СУТл /\

АЛЕКСЬЙ БОРОЬОЙ,
л

А

l o i

О Б Щ Е С Т В Е Н Н Ы Е ИДЕАЛЫ
.J

у.

:

СОВРЕМЕННАЯ)

ЧЕЛОВЕЧЕСТВА.

ЛИБЕРААИЗЛѴЪ.
СОЦІАЛИЗМЪ.
АНАРХИЗМЪ.

2-е ИЗДАНІЕ Н. В ПЕТРОВА.
Москва 1917 г.

АЛЕКСЬЙ БОРОВОЙ.
\

і

V1

l o i
7

À

9 S

О Б Щ Е С Т В Е Н Н Ы Е ИДЕАЛЫ
СОБРЕМЕННАГО

ЧЕЛОВЕЧЕСТВА.

ЛИБЕРАЛИЗМЕ.
СОЦІАЛИЗМЪ.
АНАРХИЗМЕ.

2-е ИЗДАНІЕ H. В. ПЕТРОВА.
Москва, 1917 г.

2011119400

Отъ автора»
Въ апрѣлѣ 1906 г . я прочелъ БЪ МОСКОВСКОЮ Историческомъ Музеѣ публичную лекцію «Общественные идеалы современнаго человѣчества» и затѣмъ неоднократно ее повторилъ.
Настойчивыя желанія многихъ изъ слышавшихъ ее тогда
видѣть ее въ печати побудили меня поторопиться ея изданіемъ, несмотря на т о , что многочисленный текущія работы
не позволяли дѣлать какихъ-либо исправленій или дополненій.
Этимъ объясняется нѣкоторая неровность въ выборѣ
матеріала и изложенія.
Брошюра была быстро распродана.
Получивъ теперь предложеніе ее переиздать, я долгое
время колебался! Многое въ брошгорѣ уже не удовлетворяетъ
меня лично; отъ нѣкоторыхъ построеній, напримѣръ, очерка
хозяйственной эволюціи, непосредственно приводящей къ утвержденію авархичеекаго строя, я впослѣдствіи отказался; хотѣяось бы кой въ чемъ дополнить отдѣльныя характеристики,
хотя бы характеристику либерализма.
И... все же я рѣшился ее переиздать.
Я рѣшился потому, тчо моя основная вѣра—вѣра въ торжество свободы творчоскаго самоутвержденія, въ торжество анархического міровоззрѣнія осталась незыблемой, Какъ тогда, такъ
и въ настоящее время я вѣрю, что путь къ анархизму идетъ черезъ
преодолѣніе современной культуры, а не внѣ ея.

Подлинный анархизма—тамъ, гдѣ своя свобода понимается
какъ одновременная свобода всѣхъ другихъ, гдѣ стимуломъ
свободнаго творчества является живое, глубоко сознаваемое
чувство личной отвѣтственности за храненіе этой свободы.
Личная свобода безъ отвѣтственности ведетъ къ произволу
и родитъ деспотизма А деепртизмъ, отъ кого бы онъ ни исходилъ
и какими бы лозунгами ни прикрывался—исконный врагъ
анархизма.
А. Б.
Москва
28 мая 1917

г.

Дйбѳралмзмъ.
Съ того момента, какъ человѣкъ, по геніальному выраженію Аристотеля, сталъ Z йоѵ тсоХітіхбѵ—общественнымъ
животнымъ, въ жизнь его вторглось могучее протнворѣчіе, долгія столѣтія терзавшее умы и сердца лучшихъ людей и ставшее, наконецъ, истинной трагедіей человѣческаго
духа. Это мучительное противорѣчіе есть противорѣчіе между
личностью и обществомъ. Что святѣе, что выше, что драгоцѣннѣе: интересы личности или интересы общества,—вотъ
вопросы, мрачнымъ фатумомъ встававшіе на всемъ протяженіи человѣческой исторіи. Конечно, каждая эпоха, каждый общественный строй налагали свою неизгладимую печать на человѣческое міросозерцаніе. Отсюда ихъ безконечное разнообразіе.
Между фигурой какого-нибудь средневѣковаго фанатикасектанта, смертью готоваго запечатлѣть вѣрность своимъ
религіознымъ идеаламъ и современнымъ ничшеанцемъ или
адептомъ анархистической доктрины, едва ли можно отыскать большое сходство.
Точно такъ же мало похожи другъ на друга какой-нибудь
якобипецъ въ стилѣ Марата, не останавливающийся передъ
требованіемъ сотни тысячъ головъ ради отвлеченной фор-

мулы «общаго блага», и современный теоретйкн соціаЯігетпческаго государства. Но есть и нѣчто общее между этими
историческими фигурами, разлученными долгими годами
борьбы, наеилій, страданій...
Одни и въ далекое время отъ насъ и сейчаеъ отдавали
себя на служеніе идеѣ правъ личности; высшими этическими
закономп провозглашали принципъ свободы; ви ихн глазахи
личность си ея оригинальными цѣлями, стремленіями, интересами стояла выше общества. Они предпочитали говорить
болѣе о правахъ личности, чѣми оби ея обязанностяхи.
Другіе, наобороти, видѣли и видятп ви личности лишь
средство; цѣлыо для нихи является общество; ви ихн глазахи
этическій принципп равенства, братства, солидарности совершенно заслоняети принципп свободы; даже ви тѣхи случаяхи, когда они сами признаютъ, что общественный прогрессиневозможенп, бези соотвѣтствующаго расширенія индивидуальныхъ прави, они все же не задумываются полеертвовать личностью ради всепоглощающаго Молоха, называемаго
обществомъ.
Таки пробились ви жизни два могучнхъ теченія: индпвидуалистическое и соціалистическое"і
Краткому обзору ихи историческихп судеби за послѣднее етолѣтіе и будети посвящена первая половина моей
лекціи.
Необычайный расцвѣти индивидуалистической мысли открывается великой французской революціей.
Изи всѣхи міровыхи историческихп драми, когда-либо
пережитыхп человѣчеетвомп, несомнѣнно, наиболѣе грандіозной является эта великая революція X V I I I в ѣ к а . Ни
одна другая эпоха не отразила ей такой силой и яркостью
страстныхъ исканій чешовѣкоми общеетвенныхн идеаловъ.

Пусть новѣйшія йзелѣдованія показали, что не веѣ слова,
брошенныя міру революціей, были новы, пусть вся предыдущая исторіящо зернамъ собирала тотъ драгоцѣнный матеріалъ, который мы привыкли считать ея достояніемъ.
s Революція была и останется апоетодомъ, впервые повѣдавшимъ міру новую правду, она дорога намъ тѣмъ, что,
не удовлетворяя запросовъ современнаго, далеко ушедшаго
отъ нея человѣка, она сумѣла затронуть такія общечеловѣчеекія струны, которыми суждено безсмертіе.
Многочисленные историческіе документы сохрайили намъ
свидѣтельетва того необычайнаго энтузіазма, который охватили всю Европу при вѣсти о взятіи Бастиліи.
Передъ силой этого эитузіазма блѣднѣютъ и тускнѣютъ
наши позднія радости отъ успѣховъ великой русской революціи. Паденіе Бастиліи праздновало все мыслившее и все
страдавшее человѣчество. Старики Гумболъдтъ произнеси
слова молитвы: «нынѣ отпущаеши», а юный Гегель въ зеленѣющемъ полѣ поездили дерево свободы. Даже далекій холодный Петербургъ, Петербургъ Екатерины I I , дѣлилъ энтузіазмъ Европы. Знаменитый Сеиоръ писали въ своихъ мемуарахъ: «Новость о взятіи Бастиліи быстро распространилась
въ Петербургѣ... и, хотя Бастилія не грозила никому
изъ его яштелей, я не могу передать энтузіазма, вызваянаго
среди негодіантовъ, купцовъ, мѣщанъ и нѣсколькихъ молодыхъ людей изъ болѣе высокаго класса паденіемъ этой государственной тюрьмы, этими первыми тріумфомъ свободы.
Французы, русекіе, датчане, нѣмцы, англичане, голландцы,—
всѣ, посреди улицы поздравляли другъ друга, обнимались,
точно нхъ избавили отъ тяжкой цѣпн, сковавшей ихъ еамихъ. Это увлеченіе, которому я сами едва вѣрю теперь,
равсказывая это, продолжалось очень недолго. Страхи скоро

п о г а с и т первую вспышку. Петербурге. не былъ ареной,
на которой можно было безопасно обнаруживать подобный
чувства».
Эти восторги, эта всеобщая радость кажутся понятными
и близкими намъ и теперь. Среди оффиціально призн'аннаго безсилія стараго порядка, впервые зазвучала воля
новаго народившагося суверена—народа; за феодальными
обломками мерещилось уже широкое, открытое, необозримое поле соціально-политнческаго творчества народа. Рухнулъ бюрократически режимъ со всѣми его неправдами и
насиліями; веѣ вѣрили и мечтали, что народы вступятъ, наконецъ, въ обѣтованную землю свободы.
Отъ этой замѣчательной эпохи остался одинъ изъ величайшихъ памятниковъ человѣческой мысли и чувства, который не могъ быть изготовленъ отдѣльнымп человѣческими
руками,—декларація правъ человѣка и гражданина.
Зтотъ памятникъ воздвигнуть на пьедесталѣ всего оевободительнаго движенія X V I I I вѣка; въ его созданіи участвовали незримо умъ, воля и чувства всего французскаго
народа. Въ немъ отразилось все то, что волновало Францію
въ ея безсмертныхъ наказахъ 89 года. Декларація правъ
была политическимъ пришршомъ революціи, ея политической программой...
Ничто, разумѣется, менѣе не походить на положительное законодательство этого торжественнаго возвѣщенія ряда
универсальныхъ истинъ, казавшихся въ эту эпоху всеобіцаго онтузіазма такими ясными и простыми. В ъ послѣднее
время, между прочнмъ, возгорѣлась чрезвычайно любопытная полемика между рядомъ французскихъ ученыхъ,
особенно Бутми и крупнѣйшимъ изъ современныхъ государствепниковъ—нѣмецкимъ профеесоромъ Іеллинекомъ по во-

просу о проиехожденіи деклараціи. Въ брошюрѣ, надѣлавшей
много шуму, Іеллинекъ доказываете, что въ оеновѣ
деклараціи лежите не просвѣтительное двпженіе конца
X V I I I вѣка, a деклараціи отдѣльныхъ аыеркканскихъ штатовъ, начиная съ Виргиніи въ 1776 г. Французская декларація, по мнѣнію Іеллинека, является лишь отзвукомъ тѣхъ
глубокихъ, серьезныхъ, продуманныхъ положеній, которыя образуютъ основу ея америкапскихъ предшественницъ.
Но, если это и вѣрно, декларація ничего ne теряете отъ
этого.
Декларація велика не тѣмъ, что первая возвѣстила человѣчеетву освободительные принципы, но тѣмъ, чтр практическія, трезвыя, жизненныя формулы американцевъ обратила со свойственными французскому народу темпераментомъ и блескомъ въ великія моральный истины, общечеловѣческія, общеобязательный. Мѣстныя хартіи, мѣсткыя вольности были обращены въ катихизисъ, изъ котораго строящее
человѣчество черпало и долго будете еще черпать вѣчно
юные, незыблемые принципы благоустроеннаго общежитія.
Пусть англійскіе билли и американскія деклараціи имѣютъ
хронологнческія
преимущества; французская
декларація
остается апостольской проповѣдыо.
Таково было замѣчательное наслѣдіе эпохи 89 года —
эпохи, въ которую, по словамъ Токвиля, «равенство и свобода были одинаково дороги сердцу французовъ; когда
французы хотѣли создать не только демократическія, но и
свободный учрежденія, не только разрушить
привилегии,
но признать и санкціонировать права; время молодости,
энтузіазма, гордости, великодушныхъ и искреннихъ страстей—время, память о которомъ, несмотря на всѣ его ошибки,
люди сохранять навсегда».

\ »

т

Понимая радости, волновавшія современннковъ великой
революдін, мы можѳмъ, однако, и безстрастно оглянуться
назадъ въ далекое отъ насъ прошлое и отдѣлить истинное въ
этихъ радоетяхъ отъ ложнаго. За яркими фейерверкомъ
нерѣдко искреннихъ настроеній, изліяній и слови таились грубые, прозаическіе расчеты, учитывались торгашескіе интересы.
Геволюцію дѣлала буржуазия во имя своихъ буржуазныхъ интересовъ, буржуазія, задыхавшаяся поди гнетомъ
феодальныхъ перегородокъ, феодальной опеки, желавшая
вздохнуть, наконецъ, полной грудью и замѣнить классическую формулу королевской милости «plaisir, du roi» правомъ,
вписанными въ законь.
Но поди знаменемъ революціи боролся весь народи, и на
его долю остались лишь жалкія крохи блестяіцихи завоеваній буржуазіи. На ряду си прочими священными, естественными правами человѣка декларація сохранила и священный
института права собственности, о который должны былп
разбиться всѣ демократическія вожделѣнія.
То была эпоха буржуазнаго либерализма.
Но эпоха 89 года со всѣмъ ея угаромъ и волненіями проходила, и передъ французами грозно встали сложный вопроси
о консолидаціи революціи, о закрѣпленіи тѣхъ начали, который она завѣщала.
Франція разбилась на два враждебныхъ лагеря: си одной стороны, стояли жирондисты, буржуазные либералы, отстаивавшіе принщшъ федерализма, полагавшіе, что предоставленіе возможно большей доли свободы отдѣльнымъ самоуправляющимся единицами есть единственный способъ ликвидацін стараго порядка и осуществленія великпхъ принці;повъ революціи въ жизни. Другіе,—якобинцы, демократы,
принципу федерализма противопоставляли принщшъ цен-

трализаціи, доказывая, что только сильная государственная
власть въ еостоянін справиться съ центробѣжными элементами, раздиравшими Францію. Ихъ мало соблазняли
лозунги буржуазной свободы, написанной на знамени жирондистовъ. Воспитанные nâ доктринѣ Руссо они дорожили
болѣе равенствомъ, чѣмъ свободой.
В ъ величайшемъ изъ всѣхъ политическихъ твореній «06щественномъ договорѣ» Руссо поставили слѣдующую центральную. проблему: какими образомъ организовать общежитие, чтобы «каждый, соединившись со всѣми, повиновался
бы только самому себѣ и оставался свободенъ, какъ прежде?»
Такими образомъ цѣлыо договорной ассоціаціи, до мысли
Руссо, должно было быть обезпеченіе свободы каждому изъ
ея членовъ. Эта цѣль, какъ думали Руссо, можетъ быть достигнута только такими образомъ: каждый члени ассоціаціи
со всѣмп его правами долженъ быть отчужденъ въ пользу
общины; но, отдавая себя цѣликомъ, каждый отдаетъ себя
на равныхъ условіяхъ съ другими, и такими образомъ никто не можетъ "быть заинтересованъ, чтобы эти условія были
отягчительны для другихъ. Въ то же самое время каждый,
отдаваясь всѣмъ, не отдается никому.
Это разсужденіе заключаетъ въ себѣ, очевидно, величайшую логическую ошибку. Въ самомъ дѣлѣ, цѣль договора
ассоціаціи заключалась въ обезпеченін свободы. Между тѣмъ
ассоціація предоставляетъ своими членами только равенство, подчиняя ихъ цѣлому, и такими образомъ отрицаетъ
за ними свободу.
Это ученіе, отразившее въ еебѣ духи античнаго государства, было политическими символомъ якобинизма, воздвигшаго на мѣсто абеолютнаго самодержавія монарха абсолютное самодержавіе народа. Было бы, конечно, великими за-

блужденіемъ видѣть въ Руссо еоціалиста. Его воображаемый
соціализмъ, справедливо говорить Анри Мишель, былъ ни
чѣмъ инымъ, какъ первоначальной, очень несовершенной
и очень опасной формулой индивидуализма.
И когда монтаньяры побѣдили жирондистовъ, принципы
якобинизма восторжествовали и безпощадное отнынѣ ко всѣмъ
противникамъ правительство открыло политику террора.
Ростки свободы, пущенные эпохой 89 года, были вырваны
съ корнемъ!
ІІроизволъ короля смѣнился произволомъ Конвента, произволомъ Комитета Общеетвеннаго Спасенія, произволомъ
комиесаровъ, произволомъ цѣлой арміи маленькихъ чиновниковъ этого чудовищно-централизованнаго механизма. Единственной инстанціей была признана гильотина, и въ жертву
формулѣ общаго блага были принесены всѣ права личности.
Нѣтъ того гнуснаго произвола, нѣтъ того тяжкаго угнетенія, которое бы ни покрывалось широкой эластичной формулой общаго блага. Подъ этимъ лозунгомъ самые разнообразные режимы — реакціонные и революціонные — проводили
исключительная мѣры, чрезвычайные и военные суды и комиееіи, административный ссылки, изгнанія.
Формула общаго блага, какъ правительственная или политическая формула, не есть защита общества, а есть грубое
одностороннее попраніе права слабѣйшей части болѣе сильной. Не можетъ быть и рѣчи о какомъ бы то ни было пожертвоваиіи общественными интересами при отрицаніи этой формулы. Тамъ нѣтъ организованнаго общества, гдѣ рѣчь идетъ
о мѣрахъ, узаконивающихъ наличность двухъ неравныхъ
груплъ: угнетателей и угнетаемыхъ.
Такъ, подъ ударами якобинскаго террора, погибла идея
свободы!

Многочисленные историки пытаются оправдать террвриетическѵю политику Конвента, находя въ ней единственный
способъ обезпечитъ единство Франціи; эта политика, по ихъ
мнѣнію, столько же обусловливалась исключительными внѣшними осложнееіямп, сколько и борьбой съ тѣмъ пестрыми
матеріаломъ, который по мысли вдохновителей террора должна была переварить революція. Быть-можетъ, ей 'этой точки
зрѣнія политика Конвента и неуязвима, но ни Комитетъ
Общественнаго Спасенія, ни революционные трибуналы, ни комиссары Конвента, надѣленные неограниченными полномочіями, не могутъ не быть признаны самыми яркими и категорическими отрицаніемъ индивидуалистической доктрины,
поскольку она выразилась въ деклараціи и вообще дѣятельности Конституанты.
Но въ то же самое время политика Конвента, его терроръ
встрѣтили самое жестокое осуждеиіе въ социалистической
средѣ. Вѣдь терроръ никогда не служили интересами пролетаріата, наоборотъ, по словами одного соціалистическаго
писателя,'«терроръ революционной буржуазіи, терроръ, одними изъ наиболѣе яркихъ представителей котораго являлся
тщеславный лицемѣръ Робеспьеръ, были отвратителенъ тогдашними французскими рабочими, они долженъ быть отвратителенъ и всякому современному сознательному и трудящемуся пролетарію».
«Когда,—пишетъ соціалъ-демократическій историки французской революціи Блоссъ,—въ трудную для Робеспьера
минуту его агенты пришли въ рабочее предмѣстье сзывать
рабочихъ на помощь этому человѣку добродѣтели, они услышали озлобленный отвѣтъ: «Мы умираемъ отъ голода, а вы
хотите кормить паси казнями». «Нами нечего страшиться,—
говорили извѣстный соціалистъ Лафарги въ своемъ диспутѣ

съ Демоленомъ,—возврата тѣхъ кровавыхъ сатурнадій, которыми опозорила себя буржуазная революція. Пролетаріи
не такъ кровожадны, какъ бурзкуазія».
• Политическое міросозерцаніе этой эпохи въ отличіе отъ
предыдущей эпохи буржуазыаго либерализма можетъ быть
названо демократическими пиберализмомъ.
Эта система, такъ яге, какъ и наслѣдовавшій ей деспотичеекій наполеоновскій резкими, обратившій личную свободу
въ игрушку центральной власти, подготовила новый взрывъ
индивидуалистической идеи, который завершился выработкой
новаго цѣльнаго, либеральна™ міросозерцанія. Эта либеральная, доктрина окончательно сформулированная къ двадцатыми
годамъ X I X столѣтія, критически отнеслась къ идеѣ народовластія, вдохновлявшей предыдущую эпоху, и разъ навсегда обратилась въ ндеологію буржуазныхъ классовъ. Самыми яркими представителемъ индивидуалистической идеи
этого времени, несомнѣнно, были талантливый публицистъ
и политическій дѣятель Беижаменъ Констанъ, къ краткой характеристик взглядовъ котораго мы сейчасъ и переходимъ.
«Цѣлые сорокъ лѣтъ,—писали Констанъ въ одномъ изъ
своихъ произведеній,—я защищалъ одно и то же: свободу,
свободу во всемъ,—въ религіи, въ философіи, въ литературѣ, въ промышленности, въ политикѣ».
Неудивительно, что Бензкаменъ Констанъ пользовался
самой широкой популярностью въ оппозиціонныхъ кругахъ
современной ему Франціи. Его «курсъ конституціонной политики» обращается постепенно въ катихизиеъ либерализма,—
«Учебники свободы» (Manuel de l a liberté), по мѣткому выраженію одного изъ выдающихся французскихъ государственниковъ—Лабулэ.
Но что Бенжаменъ Констанъ понимали подъ свободой?

«Свобода,—писалъ онъ, есть тріумфъ личности надъ
властью, желающей управлять деспотическими средствами,
и надъ массами, требующими подчнкенія меньшинства большинству».
Констанъ не возражали противъ самой идеи правительства; онъ требовали только возможно болыпаго ограииченія
его функцій. Правительственная дѣятельность, по его мнѣнію,
должна протекать въ рамкахъ только тѣхъ услуги, который
она въ соетояпіи оказать.
Во всѣхъ своихъ взглядахъ на свободу, онъ былъ прямыми
антагонистомъ Руссо, жестоко осуждая верховенство общей
воли надъ всякой частной волей. Границы власти должны быть
указаны справедливостью и правами отдѣльныхъ лицъ. Никогда
и воля цѣлаго народа не можетъ сдѣлать справедливое изъ
нееправедливаго.
Доктрина Руссо объ отчужденіи личностью своихъ правъ
въ пользу общины есть, по мнѣиію Констана, доктрина деспотизма. Личность не можетъ отчуждать своихъ правъ; если бъ
она захотѣла сдѣлаться вещыо, она останется человѣкомъ.
Люди должны быть равны не потому, что одинаково служатъ
деспотизму, а потому, что всѣ они равно свободны. Всякая демократия не есть свобода; она есть вульгаризація абсолютизма.
Есть такая сторона человѣчеекой личности, человѣческаго
бытія, которая по необходимости остается индивидуальной и
независимой; предъ ней безсиленъ и самый законъ. Его вторженіе въ эту строго индивидуальную сферу было бы деспотизмомъ.
Такова эта стройная, законченная доктрина либерализма.
Личность становится суверенной, правительство превращается
въ ея послушнаго агента.
Но—увы!—всѣ идеалистическая поетроенія Констана раз-

сыпаютея вдребезги при соприкоеновеиіи съ суровой дѣйствительностыо. Констану равно дороги всѣ виды индивидуальной
свободы. Рядомъ съ религіозной свободой, свободой восштанія,
свободой печати, личной свободой или личной неприкосновенностью защшцаетъ онъ и неограниченную свободу собственности
и промышленности. Свободная конкуренція представлялась
ему экономичеекимъ идеаломъ. Всякія попытки регламентаціи
со стороны государства представлялись ему излишними и вредными.
Рядомъ съ жалобными ламентаціямн на полуголодное существованіе рабочихъ онъ степенно разеуждаетъ, что природа
вещей установить наилучшіе законы отношеній между борющимися сторонами.
Близорукость или аристократическая брезгливость Констана превращают его, такимъ образомъ, въ апологета капитализма, предающаго послѣ длинныхъ разглагольствованій о
суверенныхъ правахъ личности неимущихъ въ руки имущаго.
Мало этого! Самыя полятическія права онъ счптаетъ возможнымъ вручить только собственниками ибо только они одни,
благодаря досугу, независимости и подготовкѣ, могутъ дать
хоропшхъ политическихъ дѣятелей.
Наконецъ Констанъ высказывается и за наслѣдственную
верховную палату; ея задача—уравновѣшивать демократическую подвижность.
Вы чувствуете, какъ разсыпается по звеньямъ цѣпь свободы,
скованная Констаномъ!
Абсолютная доктрина либерализма превращается въ философію привилегированныхъ, правящихъ классовъ; личность
забыта, на ея мѣстѣ мы видимъ собственника или наслѣдника
громкаго имени. Та игра соціально-экономическихъ интересовъ,
въ которой сильный всегда побѣждаетъ слабаго, признается

единственными вакономп общественна™ состояния. Й слабый,
якобы въ огражденіе его же собственными интѳрееовъ, были
обиязлѳнъ внѣ защиты.
Въ блестящемъ очеркѣ, носвященномъ Констану, одинъ изъ
выдающихся современными учеными историковъ литературы,
Фагэ, даетъ, по нашему мнѣнію, вѣрную характеристику его
міросозерцанія: «Констанъ создали,—пишетъ Фагэ,—либерал а м и изумительной чистоты, но чудовищно холодный и
сухой. Его либералами есть безконечная жажда- личной автоноши, ревнивое желаніе оградить себя елико возможно отъ
всего остального существующаго».
Таковъ Констанъ ви изображеніи Фагэ, таковыми они были
и въ дѣйствительности.
Мы не коснемся другими либераловъ: ученіе Констана, въ
извѣстномъ смыслѣ, можетъ быть названо поелѣдшмъ словѳмъ либеральной доктрины. Вся позднѣйшая ея эволюція
не дала ничего оригинальна™, кромѣ бевчисленныхъ предательствъ на практикѣ, совершенными ви разное время либеральными партіями и правительствами.
Либеральная доктрина, такая, какъ мы ее видѣли, должка
быть осуждена! Она^іе есть защита свободы, она—отрицаніѳ
свободы! Провозглашая свободу однихъ, она мирится си рабетвомъ другими! Какъ абсолютно безнравственный принципп,
она сама въ себѣ несетъ свое осуждение!

Соціалйзмъ.
Неудивительно, что человѣческая мысль й еовѣсть, страстно
искавшія цѣленія человѣческихъ страданій, не могли удовлетвориться холодными формулами либерализма, подъ нарядной внѣшностью которыхъ таилась скрытая ложь. «Во время
революціи 1780 года,—писалъ Лафаргъ,—буржуазія считала
себя призванной защищать человѣческія права и уничтожить
всѣ несправедливости: она провозгласила предстоящее осуществленіе равенства, свободы и братства. Эти слова нацисавы
въ конституціи, ихъ можно прочитать даже на тюремныхъ
стѣиахъ, но нигдѣ они не вошли въ жизнь. Свобода, равенство
и братство—вотъ три главныя формы лжи бѵржуазіи».
Въ жизнь пробивается новое могучее міросозерцаніе—социалистическое, безпощадно одипъ за другимъ разбивающее
всѣ аргументы либерализма, своей главной цѣлыо ставящее
достиженіе полнаго равенства между людьми. В ъ основѣ содіалистическихъ требованій равенства лежитъ еще Кантовскій постулате о человѣкѣ, какъ цѣли въ себѣ. Въ главѣ «Объ основныхъ мотивахъ чистаго практическаго разума» Кантъ училъ,
что все, что представляется намъ въ мірозданіи, все, надъ чѣмъ
человѣкъ имѣетъ власть, можетъ быть разематриваемо какъ средство; только человѣкъ и съ шшъ каждое разумное сушеетво есть

цѣль въ себѣ (Zweck an sich selbst). Человѣкъ есть субъектъ
священна™ нравственна™ закона п не можетъ служить средствомъ для упражненія на немъ чужой, посторонней воли. Каждое чсловѣческое существо должно вндѣть въ другомъ не средство, a цѣль, ибо въ каждомъ, даже самомъ ннзкомъ, есть нѣчто,
ішѣющее абсолютную цѣнность,—это его человѣческая природа.
Такими образомъ общество представляетъ собой совокупность
равныхъ и равно уважаемыхъ цѣлей.
Эта идея равноцѣнности человѣчеекихъ личностей вошла
какъ незыблемый принщшъ въ ученія всѣхъ еоціалистичеекихъ
школъ, начиная съ утопичеекаго сенъ-симонизма и друпіхъ
раннихъ соціалнстическихъ конструкцій и кончая эпигонами
научнато соціализма. Но идея человѣческой равноценности
была отвлеченными философскими лозунгами, логической категоріеіі, которую соціализмѵ предстояло воплотить еще въ
жизни.
Такими образомъ творческій нроцессъ соціализма долженъ
былъ открыться разрушительной работой; онъ долженъ были
вскрыть язвы, разлагающія капиталистическій организмъ, поколебать тотъ строй, на который возлагали упованія идеологи
буржуазіи—либералы, и тогда насадить сѣмена новаго учснія.
Эта грандіозная работа была выполнена цѣлой плеядой геніальныхъ мыслителей и самоотверженныхъ дѣятелей,—мы
не можемъ назвать ихъ въ нашемъ бѣгломъ обзорѣ, хотя бы по
именамъ, но первое мѣсто между ними, по праву, прішадлежитъ
Карлу Марксу.
Въ настоящее время является уже общепризнанными, что
величайшія соціологическія обобщенія, положенныя въ основу
твореній автора «Капитала», вовсе не являются всегда плодомъ
его оригинальна™ творчества. Такъ, напримѣръ еще въ 1900 г.
аиархистъ Черкезовъ въ парижскомъ анархистическомъ органѣ

«Des Temps nouveaux» сравнквалъ тексте одной анонимной
французской брошюры 40 годовъ—«Принципы Соціализма» съ
Коммунистическимъ Манифестомъ — этимъ евангеліемъ научнаго соціализма. Сравненіе обнаружило разительное сходство
между тѣмъ и другимъ. Было ясно, что Коммунистическій Манифесте дѣлалъ многочисленный по8аиметвованія изъ этой малоизвѣетной работы. Въ 1902 г. вышла любопытная мрнографія
нрофессора Алдлера о проиехожденіи Коммунистическаго Ма нифеста. Андлеру удалось показать, что мысли Манифеста
были ходячиші въ 30—40 годахъ въ еоціаяистическихъ крутахъ.
Всѣ онѣ или элементы ихъ уже ранѣе находились въ трудахъ
Консидерана, Пеккера, Бюре и другихъ соціалистовъ этого
времени. Ту же судьбу раздѣлило и ученіе о борьбѣ классовъ.
Противно утвержденіямъ Энгельса, а въ недавнее время и Зомбарта-, что ученіѳ о классовой борьбѣ, какъ движущемъ моментѣ
историческаго процесса, является исключительно оригинальнымъ замысломъ самого Маркса, идея эта имѣла очень раннихъ
представителей.
Одинъ изъ авторитетнѣйшихъ еоціалистичеекихъ писателей
нашего времени, котораго въ то же время менѣо, чѣмъ кого-либо,
можно заподозрѣть въ недоброжелательствѣ именно къ Марксу,—
Плехановъ, въ предисловіи къ изданному имъ Коммунистическому Манифесту, отмѣчаетъ долгую ѳволюцію интересующаго
насъ ученія. «Пониманіе классовой борьбы,—пишете онъ,—какъ
важнѣйшаго двигателя историческаго развитія уже въ 20 годахъ
достигло такой степени ясности, которая была превзойдена развѣ
только въ сочиненіяхъ авторовъ Манифеста». «Уже во время
Реставраціи,—замѣчаете онъ въ другомъ мѣстѣ,—Сенъ-Симонъ
и многіе ученые представители французской буржуазіи видѣли
въ борьбѣ классовъ гдавнѣйшую пружину историческаго развитая народовъ новаго времени..- Взглядъ Маркса и Энгельса

на борьбу классовъ тождествеяъ со взглядами на тѣ жѳ предметы Гизо и его единомышленниковъ. Вея разница вътомъ, что
одни отстаивают интересы пролетаріата, между тѣмъ какъ
другіе защищают интересы буржуаэш». Наконець, ученіе о прибавочной цѣнпости, впервые проливающее яркій свѣтъ на эксплоатацію труда въ капиталистическомъ строѣ, было впервые
развито неМарксомъ, какъ утверждалъ это Энгельсъ въ своемъ
«АЕТи-Дюрингѣ»,а Годвиномъ и особенноТомсономъ.Но еслитео.. ретичеекія формулы соціализма складывались и разрабатывались
еще задолго до Маркса, то все же нуженъ былъ синтетическій
титаиъ, подобный Маркѣу, чтобы желѣзнымъ усиліемъ мысли
сковать воедино 8венья соціалистической идеи. Именно въ этомъ
геніальномъ превращеніи обрьгоковъ мыслей въ единое цѣльное
научное мірсеозерцаніе лежитъ непреходящая заслуга Маркса.
Поэтому, минуя всѣхъ предшеетвѳнниковъ творца научнаго соціализма, мы остановимся на немъ, чтобы выяснить сущность
еоціалистическаго міроеозерцанія.
Съ удивительной смѣлостыо Марксъ открывает свой
анализъ съ ученія о товарѣ. Подъ товаромъ Марксъ разумѣетъ
всякій внѣшній предмет, способный своими свойствами
удовлетворять какую-нибудь изъ человѣческихъ потребностей. Если такой предмет созданъ человѣческими руками, на его производство затраченъ трудъ, онъ не является даровымъ произведеяіемъ природы, какъ напримѣръ,
вода, онъ становится цѣнноетыо. Внѣ затрать труда для Маркса
не существует цѣиности. Насъ не интересует сейчасъ вопросъ
насколько правильно таксе воззрѣніе на самую природу ценности. Но разъ цѣнность есть продукт труда невольно напрашивается элементарный этяческій выводъ,что цѣнность должна
и принадлежать труду, т.-е. рабочему, который усидіями своихъ
мышцъ изготовляет данный продукт, Марксъ еще пока не

дѣлаетъ этого вывода, но онъ читается между строки этого замѣчательиаго анализа. Итаки, товаръ долженъ принадлежать
рабочему, его создавшему; но оглянемся на современное
капиталистическое общество и посмотримъ, такъ ли это па
самомъ дѣлѣ? Повсюду мы увиднмъ безчислеиныя кипы
самыми разнообразными товаровъ, начиная си самыхъ дорогими
it кончая самыми простыми въ роскошными магазинахъ, транспортныхъ конторахъ, пароходами, желѣзнодорожныхъ поѣздамъ, набережныхъ и докахъ; повсюду они привлекают!,
массы покупателей, создаютъ громадныя богатства пхи
владѣльцамъ, представляя неисчерпаемый источники наслаждений для однпхъ и вѣчныхъ страданій и зависти для
другихъ. Но нигдѣ не увидите вы, чтобы эти товары принадлежали рабочими, трудившимся пади пхи нзготовленіемъ.
Наоборотъ, полпція и армія приходятъ на помощь владѣльцамъ
мхи, когда полуголодный рабочій, сраженный ужасами безработицы, приходить попросить и своей доли въ этихъ несмѣтныхи
богатствахъ. Но оставимъ иллюстраціи, пойдемъ далѣе...
Центральными вопросомъ въ нзслѣдованіп капнталйстической системы является вопроси о происхожденіи каішталистичеекой прибыли. Въ самомъ дѣлѣ, если, какъ это утверждаютъ буржуазные экономисты, хозяева промышленными предпріятій въ заработной платѣ полностью оплачиваютъ труди
рабочаго, откуда же берется тотъ излишекъ, который образуете
прибыль предпріятія? Отвѣтомъ служить ученіе о прибавочной цѣнности, которое принадлежите къ числу самыхъ блестящими страница, «Капитала».
Даже тѣ изъ прішцииіалыщхъ враговъ соціализма, которые
рѣшительно отвергаютъ самую теорію прибавочной цѣнноети,
не могутъ отказать Марксу въ необычайной логической стройности его построений, украшенными къ тому же взрывами

того моТучаго сарказма, который представляешь едва ли не
самую обаятельную сторону въ литературномъ дарованіи творца
«Капитала».
Сущность капиталистической формы хозяйства заключается
въ процессѣ производства товара на рынокъ. Необходимыми
предпосылками этого процесса являются: съ одной стороны, наличность капиталистическаго класса, предпринимателей, вла,дѣющихъ капиталомъ и орудіями производства на началахъ
частной собственности, съ другой — существованіе рабочаго
класса, предлагающаго на рынкѣ свой единственный -товаръ,
свою рабочую силу. Капиталиста пріобрѣтаетъ этотъ товаръ
съ цѣлью эксплуатировать его въ своемъ предпріятіи. «Процессъ потребленія рабочей силы,—шшетъ Марксъ,—есть въ то
же время нроцессъ производства товаровъ и прибавочной ценности, т.-е. прибыли».
Въ самомъ дѣлѣ, капиталь, вложенный въ любое капиталистическое предпріятіе, по мысли Маркса, разбивается на двѣ
оеновныхъ формы: капиталь постоянный и капиталь переменный:' Подъ постояннымъ капиталомъ Марксъ разумѣетъ сырой
матеріалъ, вспомогательныя вещества, орудія производства,
т.-е. ту часть капитала, которая своей цѣнности въ- процессѣ
производства не мѣняетъ. Машина, напримѣръ, постепенно
изнашиваясь, соответственно и погашаешь свою цѣнность. Ценность эта не дропадаетъ даромъ, она по чаетямъ входить въ
нроцессъ образования ценности. Все то, что въ своей ценности
теряешь машина, пріобретаетъ продукта, цѣнность котораго
возрастаешь пропорціонально потерямъ ценности машины, при
чемъ машина отдаетъ продукту ровно столько, сколько она
имеешь—ни больше ни меньше. Она вступаешь въ предпріятіе
съ определенной ценой и уходить изъ него, целикомъ передавъ свою ценность продукту. Очевидно, что ни машина ни.

прочія орудія и средства производства прибыли создать не
могуть. Въ процессѣ образованія цѣнности они не создаютъ
ничего лишняго . Есть только одинъ товаръ, который въ процесеѣ
производства свою цѣнность мѣпяетъ и который Марксъ называете перемѣннымъ капиталомъ. Этотъ товаръ—рабочая сила.
Рабочая сила не только воспроизводите свой эквиваленте
въ процессѣ производства, не только возвращаете капиталисту
то, что тоте затрачиваете на нее при покупкѣ рабочей силы на
рынкѣ, но и даете еще нѣкоторый излишекъ, который и есть
истинный иеточникъ прибыли, или прибавочной цѣнноети.
Когда капиталисте нанимаете на рынкѣ рабочую силу, онъ
договариваете ее на определенный рабочій день, совершенно
не сообразуясь съ тѣмъ, въ какую часть рабочаго дня рабочій
успѣетъ отработать ему то, что онъ ему заплатилъ. Между тѣмъ
ежедневный опыте показываете, что рабочій успѣваетъ возсовдать свою заработную плату въ теченіе извѣстной части рабочаго дня, и вся дальнѣйшая работа является для капиталиста
подаркомъ, неодлаченнымътрудомъ, присвоеше которого сулите
ему неожиданно громадные барыши. Неоплаченное рабочее
время превращается въ прибыль, и трудъ является единственнымъ источнлкомъ ея.
Передъ нами такимъ образомъ открывается яркая картина
аксшіуатаціи рабочаго класса. Воѣ неслыханйыя богатства
еовремениаго общества, весь прогрессъ матеріальной культуры
обязаны своимъ проиехожденіемъ открытому легализированному, систематическому грабежу одной части общества другой.
Чѣмъ же обусловливается возможность этого присвоенія
труда чужнхъ людей? Существованіемъ института частной собственности на орудія и средства производства.
И соціалистическая доктрина съ жаромъ обрушивается на
частную собственность, видя въ ней иеточникъ порабощенія,

несчаетій и страданій человѣчества. Только тогда люди будуіъ
счастливы, учить соціализмъ, когда о ш будутъ равноправны;
а равноправны они будутъ только тогда, когда орудія и средства
производства будутъ обобществлены, когда само общество стан е т единственнымъ хозяиномъ и единственнымъ работодателем.,
Отдѣльные же его члены,чтобыжить,наслаждаться,пользоваться
благами культуры, должны будутъ трудиться. Дѣленіе на хозяевъ
и рабочихъ, господь и рабовъ, исчезнет,—всѣ б у д у т равны.
Уже ранніе соціалисты превосходно сознавали всѣ несовершенства кашггалистическаго строя. Но имъ не подъ силу
оказалась задача найти противь него действительное средство.
Громадное большинство изъ нихъ, отвечая на вопроеъ, какимъ образомъ экономическое порабощеніе может смениться
экономической свободой, полагало, что этотъ успехъ может
быть достигнут только нравствешшмъ перевосігатаніемъ человечества. Нужно обращаться къ благородным инстинктамъ
il стремленіямъ человека, внушить соетраданіе къ меньшом
брату, или, наконець, вставь на утилитарную точку вренія,
показать соціажьно-экономическія преимущества новаго строя.
Самые причудливые утошгческіе узоры были сотканы по этому
плану. Но и до сихъ поръ капиталистпческій міръ с т о и т твердо,
посмеиваясь надъ бреднями адьтруистовъ-философовъ.
Впервые научный соціаливмъ, съ необычайным, искусствомъ
равложившій капитализмъ на составныя его части, открыяъ
намъ и его будущее.
Капиталистический строй еамъ въ себе песета свою гибель.
Это—-колоссъ на гливяныхъ ногахъ. Въ необузданной міровой
конкуренціи нашего времени кашіталистическіе гиганты побиваютъ капиталистическнхъ гномовъ. Число эксплуататоровъ
убываетъ, но вмѣстѣ съ темъ растут'ъ размеры предпріятій,
Капиталы сосредоточиваются въ немпогихъ рукахъ. Вместѣ
(

ей тѣмъ капиталками собираете іі формируете безчнслениуіо
армію рабочихъ. Объединяя ихъ поди крышами своими предпріятій, они воспитываете въ нихъ чувство солидарности, пошшанія общности ихъ интересовъ и готовите такими образомъ
сами себѣ могучихъ враговъ. Приблизится день, когда
лицомъ къ лицу встаиутъ дрожащіе за свой интересъ угнетатели и одушевленные идеей освобожденія рабочіе. Тогда исходи
борьбы несомнѣненъ!
Предоставими слово Марксу: «Экспропріація непосредственными производителей совершалась ей безпощаднымъ вандализма мъ и поди вліяніемъ самыхъ гнусныхъ, грязныхъ и мелкихъ
страстей. Частная собственность, пріобрѣтенная собственными
трудами, была вытѣснена частной, капиталистической собственностью, основанной на эксплуатаціи чужого, но по формѣ свободна™ труда... Но одинъ капиталисте постоянно побиваете многими другихъ... Вмѣстѣ си постоянно уменьшающимся число ми
магнатовъ капитала, которые похищаютъ и монополизируют^
всѣ выгоды этого процесса превращенія, возрастаете бѣдность,
гнети, порабощеніе, унижете, эксшГуатація; но увеличивается также и возмущеніе рабочаго класса, который постоянно
возрастаете и постоянно обучается, объединяется и организуется
самыми мехаішзмомъ капиталиетичеекаго процесса производства...
Сосредоточеиіе средствъ производства и обобіцествленіе
труда достигаетъ такой степени, что они не могутъ далѣе выносить
свою капиталистическую оболочку. Она разрывается, бьетъ
часъ капиталистической частной собственности. Экспропріирующихъ экспропріируютъ... Прежде дѣло шло оби экспропріаціи народныхи массъ немногими узурпаторами, здѣсь дѣло
идете оби экепропріацш немногими узурнаторовъ народомъ...»
На этомъ можно поставить точку.

Разрушительное творчество социализма кончилось. Переходимъ къ ихъ зодчеству.
Здѣсь все неопределенно и туманно. Марксъ, который съ
такой неумолимой логикой сорвалъ все покровы съ капиталистнческаго механизма, обнаживъ сокровеннейшія его части, лишь
смутно говорить, что наслѣдникомъ его бѵдетъ кооперация
евобоДныхъ работниковъ, сообща владѣющихъ средствами производства, въ томъ числе и землей.
Совершенно справедливо замѣтидъ одннъ изъ критиковъ
Маркса, что его геніальные труды посвящены не теоріп социализма, a теоріи капитализма. Общественные идеалы Маркса
остались навсегда неясными; но все лее, если мы не хотимъ
работать въ утопическихъ казармахъ—фаланстерахъ или заселять
необитаемые острова по рецепту ранннхъ соціалистовъ, мы
должны будемъ обратиться къ многочнеленнымъ послѣдователямъ и сторонникамъ Маркса, чтобы найти у нихъ хоть
намеки на будущій строй.
Еще Знгельсъ говорилъ, что «задача научнаго соціалрма
состоишь не въ созданіи наиболѣе совершенной формы общества,
а въ анализѣ исторнческаго хода хозяйственна™ развитія...»
Антонъ Менгеръ горячо обрушивается на Энгельса за оти
слова: «Я считаю точное описаніе наиболѣе совершеннаго строя
не только вполнѣ научнымъ,—говоришь онъ,—но прямо необходимымъ, если соціалнстическое двпжніе хоть отчасти хочешь
достигнуть своей цѣли...»
Послѣ этого заявленія Антона Менгера въ литературѣ, критикующей марксизмъ, стало обпщмъ мѣстомъ бросать социализму
упрекъ, что онъ не интересуется своими конечными цѣлями.
Заслуженную отповѣдь всѣмъ этимъ ненавистникамъ соціализма далъ К. Каутскій въ преднеловііі къ извѣстной книгѣ
Атлантикуеа «Государство будущаго». «Ни одинъ вопросъ,—

справедливо говорить Каутскій,—не обращаете на себя большого вниманія всего культурнаго человечества, какъ вопроеъ
о цѣли, къ которой стремится все болѣе расширяющееся могучее двнженіе пролетаріата... Самые оживленные сіюры теоретиковъ касаются именно цѣли пролетарскаго движенія... Но,
понятно, мы можемъ до нѣкоторой степени изучить направленіе развитія еоціалистическаго государства, но не отдельный
формы, которыя оно можетъ принять... Въ виду сказаннаго,
соціалъ-демократія всегда отказывалась и должна была отказываться отъ кавихъ бы то ни было изображеній будущего».
Если соціалксты совершенно правильно отказываются отъ
какого бы то ни было искусственнаго строительства, они указывайте намъ тенденцію развптія. «Всѣ средства производства,—
говорите Еаутскій въ Эрфуртской программе,—будутъ соединены въ однехъ рукахъ. Въ новомъ обществе будете только
единственный работодатель, котораго невозможно переменить...»
Прочтите другой небольшой этюдъ Каутекаго: «На другой
день... после соціальной революціи», и вы увидите, какъ новое
общество пролетаріевъ создаете грандіозпый государственный
механизмъ, которому равно должны быть подчинены все.
Эта государственная машина является экономической и
логической необходимостью для проведенія въ жизнь планомерной организаціи общественна™ производства, составляющей сущность соціалнетическаго идеала. Усмотреніе и иніщіатива отдельныхъ лнцъ исчезаете. Ихъ место занимаете всевидящее око универсального государства, подобно благодетельному
деспоту, распрсдѣляющаго трудъ и изливающаго щедроты на
атомы, его наполняющіѳ. Общество живете рядомъ съ личностью, но живете собственной жизнью, и въ этой жизни поглощается и претворяется жизнь личности. Громадное большинство новѣйшпхъ соціалистовь, правда, формально откавы-

вается оть идеи авторитарнаго социализма» «Государственная
органивація,—шхсалъ, напримѣръ, Бебель,—теряете почву и
государство исчезаете... Ст. уничтоженіемъ частной собственности и класеовыхъ противоположностей отпадаете постепенно
и государство». Какъ писалъ еще Энгельсъ, «государство нѳ
отменяется, оно отмираете». «Мы хотимъ унпчтоженія государства,—восклицаете Лафаргъ,—-мы думаемъ, что государство служить только оплотомъ капитализма». Но не будет,
предаваться иллюзіямъ на этотъ, счета. Конечно, и Энгельсъ,
и Каутекій, п Бебель, и Лафаргъ, и множество другихъ протестуютъ противъ современной государственной формы.
Конечно, ни одинъ соціалистъ не допускаете въ будущемъ
возможности существованхя классоваго государства; но государство какъ принципъ, какъ принудительная органиаація,
указывающая личности определенный путь, останется, и не
только останется, но обратится въ апоѳеозъ всеобъемлющей,
сознательной и разумной власти, т.-е. самой тяжкой ея формы,
которую только можете себѣ вообразить человеческій умъ.
«Пусть соціализмъ,—говорить тонкій юристе Штаммлеръ, отнюдь не приверженный къ анархизму,—возстаетъ противъ
содержаяія существующаго права... Онъ, однако, долженъ не
только сохранить юридическое принужденіе, но, по всемъ вероятіямъ, будете вынужденъ значительно усилить его въ некоторые переходные моменты, а во многихъ отношеніяхъ и
укрепить». Конечно, въ соціалистичеекомъ строе будутъ широко осуществелеяы все виды свободы, которые являются необходимой предпосылкой всякаго культурнаго человеческаго
общежитія: свобода совести, печати, собраній, союзовъ, личная свобода и т. п. Не будете только одной формы свободы, но
самой драгоценной и самой необходимой—свободы самоопредѣленія, совнанія полной абсолютной независимости отъ кого

бы то ни было, отъ принудительными организацій. Личность
не будетъ въ дѣйсгвительностн цѣлыо ви себѣ. Бѣчно будете
и должна она сознавать, что она не есть нѣчто самоДовлѣющее,
что внѣ ея лежите другое, гораздо болѣе могучее начало, которое будетъ се всегда держать въ рабствѣ. Соціалпстическій
строй, такими образомъ, будетъ гнести не своими обязательными трудомъ, сведенными къ -мннййуму, и несущими си собой,
несомнѣнно, даже опрсдѣлеішыіі элементе радости. Они будете
гнести своей психикой, своими еоціалистическимъ шовинизмомъ, который будетъ такъ же ненавиетенъ и такъ же будетъ
претить всякой сильной индивидуальности, какъ и современное тупое буржуазное самодовольство н безграничная вѣра въ
ііепогрѣшнмость догмата «laissez faire, laissez passer). Соціализмъ также будетъ гнать за всѣ покушенія противъ него.
Упраздннвъ общеобязательнаго бога, они создаете свою собственную религію, религию соціалнзма. Разрушеніе соціалпсгаческаго строя станете самой тяжкой формой человѣческаго
иреступленія, и соціализмъ воспктастъ ревностными и фанатическихъ служителей. Сохраненіе и охрана соціализма станутъ новыми догматомъ и на сцену явятся новыя формы цензуры.
Соціалистическая вѣра обратится въ новое орудіе угнетенія, въ
новую форму власти, слѣдователыю, гибели свободной человѣчеекой личности. И, конечно, соціализмъ представляете
несравненно большую опасность для нея, чѣмъ абсолютизми
и клерикализму потому что никогда тѣ не имѣли къ своими
услугами такого арсенала зианій, такихъ блеетящихъ умовъ,
такой жестокой и вѣрной . критики преходящихъ порядковъ. Извѣстный голлавдскій соціалисте Ванъ-Коль писали
недавно: «Соціадизмъ, который мы защищаемъ, которому принадлежите будущее, есть средина между абсолютной свободой
анархизма и абсолютными равенствомъ коммунизма».

Вотъ почему напередъ можно предсказать кризисъ и крушеыіе соціалистичеекой идеи послѣ осуществеленія соціалистичеекаго строя. Е я основаніе—золотая средина (juste milieu).
Никогда она не будете въ состояніи удовлетворить вполнѣ ни
человѣческаго ума ни человѣческой совѣети. Соціализмъ есть
только философія ножа и вилки. Онъ накормите голодающихъ
и въ этомъ будете заключаться его безсмертная заслуга передъ
человѣкомъ. Но, уничтоживъ страданія тѣла, онъ остановится
въ бёзсиліи передъ страданіями духа; ихъ цѣлить призванъ
анархизмъ.

А н а р х и з м * » .
Изъ веѣхъ формула, въ который страдающее, мыслящее и
мечтающее человѣчеетво облекало свои страстный иеканія oöщестЕеннаго идеала,—•йнархй8мъ, несомненно, является наиболее возвышенной и наиболее полно отвечающей на запросы
пытливой человѣчеекой мысли. Наиболее возвышенной, говорю я, потому что центральной идеей анархизма является
конечное освобожден^ личности..
Ни въ одномъ міроеозерцаніи экономические классовые интересы не играютъ такой ничтожной роли, какъ въ міросозерцаніи анархизма. Фшхософія либерализма есть философія привилегированныхъ классовъ, соціализмъ есть философія изстрадавшагося пролетаріата, анархпзмъ—филоеофія пробудившагося человѣка. Ему равно ненавистны все цѣпн, кто бы ихъ
ни коваль; ему нснавистенъ феодальный сюзеренъ такъ же,
какъ абсолютный монархъ; конституціонный парламента такъ
же, какъ социалистическое государство. Во всякой правительственной формѣ, во всякой организаціи власти онъ видитъ насиліе и протестуете противъ ншсъ во имя обсолютной личной
свободы.
Исторія показала, что всякая власть развращаете властителя.
Поэтому анархпзмъ—врагъ всякой власти. «Государство,—го-

ворите, напрпмѣръ, Бакугянъ,—есть насшііе... Оно— законный нарушитель нашей воли, постоянный отрицатель нашей
свободы. Если оно приказываете даже сдѣлать что-нибудь хорошее, то и это хорошее оно своймъ прпказаніемъ дѣлаетъ безсмысленнымъ, такъ какъ этимъ поругана свобода... Свобода,
нравственность п человѣческое достоинство состоять въ томъ,
чтобы дѣлать хорошее не по приказанію, а по собственной
волѣ, по собственному убѣжденію. Но и правящіе гибнуть, ибо
свойства привилегированна™ положенія таковы, что они отравляютъ духъ и сердце человѣка. Это—законъ соціальной жизни
не терпяіцій -ника&ихъ исключеній, справедливый столько же
къ отдѣльнымъ лицамъ и классами, какъ и цѣлымъ народами...»
Формы государства для анархизма безразличны: «Всякое
народное представительство,—говорить Кропоткинъ,— какъ
бы оно ни называлось, парламентомъ ли, конвентомъ, коммунальными совѣтомъ или какъ нибудь иначе, подобно любому
деспоту будете всегда стремиться лишь къ тому,, чтобы расширить свою власть... и убить иниціативу личности и группы
путемъ закона»...
«Государство,—говорить, наконець американский анархисте
Тэкеръ,—есть олицетвореніе идеи нарушенія чужого права;
оно самый большой преступники и гораздо больше плодите прѳступниковъ, чѣмъ наказываете ихъ».
Но еели въ вопросѣ объ отношевіи къ государству мы
встрѣчаемъ среди анархистовъ полное единодушіе, то въ ихъ
воззрѣніяхъ на право какъ институте общественной жизни
такого соглаеія далеко не существуете. Это въ значительной
мѣрѣ объясняется тѣмъ, что анархистическое міросозерцаніе
рѣзко разбивается на двѣ еамостоятельныхъ и нерѣдко врансдебныхъ фракціи: анархизмъ коммунистически и анархизмъ
иыдивидуалистическій.

Обратимся сперва къ коммунистическому анархизму. Хронологически онъ является позднѣйшимъ, но зато гораздо болѣе
распространенныыъ, чѣмъ анархизмъ индивидуалистическій.
Послѣдній, главнымъ представителемъ котораго въ настоящее
время является Тэкеръ, насчитываешь очень немного адептовъ
въ Северной Америк® и Великобританіи. Въ Европѣ анархистовъ-индивидуалистовъ почти не существуешь; всѣ европейекіе анархисты—сплошь коммунисты. Въ основаніи коммунистическаго анархизма лежишь идея солидарности, понимаемая
въ самомъ широкомъ смысле.
Изъ цѣлаго ряда наблюденій въ біологичеекой области
анархисты-коммунисты, въ особенности же Кропоткинъ и Реклю,
выводишь грандіозный, соціологичёскій законъ взаимопомощи,
регулнрующій, по ихъ мнѣнію, жизнь чоловѣческихъ обществъ.
Въ нзвѣстномъ своемъ сочиненіи «Взаимопомощь среди животныхъ и людей» Кропоткинъ въ цѣломъ рядѣ любопытныхъ
этюдовъ, посвященныхъ то міру животныхъ, то дикарямъ, то
средневѣковому городу, наконецъ, нашему обществу, показываете, какъ законъ взаимопомощи модифицируете всегда и всюду
законъ борьбы за существованіе. Кропоткинъ отмѣчаетъ, что
еще Дарвинъ предостерегалъ своихъ послѣдователей отъ переоценки его термина «борьбы за еущеетвованіе», понятаго
слишкомъ узко. Въ «Происхожденіи человѣка» Дарвинъ, напримерь, указываешь, «какъ въ безчисленныхъ сообществахъ животныхъ исчезаете борьба между отдельными индивидуумами
изъ-за средствъ существоваиія, какъ борьба заменяется коопераціей». Въ другомъ месте Дарвинъ писалъ, что «те общества,
которыя будутъ заключать наибольшее количество членовъ,
наиболее симпатизирующих! друга другу, будутъ и наиболее
процветать и оставятъ наибольшее количество потомков».
Изъ своихъ собственника разнообразными наблюденій. Кро-

поткинъ также выводить заключеніе, что взаимная помощь
есть такой яге законъ ясивотной жизни, какъ п взаимная борьба.
И человѣкъ, по ынѣнію Кропоткина, не является исключеніемъ
въ природѣ. Онъ также подчиненъ великому принципу взаимной помощи, гарантирующей наилучшіе шансы выжить ц оставить потомство.
Мы не можемъ здѣсъ, да и не въ нашей компетенціи рѣшать
вонроеъ, насколько правъ былъ Кропоткинъ, возводя свои и
чуяеія, разрозненный, хоть и многочисленный наблюденія
на степень біологическаго принципа. Для насъ ваягно то, что
этотъ принципъ является руководящнмъ лозунгомъ для всей
школы анархистовъ-коммунистовъ. Такимъ образоыъ въ будѵщемъ общеягитіи анархнстовъ-коммунпстовъ преягде всего должка быть осуществлена идея братства. Самый свой будущій строй
коммунистпческіе анархисты изображают, въ формѣ организаціи
свободныхъ общинъ въ цѣляхъ общаго производства. Община
.есть идеальное соглашеніе меягду отдѣльными личностями,
добровольно группирующимися въ цѣляхъ ростюкенія общаго
интереса.
Никто не долженъ быть насильно связанъ съ общественной
организаціей; всякій воленъ выйти изъ нея, когда ему вздумается, когда общество начинаете чѣмъ-либо стѣснять свободу
индивидуальна™ самоолредѣленія. Въ этомъ обществѣ не будете частной собственности. Веѣ произведенные продукты будутъ принадлежать равно его членамъ, и всѣ будутъ получать
изъ произведеннаго по евоимъ потребностями
Коммуниетичсскіе анархисты совершенно единодушны по
отношенію ко всякому установленному праву. Во всякомъ
законодательетвѣ они видята лишь средство эксплуатаціи однихъ людей другими. Всякое право, по ихъ мнѣнію, тѣено
связано съ государством!,, этой отжившей формой наеилія.

Законъ всегда и вездѣ стремится лишь къ тому, чтобы увѣковѣчить обычаи, полезные для господствующа™ меньшинства.
«Еслн изучать милліоны законовъ,—пишете Кропоткинъ
въ «Рѣчахъ бунтовщика», — подчиняющие себѣ человѣчество.
легко можно замѣтить, что они подраздѣютея на три обширныхъ класса: законы, защищающіе собственность, законы,
защищающіе правительство и защищающіе личность... Всѣ
они равно безцѣльны и вредны. Соціаяисты превосходно знаютъ
какую роль играютъ законы о собственности... Они служатъ
не для того, чтобы обезпечить отдѣльнымъ лицами или обществами пользовапіе плодами ихъ трудовъ. Наоборотъ, для
того, чтобы узаконить похшценіе части продукта у его производителя и защищать похитителя. Что касается законовъ, защищающихъ правительство, то стоить ли его защищать, когда
всѣ правительства, монархическія ли, констптуціонныя или
республиканская, имѣютъ своей цилыо удержать насиліемъ
привилсгіп имущими классовъ: аристократіи, буржуазіи, духовенства. Болѣе всего предразсудковъ существуете насчетъ
третьей категоріи законовъ, охраняющнхъ личность. Но анархисты,—восклицаете Кропоткинъ,—должны всюду проповѣдывать, что и эти законы такъ же вредны, какъ и всѣ остальные.
Прежде всего извѣетно, что, по крайней мѣрѣ, 7 5 % в с ѣ х ъ преступлеиій противъ личности внушаются желаніемъ овладѣть
чужими богатствомъ. Эти преетупленія должны исчезнуть вмѣстѣ
си исчезновеніемъ частной собственности. Что касается другихъ
мотивовъ, то уменьшила ли когда-нибудь жестокость наказаній
число преступниковъ? Остановился ли когда-нибудь хоть одинъ
убійца изъ-за страха наказанія? Кто хочетъ убить своего ближняго изъ мести или нужды, тети ие станетъ раздумывать надъ
послѣдетвіями. Каждый убійца убѣжденъ, что они избѣгнетъ
наказания... Если бы убійство было объявлено безнаказанными,

то конечно бъ, число убійствъ не увеличилось, а сократилось,
такъ какъ много убійствъ теперь совершается рецидивистами,
испорченными въ тюрьме».
Но... если положительное законодательство исчезнете, это
не значите, что должно исчезнуть «право вообще». Это право
будете заключаться въ высшемъ, естественномъ правѣ для всякаго анархиста, не слушаться ни кого другого и действовать
только по своему личному усмотренію. Разумеется, и отдельный
лица и общины, въ представленіи анархистовъ-коммуиистовъ,
могутъ вступать въ договоры, но и обязательства по отношенію
къ договорамъ имеютъ границы. «Человеческая справедливость,—говорить Бакунинъ,—ие знаете вечныхъ обязанностей.
В с е права и обязанности основаны на свободе. Право евободнаго'
объединенія и распаденія есть первое и главное изъ всехъ политнческихъ правъ».
Наконецъ, в с е анархнсты-комунистысчитаютъ одну правовую
норму общеобязательной для осуществлеяія своихъ идеаловъ:
чтобъ земля и в с е орудія и средства производства принадлежали обществу.
Совершенно отрицаете право и Л. Толстой, занимающій
особое место въ ряду апархистовъ-коммунистовъ. «Законы,—
говорить онъ въ «Дарствіи Божіемъ»,—суть произведенія корысти, обмана, борьбы партій... въ иихъ нетъ и не можете быть
петннной справедливости... Признаніе какихъ бы то ни было...
особенныхъ законовъ есть признакъ самаго дикаго невежества».
Такимъ образомъ коммунистическій анархизмъ какъ-будто
сметаетъ все общественные институты нашего времени: законы,
собственность, государство.
Поемотрнмъ, что же такое иидивидуалистичеекій анархизмъ?
Истпннымъ родоначальникомъ индивидуалистическаго анар-

хизма является замѣчательный писатель, мало оцѣненный еще
и въ настоящее время: Іоганнъ Каспаръ Шмидтъ.
Въ 1845 году онъ выпустили свою зааменитуючснигу «Der
Einzige und seiu Eigenthum» (Личность и ея собственность), подъ
именемъ Макса Штирнера. Книга эта, по справедливому замѣчанію ПІтаммлера, представляете собою самую смѣлую попытку,
какая когда-либо была предпринята,—попытку сбросить съ
себя всякій авторйтетъ.
Для личности Штирнера нѣтъ никакого долга, никакого
моральнаго закона; даже признаніе какой-нибудь истины для
_нея невыносимо: оно налагаете, по его мнѣнію, оковы на свободную человѣческую личность. «До тѣхъ поръ, пока ты вѣрить
въ истину,—говорить Штирнеръ,—ты не вѣришь въ себя; слѣдовательно ты—рабъ, ты—религіозный человѣкъ. Между тѣмъ
ты самъ—истина... Ты больше истины, которая ничто въ еравненіи съ тобою».
Центральная идея, проникающая вею философію Штирнера,
есть идея личнаго блага.«Я»—единственный влаетелинъ, предъ
которымъ все должно склониться; внѣ «я» и за «я» ничто не существуете. «Не все ли мнѣ равно, — думаете Штирнеръ, —какъ я
поступаю,человѣчно ли, либерально, гуманно или наоборота; всѣ
эти вопросы меня не касаются, если я удовлетворяю себя чѣмънибудь. Если я достигаю того, чего хочу, то все остальное мнѣ
безразлично... потому что все, что я дѣлаю, я дѣлаю ради себя... Ты для меня ни что иное, какъ пища, такъ же, какъ и я
для тебя; мы взаимно истребляемъ другъ друга...»
Послѣ этихъ утвержденій необычайной силы, что такое право
и государство для Штирнера?
Права нѣте; право заключается во власти. Я имѣю право на
все, что могу я осилить. Я имѣю право низвергнуть Зевса, Іегову,
Бога, если только я въ силахъ это сдѣлать..,«Я» строю все на

своѳмъ «я», такъ какъ «я», точно такъ же, какъ Богъ, ееть отрицаніе всего остального. «Я>>—все! «Я»—единый!
Предъ этой всеобъемлющей личностью государство исчезаете;
оно претворяется въ ея сознаніи. Вмѣсто него личности Штирнзра образуюта своеобразную форму сожительства, названную
ЕМЪ «союзомъ или ферейномъ эгоистовъ». Всѣ члены этого союза
эудутъ жить своими собственными личными законами; они не
будутъ одурманены, какъ въ обыкновенномъ человѣчеекомъ
обществѣ, различными соціальиыми обязанностями. Общество
всегда надъ тобой, «союзъ эгоистовъ»—орудіе въ твоцхъ рукахъ;
общество пользуется тобою, союзомъ пользуешься ты!
Невольно рождается вопроеъ, что жѳШтирнеръ ждете полнаго прекращенія общественной жизни?
Эгоистическая философія отвѣчаѳтъ на это безусловные
отрицаніемъ. Нѣтъ! человѣкъ всегда будете нуждаться въ другомъ человѣкѣ; онъ не можете существовать въ однночествѣ; но
эазница меягду прежнимъ обществомъ и новьшъ строемъ, замышхеннымъ Штирперомъ,—та, что прежде люди были связаны,' а
ЕЬ «союзѣ эгоистовъ» они будутъ объединяться добровольно въ
зависимости отъ нужды во взаимныхъ уолугахъ.
Во всей необъятной литературѣ анархизма мы не встрѣча>мъ принципа индивидуализма, проведеннаго съ такой силой
и трастностью черезъ все ученіе, какъ въ теоріи Штирнера.
Іъ своихъ фплософскихъ основаніяхъ индивидуалистическій
анаршзмъ, въ сущности, послѣ Штирнера не сдѣлалъ ни одного
шагідальше. Поэтому, мы лишь въ двухъ словахъ очертимъ интересню физіономію Тэкера, являющагося паравнѣ съ Маккэемъ
въ натоящее время единственнымъ крупнымъ представителемъ
индивдуальной фракціи анархизма.
КОЙЧНО, и для Токера личная выгода является высшимъ
законо.ъ жизни.

Въ противоположность анархистами-коммунистами, строящими свою философію на идеѣ солидарности, индивидуалистические анархисты своей жизненной философіей должны, по мнѣнію Тэкера назвать «эгоизмъ». Но, признавая эгоизмъ единственной движущей силой человѣка.Тэкеръ изъ него выводить закснъ
равной свободы для всѣхъ. Именно въ ней эгоизмъ и власть
личности находятъ свой логическій предѣлъ. Въ этой необходимости признавать и уважать свободу другихъ кроется и кстосникъ правовыхъ нормъ, основанныхъ на общей волѣ.
Такими образомъ икдивидуалистическій анархизмъ не тольк»
допускаете, право, какъ результате соглашенія общины, но
какъ мы увидимъ позже, угрожаете, даже серьезными наказал
ніями тѣмъ, кто попытается нарушить такую правовую норму.
Но, конечно, самыми оригинальными моментомъ въ ученіі
индивйдуалистичеекаго анархизма является рѣшительное допущеніе ими частной собственности. Проблема, стоявшая горедъ индивидуалистами, была такова: допустимо ли въ анархіческомъ обществѣ, чтобъ отдѣльная личность пользовалась
средствами производства на началахъ частной собственность
Если бъ индивидуалистическій анархизмъ отвѣтилъ отрицательно, они высказался бы этими самыми за право общества вторцться въ индивидуальную сферу. И абсолютная свобода личнсти,
являющаяся символомъ всего ученія, стала бы фикціей. Они
избрали второе и институте частной собственности на срдетва
производства и землю,—другими словами, право на прауктъ
труда возродились въ нндивидуалистическомъ анархизм*.
Передъ нами двѣ апархистическія доктрины. Обѣ гсюрятъ
нами о полной рѣшительной эмансипаціи личности. Мы идѣли,
какъ возвышенны идеалы, вдохновлявшіе творцовъ анрхизма.
Но ищущему евѣта не нужно позволять ослѣплять себящо блескоми. Нужно итти къ его источнику. Попытаемя и мы,

вооружившись безстрастьемъ, критически отнестись къ обѣимъ
формата анархизма.
Первый вопросъ, вопросъ исключительной важности, который
будешь насъ занимать,—вопросъ, действительно ли современный
анархизмъ представляете собою высшую форму развитія индивидуалистической мысли? На первый взглядъ такой вопросъ
можете показаться пустымъ и празднымъ. Можно ли сомнѣватьс я в ъ индивидуалистическомъ характере философіи анархизма,
когда все его проповедники только и толкуютъ, что о полной
эмансипаціи личности, свободе самоопредѣленія, категорическому отрицаніи всего, лежащаго вне индивида и такъ далее и такъ далее.
Но не следуете смущаться всеми этими торжественными
заявленіями. На ряду оъ ними мы елышали и о правовыхъ нормахъи объ общей в о л е , связывающей членовъ общшіъ, наконецъ
о необходимости уваженія чужнхъ правь и даже частной собственности.
Действительно, коммунистически анархизмъ прежде всего
не есть индивидуализм»
Въ изумительной по богатству эрудиціи книге францусскій
анархисте Амонъ посвящаете целую главу решенію этого волнѵющаго насъ вопроса: не есть ли анархизмъ фракція соціалйзма?
После добросовестнаго изследованія целыхъ грудъ анархистической литературы, онъ приходите къ неотразимому выводу, что коммунистически анархизмъ есть лишь фракція
еоціализма.
Индивидуадистическіе анархисты, какъ, напримѣръ, Тэкеръ, а за нимъ и голландекій анархисте Дсмела-Ньювенгунеъ
полагаютъ, что анархизмъ и коммунизмъ суть два взаимоисклгочающихъ нонятія. Тэкеръ отрицаете всякое право за Кропоткиным», РекліО; Мостомъ, Списомъ, Гравомъ и другими называть

себя анархистами. «Они—коммунисты, социалисты», но только
не анархисты, говорить онъ. .
Въ одномъ изъ русскихъ органовъ коммунистическаго анархизма мы находимъ слѣдующую страсти}™ реплику противъ
индивидуалистическаго пониманія анархизма: «Анархизмъ не
есть индивидуалнзыъ. Анархизмъ признаетъ для всѣхъ равноправность существованія и самозащиты отъ чьихъ бы то ни
было экономическихъ и политическихъ посягательствъ. Анархизмъ не говорить: «Я—выше всѣхъ», онъ говорить: «я равенъ
каждому; но ни отдѣльной личности, ira многимъ я не подчиняюсь, я—хозяинъ своихъ поступковъ. Анархизмъ не есть отрицаніе общества, не есть отрицаніе организаціи... Путемъ организаціп свободныхъ личностей, добровольно вкладывающихъ свой
трудъ въ общественное—оно же и личное—дѣло, человѣчество
можетъ проявить наивысшую сумму энергіи и достигнуть наиболыпихъ результатовъ въ приспоеобленіи природы для своихъ
цѣлей».
Не есть ли эти слова самое яркое исповѣданіе соціалистической доктрины. И соціализмъ въ основу своихъ построеній
кладетъ равноправность существованья; и еоціалнзмъ обѣіцаетъ
въ соціалистическомъ строѣ полную свободу личности; и соціализмъ видить въ организаціи свободныхъ людей недостижимыя
инымъ путемъ экономическія преимущества. Слѣдовательно,
меясду соціалпстической доктриной и коммункстнческимъ анархизмомъ нѣтъ принципіальной разницы, несмотря на безчисленныя отлученія, которыми осыпаютъ другъ друга соціалисты и
анархисты.
Міроеозерцаніе анархистовъ-коммунистовъ враждебно міросозерцанію только такъ называемыхъ авторитарныхъ или государствениыхъ соціалистовъ. Но развѣ мы не видѣли уже изъ
предыдущей лекціи, что веѣ выдающіеся изъ современныхъ

представителей соціалъ-демократіи тоже отступайте передъ
г р о з н ы е призракомъ государства—Левіаѳана?
Все ученіе анархпстовъ-коммуниетовъ представляете изъ
себя компромиссъ между етремленіемъ къ абсолютной евободѣ
индивида и тѣми ограниченіями, которыя необходимо налагаете всякая соціальная жизнь. Въ самомъ дѣлѣ, идеальный
строй коммунистическаго анархизма есть организація свободиыхъ общинъ, вступающихъ между собой въ договорныя отношенія. Слѣдовательно, и коммуиистическіе анархисты признаютъ, что соціальная. жизнь безъ организации, безъ той или
иной формы внѣшняго регулированія является невозможной. Но
въ «любомъ соглашѳніи между людьми,—справедливо говорить
Штаммлеръ,—уже находится сама по себѣ извѣстная модификация и извѣстное регулированіе естественной жизни каждаго
отдѣльнаго человѣка».
Всякое неисполненіе или уклонение отъ соглашенія представляете уже собою нарушеніе чужого права. Если анархизмъ
мирится съ такимъ порядкомъ, онъ кореннымъ образомъ извращаете тотъ прішцгшъ, который положенъ въ основу всего его
ученія: пріщципъ равноправности членовъ, принципъ абсолютнаго равенства, какъ логически! выводъ абсолютной свободы
всѣхъиндивпдовъ, объединенныхъ въ союзъ. Если же анархизмъ
не желаетъ мириться съ тѣмъ хаосомъ, который является неизбѣжньшъ результатомъ такого порядка отношеній, онъ долженъ
создавать карательный нормы, законъ,—все то, противъ чего
онъ такъ страстно борется. И коммунистическіе анархисты, чтобъ
защитить свой любимый, общественный идеалъ отъ упрековъ
въ хаотичности и безпорядкѣ не останавливаются передъ послѣднимъ. Да, они должны признать въ отдѣльныхъ случаяхъ
п пркнудителышя нормы. «Въ будущемъ,—говорите, напримѣръ, Бакунинъ,—будутъ существовать только такія нормы,

который будутъ опираться на волю всѣхъ и повиновеніе которымъ въ нужныхъ елучаяхъ будете принудительное». То же
самое, говорить и Кропоткинъ въ разныхъ мѣстахъ своихъ« РѢчей бунтовщика» или «Завоеваиія хлѣба». Боязнь быть удалеинымъ изъ общины или союза является, по мнѣнію Кропоткина,
достаточной угрозой на тотъ случай, если бы кто вздумалъ отказать въ повиновеніи общей волѣ...
Но развѣ эта угроза не страшнѣе тѣхъкодексовъ, которые
насоздавала буржуазія для усмиренія безпокойныхъ гражданъ?
Куда идти анархисту съ его свободой самоопредѣленія, изгнанному изъ предѣловъ его общины; и въ чемъ же, наконецъ, принципиальная разница между такимъ принудительнымъ удаленіемъ и наказаніями, которыя расточаете современный режимъ?
Анархизмъ обѣщаетъ дать полный просторъ индивидуальной
волѣ, но ея тамъ нѣтъ, гдѣ есть организація, гдѣ есть принужденіе, гдѣ есть общая воля.
Далее тамъ, гдѣ нѣте никакихъ принуждений, какъ въ пасторальныхъ ндилліяхъ Толстого, гдѣ непротивленіе злу является единственной инстаііцей, рѣшатощей соціологическіе и психологическіе вопросы, кто можете поручиться, что послѣ трехъ
дней безмятежнаго, счастливаго существованія не выплывутъ
неожиданно всѣмъ хорошо знакомыя фигуры зеыскаго начальника или урядника. И что же съ ними дѣлать, еблп учитель
говорите: «Не противься злу».
Послѣ Есего вышесказанна™ отрицаніе анархизмомъ политическихъ формъ, принципа центраяизаціи является уже мало
существеннымъ для философскаго освѣщенія анархизма.
И съ формальной стороны и со стороны внутренняго еодержанія коммуннетическій анархизмъ представляете собой, такимъ образомъ, не болѣе какъ эталъ, правда, могучій въ развитіи общей соціалистической мысли. Это—яибертарный соціа-

пизмъ, который бросили міру новыя великія идеи, но который
оказался совершенно не въ силахъ наполнить свои еоолазняющія формулы конкретными содержаніемъ.
Болѣе продуманными и законченными представляется нами
анархизмъ индивидуалистический, но и они вопреки своему
названію не можетъ быть названъ торжествомъ индивидуалистической идеи. Если насъ уже страшили тѣ принудительный
велѣнія, которыми располагали коммунистически анархизмъ,
то средства для поддержанія гармоніи и порядка въ индивидуалиетическомъ анархизмѣ нами кажутся просто чудовищными.
Въ цѣломъ рядѣ евоихъ сочиненій Прудонъ си поразительной наивностью развиваете свою идею договора: общество
истинно свободныхъ людей можетъ и должно быть построено
только на пдеѣ свободна™ договора. Но рази договори заключенъ, человѣкъ становится его рабомъ, ничто не можетъ отклонить его отъ исполненія евященнаго обязательства, принята™ на себя добровольно. Страшныя наказаиія грозятъ въ
случаѣ его нарушенія. Въ отдѣлышхъ случаяхъ оно можетъ
повлечь за собой не только исключеніе изъ анархиетическаго
строя, но и смертную казнь!
И—увыі—Прудонъ является далеко не единственными въ
ряду тѣхъ печальныхъ анархистовъ, которые договариваются
до смертной казни. Правовыя нормы, установленныя общей
волей, по мнѣнію Тэкера, должны быть защищаемы всѣми средствами. Нельзя останавливаться ни передъ тюрьмой, ни передъ
пыткой, ни даже смертной казнью.
Если бы даже ипдивидуалистичеекій анархизмъ во всѣхи
отношеніяхъ удовлетворяли вполнѣ потребности человѣческаго
духа, то уже одно допущеніе возможности подобна™ реагирования со стороны общественнаго организма является полными
ниепроверженіемъ веѣхъ нндивидуалистическихъ идеаловъ.

Можно ли говорить о свободе ЛИЧНОСТИ ВЪ ТОМЪ строе, где ею
жертвуютъ въ случае нарушенія, хотя бы и самаго священнаго
договора? Следовательно, и здесь, какъ и въ коммунистнчеекоыъ
анархизме мы сталкиваемся съ той же трагической невозможностью—разрешить величайшую проблему челоЕеческаго духа.
Критическая работа, исполненная анархизмомъ, колоссальна. Онъ перевернулъ в с е точки отправления и офнціальныхъ и непризншныхъ общественныхъ философій! Впервые
въ ослепительно-яркой картине развернулъ онъ мощь н богатство человеческой природы. Безграничное развитіе человѣческаго духа, пестесняемое никакими внешними преградами
и условіями,—такова была соціально-фялософская программа,
которую онъ начерталъ на своемъ знамени. Но рядомъ съ
этой грандіозно-поставленной задачей еще более бросается въ
глаза убогое нищенство техъ средствъ, которыми пытался онъ
провести свою программу въ жизнь. Ни одинъ еще анархистъ,
безъ различія толковъ, не сумелъ показать, что излюбленный
имъ общественный идеалъ является необходимой стадіей историческаго развитія, что никакія человеческія несправедливости,
никакія человеческія учрежденія и насилія не помѣшаютъ восторжествовать анархическому идеалу. Называя себя эволюционистами они въ сущности остаются утопистами добрыхъ
старыхъ временъ и ихъ экономическая построения и положенія,
несмотря на кажущуюся серьезность, постоянно сбиваются на
старый романтнческій ладъ.
Состояніе, которое переживаешь современный анархизмъ,
въ высшей степени напоминаете ту эпоху въ развитіи социалистической мысли, когда впервые надъ нею былъ призванъ работать К. Марксъ. Т ѣ же мечтанія, то же хожденіе ощупью,
тѣ же неспособность и неумѣнье не только разрѣпшть, но и
поставить проблему.

Та грандіозная задача, которая была выполнена Маркеомъ
по отношенію къ соціализму, еще даже н не поставлена для
анархизма. Марксъ далъ гигантскій синтезъ соці&лиотической мысли. Для анархизма подобная работа еще не начиналась.
Даже въ произведеніяхъ выдающихся представителей современной анархистической доктрины мы будемъ поражены
слабостью теоретической аргументацін. Конечно, паѳосъ сердца,
трепета страданья, которыми проникнуты многія вдохновенпыя
страницы Кропоткина или Реклю, невольно заражаютъ читателя; но въ этихъ книгахъ, писанныхъ кровью сердца, нѣтъ
той неумолимой логики фактовъ, которая не только трогаетъ,
но и убѣждаетъ.
Анархистическая доктрина только тогда сумѣетъ4 прочно
встать на ноги, только тогда она выпрямится во весь роста, когда
сумѣетъ доказать свою соціологпческую и психологическую
необходимость. Между тѣмъ всѣ средства, рекомендуемый анархизмом!, сводятся къ пропагандѣ любимых! идей или къ подготовкѣ въ ближайшемъ будущемъ соціальнаго переворота.
Съ простодушіемъ дѣтей вѣрятъ анархисты, что успѣхъ ихъ
идеи можетъ наступить уже завтра. Всѣ коммункстическіе
анархисты и громадное большинство икдивидуалистическихъ
убѣждены, что анархистическій строй можетъ явиться непосредственно наслѣдникомъ буржуазна™ режима.
Но,
доказательствъ нѣтъ! Всѣ вопросы рѣшаютъ лишь стремленія
сердца или личная убежденность.
Однако отсюда еще очень далеко, чтобы признать анархистическій идеалъ неосуществимымъ. Несомнѣннымъ свидѣтельствомъ его жизненности можетъ служить уже то обстоятельство, что имъ увлекались и продолжают, увлекаться выдающиеся мыслители, ученые, художники. Идеи анархизма носятся
въ воздухѣ; онѣ завоевывают, все больше и больше симпатіи

маесъ; анархистическія общества, журналы, посвященные
разработкѣ анархистическихъ идей, непрерывно растути. Въ
1896 году Элизе Реклю, съ чувствомъ законной гордости рекомендовали читающей публикѣ объемистую книгу Неттлау,
посвященную спеціально библіографіи анархизма. Всѣ эти
еоображешя, точно такъ же, какъ болѣе чѣмъ пятидееятилѣтняя хронологическая давность анархиетической идеи, лучше
всего евидѣтельствуютъ ея жизнеспособности.
Слѣдовательно, задача, лежащая предъ всѣми настоящими
и будущими анархистами, предъ всѣми, кому дорого оевобожденіе личности, должна заключаться въ томи, чтобы показать,
что апархистическій строй долженъ быть логически неизбежными выводомъ предыдущаго историческаго развитія, что въ
современники общественники условіяхъ зрѣютъ тѣ силы, который являются необходимой предпосылкой будущаго анархическаго общества.
Конецъ моей лекціи я и желаю посвятить попыткѣ рѣшенія
капитальной проблемы анархизма. Мы заранѣе опускаемъ всѣ
мелочи и детали, .мы намѣтимъ только основная тенденции
который должны освѣтить наши путь.
Задача, подлежащая нашему рѣшенію, представляется въ
елѣдующемъ видѣ. Каісимъ образомъ можно осуществить
абсолютную свободу индивида, не прекращая общественной
жизни?
Абсолютная свобода индивида, понимаемая въ емыслѣ полной независимости отъ внѣшнихъ человѣческихъ ѵстановленій,—
невозможна въ соціальной жизни. Въ самомъ дѣлѣ, соціальная
жизнь, какъ заметили еще Штаммлеръ въ своемъ замѣчательномъ нзслѣдоваиіи «Хозяйство и Право», есть «нѣчто иное
и большее, чѣмъ простой фактъ еовмѣстнаго существованія
людей въ пространстве и времени. Соціальная жизнь есть

4

особый видъ еовмѣстной жизни». Но, чѣлъ же отличается
соі^іальная жизнь отъ простого физическаго сосуществованія
людей? Отличіе лежитъ въ постоянствѣ и необходимости сношеній между людьми, участвующими въ данной формѣ соціальиой жизни.
Но постоянство и необходимость еношеній требуютъ извѣстнаго внѣшняго регулированія, и вотъ этотъ внѣшній распорядокъ человѣческпхъ отношеній одинъ только и можетъ служить характернымъ признакомъ понятія «соціальной жизни».
Слѣдовательно, соціальная жизнь есть «внѣшнимъ образомъ
упорядоченная совмѣстная жизнь людей».
Веякій внѣшній порядокъ есть предпиложеніе извѣстной
организаціи, но всякая органнзація, какъ общественный принудительный момента, является антиноміей по отношенію къ
свободѣ личности.
Такимъ образомъ основной идеалъ анархизма и соціальная
жизнь суть двѣ непримиримыя противоположности. Слѣдовательно, для осуществленія анархистическаго идеала- нужно
искать такой формы сосуществовали людей, которая, допуская
возможность скошеній между людьми, отвергала бы самую
мысль о какомъ-либо внѣшнемъ распорядкѣ или регулировании
Но какимъ цѣлямъ можетъ служить организація, какъ
таковая, въ будущемъ обществѣ? Если мы всмотримся ближе
въ сущность историческаго процесса, развивающагося передъ
нами, мы замѣтимъ двѣ основныя, но прямо противоположный
и враждебный другъ другу тенденции
Съ одной стороны, человѣческая личность съ каждымъ днемъ
становится все болѣе и болѣе самостоятельной. Каждый новый
ея шагь, каждая ея крупная политическая перемѣна, каждая
новая революція есть завоеваяіе въ смыслѣ расширенія ея правъ.
»... 49

4

Начало внѣшняго принужденія начинаешь играть по отношевію
ЕЪ ной все меньшую и меньшую роль.
Наоборотъ, другая тенденція заключается въ томъ, что
вмѣстѣ съ развитіемъ- культуры неудержимо растутъ н задачи
общественнаго союза. ГІолномочія его расширяются, п онъ
закрѣшшетъ свои позицін желѣзной организааіей. Если для
иллюстраціи первой тенденціи мы можетъ сослаться на полное
освобожденіе человѣка отърелнгіозпыхъ путь вмѣстѣсъ возвѣщеніемъ свободы совѣсти во всѣхъ культурныхъ государствахъ современнаго типа, то яркимъ примѣромъ второй тенденціи ыожетъ
служить постоянный п чудовищный ростъ государственна™
бюджета, который знаменуете собой разрастаніе общественной или, какъ ея выраженія, государственной деятельности.
Однако если мы будемъ изучать эволюцію второй тенденціи въ историческомъ процессѣ, мы убѣдимся въ томъ,
что ростъ общественной власти насчетъ личности въ настоящее время возможеиъ и терпнмъ только въ экономической
области. Такимъ образомъ веѣ внѣшнія организаціи, загромождающія нашъ міръ и пугающія насъ призракомъ близкаго
человѣческаго закрѣпощенія, создаются исключительно въ
хозяйственныхъ цѣляхъ.
Следовательно, наша задача, поставленная выше объ отысканіи такой формы общежитія, которая не требовала бы внѣшняго порядка или урегулированія, теперь упрощается. Намъ
нужно найти такую форму человѣческаго сосущеетвоганія,
которая обходилась бы въ своей хозяйственной деятельности бѳзъ
всякой внешней организаціи, т.-е. не заключала бы въ себе
никакого принудительна™ элемента.
Наше решеніе сводится къ следующему, Величайишмъ
рычагомъ экономическаго прогресса является моменте разделенія труда или, какъ говорятъ экономисты, диференціаціи

функцій, Было бы крупнѣйпшмъ эаблужденіемъ полагать, что
въ раздѣленіи труда мы имѣемъ дѣло съ исключительно новымъ
моментомъ, впервые всплывающимъ на общественную поверхность съ буржуазным, способомъ производства. Если мы опустимся въ глубь вѣковъ, еще въ первобытныя формы хозяйства, и тамъ мы увидимъ домашнее раздѣяеніе труда и своеобразное возніікновеніе профеесіональнаго начала. Античный
строй, или хозяйство древней Греціи и Рима, уже былъ знакомь
съ раздѣленіемъ труда въ самыхъ широкихъ размѣрахъ. Голландецъ Пойма, писатель X V I I вѣка, еообщаетъ, напримѣръ,
что въ предѣлахъ одного ойкоса, т.-е. римскаго домохозяйства,
исполнялось рабами до 150 разнообразныхъ функцій. Несравненно большаго расцвѣта достигаетъ раздѣленіе труда въ первой
исторической формѣ крупнаго предпріятія — мануфактурѣ
X V I I вѣка.
Съ величайшимъ внтузіазмомъ знаменитый щотландецъ
Адамъ Смитъ описывает. въ своемъ «Богатствѣ Народовъ»
благодѣтельные результы раздѣленія труда и повѣствуетъ намъ
о чудесахъ техники своего времени. Но, конечно, онъ пришелъ бы въ еще большій экставъ, если бы могъ иодглядѣть тайны
современна™ производства.
Изумительная спеціализація труда при капиталистическомъ
способѣ производства дѣлаетъ изъ каждаго рабочаго виртуоза,
она создаетъ ту быстроту производства продукта и возможность его удешевленія благодаря этому, которыя такъ характерны для еовременнаго намъ хозяйства. Въ этомъ смыелѣ
раздѣленіе труда есть величайшее завоеваніе человѣческаго
генія. Безъ него немыслимъ хозяйственный прогрессъ.
Но рядомъ съ этими колоссальными, положительными заслугами раздѣленіе труда представляет, одну изъ еамьгхъ грозныхъ и печальныхъ страняцъ въ исторіи рабочаго класса.

Раздѣденіе труда въ современной его форыѣ превращаехъ живую рабочую силу въ мертвый автомата, бездушный механизмъ,
въ которомъ безвозвратно гибнуть всѣ интеллектуальный потребности и способности. «Для раздѣленія труда въ современномъ обществѣ,—писалъ Марксъ въ полемическомъ сочиненія
противъ Прудона «Иищетѣ Философін»,—характерно именно
то, что оно порождаете специальность, спеціалистовъ, a вмѣстѣ
съ тѣмъ и свойственный епеціалисту-ремесленнику пдіотизмъ».
«Машина,—гласить Эрфуртская программа,—лишаете трудъ
всякаго духовнаго содержанія. Онъ становится прндаткомъ
къ машшѣ».
Въ русской лнтературѣ нерѣдко слышались голоса, вносившіе диссонансъ въ буржуазные диѳярамбы. Мы можемъ указать
на Чернышевекаго, позже—на Михайловскаго. Очевидно, что
съ этимъ великимъ зломъ необходима борьба, но какими средствами? Невозможно вѣдь согласиться съ тѣми, которые Желая облегчить положеніе рабочаго, предлагали, чтобы онъ
переходилъ въ продессѣ производства отъ одной функціи къ
другой. Такая оргаыизація труда знаменовала бы собой возвращенье къ мануфактѵрѣ добраго етараго времени. Она перевернула бы вверхъ дномъ современный, стройно налаженный
хозяйственный механизмъ. Отказъ отъ завоеваній техники,
результата тяжкихъ и долгихъ усилій человѣка, былъ бы непростительны:«. шагомъ назадъ. Всѣ остальные способы суть
палліативы, не рѣшающіе радикально задачи и могущіе лишь
временно облегчить судьбы человѣка. Къ нимъ относятся, напримѣръ, борьба за фабричное законодательство, за сокращеніе рабочаго дня, за фабрично-заводскую плату, просвѣтительныя учрежденія. Все это, конечно, болѣе вѣрныя средства,
чѣмъ сентиментальный мечтанія на средневѣковый ладъ. Но всѣ
они не устраняюсь самаго принципа раздѣленія труда, они
\

мирятся съ ними и такими образомъ призпаютъ необходимость
внѣшней хозяйственной организаціи.
Но есть средство, могущее избавить человѣчество и отъ всякихъ внѣшнихъ органнзацій и отъ всяккхъ послѣдствій раздѣленія труда. Оно заключается въ слѣдующемъ: наблюдая
эволюцію современной машины, мы видимъ, что по мѣрѣ того,
какъ машина становится сложнѣе, функціи ея становятся проще.
Изъ мастера-виртуоза, приготовляющаго, если не цѣликомъ '
весь продукте, то извѣстную его часть, рабочій все болѣѳ и
болѣе превращается въ наблюдателя за машиной; машина работаете, сама, рабочій же только управляете, ею. И чѣмъ дальше
идете,, техннческій прогрессъ, тѣмъ подобная тенденція
обнаруживается все ярче и сильнѣе. Всѣ экономисты,
изучавшіе и изучающіе машинное хозяйство нашего времени, единогласно утверждаютн, что къ современному рабочему
производство предъявляете, только одно главное требованіе:
интеллигентности. Для того, чтобыслѣдить за современной
машиной необходимо пониманіе ея конструкціи и вниманіе
къ ней во время работы. Въ «Теоретической Кинематикѣ» Рело
доказали, что «существуете, такъ сказать, одна философія для
всевозможныхъ машинъ. Самая сложная машина можетъ быть
сведена къ немногими элементами: пластинкамъ, цилиндрами,
конусамъ и т . п., н также къ немногими инструментами: пилами, стамезкамъ, молотками и пр. Несмотря на всеразнообразіѳ машинъ, оно можетъ быть подчинено немногими видоизмѣ
неніямъ движенія, какъ, напримѣръ, круговое движеніе можетъ
быть измѣнено въ прямолинейное, при помощи кѣкоторыхъ
эксцентриковъ». Точно такъ же и всякое ремесло распадается
на еоставныя части, который легко изучить и тогда нетрудно
овладѣть цѣлымъ рядомъ ремеслъ. Именно, основываясь на
этихъ и подобныхъ имъ соображеніяхъ, Кропоткинъ въ своей

превосходной кнкгѣ «О земледѣдіи, фабрично-заводской и
кустарной промышленности и ремеслах» горячо ратуетъ за
интегральное образованіе, т.-е. за соединеніе чисто научнаго
образованія съ техническимъ. И если современный машины
требуютъ отъ работниковъ, стоящихъ при нихъ, прежде
всего интеллигентности и образованія, то качества эти давно
уже не являются исключительной принадлежностью зажиточной буржуазіи.
Наоборотъ, съ каждымъ днемъ пролетаріатъ даетъ все болѣе
и болѣе драгоцѣнныя доказательства своей интеллектуальной
и нравственной зрѣлостн.
Пролетаріатъ, создавшій могучія политическія партіи,
объединившійся въ грандіозные профессіональные союзы, породившій неисчерпаемую по своему внутреннему и внѣшнему
богатству литературу, можетъ не только учиться у привилегированныхъ классовъ, но можетъ кой чему научить ихъ и
сам»
Слѣдовательно, эволюціи машины страшиться намъ нечего;
человѣкъ отъ нея никогда не отстанете. Но если это такъ, если
на еамомъ дѣлѣ человѣку необходимо только образованіе для
того, чтобы постичь наибольшее количество механизмовъ—очевидно, человѣчеству предстоите новая револгоція, превосходящая своими размѣрами все то, что мы видѣли до сихъ пор»
Процеееъ диференціаціи функцій, раздѣленіе труда смѣнится другимъ колосеальнымъ процессом» процессомъ интеграции,
процессомъ обратнаго собиранія функцій. Человѣкъ будетъ
въ состояніи одпнъ собственными силами произвести цѣликомъ
тотъ продукта, въ которомъ онъ нуждается.Ему не нужны будутъ
помощники; не нужны будутъ спеціалисты въ отдѣльныхъ
отрасляхъ хозяйства. Онъ станетъ самодовлѣющей хозяйственной единицей.

t

Для человѣка откроется новая эпоха владычества надъ природой, надъ всѣмъ окружающимъ. Прежнее техническое бѳзсиліе отдѣльныхъ личностей смѣнится ея полнымъ техническим!
могуществом!. Отнынѣ необходимый человѣку продукта не
долженъ будета пробѣгать черезъ тысячи человѣческихърукъ,
прежде чѣмъ онъ достигнетъ потребителя, того, кто въ немъ
нуждается.
Такимъ образомъ мы стоимъ передъ разрѣшвніемъ величайшей соціальной задачи. Процесеъ интеграціи есть процессъ
уничтожёнія в с я к и х ! внѣшнихъ организацій, всякихъ принудительных! учрежденій.
Конечно, противъ начертаннаго плана можно представить
тысячи возраженій; тысячи разнообразных! вопросовъ, бытьможета, сейчаеъ и неразрѣшимыхъ, можетъ возбудить подобная
соціальная схема. Но... во-первыхъ, мы указываем! только
тенденцію, только направленіе, въ которомъ должна сложиться
соціально-экономическая жизнь. Во-вторыхъ, мы признаемъ,
что разнообразные факторы могутъ вторгаться извнѣ въ эту
тенденцію и такъ или иначе ее модифицировать. Въ-третьихъ,
самая эволюція будетъ мучительной и сложной; наконець,
царству абсолютной хозяйственной независимости человѣка,
a, слѣдовательно, его полной эмансипаціи долженъ предшествовать соціаяистическій строй. Какъ нельзя было перескочить
либерализм! и буржуазный формы хозяйства, даже если бъ
ясны были весь тота ужасающій гнета, та варварская, ледяная
эксплуатація, которая готовилась міру вмѣстѣ съ буржуазной
революціей, такъ неизбѣженъ на нашъ взглядъ и социалистический строй, съ его долгими подготовительными стадіями,
несмотря на весь ужасъ его торговых! сдѣлокъ съ либерала™
и нхъ правительствами и иа ту инквизиціонную моральную
цензуру, которую намъ готовить ихъ будущее государство.

Анархисты въ громадномъ большинствѣ случаевъ, какъ мы
говорили раньше, совершенно отрицании необходимость прохожденія социалистической стадіи. Помимо расчетовъ на добрые
инстинкты, заложенные въ человѣческой природѣ, и упованій
на какую-то естественную гармонію, долженствующую управлять отношеніями людей, они горячо оспариваютъ основную
посылку современного соціализма—о концентраціи капитала.
Съ цифрами въ рукахъ они стараются опрокинуть основной
постулата марксизма и доказать, что въ еовременныхъ хозяйственныхъ условіяхъ нѣтъ указаній на необходимость гибели
мелкаго хозяйства.
Разумѣется, и холодная догма ортодоксальныхъ маркенетовъ, осуждающихъ всякую мелкую промышленность на неизбѣжную гибель, въ ближайшемъ будущемъ, и современные
романтики на средневѣковый ладь, мечтающіе о ремеслѣ—золотого. днѣ давно прошедшихъ времени, заключаютъ въ себѣ
изрядную дозу чисто нолемическаго увлеченія; но тѣмъ не
менѣе, если мы съ надлежащими хладнокровіемъ подойдемъ къ
тому колоссальному матеріалу, который имѣется въ настоящее время о крупномъ и мелкомъ производствѣ; если мы сумѣемъ
объективно взглянуть на то, что дѣлаетъ человѣчеетво, а не то,
что оно должно дѣлать,—мы должны будемъ признать, что законъ концентраціи капнталовъ, пѳ крайней мѣрѣ, для фабрично-заводской промышленности остается непоколебяеннымъ. Я
ие буду утомлять Еашего вниманія безчисленными цифровыми
выкладками, который имѣются на этотъ счета въ спеціальной
литературѣ. У насъ слишкомъ много писалось и говорилось по
этому поводу еще совсѣмъ въ недавнее время, въ эпоху
нашего горячаго увлеченія марксизмомъ, да и многому
изъ того, что писалось и говорилось тогда, суждено теперь ошш
возродиться, благодаря успѣхамъ соціалъ-демократическоі

партіи, Накокѳцъ, та необыкновенно поучительная полешка,
которая въ самомъ концѣ 90-хъ годовъ возникла между ортодоксальными марксистами и ревизіонизмомъ, дала подавляющій
по своему богатству матеріалъ, который позволяетъ сдѣлать
нѣкоторые выводы, не прибѣгая къ подробному его обзору.
Никто и никогда не сомневался въ томъ и менѣе всего, конечно, самъ Марксъ, этотъ глубочайшій знатокъ хозяйственной
исторіи новаго времени, что мелкая промышленность можетъ
существовать рядомъ съ крупной. Менѣе всего законъ Маркса
о концентрацін капиталовъ подразумѣвалъ какую-нибудь внезапную соціальную катастрофу, которая должна разомъ поглотить всѣ мелкія предпріятія. Совершенно правъ Кропоткинъ,
когда онъ говорить, что «мелкая промышленность одарена необыкновенной живучестью, что она подвергается всевозможными видоизмѣненіямъ, приспосабливается къ новыми уеловіямъ и продолжаетъ бороться, не теряя надежды па лучшее
будущее». Но этого никто и никогда не отрицали. Наоборотъ,
всѣ изслѣдователи мелкой формы хозяйства всегда признавали
необыкновенную ея эластичность и трудность, а въ отдѣльныхъ
елучаяхъ и специфическую невозможность борьбы съ нею. Есть
отрасли производства, которыя какъ бы спеціально предназначены для мелкихъ формъ производства. Но и сочѵвствіе къ
героизму, нерѣдко вынужденному, владѣльцевъ зтихъ крошечныхъ предпріятій, вступающихъ въ борьбу съ гигантами,
не должно было бы удерживать соцремеииыхъ анархистовъ
отъ признанья вѣрности общаго закона Маркса.
Въ послѣднее время, однако, передъ мелкими хозяйствомъ
начинаютъ какъ будто открываться новыя неожиданный перспективы. Это стоить въ связи съ распространеніемъ мелкихъ
моторовъ и передачей электрической энергіи. Одно время
на нихъ возлагали совершенно исключительный надежды; ду-

кали, что кончилась эра крупнаго производства, что новійшія техничёскія нзобрѣтенія разобьютъ крупныя предиріятія
на мелкія мастерскія. Но дѣйствительнссть далеко не оправдала этихъ радужныхъ ожиданій. Правда, въ отдѣльныхъ мѣстахъ Германіи, особенно въ Саксоніи среди кустарей, довольно
сильно распространены небольшіе электрическіе и керосиновые
двигатели. Въ Швейцарш, на Юрской возвышенности, «сначала маленькія настерскія арендовали двигатели, но въ послѣднее время, благодаря обилію воды,- было повсюду введено электричество, и въ домахъ дѣйствуютъ неболыпіе моторы, величиной отъ Y t до 12 лошадиныхъ с и л » . Наконецъ въ послѣднее
время такіе моторы получили довольно широкое распространеніе и въ Америкѣ.
у Несмотря, однако, на все величіе этого изобрѣтенія, представляющаго одну иэъ необходимыхъ предпосылокъ того будущаго
строя, который утвердить совершенную независимость личности,
не слѣдуетъпереоцѣниватьегозначенія для наетоящаго времени.
Въ энтузіазмѣ, которымъ было встрѣчено это изобрѣтеніе,
совершенно забыли о томъ, что машинная сила становится тѣмъ
дороже, чѣмъ въ меньшемъ масштабѣ она примѣняется. «Техническое равенство двухъ предпріятій,—справедливо замѣчаетъ нѣмецкій ѳкономистъ Бюхеръ,—не есть еще ихъ экономическое равенство».
Въ блестящей работѣ Зомбарта «Современный капитализм»
мы находимъ цѣлый рядъ свѣжихъ иллюстрацій этого, впрочемъ безспорнаго положенія.
Для паровой машины еще Эягель отмѣтилъ относительную
обратную пропорциональность между величиной машины и
расходами, падающими на одну лошадиную силу.
Въ новѣйшее время Эммери изъ Нью-Йорка далъ слѣдугощія вычнеленія:

При ыашинѣ въ б лопіад. силъ одна йошад. сила обходитей
въ годъ въ 754,5 мар.
При машинѣ въ 20 лошад. силъ одна лошад. сила обходиАя
въ годъ 315,5 мар.
При машинѣ въ 200 лошад. силъ одна лошад. сила обходится
въ годъ 123,3 мар.
При машинѣ въ 3000 лошад. силъ одна лошад. сила обходится въ годъ въ 78,1 мар.
Такими образомъ машина въ 3000 дошадиныхъ силъ экономичнѣе машины въ 5 лошадиныхъ силъ почти въ 10 разъ.
Очевидно, конкуренція невозможна.
Для развитія небольшой силы, въ которой нуждаются
ремесленники, паровыя машины теперь не употребляются.
Для ихъ цѣдей пользуются газо-и эяектро-моторами. Здѣсь
нѣтъ такой значительной разницы между мелкой и крупной
машиной, какъ при употребленіи паровыхъ машинъ, но и
здѣсь, конечно, сила обходится тѣмъ дешевле, чѣмъ крупнѣе
ея генераторъ.
Такъ, по вычисленіямъ Лукса, раеходъ на одну лошадиную
силу при электромоторѣ въ 1 силу составляли 216 мар., при
электромоторѣ въ 500 лошадиныхъ силъ только—93 марки.
Этпхъ немногихъ данныхъ, намъ кажется, совершенно доетаточно, чтобы разубѣдитъ тѣ наивныя души, который думали и думаютъ помощью однихъ электромоторовъ перевернуть весь міръ.
Правда, ЕЪ основѣ всякаго соціальнаго переворота прежде
всего лежигъ технический прогрессъ, но для того, чтобы овладѣть имъ и использовать въ своихъ цѣляхъ, необходимо сосчитать и собрать своп силы.
Время аяархистической революціи еще не пришло, между
тѣмъ многочисленные признаки указываютъ намъ на приближекіе соціалистическаго строя.

Образованіе безчисленныхъ раоочихъ армІй, постепенное
завоеваніе пролетаріатомъ парламентов!, муниципалитетов!,
громадные боевые фонды на случай стачекъ и безработицы,—
все это грозные симптомы, съ которыми надо считаться.
И всякій послѣдовательный анархистъ долженъ не бороться протцвъ надвигающагося соціалистическаго строя,
а, наоборотъ, жаждать его приближенія, ускорить его наступлеиіе, чтобы затѣмъ биться съ нимъ въ послѣдней борьбѣ.
Надо ждать концентрацхи этой громадной власти, чтобы
затѣмъ однимъ ударомъ поразить ее въ самомъ источникѣ.
Надо собрать эти милліоны ручьевъ въ одинъ потокъ, чтобы
разбить его однимъ взмахомъ.
Современные анархисты говорить о какомъ-то безумномъ
надорганическомъ скачкѣ въ царство свободы, между тѣмъ,
намъ необходим! соціалистическій строй: 1) какъ стадія техникоэкономической подготовки, 2) какъ стадія подготовки психологической.
Соціалистнческій строй есть, конечно, самая совершенная
форма экономической жизни. Мы уже говорили, что соли
анархизму суждено рѣшать проблемы духа, соціализмъ призванъ рѣшать проблемы тѣла.
Колоссальный потери капитаяистичеекаго строя, нроиетекающія изъ его неорганизованности и неизбѣжно связанн ы х ! съ нею промышленных! кризисов!, исчезнуть. Соціализмъ
создаетъ мощную хозяйственную органнзацію, гдѣ всѣ члены
будутъ равно участвовать въ работѣ и закалятся въ той трудовой дясциплинѣ, которая будетъ такъ необходима въ анархическом! строѣ, гдѣ они будутъ предоставлены самимъ себѣ.
Всѣ техннческія усовершенствованія, всѣ новѣйшія пріобрѣтенія культуры, который сейчасъ дѣлаются доетояніемъ
лишь немногнхъ, создавая монодоліи и разоряя бѣдняковъ,

тогда будутъ распределяться равномѣрно по всему общественному слою, знакомя практически каждаго члена соціалистическаго государства съ успѣхами науки и искусства.
И человѣкъ соціалистическаго строя будетъ во всеоружіи
современнаго ему зпанія. Массы людей будутъ трудиться
надъ приложеніемъ въ жизни тѣхъ великихъ изобрѣтеній,
которыя въ силу ихъ баснословной дороговизны, сейчасъ
недоступны, а въ ближайшемъ будущемъ, можетъ-быть,
будутъ доступны очень немногими. Между тѣмъ нѣкоторыя
изъ нихъ, какъ, шшримѣръ, возможность пользованія радіемъ,
цовлекутъ за собой цѣлыя общественный трансформации, дѣлая ненужными цѣлыя отрасли хозяйства (отопленіе,
освѣщеніе), a, следовательно, и упраздняя цѣлыя профессіи людей .
Еще болѣе баснословный перспективы открыли знаменитый французекій ученый Вертело на банкетѣ синдиката химическихъ фабрикантовъ въ 1894 году. «Къ 2000 году,—говорили
онъ,—не будетъ болѣе ни сельскаго хозяйства ни крестьянъ,
потому что химія сдѣлаетъ ненужной пынѣшнюю обработку
земли... Топливо замѣнится химическими и физическими процессами... Нужид будетъ подумать о томъ, какъ использовать
солнечную теплоту и жаръ земныхъ нѣдръ»...
Одними словомъ, еоціалистическій строй воспнтаетъ экономически универсальна™ человѣіса.
Но не менѣе важна соціалистическая стадія и для психологической подготовки человѣка.
Никакія завоеванія не бываютъ прочны, если они достаются легко, безъ жертвъ и страданій.
Въ буржуазномъ обществе культура личности въ массе не
велика. Тамъ, гдѣ милліоны людей долгіе дни проводить въ
душныхъ и жаркихъ мастерскихъ или годами гложутъ оси-

новую кору, таыъ 'некогда думать о голодѣ духа. Но тамъ,
гдѣ, какъ въ соціалистичеокомъ строѣ, алчущіе будутъ насыщены, родятся потребности духа, которыя соціализмъ наполнить не можетъ...
Тогда на почвѣ неслыханныхъ страданій сперва порабощеннаго, потомъ возмущеннаго гордаго духа возстанетъ царство
истинной свободы—анархизм»
Всѣ настоящія попытки на индивидуалистическое самоопредѣленіе, заранѣе осуждены на безплодіе; онѣ—заблужденіе. Это—гордый духъ въ бренномъ тѣлѣ.
Не такова должна быть личность въ анархпстическомъ строѣ.
Съ необъятной властью падъ природой разовьется ея психическая чуткость, вырастешь то пониманіе внѣ времени и пространства, то новое чувство, о которомъ говорить теперь цѣлый рядъ выдающихся ученых» работаюіцихъ надъ физіологической психолоіей.
Тогда не будешь мѣста какимъ-лнбо вліяніямъ извнѣ; все
будетъ опредѣляться личными внутренними императивами..
Лишь тогда личность станете тѣкъ богомъ, тѣмъ «Я», о
которомъ когда-то смутно мечталъ одинокій, непонятый Щтирнеръ.
Тогда раздастся тотъгимнъ, который пѣлъ нѣкогда Цезарьде-Папъ: «Анархія! Мечта возлюбивпшхъ свободу, идеалъ
истиннаго революціонера! Долго люди на тебя клеветали, недостойно поносили тебя; въ своемъ ослѣпленіи смѣшивалн
они тебя съ безпорядкомъ и хаосомъ, между тѣмъ, какъ
правительство, твой заклятый в р а г » есть еоціальный безпорядокъ, экономическій хаосъ!...Ты—порядокъ, гармонія, равновѣсіе, справедливость! Тебя уже провидѣли пророки подъ
покрываломъ, скрывающимъ будущее; они называли тебя идеаломъ демократіи, надеждой свободы, высшей цѣлью ревояю-

ціи, владычицей будущихъвременъ, обѣтованной землей возрожденнаго человѣчества!»
Я кончаю.. Быть-можетъ, у многяхъ явится мыель, что служеніе идеалу, который я нарисовали и осуществленіе котораго
отодвинуто отъ насъ, повидимому, еще на сотни лѣтъ, обрекаетъ
на квіетизмъ, на спокойное холодное созерцаніе!
Ничто не можетъ быть ошибочнѣеэтой мысли! Нѣтъ! Тотъ,
кто нсповѣдуетъ подобное міросозерцаиіе, обреченъ на борьбу.
Передъ нимъ открывается безконечное поприще!
Пусть голоеъ его неумолчно звучитъ о негодности политическихъформъ, о безнравственности принципа власти. Безконечно
болѣе правь тотъ, кто ведегь людей на страданія, смерть,
чѣмъ тотъ, кто утратили свои идеалы во имя ихъ неисполнимости.
Нѣтъ болѣе страшной реакціонной силы, чѣмъ трезвые
реформаторы, потревоженные въ своей творческой работѣ.
Трудясь надъ жизненными практическими задачами, они
вабываютъ о высокихъ идеалахъ—ковечныхъ моментахъ ихъ
творческаго процесса; они жестоко метятъ тѣмъ, кто неудержимыми порывоыъ мѣшаетъ ихъ «маленькому дѣлу».
Нравственный долги обязуетъ исповѣдать свою вѣру
всегда, не считаясь съ земными богами.
Пусть каждый нзъ насъ неудержимо несетъ въ евѣтъ тотъ
огонь, которыми пламенѣеть душа!

ОГЛ^ВЛЕМІЕ.
Стр.

Либерализм!

5

Соціализмь

19

Анархизмъ

33

ЦЪна

ИЗДАНІЯ H. В. ПЕТРОВА.
АЛЕКСЬЙ БОРОВОЙ. Общественные идеалЫ современнаго человѣчества. Либерализму соціализмъ, анархизмъ. 2-ое изданіе. Москва, 1917 г.
ЦЪна 50 к.
АЛЕКСЬЙ БОРОВОЙ. Классъ, партія и интеллектуальный пролетаріатъ. (Печатается.)
АЛЕКСЬЙ БОРОВОЙ. Революціонное творчество
и парламентъ. (Печатается.)
АНОНИМНЫЙ ПОЭТЪ. Мой даръ. Книга откровеній. Роскошное изданіе. (Готовится къ печати.)
„КЛИЧЪ", Журналъ-двухнедЪлЬникъ подъ редакціей
А л е к с Ъ я Б о р о в о г о . ЦѢна отд. N§ 50 к.

Продаются

вездѣ.

Складъ изданій H. В. ПЕТРОВА:
МОСКБА, КарегпнЬій рядъ, Б. Спасскій пер., д. 6, кв. 40.
Тел. 4-02-01.