Text
                    На арене
Воспоминания о победах, поражениях и возрождении!
Ilhpuijn
икеон
(Новосп?)

На арене Воспоминания о победах, поражениях и возрождении
IN THE ARENA A MEMOIR OF \'I( TORY. DEFEAT, AND RENEW AL RICHARD NIXON SIMON AND SCHCSTER NEW YORK LONDON TORONTO SYDNEY TOKYO SINGAPORE
На арене Воспоминания о победах, поражениях и возрождении НРпчащ Г..-----О) Новости МОСКВА, 1992
ББК 66.3(08) Н64 Никсон Ричард Н64 На арене. — Воспоминания о победах, поражениях и возрождении. — Пер. с англ. — М.: Издательство „Ново- сти", 1992. — 440 с., ил. Эта книга — воспоминания бывшего президента США о лично пере- житом почти за восемьдесят лет его богатой событиями жизни. Автор дает свою оценку политическим процессам, происходящим на его глазах как внутри США, так и в мире, делится своим опытом политическо- го руководителя, высказывает мнение относительно будущего разви- тия мира и отношений между странами. Книга рассчитана на массового читателя. ISBN 5-7020-0348-9 0800000000 067(02)-92 Беа объявл. ББК 66. 3(08) © 1990 by East-West Research Inc. All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form. This edition published by arrangement with the original publisher, Simon & Schuster, New York. © С.Музалевский, перевод, 1992 © В.Анохин, художественное оформление, 1992
СОДЕРЖАНИЕ Предисловие к русскому изданию 9 ЧАСТЬ ПЕРВАЯ 11 „Горы и долины" 13 В „глухомани" 29 Возрождение 52 ЧАСТЬ ВТОРАЯ 87 Семья 89 Религия 99 Учителя 106 Борьба 116 Богатство 122 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 129 Цель 131 Время 135 Трезвость 142 Чтение 153 Беседы 159 Память 165 5
Мышление 172 Отдых 178 Болезнь 187 Напряжение 194 ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ 205 Риск 207 Политика 223 Власть 231 Выступления 238 Телевидение 247 Личная жизнь 255 Пэт 262 Друзья 271 Враги 279 Средства массовой информации 287 Предвыборная борьба 300 Аппарат 308 Правление 317 Прагматизм 325 Молчание 332 ЧАСТЬ ПЯТАЯ 337 Философия 339 Идеалы 350 Геополитика 358 Решения 383 Война 391 Мир 402 ЧАСТЬ ШЕСТАЯ 415 Сумерки 417 Указатель имен 431 6
Достоин уважения не тот, кто просто фиксирует события, и не тот, кто их критикует. Достоин уважения тот, кто выходит на арену, чье лицо в поту и крови, кто старается изо всех сил, ошибается, промахивается, да не раз, потому что в любом деле бывают ошибки и промахи. Достоин уважения тот, кто действует, совершает поступки, знает, что такое истинный энтузиазм, отдает себя целиком достойному делу, кто познает, если повезет, прекрасное ощущение победы, а если проиграет, то в отчаянной борьбе. И душа его никогда не встанет в ряд с холодными, безразличными душами тех, кому не ведомы ни победы, ни поражения. Теодор Рузвельт

Предисловие к русскому изданию Возможность написать это предисловие предоставилась мне в весьма подходящий момент — я только что вернулся из поездки по Советскому Союзу, седьмой по счету и самой насыщенной. За две с небольшим недели мне удалось встре- титься с тридцатью пятью советскими политическими и об- щественными деятелями как из правительства СССР, так и из четырех союзных республик, начиная со встреч в Кремле с президентом Горбачевым и председателем Ельциным и кон- чая беседой в Союзе писателей в Киеве с группой оппози- ционеров из украинского Руха. Никогда раньше — ни во время своего первого визита в СССР в качестве вице-президента, ни двух последующих приездов, когда я был частным лицом, ни двух визитов на высшем уровне в качестве президента США, ни визита, уже будучи экс-президентом, — не доводилось мне встречаться сразу с обоими лидерами, находящимися у власти, и с ли- дерами оппозиции. Такие встречи с самыми разными деяте- лями советского общества, „ведущими и будоражащими" его, свидетельствуют о том, что это общество становится все бо- лее открытым. Другим свидетельством может послужить пу- бликация данных мемуаров „На арене" — первой из восьми моих книг, общедоступное издание которых намечено осу- ществить в вашей стране. 9
Как узнают читатели книги из главы „Геополитика", во время завершения работы над рукописью в начале 1990 года я был настроен пессимистически в отношении успеха пере- стройки. С той поры развитие событий только подтвердило мой пессимизм. Но, когда я уезжал из Москвы весной этого года, у меня появились и определенные основания для оп- тимизма. Я всегда был уверен, что Советский Союз распо- лагает огромными ресурсами и в нем живут талантливые люди. Теперь я знаю, что у него к тому же имеется еще один богатейший задел: внушительный ряд действующих и потенциальных руководителей. Перед Советским Союзом стоят огромные задачи. Пожа- луй, самая грандиозная из них заключается в том, сможет ли он найти пути к дальнейшим реформам и к реоргани- зации своей политической системы, с тем чтобы все, кто хо- чет послужить „на арене" на благо своей страны, получили бы возможность сделать это. Ричард Никсон Парк-Ридж, штат Нью-Джерси, 10 апреля 1991 года
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

„Горы и долины" От Пекинского аэропорта до правительственной резиден- ции для гостей в городе идет ужасная дорога. В бытность мою президентом я был в Ватикане, Кремле, Императорском дворце в Токио, Версале, Вестминстере, но о подобном все равно не подозревал. Это был первый визит президента Соединенных Штатов в Китайскую Народную Республику. Идею поехать туда подал мне президент Пакистана Айюб Хан еще во время нашей встречи в Карачи в 1964 году. Он тогда только что вернулся из Пекина и на мой вопрос о том, что больше всего поразило его, ответил: „Люди, миллионы людей на улицах хлопали в ладоши, смеялись, размахивали пакистанскими и китайскими флажками". Шторки на окнах правительственной машины были опуще- ны, но в щелку было видно, что на улицах нет ни души, если не считать одиночных постовых из охраны, расставленных че- рез каждые несколько сотен метров. В аэропорту были соблюдены все формальности протоко- ла, церемония встречи прошла четко, но довольно холодно. Чжоу Эньлай в теплом пальто и без шапки, несмотря на холод, захлопал в ладоши, когда я с супругой направился к встречав- шим. Мы тоже стали хлопать в ладоши, поскольку еще со времен своей поездки в Москву в 1959 году знали, что такова *3
Ричард Никсон традиция в коммунистических странах. Я протянул руку, что- бы поздороваться. Только позже я понял, насколько это было для него важно. Почетный караул был великолепен. Потом я узнал, что Чжоу лично отбирал людей. Высокие, стройные, безукоризненно одетые и ухоженные. Оркестр Китайской На- родной Армии исполнил Государственный гимн США. Во вре- мя поездок за границу я понял, что его мелодия — старая английская застольная песня — очень трудна для исполнения, местами ее здорово искажали, но китайцы сыграли без фальши. Я не знал, чего ожидать от нашего хозяина. Генри Киссинд- жер, пользовавшийся высокой репутацией знатока иностран- ных руководителей, считал, что из известных ему зарубежных государственных деятелей Чжоу Эньлай и генерал де Голль производили наиболее сильное впечатление. В то же время он сравнивал Чжоу с притаившейся коброй, которая готова нане- сти удар в подходящий момент. Помощник госсекретаря в администрации Эйзенхауэра Уолтер Робинсон рассказывал, что этот очаровательный Чжоу собственными руками убивал людей, а потом уходил, спокойно покуривая. Один высокопо- ставленный иностранный дипломат сказал однажды: „В нем ни грана правды... все игра. Он величайший актер. Он может смеяться, потом заплакать, и слушатели будут смеяться и пла- кать вместе с ним. Но все это игра". Чжоу, опытный дипломат, быстро снял напряжение. Как только мы выехали из аэропорта, он сказал: „Вы протяну- ли руку для рукопожатия через самый протяженный океан в мире — чтобы пересечь его, понадобилось двадцать пять лет при полном отсутствии связи". Я немало удивился, когда он сказал, что знаком со мной по моей книге „Шесть кризисов", которую сам перевел на китайский. Он заметил, и не раз возвращался к этому во время визита, что моя карьера отмече- на великими поражениями и великими победами, но что я обнаружил способность к возрождению. Так, однажды, когда мы летели в самолете, он сказал, что превратности судьбы — хороший учитель, а тот, кто не встречал трудностей на жиз- ненном пути, не обретает силы для их преодоления. В устах человека, совершившего „Великий поход”, это звучало как нео- бычайно высокая похвала. Осмотры Великой Китайской стены, Запретного города, других мест помогли нам понять, сколь много осталось инте- ресного в этой стране с населением в миллиард человек и с ц
На арене историей, насчитывающей четыре тысячелетия. Перефразируя лорда Керзона, можно сказать, что Китай — это университет, в котором учатся всю жизнь и никогда не оканчивают его. Незабываемое впечатление оставили государственные обе- ды в Большом зале Народного собрания под исполняемые во- енным оркестром мелодии „Прекрасная Америка" и других популярных песен. Чжоу был великолепным хозяином. Своими палочками он неустанно подкладывал нам еду на тарелки, не забывая при этом поднимать тосты за каждого из пятидесяти человек, сидевших за главным столом. Мы пили „маотай" — огненную 60-градусную китайскую водку — из крошечных рюмочек, вмещавших не более унции. Чжоу уверял меня, что „маотай" — лучшее средство от всех болезней. Больше всего мне запомнились совместные встречи с Чжоу и Мао. Позже мы узнали, что к тому времени Мао уже перенес удар, хотя в стране об этом и не знали. Его помощники и сотрудники все еще относились к нему с величайшим уваже- нием, он сохранял ясность и остроту мысли. Андре Мальро немного подготовил меня, когда я пригласил его на обед в Белый дом незадолго до поездки. Мальро предупреждал меня: ’’Вам предстоит встреча с колоссом, но с колоссом, стоящим одной ногой в могиле. Знаете, о чем подумает Мао, когда увидит вас? Он подумает: „Вот человек намного моложе меня". Вы встретитесь с человеком фантастической судьбы, которому кажется, что это последнее событие в его жизни. Вы будете считать, что он говорит с вами, на самом же деле он будет беседовать со смертью". Мальро обернулся ко мне и с чувством произнес: „Господин президент, вы действуете в пределах ра- ционального, а Мао — нет. В нем есть что-то колдовское. Его снедают видения, они поглощают его". Мао, как и Сталин, очень много читал. Его кабинет был буквально забит книгами, не в угоду моде или престижу — для чтения. Он, как и Чжоу, сказал, что читал „Шесть кризисов", и отметил, что это „неплохая книга". Так же, как и Чжоу, он дипломатично подчеркнул, что мысленно голосовал за меня во время последних выборов. Когда я ответил, что, голосуя за меня, председатель выбирал меньшее из двух зол, он тут же отреагировал: „Я люблю правых... Я радуюсь, когда к власти приходят люди справа". „Мне кажется, — парировал я, — что самое примечательное в Америке, по крайней мере сейчас, это 15
Ричард Никсон то, что правые могут делать все, о чем левые только ведут разговоры". Единственное неприятное воспоминание связано с заявле- нием жены Мао, которая пригласила нас на экстравагантный спектакль „Красный женский батальон". На лбу ее выступила испарина, и я даже подумал, что ей нездоровится. Но это было просто от напряжения. Она явно не одобряла визит и резко спросила меня: „Почему вы не приезжали в Китай раньше?" Самыми содержательными и увлекательными остались в моей памяти встречи и длительные беседы с Чжоу Эньлаем. Он последовал моему примеру и говорил без бумажки, не обраща- ясь к своим помощникам и консультантам за помощью. Он великолепно разбирался во всех тонкостях не только китай- ско-американских отношений, но и в международных делах. Мы подолгу обсуждали глубокие различия между нашими странами. Мы поддерживали Южный Вьетнам, они — Север- ный, мы поддерживали Южную Корею, они — Северную, мы заключили военный союз с Японией, они выступали против него. Мы поддерживали некоммунистические правительства в странах „третьего мира", они выступали против них. Они тре- бовали, чтобы мы прекратили поставки оружия на Тайвань, мы отказывались. Что же сблизило нас при таких непримиримых противоре- чиях? В США один специалист по Китаю предсказывал мне, что первым вопросом Мао будет: „Как самая богатая страна в мире может помочь самой населенной стране мира?" Специа- лист ошибся. Ни разу за многие часы бесед экономические вопросы не поднимались. Сейчас наши общие экономические интересы являются важным фактором сближения. Однако в 1972 году они никак не влияли на наше сближение. В основе наших общих стратегических интересов лежало противодействие советскому влиянию в Азии. Китай, как и Советский Союз, был коммунистической страной, США — капиталистической, но мы Китаю не угрожали, а Советский Союз угрожал. Это был классический пример того, как инте- ресы безопасности страны приобретают более важное значе- ние, чем идеология. Киссинджер и Чжоу разработали великолепную формулу для коммюнике, которое было подписано в Шанхае по завер- шении визита. Вместо того чтобы замаскировать наши разно- гласия дипломатической абракадаброй, каждая из сторон изло- 16
На арене жила свой взгляд на проблемы, по которым у нас были разли- чия. Относительно болезненного вопроса о Тайване мы конста- тировали очевидный факт, что китайцы, проживающие на кон- тиненте, и тайваньцы согласны с тем, что существует один Китай. Мы выразили свою позицию о необходимости мирного урегулирования разногласий между двумя странами. По важ- нейшему вопросу, благодаря которому и стало возможным сближение, в коммюнике говорилось, что ни одна из сторон „не будет стремиться к гегемонии в азиатско-тихоокеанском регионе и будет противодействовать попыткам любой другой страны или группы стран добиться такой гегемонии". Этот документ выдержал испытание временем. Обе стороны и сегод- ня соблюдают его принципы. Когда изнурительная работа по выработке текста коммюни- ке была завершена, Чжоу очень трогательно подвел итоги до- стигнутого. Он процитировал один из стихов Мао „Красота — на вершине горы" и китайское стихотворение „Извечная красо- та обитает на недоступных горных вершинах". В ответ я заме- тил, что в тот момент мы были как раз на вершине. Затем Чжоу процитировал еще один стих — „Оду цвету- щей вишне". Его смысл, сказал Чжоу, состоит в том, что „цветы исчезают после того, как полностью распустятся". „Именно вы проявили инициативу, — продолжал он. — Быть может, вам не придется быть свидетелем ее успеха, но мы всегда рады видеть вас снова". В своем тосте на заключительном банкете 27 февраля я сказал, что наше коммюнике было „не таким важным, как то, что мы совершим в ближайшие годы, перекинув мост через 16.000 миль и через 22 года вражды, которые разделяли нас в прошлом". Подняв бокал, я произнес: „Мы провели здесь неде- лю. Это была неделя, которая изменила весь мир". Кто-то, возможно, посчитает это как чрезмерную оценку, но Чжоу Эньлай и я оценили важность момента, поскольку оба побывали в самой низине долины, а теперь знали, что подня- лись на вершину. Чего мы не могли предвидеть, так это того, что через четыре года, когда я снова приеду в Китай, я уже уйду с поста президента, а он будет умирать от рака. Как сказал однажды де Голль, „победа сложила крылья, не успев развернуть их для полета". 17
Ричард Никсон Белый дом, 9 августа 1974 год< Я плохо спал в свою последнюю ночь в Белом доме. Этс не было чем-то необычным — после больших выступление или пресс-конференций я, как правило, засыпал плохо. В тот вечер в своем обращении к народу страны я заявил о решение оставить пост президента. Только в два часа утра я смог нако нец заснуть. Неожиданно я проснулся, посмотрел на часы, стрелки по казывали четыре утра. Я прошел через Белый зал на кухнк попить молока и с удивлением увидел Джонни Джонсона, од ного из официантов, — он готовил кофе. — Что ты здесь делаешь в такую рань, Джонни? — спро сил я. — Почему рань? Уже почти шесть, господин президент. Мои электронные часы стояли. Батарейки хватило на тре года. Я попросил Джонни приготовить суп с яйцом вместо обьгч ного спартанского завтрака, который состоял из пророщенное пшеницы, апельсинового сока и стакана молока. Приняв душ е побрившись, я спустился в Линкольнскую гостиную. Это сама; маленькая и самая моя любимая комната в Белом доме. Нахо дится она рядом с Линкольнской спальней, которая служила Линкольну кабинетом. Какое-то время в ней работали два молодых секретаря Линкольна — Джон Николэй и Джон Хэй Я сел в свое любимое кресло и положил ноги на оттоманку Это кресло мне подарила моя жена Пэт на день рождения i 1962 году, когда мы еще жили в Калифорнии. Мы привезли егс с собой вначале в нашу квартиру в Нью-Йорке, а потом при хватили и в Белый дом. В этом же кресле я сижу и сейчас диктуя эти воспоминания. Я попытался набросать тезисы своего последнего выступле ния на посту президента. Прошлой ночью я обращался с экра на телевизора к десяткам миллионов слушателей. А теперь ; думал о том, что скажу нескольким десяткам сотрудников Белого дома — мужчинам и женщинам, которые самозабвение и преданно трудились и в трудные годы войны во Вьетнаме, г в не менее трудные дни „уотергейта". Мне хотелось сказать и* что-то личное, теплое. Я никак не мог собраться с мыслями. Откинув голову нг спинку кресла и закрыв глаза, я вспоминал те значительные события, которые происходили в этой комнате. 1Я
На арене Именно здесь 2 июня 1971 года мне вручили документ, который Генри Киссинджер назвал наиболее важным докумен- том из всех переданных американским президентам после вто- рой мировой войны. В тот вечер, после государственного при- ема, я сидел в этом же кресле, просматривая какие-то матери- алы. Было почти 11 часов. В комнату ворвался Генри. Он задыхался, будто бежал всю дорогу из Западного крыла. Он подал мне листок бумаги. Это было приглашение от Чжоу Эньлая посетить Китай, переданное через президента Пакиста- на Яхья Хана. Позже Чжоу охарактеризовал этот документ как послание главы одного государства главе другого государства через главу третьего государства. Мы с Генри обычно не пили спиртного по вечерам, но на этот раз решили отметить исто- рическое событие и выпили очень старого коньяку, подаренно- го Пэт еще на Рождество. Я снова попытался сосредоточиться на тексте своей про- щальной речи, но мысли мои вертелись вокруг единственного вопроса: как получилось, что, взлетев столь высоко, я упал так низко? Раздался тихий стук в дверь. Вошел Эл Хейг, держа в руке единственный листок. Я считал, что днем завизировал все, что было нужно, включая вето на законопроект о финансовой поддержке сельского хозяйства, на которую в бюджете не хватало денег. С растерянным видом Хейг подал мне по- следний документ, который я должен был подписать как президент. Это было заявление государственному секретарю Генри Киссинджеру, состоящее всего из одной фразы: „Насто- ящим прошу отставки с поста президента Соединенных Шта- тов". Когда в 1953 году я впервые увидел президента Эйзенхау- эра в Овальном кабинете, тот тоже подписывал какие-то пись- ма и визировал документы. Он вскинул на меня глаза и, под- мигнув, сказал: „Черт возьми, Дик, у меня такая длинная фа- милия". Моя фамилия, к счастью, много короче. Я подписал заявление. После ухода Хейга у меня оставался всего час, чтобы со- браться с мыслями перед прощальной речью. Накануне во вре- мя встречи в рабочем кабинете со своими ближайшими друзья- ми и сторонниками в конгрессе мне было трудно сдерживать чувства. Свое выступление я закончил, сказав то, что считал правдой: „Надеюсь, что никого из вас не подвел". Сегодня мне 19
Ричард Никсон предстояло найти способ взбодрить своих наиболее преданных сотрудников. Я понимал, что говорить о Пэт, Трисии, Джулии, Эде Коксе и Дэвиде Эйзенхауэре (ближайшие родственники: жена, дочери и зятья. — Прим, пер.) нельзя — ведь они встанут рядом со мной и им и мне это будет слишком больно. Они стойко выстояли под беспощадными нападками прессы, кото- рые начались с выборов 1972 года и продолжались непрерывно свыше 20 месяцев, если не считать короткого перерыва во время моей инаугурации и заключения мирного договора во Вьетнаме в январе 1973 года. Каждый день газеты посвящали этому свои передовицы. Телевидение начинало вечерние пере- дачи с „уотергейта". Моя родня единодушно возражала против отставки. Трисия, чья спокойная сила напоминала мне ее мать, без устали убеждала меня отказаться от самой мысли об от- ставке. Позавчера я до двух часов ночи готовился в Линкольн- ской гостиной к речи в связи с отставкой, а когда пришел в спальню, чтобы хоть пару часов поспать, увидел на подушке записку от Джулии: .Дорогой папочка, я тебя люблю. Я буду поддерживать все, что бы ты ни сделал. Я очень тобой гор- жусь. Пожалуйста, подожди недельку или даже дней десять, прежде чем примешь решение. Продержись под этим огнем еще немного. Ты ведь такой сильный! Я тебя люблю. Джулия. За тебя — миллионы". Если бы мое решение могло измениться, то записка Джу- лии способствовала бы этому, но я так устал, что не было сил менять что-либо. Не потому, что я сдался, а потому, что при- нятое решение казалось мне наилучшим для страны. Двух лет „уотергейта" было предостаточно. Страна не могла более пере- носить тянущегося месяцами суда сената над президентом. Международное положение требовало прочных и постоянных позиций президента. Когда семья узнала, что решение мое окончательное, все поддержали его. Пэт взяла на себя нечеловеческую задачу упаковки всего, что мы приобрели за пять с половиной лет жизни в Белом доме. Она не спала двое суток. Просто не представляю, как она смогла все это выдержать. Она гордо стояла на сцене рядом со мной, хотя сердце ее разрывалось, и я снова подумал, что по праву считаю ее самым сильным членом своей семьи. 20
На арене Наконец я решил рассказать своим сотрудникам о себе, о своем происхождении. Я вспомнил, как однажды в Белый дом пригласили группу великолепных чернокожих музыкантов для выступления на государственном приеме. Когда прием закон- чился, руководитель оркестра поблагодарил за приглашение и сказал в конце: „Нелегок путь от Уатса до Белого дома, госпо- дин президент". Я, в свою очередь, поблагодарил его и ответил: „От Уиттиера до Белого дома тоже путь нелегкий". Я говорил о своих родителях и прочел трогательное по- слание, которое написал Теодор Рузвельт, когда умерла его первая жена: „Она была прекрасна телом и лицом и еще пре- краснее душой. Когда она стала матерью, и казалось, что жизнь ее только началась и перед ней лежит блестящее буду- щее, странная, ужасная судьба прислала к ней смерть. Смерть моей любимой навсегда унесла свет из моей жизни". Рузвельт написал эти слова, когда ему еще не было и тридцати. Он думал, что свет ушел из его жизни навсегда, но продолжал жить и даже стал президентом Соединенных Штатов. Далее я сказал о том, что когда что-то не получается, когда мы терпим поражение, то порой думаем, что все кончено, а это не так. Это только начало. Хорошее время — это не тогда, когда все хорошо. Хорошее время наступает, когда вы прошли через настоящие испытания, когда вы перенесли не- сколько ударов, разочарований, когда подкатывает горечь. По- тому что, только побывав в самых глубоких ущельях и прова- лах, можно оценить прелесть восхождения на самую высокую вершину. Всегда отдавай лучшее, продолжал я, не поддавайся уны- нию, не мелочись. Помни, кто-то может тебя ненавидеть, но те, кто тебя ненавидит, победят, если ты станешь ненавидеть их, но тогда и ты растопчешь самого себя. Мою речь, естественно, много критиковали за излишнюю эмоциональность. Но критики упустили из виду тот факт, что и момент-то был эмоциональный. Наконец все кончилось. Мы попрощались с Фордами и направились домой в Калифорнию, где, как мы ошибочно по- лагали, обретем наконец мир и покой. Остров Сан-Клементе, 9 августа 1974 года Днем 9 августа наш самолет уже делал разворот над базой морской пехоты Эль-Торо. В иллюминатор я увидел сотни 21
Ричард Никсон машин, забивших стоянки. Мне казалось, что сил еще на одно выступление у меня уже нет, но все же сумел обратиться к встречавшим со словами благодарности и поклялся продол- жать борьбу за великие идеалы мира, свободы и открытых возможностей, за идеалы, которым я посвятил свою политиче- скую деятельность с самого начала — с тех пор как я впервые баллотировался в конгресс в 1946 году. Когда мы шли к вертолету, я услышал из толпы: „Уиттиер все еще за тебя, Дик!" Этот возглас вернул меня к сентябрьско- му дню 1952 года, который я провел в гостинице Портленда. Это был пик биржевого кризиса — казалось, все, в том числе и многие республиканцы, требовали моей отставки. Том Бьюли и Джонни Рейли прилетели в Портленд, чтобы поддержать меня. Джонни прямо с порога объявил: „Жители Уиттиера на 100 процентов за тебя". Двумя днями позже я сумел буквально одним выступлением по телевизору изменить общественное мнение. На этот раз я понимал, что изменить уже ничего не удастся. Благодаря Кэвину Герберту и группе добровольцев из Южно-Калифорнийского университета обстановка в Ла Каса Пасифика была просто замечательной, и я сказал Кэвину: „Как хорошо возвращаться в приют мира". (Ла Каса Пасифика по-испански — „приют мира". — Прим, пер.) Но это было затишьем перед бурей. На следующий день снова посыпались удары. Прокурор по особо важным делам Леон Яворски с огромным удовольствием узнал от Эла Хейга о моем решении уйти в отставку, считая, что это только пойдет на пользу стране. Хейг сказал мне, что, если судить по состо- явшемуся разговору, мы не будем больше подвергаться пресле- дованиям прокурора. Но он упустил из виду молодых сотруд- ников Яворски, которые, будучи глубоко не удовлетворенными отставкой, жаждали крови и хотели прикончить жертву. Уго- варивая меня не подавать в отставку, Эд Кокс упоминал о такой возможности. Он знал кое-кого из команды Яворски по Гарвардской школе права и по совместной работе у прокурора Нью-Йорка. Кокс говорил тогда: „Я знаю этих людей — они хитры и безжалостны и они ненавидят вас. Они будут вас преследовать и гоняться за вами по всей стране, возбуждая гражданские и уголовные дела". Он оказался прав. Сотрудни- ки Яворски следовали принципу русского революционера XIX века Сергея Нечаева: „Недостаточно убить противника, его следует вначале обесчестить". 22
На арене Удары сыпались один за другим. Я ушел из Верховного суда, из Калифорнийской и Нью- Йоркской коллегии адвокатов. В Верховном суде и в Калифор- нии отставку приняли, а в Нью-Йоркской коллегии сделать это отказались и затеяли дело об исключении. Против меня было возбуждено множество дел по искам людей, которые считали себя пострадавшими в результате различных действий правительственных органов. Лишь малая часть их касалась решений президента, большинство были от- вергнуты, но во всех случаях приходилось всерьез защищаться. Адвокатам приходилось платить огромные гонорары. За 15 лет, прошедших после отставки, я потратил 1 800 000 дол- ларов на наем адвокатов, чтобы защитить себя в предъявлен- ных исках и сберечь свои права, которым угрожали правитель- ственные действия. Верховный суд не удовлетворил мой иск на право владения документами и магнитными записями, в том числе и личного порядка. Бульварный журнальчик опубликовал письма, которые я якобы писал испанской графине, которую никогда в жизни не видел. Это была явная фальшивка, но опровержение так и не появилось. Безжалостные нападки прессы и телевидения не прекраща- лись, я стал постоянным объектом насмешек и шуточек теле- ведущих и комментаторов, меня критиковали в сотнях газет- ных статей, было опубликовано несколько антиниксоновских книжек. Я понимаю моих противников, которые написали эти книжки, но не могу понять друзей, сделавших то же. Многие месяцы, куда бы мы ни поехали, пресса преследо- вала нас. Маноло Санчес, с гордостью называвший себя моим вассалом, был горячим испанцем, и его бесило поведение жур- налистов. Он называл их „шакалами и стервятниками" и считал, что женщины-журналисты даже хуже мужчин. Больше всего удручало, что преследовали и моих друзей. Бебе Ребозо обвинили в связях с мафией, игорным и наркобиз- несом. Сотрудники прокуратуры и комиссия Эрвина допраши- вали его 85 раз. Все обвинения оказались дутыми, вся его вина заключалась в том, что он был просто моим другом. В конце концов от него отстали, но гонорары адвокатам он заплатил огромные. Морис Стэне, человек исключительной честности, был вы- 23
Ричард Никсон нужден уплатить штрафы за пять непреднамеренных мелких нарушений законодательства о предвыборных кампаниях — это примерно то же, что нарушение правил парковки машины. Такие же нарушения, допущенные демократами, остались без внимания. В 1975 году телетрансляция матча за Розовый кубок была прервана ради того, чтобы сообщить о признании виновны- ми Джона Митчелла и других моих ближайших помощни- ков. Меня лишали любимого развлечения — смотреть спортив- ные передачи по телевизору. И все же самым тяжелым ударом оказалась процедура про- щения. Я подал в отставку прежде всего для того, чтобы не создавать прецедента, когда президент Соединенных Штатов оказывается на скамье подсудимых по обвинению в противоза- конных действиях. Но нападки не прекратились. Как прези- дент, даже после уотергейтского удара, я мог еще влиять на события. Мои поездки тем летом в Советский Союз и на Ближ- ний Восток стали значительными событиями в области дипло- матии. Теперь же, без власти, я оказался совершенно беззащи- тен. Мой авторитет у общественности упал настолько низко, что, думаю, народ поверил бы любой, даже самой беспардон- ной лжи обо мне. Кстати, обо мне, моей семье и друзьях было опубликовано множество измышлений и лживых заявлений. Моим противникам было мало заявить, что я совершил ужас- ные ошибки, они, похоже, стремились доказать, что я являл собой олицетворение зла. Никогда не забуду, как Джек Миллер, мой адвокат из Ва- шингтона, пришел 4 сентября ко мне в кабинет на Сан-Кле- менте, чтобы сообщить, что президент Форд принял решение прекратить „кровопускание", издав президентское прощение. Теперь я должен был решать, принять его или нет. Мы долго обсуждали этот вопрос, и я сказал Миллеру, что прощение может нанести Форду политический урон. Миллер согласился, что так и будет, но лишь на короткое время, одна- ко в перспективе, если стране будут продолжать напоминать об „уотергейте", президент Форд и правительство пострадают еще больше из-за невозможности уделять достаточно времени острым внутренним и международным проблемам. Миллер знал о моем отчаянном финансовом положении и сказал, что гонорары адвокатам и другие судебные расходы разорят меня. Если вспомнить, что произошло вскоре после 24
На арене этой встречи, можно только удивиться точности его предвиде- ния, когда он заметил, что я настолько вымотан физически, умственно и эмоционально, что для меня и моей семьи будет лучше, если я приму прощение. Самым серьезным его аргумен- том было то, что, учитывая масштабы прошлогодней кампании против меня, рассчитывать на справедливый суд в Вашингтоне мне не приходится. Принятие прощения было самым неприятным решением за всю мою политическую карьеру, если не считать решения об отставке. В заявлении очень точно выражены владевшие мною тогда и теперь чувства: „Моя ошибка в том, что я действовал в отношении уотер- гейтского дела недостаточно решительно и целенаправленно, в особенности на этапе судебного разбирательства, чем позволил политическому скандалу перерасти в трагедию нации. Нет слов, чтобы выразить глубину моего сожаления отно- сительно того, какие тяжкие последствия имели мои ошибки для страны и президентства, страны, столь сильно мною люби- мой, и института, столь глубоко мною уважаемого". Прощение было даровано 8 сентября. Сбылись предсказа- ния. Популярность Форда упала, а я подвергся новым нападкам со стороны средств массовой информации. Я всегда верил в непосредственную связь между моральным состоянием и физическим здоровьем. События, последовавшие за прощением, подтвердили это, по крайней мере в отношении меня. Двадцать лет прошло с тех пор, как я последний раз страдал тромбофлебитом, закупоркой сосудов, особенно в но- гах. За несколько дней до июньской поездки на Ближний Вос- ток левая нога стала пухнуть. Я легко переношу боль и не сразу обратился к врачу, а когда все же обратился, он вовсе не настаивал, как позже писали в прессе, чтобы я отменил поезд- ку. Горячие и холодные компрессы рассасывали опухоль, но она снова появлялась, и очень быстро, если мне приходилось подолгу стоять на различных церемониях. Положение стало еще серьезнее в июле, когда во время визита в Советский Союз я посещал военный мемориал в Минске. Мне пришлось пройти пешком почти полторы мили по булыжным дорожкам, и боль была нестерпимой. Когда я вернулся в Вашингтон, боль немного утихла, а я был так занят в эти последние дни перед отставкой, что забыл 25
Ричард Никсон и думать о ней. Через несколько дней после прощения нога вновь стала опухать, и я обратился к своему семейному врачу Джону Лангрену. Он настаивал на госпитализации и лечении гепарином и коумадином, предупреждая, что, если тромб обо- рвется и попадет в легкие, все может кончиться очень печаль- но. Этим он меня убедил, и я отправился в больницу. Там я провел почти две недели, причем спал очень плохо, потому что каждый час приходила сестра, чтобы наполнить капельницу гепарином. Очень неприятные воспоминания. По возвращении домой я сказал Пэт, что больше в больницу ни- когда не лягу, но через три недели опять там оказался. Лангрен предупредил меня, что острые боли в брюшной полости — симптом крайне опасный. Сделав рентген, врачи решили немед- ленно провести операцию. Помню только, как анестезиолог сделал укол и меня повезли на каталке в операционную, а потом еще шесть дней я постоянно терял сознание. Помню, как медсестра хлопала меня по щекам, приговари- вая: „Ричард, проснитесь! Ричард, проснитесь!" Я сознавал, что это не Пэт и не Лангрен, только мать звала меня по имени. Когда я снова проснулся, рядом сидел Лангрен и считал мой пульс. Ко мне тянулись трубочки от нескольких капельниц и провода от приборов. Я сказал Лангрену, что очень хочу уехать домой, но он возразил: „Прошлой ночью мы чуть не потеряли вас, придется вам побыть здесь некоторое время". Лангрен пояснил, что после операции у меня был шок, давление упало и только в результате четырех переливаний крови в течение трех часов врачам удалось привести его в норму. Позже я узнал, что Пэт, Трисия и Джулия почти всю ночь провели около меня. Проснувшись в очередной раз, я попросил позвать Пэт. Я знал, что положение мое довольно тяжелое. За все время нашей совместной жизни мы очень редко рассказывали друг другу о болезнях, но в этот раз я не мог удержаться и сказал, что, похоже, мне не выбраться. Она схватила меня за руку и ответила почти зло: „Прекра- ти так говорить. Ты должен, ты не можешь сдаться". Ее слова вернули меня к биржевому кризису 1952 года. Тогда я должен был выступать по телевидению, и перед выходом в студию, когда пытался собраться с мыслями перед самой важной своей речью, я сказал ей: „Боюсь, мне не справиться с этим". В ответ Пэт сжала мою руку и произнесла: „Ты обязательно справишь- ся". Те же слова, но какие разные ситуации. В тс время я 26
На арене боролся не только за себя, теперь же мне казалось, что, кроме собственной жизни, бороться не за что. Ко мне не пускали никого, кроме семьи, Бебе и Боба Аб- плэнэлпа, прилетевших из Майами и Нью-Йорка. Первым по- сторонним был Джерри Форд, который вел в Калифорнии кам- панию перед выборами в конгресс. Вид у меня, наверное, был ужасный, потому что, войдя, он воскликнул: „О, господин пре- зидент!", несмотря на то что после моей отставки мы перешли на „ты". Он делал все, чтобы ободрить меня, но я видел, что прощение нанесло ему удар и кампания шла совсем не гладко. Вскоре пришла сестра и перевезла меня к окну в другую палату. Она показала мне на маленький самолет в небе, кото- рый инверсионным следом написал: „Господь любит вас и мы тоже!" Позже я узнал, что все это устроили Рут Грэм и ее друзья. Уверен, что, если бы не поддержка семьи, если бы не мысли и молитвы множества людей, которых я никогда не встречал и никогда не встречу, чтобы поблагодарить, я не выкарабкался бы из этой болезни. Плохое, однако, на этом не кончалось. Несколько дней спустя кто-то принес в палату результаты выборов 1974 года, откуда я узнал, что Республиканская партия очутилась в еще худшем положении, чем я. Некоторые комментаторы объясня- ли это отчасти энергетическим кризисом и последовавшим рез- ким спадом, но большинство ученых и политиков считали, что виной всему „уотергейт". Было ясно, что демократов, которые победят на этих выборах, назовут уотергейтскими демократа- ми, а проигравших республиканцев — уотергейтскими респу- бликанцами. За свою жизнь я проехал и пролетел миллионы миль, произнес тысячи речей в поддержку республиканских кандидатов и вот теперь оставляю им такое тяжкое наследие. Этот груз будет давить на меня до конца дней. Выйдя из больницы и вернувшись домой в Ла Каса Паси- фика, я надеялся, что хоть сейчас-то противники дадут мне передохнуть. Ничего подобного. Судья Сирика вызывал меня в суд для дачи показаний против Джона Митчелла и других обвиняемых. Он направил на Сан-Клементе трех врачей для освидетельствования и проверки правильности заявлений о серьезности моей болезни. Сейчас я понимаю, что у него были основания так поступить — врачи и так называемые медицин- ские эксперты со всей страны, которые никогда меня не видели и не осматривали, выступали в прессе и в эфире с высказыва- 27
Ричард Никсон ниями о состоянии моего здоровья. Некоторые говорили, что нужды в операции не было, другие утверждали, что операцию провели небрежно, большинство заявляли, что все не так се- рьезно. Лангрен был возмущен тем, что его коллеги позволяют себе такие политизированные диагнозы. К счастью, был врач, который не присоединился к своим политизированным колле- гам и точно и беспристрастно сообщал о состоянии моего здоровья. Это был медицинский обозреватель газеты „Нью- Йорк тайме" доктор Лоуренс Альтман. Но даже и сейчас некоторые так называемые биографы и журналисты ничтоже сумняшеся пишут, будто я цинично ис- пользовал свою чуть не окончившуюся трагически болезнь, чтобы склонить общественное мнение к прощению. Так вот, три вызванных Сирикой врача прибыли на Сан- Клементе. Они по очереди мяли, простукивали, тискали меня и делали со мной все, что обычно проделывают врачи во время осмотра больного. Один из них был явно смущен отведенной ему ролью, а двое других совершенно явно делали это с удо- вольствием. По крайней мере им достало профессионализма, чтобы засвидетельствовать судье Сирике, что мое состояние совершенно исключает поездку в Вашингтон и дачу показаний. Должен сказать, что сообщение об отмене поездки в Ва- шингтон настроения мне не подняло. Впервые в жизни я был совершенно разбит физически, опустошен эмоционально и ис- тощен умственно. На этот раз, в отличие от предыдущих кри- зисов и трудных ситуаций, я совершенно не видел ни смысла в жизни, ни цели для борьбы. Если человеку не для кого жить, кроме как для самого себя, он непременно умрет — вначале умственно, затем эмоционально и, наконец, физически. Раньше, когда мне бывало худо, я вспоминал записку, кото- рую написала мне Клэр Бут Люс сразу после того, как разра- зился уотергейтский скандал, когда мы сидели рядом на засе- дании Консультативного совета при президенте по вопросам разведывательной деятельности. Это было несколько строк из оды Сент-Бартона: „Я ранен, но не убит! Я полежу, пусть кровь течет, И снова брошусь в бой". На этот раз стихи не помогали — мне не за что было биться. 28
На арене В „глухомани" Арнольд Тойнби в своем „Курсе истории" пишет о так называемом феномене ухода и возвращения следующим обра- зом: „Временный уход творческой личности из соответствую- щей социальной среды и последующее возвращение этой лич- ности в ту же среду, но в новом качестве и с новыми силами". Предлагаемый им список исторических личностей, испытавших этот феномен, поражает разнообразием. Здесь можно найти имена Фукидида, Мухаммеда, Конфуция, Петра Первого, Гари- бальди, Ленина. Если бы Тойнби писал в наши дни, он навер- няка включил бы в свой список Уинстона Черчилля и Шарля де Голля. В меньших масштабах, конечно, но я считаю, что каждый, потерпевший в жизни серьезное поражение, испыты- вает „синдром глухомани", как я его называю. В 1932 году большинство современников отказали в дове- рии 57-летнему Черчиллю, как неудачнику, после его вынуж- денной отставки с поста канцлера казначейства в правитель- стве консерваторов Стэнли Болдуина. Некоторые, например лорд Бивербрук, ставший впоследствии одним из самых верных его сторонников, выступали против Черчилля как нарушителя общественного спокойствия, потому что его кассандровские предсказания подъема Гитлера совершенно противоречили жи- тейской мудрости, не допускавшей возможности войны, и страстному желанию соотечественников жить в мире, неважно какой ценой. Хотя Черчилль уже побывал в отверженных — после военной катастрофы при Дарданеллах во время первой мировой войны, казалось, что на этот раз ему не удастся вер- нуться к власти. Черчилль, как и Линкольн, страдал от недуга, который он называл „черная собака" — длящейся неделями депрессии, когда его умственные способности оказывались пол- ностью парализованными. Он писал: ,Д4 вот я уволен, изгнан, отвержен и нелюбим всеми". Но у него было дело: он писал книги, произносил речи, и все это имело смысл. Проведя в „глухомани" восемь лет, в шестидесятипятилетнем возрасте, когда большинство уже подумывают об отставке, он вновь был призван на службу, чтобы руководить Великобританией в ее трудный час. Он настолько блестяще руководил страной в годы второй мировой войны, что Исайя Берлин назвал его 29
Ричард Никсон „мифическим героем, живущим в наши дни, величайшим чело- веком современности". В 1946 году Шарль де Голль, сыгравший исключительную роль для возвращения Франции ее законного места в семье свободных стран, полностью разочаровался во французской правительственной системе, которая способствовала усилению парламента и ослаблению президента. Он пришел к убежде- нию, что лучше уйти из правительства и „отойти от событий, пока они сами не освободились от меня". Он созвал заседание кабинета, объявил о своем решении и, внезапно покинув ком- нату, ушел в отставку. Де Голль чувствовал пульс судьбы и не хотел быть президентом Франции просто ради того, чтобы быть президентом. Он хотел быть президентом, только когда считал себя единственным человеком, способным обеспечить такое руководство страной, в котором она нуждалась. Он был убежден, что придет время и его позовут обратно, но уже на его условиях. Несмотря на его попытки ускорить бег времени, приглашение так и не пришло. Тринадцать лет провел он в „глухомани", проживая на своей ферме в Коломбэ. Порой его глубоко расстраивали нерешительность и шатания слабого пар- ламентского правительства. Но он никогда не отказывался от своего убеждения, что только в его лице может найти Франция сильное руководство, необходимое для восстановления ее ве- личия. В 1958 году из-за неспособности урегулировать кризис в Алжире правительство столкнулось с анархией. Де Голль был единственным человеком, способным решить проблему. Он вер- нулся к власти на своих условиях и оставил Франции свое величайшее наследство — новую конституцию, обеспечиваю- щую сильную президентскую власть. Это привнесло в страну стабильность, которая сохранилась и после второй отставки де Голля в 1969 году. Я прекрасно знал об этих примерах „синдрома глухомани", когда в 1974 году вернулся на Сан-Клементе. Был у меня и собственный опыт. В 1960 году я потерпел сокрушительное поражение на выборах президента. Меня мало успокаивало то, что разрыв был самым незначительным за всю историю и что всего 11 085 голосов в Иллинойсе, Миссури, Делавэре и на Гавайях из 69 миллионов по всей стране так повлияли на результаты выборов. Из тысяч писем, которые я получил после поражения, одно произвело на меня неизгладимое впечатление. 30
На арене Боб Рейнольдс, игрок сборной по футболу, который возглав- лял спортивный комитет во время избирательной кампании, давал мне совет, полученный им в свое время от какого-то профессионала после того, как Стэнфордский университет с треском проиграл Алабамскому в матче за Розовый кубок. „Для некоторых поражения яд, — писал он. — Великие люди стано- вятся обычными, потому что не могут перенести поражение. Многие стали великими, потому что сумели подняться над поражением. Если кому-то удалось достичь успеха, развить в себе высокие человеческие качества, то это произошло в зна- чительной степени оттого, как он относился к поражениям, которые рано или поздно переживают все люди". Через два года меня постигло еще одно, более тяжелое, поражение, поскольку выборы проводились на более низкий пост — губернатора Калифорнии. После подведения результа- тов я накинулся на прессу, и нет ничего удивительного, что пресса накинулась на меня. Эй-би-си откопала где-то Элдже- ра Хисса, чтобы прочесть мой политический некролог. Даже лучшие друзья считали, что моя политическая карьера заверше- на. Я соглашался с этим, полагая, что мое активное участие в политике закончилось, и решил полностью порвать с прошлым физически и политически. Я переехал из Калифорнии в Нью- Йорк, где находилась штаб-квартира моего основного конку- рента Нельсона Рокфеллера. Фактически я уходил из полити- ки, как мне казалось, навсегда. Однако уход принес мне некоторые преимущества. Юри- дическая практика обеспечивала финансовую независимость. Если Вашингтон — это политическая столица США, то Нью- Йорк — столица финансовая. Таким образом, у меня появилась возможность значительно обогатить свои познания мира бизне- са и финансов. Заниматься юридической практикой в Нью- Йорке — это все равно, что соревноваться с чемпионами мира. Дважды мне пришлось выступать по крупным делам в Верхов- ном суде США. Но даже важнее этого оказалось то, что, покончив с поли- тикой, я смог больше времени уделять размышлениям, чтению, подзаряжая свои умственные и духовные аккумуляторы. Я по- лучил возможность часто выезжать за границу, в особенности в Европу и Азию. Несколько раз побывал во Вьетнаме, благо- даря чему был в курсе складывающейся там опасной ситуации. Я писал статьи для газет и журналов, выступал с большими 3*
Ричард Никсон докладами о внешней политике перед высокопоставленными чиновниками. Приближались выборы 1964 года, и некоторые из моих друзей стали уговаривать меня выставить свою кандидатуру. Но мне казалось, что этот год не будет удачным для республи- канцев, и точно знал, что он не будет удачным для меня. Тем не менее я два месяца разъезжал по всей стране, агитируя за республиканских кандидатов, в особенности в конгресс, сенат и в административные органы штатов. Наши кандидаты опаса- лись, что демократы их задавят. Большинство из них потерпели поражение. Но я выиграл. В политике существует железное правило: выигравший кандидат считает, что он выиграл сам по себе, а проигравший всегда испытывает чувство благодарности к тем, кто пытается помочь ему, когда уже почти ясно, что он проигрывает. В 1966 году я был ведущим агитатором за республиканцев и по счастливой случайности почти точно предсказал их боль- шую победу — 47 мест в конгрессе, 3 в сенате и 8 губернато- ров штатов. Впервые киты пропаганды начали всерьез пого- варивать о том, что у меня есть шансы выиграть выборы 1968 года. Но была и другая сторона медали. Те, за кого я агитировал и кто выиграл, были бы моими самыми серьезными соперниками, если бы я решился выставить свою кандидатуру. Именно тогда я принял решение, которое, как позже выяс- нилось, было наилучшим политическим решением за всю мою жизнь. Во время интервью национальному телевидению веду- щий спросил, когда я собираюсь начать предвыборную кампа- нию 1968 года. Я ответил, что решил полностью приостановить политическую деятельность на полгода и не буду принимать никаких решений в течение этого времени. Мои друзья встре- вожились, противники возрадовались, а большинство политоло- гов пришли в замешательство. Они не понимали, почему я решил дать фору своим соперникам. Но это было рассчитанное решение. Пока они тратят время на предвыборную кампанию, я буду готовиться к тому, как лучше послужить стране, если стану президентом. В течение следующего полугодия я посетил большинство ведущих стран Европы и Азии. Снова побывал во Вьетнаме, в нескольких странах Латинской Америки и Африки. Через пол- года я был лучше подготовлен, чтобы выставить свою кандида- туру на пост президента в 1968 году, нежели в 1960-м, хотя 32
На арене перед этим и пробыл восемь лет на посту вице-президента. Полное прекращение политической деятельности было де- лом рискованным, но результат оказался неплохим. Следует отметить, что я не пошел бы на этот риск, если бы не проиграл выборы в 1960 и 1962 годах и не был вынужден провести шесть лет в „глухомани". За это время я также пересмотрел свои взгляды в отношении Китайской Народной Республики. В 1967 году я написал статью „Азия после Вьетнама" для журна- ла „Форин афферс". Опытные обозреватели могли понять из этой статьи, что я открыл двери инициативам Китая, и это стало главным пунктом внешней политики моей администра- ции. За эти годы — с 1963 по 1968, — проведенные в „глухома- ни", я многое уяснил. Особенно важно, как я понял, придержи- ваться трех жизненных принципов: — поражение не окончательно, если ты не сдался; — потерпев поражение, имеешь возможность обдумать свои слабые стороны и выработать иммунную систему, чтобы бороться с поражениями в будущем; — мы не сознаем, насколько сильны, пока все идет нор- мально. При столкновениях с трудностями мы черпаем в себе силы, о наличии которых даже не подозревали. Шесть лет в „глухомани" в 60-х годах помогли мне пере- жить трудности, с которыми я столкнулся в 1974 году. Но пребывание в самой низине — совсем не то, что выкарабкивать- ся из „глухомани". В истории уже случались ситуации, подоб- ные той, которую я пережил в 60-х годах. Другие терпели поражение на главных выборах, но возвращались и побеждали. Однако в истории не было ничего подобного тому, что прои- зошло со мной в 70-е годы. Никто еще не возносился так высоко и не падал так низко. Никто до этого не уходил добро- вольно с поста президента. Более того, мне было некуда податься. Даже если бы я захотел, все равно не мог баллотироваться на пост президента из-за 22-й поправки, за которую я голосовал, будучи начина- ющим конгрессменом, и которая запрещает избираться на пост президента более двух раз. Быть может, кто-то скажет, что мне следовало баллотироваться в сенат или в губернаторы или стать послом в крупной стране. Но тот, кто занимал высший пост в свободном мире, не сможет уйти и корпеть над проек- тами мелиорации или заниматься попечительскими программа- 33
Ричард Никсон ми, или посылать из-за границы телеграммы какому-то служа- щему госдепартамента. Я упал, но из игры не вышел. Врагам моим, которые помни- ли мои прошлые возвращения, хотелось быть уверенными, что я не поднимусь. Они пытались дискредитировать все, что я сделал, обвинить меня в ошибках моей администрации и отне- сти все успехи на счет других. Стало немодным, даже среди моих друзей, говорить что-либо положительное об эре Никсо- на. Находясь в „глухомани" де Голль однажды сардонически заметил: „Оскорбления было бы легче переносить, чем безраз- личие". Передо мной такой проблемы не стояло, оскорблений всегда хватало, а многие мои друзья сохраняли со мной извест- ную дистанцию. Я, однако, не мог позволить себе слишком много задумы- ваться над этими вопросами. Моей главной задачей стало под- править здоровье. Мне это было нужно для того, чтобы нако- пить энергию для возврата вновь к творческой деятельности. К моему величайшему удивлению, жизнь мне спас гольф. За пять с половиной лет, проведенных в Белом доме, я играл в гольф всего два-три раза в год. В дни вьетнамской войны нельзя было позволить себе проводить полдня на площадке для гольфа. Мне повезло, что моим помощником по административным вопросам на Сан-Клементе был полковник Джек Бреннан, ко- торый являлся моим старшим адъютантом в последние два года в Белом доме. Полковник прекрасно играл в гольф, но что еще важнее для меня, учитывая мое физическое состояние, он был терпеливым и понимающим партнером. Через четыре месяца после операции у меня уже доставало сил, чтобы хорошо ударить клюшкой. Вскоре мы играли в гольф почти ежедневно. Для меня это было пыткой, а для него, пожалуй, тем более. В 1958 году, до того как я, решив балло- тироваться на пост президента, перестал играть, гандикап у меня был 12. Из-за отсутствия тренировок и физической сла- бости начал играть я плохо — в первый раз мне потребовалось 125 ударов. Через несколько месяцев, когда я справлялся за 100 ударов, а потом и за 90, я начал вести учет игр. Купание в холодной тихоокеанской воде, энергичное плавание в бассей- не с подогретой водой, игра в гольф сделали свое дело. Через год даже после нескольких партий в гольф я себя прекрасно чувствовал. У моего возобновившегося пристрастия к гольфу однажды 34
На арене проявилась и неприятная сторона. Мы часто играли на велико- лепном поле гольф-клуба моряков торгового флота в Кэмп- Пендлтоне. В мае 1975 года по пути на это поле я увидел из окна машины лагерь вьетнамских беженцев, эвакуированных в Соединенные Штаты после падения Сайгона. Их были тысячи. Каждый раз, проезжая мимо этого лагеря, я думал о том, что, останься я президентом, судьба их не была бы столь трагичной. Я должен был взяться за поправку и своего финансового положения. Все мои капиталы были вложены в недвижимость. Президентской пенсии и пенсии конгресса хватало на текущие расходы, но мне ведь требовались деньги на адвокатов. Кроме того, служащих, выделенных правительством, оказалось недо- статочно для обработки всей поступающей корреспонденции, поэтому приходилось нанимать людей за свой счет. Требова- лось найти дополнительные источники доходов. От одного из таких источников — гонорара за выступления — я сразу отка- зался. Мне еще рано было выступать. Была и другая, более важная причина — я принципиально перестал брать гонорары за выступления еще в 1952 году, когда стал вице-президентом. Что меня больше всего беспокоило, так это понимание того, что большинство организаций, которые предлагали гонорар за выступления, интересует вовсе не то, что я скажу, а то, что моя персона, как занимавшая в прошлом высокий пост, привле- чет на их мероприятия множество народа. Более того, имея в виду, что президенты Гувер, Трумэн, Эйзенхауэр и Джонсон гонораров за свои выступления не брали, я не хотел становить- ся первым бывшим президентом, который нарушил бы эту тра- дицию. Поэтому я решил найти другой источник дохода. Физического выздоровления, как это ни важно, оказалось недостаточно. Здоровый овощ — все же остается овощем. Вы- здоровев физически, я сумел приступить к решению более важной, но и более сложной задачи — выздоровления духов- ного. В одиночку мне этого не удалось бы. Физическое выздо- ровление — это просто обретение вновь способности вставать по утрам, а выздоровление духовное подразумевает восстанов- ление силы воли и желания сделать это. Никто не может добиться духовного выздоровления после тяжелого поражения без посторонней помощи. Политика — не командный спорт. Хотя политический деятель во многом зави- сит от других людей, его взлеты и падения всегда являются 35
Ричард Никсон результатом его собственных решений и действий. Поэтому личное поражение он переживает в одиночку. Если кампания закончилась неудачно, все ее участники разделяют неуспех, но только кандидат переживает личное поражение. Духовное воз- рождение происходит быстрее, если удастся преодолеть чув- ство изолированности, сознавая, что твоя семья, друзья, спод- вижники рядом с тобой. Помогает этому и переосмысление поражения. Самую большую поддержку мне оказывала семья. Ни у кого не было такой прочной и сильной семьи, как у меня. Ее члены были рядом со мной во время болезни и когда я лежал в больнице. Неделями, месяцами, годами тянулось мое выздо- ровление, но не проходило дня, чтобы кто-нибудь из них не говорил приветливого, ободряющего слова. Никто ни разу не пожаловался на то, что мое поражение нанесло сокрушитель- ный удар по их судьбам. Во многих отношениях они пострада- ли больше, чем я. Они вынуждены были страдать молча. Они не могли сражаться. Когда они читали или видели статью, книгу, телепередачу или фильм с нападками на меня, им ин- стинктивно хотелось развенчать вымыслы и ложь, но условия заставляли их стоически молчать. Помогала мне и поддержка друзей. В политике, когда ты выиграл, рядом оказываются все, а когда проиграл — только друзья. Просто чудо, что после „уотергейта" у меня сохрани- лось так много друзей. Они приходили ко мне, звонили, писали ободряющие письма. Они были хорошими друзьями и поэтому не вспоминали о происшедшей трагедии. К счастью, они и не выражали соболезнований, потому что нет ничего хуже, когда тебе самому тошно, а тебя вдобавок жалеют и окружающие. Они говорили только о том хорошем, что было у нас в про- шлом, и о еще лучших временах, которые ждут нас в будущем. И, наконец, письма. Их писали десятки тысяч людей со всех концов страны и мира. Большинство из них я никогда не знал и не видел. Эти письма сыграли незаменимую роль в восста- новлении моего душевного равновесия в трудное время. Я, конечно, не мог прочесть их все и ответить на каждое. Но мне было приятно сознавать, что, хотя и не было молчаливого большинства, по крайней мере меньшинство не оставалось мол- чаливым. Залечив раны физические и душевные, я был готов присту- пить к самой трудной задаче — восстановлению умственных 36
На арене способностей. Во многом ради этого я начал писать мемуары. Написав в 1960 году „Шесть кризисов", я понял, что писание книг — это мой седьмой кризис, и поклялся не браться больше за это дело. Но мемуары решали несколько проблем: служили источником средств, в которых я нуждался для найма адвока- тов и других непредвиденных расходов; представляли собой огромную умственную задачу, решение которой требовало всех моих творческих способностей. Написание книги — это самое интенсивное упражнение для ума. Но что самое главное, писание мемуаров оказалось прекрасным средством для полно- го душевного возрождения, которое позволило бы мне забыть „уотергейт". Пережить те времена еще раз с бесстрастным пером в руке было трудно. Но, взявшись за это, я хотел побыстрее закончить описание болезненных событий. За три года, что ушли на подготовку книги, я со всех сторон рассмотрел все эпизоды своего кризиса, которые мои прекрасные редакторы — Фрэнк Гэннон, Кен Хачигян и Дайана Сойер — сумели откопать. Я узнал некоторые вещи, о которых не подозревал во время уотергейтских событий. У меня появилась возможность внима- тельно приглядеться к тем событиям, понять не только, что произошло, но почему это произошло, выработать рекоменда- ции для других, как избежать* подобных проблем. Занимаясь мемуарами, я сумел вновь взглянуть на уотер- гейтское дело, отделить правду от вымысла. В основе скандала лежало то, что несколько человек, связанных с кампанией по моим перевыборам, попались при установке подслушивающих телефонных устройств в штаб-квартире национального коми- тета Демократической партии, которая располагалась в гости- нице „Уотергейт". После их ареста другие участники моей команды в этой кампании и сотрудники администрации попы- тались замять дело, чтобы свести к минимуму политический ущерб. Мне не удалось взять все в свои руки, разобраться во всем и выгнать всех, кто был причастен к этому делу. Меня также обвиняли в попытках воспрепятствовать проводимому ФБР расследованию. Одного этого было бы, пожалуй, недостаточно, чтобы сва- лить мою администрацию, но термин „уотергейт" стали приме- нять при других обвинениях, которые выдвигали мои против- ники, чтобы показать, как они говорили, что она „самая кор- румпированная в американской истории". Вместе взятые, эти 37
Ричард Никсон обвинения и стали мифом об „уотергейте", дымовой завесой из вымыслов, которая лишила мою администрацию возможности эффективно работать. Самым беспардонным вымыслом было то, что якобы имен- но я приказал проникнуть в штаб-квартиру демократов. Испол- нительная власть, конгресс, служба прокурора по особым де- лам израсходовали миллионы долларов на расследование „уо- тергейта", но не было получено ни одного доказательства того, что это я приказал проникнуть в штаб-квартиру, что я знал о прослушивании или что я получал какую-либо информацию таким путем. Наибольший политический вред нанес миф о том, будто я лично распорядился заплатить за молчание Говарду Ханту и другим замешанным в уотергейтское дело. Я действительно обсуждал такую возможность с Джоном Дином и Бобом Хал- деманом 21 марта 1973 года. Из магнитной записи беседы ясно, что я обдумывал вопрос о выплате им денег. Мне не следовало даже думать об этом, но ведь факты свидетельствуют, что я отказался проявить милосердие к обвиняемым, как „неправиль- ное", а в конце беседы вообще отверг идею выплаты им денег Белым домом. Более того, те, кто выступил с этим обвинением, упустили из виду еще более важный факт — что в результате того разговора никаких выплат сделано не было. Наиболее серьезным был другой миф, из-за него-то в кон- це концов я и подал в отставку. Это вымысел о том, что я якобы отдал особые распоряжения ЦРУ всячески препятство- вать проводимому ФБР расследованию уотергейтского дела. Я обсуждал такую возможность с Бобом Халдеманом, что и записано на ленте под названием „дымящийся пистолет" от 23 июня 1972 года. В то время я предполагал, что в связи с участием некоторых бывших оперативных сотрудников ЦРУ в проникновении в штаб-квартиру в „Уотергейте", ЦРУ может быть обеспокоено, как бы вслед за этим не раскрылись его другие, законные действия и действующие агенты, и найдет возможность избежать этого. Я думал также, что такое реше- ние послужит нашим политическим интересам, поскольку ли- шит возможности ФБР проникать в области, болезненные для нас с политической точки зрения. В своем разговоре с Халде- маном я совершил непростительную ошибку, когда последовал советам некоторых своих сотрудников, часть из которых, как я позже выяснил, была лично заинтересована в сокрытии фак- 38
На арене тов, и попросил ЦРУ вмешаться. Но эта ошибка была нейтра- лизована двумя действиями. Во-первых, благодаря рассудитель- ности директора Центрального разведывательного управления Ричарда Хелмса и его заместителя Вернона Уолтерса ЦРУ проигнорировало требование Белого дома и отказалось вмеши- ваться в дела ФБР, несмотря на давление со стороны моих сотрудников. Во-вторых, когда через три недели, 12 июля, директор ФБР Пэт Грэй пожаловался мне по телефону на попытки помешать его расследованию, я недвусмысленно зая- вил, чтобы он продолжал расследование, а также поручил Халдеману и Джону Эрлихману проследить, чтобы и участни- ки предвыборной кампании, и сотрудники администрации ока- зывали помощь следователям без всяких ограничений. В резуль- тате беседы, состоявшейся 23 июня, никакого попрания спра- ведливости не произошло. Самым несуразным вымыслом был тот, в котором утверж- далось, будто я или сотрудники Белого дома стерли с пленки восемнадцать с половиной минут записи изобличающей бесе- ды. Мои противники пошли на многое, чтобы это обвинение сработало. Они проигнорировали вполне убедительное объяс- нение, что на магнитофоне, которым пользовалась моя секре- тарша Роуз Мэри Вудс, можно было стереть пленку случайно. Они не обратили внимания и на тот факт, что в полной записи беседы, которую представил Халдеман, не было ничего нео- бычного. Более того, эта версия заставляла усомниться в том, что я и мои сотрудники стерли лишь этот единственный фраг- мент беседы и не тронули десятки часов записей других откро- венных и обычных разговоров, которые я явно предпочел бы скрыть от широкой общественности. Самым необъективным был миф о том, будто я незаконно привлек правительственные организации, когда попросил мини- стра финансов Джорджа Шульца приказать управлению вну- тренних доходов провести ревизию банковских счетов своего политического противника Лэрри О’Брайена. Я ничуть не со- жалею об этой акции. В 60-е годы, когда в Белом доме были демократы, я постоянно подвергался ревизиям по политиче- ским мотивам со стороны этого управления. Более того, его сотрудники — а там уже многие годы работали ставленни- ки демократов — проводили ревизии финансового положе- ния многих моих близких друзей и политических союзников, включая Билли Грэма. Я просто попытался поставить всех в 39
Ричард Никсон равные условия и действовал совершенно законно. В любом случае я не вижу ничего дурного в том, чтобы заставить бога- тых платить причитающиеся с них налоги. Самым лицемерным был вымысел о том, будто администра- ция Никсона „продавала" посты послов тем, кто больше всех поддерживал ее материально. Это обычная практика, и поныне в ряде стран послами назначаются те, кто оказал наибольшую поддержку пришедшей к власти партии. А при финансовых потребностях высших слоев общества в Париже или Лондо- не только очень обеспеченный человек может позволить себе быть там послом. Это одна из причин, почему Франклин Дела- но Рузвельт назначил Джозефа Кеннеди послом в Великобри- тании. В моей администрации некоторые сторонники тоже по- лучили такие назначения, другие — нет. Строго говоря, хотя законы о предвыборных кампаниях 1972 года и не ограничива- ли размеров личных пожертвований, мы все же благоразумно ограничивали пожертвования и даже воздерживались брать деньги у богатых спонсоров, которых хотели назначить посла- ми, просто чтобы избежать неприятных ситуаций. Например, Уолтер Анненберг, который не сделал ни одного взноса в кампанию, был назначен послом в Лондон, в то же время ни один из тех, кто внес более миллиона долларов, не был назна- чен послом вообще. Больше всего меня волновали бредни о том, будто я на протяжении всего расследования „уотергейта" намеренно лгал на пресс-конференциях и в своих выступлениях. Хотя в те дни я и допустил несколько глупостей, все же не был круглым идиотом. Если учесть, что расследованием скандала занималось множество следователей как от правительства, так и от прессы, было совершенно ясно, что все факты выплывут наружу. Так что ложь в таких условиях равнялась самоубийству. Проблема заключалась в том, что, по мере того как разворачивались события, мне никак не удавалось выяснить всю картину. Один сотрудник давал мне свой набор информации, от других я слышал совсем иное, отчасти потому, что многие из них знали только какие-то отдельные факты и не улавливали всего, а отчасти потому, что люди просто думали о себе. Все свои заявления я считал правдой в тот момент, когда делал их. Что же касается беседы 23 июня, то это не была преднамеренная ложь, просто меня подвела память. Я помню, что 12 июля дал Грэю указание продолжать расследование. Этот факт зафикси- 4°
На арене рован и в дневниковых записях, которые я продиктовал сразу после звонка. Роковую роль, однако, сыграло то обстоятель- ство, что я не запомнил и не упомянул в этих записях все подробности беседы 23 июня. Охотнее всего поверили вымыслу о том, будто я распоря- дился о массированном незаконном подслушивании моих поли- тических противников, как членов конгресса и сената, так и журналистов. Среди самых странных обвинений, которые поя- вились в газетах, на радио и телевидении, фигурировали обви- нения в том, что Белый дом: — установил слежку за сенаторами Маски, Перси, Прокс- майером и Джавитсом; — прослушивал телефоны кандидатов в президенты от Де- мократической партии; — тайно договорился с министерством юстиции о подслу- шивании телефонных переговоров сенатора Макговерна, с тем чтобы собрать информацию к моей перевыборной кампании; — прослушивал телефоны друзей Мэри Джо Копечне, ко- торая утонула в машине сенатора Тэда Кеннеди, когда тот упал в реку с моста Чаппаквиддик в местечке Марта Вайнярд; — установил электронные подслушивающие устройства в кабинетах сенаторов Мэнсфилда и Фулбрайта; — заполучил копии медицинской карты сенатора Иглтона до их появления в прессе; — направлял скрытую политическую деятельность, осу- ществляемую так называемыми отрядами самоубийств ФБР в отношении противников администрации; — содержал специальную секретную полицию, которая занималась незаконным подслушиванием и грабежами левых радикалов. Все эти обвинения были надуманными и не подкреплялись доказательствами. И тем не менее ни одно из них не было снято их авторами. Моя администрация проводила очень ограниченное и совер- шенно законное прослушивание телефонных разговоров по со- ображениям государственной безопасности. И я совершенно не жалею о том, что мы так поступали. Мы находились в состоя- нии войны с Вьетнамом, проводили ряд секретных инициатив с Советским Союзом и Китаем, вели тайные переговоры с целью достижения почетного мира в Индокитае. В то же время у нас произошло несколько случаев утечки в прессу совершенно се- V
Ричард Никсон кретной информации, что имело самые пагубные последствия. В одном случае это привело к раскрытию нашей окончатель- ной позиции на переговорах с Советским Союзом о сокраще- нии стратегических вооружений. Мы опасались, что такая утеч- ка помешает осуществлению наших секретных инициатив в отношениях с Китаем и переговорам с Вьетнамом о заключе- нии мира. Я считал тогда и считаю сейчас, что в некоторых случаях прослушивание было необходимо, правильно и оправ- дано, для того чтобы раскрыть источники утечки и таким об- разом предотвратить нанесение дальнейшего ущерба безопас- ности страны. Более того, эти прослушивания без санкции суда не были незаконными в то время, когда я отдавал распоряже- ние производить их. Только постановление Верховного суда в июне 1972 года стало требовать ордера на прослушивание. После принятия этого постановления моя администрация пре- кратила эти акции. Особенно меня возмущал двойной стандарт, с которым подходили мои противники, обвиняя меня в проведении масси- рованной кампании прослушивания. Строго говоря, наиболь- шее число прослушиваний без ордера осуществлялось в период пребывания на посту министра юстиции Роберта Кеннеди. Кро- ме того, оно велось не только ради выявления источников утечки информации, имеющей отношение к государственной безопасности. Однажды по распоряжению администрации Кен- неди было вмонтировано подслушивающее устройство в теле- фон одного журналиста, который писал книгу о Мэрилин Мон- ро. Прослушивались также телефоны и были установлены подслушивающие устройства в доме преподобного Мартина Лютера Кинга. И все же, когда разразился „уотергейт", вполне оправданное и законное прослушивание телефонов в интересах государственной безопасности было названо беспрецедентным нарушением закона. С этим было связано и обвинение в том, что в сентябре 1971 года я приказал сотрудникам Белого дома проникнуть в кабинет психиатра, который наблюдал Даниэля Эллсберга. На самом деле я не знал ничего об этом замысле и не санкциони- ровал его. Я не получал никакой информации о результатах этой акции. С другой стороны, не было представлено и ника- ких доказательств, что я знал о ней. Более того, из магнитных записей Белого дома ясно, что я был потрясен и осудил акцию, 42
На арене когда мои помощники в конце концов сообщили мне об этом в марте 1973 года. Самым нелепым стал вымысел о том, будто я был пер- вым президентом, который записывал на магнитофон некото- рые свои беседы. Вообще-то первым был Франклин Делано Рузвельт. Множество записей хранятся также в личной библи- отеке Эйзенхауэра. Записи на многие тысячи часов находятся и в библиотеке Джонсона, но ни одну из них нельзя прослу- шать до 2023 года, то есть только спустя пятьдесят лет после его смерти. Из нескольких сотен часов записей Кеннеди на сегодня обнародовано только 12 процентов. Остальные, по сви- детельству сотрудников его библиотеки, будут храниться в тайне вечно. Самый нечестный миф, который больше всего обозлил меня, это вымысел, будто я получал доходы от своего прези- дентства. После выборов 1968 года я сам отказался от 176 ты- сяч долларов, которые моя юридическая фирма должна была выплатить мне в качестве выходного пособия. Можно было со спокойной душой взять эти деньги, как сделали это другие юристы, занявшие государственные посты, поскольку это была плата за услуги, оказанные до перехода на государственную службу. Но, учитывая тот факт, что юрисдикция президента распространяется на все виды государственной службы, я пред- почел не давать повода для возможных столкновений интере- сов, пусть даже и самых отдаленных сторон. По той же при- чине, находясь на посту президента, я не владел никакими облигациями и акциями. Все мое состояние заключалось в не- движимом имуществе и государственных сертификатах на сбе- режения. Я сейчас единственный из живущих бывших прези- дентов, кто не брал гонораров за выступления. Я также единственный, кто отказался от услуг телохранителей, и это решение, принятое в 1985 году, уже сэкономило более 12 мил- лионов долларов нашим налогоплательщикам. Наибольший урон нанесло мне обвинение в том, что прави- тельство будто бы израсходовало 17 миллионов на мои дома на Сан-Клементе и в Кий Бискайне. На самом деле все эти деньги истрачены на службу безопасности и обслуживающий персонал. Когда президент имеет собственный дом за предела- ми Вашингтона, а это стало обычным делом в нашем веке, секретная служба безопасности, по вполне понятным причи- нам, должна создать соответствующие условия для своих со- 43
Ричард Никсон трудников, установить устройства для наблюдения и другое оборудование, чтобы обеспечить безопасность территории и помещений. Правительство должно также обеспечить надеж- ную линию связи с Вашингтоном. Я не требовал и не следил за этими переделками в моих домах. Все оборудование было снято после моей отставки. Как оказалось, работы, проведен- ные в моем доме на Сан-Клементе, даже снизили его продаж- ную стоимость, поскольку землю, искореженную во время про- кладки кабеля телефонной связи, уже невозможно привести в ее первоначальное прекрасное состояние. Более того, пресса обвинила меня в том, будто я использовал миллион долларов из фонда выборной кампании на покупку дома на Сан-Клемен- те, будто я перевел миллион из пожертвований на кампанию в секретные фонды и поместил большие суммы в швейцарские банки. Все эти обвинения были лживыми, и ни одно из них не подкреплялось доказательствами. И все же те, кто их выдви- нул, не сняли ни одного из них. Наиболее злобным был вымысел о том, что я якобы утаи- вал налоги. После возвращения на Сан-Клементе в 1974 году я впервые лично просмотрел свои налоговые документы. Я был потрясен, обнаружив, что уплатил на 300 тысяч больше нало- гов, чем полагалось по закону. Когда во время моего пребыва- ния на посту президента возник вопрос о налогах, я сказал, что подчинюсь решению комитета конгресса, который будет зани- маться этим вопросом. Учитывая, что в этом комитете тон задавали демократы, моя наивная вера в их готовность рассмо- треть вопрос беспристрастно на деле дорого мне обошлась. Суть проблемы заключалась в том, что я подарил нацио- нальному архиву некоторые документы тех лет, когда был вице-президентом. Линдон Джонсон убеждал меня отдать бес- платно эти бумаги и воспользоваться скидкой с налога, как это раньше сделал он сам, Губерт Хэмфри и другие демократы, занимавшие этот пост. 27 марта 1969 года мои бумаги — 600 000 документов, оцененных в 576 000 долларов, — были доставлены в архив. Позже конгресс принял, а я подписал закон, по которому скидка с налога за подобные дары отменя- лась с 25 июля 1969 года. После вступления закона в силу один из моих сотрудников подписал документ на передачу бумаг в дар и датировал его числом, предшествующим вступле- нию закона в силу. В 1974 году комитет конгресса высказался против скидки. После моей отставки Дин Батлер, эксперт из 44
На арене службы главного инспектора по налогам штата Калифорния, убедил меня возобновить это дело. Самое главное, пылко уго- варивал он, это то, что бумаги были доставлены в архив за четыре месяца до вступления закона в силу, а посему этот дар должен быть учтен при налогообложении. Я ответил Батлеру, что не могу возобновить дело, будучи связанным обещанием комитету конгресса. По иронии судьбы, в то время как совмест- ный комитет настаивал, что по закону я дара не делал, архив утверждал, что этот дар сделан, и отказался вернуть докумен- ты, а я в результате потерял и документы, и право на скидку с налога. Управление внутренних доходов продолжило проверку уплаты мною налогов с прошлых доходов, начатую совмест- ным комитетом конгресса. В одном случае я снизил сумму, облагаемую налогом на стоимость 650 букетиков, которые ку- пил на собственные деньги для жен и матерей наших солдат, возвращавшихся из вьетнамского плена, когда мы устраивали для них официальный обед в мае 1973 года. Мой бухгалтер по налогам поступил совершенно правильно и вычел стоимость этих букетиков из облагаемой суммы, поскольку деньги были затрачены в связи с выполнением моих официальных обязанно- стей. Но управление отменило налоговую льготу, мотивируя решение смехотворным утверждением, что за букетики могло заплатить и правительство. Самое забавное, что если бы мы действительно так поступили и за букетики заплатило бы пра- вительство, то оно потеряло бы вдвое больше, чем при недопо- лучении налога. Иногда такая ловля блох была просто смешной. Когда я узнал, что некоторые мои противники требовали, чтобы при перелетах на Сан-Клементе или в Кий Бискайн я оплачивал провоз собаки, я вспомнил о случае, происшедшем во вре- мя поездки в Техас к президенту Джонсону после выборов 1968 года. Он сопровождал меня к вертолету, на котором я прилетел, впереди нас бежала его собака, которая не раздумы- вая прыгнула в вертолет. Джонсон, вытаскивая ее оттуда, по- шутил: „Ну, ты хорош! Получил мою работу, занял мой дом, у тебя мой вертолет, а теперь хочешь присвоить и мою собаку!" Рассказывали, что собака Рузвельта по кличке Фала плавала на крейсере, и все при этом смеялись. Когда собака Джонсона летала на самолете, все, в том числе и собака, считали, что так и должно быть. Когда же в самолете летала собака Никсона, 45
Ричард Никсон это сочли преступлением в виде неуплаты стоимости билета на нее и, следовательно, сокрытием части дохода, хотя собака в кресле и не сидела. Что же такое „уотергейт"? Когда стало известно о проник- новении в номер гостиницы, мой пресс-секретарь Рон Зиглер назвал это дешевым грабежом. Сравнение „уотергейта" с дру- гими скандальными эпизодами, например с историей „чайный купол", со скандалом, связанным с именем Трумэна по поводу пяти процентов, или со скандалами вокруг виски „Грант" со- вершенно не подходит. В администрации Никсона никто от „уотергейта" никаких выгод не получил. Никто, как в упомя- нутых историях, не обкрадывал правительство. Неправильные действия — да, имели место, но не корыстные. Любая админи- страция старается защитить себя от политических последствий скандалов. Я очень подробно рассмотрел эти ошибки в своих мемуарах, треть которых посвящена „уотергейту". Теперь, ог- лядываясь на „уотергейт", можно сказать, что на треть это были неправильные действия, на треть — грубые ошибки и на треть — политическая месть. Уотергейтское дело, попытки скрыть его нанесли огромный ущерб политической жизни в Америке. Хотя эти действия и были вполне обычными для политических кампаний, тем не менее они носили совершенно незаконный характер. За многие годы я не раз оказывался жертвой грязных политических трю- ков и других тактических уловок в политической борьбе. Уо- тергейтское дело — имеются в виду действительные события, а не вымыслы — это грязное дело. Сейчас я понимаю, хотя сам и не принимал участия в принятии решения о проникновении в гостиничный номер, что должен был более строго отбирать людей для предвыборной кампании и в администрацию. Мне следовало создать такую моральную атмосферу, которая ис- ключала бы подобное. Я этого не сделал, потому что играл по правилам, установленным еще до меня. Основной ошибкой было то, что я не изменил критериям и принципам, которым следовали мои предшественники и противники. Именно поэто- му я давно уже признал свою полную ответственность за уотергейтское дело, за которое я дорого заплатил и все еще продолжаю платить. Помимо того что „уотергейт" — это нарушение законов, это еще и трагедия ошибок. Тот, кто приказал проникнуть в штаб-квартиру, в политике был несведущ. Если целью ставил- 46
На арене ся сбор политической информации, то в национальный коми- тет Демократической партии соваться было незачем. Страте- гию и тактику определяют кандидат в президенты и его бли- жайшие помощники, а не аппарат. Кроме того, если учесть, что я набрал, согласно опросам, на 30 процентов больше голосов, не стоило идти на такой риск, поскольку кандидат от демокра- тов Джордж Макговерн практически не имел шансов победить. Я тоже допустил несколько ошибок. Как историк я должен был знать, что руководители, которым удаются серьезные вещи, должны быть крайне осторожны, чтобы не споткнуться на мелочах. Перефразируя Талейрана, можно сказать, что „уо- тергейт" хуже преступления — это грубейшая ошибка. Когда я узнал о случившемся, то не придал этому доста- точно внимания. Отчасти потому, что был слишком занят во- просами Китая и Советского Союза и попытками закончить войну во Вьетнаме, а отчасти потому, что опасался, как бы в этом не оказались замешаны мои ближайшие политические коллеги. Некоторые считали, что самая большая моя ошибка в том, что я встал на защиту подчиненных. Быть может, они отчасти правы. Я всегда считал, что в любой организации преданность ей распространяется не только на нижестоящих, но и на занимающих руководящие посты. Я знаю, что участни- ки „уотергейта" не преследовали своекорыстных целей, а дей- ствовали в интересах нашего дела. Осознанием этого, наверное, объясняются мои колебания в решении проблемы. Сейчас ясно, что мне следовало немедленно заняться этим вопросом, прежде всего докопаться до истины, выгнать всех замешанных и снять накал политических страстей. Но то, что мы называем словом „уотергейт", — это еще и хорошо срежиссированная месть моих политических противни- ков. Все знакомые с жесткой политикой знают, что дымовая завеса фальшивых обвинений — вымыслов „уотергейта" — по- явилась неслучайно. В этом отношении „уотергейт" не был нравоучительной пьесой — о борьбе хороших мальчиков в белом с плохими мальчиками в черном, он был политической борьбой. Безосновательные и сенсационные обвинения, откро- венно двойные стандарты, проявление партийных интересов в комитетах по расследованию, нежелание моих противников и прессы замечать аналогичные неправильные действия демокра- тов — из всего этого любой человек мог сделать вывод, что 47
Ричард Никсон оппозиция стремилась добиться не только справедливости, но и политического преимущества. Только в 1982 году стало известно, как небольшая группа либеральных демократов пыталась использовать это преимуще- ство во времена „уотергейта". В 1973 году, после того как вице-президент Агню подал в отставку по причинам, не свя- занным с „уотергейтом", и перед тем как сенат утвердил Дже- ральда Форда, ближайшим кандидатом на пост президента стал демократ Карл Альберт, в то время спикер палаты представи- телей. Жесткий партийный критик моей политики Тэд Сорен- сен, который писал речи президенту Кеннеди, попросил у Аль- берта разрешения написать секретный „всесторонний чрезвы- чайный план" быстрого захвата Белого дома демократами на тот случай, если я буду вынужден уйти в отставку. Альберт согласился. Планом предусматривались даже направленность торжественной речи президента при вступлении в должность и расписание мероприятий в первую неделю пребывания у власти. Альберт — честный американец, который не станет участвовать в чем-то предосудительном. Но для демократов возможность победить с помощью „уотергейта", если они про- играют на выборах, оказалась слишком соблазнительной. Аль- берт сам привел слова Беллы Абзуг из Нью-Йорка, в то время представительницы левого крыла в конгрессе: „Слезь со своего дурацкого осла — и мы получим это президентство". Так что нет никакой иронии в том, что в своих мемуарах я пишу о заключительной борьбе вокруг „уотергейта" как о своей пос- ледней политической кампании. В исследовании объективного историка будет ясно видна партийная направленность расследования и суда. Уважаемые люди, вроде Мори Стэнса, пострадали бы гораздо меньше, будь суд справедливым. Туман фальшивых обвинений в десятки раз усилил возмущение общественности неправильными действия- ми, которые на самом деле имели место. Когда я писал мемуа- ры, то стал относиться к „уотергейту" и к отставке просто как к одной большой неудаче в карьере, в которой были победы и поражения, вершины и глубокие низины. Что меня больше всего раздражало и злило в этой мести — так это жестокое преследование моих друзей. Главное налого- вое управление, комиссия сената по „уотергейту", управление внутренних доходов и прокурор по особо важным делам в 48
На. арене течение полутора лет вели суровое расследование в отношении Бебе Ребозо. Среди обвинений, которые просочились в ходе следствия и распространялись ведущими газетами и телекомпа- ниями, были обвинения в том, что в своем банке в Кий Бискай- не он незаконно „отмыл" миллионы долларов, полученные на игорном бизнесе; бесконтрольно распоряжался миллионным фондом, созданным из незарегистрированных взносов и, воз- можно, использованным в моих личных интересах; направил на свои нужды часть стотысячного взноса Говарда Хьюза, не- смотря на то что этот взнос был возвращен Хьюзу сразу по получении. На расследование правительство затратило более двух миллионов долларов. В конце концов в январе 1975 года прокурор по особо важным делам Леон Яворски вынужден был признать отсутствие улик в обвинениях, предъявляемых Ребозо. Однако ни „Нью-Йорк тайме", ни три ведущие теле- компании, которые широко информировали о надуманных об- винениях, ни слова не сообщили о признании Леона Яворски. После завершения работы над мемуарами я вновь довольно подробно говорил об „уотергейте" только однажды — во время телевизионного интервью, которое брал Дэвид Фрост. Я согла- сился на интервью только по необходимости, столкнувшись с серьезными финансовыми затруднениями в связи с гонорарами адвокатам, которым я заплатил все 540 000 долларов, получен- ные от телевизионной компании. Все эти недели подготовки, 26 часов видеозаписи оказались самым трудным испытанием для меня за все время пребывания на Сан-Клементе. Работа над мемуарами требовала глубокого анализа и огромного на- пряжения. Интервью Фроста вынудило меня вступить в интел- лектуальную схватку. Я, конечно, не ожидал, что передача будет положительной или хотя бы нейтральной, и меня не удивило, что она была совершенно негативной. Это была ком- мерческая программа, где оплата производится не за раскрытие темы, а за инсценировки стычек между известными людьми. Очень живо вспоминаю свою встречу с английским газетным магнатом сэром Джеймсом Голдсмитом, с которым беседовал во время записи одной из программ. Он был моим убежденным сторонником и его буквально потрясла антиниксоновская на- строенность ведущих репортеров Фроста — Джеймса Рестона- младшего и Боба Зельника, которые сейчас работают коррес- пондентами редакции новостей Эй-би-си в Пентагоне. Я пони- мал, что он был прав. Выбор тем, характер вопросов, монтаж 49
Ричард Никсон передачи — все кричало о предвзятости. К сожалению, в то время у меня не было выбора. Эти первые четыре года на Сан-Клементе были очень труд- ными и болезненными. Мне удалось оправиться физически, духовно и умственно от сокрушительного поражения, которое я потерпел в 1974 году. Мне кажется, что я выстоял только благодаря тому, что следовал трем жизненным принципам: — оставь прошлое в прошлом. Проанализируй и пойми причины своего поражения, но не позволяй мысли о потерях захватить тебя. Лучше задумайся о будущих делах; — не позволяй своим противникам помешать тебе. Помни, что они побеждают только в тех случаях, когда втягивают тебя в борьбу с ними, отвлекая от достижения твоих целей; — ставь перед собой труднодостижимые цели. Избегай искушения жить ради удовольствия или для того, чтобы оста- вить побольше материального наследства. Немногие, естественно, испытывают такую значительную потерю, как уход с поста президента, но принципы эти верны и для других поражений, будь то в бизнесе, спорте или личной жизни. Самое главное здесь — это жить ради чего-то больше- го, чем твоя собственная жизнь. Как сказал Эйнштейн: „Только жизнь, прожитая для других, чего-то стоит". В день своего шестидесятипятилетия, 9 января 1978 года, я принял очень важное решение. Я завершил свои мемуары, и, к счастью, книга оказалась бестселлером. Я был в прекрасной форме и чувствовал, что могу приступить к осуществлению других планов. Нужно было решить, как жить дальше. В ка- ком-то смысле это было решение о жизни и смерти. Если человек уходит в тень после поражения, он погибает духовно, а потом и физически. Я был глубоко убежден в правоте этой мысли и мучитель- но искал достойную цель. Я не мог вновь претендовать на пост президента да, честно говоря, не считал президентское кресло само по себе достойной целью. Разница между мальчиками в политике и политическими мужами состоит в том, что мальчи- ки стремятся стать чем-то, а мужи стремятся занять пост, чтобы делать что-то. И все же так много предстояло сделать для достижения целей, которые привели меня в Белый дом. Я еще раз перечитал письмо Уиттейкера Чемберса, которое он прислал после моего поражения в 1960 году: „Ни на секунду не могу поверить, что отказ от работы, которая вам больше 5°
На арене всего подходит, которая создана для вас, это окончательный отказ. Этого быть не может". Далее он писал о том, что испол- нительная власть надолго перешла в руки моих политических противников. И все же, несмотря на это, он подчеркивал: „Из- менились ваше положение и цель, но не изменился характер вашего жизненного пути. Впереди у вас многие годы работы. В работе ваша жизнь. Вы должны работать". После отставки мое положение вновь изменилось, но цель осталась прежней. Всю свою политическую жизнь я посвятил укреплению мира, свободы, открытых возможностей, справед- ливости не только для народа Соединенных Штатов, но для всех людей на земле. Это очень высокие цели, но их нельзя достичь ни в одиночку, ни даже целому народу. Мне сильно повезло, что я обрел шансы бороться за достижение этих целей, будучи во главе крупнейшей страны свободного мира, и имел поэтому возможность достичь большего, чем если бы я этот пост не занимал. Однако смысл жизни не связан непос- редственно с положением, которое вы заняли в обществе, а глубина вашего личного удовлетворения не зависит от высот, до которых вы добрались. Удовлетворение сделанным связано с тем, насколько вы посвятили себя достижению достойной цели, неважно, в роли рядового или главнокомандующего. В 1978 году я вновь повернулся к целям, которые всегда были мне близки. Анализируя международное положение, я все больше беспокоился по поводу растущих геополитических экспансионистских настроений Москвы и в связи с параличом политической воли Запада. Поэтому я решил отстаивать более энергичную и решительную роль Америки в руководстве сво- бодным миром, более активную и профессиональную страте- гию в продолжавшемся конфликте между Востоком и Западом и более дальновидный геополитический подход в контроле за международной обстановкой в свете возникновения новых си- ловых центров в Европе и Восточной Азии. Поэтому я начал писать свою первую книгу по внешней политике, которая вышла в свет весной 1980 года под названи- ем „Настоящая война". Я понимал, что лишь немногие читают книги и слушают речи бывших президентов, но мне хотелось донести свои мысли до тех, кому это было интересно. „Насто- ящая война" оказалась нужной книгой в нужное время. Она стала не просто всемирно известным бестселлером, но и оказа- ла влияние на обсуждение внешней политики на поворотном 51
Ричард Никсон этапе не только в американской политике, но и в борьбе между Востоком и Западом. Когда в январе 1980 года рукопись была закончена, я понял, что настало время покинуть Сан-Клементе и вернуться на арену, где можно с большей отдачей служить делу, которому посвятил всю свою жизнь. Возрождение 30 ноября 1978 года, когда я должен был выступить перед членами союза Оксфордского университета, в зале меня при- ветствовали стоя. Совершенно другой прием я встретил на улице. Несколько сот демонстрантов, в том числе много сту- дентов из Америки, окружили мою машину еще на подходе к университету. Неистовая толпа. Люди стучали в дверцы маши- ны, прыгали на капот, и местной полиции пришлось силой снимать их оттуда. Я вдруг вспомнил, как 20 лет назад напали на мой кортеж антиамериканские демонстранты в столице Ве- несуэлы — Каракасе. Когда президент союза представлял меня, было слышно, как толпа за дверьми зала скандировала: „Никсон, убирайся домой!" Я видел, что он чувствовал себя неловко, но постарал- ся снять эту неловкость, сказав, что все это живо напоминает мне родной дом. Это было моим первым выступлением перед студентами университета со времени отставки. Я выбрал Оксфорд, потому что еще во время посещения этого университета в 1958 году меня поразил высокий уровень образованности студентов. Тон тогда задал первый же вопрос после моей лекции. Явно имея в виду биржевой кризис 1952 года, меня спросили: .Зачем вы приехали? За займом?" Вопросы были сложными, некоторые даже грубыми. Однако в отличие от сегодняшних студентов из многих университетов США, студенты 1952 года не старались заглушить оратора. Они хотели услышать, что он скажет. Через двадцать лет я встретился в Оксфорде с точно такой же аудиторией. Американские корреспонденты, прибывшие ос- вещать это событие, были немало удивлены приемом, который мне оказали там. Сейчас, когда я вспоминаю об этом, мне 52
На арене кажется, что было три причины такого в целом теплого прие- ма. Студентам нравилось, что я говорил без бумажки, они верили, что я говорю то, что думаю, а не читаю заготовленную заранее речь. Особенно им нравилась та часть моего выступле- ния, когда они задавали вопросы. Они любили задавать нели- цеприятные вопросы, но и получали на них откровенные отве- ты. Кроме того, эти люди всерьез занимались международными отношениями. Не всегда соглашаясь со мной, они хотели уз- нать мое мнение о движущих силах мирового развития, кото- рые могут оказать влияние на их жизнь и на будущее всего мира. Эти выступления требовали значительного напряжения. Аудитория проявляла ко мне уважение, но удары наносила мощные. Кульминацией встречи стал вопрос о том, не сожалею ли я о приказе „вторгнуться" в Камбоджу в 1970 году. Я ответил, что сожалею лишь о том, что не сделал этого раньше. Уверен, что большинству ответ пришелся не по душе, но нео- жиданная резкость ответа вызвала взрыв аплодисментов. Я до- бавил, что обвинение Соединенных Штатов во „вторжении" в оккупированную Северным Вьетнамом Камбоджу равносильно обвинению союзников во „вторжении" в 1944 году во Фран- цию, оккупированную немцами. Самый интригующий вопрос задали в конце встречи. Кто- то спросил о моих планах относительно будущего участия в американской политике и в международных делах. Я ответил, что, хотя моя политическая карьера окончена и я отошел от политических дел, в мир иной пока не отошел. Свой ответ я закончил так: „Пока дышу, буду говорить о серьезных пробле- мах всемирного значения. Я не собираюсь молчать и намерен выступать за мир и свободу". Я не ожидал такого вопроса, но ответ экспромтом точно определял будущее направление моей деятельности в Соединенных Штатах и за рубежом. После выступления в Оксфорде и необыкновенно положи- тельной реакции на трехчасовую беседу в виде вопросов и ответов, показанную вечером по французскому телевидению, некоторые ученые мужи в США стали поговаривать о том, что я готовлюсь к возвращению. Они были правы с одной стороны, но не правы с другой. Я действительно вел кампанию, но не за личное возвращение, которое было нереальным и, что важнее, не соответствовало моим намерениям. Я тридцать лет занимал- ся изучением внешней политики и деятельностью в этой обла- 53
Ричард Никсон сти. Я обрел уникальный опыт и выработал твердые взгляды на совершенные в прошлом ошибки и на необходимость в будущем новой политики. Мне хотелось поделиться своим опытом и взглядами с теми, кто принимал или воздействовал на решения, которые могли привести к переменам на мировой арене. Десятилетие, с 1978 по 1988 год, было наиболее творческим в моей жизни. Будучи конгрессменом, сенатором, вице-прези- дентом и президентом, я был настолько сильно занят текущей деятельностью, что времени на анализ и тщательное обдумыва- ние будущих действий почти не оставалось. Мне приходилось полагаться на своих помощников в части концептуальных раз- работок более, чем этого хотелось. Хотя они, быть может, делали это и лучше меня, но я чувствовал себя не совсем уютно — ведь народ голосовал за меня, а не за тех людей, которых я выбрал себе в советники. Я ощущал это неудобство несмотря на то, что сам определял основное направление дея- тельности, отвечал за принятие окончательного решения и на- стаивал на своем участии в разработке различных вариантов, а не только в их проведении в жизнь. За несколько лет до того, как стать президентом, Вудро Вильсон исключительно доходчиво определил, чем отличается человек мысли от человека дела. И то и другое, говорил он, необходимо. Размышления, не связанные с реальной жизнью, ведут к созданию теоретических изысканий, которые пылятся потом на полках. Действие без мысли опасно. После отставки в 1960 году я, как историк, проявляющий особый интерес к политическим биографиям, получил прекрасную возможность поразмышлять и разработал собственную систему взглядов на внешнюю политику. Позднее мне удалось реально поучаство- вать в осуществлении этой политики, причем на командных постах. Теперь я решил сосредоточиться на изучении уроков истории и собственного практического опыта, который я вы- нес, сам творя историю. Прежде всего необходимо быть в курсе событий. Помогали официальные устные и письменные обзоры, кроме того, чтение множества книг, статей и комментариев о международных со- бытиях. На мое счастье я мог пользоваться услугами бывших сотрудников своей администрации, среди которых были Фрэнк Карлуччи, Боб Эллсуорт, Эл Хейг, Уильям Хайленд, Генри Киссинджер, Джон Леман, Бад Макфарлейн, Джеймс Шлезин- 54
На арене гер, Брент Скаукрофт и Уильям Ван Клив. Особенно интерес- ными и ценными были беседы по вопросам международных отношений и экономики, которые я вел со специалистами как состоящими на государственной службе, так и независимыми: Говардом Бейкером, Лео Черни, Брайаном Крозье, Олтоном Фрайем, Морисом Гринбергом, Майком Оксенбергом, Фелик- сом Рогатиным, Димитри Саймсом, Джо Сиско, Строубом Тел- ботом, Робертом Такером, Стивеном Янгом. В поисках новых идей я не ограничивался лишь общением с теми, кто стоял по мою сторону политических баррикад. Я обсуждал междуна- родные проблемы также со Збигневом Бжезинским, Эдом Ма- ски, Джорджем Макговерном, Кристофером Доддом, Тони Ко- элхо, Сэмом Нанном и Лесом Эспином. Некоторые из них разделяли мои взгляды, в то время как другие были совершен- но со мной не согласны. Но прошлый опыт подсказывал, что политика, не имеющая широкой двухпартийной поддержки, будет недолговечной. И все же личных впечатлений заменить ничто не может, мир нужно повидать собственными глазами. С тех пор как я вышел в отставку, мир сильно изменился, и казалось, что исто- рические процессы стали развиваться быстрее. В эти десять лет я очень много путешествовал. Я посетил Китай, Советский Союз, Англию, Францию, Германию, Испанию, Австрию, Швейцарию, Турцию, Египет, Саудовскую Аравию, Иорданию, Берег Слоновой Кости, Марокко, Тунис, Японию, Корею, Син- гапур, Малайзию, Таиланд, Пакистан, Бирму, Болгарию, Венг- рию, Румынию и Чехословакию. В большинстве этих стран я встречался с главами правительств. С точки зрения интеллектуальной, это — лучшие поездки в моей жизни. Поскольку я был в отставке, то мог до миниму- ма сократить официальные встречи и избежать экскурсий. Я также по возможности избегал выступлений и пресс-конфе- ренций. При встречах со мной высшие руководители не замы- кались лишь на двусторонних отношениях между их страной и Соединенными Штатами. Они с удовольствием пользовались возможностью поделиться взглядами на события в своем реги- оне, причем многие из них оказались прекрасными стратегами. Нам следует помнить, что военное превосходство Соединен- ных Штатов в свободном мире вовсе не означает права на монополию в интеллектуальной области. На встречах я не представлял ни правительство США, ни 55
Ричард Никсон каких-либо клиентов. Путешествия я оплачивал из собственно- го кармана. При возможности старался беседовать с глазу на глаз. На встречи не брал с собой помощников, а поскольку не был более президентом, то и посол не обязан был присутство- вать. Я понял, что чем больше народу на встрече, тем менее откровенной она бывает, особенно если присутствует сотруд- ник американского посольства. В таких случаях хозяин пичка- ет вас теми же набившими оскомину заученными мыслями, которыми уже закормил приезжавших с официальными делега- циями американцев. В результате мои беседы с иностранными руководителями были намного интереснее и содержательнее тех, что я имел с ними, будучи на государственной службе. Мои собеседники оказались сейчас более откровенны, нежели в 1962 и 1968 го- дах, очевидно, потому, что тогда я считался потенциальным кандидатом в президенты, что в какой-то степени определяло характер бесед. Во всех этих странах я уже бывал раньше и теперь имел возможность собственными глазами увидеть происшедшие из- менения и побеседовать как с новыми лидерами, так и со старыми знакомыми. Мои поездки во многом выиграли и от принятого еще ранее решения отказаться от охраны. Помимо того что на этом правительство ежегодно экономило более трех миллионов долларов, я получил свободу ехать куда угод- но без эффективного, но тем не менее весьма раздражающего присутствия агентов секретной службы. С тех пор я проехал и пролетел тысячи миль по Америке и за границей и ни разу со мной не произошло ни одного неприятного события, ни разу я не волновался о личной безопасности. Вообще-то гово- ря, когда путешествуешь по коммунистическим странам, проис- ходит как раз обратное — чувствуешь себя в полнейшей безо- пасности. Выступая в Канзас-Сити еще в 1971 году, я говорил, что предвижу образование в ближайшие десятилетия нового меж- дународного порядка, в котором пять мировых центров — Соединенные Штаты, Западная Европа, Япония, Советский Союз и Китай — станут стержнем всемирной истории. Во время своих путешествий после ухода в отставку я понял, что эта концепция сохранила свою силу для оценки положения в мире. В 1971 году я говорил о „мировых центрах", определяя их с точки зрения экономики, теперь же я включил бы сюда и 56
На арене политические характеристики глобального характера. Хотя экономическая мощь и является ключевым элементом такого центра, вооруженные силы, идеологическая направленность, внутреннее политическое единство, профессионализм руково- дителей, общность интересов с другими ведущими державами также имеют немаловажное значение, и их следует включать в уравнение. Многие аналитики считают, что страны Западной Европы утратили свое геополитическое значение, но мы совершили бы очень серьезную ошибку, если бы приняли это утвержде- ние. Да, действительно, западноевропейские страны — члены НАТО, истощенные двумя мировыми войнами, переключили внимание на внутренние проблемы, и их интересы в междуна- родных делах несколько сузились. Да, действительно, ни одна из европейских стран не обладает признаками сверхдержавы. Но правда и то, что и для Соединенных Штатов, и для Совет- ского Союза страны Западной Европы, вместе взятые, остаются наиболее важным со стратегической точки зрения регионом мира. Их экономический потенциал превышает четверть миро- вого, и они являются первой линией нашей Обороны от Совет- ского Союза. Более того, Западная Европа прошла после 1945 года длин- ный путь. Великобритания и Франция больше не соперники, а Франция и Германия больше не враги. Наши союзники достиг- ли многого в деле унификации экономики и сделали первые важные шаги к политическому объединению. Во время двух своих поездок в Турцию я понял, что страна, которую называ- ли „больным человеком Европы", прочно стоит на пути к эко- номическому прогрессу. А некогда столь изолированная Испа- ния стала теперь всеми уважаемым экономическим и военным членом Европейского сообщества. После отставки большое впечатление на меня произвело психологическое и духовное возрождение народов Западной Европы и широта ума многих лидеров европейских стран. Я не ожидал, что Западная Европа так скоро примет план экономи- ческого объединения в 1992 году и приступит к его осуществ- лению. Сейчас я думаю, что в ближайшее десятилетие мы станем свидетелями начала координирования внешней полити- ки европейских стран, что позволит расчлененному европей- скому гиганту начать превращаться в могучего участника по- литических процессов мирового масштаба. 57
Ричард Никсон В июне 1982 года я встретился с президентом Миттераном. Он вспомнил нашу встречу в 1957 году, когда он представлял Францию, а я — Соединенные Штаты на большом междуна- родном форуме в Тунисе. Я был поражен глубиной его пони- мания международных проблем и присущим только французам логическим анализом этих проблем. Он начал нашу встречу с хорошо подготовленной речи, которая звучала, как вступитель- ное слово адвоката. По мере обсуждения международного по- ложения Миттеран неоднократно подчеркивал свою твердую антисоветскую позицию. Он сказал, что полностью разделяет взгляды, высказанные мной в книге „Настоящая война", и что считает политику жесткого сдерживания важным условием ус- пешных переговоров с Москвой. В то же время он возражал против экономических санкций, потому что они не давали эффекта „со времен Наполеона". Миттеран коснулся моей позиции относительно конфлик- тов в „третьем мире". О них он честно сказал: ,Здесь мы расходимся". Он утверждал, что левые движения в „третьем мире" не обязательно коммунистические и не обязательно инс- пирированы Советским Союзом. Напротив, они приняли марк- систскую философию и связали себя с Кремлем только пото- му, что Запад выступал против них. ,3 знаю левых лидеров Сальвадора! — восклицал он. — Они не коммунисты!" Для себя я не мог не отметить, что, какой бы ни была философия партизан в Сальвадоре, их ни в коем случае нельзя причислять к демократам. Коммунистические страны поставляли им ору- жие, а их руководители отказывались участвовать в выборах и угрожали продолжать борьбу против любого правительства, избранного демократическим путем. Миттеран сказал также, что, просмотрев свои записи, уз- нал, что де Голль неизменно встречался со мной, когда я, не будучи президентом, ездил во Францию в 60-е годы, и что он хотел бы продолжить эту традицию. Я ответил, что самым важным наследием де Голля является конституция Пятой рес- публики, обеспечившая прочное президентство. Миттеран на это заявил: „Она нам не нравилась, когда он был президентом, но теперь, когда мы у власти, она нам очень даже по душе". Большое впечатление на меня произвела английский пре- мьер-министр Маргарет Тэтчер. Она руководитель, добивший- ся значительного изменения к лучшему в жизни своей страны. Впервые я встретил ее в 1978 году, когда она была лидером 5*
На арене оппозиции, а Великобритания все еще пребывала в состоянии экономической депрессии. Во время нашей следующей встречи она уже была премьер-министром и благодаря своему твердо- му руководству совершила то, что некоторые сейчас называют британским экономическим чудом. В ходе наших бесед госпо- жа Тэтчер придерживалась разумно жесткой позиции в вопро- сах отношений между Востоком и Западом и усиленно защи- щала британскую точку зрения по проблемам Ближнего Вос- тока. В отличие от некоторых других женщин-руководителей, которые действовали по-мужски, но ожидали, что к ним будут относиться как к женщинам, она поблажек не просила и не рассчитывала на них. Госпожа Кадзуко Асо, дочь легендарного японского после- военного премьер-министра Сигэру Иосиды, так описала мне Тэтчер: „Улыбаются ее губы, а не глаза. Она твердый, сильный и в высшей степени интеллигентный руководитель. Я уважаю ее, но я не хотела бы выйти за нее замуж. Тем не менее мне нравится, как она обращается со своим мужем". Эйзенхауэр любил повторять, что с Великобританией труд- но иметь дело в мирное время, но никого другого он не хотел бы иметь на своей стороне во время войны. Согласен с ним, но добавлю, что в драке я предпочел бы иметь союзником как раз Маргарет Тэтчер. Именно ей принадлежит основная заслуга в экономическом возрождении Великобритании. Легко забывается, как далеко ушла страна по пути социализма и как много вреда принес ей этот путь до того, как Маргарет Тэтчер стала премьер-ми- нистром. Национализированная промышленность, обоб- ществленные медицина и жилье, тяжкий гнет правительствен- ных ограничений, слишком сильные профсоюзы, бе- зответственная денежная политика и убогое благосостояние привели экономическое развитие практически к застою. Ряд за рядом, несмотря на мощное сопротивление, в том числе и в собственной партии, она снимала препятствия на пути эко- номического развития. Если президенту Рейгану совершенно справедливо отдают должное за замедление роста правитель- ственного вмешательства в экономику, то следует признать, что отпор, который дала социализму в Великобритании Мар- гарет Тэтчер, стал настоящей революцией. Остается только надеяться, что в 1992 году Европа будет создана по британской 59
Ричард Никсон модели, а не по образцу заевшихся преуспевающих континен- тальных государств. Само по себе экономическое единство, даже такое глубо- кое, каким оно будет после 1992 года, не сделает Западную Европу активным участником геополитических процессов. Ей еще необходимо обеспечить долговременную безопасность и наметить некоторые совместные политические инициативы. Для достижения первого Западная Европа должна осознать необходимость поддержания американских сил ядерного сдер- живания и ориентации переговоров по разоружению при сни- жении советского превосходства в обычных вооружениях. Для достижения последнего Западная Европа должна сыграть веду- щую роль в содействии странам Восточной Европы в их стрем- лении перейти к капиталистической системе экономики и де- мократическим политическим системам. После подписания в 1987 году Договора по ракетам сред- ней и меньшей дальности, который предусматривает ликвида- цию в Европе всех ядерных ракет наземного базирования, глав- ной целью Москвы стала ликвидация всех тактических ядер- ных вооружений, а это привело бы к тому, что Европа стала бы уязвимой в случае агрессии с применением обычных воору- жений и политического давления. Бывший канцлер ФРГ Гель- мут Шмидт очень точно отметил, что целью Михаила Горбаче- ва была нейтрализация Германии путем ликвидации ядерного оружия в Европе, прежде чем Запад достигнет равновесия в обычных вооружениях. К сожалению, Договор по РСМД усилил давление на ли- деров западноевропейских стран, особенно на руководство ФРГ, чтобы они уступили требованиям Советского Союза. Это, в свою очередь, привело к обострению обстановки в НАТО. Министр иностранных дел Турции так прокомментировал под- писание договора: „Горбачев убил сразу трех зайцев. Он отде- лил Европу от Соединенных Штатов, разделил Европу внутри и разделил германскую коалицию". Во время встреч со мной руководители Великобритании и Франции выражали свое понимание опасностей, заключенных в формуле Договора по РСМД. В 1987 году Миттеран в разго- воре со мной очень критически отзывался о готовящемся дого- воре, хотя и считал, что не смог бы открыто выступить против сути договора, имея в виду позиции ФРГ и США по этому вопросу. Несмотря на то что многие политические деятели 6о
На арене Франции утверждают, что Франция применит свое ядерное оружие для защиты Западной Германии, трудно поверить, что Москва воспримет такую угрозу всерьез не только потому, что Франция во время и первой и второй мировых войн избегала предпринимать действия, которые грозили бы разрушением Па- рижа, но и потому, что, по расчетам самих французов, после первого советского ядерного удара у Франции останется ракет большей дальности лишь для того, чтобы поразить всего пять процентов населения и промышленных объектов Советского Союза. Таким образом, совершенно необходимо сохранять в Европе надежные американские силы ядерного сдерживания, прочно связывающие наше стратегическое сдерживание с обо- ронительной функцией НАТО, и направить переговоры о кон- троле над вооружениями на действительную угрозу миру и стабильности в Европе — на советское превосходство в обыч- ных вооружениях. Поездки по миру, встречи с политическими деятелями при- вели меня к выводу, что первая крупная политическая инициа- тива объединенной Западной Европы должна быть направлена на Восточную Европу. В 1982 году я посетил почти все восточ- ноевропейские страны за исключением Польши, где побывал в 1959 и в 1972 годах, и ГДР. В Венгрии, где правительсто допу- стило некоторую свободу рынка в экономике, я увидел, что даже весьма умеренные отклонения от доктринерской полити- ки марксизма ведут к экономическому прогрессу. Несмотря на давящую сверху железную руку, во всех этих странах ощуща- лось скрытое недовольство и разочарование навязанной Сове- тами политико-экономической системой. На столичных ули- цах этих коммунистических стран просто физически ощуща- ешь охватившую всех скуку и подавленность. Хотя в нашем сознании коммунизм ассоциируется с красным цветом, настоя- щий цвет коммунизма серый. Как это ни смешно, но бывший президент Румынии Нико- лае Чаушеску, режим которого даже по тем временам был наиболее репрессивным в Восточной Европе, чувствовал необ- ходимость перемен в социалистическом мире. Он говорил, что после Брежнева к власти в Москве придет новое поколение руководителей и что Советскому Союзу остро необходимы свежие идеи. Он с одобрением отзывался о попытках Хрущева что-то изменить, начать сначала. Он говорил также, что Бреж- нев совершенно напрасно вторгся в 1968 году в Чехословакию, 61
Ричард Никсон потому что Александр Дубчек, возглавлявший в то время Ком- партию Чехословакии, хотел просто пойти иным путем социа- листического развития, и что введение военного положения в Польше было трагедией, к которой привели чрезмерные требо- вания „Солидарности". Он настаивал на том, что Советский Союз должен дать своим союзникам возможность развиваться по их собственным законам. К великой беде румынского наро- да, Чаушеску не понял, что его собственный народ нуждается в реформах больше, чем любой другой из соседних стран. Благодаря глубоким переменам, происшедшим в Польше, Венгрии, Восточной Германии, Чехо-Словакии, Болгарии и Ру- мынии, Запад получил уникальный исторический шанс для пре- одоления раздела Европы. Мы не должны допустить, чтобы эти огромные усилия, направленные на фундаментальную экономи- ческую и политическую перестройку, пропали даром. Во время поездки в Японию меня поразили те огромные изменения, которые произошли в жизни этой страны с тех пор, как я побывал там в 1953 году, будучи вице-президентом. Побежденная, повергнутая в прах страна превратилась в мощ- ную экономическую державу. Основа японского экономиче- ского чуда была заложена Сигару Иосидой, а также генералом Дугласом Макартуром. Иосида не только принял дальновид- ную экономическую и политическую программу, но и подго- товил молодых руководителей, способных прийти ему на сме- ну и продолжить его дело. Феноменальные успехи Японии объясняются не только необыкновенными способностями япон- ского народа, но и тем, что на смену одному ответственному и умеренному правительству приходило другое, столь же уме- ренное и ответственное, а это обеспечило постоянство и ста- бильность, без которых невозможен прогресс. И все же Япония остается робким гигантом, неуверенным в своей роли в мире и сомневающимся, брать ли на себя выполнение задач, соответствующих его огромной экономиче- ской мощи. Сейчас эта позиция меняется. Как очень точно высказался премьер-министр Сингапура Ли Куан Ю двадцать лет назад, „японцы великий народ. Они не могут быть и не будут удовлетворены, если их роль в мире ограничится лишь производством лучших транзисторных приемников и швейных машин и обучением других азиатских народов, как выращивать рис". В 80-х годах мне довелось несколько раз побывать в 62
На арене Японии и я заметил там незначительные, хотя и видимые пере- мены в позиции ее политических лидеров. В начале десятиле- тия они занимали „приниженную позицию" во внешней поли- тике, всегда подчеркивая ограничения, которые устанавливает конституция развитию военной мощи Японии, а следовательно, и политическому значению страны. С течением времени, одна- ко, их позиция изменилась. Когда Япония стала ведущей эко- номической державой в регионе и державой мирового масшта- ба, ее лидеры почувствовали себя намного увереннее не только в двусторонних отношениях с Соединенными Штатами, но и в выражении своей точки зрения по поводу конфликтов в отда- ленных регионах, таких, например, как Персидский залив. Ярким представителем этого направления является пре- мьер-министр Ясухиро Накасонэ. В 1985 году мы с ним об- суждали необходимость пересмотра отношения к протекцио- низму в Соединенных Штатах и вопросы снижения нетариф- ных барьеров на пути иностранных товаров в Японию. В отли- чие от большинства предыдущих японских лидеров Накасонэ при оценке роли Японии на мировой арене не ограничивался двусторонними отношениями. Он настаивал на необходимости увеличения расходов Японии на оборону, хотя и подчеркивал, что это следует делать таким образом, чтобы не вызвать тре- воги в соседних странах. Мы оба придерживались мнения, что Япония должна использовать невоенные методы упрочения бе- зопасности Запада — увеличение внешней помощи ведущим странам Центральной и Южной Америки, участие в решении проблемы задолженности латиноамериканских стран. Я доба- вил, что все эти вопросы взаимосвязаны, и отметил, что, в то время как Япония с ее экономической мощью может пережить усиление американского протекционизма, оно будет разруши- тельным для других стран, таких, как, например, Бразилия, для которых проблема долга станет неразрешимой. Весьма болезненным вопросом для всех стран Восточной Азии остается перевооружение Японии. На встрече в 1985 году Ли Куан Ю отмечал, что подталкивание Японии к полномасш- табному перевооружению было бы ошибочно, поскольку нена- висть, доставшаяся в наследство от второй мировой войны, еще живет в сердцах народов региона. Он добавил также, что, если бы Соединенные Штаты ушли из азиатско-тихоокеанского ре- гиона, малым странам пришлось бы выбирать противовес Со- ветскому Союзу между Японией и Китаем. Мы пришли к со- 63
Ричард Никсон гласию, что стабильность в АТР требует от США активных действий в решении вопросов безопасности с Японией и Кита- ем и в противодействии амбициям Советского Союза. Япония стала играть все более важную роль в мировой политике, но окончательный характер этой роли до сих пор точно не определен. Хотя интересам Японии и Соединенных Штатов отвечает развитие сотрудничества, антияпонские на- строения в США и антиамериканские в Японии продолжают омрачать наши отношения. С выходом на политическую арену нового поколения японских руководителей, знающих об аме- риканском участии в послевоенном восстановлении Японии лишь понаслышке, появилась опасность, что наши тихо- океанские связи истончатся, а то и вовсе оборвутся. Нам поэтому необходимо повысить уровень этих отношений от бесконечного улаживания отдельных конфликтов в торговле, многие из которых, хотя и имеют политическое значение, но не так уж весомы экономически, до уровня формирования международного порядка в тихоокеанском регионе, до уровня принятия совместных мер в сложных и серьезных вопросах, таких, как урегулирование задолженности Мексики и других стран Латинской Америки или содействие Японии в выходе на мировую арену путем привязки наших интересов к глобальным экономическим и политическим проблемам. Активная конку- ренция между Соединенными Штатами и Японией в области экономики — это одно, но нельзя дать этой конкуренции перерасти в экономическую войну. Расширение взаимной от- ветственности двух этих стран в защите мира, свободы и про- цветания в азиатских и других развивающихся странах послу- жит дальнейшему сокращению взаимных обвинений в нацио- нализме, которые политические деятели как в Соединенных Штатах, так и в Японии время от времени выдвигают друг против друга. В Китайскую Народную Республику в период с 1976 по 1985 год я совершил четыре визита и лично видел, как страна превратилась из одной из самых реакционно-коммунистиче- ских в одну из самых прогрессивных, ослабив мертвую хватку марксистской идеологии. Сто шестьдесят лет назад Наполеон назвал Китай „спящим гигантом". Сегодняшний Китай — это гигант проснувшийся. Он навсегда отказался от политики са- моизоляции 60-х годов и в обозримом будущем станет одним из главных центров международной политики. 64
На арене Весной 1989 года одновременно произошли два события — советско-китайская встреча на высшем уровне и демонстрация в защиту демократии на площади Тяньаньмэнь, которые чрез- вычайно ярко высветили ключевые направления будущих ре- форм во внешней и внутренней политике Китая. От того, в какую сторону эти события поведут Китай, будет в значитель- ной степени зависеть развитие американо-китайских отноше- ний в ближайшие десять лет. Хотя Москва и Пекин нормализовали в 1989 году свои отношения, я не думаю, что у Запада есть основания опасаться воссоздания основанного на идеологии советско-китайского блока 50-х годов. Чаушеску еще в 1982 году говорил мне, что, по его мнению, две ведущие державы Евразии уладят свои разногласия, поскольку придерживаются „единой идеологии". Я не согласен с этим. На самом деле они полностью восстано- вили отношения не из-за общности в идеологии, а потому, что имеют общую границу протяженностью несколько тысяч миль, потому, что Горбачев предпринял шаги, удовлетворяющие трем китайским условиям нормализации: вывод советских войск из Афганистана, сокращение войск на советско-китай- ской границе и вывод вьетнамских войск из Камбоджи. Дело в том, что Москве в общем-то нечего предложить Пекину. Как сказал мне Ли Куан Ю, „больше всего Китай нуждается в экономическом прогрессе, но именно здесь Совет- ский Союз может предложить много меньше, нежели Запад". Горбачев не может предложить иностранные инвестиции, про- грессивную технологию и опыт, не говоря уж о работающей экономической модели. Между Востоком и Западом и выбирать нечего. Но это не решает проблемы. Как отмечал в разгово- ре со мной премьер-министр Накасонэ, „Горбачев обольщает Китай, но преуспеет он, только если китайцы склонятся на сторону Запада. Соединенные Штаты, Япония и Европа, что- бы установить с Китаем хорошие отношения, должны сделать ставку на предоставление ему экономических выгод". Многие ошибочно полагают, будто ночь жестоких репрес- сий на площади Тяньаньмэнь перечеркнула все достижения прогрессивных реформ последнего десятилетия. Экономиче- ские реформы Дэн Сяопина и его политика поворота лицом к Западу необратимо изменили страну. Реакционные сторонники твердой линии не смогут повернуть историю вспять. Когда китайские руководители взглянули на остальной мир, особен- 65
Ричард Никсон но на Азию, они изумились его успехам и устыдились от- сталости собственной страны. Особенно неприятным оказал- ся контраст между нищетой китайцев, живущих в социалисти- ческом континентальном Китае, и их собратьями, которые жи- вут и работают на капиталистическом Тайване, в Сингапуре и Гонконге. Когда китайцы следили по телевидению за визитом Дэн Сяопина в Соединенные Штаты в 1979 году, они увидели современные города, предприятия, технические новинки, что глубоко изменило их представление об окружающем мире. Китайцы, привыкшие думать о Китае, как о Срединном цар- стве, как о центре цивилизации, пережили шок пробуждения. Одно это, конечно, не могло что-то изменить в одночасье, но после этого они уже не захотели возвращаться на свой преж- ний путь, в их сознании пробудилась жажда перемен. Я откровенно обсуждал с китайскими лидерами ход ре- форм, необходимость перемен и проблемы, ими порождаемые. В 1982 году Ху Яобань поднял эти вопросы, спросив меня, верит ли Америка, что Китай стабильная страна. Я ответил, что некоторые опасения по этому поводу связаны с серьезными переменами в китайской политике, имевшими место в прошлом, и с присутствием консерваторов в партийной и военной бюро- кратии. Он согласился с тем, что противники реформ суще- ствуют, но их не более 200 тысяч и они разбросаны по всей стране. Говоря об армии, он улыбнулся и отметил, что армия всегда привязана к политическому руководству и не представ- ляет собой „независимой силы". Хотя Дэн Сяопин уже очень стар, сотни, даже тысячи его сторонников готовы продолжать его прогрессивную политику, говорил Ху. Три года спустя, когда я вновь встретился с Ху в том же особняке, где беседовал с Мао в 1972 и 1976 годах, мы говори- ли в основном о китайско-советских отношениях. Ху относил- ся к Москве с опаской и говорил: „Слова Горбачева другие, но политика осталась прежней". Я отметил, что в 1972 году совет- ская угроза сблизила Соединенные Штаты и Китай, и многие верили, что проведение Кремлем менее угрожающей политики может привести к улучшению китайско-советских отношений. Ху горячо отвечал мне, размахивал руками и, как Брежнев, часто вскакивал, когда хотел особо подчеркнуть мысль. „Для Китая сближение с Советским Союзом означало бы отречение от всей независимой политики, которую он проводил в течение последних тридцати лет, — говорил Ху. — Честь Китая ока- 66
На арене жется под угрозой. Никогда больше Китай не будет марионет- кой! Если мы уступим Москве, мы утратим все, что завоевали за последние тридцать лет". Встреча наша проходила в какой-то странной, унылой ат- мосфере. Я записал тогда в дневнике: „Мне показалось, он чувствует, что это его последний взлет". Неважно, что заста- вило меня так подумать, но прошло немного времени и Ху оказался в очень сложном положении. В начале 1987 года его обвинили в недостаточной решительности при подавлении де- монстрации демократически настроенных студентов и смести- ли с высокого руководящего поста. В 1985 году я встретился с премьер-министром Чжао Цзы- яном в том же кабинете, где в 1972 году проходили мои официальные встречи с Чжоу Эньлаем. Чжао Цзыян сказал, что экономические реформы в Китае необратимы, возврата к прошлому быть не может и никакой реальной оппозиции по- литике реформ не существует. Он настаивал, что вызванные реформой экономические трудности сильно преувеличены и они будут разрешены с помощью регулирования чрезмерного роста. Он неустанно повторял, что Китай должен обратить особое внимание на „интеллект" народа и что правительству необходимо выделять больше средств на образование и про- фессиональную подготовку. Кстати, нынешний премьер-министр Китая Ли Пэн, став- ший, что ни говори, самым серьезным конкурентом Чжао в борьбе за власть после событий на площади Тяньаньмэнь, так- же присутствовал на нашей встрече. Когда мы выходили из кабинета, я упомянул о том, что Ли Пэн учился в Москве. Он рассмеялся и попросил меня запомнить, что он никогда не был агентом Москвы. Вступивший в разговор Чжао сказал, что, хотя многие китайские руководители обучались в Москве, Китай никогда больше не будет тесно связан с Советским Союзом. С улыбкой он добавил: „Какие реальные выгоды мо- жет принести нам такой союз?" Во время своих встреч с Дэн Сяопином в 1985 году я заметил, что он выглядел спокойнее и увереннее, чем в 1979 и 1982 годах. Министр иностранных дел сказал мне, что в свои восемьдесят два года Дэн ежедневно по часу плавает и про- ходит пешком две мили. Мне это напомнило знаменитую в 1971 году фотографию, изображавшую Мао Цзэдуна, якобы переплывавшего Янцзы. 67
Ричард Никсон Мы с Дэном беседовали на самые разные темы, и он касал- ся как международного положения Китая, так и реформ, про- исходящих внутри страны. Он начал нашу встречу с дежурной фразы о том, что Советский Союз и Соединенные Штаты представляют для Китая равно серьезную угрозу, хотя все сказанное им потом противоречило его словам. Не могу изба- виться от впечатления, насколько странно все это звучало. Если замечания Дэна отражали действительность, то это зна- чит, что Китай не сумел выполнить „три условия", необходи- мые для нормальных отношений с Соединенными Штатами. В любом случае Дэн продолжал относиться скептически к Гор- бачеву, чью политику он пренебрежительно называл „сильным громом, но слабым дождем". Он также подчеркивал, что Сое- диненные Штаты могут не опасаться, если новейшие научно- технические достижения, переданные Китаю, попадут в руки Советов. „У нас с Советским Союзом больше разногласий, чем у Соединенных Штатов, — говорил он, — но мы не хотим привязывать себя к одной упряжке". Что касается экономических реформ Китая, то Дэн был не столь категоричен, как Ху или Чжао. Он сказал, что Китай попробует их провести и, если они сработают, будет продол- жать проводить их. „Но, если реформы провалятся, — продол- жал он, — мы откажемся от них. Мы сможем принять решение о нашей будущей политике года через три-четыре. Направле- ние реформ неизменно, но тактика может меняться". Он отме- тил, что противники реформ существуют, заявив: „В конце концов, Китай — большая страна". Но эти оппозиционные группы не имеют значения, пока реформы работают. Учитывая тот факт, что первые реформы в сельском хозяйстве улучшили жизнь 90 процентов китайских крестьян, Дэн вывел заключе- ние, что реформы завоевали поддержку большинства народа. В конце встречи я отметил, что в случае успеха китайские реформы могут стать образцом для многих других развиваю- щихся стран, в частности потому, что советская модель дискре- дитирована, а американская может оказаться слишком слож- ной для развивающихся стран. Дэн отвечал очень горячо. Он сказал, что не верит в возможность экспорта экономических моделей и что Советы никогда не согласятся с преимущества- ми китайского варианта. „Они, — подчеркнул Дэн, — хотят, чтобы все следовали их модели". После кровавых событий на площади Тяньаньмэнь кое-кто 68
На арене призывал Соединенные Штаты наказать китайских руководите- лей, прервать с ними всяческие отношения, ввести разнообраз- ные санкции и изолировать Китай до тех пор, пока он не откажется от политики репрессий. Никто не спорил, что при- менение силы для подавления демонстрантов было чрезвычай- но жестокой и бездумной мерой. Разумнее было бы удовлетво- рить законные требования студентов, что и предлагали многие китайские руководители, или, по крайней мере, освободить площадь Тяньаньмэнь не с помощью смертоносного оружия, а каким-либо иным способом подавления. Но разрушение амери- кано-китайских отношений было бы трагической ошибкой и не послужило бы ни нашим интересам, ни интересам китайского народа. Мой шестой визит в Китай в октябре 1989 года был потен- циально самым сложным и противоречивым за 17 лет, прошед- ших после первой поездки в эту страну. На этот раз почти все друзья уговаривали меня не ездить. Мне предсказывали, что противники безжалостно растопчут меня за попытку спасти китайскую инициативу, сидя за одним столом с теми, кто меньше пяти месяцев назад отдал приказ о расправе на площа- ди Тяньаньмэнь. Я соглашался, но верил, что попытка восста- новить развитие самых, пожалуй, важных для нас отношений стоит риска поставить на карту собственную репутацию. В то время я не подозревал, что в начале июля президент Буш тайно направил в Пекин свою делегацию. Но даже если бы и знал, от своих планов не отказался бы. Трагедия на площади Тяньаньмэнь нанесла сокрушительный удар по амери- кано-китайским отношениям в значительной степени потому, что события транслировались по телевидению в прямом эфире. Личных выражений сожаления, пусть они и имеют важное значение, было недостаточно. Я знаю, что американцы были достаточно реалистичны, чтобы понимать, что нам придется продолжать конструктивные отношения со страной, имеющей самое большое население на земле. Но американцы заслужили возможность выразить свое сочувствие демонстрантам и пу- блично, и непосредственно китайским руководителям. Со своей стороны я также был достаточно реалистичен, чтобы понимать, что мое участие в восстановлении отношений между двумя странами стало возможно благодаря моему положению „старого друга" Китая. Я знал, что, даже если скажу что-то, что не понравится китайским руководителям, они все равно 69
Ричард Никсон будут слушать. Стремясь придать в их глазах большее значе- ние своему визиту, подчеркнуть его двухпартийный характер, я попросил доктора Майкла Оксенберга, ведущего китаиста, а в прошлом главного эксперта по вопросам Китая в администра- ции Картера, сопровождать меня. Кроме того, перед поездкой я консультировался с группой сенаторов и конгрессменов от обеих партий. Этот четырехдневный визит в Пекин был самым напряжен- ным из всех моих зарубежных поездок, с тех пор как я ушел с поста президента. Больше двадцати часов я провел в беседах один на один с высшими китайскими руководителями, в том числе с Дэном, Ли Пэном, преемником Дэна — генеральным секретарем Цзян Цзэминем, с несколькими молодыми лидера- ми, а также с Дэн Инчао, вдовой Чжоу Эньлая, — по праву являющейся одним из высших руководителей Коммунистиче- ской партии. На этих встречах я преследовал триединую цель: показать руководителям, что даже друзья Китая в Соединен- ных Штатах глубоко возмущены событиями 2-4 июня и что Китаю придется в этой связи предпринять определенные шаги; вернуться к обсуждению мировых проблем после того, как они многие месяцы были заняты исключительно своими внутренни- ми делами; начать диалог о будущем китайско-американских отношений. 31 октября у меня состоялась, по-видимому, последняя встреча с Дэн Сяопином. Это была и его последняя встреча с западным деятелем перед уходом в отставку. В американской прессе он из-за своей причастности к событиям на площади Тяньаньмэнь буквально в одну ночь превратился из признанно- го пророка (он был „человеком года" журнала „Тайм" в 1978 и 1985 годах) в кровожадного злодея. Я ожидал увидеть расстро- енного, отбивающегося от нападок человека. За четыре года, прошедших после нашей последней встречи, его физическое состояние значительно ухудшилось. Ему было трудно ходить, а слух его настолько ослаб, что ему пришлось пользоваться услугами двух переводчиков — один записывал наш разговор, а другой переводил, крича ему в левое ухо. Но ум его оставал- ся таким же острым, а энергия просто поражала. „Я уже семнадцать лет глубоко интересуюсь американо- китайскими отношениями, — начал я, — за все это время в наших отношениях не было более тяжкого кризиса, чем сейчас, потому что беспокойство проявляют теперь не противники 70
На арене Китая, а его друзья. Во время наших переговоров мы должны изучить возникшие разногласия и восстановить уважение аме- риканских друзей Китая к некоторым китайским руководите- лям". До этой встречи с Дэн Сяопином некоторые его коллеги по руководству неоднократно становились на позиции, которые явно были новым направлением в политике партии. Памятуя китайскую пословицу „Кто завязал узел, тому его и развязы- вать", они заявляли, что охлаждение в наших отношениях про- изошло по вине Соединенных Штатов, которые неадекватно отреагировали на сугубо внутреннее событие, связанное с не- сколькими „контрреволюционными" студентами. Дэн высказы- вался значительно тоньше. „Соединенные Штаты должны про- явить инициативу в урегулировании этого эпизода, — говорил он. — Китай слабая, маленькая страна, а Соединенные Шта- ты — большая и сильная. Я не думаю сейчас о том, чтобы сохранить свое лицо. Напротив, если мне и моим коллегам не удастся сохранить уважение к Китаю, мы должны уйти. Это всеобщий принцип". Дэн пел старую революционную песню, взывая к сочувствию к руководителю страны, пострадавшей от векового иностранного владычества и эксплуатации. Действи- тельно, у Китая есть веские основания для возмущения ино- странным вмешательством в его внутренние дела, но, с другой стороны, страна, которая стремится наладить выгодные для себя отношения с другими государствами, должна научиться реагировать на беспокойство партнеров относительно прав че- ловека и других проблем. И все же к концу нашей трехчасовой совершенно откровен- ной беседы с первым руководителем Китая я укрепился в своем убеждении, что, несмотря на разногласия по поводу трагедии, омрачившей последние месяцы пребывания Дэн Сяо- пина у власти, он, который первым из крупных коммунистиче- ских лидеров осознал провал коммунизма как экономической доктрины и осуществил глубокие реформы, остается одним из наиболее значимых лидеров нашего времени. Для разъяснения своей позиции по поводу трагедии на площади Тяньаньмэнь я воспользовался тостами на двух бан- кетах, устроенных в мою честь китайскими руководителями. Премьеру Ли Пэну — стороннику жесткой линии — я сказал, что наши разногласия относительно массового убий- ства „колоссальны и непреодолимы". Я спросил его: „Вернется 71
Ричард Никсон ли Китай от величия в стоячую воду подавления и застоя или будет продолжать движение вперед по чистому фарватеру, где море временами бывает бурным, но по которому можно плыть к прогрессу, миру, справедливости для китайского народа?" Отвечая на тост президента Китая Ян Шанкуня, также сильно замешанного в подавлении демонстрации, я предупре- дил его, что „многие в Соединенных Штатах, в том числе и многие друзья Китая, считают принятые меры излишне жесто- кими и неоправданными", что „нанесло ущерб уважению и доверию, которые большинство американцев питали к руково- дителям Китая". Я задал ему ряд острых вопросов, которые, как подозревал, ни он, ни его коллеги услышать не рассчиты- вали, в особенности от человека, считавшегося старым другом. Станут ли военное положение и политические репрессии по- стоянными чертами жизни Китая? Будут ли смелые и глубокие реформы, предложенные Дэном десять лет назад, преданы за- бвению и не вернется ли страна к застою, который чуть не погубил ее до этого? Искореняя коррупцию и инфляцию, не искоренит ли Китай заодно и нежную молодую поросль инди- видуального предпринимательства, которое уже удвоило дохо- ды на душу населения? Мне, как гостю, было не очень удобно задавать эти вопро- сы, и мой резко критический настрой, уверен, удивил хозяев. Но мне казалось очень важным, чтобы они осознали всю силу возмущения, которое вызвали в Соединенных Штатах события 2-4 июня. Я знал, что они лучше воспримут критические заме- чания друга, чем противника. Они могли также увидеть мое стремление показать им, что разгон демонстрантов перекрыл путь к цели, к которой обе наши страны стремились, — к возврату к добрым отношениям. Свой тост я закончил замеча- нием, что, хотя смерть невинных людей на площади является большой трагедией, .другой трагедией может стать конец от- ношений и политики, которые были так полезны". Идея моя была ясна: хотя то, что произошло в июне, трагично и непро- стительно, в интересах Соединенных Штатов и Китая продол- жать отношения несмотря ни на что. Я покидал Китай с чувством сдержанного оптимизма. Перед самым моим отъездом его руководители предприняли два небольших, но показательных шага. Они смягчили характер военного положения в столице, заменив солдат Народно-осво- бодительной армии менее грозными пекинскими полицейскими. 72
На арене Кроме того, Ли Пэн удовлетворил мое категорическое требо- вание снять с вооружения охраны посольства США автоматы АК-47, которыми солдаты грозили американским дипломатам. Я, конечно, не был настолько наивным, чтобы предполо- жить, будто два этих маленьких шага что-либо значат по большому счету. Истинным источником моего оптимизма было возрожденное чувство, что после необходимого отступления экономические реформы Дэна будут продолжаться, а за ними придет и требование реформ политических. Все руководители, с которыми я встречался, выражали решительную поддержку принципов реформ Дэна. Особенно яркое впечатление в этом отношении оставляли молодые лидеры, такие, как министр об- разования Ли Теин, блестящий министр пропаганды Ли Жуй- хуань и чрезвычайно квалифицированный мэр Шанхая Чжу Жунцзи. Они понимают, что путь обратно, к схоластическому марксизму-ленинизму, ведет в тупик. Единственное, что могло бы заставить Китай вернуться на этот путь, — это новая по- пытка Запада изолировать Китай в наказание за июньские со- бытия. По возвращении в США я встретился с президентом Бушем и высказал ему предположение о возможности того, что вслед за отставкой Дэна разгорится борьба за власть между рефор- маторами и реакционерами, которые хотят вернуть Китай к политике, проводившейся им до 1972 года. Осуществляя поли- тику изоляции Китая, США будут лить воду на мельницу реакционеров. Контакты и сотрудничество со всеми ведущими странами Запада жизненно необходимы сторонникам реформ Дэна, чтобы одержать верх в борьбе за власть. Определяя свой путь, Америка должна смотреть далеко вперед. Китай — ядерная держава. Он продолжает играть клю- чевую роль в затяжных региональных конфликтах в Афгани- стане, Камбодже, Корее, а также на Ближнем Востоке и в районе Персидского залива. Кроме того, тесные связи с друзья- ми и с Пекином как нельзя лучше отвечают интересам безопас- ности Тайваня и Гонконга. У Соединенных Штатов и Китая также имеются общие интересы в таких областях, как сотруд- ничество в области обмена информацией, торговли, культуры. Защита окружающей среды становится сейчас одной из глав- ных забот ведущих промышленно развитых стран, поэтому разве можно решать эту глобальную проблему, не сотрудничая со страной, население которой составляет пятую часть всего населения Земли? 73
Ричард Никсон Нравится нам это или нет, но мы должны признать, что наши отношения с другими странами должны определяться прежде всего их внешней, а не внутренней политикой. Но даже если отвлечься от наших стратегических интересов, политика санкций и изоляции противоречила бы интересам китайского народа. Пытаясь наказать лидеров Китая, мы еще сильнее на- казали бы народ этой страны. Такая политика усилила бы позиции части руководства Китая, склонной повернуться к Москве. Это также нанесло бы удар по тем китайским руково- дителям, которые стремятся вновь вывести страну на путь про- грессивных реформ. Контакты с Западом — вот главный им- пульс мирных перемен в Китае. По сути дела, без нашего сближения в 1972 году и без проводимой Дэн Сяопином поли- тики открытости Западу идеи неотъемлемых прав и демокра- тического правительства остались бы совершенно неизвестны в Китае. Если мы хотим, чтобы политические и экономические реформы продолжались, мы не должны идти по пути изоляции Китая, подавляя тем самым одну из важнейших движущих сил мирных преобразований. Великая Китайская стена очень тол- стая. Трудно докричаться, даже когда ты внутри стены, и вовсе невозможно, находясь за нею. Восстановление тесных рабочих отношений между нашими двумя странами не произойдет до тех пор, пока китайское руководство не откликнется на примирительные меры прези- дента Буша и не вернет Китай на путь экономических и поли- тических реформ. Описанный мною Дэн Сяопину кризис в наших отношениях существует несмотря на то, что в январе 1990 года конгресс не сумел преодолеть сопротивление прези- дента Буша, наложившего вето на закон о защите обучающих- ся в США китайских студентов. Закон не был нужен, посколь- ку администрация уже дала обещание, что ни один студент не будет отправлен в Китай против его воли. Если бы конгресс победил, дверь, открытая нами в 1972 году, могла бы вновь захлопнуться. Это был бы типично символический, совершенно излишний жест в сторону 40 тысяч студентов в Соединенных Штатах, который лишил бы всякой возможности обучаться в США многих других китайских студентов. Но, как я предупредил посла Китая через несколько дней после голосования, провал попытки конгресса не означает, что некоторые конгрессмены откажутся от принятия дальнейших санкций. 74
На арене На встрече с генеральным секретарем Цзян Цзэминем — преемником Дэна — я передал ему список 16 мероприятий, которые Китай должен осуществить, чтобы продемонстриро- вать миру, что он не остается глухим к призывам предпринять что-либо в отношении прав человека. Он уже предпринял некоторые шаги, например отмену военного положения, осво- бождение части студентов, участвовавших в демонстрациях, возобновление осуществления в Китае программ Корпуса мира и отмену санкций против „Голоса Америки". Другие вопросы, которые я обсуждал во время поездки в Китай — освобожде- ние диссидента Фан Личжи и его жены, приостановка репрес- сий в отношении диссидентов, — не были разрешены и к началу февраля. Китайские руководители должны понять, что эти вопросы являются препятствием на пути улучшения китай- ско-американских отношений. После свержения в Восточной Европе режимов, придержи- вавшихся жесткой линии, пекинским руководителям не так-то просто полагаться на силы, которые, по их мнению, могут привести к тем же результатам. Но политические реальности, с которыми столкнулся президент Буш и другие сторонники доброжелательных отношений с Китаем, заставили китайских руководителей заняться этими вопросами. Оказавшись перед сложным выбором — сохранить стабильность внутри страны или установить конструктивные отношения с Западом, — ком- мунистическое правительство Пекина проходит сейчас самое сложное испытание со времен революции, которая сорок один год назад привела его к власти. В 1985 году я поинтересовался у Ху Яобаня, считает ли он, что новый Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев последует за Китаем в проведении политики реформ и откры- тости экономики своей страны. Ху Яобан ответил с улыбкой: „Если он этого не сделает, Советский Союз как великая дер- жава исчезнет к середине двадцать первого века". Во время первой моей встречи с Горбачевым в 1986 году в Кремле на меня произвели сильное впечатление его обаяние, интеллект, решительность. Но больше всего мне запомнилась его самоуве- ренность. В отличие от других советских руководителей, с которыми мне довелось познакомиться, Горбачев настолько был уверен в себе и в своем предназначении, что мог открыто принять обоснованность безрадостного предсказания Ху. 75
Ричард Никсон Стоя в его прекрасно обставленном кабинете, я вспоминал встречи с Хрущевым и Брежневым во время своих визитов в Советский Союз и их •— в Соединенные Штаты. Хрущев, пре- красно зная о том, что советское стратегическое оружие сла- бее нашего, пытался преодолеть это отставание, бесстыдно преувеличивая советские возможности. К 1972 году Брежнев, зная, что по стратегическим вооружениям Советский Союз еще не сравнялся с Соединенными Штатами, считал необходимым всякий раз утверждать, что Советский Союз уже сравнялся и более не отстает от Соединенных Штатов. Горбачев знал, что Советский Союз превосходит Соединенные Штаты в самом мощном и точном стратегическом оружии — межконтинен- тальных ракетах наземного базирования. В отличие от Хруще- ва и Брежнева он был настолько уверен в своих силах, что не боялся говорить и о своих слабостях. Мне он показался таким же твердым, как Брежнев, но более образованным, более подготовленным, более умелым и не настолько откровенно проталкивающим какую-то идею. Брежнев в переговорах пользовался топором мясника, Горбачев предпочитает стилет, но под бархатной перчаткой, которую он не снимает, скрыт железный кулак. Он отметил, что Соединенные Штаты и Советский Союз имеют общую черту — они очень большие континентальные страны. Следовательно, обе смотрят на мир глобально, а не узко. Затем он сделал вывод, что, будучи двумя сильнейшими державами мира, они — „острова в океане других стран". У Горбачева прекрасная реакция. Я упомянул об одной из его недавних речей, в которой он сказал, что безопасность одной страны нельзя строить за счет ущерба безопасности другой. Я сказал, что опыт показывает, что ни Советский Союз, ни Соединенные Штаты не могут позволить друг другу полу- чить преимущества и что концепция, подразумевающая попыт- ки обеспечить безопасность за счет достижения и поддержания ядерного превосходства, — это ложная концепция. Высказав свое мнение, я отметил, что это выглядело как выступление проповедника хору слушателей. Он моментально схватил суть и, расхохотавшись, сказал, что в таком случае нам нужно, чтобы в этом мире проповедников было больше, а хоры много- люднее. Наиболее активные беседы мы вели о стратегической оборонной инициативе. Горбачев подчеркнул, что Советский 76
На арене Союз — мощная страна с колоссальными ресурсами и готов сделать все возможное для защиты своих интересов. Он сказал также, что разговоры о том, что Советский Союз выступает против СОИ из-за огромных расходов или из опасения, что его техника недостаточно развита, — не более чем вымысел, и добавил, что Советы имеют собственную СОИ и их разработки ведутся в ином направлении, чем наши. Он, в частности, отме- тил, что Советский Союз будет способен обойти и превзойти любую систему СОИ, которую разместят Соединенные Штаты. Горбачев пояснил, что выступает против СОИ не по эконо- мическим или военным соображениям, а главным образом по- тому, что если СОИ будет развиваться, гонка вооружений вый- дет на новый, более мощный виток, а это приведет к усилению напряженности между Советским Союзом и Соединенными Штатами и лишит их шанса установить новые, менее обострен- ные отношения. Он заявил также, что мы сможем ожидать значительного прогресса в улаживании региональных конфлик- тов, в развитии торговли и других вопросах, представляющих взаимный интерес, только если сумеем достичь договоренности об ограничении гонки вооружений. Он говорил об этом очень убедительно и горячо, но мне было совершенно ясно, что боль- ше всего его волновало и волнует то, что огромные расходы, которые требуются, чтобы не отстать от США в развитии СОИ, приведут и без того разваливающуюся советскую эконо- мику на грань банкротства. Горбачев занял в нашей беседе твердую, спокойную пози- цию. Как только я высказывал что-то, с чем он был несогла- сен, он неизбежно отвечал уверенно и твердо. Порой казалось, что ему трудно сдержаться, и я пытался понять, был ли это гнев или хорошая игра. Возможно, и то и другое. Всем его поведением руководил холодный расчет. В заключение беседы я спросил, могу ли поговорить с ним на личные темы. Он согласно кивнул. „Вы счастливый человек, — сказал я, — вам сейчас столько же лет, сколько было мне, когда я стал прези- дентом. Я несколько изменил свой подход к Советскому Сою- зу и Китаю. Вам еще много лет предстоит занимать этот пост, и вы можете добиться значительно больших изменений в уста- новлении лучших отношений между Советским Союзом и Со- единенными Штатами не только с президентом Рейганом, но и с его преемниками". И хотя я просто пытался закончить встре- 77
Ричард Никсон чу на мажорной ноте и заронить в его сознание добрую мысль, его реакция была совершенно безразличной. Такие идеалисти- ческие разговоры его не занимали. В важных, содержательных беседах Горбачев, как и его предшественники, всегда оставался холодно расчетлив. Гуляя по Москве 1986 года, я не заметил существенных перемен в повседневной жизни по сравнению с 1959 годом, когда приехал сюда впервые. Люди вполне прилично одеты, машин немного больше, дороги так же ужасны, а очереди за водкой приводят в уныние. Несмотря на все это, уезжал я с теми же приятными впечатлениями от русских, как и всегда. Это сильный и гордый народ, патриотически настроенный к своей родине, но не к партийно-государственному аппарату, страстно желающий дружеских отношений с Америкой. Я еще больше укрепился в своем мнении, что не советский народ, а Советское государство является нашим противником в амери- кано-советском конфликте. Мы всегда должны помнить, что русские и американцы могут быть друзьями. Из-за наших не- примиримых разногласий правительство Советского Союза и администрация Соединенных Штатов не могут быть друзьями, но в то же время они не могут позволить себе быть врагами. В 1985 году в Лондоне я встретился с Кристофером Сом- сом, зятем Черчилля, и он рассказал об одном очень характер- ном эпизоде во время его поездки в Советский Союз. Он путешествовал по сельскохозяйственным районам Украины с тогдашним премьер-министром Алексеем Косыгиным. В те вре- мена советское сельское хозяйство было в обычном своем со- стоянии сползания от плохого к худшему. В миг откровенно- сти Косыгин сказал: „Обе наши страны изменятся, но мы про- делаем больший путь к вам, чем вы к нам". Реформы Горбачева, которые, хотя бы на словах, подразумевают введение рынка, соответствуют предсказаниям Косыгина. Пока неясно, будут ли реформы Горбачева проводиться достаточно далеко или достаточно быстро, чтобы спасти совет- скую экономику от почти смертельной болезни, но у него есть одно преимущество перед предшественниками — он знает свои слабости, пытается их преодолеть и обладает волей обдумы- вать крутые реформы и даже, вероятно, проводить их в жизнь. В 1987 и 1989 годах, когда я встречался с генералом Абде- лем Рахимом Вардаком, одним из высших военачальников и руководителем полевых командиров афганского сопротивле- 7«
На арене ния, мне довелось познакомиться и с другой стороной характе- ра Горбачева. Вардак резко отличается от популярного в Аме- рике образа афганского борца за свободу — примитивного, необразованного исламского воина. Бывший офицер афганской армии до коммунистического переворота в 1978 году Вардак был лучшим среди своих коллег выпускником американской программы военных обменов. В беседе со мной он продемон- стрировал не только глубокое знание военной науки, объясняя свою тактику в наступательной операции „Эваланш”, в ходе которой были убиты сотни советских солдат, но и тонкое понимание вопросов международной политики. Благоприятное мнение о Горбачеве, сложившееся на За- паде, подорвано его действиями в Афганистане. Придя в 1985 году к власти, он резко активизировал боевые действия против отрядов моджахедов и проводимую под руководством и покровительством КГБ террористическую деятельность в Па- кистане. При встрече в 1987 году я спросил Вардака, означает ли явно возникший интерес Горбачева к предложению ООН начать переговоры по Афганистану, что он пытается „избавить- ся от побежденного". Вардак ответил, что стратегия Горбачева намного тоньше. При давнем стремлении России заполучить Афганистан под свой контроль и при явном нежелании Совет- ского Союза допустить свержение там прокоммунистического режима очевидным намерением Горбачева было создать у За- пада представление о мнимой безопасности и выиграть войну дипломатическими средствами. Я согласился, и это его предпо- ложение оказалось верным. К сожалению, те, кто делает политику в США, наивно предположили, что Горбачев после Женевского соглашения 1988 года просто преобразится и затихнет. Когда в 1989 году я вновь встретился с Вардаком, советские войска уже ушли из Афганистана. Он только что вернулся из боя за восточный город Джелалабад. Его усилия захватить город оказались тщет- ными из-за неспособности Соединенных Штатов оснастить от- ряды сопротивления вооружением в соответствии с требовани- ями нового этапа войны. В то время как отряды моджахедов были вынуждены из-за острой нехватки снаряжения отказать- ся от наступательных операций, Горбачев направлял каждый месяц кабульскому режиму оружия на миллионы долларов. Вардак, хотя и был разочарован, отмечал, что его силы все еще способны одержать победу в войне, но дальнейший прогресс 79
Ричард Никсон без дополнительных поставок будет невозможен. Он знал, а Запад должен был понять из афганского опыта, что, хотя Горбачев и меняет тактику, геополитические цели Кремля остаются неизменными. Выйдя в отставку, я посетил не только ведущие мировые державы, но и многие развивающиеся страны. В 1985 году я вновь побывал в тех странах, в которые ездил в 1953 году, будучи вице-президентом. Все изменилось в них до неузнавае- мости, особенно в Корее, Гонконге, Сингапуре, Малайзии и Таиланде. Просто удивительно, как они преобразились благо- даря рыночной экономике. Однако наиболее значительные перемены произошли в сфе- ре идеологии. В 1953 году в каждой развивающейся стране я всегда встречался с деятелями образования, профсоюзными ли- дерами и даже политическими руководителями, которые, не будучи коммунистами, обсуждали между собой вероятность того, что коммунистическая модель, несмотря на ее недостат- ки, является, быть может, лучшим путем к ускоренному эконо- мическому развитию. Некоторые мыслящие люди все еще на- ходились под чарами американского газетного репортера Лин- кольна Стеффенса, который, совершив поездку в Советский Союз вскоре после большевистской революции, писал: „Я по- бывал в будущем. Там все в порядке". Сегодня руководители развивающихся стран сами познакомились с этим „будущим" и увидели, что из этого ничего не вышло. Но в то же время они увидели, что рыночная экономика работает, и не только на Западе, но и в Восточной Азии. Самые мои грустные воспоминания от заграничных поездок связаны с похоронами шаха Ирана в Каире в июле 1980 года. На похороны лидера, который был одним из самых преданных наших друзей, официальный Вашингтон не направил никого. В голову мне пришла запоминающаяся фраза Айюб Хана, сказан- ная в 1964 году. Рассуждая о причастности США к убийству президента Южного Вьетнама Зьема, он сказал, что „быть дру- гом Соединенных Штатов — это опасно; быть с ними ней- тральным — выгодно, а быть их врагом — иногда полезно", и убийство Зьема это доказывает. Это его высказывание пришло мне в голову, когда я узнал о странной гибели в авиационной катастрофе, происшедшей в результате явного саботажа, дру- 8о
На арене того верного друга Соединенных Штатов — президента Паки- стана Зия уль-Хака. С тех пор как в 1971 году я впервые говорил о пяти основных мировых центрах, на нашей планете произошли зна- чительные перемены и геополитическая карта уже не та. Запад- ная Европа быстро становится экономической сверхдержавой, хотя и остается политически раздробленной и вполне может потерять сплоченность, в основе которой лежит членство в НАТО, если наступление Горбачева на дипломатическом фрон- те по-прежнему не будет встречать сопротивления. Япония обрела статус экономической супердержавы, но в достижении соответствующего экономического статуса продвинулась не- значительно. Китай превзошел все ожидания, увеличив вдвое ВНП и доходы на душу населения за десять лет — с 1979 по 1989 год и заняв третье место на политической арене, несмотря на осложнения, вызванные трагическими событиями на площа- ди Тяньаньмэнь. Больше всего пострадал Советский Союз. Его геополитическое наступление в 70-х годах привело к появле- нию целой группы экономических калек, а колоссальная воен- ная машина тяжким грузом навалилась на разваливающуюся экономику. В научных кругах стало модным рассуждать о том, что в конце XX века мощь Америки пойдет на спад. Такая точка зрения глубоко ошибочна. У нас действительно есть сложные проблемы, такие, как дефицит госбюджета, разгул наркомании, высокий уровень преступности, слишком большое количество серых, слабых школ. Но мы должны всегда помнить, что эко- номика США занимает первое место в мире по производитель- ности, что нашим союзникам и друзьям обеспечен доступ на американский рынок, что доллар остается основной междуна- родной валютой и что благодаря усилиям нашего народа США лидируют в области научно-технических достижений. На мировой арене Соединенные Штаты остаются един- ственной военной, экономической, политической и идеоло- гической супердержавой. Москва сохраняет военную мощь, За- падная Европа и Япония имеют развитую экономику, Китай благодаря своим размерам обладает политическим весом, а Со- единенные Штаты — единственная страна, играющая ведущую роль во всех сферах международной жизни. Это налагает на нас особую ответственность за развитие событий в мире. 81
Ричард Никсон Благодаря многочисленным поездкам я имел возможность своими глазами наблюдать происходящие в мире изменения. Эти наблюдения помогали мне в поиске путей, по которым Соединенные Штаты могли бы распространять по миру свои интересы и духовные ценности. Для продвижения своих идей к тем, кто определяет поли- тику, я избрал пять различных каналов: книги, выступления, публикации в прессе, телевидение и подборки справочного материала. В книгах нашло отражение изменение моей точки зрения на внешнюю политику вообще и на отношения между Соеди- ненными Штатами и Советским Союзом в частности. В основе моей точки зрения лежала мысль о том, что американская политика должна строиться на балансе трех элементов: сдер- живание, конкуренция и переговоры. В своей книге „Настоящая война" я особо подчеркнул необходимость наращивания нашей силы сдерживания как на уровне стратегии, так и в геополити- ческой конкуренции в общемировых масштабах. Эта книга, вышедшая в 1980 году, была настоящим криком души. В ней содержится призыв противодействовать агрессивным устремле- ниям Москвы. Я считаю, что президент Картер, несмотря на его несомненно благие намерения, не сумел правильно оценить экспансионистскую подоплеку внешней политики Москвы и, пытаясь сохранить разрядку практически любой ценой, пода- вал неверные сигналы. Я полагал, что в первую очередь нужно было восстанавливать былую мощь Америки и ее лидирующую роль. В книге „Реальный мир: стратегия для Запада", которую я издал на собственные средства в 1983 году, большое внимание уделено необходимости создания новых дипломатических от- ношений с Москвой. Я считал, что администрация Рейгана сознавала необходимость сдерживания и конкуренции, но от- ставала в развитии соответствующей дипломатии, присущей сверхдержаве. В 1988 году вышла в свет еще одна моя книга „1999. Победа без войны", в которой рассматривается новая ситуация, сло- жившаяся с приходом к власти Горбачева и с изменением ста- рой двухполярной системы распределения власти в связи с появлением в Европе, Японии и Китае новых силовых центров. Я писал, что Соединенным Штатам недостает четкой долговре- менной стратегии сдерживания, противостояния и переговоров. 82
На арене В связи с этим я пытался наметить такой курс, который не только соответствовал бы вызову, брошенному новым москов- ским руководством, но и помог бы в выработке общей полити- ки с тремя новыми центрами силы. В это же время помимо книг по внешней политике мною написаны и две другие работы: „Лидеры" (1982 год) и „Не надо больше Вьетнамов" (1985 год). „Лидеры" представляла собой сборник научных статей о руководителях, с которыми я встре- чался и которые оставили значительный след в истории, — Черчилле, де Голле, Аденауэре, Иосиде, Чжоу Эньлае, Хруще- ве. В книге „Не надо больше Вьетнамов" я подчеркивал, что трагедии вьетнамских беженцев и массового истребления людей в Камбодже можно было бы избежать, если бы мы выполнили Парижское соглашение о прекращении войны и восстановлении мира во Вьетнаме и оказали бы Пномпеню и Сайгону такую же помощь, какую Советы оказали Ханою. Во Вьетнаме мы предприняли попытку борьбы за правое дело и проиграли. Мой лозунг: „Не надо больше Вьетнамов" — может означать, что мы не станем больше предпринимать подобных попыток, но должен означать, что мы не должны больше про- игрывать. Написание книг оказалось для меня делом весьма нелег- ким. К счастью, у меня оказались прекрасные помощники: Рэй Прайс в работе с „Настоящей войной" и „Лидерами", Марин Стрмецки и Джон Тейлор при подготовке „Не надо больше Вьетнамов", „Настоящего мира" и „1999". Месяцы ушли на то, чтобы сделать первые наброски и продиктовать черновые вари- анты. Порой я целыми днями раздумывал над одной фразой, добиваясь, чтобы она точно передавала мою мысль. После каж- дой книги я клялся себе, что это последняя. Однако помимо того, что книги давали мне возможность поделиться своими мыслями, написание их имело и другой, бесценный эффект. Работая над книгой, я вынужден был очень тщательно и все- сторонне обдумывать проблему. Новые мысли приходят в го- лову, только если всецело концентрируешься на проблеме. Сейчас, оглядываясь назад, я иногда задумываюсь, а стоило ли отдавать столько времени и сил написанию книг. „Шесть кризисов", „Мемуары Ричарда Никсона", „Настоящая война", „Не надо больше Вьетнамов" и „1999“ стали мировыми бестсел- лерами, но ведь известно, что серьезный публицистический бестселлер читают в лучшем случае сто тысяч человек. Поэто- 83
Ричард Никсон му нельзя ограничиваться только книгами, их следует допол- нять и другими формами публицистической деятельности. Прежде всего я решил выступать с лекциями. Проблема заключалась в выборе аудитории. За восемь лет после возвра- щения в Нью-Йорк в 1980 году я получил со всех концов Соединенных Штатов свыше 6400 приглашений выступить и 1200 — из-за рубежа. Поскольку я неизменно отказывался от гонораров, то имел возможность выбрать лучшие предложения для бесед на внешнеполитические темы, не задумываясь о фи- нансовой стороне дела. Я принимал предложения о выступле- нии перед аудиториями, где, по моим данным, должны присут- ствовать люди, реально влияющие на политику. К таким я относил Американское общество редакторов газет, Американ- скую ассоциацию издателей газет, экономические клубы в Нью-Йорке, Детройте и Чикаго, советы по внешней политике в Техасе и Калифорнии. Хотя выступления принимали хорошо, а вопросы доставляли много интересных и напряженных ми- нут, все же продолжительность воздействия устного выступле- ния меньше, чем книги. То же касается и колонок коммента- тора, которые я писал для „Тайм", „Ньюсуик", „Нью-Йорк тайме", „Уолл-стрит джорнэл", лондонской „Санди тайме", „Ва- шингтон тайме" и для газетной группы „Лос-Анджелес тайме". Мне очень нравилось готовить в неофициальном порядке бэкграунды для редакций „Нью-Йорк тайме", „Уолл-стрит джорнэл", „Вашингтон тайме", „Лос-Анджелес тайме", корпора- ции Херста, различных журналов и телекомпаний. Некоторые из моих друзей удивлялись, зачем я трачу столько времени на эти бэкграунды, которые совершенно не прибавляют мне попу- лярности. Они не уловили главного. Я стремился не завоевать популярность, а помочь редакциям в подготовке редакционных передовиц, комментариев и репортерских сообщений. Я отказался от множества предложений давать телевизион- ные интервью. Они прибавили бы известности, но большинство из тех, кто предлагал их, интересовались не мыслями человека, а его популярностью. К счастью, мне повезло, и я нашел несколько комментаторов, которых интересовали мои мысли. Они задавали глубокие, серьезные вопросы и давали мне воз- можность полно на них ответить. Среди них Патрик Бьюкенен, Джерри Данфи, Брайант Гамбел, Питер Дженнингс, Мортон Кондрейк, Тэд Коппел, Бернард Шоу, Барбара Уолтерс, Теодор Уайт, группа Тома Брокау, Джона Ченслера и Криса Уоллеса, 84
На арене которая вела на Эн-би-си специальную часовую передачу „Встреча с прессой". Но все же я и сейчас не уверен, что мне стоило участвовать в этих передачах, потому что телевиде- ние — это средство развлечения, а не образования. Мне не известно, какое положительное воздействие имела эта моя деятельность, если она вообще была полезна, но знаю, что у нее была и отрицательная сторона. Несмотря на мое заявление в Оксфорде, мои противники сочли, что своими те- левизионными выступлениями я преследовал неблаговидную цель — „писал сценарий очередного возвращения". Что ж, даже если это и так, то писалась пьеса для одного актера, потому что я не могу писать тексты для других людей. Кроме того, как я сказал в одной из передач „Встреча с прессой" в 1988 году, если я и пытался вернуться, то вернуться к чему? У нас уже был очень хороший мэр в Сэддл-Ривер и очень хороший губернатор в Нью-Джерси. Это не возвраще- ние, тут и говорить не о чем. Задача в том, чтобы высказаться принародно, а история пусть рассудит. Когда Чэнселлор спро- сил меня, каким я останусь в истории, я предсказал: „История отнесется ко мне честно, историки, видимо, нет, потому что большинство из них придерживаются левых взглядов". Чем успешнее проходит выступление, тем большую волну протестов оно вызывает. Прием, который мне оказали на кон- ференции книгоиздателей в Сан-Франциско, произвел такое впечатление на владелицу „Вашингтон пост" Кей Грэм, что она распорядилась напечатать на обложке „Ньюсуик" фотографию, где я был изображен широко улыбающимся с подписью: „Он вернулся". Друзья мои были довольны, а враги — вне себя. „Коламбия джорналист ревью" дошла до того, что призывала американскую прессу не освещать мою дальнейшую деятель- ность и не публиковать ничего, что имело бы ко мне какое-то отношение, за исключением, естественно, некролога. Уверен, что большинство читателей этой газеты придерживались того же мнения. Вся моя политическая жизнь прошла под знаком неизменного принципа, из-за которого я немало претерпел, но и много раз оказывался в выигрыше; хотя они любили меня меньше, чем прежде, мое появление сулило интересную инфор- мацию. Как мотыльки на огонь, так и репортеры стремятся к источнику интересной новости. В любом случае их взгляды не имели значения для меня. Как я уже говорил в Оксфорде, до конца дней своих я буду «5
Ричард Никсон выступать за политику, которая приведет к миру и свободе. Если людям интересно, что я скажу, они могут послушать, если нет — никто их не неволит. Я намерен продолжать вы- ступления по важным вопросам перед теми, кто хочет узнать мое мнение. Но, чтобы мои выступления давали хоть какую-то пользу, я вынужден был принимать лишь небольшую часть приглаше- ний. Более быстрое продвижение по пути „реабилитации" оз- начало бы грубое использование естественной симпатии, кото- рую люди проявляют к пусть даже наиболее противоречиво- му политическому деятелю, преимуществом которого являет- ся его возраст. Очень просто было бы играть роль доброго, вездесущего пожилого государственного деятеля, участвовать в собраниях Ротари-клубов и сборах бойскаутов, выступать перед любой аудиторией с одинаково теплыми речами, появ- ляться перед телекамерами по первому приглашению, давать бесплатные, безответственные советы президенту относитель- но очередного затруднения во внешней или внутренней поли- тике. Короче говоря, если бы я хотел, чтобы кое-кто перестал смотреть на меня как на злодея, то должен был стать невыно- симо скучным в глазах всех. Я мог быть менее задиристым, но утратить актуальность или сохранить задиристость, а с ней и известную долю влияния. Я выбрал последний, более трудный путь. Я не хочу сказать, что всегда прав, а остальные всегда ошибаются. Но человек, привыкший думать, прежде чем ска- зать, и говорить только тогда, когда ему есть что сказать, имеет больше шансов внести действительно ценный вклад в решение множества стоящих перед нашей страной проблем, чем тот, кто готов с ходу выложить свое мнение по любому вопросу. Оглядываясь на черные дни после отставки, я особенно живо вспоминаю беседу с послом Уолтером Анненбергом в 1974 году, когда я вернулся на Сан-Клементе. Он знал, что я был удручен, и старался поднять мне настроение. Он сказал тогда: „Попал ли ты в нокдаун, оказался ли ты на канатах, помни, что в жизни девяносто девять раундов". Бой, который я начал сорок три года назад, когда впервые баллотировался в конгресс, не окончен. У меня впереди еще несколько раундов.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Семья Меня всегда забавляет, когда психологи от истории, кото- рых я ни разу в жизни не видел, находят во мне так называ- емую деформированную личность. Как правило, они объясня- ют это моим происхождением из бедной семьи. Собственно, эти псевдобиографы больше говорят о себе, чем обо мне, по- тому что очевидно, что в их трудах низший класс приравни- вается к бесклассовое™. Когда Лу Джерига чествовали на стадионе ,^Янки“ и все знали, что он смертельно болен, он ответил на бурные апло- дисменты болельщиков следующими словами: „Сегодня я счи- таю себя счастливейшим человеком на Земле". Уверен, что мой младший брат Эд и трое других братьев, уже покойных, Гарольд, Дон и Артур согласились бы со мной, что пятеро братьев Никсонов были самыми счастливыми мальчишками на свете именно благодаря нашему происхождению. Коснувшись своих детских и юношеских лет в первом своем выступлении в ходе президентской кампании 1952 года, генерал Эйзенхауэр сказал: „Мы были очень бедны, но вели- чие Америки в том и заключается, что тогда нам это было неведомо". По-моему, можно говорить, что и мы были бедны. Но наши родители завещали нам наследие, которого не ку- пишь ни за какие деньги. Я бы не узнал своего отца на нелепых карикатурах, кото- 89
Ричард Никсон рые появлялись в средствах массовой информации. На них он изображен грубым и неотесанным болваном, который не пи- тал никакого уважения к своим сыновьям и которого боль- шинство его знакомых недолюбливали. Но если бы авторы этих пасквилей имели возможность знать его так же хорошо, как я, они бы думали о нем совсем иначе. Я не знаю человека, который трудился бы усерднее и дольше, чем он. Его мать скончалась от туберкулеза, когда ему было всего восемь лет от роду. Ему пришлось бросить школу и пойти работать после шестого класса. Он был трам- вайным механиком, потом трудился на ферме в Огайо, стриг овец в Колорадо, работал на нефтяных промыслах в Кали- форнии, знал ремесло плотника. Когда я родился, он постро- ил свой дом в Егорбалинде, штат Калифорния, и построил его очень неплохо, потому что он до сих пор стоит. Он был самоучкой, но хорошим самоучкой. Школа была для него не концом, а началом образования. Отец был прирожденным оратором. Моя двоюродная се- стра, Джессамин Уэст, говорила мне, что он был самым тол- ковым учителем воскресной школы, которого она знала, так же как и ее отец, Элдо Уэст, был самым лучшим учителем воскресной школы, которого когда-либо довелось видеть мне. У отца были честолюбивые замыслы, но касались они не его, а его сыновей. Прежде всего он хотел, чтобы они получили образование, которое сам не сумел получить. Он был бойцом, но всегда на словах и никогда на кула- ках. Он часто спорил с людьми, потому что имел твердые убеждения. Но человек, с которым он, пожалуй, спорил боль- ше всего — Билл Росс, либерально настроенный демократ, торговавший беконом и ветчиной на нашем рынке, одновре- менно был одним из самых близких его друзей; когда отец умер, Билл Росс нес гроб с его телом. Кроме того, отец бо- ролся за свои права. Припоминаю, как его однажды оштрафо- вали за превышение скорости, когда он торопился послушать великого проповедника Пола Рейдера, выступавшего в Лос- Анджелесе. Вместо того чтобы уплатить штраф в пятнадцать долларов, он подал протест в суд. Когда судья, разбирающий нарушение дорожных правил, признал его правоту, отец вы- писал чек на пятнадцать долларов и послал его почтой Полу Рейдеру. Кстати, я всегда полагал, что Рейдер нравился судье не меньше, чем моему отцу. Отцу хотелось, чтобы я стал самым искусным оратором и 9°
На арене спорщиком в стране. Мне отчетливо помнится моя первая дискуссия. Тогда я учился в шестом классе, и наш учитель предложил девочкам потягаться в споре с мальчиками. Тема диспута была сформулирована так: „Что предпочтительнее: иметь собственный дом или снимать его?" Девочкам было предложено защищать первый тезис, мальчики должны были утверждать обратное, что мне казалось совершенно невоз- можной задачей. Отец посоветовал мне сосредоточить вни- мание на финансовых аспектах владения и аренды. Он заме- тил, что, хотя иметь собственный дом и приятнее, снимать его дешевле, так как бремя ремонтов и коммунального обслу- живания можно переложить на владельца. Он помог мне со- ставить конспект выступления. Используя мои аргументы, ко- манда мальчиков выиграла диспут. В следующем году проходил диспут на тему „Насекомые: полезные они или вредные?". Мальчикам было предложено опровергать господствующую точку зрения, и снова, на мой взгляд, мы были поставлены в безвыходное положение. Воз- можно ли брать под свою защиту мух, москитов, комаров и прочих надоедливых насекомых, из-за которых нам приходи- лось каждый год опрыскивать свои лимонные деревья мерзко- пахнущими химикатами? И снова отец взял дело в свои руки. Посоветовав обратиться за помощью к специалисту, он сво- зил меня в Риверсайд, где я побеседовал со своим дядюшкой Филипом Тимберлейком, который был женат на старшей се- стре моей матери, тетушке Эдите. Он работал энтомологом в государственной инспекционной службе и гордился своей коллекцией бабочек, одной из лучших в штате. Это был единственный член нашей большой семьи, который курил та- бак. Хотя отец и не одобрял курение, каждый год, когда се- мья собиралась на Рождество, он вручал дяде Тиму короб- ку табака „Принц Альберт" — самую популярную марку в нашей лавке. Представляю себе сейчас дядю Тима после на- шего позднего рождественского обеда, как он раскуривает трубочку и отправляется в лес с сачком для ловли бабочек. Иные считали его немного странным, но отец знал, что он просто очень умный. Когда я изложил ему суть проблемы, он заметил, что, если бы не пчелы и другие насекомые, перено- сящие пыльцу от дерева к дереву и от куста к кусту, все зеленые растения погибли бы. Этим аргументом мы сразили девчонок наповал и победили в диспуте. Благодаря отцу я извлек бесценный урок из этих двух 91
Ричард Никсон первых диспутов: наилучшая тактика в диспуте — это со- средоточить внимание на каком-нибудь одном принципиаль- но сильном доводе, а не разбрасываться по пустякам. Когда я учился в колледже, отец всегда сопровождал меня на диспуты, если предоставлялась такая возможность. По пути домой он, бывало, анализировал доводы наших оппо- нентов и критиковал судейство, которое выносило решения не в нашу пользу. Его поддержка и совет были главными факторами, которые позволили мне развить свои дискуссион- ные способности в будущем. В те дни, когда еще не было радио и телевидения, беседа была гораздо более распространенным занятием, нежели се- годня, а одним из излюбленных предметов являлась полити- ка. Один из немногих случаев, когда мать и отец разошлись в политических вопросах, произошел в 1916 году, когда он от- дал свои симпатии Чарльзу Эвансу Хьюзу, а она голосовала за Вудро Вильсона, потому что он обещал не ввязываться в войну. Спустя много лет отец нет-нет да и напоминал мате- ри, что именно Вильсон ввязался в войну. Как бы там ни было, его нельзя было назвать ярым республиканцем. В 1924 году он поддерживал Боба Лафоллетта, потому что, по его мнению, Лафоллетт больше заботился о малень- ком человеке, чем Калвин Кулидж. Он всегда становился на сторону слабого. Поскольку мы сами были владельцами мел- кой продуктовой лавки, он всеми силами противился распрос- транению крупных гастрономов и одобрял законы, подобные акту Робинсона — Пэтмена, которые контролировали их дея- тельность. Спустя много лет, когда мне довелось заседать в конгрессе вместе с Райтом Пэтменом, он редко соглашался со мной в чем бы то ни было, но, как мне помнится, ему было приятно узнать, что его деятельность в качестве моло- дого конгрессмена от штата Техас возымела свой эффект в Калифорнии на владельца мелкой сельской продуктовой лав- ки. Отец даже поддерживал план Таунсенда, по которому всем американцам в возрасте свыше шестидесяти лет полага- лось пособие в двести долларов ежемесячно, так как во вре- мя Великой депрессии он был необыкновенно озабочен пос- ледствиями безработицы и полагал, что нужно принимать какие-то радикальные меры. Он думал, что если пожилые люди смогут позволить себе уйти на пенсию, то молодым безработным будет легче найти работу. Хотя временами отец и казался грубым, на самом деле, 92
На арене когда кто-нибудь нуждался в помощи, он был очень мягок. Бродяги, облюбовавшие шоссе номер 101, часто заглядывали в нашу лавку в надежде на подачку. Он никогда их не прого- нял, но всегда требовал, чтобы они выполнили для него ка- кую-нибудь работу, прежде чем что-нибудь им дать. Эта ра- бота не была тяжелой, но он говорил, что никто не должен получать что-нибудь за так. Отец обладал множеством талантов. В годы, когда мать жила в Аризоне и нянчила моего брата Гарольда, он взял на себя ответственность за выпечку пирогов и пирожных для магазина, чем раньше занималась она. Поначалу его выпечка была не столь отменна, как ее, но за считанные месяцы он научился и стал великолепным пирожником. А к воскресному обеду он всегда готовил вкусное жаркое с гарниром из кар- тошки, моркови и лука. Больше всего мне запомнилась его страстная вера в само- стоятельность. Гарольд в течение десяти лет периодически болел туберкулезом. Плата за лечение лежала тяжким бреме- нем на семейном бюджете. Когда его состояние настолько ухудшилось, что ему потребовалось лечение в санатории, отец продал полдома, в котором находилась наша лавка, что- бы отправить его в частный санаторий, а не в государствен- ную больницу. Он верил в благотворительность для других, но никогда для себя. Когда я победил в конкурсе ораторского искусства по конституционным проблемам в школе Уиттиера, у меня имелся всего один-единственный костюм, да и тот коричне- вый. Заботливые женщины из родительского комитета счита- ли, что на региональном конкурсе мне лучше выступать в синем костюме. Они предложили купить мне синий костюм в подарок. Отец был вне себя от гнева. „Не хватало нам еще принимать подаяние, — сказал он, — мы сами можем позво- лить себе новый костюм". И он купил его! Между прочим, никогда в жизни не носил я больше синих костюмов! Один из недостатков в жизни богатого общества заключа- ется в том, что подчас мы придаем слишком большое значе- ние внешней стороне моды и культуры. Это проявляется буквально во всем: читаем ли мы или, по крайней мере, при- творяемся, что читаем нужные книги, ходим ли на самые мод- ные спектакли, посещаем ли престижные вечеринки и носим ли исключительно белые сорочки после пяти часов вечера. Беспокоиться о таких вещах — это роскошь, которую чело- 93
Ричард Никсон век может себе позволить только тогда, когда он уже не бес- покоится о том, где найти деньги на насущные нужды — кров, хлеб, приличную одежду, хорошее образование. Одна из трагедий нашего процветания заключается в том, что люди, ушедшие вперед благодаря жертвам со стороны других людей, либо забывают о тех, которые сделали их успех воз- можным, либо, что еще хуже, осуждают их за то, что те не соответствуют вновь обретенному уровню изощренности жизни. Один из моих лучших друзей, владелец греческого ресто- рана в Майами, очень гордился своим племянником, которому помогал учиться в колледже, на что у самого племянника денег недоставало. Однажды, когда я занимал пост вице-пре- зидента, мы вместе завтракали. Большую часть своего време- ни племянник тратил на исправление неправильной речи своего дядюшки. По его напряженному взгляду я видел, что дядюшка смущает его. Очевидно, он думал, что его дядя сто- ит на более низкой социальной ступеньке. Но он ошибался. Пожелай он увидеть человека низкого происхождения, он легко нашел бы его в своем отражении в зеркале. Этот эпизод напомнил мне о тех временах, когда дядюш- ка Лайл, приходившийся дядей моему отцу, приехал из свое- го родного штата Огайо к нам в гости на автобусе. Отец был чрезвычайно привязан к дядюшке, потому что тот был осо- бенно добр к нему после смерти его матери. Дядя Лайл ни- когда раньше не видел океанских просторов, и больше всего на свете ему хотелось искупаться в Тихом океане. Он не привез с собой купального костюма, и мы взяли костюм на- прокат прямо на пляже. Единственный костюм, который при- шелся ему впору, оказался старомодного покроя и доходил до самых колен. Дядя выглядел в нем очень комично — он напоминал одного из персонажей комедии Мака Сеннетта. Мне стало неловко, когда люди на пляже посмеивались над ним. Но видя, как он купается в волнах, я понял, что это один из самых счастливых дней в его жизни. Впоследствии я устыдился того чувства неловкости и поклялся, что никогда больше не буду думать в подобной ситуации о себе, если мне и неловко от того, что другим приятно. Что касается тех, кто утверждает, что мой отец невысоко- го происхождения, я отвечу, что не было такого дня в моей жизни, когда бы я им не гордился. Я всегда буду помнить нашу последнюю с ним встречу 94
На арене вскоре после того, как в 1956 году на съезде Республикан- ской партии меня избрали кандидатом на пост вице-прези- дента. Он был очень болен и попросил меня помочь ему по- бриться, потому что сам был слишком слаб для этого. Когда я закончил бритье, он заметил, что чувствует себя лучше. Я сказал: — Увидимся утром. — Не знаю, буду ли я здесь утром, — ответил он. — Отец, ты должен бороться, — настаивал я. Его последние слова, обращенные ко мне, были: — Дик, это ты должен бороться. На следующий день он умер в возрасте семидесяти пяти лет. Моя мать происходит из старинного рода ирландских ква- керов. Моя прапрабабка, Элизабет Прайс Милхаус, сконча- лась в 1923 году в возрасте девяноста шести лет, когда мне было всего десять лет от роду. Я живо помню, какой энер- гичной она оставалась до самой своей кончины. Ее праправ- нучка, моя двоюродная сестра Джессамин Уэст, использовала ее и одну из ее предшественниц в качестве прототипов для Элизы Копи Бирдуэлл в своем романе .Дружеское убежде- ние", который впоследствии был экранизирован и стал люби- мой кинокартиной Мейми Эйзенхауэр. Нэнси Рейган отобра- ла этот фильм для показа Горбачевым, когда они находились с визитом в Вашингтоне в 1988 году. Элизабет знали как бле- стящего, умеющего убеждать оратора в нашем приходе ква- керской церкви, где существовали проповедники и хоры, как и в прочих протестантских общинах. Одним из наших люби- мых рассказов на семейных встречах был рассказ о том, как она ехала в Айове из своего дома в другой конец штата, чтобы выступить там на квакерском собрании. Поскольку в поезде не было вагона-ресторана, она приготовила бутербро- ды с сардинами и положила их в карман квакерского плаща, который всегда носила. Бабушка настолько увлеклась подго- товкой к выступлению, что забыла вынуть бутерброды перед выступлением. Своей темой она избрала одну из самых из- вестных библейских притч. Когда она вынула руки из карма- нов, чтобы подкрепить свои слова жестом, бутерброды с сар- динами посыпались на сидящих в первом ряду. Без сомнения, это была самая что ни на есть наглядная проповедь о хлебах и рыбах. Моя бабка Альмира Милхаус вырастила девятерых детей, 95
Ричард Никсон у нее остались десятки внуков и правнуков. Она любила нас всех в равной степени, но, кажется, я интересовал ее больше всех. Она посвящала мне стихи в день моего рождения и по другим особым случаям. Однажды она подарила мне портрет Линкольна, под которым ее собственной рукой были начерта- ны строки из „Псалма жизни" Лонгфелло. Этот портрет ви- сел над моей кроватью до тех пор, пока я не покинул отчий дом и не отправился в университет в 1934 году. Когда я окончил среднюю школу, она подарила мне биографию Ган- ди, чьи концепции мирных перемен и пассивного сопротивле- ния пришлись по душе и ей, и мне. В возрасте восьмидесяти восьми лет она поехала через всю Америку вместе с моими родителями, чтобы поприсутствовать на церемонии оконча- ния мною юридического факультета; в качестве памятного подарка она привезла великолепное издание книги Фарара „Жизнь Христа". Помнится, она любила употреблять просто- речные выражения. Моя мать тоже пользовалась просторечи- ем в разговорах с сестрами и со своей матерью, но не с деть- ми. Я очень хорошо помню, как сильная любовь к миру лишь усиливала бабушкино беспокойство за жертвы войны. Регу- лярно кто-нибудь из детей или внуков возил ее в госпиталь ветеранов в Сотелле, где она весь воскресный день посещала больных, читала им книги и писала за них письма домой. В своей заключительной речи 9 августа 1974 года, обра- щенной к сотрудникам Белого дома, я назвал свою мать свя- той. Джессамин, которая любила ее не меньше моего, писала мне впоследствии: „Я не считаю Ханну святой. Мне кажется, что у святых есть особая связь с Богом, по которой им пере- дается сила, неведомая простым смертным. Ханна была не- обыкновенным человеком, но она делала то, что делала, и была тем, кем была, благодаря силе и любви, которые рожда- лись в ее добром сердце и благодаря ее отзывчивому характе- ру". Она проучилась два года в колледже Уиттиера, прежде чем вышла замуж. Особенно хорошо ей давались языки — греческий, немецкий и латинский. Пожалуй, благодаря ее участию и напутствию латинский был моим любимым пред- метом за четыре года обучения в средней школе. Она научи- ла меня читать еще до того, как я пошел в начальную школу, и исполнять на пианино рождественские песенки прежде, чем мне был преподан первый урок. Еще школьником я привык читать газеты. Однажды я сказал матери, что, на мой взгляд, газете не следует занимать ту или иную сторону в спорных 96
На арене вопросах. Она указала на разницу между двумя видами ста- тей, пояснив что редакционная статья должна держать чью- то сторону, а информационные сообщения должны быть объ- ективны и непредвзяты. Однако сегодня об этом слишком ча- сто забывают. Обычно мать вставала в четыре часа утра печь пироги и пирожные, которыми мы торговали в лавке, чтобы оплатить лечение Гарольда. Она многому нас научила, не в последнюю очередь благодаря сильному чувству равенства и неприятию расовых предрассудков. Все поденные работники в лавке — будь то индейская девушка, черный мужчина, мексиканский мальчик — всегда обедали и ужинали вместе со всей нашей семьей. Никогда в нашем доме не накрывали для них отдель- ный стол. Она редко говорила о религии, но религия всегда присутствовала в ее жизни. Помню, однажды мы узнали, что одна из наших самых лучших покупательниц, прихожанка нашей же церкви, обокрала лавку. Представитель шерифа распорядился об ее аресте и привлечении к суду. Мать воз- ражала. Она не желала вреда этой женщине. Она сказала: „Позвольте мне поговорить с ней". Воспользовавшись случаем, она пригласила ее к себе в машину и спросила, не желает ли та заплатить за две вещи, которые украдкой сунула себе в хозяйственную сумку. Женщина расплакалась. Она сказала, что ее муж подаст на развод, если узнает. Мать попросила ее подсчитать, сколько всего она украла в течение нескольких месяцев. Та ответила, что приблизительно на сто долларов — большие деньги по тем временам. Она согласилась погашать эту сумму по пять долларов в месяц. Больше она не приходи- ла к нам в лавку, но слово свое сдержала, и благодаря моей матери никто из соседей так и не узнал о том, что та натво- рила. Мать всем жертвовала ради детей. В этом отношении она была, как мать Бебе Ребозо. Бебе, самый младший из девяти детей, часто рассказывает, как его мать готовила цыпленка для семейного обеда и себе оставляла шейку. Она уверяла, что предпочитает шейку, но Бебе знал, что она поступала так потому, что хотела оставить детям самые лакомые кусоч- ки. Он со смехом вспоминает, как до четырнадцати лет пре- бывал в полной уверенности, что шейка — самая вкусная часть цыпленка. Никогда не забуду тех трех лет, которые моя мать прове- ла в Прескотте, штат Аризона, куда отвезла Гарольда в на- 97
Ричард Никсон дежде, что сухой климат поможет ему излечиться от тубер- кулеза. Чтобы как-то свести концы с концами, она арендова- ла большой дом и поселила там еще троих больных: Лэрри, Лесли и еще одного человека, которого мы называли майо- ром, — канадца, пострадавшего от газов во время первой ми- ровой войны. Она готовила и убирала, делала им ванны и спиртовые растирания — все, что медицинская сестра делает с пациентами. Все они умерли; она переживала их смерть так же глубоко, как если бы они были ее собственными детьми. Когда я гостил у Эйзенхауэра на слете в Уилинге, в шта- те Западная Виргиния, после моего радиообращения о созда- нии „Фонда" в 1952 году, из тысяч телеграмм, пришедших на его имя, он зачитал одну, которую моя мать отправила ему без моего ведома. В телеграмме говорилось: „Уважаемый гене- рал, я верю, что правда восторжествует в том, что касается нападок на Ричарда, и, когда это произойдет, убеждена, Вы примете верное решение и доверитесь его честности и бла- городству. Наилучшие пожелания от той, кто знает Ричарда дольше всех на свете. Его мать". В последний раз, когда я разговаривал с ней, она лежала в больнице после очень болезненной операции. Она не была таким искусным политиком, как отец, но всегда отдавала себе отчет в том, что происходит. Она прочла колонку в „Лос-Анджелес тайме", где говорилось, что ввиду моего пора- жения в 1962 году и моих нападок на прессу вслед за этим у меня не стало никакого политического будущего. Я чувство- вал, что она чем-то подавлена, и, уже собираясь уходить, сказал: — Мама, не сдавайся. Она приподнялась и ответила с некоторой суровостью: — Ричард, это ты не сдавайся. Не позволяй никому гово- рить тебе, что твоя песенка спета. Для моей матери религия и любовь были святы, и она никогда не упоминала их всуе. Всякий раз, когда мне пред- стояло важное выступление, она писала мне напутствия, но никогда не упоминала: „Я буду за тебя молиться". Она писа- ла: „Я буду о тебе думать". За всю свою жизнь я ни разу не слышал, чтобы она сказала мне или кому-нибудь еще: „Я лю- блю тебя". Ей это было не нужно. Ее глаза излучали любовь и тепло, которые не передать словами. 9S
На арене Религия Накануне предвыборной кампании 1960 года президент Эйзенхауэр сказал, что было бы весьма полезно, если бы я чаще поминал Бога в своих выступлениях. В конце концов, заметил он, Америка — это христианская страна, поэтому избиратели проникнутся симпатией к человеку, который ци- тирует Библию и другими способами показывает, что разде- ляет их веру. Кому-кому, а мне нелегко было последовать его совету. Трудно найти человека, который воспитывался бы в такой глубоко религиозной среде, как я. Моя мать была активным членом квакерской общины, а отец — истовым протестан- том-методистом. Поженившись, они пришли к компромиссу, и он тоже стал квакером. Мы регулярно ходили в церковь, четырежды по воскресеньям — на уроки воскресной школы и на утреннюю молитву, на собрание для молодежи, именовав- шееся христианским почином, и на вечернюю молитву. В вос- кресной школе я играл на фортепиано и учил уроки. Садясь за стол, мы всегда возносили молитву Богу. Обычно мы мо- лились про себя, но иногда кто-нибудь из нас наизусть зачи- тывал отрывок из Священного Писания. В особых случаях мать или отец могли прочесть отдельные молитвы наизусть. Я регулярно читал Библию и до сих пор это делаю. В бытность мою студентом в колледже Уиттиера, имев- шем давние религиозные традиции, моя вера в литератур- ную точность Священного Писания поколебалась, хотя вера в Бога осталась тверда, как прежде. В сочинении, которое я написал в семинаре доктора Гер- шеля Коффина, преподавателя философии периода Возрожде- ния христианства, изложены мои взгляды на веру спустя три года после поступления в колледж. „Необъятные размеры Вселенной слишком велики для человеческого объясне- ния", — писал я тогда. Я по-прежнему считаю, что Бог — это создатель и перво- причина всего сущего... Как я примеряю эту мысль со своим научным методом?.. На данный момент я принимаю решение, предложенное Кантом: человек может следовать настолько далеко, насколько позволяют его научные исследования и объяснения; дальше мы должны принимать Бога. Что неведо- 99
Ричард Никсон мо человеку — ведомо Богу. Воскрешение — это великий символический урок того, что люди, достигшие высочайших ценностей в своей жизни, могут обрести бессмертие. Орто- доксальные учителя всегда настаивали на том, что физиче- ское воскрешение Иисуса Христа — краеугольный камень в христианской религии. Я верю, что современный мир обретет истинное воскрешение в жизни и в учении Иисуса Христа. Эта вера не покидает меня и по сей день. В университете Дьюка я каждое воскресенье присутство- вал на религиозной службе в великолепной университетской часовне, где два выдающихся проповедника — доктор Аль- берт Расселл, квакер, и доктор Фрэнк Хикмен, методист, по очереди читали проповеди. Очевидно, они сумели лучше рас- пределить свои роли на духовном поприще, чем мои роди- тели. С учетом всего вышесказанного спрашивается, почему же тогда мне было так трудно последовать совету Эйзенхауэра? Дело в том, что моя религиозная вера была совсем иной, име- ла очень личный и уединенный характер. Моя мать молилась регулярно, но всегда в одиночестве, строго следуя библей- скому предписанию уходить с глаз долой, если при молитве присутствуют посторонние. Для нее религия была святой, и она не верила в досужие разговоры о святости. Не помню, чтобы она произнесла: „Да благословит тебя Бог“. В то же время она ничего не имела против привычки других к более открытому исповеданию своей веры. Но она не отступалась от своих принципов, и я следовал ее примеру. Моя сдержанность в том, что касается публичных прояв- лений религиозной веры, объясняется как стилем религиоз- ной жизни моей семьи, так и убеждениями, что Божья воля выражается людьми посредством их поступков по отноше- нию к ближним или от их имени. Чтобы жить христианской жизнью, вера — первый шаг. Отдавать отчет в своей вере — второй шаг. Но самый важный шаг — это использовать энер- гию и творческий потенциал, которые дает тебе вера, чтобы сделать мир лучше. С моей стороны было бы нехарактерным, даже демагогич- ным, вставлять мои личные религиозные убеждения в свои выступления. В нескольких случаях я попытался было это сделать и почувствовал себя очень неловко и неестественно. Но я понимаю, что другим это дается проще. Один из моих 1ОО
На арене самых близких друзей — бывший конгрессмен от штата Луи- зиана Джо Ваггоннер. Мы часто переговариваемся по теле- фону. Он всегда завершает беседу словами: „Да благословит тебя Бог“. В его устах они кажутся естественными. Но в моих показались бы неестественными. Я без труда могу про- изнести: „Да благословит Бог Америку", но сказать: „Да бла- гословит тебя Бог" — это что-то слишком личное и противо- речит моему воспитанию. Моя просьба к Генри Киссинджеру вместе со мной стать на колени в молчаливой молитве в спальне Линкольна за день до моего ухода с поста президента вызвала такое боль- шое внимание именно потому, что была нехарактерной. Тем не менее это был очень трудный момент, и в такие минуты люди иногда поступают спонтанно. Это невероятное открове- ние не было единственным, привлекшим внимание в те чер- ные дни. Одним из самых неудачных откровений было откры- тие, будто я грешу богохульством. Собственно, многие нет- нет да и ругнутся, особенно в Вашингтоне. Но поскольку ни я, ни большинство других президентов никогда не ругались принародно, это открытие шокировало миллионы американ- цев. Я слышал, как другие президенты вворачивали в свою речь очень крепкое словцо в Овальном кабинете, но никому из них не приходило в голову записать это на пленку. Даже если это и происходило, пленку предусмотрительно прятали, как и полагается в подобных случаях. Я стал мишенью для изрядной критики, когда ввел в Бе- лом доме обычай воскресных религиозных служб, несмотря на то что присутствовавшим предоставлялась возможность услышать замечательные выступления проповедников проте- стантов, католических священников и раввинов. Иные полага- ли, что мне следовало отправиться в церковь самому, вместо того чтобы присутствовать на богослужении в Белом доме. Я уважаю право каждого президента самому решать, где ему молиться по воскресеньям. Но в моем случае я с гораздо большим удовольствием помолился бы в уединении, нежели идти в церковь в окружении многочисленных сотрудников охраны, вооруженных пистолетами, и репортеров, вооружен- ных авторучками, которым приходится вставать рано поутру в воскресенье, а затем становиться на колени лишь потому, что так делает президент. Мне также были неприятны докла- ды о том, как священники, жаждущие известности, читали Линдону Джонсону нотации по поводу ведения им войны во 1О1
Ричард Никсон Вьетнаме. И наконец, я не потерпел бы зрелища дезертиров с военной службы, оскверняющих Божий храм и устраиваю- щих демонстрации на улицах лишь только потому, что на богослужении присутствует президент. Хотя я и имел несколько встреч в Белом доме с религиоз- ными руководителями, тем не менее не приемлю смешение религии и государственных дел. Я высоко ценю дружбу и мудрые советы Билли Грэма, которые он давал мне в течение долгих лет. Несколько раз, однако, я оказывался в роли его советчика. В 1960, 1968 и 1971 годах я рекомендовал ему не оказывать мне публичной поддержки и, если уж на то пош- ло, не оказывать поддержки никому из кандидатов на пост президента. Я также призывал его не присоединяться к дви- жению „Моральное большинство", не потому, что я против большинства их кандидатов, а потому, что, на мой взгляд, священник не может успешно осуществлять главное предназ- начение своей жизни, если занимается политикой. Обязанность священника — изменять жизнь людей, а не состав правительства. Соединенные Штаты превыше всего нуждаются не просто в смене правительств, а в смене людей, которые правят и которые подчиняются этим правительствам. При всех разговорах о возможностях президента использо- вать свою власть для хлестких проповедей мы должны пом- нить о том, что правительство не в состоянии проникнуть в людское сердце и сделать человека лучше. Такое по силам только религии. Как я сказал Билли Грэму, он ослабит свою способность изменять людей, если перейдет запретную черту и начнет участвовать в деятельности, направленной на смену правительства. Примечательно, что уход 35 процентов членов из круп- нейших протестантских общин, входящих в Национальный Совет Церквей, произошел именно в тот период, когда соци- альные и политические „крестовые походы" во все большей степени стали подменять собой религиозные послания с цер- ковных кафедр. Как заметил один критик, слишком многие церкви, похоже, руководствуются „политической повесткой дня, замаскированной под духовность". В конечном счете не- зависимо от того, движется ли церковь вправо или влево, чем более политизированной она становится, тем менее привлека- тельна она в религиозном отношении. В смехотворной попыт- ке „соответствовать" злободневным политическим вопросам 102
На арене многие церкви перестали соответствовать своему главному предназначению: вдохновлять людей и наставлять их в веч- ных вопросах морали и духовной жизни. Несомненно, папа Иоанн Павел II поддерживает одни правительства и не поддерживает другие. Но одна из главных причин его огромного влияния в мире заключается в том, что он адресует свое мощное послание веры непосредственно лю- дям. Не прав тот, кто критикует его и других, подобных Бил- ли Грэму, за попытки донести свою веру до людей, управля- емых коммунистами-атеистами. Напротив, нет более великой миссии, чем нести образ веры в Бога людям, чьи руководите- ли верят разве только в самих себя. Полагаю, что детям следует разрешить минуту молчания в школах, но не думаю, что поправка, разрешающая школь- ную молитву, должна стать частью нашей конституции. Аме- рика стала великой державой во многом потому, что нас зачинали и взращивали в сильной религиозной вере. Но под- линная проверка веры заключается в том, насколько она сильна, чтобы мириться с другими вероисповеданиями. В то время как большинству не следует навязывать своих религиозных взглядов меньшинству, меньшинство должно ува- жать взгляды большинства. Обратный фанатизм меньшинства столь же омерзителен, сколь фанатизм большинства. Напри- мер, выступать против символов христианской религии в об- щественных местах на Рождество, прикрываясь лозунгом от- деления церкви от государства, одновременно и мелко, и глупо. Рождество — это не просто еще один повод для роз- ничных торговцев извлекать прибыли. Это празднование рож- дения Иисуса Христа. Портрет Мартина Лютера Кинга вы- ставляется в общественных местах в день, как и положено, его рождения. По моему мнению, он согласился бы, что вы- вешивание в общественных местах символов по случаю дня рождения Иисуса Христа столь же уместно. Еще одна не менее бурная дискуссия разгорается время от времени по вопросу о том, можно ли преподавать в госу- дарственных школах вероучения. На мой взгляд, можно, осо- бенно с учетом того, что наши школы уже дают ученикам знания по псевдорелигии марксизма-ленинизма. Я не разде- ляю взглядов иных чистосердечных антикоммунистов, кото- рые считают, что учеников не следует учить марксизму. Про- паганда марксизма — это одно дело. Знать о философии, которая фактически продолжает господствовать над четвер- ку
Ричард Никсон тью населения Земли, — совсем другое дело. Каждый образо- ванный человек должен иметь такую возможность. С этой точки зрения марксизм — тоже религия, хотя марксисты на- зывают себя атеистами. Следует поощрять учеников в свобод- ном обществе к изучению собственного религиозного насле- дия, а не мешать им делать это, ссылаясь на постулат об отделении церкви от государства. Нелепо преподавать моло- дежи атеистическую философию, которой придерживаются наши главные противники в мире, и в то же время лишать их возможности больше узнать о духовных основах, на которых держится наша страна. Многие европейцы, прибывавшие в Новый Свет, спасались от репрессий властей по религиозным мотивам; неудивитель- но поэтому, что основатели Соединенных Штатов Америки высказывались в пользу строгого разделения церкви и госу- дарства. Это не означало, что им были чужды религиозные чувства, скорее, воспоминания о церковной тирании помог- ли им увидеть целесообразность раздельного существования церкви и государства. Сотни лет спустя многие из предста- вителей нашей интеллектуальной элиты ошибочно толкуют конституцию как требующую полного освобождения амери- канского общества от влияния религии. Из какой бы религи- озной среды эти толкователи ни происходили, им инстинк- тивно неприятны такие глубоко мирные и безобидные сим- волы, как рождественские ясли на лужайке у здания пожар- ной команды или ангелочек на почтовой марке. По их мне- нию, если человек не придерживается христианской веры, не следует навязывать ему подобные атрибуты религии. Другие открыто высмеивают религиозных руководителей или крити- куют их за то, что они открыто высказывают свое искреннее мнение по таким вопросам, как аборты или супружеская не- верность. Эти критики забывают о том, что те самые духовные ос- новы, которые они отвергают, помогли нашему обществу пу- стить корни и расцвести. Это не значит, что каждый америка- нец должен быть христианином, но это значит, что каждому американцу следует признавать, что общество, в котором он живет, твердо и неукоснительно придерживается иудейско- христианской веры. Говорят, что основные религиозные учения, особенно те, что касаются человеческих взаимоотношений, могут быть с легкостью переведены на светский язык. Совсем необязатель- 104
На. арене но верить в Бога, чтобы чтить своих родителей или быть честным в делах, или поступать с другими так, как ты хотел бы, чтобы они поступали с тобой. Но отделять учения любой религии от ее таинств, требовать соблюдения ее правил без веры в высший авторитет, которым они установлены, — зна- чит отрезать человека от источника духовной силы, которая столетиями вдохновляет, укрепляет и утешает миллионы. За- чем лишать себя этой силы во времена, когда жизнь ставит небывало сложные задачи? Почему столь многие интеллекту- алы утверждают, будто человек в одиночку, без божественно- го предначертания, способен привести мир в порядок, когда стало так модным говорить о том, в какое ужасное состояние он вверг наш мир? Американское чудо заключается в том, что „един народ под Богом". Если убрать Бога из этой фор- мулировки, что особенного нам останется? Многие из наших властителей дум согласны считать Соединенные Штаты всего лишь „единым народом" среди ста шестидесяти равных ему народов, в моральном плане абстрагируясь от военного и эко- номического уровня. Мне же этого недостаточно. Возможно, я старомоден, но мне все же хочется, чтобы Америка отлича- лась от остальных чем-нибудь еще. Я разделяю мнение Уиттейкера Чемберса о том, что скеп- тики по природе своей несчастливые люди, потому что, как пишет он, „ни во что не верить подразумевает неспособность верить в самих себя. Каждая цивилизация является вопло- щением определенной истины, которой она сообщает реаль- ность. И эта истина, в свою очередь, воплощается в вере, которая все же требует религиозного к себе отношения неза- висимо от того, насколько она религиозна. Когда же эта вера теряет свою способность вдохновлять людей, наступает упа- док. Успех коммунизма... не более велик, чем неудача всех прочих верований". Если приходится выбирать между безбож- ным капитализмом, поощряющим наживу, и безбожным ком- мунизмом, утверждающим строгий эгалитаризм, это значит, что мы в большой беде. В конце концов все сводится к тому, верит ли человек во что-нибудь более великое, чем он сам. Как заметил Степан Трофимович в романе „Бесы" Достоевского: „Весь закон бы- тия человеческого лишь в том, чтобы человек всегда мог преклониться пред безмерно великим. Если лишить людей безмерно великого, то не станут они жить и умрут в отчая- нии". 105
Ричард Никсон Учителя Как и многие пятилетние дети, моя самая младшая внучка Мелани Эйзенхауэр иногда предпочитает не ходить в под- готовительную школу, а оставаться дома. Однажды, когда я спросил ее, почему она не хочет идти в школу, та ответила: „Терпеть не могу школу". Я сказал, что, как мне кажется, ей нравится ее учитель, с которым я недавно познакомился. Она подумала секунду и проговорила: „Терпеть не могу школу, но люблю своего учителя". Это теплое отношение к учителям родилось в ней не слу- чайно — ее бабушка Пэт была одной из самых популярных учительниц в средней школе в Уиттиере, когда мы впервые встретились в 1938 году. За все восемнадцать лет, в течение которых я учился в разных школах, в колледже Уиттиера и на юридическом факультете университета Дьюка, я не припо- минаю, чтобы у меня были плохие учителя. Зато хороших я помню немало. Мне повезло, что я получил образование прежде, чем волна „прогрессивных" реформ 60-х годов корен- ным образом поменяла программу и серьезно ухудшила каче- ство преподавания. Моим первым учителем была мать. Часами она наставляла меня, помогала делать домашние задания и прививала любовь к знаниям. В первом классе мне попался выдающийся учи- тель. В табеле у меня было „отлично" по всем предметам, кроме чистописания, по которому стояло „неудовлетворитель- но". Это был первый и последний раз, когда я завалил пред- мет. Чистописание и рисование никогда мне не нравились. Иногда мне кажется, что хорошие отметки, которые я по- лучал впоследствии, объяснялись тем, что учителя никак не могли разобрать мой ужасный почерк. В пятом классе мисс Барум помогла мне на всю жизнь полюбить географию, под- сунув мне журнал „Нэшнл джиогрэфик", который стал моим любимым журналом. В седьмом классе учитель Льюис Кокс, который одновременно был тренером нашей команды, пробу- дил во мне интерес к истории, по которой я впоследствии стал специализироваться, занимаясь в колледже. Мне трудно давалась математика. Но мистер Миано и мисс Эрнсбергер помогли мне добиться успехов в алгебре и геометрии. Хорошо помню, как во время обучения в средней школе Фуллертона мисс Эрнсбергер задала нам на дом труд- Юб
На. арене ную задачу по геометрии и сказала: кто ее решит — тот получит „пять" в году. Я приступил к работе вечером в де- вять часов за кухонным столом. Ночь была очень холодной, и я грелся, оставив зажженной газовую плиту и открыв дверцу духовки. Потом в четыре утра на кухню пришла мать печь пирожки для магазина, а вскоре я нашел решение. С тех пор я почувствовал в себе уверенность, что нет такой проблемы, которую не мог бы решить, если потружусь над ней доста- точно усердно и долго. Мистер Суортлинг привил любовь к химии и физике даже тем из нас, кто больше интересовался, как сейчас выра- жаются, „лингвистическими дисциплинами" и „общественны- ми науками". Лин Шеллер, учитель устной английской речи, говорил нам, что оратор добьется больших успехов, если ис- пользует разговорный язык вместо напыщенной риторики. За- долго до того как телевидение сделало такой подход обяза- тельным, он заставил накрепко это усвоить, и я следовал его рекомендациям на всем протяжении своей карьеры. Мисс Финк любила английский язык, и ее требование строго со- блюдать правила грамматики накрепко засело во мне. Самым требовательным преподавателем за всю мою жизнь была учи- тельница американской истории в средней школе в Уиттиере. Не один я такого мнения. Спустя много лет после школы я узнал, что число родителей, недовольных низкими оценками, поставленными их детям, было столь велико, что учительни- цу отстранили от преподавательской деятельности и переве- ли работать в группы продленного дня. Как много потеряла от этого ее профессия. Хотя она преподавала науку, кото- рая давалась мне легко, но заставляла меня подниматься на самый высокий уровень совершенства, на какой я только был способен, вместо того чтобы довольствоваться положением чуть выше среднего. Я всегда считал, что самые лучшие учи- теля — это те, что ставят плохие отметки, так же как самые лучшие стоматологи — это те, кто не боится причинить вам боль, чтобы очистить дупло. В колледже Уиттиера, когда я был первокурсником, моя преподавательница французского языка только приехала пос- ле двухлетней аспирантуры в Париже. Так же как профессор Хиггинс из „Пигмалиона", она требовала от нас не только учиться писать на языке, но и правильно на нем говорить. Доктор Пол Смит был великолепным лектором по американ- ской истории и конституции. Больше всего он мне запомнил- 107
Ричард Никсон ся за его пристрастие к книгам. У него буквально слюнки текли, когда он читал на занятии вслух отрывки из какой- нибудь только что вышедшей в свет книги. Студенты шутили, что при всем их великом уважении к профессору, лучше не садиться на переднюю парту, если боишься брызг его энтузи- азма. Доктор Альберт Аптон преподавал совершенно новый курс, именовавшийся „базовый английский". От него я узнал, что наибольший эффект достигается, когда читаешь и гово- ришь не длинными фразами, а сжатыми, скупыми абзацами. По его предложению — собственно, не терпящему возраже- ний, — за лето я прочел все, что написал Лев Толстой. Читая нам курс философии периода Возрождения христи- анства, доктор Гершель Коффин учил нас не просто читать Библию, а извлекать из нее глубокие уроки в повседневной жизни. Скажу еще немного о преподавателях из колледжа Уит- тиера, что продолжает удивлять меня до сих пор. В годы Великой депрессии, с 1930 по 1934 год, четверо штатных пре- подавателей с учеными степенями добровольно согласились урезать на четверть свое ежегодное жалованье в размере 2500 долларов, чтобы помочь колледжу удержаться на плаву. То, что колледж устоял и поныне числится среди добротных малых колледжей страны, — своеобразный результат самопо- жертвования и преданности профессии его преподавателей. На юридическом факультете университета Дьюка подоб- ных финансовых проблем не случалось. Декану Джастину Миллеру удалось заполучить в штат блестящих молодых пре- подавателей со всей страны. Дуглас Маггс преподавал кон- ституционное право, Чарльз Лоундес — налоговое законода- тельство, Малкольм Макдермотт — уголовное право, Брайан Болич — законы о собственности и Клод Хорак — заемное право. Все они были выдающиеся специалисты в своей обла- сти. Дэвид Кейверс, который в свое время учился лучше всех на юридическом факультете Гарвардского университета, пре- подавал курс правовых коллизий и помогал нам в составле- нии юридических обзоров, что тогда называлось „Право и со- временные проблемы". Есть люди, которые умеют делать оба дела сразу. Он единственный человек в моей жизни, который умел делать сразу три дела. Он мог одновременно проверять работы студентов, помогать мне редактировать юридический 1о8
На арене обзор, над которым я трудился, и пускать безупречные коль- ца табачного дыма. Поскольку курить на территории коллед- жа Уиттиера запрещалось, меня удивило, что в университете Дьюка преподаватели и студенты курили даже в аудиториях. Кейверс сказал мне однажды, что и в университете Дьюка действует запрет на курение за исключением тех случаев, когда курят сигареты компании „Американ тобако", которая в то время была главным спонсором разбухшего бюджета это- го университета. Кейверс дал мне несколько полезных советов, как выра- жать свои мысли на бумаге. Когда я поведал ему о том, как трудно мне подбирать нужные слова, чтобы выразить свои мысли, он сказал: „У вас обычная для большинства писателей беда — интеллектуальный запор". По его словам, чтобы пи- сать на уровне требований юридического обзора, иногда луч- ше писать более свободно на черновике, нежели пытаться сразу писать набело. Наверное, его совет пошел мне на поль- зу, так как он направил мою работу Роберту Джексону, чле- ну Верховного суда, который благосклонно отозвался о ней и написал ответное похвальное письмо. Я также признателен Кейверсу за то, что он рекомендовал меня штатным юристом в государственное управление по ценам — моя первая долж- ность в Вашингтоне. Впоследствии на посту вице-президента я с превеликим удовольствием разоблачил нелепые попытки обвинить Кейверса в симпатиях коммунистам. Один незабываемый урок во время моего обучения на юридическом факультете мне преподал не профессор, а сту- дент. Больше половины моих сокурсников вступили уже на первом курсе в научное студенческое общество „Фи-Бета- Каппас", куда принимали наиболее одаренных студентов. Я забеспокоился, смогу ли сохранить стипендию перед лицом такой грозной конкуренции. Когда я поделился своими тре- вогами с Биллом Адельсоном, блестящим студентом-третье- курсником, он обнадежил меня. „Тебе беспокоиться нече- го, — сказал он. — Я обратил внимание, как долго ты си- дишь в библиотеке. У тебя есть все, что нужно для изучения права, — железная задница". Различная деятельность во вре- мя обучения в университете тоже многому меня научила. Я работал помощником библиотекаря мисс Ковингтон, вел на- учные исследования для декана Клода Хорака, целое лето тиражировал на ротаторе новую книгу по конституционному праву для Дугласа Маггса. Иногда работа мне надоедала, но юд
Ричард Никсон я никогда не жалел о том, что мне приходилось ее делать. Наибольшее влияние из всех профессоров в университете Дьюка оказал на меня доктор Лон Л. Фуллер, в прошлом преподаватель Гарвардского университета. Он блестяще чи- тал основной курс договорного права. Но мне особенно по- везло, когда вместе еще с двумя студентами третьего курса меня отобрали прослушать его обзорные лекции по юриспру- денции. Это было своеобразное восхождение на горную вер- шину — один из самых знаменитых теоретиков права Амери- ки делился своими мудрыми мыслями о нашем юридическом наследии, доставшемся от греков, римлян, французов и анг- личан. Его книгу „Нравственность закона", в основу которой легли лекции Сторрса, прочитанные в Йельском университете в 1965 году, следует прочесть всякому, кто интересуется пра- вом или философией. К тому же это был человек великого мужества. Для профессора юридического факультета Гар- вардского университета возглавлять в 1960 году Националь- ный комитет ученых в поддержку Никсона было большой смелостью. Иных может удивить, что я не упомянул профессора по- литических наук. Причина в том, что я не прослушал ни од- ного курса политических наук и, собственно, не советую этого никому, кто хотел бы сделать политическую карьеру. Почему? Потому что политика — это искусство, а не наука. Это искусство общения с людьми, а о людях можно узнать гораздо больше, работая продавцом в магазине, нежели слу- шая лекцию по политическим наукам. Можно, конечно, утверждать, будто четыре года изучения латыни в средней школе — пустая трата времени, а четыре года французского в колледже можно спрессовать в шести- недельный курс по методике Берлица. Сразу соглашусь, что изучать латынь, хоть это и полезное дело, совсем не обяза- тельно, если человек готовит себя к изучению современных романских языков. И все же я рекомендовал бы латынь по двум причинам. Во-первых, это самый дисциплинированный и упорядоченный из всех языков. Часы, потраченные мною на изучение латыни, научили меня мыслить более логически и дисциплинированно. Второе преимущество заключается в том, что английские переводы не совсем точно передают произве- дения классиков римской литературы, таких, как Цезарь, Ци- церон и Вергилий. Еще в большей степени это относится к французскому языку. Это очень тонкий язык. Подчас литера- 11о
На арене турные переводы не передают подлинного смысла француз- ского текста. Лишь читая Руссо, Вольтера, Монтескье и дру- гих классиков на их родном языке, можно почувствовать ис- тинный дух этих произведений. Критики полученного мною образования могут заметить, что, помимо знаний права, оно не снабдило меня полезными сведениями по практическим проблемам, с которыми каждый человек сталкивается повседневно. Но как раз это и не явля- ется целью образования. Школа должна дисциплинировать и укреплять ум, учить молодого человека думать и решать про- блемы, чтобы он осознал, что мир начался не с момента его рождения. В 60-е годы школы пришли в состояние социального и культурного запустения. В колледжах решения, касавшиеся учебного процесса, были отданы на откуп студентам-демонстрантам, которые по- лагали, что знают лучше преподавателей и администраторов, что и как им следует изучать. В средней школе преподавате- ли и ученики, похоже, больше времени тратили на споры о том, в каком месте можно курить, а в каком нельзя, какой длины волосы можно носить, а какой нельзя, и на прочие пустяки, нежели на собственно преподавание и обучение. В начальной школе ученики стали подопытными кроликами для новейших теоретических сумасбродств, предписываемых чи- новниками из Вашингтона. Во всей этой неразберихе теряется основное предназначе- ние образования. До 60-х годов задача образования заключа- лась в том, чтобы помочь ученикам стать полезными членами общества. Хорошая школьная подготовка помогала им брать на себя ответственность на работе и по содержанию семьи. Но затем, в 60-е годы, сама мысль о „работе и семье" была признана безнадежно банальной, даже порочной. Задачей об- разования стало превращение учеников в полноценных в культурном и политическом отношении граждан какого-то нереального мира, который существовал лишь в мозгу идео- лога или теоретика. Было объявлено „расизмом" преподавание Шекспира де- тям испаноязычных семей, преподавание классического анг- лийского языка черным детям городских кварталов, равно как было признано „расизмом" запрещение белым детям изучать латиноамериканскую литературу или детям, не знающим анг- лийского языка, изучать их родной язык. Соревнование было 111
Ричард Никсон признано опасным, поэтому во многих колледжах изменили систему оценок, теперь их стало всего две — „удовлетвори- тельно" и „неудовлетворительно". Появилось скептическое от- ношение к соревновательным видам спорта. Обычные типовые экзамены были объявлены расистскими, дискриминационными по половому признаку или и тем и другим. Не далее как в прошлом году какая-то женская организация жаловалась, что экзамен, на котором студенткам задают вопросы о дивиден- дах по акциям, является по природе своей антиженским. На самом же деле антиженской была сама мысль, которую эта организация вынашивала, что женщины, дескать, не могут столь же хорошо разбираться в дивидендах, сколь и муж- чины. Некоторые из реформ в области образования проводи- лись, видимо, с благими намерениями. Многие из них, к счастью, подверглись изменениям или были полностью отме- нены. Но их авторы, хотя и были наивны либо невежествен- ны, тем не менее держали в своих руках всю систему обра- зования, тем самым угрожая искалечить целое поколение аме- риканской молодежи. Объявляя классический английский язык „расистским", они в то же время забыли указать предпринимателям, чтобы те отменили практику найма на работу в зависимости от сте- пени знания письменного или устного языка. Навязывая ученикам несоревновательные виды спорта и занятий, они лишали их нужной подготовки для дальнейшей учебы в колледжах или университетах, для поисков работы в будущем и для самой жизни, смысл которой и состоит в бес- пощадном соревновании. Отводя школьникам места для куре- ния, они теряли моральный авторитет, когда говорили тем же детям, что курить сигареты, употреблять алкоголь или нарко- тики вредно и опасно для здоровья. Когда школы и колледжи превратились из кузницы моло- дежи в храмы молодежи, руководители американской систе- мы образования сложили с себя ответственность за мудрость, которая присуща лишь тому, кто больше прочел, больше изу- чил, больше претерпел и больше преуспел, чем молодежь. В 60-е и 70-е годы учителя не желали оскорблять молодых людей, читая им нравоучения, заставляя молиться, наказы- вая их или проявляя свою власть другими способами. Вместо того они изо всех сил старались понять своих учеников, под- ружиться с ними. Но ученикам не нужны друзья. Им нужны 112
На арене учителя. Устыдившись американского общества и будучи неу- веренными в том, способно ли это общество предложить мо- лодежи какие-нибудь ценности, многие просветители из си- стемы образования предали американскую молодежь. Они бросили их на произвол судьбы, предоставив самим изучать мир по пластинкам тяжелого рока и фильмам ужасов. И что же им предложили изучать взамен? Возможно, большинство со мной не согласится, но, поскольку мне са- мому посчастливилось получить хорошее образование, хочу поделиться своими мыслями с остальными. Каждый выпускник должен по окончании средней шко- лы уметь читать по-английски на уровне двенадцатого клас- са или даже лучше. К этому времени он должен уже про- честь произведения великих английских писателей, таких, как Шекспир, Диккенс, Бронте, а в переводе — великих русских писателей, таких, как Толстой, испанских — таких, как Сер- вантес, латиноамериканских — таких, как Борхес. Черным ученикам следует знать что-нибудь о Гоббсе, Локке и Руссо, а белые ученики обязаны знать о Ганди и Мартине Лютере Кинге. Одним словом, каждый ученик должен знать немного обо всем и быть в состоянии принять разумное решение, что он хотел бы изучать в дальнейшем в колледже более углу- бленно. Он должен знать алгебру, геометрию, логарифмическое исчисление, основы биологии, химии и физики. Слабые зна- ния наших учеников по этим предметам — результат вели- чайшей недоработки нашей системы образования. С тех са- мых пор, как русские запустили искусственный спутник в 1957 году, просветители из системы американского образова- ния поставлены перед необходимостью уделять больше вни- мания естественным наукам и математике. Сегодня Соединен- ные Штаты тратят на каждого ученика больше средств, чем Япония, Франция, Италия или Канада, и тем не менее учени- ки в этих странах показывают лучшие результаты на экзаме- нах в любой из естественно-научных дисциплин или в ма- тематике, нежели ученики Соединенных Штатов. Группы, отстаивающие особые интересы и настаивающие на под- креплении призывов улучшить систему американского об- разования увеличением государственных расходов на образо- вание, попали пальцем в небо. Одними только долларами утраченное качество американского образования не вернуть. Для этого нужно, чтобы чиновники из системы образования 113
Ричард Никсон опять взяли на вооружение традиционные методы и принци- пы обучения, которые помогли Соединенным Штатам выйти на передовые позиции в индустриальном мире. Ученик должен худо-бедно владеть каким-нибудь ино- странным языком, узнать на слух, по меньшей мере, не- сколько великих произведений западных композиторов, разби- раться в догматах христианства, иудаизма, ислама, буддизма и еще одной великой религии мира — марксизма-ленинизма. Некоторое время он должен уделять занятиям состязательны- ми видами спорта. Он должен знать историю своей страны и кое-что из все- мирной истории, в том числе о роли женщин и движениях национальных и социальных меньшинств, о чем в прежние времена учебные программы умалчивали. Однако эти новые дисциплины можно изучать дополнительно, не отказываясь от классических предметов прошлых лет. Ученику должно быть известно, что черные солдаты добровольцами шли на фронт и сражались как свободные люди во время граждан- ской войны и что женщинами сделаны великие научные от- крытия, сочинены симфонии, написаны шедевры живописи и величайшие произведения литературы. Во время церемонии окончания школы и получения атте- стата зрелости ученик должен окинуть взором собравшихся, а ум и сердце его должны переполниться не смятением, чув- ством вины и неуверенности, а законной гордостью достигну- тым и предчувствием будущих свершений. Он должен чув- ствовать, что для него открыты все дороги и что ему любое дело по плечу. Каждый учитель начальной и средней школы должен задаться целью сделать так, чтобы у каждого выпуск- ника рождались в душе подобные чувства. Кстати говоря, позвольте мне заметить, что, когда мои внуки Дженни, Алекс и Кристофер вместе со своими друзья- ми навещают нас в Седдл-Ривер, я всегда поражаюсь их зна- ниям мира и тому, насколько хорошо они ориентируются в науках, о которых мы в наше время и не слыхивали. Они знают все о пульсарах, черных дырах и компьютерах. Ког- да я встречаюсь с юными выпускниками колледжей, я все- гда удивляюсь, сколь много они знают. Тревогу у меня вызы- вает не широта их образования, а глубина. Им нужно быть начеку и не дать превратить себя в „образованных людей", которых высмеял Чемберс в своей „Холодной пятнице": „Об- разованному человеку все известно о теории времени и про- странства, но он не знает, который сейчас час".
На арене У нас великолепное наследие, и чем обстоятельнее мы его знаем, тем лучше сможем защитить его и передать своим де- тям. В наши дни не принято прививать идеалы. Говорят, что мы должны быть достаточно гибкими, чтобы решать задачи в этом изменяющемся мире. Но гораздо важнее то, что в этом изменяющемся мире нам нужно крепко держаться за опреде- ленные неизменные ценности. В конце концов все сводится к учителю. В слишком многих местах профессия учителя относится сегодня к числу наименее оплачиваемых и престижных. Мате- риальная база школ, в которых я учился, по сегодняшним меркам безнадежно устарела. Но шестьдесят лет назад ни одна профессия не пользовалась такой любовью и уважени- ем, как профессия учителя. Когда мы жили в Йорба-Лин- да, наши учителя имели обыкновение по завершении учеб- ного года приходить к нам в гости на семейные обеды. На- верное, для них это было частью работы, но для меня и моих братьев их визиты были большим событием. Хорошо помню, как однажды мать приготовила на десерт домашнее мороже- ное с черешней. Никогда раньше мне не доводилось отведать таких ягод. Моя учительница (я учился тогда в третьем клас- се) съела мороженое, но оставила ягоды на тарелке. В те дни никто не считал калорий, полагаю, что она оставила эти виш- ни для меня, потому что не могла не заметить, с каким во- жделением уплетал я этот деликатес. Всякая программа реформ в области образования должна делать главный акцент на качество преподавания. Хотя мы не можем рассчитывать на то, что наши дети будут любить всех своих учителей, очень важно, чтобы они их уважали и чтобы учителя были достойны этого уважения. Учителя будут пользоваться большим уважением, если больше внимания будут уделять преподаванию и меньше — теории и политике. Профсоюзы учителей принимают резолю- ции против финансирования „контрас", исследуют политиче- ское и культурное содержание книг и телевизионных пере- дач, неутомимо борются за повышение зарплаты и расшире- ние льгот. Недавно Национальная ассоциация образования израсходовала профсоюзные деньги на издание иллюстриро- ванных „Обменных карточек конгресса" с портретами всех членов конгресса. Это побудило конгрессменов тратить день- ги налогоплательщиков на письма друг другу с просьбой вы- слать экземпляры карточек своих коллег с личными автогра- 115
Ричард Никсон фами для пополнения своих картотек. Студентам педагоги- ческих факультетов до сих пор читают мучительно нудные курсы дисциплин, в которых главное внимание уделено не предмету, а методике его преподавания. Так было и шестьде- сят лет назад, когда я поступал в колледж Уиттиера. Многих учителей по-прежнему больше беспокоит, что чувствуют их ученики и какова их осведомленность, нежели умеют ли они как следует читать, писать, считать, думать наконец. Может быть, и придет время, когда изучение всех этих предметов станет факультативным, но сейчас преподавателям нужно вернуться к основам: установить более жесткую учеб- ную программу, более продолжительное время, проводимое каждым учеником в аудитории, и ввести надбавки для препо- давателей в зависимости от квалификации и стажа. Без этих и других мер, таких, как влияние родителей, наша молодежь отстанет настолько, что мы рискуем вступить в следующий век страной полуграмотных, когда повсюду будут нужны доктора философии. Борьба Выступая в 1952 году на съезде Республиканской партии с проникновенной речью, конгрессмен Уолтер Джадд расска- зал незатейливую историю о том, как он помогает своей до- чери делать домашние задания. „Моя дочь хотела бы, чтобы все уроки за нее выполнял я, потому что у меня все получа- ется, — сказал он. — Но я этого не делаю, я просто сове- тую, обсуждаю, подталкиваю ее и даже молюсь. Я поступаю так, потому что люблю ее и хочу, чтобы она преуспела в жизни. Только так она сможет научиться решать проблемы". Родителям бывает очень нелегко устоять перед искушением облегчить своим детям жизнь. Это противоречит человече- ской натуре. Но, как ни парадоксально, отказать детям в чем-то таком, чего они хотят, отнюдь не значит, что родите- ли их разлюбили, а, наоборот, любят, и даже очень. Всю свою жизнь мой отец мечтал дать своим пяти сыно- вьям высшее образование, потому что сам не смог его полу- чить. В 11 лет он был вынужден бросить школу и пойти 116
На арене работать, чтобы помочь семье сводить концы с концами. Он никогда не читал нам занудных нотаций по поводу того, что мы живем гораздо лучше, нежели он в наши годы. Вместо этого он приводил нам в пример своего младшего брата Эр- неста, который сам зарабатывал себе на учебу в коллед- же, получил степень бакалавра и преподавал в университете. Отец, не подозревая об этом, учил нас тому, о чем мы никог- да бы не узнали в колледже, что жизнь — нелегкая штука и что готовиться к борьбе с трудностями следует в молодые годы. Я не хочу сказать, что для детей надо создавать пре- пятствия. Но, если слишком облегчать их жизнь, они выра- стут совершенно неподготовленными к ней. В частных беседах в Пекине Чжоу Эньлай не раз говорил мне о том, что люди, которые легко шагают по жизни, не развивают в себе сильных качеств. Конечно, человек, совер- шивший Великий поход, мог говорить об этом со знанием дела. Но Мао Цзэдун развил эту тему слишком далеко. Для него борьба — это конец цели, а не средство ее достижения. Он мог руководить борьбой народа, но построить государ- ство не сумел. Мао Цзэдун считал, что в 60-е годы молодым людям стало очень легко жить, поэтому он вверг страну в кошмар культурной революции. Учителей заставляли вкалы- вать на заводах, ученых — на рисовых полях. В результате развитие Китая было отброшено по крайней мере на одно поколение назад. В Соединенных Штатах в 60-е годы возникла другая крайность. Это было время вседозволенности, когда гуляла нелепая идея о том, что „дети всегда правы", дети знают больше своих родителей, а ученики — больше своих учите- лей. Это привело к уродливым последствиям как для самих детей, так и для страны в целом. Мы и сегодня от них не избавились. Джордж Буш прав, обращая наше внимание на детей, живущих в гетто без надежды и любви, о них не забо- тятся даже родители. Если мы ничего не сделаем для них сегодня, души их будут искалечены, а жизни разбиты. Но при этом не надо шарахаться в другую крайность, полагая, что тяжелая работа и борьба в раннем возрасте мешают раз- витию человека, а те, кто проходит через горнило испытаний, не могут соперничать с теми, у кого жизнь оказалась легкой. Большое влияние на меня, кроме отца, оказал мой тренер. Я был плохим спортсменом, и хотя играл в футбол, баскет- бол, бейсбол и бегал, но меня так и не приняли ни в одну 117
Ричард Никсон спортивную команду. Однако я узнал о жизни больше, сидя на скамье рядом с тренером Ньюманом, нежели вызубривая на отлично философию в колледже. Он научил нас, как надо бороться. Мы ни в коем случае не должны мириться с поражением. Независимо от количе- ства поражений, нужно снова и снова бороться за победу. Он учил нас побеждать. Нельзя победить, если борешься лишь в свою силу. Если же будешь бороться изо всех сил и даже сверх сил, то победишь обязательно. Он учил нас проигрывать, никогда не повторяя избитую фразу: „Не важно, кто победит, а кто проиграет, важно уча- ствовать в соревновании". Мы всегда играли на выигрыш, но случалось — и проигрывали. Когда же терпели поражение, то злились, но не на победителей, а на самих себя за то, что сыграли не лучшим образом. Тренер учил нас оправляться от поражений. Никогда нельзя мириться с проигрышем. Неважно, сколько раз вас со- бьют с ног, каждый раз вставайте и не позволяйте побеждать себя. Он заставлял нас добиваться большего, чем мы могли. Я не помню, чтобы шеф хоть раз похвалил хорошего игрока за хорошую игру, если тот играл лишь на уровне своих возмож- ностей. И он был всегда суров с теми, кто играл ниже своих возможностей. В каком-то смысле я многое узнал от него об унижении. В колледже я много занимался, поэтому учился очень хоро- шо. Но в спорте я был ниже среднего, и я понял, что чело- век, достигнув чего-то в одной области, не должен задавать- ся, потому что всегда есть люди, которые гораздо выше его в других областях. В начале своей тренерской карьеры шеф заработал дур- ную репутацию из-за своей несдержанности. Я помню слу- чай, когда еще на первом курсе меня взяли на игру против колледжа Сан-Диего. Прошло три четверти времени с начала игры, и мы проигрывали, но в конце неожиданно воспрянули духом. В последнюю четверть матча игроки Сан-Диего явно вели игру к победе. Так же как Том Лэндри, тренер всегда носил шляпу. И когда защитник Сан-Диего первый раз про- рвался сквозь нашу линию, тренер вскочил со скамьи и швыр- нул шляпу на землю. Болельщики Сан-Диего завопили. Тренер подозвал Байрона Нетцли, бокового защитника, и подсказал ему, как изменить оборону. Пока шеф инструкти- 118
На арене ровал его, Нетцли прыгал на месте, чтобы согреться. Затем он вернулся на поле, и игра пошла совсем по-другому. Шеф сиял, но когда он глянул на землю, то увидел, что защитник согревался на его новой шляпе. Хотя тренер и был довольно серьезным человеком, но в тот момент громко расхохотался. С тех пор он никогда не выходил из себя во время игры. Ньюман также научил нас многому в области граждан- ских прав, хотя в то время я не осознавал этого. Он учил нас за сорок лет до того, как движение за гражданские права распространилось в студенческой среде. Он никогда не вы- прашивал уважения к себе, потому что был американским ин- дейцем. Мы же уважали его за то, что он был одним из лучших игроков своего времени на национальных чемпиона- тах. Ньюман относился к двум прекрасным черным игрокам в нашей команде точно так же, как к белым. Если они, по его мнению, не играли в полную силу, он им говорил об этом так же, как бы он сказал белому члену команды. У него ни- кто не пользовался привилегированным положением только потому, что имел черный цвет кожи. В той команде не было даже намека на расизм. Отчасти потому, возможно, что кол- ледж Уиттиера формировался не из сектантов, а из квакеров. А отчасти еще потому, что мы знали: если кто-нибудь сыгра- ет не в полную силу или будет плохо обращаться с черноко- жими, его выкинут из команды. Ньюман не только говорил о гражданских правах, но и следовал им. В 1921 году он был звездой национальных чем- пионатов, играя нападающим в защите и защитником в напа- дении. Как-то он зашел с Брюсом Тейлором, одним из пер- вых черных игроков, выступавших за команду „Троянцев", в свой любимый ресторан. Метрдотель сказал, что Брюса об- служивать не будут. Ньюман взорвался: „Или вы его обслу- жите, или ноги моей здесь больше не будет". Билль о гражданских правах, запрещающий дискриминацию в обще- ственных местах, был принят только спустя сорок три года после отмены дискриминации в том ресторане. На последнем курсе колледжа я не мог разъезжать с ко- мандой, но однажды отправился в Таксон посмотреть послед- нюю игру сезона с университетом Аризоны. Когда я появил- ся, тренер отвел меня в сторону и сказал, что, как ему ста- ло известно, в столовой гостиницы не обслуживают черных. Ньюман был чертовски зол, но перед игрой не хотел затевать скандала. Он дал мне три доллара и попросил под благовид-
Ричард Никсон ным предлогом пригласить Билла Брока, нашего черного за- щитника, составить мне компанию пообедать в одном из луч- ших ресторанов города. Очевидно, мы удачно разыграли при- глашение, потому что, когда Билл навестил меня на Сан-Кле- менте в 1976 году, он сказал, что очень хорошо помнит тот обед, но почему я его пригласил, он так и не понимает. Благодаря существовавшей в колледже Уиттиера атмосфе- ре расовой терпимости я был совершенно не подготовлен к тому, с чем мне пришлось столкнуться на юридическом фа- культете университета Дьюка. В то время в нем не было чер- ных, но не было и явных признаков расизма. В сущности, я не помню, чтобы расовые вопросы когда-либо обсуждались на занятиях или вне стен университета. Масштабы проблемы открылись мне, лишь когда мы с Фредом Элбринком как-то днем поехали в Дарем. Мы прибыли туда как раз в то время, когда на табачных фабриках проходила пересменка. Из две- рей одной из фабрик, словно дым из печи, вываливали тыся- чи негров. Они шли по одной стороне тротуара, мы — по другой. Казалось, что никто не воспринимает их как людей. Они были просто массой людей, которая работала, получала деньги и жила своей жизнью как совершенно изолированная от нас раса. Бенджамин Дизраэли разделял людей в Англии XIX века на две нации — бедных и богатых. В тот день в Дареме, штат Северная Каролина, я впервые увидел две на- ции в Америке XX века — черных и белых. Некоторые из игроков жаловались, что тренер с ними слишком суров. Они считали, что их нужно больше хвалить, когда они хорошо играют, и не сильно ругать, когда играют плохо. Но, как и Вуди Хейс, каждый, кому посчастливи- лось играть под руководством Ньюмана, может вспоминать те годы с благодарностью за те уроки жизни, которые он нам так хорошо преподал. Один из его уроков — нельзя го- няться за славой ради самой славы. Он не хотел, чтобы мы играли хорошо ради того, чтобы доставить ему удовольствие. Он хотел, чтобы мы хорошо играли ради собственного удов- летворения. Именно поэтому я считаю, что все молодые люди долж- ны уделять часть своего времени спорту. Те уроки, которые вы получаете в соревнованиях — как выигрывать и как про- игрывать, как оправляться от поражения, — в жизни просто необходимы. Радость победы и горечь поражений подготовят вас к любой профессии, какую бы вы ни выбрали. 120
На арене В 1956 году президент Эйзенхауэр поручил мне сформи- ровать президентский совет по физической подготовке моло- дежи. Он высказал озабоченность тем, что, согласно ис- следованиям, американская молодежь по своей физической подготовке уступает европейской. Я не думаю, что он хотел добиться, чтобы американцы делали больше приседаний или чаще играли в футбол. Он знал, что от физического состоя- ния человека зависит его умственное здоровье и душевный настрой. Эйзенхауэр сам чрезвычайно любил состязаться. Он всегда был настроен на победу, будь то война, политика, гольф или бридж. Я уверен, если бы его футбольная карьера в училище Вест-Пойнт не оборвалась из-за поврежденного колена, он стал бы величайшим игроком, подобным Доку Блэнчарду и Глену Дэвису. Со всеми этими рассуждениями о борьбе не лишаем ли мы свою жизнь удовольствия? Тут не следует переходить определенную грань и делать жизнь мрачной и тяжелой, ли- шенной всякой радости. Но надо признать, что стремление лишь к удовольствию в известном смысле не делает нашу жизнь полноценной. В давние времена люди тратили всю свою энергию только на то, чтобы выжить. Сегодня удо- вольствия и развлечения превратились в процветающую инду- стрию. Газеты заполнены информацией о путешествиях, раз- влечениях и приспособлениях, облегчающих ведение домаш- него хозяйства. Во многих газетах отводятся разделы под названием „Жизнь" и „Образ жизни", что заставляет меня интересоваться, а о чем же еще пишется в других разделах газет? Некоторые социологи решили даже, что мы скоро ста- нем „обществом досуга" и что в будущем самой важной про- блемой современного человека будет проблема, как „распре- делить" свое свободное время. Но жизнь не ограничивается кухней, играми на компьюте- рах или времяпрепровождением в клубах. Жизнь — это про- цесс осознания и преодоления вызовов, которые она нам бросает, жизнь — это то успех, то неудача. Ничто, пред- ставляющее хоть какую-нибудь ценность, будь то в бизнесе, культуре, политике, спорте или в любой другой области, не достается без борьбы. Борьба — это то, что отличает нас от животных. Эйнштейн как-то заметил: „Благополучие и сча- стье никогда не были для меня абсолютной целью. Я даже склонен сравнивать эти моральные ценности с тщеславными ценностями свиньи". 121
Ричард Никсон Борьба — это неотъемлемая часть жизни, которая может быть и приятной. Порой мы получаем гораздо больше удов- летворения, борясь за доброе дело не в своих интересах, не- жели только ради своего удовольствия. Борьба — это не развлечение, но она лучше, чем развлечение. Те, кто не отка- зывается от борьбы и кто любит бороться, получают от жиз- ни гораздо больше, чем те, кто уходит от схваток. Думая о наших приоритетах в образовании, мы не должны забывать эту простую истину. Без конкуренции и состязаний наши дети вырастут незакаленными в борьбе и слабохарактерными. Они будут плохо подготовлены к неизбежным и зачастую пугающим жизненным испытаниям. Богатство В 1965 году меня пригласил на ленч Пол Гетти в свой роскошный особняк в Саттон-Плейс под Лондоном. Гостям подавали деликатесы на золотых тарелках и восхитительное бордо, а перед Гетти поставили пшеничные крекеры и стакан молока. Пол мог позволить себе все, что угодно. Но то ли по своей прихоти, то ли по медицинским соображениям богатей- ший человек в мире ел самую простую и дешевую еду, ка- кую только можно было вообразить. Большинство людей добиваются богатства, чтобы упро- чить свои финансы. Некоторые делают это ради положения, которое обеспечивает богатство. Другие хотят иметь богат- ство, потому что оно позволяет им многое сделать. Гетти оставил бесценную художественную коллекцию. Некоторые, подобно Уолтеру Анненбергу, одаривают университеты и вносят пожертвования в фонды. Другие используют свое бо- гатство, чтобы добиться влияния и власти путем контроля над средствами массовой информации или крупными финан- совыми и коммерческими предприятиями. В 60-х годах среди молодежи было модным высмеивать богатство как зло само по себе. В 80-х возникла тенденция перекинуться в другую крайность — появился лозунг „Обога- щайтесь!", который вдохновлял наших молодых людей. Пере- фразируя Винса Ломбарди, некоторые люди теперь говорят: .Деньги — это не все, это — единственное, что есть". 122
На арене На третьем году учебы в университете Дьюка Билл Пар- дью, Лаймэн Браунфилд, Фрэд Албринк и я делили две дву- спальные кровати в одной комнате в фермерском доме пос- реди университетского леса. Мы называли место Поместьем Жалобного Козодоя. В доме не было никаких удобств: ни туалета, ни водопровода, ни парового отопления. Но зато это стоило всего пять долларов в месяц, и мы могли учиться на юридическом факультете. Нам было тяжело, но мы все окон- чили школу с отличием и никогда не жаловались на трудно- сти в жизни. Мы не считали себя бедными, но и не завидова- ли тем, кто имел больше нас. Все мы глядим на то время, как на одно из лучших в нашей жизни. Я счастлив оттого, что сегодня студентам-юристам не надо проходить через трудности, которые выпали на нашу долю. Я люблю хорошую жизнь и рад, что могу себе ее позволить. Но мне хотелось бы сказать молодым людям, что богатство может облегчить жизнь, но не обязательно ее улуч- шить. Когда материальные блага жизни достаются с трудом, они больше ценятся. Жизненные трудности, с которыми нам пришлось столкнуться в годы учебы, заставили нас больше ценить наше образование. Мы очень много узнали о праве в университете Дьюка, в дни Великой депрессии, но еще боль- ше узнали о жизни. Мы все стремились к богатству, но не как к конечной цели. Мы знали, что богатство имеет боль- шое значение, но никогда не считали его единственной цен- ностью в жизни. Богатство — это средство, с помощью которого человек приобретает себе еду, жилье, одежду и разнообразит досуг. Все это необходимо для нормальной жизни. Это средство, двигающее экономический прогресс, обеспечивающее возмож- ности и работу для людей. Богатство — это средство, при помощи которого человек может получить власть, чтобы вы- брать путь развития для страны, лучший — с его точки зре- ния. Это средство, при помощи которого можно помогать тем, кто не так удачлив. Хотя я никогда не думал о накоплении богатства, но все- гда с большим уважением отношусь к тем, кто к этому стре- мится, потому что вижу, сколько полезного делают мно- гие богатые люди, распоряжаясь своими деньгами. Когда в 1961 году я покинул Вашингтон после четырнадцати лет ра- боты конгрессменом, сенатором и вице-президентом, у нас с миссис Никсон было 48 тысяч долларов — это все, что мы 12J
Ричард Никсон смогли накопить. Этих денег оказалось немного не только потому, что я считал, что политики не должны наживаться на государственной службе, главное — я никогда не хотел иметь больше, чем мне требовалось на комфортабельную жизнь для себя и моей семьи. Уже будучи экс-вице-президентом и экс-президентом, я отклонял множество предложений заработать большие деньги за легкий труд, например, за консультации или за выступле- ния, которые очень неплохо оплачивались. Даже сегодня не- которые из моих друзей не могут понять, почему я отказался от гонорара в 700 тысяч долларов в год. Во-первых, я счи- таю, что мне не пристало принимать такие предложения. А во-вторых, мне не нужны деньги. За последние 20 лет, за исключением серии телевизионных интервью, которые я со- гласился дать, чтобы оплатить расходы юриста, я зарабаты- вал деньги только своими литературными трудами и доходом от продажи наших многочисленных домов. Этого оказалось больше чем достаточно. Самое близкое мое общение с фон- довой биржей состоит в том, что я слушал экспертов, по- добных Биллу Саймону, которые рассказывали мне об их собственных рискованных, но весьма выгодных подвигах на Уолл-стрите. К счастью, другие думают иначе, чем я. Сколачивание ог- ромных состояний способствует развитию наиболее произво- дительной экономики в мире. И все же многие американцы инстинктивно относятся с предубеждением к корпоративному богатству. Отчасти это результат нашей политической систе- мы, которая не позволяет концентрировать слишком большую власть в отдельных руках. Этот принцип действует и в отно- шении идеологии и партий. Республиканец Теодор Рузвельт был величайшим в истории борцом против трестов, в то вре- мя как Джимми Картер положил начало устранению монопо- лии на телефонную связь, а министерство юстиции при Ро- нальде Рейгане довело это дело до конца. Но другая причина антикорпоративных настроений заклю- чается в том, что существует сильный, хотя и не всегда явный соблазн потерпевших неудачу идей марксистско-ле- нинского социализма. Маркс верил, что те, у кого есть ка- питал, эксплуатируют тех, у кого его нет, и что решение проблемы состоит в том, чтобы передать весь капитал госу- дарству. Демократы в капиталистических странах предпочли установить контроль над излишками капиталов грабителей- 124
На арене магнатов путем регулирования экономики и таким образом защитить основные права и интересы рабочих. Почти во всех странах, где была принята коммунистическая модель разви- тия, их лидеры теперь отчаянно ищут пути возрождения принципов капитализма, чтобы придать своим странам дина- мизм развития. Коммунистическая модель полностью провалилась на деле, но ее идеи все еще имеют большую привлекательность. Зло в образе корпоративного босса по-прежнему любимый объект для авторов нравоучительных историй в Голливуде и в отделах новостей национальных газет. Они не являются коммунистами. Просто вольно или невольно они подписались под главной доктриной коммунизма, провозгласившей, что все зло и несправедливость проистекают от богатства. Нет сомнений в том, что та сверх всякой нормы зарплата и премии, которые получают некоторые официальные лица, лишены всякого приличия. Это происходит не столько из-за алчности, сколько оттого, что добренькие правления директо- ров думают, будто их озабоченные популярностью управляю- щие суперкласса могут ходить по воде. Но если руково- дитель с годовым окладом миллион долларов выдает в год всего одну идею стоимостью в два миллиона, то его отдача вдвое превышает заработок. Прибыльная корпорация, зараба- тывая большие дивиденды для своих держателей акций, уве- личивая количество рабочих мест каждый год, выплачивая на- логи федеральному правительству и своему штату, создавая и испытывая новые технологии, является очень важным инсти- тутом современной демократии. Когда у людей нет работы, руководители корпораций, по- лучающие в год суммы с шестью или семью нулями, легко становятся объектом критики. Но, когда настают лучшие вре- мена, они принимают решения, которые дают вновь этим лю- дям работу. До тех пор пока политики и авторы передовиц прибегают к политически популярным нападкам на интересы богатых, Соединенные Штаты продолжают рисковать тем, что однажды корпорации будут обложены сверхналогами, над ними установят сверхконтроль и в конце концов их мо- жет поглотить государство. Такое произошло в Великобрита- нии после второй мировой войны, а потом Маргарет Тэтчер потребовалось десять лет, чтобы осуществить политику при- ватизации и возродить страну. Жадность — это плохо. Но богатство, если оно использу- 125
Ричард Никсон ется в добрых целях, — это неплохо. Может, капитализм и развивается за счет алчности, но он производит богатство, а демократические институты помогают обществу решать, как это богатство использовать. Коммунизм наказывает жадность, отбирая богатство, а затем появляется нужда в тоталитарных институтах, чтобы управлять единообразной и равномерной нищетой, производимой вместо богатства. В последние годы, когда коммунистические общества со- гнулись под гнетом своих тоталитарных систем, руководите- ли Китая, Советского Союза и даже Вьетнама заговорили, подобно студентам экономических факультетов, издавая мрачные манифесты о спросе, предложении и гибкости цен. Во время одного из моих визитов в крупную коммунистиче- скую страну я набрался терпения выслушать получасовую лекцию высокопоставленного руководителя сельского хозяй- ства, в которой он поведал мне новую идею о том, что при- быль может явиться хорошим стимулом для поднятия произ- водительности фермера. Как экономическая система капитализм победил комму- низм. Но философская притягательность коммунизма все еще достаточно сильна и может повергнуть капитализм. Капита- лизм, в отличие от коммунизма, не является религией, он представляет собой морально нейтральный набор экономиче- ских принципов. Это — орудие, а не что-то законченное, и это орудие может быть использовано как в хороших, так и в плохих целях. Поэтому деловые люди должны постоянно помнить о своей ответственности в хорошие времена, чтобы, когда настанут плохие времена, их оппортунистические кри- тики не делали бы из них козлов отпущения, виновных в проблемах общества, и не обвиняли бы их в том, что они заботятся только о содержимом своих кошельков. Лозунг 80-х годов „Обогащайтесь!" сменил лозунг 60-х годов „Живите проще и беднее!". Но самое лучшее обще- ство — это такое, в котором люди, стоящие у власти, будь то высокий государственный пост или контроль за огромны- ми экономическими ресурсами, понимают, что большая власть должна быть направлена на еще более полезные дела. Величие нации никогда не должно измеряться одним лишь ее материальным богатством. Америка уже стала вели- кой нацией два столетия назад, когда материально она была бедна, но богата духовно. Идеи, которые помогли становле- нию новой нации и которые она отстаивала, вдохновляли 126
На арене свободных людей и тех, кто хотел стать свободным, во всем мире. Какую Америку мы предпочли бы, когда о ней будут вспоминать через двести лет? Как нацию, которая построила самые высокие дома, ездила на самых быстрых машинах и носила самую красивую одежду? Как общество, чьи звезды рока вызывали больше восхищения, чем великие учителя, красивые люди больше, чем интересные личности, скандалы больше, чем хорошие поступки? Или мы хотим, чтобы нас помнили как людей, создавших великую музыку, искусство, литературу, философию и действовавших на благо всего мира? Полтора столетия назад Алексис де Токвиль написал о двух противоположных тенденциях в Америке: с одной сто- роны — безжалостной, эгоистичной погоне за материальным богатством, а с другой — щедрости, с которой люди отдава- ли свое время и деньги на общественные мероприятия, прес- ледующие бескорыстные цели. Когда призыв „делай для себя" привлекает молодых людей больше, чем „делай для других", то есть опасность, что Америка предстанет перед остальным миром скорее страной материалистов, нежели иде- алистов. Мы не должны довольствоваться очевидным на сегодня фактом, что наша система далеко превзошла коммунизм в производстве богатства и материального прогресса, или, как сказал Чемберс: „Это задыхающийся материализм больше, чем желание или голод, способствует появлению сил револю- ции на Западе". Для коммунистов материальный прогресс — это все. Они стремятся к нему как к конечной цели. Для нас же это только начало хорошей жизни, но не ее конец. Мы добиваемся богатства и материального прогресса как средства для достижения конечной цели — более богатой и наполнен- ной содержанием жизни, что не может быть измерено день- гами и что Эдмунд Берк назвал „некупленной привлекатель- ностью жизни". Некоторые ученые мужи высмеивали высказывание Джорджа Буша о „тысяче пунктах света". Понятно, что одни добровольные усилия не решат трудных проблем бездомных и других несчастных людей. Но критики не видят того оче- видного факта, что цель, которая вдохновляет нас на то, что- бы направить собственные усилия на помощь другим, делает нас лучшими людьми, чем если бы нами двигало только то, что Рассел Керк назвал космическим эгоизмом. 127
Ричард Никсон Впервые моя фотография появилась в газете в 1916 году, когда мне было три года. Моя мать взяла меня и моего брата Дона в Лос-Анджелес, чтобы купить одежду для школы. В это время там проводился сбор пожертвований в пользу си- рот войны в Европе. Мать дала каждому из нас по пять цен- тов, чтобы мы положили их в корзину для пожертвований, и в этот момент фотограф снял нас. Фотография появилась на первой странице ежедневной лос-анджелесской газеты. Мо- жет быть, фотограф выбрал нас потому, что мы показались ему типичной американской семьей. Мы не были богаты, но мы щедро делились тем, что имели, если это могло помочь людям, которые имели еще меньше, чем мы. Те десять центов, которые наша мать нашла в своем ко- шельке, было немного, особенно если сравнить с тысячами жизней, которые потеряли американцы в Европе во время первой мировой войны. Но как личности и как нация в целом американцы всегда были готовы бескорыстно отдавать себя, даже приносить максимальную жертву во имя великого дела. И это главная черта, которая делает нас достойными благ нашего великого богатства.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Когда молодые люди спрашивают моего совета, следует ли им делать ставку на политическую карьеру, я всегда отве- чаю на вопрос вопросом: „Чего вы хотите этим добиться?". Человек выбирает профессию адвоката или врача, потому что хочет заниматься правом или медициной. Однако, если он идет в политику только ради занятий политикой, если он не ставит перед собой более крупную цель, которую хотел бы осуществить в общественной жизни, тогда он ошибся в выбо- ре профессии. Слишком много людей делают именно такой неправиль- ный выбор. Некоторые идут в политику, потому что хотят получать высокие доходы, другие — потому что желают вы- сокого социального положения. Третьих привлекают острые ощущения от личного участия в величайшей игре в мире. Не следует выбирать политику своей профессией, если первейшая цель — высокие доходы. Средний адвокат может заработать вдвое больше конгрессмена, прилагая при этом вдвое меньше усилий. Если речь заходит об острых ощущени- ях, то любой конгрессмен скажет, что, хотя предвыборная кампания, возможно, и волнительна, однако, работа в самом конгрессе, особенно для новичка, может показаться чрезвы- чайно нудным делом. Если вы хотите добиться определенного социального по- 1?1
Ричард Никсон ложения, то вновь следует крепко подумать. Удачливый адво- кат или служащий средней руки, работающий даже в неболь- шой компании, имеет, как правило, отличный офис. Впервые избранному конгрессмену повезет, если ему выделят две ком- натки с затхлым воздухом на шестом этаже здания Кэннон- хаус, и это для всего штата его сотрудников, насчитывающе- го без малого с десяток человек. После одного или двух сро- ков пребывания в конгрессе ему могут чуть ли не ежедневно присылать приглашения на приемы или обеды, но не потому, что приглашающим приятно общение с ним, а потому лишь, что им лестно, когда их видят в компании с конгрессменом, а с каким — безразлично. Во время каникул лоббисты устроят ему сказочный отдых, но не для того, чтобы он хорошо от- дохнул, а ради заполучения его голоса в поддержку нуж- ных им проектов. Короче говоря, социальное положение в Вашингтоне ценится дешево, оно иллюзорно и унизительно. Что касается популярности, то, согласно опросам обще- ственного мнения, людей многих других профессий, напри- мер подрядчиков в строительстве и управляющих похорон- ных бюро, уважают намного больше, нежели политиков. Ког- да конгрессмен возвращается в свой округ, успешно отбыв срок в конгрессе, ему не следует ожидать, будто благодар- ные избиратели увенчают его голову лавровым венком. Ско- рее его подвергнут критике за местную свалку токсичных от- ходов или за высокие темпы инфляции. Политика — это самая рискованная профессия. Когда вы баллотируетесь в первый раз, уже возникает риск. Даже если вы и одержите победу, у вас никогда не будет уверенности, что выиграете в следующий раз. Когда кто-то говорит мне, что выставит свою кандидатуру на выборах только в том случае, если будет уверен в победе, я советую этому челове- ку не включаться в предвыборную борьбу. При таком подхо- де — это слабый кандидат. Все великие лидеры, которых я знал, ставили перед собой более значительные цели, чем собственное „я“. Они добива- лись высоких постов не для того, чтобы быть великими, а чтобы вершить великие дела. Великобритания обязана своим существованием Черчиллю, Франция — де Голлю, Западная Германия — Аденауэру, Италия — де Гаспери, Япония — Иосиде, Израиль — Бен-Гуриону и Индия — Неру. Некото- рые из них ушли в результате поражения от менее крупных личностей, однако за все свои дела они войдут в историю 132
На арене титанами. Любой из них мог бы сказочно обогатиться, если бы обратил свой талант только на это. Но они заботились не о сколачивании своих состояний, а о создании великих стран и поддержании их величия. Воздействие, которое оказали эти лидеры на мир, непомерно велико. Все они достигли своих целей через прозаические элементы демократической полити- ки. Однако никто из них не ошибся, считая политику целью, а не средством. Принцип „занимай пост для дела, а не ради положения" лучше всего можно проиллюстрировать на примере Дуайта Эйзенхауэра. К моменту окончания второй мировой войны этим человеком восхищался весь мир. Он никогда не знал поражений. По некоторым меркам он не был богатым, однако был вполне материально обеспечен. Эйзенхауэр прежде ни- когда не занимался политикой. Он знал, что если выставит свою кандидатуру на пост президента, то у него равные шан- сы: быть выдвинутым в качестве кандидата или нет, а если его выдвинут, то он вполне может как выиграть, так и проиг- рать выборы. Он оказался удачливым политиком, однако ему никогда не нравилась межпартийная пикировка во время предвыборных кампаний. Так почему же он добивался поста президента? Он не был эгоистом, однако, оставаясь реалистом, знал, что победа во второй мировой войне, добытая такой огромной ценой, мо- жет быть сведена на нет, если Соединенные Штаты не бу- дут осуществлять сильное и просвещенное руководство сво- бодным миром. Эйзенхауэр считал, что был подготовлен для этой роли лучше всех. Тот факт, что он положил конец войне в Корее, последовательно выступал против советской агрессии и обеспечил мирное существование Соединенным Штатам в течение своего восьмилетнего пребывания у власти, свидетельствует о его правоте. Цена борьбы за право занять политический пост велика. Нужно идти не только на финансовые затраты, но и жертво- вать свободным временем, выслушивать оскорбления со сто- роны политических противников и средств массовой инфор- мации и решиться на долгие часы тяжелой изнурительной работы. Если вы не готовы заплатить такую цену, вам не следует идти в политику. Парадокс заключается в том, что нельзя представить себе, сколь она высока, пока не окажешь- ся в водовороте событий. Не имея перед собой цели, лидер не только в буквальном
Ричард Никсон смысле, но и в переносном не знает, куда идти. Все целена- правленные действия должны начинаться с определения за- дач. Без установленных базисных точек и конечных целей жизнь, даже если она наполнена движением, не приведет к успеху и будет бессмысленной. Ни один человек не должен жить, не имея перед собой высоких целей. Красноречиво выразил эту мысль генерал де Голль в кни- ге „Лезвие меча": „Все руководители людей, будь то политические деятели, проповедники или военные, все те, кто может превзойти дру- гих, отождествили себя с высокими идеалами, а это расшири- ло масштаб и добавило силы их влиянию. Если при жизни их преследовали за то, что величие разума значило для них больше, чем эгоистические интересы, то позднее их чтят не за полезность содеянного ими, а за сами их старания". Сегодня многие деятели, занимающиеся политикой, стал- киваются с неприязнью политиков, считающих, что те чрез- мерно увлекаются целью. Ученые мужи превозносят канди- датов за их сдержанность, реализм, готовность пойти на компромисс. Допустим, ожидают, что кандидат должен вы- двинуть какую-то цель, а после того как он это сделал, аналитики из средств массовой информации тщательно ее разбирают и, если цель окажется, в частности, консерватив- ной, самоуверенно предсказывают, что после вступления в должность он либо научится быть более реалистичным, либо ощутит на себе давление реальности. Мы стали так сильно беспокоиться, как бы лидер не злоупотребил своей властью, что начали ограничивать его свободу на законную и широ- кую власть. Активных политиков, бросающих вызов устано- вившемуся порядку, считают „обструкционистами" и людьми, „лишенными принципов". И все же наша страна остановилась бы в своем движении, если она лишится лидеров, готовых рисковать своим положением в Вашингтоне и отношениями со средствами массовой информации, делая и высказывая то, что они считают правильным, независимо от того, популярно это или нет. Оглядываясь назад во времена, когда я решил заняться по- литикой, припоминаю, что я руководствовался тремя целями: установление мира за рубежом, улучшение жизни народа в США и победа свободы над тиранией во всем мире. Я очень сильно рисковал и дрался во многих стычках за осуществле- ние этих целей. Разоблачив Элджера Хисса, я заработал неу- *34
На. арене кротимую враждебность со стороны многих могущественных людей, которые, не сделай я этого, в худшем случае заняли бы нейтральную позицию по отношению ко мне. Я не жа- лею, что утратил поддержку этих людей. Однако в результа- те своей поездки в Китай я лишился поддержки многих своих коллег-консерваторов, которые считали, что нам не следует иметь нормальных отношений с какой-либо коммуни- стической державой, даже если она проводила недружествен- ную политику по отношению к Советскому Союзу. Отказав- шись согласиться на любой мир во Вьетнаме, кроме почет- ного и справедливого, я потерял поддержку многих либера- лов, консерваторов и умеренных, которые понимали, что оказание мне поддержки сопряжено со слишком большим по- литическим риском. Таковы несколько примеров опасностей, подстерегающих на пути к достижению поставленной цели. Если вы следуете трудным или опасным курсом, то даже са- мые преданные ваши друзья могут отвернуться от вас, так как они либо не разделяют вашей цели, либо не хотят идти на риск, которому подвергаетесь вы, пытаясь реализовать свою цель. Таким образом, обращаясь к прошлому, могу сказать: хотя это было и трудное время, я ни о чем не жалею. Воз- можно, я не стал бы повторять все сначала, но и не жалею о содеянном. Это объясняется тем, что я жил ради поставлен- ной цели и, по крайней мере, отчасти достиг ее. Нужно жить ради чего-то более значительного, а не для того, чтобы толь- ко жить. Человек, который ни разу не отдавался целиком делу более значимому, нежели его личная персона, не обрел самого ценного жизненного опыта. Только через такую безза- ветную самоотдачу можно действительно обрести себя. Время Самое главное богатство человека — это время. От того, как оно используется, зависит, будет ли он иметь успех в своих действиях или нет. Особенно это верно в политиче- ской жизни, где одно неверно употребленное слово или не- правильно проведенный день может означать крах. Вот четы- 135
Ричард Никсон ре драматических примера того, как неправильное использова- ние времени может повлиять на исход истории. Во всех четы- рех примерах приводятся случаи с кандидатами, которые не спланировали свое время надлежащим образом, чтобы ока- заться на высоте положения в момент решающих собраний и дебатов с соперниками. В 1912 году сенатор от штата Висконсин, член Прогрес- сивной партии Роберт Лафоллетт был одним из главных пре- тендентов на пост президента. По плану предвыборной кам- пании он должен был выступать на большом собрании пред- ставителей прессы в Филадельфии вместе с вероятным кан- дидатом от Демократической партии Вудро Вильсоном. Ла- фоллетт был блестящим оратором, но заработал репутацию человека, который выступает слишком часто и слишком дол- го. На этот раз после тягучего дня избирательной кампании он совсем выбился из сил, да еще сильно волновался, потому что его дочери делали серьезную операцию. Вильсон выступил кратко, но блестяще. После него на трибуну поднялся Лафоллетт и говорил, перескакивая с темы на тему, более двух с половиной часов. Тогда некоторые из присутствовавших начали покидать собрание, его это злило, он стал повторяться и говорить совсем бессвязно. Когда нако- нец он сел на место, как кандидат в 1912 году он кончился и, несмотря на свои большие способности, никогда снова не стал серьезным претендентом на пост президента. Уэнделл Уилки был одним из наиболее обаятельных кан- дидатов, когда-либо выдвинутых какой-либо партией. Он ве- ликолепно вел избирательную кампанию, был остроумный и упорный человек. Когда во время выборов в 1940 году его соперником оказался Франклин Делано Рузвельт, Уилки, по мнению многих, имел верное преимущество — существовала традиция не переизбирать президента на третий срок. Его единственным роковым слабым местом было то, что он не мог сказать „нет" и не позволял другим говорить за него „нет", когда дело касалось распределения его времени. Целые дни напролет Уилки приводил в восторг многоты- сячные толпы в ходе разъездной агитационной предвыборной кампании. На каждом митинге он очаровывал сотни избирате- лей, которые подходили к нему, чтобы пожать руку. К концу дня он изнемогал. А к концу предвыборной кампании и вовсе потерял голос. Когда в последние дни кампании он выступал перед многомиллионной аудиторией по радио, то смог про- хрипеть только несколько слов. цб
На арене Рузвельт был президентом и страдал физическим недо- статком, поэтому он ограничивал свои публичные появления и вызывал всеобщий восторг, лишь когда выступал по радио. Уилки проиграл бы ему, вероятно, в любом случае. Но, если бы он спланировал свое время так, чтобы хорошенько отдох- нуть к моменту выступления перед миллионами, а не ты- сячами или сотнями избирателей, возможно, все пошло бы по-другому. Во время выборов в 1960 году я допустил подобную ошибку. Я повредил колено и две недели находился в боль- нице во время предвыборной кампании. Поэтому я решил на- верстать упущенное время. В день решающих первых дебатов с Джоном Кеннеди я поехал выступать на съезд профсоюза плотников. Встреча прошла в целом хорошо, но аудитория была трудной. Такие встречи всегда отнимают много сил. Во время дебатов тем вечером я, очевидно, выступил в самом деле неплохо, поскольку опросы радиослушателей показали мое преимущество. Однако в пять-шесть раз больше избира- телей следили за дебатами по телевидению, и опрошенные телезрители отдали предпочтение Кеннеди. Я не чувствовал себя усталым, но выглядел таким и по глупости не восполь- зовался гримом, чтобы скрыть мешки под глазами и следы недосыпания. Кеннеди, вероятно, победил бы на выборах в любом случае. Но мое неумение правильно использовать вре- мя, возможно, прибавило ему шансов. В 1988 году Майкл Дукакис проиграл выборы во время вторичных вечерних дебатов. Одна из основных причин за- ключалась в том, что ему нездоровилось, а он имел слишком напряженный график в то утро. Контраст с Джорджем Бу- шем, который пришел на дебаты энергичным и отдохнувшим, был убийственным. Дукакис „перегорел", и это было видно всем. Буш, вероятно, все равно победил бы на выборах, даже если Дукакис был бы в своей лучшей форме. Но его неуме- ние правильно распределить свое время, возможно, усилило контраст не в его пользу. Плюсы и минусы, которые дает телевидение, влияют на то, как кандидаты на пост президента используют свое время в ходе избирательной кампании. Сегодня они могут сильнее воздействовать на аудиторию, освещая какое-то одно собы- тие во время вечерней программы новостей, чем на десят- ках многолюдных митингов. Теоретически любой кандидат на пост президента должен серьезно подумать о том, чтобы 137
Ричард Никсон иметь только одно мероприятие в день, которое должно быть спланировано так, чтобы сочетать воздействие в масштабах всей страны с местным воздействием в штатах, имеющих ре- шающее значение для стратегии кандидата. Он также имеет все основания ограничить встречи с представителями прессы, как это делали Дукакис и Буш в 1988 году, поскольку хлест- кие выдержки из ответов на вопросы журналистов будут не- редко заменять его основные выступления. Стратегия проведения одного мероприятия в день и огра- ничения встреч с журналистами все же сомнительна в каче- стве способа распределения времени в ходе избирательной кампании, а кандидат, принявший ее на вооружение, был бы наверняка осужден как циник и оппортунист. Кроме того, его помощники всегда могут выдумать способы, как запол- нить пробелы в графике. „Зачем сидеть на месте, читать и размышлять, когда можно слетать в Сидар-Рапидс и бы- стренько провести там митинг? — предложили бы они. — Это не повредит, и будет лучше, если мы будем выглядеть все время занятыми". А что касается прессы, то лишь немно- гие кандидаты и функционеры избирательной кампании смо- гут достаточно долго устоять перед кислыми жалобами жур- налистов, сетующих, что с ними не встречаются. Но факт остается фактом: телевидение предоставило кан- дидатам новые возможности общения с массами избирателей, затрачивая при этом гораздо меньше физических усилий, чем раньше. Организаторы избирательных кампаний все еще ве- дут предвыборную разъездную агитационную работу в сель- ской местности главным образом потому, что кампании пре- дусматривают такой вид агитации. Если человек не бодр- ствует по девятнадцать часов в сутки, считается, что он не выполняет свою работу. Однако телевидение сделало такой метод ведения избирательной кампании анахронизмом. В известном смысле еще более цинично постоянно встре- чаться с избирателями, расходуя силы на иллюзию проведе- ния политики в старомодном стиле. Вместо этого более бла- горазумно обратиться к методам еще более раннего периода. Сто лет назад не считалось зазорным забираться на импрови- зированную трибуну и просить отдать за себя голоса. Мно- гие агитировали прямо с парадного крыльца своего дома. Се- годня они могли бы вести избирательную кампанию из своих домашних телестудий. Лично я с сожалением встретил бы отмирание традицион- на
На. арене ных политических кампаний. Надеюсь, что кандидаты бу- дут продолжать нокаутировать друг друга и выскажутся на ПО процентов за ведение агитационной предвыборной кампа- нии, потому что именно это мероприятие делает политиче- скую жизнь интересной и помогает разглядеть, что представ- ляют из себя кандидаты. И все же, цепляясь за старомодные методы и подходы, мы упускаем большие потенциальные пре- имущества, которые дает нам технологическая революция. Часто можно услышать, что в современном мире люди находятся в постоянном движении и никогда не приостанав- ливаются, чтобы поразмышлять над тем, что они вытворяют со своей жизнью. Телевидение этому способствовало, уничто- жив искусство ведения беседы и заменив моменты самоанали- за и социального взаимодействия психическими расстройства- ми от длительного смотрения видеопередач. Однако если в политике использовался бы весь потенциал телевидения, то оно могло бы и в самом деле насытить политическую жизнь и сделать ее более яркой и разумной. Кандидаты затрачивали бы меньше времени на разъезды и уделяли больше времени для размышлений. Они могли бы тогда поменьше выступать на митингах с бессмысленными пятнадцатиминутными реча- ми, а побольше участвовать в телевизионных дебатах. Сокра- тилась бы бесцельная деятельность, уменьшилось бы число мимолетных малозначимых „новостей", и не было бы времени на пустую болтовню. И наоборот, у избирателей появилось бы больше возможностей распознать, на что в самом деле способен кандидат, если его изберут президентом Соединен- ных Штатов. Если кандидаты в президенты предпочтут такие действия, они смогут более эффективно использовать свое время. Но у президента выбора нет. Его время — самое ценное в мире, и, если его не распределить должным образом, может постра- дать вся страна и даже весь мир. Для президента важно все. Он должен тщательно распре- делять свое время для ответов на письма и записки, телефон- ные переговоры, отдачу распоряжений, председательства на заседаниях кабинета, Совета национальной безопасности, дру- гих органов и для отдыха. Еще более важно предусматривать в своем графике время на соответствующую подготовку к пу- бличным выступлениям. Наконец, архиважно иметь в запа- се время на обдумывание основных направлений политики и принятие решений. В политике, как и в спорте, самая боль- 139
Ричард Никсон шая ошибка, которую вполне возможно сделать, это измотать себя и в результате выйти из игры. Однажды я спросил Эйзенхауэра, что было труднее все- го научиться делать, когда он стал президентом. Он ответил: „Подписывать небрежно написанные письма". Эйзенхауэр был прекрасным писателем, особенно ему нравилось самому дик- товать письма к своим друзьям. Однако, став президентом, он обнаружил, что число его друзей увеличилось в тысячу раз, и он просто не мог отвечать каждому. Он не обвинял сотруд- ников секретариата в том, что они готовили для него плохие тексты. Письма были и впрямь негожими, и он был вынужден переписывать их каждый раз по-своему. Принцип плохого письма может применяться гораздо шире. Нередко утверждается, что хороший руководитель тот, кто поручает другим такую работу, которую они могут сде- лать лучше, чем он сам. Эйзенхауэр учил, что хороший руко- водитель, особенно президент, должен уметь давать поруче- ния другим, даже если считает, что они не могут выполнить их с таким же успехом, как он сам. Распределяя время на телефонные переговоры и распоря- жения, руководитель должен научиться тратить на это как можно меньше времени и по возможности требовать того же от тех, с кем разговаривает. Сенатор Эд Маски, поклонник Калвина Кулиджа, рассказывал весьма показательный эпизод об этом недооцененном президенте. Как-то вскоре после из- брания Кулиджа вице-президентом его преемник на посту гу- бернатора штата Массачусетс спросил: „Как вам удавалось принимать за день столько посетителей и уходить с работы в пять часов? Мне приходится оставаться до девяти часов. В чем разница?" Кулидж мгновение подумал и ответил: „Вы возражаете". Президенту всегда нужно казаться отзывчивым тому, с кем он встречается или разговаривает по телефону. Однако всякий раз, когда беседа затягивается, президенту следует помнить, что он, возможно, тратит время, необходи- мое для гораздо более важного дела. Самой непродуктивной тратой времени могут стать засе- дания кабинета, Совета национальной безопасности, совеща- ния с руководителями законодательных органов и другими лицами, во время которых президент должен председатель- ствовать, если он сам и созванные на совещание лица не- достаточно хорошо подготовлены, а повестка дня четко не определена и включает в себя слишком много вопросов. 140
Именно поэтому обычно я предлагал участникам таких меро- приятий представлять свои соображения в письменном виде до начала заседания. Это позволяло мне лучше подготовиться и гарантировало, что и другие будут также готовы. Пре- зидент никогда не должен рассматривать скоропалительные идеи. Пищу для размышлений „разжевывать" необязательно, но она должна быть, по крайней мере, готовой к усвоению. Иногда президенту кажется, что он может пренебречь всеми заседаниями и принимать решения, зачитав документ, а не выслушав по нему доклады, что в конце концов отнимает меньше времени. Однако так поступать он не может. Во-пер- вых, многие руководители лучше воспринимают информацию, если она преподносится им устно. Во-вторых, говоря откро- венно, думающим чиновникам проще показать и рассказать, что от них требуется. Вот почему предложение, чтобы вице- президент заменял бы президента в качестве председатель- ствующего на текущих заседаниях кабинета, не будет одо- брено, за исключением чрезвычайных обстоятельств, когда, например, президент физически не может вести заседание. Члены кабинета министров считают себя важными персона- ми, и, если президент не председательствует на заседании, они склонны отрядить на него своих заместителей. Другой аргумент в пользу проведения заседаний заключа- ется в том, что обмен мнениями во время свободных дискус- сий иногда полезен. Бывает, что только при столкновении двух хороших идей рождается лучшая. Кроме того, необходи- мо, чтобы каждый сотрудник аппарата президента и каждый член кабинета отдавали себе отчет, что они входят в одну команду. Бесполезно требовать от защитника хорошей игры, если другие игроки из его команды при схватке за мяч не знают, какой край блокировать. Исключительно важную роль в подготовке заседаний иг- рает руководитель аппарата президента, который следит за тем, чтобы на них не тратилось попусту время. Он должен настаивать на четкой повестке дня и не позволять затягивать выступления, чтобы обеспечить президенту максимум време- ни. Никому непозволительно тратить час на разъяснение во- проса, который может быть рассмотрен всего за какие-то пять минут, даже если докладчик не подготовился заранее. Президенты по-разному заставляют себя готовиться к за- седаниям. Одни просто читают, изучают и размышляют. Дру- гие предпочитают обсуждать вопросы с сотрудниками своего
Ричард Никсон аппарата. Хотя мне и по душе заседания, на которых сталки- ваются разные точки зрения, я очень редко находил их про- дуктивными и почти никогда не считал лучшим использо- ванием времени. В итоге такие дискуссионные заседания пре- вращаются в пустопорожние разговоры. Даже у напряженно работающего президента всего около 360 рабочих часов в ме- сяц. С учетом тех проблем и кризисов, с которыми он стал- кивается в стране и за рубежом, потеря даже одного часа из этого времени представляет собой слишком расточительное пожертвование самых скудных в мире запасов. Трезвость Впервые я увидел Уинстона Черчилля в 1954 году, во вре- мя его визита в Вашингтон, когда мне поручили встретить его в аэропорту. Ему минуло в ту пору семьдесят девять лет, и он вновь был премьер-министром, несмотря на сокрушитель- ное поражение в 1945 году. Я слышал, что возраст и послед- ствия перенесенного апоплексического удара серьезно сказа- лись на нем, и он уже не тот, каким был во время войны. Возможно, так это и было, но он все еще оставался настоя- щим мужчиной. Он ослабел физически и, как поговаривали, стал не так напорист, каким был когда-то. Однако самые стремительные мысли почти любого человека не поспевали за наполовину замедлившимся мыслительным процессом Чер- чилля. На протяжении пяти дней у всех, кто с ним встречал- ся, он вызывал восхищенное внимание своим ни с чем несрав- нимым остроумием. Последний раз я видел его в ноябре 1958 года. Восьмиде- сятитрехлетний Черчилль, оставивший пост премьера, пере- несший еще один апоплексический удар, сидел, ссутулив- шись, в шезлонге, на его ноги был наброшен шерстяной плед. Он встретил меня слабой улыбкой и вялым рукопожатием. Он напоминал живой труп. Затем Черчилль велел принести коньяк. Я медленно потя- гивал коньяк из рюмки, а он осушил свою одним глотком. И сразу же как будто зажегся сухой хворост. Беседа оживи- лась. Казалось, что его юмор согревал обстановку. Поскольку 142
На арене я побывал в Гане за год до провозглашения ее независимости от Великобритании, то, естественно, поинтересовался, что он думает о сообщениях в утренних газетах по поводу того, что ведутся переговоры, в результате которых Гана может погло- тить Гвинею. Он проворчал: „Я полагаю, что у Ганы и без Гвинеи есть достаточного того, что надо переваривать". Поч- ти целый час он оставался столь же оживленным, как и четы- ре года назад в Вашингтоне. Докторов и моралистов, возможно, шокирует моя мысль, но алкоголь был именно тем средством, в котором нуждался Черчилль. Он стимулировал обмен веществ организма, ослаб- ленного возрастом и болезнью, и дал ему возможность полу- чить удовольствие от нашей беседы, а мне оставил незабыва- емые впечатления о величайшем лидере нашего времени, о его легендарной кипучей энергии и проницательности. Разве стал бы я побуждать кого-то другого выпить, чтобы прийти в состояние, необходимое для серьезного разговора? Да ни- когда! Но ни за что на свете я не отказал бы в рюмке конья- ка Черчиллю. Репутация Черчилля как пьяницы успешно соперничала с его талантом политика и писателя. Некоторые полагают, что во многом это была всего лишь поза. Ведь говорили же, в конце концов, что, хотя его постоянно видели с сигарой в зубах, он редко выкуривал до конца хотя бы одну. Но даже если предположить, что алкоголь был для него все равно что материнское молоко для младенца, то для других это, вне всякого сомнения — яд. Каждый из нас должен знать пре- дел своих возможностей. Даже Черчилль знал, что он у него есть. Доказательством является сомнительная, по-видимому, история, которую рассказал мне во время пребывания в Буда- пеште в 1982 году мой переводчик Дьердь Банлаки, нынеш- ний генеральный консул Венгрии в Нью-Йорке. Как-то во время одной из конференций периода второй мировой войны Сталин пригласил на ужин Черчилля. Кроме них там присутствовал еще один человек — переводчик Ста- лина. Оба лидера принадлежали к типу людей „сов" и поэто- му пили и ели до трех часов ночи. Наконец Черчилль вер- нулся к себе в резиденцию. В одиннадцать часов утра он проснулся в холодном поту: „Боже мой, что я наговорил это- му типу сегодня ночью?" Он вызвал секретаря и, расхажи- вая по комнате, продиктовал письмо на трех страницах через один интервал. Оно начиналось словами: „Уважаемый маршал цз
Ричард Никсон Сталин! Я получил большое удовольствие от нашего вчераш- него ужина. Полагаю, то же самое можно сказать и о тех вопросах, которые мы обсуждали и по которым достигли до- говоренностей". Он отправил послание Сталину с курьером. Через час прибыл ответ Сталина. Тот писал: „Уважаемый господин пре- мьер-министр! Не беспокойтесь о том, что Вы говорили вчера вечером. Я тоже был пьян". В конце приписка: „Переводчик расстрелян". Каждый согласится, что Черчилль был необычным челове- ком. Создав его, Господь Бог, должно быть, разбил форму, в которой его отливал. Исходя из собственного опыта, я бы посоветовал, чтобы люди, находясь в обществе, всегда помни- ли, что алкоголь может действовать на них в разных услови- ях по-разному. Выпивка на отдыхе или в семейном кругу и с друзьями, возможно, окажет незначительный эффект. Но, ког- да вы устали или находитесь в стрессовом состоянии, выпив- ка может иметь эффект разорвавшейся бомбы. Когда вы слы- шите, как кто-то говорит: „Мне требуется выпить", то как раз в данный момент этого ему делать и не следует. Большинство людей с годами становятся менее устойчи- выми к алкоголю. Чжоу Эньлаю было семьдесят три года, когда мы поднимали бокалы друг за друга и за других его гостей на первом официальном обеде в Пекине в 1972 году. Чтобы продемонстрировать крепость „маотая", 60-градусной китайской водки, он налил ее в блюдце и поднес спичку. Водка вспыхнула как церковная свечка. Представляете, что случится, если этот напиток попадет в желудок. Чжоу сказал мне, что когда участвовал в Великом походе, то мог выпивать ежедневно до двадцати пяти чашек, а это почти литр. Он добавил, что теперь ограничивается только двумя чашечками в день. За обедом никто из нас не допил и чашки. Подобной же практики я придерживался во время многочисленных то- стов с „маотаем" на банкетах, которые я устраивал или на которые меня приглашали, во время моих пяти визитов в Китай начиная с 1972 года. Многие китайцы гордятся своей способностью выпивать большое количество „маотая" и все- гда готовы потягаться с любым гостем, который отважится соперничать с ними. Но они также относятся с уважением к человеку, который решил, что свою норму выпил. Хотя во время каждого завтрака или обеда в Китае пода- вались крепкое пиво и китайское вино, далеко не все прикла- 144
На арене дываются к рюмке. Когда во время моего визита в 1985 году Дэн Сяопин пригласил меня на завтрак в Большой зал Народ- ного собрания, то сотрудники его аппарата в качестве хозяев принимали двух моих сопровождающих в соседней комнате. Майк Эндикотт, бывший телохранитель, который в настоящее время работает руководителем моей личной охраны, заметил, что, хотя официанты держали наготове для каждого до краев наполненные „маотаем" чашечки, два охранника Дэна и моло- дая женщина, его личный врач, пили только воду. Общеизвестно, что алкоголь помогает участникам дипло- матических переговоров расслабиться. Не знаю, так это или нет, но крайне важно при этом тщательно следить за тем, что делает противоположная сторона. Например, про Хруще- ва шла дурная слава, будто он слишком много пьет. Действи- тельно, на завтраке в Кремле в 1959 году, во время которого не велись какие-то серьезные переговоры, он позволил себе расслабиться и потребовал, чтобы мы все кинули хрусталь- ные бокалы в камин после того, как провозгласим здравицу в честь друг друга. Однако при встрече на его даче, где на завтраке, тянувшемся четыре с половиной часа, в напряжен- ной обстановке обсуждались вопросы куда более сложные, чем накануне во время знаменитой дискуссии на кухне амери- канской выставки в Москве, я заметил, что Хрущев едва при- трагивался к водке и вину, которые лились рекой, и последо- вал его примеру. Брежнев поступал в подобной ситуации иначе, но с тем же результатом. В 1972 году он пригласил меня с Киссинд- жером на деловой обед с Николаем Подгорным и Алексеем Косыгиным. Мы все собрались в маленькой комнате и пошли на обед. В течение трех часов они наседали на меня по во- просу Вьетнама. Никто не уступал ни пяди. Не было подано ни грамма алкоголя. А в одиннадцать вечера мы отправились на роскошный ужин с водкой, русскими винами и шампан- ским. Здесь не велось уже никаких серьезных разговоров. Очень сдержанным в вопросах питания и напитков был Эйзенхауэр. Перед обедом он всегда выпивал два стаканчика разбавленного виски, даже если ему предстояло произнести важную речь, но по нему этого никогда не было видно. Ког- да врачи заявили ему, что после сердечного приступа он мо- жет пить не более двух стаканчиков некрепких напитков, пара стаканчиков виски, возможно, доставляла ему больше 45
Ричард Никсон удовольствия. Я заметил, что многие его друзья были боль- шими любителями „мартини", а он никогда не просил этого вина. Я как-то спросил его об этом. „О, это действительно проблема. Мне слишком нравится „мартини". Именно поэтому я и не пью его", — был ответ. Герберт Гувер справлялся с данной проблемой иначе. Многие годы перед обедом он выпивал пару стаканчиков „мартини" (сухого или полусухого). Когда ему исполнилось восемьдесят лет, его доктор ограничил дозу только одним. Гувер с легкостью следовал предписаниям доктора — просто он стал брать стакан в два раза больше. Впервые я столкнулся с излишним потреблением алкого- ля, когда учился в университете. Северная Каролина была „непьющим" штатом. Немногие студенты могли позволить себе контрабандное спиртное, которое все же можно было достать. Исключение иногда составляли футбольные матчи, на которых некоторые напивались домашним пивом, называв- шимся „Каролина корн". Большинство из нас были слишком озабочены своей учебой и оценками, чтобы отвлекаться на это. Но дважды в год, после экзаменов, у нас на факуль- тете устраивались танцевальные вечеринки, причем неруши- мой традицией на них было наличие прохладительных на- питков. И мы вполне законно приспосабливались к ситуа- ции, собирая в общий котел деньги из своих скромных источников, и вручали все это одному из студентов, кото- рый имел автомобиль. Он ехал в ближайший городок в штате Виргиния, по иронии называвшийся Южный Бостон, где на вполне законных основаниях можно было приобрести креп- кие напитки. Эти вечеринки превращались в настоящие попойки. Боль- шинство из нас напивались убийственными смесями из сливо- вой настойки и грейпфрутового сока. На следующий день мы просыпались в жутком похмелье, торжественно обещая, что никогда больше в рот не возьмем ни капли, по крайней мере до следующего танцевального вечера. Однажды утром, после одной из таких вечеринок, Билл Пардью заявил, что чувству- ет себя так, словно „его таскали черт знает где и лупили по голове мешком с дерьмом". Между прочим, Билл был лучшим в нашем выпуске. Более приятное познание алкоголя состоялось у меня в 1936 году в Балтиморе. Мой одноклассник Дик Кейффер при- 146
На арене вел меня в пивную, славившуюся пятицентовым пивом и пи- рогами с крабами по десять центов. Стаканы там были ма- ленькими, но пиво, должно быть, отменное. С тех пор я мно- го раз ел пироги с крабами в Вашингтоне, Нью-Йорке и в роскошном ресторане Миллера в Балтиморе, где среди про- чих морских продуктов тоже подавались крабы. Я платил це- лых двенадцать долларов за порцию, но таких вкусных пиро- гов с крабами, какие мы покупали в то лето 1936 года за десять центов, мне не попадалось никогда, хотя должен при- знать, что, возможно, пятицентовое пиво возбудило наш аппе- тит и вызвало нужные химические процессы, чтобы мы смог- ли в полной мере оценить этот деликатес. Самым великим оратором из всех, каких я только слышал в палате представителей или сенате, был конгрессмен Дьюи Шорт из штата Миссури. В трезвом состоянии он был тишай- шим человеком. Он никогда не выступал с речью, не сделав сперва нескольких глотков. Он получил превосходное образо- вание в Оксфорде. Свободно цитируя Библию, Шекспира и классиков, он завораживал палату всякий раз, когда высту- пал, независимо от темы. Чрезмерное потребление алкоголя, вероятно, не укоротило его жизнь — он умер в возрасте восьмидесяти одного года — и дало ему редчайшую возмож- ность тронуть сердца самой практичной и циничной аудито- рии в стране — конгресса США. Уверен, он умер с улыбкой на устах. Самым лучшим рассказчиком, какого я только знаю, был его коллега и близкий друг Фрэнк Феллоуз из штата Мэн. Без выпивки он был совершенно спокойным жителем штата. Но в конце дня он открывал крышку бара в своем офисе и развлекал всех, кто имел честь находиться там, своими рас- сказами. Приводя примеры с Шортом и Феллоузом, хочется задать вопрос: а были ли бы они такими красноречивыми без стимулирующего воздействия алкоголя? Конечно, алкоголь не делал Шорта красноречивым и не поднимал настроение у Феллоуза, но он раскрепощал их. В силу некоторых причин ни один из них не чувствовал себя в ударе, по крайней мере, как артист, если не был „под пара- ми". Это помогало им. Однако никак нельзя узнать, не стано- вились ли они от этого неспособными к чему-либо в других, не наблюдавшихся прежде обстоятельствах, или не могло ли какое-нибудь другое средство — может быть, простое повы- шение уверенности в себе естественным способом — произве- 47
Ричард Никсон сти такой же эффект без неизбежных побочных воздействий алкоголя. Многие пьют, чтобы притупить чувства. Это другая проблема. Люди, о которых я говорю, пьют, чтобы усилить чувства — стать остроумнее, забавнее и красноречивее. Про- исходит лишь то, что способности и качества, которые при- сутствовали всегда, всплывают на поверхность по мере осла- бления сдерживающих факторов. Слишком просто быть моралистом и утверждать, что та- ким людям следует находить какие-то другие пути для до- стижения той же цели. Действительно, многие и в самом деле становятся алкоголиками, а пьянство в конечном счете не усиливает их способности, а подавляет. Но не у всех. Фо- кус в том, чтобы самому использовать алкоголь, а алкоголю не позволять использовать вас. Редкое марочное вино к обеду может вызвать аппетит, а также стать интересной темой для беседы. Алкоголь, если его разумно использовать для успоко- ения нервов, чтобы в вас пробудился оратор или рассказчик, или просто ради наслаждения, может вносить оживление в жизнь. Но если употреблять его неразумно, он неизбежно разрушит жизнь. Что касается меня, то я всегда следую практике никогда не есть и не пить перед выступлением, пресс-конференцией или каким-либо серьезным обсуждением важных вопросов. Выступать без всяких записок, как это делаю я, можно в со- стоянии крайнего сосредоточения. Я не уверен, что говорю лучше благодаря тому, что не ем и не пью перед выступлени- ем. Но знаю точно, что если бы наелся и выпил, то говорил бы хуже. Государственный деятель всегда как будто на параде. Он должен знать, что даже его друзья отвернутся от него, если он будет чрезмерно пить. Я знал сенатора Джона Тауэра тридцать лет. Никогда не видел его пьяным. Однако, когда даже несколько его друзей сказали, что видели его пьяным, это обстоятельство оказалось роковым при рассмотрении его кандидатуры на пост министра обороны. Особенно несправед- ливо то, что для многих выступавших против него, в том числе и таких, которые сами были горькими пьяницами, ут- верждения о пьянстве Тауэра стали предлогом, а не действи- тельной причиной выступлений против него. Одним не нра- вилась его манера держаться, другим — его „ястребиные" внешнеполитические взгляды. Однако гораздо легче сказать, что вы выступаете против человека по причине его недостой- 148
На арене ного поведения, чем из-за того, что не согласны с его поли- тикой, которую могут поддерживать миллионы американцев. Никто не жалует пьяниц, даже тех, про которых только гу- ляет молва, что они якобы выпивохи. Однако никто не любит и лицемеров. Если бы противни- ки Тауэра применили такие же строгие критерии к самим себе и позволили голосовать при его выдвижении лишь трез- венникам, непорочным конгрессменам, то вполне могли бы возникнуть трудности с кворумом. Возможно, общественность осознала это. Дело Тауэра было первым в ряду кризисов, ко- торые потрясли конгресс в 1989 году и привели к новому падению его авторитета у народа. К сожалению, эти кризисы показали также, что подрыв политической репутации еще срабатывает. Самое безопасное для государственного деятеля, особенно сейчас, — быть трез- венником. Если он считает, что случайные выпивки в компа- нии расслабляют или стимулируют его, то ему следует помнить, что граница между забавным и глупым очень при- зрачная. Если вы не знаете, перешли ее или нет, то пришло время вступать в общество анонимного лечения от алкого- лизма. Трезвостью называется умеренное потребление спиртных напитков или полное воздержание от них. Многие предпочли бы расширить это определение, чтобы оно включало потре- бление наркотиков, намекая на то, что умеренное их потре- бление приемлемо. Несмотря на страдания и смерть, которые принесли наркотики в наши дома, округи и школы, некото- рые все еще благосклонно относятся к такому дозволяющему подходу. Одни убеждают правительство устремиться вперед, разбомбить колумбийские плантации наркотиков и прочи- стить в гетто дома, где делают „крэк", в то время как те, кто потребляет кокаин и марихуану по выходным дням, спокой- но расслабляются, как им вздумается. Такой подход доказал свою порочность уже двадцать лет назад. Он усугубит траге- дию, снова позволив случайному потребителю наркотиков из элитарного слоя протягивать ноги. Правящему классу Америки будут долго припоминать ту роль, которую он сыграл, помогая проиграть две войны: войну во Вьетнаме и, по крайней мере пока, войну с наркоти- ками. Правящий класс состоит из высокообразованных и вли- ятельных людей в сфере искусства, в средствах массовой информации, в сообществе ученых, в государственной бюро- 49
Ричард Никсон кратии и даже в бизнесе. Они характеризуются интеллекту- альным высокомерием, одержимостью в стиле, моде и шиком, а также терпимым отношением к наркотикам. Когда шла война во Вьетнаме, они считали более удобным критиковать Соединенные Штаты за попытки спасти Южный Вьетнам, чем коммунистов за то, что они пытались захватить его. В войне с наркотиками они просто перешли на другую сторону. В течение ряда лет врагом были как раз они. Теперь опросы общественного мнения показывают, что большинство американцев опасаются наркотиков больше, чем войны, бедности, преступности или ухудшения окружающей среды. Выступать против наркотиков так же модно, как было модно употреблять их двадцать лет назад. Каждый молодой политик, который допускал затяжку „травкой" в 60-е годы, резко отзывается о наркотиках в 80-х годах. И все же на протяжении многих лет элитарный класс признавал и даже воспевал употребление наркотиков в целях „освежения". Не- которые по-прежнему утверждают, что случайный потреби- тель не является проблемой. Однако когда случайным потре- бителем становится могущественный кинорежиссер, владею- щая миллионами рок-звезда или влиятельный журналист, то он опаснее сотни бруклинских розничных торговцев наркоти- ками. Потребители наркотиков в правящем классе помогли создать атмосферу социальной, культурной и политической терпимости, которая позволила наркотической чуме пустить корни. Когда она начала распространяться в наших коллед- жах и школах, усилия по ее сдерживанию осуждались в ру- ководящих кругах как патерналистские попытки старшего по- коления подавить творческие побуждения своих детей. А те, кто открыто не осуждал употребление наркотиков, стыдливо отводили глаза. Когда я отклонил рекомендацию президентской комиссии, которая в 1972 году призывала декриминализировать мариху- ану, один либеральный обозреватель осмеял нашу жесткую линию. „Реальных причин для паники по поводу злоупотре- блений наркотиками и их влияния на преступность не суще- ствует, — писал он в „Нью-Йорк тайме". — Нет оснований полагать, будто крутые меры решат проблему, скорее наобо- рот". Под руководством доктора Джерома Джэффа мы стали проводить жесткую, скоординированную политику, от дипло- матического давления на Турцию, чтобы заставить ее прекра- тить экспорт героина, до программы начального лечения нар- 150
На арене команов из гетто. Но даже более энергичная борьба с нар- котиками тогда и в последующие годы могла сократить их потребление сейчас. Даже в наши дни, когда большинство престижных средств массовой информации активно включились в движе- ние против наркотиков, они не могли не быть снисходитель- ными в буйной ностальгической оргии во время празднова- ния в прошлом году двадцатой годовщины Вудстока. Елей- ные взгляды в прошлое приукрашивали факт, что знамена- тельное наследие Вудстока было лишь прославлением опас- ных запрещенных наркотиков. По крайней мере семеро участ- ников Вудстока, которые в конечном счете погибли от нар- котиков, удостоились некрологов в газетах. Тысячи зрителей, которые также стали жертвами злоупотребления наркотиков, не оказались столь же удачливыми. Чтобы уничтожить зловещее наследие Вудстока, мы долж- ны объявить всеобщую войну наркотикам. Всеобщая война означает войну по всем фронтам с многоликим врагом. Не- которые из врагов, например, наркобароны Южной Америки, представляют собой легкие и вполне достижимые цели. Но превращение войны против наркотиков в вопрос внешней по- литики является простым и удобным путем для того, чтобы возложить на других тяготы своих внутренних проблем. Мно- гие не хотят признавать, что врага можно увидеть в своем отражении в зеркале, — он может оказаться отцом в самом городе или в пригороде, который бросил своих маленьких детей, нуждающихся в его влиянии, чтобы они не пристра- стились к наркотикам; он может оказаться и маклером с Уолл-стрита, покупающим пару граммов кокаина на станции метро, или журналистом, который курит марихуану и потяги- вает кока-колу по субботним вечерам, а затем в понедельник идет в редакцию и пишет, что наркотики — это в действи- тельности проблема для несчастных чернокожих. Все это зве- нья единой стальной цепи жадности, бедности, пренебреже- ния и потворства, которая все сильнее и сильнее затягивается на нашей шее. Всему этому должен быть дан отпор и все это должно быть приостановлено, прежде чем цепь разорвется и наша страна освободится от химической, экономической и культурной привычки к преступной наркомании. Но ничего не получится, никакой инициативе против наркотиков не бу- дет сопутствовать успех, если наше общество не осознает, что всякая терпимость к любому употреблению каких бы то ни было запрещенных наркотиков порочна.
Ричард Никсон По этой причине призывы к легализации наркотиков абсо- лютно неверны. Полиция, родители и учителя в городах — воины на передовых позициях борьбы против наркотиков — знают, что если легализовать наркотики, их станет намного легче доставать. В результате резко возрастет число людей их употребляющих. Чтобы выиграть войну, не надо переда- вать боеприпасы противоборствующей стороне. Но войну не выиграть и дешевой ценой. Если бы Авраам Линкольн проявлял беспокойство по поводу бюджета страны в 1861 году, то Джорджу Бушу мог бы понадобиться паспорт для поездки в Атланту. Вместо этого Линкольн бросил на чашу весов все, что было нужно для победы в гражданской войне, хотя и довел дефицит до полумиллиарда долларов. Война против наркотиков — это наша вторая граждан- ская война. Если победа в ней требует увеличения налогов, то пусть так и будет. В этом свете администрация Буша должна серьезно рассмотреть предложение о новых налогах на сигареты и алкоголь для создания специальных фондов на искоренение наркотиков, судебное преследование, лечение и просветительскую деятельность. Не правы те осторожные со- ветчики, которые предупреждают президента о том, что в связи с введением такого налога политический накал слиш- ком усилится. Люди Америки ждут от него всех необходи- мых действий для победы в войне, чего бы это ни стоило, только при условии, что его меры будут достаточно смелы- ми, чтобы обрести шансы на успех. Эта война не может быть выиграна без сильного руководства сверху. Ответственность за борьбу против наркотиков сегодня разделяют 58 прави- тельственных организаций. Слишком часто они тратят время на межведомственные стычки между собой за сферы влияния, а не на борьбу с врагом. Царь наркомании, власть которого чуточку побольше символической власти британской короны, не заставит положить конец распрям в бюрократическом ап- парате и не станет помогать нам одерживать победу в граж- данской войне против наркотиков. Жесткая политика также может быть сострадательной. В 1988 году я побывал в реабилитационном центре для нарко- манов „Дейтоп-Виллидж" в городе Свон-Лейк, штат Нью- Йорк, и нашел там десятки молодых людей, попавших в нар- котическую ловушку. Под контролем монсеньора О’Брайена и его преданных коллег они сейчас находятся на пути к пло- дотворной, свободной от наркотиков жизни. В этом центре 152
На арене осуществляется повседневный двадцатичетырехчасовой над- зор, введены суровые наказания для заблуждающихся паци- ентов и регулярно проводятся контрольные тесты после их поездок домой. Но так как многие подобные программы су- ществуют только на частные пожертвования, то всего лишь небольшое число тех, кому нужно лечиться, могут попасть туда. Независимо от того, чем еще занимается президент Буш, он должен сделать проблему борьбы с наркоманией об- щенациональной задачей, чтобы гарантировать лечение каж- дому человеку, действительно желающему одолеть наркоти- ки. Любой американец, видевший выражающие надежду лица молодых людей в „Дейтоп-Виллидж", с радостью откроет свое сердце и свою чековую книжку, даже если это и вырвет всего лишь одного ребенка из небытия. Чтение Некоторые мои публичные выступления толкуются таким образом, что из них вытекает, будто я считаю телевидение сущим бедствием. На самом же деле, по моему суждению, оно может служить источником недорогого, захватывающего, а иногда даже и достойного развлечения. Любому, кому до- водилось бывать в больницах или домах для престарелых, из- вестно, как много оно значит для больных и стариков. Для пап и мам, бабушек и дедушек это — бесплатная нянька, которая может научить их детей цифрам и алфавиту к четы- рем годам. В политике оно спасло мою карьеру в 1952 году, препятствовало ей в 1960-м и помогло мне вновь вернуться в 1968 году. С другой стороны, в телевидении упор делается на фор- му, образ, а не на внутреннее содержание. Оно пагубно для устарелого искусства ведения беседы. Но самым пагубным влиянием телевидения стало резкое снижение интереса к чте- нию как для собственного удовольствия, так и для самообра- зования. Самое сильное влияние оно оказало на прессу. Неко- торые города, которые раньше могли издавать две или три газеты, теперь едва могут издавать одну. С чего бы посто- янным критикам прессы вдруг оплакивать смерть газет? А с того, что разнообразие журналистских взглядов в обществе ^53
Ричард Никсон позволяет сохранять прессу честной. В средствах массовой информации монополизм, как и в другом большом бизнесе, порождает высокомерие. Я должен признать, что на протяжении всей жизни имел пристрастие к чтению. Моя мать научила меня читать еще до того, как я пошел в школу. Мне повезло, что у меня были прекрасные учителя, которые научили меня любить книги. За исключением передач, когда играли мои любимые команды, я всегда предпочитал чтение телевидению. Чтение доставляет больше удовольствия, нежели телеви- дение, к тому же оно более эффективно, чем устная речь. Хотя хорошая беседа и оказывает стимулирющее воздей- ствие, но я лучше усваиваю, анализирую и воспринимаю идеи, глядя на написанный на бумаге текст. Особенно это чувствовалось во время моего пребывания в Белом доме. Че- ловек, принимающий решения, должен усваивать огромное количество информации, и чтение — самый быстрый и луч- ший способ для этого. Когда от советника требуют предста- вить соображения в письменном виде, это заставляет его про- думывать предложения более тщательно. Негодные идеи и поверхностное мышление практически всегда проявляются в строгих буквах напечатанного слова. Чтение также сводит на нет почти гипнотическое воздействие красноречия. Чарльз Перси Сноу отмечал, что Троцкий порой подпадал под оча- рование собственного красноречия. Ораторы, обладающие этим талантом, очень легко могут воздействовать на других людей. На краткое письменное изложение какого-либо вопроса также затрачивается меньше времени по сравнению с устным объяснением. Человек в состоянии воспринимать прочитанное в четыре-пять раз быстрее, чем при прослушивании. Особен- но важна дисциплина мышления, к которой чтение принужда- ет как читателя, так и писателя. Тот, кто утверждает, что он „размышляет вслух", четко думать не в состоянии. Большин- ство людей размышляют гораздо лучше, когда выражают свои мысли на бумаге. Столкнувшись с грудой политических и деловых бумаг, я разложил бы их в порядке от менее важных к более важным. Сначала я быстро просмотрел бы менее важные бумаги, что- бы затем можно было бы больше времени уделить более важ- ным: оценить их значение, рассмотреть каждый документ в отдельности, проанализировать его сильные и слабые сторо- 154
На арене ны. Я не владею скорочтением, поэтому не смог просматри- вать большое количество материалов, но в то же время это обстоятельство заставляло меня внимательно рассматривать все аспекты важного вопроса, прежде чем принимать по нему решение. Когда Линдон Джонсон пригласил меня после выборов в 1968 году в Белый дом, я заметил, что у него установлено три телевизора в Овальном кабинете, три — в небольшом личном кабинете, три — в ванной комнате и три — в его спальне. У него стоял также и телекс, непрерывно выдающий сообщения. Я отчетливо помню, как во время беседы он пе- риодически вставал и отрывал с аппарата ленту с последни- ми новостями, чтобы посмотреть, что и как сообщают об его появлении или выступлениях. Когда меня избрали президентом, я распорядился, что- бы все это оборудование вынесли — и не из-за недостатка интереса, а из-за нехватки времени. За годы работы в Белом доме я с трудом выкраивал время посмотреть хотя бы вечер- ние новости и никогда не проходил через тяжкое испыта- ние — смотреть программу „Воскресная беседа". Вместо этого я читал названия передач в программах. Таким образом вы экономите время и подавляете в себе желание поинтересо- ваться, как средства массовой информации преподносят вашу личность. Я всегда стремился узнать, что критики пишут или говорят. Но предпочитал читать их статьи, а не выслушивать их заявления у себя в апартаментах. Одним из лучших мероприятий, которые я ввел в Белом доме, было проведение ежедневного обзора новостей. Заня- той чиновник, имеющий привычку просматривать множество газет, может потратить огромное количество времени на чте- ние фактически одной и той же информации, но написанной разными журналистами. Ошибочно также ограничиваться чте- нием только вашингтонских или нью-йоркских газет, кото- рые отражают лишь их единство с мышлением федеральных ведомств, либо журналов с их смесью сенсационных, но неу- местных новостей культуры и все в большей степени поверх- ностного и однородного обзора политики и внутренних новостей. Президенту следует назначать компетентного со- трудника своего аппарата с той целью, чтобы тот обобщал статьи, комментарии и телевизионные сообщения по какому- либо вопросу с разных сторон как на основе сообщений со всех концов нашей страны, так и со всех стран мира. Некото- J55
Ричард Никсон рые из самых лучших статей на тему американской политиче- ской жизни появляются, к примеру, в лондонском „Экономи- сте". Наиболее важным я считал, чтобы обзоры новостей отражали все точки зрения — от „Нэшнл ревью" до „Нью рипаблик". Мне могло не нравиться, что писали мои критики, но я должен был знать, что читает народ. Более важным считался обзор новостей, передаваемых по сетям информационных агентств. Иногда один из самых со- образительных моих помощников заходил ко мне по поне- дельникам и, с трудом сдерживая эмоции, рассказывал о крайне положительной статье, которая, к примеру, была по- мещена на четвертой странице газеты „Вашингтон пост" в разделе „Воскресное мнение". Проблема заключалась в том, что лишь несколько тысяч человек прочтут эту статью. Го- раздо более важно, что в программах телевизионных ново- стей эта же информация будет доведена до 23 миллионов зрителей. Президент может полагать, как, например, я, что телевизионные новости в массе своей освещают пустяки, в них сквозит сенсационность и просматривается тенденциоз- ность, но вместе с тем они представляют собой основной ис- точник новостей для Америки. Чтобы знать, что люди дума- ют, президент обязан знать, что они смотрят. Динамизм передачи национальных новостей еще больше усложняется для понимания, если принять во внимание, в какой степени телевизионные журналисты пользуются ин- формацией от журналистов-газетчиков. Так, корреспондент журнала „Нью рипаблик" Фрэд Барнс, аккредитованный при Белом доме, имеет всего 95 тысяч подписчиков. Но так как он широко известен среди своих коллег за точность и каче- ство информации из своих секретных источников в Белом доме, то количество его сообщений может быть увеличено в триста раз телевизионными репортерами, если они отразят их в собственных репортажах. Хорошо подготовленный обзор новостей помогает президенту учитывать этот фактор. Я всегда сопротивлялся соблазну прочитать все статьи о себе, за исключением статей по тем вопросам, к которым имел прямое отношение. При этом неважно, какую направ- ленность — позитивную или негативную — они имели. Чте- ние лишь негативной статьи может отвлечь вас от дей- ствительно важных вопросов. Чтение же позитивной — все- гда вызывает чрезмерную самоуверенность. При чтении новостей, комментариев или политических до- 156
На арене кументов, подготовленных сотрудниками аппарата, нужно всегда принимать во внимание источник. Каждый автор, за- служивающий прочтения, имеет какую-то точку зрения. Пы- тается ли он искренне быть объективным или нет, его ма- териал непременно отражает его предубеждения. Именно поэтому полезно знать противоположные точки зрения, пред- ставляемые на рассмотрение наряду с точкой зрения боль- шинства, и таким образом вы можете принять решение са- мостоятельно, а не оставлять это на усмотрение чиновнику аппарата, независимо от того, насколько вы ему доверяете. Аналогичным образом, когда старший сотрудник аппарата предлагал на рассмотрение политический документ, я всегда допытывался, чтобы он назвал тех, кто работал над этим до- кументом. Нет ничего более значимого для поднятия мораль- ного духа мелких чиновников, чем получить записку или ус- лышать телефонный звонок от президента с благодарностью за проделанную работу. Президент должен тратить многие часы на деловое чте- ние. Но он не должен забывать при этом и о чтении ради собственного удовольствия. Теодор Рузвельт, самый читаю- щий среди всех американских президентов, заметил как-то, что никуда не поехал бы, „даже в джунгли Африки", не за- хватив с собой книги для чтения. Выезжая поохотиться, он непременно брал с собой одну-две книги и при случае всегда читал их. Я делал то же самое в джунглях Вашингтона. Когда я был в Австралии в 1965 году, премьер-министр этой страны Роберт Мензис говорил мне, что он каждый день уединяется на полчаса и на час в субботу или воскресенье, чтобы только почитать в свое удовольствие, и настоятельно советовал мне делать то же самое. Никогда в жизни не дава- ли мне лучшего совета. Президент не должен быть всегда столь загружен чтением деловых бумаг, чтобы у него не оставалось времени на чтение понравившихся книг. Можно утверждать, что чтение ради удовольствия — чи- сто развлекательное занятие и что высокопоставленные руко- водители не могут позволить себе напрасную трату времени на это занятие. Но никто не будет возражать против утверж- дения, что руководителям нужен некоторый отдых от тяжких забот и обязанностей и что чтение является одним из луч- ших способов такого отдыха. Кинофильмы и телевидение также могут служить этим целям, но это все пассивные фор- мы развлечений. Чтение же — активная. Оно включает в ра- боту мышление, тренирует и развивает его. 157
Ричард Никсон Особенно полезным может оказаться чтение в периоды кризисов. Именно в это время руководителю нужно обдумать перспективу. Если он намерен концентрировать свое внима- ние на стратегических целях, то должен отойти от каждо- дневных проблем. И в этом поможет ему чтение. Вполне воз- можно, что в книге ему не отыскать ответа на волнующие проблемы, но новые мысли освежат его ум и позволят взять- ся за эти проблемы с новыми силами. Целью солидного высшего образования является развитие ума, расширение кругозора и обучение человека перспектив- но мыслить. Программа чтения должна служить этим же за- дачам. Большинство людей прекращают чтение ради этих целей, как только заканчивают колледж. Они продолжают читать лишь то, что им необходимо по работе. Но в этом случае их дальнейшее образование приостанавливается. Их горизонты суживаются, и они теряют свою перспективу. Они кончают тем, что знают все кое о чем и ничего обо всем. Очень трудно ответить на вопрос: что посоветовать чело- веку для чтения. Так случилось, что я предпочитаю истори- ческие, мемуарные и философские жанры. Но я согласен с журналистом Мюрреем Кемптоном, заядлым читателем, кото- рый недавно говорил мне, что каждый должен прочитать ве- ликие произведения. Можно узнать больше о революционных силах, потрясавших Россию в XIX веке, из произведений Тол- стого и Достоевского, нежели из заумных исторических трак- татов по этому периоду. А некоторые из лучших современ- ных романов гораздо точнее отображают реальную жизнь, чем большинство специализированных узконаправленных дис- сертаций, написанных в академических „башнях из слоновой кости". Оливер Уэнделл Холмс и Луис Брандейс, два легендар- ных судьи Верховного суда, были близкими друзьями. В су- дейских кругах ходит одна любопытная история о лите- ратуре, которой они отдавали предпочтение. Холмс любил детективы. Брандейс считал, что его друг должен развивать свои умственные возможности чтением более серьезных книг. И однажды, когда Холмс уходил в отпуск, Брандейс дал ему с собой несколько таких книг. Через день Холмс вернул кни- ги Брандейсу и опять взялся за детективы. Они действитель- но помогали ему. В большей степени, чем другие судьи, он обладал способностью раскрывать тайны, окружающие слож- ные дела, выносимые на рассмотрение Верховного суда. 158
На арене Беседы Прежде чем отправиться в Москву в 1959 году, я попро- сил у нескольких людей совета, как держать себя с Хруще- вым. Особенно запомнились мне три таких разговора. В больнице я встретился с Джоном Фостером Даллесом, он умирал там от рака. Я сказал ему, что большинство уче- ных мужей писали в газетах и журналах, что главная моя задача — убедить Хрущева в том, что Соединенные Штаты выступают за мир. Даллес не согласился с этим. Он сказал: „Вам не нужно убеждать его, что мы за мир. Ему это извест- но. Вам нужно убедить его в том, что он не сможет выиграть войну". Премьер-министр Великобритании Гарольд Макмиллан не- задолго до этого встречался с Хрущевым в Москве. Он за- метил, что Хрущев весьма гордый человек, и прежде всего очень важно обращаться с ним как с равным. Он желает быть „принятым в клуб", сказал Макмиллан. Вероятно, самый важный совет я получил из неожиданно- го источника — от Уолтера Липмана, одного из самых спра- ведливых моих критиков в прессе. Он сказал, что самое важ- ное — это чтобы я был готов к встрече. В противном случае Хрущев подомнет меня с помощью обычной коммунистиче- ской риторики. Он убеждал меня в том, что я должен вести разговор конкретно, должен заранее наметить вопросы, кото- рые желал бы обсудить, и должен отвлечь внимание от тех вопросов, по которым желал бы вести беседу он. Его совет стал решающим фактором, оказавшим мне помощь при под- готовке контраргументов для беседы с Хрущевым, которая впоследствии была названа „кухонной дискуссией в Москве". Такой же совет я дал бы любому, кто должен встретиться с крупным руководителем, будь то с политиком или лидером в иной области. Эти три разговора иллюстрируют, какую роль может сыг- рать беседа не только в частной жизни, но и в исторических ситуациях. Как и политика, беседа — это искусство, а не наука. Однако она не столь бесформенна, как современное искусство. Существует правило, которое я предложил бы, чтобы не допустить низведения разговора до потакания соб- ственным желаниям и бесполезных упражнений в словотвор- честве. J59
Ричард Никсон Правило Липмана незаменимо. Без подготовки разговор будет перескакивать с предмета на предмет, беседа получится расплывчатой, и от нее мало что можно получить, кроме чув- ства, что вы встретились с важным лицом. Второе правило — беседа должна быть краткой. Когда кто-нибудь хвастает передо мной, что имел трехчасовую беседу с крупным должностным лицом, я знаю, что эта бесе- да была беспорядочной. В 60-е годы, когда я уже был не у дел, президент де Голль встречался со мной в каждый мой приезд в Париж. За исключением двухчасового завтрака, ко- торый он и мадам де Голль устроили для меня и моей жены в 1963 году в Елисейском дворце, продолжительность всех встреч устанавливалась в тридцать минут. Даже если разго- вор был в самом разгаре, де Голль вежливо, но твердо преры- вал его. Даже если он этого не делал, я поднимался со стула и удалялся. Поскольку мы оба знали, что в нашем распоряже- нии ограниченное время для беседы, мы не тратили времени на обычные любезности. Он касался вопросов по собственно- му выбору, а я — по собственному. Беседы с ним, как бы они ни были кратки, оказались самыми ценными в бытность мою государственным деятелем. Однако слишком краткие беседы могут ввести вас в край- ность. Бывший сенатор Эд Маски рассказывал историю, при- ключившуюся с одной видной вашингтонской деятельницей, которая во время официального обеда оказалась по соседству с Калвином Кулиджем. Она знала, что Кулидж был немно- гословен. Когда подавали суп, она решилась на откровен- ность: „Не поможите ли вы мне, г-н президент, выиграть пари? Моя приятельница поспорила, что мне не удастся выу- дить у вас больше двух слов за весь обед“. Кулидж ответил: „Вы проиграли", — и продолжал есть свой суп. Третье правило, позволяющее извлечь из разговора наи- большую пользу, состоит в том, что беседу по мере возмож- ности необходимо проводить с глазу на глаз. С каждым лишним человеком, которого вы берете с собой на встречу, понижается качество беседы. Еще одно хорошее правило — не делать письменных за- меток во время беседы. От этого пропадает непосредствен- ность разговора. Только когда обсуждаются детали на пере- говорах, руководителю можно делать заметки. Одной из причин, почему мои беседы с иностранными официальными лицами в период моего президентства были не столь полез- 16о
На арене ними, как беседы, когда я не был президентом, — это необ- ходимость присутствия лиц, ведущих точную запись беседы. Когда я не занимал официальной должности, всегда следовал общему правилу: никогда не брать с собой помощника или даже переводчика на встречу с иностранным руководителем. Таким способом я умудряюсь избегать жевать то же куша- ние, каким руководитель потчует американского посла. Другое правило — если вы хотите получить ответное приглашение, никогда не нарушайте конфиденциальности раз- говора. Если человек, с которым вы ведете беседу, считает, что она записывается, он станет говорить специально для за- писи. Если он будет считать, что говорит для истории, то действительно станет говорить для истории. От него вы хоти- те лишь откровенного разговора, но для него нужна уверен- ность, что вы не собираетесь злоупотреблять доверием, ко- торое он вам оказал. Этим же правилом можно руководство- ваться, когда президент или другое официальное лицо поже- лает получить честный совет от своих помощников или штатных сотрудников аппарата. Одним из моих лучших со- ветников был Артур Бернс, который был советником прези- дента до того, как его назначили председателем Федеральной резервной системы. Ранее, в период администрации Эйзенхау- эра, он занимал пост председателя Совета экономических со- ветников. В одной из наших первых бесед он сказал, что большинство людей говорят президенту то, что он желает услышать. Сам же он полагал, что как советник должен гово- рить то, что мне необходимо слышать. Такие советники столь же ценны, сколь и редки. Кто будет вести большую часть беседы — зависит от того, кто будет в ней участвовать. Одна из самых полезных и обстоятельных встреч состоялась у меня с генералом Макар- туром в Нью-Йорке. Макартур, беседуя, всегда вел разговор, а собеседник слушал. Каждый раз это было великолепное зрелище. Он расхаживал по своей роскошной квартире в „Уолдорф тауэре" и вдохновенно произносил речь о внешней политике, экономических проблемах и политической жизни с невероятным знанием дела и почти гипнотической убежден- ностью. Его мысли всегда были строго организованы, а рито- рика блестяща. Если бы стенографистка записала его речь, а потом расшифровала ее, то вовсе не потребовалось бы ника- кого редактирования. Единственный лидер, которого я знал и который сравним с Макартуром, — это Ли Куан Ю из Синга- 161
Ричард Никсон пура. Если бы эти двое встретились с глазу на глаз, я отдал бы все, чтобы присутствовать там хотя бы „мухой на стене". У Уинстона Черчилля, несомненно, самого обаятельного лидера нашего столетия, также наблюдалась аналогичная тен- денция доминировать в диалоге. Чарльз Сноу своеобразно разъясняет разницу между Черчиллем и Ллойд-Джорджем. Если речь зайдет о воздушных шарах, то Черчилль будет целый час держать вас в завороженном состоянии и расска- жет вам все о воздушных шарах. Ллойд-Джордж, с другой стороны, спросит вас, что вы знаете о воздушных шарах, и потом будет целый час слушать вас. Черчилль, однако, об- ладал глубоким пониманием искусства беседы. Давая яркую оценку Бальфура в книге „Великие современники", он писал: „Все, кто встречался с ним, уходя чувствовали, что он пока- зал себя с лучшей стороны". Лучший способ заставить кого- либо почувствовать, что он на высоте, — это спросить его мнение, а затем выслушать его. С другой стороны, если вы желаете внушить собеседнику, что проявили себя наилучшим образом, то должны обязательно сказать нечто стоящее. Но если вас пригласили в гости, вам следует позволить хозяину вести беседу. Впервые я встретился с Вуди Хайесом на вечере в честь победы футболистов штата Огайо над командой из Айовы в 1957 году, что принесло им общую победу в чемпи- онате „Большой десятки". Я хотел поговорить о футболе, а он предпочитал проблемы внешней политики. Мы разговари- вали о внешней политике. Один из самых интригующих вопросов, которые мне ког- да-либо задавали, — это кто был самым интересным собесед- ником из всех, с кем мне доводилось беседовать. На протяже- нии сорока лет мне приходилось встречаться с некоторыми самыми выдающимися мужчинами и женщинами нашего века, поэтому очень трудно выбрать кого-то одного. Несомненно, интереснейшей собеседницей была Элис Рузвельт Лонгуорт. Она обладала невероятной способностью вызывать на разго- вор своих гостей, однако и сама не забывала вести беседу. Она могла одинаково авторитетно говорить на исторические темы, на темы политической жизни, о внешней политике и социальных проблемах. Но прежде всего она прекрасно знала людей. На обедах в ее вашингтонском доме бывало много важных персон. Но она всегда оставалась звездой. Никому, как бы он ни был знаменит, не удавалось затмить ее. Она никогда не боялась высказывать свое мнение по спорным во- 162
На арене просам, не брезговала она и сплетнями. Однажды она мне призналась: „Мне нравится озорничать". Она не всегда бывала права, однако с ней никогда не было скучно. Если бы карди- нал Ришелье был знаком с Элис Лонгуорт, то никогда не сказал бы Людовику XIII: „Женщине интеллект не к лицу". Единственный человек, который мог сравниться с ней, — это Роберт Мензис из Австралии. Если бы он родился не в Ав- стралии, а в Англии, то, несомненно, стал бы великим пре- мьер-министром, вроде Уинстона Черчилля. Превосходным собеседником был и Эйзенхауэр. Впервые я понял это, когда встретил его в Париже в 1951 году. Я был в ту пору мелким неизвестным сенатором от Калифорнии и еще не включился в предвыборную борьбу 1952 года за пост вице-президента. Кандидатуру Эйзенхауэра в качестве прези- дента тогда тоже еще не выдвигали, но все полагали, что выдвинут. Хотя на протяжении всей своей жизни он всегда утверждал, что не является политическим деятелем, но никто не мог быть главнокомандующим союзными войсками в Евро- пе во время второй мировой войны, не будучи при этом не просто политическим деятелем, а крупным политиком. Во время нашей встречи он моментально создал для меня непри- нужденную обстановку. Он не садился за свой письменный стол, как это делал де Голль, а пригласил меня сесть на ди- ван рядом с ним. Он изучил мою биографию и тепло отзы- вался о моей работе по делу Хисса, заметив при этом, что особое впечатление на него произвело то, что я проводил расследование честно. Многие ожидали бы от одного из ве- ликих мировых военачальников, что он станет обращаться к военным проблемам, однако он, не сосредоточиваясь на во- просе обладания адекватной военной силой в Европе для от- ражения коммунистической угрозы, сделал основной акцент на необходимости экономического восстановления Европы. Ни разу во время часовой беседы Эйзенхауэр не упомянул о предстоящих выборах. Он знал, что лучший способ получить должность, это не показать, что ты ее добиваешься. В нашей беседе он превосходно сыграл свою роль. Среди буквально тысяч бесед, которые у меня были до и после моего президентства, неизгладимое впечатление оста- вили лишь немногие. Я до сих пор удивляюсь совпадению взглядов, высказанных независимо друг от друга де Голлем, Аденауэром и выдающимся филиппинским министром ино- странных дел Карлосом Ромуло в период между 1963 и 16?
Ричард Никсон 1964 годами. Не советуясь друг с другом, все трое настоя- тельно рекомендовали мне прозондировать возможности для развития новых отношений между Соединенными Штатами и Китаем. Тремя годами позже я отразил их взгляды в статье в журнале „Форин афферс", ставшей первым шагом к примире- нию с Китайской Народной Республикой, что и осуществи- лось, когда я посетил Пекин в 1972 году. Другой лидер, который произвел на меня неизгладимое впечатление при встрече один на один, — это Манлио Бро- зио. Он был послом Италии в Москве и в Вашингтоне, а затем его прочили в генеральные секретари НАТО. В середи- не 60-х годов, когда большинство европейцев настаивали на ослаблении напряженности в отношениях с Советским Сою- зом, он высказывался за сдержанность. Он говорил: „Я знаю русских. Они величайшие в мире актеры. Они большие лже- цы. Они не считают, что обманывать — плохо. Они полага- ют, что их долг врать, если это служит их делу". Каждый британский политический деятель, с которым я встречался, был превосходным собеседником, полагаю, отча- сти потому, что мы говорим на одном языке. Кроме Черчилля и Макмиллана на меня оказывали благотворное воздействие беседы с Джонатаном Эйткеном, Джулианом Эмери, Тэдом Хитом, Алеком Хьюмом, Кристофером Сомсом, Маргарет Тэтчер и Гарольдом Вильсоном. Вне всякого сомнения, первоклассный собеседник и Горба- чев. Будучи наслышанным о его легендарном обаянии, я не удивился, когда он затронул все нужные струны, принимая меня в Кремле в 1986 году. Но еще большее впечатление произвело на меня то, что в течение полутора часов, даже не обращаясь к записям или к помощникам, он обсуждал совет- ско-американские отношения, в частности сложности контро- ля за вооружениями, проявляя при этом уникальное сочета- ние проницательности, эрудиции и решительности. Он тоже заранее основательно подготовился. Когда я упомянул речь Черчилля „Железный занавес", он прервал меня, сказав: ,Да, в Фултоне, штат Миссури. Это была речь, положившая начало „холодной войне", — ловко отбрасывая в сторону тот факт, что „холодную войну" развязал Сталин, бесцеремонно окку- пировав Восточную Европу. Любой, кто беседует с Горбаче- вым, должен всегда к этому подготовиться. Никто лучше его не выкручивается из трудных положений. Беседа может быть одним из самых мощных орудий в ди- 164
На арене пломатическом арсенале государственного деятеля в том слу- чае, если он придерживается следующих установок: — дай почувствовать другой стороне, что она действует правильно; — попытайся создать у собеседника впечатление, что ты поступаешь правильно; — веди беседу кратко; — веди ее конфиденциально. Что можно сказать о традиции приглашать другую сторо- ну на коктейль, чтобы сделать течение беседы более свобод- ным? Знаю, что это распространенная практика среди ди- пломатов, но не рекомендую ее. Если вы хотите получить удовольствие от беседы — это одно дело. Если же вы хотите узнать что-нибудь — это совсем другое дело. Я обнаружил, что самые продуктивные беседы имеют место чаще в деловое время, а не на общественных мероприятиях. Следует всегда помнить мудрый совет Самюэля Джонсона: „Алкоголь не де- лает беседу интересней. Он лишь приводит разум в такое состояние, что вам доставляет удовольствие любая беседа". Память О памяти ходит, пожалуй, больше мифов, чем о любой другой человеческой способности. Среди наиболее стойких следующий: те, у кого память плохая, никогда не смогут улучшить ее. У большинства крупных политиков феноменаль- ная память на имена. Если у вас хорошая память в одной области, она также будет хорошей в других областях. В ста- рости всегда прежде всего ослабляется память. Память — это тайна. Даже специалисты не понимают ее по-настоящему. Но на основе личного опыта я подверг бы сомнению некоторые общепринятые положения. У небольшо- го числа людей может быть фотографическая память, но для большинства хорошая память является скорее приобретен- ным, а не врожденным свойством. У моего хорошего друга Элмера Бобста оставалась отличная память, когда ему стук- нуло уже девяносто. Однажды на мой вопрос, как это полу- чилось, он ответил: „Я истязаю свою память. Я не помогаю 165
Ричард Никсон ей, а заставляю себя запоминать". Он никогда не делал запи- сей во время бесед, но на следующий день мог восстановить беседу почти дословно. Мало кто обладает такой феноме- нальной способностью, но каждому следует помнить, что, если вы не напрягаете свою память, вы утратите ее. Делать записи во время беседы иногда необходимо, чтобы закрепить правильный смысл слов. Но там, где это возможно, полезно заставлять себя запоминать услышанное независимо от сде- ланных записей. Видеть, как легендарный Джим Фарлей вел себя в зале во время большого приема или обеда, было всегда потрясаю- щим впечатлением. Он запоминал не только имена и лица, но обычно — и это было даже более впечатляющим — так- же биографические данные людей, членов их семей, где они живут и работают. Как он делал это? Ответ очень прост. Он работал над этим. Почему? Он любил людей. Они были его профессией. Хотя я не иду ни в какое сравнение с Фарлейем, считает- ся, что у меня довольно хорошая память на имена. Действи- тельно, когда я был в палате представителей и даже в сенате, то мог почти безошибочно вспомнить имена сотен председа- телей законодательных собраний округов, мэров городов, на- чальников полиции, добровольных общественников, газетных репортеров, издателей и известных деловых людей. Будучи президентом, я не действовал столь эффективно, но не пото- му, что постарел, а потому, что еще много чего нужно было запоминать. Но всегда, когда я готовился к встрече с людьми на приеме, обеде или другой церемонии, я старался по мень- шей мере запомнить фамилии гостей, их занятия, семейное положение и адреса. Я взял себе за правило, когда это позво- ляло время, знакомиться со списком гостей не менее получа- са перед каждым мероприятием. Мой секрет, если это можно назвать так, заключался в том, что после такого непродолжи- тельного ознакомления всегда, когда я слышал фамилию или название места, немедленно включался процесс моего мышле- ния и я мог соединить услышанное. Когда кто-либо прибли- жался ко мне на приемах, распорядитель вечера называл мне имя, а я говорил: „Рад снова видеть вас. Я гпомню нашу встре- чу на митинге в Сидар-Рапидсе в 1952 году". В своем боль- шинстве люди, как и следовало ожидать, были рады, удивле- ны и, без сомнения, задавались вопросом, как мне удается это помнить? Но я помнил не благодаря какому-то природному 166
На арене дарованию. Как и Фарлей, я работал над этим. Люди были моей профессией. Обычно мы запоминаем то, что хочется запомнить. Мой десятилетний внук Кристофер Кокс — страстный бейсболь- ный болельщик. У него невероятная память на статистиче- скую информацию. Он может рассказать все не только о ко- мандах „Метс“ и „Янки", но и об их соперниках. Он также отлично учится в школе. Но, по его мнению, значительно труднее запомнить дату образования Тройственного союза, нежели количество тройных проходов, которые сделал Дэйв Уинфилд в свой последний сезон в команде „Падрес". Так как я люблю музыку, то, еще будучи маленьким мальчиком, развил в себе отличную способность исполнять по памяти классические произведения на фортепьяно. Я часто изумлялся тем, как некоторые великие дирижеры могут дири- жировать оркестром в течение двух часов подряд, даже не взглянув на ноты на пюпитре. А когда тот же дирижер при- нимает награду на банкете, он вынужден читать каждое сло- во своего двухминутного ответного выступления. Даже акте- ры, которые могут запоминать большие отрывки текста, часто считают трудным выступить с речью без записей и набро- сков. Почему? Конечно же не из-за плохих умственных спо- собностей. Чтобы стать великим актером, нужно обладать отличным умом. Но играть в театре — профессия актера. Вы- ступать же с речами — нет. Когда запоминать не обязатель- но, вам трудно запомнить. В жизни же выступать, не прибегая к записям, вовсе не так трудно. Но коль скоро вы положились на конспект, пись- менный текст или заметки, то обнаружите, что возможности вашей памяти и способность говорить „без бумажки" резко сократились. Когда я впервые баллотировался в конгресс со- рок три года назад, я экспериментировал. Иногда я записывал речь целиком и читал ее. Иногда использовал подробные за- писи и даже вызубривал речь наизусть. Однако аудитория в большинстве случаев не хлопала в ладоши. Однажды вече- ром, на чрезвычайно важной встрече, я отбросил текст и стал говорить „без бумажки". Аудитория отреагировала на это с энтузиазмом. Это не значит, что вы должны говорить просто что придет на ум или что вы должны запоминать текст дос- ловно. Если это сделать, то выступать будете неестественно и рискуете потерять ход мыслей. Вместо этого тренируйтесь запоминать мысли. Продумайте речь, предпочтительно изло- 167
Ричард Никсон жите тезисы в письменной форме. Когда будете произносить речь, то, так как все мысли уже тщательно разложены в го- лове, слова будут вылетать сами по себе. Как и в любой другой деятельности, здесь необходима прежде всего практика. Лишь обретя опыт, можно быть уве- ренным, что, когда встанешь для произнесения речи, не забу- дешь, что должен сказать. Но выступление без записей невоз- можно, если не продумать тщательно мысли и не записать их своими словами. Запомнить то, что вы написали сами, гораздо проще, чем запомнить написанное для вас кем-то другим. 14 теперь, не занимая никакого поста, я по-прежнему го- ворю „без бумажки". Так как моя литературная работа отни- мает много времени, я делаю лишь два или три крупных выступления в год и поэтому пользуюсь большим преимуще- ством — у меня много времени на подготовку. Все-таки меня поражает, насколько удивляются люди тому, что политиче- ский деятель может стоять перед ними тридцать или сорок минут и говорить, не пользуясь записями. После они подхо- дят и поздравляют меня, как будто я только что объявил о новом лекарстве для лечения какой-нибудь тяжелой болезни. 14 с каждой моей речью, видимо, это все больше интригует слушателей. Возможно, из-за того, что мне семьдесят семь лет, они удивляются, как это я до сих пор способен передви- гаться самостоятельно. Но, возможно также, что в нашу эру едких подковырок и быстрых острот политики стали более ленивыми, но не из-за того, что не хотят складно говорить, а потому, что от их выступлений так мало ждут и так мало внимания уделяется средствами массовой информации каким- либо серьезным и глубокомысленным замечаниям, которые они изрекают. Сегодня президент может произнести речь по внешней политике, охватывающую широкий круг проблем, а в телеви- зионные вечерние новости может попасть лишь в том случае, если ошибется в датах или поковыряет в носу. Поэтому не следует удивляться, когда вы берете газету, чтобы прочесть об эволюции важного президентского обращения, вместо это- го зачастую видите краткий очерк составителя речей, да еще и с его фотографией. Зачем руководителю обдумывать во- прос, готовить речь, затем запоминать ее или ее тезисы, если никто не собирается обращать на нее внимания? Так что он передает эту задачу в руки своих энергичных молодых пишу- щих помощников, и вскоре возникает порочный круг. Если 168
На арене политические выступления не носят важного характера, руко- водитель тратит на их подготовку, естественно, меньше вре- мени. Но обдумывание речи помогает руководителю обдумы- вать свою политику, так что, когда речь пишут за него, то же самое происходит с политикой. В конечном счете страда- ет и народ, и сам руководитель, потому что у него нет моти- вов заставлять себя запустить в дело свое воображение и па- мять на всю катушку. Если вы не практикуете ведение записей во время беседы, то после нее как можно раньше и, конечно, до конца дня следует продиктовать или записать содержание беседы. На- чав, вам будет относительно несложно делать это. Так как я никогда не делал записей в ходе встреч с иностранными ру- ководителями, мне пришлось развивать эту способность. Я мог вспоминать беседы почти дословно, и опять-таки не по- тому, что родился с хорошей памятью, но потому, что обсто- ятельства вынуждали меня использовать способность, которая есть у всех, — дар запоминать то, что слышите и что гово- рите. В течение ряда лет, с 1947 по 1961 год, я работал в Ва- шингтоне в качестве члена палаты представителей, сенатора и вице-президента и всегда очень удивлялся, когда ведущие политические репортеры брали у меня интервью. Лучшие из них не пользовались магнитофонами и никогда не делали за- писей. Но, когда я читал их статьи или обозрения новостей на следующий день, обнаруживал, что за малым исключением они отражали почти абсолютно точно, что я им говорил. Это классические примеры работы хорошей памяти. В наше время магнитофоны — необходимая аппаратура для большинства репортеров. С их помощью проще всего брать интервью. Однако это также самый ленивый способ, но не лучший. Преимущество магнитофона заключается в том, что репортер способен воспроизвести интервью правильно, слово в слово, и может защитить себя от любых юридиче- ских последствий. Но, когда журналисты пишут статьи и комментарии, в своем стремлении зафиксировать каждый обо- собленный причастный оборот они иногда теряют более важ- ную, основную мысль. Кроме того, когда репортер исполь- зует магнитофон или делает записи, официальное лицо чув- ствует себя в беседе гораздо более скованно, нежели при свободном разговоре. 169
Ричард Никсон Статье, основанной на записи текста с магнитофонной ленты, не хватает синтеза знаний высококвалифицированного репортера и мышления официального лица по трудным, про- тиворечивым вопросам. Статья может быть точной, но она, как правило, скучная. Ухудшение добротных политических статей напоминает то, что произошло со спортивными статья- ми, которые были неизмеримо лучше в пору, когда не суще- ствовало телевидения. В те времена репортер должен был дать читателям возможность увидеть игру их глазами. Я до сих пор помню классические описания футбольных матчей, сделанные такими великими спортивными обозревателями, как Брейвен Дайер, Билл Генри и Пол Циммерман. Читать сегодняшние серые, перегруженные статистикой спортивные репортажи после просмотра хорошей игры по телевизору — то же самое, что есть подогретые остатки обеда. Когда меня просят назвать лучшего оратора, лучшего те- левизионного ведущего или лучшего собеседника, которого мне приходилось встречать, это всегда трудный вопрос. Что касается человека с лучшей памятью, то здесь нет конкурен- тов. Я впервые встретил Вернона Уолтерса в 1958 году. Я тогда выступил с тридцатиминутной речью на английском языке в уругвайском конгрессе. Так как я знал, что многие из присутствующих были двуязычные, то говорил в своем обыч- ном темпе, без пауз. Уолтерс, который не сделал ни одной записи пока я говорил, стал переводить всю мою речь на испанский язык. Один из уругвайцев, знавший оба языка и слышавший перевод, сказал мне, что Уолтерс перевел иде- ально. Уолтерс был известен в мире тем, что бегло говорил на семи языках. Он обладал также стратегическим мышлением высшего уровня, в отличие от другого нашего дипломата при ООН, о котором Пол Джонсон сказал, что он был единствен- ным живым человеком, „который мог совершенно непонятно и вполне бегло изъясняться на четырех различных языках". Я встречал других людей с большими способностями к языкам, но ни один не мог сравниться с Уолтерсом в возможностях памяти. Он заслуженно получил много похвал за свое уни- кальное мастерство. Наиболее значительная исходила от гене- рала де Голля. Де Голль не говорил по-английски, но пони- мал хорошо. Он доказал это во время официального визита в Вашингтон в 1960 году, когда снял с работы генерального 170
На арене консула, неумело переведшего тост, провозглашенный им на обеде, устроенном мною в его честь. Когда я беседовал с де Голлем один на один в Версале во время официального визи- та во Францию в 1969 году, он попросил, чтобы Уолтерс переводил для нас обоих. И снова Уолтерс не делал записей, вне зависимости от того, насколько длинны были наши заяв- ления. Я спросил Уолтерса, как он запоминал все это. Как и мой старый друг Элмер Бобст, он ответил довольно остроум- но: „Я истязал свою память". Его отказ пользоваться записями в сочетании с высоким интеллектом помогал ему выработать исключительную память. Общепризнано, что в старости память ухудшается, так как старые люди обычно повторяются и забывают имена и даты. Но последние исследования показывают, что так быть не должно. Многие молодые люди тоже утрачивают возмож- ности памяти в раннем возрасте просто из-за того, что не напрягают свои мозги. Когда пожилые люди больше не име- ют никаких интересов или других причин запоминать что- либо, возможности их памяти, естественно, снижаются. Но если они сохраняют интерес к окружающему миру, то могут быть такими же памятливыми, как и люди вдвое их моложе. В последний раз я говорил с Чжоу Эньлаем и Шарлем де Голлем, когда им было за семьдесят, а с Гербертом Гувером и Уинстоном Черчиллем, когда им было уже за восемьдесят, и с Аденауэром, когда ему исполнился девяносто один год. Все они физически были уже не те, что раньше. Но они все еще живо интересовались окружающим миром и предпочита- ли говорить о настоящем и будущем, а не о прошлом. Их память, возможно, была не такая цепкая, как в молодые годы, но они были гораздо сообразительнее большинства людей любого возраста, которых я встречал. Некоторое ослабление памяти в старости происходит из-за особых физиологических причин. Но становится все более ясно, что если мы даем по- блажки старикам, то и они допускают поблажки сами себе. Своими неясными разговорами о наступающей старости они списываются в человеческие отходы, когда еще имеют воз- можность радоваться жизни и вносить реальный вклад в свои общины. 171
Ричард Никсон Мышление В 1965 году я летел из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк. Со мной рядом сидел известный бродвейский режиссер Алан Джей Лернер, и мы проговорили с ним все время полета. Самым памятным остался его образный ответ на вопрос, чем он объясняет большой успех своих постановок. Он сказал, что мозг подобен мышцам: если его не тренировать, то он слабеет, если же использовать должным образом, то стано- вится крепким и сильным. Но, если мозг перенапрягать, он становится скованным. Тогда надо расслабиться, чтобы потом снова продуктивно работать. И я понял, почему человек с таким организованным и чувствительным умом мог только что поставить имевший шумный успех спектакль под названи- ем „В ясный день можно увидеть вечность". Мышление — наиболее важная способность человека, ко- торой он меньше всего пользуется. Человек старается во что бы то ни стало избежать умственной деятельности, потому что она требует очень больших усилий. Наш язык изобилует выражениями о мышлении: думать на ходу, продумывать что-то, говорить не думая, думать вслух, слишком занят, чтобы думать, что-то серьезно обдумы- вать. Мы говорим о мышлении, как о погоде, но очень немно- гие что-то делают в этой сфере, особенно в наши дни. Отчасти в этом повинно телевидение. С одной стороны, оно обогатило жизнь миллионов, особенно домоседов, чей мир ограничен телевизионными передачами. Но телевидение не развивает ум. Кардиолог скажет, что спуск с лестницы является пассивным упражнением, в то время как подъем на- верх дает сердцу необходимую нагрузку. Для мозга чтение и беседа подобны подъему по лестнице, потому что они зани- мают и тренируют его. А телевизор для мозга то же, что лифт для сердца. Но, критикуя телевидение за его пассивное воздействие на мозг, мы не говорим о том активном вреде, который оно наносит нашему обществу. Компьютерные программисты при- меняют выражение „макулатура туда, макулатура обратно", когда хотят сказать, что компьютер — это всего лишь маши- на для обработки информации, а не для ее создания. То же самое можно сказать и о телевидении. Молодые люди учи- лись на книгах Макгафи. Поколение, родившееся во время 172
послевоенного всплеска рождаемости, извлекало свои уроки из книги „Бобр и Гиллиган". Повзрослев, послевоенное поко- ление дало жизнь новому поколению — в частности, работ- никам телевидения, заполнившим экран пошлостью, сексом, насилием и плохими манерами, что раньше казалось невоз- можным. Низкопробное телевидение могло быть создано только людьми, воспитанными на его передачах. Макулатура туда, макулатура обратно. Я ощущаю себя одиноким даже в собственной семье, ког- да говорю, что и сами компьютеры тоже виноваты в том, что умственная деятельность людей снижается. Может быть, я слишком стар, чтобы понять, почему мои внуки и дня не могут прожить без компьютера. Когда я проходил в школе математику, мы пользовались логарифмической линейкой для расчетов, а в наши дни учащиеся производят их при помощи калькуляторов. Пользуясь логарифмической линейкой, мы уз- навали что-то о взаимодействии чисел, чему калькулятор на- учить не может. Если дело пойдет и дальше так, то мыш- ление будет требоваться только тем, кто создает и програм- мирует компьютеры. Я знаю стандартный ответ, что, мол, компьютеры делают за нас только черную работу, высвобож- дая мозг для творчества. Разумеется, секретарю гораздо удоб- нее и быстрее исправить два слова на странице на процес- соре, чем перепечатывать всю страницу на машинке. Нужно всегда помнить, что компьютер следует использовать только как помощника нашего мышления, но никак не вместо него. Мыслительная деятельность особенно важна для полити- ков, чьи заявления, продуманные или нет, могут иметь колос- сальные последствия как для них самих, так и для их наро- дов. Де Голль как-то заметил: „Люди, совершавшие великие дела, всегда отличались способностью размышлять. Все они, без исключения, обладали способностью уходить в себя". В политике нередко бывает, что думающий человек не может быть человеком дела, и наоборот. Идеалом в этом смысле был Вудро Вильсон, который мог творчески мыслить и ре- шительно действовать. Политики должны следовать совету Анри Бергсона: .Действуйте как думающие люди и думайте как люди дела". Поскольку мышление является индивидуальной способ- ностью человека, общих правил относительно того, как, где, когда и что должен думать человек, не существует. Черчилль явно был в расцвете своих умственных способностей, когда
Ричард Никсон диктовал свои знаменитые речи. Во время его приезда в Ва- шингтон в 1954 году я спросил его, думал ли он когда-ни- будь об использовании диктофона. Он ответил, что один из его американских друзей подарил ему одну такую „машин- ку", но он предпочитает диктовать хорошенькой секретарше. Тот же вопрос я чада л Брежневу, когда встречался с ним в Кремле в 1974 году, и получил такой же ответ, только с небольшой жизненной поправкой: „Когда ночью мне что-то приходит в голову, очень удобно иметь кого-то под рукой, чтобы это записать". Когда я был у Пола Гетти под Лондоном, его секретарь сказала мне, что у Пола есть привычка удаляться после обе- да к себе в библиотеку на час. Там он ничего не делает — не читает, не звонит, не пишет, а только размышляет. Затем он выдает один-два телефонных звонка, которые могут уве- личить его состояние на несколько миллионов. Я не знаю, насколько это верный путь разбогатеть, но попробовать его стоит. Одним людям для размышлений требуется уединение, другие, кажется, хорошо работают даже в хаосе. Я удивля- юсь, как репортеры могут думать, держа пальцы на машинке или клавиатуре компьютера в переполненном служебном ав- тобусе или в шумной репортерской комнате. Мне говорили, что профессия журналиста, который с телефонной трубкой у уха печатает конечный вариант горячих новостей из того сы- рого материала, который ему диктует по телефону репортер с места события, вымирает. Это — узкоспециализированные журналисты высокого профессионального уровня с невысо- кой зарплатой. Крупные лидеры, которых я знал, всегда использовали любую возможность, чтобы подумать перед тем, как ответить на вопрос. Хотя ни де Голль, ни Чжоу Эньлай не говорили по-английски на встречах со мной, мне известно, что они многое понимали. Но ни один из них ни разу не останавли- вал переводчика, когда тот переводил мои слова на француз- ский или китайский язык. И хотя они понимали или, по край- ней мере, имели четкое представление, о чем я говорил, они позволяли переводчику повторить мои слова на их родном языке и тем самым выиграть время для обдумывания моих слов. Одним думается лучше ночью, другим — рано утром, одни предпочитают большую комнату, другие — маленькую. 174
На арене Одни работают за машинкой или на клавиатуре компьютера, другие любят ручку или карандаш. Но самое главное — это не как, а когда. Люди, занимающие руководящие посты в бизнесе, политике или любой другой сфере, где ситуация ме- няется очень быстро, это выдающиеся могущественные люди. Более всего они преуспели бы, если бы размышляли творче- ски, но по иронии судьбы на это у них меньше всего вре- мени. Соглашаясь с фактом, что подходит одному — не годит- ся для другого, скажу, что лучше всего для меня. Я предпо- читаю небольшой кабинет, особенно если в нем ничто не от- влекает от работы. Если из окна открывается хороший вид, сажусь к нему спиной. Даже в годы, проведенные в Белом доме, я настаивал, что- бы мой аппарат выкраивал мне время на размышление. Для важных речей или для подготовки к пресс-конференции я требовал два-три дня. Даже после того как речь была уже готова, я оставлял час свободного времени перед выступлени- ем, чтобы собраться с мыслями и подготовиться к ее произне- сению. Особенно трудно было выкроить время в Белом доме в период предвыборных кампаний, когда каждое „окно" в моем расписании мои помощники старались заполнить встре- чей с партийным лидером штата или телевизионным интер- вью. Даже когда не надо было готовиться к речи или какому- нибудь другому мероприятию, я все равно старался уделить час-другой на размышления. Самые удачные мысли приходят, когда не концентрируешь все свое внимание на чем-то опре- деленном. Я люблю в свободное время читать. Читаю я мед- ленно. Этот процесс могу сравнить с приемом пищи: чтобы переварить, ее надо хорошенько прожевать. Возможно, мое чтение не способствует рождению мыслей в связи с тем, чем я занят в данный момент. В сущности, иногда даже полезно читать что-нибудь совершенно отвлеченное от своих насущ- ных проблем. Зато позднее, когда вы будете работать над чем-то конкретным, это чтение может стать генератором не- обходимых идей. Кроме того, чтение вообще незаменимо для перспективного мышления, поэтому при решении какой-то конкретной проблемы оно позволяет думать более широко и глубоко, а не узко и поверхностно. Большинство великих людей, с которыми я встречался — Черчилль, де Голль, де Гаспери, Мензис, Иосида, Мао Цзэдун, Чжоу Эньлай, — чи- -175
Ричард Никсон тали запоем. Каждый из них был дальновидным стратегом, и не потому что наследовали это качество, а потому что при- выкли много читать и размышлять. Политик использует различные пути для получения ин- формации. Среди них — книги, статьи, информационные бюллетени и беседы, выбор зависит от темы и вкуса. Некото- рые любят перекидываться мыслями за обедом со своими по- мощниками. Я обычно черпаю идеи из работ других авторов. И не потому что я не люблю компанию, а просто стараюсь не смешивать ее с работой. Кроме того, многие остроумные люди лучше выражают себя в письменной, чем в устной фор- ме. Более точно и менее многословно выражаются мысли, когда нужно подавать их в письменной форме. Что касается беседы, то, по моему мнению, для стимули- рования творческого мышления более полезны диалоги, неже- ли обсуждения сразу с группой людей. Но и диалог полезен только на начальной стадии процесса принятия решения. А когда приходит время для принятия решения, лучше всего следует уединиться и самому обдумать проблему. Я предпо- читаю собрать все имеющиеся соображения по данной теме, а затем привести весь материал в порядок. Если не привести свои мысли в порядок, вы не сумеете убедить других людей. Я выделяю, по крайней мере, четыре основных момента в каждой важной речи или в интервью. Одно критическое заме- чание может потребовать два-три часа напряженной работы ума. Если вы заходите в тупик, пытаясь навести порядок в сво- их мыслях, следует обдумать ситуацию. Можно также ис- пользовать это время для перерыва — чашки кофе, короткой прогулки, посмотреть в окно, почитать что-нибудь из стоя- щей книги. Но при этом надо быть осторожным. Такие пере- рывы должны быть использованы для активизации мыслитель- ной деятельности, а не как предлог для уклонения от нее. Очень важно, чтобы мозг не уставал или, как сказал Лер- нер, не перенапрягался. Однако, как ни странно, иногда луч- ше работается, когда очень устанешь. Я провел свою первую и единственную пресс-конференцию в Белом доме в качестве вице-президента после того, как у Эйзенхауэра случился ин- сульт. Это было трудное время, и я так измотался, что боял- ся не приду в нормальное состояние. Позже, в тот же день, мне позвонил Фрэнк Стэнтон, президент Си-би-эс, и сказал, что посылает мне запись пресс-конференции потому что, на 176
На арене его взгляд, это была самая лучшая пресс-конференция из всех проведенных мною. Когда я рассказал Стэнтону о своих опасениях, он отве- тил, что человек, выступающий по радио или на телевидении, находится в своей лучшей форме, когда чувствует себя физи- чески уставшим. Это происходит потому, что мы, осознавая свою усталость, стараемся максимально собраться, чтобы ком- пенсировать ее. Нечто подобное происходит с подающим мяч в бейсболе. Если он полон свежих сил, то может очень резко подкинуть мяч и по нему нельзя будет попасть битой. При волнении человек не рассуждает. Это не значит, что ему нельзя впадать в радостный оптимизм или не осознать серьезность стоящей перед ним проблемы. Но волноваться, когда вы ничем не можете помочь, — пустая трата времени. После того как в 1970 году я отдал приказ развернуть насту- пление на удерживаемые коммунистами военные базы в Кам- бодже, по всей стране прошли бурные демонстрации про- теста. Некоторые сотрудники моего аппарата вслух высказы- вали сомнение по поводу правильности принятого решения. Я всегда отвечал на их сомнения: „Вспомните жену Лота. Не оглядывайтесь назад"*. В том случае я был уверен, что сделал правильный шаг. Но правы вы или нет, когда беспокоитесь о прошлом, нельзя нормально думать о проблемах, которые стоят перед вами сегодня или появятся завтра. Ничто так не изнуряет, как мыслительный процесс. Я чув- ствовал себя более уставшим физически после двух часов на- пряженной работы, чем после того, как в течение двух часов пожимал руки тысячам людей, или после 15 речей, прерывае- мых свистом, в один из дней избирательной кампании. И по- тому что умственный процесс столь изнурителен, мы вос- стаем против него и ищем любой предлог, чтобы только не думать. Но умственное напряжение вознаграждается стори- цей. Нет большей радости, чем ощущение завершенного дела, которое вы испытываете после принятия тщательно проду- манного решения. В конечном счете мышление вносит вну- треннее успокоение и ясность, которые столь необходимы для решительных и эффективных действий. ‘Согласно библейской легенде, жена Лота, оглянувшись на покидаемый Содом, нарушила наказ Божий и превратилась в соляной столб. — Прим, ред. 177
Ричард Никсон Отдых В 1977 году президент Картер, пытаясь подать пример скромности и экономии членам своей администрации, затеял сокращение президентских привилегий. Картер решил, что яхту президенту иметь не обязательно. Он расстался с ши- карными картонными пакетиками с бумажными спичками на борту президентского самолета, сократил численность пре- зидентских самолетов и резко урезал количество лимузинов для сотрудников его аппарата. Позже Картер кое в чем был вынужден пойти на попятную, но в целом общественность страны его поддержала. Когда мне стало известно, что он собирается отказаться также и от резиденции в Кэмп-Дэвиде, я направил ему письмо, в котором убеждал сначала посетить это место, а уж потом принимать решение — я был уверен, что и он, и его жена, жившие до этого в сельской местности, в Плейнсе, штат Джорджия, будут очарованы Кэмп-Дэвидом. Так оно и случилось. Президент не отказался от Кэмп-Дэви- да. А в 1979 году там было заключено соглашение между Израилем и Египтом — самое значительное достижение Кар- тера на посту президента. А может быть важнее другое? Именно там, в Кэмп-Дэвиде, на протяжении всего своего пре- бывания на посту президента Картер и его семья находили уют и покой. Как объяснить, что человек, имевший репутацию строго- го, несговорчивого политика, вдруг так заботлив по отноше- нию к президенту от другой партии? А дело в том, что если отдых полезен для обыкновенных рядовых людей, то, по мо- ему мнению, он совершенно незаменим для человека, занима- ющегося самой тяжелой в мире работой. Во время моего визита в Москву в 1972 году Брежнев сказал мне, что от высших партийных руководителей требу- ют, чтобы они отдыхали один месяц в течение каждого года. 14 не потому, что делом партии было проследить, чтобы Брежнев поохотился на дикого кабана, а потому, что месяч- ный отдых позволит партийному руководству работать еще продуктивнее. Мы не можем требовать от президентов, чтобы они отды- хали, но мы можем и должны понимать их, а не критиковать, когда они это делают. Только тот, кто был президентом, зна- ет, сколько душевных и физических сил требует эта работа. 178
На арене Вудро Вильсон, человек с огромным умственным потенци- алом и гигантской работоспособностью, страдал от жутких головных болей. Только поездка на Бермуды или на какой-то другой курорт приносила ему облегчение. Герберт Гувер обычно ездил во Флориду или на рыболов- ную базу в горах неподалеку от Вашингтона. Франклин Руз- вельт отдыхал в Уорм-Спрингсе, штат Джорджия. Гарри Тру- мэн — в Кей-Весте. Линдон Джонсон — на своем ранчо в Техасе, а Кеннеди проводил свой отпуск в Янниспорте или в Палм-Бич. Время от времени объявляется какой-нибудь рети- вый репортер, который подсчитывает количество дней, прове- денных президентом на отдыхе, и сравнивает их со временем, которое президент проводит в Вашингтоне. Но дело-то не в этом — президент остается президентом и вне Белого дома. Критерием работы президента должно быть не время, прове- денное за письменным столом или около него, а его карди- нальные решения. И если президенту необходимо покинуть Овальный кабинет, чтобы найти лучшее решение, пусть он уезжает. Президент не должен объяснять кому-то, что он нужда- ется в отдыхе. Его должно беспокоить другое — чтобы не создавалось впечатление, будто он уделяет недостаточно вре- мени своей работе. Теодор Рузвельт, как утверждают даже самые строгие его критики, никогда не избегавший и при- ветствующий рекламу, ограничивал публикации, рассказываю- щие о его отдыхе. В своем письме Уильяму Говарду Тафту, который намеревался в 1909 году участвовать в президент- ских выборах, Рузвельт предупреждает Тафта, чтобы тот не упоминал в прессе о своем увлечении рыбной ловлей и игрой в гольф. Рузвельт пишет, что американцы относятся к поли- тике „как к очень серьезному делу, и нельзя давать возмож- ности Вашим противникам неправильно представлять Вас как человека, недостаточно серьезно относящегося к делу". Доктор Роберт Хатчинс, высокоуважаемый ректор Чикаг- ского университета в конце 40-х годов, сказал: „Когда у меня возникает желание побегать или сделать зарядку, я ложусь и лежу до тех пор, пока это желание не пройдет". Не знаю, пригодно ли это правило для президентов учебных заведе- ний, но для президентов страны — ни в коем случае. Я сам видел, как нуждался в физических упражнениях Эйзенхауэр, чтобы расслабиться после напряженной работы. Без упражнений, он, бывало, метался взад и вперед по Оваль- 179
Ричард Никсон ному кабинету, как загнанный в клетку лев. А когда все-таки представлялась возможность наконец выбраться, его темпе- рамент изменялся на глазах. Однажды Эйзенхауэр председа- тельствовал на заседании Совета национальной безопасности, на котором очень горячо обсуждались некоторые противоре- чивые вопросы международной политики. По окончании засе- дания он пригласил меня в клуб „Бернинг три" поиграть в гольф. В первые пять-десять минут Эйзенхауэр продолжал говорить о заседании. Потом резко сменил тему и переклю- чил разговор на предстоящую партию в гольф. Одним из самых тяжелых решений для Эйзенхауэра было решение об отставке руководителя аппарата сотрудников Бе- лого дома Шермана Адамса. Эйзенхауэр попросил Мида Ал- корна, национального председателя Республиканской партии, и меня попробовать убедить Адамса уйти в отставку. Когда я сказал об этом Адамсу, он не поверил мне, что Эйзенхауэр действительно этого хочет, и ответил, что пойдет и сам пого- ворит с „боссом". Разговор в Овальном кабинете, куда напра- вился Адамс, длился недолго. Но он, можно догадываться, был в высшей степени неприятным для обоих. А немногим позже, возвращаясь из Белого дома в свой кабинет в здании конгресса, я увидел Эйзенхауэра, играющим в гольф на пло- щадке перед Белым домом. Именно таким образом он разря- жал напряжение, которое другого человека просто слома- ло бы. Когда в 1969 году я стал президентом, то обнаружил, что деревянный пол около двери, ведущей в Розовый сад, был испещрен небольшими выбоинками, оставшимися, как я сразу догадался, от эйзенхауэровских бутсов. Я распорядился, что- бы этот участок пола заменили и разослал кусочки старого паркета в качестве сувенира близким друзьям Эйзенхауэра. Несмотря на то что я твердо уверен в необходимости от- дыха и физических упражнений для любого политического деятеля, должен признаться, что сам лично не подавал хоро- шего примера во время пребывания в Вашингтоне. Я не зани- мался спортом с тех самых пор, как в 1934 году окончил колледж, и до 1950 года, когда был избран в сенат. До трид- цати восьми лет ни разу не сыграл в гольф. До тех пор, пока Эйзенхауэр не пристыдил меня и не заставил отнестись к этой игре серьезно. Весной 1953 года он пригласил меня со- ставить ему пару в гольф-клубе „Бернинг три". К его разоча- рованию, он переоценил меня как партнера. Эйзенхауэр все- 18о
На арене гда стремился к победе и не скрывал своего неудовольствия в случае проигрыша и огорчения, когда его партнер ходил не с той карты в бридже или не попадал в лунку при игре в гольф. Мы проиграли и матч, и пари. — Послушай, — сказал он сурово, — ты молодой, здоро- вый и можешь достичь гораздо большего. Во время службы в военно-морском флоте меня научили, что если старший офицер что-то предлагает, то относиться к этому надо как к приказанию. Для начала я стал брать уроки и регулярно играть в гольф, а через четыре года уже стал играть значительно лучше. Но в 1959 году мне пришлось бро- сить занятия гольфом, так как должен был уделять все свое время предстоящей предвыборной кампании. Когда я был пре- зидентом, мне удавалось играть в гольф не более двух-трех раз в год, чрезвычайная занятость в ту военную пору не поз- воляла играть чаще ни практически, ни символически. Бэд Уилкинсон, следивший за состоянием моего здоровья, настаи- вал, чтобы я регулярно занимался физическими упражнения- ми. Я каждый раз обещал ему, что буду, но дальше этого дело не двигалось. Я при случае играл в кегли и плавал вся- кий раз, когда приезжал в Кэмп-Дэвид, на Сен-Клементе или в Ки-Бискейн. Я мог бы плавать и в Белом доме, но вскоре после вступления в должность в 1969 году решил, что жур- налистов пора переместить из переполненных комнат запад- ного крыла, находящихся рядом с канцелярией президента, в более подходящее для их работы место — закрытый бассейн, из которого мы спустили воду и .заполнили" вновь репорте- рами и телевизионщиками. Правда, некоторым старожилам не понравилось, что их .загнали в бассейн", но я думаю, что многие из тех, кто был тогда недоволен, сейчас согласятся со мной, что лучше было использовать бассейн для работы жур- налистов, чем для купания в нем президента и сотрудников его аппарата. Некоторые медики считают, что, поскольку я так мало занимался физическими упражнениями, это стало в опреде- ленной степени причиной воспаления вен, значительно ос- ложнившей мне жизнь в 1974 году, когда я покинул Белый дом. Но гораздо важнее физического здоровья — здоровье умственное, напрямую зависящее от общего состояния орга- низма. Когда чувствуешь себя хорошо, то и думается легко. Главная цель любого отдыха и физических упражнений — дать возможность одной группе мышц отдохнуть, а другой, 181
Ричард Никсон наоборот, — поработать. Отдых лучше, чем что-либо иное, восстанавливает эмоциональный потенциал человека и обнов- ляет его восприятие окружающего мира. И как бы я ни был умственно или физически вымотан, после одного-двух дней, проведенных в Кэмп-Дэвиде, всегда возвращался с совершен- но новыми идеями в голове и энергией в теле, готовый, по словам Ньюмана, „идти на медведя с прутиком". Какой именно вид отдыха лучше всего предпочесть, зави- сит от конкретного человека. К примеру, я терпеть не могу аэробику и гимнастику. Мне надоело смотреть, как Джейн Фонда крутит свои спортивные передачи по телевизору, хотя не отрицаю, что они эффективны. Президент Рейган выгля- дит лет на десять моложе отчасти потому, что каждое утро с удовольствием занимается гимнастикой. Отдых не обязательно должен состоять лишь из одних физических упражнений. Во время второй мировой войны Рузвельт, играя в покер с близкими друзьями или рассматри- вая свою коллекцию марок, тем самым отвлекался от напря- женной деятельности. Гувер так же, как и Картер, был за- ядлым рыбаком. Оба, кстати, писали книги о рыболовстве. Иногда я, как и Гарри Трумэн, отдыхал, играя на пианино. Одно из самых моих приятных воспоминаний связано с по- ездкой в Индепенденс, штат Миссури, в 1969 году, куда я отправился, чтобы вернуть семье Трумэна пианино, на кото- ром он с дочерью Маргарет играл в Белом доме. Если бы я последовал совету своей дочери Трисии, то мог бы стать про- фессиональным музыкантом. В 1956 году, когда Трисии ис- полнилось десять лет и она обучалась игре на пианино, я пробовал, правда, без особого успеха, убедить ее, как важно заниматься регулярно. В конце концов она повернулась ко мне и сказала: „Папочка, это тебе следовало заниматься музы- кой регулярно, когда ты был маленьким мальчиком. Тогда бы ты стал знаменитостью, поехал бы в Голливуд и тебя похоро- нили бы в особом месте". В блестящей статье „Живопись как вид отдыха" Уинстон Черчилль заключает, что волнение — это эмоциональный спазм, который происходит тогда, когда умом зацепишься за что-нибудь и уже не можешь об этом не думать. Единствен- ный выход из такого положения — это постепенно начать думать еще о чем-то другом, отвлекая самого себя от той мысли, на которой зациклился. И если это что-то другое вы- брано верно — начинается процесс выздоровления и обновле- 182
На арене ния. Поэтому расширение сферы своих интересов и нахож- дение хобби первостепенны для общественного деятеля. Для Черчилля во многом, а для Эйзенхауэра отчасти таким при- зрачным „чем-то другим", позволявшим им отвлечься и отдох- нуть, была живопись. В 1957 году у Эйзенхауэра случился инсульт. С точки зрения ущерба здоровью инсульт не представлял такую уг- розу, как инфаркт, от которого он пострадал двумя годами раньше. Однако в эмоциональном плане болезнь была куда мучительнее. Помню, я пришел к нему в Белый дом, где он только начал принимать первых посетителей. Эйзенхауэр принял меня в небольшой комнате, переделанной под худо- жественную студию. Он поведал немного о том, что ему при- шлось пережить. С мыслительным процессом все было в порядке, только он не мог подобрать точные слова для вы- ражения своих мыслей. Меня поразило, что он во время бесе- ды ни на минуту не оторвался от работы над портретом принца Чарльза, который был позже подарен королеве Ели- завете. Живопись, как и гольф, была спасением для Эйзенха- уэра. Иногда меня спрашивают, а что делает для своего здоро- вья и как отдыхает семидесятисемилетний бывший президент. Я опять-таки не могу служить хорошим примером. Никогда не бывал я на охоте и на рыбалке — не мое это хобби. Как- то раз, еще будучи подростком, мне довелось выходить дале- ко в море на рыбалку, но и это занятие пришлось оставить, так как меня укачивало. Когда я пожаловался на это Черчил- лю в 1954 году, он ответил: „Не волнуйтесь, молодой чело- век, — повзрослеете и все пройдет". Мне тогда уже стукнул 41 год. Между прочим, Черчилль оказался прав, меня дей- ствительно перестало укачивать, но слишком поздно, чтобы стать хорошим рыбаком. После съезда Республиканской пар- тии в 1952 году Эйзенхауэр пробовал научить меня ловить форель. Это было что-то ужасное. Сначала я трижды заце- пил крючком за сук, потом попытался забросить удочку в четвертый раз и поймал Эйзенхауэра за рубашку. Урок сразу же окончился, и мне стало понятно, что он разочарован, так как очень любил ловить рыбу и никак не мог понять, почему другим это занятие нравится меньше, чем ему. Я не катаюсь на лыжах и не играю в теннис. Меня часто спрашивают, умею ли я играть в шахматы. Спрашивают, воз- можно, потому, что шахматную терминологию нередко ис- 18?
Ричард Никсон пользуют в разговорах о международных отношениях. Нет, я не играю в шахматы, хотя мой внук, Кристофер, играет уже достаточно хорошо, чтобы задать своему папаше хорошего жару. Не играю я и в бридж, но это совсем не значит, что не люблю эту игру. Во время летних каникул после первого курса в университете Дьюка я очень много играл в бридж, и мне так понравилась эта игра, что я испугался, как бы к ней не пристраститься, поэтому с той поры больше в бридж не играю. В 1944 году, во время 12-часового перелета из Гвадал- канала на Гавайские острова на транспортном самолете С-54, я в первый и последний раз в жизни играл в „пьяницу". Про- цесс обучения этой игре обошелся мне слишком дорого, и в конце концов я решил, что лучше играть в покер, что и де- лаю по сей день один раз в году с Уолтером Анненбергом и другими членами клуба „Беневолент Марчинг" и философско- го общества Филадельфии. Иногда я хожу на бейсбольные, футбольные или баскет- больные матчи. Из всех спортивных мероприятий больше все- го мне запомнилась игра бейсбольных команд высшей лиги 4 июля 1936 года. Нью-йоркские „Янки" разгромили тогда „Сенаторов". Джо Димаджио, новый защитник нью-йоркцев, зашвырнул в той игре мяч прямо на трибуны, как раз туда, где сидел я. Второй раз в своей жизни я увидел, как играют „Янки", спустя сорок семь лет, тоже 4 июля, в понедель- ник, — был полдень, и стояла жуткая жара. Дэйв Ригетти из команды „Янки" смазал тогда мяч в сторону „Ред Соке" из Бостона — это был его первый промах, и я видел подобное впервые. Никогда не забуду разыгравшуюся на поле драму, когда он с помощью высокой боковой подачи выбил из игры Уэйда Боггса, лучшего игрока в бейсбол. Десять лет назад я перестал играть в гольф. Решиться на это было очень трудно, потому что эта игра приносила мне немало удовольствия. Гольф сочетает в себе физические упражнения, соревновательный момент и теплоту общения с партнерами. У этой игры есть еще одно преимущество, кото- рое трудно оценить тому, кто не играет в гольф. Джордж Смазерс, с которым я работал и в Белом доме и в сенате, однажды сказал мне, что площадки для игры в гольф устраи- ваются в самых живописных местах. Раньше я никогда не задумывался об этом, но Смазерс оказался прав. Разве можно оставаться равнодушным, играя на таких великолепных пло- щадках для гольфа, как Сайприс-Поинт, Огаста, Оук-Хилл, 184
На арене Балтюсраль, Бель-Эйр и, конечно, Валлей-Клаб неподалеку от Санта-Барбары. Интересно играть и за границей. Площадки для гольфа в Японии безукоризненно ухожены. Японские девушки, ко- торые там подносят клюшки вместо мальчиков, не очень по- нимают по-английски, но зато все они великие дипломаты. Как бы ты ни ударил, попадет ли шар в лунку или улетит за пределы поля, они всегда скажут: „Хороший удар, хороший удар". Это лучший бальзам для задетого самолюбия. Так почему же я все-таки отказался от гольфа? На то было две причины. С тех самых пор, как Эйзенхауэр препо- дал мне урок, как научиться играть лучше, я по мере сил придерживался его совета. Однажды в конце 1978 года я вы- бил 80 очков. Должен признаться, что этого результата я до- стиг на относительно простой площадке на Сан-Клементе, но для меня это было равносильно восхождению на Эверест. Я понял, что лучше мне уже никогда не сыграть, и от этой мысли желание соревноваться с самим собой прошло. Выбить 80 очков — это куда больше, чем попасть в лунку с первого удара. Кстати говоря, как-то раз мне удалось попасть с одно- го удара, не помню толком как, помню только — было это в 1961 году на площадке в Бель-Эйр, в День труда. И что это была третья лунка. Я играл клюшкой „Макгрегора", шаром „Сполдинг дот", а моим партнером был Рандольф Скотт, мы играли с ним на равных. Вторая причина, по которой я перестал играть в гольф, имела решающее значение. Я должен был закончить свою третью книгу „Настоящая война" и поэтому просто не мог писать книгу и выкраивать на гольф ежедневно четыре часа. Однако на этот раз я вышел из положения, заменив гольф простыми прогулками. Это был совет президента де Голля, которого еще в 1969 году спросил как-то, какие упражнения он проделывает ради здоровья. Де Голль ответил, что лучше всего, по его мнению, для главы государства — это совер- шать прогулки, вещь полезная и в умственном, и в физиче- ском, и в эмоциональном плане. Проходя каждый день по четыре мили, я двигаюсь в три раза больше, чем во время игры в гольф. Правда, когда ходишь пешком, не хватает духа соревновательности и общения. Я пришел к выводу, что, когда готовишься к какому-ни- будь выступлению, работаешь над статьей или книгой и в результате заходишь в своего рода умственный тупик, лучше 185
Ричард Никсон всего отложить работу в сторону. Необходимая мысль или фраза может прийти в голову на следующее утро или во время уединенной тихой прогулки. Опыт показал, что пеше- ходные прогулки и плавание, когда позволяет погода, для меня лучший отдых. Поспешу добавить: что устраивает меня, может не устра- ивать другого. Важно совсем не это, важно, чтобы каждый, как бы он ни был занят, должен выкраивать время для отды- ха и физических упражнений. Все руководители, чем бы они ни руководили, должны следить за тем, чтобы их служащие не забывали о физических нагрузках и об отдыхе, и, конечно, должны отдыхать и заниматься спортом сами. Особенно это важно для таких чрезвычайно выматывающих профессий, как политики, бизнесмены, юристы, где эффективность труда за- частую подменяют количеством времени, проведенным на ра- боте. Иногда, чтобы произвести впечатление на своих партне- ров, молодые, честолюбивые компаньоны лучших юридиче- ских контор следят за тем, чтобы свет в их кабинетах горел даже по ночам, устраивают так, чтобы числиться на дежур- стве по субботам, когда на самом деле их даже и поблизости нет. Молодые руководящие работники или помощники поли- тических деятелей делают все, чтобы вечером уйти из конто- ры последними, а утром быть на рабочем месте раньше всех. Но лично я предпочел бы иметь подчиненного с парочкой свежих идей в голове, чем того, который пришел на работу к половине седьмого, а в семь уже спит за своим столом, оку- нув галстук в кофе. И не надо чувствовать себя виноватым, если отвлекся от работы, чтобы немного передохнуть или развлечься. Виновен тот, кто не делает лишнего шага и уже не столько работает, сколько отдыхает и развлекается. Иногда меня спрашивают: „А интересно быть президен- том?" Такая постановка вопроса очень обедняет его. Любой лидер рад возложенной на него ответственности и возмож- ности осуществлять власть, иначе он не стал бы добиваться власти и удерживать ее. Находясь у власти, руководитель имеет возможность внести вклад в улучшение жизни своего народа и всего мира. Быть президентом очень нелегко. Прези- дент может радоваться крупным победам и переживать тяже- лые поражения. Удачливыми можно назвать тех президентов, которые понимают, что и успех и поражение — естественны и неизбежны в их работе. 186
На арене Отдых — это средство достижения цели, а не цель сама по себе. Президентом становятся не ради собственного раз- влечения. Но развлекаться все же нужно, чтобы лучше справ- ляться со своими обязанностями. То же самое можно сказать и о многих других видах деятельности. Писать — тоже не Бог весть какое развлечение. Однако, когда пишешь книгу, статью или тезисы речи, то удовольствия это приносит куда больше, чем мяч в гольфе, загнанный в лунку с первого удара. Болезнь Делают ли историю великие люди, как считал Томас Кар- лейль, или история создает великих людей, о чем свидетель- ствуют романы Льва Толстого и многотомный труд „Ис- следование истории" Арнольда Тойнби? Хотя и не с полной уверенностью, но все же считаю, что есть серьезные осно- вания полагать, что болезнь по крайней мере трех великих людей изменила ход истории. Во время битвы при Ватерлоо Наполеон страдал от гемор- роя и камней в желчном пузыре. Военные историки сходятся в том, что во время сражения он совершил несколько неха- рактерных для него ошибок. Веллингтон, выигравший битву, отметил, что он „едва не проиграл сражение". Если бы Напо- леон был в своей лучшей форме, то ход истории мог оказать- ся совсем другим. Обширный инсульт у Вудро Вильсона не позволил ему развернуть широкомасштабную кампанию в поддержку рати- фикации Версальского договора. Если бы он смог завершить свою агитационную поездку и сплотить нацию вокруг своего видения более спокойного мира, то был бы шанс, что Соеди- ненные Штаты вступили бы в Лигу наций, а ход событий, приведших ко второй мировой войне, изменился бы радикаль- ным образом. Даже самые лояльные биографы Рузвельта отмечают, что в конце войны он очень плохо себя чувствовал. Физически он очень ослабел и ощущал острый недостаток той умствен- ной энергии, которая всегда так хорошо ему служила. Если 187
Ричард Никсон бы он был здоров во время встречи в Ялте, то, возможно, поддержал бы Черчилля в противостоянии Сталину, кото- рый при помощи грубого дипломатического нажима захватил Польшу и другие страны Восточной Европы. Серьезная болезнь решительным образом дважды повлия- ла на мою собственную карьеру. В 1960 году, перед началом предвыборной кампании, я пообещал проехаться по всем 50 штатам и выступить с речами. Но в сентябре, сразу после начала кампании, я попал на две недели в госпиталь по пово- ду лечения колена. К несчастью, я совершил еще одну ошиб- ку, не послушав совета помощников сократить программу и сосредоточить усилия только в трех главных штатах. И нако- нец, третья ошибка заключалась в том, что хотя к началу дебатов с соперником я морально подготовился, но внешне все еще выглядел больным в отличие от Джона Кеннеди, за- горевшего, отдохнувшего и пышущего здоровьем. И тем не менее я пошел на телевидение дискутировать с ним. В резуль- тате я потерпел поражение на выборах, заполучив на 119 ты- сяч голосов меньше Кеннеди из 69 миллионов поданных. Трудно не согласиться, что одним из факторов, повлиявших на результаты выборов, было мое разболевшееся колено. В 1973 году болезнь впервые выбила меня из колеи, когда я был президентом. Пока я поправлялся от ослабившей меня вирусной пневмонии, стало известно об установленной в Бе- лом доме записывающей аппаратуре. Я оказался в трудном положении. Некоторые из моих советников убеждали меня стереть записи, другие, наоборот, советовали их сохранить, так как суд поддержит наши доводы и вынесет решение не оглашать конфиденциальные разговоры. Большинство моих друзей и даже некоторые из оппонентов считают, что я при- нял неправильное решение. Если бы я был здоров, то скорее всего отдал бы распоряжение стереть записи. Никто не может со стопроцентной уверенностью сказать, как повернулись бы все эти случаи, если бы не болезнь. Но я уверен, что болезнь решающим образом повлияла на мою ка- рьеру в самом начале моей политической деятельности. В 1947 году несколько политиков и ученых высказали удивление по поводу того, что консервативный республика- нец из Калифорнии поддержал Джекоба Джавитса и других либеральных республиканцев в борьбе за повышение роли федеративного правительства в системе здравоохранения. Программа, которую мы предлагали, была смелой, хотя по 188
На арене нынешним стандартам она выглядит скромной. Но тогда счи- тали, что она даже является безрассудным отходом от кон- сервативных принципов. Я против обязательного для всех ме- дицинского страхования, но я всегда поддерживал оказание государственной помощи в катастрофических случаях. Моя твердая позиция по этому вопросу является прямым результа- том смерти двух братьев от туберкулеза. Мой младший брат Артур заразился туберкулезным менингитом. Слава Богу, его болезнь была скоротечной. Но мой старший брат Гарольд вел самоотверженную битву с туберкулезом легких в тече- ние 10 лет. Он скончался в 1933 году, когда я еще учился в колледже. Его болезнь была ужасным испытанием для него и всей нашей семьи. Мы все должны были работать, чтобы оплачивать астрономические счета больниц, врачей и меди- цинских сестер. Мой отец был вынужден за полцены продать значительную часть недвижимости, чтобы оплатить счет за лечение. Если бы в то время были чудеса медицины сегодняшнего дня, мои братья поправились бы. Но испытания тех лет оста- лись в моей памяти неизгладимыми. С самых первых дней избрания в конгресс в 1947 году я настроился поддерживать любое предложение, направленное на помощь американцам справиться с экстраординарными расходами без ущерба для семейного бюджета. В 1971 году некоторые наблюдатели были удивлены тем, что я включил в свое послание „О положении в стране" просьбу к конгрессу выделить сто миллионов долларов на борьбу с раком. Почему рак, а не какая-нибудь другая стоя- щая программа? И снова причину можно найти в моем про- шлом. Моя будущая теща Кейт Райан умерла от рака, когда ее дочери Пэт было всего 13 лет. На ее плечи легли немалые заботы о доме, двух старших братьях и отце. Я с большой любовью относился к своим пяти теткам — сестрам матери, но ближе всех мне была тетя Берта, которая любила повеселиться. Она любила танцевать, что было нети- пично для женщин нашей довольно консервативной квакер- ской семьи. Но больше всего мне нравилось, когда она брала меня, тогда еще школьника, на футбольные матчи в коллед- же Уиттиера. Никогда не забуду, через какие тяжкие испыта- ния пришлось ей пройти, когда у нее начался рак груди. Ее муж, дядя Рассел, занял деньги, чтобы отвезти ее к какому- 189
Ричард Никсон то шарлатану на Средний Запад, который хвастал, что мо- жет излечить любой рак. Они испробовали все, пока нако- нец честные врачи не сказали им, что рак у нее неоперабе- лен. Когда она умерла в 33 года, я переживал, как будто умерла моя родная мать. Очень немногие открыто говорили о причине ее смерти. В то время о раке еще мало знали и еще меньше обсуждали эту болезнь, особенно когда она поража- ла человека в таком молодом возрасте. Общепризнано, что Дуглас Макартур был одним из краси- вейших мужчин, когда-либо носивших военную форму. Со- перничать с ним по части рыцарства мог разве только Хайт Ванденберг, начальник главного штаба военно-воздушных сил. Мне отчетливо помнится заседание Совета национальной безопасности в 1953 году, на котором я присутствовал. Ван- денберг сидел справа от президента Эйзенхауэра. Голова его работала хорошо, но, судя по его болезненному виду, чув- ствовал он себя отвратительно. В июне того же года он был вынужден уйти в отставку из-за рака простаты, а спустя де- сять месяцев умер. Его смерть поразила всех нас, но больше всего она подействовала на генерала Джерри Персонса, адъю- танта Эйзенхауэра. Он постоянно твердил, что Ванденберг мог избежать смерти, если бы проходил ежегодные медицин- ские осмотры, которые по его настоянию проходят подчинен- ные ему офицеры. Врачи обнаружили бы рак; проопериро- вали и спасли бы ему жизнь. Но даже совершенствования методов лечения рака не могли развеять мифы о раке и страх перед ним. Люди отказывались проходить регулярные врачеб- ные обследования, что могло бы спасти им жизнь. Весной 1953 года я выступал на ежегодном собрании Кон- сультативного совета деловых людей в отеле „Хоумстед" в Хот-Спрингсе, штат Виргиния. Передо мной по программе выступал сенатор Роберт Тафт. Руководители делового мира, присутствовавшие на том собрании, сплошь и рядом были его друзьями. Многие из них поддерживали кандидатуру Тафта на президентских выборах в 1952 году. Но его выступление было воспринято как несправедливый и раздраженный выпад против предложений Эйзенхауэра по бюджету. Присутствую- щие были шокированы. В зале раздались жидкие аплодисмен- ты. Затем перед моим выступлением Тафт покинул зал, нане- ся тем самым мне и Эйзенхауэру публичное оскорбление. Я и сейчас вижу его, болезненно прихрамывающего и толкаю- щего инвалидную коляску, в которой сидела его жена Марта, 1^0
На арене перенесшая инсульт. Когда после этого некоторые члены со- вета в частных разговорах со мной критиковали Тафта, я от- вечал им, что с Тафтом, очевидно, происходит что-то не- ладное и поэтому надо воздержаться от критики. Через три месяца Тафт умер от рака. Как это часто бывало с раковыми больными в то время, он скрывал свою болезнь даже от близ- ких друзей, которые могли оказать ему огромную моральную поддержку. Летом 1957 года, когда я председательствовал в сенате, ко мне подошел некий молодой священник и попросил под- писать автограф для его девятилетней дочери, которая стра- дала лейкемией и лежала в Национальном институте здо- ровья. За несколько дней до этого ко мне приходила Софи Лорен и принесла для Трисии и Джулии две очаровательные итальянские куклы. Я узнал, что дочь священника лежит в одной палате с другой девятилетней девочкой, также боль- ной лейкемией. Трисия и Джулия с радостью согласились от- дать куклы этим двум девочкам. Мой получасовой визит к ним был самым памятным событием за восемь лет моего вице-президентства. Никогда не забуду радостные глаза дево- чек, когда они играли с куклами. Если бы они посмотрели на мои глаза, то увидели бы в них слезы. Я думал о том, что этим двум очаровательным крохам осталось очень мало жить. Эти и другие подобные случаи сыграли главную роль в моем решении начать войну против рака, которую возглавил Бенно Шмидт. Я считаю эту кампанию своей важнейшей ини- циативой во внутренней политике. Для финансирования исследовательских работ требова- лись огромные средства. Кроме того, начиная эту кампанию, мы хотели, чтобы о болезни, которая ежегодно поражала миллионы людей, стали говорить открыто. Сегодня мы не только многое говорим о раке, но и делаем многое. Профи- лактическое лечение, а также меры по раннему обнаружению рака, которые сейчас являются обычным делом, могли бы спа- сти или, по крайней мере, продлить жизнь таким больным, как Кейт Райан, тетя Берта, Хайт Ванденберг и Боб Тафт. В лечении лейкемии у детей — болезни, которая прежде счита- лась неизлечимой, — достигнут, пожалуй, еще больший про- гресс. Если бы тридцать лет назад мы знали то, что знаем сейчас, то маленькие девочки, которых я видел в Националь- ном институте здоровья, возможно, жили бы и по сей день. Хотя война с раком еще не выиграна, однако каждый день 191
Ричард Никсон сотни тысяч отдельных баталий выигрываются как пациента- ми, так и учеными медиками, которые неустанно ищут сред- ство против этой болезни. Я твердо считаю, что главную финансовую помощь боль- ным людям, а также научным сотрудникам, разрабатывающим средства против болезней, должно оказывать государство. Но все же я не раз убеждался, что в конечном счете главную роль в борьбе с болезнью играет сам пациент. Даже у полко- водцев, командовавших великими армиями, самыми главными врагами были боль, слабость и упадок духа, которые прихо- дят с болезнью. После первого инфаркта Эйзенхауэр находился в долгой и глубокой депрессии. Он напоминал человека, который счи- тает, что его политическая карьера закончена. Он даже и слышать не хотел, когда предлагали выдвинуть снова его кан- дидатуру на следующие выборы президента. Председатель республиканцев Лен Холл был в ужасе. Когда журналисты спросили его о выборах, он ответил, что баллотироваться бу- дет то ли Айк, то ли Дик. (Эйзенхауэр или Никсон. — Прим, пер.). В конце концов один репортер задал самый страшный вопрос: „А что случится, если Эйзенхауэр решит не баллоти- роваться?' Холл выпалил: „Мы спрыгнем вон с того моста, когда пойдем по нему". К счастью, до этого не дошло. Эйзен- хауэр в конце концов поправился, к нему вернулось желание жить и побеждать. Он был вновь избран президентом на вы- борах в 1956 году. В 1957 году мне позвонил Шерман Адамс, который, не- сомненно, был самым невозмутимым руководителем аппарата Белого дома. Но когда он, даже не поздоровавшись со мной, коротко спросил: „Дик, ты можешь сейчас же приехать в Белый дом?' — я понял по его голосу, что случилось что-то серьезное. Не успел я войти к нему в кабинет, он тут же сообщил, что у Эйзенхауэра инсульт. Я спросил, насколько серьезно состояние президента. Он ответил: „Мы узнаем подробнее утром. Создалась ужасно трудная, непредсказуемая ситуация. Ты можешь стать прези- дентом в ближайшие двадцать четыре часа". Уверен, он ска- зал это потому, что помнил, какая депрессия наблюдалась у Эйзенхауэра после инфаркта. Но инсульт подействовал на него совершенно иначе. Он стал бороться. И когда в редакционных статьях некоторых газет появились сомнения в его способности руководить стра- 192
На арене ной, он пришел так же, как и я, в ярость. Его ум и сила разума не пострадали. Но слова часто не соответствовали его мыслям. Когда он хотел сказать „завтра", мог сказать „вче- ра". Вместо слова „окно" мог сказать „зеркало", вместо „пото- лок" — „пол". Обычно он говорил быстро, теперь же про- износил слова размеренно. Для него это было ужасным испытанием. Но он был полон решимости поправиться и от- работать президентский срок до конца. И он осуществлял это при помощи железной дисциплины. Эйзенхауэр выиграл много битв во время войны и в мирное время. Но победа над инсультом стала самой большой его победой. Большую битву против рака вел и Фостер Даллес. Он принимал участие в важнейшем совещании НАТО в Европе, когда уже не мог есть твердую пищу и вынужден был пи- таться сырыми яйцами. Другие участники совещания отмеча- ли, что никогда не видели его столь остроумным и в такой активной интеллектуальной форме, в какой он был на том совещании. В последние недели его жизни я несколько раз навещал его в госпитале имени Уолтера Рида. Я видел, как он страдал от мучительной боли. Во время разговора он со- сал лед, чтобы утихомирить боль в горле. Но я находил, что в период болезни его ум был гораздо острее, чем во все пре- дыдущие годы. Очевидно, когда некоторые люди серьезно больны, они становятся активнее и работоспособнее, стараясь как бы компенсировать потери от болезни. В 1983 году я умудрился подцепить опоясывающий лишай. На этот раз моя высокая переносимость боли не по- могала. Лечащий врач Харви Клейн сказал, что у меня самая худшая форма болезни, которую он когда-либо встречал. По- ложение усугублялось еще тем, что я принимал препарат, разжижающий кровь, чтобы избежать повторного воспаления вен. Язвы кровоточили так сильно, что приходилось менять простыни и пижаму по нескольку раз на день. Во время бо- лезни я получал много писем со словами сочувствия. Но одно письмо, от моего друга Норриса Коттона, действительно вернуло меня к жизни. Он писал, что у него тоже когда-то был лишай и что только тот, кто перенес эту болезнь, знает, как она мучительна. „Слава Богу, от нее никто не умирал, тебе только кажется, что ты отдашь концы". Однако, несмо- тря на физические страдания, именно в этот период моей жизни я наиболее интенсивно работал над рукописью книги „Не надо больше Вьетнамов". Очевидно, как и Фостер Даллес, 193
Ричард Никсон я старался работать больше, чтобы компенсировать свою фи- зическую немощь. Я, разумеется, не говорю, что люди долж- ны радоваться болезни, ибо она стимулирует работу. Но даже люди, страдающие затяжными, хроническими болезня- ми, должны знать, что период физической слабости, при же- лании и воле, может стать периодом усиления умственной работоспособности и творческой активности. Больные люди всегда глубоко ценят внимание к себе. Во время болезни я, благодаря занимаемому положению, полу- чал множество писем, открыток и цветов, многие просто зво- нили по телефону. Но если вам придется навестить больного друга или родственника, не выражайте свое сочувствие, а го- ворите о чем угодно, только не о врачах, больницах и болез- ни. Мы с Даллесом никогда не говорили о симптомах его болезни, о боли или прогнозе. Мы говорили о том, что про- исходит в Соединенных Штатах и в мире и как нам наилуч- шим образом справиться с возникающими проблемами. Эти беседы являются для меня самыми памятными из всех, что я имел за время своей политической деятельности. Они были полезными для меня. Но что более важно, уверен, они были нужны и ему. Напряжение Я посетил центр монсеньора О’Брайена „Дейтоп-Вил- лидж" для реабилитации наркоманов. Симпатичная черноко- жая девушка-подросток, вылечившаяся от тяги к наркотикам, которую она приобрела в нью-йоркском гетто, обращаясь ко мне перед переполненной аудиторией в главном конференц- зале, запнулась на одном-двух словах. Закончив приветствие, она выпалила: „Я такая нервная!" Я вышел на трибуну и ска- зал ей, что смущаться не следует, я тоже всегда испытываю нервозность перед важным выступлением, хотя и произнес за свою жизнь тысячи речей. Даже те, у кого относительно небогатая событиями жизнь, временами испытывают напряженность. Трудное интервью, вступительные экзамены в колледже, судебное раз- бирательство, крупная победа, ради которой пришлось мно- 194
На арене гим рисковать, премьера пьесы, важное выступление, критиче- ская презентация или совещание правления — все это может привести к напряжению. Нужно всегда быть готовым встре- чать такие события без тревоги. Таким образом, напряжение станет созидательной, а не разрушительной силой. В нашей быстротечной жизни некоторые специалисты за- являют о том, что установлена прямая зависимость между никудышными нервами и слабым здоровьем. Доктора обычно советуют своим пациентам сократить вызывающую напряже- ние деятельность, а также поменьше курить и потреблять хо- лестерина и джина. Некоторые корпорации настоятельно со- ветуют своим сотрудникам глубже думать вместо перерывов на чашку кофе. Списки бестселлеров пополняются книгами с советами о том, как научиться „чувствовать себя хорошо". По-видимому, верна мысль, что жизнь, полная напряже- ния просто ради напряжения, не может быть плодотворной и здоровой. Однако неверно, что всякое напряжение — это плохо по своей сути. Посмотрим, как изменялось значение слова „нервный". В XVIII столетии оно означало „сильный или энергичный". Сегодня оно означает „обеспокоенный или нервозный". Нередко говорят, что тот-то и тот-то проявляет слишком много беспокойства. Однако в некоторых областях, в том числе и в политике, просто нельзя не беспокоиться слишком много, если беспокойство проявляется в связи с тем, что дела идут не так, как задумано, и намечаются меры по выходу из неизбежных тупиков. Те блаженные души, кото- рые так самоуверенно мчатся по прямой и ровной дороге жизни, часто оказываются в канаве, когда дорога внезапно делает крутой поворот. Определенная здравая степень напряжения может помочь человеку предвосхитить кризис. Она может также помочь ему справиться с этим кризисом, когда он наступит. В 1962 году я опубликовал свою первую книгу „Шесть кризи- сов". С тех пор я написал семь книг и перестал считать кри- зисы. Я обнаружил, что в каждом из них напряжение играет решающую роль в следующих трех направлениях: — напряжение необходимо для любой творческой дея- тельности; — напряжение — это естественная реакция, когда вы сталкиваетесь с кризисом; — напряжение пагубно только тогда, когда вы им озабо- чены больше, чем кризисом, из которого нужно выходить. -*95
Ричард Никсон Эти положения можно проиллюстрировать двумя приме- рами. Один связан с политическим выживанием, другой — с физическим. После того как генерал Эйзенхауэр выбрал меня в 1952 году своим кандидатом на пост вице-президента, пред- седательствовавший на съезде Джо Мартин попросил Пэт и меня выйти на сцену, чтобы представить нас делегатам. Я подумал, что аплодисменты и проявления чувств несколько затянулись, и предложил ему призвать делегатов к порядку. Он улыбнулся и ответил: .Дайте им поаплодировать подоль- ше. Суши сено, пока греет солнце". „Солнце пригревало" до тех пор, пока наш агитационный поезд не покинул Помону, штат Калифорния, отправившись в нашу первую поездку по Западному побережью. А вскоре наступила темень. Газета либеральной оппозиции в Нью- Йорке сообщила, что фонд в размере 16 тысяч долларов, учрежденный некоторыми моими сторонниками на покры- тие канцелярских расходов, не оплаченных правительством, в действительности предназначался для моих личных нужд. Обвинение было ложным, однако оно оказалось для нашего поезда подобным бомбе, а для поезда Эйзенхауэра — ядер- ным взрывом. Он вел кампанию, разоблачая скандалы Трумэ- на, а теперь его кандидат в вице-президенты вляпался в соб- ственную скандальную историю. Все забили тревогу. „Нью-Йорк геральд трибюн", главная сторонница Эйзенхауэра, потребовала, чтобы либо я отказал- ся от выдвижения, либо Эйзенхауэр выкинул меня. Эйзенхау- эр сказал сопровождавшим его в поездке репортерам, кото- рые все без исключения хотели вычеркнуть меня из списка кандидатов, что мне придется „пройти чистилище". Я дер- жал связь с командой, проводившей предвыборную кампанию Эйзенхауэра, через губернатора Тома Дьюи. Он посоветовал мне выступить по национальному телевидению и защитить себя. Эйзенхауэр дал „добро". Мы покинули агитационный поезд в Портленде и вылетели обратно в Лос-Анджелес. В моем распоряжении было всего сорок восемь часов на подго- товку речи, которая либо завершит, либо спасет мою полити- ческую карьеру. Те два дня я работал как проклятый, без отдыха и почти совсем без сна. Самые лучшие мысли приходили ко мне тог- да, когда я думал, что не смогу больше выдержать ни мину- ты, но я насильно заставлял себя довести подготовку речи до 196
На арене конца и вовремя. Напряжение я позволил себе ослабить толь- ко раз, когда долго гулял с Биллом Роджерсом в ночь на- кануне выступления и проверял на нем некоторые из своих мыслей. Иногда такая перемена ритма может перезарядить ум, потому что из-за чрезмерной работы становится трудно соображать. Однако, хотя необходимо и даже полезно время от времени заставлять машину поработать на холостом ходу, неразумно вовсе выключать двигатель и давать мотору пол- ностью остыть. За два часа до выхода в эфир казалось, что все в порядке. Нерешен был лишь один вопрос. Дьюи порекомендовал, что- бы в конце выступления я попросил телезрителей сообщить по телефону, по почте или по телеграфу свое мнение о том, следует ли мне оставаться в списке кандидатов. Я еще не решил, куда им присылать сообщения — Эйзенхауэру или мне, и все еще раздумывал над этим, когда в срочном поряд- ке позвонил Дьюи. Он сказал, что хотя и не согласен с этим, но большинство советников Эйзенхауэра только что провели совещание и решили, чтобы я в конце телепередачи заявил Эйзенхауэру о своей отставке. По его мнению, мне следовало заявить, что хотя я и считаю, что не сделал ничего предосу- дительного, но не хочу, чтобы мое присутствие в списке кан- дидатов служило бы помехой для предвыборной кампании Эйзенхауэра. Когда он спросил меня, что сообщить советни- кам о моих намерениях, я взорвался и ответил, что не имею ни малейшего понятия и что им следует смотреть телепереда- чу. „И скажите им, что я тоже понимаю кое-что в полити- ке!" — добавил я. Я решил отвергнуть их совет и вручить свою судьбу теле- визионным зрителям. Вместо того чтобы просить телезрите- лей писать или телеграфировать мне или Эйзенхауэру, я решил, что будет лучше попросить их связаться с националь- ным комитетом Республиканской партии. Если телепередача не убедит зрителей, то ответственность за отвод моей канди- датуры ляжет на политиков, а не на Эйзенхауэра. Если же телепередача окажется успешной, то Эйзенхауэру понадобит- ся поддержка национального комитета для сохранения меня в списке, и он будет рад этому. Я закончил конспект своего выступления и вместе с Пэт поехал в телестудию. Я сидел на переднем сиденье автомаши- ны и просматривал свои записи. Мы прибыли в студию „Эль- капитан театр" за двадцать пять минут до начала телепереда- 197
Ричард Никсон чи. Никакой репетиции не было. Не было никакого заранее заготовленного текста. Не было телевизионного суфлера. Для установки камеры в качестве дублера позвали какого-то по- хожего на меня продавца. За десять минут до выхода в эфир мы появились на съемочной площадке, чтобы проверить — все ли в порядке и поставить свет. Режиссер спросил, какие движения я буду делать, а я ответил: „Не имею ни малейше- го понятия. Просто держите меня в камере". Затем мы вернулись в гардеробную. За три минуты до выхода в эфир мой телевизионный продюсер Тэд Роджерс постучал в дверь. Я повернулся к Пэт и сказал: „Кажется, я не смогу дотянуть до конца". Я был очень возбужден. „Без сомнения, ты сможешь", — ответила она с твердостью и уве- ренностью в голосе, что мне было так нужно. Мы снова пришли на съемочную площадку. Я сидел и смотрел, как движется секундная стрелка, затем режиссер махнул рукой и указал на меня. Вот оно! В тот момент, когда я начал говорить, огромное напряжение, накопившееся за не- делю и казавшееся почти невыносимым, внезапно улетучи- лось. Я почувствовал, что полностью владею собой и своим материалом. Я был спокоен и уверен и знал, что хочу ска- зать, и говорил это от всего сердца. Я вынес тогда урок, который хорошо послужил мне всю последующую политиче- скую карьеру. В момент серьезного кризиса человек мобили- зует все запасы своих физических, умственных и эмоцио- нальных сил, о существовании которых он никогда и не подозревает. Выступление прошло с огромным успехом. Сотни тысяч телеграмм, писем и телефонных звонков обрушились на наци- ональный комитет. Фактически все высказались за то, что- бы я остался в списке кандидатов, и Эйзенхауэр последовал этим рекомендациям. Реакция прессы, однако, не была одно- значной. Корреспонденты, находившиеся в поезде вместе со мной, были за меня. А корреспонденты в поезде Эйзенхауэра выступали против меня. Мой помощник по вопросам печати Джим Бассетт иносказательно выразил это так: „Они здесь как будто для того, чтобы занять стулья в первом ряду на казни через повешение". Особое раздражение вызвала у них идея, которая пришла мне в голову во время перелета из Портленда в Лос-Андже- лес и которую я записал на открытке авиакомпании. Я вспом- нил, что Рузвельт подвергся критике в 1944 году из-за того, 198
На арене что, как поговаривали, послал эсминец за своей собакой по кличке Фейла, которую забыли на Алеутских островах. Руз- вельт прекратил критику одной фразой, сказав: „Меня не раз- дражают нападки на мою семью и на меня, но они раздража- ют Фейлу“. Я в своем выступлении, опровергнув все лож- ные обвинения в получении незаконных подарков, подтвер- дил, что был один подарок, который я и вправду получил. Некто из Техаса прислал нам маленького черно-белого щен- ка коккер-спаниеля. Мои дочери назвали его Чекерсом. Соба- ка им понравилась, и я сказал, что оставлю ее у себя, что бы об этом ни говорили. Благодаря этому упоминанию моя речь и получила свое название. Репортеры считали историю с Фейлой остроумной. Рас- сказ о Чекерсе они сочли банальным. Однако телезрителям он понравился, а это имело решающее значение. Кризис ми- новал, однако впереди подстерегали новые опасности. В не- точном информационном сообщении из Кливленда, где Эйзенхауэр выступал в тот вечер, говорилось, что он не был удовлетворен моей речью и что ему понадобится дополни- тельная информация от меня, прежде чем принять оконча- тельное решение. Я рассвирепел, сел и написал заявление о снятии своей кандидатуры. Мюррей Чотинер, возглавлявший мою предвыборную кампанию, порвал его. По иронии судьбы телефонный звонок Берта Эндрюса из „Нью-Йорк геральд трибюн" заставил меня взглянуть на события в перспективе. Он сказал, что нет никаких сомнений в том, что Эйзенхауэр намерен оставить меня в списке кандидатов. Хотя мое высту- пление и решило эту проблему, тем не менее этот человек был в свое время главнокомандующим союзническими армия- ми в Европе, и я должен был дать ему самому принять окон- чательное решение. Буря миновала. Кампания завершилась победой Эйзенхауэра с огромным перевесом голосов, и рес- публиканцы завоевали большинство как в палате представите- лей, так и в сенате, чего не бывало с 1928 года и чему не суждено было произойти снова даже при блестящих победах на президентских выборах в 1972, 1980, 1984 и 1988 годах. Кризис, связанный с избирательным фондом, стал для меня уроком, который может оказаться полезным и для дру- гих. Большое напряжение перед жизненно важным высту- плением или каким-нибудь дру