмо
Адриане Иванчич или рассказ «На голубой воде», опубликованный в
«Эсквайре» в 1936 году, где уже можно было прочитать следующие
строки: «В другой раз, у Кабаньяса, старик поймал огромного марлина,
который утащил его лодку в море. Через два дня старика подобрали
рыбаки в 60 милях к востоку. Голова и передняя часть рыбы были
привязаны к лодке. То, что осталось от рыбы, было меньше половины и

весило восемьсот фунтов. Старик не расставался с рыбой день и ночь и
еще день и еще ночь, и все это время она плыла на большой глубине и
тащила за собой лодку. Когда рыба всплыла, старик подтянул к ней
лодку и ударил ее гарпуном. Привязанную к лодке, ее атаковали акулы,
и старик боролся с ними совсем один в Гольфстриме на маленькой
лодке. Он бил их багром, колол гарпуном, отбивал веслом, пока не
выдохся, и тогда акулы съели все, что могли». На протяжении почти
пятнадцати лет Хемингуэй вынашивал в себе эту историю, он позволил
ей созреть, развиться, обрести четкие очертания. Он терпеливо ждал,
пока она оформится «со шкурой, ободранной до костей». Потому что его
цель была двоякой: написать, конечно же, «реальную» историю, но
также и «вернуть достоинство», взять реванш у критиков, которые после
«За рекой, в тени деревьев» посчитали, что писатель кончился.
1 сентября 1952 года «Старик и море» был выпущен в полном объеме в
обозрении «Лайф», и за сорок восемь часов разошлось не менее пяти
миллионов экземпляров. Менее чем через неделю книга вышла в
издательстве «Скрибнер’с», и после этого 50 000 копий было продано
сразу, а потом продажи стабилизировались на уровне 3000 копий в
неделю,
и
это
только
на
территории США. Помимо этих
астрономических цифр, Эрнест был особенно польщен сотнями писем,
ежедневно приходивших к нему, в которых читатели путались в
благодарностях. Некоторые фанаты даже приезжали в Финку и
заливались слезами, вспоминая вместе с ним о приключениях этого
старика, чья история вдохновляла раввинов, священников и пасторов в
их проповедях. Хемингуэй взял реванш, потому что, в дополнение к этой
огромной популярности, критики выстраивались один за другим,
соревнуясь в хвалебных определениях в своих колонках: «удивительно»,
«шедевр
литературной
композиции»
ит.д. Все
единогласно
приветствовали универсальный характер книги и качество ее написания.
Уже все или почти все было сказано об этом коротком романе:
христианская притча или детская сказка, трагедия, эпопея, аллегория,
мистика... но, возможно, это была просто история, начинающаяся со
слов: «Однажды старик рыбачил один на своей лодке в Гольфстриме».
Как в книге «И восходит солнце», в которой публика предпочла увидеть
декадентскую сторону персонажей, а не моральный замысел автора,
успех книги «Старик и море» был построен на недоразумении. Критика,
как и читатели, оценила в основном символическое значение работы,
некоторые даже дошли до того, что увидели в ней некое христианское
жертвоприношение. Но, как сказал сам Эрнест, «ни одна хорошая книга
никогда не была написана так, чтобы символы в ней были придуманы
заранее и вставлены в нее. Такие символы вылезают наружу, как
изюминки в хлебе с изюмом. Хлеб с изюмом – это очень хорошо, но
простой хлеб лучше».

Одному из своих друзей-рыбаков, который спросил его о том, что такое
символ, Эрнест ответил, что это просто «новый трюк», изобретенный
интеллектуалами. Это хорошо понятно: Хемингуэй опасался символов и
чрезмерностей; есть только одна вещь, способствовавшая успеху
«Старика», только один секрет – это его абсолютная искренность: «Море
означает море, старик – это старик, мальчик – это просто мальчик, а
акулы не лучше и не хуже, чем все прочие акулы. Весь символизм, о
котором говорят люди, это полная ерунда».
***
4 мая 1953 года, находясь на борту «Пилар», Хемингуэй узнал по радио,
что ему присудили Пулитцеровскую премию за «Старика и море». Хоть
он и отпраздновал эту награду, однако не удержался от беспокойства по
поводу возрождения своей популярности, потому что – и он это
прекрасно знал – любая премия обязательно привлекает внимание к
персоне писателя. Эрнест предпочитал, чтобы анализировали его работу,
а не «правонарушения [его] существования», и он начал страдать от
имиджа, который он добровольно выстроил, удерживая журналистов на
расстоянии от своей работы. «Я хочу быть известен как писатель, –
писал он, – а не как человек, который несколько раз ходил на войну, и
уж тем более – не как боксер из бара, не как простой стрелок, не как
завсегдатай скачек, не как пьяница. Я бы хотел быть просто писателем, и
чтобы обо мне судили, как о писателе». Журналистам, следовавшим
один за другим в Финку, Эрнест постоянно напоминал, что он не
суперохотник и не монумент мужественности, о котором так любили
говорить средства массовой информации. «Я не публичный аниматор и
не политик, который стремится привлечь избирателей на свою сторону, –
говорил он Хотчнеру. –
Я писатель, и я имею право работать, а также
право биться за то, чтобы меня не раздавили».
Раздавили – это, вероятно, было то, что Эрнест почувствовал еще в 1952
году. Он, кто всегда испытывал более или менее жестокие фазы
депрессии, погружался с постоянными перерывами в свою работу,
находясь в экстремальном состоянии раздражительности. Плюс
дополнительное воздействие алкоголя, который он поглощал в огромном
количестве. Плюс Эрнест страдал от тяжести многих смертей,
омрачавших последние годы его существования: Макс Перкинс, Кейт
Дос Пассос, его повар, его мать, отец Мэри, его вторая жена Полина или
еще Чарльз Скрибнер, его издатель. Время шло, и приближалась
старость. Даже его тело постепенно начало подводить его. Уже давно
озабоченный своим здоровьем, Эрнест теперь ежедневно стал следить за
своим весом, давлением, уровнем холестерина, и он скрупулезно
отмечал всю эту информацию в записной книжке. Его ванная комната
походила теперь на филиал аптеки, с полками, полными бережно

сохраняемых образцов мочи. От звонка телефона до неосторожного
слова – любой пустяк его раздражал, и его гнев был столь же частым,
как и яростным: Генри Джеймс был для него «снобом», Том Вулф –
«плохим», Фицджеральд – просто «старателем, нашедшим соляную
шахту», не говоря уже о Гертруде Стайн или Фолкнере, его главном
сопернике, которого он презирал за любовь к выученным словам и
претенциозность. Даже его жена Мэри стала мишенью его атак, и,
несмотря на искреннюю любовь, Эрнест не мог не унижать ее множество
раз, доходя до того, что во время обеда ставил тарелку на пол, как
собачью миску, или оскорблял ее, называя самой посредственной
военной корреспонденткой. На этой стадии Мэри и сама, хоть она и
привыкла к «тараканам» мужа, опасалась «общего распада его
личности».
***
К сожалению, 1954 год лишь ухудшил положение. Уже значительно
ослабленный двойной авиааварией в Африке, Эрнест получил 28 октября
Нобелевскую премию по литературе «за выдающееся стилистическое
овладение искусством современного повествования, в очередной раз
продемонстрированное в «Старике и море» [...], а также за восхищение
теми, кто ведет праведную борьбу в этом мире насилия и смерти». Нет
сомнения, польщенный этой наградой, Эрнест, однако, не испытал
особого энтузиазма по поводу этой «шведской фантазии». Напротив, он
забеспокоился. Он забеспокоился о влиянии, которое она будет иметь на
его спокойствие и его работу, потому что, по его словам, «ни один из
ублюдков, получивших Нобелевскую премию, больше не написал ничего
пригодного для чтения [...] Эта премия – это проститутка, которая может
соблазнить и заразить дурной болезнью. Я знал, что рано или поздно и я
получу ее, а она получит меня. А вы знаете, кто она, эта блудница по
имени слава? Маленькая сестра смерти». На самом деле, постоянно
тревожимый журналистами, которые в буквальном смысле взяли в осаду
Финку, Эрнест больше не опубликует ни одной большой работы в своей
жизни, и ему будет все труднее и труднее писать. Постоянно
прерываемый телефонными звонками, просьбами об интервью,
«сумасшедшими» и «занудами всех видов», Хемингуэй не мог обрести
концентрацию, необходимую для литературной работы. «В настоящее
время, – говорил он, – я устал от самого себя, от ответов на вопросы, от
фотографов, от заявлений. Я не хочу больше слышать разговоры о себе,
я хочу, чтобы мне дали писать, как я это делал до того, как это все
произошло». Ссылаясь на свое здоровье, Эрнест отказался даже поехать
в Стокгольм на получение Нобелевской премии, и его речь прочитал
посол США, и она заканчивалась следующими словами: «Я уже
наговорил слишком много. Все, что писатель имеет сказать людям, он
должен не говорить, а писать».

В Финке, несмотря на усилия Мэри по сохранению спокойствия,
необходимого для работы Эрнеста, жизнь стала невозможной. Она была
«все еще приятной, когда нас оставляли в покое, – сожалел Эрнест, – и
мы всегда возвращались сюда. Это – наш дом. А из своего дома не
убегают. Его защишают».
Но защита Эрнеста становилась все слабее, и его депрессия, несмотря на
некоторые облегчения, становилась все сильнее. В 1956 году его
здоровье еще ухудшилось, и он был вынужден следовать диете, которая
резко ограничила его питание и выпивки, плюс ему запретили секс. В
этих условиях жизнь могла быть только «усыпляющей». Несмотря на
несколько поездок во Францию и Испанию, ничего не происходило, и
аппетит к жизни у Эрнеста постепенно исчезал, а разочарования
накапливались, особенно во время съемок фильма «Старик и море»
и неудачного сезона рыбной ловли 1957 года, что лишило его последних
удовольствий. Кроме того, Хемингуэй хотел бы продолжать работать, но
писать становилось труднее и труднее. Ему снова что-то мешало: та же
Куба, например.
Хоть он первоначально и с радостью встретил революцию Кастро,
избавившую остров от диктатуры Батисты, руководящие принципы
нового правительства оставили горькое послевкусие у Хемингуэя. Не
будучи ни коммунистом, ни сторонником Кастро, Эрнест возлагал
большие надежды на эту «честную» революцию, но полицейский режим,
к которому все пришло, разочаровал его. «Кастро не особенно меня
трогает, – говорил он, имея в виду дипломатический конфликт между
Кубой и Соединенными Штатами. –
Для них я хорошая реклама, может,
поэтому они меня не трогают и позволяют мне остаться жить здесь, но я
прежде всего американец, и я не могу оставаться здесь, когда всех
американцев изгнали и мою страну поносят». Возможно, он переживал
из-за давления ФБР, которое вполне могло заставить его страдать. Но
разве не он участвовал в рыбацком соревновании с Кастро, не он
целовал кубинский флаг и не он принимал у себя дома советского
министра торговли? Однако, как определил это Жерар де Кортанз, его
«солидарность с борьбой Кастро была чисто эмоциональной. Флаг,
который он целовал, был, очевидно, не флагом Кастро, а флагом его
друзей-рыбаков, людей из простого народа».
Но на самом деле Хемингуэй должен был выбрать чью-то сторону и
покинуть Кубу. «Думаю, я знал, что все было кончено для меня еще той
ночью, когда они убили Блэк Дога, – говорил он в 1960 году Хотчнеру,
вспоминая то, что произошло три года назад. – Люди Батисты вломились
сюда ночью, и бедный Блэк Дог, старый и полуслепой, пытался защитить
дом, а солдат забил его до смерти прикладом винтовки. Бедный старый
пес! Я тоскую по нему так же сильно, как тосковал по каждому другу,

которого терял. А теперь я теряю дом – нет смысла врать себе, – я знаю,
что мне придется оставить все и уехать. Можете себе представить
значение этой потери. Все мое имущество – здесь. Мои книги, мои
картины, мое рабочее место и мои воспоминания».
С 1958 года он жил на Кубе наездами, и приобретение нового жилья в
Кетчуме (штат Айдахо), а также окончательный отъезд Эрнеста с Кубы в
июле 1960 года погрузили его в самое страшное депрессивное состояние.
Страдая от одиночества, скуки, бессонницы, паранойи, потери памяти,
трудностей с речью, ночных кошмаров и острой мании преследования,
Эрнест понимал, что у него имеет место «полный физический и нервный
срыв». Все более и более раздражительный, он лишился своего
драгоценного одиночества, необходимого для подзарядки, ведь он
больше не ходил на охоту, а рыбачил крайне редко, и писал он лишь с
величайшим трудом, но зато все чаще и чаще ссорился с Мэри.
«Поверьте мне, Хотч, – признавался он своему другу в редких порывах
слабости, – хоть я и делаю все возможное, чтобы казаться веселым, это
все похоже на кошмар Кафки. Я стараюсь бодриться, как всегда, но мне
тяжело. Я страшно устал и разбит душевно».
«Как вы думаете, что происходит с 62-летним человеком, когда он
понимает, что никогда не сможет написать книги, которые хотел
написать? Что он не сможет ничего добиться из того, что обещал сделать
в прошлом».
Аарону Хотчнеру, Париж, 1960 «Папа Хемингуэй». А . Хотчнер.
Кальман-Леви, 1999
Глава 9 Солнце садится за Кетчумом
Клиника Майо – ФБР
–
Аарон Хотчнер – Депрессия – Дробовик 12-го
калибра – Екклесиаст
В МАЕ 1959 ГОДА Эрнест приобрел за 50 000 долларов огромное
имение, лишенное особого шарма и расположенное в Кетчуме, Айдахо,
рядом с горнолыжным курортом Сан-Вэлли (Солнечная долина). Вид на
Остроконечные горы и река Биг-Вуд могли быть чудесным уголком,
полным дичи и рыбы, но для него ничто не могло заменить Финку,
раннее утро на Гольфстриме или атмосферу «Флоридиты», а также
воспоминания, что накопились в течение всех этих лет.
Когда он обосновался там в июле 1960 года, Эрнест страдал от
депрессии, значительно превышавшей его обычных «тараканов».
Глубоко потрясенный тем, что его вынудили покинуть Кубу,
ослабленный своим состоянием здоровья, Хемингуэй испытывал все

большие трудности с работой. Редактура книги «Опасное лето» для
журнала «Лайф» его истощила, и он медлил ставить финальную точку в
своих воспоминаниях о Париже, но тем не менее уже за несколько
недель до этого он уверял своего издателя, что все «исправлено и в
форме». Эрнесту хотелось бы запереться в своем кабинете с семи утра до
часу дня, но простейшие идеи не приходили к нему, он не мог найти
слова и иногда жаловался в слезах Джорджу Савье, своему другу и
лечащему врачу, что не может больше писать.
Несмотря на все попытки жены вернуть ему волю к жизни, он не
проявлял больше любопытства и энергии. «Он, такой открытый, такой
буйный
и
рациональный,
стал
замкнутым,
апатичным
и
иррациональным», –
пожаловалась Мэри Хотчнеру. В самом деле,
Эрнест постепенно отказывался видеть своих друзей, все меньше и
меньше охотился и во второй половине дня, после работы, часами
молчал, без всякого выражения глядя на пейзаж из окна своего дома. В
дополнение к своей работе и своему здоровью Эрнест также был
обеспокоен своей якобы бедностью, и эта паранойя проявлялась во все
растущем беспокойстве. Убежденный в том, что за ним следят налоговые
органы и ФБР, он отказывался вести личные разговоры по телефону в
доме, в машине или в ресторане, опасаясь прослушивания. «Федералы»
были везде, или, по крайней мере, ему так казалось, и вскоре даже самые
близкие члены его окружения стали подозреваться в причастности к
заговору с целью его арестовать. 30 ноября 1960 года, после того, как
Мэри застала его с дробовиком в руке и с отсутствующим взглядом,
Эрнест был принят в клинике Майо, в Миннесоте, под именем Джордж
Савье, чтобы эта новость не просочилась в прессу. Под предлогом
проведения серии тестов, чтобы понять причину его напряженности,
Эрнест фактически был передан в психиатрическую службу, и та
несколько недель лечила его электрошоком. Два месяца, что он провел в
клинике, стали для него кошмаром: Эрнеста контролировали днем и
ночью, его диета стала еще более жесткой, и контакты с внешним миром
свелись к минимуму, по крайней мере, чтобы пресса не прознала про его
заключение и не разнесла эту информацию по всей стране. Тем не менее
Эрнест получал обширную корреспонденцию и даже сообщение от
нового президента Соединенных Штатов Джона Фицджеральда Кеннеди,
который пригласил его и его жену на церемонию инаугурации. В январе
врачи, отмечая улучшение в его состоянии, позволили ему вернуться в
Кетчум. Как и Мэри, они надеялись, что возвращение к работе даст
Эрнесту заряд энергии. Таким образом, в конце января 1961 года Эрнест
вернулся в знакомую среду и попытался вновь заняться написанием того,
что еще не было книгой, – «Праздник, который всегда с тобой».
Тем не менее его состояние ухудшалось с каждым днем: он больше не
выходил, не принимал друзей, его мания преследования, связанная с

ФБР, продолжала расти, его корреспонденция становилась все более
непонятной, его сомнительная дикция и его память, поврежденная
электрошоками, все чаще ему изменяли, что осложняло редактуру его
парижских воспоминаний. «У меня есть все материалы, и я знаю, как их
использовать, –
говорил он Хотчнеру, –
но у меня не получается
переложить это на бумагу [...] Я не могу закончить книгу. Я не могу! Я
провожу целый день за рабочим столом, я весь день цепляюсь за стол,
чтобы найти очень простую вещь, фразу, но у меня не получается.
Совершенно не получается. Понимаете, я не могу [...] Это замечательная
книга, а я не могу ее закончить». Неспособность завершить это дело
привела Эрнеста в глубочайшее мрачное отчаяние. И тот, кто в подобные
литературные простои всегда находил выход в развлечениях, больше не
мог охотиться и пить, не мог заниматься любовью, и это отсутствие
половой жизни с каждым днем все больше давило на его отношения с
Мэри, которые становились все более и более напряженными. Несмотря
на все ее усилия, она вынуждена была ежедневно выносить выходки
Эрнеста, который тоже мучился подобной ситуацией, однако не мог
найти выход. «Мэри чудесна, – признавался он Хотчнеру. – Сегодня, как
и всегда. Она была такой смелой и такой хорошей. Это единственное
счастье, что у меня осталось. Я люблю ее. Я очень ее люблю [...] Она
знает, как мне плохо, и она страдает, пытаясь помочь мне. Бог
свидетель, я хотел бы избавить ее от этого. Но что важно для мужчины?
Важно оставаться здоровым. Хорошо работать. Есть и пить со своими
друзьями. Заниматься любовью. У меня нет ничего этого. Вы понимаете,
черт побери? Ничего».
Вскоре ситуация в Кетчуме стала невыносимой для Мэри, и она по
чьему-то совету попыталась вновь поместить мужа в клинику Майо. Но
на этот раз врачи потребовали еще и согласия Эрнеста, а тот, услышав
об этом, бросился к своему ружью и попытался выстрелить себе в
голову. Только вмешательство одного из его друзей помогло избежать
самого худшего. Наконец Эрнест согласился вернуться в клинику или,
по крайней мере, сделал вид, потому что во время перелета в Миннесоту
он снова дважды постарался совершить самоубийство, пытаясь
броситься на пропеллеры, но у него не получилось. 25 апреля 1961 года
Хемингуэй оказался за стенами клиники Майо, а в мае его подвергли
новой серии электрошоков, что совершенно уничтожило последний
остававшийся у него «капитал» – его память.
Во время пребывания в клинике Эрнест был изолирован: Мэри
посоветовали остаться в Айдахо, и любой контакт с внешним миром
разрешался ему только с одобрения врачей. И вот через два месяца
госпитализации у него появилось явное желание снова взяться за работу,
и врачи позволили ему снова уехать домой, даже вопреки мнению его
друга Хотчнера и Мэри, которые во время редких общений с ним не

отметили значительного улучшения. Эрнест надел маску. Тихий и
спокойный, даже счастливый с врачами, он на самом деле оставался
жертвой все тех же навязчивых идей и галлюцинаций: телефонная линия
от его больничной палаты была на прослушке, его почту перехватывали,
а ФБР готовилось арестовать его за неуплату налогов и преступления,
которых он явно не совершал. Паранойя Хемингуэя и его панический
страх перед ФБР – это было за пределами понимания.
Однако Хемингуэй был прав, по крайней мере, относительно надзора,
объектом которого он себя считал. Его досье в ФБР, открытое публике
при администрации Клинтона, благодаря Freedom of Information Act,
показывает, что его письма действительно просматривались, а телефон
действительно был на прослушке. Записка от 13 января 1961 года
напрямую сообщала Эдгару Гуверу о помещении Хемингуэя в клинику
Майо. Хуже того, даже его собственный психиатр, доктор Ховард Ром,
обсуждал его состояние с агентами ФБР.
В любом случае Хемингуэй покинул Миннесоту 26 июня, и после
четырехдневной поездки на машине он снова оказался в Кетчуме,
наедине с Мэри и своим отчаянием. «Как вы думаете, что происходит с
62-летним человеком, когда он понимает, что никогда не сможет
написать книги, которые хотел написать?» – спросил он через некоторое
время Хотчнера. «Хуже смерти – потерять то, что образует центр твоей
жизни и делает ее тем, что она есть на самом деле. Пенсия – самое
отвратительное слово на любом языке. Сам ты выбираешь ее, или это
судьба требует, чтобы ты ушел, но уйти на пенсию и отказаться от своих
дел – это эквивалентно погружению в могилу».
В воскресенье, 2 июля 1961 года, в 7 часов утра, Мэри проснулась от
того, что она сначала приняла за хлопок двери. Но оказалось, что это
Эрнест, присев у входа, через тридцать четыре года после самоубийства
отца и менее чем за три недели до своего дня рождения, просто нажал
одновременно на два спусковых крючка своего дробовика. На похоронах
на кладбище в Кетчуме, у подножия Остроконечных гор, были
прочитаны следующие строки из Екклесиаста, которые Хемингуэй
поместил в качестве эпиграфа в свой первый роман: «Род проходит, и
род приходит, а земля пребывает вовеки. Восходит солнце, и заходит
солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит. Идет ветер к югу, и
переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем, и возвращает ся
ветер на круги своя. Все реки текут в море, но море не переполняется;
к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь».

Заключение Человек на высоте
Хемингуэй БОЛЬШЕ не модный писатель. Его любовь к охоте или бою
быков, его страсть к огнестрельному оружию, его склонность к
алкоголю, его хроническая неверность и мужской шовинизм – все это в
настоящее время, как минимум, «политически некорректно». Даже
ценности, которые он защищал, больше не актуальны: ни его чувство
чести, ни его непримиримость, ни его особенная мораль – то, что Ивлин
Во называл «базовым смыслом рыцарства» – не находят больше ответа.
От него для широкой публики осталось только одно: его миф, его
легенда.
И эта легенда чувствует себя достаточно хорошо. Имеется бесчисленное
множество туроператоров, предлагающих туры «По стопам Хемингуэя»;
каждый год на Кубе сотни его поклонников бродят по улицам в поисках
мест, «освященных» этим великим человеком; некоторые даже в баре
«Гарри» в Венеции не боятся платить огромные деньги за право
посидеть за столиком «Папы», и не исключено, что в один прекрасный
день в Париже какой-нибудь американец вдруг спросит дорогу в
«Клозери-де-Лила» или в книжный магазин «Шекспир и К°».
Дополнительное доказательство, если нужно еще одно, –
это
невероятное обаяние Хемингуэя, интернетные сайты, предлагающие
копии его мебели, его охотничьи куртки и даже очки, не говоря уже о
конкурсах двойников, которые ежегодно организует туристический офис
во Флориде... Никогда, без сомнения, в истории литературы человек не
был так известен, и я здесь имею в виду именно человека, ибо писатель
(автор), как это ни парадоксально, остается неизвестным.
Но, к счастью, его наследие выходит далеко за рамки этих нескольких
фольклорных мероприятий, и никому даже не приходит в голову
сомневаться в значительном влиянии, что он продолжает оказывать на
современную литературу. И все потому, что Хемингуэй был прежде
всего великим писателем. Его романы и рассказы, которые уже почти сто
лет назад посчитали «inaccrochables», согласно определению Гертруды
Стайн, теперь стали классикой и постоянно переиздаются, а ученые
тратят на их изучение годы своей жизни. Высмеиваемый некоторыми за
свою почти наивную простоту «стиль Хемингуэя» восхваляют те, кто
восхищается его честностью, его исключительным мастерством пропуска
несущественных для смысла слов, его диалогами.
В 1949 году Эрнест признался своему другу и издателю Чарльзу
Скрибнеру, что у него нет никаких амбиций за исключением того, чтобы
стать чемпионом мира. И вот книга за книгой, раунд за раундом, он стал
одним из признанных тяжеловесов мировой литературы, и для нас,
европейских читателей, Эрнест, безусловно, является чистейшим
воплощением американского писателя.

Как и у всех великих писателей, у Эрнеста были свои литературные
наследники, среди которых такие гиганты, как Джим Харрисон и
Раймонд Карвер. Но Хемингуэю наследовали и многие другие, совсем
незначительные люди – прежде всего его читатели, в том числе и я. И я
должен признать, что сегодня я ему должен даже больше, чем я мог
предположить. Вместе с Джеймсом Фенимором Купером, Робертом
Льюисом Стивенсоном и Джеком Лондоном он стал одним из первых
авторов, что привили мне любовь к книгам; а потом он также пробудил
во мне желание писать, и я буду ему за это, мне кажется, вечно
благодарен. С ним, в некотором смысле, я также научился жить, и, без
всякого желания ему подражать, Эрнест стал для меня моделью или
скорее примером. Хоть у меня никогда и не будет его устойчивости к
алкоголю или его физической силы, я время от времени слышу его
призыв путешествовать, его совет смотреть и слушать прежде всего, а в
писательстве, пожалуй, именно его глазами я могу выделить «верную
фразу», оценить скромность в выражении чувств, и именно его глазами я
смотрю на некоторые картины, стремясь найти там не какое-то знание, а
«чистые эмоции».
Хемингуэй, вопреки ожиданиям, не легкий писатель. Нужно время,
чтобы научиться ценить его, выйти за пределы мощного мифа,
окружающего его. Читая его, я научился распознавать за публичным
персонажем тонкого писателя, верного друга, чувствительного и
скромного человека. Личность Эрнеста радует меня время от времени, со
всеми его эксцессами, его слабостями, его кипучей энергией и
торопливостью жить интересно, но я удивляюсь, видя, как сильно
изменился его образ, что я сегодня лишь с трудом могу увидеть того
авантюриста, что мне всегда так нравился. Остался человек чести,
труженик, писатель неподражаемой элегантности, который пожертвовал
всем, чтобы жить и писать, чтобы быть человеком, человеком «на
высоте». «Есть вещи, которым нельзя выучиться быстро, – писал он в
1932 году в книге «Смерть после полудня», – и в таких случаях мы
дорого платим за ученье, потому что время – единственное наше
достояние. Это самые простые вещи, и на познание их уходит вся жизнь,
а поэтому те крупицы нового, которые каждый человек добывает из
жизни, драгоценны, и это единственное наследство, которое остается
после него».
Многие из его друзей и даже те, кто его не знал, называли его «Папой».
Этот термин я не хочу использовать здесь, чтобы избежать ложной
фамильярности, а еще, чтобы положить конец этой книге. Я просто
понял, что Эрнеста Хемингуэя мне будет не хватать, до такой степени
его голос стал мне близок, став почти отеческим. Этот голос с его
ритмом, его особым тембром – я любил его; все время или почти год, что

я его слышал. И для меня Эрнест умер только что, и каким бы
удивительным это ни показалось, его смерть создала большую пустоту.
По следам Хемингуэя
Хронология Основные даты
1899
21 июля. Рождение в Оук-Парке, пригороде Чикаго (штат Иллинойс,
США), Эрнеста Хемингуэя. Его отец – Кларенс Хемингуэй; мать – Грейс
Хемингуэй, урожденная Холл.
1916
Январь. Выход первой статьи Хемингуэя, опубликованной в школьной
газете.
Февраль. Его первый рассказ «Суд Маниту» опубликован в школьном
журнале.
1917
Июнь. Хемингуэй оканчивает школу в Оук-Парке.
Октябрь. Уезжает в Канзас-Сити, где начинает работать репортером в
газете «Стар».
1918
Хемингуэй вступает в транспортный корпус Американского Красного
Креста.
23 мая. Отправляется в Европу, в Италию, на итало-австрийский фронт.
8 июля. Ранение в обе ноги осколками снаряда. После этого он три
месяца лежит в госпитале в Милане.
Август. Знакомство и роман с Агнес фон Куровски.
1919
21 января. Хемингуэй героем возвращается в США.
1920
20 февраля. Хемингуэй переезжает в Торонто (Канада), чтобы снова
вернуться к журналистике. Его новый работодатель – газета «Торонто
Стар».

Декабрь. Переезд в Чикаго, где он становится редактором в журнале
«Содружество кооператоров».
1921
3 сентября. Хемингуэй женится в первый раз – на Элизабет Хедли
Ричардсон.
22 декабря. Они переезжают в Париж, откуда Хемингуэй продолжает
писать репортажи для «Торонто Стар».
1922
8 марта. Хемингуэй знакомится в Париже с Гертрудой Стайн.
25 сентября. Отправляется на Ближний Восток, к театру греко-турецких
военных действий.
Ноябрь
–
декабрь. Работает
на
Лозаннской
международной
конференции.
1923
Январь. В журнале «Поэтри» публикуются шесть стихотворений
Хемингуэя.
Март. Журнал «Литл Ревью» печатает шесть прозаических миниатюр
Хемингуэя.
Август. В парижском издательстве МакЭлмона выходит первая книга
Хемингуэя – «Три истории и десять поэм».
Сентябрь. Возвращение в Торонто.
10 октября. Рождение в Торонто первого сына Хемингуэя – Джона
Хедли («Джека»).
Декабрь. Хемингуэй прекращает работу с «Дейли Стар» и возвращается
в Париж.
1925
Май. В Париже Хемингуэй знакомится со Скоттом Фицджеральдом.
Июль. Первая поездка в Испанию на корриду. Начало работы над
романом «И восходит солнце».

Октябрь. В Нью-Йорке в издательстве «Бони и Ливрайт» выходит книга
рассказов Хемингуэя «В наше время».
1926
28 мая. В нью-йоркском издательстве «Скрибнер’с» выходит повесть
Хемингуэя «Вешние воды» (далее Хемингуэй сотрудничает только с
этим издательством).
22 октября. В том же издательстве выходит первый роман Хемингуэя «И
восходит солнце».
1927
10 мая. Хемингуэй женится во второй раз – на Полине Пфайффер, с
которой он познакомился двумя годами раньше.
14 октября. В Нью-Йорке выходит его новая книга рассказов «Мужчины
без женщин».
1928
7 апреля. Хемингуэй возвращается в США, где начинает работать над
романом «Прощай, оружие».
27 июня. Рождение в Канзас-Сити второго сына – Патрика.
6 декабря. Кончает самоубийством отец Хемингуэя.
1929
Апрель. Приезд в Париж.
27 сентября. Выходит в свет роман «Прощай, оружие».
1930
2 февраля. Хемингуэй приезжает в поселок Ки-Уэст во Флориде, где
занимается ловлей крупной морской рыбы, выезжая для этого на
Багамские острова и к берегам Кубы.
1 ноября. Хемингуэй попадает в автомобильную катастрофу.
21 декабря. Выходит из госпиталя.
1931
Январь. Покупка дома в Ки-Уэсте.

Лето. Поездка во Францию и Испанию.
12 ноября. Рождение в Канзас-Сити третьего сына – Грегори.
1932
23 сентября. Выход в свет книги Хемингуэя «Смерть после полудня».
1933
Октябрь. Выход в свет сборника рассказов «Победитель не получает
ничего».
Ноябрь. Поездка в Африку на сафари.
1934
Январь. Хемингуэй находится в Восточной Африке, охотясь на
крупного зверя. Там, вернувшись с очередного сафари, он заболевает
дизентерией.
1935
Весна – лето. В журнале «Скрибнер’с Мэгэзин» печатается книга
Хемингуэя «Зеленые холмы Африки».
25 октября. Она выходит отдельным изданием.
1936
Август. В «Эсквайре» выходит в свет рассказ Хемингуэя «Снега
Килиманджаро».
Сентябрь. В журнале «Космополитен» выходит рассказ «Недолгое
счастье Фрэнсиса Макомбера».
1937
Март – май. Хемингуэй находится в Испании, откуда пишет репортажи
о Гражданской войне, участвует в съемках фильма «Испанская земля».
4 июня. Хемингуэй выступает на Съезде американских писателей с
антифашистской речью «Писатель и война».
Лето. Заканчивает роман «Иметь и не иметь».
Август. Возвращается в Испанию, пишет там пьесу «Пятая колонна».
Октябрь. Роман «Иметь и не иметь» выходит в свет.

1938
В течение года Хемингуэй дважды уезжает в Испанию, бывает на
передовой.
Октябрь. Выход в свет сборника Хемингуэя «Пятая колонна и первые 49
рассказов».
1939
1 апреля. Режим Франко установил контроль над всей территорией
Испании. Объявление об окончании Гражданской войны в Испании.
После этого Хемингуэй начинает работать над романом об испанской
войне. Он покупает неподалеку от Гаваны усадьбу Финка-Вихия,
которая на многие годы становится его домом.
26 декабря. Хемингуэй расстается с Полиной и начинает жить с Мартой
Геллхорн.
1940
Октябрь. Выходит в свет роман «По ком звонит колокол».
21 ноября. Хемингуэй женится в третий раз – на Марте Геллхорн.
1941
Январь. Поездка Хемингуэя с женой в Китай. Потом он отправляется в
Балтимор, где на местной судоверфи покупает большой морской катер,
дав ему название «Пилар». Он перегоняет судно на Кубу и занимается
там морской рыбалкой до 7 декабря, то есть до нападения Японии на
американскую военно-морскую базу Пёрл-Харбор.
1942–1943
Хемингуэй на своем катере «Пилар» охотится за немецкими подводными
лодками в Карибском море.
1944
17 мая. Хемингуэй приезжает в Лондон корреспондентом американского
журнала «Колльерс».
25 мая. Хемингуэй попадает в автомобильную катастрофу и оказывается
в госпитале Сен-Джордж в Лондоне. Затем он участвует в боевых
полетах бомбардировщиков над Германией и оккупированной Францией,
участвует в высадке союзных войск в Нормандии.

Август. Во главе группы французских партизан принимает участие в
боях за освобождение Парижа, в дальнейшем выезжает на фронт в
Бельгию и Эльзас, участвует в прорыве «линии Зигфрида».
1945
8 марта. Хемингуэй возвращается в Нью-Йорк.
21 декабря. Развод Хемингуэя и Марты Геллхорн.
1946
14 марта. Хемингуэй женится в четвертый раз – на Мэри Уэлш.
1948
Лето. Первые проявления психического заболевания.
Сентябрь. Поездка с женой в Италию. Знакомство с Адрианой Иванчич.
1949
Весна. Хемингуэй живет в Венеции. После несчастного случая на охоте
он заболевает тяжелой септической болезнью глаз, угрожающей потерей
зрения.
1950
Февраль – июнь. В журнале «Космополитен» печатается роман
Хемингуэя «За рекой, в тени деревьев».
7 сентября. Роман выходит отдельным изданием.
1951
28 июня. Смерть матери Хемингуэя.
1 октября. Смерть Полины Пфайффер, второй жены Хемингуэя.
1952
8 сентября. Повесть Хемингуэя «Старик и море» публикуется в журнале
«Лайф» и выходит отдельным изданием. Хемингуэю присуждается
Пулитцеровская премия.
1953
Лето. Хемингуэй впервые после окончания Гражданской войны едет в
Испанию. Потом он отправляется в Африку на сафари.

1954
Январь. Хемингуэй с женой дважды попадают в Африке в авиационные
катастрофы.
28 октября. Хемингуэй получает Нобелевскую премию по литературе за
1954 год.
1955
Хемингуэй принимает участие в съемках фильма «Старик и море» на
Кубе.
1958
Хемингуэй на Кубе начинает работать над автобиографической книгой о
Париже 20-х годов.
Август. Он уезжает работать на запад США, в городок Кетчум.
1959
Лето. Хемингуэй находится в Испании, наблюдая за состязанием двух
главных испанских матадоров.
8 октября. Хемингуэй возвращается в Нью-Йорк.
Осень. Покупка дома в Кетчуме (штат Айдахо). Работа там над книгой
«Опасное лето».
1960
Январь – май. Хемингуэй живет на Кубе.
Сентябрь – октябрь. Он живет в Испании, потом его физическое
состояние резко ухудшается, появляются признаки психической
депрессии.
Сентябрь. В журнале «Лайф» печатаются отрывки из книги «Опасное
лето».
15 ноября. Хемингуэй с женой переезжают в Кетчум.
30 ноября. Хемингуэя кладут на лечение в клинику Майо в Рочестере.
1961
Январь. Хемингуэй возвращается в Кетчум.

25 апреля. Его опять кладут в клинику Майо.
2 июля. На следующий день после возвращения в Кетчум Хемингуэй
кончает с собой выстрелом в лоб из охотничей двустволки.
Основные произведения Хемингуэя
Романы и повести:
Вешние воды (The Torrents of Spring)
Книга вышла в свет в 1926 году. Перевод на русский язык – Ирина
Доронина.
И восходит солнце (The Sun Also Rises)
Книга вышла в свет в 1926 году. Перевод на русский язык – Вера
Топер. В 1957 году книга была экранизирована (режиссер Генри Кинг).
В 1971 году по книге поставлен телеспектакль Сергея Юрского в
исполнении актеров БДТ им. Товстоногова и при участии Михаила
Барышникова.
Прощай, оружие (A Farewell to Arms)
Книга вышла в свет в 1929 году. Перевод на русский язык – Евгения
Калашникова. Книга трижды экранизировалась: в частности, фильм 1932
года (режиссер Фрэнк Борзейги) имел четыре номинации на «Оскара». В
1970 году по книге поставлен фильм-спектакль (режиссер Александр
Белинский).
Зеленые холмы Африки (Green Hills of Africa)
Книга вышла в свет в 1935 году. Перевод на русский язык – Наталия
Волжина и Виктор Хинкис.
Снега Килиманджаро (The Snows of Kilimanjaro)
Книга вышла в свет в 1936 году. Перевод на русский язык – Наталия
Волжина.

Иметь и не иметь (To Have and Have Not)
Книга вышла в свет в 1937 году. Перевод на русский язык – Евгения
Калашникова. Книга трижды экранизировалась в Голливуде – в 1944,
1950 и 1958 годах.
По ком звонит колокол (For Whom the Bell Tolls)
Книга вышла в свет в 1940 году. Занимает 8-е место в списке «100 книг
века» по версии «Le Monde».
Перевод на русский язык – Евгении Калашниковой. В 1943 году по книге
был снят фильм (режиссер Сэм Вуд) с Ингрид Бергман и Гэри Купером в
главных ролях. Фильм был номинирован Американской киноакадемией в
девяти категориях, однако «Оскар» получила только греческая актриса
Катина Паксино как «Лучшая актриса второго плана» за образ
республиканки Пилар.
За рекой, в тени деревьев (Across the River and Into the Trees)
Книга вышла в свет в 1950 году. Перевод на русский язык – Елена
Голышева и Борис Изаков.
Старик и море (The Old Man and the Sea)
Книга вышла в свет в 1952 году. За нее Хемингуэй в 1953 году получил
Пулитцеровскую премию. Она же повлияла на то, что в 1954 году
Хемингуэй получил Нобелевскую премию по литературе. Перевод на
русский язык – Елена Голышева и Борис Изаков. В 2000 году
анимационный фильм «Старик и море» ярославского режиссера
Александра Петрова был удостоен «Оскара».
Опасное лето (The Dangerous Summer)
Книга вышла в свет в 1960 году. Перевод на русский язык – Евгения
Калашникова и Вера Топер.

Лев мисс Мэри (Miss Mary’s Lion)
Книга вышла в свет в 1961 году. Перевод на русский язык – Виктор
Вебер.
Острова в океане (Islands in the Stream)
Книга, написанная Хемингуэем в 1950–1951 гг., но отредактированная и
опубликованная его вдовой Мэри Уэлш уже после его смерти в 1970
году. Перевод на русский язык – Наталия Волжина и Евгения
Калашникова. В 1977 году по книге был поставлен фильм (режиссер
Франклин Шеффнер), а в 1978 году был сделан телеспектакль
(постановка Анатолия Эфроса), в нем сыграли Михаил Ульянов,
Людмила Гурченко, Станислав Любшин, Алексей Петренко, Олег Даль и
Валентин Гафт.
Райский сад (The Garden of Eden)
Книга вышла в свет в 1986 году. Это вторая посмертно выпущенная
книга Хемингуэя, а писать ее он начал в 1946 году, и над рукописью он
работал в течение следующих 15 лет. В 1988 году эта книга вышла на
русском языке в переводе Виктора Погостина (с сокращениями), и
только в 1991 году была осуществлена ее публикация без купюр
(перевод Г. Весниной).
Проблеск истины (True at First Light)
Книга вышла в свет в 1999 году. Сам Хемингуэй не успел ее закончить, и
к печати книгу подготовил его сын Патрик. Перевод на русский язык –
Никита Красников.
Сборники:
1923: Три истории и десять поэм (Three Stories and Ten Poems)
1925: В наше время (In Our Time)
1927: Мужчины без женщин (Men Without Women)
1933: Победитель не получает ничего (Winner Take Nothing)

1938: Пятая колонна и первые 49 рассказов (The Fifth Column and the
First Forty-Nine Stories)
1969: Пятая колонна и четыре рассказа о Гражданской войне в
Испании (The Fifth Column and Four Stories of the Spanish Civil War)
1972: Рассказы о Нике Адамсе (The Nick Adams Stories)
1987: Короткие рассказы Эрнеста Хемингуэя (The Short Stories of
Ernest Hemingway)
1995: Эрнест Хемингуэй: Собрание сочинений (The Complete Short
Stories of Ernest Hemingway)
Рассказы:
О писательстве (On Writing)
Вышел в свет в 1924 году. Перевод на русский язык – Абель Старцев.
Индейский поселок (Indian Camp)
Вышел в свет в 1925 году. Перевод на русский язык – Ольга Холмская.
Боец (The Battler)
Вышел в свет в 1925 году. Перевод на русский язык – В . Вебер (под
названием «Боец»), Е. Романова (под названием «Чемпион»).
Доктор и его жена (The Doctor and the Doctor’s Wife)
Вышел в свет в 1925 году. Перевод на русский язык – Наталия Волжина.
На Биг-Ривер (Big Two-Hearted River)
Вышел в свет в 1925 году. Перевод на русский язык – Ольга Холмская.
Непобежденный (The Undefeated)

Вышел в свет в 1927 году. Перевод на русский язык – Вера Топер.
В чужой стране (In Another Country)
Вышел в свет в 1927 году. Перевод на русский язык – Л . Кислова.
Отцы и дети (Fathers and Sons)
Вышел в свет в 1933 году. Перевод на русский язык – Нина Дарузес.
Недолгое счастье Фрэнсиса Макомбера (The Short Happy Life of
Francis Macomber)
Вышел в свет в 1936 году. Перевод на русский язык – Мария Лорие.
Мотылек и танк (The Butterfly and the Tank)
Вышел в свет в 1938 году. Перевод на русский язык – Иван Кашкин.
День свадьбы (A Wedding Day)
Вышел в свет в 1972 году. Перевод на русский язык – Виктор Вебер.
Последняя хорошая страна (The Last Good Country)
Вышел в свет в 1972 году. Перевод на русский язык – Виктор Вебер.
Документальная проза:
1932: Смерть после полудня (Death in the Afternoon)
Есть несколько переводов этой книги на русский язык: Веры Топер,
Екатерины Доброхотовой-Майковой, Игоря Судакевича и др.
1962: Хемингуэй, дикое время (Hemingway, The Wild Years)

1964: Праздник, который всегда с тобой (A Moveable Feast)
Перевод на русский язык – М . Брук, Л. Петров и Ф. Розенталь.
1970: Эрнест Хемингуэй: Кубинский репортер (Ernest Hemingway: Cub
Reporter)
1981: Эрнест Хемингуэй: Избранные письма (Ernest Hemingway
Selected Letters)
2000: Хемингуэй на рыбалке (Hemingway on Fishing)
Некоторые книги Хемингуэя и о Хемингуэе
Собрание сочинений
(Gallimard, La Pl'eiade, 1966)
Построенное вокруг великих книг Хемингуэя – «Прощай, оружие», «По
ком звонит колокол», «Старик и море», – это издание Роже Асселино
также предлагает многочисленные тексты, включая некоторые ранние
работы, несколько стихотворений, а также его Нобелевскую речь. Книга
очень хорошо документирована, а предисловие издателя весьма
поучительно.
Сборник рассказов
(Gallimard, Quatro, 1999)
Сборник состоит из 78 опубликованных «историй», сгруппированных по
шести основным периодам. Это очень важное издание для понимания
подхода и стилистических поисков Хемингуэя в плане идеала,
сформулированного им в его ранние годы в Париже, – «что нужно
сделать, так это написать одну, но верную фразу». В сборник входят
великолепные рассказы «Снега Килиманджаро», «Недолгое счастье
Фрэнсиса Макомбера», а также очень короткий, но возвышенный рассказ
«Белые слоны». Также в нем есть подборка из 81 письма друзьям,
писателям, издателям и членам его семьи. Выпуск подготовлен
Антуаном Жаккоте.
Эрнест Хемингуэй, избранные письма
(Gallimard, 1986)

Друзьям, членам семьи, писателям, издателям, мировым лидерам и
неизвестным – около шестисот писем, выбранных Бейкером, часто
написанных в спешке и без литературных ухищрений, но они дают
представление о повседневной жизни Хемингуэя, будь то работа,
отношения с другими людьми или отдых.
Папа Хемингуэй
Аарон Хотчнер
(Calmann-L'evy, 1999)
Хотчнер, будучи другом Хемингуэя, оставил нам весьма трогательную
биографию. С конца 1940-х годов и до печального дня 2 июля 1961 года
–
автор, умело сочетая свои личные воспоминания и их разговоры,
словно возрождает писателя. Эта интимная, но при том совсем не
навязчивая книга читается как настоящий роман. Эта книга была
переведена на русский язык и выпущена в 2002 году издательством
«Текст» (перевод с английского Ирины Опимах).
Хемингуэй, история жизни
Карлос Бейкер
(Robert Laffont, 1971)
Профессор литературы в Принстонском университете, Бейкер отдал семь
лет своей жизни написанию этой биографии, наиболее полной на
сегодняшний день. В ней больше фактов, чем личного, и эта книга без
лишних прикрас и увлечений деталями позволяет читателю как бы
прожить день за днем жизнь Хемингуэя. Она идеальна для тех, кто уже
имеет некоторые знания о его жизни и творчестве.
Эрнест Хемингуэй в молодости (т. 1)
Питер Гриффин
(Gallimard, 1989)
Посвященная молодости Хемингуэя, эта насыщенная биография
предлагает психологическое видение ранних лет его жизни и пытается
объяснить его творчество событиями из его детства. Это – весьма

интересная книга для чтения, но при этом не стоит забывать о том, что
сам Эрнест всегда опасался подобного рода интерпретаций.
Хемингуэй на Кубе
Жерар де Кортанз
(Le Ch^ene, 1997)
Книга рассказывает о жизни в Финке, не забывая о «Пилар» и
«Флоридите». Ее автор блестяще воссоздает обстановку кубинского
этапа жизни Хемингуэя. Это – история встречи писателя со страной,
которую он, без сомнения, любил больше всего.
Защита титула
Мэттью Дж. Брукколи
(Belfond, 1992)
Эта подборка статей и интервью показывает весьма неоднозначные
отношения Хемингуэя со средствами массовой информации. Она
демонстрирует, как писатель, чтобы защитить свою частную жизнь и
свою работу, не побоялся создать себе легенду, одинаково опасную и
эффективную.
Хемингуэй и подводные лодки
Терри Морт
(Editions Economica, 2012)
Бывший студент Бейкера в Принстонском университете, Морт
рассказывает о малоизвестном периоде в жизни Хемингуэя: о его охоте
на немецкие подводные лодки у берегов Кубы во время Второй мировой
войны. Книга проливает свет на его деятельность и отношения с ФБР.
Шекспир и Компания
Cильвия Бич

(Mercure де France, 1962)
Скотт Фицджеральд, Гертруда Стайн, Джеймс Джойс, Эзра Паунд и,
конечно же, Хемингуэй... Эта книга, как портретная галерея,
представляет и показывает как бы изнутри Париж, который Эрнест и
Хедли узнали в 1920-х годах: это был очень яркий период, полный
невероятной энергии.
Хемингуэй, жизнь и прочее
Борис Вейдовски и Мариэль Хемингуэй
(Michel Lafon, 2011)
Задуманная как семейный альбом, эта красивая книга предлагает
прекрасный выбор фотографий писателя.
Ружья Хемингуэя. Спортивное оружие Эрнеста Хемингуэя
Сильвио Калаби, Стив Хелсли и Роджер Сангер
(Down East Books, 2010)
Эта книга культивирует миф о великом охотнике.
Вселенная Хемингуэя
Грейс Хемингуэй
(1872–1951)
Культурная
представительница буржуазии
с
художественными
устремлениями, Грейс была, вероятно, единственной женщиной в жизни
Хемингуэя, которая не признавала его талант. Хуже того, она даже
осудила аморальность своего сына и его творчества. Их отношения
были, мягко говоря, напряженными, оправдывая прозвище «сука»,
которое Эрнест дал ей. Считая ее в определенной степени ответственной
за самоубийство отца, он даже не пришел на ее похороны.
Хедли Ричардсон
(1891–1979)

Несмотря на почти десять лет разницы в возрасте, Эрнест и Хедли
поженились в сентябре 1921 года. Три месяца спустя молодая пара
переехала в Париж, где они жили до 1928 года. Хедли была первой
женщиной Хемингуэя, той, которая находилась рядом во время его
литературного дебюта и наблюдала успех и славу своего мужа.
Гертруда Стайн
(1874–1946)
Бесспорный наставник Эрнеста во время его пребывания в Париже,
Гертруда
Стайн
в
значительной
степени
способствовала
интеллектуальному становлению молодого писателя. Именно она
познакомила его с живописью, представила его американской
интеллигенции и правила его ранние рукописи. Эрнест и Гертруда часто
посещали друг друга в течение многих лет, прежде чем поссорились из-
за «потерянного
поколения».
Разозлившись,
Хемингуэй потом
произносил резкие слова в ее адрес, доходя до того, что якобы менопауза
вызвала у нее потерю «здравого смысла лесбиянки». Кроме того, он
публично нелестно отзывался о ее внешности.
Дафф Tвисден
(1893–1938)
Британская светская леди весьма легких нравов, леди Твисден произвела
сильное впечатление на молодого Хемингуэя, половое воспитание
которого в 1920-е годы оставляло желать лучшего. Она вдохновила его
на образ Бретт Эшли, скандальной героини романа «И восходит солнце».
Полина Пфайффер
(1895–1961)
Богатая американская наследница, Полина повстречала Эрнеста в
Париже, работая в журнале «Вог». После развода с Хедли Эрнест
женился на ней в мае 1927 года, перейдя для этого в католичество.
Вскоре пара переехала в Ки-Уэст (штат Флорида), где он приобрел
большое имение благодаря щедрости семьи Пфайффер. После более чем
десяти лет жизни вместе Полина и Эрнест развелись – отчасти из-за
неосмотрительности последнего, в частности, в отношениях с Джейн

Мейсон, прообразом Марго из рассказа «Недолгое счастье Фрэнсиса
Макомбера».
Марлен Дитрих
(1901–1992)
Эрнест и Марлен встретились в 1934 году во время трансатлантического
путешествия на борту «Иль-де-Франс». Однажды вечером в столовой
корабля Марлен увидела тринадцать человек за столом и отказалась
сесть.
Эрнест,
который
путешествовал
во
втором
классе,
воспользовавшись щедростью одного друга, предложил ей быть
четырнадцатой. Так они и познакомились. Вопреки слухам, никогда в
течение двадцати семи лет, что продолжались их отношения, они не
вышли за рамки искренней и глубокой дружбы.
Марта Геллхорн
(1908–1998)
Журналист и писатель, Марта была единственной женщиной Хемингуэя,
которую не впечатлил статус ее мужа. Они вместе были военными
корреспондентами в Испании, где у них и началась связь, а затем – на
Дальнем Востоке в 1941 году. Склонная к авантюрам и независимая,
Марта никогда не любила их дом на Кубе и отказывалась подчиняться
капризам Эрнеста, которого она упрекала в отсутствии гигиены и
эгоизме. Этот брак был единственным, по поводу которого он потом
сожалел.
Адриана Иванчич
(1930–1983)
Молодая венецианская аристократка, Адриана позволила Эрнесту
вернуться к работе в конце 1940-х годов и стала прообразом для Ренаты
из книги «За рекой, в тени деревьев», большого венецианского романа
Хемингуэя. Также она сделала первую иллюстрированную обложку для
книги «Старик и море», которую Эрнест написал под ее влиянием. После
двух несчастных браков Адриана повесилась на дереве, на севере от
Рима, в 1983 году.

Мэри Уэлш
(1908–1986)
Четвертая и последняя жена Эрнеста, Мэри встретила его в Лондоне в
1944 году, а менее чем через два года вышла за него замуж в Шайенне
(штат Вайоминг). Эрнест ценил в ней ее талант и миролюбие, ее любовь
к жизни, устойчивость к алкоголю и умение стрелять. Несмотря на их
постоянные ожесточенные споры, их отношения долго противостояли
времени и болезни.
Лукреция дель Феде
(написанная Андреа дель Сарто)
В 1956 году Хемингуэй предложил своему другу Хотчнеру полюбоваться
в музее Прадо в Мадриде на любовь своей жизни: это был портрет
работы Андреа дель Сарто, написанный в 1513 году и изображавший его
жену. Эта женщина со светлой кожей и такими же светлыми волосами,
казалось, буквально покорила Эрнеста. Можно измерить влияние,
которое живопись имела на его жизнь, если вспомнить, что он называл
Мэри, свою четвертую жену, своим «карманным Рубенсом».
Фрэнсис Скотт Фицджеральд
Писатель
Когда Хемингуэй повстречался с Фицджеральдом в первый раз, тот уже
был известным автором, особенно после публикации романа «Великий
Гэтсби». Искренняя дружба, связавшая этих двух людей, была в меньшей
степени основана на природный симпатии, а в большей – на общих
литературных вкусах, однако это не помешало общению, которое порой
напоминало
общение
мальчиков-одноклассников.
Раздраженный
замечанием жены Зельды о размере своего пениса, Скотт рассказал об
этом Эрнесту, и тот, чтобы успокоить его, отвел его в ближайший
туалет, где два писателя сравнили свои атрибуты. Видя, что его друг еще
не переубежден, Эрнест организовал ему визит в отдел греческих
древностей Лувра, где Фицджеральд, увидев, что обеспечен гораздо
лучше, чем Аполлон, вновь обрел уверенность в себе.

Филип Персиваль
Охотник
Знаменитый белый охотник Восточной Африки, сопровождавший в свое
время самого Теодора Рузвельта, был гидом Эрнеста во время сафари в
1933 и 1953 гг. Дружба между этими двумя мужчинами, основанная на
общей этике охоты, была непосредственной и взаимной. Эрнест
позаимствовал ряд черт Персиваля, создавая персонаж для книги
«Зеленые холмы Африки», а также образ Роберта Уилсона в рассказе
«Недолгое счастье Фрэнсиса Макомбера».
Антонио Ордоньес
Тореро
Сын тореадора Каэтано Ордоньеса, прозванного «Эль-Ниньо-де-ла-
Пальма», Антонио был также родственником Луиса Мигеля Домингина,
с которым он столкнулся во время знаменитой mano a mano [96] летом
1959 года, о которой Хемингуэй рассказал в книге «Опасное
лето». Эрнест восхищался искусством этого тореадора классического
стиля, его пониманием чести и элегантностью перед лицом опасности.
Джо Рассел
Рыбак / бармен
Старый контрабандист Джо Рассел держал бар «Неряха Джо» в Ки-
Уэсте, который быстро стал родным для Хемингуэя и в котором он стал
потом совладельцем. Это именно Джо Рассел вдохновил Эрнеста на
крупную рыбалку в начале 1930-х годов, отвезя его на «Аните»
к берегам Кубы. Прототип Гарри Моргана в романе «Иметь и не иметь»,
он глубоко поразил Эрнеста, который в момент его смерти в 1941 году
потерял одиного из своих самых близких друзей.
Чарльз Т. «Бак» Лэнхэм
Пехотный генерал
Окончив Вест-Пойнт в 1924 году, «Бак» Лэнхэм отличился в
многочисленных боях во время Второй мировой войны, особенно во
время наступления в Нормандии или в сражении за лес Хюртген. Сделав

его прототипом полковника Кантуэлла, любившего Ренату в книге «За
рекой, в тени деревьев», Эрнест описал его как храброго человека и
величайшего военного стратега из тех, кого он когда-либо знал.
Гэри «Купс» Купер
Актер
Несмотря на презрение, которое он демонстрировал в отношении
киноиндустрии, Эрнест нашел среди актеров Голливуда несколько своих
лучших друзей, например Марлен Дитрих и Ингрид Бергман. Но именно
Гэри Купер по прозвищу «Купс» был ему, пожалуй, ближе всех. Сыграв
в фильмах «Прощай, оружие» (1932) и «По ком звонит колокол» (1943),
Гэри Купер регулярно сопровождал Хемингуэя на охоте и часто
приезжал к нему в различные его владения. Его смерть от рака в мае
1961 года глубоко поразила Эрнеста, и он покончил жизнь
самоубийством менее чем через два месяца после этого.
30–06 Спрингфилд
Это ружье было куплено в 1930 году, и оно стало для Эрнеста
«винтовкой, наиболее чудесно изготовленной, законченной и простой из
того, что [он] когда-либо видел». Он тренировался с ней в Вайоминге,
охотясь на гризли, а потом взял ее с собой на африканское сафари 1933
года. «Спрингфилд» также использовал герой его рассказа «Недолгое
счастье Фрэнсиса Макомбера». Хемингуэй в жизни имел много разного
огнестрельного оружия, среди которого отметим «Беретту S3», два
автоматических «Браунинга 5S», пару вертикальных двустволок
«Меркель», пистолет-пулемет Томпсона и «Винчестер Модель 61».
Сын Бальзака
Это название художник Уальдо Пирс дал портрету, написанному им с
Хемингуэя, который долгое время висел в его доме в Финке. Он
представил Эрнеста в позе, напоминающей позу Бальзака на картине Луи
Буланже, и эта картина была частью личной коллекции Эрнеста,
включавшей в себя множество полотен, некоторые из которых весьма
дорого стоили. Кроме «Сына Бальзака» в Финке висели картины
«Ферма» Миро, одна картина Жоржа Брака, не менее пяти картин Андре
Массона и одна картина Пауля Клее, купленная в 1927 году на часть
гонорара за продажу авторских прав на книгу «Прощай, оружие».

Фетиши и брелоки
Эрнест редко выходил без талисмана в кармане: классической лапки
кролика, конского каштана или простого камешка, и любой предмет тут
годился! Различные туристические сувениры, накопленные на его столе,
казалось, тоже дополняли эту не очень ясную функцию: мешочек,
содержащий зубы какого-нибудь млекопитающего, два неработающих
будильника, ручка без чернил, резные деревянные животные (зебра,
кабан, лев и носорог), вышитый бисером жираф, механический
медведь, повязки ФБР, животные в банках, наполненных формалином
(летучая мышь, лягушка, ящерицы)... не говоря уже о его коллекции
ножей или охотничьих трофеях на стенах. Признавая фетишистский
аспект всех этих предметов, Эрнест всегда отказывался объяснить их
происхождение и смысл журналистам, которые постоянно спрашивали
его об этом.
Кепка для гольфа
Принятая в 1930-е годы, эта кепка из ткани или целлулоида
сомнительной элегантности являлась неотъемлемой частью имиджа
Эрнеста и его гардероба. Он носил ее по любому поводу, будь то
рыбалка или писательство, и даже в постели, как свидетельствуют те,
кто посещал его в его номере в Гритти в Венеции.
«С нами Бог»
На Кубе одежда Эрнеста сводилась в основном к минимуму: белая
футболка, как можно более широкая, брюки цвета хаки или шорты,
испачканные акульей кровью, коричневые мокасины (без носков) или
кроссовки. Эрнест был особенно привязан к своему кожаному ремню с
пряжкой, на которой можно было прочесть слова «Gott Mit Uns» (С нами
Бог), привезенному с войны и являвшемуся завершающей точкой его
стиля одежды, отличавшегося рядом особенностей.
Дробовик «Босс» 12-го калибра
Хоть сомнения до сих пор и существуют по данному вопросу, но «Босс»,
конечно же, – это оружие, которым 2 июля 1961 года Эрнест Хемингуэй
покончил жизнь самоубийством в своем доме в Кетчуме (штат Айдахо).
Согласно книге «Ружья Хемингуэя», оружие было впоследствии отдано

сварщику, который сломал его приклад и разрезал металлические части
паяльной лампой, а потом похоронил все это в поле.
Будучи любителем бокса, охотно ввязывающийся в драки и всегда
готовый показать свое мужское превосходство, Хемингуэй с трудом
удерживал свои кулаки, ибо «когда приходит время биться, будь то в
баре или на войне, единственное, что нужно сделать, это ударить своего
противника первым и бить его так сильно, как только можно». Вот
некоторые из его вспышек:
1922 – Товарищеский бой с писателем Льюисом Галантьером. Пока
Льюис снимал свои очки, Эрнест ударил его в лицо и сломал их.
1922 – Псевдотоварищеский бой c Джорджем Уорд Прайсом,
журналистом
лондонской
«Дейли Мейл».
Причина:
никакой.
Официальная причина: Хемингуэй не выносил «типов с моноклями».
Результат: журналист остался с разбитыми в кровь носом и губами.
1924 – Трепка, устроенная Полу Фишеру, архитектору. Причина: зависть
просто-напросто. Результат: однозначный.
1934 – Трепка, устроенная Бобу MакЭлмону, писателю. Причина:
МакЭлмон был источником слухов о гомосексуальности Эрнеста и его
второй жены Полины. Результат: ссора на всю жизнь.
1934 – Драка с Джозефом Кнаппом, издателем, в Бимини. Причина:
никакой. Результат: песня «Большой крепыш», сочиненная в честь
Эрнеста черным оркестром из Ки-Уэста.
1936 – Товарищеский бой с Уоллесом Стивенсом, поэтом. Причина:
тренировка. Результат: синяк под глазом и опухшее лицо соперника
Эрнеста.
1937 – Сведение счетов с Максом Истменом, критиком. Причина:
сомнительные инсинуации по поводу сексуальных качеств и волосяного
покрова Эрнеста. Результат: сломанный стол и полупоражение
Хемингуэя, очутившегося на полу, но гордого тем, что у него больше
волос на теле, чем у его оппонента.
1945 – Дуэль на пистолетах с поляком, механиком судна. Причина: он
назвал Хемингуэя «буржуазной капиталистической свиньей». Результат:
никакого. На следующий день Эрнест, будучи слишком пьяным, еще
спал.

1948 – Сведение счетов с Хью Кейси, игроком команды «Догжерс».
Причина: разные взгляды на искусство бейсбола. Результат: страшная
усталость. Матч продолжался до 3 часов утра.
Насмешливый, грубый, а порой и просто злобный, Эрнест ссорился со
многими из своих «коллег», используя для этого язык, который не
поняло бы жюри Нобелевской премии. Вот лишь небольшая подборка.
О Бобе МакЭлмоне:
«МакЭлмон – это сукин сын с мозгом, похожим на вросший ноготь. Я
защищал этот потрепанный обрезок пальца в течение трех лет от всего
мира, но теперь все кончено».
О Гертруде Стайн:
«Гертруда Стайн была женщиной очень хорошей, пока она
профессионально и патриотически тупо не лишилась здравого смысла
лесбиянки из-за старой доброй менопаузы. До этого она была весьма
умной. Потом же стала лично себя принимать слишком всерьез,
серьезнее, чем свою работу».
«После менопаузы она потеряла всякое чувство вкуса. Это было
действительно экстраординарное явление. Она вдруг стала не в
состоянии увидеть разницу между красивой картиной и плохой
картиной, между хорошим писателем и плохим писателем, все это
исчезло у нее в один миг».
«Мне очень нравилась Гертруда Стайн, и Бог свидетель, я был предан
ей, пока она не ткнула меня в лицо с десяток раз [...] Меня никогда не
колыхало, что она делает в постели или вне ее; она мне чертовски
нравилась и я ей тоже. Но когда наступила менопауза, она стала ужасно
патриотичной в вопросах секса. На первой стадии никто не был хорош,
если не рассуждал, как она. На второй стадии, всякий, рассуждавший,
как она, считался хорошим. На третьей стадии всякий мало-мальски
приличный человек обязан был рассуждать, как она».
О Генри Джеймсе:
«У Генри Джеймса вам, я думаю, понравится «Мадам де Мов». Это
очень короткая история. Есть еще несколько хороших. Но большая часть
того, что он написал, полно снобизма и написано с трудом».
О Томе Вулфе:

«Том Вулф был автором одной книги и гигантом с мозгом и кишками
трех мышей».
О Фрэнсисе Скотте Фицджеральде:
«Я никогда не имел ни малейшего уважения к нему, разве что к его
великому и великолепному таланту, который он пустил на ветер».
О Томасе Стернзе Элиоте:
«Чертовски хороший поэт и справедливый критик, но как человек он
может лизать мне задницу».
О Джеймсе Джонсе:
«Для меня он очень талантливый мерзавец, и его книга сильно навредит
нашей стране. Мне, вероятно, следует перечитать ее, чтобы ответить
более обстоятельно. Но мне не нужно есть целую тарелку очистков,
чтобы узнать, что это очистки; или сосать фурункул, чтобы узнать, что
это фурункул; или плавать в реке соплей, чтобы узнать, что это сопли. Я
надеюсь, что он убьет сам себя, если это не навредит продажам. Если вы
организуете для него литературное чаепитие, вы можете попросить его
опорожнить ведро соплей, а затем сосать гной из пальца мертвого
негра».
О Джозефе МакКарти:
«Вы нагадили ряду налогоплательщиков, и это письмо призывает вас
уладить это дело. Вы можете прийти сюда, чтобы биться бесплатно, без
какой-либо рекламы, со старым парнем, вроде меня, думающим, что вы –
сволочь. Сенатор, этот парень был бы счастлив навалять вам, как вы еще
никогда не получали. Это могло бы быть полезно для вас, и это,
несомненно, будет поучительно».
Смерть после полудня
Ритц / Париж
Ингредиенты: 15 мл абсента, 120 мл шампанского.
Приготовление: Налейте абсент в фужер и добавьте шампанское.
Подавать после удара, затем, как советовал Эрнест, выпейте от трех до
пяти таких коктейлей... но медленно.

История: Изобретенный в 1930 году в Париже Хемингуэем, коктей ль
«Смерть после полудня» называется в честь его книги о корриде.
Считаясь «декадентским» коктейлем, он является и одним из самых
сильных.
Кровавая Мэри
Бар «Гарри» / Париж
Ингредиенты: 40 мл водки, 120 мл томатного сока, 5 мл лимонного сока
и 5 мл ворчестерширского соуса, 2 капли табаско, сельдерей, соль,
перец.
Приготовление: Смешать все ингредиенты в блендере с несколькими
кусочками льда (внимание, смесь должна охладиться, но лед не должен
растаять), вылить в стеклянный стакан, затем добавить сельдерей, соль и
перец по вкусу. Украсить стебельком сельдерея.
История: Имя Хемингуэя иногда ассоциируется с этим коктейлем,
потому что он, похоже, боялся гнева своей четвертой жены Мэри, когда
та видела, что он вернулся домой пьяным. Чтобы избежать запаха
алкоголя, Эрнест попросил Бертена, бармена в «Ритце», чтобы тот
подготовил ему «тайный» коктейль. Но эта история является лишь одной
из многих легенд, связанных с писателем. По правде говоря, «Кровавая
Мэри» была изобретена в 1921 году в баре «Гарри» (теперь он
называется «Нью-Йорк Бар») в Париже, и его название скорее всего
происходит от Марии Тюдор, королевы Англии.
Беллини
Бар «Гарри» / Венеция
Ингредиенты: 40 мл пюре белого персика, 5 мл сиропа из сахарного
тростника, просекко.
Приготовление: Смешать пюре персика и сироп тростникового сахара,
потом оставить на два часа в холодильнике. Налить в стакан и долить
просекко. Аккуратно перемешать и подать на стол.
История: Созданный в 1948 году в баре «Гарри» в Венеции маэстро
Джузеппе Чиприани, коктейль «Беллини» был назван в честь художника
Джованни Беллини. Его пил в огромных количествах Хемингуэй и его
персонаж, полковник Кантуэлл из романа «За рекой, в тени деревьев».

«Беллини», по мнению любителей, – это лучший коктейль на базе
шампанского... хотя он его и не содержит.
Папа Дабл
Бар «Флоридита» / Гавана
Ингредиенты: 60 мл кубинского рома, сок зеленого лайма, 2 чайных
ложки грейпфрутового сока, 1/2 чайной ложки мараскина.
Приготовление: Смешать все ингредиенты в блендере с колотым льдом и
подавать после удара в чашке. Его можно украсить веточкой мяты (но
Эрнест обходился без этого).
История: Изобретенный Хемингуэем во «Флоридите» в Гаване, «Папа
Дабл» на самом деле является лишь вариацией дайкири без сахара с
добавлением сока грейпфрута. Его также называют «Хемингуэй
Специальный» или «Дайкири Хемингуэя», этот напиток стал культовым
во «Флоридите».
Остатки винного погреба
Повсюду в мире
В дополнение к этим четырем известным коктейлям Хемингуэй также
оценил прелесть классического «Виски-Сауэр» или силу сухого мартини,
которые он заказывал двойными и в как можно более сухом варианте.
Однако его потребление алкоголя далеко не ограничивалось коктейлями,
и была известна его страсть к пиву, вину (в основном итальянскому и
французскому), водке, джину, виски, рому и шампанскому (с особой
любовью он относился к марке «Рёдерер Брют» 1942 года).
Обманы
Будучи талантливым
обманщиком,
Хемингуэй
совершил ряд
фальсификаций, которые помогли ему создать себе репутацию
патологического лжеца. Вот три из наиболее известных:
Якобы он покорил знаменитую шпионку Мату Хари во время своего
первого пребывания в Италии (на самом деле Хемингуэй приехал туда в
1918 году, а его так называемая жертва была расстреляна в Венсенском
замке в 1917 году...);
Якобы он голыми руками выставил льва за дверь бара «Гарри» в Париже;

Якобы он был
в
звании
полковника активным участником
Сопротивления во время Второй мировой войны.
Аварии и ранения
Человек действия, Эрнест пережил не менее тридцати серьезных
происшествий за время его жизни, в том числе пять автомобильных
аварий и две авиационных. Вот неполный список его ранений:
• 227 осколочных ранений в бою в Фоссальта-ди-Пьяве, Италия;
Икры ног, пробитые пистолетной пулей в Бимини в 1935 году
(первоначально предназначенная для акулы, пуля срикошетила о борт
лодки и попала Эрнесту в ноги);
Не менее 57 швов после автокатастрофы с Робертом Капа в 1944 году
(его голова прошла через лобовое стекло);
Переломы черепа и таза; сдвинутые позвонки; повреждения печени,
почек и селезенки после авиакатастрофы 1954 года;
Многократные отрывы миндалин, крючок, впившийся в спину, ожоги,
разрывы связок, перелом носа и царапины, которые оставил лев...
Коты и кошки
В дополнение к сове, которую он приручил, и его собаке Блэк Догу
Хемингуэй имел невероятное количество котов и кошек (от тридцати до
шестидесяти, по разным данным), и они в Финке колонизировали всю
башню, первоначально построенную для того, чтобы быть его рабочим
офисом. Среди его самых любимых можно назвать: Буасси д’Англа,
Бешеного Кристиана, Диллинджер, Экстази и Одинокого Брата.
Голливуд
Хотя Эрнест никогда и не ценил Голливуд, его романы и рассказы были
экранизированы почти тридцать раз, начиная с 1933 года, как в кино, так
и на телевидении. Помимо «Киллеров» (1947) с Бертом Ланкастером и
Авой Гарднер, Хемингуэй считал все экранизации его произведений
«фиаско или полуфиаско», в том числе и фильм «Старик и море», для
которого за отсутствиеем рыбы-меча на студии сделали резиновую рыбу,
которая напоминала Эрнесту гигантский презерватив.

«Клозери-де-Лила»
Париж
Настоящее парижское заведение, бар «Клозери-де-Лила» был в 1920-х
годах одним из любимейших адресов Хемингуэя, который регулярно там
работал. Расположенный в восточной части бульвара Монпарнас, бар
был относительно спокойным в сравнении с другими кафе на бульваре,
типа «Ротонды» или «Селекта», откуда Эрнест бежал, ибо там клиентуру
составляли, по его словам, бездельники и экспатрианты, которые,
напившись, вели себя очень шумно.
«Ритц»
Париж
Расположенный на Вандомской площади, «Ритц» неоднократно
принимал Хемингуэя, особенно во время Второй мировой войны. Он
оставался там позже во время каждого из своих визитов в столицу, и
именно там он нашел свои старые записки, забытые в 1927 году, которые
он потом использовал для написания книги «Праздник, который всегда с
тобой». Сегодня «Ритц» включает в себя бар «Хемингуэй», истинный
храм, посвященный великому писателю. Качество обслуживания там
может сравниться только с отличными коктейлями, подаваемыми
лучшим барменом в мире по версии «Форбс Мэгэзин» Колином Филдом,
среди которых выделяется «Смерть после полудня».
«Ботин»
Мадрид
Основанный в 1725 году, «Ботин» назван Книгой рекордов Гиннесса
старейшим рестораном из все еще действующих. Хемингуэй часто бывал
там, и он поместил туда сцену из своего первого романа «И восходит
солнце», где «Ботин» описывается как «один из лучших ресторанов в
мире».
«Флоридита»
Гавана

Обязательный адрес, ибо «Флоридита» была практически вторым местом
пребывания Хемингуэя на Кубе. Известное своим «Папа Дабл», это
заведение до сих пор отличается настоящим культом автора книги
«Старик и море», и его бронзовая статуя стоит там именно на том месте,
где он, как правило, сидел, опершись на стойку.
Бар «Гарри»
Венеция
Ставший известным благодаря Хемингуэю и его книге «За рекой, в тени
деревьев», бар «Гарри» процветает еще и из-за своей ни с чем не
сравнимой атмосферы и из-за качества своих коктейлей, в том числе
знаменитого «Беллини». Его владелец также владел «Локандой
Чиприани», очаровательной таверной на острове Торчелло, на севере
Венецианской лагуны, где Хемингуэй бывал несколько раз, в частности с
Мэри Уэлш, чтобы писать и охотиться на водоплавающую птицу.
Самоубийство, похоже, всегда было частью жизни Хемингуэя. Его дед
Эрнест Халл уже совершил попытку. Сначала возмущенный самой идеей
этого акта, который он считал трусливым и эгоистичным, Эрнест кончил
тем, что стал относиться к такому решению все более и более серьезно, а
потом и сам закончил свои дни 2 июля 1961 года при помощи дробовика
12-го калибра. Наследственность или проклятие? Многие люди вокруг
него также совершили подобный акт:
Джеймс Ричардсон-младший, его тесть
Отец его первой жены Хедли покончил жизнь самоубийством в 1903
году.
Кларенс Хемингуэй, его отец
Он покончил с собой при помощи «Смит & Вессона» времен
Гражданской войны в декабре 1928 года. Это оружие будет потом
несколько раз упоминаться в произведениях писателя.
Урсула Хемингуэй Джепсон, его сестра
Умерла от передозировки в октябре 1966 года.

Лестер Хемингуэй, его брат
Застрелился в сентябре 1982 года.
Адриана Иванчич, его любовь
Повесилась в Орбетелло, что к северу от Рима, в марте 1983 года.
Марго Хемингуэй, его внучка
Умерла от передозировки в возрасте 41 года, в июле 1996 года, накануне
годовщины смерти своего деда.
Марта Геллхорн, его третья жена
Умерла от чрезмерной дозы медикаментов в возрасте 89 лет, в Лондоне,
в феврале 1998 года.
ПАМЯТЬ О ХЕМИНГУЭЕ
Могила
Кетчум / Айдахо (CША)
Могила Хемингуэя, длинная серая каменная плита, находится у
подножия Остроконечных гор и, безусловно, является местом, откуда
начинают паломничество в честь великого писателя. Тут можно
поразмышлять над эпитафией, взятой из Екклесиаста: «Род проходит, и
род приходит, а земля пребывает вовеки». Хемингуэй выбрал эти слова в
качестве эпиграфа для своего первого романа «И восходит солнце».
Финка-Вихия
Сан-Франциско де Паула (Куба)
Бывший дом Эрнеста на Кубе еще содержит ряд предметов, которые
принадлежали ему, и в их числе можно назвать лодку «Пилар»,

некоторое оружие и охотничьи трофеи, а также 9000 книг, из которых
20 % аннотированы самим Хемингуэем. Отреставрированный Фондом
Финка-Вихия в 2003 году, этот дом, безусловно, является одним из
самых интересных для посещения мест, связанных с автором повести
«Старик и море».
Дом-музей Эрнеста Хемингуэя
Ки-Уэст / Флорида (США)
Преобразованный в музей, дом Эрнеста в Ки-Уэсте также служит и
залом приемов. Там проводят изысканные бракосочетания, что, конечно,
очень ценится, и это само собой разумеется. Что касается кошек,
которые бродят по этому заведению, то за ними осуществляется
еженедельный, если не ежедневный уход. Это место истинно верно духу
своего знаменитого бывшего владельца. Избегать пуристам...
Конкурс двойников
Ки-Уэст / Флорида (США)
Каждый год в течение более чем тридцати лет, в июле, проходит
большой конкурс двойников Хемингуэя. И город заполняется
мужчинами бородатыми и пузатыми, которые прибывают сюда, чтобы
доказать свое сходство с известной фотографией, сделанной Юсуфом
Каршем в 1957 году. Это еще одно свидетельство невероятного обаяния
этого персонажа, которое и сейчас ощущают люди.
Хемингуэй Лаундж
Голливуд / Калифорния (США)
Владельцы этого ресторана, похоже, гордятся своими стенами,
покрытыми старыми пишущими машинками, которыми, конечно же,
никогда не пользовался сам Хемингуэй. Карта коктейлей тонко
вдохновлена его великими романами. Идеальное место для того, кто,
проезжая по Калифорнии, не имел времени, чтобы посетить Диснейленд.
www.ernesthemingway collection.com

Интернет / Повсюду в мире
Этот сайт предлагает «живую легенду» Хемингуэя в самой простой
манере, покупая псевдовоспоминания, навеянные его стилем жизни.
Если вы являетесь отчаянным противником охоты или если у вас нет
никакого литературного таланта, лучший способ походить на него – это
приобрести лампу в виде ананаса, одеяло из искусственного меха
леопарда или резинового слона. В случае жажды выберите бутылку рома
«Папа’с Пилар», алкоголя, конечно же, «подлинно кубинского».
Следует отметить, что Хемингуэй посетил множество мест, и многие из
них теперь носят его имя. Плюс немало мест названо его именем.
Памятники, статуи, памятные доски:
• дом-музей Хемингуэя (Ernest Hemingway Home & Museum) в Ки-Уэсте
(Флорида, США);
• мемориал Хемингуэя (Ernest Hemingway Memorial) в Сан-Валли
(Айдахо, США);
• памятник Хэмингуэю в Ки-Уэсте (США);
• памятник Хемингуэю в Памплоне (Испания) работы скульптора Луиса
Сангино на площади Торос возле бара «Уголок Хемингуэя»;
• бронзовая статуя Хемингуэя работы Хосе Вилья Соберона в баре
«Флоридита» в Гаване (Куба);
• двухметровый бетонный памятник Хемингуэю в Сасово (Рязанская
область);
• бронзовый памятник в Харькове (Украина) – установлен в 2012 году
возле арт-паба «Старик Хэм», скульпторы Александр Шамрай и
Елизавета Варлакова;
• памятные доски в честь Хемингуэя в Ки-Уэсте (США), Гаване (Куба),
Париже (Франция) и Торонто (Канада).
Улицы, площади, проспекты:
• именем Хемингуэя названы улицы в Бостоне, Ист-Хевене, Нью-Хевене,
Брэнфорде, Винчестере, Шрусбери, Остине, Париже (Франция),
Монреале (Канада) и других городах.

Почести:
• в честь Хемингуэя названа малая планета, открытая в 1978 году
советским астрономом Николаем Черных;
• международный астрономический союз официально присвоил имя
Хемингуэя одному из кратеров на Меркурии;
• Хемингуэю посвящено несколько почтовых марок, выпущенных в
США, на Кубе, во Франции и во Вьетнаме;
• в 2015 году на Кубе прошел один из самых старых и знаменитых в мире
турниров по рыбной ловле (65-й), посвященный Хемингуэю;
• в память о писателе один из персонажей компьютерной игры «World of
Warcraft» назван Хеминг Эрнестуэй;
• в океане есть рыба, которая носит имя Хемингуэя. Она была открыта
лично писателем и называется «Neomarinthae Hemingwayi»;
• в 2010 году компания «Schnees» начала производство линии мужской
обуви, названной в честь Хемингуэя. Ботинки из кожи бизонов и быков
стоят от 150 до 235 долларов за пару;
• по произведениям Хемингуэя снято 11 телесериалов
и
18
художественных фильмов, в которых играли такие знаменитые актеры,
как Берт Ланкастер, Гэри Купер, Хемфри Богарт, Ингрид Бергман,
Николь Кидман и др.;
• мультипликационный фильм «Старик и море» режиссера Александра
Петрова по одноименной повести Хемингуэя в 2000 году был удостоен
премии «Оскар».
ФРАЗЫ И АФОРИЗМЫ, ПРИНАДЛЕЖАЩИЕ ХЕМИНГУЭЮ
• Лучший способ узнать, можете ли вы доверять кому-то, –
это
довериться ему.
• Из всех животных только человек умеет смеяться, хотя как раз у него
для этого меньше всего поводов.

• Все по-настоящему плохое начинается с самого невинного.
• Устаревают не только ответы, но и вопросы.
• Нет человека более одинокого, чем тот, кто пережил любимую.
• Писатель, если он настоящий писатель, каждый день должен
прикасаться к вечности или ощущать, что она проходит мимо него.
• Каждый человек рождается для какого-то дела. Каждый, кто ходит по
земле, имеет свои обязанности в жизни.
• Писатель, если он хорошо трудится, невольно воспитывает многих
своих читателей.
• Хорошая проза подобна айсбергу, семь восьмых которого скрыто под
водой.
• Тот, кто смиряет дух свой, сильнее того, кто покоряет города.
• Писать на самом деле очень просто. Ты просто садишься перед
пишущей машинкой и начинаешь истекать кровью.
• Что конкретно губит писателей? Политика, женщины, спиртное,
деньги, честолюбие. И отсутствие политики, женщин, спиртного, денег и
честолюбия.
• Большинство людей никогда не слышат друг друга.
• Я пью, чтобы окружающие меня люди становились интереснее.

• Люди с возрастом не умнеют. Они просто становятся осторожнее.
• Переезжая из одного места в другое, вы все равно не можете убежать
от себя.
• Если вам хочется избавиться от какой-то мысли, запишите ее.
• Все сентиментальные люди очень жестоки.
• Все думающие люди – атеисты.
• Богатые – скучный народ... Скучные и все на один лад.
• В некоторых людях порок виден так же, как в призовой лошади –
порода.
• Если вас что-то ранит, значит, вам не все равно.
• Жизнь – это вообще трагедия, исход которой предрешен.
• Мы все сломаны. И именно в местах надломов мы часто сильнее всего.
• Секрет успеха прост: никогда не падайте духом. Никогда не падайте
духом. Никогда не падайте духом на людях.
• Будучи трезвым, претворите в жизнь все свои пьяные обещания – это
научит вас держать язык за зубами.

• Если в жизни можно оказать хоть маленькую услугу, не надо
уклоняться от этого.
• Не судите о человеке только по его друзьям. Помните, что друзья у
Иуды были безукоризненны.
• Все люди делятся на две категории: те, с которыми легко, и так же
легко без них, и те, с которыми сложно, но невозможно без них.
• Если позволять себе шутить, люди не воспринимают тебя всерьез. И
эти самые люди не понимают, что есть многое, чего нельзя выдержать,
если не шутить.
• Реже всего в жизни я встречал умных людей, которые были бы еще и
счастливы.
• Под храбростью я понимаю благородство в трудной ситуации.
• По-настоящему храбрым людям незачем драться на дуэли, но это
постоянно делают многие трусы, чтобы уверить себя в собственной
храбрости.
• Голод хорошо дисциплинирует и многому учит. И до тех пор, пока
читатели не понимают этого, ты впереди них.
• Когда властвуешь, приходится иногда быть жестоким.
• Мужская однополая любовь отвратительна и мерзка, и люди делаются
противны самим себе. Они пьют и употребляют наркотики, чтобы

забыться, но все равно им противно то, что они делают, они часто
меняют партнеров и не могут быть по-настоящему счастливы.
• Все хорошие книги похожи друг на друга: они правдивее жизни.
• Пиши пьяным, редактируй трезвым.
• Писать нужно, только если это приносит радость. Я счастлив, когда
пишу, но я не всегда доволен тем, что бывает написано.
• Счастье – это крепкое здоровье и слабая память.
• Работа – лучшее лекарство от всех бед.
• Того, кто работает и получает удовлетворение от работы, нужда не
огорчает.
• Лучше не иметь идеологии, чем не иметь работы.
• Мне все равно, что такое мир. Все, что я хочу знать, – это как в нем
жить. Пожалуй, если додуматься, как в нем жить, тем самым поймешь,
каков он.
• В жизни не так уж трудно устраиваться, когда нечего терять.
• На свете так много женщин, с которыми можно спать, и так мало
женщин, с которыми можно разговаривать.
• Если двое любят друг друга, это не может кончиться счастливо.

• Религия – это любовь в действии.
• Путешествуй только с теми, кого любишь.
• Человек не для того создан, чтобы терпеть поражения. Человека можно
уничтожить, но его нельзя победить.
• Достоевский стал Достоевским потому, что его сослали в Сибирь.
Несправедливость выковывает писателя, как выковывают меч.
• У Достоевского есть вещи, которым веришь и которым не веришь, но
есть и такие правдивые, что, читая их, чувствуешь, как меняешься сам.
• Мир – хорошее место, и за него стоит драться.
• Америка была хорошая страна, а мы превратили ее черт знает во что.
• Наши предки увидели эту страну в лучшую ее пору, и они сражались за
нее, когда она стоила того, чтобы за нее сражаться.
• Если этот абзац кажется тебе скучноватым, вернись к первому, где я
пообещал отдать тебе сто долларов.
• Вы не узнаете по-настоящему, что такое Рождество, до тех пор, пока
вы не потеряете его в какой-нибудь чужой стране.

• Прошлое мертво, как разбитая граммофонная пластинка. Погоня за
прошлым – неблагодарное занятие, и если вы хотите убедиться в этом,
поезжайте на места ваших былых боев.
• В прежние дни часто писали о том, как сладко и прекрасно умереть за
родину. Но в современных войнах нет ничего сладкого и прекрасного.
Ты умрешь как собака без всякой на то причины.
• Те, кто сражается на войне, – самые замечательные люди, и чем ближе
к передовой, тем более замечательных людей там встретишь; зато те, кто
затевает, разжигает и ведет войну, – свиньи, думающие только об
экономической конкуренции и о том, что на этом можно нажиться.
• Я считаю, что все, кто наживается на войне и кто способствует ее
разжиганию, должны быть расстреляны в первый же день военных
действий доверенными представителями честных граждан своей страны,
которых они посылают сражаться.
• Война, какая бы она ни была необходимая и справедливая, всегда
преступление.
• Писать правду о войне очень опасно, и очень опасно доискиваться
правды <...> А когда человек едет на фронт искать правду, он может
вместо нее найти смерть. Но если едут двенадцать, а возвращаются
только двое – правда, которую они привезут с собой, будет
действительно правдой, а не искаженными слухами, которые мы выдаем
за историю.
• На войне очень часто приходится лгать, и, если солгать необходимо,
надо это делать быстро и как можно лучше.
• Есть вещи и хуже войны: трусость хуже, предательство хуже, эгоизм
хуже.
• Всякому писателю, захотевшему изучить войну, есть и долго еще
будет, куда поехать.

• Если тебе повезло и ты в молодости жил в Париже, то, где бы ты ни
был потом, он до конца дней твоих останется с тобой, потому что Париж
–
это праздник, который всегда с тобой.
• Париж никогда не кончается, и каждый, кто там жил, помнит его по-
своему.
• Умейте быть по-настоящему счастливыми и никогда ничего не бойтесь.
В жизни надо дерзать!
БИБЛИОГРАФИЯ
На русском языке
Грибанов Б.Т . Эрнест Хемингуэй. Москва, 1984.
Кашкин И.А . Эрнест Хемингуэй. Москва, 1966.
Надеждин Н.Я . Эрнест Хемингуэй. «Жизнь настоящего мужчины».
Москва, 2008.
Паскуаль, Артуро. Эрнест Хемингуэй (перевод с испанского). Москва,
2006.
Петрушкин А.И ., Агранович С.З . Неизвестный Хемингуэй: Фольклорно-
мифологическая и культурная основа творчества. Самара, 1997.
Прапоров Ю.Н. Хемингуэй на Кубе. Москва, 1982.
Фуэнтес, Норберто. Хемингуэй на Кубе (перевод с испанского). Москва,
1988.
Хотчнер, Аарон. Папа Хемингуэй (перевод с английского). Москва, 2002.
Шатерникова, Марианна. Те, кто его любил. Женщины Хемингуэя //
Чайка. 15 .03 .2002. No 6(22).
Черкасский М.И . Сила и слабость Хемингуэя. Москва, 1969.
Чертанов, Максим. Хемингуэй. Серия «ЖЗЛ». Москва, 2010.

На иностранных языках
Abouddahab, R'edouane. La mort `a l’oeuvre dans les nouvelles de
Hemingway, une po'etique de la cruaut'e. Lille, 1992. – 3 vols.
Baker, Carlos. Ernest Hemingway: A Life Story. New York, 1969.
Baker, Carlos. Introduction // Ernest Hemingway. Selected Letters 1917–
1961. New York, 1981.
Benson, Jackson. The Short Stories of Ernest Hemingway: Critical Essays.
Durham, 1975.
Berman, Ronald. Fitzgerald, Hemingway, and the Twenties. Tuscaloosa:
University of Alabama Press, 2001.
Burrill, William. Hemingway: The Toronto Years. Toronto, 1994.
Burwell, Rose Marie. Hemingway: the Postwar Years and the Posthumous
Novels. New York, 1996.
Cirules, Enrique. Hemingway en Cuba. Madrid, 1999.
Donaldson, Scott. Hemingway vs. Fitzgerald. The Rise and Fall of a Literary
Friendship. New York, 1999.
Donaldson, Scott. By Force of Will: The Life and Art of Ernest Hemingway.
New York, 1977.
Fiedler, Leslie. Love and Death in the American Novel. New York, 1975.
Fleming, Robert. The Face in the Mirror: Hemingway’s Writers. Tuscaloosa:
University of Alabama Press, 1994.
Griffin, Peter. Along with Youth: Hemingway, the Early Years. New York,
1985.
Hemingway, Gregory. Papa. Paris, 1976.
Hemingway, Leicester. My Brother, Ernest Hemingway. New York, 1996.
Hemingway, Mariel. Ernest Hemingway, la vie et ailleurs. Paris, 2011.
Hemingway, Mariel. Ernie: Hemingway’s Sister «Sunny» Remembers. New
York, 1975.
Hily-Mane, Genevi`eve. Ernest Hemingway in France: 1926–1994. A
Comprehensive Bibliography, Reims, 1995.

Hotchner, Aaron Edward. Papa Hemingway. Paris, 1966.
Hotchner, Aaron Edward. Hemingway et son universe. Paris, 1990.
Kert, Bernice. The Hemingway Women. New York, 1983.
Lynn, Kenneth. Hemingway. Cambridge, 1987.
Mellow, James. Hemingway: A Life Without Consequences. Boston, 1992.
Meyers, Jeffrey. Hemingway: A Biography. New York, 1985.
Mort, Terry. The Hemingway Patrols. Ernest Hemingway and His Hunt for
U-Boats. New York, 2009.
Oliver, Charles. Ernest Hemingway A to Z: The Essential Reference to the
Life and Work. New York, 1999.
Pozzi, Francesco. Vie dans l’apr`es-midi: essai psychanalytique sur
Hemingway // Gradiva: Revue Europ'eenne d’Anthropologie Litt'eraire. 2.1.
1997. PP.41–60.
Reynolds, Michael. Hemingway: The Final Years. New York, 1999.
Reynolds, Michael. Hemingway: The Paris Years. New York, 1989.
Reynolds, Michael. Hemingway: The 1930’s. New York, 1997.
Reynolds, Michael. The Young Hemingway. New York, 1998.
Ross, Lillian. Portrait of Hemingway. New York, 1961.
Sanford, Marcelline. At the Hemingways. London, 1962.
Villard, Henry & Nagel, James. Hemingway In Love and War: The Lost
Diary of Agnes von Kurowsky. Boston, 1989.
Wagner-Martin, Linda. A Historical Guide to Ernest Hemingway. New York,
2000.
Villarreal, Raul. Hemingway’s Cuban Son. Ohio, 2009.