Предисловие
Глава 1. Введение в проблему вины в истории
Специфика вопроса вины и ответственности, зигзаги политики покаяния
Политизация вопроса турецкой вины в вопросе массовых убийств армян в Первую мировую войну и противодействие ей
Механизмы политизации вины
Феномен немецкого покаяния и его место в истории современности
Аберрации коллективной памяти и популизм
Новый этап в немецкой коммеморации прошлого и казусы, с ним связанные
Феномен разного отношения к вине за нацизм и коммунизм
Роль террора в обеих системах
Различия нацизма и коммунизма: истоки, сроки существования, характер преступлений
Человеческая инерция и политические обстоятельства в отношении к оценке коммунизма
«Час ноль» в немецкой истории
Масштабы и характер немецких потерь и начало восстановления
Тематизация немецкого прошлого сразу после войны и первые инциденты в этой связи
Западногерманские общественные реакции на судебные процессы победителей над нацистами
Немецкие высшие военные в Нюрнберге и тезис о войне как преступлении
Отношение немцев к своим солдатам после войны
Другие суды союзников над побежденными
Движение немецкого Сопротивления и его восприятие в послевоенной ФРГ, художественные артефакты, с этим связанные
Начало дискуссии об ответственности в ФРГ — первый этап собственно немецкой переоценки прошлого
Отношение Аденауэра к разделению страны и позиция СДПГ
Первые признаки перемен в отношении немецкой оценки прошлого
Первые немецкие процессы над нацистами
Денацификация в ГДР
Идеологический разрыв ГДР с прошлым
Советская репарационная политика в ГДР
Первые вехи на пути немецкой левой радикализации подходов к вине и ответственности за нацизм
Первые реакции немецких историков
Реакции на прошлое в западногерманской беллетристике
Глава 3. 1968 год и кардинальная ревизия немецкого прошлого
Социально-политические и психологические факторы «революции 1968 года»
Немецкая специфика «революции 1968 года»
Начало протестного движения в ФРГ
Изменение официального дискурса в ФРГ в отношении прошлого
Западногерманские перемены в культуре и политике. «Революция 1968 года»
Общественно-политические следствия «революции 1968 года» для ФРГ
Феномен левого терроризма и «революция 1968 года»
Формирование западногерманского левого политического класса и «революция 1968 года»
Восточная политика Брандта и её следствия
Восточная политика ФРГ после отставки Брандта
Начало «спора историков»
Роль Эриха Нольте в «споре историков»
Новые качества исторической политики вследствие «спора историков»
Итоги «спора историков»
Эволюция мифа холокоста после «спора историков»
Американские корни мифа холокоста
Двойственность мифа холокоста
Позитивные свойства новой немецкой политкорректности и её искусственный характер
Речь президента ФРГ в сороковую годовщину окончания войны
Глава 5. Новое видение немецкого прошлого после объединения страны
«Вторая диктатура»
Отношение к перспективе объединения в Западной Германии
Разница в коммеморации Сопротивления и холокоста
Немецкая историческая политика после объединения страны
Собственно немецкие жертвы насилия в войну и их интерпретации в Германии
«Правые» реакции на коммеморацию нацизма
Эволюция современных «функций» мифа холокоста
Дэниэл Гольдхаген и его скандальная книга
Злоупотребления темой холокоста
Американские спекуляции на холокосте
Глава 6. Немецкий комплекс преодоления прошлого и Европа
Логика дебатов вокруг необходимости евро
Проблема иммиграции в Европу и немцы
Тупики интеграции и немецкая иммигрантская политика
Антиисламский алармизм и немцы
Немецкие особенности ассимиляции
Радикальная критика иммиграции и политкорректности
Другие мусульманские критики иммигрантской политики ФРГ
Эпилог. Амбивалентность немецкого покаяния
Моральное давление немецких масс-медиа
Историческая политика — причина немецких успехов?
Культура самокритики в Германии и ее будущее
Оглавление
Text
                    0. Ю. ПЛЕНКОВ
ЧТО ОСТАЛОСЬ
ОТ ГИТЛЕРА?
ИСТОРИЧЕСКАЯ ВИНА
И ПОЛИТИЧЕСКОЕ
ПОКАЯНИЕ ГЕРМАНИИ
Санкт-Петербург
«Владимир Дал ь»
2019


УДК94(43О)“654” ББК 6з.з(4Гем) П38 Пленков О. Ю. Что осталось от Гитлера? Историческая вина и по¬ литическое покаяние Германии. — СПб.: Владимир Даль, 2019. — 511 с. ISBN 978-5-93615-202-3 Монография посвящена одному из самых обсуждаемых феноме¬ нов современной истории Запада — иногда достигающему невероятных масштабов культивированию в некоторых обществах чувства вины за настоящие или мнимые преступления прошлого. Анализируя события XX века — мировые войны и кризисы, связанные с процессами массо¬ вой иммиграции, — автор пытается критически рассмотреть проблему вины и преодоления прошлого в контексте новейшей истории, опира¬ ясь в основном на пример современной Германии, являющейся «чем¬ пионом мира по покаянию». Книга будет интересна не только историкам, политологам и социо¬ логам, но и самому широкому кругу читателей, интересующихся про¬ блемами развития Германии, а вместе с ней и перспективами совре¬ менного европейского общества в целом. Работа выполнена при финансовой поддержке Российского фонда фундаментальных исследований, проект № 19-09-00383 © Издательство «Владимир Даль», ISBN 978-5-93615-202-3 2019 © Пленков О. Ю., 2019 © Палей П., оформление, 2019
Предисловие History is, indeed, little more than the Register of the Crimes, Follies, and Misfortunes Mankind.1 E. Gibbon История — это та версия исторических собы¬ тий, которую публика согласилась считать верной. Наполеон История — это духовная форма, посредством которой современность сводит счеты со своим про¬ шлым. Й. Хейзинга Единственное, во что мне приходится ве¬ рить, — это то, что история по многим причинам, о которых прекрасно осведомлены сами историки, но которые они иногда игнорируют, является не¬ предсказуемой. Н. Баббио Отвечая на вопрос в заглавии, нужно сразу сказать, пред¬ восхищая выводы исследования: от Гитлера осталось очень много, он значительно больше своих современников, связан¬ ных с властью, — Сталина, Рузвельта с Черчиллем или Мао Цзэдуна — воздействовал на эволюцию современного мира. 1 История — это не более чем список преступлений, сумасбродств и неудач человечества (англ.). 3
В отличие от упомянутых лидеров, влиявших почти исключи¬ тельно только на свои страны, последствия правления Гитле¬ ра имели глобальные масштабы. Причем наследие упомяну¬ тых политиков со временем приняло окончательные контуры и утеряло актуальность: реформы «Нового курса» Рузвельта хотя и были настоящей американской революцией, но выпол¬ нили свою роль в стабилизации страны и себя изжили; по¬ пытки Черчилля сохранить империю провалились и теперь о ней уже никто не вспоминает, кроме историков; сталинское наследие продержалось в арьергардных боях до 1989 года; си¬ стему Мао после его смерти исказили до неузнаваемости, как и сталинизм — это отжившая свой век рухлядь. Конечно, на¬ цизм во всех отношениях тоже рухлядь, но его воздействие на современную политику по ряду причин, связанных с осо¬ бенностями немецкой самокритики и самоненависти, со вре¬ менем только растет и чем дальше от 1945 года, тем больше тень этих двенадцати лет «Тысячелетнего рейха» продолжа¬ ет расти. Это настолько же парадоксально, как и неоспоримо. Автор интересной книги о Гитлере в Первую мировую войну шотландский историк Томас Уэбер весьма оригинально сфор¬ мулировал эту мысль — он сказал, что фигуру Гитлера в со¬ временной истории по степени опасности можно сравнить с об¬ наженным высоковольтным кабелем, который лежит на голой земле и время от времени опасно искрит.1 Также и немецкий историк и социолог Юрген Кока отмечал, что «любое адек¬ ватное объяснение нацизма и особенностей истории общества в Третьем рейхе возможно лишь при выяснении несводимой ни к каким структурным проблемам немецкой истории роли Гитлера».1 2 Почти такой же вопрос, что и вынесенный в заглавие кни¬ ги, задает английский биограф Гитлера Иэн Кершоу в своей монографии о немецкой катастрофе — «был ли XX век веком Гитлера?», и дает положительный ответ — «в этом столетии никто не оставил такой глубокий след, как Гитлер. Нацистская 1 См. интервью с Томасом Уэбером в: Der Spiegel. 2016. N 19. S. 126. 2 Коска J. Sozialgeschichte. Gottingen, 1977. S. 75. 4
диктатура имеет для XX века программное значение в боль¬ шей степени, нежели диктатура Сталина или Мао».1 При этом нацизм нужно четко отделять от фашизма — по словам Ум¬ берто Эко, нацизм уникален, а с термином «фашизм» можно играть на разные лады.1 2 Нужно твердо помнить, что фашизм и национал-социализм — это явления совершенно разных свойств, происхождения и последствий. Более того, чем дальше в прошлое уходит нацистская дик¬ татура, тем более становится актуальной. Это точно подме¬ тил немецкий журналист Тимур Вермеш, который дебюти¬ ровал как писатель книгой про мнимое возвращение Гитлера в 2011 году в Германию.3 Фюрер начинает восхождение ниот¬ куда, постепенно ловко осваиваясь в новой действительности с интернетом, который он быстро приспосабливает к критике современного общества с его нелепыми вывихами. Гневные речи Гитлера встречают овациями, видеозаписи выступлений взрывают интернет и он начинает новое восхождение к вла¬ сти... Разумеется, что это сатирическое по отношению к совре¬ менному немецкому обществу преувеличение, но то, с какой серьезностью немцы восприняли эту сатиру, впечатляет и за¬ ставляет задуматься. Эта поразительная живучесть нацизма, вернее, его си¬ мулякра, пользуясь термином Жана Бодрийяра, во влиянии на современное западное общество, собственно, и составляет предмет анализа в данной работе. Целью ее является объяс¬ нить самое поразительное в нацизме — его прошлое все ак¬ тивней расширяет воспроизводство собственной истории. Ни один вид негативного опыта современной цивилизации не дал столь обширной культурной продуктивности. И эта продуктив¬ ность постоянно оказывает давление на восприятие истории современными людьми — это, кажется, какая-то загадочная абберация. 1 Ференбах О. Крах и возрождение Германии. Взгляд на европейскую историю XX века. М., 2001. С. 101—102. 2 Эко У. Пять эссе на темы этики. М., 2000. С. 65. 3 Вермеш Т. Он снова здесь. М., 2014. 5
Отдаленное подобие такой же абберации можно наблю¬ дать и в старину — так, в 1528 году по заказу баварского гер¬ цога Вильгельма IV художник Альбрехт Альтдорфер создал огромную картину с изображением битвы Александра Маке¬ донского с персами Дария при Иссе в 333 году до нашей эры в Киликии. Это сражение, собственно, и открыло эпоху элли¬ низма. Живописец изобразил сражение так, как оно ему виде¬ лось, — античные греки были в средневековых доспехах, а пер¬ сы в тюрбанах — это, конечно, не имело никакого отношения к исторической реальности... Между тем многие поколения, глядя на это произведение, стали развивать свои собственные фантазии об эпохе эллинизма. Наполеону эта картина настоль¬ ко понравилась, что он приказал ее перевезти в Париж — по всей видимости, по его мнению, она дала живой образ эпохи. Приблизительно также формируется представление в совре¬ менном обществе о прошлом, даже и не таком далеком. Исто¬ рия в таком случае выступает как сценическая декорация со¬ временности. Как не вспомнить высказывание лорда Генри Болингброка на этот счет: «Plain truth will influence half a score of men, while mystery will lead millions by the nose».1 Само по себе прошлое можно рассматривать не только как декорацию переживаемой современности, но и как некую кон¬ струкцию, — так делал американский историк Хейден Уайт, в своей работе он предложил формалистический анализ исто¬ рических текстов, сосредоточив внимание на классиках XIX ве¬ ка (Мишле, Ранке, Токвиль, Буркхардт). Уайт писал, что каж¬ дый из этих четырех историков моделировал свой собственный нарратив в соответствии с ведущими литературными жанра¬ ми. Мишле писал роман, Ранке — комедию, Токвиль — тра¬ гедию, Буркхардт — сатиру.1 2 В художественной форме такое «конструирование» описал Макс Фриш в романе «Назову себя Гантенбайн» — автор заставляет своего главного героя в один 1 Правда может захватить воображение дюжины людей, а таинство будет водить за нос миллионы (англ.). 2 Уайт X. Метаистория: историческое воображение в Европе XIX века. М., 2002. Passim. 6
прекрасный день прикинуться слепым. Так он приобретает вто¬ рую идентичность и со временем перестает понимать, кто на¬ стоящий — Эндерлин или Гантенбайн? Таким образом, Фриш по-иному сформулировал мысль, что историческое самосозна¬ ние — это мысленная конструкция. Современный немецкий историк Хайнрих Август Винклер так определял это конструирование: «Всякая история — это борьба за ее толкование. Тот, кто располагает большими воз¬ можностями для расстановки исторических оценок, тот рас¬ полагает политическим влиянием. Чем сильнее какая-либо партия влияет на восприятие истории обществом, тем ближе она к культурной гегемонии. Достичь ее — это цель всех поли¬ тиков».1 Иными словами, прошлое — это не формирующийся естественным образом продукт деятельности людей, одинако¬ во выглядящий для всех, а всегда предмет различных попыток его интерпретировать в собственных интересах или просто ин¬ струментализировать. По сути, события прошлого отбираются, сопоставляются и классифицируются, исходя из потребностей или правил, которые не были актуальными для тех кругов, которые долгое время хранили живую память о них. И это со¬ вершенно искажает историческую действительность. Ко всему прочему, отобранные таким образом исторические легенды большей частью сильнее исторической действительности — легенды просты, а действительность всегда сложна, легенды интересней, чем действительность (никто не гарантирует, что истина, когда станет явной, будет интересна), и, что особенно важно, легенды всегда морализируют. Борьба историков с ле¬ гендами подобна борьбе с многоголовым драконом и порой ка¬ жется безнадежной. Как писал американский поэт Арчибальд Маклиш, — «история подобна плохо спроектированному концертному за¬ лу с мертвыми зонами, где не слышно музыку».1 2 Может быть, 1 Der Griff nach der Deutungsmacht. Zur Geschichte der Geschichtspolitik in Deutschland / Hg. H. A. Winkler. Gottingen, 2004. S. 7. 2 Сондерс Ф. ЦРУ и мир искусств. Культурный фронт холодной войны. М., 2013. С. 9. 7
это не скромно, но свою задачу я как раз и вижу в выявлении и раскрытии этих зон молчания, возникших в силу исключи¬ тельно политических причин. Конечно, многие наблюдения об этом предмете уже были высказаны другими и даже не раз — их оригинальность меня интересует меньше, чем моя собствен¬ ная искренность. В самой значительной степени наличие упомянутых зон относится к современной Германии. Выдающийся немецкий историк Томас Ниппердей указывал, что в немецких столкно¬ вениях с собственным прошлым есть некое извращение. Опре¬ деленные ритуализированные формы обращения к прошлому повторяются вновь и вновь и никто не может высказаться ина¬ че, поскольку работающая на вытеснение прошлого интелли¬ генция приняла на себя роль терапевтов всего народа. Ее апел¬ ляции к необходимости преодоления прошлого сделали этот невроз не только перманентным, но и вызвали необходимость терапии.1 Совершенно иное отношение к прошлому в других странах. В нашей стране после первоначальной эйфории разоблачений тема преступлений советского тоталитаризма была практи¬ чески закрыта. Генри Киссинджер объяснял это тем, что как Россия, так и США исторически отстаивают глобальное при¬ звание своих обществ. Однако в то время как идеализм Амери¬ ки вытекает из концепции свободы, идеализм России вырос из духа разделенных страданий и общей покорности населения властям.1 2 Председатель комиссии по реабилитации Александр Яков¬ лев отмечал, что «российское общество потому равнодушно к преступлениям, что очень многие в них участвовали». Со¬ ветский режим вовлек миллионы и миллионы граждан в кол¬ лаборационизм и компромиссы, которые принимали самые разные формы.3 Также и в Японии в силу массового участия 1 Kittel М. Die Legende von der «Zweiten Schuld». Vergangenheitsbewalti- gung in der Ara Adenauer. Frankfurt am Main, 1993. S. 358. 2 Киссинджер Г. Нужна ли Америке внешняя политика? М., 2016. С. 97. 3 Эпплбаум Э. ГУЛАГ. М., 2015. С. 565. 8
в прежней политике простых людей, японское министерство воспитания в 1955 году распорядилось убрать из школьных учебников все упоминания о Второй мировой войне. Только в ВУЗах был разрешен короткий очерк истории войны. Это де¬ лалось для того, чтобы у японской молодежи «не возникало никакого чувства мести». Дикую нанкинскую резню японцы также игнорировали. Турки ничего не хотели слышать об ар¬ мянской резне. Во Франции стоило большого труда показать в вечерние часы фильм о соучастии французской полиции в облавах на евреев в годы оккупации во Вторую мировую вой¬ ну. Этот фильм метафорически назвали «Les Guishets du Lou¬ vre» — «проход во внутренний двор Лувра».1 Только в сравне¬ нии с этими примерами познается грандиозность немецкого преодоления прошлого. Ничего подобного мемориалу жертвам холокоста в Берлине нет нигде в мире — даже там, где также были совершены мас¬ штабные преступления против человечества. Не припомнить ни одной страны, которая настолько была бы готова к публич¬ ному покаянию. В США нет памятника уничтоженному корен¬ ному населению страны; в России нет мемориала миллионам крестьян, погибших в большевистскую коллективизацию, даже празднование победы 1945 года началось в СССР только двад¬ цать лет спустя. В Турции нет памятника армянам, убитым в 1915 году; в Японии нет памятника китайцам — жертвам Вто¬ рой мировой войны; в Сербии нет мемориалов, посвященных преступлениям, совершенным в Боснии. Напротив, во всех по¬ следних приведенных случаях явно видно внутреннее сопро¬ тивление коммеморации жертв. Никто не хочет увековечивать собственный позор, а упомянутый памятник в центре Берли¬ на — не единственный в ФРГ... В абсолютном большинстве слу¬ чаев в мире, как в Древнем Риме, прибегают к «Daminatio ше- moirae»1 2 — у римлян так называлось решение Сената о забвении памяти прежнего императора за его проступки и предписание стереть его память из всех документов. Процесс формирования 1 Kittel М. Die Legende von der «Zweiten Schuld». S. 362. 2 Осуждение памяти (латл.). 9
такого необычного немецкого пути к пониманию прошлого — это очень интересный объект исследования. В процессе работы я активно использовал достижения сво¬ их предшественников, которых постоянно цитировал, поэтому историографический обзор был бы лишним. По сути мой текст представляет собой компендиум основных позиций историков и политиков насчет немецкой вины и ответственности. Эти по¬ зиции часто настолько путанные и противоречивые, что текст иногда достигает теологической сложности и запутанности, даже двусмысленности — но это свойство самой темы, а не моя вина, халатность или недомыслие. Чем данная книга отличается от массы других на эту тему? Во-первых, моими намерениями по мере возможности из¬ бежать политкорректности, присущей в обязательном поряд¬ ке всем суждениям о нацистском прошлом, — у нас в стране, в отличие от Запада, юридические ограничения на этот счет не такие большие. В значительной степени политкорректность — это помеха в понимании действительной логики развития со¬ бытий, проникновении в историческую действительность, поскольку она имеет обязательный характер. Эта ситуация похожа на позицию Жана Кальвина, о которой Ясперс писал: «она является вершиной того воплощения христианской не¬ терпимости, против которой нет ничего иного, кроме нетер¬ пимости».1 Эта нетерпимая политкорректность искажает дей¬ ствительность и не дает возможности вникнуть в настоящую логику развития, поскольку направляет мышление в строго предписанных рамках теми, кто взял на себя все полномочия по интерпретации прошлого. Доктрина универсальной полит¬ корректности в итоге должна привести нас в мир, который, используя фразу Честертона, «полон добродетелей, сошед¬ ших с ума».1 2 В рамках этой самой политкорректности то, что начиналось как борьба против дискриминации меньшинств, в растущей степени превращается в демонизацию и стигма¬ 1 Гюнтер Г. Ф. К. Мои впечатления об Адольфе Гитлере. М., 2013. С. 40. 2 Киссинджер Г. Нужна ли Америке внешняя политика? С. 370. 10
тизацию инакомыслящих. Следствие такой ситуации описал Монтескье: «там, где нет видимых конфликтов, нет и свобо¬ ды». Кроме того, Умберто Эко указывал на то, что историку следует проявлять понимание и уважение к тем, кто от чисто¬ го сердца вел свою войну.1 В рамках политкорректности это также невозможно. Кроме того, я старался мыслить опасно — в этом, как призывал Питер Слоттердейк, состоит писатель¬ ский долг, поскольку писатель существует не для того, чтобы идти на компромиссы и быть безвредным.1 2 Во-вторых, методологией, связанной не только с интерпре¬ тацией исторических событий и их последствий, но и с анали¬ зом эволюции ментальности общества, влияния современной массовой культуры, масс-медиа. Это воздействие впервые те¬ оретически оформил Маршалл Маклюэн в знаменитой фор¬ муле «medium is massage» (не послание — message, а имен¬ но массаж), указывающей на то, что сами СМИ и характер их воздействия на людей, должны стать объектом анализа. В со¬ временном обществе способность создавать, доводить до масс или скрывать реальность посредством совершенного инфор¬ мационного механизма есть одно из основных орудий «сво¬ бодного мира».3 Истинно, как высказался Николя де Кондорсе, «демократия — это правление посредством мнения, а не ис¬ тины». А мнения как раз и формируют СМИ. Бывший прези¬ дент ФРГ Кристиан Вульф, ставший жертвой журналистского расследования по пустяковому случаю и лишившийся своего поста, приводит в своих мемуарах шутку одного журналиста: «Пресса — это четвертая власть, но я не могу выяснить, какие другие три?»4 В-третьих, попыткой описать в деталях эволюцию чрезвы¬ чайно любопытного, даже загадочного феномена вины и от¬ ветственности в современной Германии. При помощи этого фе¬ 1 Эко У. Пять эссе на темы этики. С. 54. 2 Слотердейк П., Хайнрикс Г.-Ю. Солнце и смерть: Диалогические ис¬ следования. СПб., 2015. С. 9. 3 Канфора Д. Демократия. История одной идеологии. М., 2012. С. 347. 4 WulfChr. Ganz oben, ganz unten. Munchen, 2014. S. 175. 11
номена в ФРГ в послевоенные годы совсем не драматическим путем немцы смогли создать гражданское общество, несмотря на то, что оно строилось в материальном и правовом отноше¬ нии на фундаменте Третьего рейха. Это исторически очень важный вопрос. Тем более, что период Третьего рейха стал травмой для немцев и поэтому сегодня в смысле объективного анализа табуизирован.1 Разница в поведении немцев и полити¬ ке страны по сравнению с другими странами (особенно в пери¬ од кризиса с беженцами в 2015—2017 годах) настолько бросает¬ ся в глаза, что настоятельно требует объяснения. В четвертых, как говорили древние латиняне, — «nemo ju¬ dex in causa sua» — никто не судья в собственном деле. Несмо¬ тря на впечатляющие достижения и основательность немецкой историографии, у немцев в этом отношении сильно политизи¬ рованная позиция, и в жертву этой политизации приносится много ценного и интересного при анализе исторического ма¬ териала, что мне, как ненемцу, легче обойти. Впрочем, и у не- немцев есть и своя крайность — рисовать черным по черному, изображая Третий рейх и то, что от него осталось. Поэтому из¬ бегать второй крайности тоже важно. Одно из преимуществ занятий историей (в отличие от фи¬ лософии или теологии) состоит в том, что историк получает равное удовлетворение от исследования независимо от того, прав он был или нет. Немецкий драматург и публицист Бото Штраусс в одном из своих текстов написал о слепой, которая говорила, что с ней любят путешествовать зрячие, — «они ни¬ чего не видят, только мои вопросы позволяют им что-то уви¬ деть».1 2 Может быть, вопросы, которые поднимались в этой книге, и были подобными вопросами, поскольку они звучали как бы извне, не из немецкой среды, хотя и с опорой на знание самих немцев по разным поводам. Структура работы такова, что в первой вводной главе я обращаюсь к общей постановке проблемы вины в целом на 1 Риббентроп Р. Мой отец Иоахим фон Риббентроп. «Никогда против России!» М., 2015. С. 13. 2 Der Spiegel. 2009. N 43. S. 130. 12
Западе, затем в ее немецком варианте, сопоставляя «создан¬ ную» историю с той реальностью, которую представляют исторические исследования этой эпохи. Также во вводной ча¬ сти рассматривается интереснейший случай амбивалентности восприятия двух самых главных разновидностей тоталитариз¬ ма — нацизма и коммунизма. В последующих же главах про¬ сто в хронологическом порядке рассматриваются злоключения нацизма в немецкой исторической политике, начиная со вре¬ мен Аденауэра и до наших дней. Если позволительно так вы¬ разиться, рассматривается эволюция коммеморации (под этим термином я понимаю прежде всего способ скрепления общно¬ сти людей посредством памяти о прошлом в отдельном обще¬ стве, в нашем случае — немецком) нацизма в Германии.
Глава 1 Введение в проблему вины в истории Исторические прецеденты вины Geschichte schreiben ist eine Art, sich das Vergan- gene vom Haise zu schaffen.1 J, W. Goethe Кто управляет прошлым, управляет будущим; кто управляет настоящим, тот управляет прошлым. Дж. Оруэлл Вполне возможно жить почти без воспомина¬ ний, даже жить счастливо, как это доказывает при¬ мер с животными. Но совершенно невозможно жить без того, чтобы забывать. Ф. Ницше Если преодоление прошлого вообще возможно, то оно состоит в пересказывании того, что было. X. Арендт The Past is never dead, It’s not even past.2 W. Faulkner The more Things a Man is ashamed of, the more re¬ spectable he is.3 G. B. Shaw 1 Писать историю — это способ избавления от прошлого (нем.). 2 Прошлое никогда не умирает, оно даже не проходит (англ.). 3 Чем большего в своем прошлом человек стыдится, тем больше его уважают (англ.). 14
Tons les histoires sont des enigme difficiles, mais plus que les autres peut-etre celles de nos epoques de- mocratiques, parce que leurs trait sont enfouis sous une couche plus epaisse d’illusion flatteuses. En mo¬ narch! c’est un seul homme qu’il font flatter. En demo¬ cratic, c’est tout le monde, d’ou cette enorme litterature, presque toute mensongere, et cet appareil complique d’inspirations si souivent Actives.1 D. Halevy Феномен «исторической» вины В истории практически за любой темой исследований кро¬ ются загадки, ответы на которые весьма приблизительны, — это в большой степени относится и к представляемой теме ви¬ ны. Почему в одних случаях вина и покаяние выдвигаются на первый план и приобретают весьма большое политическое и морально-этическое значение, а в других этого не происходит, несмотря на то, что по всем видимым признакам должно быть? Может быть, чувство вины обитает в самом центре протестант¬ ского этоса. Разве Лютер не объявлял в своих девяносто пяти тезисах, что «вся жизнь верующих [А не только таинство пока¬ яния, как у католиков. — О. 77.] должна быть исполнена покая¬ ния» в совершенных грехах? Английский врач, живший в XVII веке, Томас Браун о воз¬ можностях человеческой памяти: «По ходу времени череду¬ ются свет и тьма, вот так же забвению принадлежит в нашей жизни не меньше места, чем воспоминанию. От счастья со¬ храняются лишь поверхностные впечатления, и даже самые глубокие раны зарубцовываются. Наши чувства не выно¬ сят крайностей, и страдание разрушает либо нас, либо самое 1 В истории много загадочного и сложного, но, пожалуй, более всего это утверждение относится к нашей демократической эпохе, потому что в ее случае истинное положение вещей погребено под толстым слоем ил¬ люзий, льстящих современникам. В монархии льстят одному человеку. В демократии же льстят всем, что делает обширная литература, почти вся состоящая из лжи, эта литература представляет собой сложный аппарат внушения, такого же ложного, как и она сама (0р.). 15
себя».1 Так же и американский философ Фрэнк Тернер отме¬ чал, что «западная цивилизация всегда была склонна к са¬ мокритике, и внутри этой культуры не было более кающейся группы, чем средний класс».1 2 Поэтому иные антропологи де¬ лят все общества на те, которые движимы чувством вины, и те, которыми движет стремление сохранить лицо.3 Но «чемпион мира по покаянию» — Германия — только на половину проте¬ стантская страна, а там тема вины просто доминирует. Скорее всего, дело в большом количестве различных исторических обстоятельств, которые необходимо привлечь для получения разгадки. Там, где есть вина, мы ожидаем покаяния и стремления каким-либо образом реабилитироваться — это ожидание по¬ рой себя оправдывает, причем иногда самым причудливым образом. Немецкий писатель и публицист Йенс Вальтер в од¬ ном из своих публичных выступлений поведал странную, но поучительную историю. Бывший царский солдат (донской ка¬ зак), принимавший участие в расстреле мирной демонстра¬ ции в Одессе во время революции 1905 года, будучи в эмигра¬ ции в Америке, после просмотра фильма Сергея Эйзенштейна «Броненосец Потемкин» был потрясен сценой расстрела мир¬ ной демонстрации на знаменитой одесской лестнице. По всей видимости, на него особенно жуткое впечатление произвел эпизод с детской коляской, которая катится вниз по лестни¬ це, прочь от марширующих вниз солдат с винтовками напе¬ ревес. Этот человек настолько проникся страданиями невин¬ ных жертв и своим участием в этом злодеянии, что явился в 1926 году в городской суд Нью-Йорка с повинной и просил его наказать за участие в этом расстреле.4 Зеркальный харак¬ тер имел другой кажущийся невероятным случай — автор 1 Ассман А. Длинная тень прошлого: мемориальная культура и исто¬ рическая политика. М., 2014. С. 20. 2 Тёрнер Ф. М. Европейская интеллектуальная история от Руссо до Ницше. М., 2016. С. 321. 3 Кревелъд М. Американская загадка. М., 2016. С. 410. 4 Jens W. Republikanische Reden. Munchen, 1976. S. 59. 16
«Молодой гвардии» Александр Фадеев встретил, будучи в Юж¬ ной Америке, героя своего романа Олега Кошевого, который не погиб, а перешел к нацистам.1 Очень интересно, какие эмоции он испытал и как теперь ему было относиться к тому, что он с пафосом описывал в своей книге? Можно считать этот эпизод с казаком примером силы воз¬ действия истинного искусства на публику, но можно взглянуть и шире — примером того, что в истории все же есть чувство ви¬ ны, которое проявляется в конечном счете даже у людей и/или групп, не осознавших сути происходящего сразу... Наверня¬ ка это относится не только к отдельным людям, но и к це¬ лым нациям. Так, в 1990—2000 годах специалисты по Первой мировой войне вели ожесточенную дискуссию во Франции и Великобритании по вопросу можно ли считать простых сол¬ дат ответственными за эту бойню, то есть поддерживали они ее охотно или нет, участвуя в ней?1 2 Кажется, целиком схола¬ стический вопрос, но он вызвал большой интерес обществен¬ ности. Наверное, процесс формирования чувства вины и возник¬ новение нового морального видения происшедшего возникает гораздо сложнее и описать диалектику этого процесса не про¬ сто. Но попытаться сделать это стоит, поскольку в истории всех существующих крупных наций были события, которые могут быть истолкованы как постыдные для этих наций или достой¬ ные морального осуждения, как собственного, так и общего. В принципе, все народы и все политические убеждения — раз¬ умеется, в разной степени — жертвы и преступники одновре¬ менно. Несомненно, историки стараются увидеть эти вопросы в разных оттенках серого, чтобы оценить их должным обра¬ зом. Это, однако, не относится к людям с еще не зажившими в те времена ранами, нанесенными войной, или иным опытом, не позволяющим набрать дистанцию к происшедшему. 1 См.: Сойфер В. Встречи с писателями // Континент. 2010. № 145. С. 306. 2 Chapotoutot J. Die Geschichtsschreibung zum NS und die Cultural I\irn // Vierteljahrshefte fur Zeitgeschichte. 2017. H. 2. S. 251. 17
Обычно принято считать, что в истории и политике вопро¬ сы, которые важны для моральной оценки происшедшего не очень важны, или, точнее, вовсе не важны. Это лучше всего выражено в высказывании «победителей не судят», — из него следует, что судят только проигравших... Как отмечал в сво¬ их мемуарах адмирал Альфред фон Тирпиц, «историю пи¬ шет победитель», а побежденному придется приспосабливать историческое знание, чтобы оно соответствовало общеприня¬ тому мнению.1 Впрочем, еще Ницше сформулировал мысль о том, что знания никогда не бывают нейтральными, а яв¬ ляются инструментами власти. Или Фридрих Шиллер в сво¬ ей «Истории Тридцатилетней войны» писал, что «несчастье для погибшего в том, что враг пережил его и написал свою историю». Да и в наше время слово «Siegerjustiz» — правосудие по¬ бедителей — не ограничило свое хождение в среде немецких критиков Нюрнбергского трибунала и прочих судов победи¬ телей над побежденными — интересно, что оно часто исполь¬ зовалось после 1990 года в уже объединенной Германии в ка¬ честве упрека в адрес правительства ФРГ в его стремлении непременно включить пять восточных земель на основании статьи 23 Основного закона, то есть просто присоединить их к Германии, вычеркнув таким образом ГДР из политики.1 2 При этом оказывается, что историческая действительность, правда о ней — остаются в стороне. Так было во многих слу¬ чаях после Второй мировой войны: военные преступления и преступления против человечности во время войны совер¬ шали все участники этого глобального конфликта (к приме¬ ру, ничем не оправданные с военной точки зрения варварские англо-американские бомбежки немецких городов, расстрел НКВД польских военнопленных офицеров армии Андерса, де¬ портация и помещение в лагеря во время войны этнических японцев в США, участие в организации холокоста властей ок¬ купированных нацистами стран и тому подобное), а отвечать 1 Тирпиц А. Воспоминания. М., 2014. С. 178. 2 Dorn Т., Wagner R. Die deutsche Seele. Miinchen, 2011. S. 538. 18
за подобные преступления заставили только побежденных (Германию и Японию). На самом же деле певцы демократии и поборники свобод тоже, как и тоталитарные государства, без колебания прибегли к войне на полное уничтожение. Даже ес¬ ли эту войну не обосновывали теоретически, она предусматри¬ вала стирание городов дотла — вплоть до использования ядер- ной бомбы.1 Если же обратиться к более древней истории, то только в наше время пришло осознание ответственности и вины ев¬ ропейцев за безжалостную и жестокую колонизацию неевро¬ пейских народов в «век империй» (последняя четверть XIX— начало XX века), за истребление коренного населения Америки и рабство чернокожих в США, большой террор во время яко¬ бинской диктатуры во Франции. Подобных примеров продол¬ жительного игнорирования исторической действительности и лишь частичного восстановления ее картины можно при¬ вести много. К тому же это осознание вины европейцев или американцев за преступления, совершенные ими, в истории часто является не полным и не искренним, часто просто фор¬ мальным. Кроме того, нужно иметь в виду, как еще в 1925 го¬ ду показал французский социолог Морис Альбвакс (ученик и последователь Анри Бергсона), что память людей о прошлом зависит от условий в обществе, которое приспосабливает па¬ мять о прошлом в угоду собственным потребностям. Речь идет даже не о конвенции, а о новой аранжировке прошлого, приспособлении этого прошлого к потребностям настояще¬ го. Кроме того, всякая политическая власть — и демократия в том числе — нуждается в политической мифологии и про¬ дуцирует ее: «Полностью расколдованный мир является пол¬ ностью деполитизированным миром».1 2 Альбвакс развивал эту мысль в знаменитом труде «Социальные функции памяти».3 1 Ферро М. Семь главных лиц войны, 1918—1945: Параллельная исто¬ рия. М., 2014. С. 132. 2 Цит. по: Манов Ф. В тени королей. Политическая анатомия демо¬ кратического представительства. М., 2014. С. 12. 3 Halbwachs М. Les cadres sociaux de la memoire. Paris, 1925. 19
Эта монография положила начало социологическому иссле¬ дованию памяти, и на ее основе выросли практически все но¬ вые подходы к этой теме за последние восемьдесят лет. Альб- вакс в 1944 году был назначен профессором Коллеж де Франс, а через пару месяцев был депортирован в Бухенвальд в на¬ казание за помощь своему сыну в Сопротивлении. Умер в этом же концлагере 16 марта 1945 года. Морис Альбвакс в 1920 го¬ ду ввел понятие коллективной памяти. Ян и Алейда Ассман развили модель Альбвакса и стали разделять коллектив¬ ную память на коммуникативную и культурную. Коммуни¬ кативная память охватывает три-четыре поколения (около восьмидесяти лет). Культурная память — это институционно оформленные воспоминания в ритуальных поминовениях, памятниках, историографии. Границы между коммуникатив¬ ной и культурной памятью текучи, но ныне почти достигнуты границы коммуникативной памяти. В то время как истори¬ ки используют понятие коллективной памяти как метафору для обозначения самоидентификации нации в ее прошлом, политики склонны к тому, чтобы понятие коллективной па¬ мяти сделать нормативным и использовать его для утвержде¬ ния терапевтического императива памяти. Фолькхард Книгге уже в 2002 году констатировал часто встречающееся стрем¬ ление сделать коллективную память о нацизме долгом всех немцев.1 По сути, в Германии коллективную память стараются све¬ сти исключительно к памяти о негативном и создать впечат¬ ление, что коммуникация в обществе аналогична психодина¬ мике личности отдельного человека. В этой связи Ян Ассман выступал против «коллективной памяти» и фрейдистской ин¬ терпретации культуры памяти. Такая необоснованная иден¬ тификация культуры памяти с ее популярно-психологической интерпретацией была по праву раскритикована в ФРГ в рам¬ ках дискуссии об «Unbehagen an der Erinnerungskultur» — не¬ 1 Verbrechen erinnern. Die Auseinandersetzung mit Holocaust und Volker- mord / Hrsg. V. Knigge, N. Frei // Bundeszentrale fur politische Bildung. 2005. Bd. 489. S. 427. 20
довольстве культурой памяти. Такая мысленная конструкция, нацеленная на поиск «тайны избавления» в коллективной памяти, покоится на хлипкой основе, поскольку заменяет собственно историческую память религиозной иудео-хасид- ской традицией. В этой традиции от культуры памяти ожи¬ дают ни много ни мало, как избавления от проклятия злого прошлого.1 Приблизительно такую же тему развивал и Бенедикт Ан¬ дерсон в своей монографии о понятии нации с весьма емким названием «Воображаемые сообщества». Андерсон постулиро¬ вал также особый подход к политике, находя корни «культуры национализма» не в политической теории, а в бессознатель¬ ных или полусознательных установках по отношению к ре¬ лигии, времени и тому подобному. Напротив, в работе Эрика Хобсбаума «Внедрение традиции»1 2 идея конструирования ста¬ новится основной. Хобсбаум подчеркивал особую значимость периода 1870—1914 годов для формирования новых традиций. Он прямо писал, что традиции, «которые кажутся древними или претендующими на древность, часто совсем недавнего происхождения и порой созданы искусственно». Какими сред¬ ствами осуществляется это изобретение и конструирование? Разными — от средневековых коронаций до парадов оранжи¬ стов в Северной Ирландии 12 июля. Эти коллективные акции не только выражают, но и усиливают чувство коллективной идентичности участников. Например, голландцы в XVII веке в поисках коллективной идентичности идентифицировали се¬ бя с древними батавами, боровшимися с Римской империей, так же, как голландцы боролись с Испанской империей, и с из¬ раильтянами, провозгласившими свою независимость от Егип¬ та фараонов.3 1 Hertfelder Th. Opfer, Tater, Demokraten. Uber das Unbehagen an der Erinnerungskultur und die neue Meistererzahlung der Demokratie in Deutsch¬ land // Vierteljahrshefte fiir Zeitgeschichte. 2017. H. 3. S. 375. 2 Hobsbawm E., Ranger T. The Invention of Tradition. Cambridge, 1983. 3 Бёрк П. Что такое культуральная история? М., 2015. С. 132,134. 21
Специфика вопроса вины и ответственности, зигзаги политики покаяния Was ist das Spiegel der erreichten Freiheit? Sich nicht mehr vor sich selber schamen.1 Fr. Nietzsche Особую специфику вопросу вины и ответственности при¬ дало завершение холодной войны, в посттоталитарных госу¬ дарствах стали создавать специальные комиссии — «комитеты правды», которые должны были заниматься восстановлением картины нарушений прав человека. На основании накоплен¬ ного к настоящему моменту опыта можно выделить несколько типичных реакций, характеризующих государственное отно¬ шение к тоталитарному прошлому: — Игнорирование и замалчивание (Испания после Франко и РФ после развала СССР). В Испании и России не было судеб¬ ного процесса над франкизмом и сталинизмом, в отличие от национал-социализма Германии. XX съезд партии, разобла¬ чивший Сталина, оставил многие болезненные вопросы без ответа — отсюда и лазейки для «лояльных» интерпретаций преступлений сталинизма. В Польше также после падения диктатуры все были едины в том, чтобы оставить прошлое в покое, в этих странах не было никаких дискуссий о про¬ шлом — и это плохо. Франсуа Фейто, автор труда «Histoire des democraties populaires» (1952), приводил в своей книге едкую остроту, которую Сталин произнес в присутствии Гарри Гоп¬ кинса по поводу Польши: «Если страна маленькая, это не зна¬ чит, что она ни в чем не виновата».1 2 Он имел в виду польский антисемитизм и русофобию. В дальнейшем власти в Польше прямо перешли к мани¬ пуляциям с собственным прошлым — созданный в этой стра¬ не Институт национальной памяти и Министерство оборо¬ 1 Что является зеркальным отражением достигнутой свободы? — Не стыдиться больше самого себя (нем.). 2 Канфора Л. Демократия. С. 281. 22
ны после победы Ярослава Качинского и его партии «Право и справедливость» на выборах в 2015 году стали выстраивать новую модель патриотической педагогики, используя «про¬ клятых солдат» Варшавского восстания 1944 года. В соответ¬ ствии с этой линией, уже не генеральная забастовка 1980 года, не «круглый стол» 1989 года и не вступление Польши в ЕС, а культ восстания 1944 года и «проклятые солдаты» оказа¬ лись в центре внимания. В военном отношении согласно но¬ вой трактовке восстание было направлено против нацистов, а в политическом — против Советского Союза. Государствен¬ ные похороны 28 августа 2016 года двух польских повстанцев, расстрелянных в 1946 году, вылились в демонстрацию новой установки национальной памяти. Президент Польши заявил, что эти похороны являются не только знаком восстановления чести этих солдат, но и всего польского государства.1 — Проведение широких чисток с применением насилия в отношении коллаборационистов (Франция, Югославия после Второй мировой войны). — Преодоление прошлого с помощью правовых методов (денацификация в Германии и Австрии, люстрации в Чехосло¬ вакии после 1989 года). Почти во всех странах бывшего «соцла¬ геря» распространена оценка исторического прошлого, позво¬ ляющая представить «свои» страдания в качестве результата «чужой» злой воли.1 2 Повсюду в отношении к прошлому происходят глубокие изменения. Формы этих изменений многообразны: критика официальных версий истории; восстановление следов унич¬ тоженного или отнятого прошлого; культ корней и развитие генеалогических изысканий; бурное развитие всяческих мемо¬ риальных мероприятий; юридическое сведение счетов с про¬ шлым. Примеров тому масса: Франция, Восточная Европа по¬ сле падения Берлинской стены, крах диктатур в Латинской 1 Krzeminski A. Zeitwende in Polen // Europaische Rundschau. 2017. N 2. S. 81-82. 2 Михалева Г. Преодоление тоталитарного прошлого // Неприкосно¬ венный запас. 2009. № 6. С. 149. 23
Америке, конец апартеида в ЮАР — стали важными вехами подлинной глобализации памяти.1 В этом отношении в ЮАР большую работу провела комиссия правды — «Truth and Recon¬ ciliation Commission», созданная архиепископом Туту и Алексом Борэном. В настоящее время в мире действует более тридцати комиссий правды и примирения.1 2 Немецкий философ Герман Люббе отмечал, что ритуалы покаяния вошли в практику ди¬ пломатов и государственных деятелей — даже папа Римский каялся за ошибки церкви. Этот процесс усилился после окон¬ чания холодной войны, поскольку оно дало новый толчок формированию еще более «фундаментальной» общественной морали.3 Таким образом, прошлое не прошло, оно продолжает жить на уровне чувств, на уровне самосознания, на уровне поли¬ тической ориентации, только не как история с ее фактично¬ стью, а как продукт интерпретаций, наделяющих его смысла¬ ми. И главный смысл, вкладываемый в него людьми, зависит от того, какие требования предъявляются ему современно¬ стью.4 А последняя, как правило, ориентирована на очищение, покаяние, на новые рубежи в отношениях между людьми, народами. У истоков этого политического «покаянного» движения, ставшего особенно интенсивным в конце прошлого века, нахо¬ дилось «Движение морального перевооружения» (МПВ, «Moral Rearmament»), основанное в 1938 году американцем Фрэнком Букманом.5 МПВ проповедовало необходимость христианско¬ 1 Нора П. Всемирное торжество памяти // Неприкосновенный запас. 2005. № 2/3. С. 202. 2 Ассман А. Новое недовольство мемориальной культурой. М., 2016. С. 206. 3 Lubbe Н. Ich entschuldige mich. Das пене politische BuBritual. Berlin, 2001. S. 103. 4 Велъзер X. История, память и современность прошлого. Память как арена политической борьбы // Неприкосновенный запас. 2005. № 2/3. С. 35- 5 Букман Ф. (1878—1961) — американский религиозный деятель. В сво¬ ей работе делал упор на моральное очищение. Букман сформулировал 24
го прощения, обращение к сотрудничеству в этом деле всех народов. МПВ сыграло во многих отношениях весьма значи¬ тельную роль в формировании атмосферы открытости, со¬ трудничества, прощения в Европе, а позже и в мире. Фигуры Букмана, Аденауэра, де Голля являются ключевыми в осущест¬ влении перемен в послевоенной Европе, особенно в исчезнове¬ нии вековой вражды немцев и французов.1 Велика роль МПВ и в европейском примирении и покаянии после Второй миро¬ вой войны в целом. Первоначально это покаяние действитель¬ но было важной частью европейского преодоления наследия войны. Слова Камю после Второй мировой войны — «тайна Евро¬ пы в том, что она больше не любит жизнь» — это парафраз гневных слов Жоржа Клемансо о немецком характере, который якобы не любит жизнь. Воинственный француз (есть анекдот о том, что он завещал себя похоронить стоя лицом к Германии) сослал таким образом своих неприятных и беспокойных сосе¬ дей на периферию семьи человечества. Отнеся слова Клемансо ко всем европейцам вообще, Камю дал понять, что противо¬ положность между Францией и Германией в этом плане стала незаметной. Поэтому тезис Камю представлял собой ключе¬ вую формулу послевоенного времени: она призвана примирить немцев и французов в общей для них мрачной атмосфере. Она подводит итог эпохи, в которую европейцы во имя напыщен¬ ных абстракций рвали друг друга на куски.* 1 2 Во Франции первые десять лет после войны дискуссия о периоде Виши была на первом плане: «epuration» — очище¬ теорию «четырех абсолютов»: честность, чистота, любовь, самоотрече¬ ние. Следование этим принципам стимулирует осознание человеком сво¬ ей греховности и способствует обращению к богу. В 1921 году Букман соз¬ дает в Оксфордском университете студенческое «Братство первого века», выросшее к 1938 году в МПВ. Ведущая установка движения: при любых социально-экономических и политических трансформациях христианин должен хранить верность христианской морали. 1 См. подробней: Пленков О. Ю. Истоки современности. СПб., 2014. С. 368-369. 2 Слотердейк П., Хайнрикс Г.-Ю. Солнце и смерть. С. 47. 25
ние, процессы против коллаборационистов, траур по павшим солдатам и мученикам Сопротивления, наконец, дискуссии об амнистии осужденным коллаборационистам. Вытеснение военного прошлого из памяти французов началось с экономи¬ ческого подъема и продолжилось с основанием Пятой респу¬ блики. Только в конце 1960-х годов, после отставки де Голля, намеренное замалчивание щекотливых вопросов исторической вины прекратилось.1 По французскому телевидению в 1971 году показали полно¬ метражный документальный фильм 1969 года «Le Chagrin et la Pitie» («Скорбь и жалость») первоначально запрещенный к показу, поскольку в нем в центре внимания был щекотли¬ вый вопрос о французском антисемитизме и пособничестве французов нацистам и французская общественность вос¬ приняла его как провокацию. В последующие годы воспри¬ ятие и толкование истории режима Виши превратилось для французов в наваждение, символом которого стали процессы против Клауса Барбье1 2 и Мориса Папона.3 * * * * В Кажется, что гол¬ лизм был слишком сильным антидотом против ядовитого наследия Виши, оказавшегося на некоторое время в полном забвении. Семьдесят пять лет спустя после Эвианских соглаше¬ ний 1962 года о независимости Алжира, ю июля 1999 года во 1 Wachter М. Der Mythos des Gaullismus. Heldenkult, Geschichtspolitik und Ideologic 1940 bis 1958. Gottingen, 2006. S. 13. 2 Клаус Барбье, известный также как «лионский мясник» или «палач Лиона» — немецкий военный преступник, осужденный в 1947 и 1987 го¬ дах после того, как был выдан Боливией. Приговорен к пожизненному за¬ ключению, умер в тюрьме от рака в 1991 году. 3 Морис Папон — французский полицейский чиновник, во время Вто¬ рой мировой войны и оккупации Франции сотрудничал с немцами, был начальником полиции Бордо, отправил в концлагеря более тысячи ев¬ реев. После войны ему удалось избежать ответственности за преступле¬ ния. В 1958—1967 годах занимал должность префекта полиции Парижа. В 1981 году его преступления в годы войны стали достоянием гласности и он бежал за границу. Был возвращен во Францию, в 1998 году осужден за преступления против человечества, умер в 2007 году. 26
Франции был принят закон о замене термина «операция по поддержанию порядка в Алжире» на «война в Алжире». Таким образом Франция хотела законодательно подвести черту под колониальной войной и способствовать формированию «общей истории с народами Магриба». В итоге французы взяли на се¬ бя ответственность за восемь тысяч уничтоженных деревень, депортацию почти миллиона алжирцев, за сотни тысяч воен¬ нопленных, за пытки и убийства в Алжире.1 Новая французская историческая политика, политика по¬ каяния и примирения, была важным фактором сближения с Германией. Вершиной, если так можно выразиться, франко¬ германского сближения и сотрудничества было совместное за¬ седание немецкого Бундестага и французской Национальной ассамблеи в честь пятидесятилетней годовщины подписания Елисейского договора 22 января 2013 года в Берлине. Обычно считается, что соперничество Франции и Германии продолжалось чуть ли не веками. Но французский политик и публицист Жан Пьер Шевенман в своей книге утверждал об¬ ратное — с 843 года, когда был подписан Верденский договор, разделивший империю Карла Великого, и вплоть до Француз¬ ской революции два народа жили бок о бок, скорее, мирно. Оттон Великий в 962 году возложил на себя корону импера¬ тора Священной Римской империи германской нации, но эта империя была слишком обширна и лишила германцев госу¬ дарственного единства на девять веков. Франция же террито¬ риально сплотилась вокруг королевской власти. Вплоть до ра¬ зорения Людовиком XIV Пфальца каких-либо антинемецких или антифранцузских страстей в народе не было. Лишь при Наполеоне отношения немцев и французов пошли по нисходящей. 1813—1945 годы: сто тридцать два го¬ да (ровно столько продлилась оккупация Алжира Францией) между «освободительной войной» против наполеоновской им¬ перии и разгромом нацистской Германии. За этот короткий период разразилось четыре франко-прусских или франко-гер¬ 1 Stora В. Die Algerienkrieg im Gedachtnis Frankreich // Bundeszentrale fur politische Bildung. 2005. Bd. 489. S. 79. 27
манских войны. Но что в масштабе истории сто тридцать два года?1 Поэтому сегодняшнее согласие между этими крупными европейскими нациями не является таким уж феноменаль¬ ным. Французы, в принципе, чужды самокопанию в таких мас¬ штабах, как немцы, но по большому счету в основном разделя¬ ют немецкую историческую политику. Эволюция этой политики и покаяние в целом на Западе принимали порой карикатурные черты. Так, если в 1892 году 400-летие открытия Америки Колумбом праздновали как один из величайших моментов во всемирной истории, то к 1992 го¬ ду 500-летие стали трактовать как трагический первый шаг в истории насилия и грабежей. Очевидно, извинительный тон засвидетельствован в издании Университета штата Оклахома «Холокост и выживание американских индейцев». Аналогич¬ ная книга под названием «Американский холокост: Колумб и покорение Нового Света» утверждает, что деяния пионеров-ко¬ лонистов было морально эквивалентно геноциду евреев. «Бе¬ лая раса является раковой опухолью человеческой истории», — писала Сьюзан Зонтаг.1 2 «Думаю, что у нас есть все основания гордиться тем, что сделала Британская империя, — сказал в 2013 году премьер-ми¬ нистр Дэвид Кэмерон, — хотя, конечно же, в нашей истории бы¬ ли не только хорошие, но и плохие события». При этом один историк утверждал, что после Восстания сипаев 1857 года бри¬ танцы убили десять миллионов человек, требуя покаяния за эти преступления.3 Удивительно, что англичане не каются за бомбардировку адмиралом Нельсоном Копенгагена 2—5 сентя¬ бря 1807 года — это был первый в новое время прецедент пре¬ вентивной войны. За три ночи было произведено 1400 залпов, погибло не менее 2000 человек, которые пали жертвой опасе¬ 1 Шевенман Ж-П. 1914—2014. Европа выходит из истории? М., 2015. С. 272. 2 Тейлор Д. Белое самосознание. Расовая идентичность в XXI веке. М., 2014. С. 316. 3 Моррис Я. Война! Для чего она нужна?: Конфликт и прогресс циви¬ лизации — от приматов до роботов. М., 2016. С. 276. 28
ний, что Дания с ее сильным флотом вступит в войну на сторо¬ не Наполеона.1 Итальянский премьер-министр Сильвио Берлускони в 1990-е годы в отношениях с Муаммаром Каддафи также, следуя современной моде, стремился предать забвению коло¬ ниальное прошлое Италии, предлагал принести публичное из¬ винение народу Ливии. Итальянский премьер даже предложил полковнику преобразовать государственный праздник День вендетты, напоминавший о жертвах итальянского колониализ¬ ма в этой стране, в День дружбы между Италией и Ливией. По¬ сле обязательства итальянца выплатить пять миллиардов евро День дружбы стал реальностью.1 2 У Берлускони, правда, был еще мотив — он хотел пресечь или хотя бы уменьшить приток беженцев из Северной Африки на итальянское побережье, поэ¬ тому он заключил соответствующее соглашение с Каддафи, ко¬ торый в 2010 году потребовал пять миллиардов евро за то, что¬ бы удерживать беженцев в Ливии. Берлускони эти миллиарды декларировал как «репарации» или возмещения за тот ущерб, который был нанесен злодеяниями итальянских фашистов в Ливии. Каддафи определял беженцев в тюрьмы и лагеря, а иных депортировал в Сахару. Пока он правил в стране, мас¬ совой могилой беженцев было не море, а пустыня.3 Хотя Мер¬ кель держалась на дистанции по отношению к Каддафи, но его привечали и Тони Блэр, и президент Франции — в Париже ему даже разбили шатер в центре города, где он расположился с прислугой и верблюдицей, которую ежедневно доили для то¬ го, чтобы диктатор мог пить верблюжье молоко. При этом вина самих мусульман из политкорректности замалчивается — так, семнадцать миллионов черных афри¬ канцев были увезены в рабство в исламском мире, но тот, кто 1 Пэйджет Р. Фельдмаршал Манштейн. Военные кампании и суд над ним. 1939—1945- М., 2016. С. 149. 2 Фридман А. Берлускони. История человека на двадцать лет завла¬ девшего Италией. М., 2016. С. 229. 3 Alexander R. Die Getriebenen. Merkel und die Fliichtlingspolitik: Report aus dem Innern der Macht. Munchen, 2017. S. 190. 29
попытается это обсуждать в Европе, рискует быть обвиненным в исламофобии.1 В духе этой же политкорректности француз¬ ский президент Эммануэль Макрон в 2017 году в предвыборной кампании квалифицировал французскую колонизацию Алжи¬ ра как геноцид.1 2 Такая уступка мультикультурализму исключа¬ ет рассмотрение колониализма в его историческом контексте. В Австралии 13 февраля 2008 года новоизбранный пре¬ мьер-министр Кевин Радд, совершая свой первый официаль¬ ный акт, заявил, что сожалеет о страданиях, причиненных ко¬ ренным жителям Австралии. Католическая церковь также прибегала к ритуалу покая¬ ния, которое, правда, исподволь превратилось в самооправда¬ ние. Папа Иоанн Павел II в марте 2002 года в молитве пере¬ числял все преступления католической церкви: от Крестовых походов, инквизиции и сожжения ведьм до холокоста. При этом, правда, основное пятно ложилось не на церковь, а на ее согрешивших служителей. Один афроамериканский акти¬ вист высказывался в том смысле, что «черный холокост был в сто раз страшнее еврейского. Вы говорите, что потеряли шесть миллионов. Мы потеряли шестьсот миллионов». Тони Моррисон, лауреат Нобелевской премии 1983 года, предпо¬ слал своему роману «Возлюбленная» посвящение — «Вас было шестьдесят миллионов». Американская черная тележур¬ налистка Опра Уинфри сказала об этом романе, в экраниза¬ ции которого она сыграла главную роль: «Это мой «Список Шиндлера».3 В США основанием для возмещения ущерба является мне¬ ние, что сегодняшние негры имеют моральное право на воз¬ мещение неоплаченного труда своих предков. Причем это право — не предмет для дискуссий, разногласий в сумме ком¬ 1 Flaig Е. Memorialgesetze und historisches Unrecht. Wie Gedachtnispoli- tik die historische Wissenschaft bedroht. Historische Zeitschrift. 2016. Bd. 302, H. 2. S. 297. 2 Буж M. Макрон — бесполезная попытка системы? // Эксперт. 2017. № 13. С. 37- 3 Ассман А. Новое недовольство мемориальной культурой. С. 181, 190. 30
пенсаций и того, как она должна быть распределена. Амери¬ канским активистам движения по возмещению ущерба помог закон 1988 года о военных переселениях, предусматривав¬ ший выплату в размере двадцати тысяч долларов каждому из 120 выживших американцев японского происхождения, ин¬ тернированных во время Второй мировой войны. Чернокожие также указывают на немецкие компенсации евреям и Израи¬ лю. Движения по возмещению ущерба набирают силу в Брази¬ лии, на Ямайке и в Англии. Даже Африка заболела лихорадкой репараций. Между тем нет никаких юридических оснований ни для наказания далеких потомков тех, кто совершал непра¬ вильные действия, ни для вознаграждения далеких потомков тех, кто был обижен. Кстати, в случае с японцами закон не предусматривал никаких выплат детям переживших интерни¬ рование.1 Та же картина и в отношении коренного населения Аме¬ рики — историк Дэвид Станнард настаивал на том, что гено¬ цид коренного населения Америки был самым значительным в истории: «По сравнению с евреями во время холокоста... не¬ которые группы понесли гораздо большие потери убитыми в результате геноцида. Жертвы истребления испанцами ко¬ ренных жителей Центральной Америки в XVI веке исчисля¬ лись десятками миллионов... Другие группы также понесли большие пропорциональные потери убитыми в результате ге¬ ноцида, чем евреи при Гитлере. Нацисты убили от 6о до 65 % евреев, в то время как испанцы, британцы и американцы унич¬ тожили свыше 95 % многочисленных, обладавших уникальной культурой и этническими особенностями, народов Северной и Южной Америки в XVI—XIX веках».1 2 В июле 2009 года Сенат США единогласно проголосо¬ вал извиниться перед цветными расами за рабство и сегрега¬ цию. По уровню ограничений с позиции политкорректности 1 Тейлор Д. Гонка со временем: Расовые ереси в XXI столетии. М., 2016. С. 218, 221. 2 Александер Д. Смыслы социальной жизни: культурсоциология. М., 2013. С. 216. 31
на использование «hate speech» США не знают себе равных. Правда, парадокс рабства в США в том, что в сравнении со своими сородичами, оставшимися в Африке или попавши¬ ми на Карибские острова, североамериканские рабы находи¬ лись в несравненно лучших условиях и лишь незначительно уступали белым в продолжительности жизни и плодовито¬ сти.1 Но все равно газета «Курант» (Хартфорд, штат Конне¬ ктикут) извинилась на собственной первой полосе за имев¬ ший место в XIX веке прием объявлений о продаже рабов. Президент Клинтон извинился перед африканцами за рабо¬ владение. Будучи представителем поколения «революции 1968 го¬ да» Клинтон обычно представлял дело так, что его предше¬ ственники на этом посту придавали холодной войне излишнее внимание своими стратегическими соображениями. По сути он извинялся за якобы моральные прегрешения Америки. Но это совершенно неисторический подход, поскольку холодная война не была изобретением США, американские политики и народ полагали, что ведут борьбу, затрагивающую основы свободы и ценностей своей страны и свободных людей в це¬ лом.1 2 Такая же логика была и у советской стороны. Также, как и Клинтон, ошибался Джимми Картер, ссылаясь на войну во Вьетнаме как на пример безоглядной ставки на имперскую политику. На самом деле Вьетнам подтвердил прямо противо¬ положное. США просто слишком доверяли универсальности собственных ценностей, идентифицируя себя с вильсонов¬ скими принципами.3 А эти принципы не только после Первой мировой войны вместо решения проблем создавали все новые конфликты. Практиковались даже «путешествия примирения», во вре¬ мя которых христиане идут через мусульманские страны, про¬ ся прощение за Крестовые походы. Почему все извиняются? Люди обычно не извиняются за то, что сами не делали. Белые 1 Кревельд М. Американская загадка. С. 101. 2 Киссинджер Г. Нужна ли Америке внешняя политика? С. 352. 3 Там же. С. 381. 32
извиняются, потому что расизм считается смертным престу¬ плением, и это способ продемонстрировать свое несогласие с расизмом.1 Но эти извинения идут вразрез часто даже со здравым смыслом. Понятно, что история успеха Запада нача¬ лась в XVIII веке, она привела к появлению империализма, колониализма, двух мировых войн. Поэтому чувство вины и стыда в значительной степени послужило мотивацией много¬ численных попыток Запада загладить нанесенный ущерб.1 2 Но сами эти события были объективно обусловлены закономерно¬ стями развития человеческого общества. Как ответить на вопрос, почему Томас Джефферсон, вопло¬ щение просвещенного разума, заявлял, что «варварство» аме¬ риканских индейцев «оправдывает их истребление»? Что мож¬ но сказать по поводу того, что спустя сто лет президент Теодор Рузвельт соглашался с тем, что «истребление было в конечном счете столь же благотворно, как и неизбежно»?3 Такое искажение действительности в угоду «политкор¬ ректности» вызывало возражения даже у самих «жертв». Так, Дэвид Йенгли, индеец-команч, профессор-гуманитарий в уни¬ верситете Оклахомы писал, что «белая вина является самым большим недостатком в американской душе». Какой-то амери¬ канский сатирик справедливо высказался, что было бы гораз¬ до хуже, если бы индейцы захватили Европу... Как шутил Ларошфуко — «колониализм без колониза¬ торов — это нож без ручки, у которого нет и лезвия». А меж¬ ду тем бывшие колониальные страны в Африке постоянно апеллируют к колониальному прошлому как причине всех бед, в том числе и нынешних... На самом же деле «сердцем тьмы» последние полвека была не колониальная эпопея, а не¬ зависимая Африка, этот «коктейль несчастий», как окрестил в 2001 году 7-й генеральный секретарь ООН Кофи Аннан 1 Тейлор Д. Белое самосознание. С. 321. 2 Хедлунд С. Невидимые руки, опыт России общественная наука. М., 2015. С. 250. 3 Манн М. Темная сторона демократии. Объяснение этнических чи¬ сток. М., 2016. С. 33. 33
Африку: жестокое царствование «красного негуса» Менгисту Хайле Мариама, зловещее шутовство Иди Амина, Секу Туре или Бокассы, безумие либерийцев Самуэля Доу и Чарльза Тейлора, нескончаемый конфликт Эфиопии и Эритреи, граж- данскаие войны в Чаде, Судане, Сомали, Уганде, Кот-д’Ивуар, практика каннибализма в Конго, преступления против чело¬ вечности в Дарфуре и руандский геноцид, унесший в регионе Великих озер в 1988 году четыре миллиона жизней. Вчераш¬ ние рабы в процессе деколонизации за несколько лет сравня¬ лись в зверствах со своими прежними хозяевами.1 Даже в от¬ носительно благополучной ЮАР ныне господствующие черные политики коррумпированы, некомпетентны и упорствуют в аб¬ сурдных суевериях. Между тем современная Европа и ее элиты с энтузиаз¬ мом присягают на верность виновности — вплоть до того, что берут на себя чужие грехи и преступления. Французский пи¬ сатель Паскаль Брюкнер справедливо отмечал, что эта реак¬ ция современной Европы не совсем адекватна, поскольку яд стыда, который долго разъедал Европу, нужно прививать и другим. «Пусть нечистая совесть хоть немного помучает Те¬ геран, Эр Риад, Карачи, Москву, Хартум, Хараре, Каракас, Га¬ вану — это пойдет на пользу их правительствам и народам».1 2 Тот же Брюкнер отмечал, что «во всем иудео-христианском мире нет движителя мощнее осознания греха, и чем гром¬ че философы и социологи провозглашают себя атеистами и вольнодумцами, тем с большей силой вызывают они к жизни ту веру, которую отвергают. Как говорил в свое время Ницше, во имя человечности светские идеологи перехристианствова- ли христианство и отныне спекулируют на его послании. Вся современная мысль от экзистенциализма до деконструктивиз¬ ма изводит себя огульным изобличением Запада, подчеркивая его лицемерие, жестокость, мерзость. Лучшие умы растеря¬ ли на это лучшую часть своего интеллекта. Мало кто избе¬ жал этой духовной рутины — одни восхваляли религиозные 1 Брюкнер П. Тирания покаяния. СПб., 2009. С. 23. 2 Там же. С. 251. 34
революции и тиранические режимы, другие восторгались кра¬ сотой терактов и поддерживали любых повстанцев под пред¬ логом, что они бросают вызов нашей имперской логике. Снис¬ ходительность к чужим диктатурам, нетерпимость к нашим собственным демократиям».1 В унисон этому мнению Брюк¬ нера Тило Саррацин в своей очередной книге утверждал, что европейцы не несут никакой моральной ответственности за то, что в Африке модернизация не продвигается, что школьная система плоха, администрация едва функционирует, а элиты коррумпированы.1 2 Также и известный американский критик нынешней «по¬ литкорректности» Джаред Тейлор писал, что «белый мир» десятилетиями откупался от стран «третьего мира» гигант¬ скими суммами за прегрешения рабства, но несмотря на это волна цветного экстремизма и откровенной ненависти к «бе¬ лым» уже захлестнула цивилизацию. «Не белый человек со¬ здал рабство, он его прекратил», — сказал американский обще¬ ственный деятель Патрик Бьюкенен. Европеец, отягощенный чудовищными и совершенно беспочвенными комплексами, все более безропотно склоняет голову перед самыми нелепыми фантазиями эмансипации и борьбы за демократию, проигры¬ вая соревнование другим расам в конкуренции за жизненное пространство и жизненные ресурсы. Средства массовой инфор¬ мации стыдливо замалчивают тот очевидный факт, что расизм из «белого» поменял цвет на все остальные, включая ЛБГТ со¬ общества.3 Американский культуролог Алан Блум в своей нашумев¬ шей книге об изменениях американской ментальности4 с мрач¬ ной иронией подвел итог такому развитию: «Открытость и ре¬ лятивизм, который превращает ее в единственно правильную позицию перед лицом всевозможных притязаний на облада¬ 1 Там же. С. 12. 2 Sarrazin Т. Wunschdenken. Europa, Wahrung, Bildung, Einwanderung — warum Politik so haufig scheitert. Munchen, 2016. 3 Тейлор Д. Белое самосознание. С. 5. 4 Bloom A. The Closing of the American Mind. New York, 1987. 35
ние истиной и разнообразием образов жизни и людских ти¬ пов — великое прозрение наших дней. Главный враг — чело¬ век, который во что-либо верит. Изучение истории и культуры показывает, что в прошлом весь мир был безумен; люди всегда считали, что они правы, это приводило к войнам, преследо¬ ваниям, рабству, ксенофобии, расизму, шовинизму. Задача со¬ стоит в том, чтобы исправить ошибки и поступать правильно; нет, лучше совсем не считать, что ты прав».1 Или можешь быть иногда прав... Проблема еще и в том, что в процессе преодоления мораль¬ ных последствий разных геноцидов большую роль играют раз¬ ного рода пророки — от Десмонда Туту, Эли Визеля, до Папы Римского, раввинов, мусульманских проповедников — пропо¬ веди, однако, имеют отвратительное свойство превращаться в затасканные и надоедливые клише, которые перестают вос¬ принимать. Но вопреки всему морализаторство в толковании истории нарастает. С рубежа веков можно говорить о «Метогу- Воот», с которым тесно связан «Public Turn» (поворот обще¬ ственного мнения) или «Cultural turn» (поворот в сфере куль¬ туры) — фронтальные изменения в общественном мнении на Западе в новейшее время.1 2 Cultural I\irn — это смена угла зре¬ ния, которую можно определить как перенос центра внимания со что? на как? То есть стало важно не то, что произошло и структуры прошлого, а то, как это вообще было возможно — при преобладании морализаторских суждений. Cultural ТЬгп в конечном итоге берет начало в 1968 году (см. главу з), когда начался постепенный отход от тем, свя¬ занных с социальной, политической историей, историей идей. Обращение к культуре в процессе изучения нацизма имело следствием выдвижение на первый план логики главных дей¬ ствующих лиц, а также утверждение, что констатация фак¬ тов не имеет преимущества перед вопросом о смысле. Проще 1 Цит. по: Ошеров В. В нравственном тупике // Новое время. 1996. № 9. С. 174. 2 Zeitgeschichte als Streitgeschichte / Hrsg. M. Sabrow et al. Munchen, 2003. S. 15. 36
говоря, следует писать историю в антропологическом смысле, возвращая в память жизнь и страдания мертвых. К тому же западным и немецким историкам отвечать на вопрос о смысле нацистских преступлений было слишком сложно и болезнен¬ но. Этот вопрос о смысле был тесно связан с другим вопросом: как могло случиться, что люди европейской культуры стали способны на подобные преступления или поддержали их тер¬ пимым отношением к ним.1 Политизация вопроса турецкой вины в вопросе массовых убийств армян в Первую мировую войну и противодействие ей Нам хорошо известно, что говорить можно не все, говорить можно не обо всем, и, наконец, что не всякому можно говорить о чем угодно. М. Фуко Ясно, что эти покаянные устремления Запада имеют поли¬ тический характер. Особенно видно это на примере толкова¬ ния холокоста и армянской трагедии. Своеобразным символом победы европейской политкорректности стало принятие во Франции 13 июля 1990 года «закона Гайсо» (Loi Gayssot), пред¬ усматривавшего уголовное наказание за отрицание престу¬ плений против человечности — в частности холокоста. «Закон Гайсо» стал первым в ряду так называемых «законов памяти» («lois memorielles»), которые создали ядро системы, именуе¬ мой во Франции «политикой памяти» вместе с «долгом па¬ мяти» и «работой памяти» («travail de memoire»).1 2 Эти законы значительно снизили свободу слова — как высказалась Элен Каррер д’Анкосс: «У нас есть законы, которые мог бы приду¬ мать Сталин. Люди не могут выразить свое мнение об этниче¬ 1 Chapotoutot J. Die Geschichtsschreibung zum NS und die Cultural Thrn. H. 2. S. 249. 2 Шерер Ю. Германия и Франция: проработка прошлого // Историче¬ ская политика в XX веке. М., 2012. С. 497. 37
ских группах, Второй мировой войне и многих других вещах. Вы немедленно окажетесь виновными в совершении преступ¬ ления».1 Продолжая эту линию ограничений, связанных с полит¬ корректностью, в 2006 году французский парламент принял закон, что отрицание геноцида армян приравнивается к от¬ рицанию холокоста и влечет за собой уголовное преследо¬ вание. Между тем вопрос о геноциде армян до конца так и не про¬ яснен историками. Приверженцы проармянской точки зрения полагают, что депортация армян в годы Первой мировой вой¬ ны представляла собой реализацию плана уничтожения, при¬ думанного и поддерживаемого османским правительством. Напротив, протурецкие авторы указывают, что происходила не резня, а «депортация». Во время переселения многие ар¬ мяне погибли, но правительство не могло обеспечить лучшие условия. По мнению турецких историков, потери среди армян в процентном отношении не более значительны, чем потери среди турок. В ходе межобщинных боев в Анатолии армяне убивали мусульман, а мусульмане — армян. Немецкий историк Кристиан Герлах писал, что людские потери стали результа¬ том катастрофической ситуации с продовольствием и алчно¬ сти грабителей, подстерегавших конвои, часто курдов. Как ни страшна судьба депортируемых, она не может служить доста¬ точным доказательством гипотезы о централизованно сплани¬ рованной схеме уничтожения, писал Герлах. Другие исследо¬ ватели занимают позицию посередине между теорией заранее составленного плана уничтожения и прямым отрицанием пре¬ ступлений. Роланд Суни отмечал, что выселение и депорта¬ ция армян равнозначны убийству целого народа, геноциду, однако, важно увидеть события в их историческом контексте. В суровых условиях войны попытка избавить Анатолию от ар¬ мян стала массовой кампанией по уничтожению: «Социальная вражда между армянами и турками, курдами и армянами про¬ воцировала массовые убийства, которые государство поощряло 1 Тейлор Д. Гонка со временем. С. 143. 38
(или не пресекало)». Суни подчеркивал, что не считает будто имел место предварительный умысел и довоенная разработка плана геноцида.1 Английский историк Арнольд Тойнби в 1966 году отмечал, что депортация армян в связи с вторжением России в севе¬ ро-восточную Турцию и опасением, что армянское меньшин¬ ство станет «пятой колонной», представляла собой законный шаг. Но она осуществлялась столь безжалостно, что не могла не вызвать повальной смертности.1 2 Утверждение, что османскому режиму следовало бы воз¬ держаться от депортации армян, если он не мог гарантировать отлаженную работу механизма перемещения, преувеличива¬ ет дальновидность младотурецкого руководства. Если турец¬ кий военный министр Исмаил Энвер-паша потерял в боях на Кавказе семьдесят тысяч из девяноста тысяч солдат, то это говорит о настоящем безразличии к человеческим несча¬ стьям самих турок, а не только армян. Османское правитель¬ ство также совершенно не заботилось о раненых солдатах, беженцах, военнопленных — это небрежение нельзя считать равносильным убийству.3 И все же осуждение этих убийств были на Западе настолько единодушны, что Согомон Тейли- рян убивший в 1921 году бывшего министра внутренних дел Мехмеда Талаат-пашу в Берлине, был оправдан немецким судом. Автор фундаментальной монографии об армянской траге¬ дии Гюнтер Леви констатировал, что, «по всей видимости, Эн¬ вер, Талаат и их соратники были не столько злодеями, сколько отчаявшимися, напуганными и не слишком дальновидными людьми, пытавшимися спасти свою нацию во время кризиса, который оказался намного более глубоким, чем они предпола¬ гали, вступая в войну. Они не управляли событиями, а лишь реагировали на них, не вполне понимая, каким ужасам они да¬ 1 Леви Г. Армянский вопрос в Османской империи: мифы и реаль¬ ность. М., 2016. С. 242—243. 2 Там же. С. 343. 3 Там же. С. 249—250. 39
ли толчок в турецкой Армении, пока не зашли слишком дале¬ ко, чтобы отступить».1 В последние десятилетия армяне предприняли множество усилий, чтобы заставить различные парламентские органы почтить память жертв событий 1915—1916 годов и признать, что в данном случае имел место геноцид. Соответствующие ре¬ золюции приняли аргентинский сенат, Государственная Дума РФ, канадская палата общин, бельгийский сенат, Европарла¬ мент в Страсбурге и Национальное собрание Франции. Резолю¬ ция последнего от 29 мая 1998 года гласила, что Франция при¬ знает геноцид армян, но не упоминала его виновников. Госдеп США отказался признать геноцид армян, мотивируя тем, что события 1915 года противоречивы — дело в том, что для США слишком важно стратегическое сотрудничество с Турцией.1 2 В 1980 году рабочая группа, созданная президентом Картером, начала разрабатывать план федерального музея холокоста, на что турки мгновенно отреагировали, требуя исключить армян¬ скую тему из экспозиции.3 Специалист по исламу Бернард Льюис в своей книге «Воз¬ никновение современной Турции» (1961) таким образом опи¬ сывал роль армянской проблемы для турок: «Для турок ар¬ мянское движение представляло самую смертельную из всех угроз. С завоеванием земель сербов, болгар, албанцев и гре¬ ков они могли, пусть не желая того, уйти, оставив отдаленные провинции и передвинув границы империи ближе к родине. Но армяне, проживавшие на всей полосе азиатской террито¬ рии Турции от кавказских границ до побережья Средиземно¬ го моря, находились в самом сердце Турции — и отказ от этих земель означал не просто уменьшение территории, но распад турецкого государства. Турецкие и армянские деревни, нераз¬ делимо перемешанные друг с другом, веками жили по сосед¬ ству и в неразрывной связи друг с другом. Теперь между ними началась отчаянная борьба — борьба между двумя народами 1 Там же. С. 250. 2 Там же. С. 253. 3 Там же. С. 256. 40
за одну землю, которая закончилась ужасной катастрофой 1915 года, унесшей жизни полутора миллионов армян».1 Также нужно учитывать, что статистика насильственной смертности на Балканах,1 2 находившихся под турецким игом ужасает: с 1821 по 1922 годы пять с половиной миллионов му¬ сульман были депортированы из Европы, еще пять миллионов были убиты или умерли от болезней, голода. Освободившиеся от турецкой зависимости греки и сербы развернули полномас¬ штабные чистки в 1830-е годы, то же произошло и в независи¬ мой Болгарии в 1877 году. То же творилось на всех Балканах до 1912 года. Между 1877 и 1887 годами 34 % мусульман Болга¬ рии покинули страну, еще 17 % погибли. В Балканских войнах в 1912—1913 годы исчезло 62 % мусульман (27 из нах уничтоже¬ ны, 35 — бежали). Эта катастрофа произошла на землях, завое¬ ванных Грецией, Сербией и Болгарией. Это были кровавые эт¬ нические чистки в масштабах доселе невиданных в Европе, что подтверждал фонд Карнеги в 1914 году.3 Разумеется, память об этих чистках не могла просто исчезнуть без следа. Иными словами, Османская империя была варварски жестокой, но и балканские христиане делали то же самое. Озлобленность на христиан и на христианские страны для мусульман не канула в Лету до сих пор. Эти чувства несли и несут в себе исламские беженцы.4 Подобные эмоции прекрасно описал Ницше — чело¬ век, который смотрит в бездну не должен забывать, что бездна в него тоже смотрит. В 1993 году Льюиса во Франции судили за утверждение о сомнительности утверждения геноцида армян, он сказал, что «турецкие документы подтверждают намерение изгнать ар¬ мян, но не уничтожить их». Армяне подали на Льюиса иск на основании закона Гайсо, но суд отклонил его, заключив, что 1 Там же. С. 258. 2 О «непостижимых» Балканах интересная монография словенского культуролога Божидара Езерника. См.: Дикая Европа. Балканы глазами западных путешественников. М., 2017. 3 Манн М. Темная сторона демократии. С. 225—226. 4 Там же. С. 227. 41
он применяется только в отношении нацистских преступлений в период с 1939 по *945 год.1 Вопрос о геноциде или непреднамеренных убийствах ар¬ мян в итоге был решен не историками, а законодателями, что противоречит простому здравому смыслу. Французские исто¬ рики пытались принципиально выступать против вмешатель¬ ства законодательной власти в сферу, где суждения могут вы¬ носиться только на основании исторических исследований. Газеты «Le Monde» и «Liberation» публиковали петиции и при¬ зывы против ограничения исторических исследований, против клятв верности «историческму долгу». Созданное в 2005 году объединение «Liberte pour 1’histoire» («за свободу истории») приняло обращение, в котором говорилось: «История не яв¬ ляется объектом юриспруденции. В свободном государстве ни парламент, ни судебные власти не должны определять истори¬ ческую правду. Политика государства, даже если оно исходит из лучших побуждений, не является исторической полити¬ кой».1 2 Но все напрасно... Более того — в 2007 году на общеев¬ ропейском уровне на совещании министров европейских стран обсуждалось предложение о том, чтобы в каждой стране ЕС «публичное отрицание геноцида, преступлений против чело¬ вечности и военных преступлений, пренебрежительное отно¬ шение к ним или их грубое преуменьшение» наказывалось, как во Франции, — лишением свободы от одного до трех лет. В октябре 2008 года Пьер Нора от имени объединения «За свободу истории» опубликовал документ под названием «Воз¬ звание из Блуа», которое подписали многие видные европей¬ ские историки. В нем говорилось: История не должна становиться служанкой политической конъюнктуры, ее нельзя писать под диктовку противоречащих друг другу мемуаристов. В свободном государстве ни одна полити¬ ческая сила ни в праве присвоить себе право устанавливать исто¬ рическую истину и ограничивать свободу исследователя под угро¬ зой наказания. 1 Леви Г. Армянский вопрос в Османской империи. С. 259. 2 Шерер Ю. Германия и Франция: проработка прошлого. С. 499. 42
Мы обращаемся к историкам с призывов объединить силы в их собственных странах, создавая у себя организации подобные на¬ шей, и в ближайшее время поименно подписать наш призыв, что¬ бы положить конец сползанию к государственному регулированию исторической истины. Мы призываем ответственных политиков осознать тот факт, что обладая властью действовать на коллективную память наро¬ да, вы тем не менее не имеете права устанавливать законом некую государственную правду в отношении прошлого, юридическое на¬ вязывание которой может повлечь за собой тяжелые последствия, как для работы профессиональных историков, так и для интеллек¬ туальной свободы в целом. В демократическом обществе свобода историка — это наша общая свобода.1 Несмотря на весомость этих аргументов, Национальное со¬ брание Франции в 2008 году ограничилось тем, что запретило впредь принимать законы, подобные уже принятым «законам памяти». Во всяком случае «Воззвание из Блуа» явственно до¬ казало, что история в современном обществе является объек¬ том политического значения. Это особенно отчетливо сформулировал немецкий историк Райнхард Козеллек на конференции, посвященной Пьеру Нора: Мой тезис гласит: я могу вспомнить лишь то, что пережил сам. Воспоминания привязаны к личному опыту. У меня нет вос¬ поминаний, не обусловленных личным опытом. Я бы даже сказал, что каждый человек имеет право на собственные воспоминания. Это право на собственную биографию и собственное прошлое; данное право нельзя отнять нельзя отнять никакими ссылками на коллективность и гомогенизацию, никакими требованиями и ожиданиями. Мое воспоминание есть нечто совершенно иное, неже¬ ли то, что является частью официальной коммеморации немецко¬ го народа, в день освобождения Освенцима советскими войсками.1 2 В другом месте Козеллек отмечал: «Существует столько же воспоминаний, сколько людей; по моему убеждению, лю¬ бой насаждаемый сверху коллективизм оказывается априори идеологией или мифом. Но ни идеологией, ни мифом не явля¬ 1 Там же. С. 502. 2 Ассман А. Новое недовольство мемориальной культурой. С. 17. 43
ются воспоминания, прошедшие через фильтр исторической критики».1 Все люди существуют не только в качестве инди¬ видуумов, — они живут в сообществах, социальных группах, культурах, поэтому всякая идентичность не может обойтись без отсылки к собственной истории, будь то связь с ориентаци¬ ей на некие образцы или из-за необходимости самоописания. Однако историк, по мнению Козеллека, обязан занимать про¬ тивоположную позицию: «На мой взгляд, задача историка вы¬ ше и важней претензий на коллективизацию воспоминаний». Он даже делает следующий шаг: задача историка «не форми¬ ровать идентичность, а уничтожать ее». Конструированием па¬ мяти, на взгляд Козеллека, занимаются «профессора, священ¬ ники, пиарщики, журналисты, литераторы, политики». Эти группы специализируются на создании коллективов посред¬ ством гомогенизации, коллективизации, упрощений и медиа¬ тизации. Козеллек считал, что формированием идентичности занимаются «историки на службе у власти», что следует четко отграничивать от обязанности историка «служить истине».1 2 Механизмы политизации вины В политике, как и в грамматике, ошибки, которые совершают все, признаются правилом. А. Монро Сильно ошибаются полагая, что существу¬ ет Античность. Античность начинает возни¬ кать только сейчас. Новалис Никогда прежде настоящее не было так сильно ориен¬ тировано на прошлое, как ныне. Так, к примеру, в 1900 го¬ ду в Швейцарии была дюжина краеведческих музеев («Musee Terroire»), перед Первой мировой войной — 50, а тридцать лет 1 Там же. С. 19. 2 Там же. С. 20, 22. 44
спустя — 129. В 1971 году в ФРГ было 1539 музеев, десять лет спустя — 1800. Но Швейцария остается страной с самой боль¬ шой плотностью музеев в Европе. Если немцы захотят достичь уровня плотности музеев Швейцарии, то им нужно будет в два с половиной раза увеличить число своих музеев.1 В начале 1980-х годов австрийский федеральный министр сообщала, что в тамошних федеральных музеях посещаемость в три раза превышает число футбольных болельщиков на ста¬ дионах — и это касается только федеральных музеев, исклю¬ чая музеи, принадлежащие коммунам и землям. Обобщая, можно сказать, что в высокоразвитых странах число посетите¬ лей музеев в год приближается к численности населения этих стран — это впечатляет... Высокая посещаемость наблюдается и в технических музеях.1 2 Это ясно указывает на то, что никогда ранее культурная действительность не была так сильно ориен¬ тирована на прошлое. В этой связи немецкий философ Герман Люббе отмечал, что современная научно-техническая цивилизация является цивилизацией, обращенной в прошлое, и это совершенно но¬ вое явление, прежде такого не было. Интенсивность усилий по актуализации прошлого и манипуляции им не имеет исто¬ рических аналогов.3 Механизмы этих манипуляций прекрасно показал американский социолог Джеффри Александер в мо¬ нографии «Смыслы социальной жизни» на примере Уотер¬ гейтского скандала, первоначально воспринятого (и факти¬ чески бывшего) всего лишь неприятным для президента, но заурядным событием. В процессе раскручивания этого скан¬ дала со всей ясностью были продемонстрированы мощь и дей¬ ственность публичных ритуалов критики. К августу 1972 года «Уотергейт» превратился из простого знака в символ с очень заметным ореолом, а затем и в символ осквернения, воплощаю¬ 1 Lubbe Н. Historische Bewusstsein heute / Hg. W. Weidenfeld // Ge- schichtsbewusstsein der Deutschen. Koln, 1987. S. 139. 2 Ibidem. S. 140. Люббе Г. В ногу со временем. Сокращенное пребывание в настоя¬ щем. М., 2016. С. 3. 45
щий ощущение зла и нечистоты.1 Кризис, последовавший за слушаниями и продлившийся один год, с августа 1973 по ав¬ густ 1974 года, перемежался эпизодами нравственных потря¬ сений и гнева общественности, обновленной ритуализацией, дальнейшими изменениями в символической классификации, куда теперь был включен и структурный центр — президент¬ ская должность Никсона. К началу слушаний «Уотергейт» пре¬ вратился в могущественную метафору, самоочевидный смысл которой сам по себе определял разворачивающиеся события.1 2 Иными словами, скандалы не рождаются, их создают. То же можно сказать и о современном восприятии прошлого на За¬ паде — оно все создано... Так, американский историк Питер Новик отмечал, что замалчивание холокоста в США первые го¬ ды после войны объясняли первоначальной политической не¬ пригодностью подобных воспоминаний.3 А затем, когда появи¬ лась потребность, эту тему начали усиленно муссировать. Ныне же холокост воспринимается иначе — он занял огромное пространство памяти о прошлом — может быть, по той причине, что в войну людей убивают, чтобы добиться по¬ беды, а в холокост убивали, чтобы убивать ради отвлеченных идеологем, как и в случае с коммунистическим террором — в этих двух случаях есть огромная разница с обычной войной. Холокост со временем превратился, по словам Имре Кертеса, самого пережившего концлагерь, в «субкультуру». Уже давно можно говорить о существовании укорененной в системе обра¬ зования и поддерживаемой государством международной ком¬ мерческой организации. В наше время субкультура холокоста опирается на глобальную сеть исследовательских институтов, архивов, памятных мест, памятников, дней поминовения. Эта субкультура располагает большим числом виртуозов памяти — научных экспертов, художников, архитекторов, писателей, сценаристов. Эти люди постоянно находят все новые массы зрителей и слушателей с помощью разных способов — от пере¬ 1 Александер Д. Смыслы социальной жизни. С. 425. 2 Там же. С. 452. 3 Ассман А. Длинная тень прошлого. С. 181. 46
изданий и инсценировок дневников Анны Франк до голли¬ вудской мелодрамы «Холокост» и фильма Спилберга «Список Шиндлера». Сотни тысяч людей ежегодно посещают памят¬ ники прошлого в Берлине, Мюнхене, Нюрнберге, Пенемюнде, Бухенвальде, Бергхофе. В то же время, о котором речь, он не был вообще в повестке дня — отсюда и предсказуемая реакция немцев сразу после войны... В принципе, именно благодаря субкультуре холокоста никакой другой народ не сделал столь¬ ко, сколько сделали немцы, чтобы загладить свою вину за соб¬ ственное прошлое. С 1949 года Германия выплатила свыше ста миллиардов долларов в качестве компенсации евреям и дру¬ гим жертвам.1 Поэтому Александер призывает понимать сферу культуры как независимую переменную, наряду с экономическими, ма¬ териальными, пространственными, демографическими, поли¬ тическими и другими важными факторами.1 2 В самом деле, мы не скорбим о массовых убийствах, если только не успели пред¬ ставить себя на месте жертв, а это случается далеко не каждый раз, а только тогда, когда все символы выстроены правильным образом. XX век, отмечал британский историк Тони Джадт, «поч¬ ти что скрылся во тьме расплывчатой памяти, превратившись в царство морализирующих воспоминаний, музей историче¬ ских зверств на службе у нравоучений. Опасность такой трак¬ товки, представляющей истекший век как эпоху беспрецедент¬ ных потрясений, состоит в том, что она убеждает нас, будто все это уже позади, смысл произошедшего ясен, и будто мы, сбро¬ сив груз прошлых ошибок, можем смело идти вперед, в луч¬ шее и принципиально иное будущее».3 Пересмотр со временем прогрессивного нарратива (то есть нарратив, обещавший надежду и побуждавший к действиям, зло при этом воспринимается как пережиток темного прошло¬ 1 Ли М. Фашизм: реинкарнация. От генералов Гитлера до современ¬ ных неонацистов и правых экстремистов. М., 2017. С. 25. 2 Александер Д. Смыслы социальной жизни. С. 13—14. 3 Шевенман Ж.-П. 1914—2014. Европа выходит из истории? С. 17. 47
го, а также предполагается, что эти препятствия могут быть преодолены ради светлого будущего), который под преступ¬ никами понимал исключительно нацистов, а затем и замена этого нарратива «сакральным злом» привели к расширению круга виновных до других союзных держав и до стран, соблю¬ давших нейтралитет. Пример прогрессивного нарратива следующий. Шарль де Голль создал нарратив, очищавший французов путем опи¬ сания его с самого сначала как жертвы, а затем как храброго борца с господством нацистов и коллаборационистами. После того, как армия союзников позволила относительно неболь¬ шим остаткам французской армии (дивизия генерала Филиппа Леклерка) первыми войти в Париж, в качестве символическо¬ го жеста де Голль театрально объявил на вечернем собрании в ратуше, что Париж «поднялся, чтобы освободить себя» и «он сумел это сделать собственными руками».1 Так и родился миф де Голля и был обоснован его необычайно высокий авторитет во французской политике. Пример де Голля, правда, не очень подходит для нашей це¬ ли — показать, как вина в европейской традиции стала веду¬ щим понятием. Немецкий историк Мартин Сабров утверждал, что за несколько десятилетий произошла радикальная транс¬ формация современной политической культуры — она смени¬ ла ориентированный на будущее идеал прогресса ориентиро¬ ванным на прошлое идеалом памяти. Поэтому, считал Сабров, «в центре современной исторической культуры находится уже не идеал героя, а идеал жертвы». Этот процесс можно описать заменой героизации виктимизацией. Замена героя жертвой символизирует, по Саброву, «расставание с нацией и народом как коллективным субъектом истории».1 2 Особенно это относится к немецкий истории. По мнению Саброва, этот процесс в немецкой истории начался со Ста¬ линградской битвы: «Сталинград служит обозначением для перехода от героического дискурса первой половины XX века 1 Александер Д. Смыслы социальной жизни. С. 206. 2 Ассман А. Новое недовольство мемориальной культурой. С. 156. 48
к жертвенному дискурсу второй его половины». Гибель Треть¬ его рейха, пережитая им катастрофа, развела по разные сторо¬ ны жертвы, претерпевающие страдания, и героические жерт¬ вы, поэтому Боннская республика смогла конституировать себя как «сообщество жертв».1 В 1990-е годы возникли новые формы самовиктимизации и политики идентичности. Ирландия и Польша являются стра¬ нами с долгой жертвенной историей; Австрия после 1945 года объявила себя «первой жертвой Гитлера». Бывшие члены Вос¬ точного блока — за исключением ГДР — сделали травматиче¬ скую историю сталинских репрессий и советской оккупации коллективной опорой отношения к прошлому. Даже названия музеев отражают жертвенную историю: Дом террора (Буда¬ пешт), Музей оккупации (Рига, Таллин), Музей жертв геноцида (Вильнюс).1 2 В Германии радикальный сдвиг «чувствительности по от¬ ношению к жертвам» произошел в 1970—1980-е годы. После объединения Германии официально закрепился националь¬ ный нарратив вины за совершенные преступления, что и от¬ разилось в государственной программе создания и ухода за мемориалами, в том числе и мемориалом холокоста.3 Причем в Германии, в отличие от Восточной Европы, исключено при¬ знание жертвами самих немцев, что вызвало политизацию истории изгнания немцев из Восточной Европы (около двенад¬ цати миллионов) и практическую изоляцию в немецком обще¬ стве «Центра против изгнаний», во главе которого долго нахо¬ дилась Эрика Штайнбах. Такой поворот в рассмотрении и восприятии феномена ви¬ ны и ответственности в истории является чрезвычайно любо¬ пытным и новым явлением и безусловно заслуживает более детального анализа. Проще будет добиться чего-либо опреде¬ ленного в этом анализе, обратившись к стране, которая в этом вопросе продвинулась дальше всех, — к Германии. 1 Там же. С. 156—157. 2 Там же. С. 158—159. 3 Там же. С. 16о. 49
Феномен немецкого покаяния и его место в истории современности Перфекционизм — это самое демоническое немецкое свойство. Немцы всегда стремились быть пай-мальчиками истории и делать все лучше других. Еще десять лет назад ФРГ была лучшей копией США, а ГДР — СССР. Немцы ос¬ новательны во всем — и в плохом, и в хорошем. А. Щипёрский Национал-социализм является проблемой не потому, что в его моральной оценке есть что- то неопределенное. Проблема в том, что бы при всей неоспоримости этой оценки сделать его по¬ нятным.1 Г. Люббе Ich trauere dem Deutschen Reich, das so trau- rige Dinge getan hat, aber niemanden furchtbarere als sich selbst, ich trauere dem Deutschen Reich ehrlich nach.1 2 S. Haffner Германия воспитывалась теоретической от¬ вагой, а это необходимо должно вести к практи¬ ческой отваге. В. П. Боткин Немецкая доктрина вины и ее составляющие Германия, как отмечал кембриджский профессор Брен¬ дан Симмс, всегда была связана с европейской историей если не прямо, то была «где-то рядом». Англичане восстали против Карла I, поскольку тот не сумел защитить немецких князей протестантской веры, от кого зависели их свободы; французы 1 Lubbe Н. Politischer Moralismus. Der Triumph der Gesinnung uber die Urteilkraft. Berlin, 1987. S. 73. 2 Я печалюсь о судьбе Германского рейха, который натворил столько много прискорбного, но более всего он навредил сам себе (нем.). 50
свергли Людовика XVI, поскольку тот раболепствовал перед Австрией; русские низложили царя, поскольку тот проиграл войну Германии. В Германии родились самые важные идео¬ логические начинания: Реформация, марксизм, национализм, нацизм. Даже к образованию Израиля Германия имеет непо¬ средственное отношение — именно попытки мобилизовать ев¬ реев всего мира против кайзеровской Германии привели в ито¬ ге к образованию государства Израиль после Второй мировой войны.1 И ныне она опять оказалась в центре событий и вновь то, что происходит в этой стране, интенсивно влияет на совре¬ менный мир. Ко всему прочему, в XX веке Германия последовательно пе¬ режила все мыслимые формы политического устройства: тра¬ диционную монархию, правую диктатуру, левую диктатуру и парламентскую демократию. Наверное, поэтому у немцев тя¬ желое отношение к собственной истории, они воспринимают конфликты по сравнению со своими соседями как более опас¬ ные и подавляющие. При этом, кажется, нет ничего более впе¬ чатляющего, когда целый народ предпринимает публичную корректуру своего прошлого и соответственно корректирует свое поведение. Отсюда и то, что после Гитлера в Германии не только наци¬ онализм стал невозможен, но также и выражение простых на¬ циональных эмоций и чувств. Последние подверглись самому тщательному искоренению, с подлинно немецкой основатель¬ ностью. Эта основательность была усугублена особым харак¬ тером современного государства как такового — об этом писал выдающийся английский историк и культуролог Кристофер Доусон: В действительности все современные государства являются тоталитарными, поскольку они стремятся объять сферы эконо¬ мики и культуры, также как и политики в строгом смысле сло¬ ва. Они сосредоточены не просто на поддержании общественного порядка и защите людей от внешних врагов. Они взяли на себя ответственность за различные формы общественной деятельно¬ 1 Симмс Б. Европа. Борьба за господство. М., 2016. С. 19. 51
сти, которые прежде оставались за индивидуумом или за незави¬ симыми общественными организациями, такими, как церковь, и они охраняют благосостояние своих граждан от колыбели до могилы.1 Истинность этого суждения Доусона особенно явно видна на примере современной Германии, где левый политический класс полностью контролирует отношение немцев к собствен¬ ному прошлому. Кроме политиков большое значение в этом процессе име¬ ют и ученые — наряду с Юргеном Хабермасом, выдающимся доктринером немецкой вины, является знаток этой проблемы историк из Констанца Алейда Ассманн. Она отмечала, что че¬ ловеческая психика весьма изобретательна, когда речь идет о стратегии отрицания вины, и выделила шесть стратегий вы¬ теснения. Во-первых, взаимный зачет вины. Ханс Франк на суде в 1946 году сказал, что преступления русских, чехов, поляков по отношению к немцам уже сегодня без остатка загладили любую вину немцев. Во-вторых, экстернализация (отрицание своей вины и при¬ писывание ее другим). ГДР экстернализировала, а ФРГ интен- ционализировала вину. После войны в Германии крайне слож¬ но было найти убежденных нацистов. В-третьих, пробелы. Нельзя вспомнить то, что оказалось пробелом. Как показали исследования психологов, память не является статичным хранилищем, где опыт просто консерви¬ руется. Личные воспоминания — это динамичный процесс, при котором из памяти извлекается лишь то, что пригодно и не является невыносимым. В-четвертых, замалчивание. Пауль Целан в 1958 году го¬ ворил о молчаливой речи и говорящем молчании. Для Цела- на то, что Хайдеггер, с которым он общался, молчал в 1967— 1970 годах значило больше, чем его речь в качестве ректора университета при нацистах. Это молчание, правда, можно рас¬ 1 Доусон К. Боги революции. СПб., 2002. С. 31. 52
ценить по-другому, нежели это сделал Целан. Хайдеггер тре¬ бование общественности «дистанцироваться» от убийств евре¬ ев по праву считал чудовищным. Ведь, если бы он решился на такое, это означало бы молчаливое согласие с суждением тех, кто приписывал ему соучастие в геноциде. Чувство собствен¬ ного достоинства не позволяло Хайдеггеру пойти на такое унижение.1 В-пятых, фальсификация. Семейная память, передаваясь из поколение в поколение, проявляет особую изменчивость и пластичность, что напоминает детскую игру «испорченный те¬ лефон». В-шестых, ассиметрия памяти. Ассиметрия немецкой мемо¬ риальной истории порождает конфликты, напряжение, скан¬ далы.1 2 В итоге в Германии все упомянутые стратегии со време¬ нем были вытеснены и немецкая политическая культура по¬ следних пятидесяти лет характеризуется прежде всего нарас¬ тающей и со временем все усиливающейся самокритикой. Это здорово отличает Германию от других проигравших Вторую мировую войну стран — Италии и Японии, а также стран, которые лишь после 1945 года с большим трудом освободи¬ лись от своих колониальных амбиций (Франции и Голлан¬ дии). Также интересна параллель с Австрией — если в ФРГ при¬ лагались значительные усилия, чтобы раскрыть людям глаза на преступления нацистов, то в Австрии подобного не прои¬ зошло. Миф об Австрии-жертве Гитлера родился в Москов¬ ской декларации 1945 года. Правда, в самом конце документа отмечалось участие Австрии в войне на стороне Германии, но в Государственном договоре 1955 года эта фраза отсутствова¬ ла. Страна, в том числе и жители Вены, так и остались в роли невинных жертв нацистов, освобожденных в итоге союзника¬ ми. Последовавшую за этим оккупацию в течение десяти лет в Австрии восприняли как гнетущую несправедливость: раз¬ 1 Сафрански Р. Хайдеггер. М., 2002. С. 556. 2 Ассман А. Длинная тень прошлого. С. 183, 186,191, 196. 53
деление страны на зоны оккупации оказалось для ее жителей более тяжелым, чем нацизм и война. Даже после ухода оккупа¬ ционных войск разрыва с прошлым не произошло. В деталях это сопротивление пересмотру прошлого продемонстрировали Тина Вальцер и Штефан Темпль в своем исследовании о зло¬ ключениях реституции похищенного у евреев имущества во времена нацизма.1 Модная тема «Вены 1900-х годов» использовалась к кон¬ цу XX века в Австрии во вполне расистской манере — толь¬ ко с другим знаком: все герои австрийской культуры объяв¬ лялись евреями. По сути, чтобы сохранить блеск прошлого Вена демонстрирует филосемитизм, предпочитая его чув¬ ству ответственности.1 2 Возможно и даже очень вероятно, что евреи не желают постоянного напоминания о холокос¬ те — но «политкорректные» СМИ продолжают об этом твер¬ дить... Вследствие этого обстоятельства качество политической культуры немецкого общества очень сильно зависит от живи¬ тельной самокритики. Немцы смогли дистанцироваться от ав¬ торитарных ценностей Третьего рейха, а также от ценностей, доминировавших до Первой мировой войны и в Веймарскую республику. Бестселлер 1956 года швейцарского журналиста Фрица Алеманна «Бонн — это не Веймар» именно поэтому нашел такой широкий отклик в немецкой публике — немцы были горды тем, что достигли настоящего политического пе¬ рерождения. Они таким образом «оторвались» от своей исто¬ рии — не случайно в ФРГ нет ни одного национального празд¬ ника, который был бы привязан к немецкой истории. Между тем у английской и французской демократий не все концы схо¬ дились. Как противостоять возрождающемуся немецкому им¬ периализму английской «демократии», которая в 1919—1923 го¬ дах вела колониальную войну в Ирландии (эта конфронтация длилась еще долго)? Что морально могла противопоставить 1 Вальцер Т, Темпль Ш. Наша Вена. «Аризация» по-австрийски. М., 2017. С. 7. 2 Там же. С. 14—15. 54
нацизму империалистическая и шовинистическая Франция?1 Или сталинский Советский Союз? Основные структурные составляющие перерождения не¬ мецкого исторического сознания выделил выдающийся немец¬ кий историк Герхард Риттер. Он отмечал, что отличия старой Германии от ФРГ в следующем: во-первых, ФРГ стала социаль¬ но гораздо гомогенней, чем Германия до 1945 года. Прусская аристократия, оказывающая столь значительное препятствие демократии в бисмарковские времена и в Веймарскую респу¬ блику, перестала играть какую-либо существенную роль. Во-вторых, в ФРГ ликвидирован милитаризм — бундесвер отличается от армий Великобритании, Франции, США тем, что он полностью интегрирован в НАТО и не имеет Генштаба (а следовательно и собственной стратегии). Правительство ФРГ обязалось не иметь атомного, химического, бактериологиче¬ ского оружия. Каких-либо признаков прежнего милитаризма нет и в обыденной жизни. Ни один офицер не имеет права но¬ сить униформу в опере или на свадьбе, как было принято до 1945 года. Третье отличие — отношения между различными концес¬ сиями в стране радикально изменились. Разделение между католиками и протестантами долгое время было решающим фактором немецкой истории, оно привело к глубокому рас¬ колу в обществе. Это разделение было даже конструктивным элементом немецкой партийной системы: были политические партии католического меньшинства — Центр и Баварская на¬ родная партия.1 2 В-четвертых, уничтожение Пруссии (три пятых территории Германии) в корне изменило характер немецкого федерализма. В-пятых, однозначная ориентация немецкой политики на Запад отличается от ее колебаний до войны между СССР и За¬ падом. В западных землях — это центральный составляющий элемент национальной идентичности. 1 Канфора Л. Демократия. С. 243. 2 Ritter G. Uber Deutschland. Die BRD in der deutschen Geschichte. Miin- chen, 1998. S. 18—19. 55
Наряду с новыми составляющими, ФРГ во многом воспри¬ няла старую традицию. Прежде всего — рыночную экономиче¬ скую систему, а от Пруссии — правовое государство.1 Следует также отметить и то, что от нацизма остались пре¬ жде всего эгалитарные черты, внесенные в немецкую историю национал-социализмом, — они чувствуются до сих пор. В отли¬ чие от Германии, ориентированной на модель общества сред¬ него класса, Франция ориентирована на образец городской, преимущественно парижской элиты. Это особенно ясно вид¬ но в сфере образования — в Великобритании, США, Испании образование ориентировано на элиту. Образование стало со¬ ставной частью частного интереса в реализации личности. По¬ этому немецкая система образования все более теряет в при¬ влекательности, не случайно все больше немецких студентов предпочитают ехать учиться в частные учебные заведения за границу. Это потому, что в Германии школа и университет не принимают принцип отбора и соревновательности в успевае¬ мости.1 2 В этом перерождении самое необычное, что со време¬ нем национал-социализм и его «главное» злодеяние — холо¬ кост — приобретают все большую эмоциональную значи¬ мость и злободневность. Немецкий философ Герман Люббе писал, что «крещендо памяти о холокосте нарастает прибли¬ зительно с двадцатидвухлетней периодичностью. Понадоби¬ лось два десятилетия чтобы холокост вышел из тени собы¬ тий Второй мировой войны и чтобы о нем заговорили после судебных процессов в Иерусалиме и Франкфурте-на-Майне; потом еще два десятилетия чтобы преступления против че¬ ловечности заняли новое место в интеллектуальных дебатах и в актах коммеморации; еще двадцать лет ушло на то, что¬ бы холокост был увековечен в музеях и мемориалах по всему 1 Ibidem. S. 24, 27. 2 Thies J. Masse und Mitte. Uber die Herausbildung einer nationale Elite / Hrsg. H. Schwilk, U. Schacht // Die selbstbewusste Nation. «Anschwellender Bockgesang» und weitere Beit rage zu einer deutschen Debatten. Frankfurt am Main, 1994. S. 230. 56
миру».1 При этом немцы, народ основательный и последо¬ вательный, необыкновенно преуспел в этой коммеморации. Английский историк Тимоти Гартон Эш уже в 2002 году от¬ мечал, что Германия установила своего рода стандарты мемо¬ риальной культуры наподобие DIN — немецких промышлен¬ ных стандартов. По его мнению, так следовало бы сделать и другим странам с постдиктаторской современностью.1 2 Ему же принадлежит сентенция «we аге all Germans now» (ныне мы все немцы). Подразумевается ментальная и мировоззренческая эволюция, которая привела к тому, что различные страны про¬ являют все большую готовность признать совершенные ими преступления, а не отрицать или замалчивать их, опасаясь за национальный престиж.3 Вероятно, опасаясь лишнего превознесения немецких до¬ стижений, упомянутая выше Ассман считала, что немцы пусть и стали обладателями этого абсурдного титула чемпионов по памяти, но только потому, что прежде стали чемпионами по убийствам...4 Это весьма спорное утверждение, обусловленное личным выбором, поскольку критериев в установлении тако¬ го рода «чемпионства» нет. Американский социолог Сидней Верба причины этого «чемпионства» видел не в собственно преступлениях нацистов, а в том, что немецкая политическая культура определялась, как он писал в 1963 году, необыкно¬ венной радикальностью преобразований самосознания немцев в годы Третьего рейха и по причине глубоких политических перемен в обществе, принесенных нацистами. Этих перемен и изменения самосознания не смог избежать в Германии никто.5 Основательница немецкого института опросов обществен¬ ного мнения в Алленсбахе социолог Элизабет Нёлле-Нойман 1 Ассман А. Новое недовольство мемориальной культурой. С. 57. 2 Ash Т. G, Mesomnesie. Pladoyer fiir ein mittleres Erinnern // Transit. Eu- ropaische Revue 22. 2001/02. S. 32. 3 Ассман А. Новое недовольство мемориальной культурой. С. 61. 4 Там же. С. 62. 5 Almond G., Verba S. Civic Culture. Political Attitudes and Democracy in Five Nations. New York, 1963. Passim. 57
отмечала, что вследствие поражения немцы оказались в зале ожидания истории — никаких попыток нарушить статус-кво, никаких нарушений лояльности по отношению к соседям, ни¬ каких националистических эксцессов, никакого самообольще¬ ния в отношении будущего, все трезво, взвешенно, солидно, умно и конформистски предусмотрительно. Она же развива¬ ла мысль о том, что в условиях совершенного доминирования левых политических установок какие-либо отклонения от них рассматриваются как сугубо нежелательные, поэтому несоглас¬ ные предпочитают молчание.1 Следует отметить, что ни в одной стране мира проблема преодоления прошлого не стояла так остро, как в Германии после 1945 года, а в определенном смысле и после 1918 года. Нигде не было ничего подобного. Поэтому бесспорным лиде¬ ром в культивировании вины, в формировании особой истори¬ ческой политики является Германия. В связи с этим немецкое покаяние за нацизм является совершенно беспрецедентным не только в морально-нравственном отношении — такого в евро¬ пейской истории просто не было, но и в политическом плане: без добровольного отказа Германии от самостоятельной по¬ литической роли в Европе и мире не мыслимо было бы Евро¬ пейское сообщество в его нынешнем виде, да и весь нынешний мировой геопорядок. Немецкое покаяние за нацизм — относительно новое явле¬ ние, особенно покаяние как следствие коллективной вины. Как отмечал немецкий историк Норберт Фрай в своей монографии о немецкой политике в отношении прошлого, — нет никакого исторического документа, подтверждающего «коллективную немецкую вину», даже победители ни в каких документах не упоминали о такой вине — это чисто немецкое изобретение.1 2 Более того, по его же словам, для современных немцев при¬ знание исторической ответственности за холокост относит¬ ся к конституционному долгу граждан страны. А британский 1 Noelle-Neumann Е. Die verletzte Nation. Uber den Versuch der Deut¬ schen ihren Charakter zu andern. Stuttgart, 1987. Passim. 2 Frei N. Vergangenheitspolitik. Munchen, 1996. Passim. 58
историк Тони Джадт даже уверен в том, что в новейшей исто¬ рии Европы холокост стал фундаментом политической иден¬ тичности европейцев.1 Несмотря на то, что Германия (особенно Пруссия) была просвещенным и правовым государством задолго до прише¬ ствия демократии, у немцев из-за Гитлера до сих пор страх перед собой, что они не совсем западная страна. Это немец¬ кое суждение о себе постоянно подпитывается — и в мире (по крайней мере в Европе и США), и в Германии принятой явля¬ ется точка зрения на уникальность немецких преступлений в XX веке. В большой степени, кажется, прав гроссадмирал Альфред фон Тирпиц, который писал после Первой мировой войны, что «германскому характеру свойственно самоуничи¬ жение, этот характер всегда склонен верить всему неблагопри¬ ятному и рад случаю бранить сегодня как неразумное то, что вчера казалось разумным».1 2 Если немцы что-либо предпринимают, то делают это весь¬ ма основательно. С немцами произошла удивительная мета¬ морфоза — они стали учить других, как достичь мира без вой¬ ны, оружия. Даже в 1989 году многие не верили, что нужно двигаться в сторону объединения Германии, опасаясь вызвать злых духов прошлого. Лозунг «Nie wieder Deutschland» (никог¬ да снова Германия) встречался также часто как лозунг «Wir sind ein Volk» (мы один народ). Недоверие к самим себе до сих пор свойственно современным немцам. Впрочем, и в старину Лихтенберг писал нелицеприятно о немцах: «Никакая нация так сильно не чувствует ценность других наций, как немецкая, и, к сожалению, так мало испытывает уважение к себе со сто¬ роны большинства из них, — нация, которая хочет всем нра¬ виться, заслуживает того, чтобы мало уважаться всеми».3 «Преодоление прошлого» стало мощным аргументом в об¬ щественных дебатах — тот, у кого кончались аргументы, обра¬ 1 Das Deutsche Kaiserreich 1890—1914 / Hrsg. B. Heidenreich, S. Neitzel. Munchen, 2011. S. 31. 2 Тирпиц А. Воспоминания. C. 179. 3 Юнгер Э. Семьдесят минуло: дневники. 1965—1970. М., 2011. С. 64. 59
щался к упрекам своим соперникам в недостаточном стремле¬ нии к переработке или преодолению прошлого. Преодоление прошлого накатывало волнами — каждое новое десятилетие нацизм оказывался в центре внимания: в 1960-е годы процес¬ сы Эйхмана и по надзирателям Освенцима, в 1970-е годы — сериал «Холокост». Интересно, что в немецком варианте се¬ риал был короче на семь минут — дело в том, что в американ¬ ском оригинале был хэппи-энд и герой принял участие после войны в создании Израиля — такое счастливое завершение истории показалось немецким редакторам недопустимым. Еще через десять лет — «спор историков» и «Список Шиндлера», дебаты о книге Гольдхагена, выставка о преступлениях Вер¬ махта.1 Освальд Шпенглер писал в свое время: Германия, вероятно, превосходит любую страну мира количе¬ ством людей, наделенных даром управления и организационными способностями. Всякий раз, когда предпринимались какие-то по¬ пытки что-либо организовать — к примеру, когда церковь формиро¬ вала сословие священников, когда Генеральный штаб формировал офицерский корпус, когда ганзейская торговля организовывала ку¬ печество, а рейнская индустрия — подготовку инженеров, резуль¬ тат превосходил зарубежные достижения. Не так в сфере поли¬ тики: здесь господствовал какой-то злой рок: одним он не давал осознать свои силы, других заставлял с отвращением воздержать¬ ся от политики, третьих позволял перехватить партийной клике.1 2 В истории можно найти примеры противоположного ха¬ рактера. Так, немецкий публицист Пауль Рорбах отмечал, что кроме англичан история вообще знает только две нации, ко¬ торым досталось сопоставимое национальное чувство соб¬ ственного достоинства, схожее провиденциальное осознание собственной силы: это римляне и, по крайней мере, на протя¬ жении определенного времени, ведущие классы русской на¬ ции. Рорбах писал, что русские и англичане привыкли иден¬ тифицировать дело развития человечества с собственным 1 Dorn Т., Wagner R. Die deutsche Seele. S. 538, 540. 2 Шпенглер О. Воссоздание германского рейха. СПб., 2015. С. 31. 60
национальным положением. Им свойственно убеждение, что осуществление их естественных планов и работа во благо свое¬ го народа наилучшим образом служит человечеству и мировой культуре вообще.1 Напротив, у немцев их прошлое оставило вечную неза¬ живающую рану. Германия живет с этой раной и, чтобы она не загноилась, время от времени рану вскрывают. Несмотря на рост дистанции времени, прошедшего со времени Третье¬ го рейха, он не стал «нормальным» предметом исторического анализа, как прочие исторические эпохи новейшей истории. Всякие исторические объяснения национал-социализма в Гер¬ мании полностью политизированы. Как справедливо указы¬ вал американский историк Иштван Деак, — «магия несколь¬ ких сумасшедших лет немецкой истории возможно исчезнет в один прекрасный день. Но этого дня даже приблизительно не видно».1 2 Как правило, писал немецкий историк Эберхард Ёкель, па¬ мять сохраняет то, что было приятного в жизни и вытесняет то, что было неприятного. В случае же с нацизмом в Германии все наоборот — «гитлеровское время не удаляется, а, напротив, все время приближается к нам, чем больше времени прошло, тем оно ближе».3 Напрасно в прошлом считали, что споры и конфликты по поводу политики памяти о Второй мировой войне и Третьем рейхе будут затихать по мере вымирания тех поколений, которые это пережили. Но, напротив, эти споры становятся все более интенсивными. В Польше, Голландии, Норвегии спорят о том, кто оказал наиболее эффективное Со¬ противление. В Германии «конкурируют» воспоминания меж¬ ду представителями «Союза изгнанных» и другими группами жертв. Многообразие разновидностей и все более громкие фор¬ 1 Rohrbach Р. Deutschland unter den Weltvolkern. Berlin, 1911. S. 168, 191. 2 BroszatM. Nach Hitler. Beitrage von Martin Broszat / Hrsg. H. von Graml, K.-D. Henke. Munchen, 1987. S. 159. 3 Grojlkopff R. Unsere 6oer Jahre. Wie wir wurden, was wir sind. Frank¬ furt am Main, 2007. S. 114. 61
мы «конкуренции между жертвами» служат свидетельством того, что политика памяти превратилась в одну из арен вну¬ тренней и внешней политики, где заявление претензий по по¬ воду незаслуженных страданий, причиненным тем или иным группам в прошлом, стало веским аргументом, используемым для обеспечения сегодняшних интересов. В этой политике па¬ мяти кажется вполне может быть использована метафора «ар¬ мянский холокост», «кампучийский холокост».1 Томас Манн в «Докторе Фаустусе» (роман был начат в 1943 году) прямо пророчески писал: «Каково будет принад¬ лежать к народу, история которого несла в себе этот гнусный самообман, к народу запутавшемуся в собственных тенетах... к народу, который будет жить отрешенно от других народов, как евреи в гетто, ибо ярая ненависть, им пробужденная, не даст ему выйти из своей берлоги, к народу, который не посмеет поднять голову перед другими».1 2 Порой кажется, что в самом деле Третий рейх буквально проглотил один за другим все те столетия, что предшествова¬ ли его появлению на свет, становясь ключом к насилию и же¬ стокости, творившимся за сотни лет до него. Но, очевидно, что это искажение, что нельзя так коверкать историю, манипули¬ руя ею в угоду каким-либо потребностям. Все деспоты и тира¬ ны Европы несводимы к Гитлеру, поскольку даже в ужасном есть своя градация и свое разнообразие, как отмечал Паскаль Брюкнер.3 Он же писал, что выражение «долг памяти» придумал быв¬ ший узник концлагеря Примо Леви, который тем самым при¬ зывал выживших узников лагерей рассказать о своем опыте. Этот призыв со временем стал обязательным для тех, кто свя¬ то хранит память о былых катастрофах: наша совесть должна быть всегда настороже, должна быть готовой помешать воз¬ вращению былого ужаса. Но это знание бесполезно: долг па¬ мяти не сделал нас мудрее в отношении сегодняшнего зла, 1 Вельзер X. История, память и современность прошлого. С. 28. 2 Цит. по: Брюкнер П. Тирания покаяния. С. 122. 3 Там же. С. 145. 62
он не предотвратил ни Кампучии, ни Чечни, ни Руанды, ни Боснии, ни Дарфура. Более того, эти преступления не впечат¬ ляют — что они по сравнению с холокостом? То, что должно ужасать, на самом деле не трогает. Чтобы растормошить нас историки вынуждены, множа искажения, описывать их, при¬ бегая к лексикону холокоста. Мобилизовать нас могут лишь вчерашние страхи. «Долг памяти» чаще всего оказывается навязыванием официальной истории, где все роли распреде¬ лены заранее, а съеживающееся знание смахивает на пропа¬ ганду, парализует научный поиск и блокирует расследование. Словно в греческой трагедии вина отцов без конца переходит на сыновей, расплата за грех неисчерпаема, а столетия скла¬ дываются в длинную повесть репрессий и кровавых бедст¬ вий.1 Особенно это относится к немецкой истории в новейшее время. Причем это чувство вины порой приобретает совершенно неожиданные формы, закрепленные общим согласием. Весь¬ ма примечательный пример тому — это артефакт картины Пи¬ кассо «Герника», ставшей символом нацистского варварства. Этот символ, между тем, ложный... На деле же бомбардировка баскской Герники — это не более, чем республиканский про¬ пагандистский ход, осуществленный баскским лидером Хосе Антонио Агирре. На самом деле город был подожжен 27 апре¬ ля 1937 года самими республиканцами в ходе боев с итальян¬ скими фашистскими войсками, а самолеты Люфтваффе из эскадрильи «Кондор» бомбили мост через Эбро, у которого располагались позиции республиканцев в трехста метрах от маленького городка.1 2 Последний, кстати, был вполне кор¬ ректным военным объектом, где располагались войска и бы¬ ло военное производство, а не беззащитным мирным по¬ селением. Командир эскадрильи Шперрле докладывал по инстанции, что Герника уже горела, когда самолеты летели на задание. Это, конечно, ничуть не влияет на художественную 1 Там же. С. 181—182. 2 Abendroth Н.-Н. Guernika: ein fragwiirdiges Symbol // Militargeschicht- liche Mitteilungen. 1987. H. 1. S. 120. 63
ценность знаменитой картины Пабло Пикассо (сам он не был очевидцем бомбардировки, а взялся за написание картины по просьбе республиканцев), демонстрирующей с удивительной силой отвратительную сущность войны. Командир немецкой истребительной авиации, сам воевавший в Испании, генерал Адольф Галанд передавал в своих мемуарах, что красные на Гернике нажили себе немалый политический капитал.1 Ин¬ тересно, что доныне, даже после ужасов Дрездена, Герника в большей степени, чем варварские бомбежки немецких горо¬ дов, оставляет след в памяти об ужасах войны. На самом де¬ ле обвинения немецких летчиков в терроре по отношению к мирному населению не имеет в данном случае действитель¬ ных исторических оснований. Впоследствии историки Граж¬ данской войны в Испании, даже добросовестные и именитые (как Хью Томас), и общественность продолжали воспроизво¬ дить эту небылицу. Конечно, это деталь, не меняющая ничего в восприятии войны, но может ли историк пройти мимо та¬ кого искажения? Думаю, что нет, — в противном случае исто¬ рия вообще не нужна и можно как угодно формовать прошлое в соответствии с собственными фантазиями и/или убежде¬ ниями... Следует иметь в виду, что у Германии было большое пре¬ имущество в преодолении тоталитарного прошлого и оно выражалось в том, что признание политической вины и пре¬ ступлений в прошлом и вытекающая из нее ответственность стали после 1949 года «raison d'etre» ФРГ — сначала по внеш¬ нему принуждению, а затем постепенно как результат внутрен¬ ней убежденности большинства населения. Народам, которые в своей истории прославляли победы и мученичество, крайне сложно помнить о преступлениях, совершенных их политиче¬ скими представителями в прошлом, особенно если эти люди почитались как герои. Этим народам требуется время, чтобы осознать свою истинную противоречивую историю. Так, толь¬ ко после Второй мировой войны посол Монголии при установ¬ 1 Галланд А. Первый и последний. Немецкие истребители на Запад¬ ном фронте. М., 2003. С. 37. 64
лении дипломатических отношений с Венгрией извинился за злодеяния, учиненные в XIII веке.1 Тридцати летняя война была для Германии большей бедой, чем нацизм, но она принесла только физические страдания, а нацизм был моральной катастрофой, Гитлер привел страну не только к войне со всем миром, но и способствовал тому, что Германия была выключена из общности цивилизованных на¬ родов. Гитлер сделал немцев причастными, а склонились они к этому сознательно или нет — уже не имеет значения, к тому, что они стали соучастниками, заговорщиками, подручными Гитлера в его апокалипсических преступлениях против чело¬ вечества.1 2 Как же быть в немецком случае с понятием нации? Как в свое время писал Ренан, консолидация нации не восходит к премордиальным истокам, а подлежит каждодневному пле¬ бисцитарному обновлению, которое в современной Германии приобрело очень своеобразные черты. Ренан не был и сторон¬ ником «конституционного патриотизма», по его мнению одни лишь политические и финансовые интересы также не облада¬ ют достаточной консолидирующей силой, ибо для нации су¬ щественна и эмоциональная идентичность — душа. Личные воспоминания долгое время не считались историками источ¬ ником для исследования; историки, напротив, пытались со¬ здать объективную картину вопреки субъективным воспоми¬ наниям, пристрастным и неизменно искажающим историю. Но после холокоста наступил перелом: с 1980-х годов можно наблюдать сближение истории с памятью. В качестве примера такого сближения можно назвать книгу историка Сауля Фри¬ длендера, соединяющую в своих воспоминаниях историю и воспоминания. Именно этот феномен отмечал и сооснователь Билефельдской школы историографии Юрген Кока — ранее в 1960-х годах занятие историей было связано с возможностью 1 Ян Э. Спорные политические вопросы с точки зрения современной истории. М., 2014. С. 81. 2 Kielmansegg Р. Lange Schatten. Vom Umgang der Deutschen mit der na- tionalsozialistische Vergangenheit. Berlin, 1999. S. 7. 65
учиться у истории, история служила фактором просвещения, а «ныне от истории ожидается нечто иное: проработка про¬ шлого, память, обеспечение и удовлетворение идентичности и даже развлечение».1 Аберрации коллективной памяти и популизм Немцы — чемпионы в национальном народном спорте — осквернении и униже¬ нии собственной страны. Папа Бенедикт XVI СПИД — самое худшее, что случилось в XX веке после Гитлера. Л. Чиконе1 2 В парижском метро много станций, напоминающих о по¬ бедах Наполеона, но нет ни одной — о поражениях. Напро¬ тив, в Лондоне есть станция «Ватерлоо». Однако это не значит, что национальная память вбирает в себя только победы. При определенных условиях центром национальной коммеморации (увековечение памяти о событиях) могут быть и поражения. Общие страдания соединяют людей. В деле национальной па¬ мяти траур имеет большее значение, чем триумф. Ренан, исхо¬ дя из собственного опыта, понимал, что память побежденных имеет более действенный потенциал, чем память победителей. Императивы, предъявляемые памяти, которая должна спра¬ виться с поражением, гораздо сильнее. Для сербов — битва при Косовом поле (1389), для чеш¬ ских протестантов — битва при Белой горе (8 ноября 1620 го¬ да) с католическими войсками Габсбургов до сих пор остают¬ ся одними из трагических лейтмотивов национальной исто¬ 1 Ассман А. Распалась связь времен? Взлет и падение темпорального режима Модерна. М., 2017. С. 69. 2 Л. Чиконе — американская поп-певица, сценическое имя — Ма¬ донна. 66
рии. У поляков национальная память также ориентирована на перенесенные поражения. У жителей Квебека — франко¬ фонов — поражение генерала Монткальма в сражении про¬ тив англичан (1759) до сих пор помнят: доказательство это¬ му — надпись на автомобильных номерах «Je me souviens» (я помню). Израильские археологи восстановили Мосад времен Древнего Рима и превратили его в центральный исторический мемориал. Очевидно, что национальная память может вбирать в себя эпизоды как исторического возвышения, так и унижения, при условии, что они приобретают героические смысловые трак¬ товки. В 1945 году национальная память немцев предстала не как память побежденных (как в 1918 году), а как память преступ¬ ников, совершивших злодеяния беспрецедентных историче¬ ских масштабов. Вольфганг Шивельбуш писал: «Существует различная градация поражений и краха. Пока национальное самосознание функционирует нормально, нация, потерпевшая поражение, не готова исполнить требование моральной духов¬ ной капитуляции (покаяние, исправление, перевоспитание). Подобная готовность возникает тогда, когда с разрушением материальных основ существования страны разрушаются и ее морально-духовные основы. Поражения в 1865, 1871, 1918 годах еще не достигли таких масштабов».1 Травма такого масштаба, как в Германии в 1945 году, не мобилизовала и не консолиди¬ ровала нацию, а нарушила ее идентичность. В доказательство совершенно беспрецедентного немецкого покаяния и готовности его поддерживать можно указать на тот факт, что немцы после войны примирились с огромными мате¬ риальными издержками ради искупления своей вины. В про¬ цессе новой политической ориентации Германии пришлось пойти на немыслимые (по прежним масштабам) материаль¬ ные потери и жертвы. Британский историк Ниалл Фергюсон писал, что вклад Германии в процесс европейской интеграции и жертвы страны в пользу этой интеграции соответствует то¬ 1 Ассман А. Длинная тень прошлого. С. 66—69. 67
му, что было взвалено на побежденную Германию в 1919 году по Версальскому миру, который взорвал европейский порядок в 1939 году, ведь именно этим национальным унижением Гер¬ мании воспользовался Гитлер для того, чтобы убедить нем¬ цев в необходимости коренной ревизии системы междуна¬ родных отношений. «Мир без аннексий и контрибуций», который обещал американский президент Вудро Вильсон, обернулся для признавшей свое поражение Германии колос¬ сальными материальными потерями, которые наложились на последствия великого кризиса 1929 года и последовавшей де¬ прессии. Если сравнить эти потери Германии с положением после 1945 года, то взносы немцев в бюджет ЕС с 1958 по 1992 год составили 163 миллиарда марок, сюда же следует причислить и трансфертные платежи (то есть просто перераспределение бюджетных средств в пользу нуждающихся в них) в размере 379.8 миллиардов марок, как подсчитал Фергюсон.1 Для срав¬ нения — репарации с Германии после окончания Первой миро¬ вой войны составили абсолютно немыслимую сумму (как тогда казалось) в 132 миллиарда золотых марок и по второму репа¬ рационному плану (плану Юнга) платежи должны были завер¬ шиться в 1990-е годы. Желание Германии платить по этим трансфертам ныне ослабло по ясной причине в кризисные для ЕС времена. Но свидетельством того, насколько сильна память о двух вой¬ нах в Германии, показывает то обстоятельство, что, несмотря на многие проблемы с ЕС, в ФРГ нет однозначно критически относящейся к Европе политической партии. Вилли Брандт в 1989 году в интервью журналу «Der Spiegel» высказался в том смысле, что когда он мысленно обозревает политический ландшафт Европы, то ему всякий раз становится забавно, что ФРГ единственная в Европе страна, где нет правых.1 2 Конечно, это следствие опыта нацистской диктатуры, который вылил¬ 1 Fleischhauer J. Der DreiBigjahrige Krieg // Der Spiegel. 2014. N 6. S. 65. 2 Der Spiegel. 1989. № 22. S. 43. 68
ся в центральную максиму немецкой политики, превосходно сформулированную Гельмутом Шмидтом: лучше бы экономи¬ ческий гигант выступал как политический карлик. В самом деле, нацизм в огромной степени отяготил самосознание нем¬ цев, их отношение к государству и к истории, ощущение по¬ зитивной причастности к национальной истории стало в ФРГ невозможным. Киссинджер точно назвал ФРГ «деревом с по¬ верхностными корнями», которое может опрокинуть первое же дуновение урагана. Напротив, ныне в Европе «правопопулистские» по немец¬ ким понятиям партии входили в правительства Норвегии, Финляндии, Польши, Швейцарии, Венгрии, а во всех осталь¬ ных странах Европы очень значительно были представлены в парламентах (за исключением Германии). Впрочем, «родиной» современной леволиберальной поли¬ тики была не Германия (где она доминирует ныне), а сканди¬ навские страны. Именно там реализовывалась леволибераль¬ ная политика с ее положительным отношением к иммиграции и готовностью внедрять мультикультурализм. Начало этой по¬ литике было положено еще при шведском премьер-министре социал-демократе Таге Эрландере в 1946—1969 годах, а затем ее продолжил его преемник и однопартиец Улоф Пальме (пре¬ мьер-министр в 1969—1976 и 1982—1986 гг., был убит курдским террористом). Оба были сторонниками свободной иммигра¬ ции в страну. С 1980 по 2012 год в Швецию въехали 1.6 мил¬ лионов иммигрантов. Еще в 1968 году был признан «принцип равенства», то есть иммигранты получили право на такие же стандарты жизни, как и шведы. Иммигранты даже получили право давать детям образование на их родном языке и право голоса на выборах в коммунальные и провинциальные пред¬ ставительства. Немецкие «Зеленые» и левые апеллировали именно к шведскому опыту в своем стремлении представлять право голоса для неграждан ЕС. С 2001 года в Швеции имми¬ грант по истечению пяти лет получал гражданство, а имми¬ гранты не имевшие гражданства или беженцы — по истечению трех лет. Уже с 2001 года шведские власти признали возмож¬ ность нескольких гражданств одновременно. Долгое время 69
Швеция гостеприимно и охотно принимала иммигрантов из Латинской Америки — из Чили, позже из Никарагуа, затем последовали курды и иракцы, боснийцы, сирийцы, афганцы, жители Северной Африки. Швеция превратилась во вторую после Германии страну иммиграции. Более чем десятая часть девяти с половиной милионов населения Швеции имеет не¬ европейское происхождение. Еще в 1986 году, в год убийства Пальме, был создан правительственный пост омбудсмена по вопросам расовой и этнической дискриминации. Вследствие его деятельности вне компетенций полиции оказались бун¬ ты иммигрантов, «No-go-агеа» для шведов и полиции в целых пригородных районах, параллельное исламское общество, ра¬ стущая преступность в иммигрантской среде, сексуальное на¬ силие — по этому печальному показателю Швеция опередила все европейские страны. Если же какой-нибудь бюрократ или полицейский чин осмелятся поднять голос, — их обвиняют в расизме. Такое же положение потенциальных критиков про¬ исходящего и в Германии... Между тем государственные финансы и социальная си¬ стема в Швеции вследствие этой леволиберальной полити¬ ки находятся на пороге коллапса. Швеция стала парадигмой развития государства, потерпевшего крах вследствие несовме¬ стимости государства благоденствия, мультикультурализма, и безграничной иммиграции.1 Поэтому еще в 1979 году в Шве¬ ции возникло движение «Bevara Sveridge svenskt» («Сохраним Швецию шведской») и оно, конечно, стало считаться право¬ экстремистским. Несмотря на то, что в опросах общественного мнения за это движение высказывается 25 % шведов, его сто¬ ронники, заявлявшие о своей принадлежности к движению, рискуют потерять работу. В Норвегии столицу Осло один английский журналист опи¬ сывал как более марокканскую, чем Марокко. Полицейский чин из Осло в 2013 году сказал, что «мы потеряли город».1 2 1 Paulwitz М. Das Ende der Gemiitlichkeit // Junge Freiheit. 2017. N 28. S. 19. 2 Ibidem. 70
Поэтому в Норвегии «Прогрессивная партия», выступавшая с критикой левой политики, в 2013 году была в правительстве. В Дании критически относящаяся к неограниченной им¬ миграции «Датская народная партия» на выборах 2015 года почти удвоила число своих мандатов и стала второй парти¬ ей в парламенте, ужесточив отношение к иммиграции. Еще в 1984 году Дания приняла самый либеральный закон об им¬ миграции, но после внедрения многочисленных новелл, он стал одним из самых жестких в Европе. Параллельное обще¬ ство и отказ от интеграции, мусульманская иммиграция, пре¬ ступность, опасность террора — вот темы, более всего занима¬ ющие датские СМИ. В Финляндии партия «Финны» являлась частью коали¬ ции центра правых. В Великобритании на выборах партия «UK Independence Party» («Независимость Объединенного Ко¬ ролевства») получила 27.5 % голосов. В Голландии Герт Вил¬ дерс и его «Партия за свободу» являлась самой значитель¬ ной политической силой. В Бельгии сепаратистская партия «Vlams Belang» («Фламандский интерес») была третьей парти¬ ей в парламенте. В Польше явно правая партия «Право и спра¬ ведливость», выступавшая против многих европейских ценно¬ стей, имела в парламенте абсолютное большинство. Министр иностранных дел Польши, член этой партии, Витольд Ващи- ковски в интервью журналу «Der Spiegel» сказал, что Поль¬ ше угрожает участь стать «мешаниной рас и культур», частью мира «велосипедистов и вегетарианцев».1 Высказывание офи¬ циального лица совершенно немыслимое в Германии. Вместе с тем польские политики также хотят извлечь для себя поль¬ зу из проблем с беженцами — так они подсчитали, что ущерб их страны в годы Второй мировой войны следует оценить в 845 миллиардов долларов и эти средства Польша никогда не требовала от Германии. Поэтому, как заявил Ярослав Качинь¬ ский, Польша может претендовать на субсидии ЕС, даже не принимая беженцев.1 2 1 Der Spiegel. 2017. N 13. S. 85. 2 Der Spiegel. 2017. N 28. S. 63. 71
Во Франции лидер политической партии «Национальный фронт» Марин Ле Пен выдвигалась на выборы президента и у нее были реальные шансы. В Швейцарии «Народная пар¬ тия» уже в 1999 году была самой значительной политической партией. В Австрии «Freiheitliche Partei Osterreich» («Австрий¬ ская партия свободы») являлась самой значительной партией. В Венгрии «Венгерский гражданский союз» под председатель¬ ством Виктора Орбана имел абсолютное большинство в парла¬ менте. В Италии «Лига Севера» под председательством Маттео Сальвини была третьей по значению партией страны.1 Надо отметить, что, за исключением Словении и Чехии, все народы бывшего «социалистического лагеря» имеют одно об¬ щее: растущее отвержение как демократии, так и европейских ценностей и идеалов. В опросах общественного мнения, к при¬ меру, сербов, большая часть высказывалась за будущее страны не в составе ЕС, а в составе евразийского союза с Россией во главе. Тоже и босняки — выберут скорее Эрдогана, а не Жана Клода Юнкера.1 2 Хорватия с 2013 года в ЕС, но с тех пор враж¬ дебность к европейским ценностям только растет. Сербские и хорватские националисты едины, когда речь заходит о Дональ¬ де Трампе, Викторе Орбане, Найджеле Фараже, Марин Ле Пен. Особенно сербам и хорватам близка исламофобия Трампа.3 Один из авторов «Der Spiegel» Дирк Курбювайт отме¬ чал, что идеология, созданная Муссолини и Гитлером, жива в делах и словах таких политиков, как Дональд Трамп, Ма¬ рин Ле Пен, Виктор Орбан, Ярослав Качиньский, Герт Вил¬ дерс, Ресеп Таиип Эрдоган. Также подозрению в фашизме он предлагает подвергнуть AfD («Alternative fur Deutschland» — «альтернатива для Германии») и FPO («Freiheitliche Partei Osterrichs» — «Партия свободы Австрии»).4 Касательно амери¬ 1 Der Spiegel. 2016. N 6. S. 19. 2 Jergotuic M. Verliert Europa den Balance? // Europaische Rundschau. 2017. N 3. S. 75. 3 Ibid. S. 77. 4 Kurbjuweit D. Ein Wort, das noch zu gross ist // Der Spiegel-Geschichte. 2017. N 3. S. 135. 72
канского президента, то Трамп, по словам его жены, на при¬ кроватном столике держит сборник избранных речей Адольфа. Кроме того, Трамп ссылался на свои баварские корни: его дед Фредерик Дрампф — выходец из Баварии. Он переделал свою фамилию на английский манер: «to trump» на староанглий¬ ском — «обманывать, вводить в заблуждение».1 Следует отметить, что современные правые популисты ве¬ домы чистой воды «resentment» (затаенным чувством обиды, тягостной тщетности возвращения в ясный, обозримый мир) и не имеют какой-либо социальной или экономической програм¬ мы. Вечно вчерашние... В Германии у политкорректной публики большую озабо¬ ченность вызывала ПЕГИДА — «Патриотические Европей¬ цы Против Исламизации Европы». PEGIDA — аббревиатура от «Patriotische Europaer gegen Islamisirung Des Abendlandes». Это движние возникло первоначально как локальное явление в ок¬ тябре 2014 года в Дрездене. В январе 2015 года после трагедии в редакции «Шарли Эбдо», последователи ПЕГИДА появились в Великобритании, Испании, Австрии, Польше, Нидерландах.1 2 Немецкий исследователь Ханс Форлендер определил ПЕГИДА как «социальное движение нового типа» или «rechtspopuli- stische Emporungsbewegung» (правопопулистское движение воз¬ мущения), для которого характерен эмоциональный накал, конфронтационность, демонстративный гнев и использова¬ ние «коммуникативной власти». Основной лозунг ПЕГИДА: «Мы — народ».3 Власти категорически отказываются сотрудничать с ПЕГИДА, ссылаясь на недопустимость экстремизма. Зато небольшая национал-демократическая партия Германии AfD остерега¬ лась критиковать это движение, опасаясь растерять привер¬ женцев. В январе 2015 года число участников мероприятий 1 Ли М. Фашизм: реинкарнация. С. 7. 2 Большова Н. Н. «ПЕГИДА» как пример массовых протестных дви¬ жений, возникших в Европе под влиянием миграционного кризиса // По¬ лис. 2016. № 3. С. 124. 3 Там же. С. 125. 73
ПЕГИДА в Дрездене достигло двадцати пяти тысяч. После тра¬ гедии в редакции парижского сатирического журнала «Шарли Эбдо» в Лейпциге возникла «ЛЕДИГА» (Лейпцигские Евро- пецы Против Исламизации Европы), в Берлине «БЕРГИДА» (Берлинские Еропейцы...), в Дюссельдорфе «ДЕГИДА» (Дюс¬ сельдорфские...), в Бонне «БОГИДА» (Боннские...).1 Впрочем, влияние этой организации в условиях доминирования леволи¬ беральных ценностей в немецком обществе невелико. Даже несравненно более политкорректная небольшая по¬ пулистская немецкая партия «Альтернатива для Германии» во главе с Фрауке Петри, возникшая в 2013 году, первоначаль¬ но главной темой имела критику евро и пакетов спасения для Греции. 22 сентября 2013 года партии не хватило 0.3 % что¬ бы пройти в Бундестаг.1 2 22 мая 2014 года AfD прошла в Евро¬ парламент, набрав 7.1 % голосов. В августе-сентябре 2014 года AfD прошла в ландтаги Саксонии, Бранденбурга, Тюрингии. Члены AfD сидели в 2016 году в законодательных собраниях Бремена (1 из 83 депутатов), Гамбурга (8 из 121), Бранденбур¬ га (ю из 88), Саксонии (14 из 126), Тюрингии (8 из 91). Оче¬ видно, что это ничто по сравнению с другими европейскими странами. В этом отношении суждение Вилли Брандта было совершенно адекватным — правых в Германии не существует, а если кто-то себя таким образом определяет — начинается настоящая травля. «Поклонники» среди левых называют Фра¬ уке Петри «Адольфина». Ее партию обличают как «правоэкс¬ тремистскую», «праворадикальную», «правонационалистиче¬ скую». У Петри в Лейпциге были даже проблемы с поисками жилья — домовладельцы опасались каких-либо эксцессов. Интересно, что Петри внешне чуть похожа на Петру Келли, бывшую в свое время иконой движения антиистеблишмента в ФРГ.3 Преодоление прошлого стало формой существования ФРГ. Дебаты или скандалы, которые чуть ли не ежегодно разгора¬ 1 Там же. С. 127. 2 Der Spiegel. 2016. N 6. S. 14. 3 Der Spiegel. 2016. N 49a. S. 156—157. 74
ются либо вокруг ревизии прошлого, либо вокруг изменения картины прошлого в трудах историков, приобрели по меткому замечанию философа Петера Слотердийка характер «ритуала неустойчивости», в процессе которого общество в ФРГ обрета¬ ет наиболее сильное чувство общности.1 Это чувство особен¬ но видно в превращении Германии в пацифистскую страну к вящему удивлению всей Европы. Интересно, что первые по¬ сле войны военные награды за храбрость в ФРГ были вруче¬ ны четырем немецким солдатам в июне 2009 года. Они были награждены не за участие в военных действиях, а за помощь раненым афганцам и своим военным коллегам после теракта в октябре 2008 года. Немцы крайне скупы на военные отличия своих солдат. Напротив, британские политики награждают своих солдат сотнями за участие в тех или иных иностранных операциях.1 2 Новый этап в немецкой коммеморации прошлого и казусы, с ним связанные Нынче сопротивление Гитлеру усиливается с каждым днем. Й. Гросс3 После объединения Германии, в начале 1990-х годов мы имеем дело с новым этапом развития памяти о прошлом в ФРГ. Во-первых, национал-социализм превратился в историю, поскольку поколения, пережившие нацизм, уходят со сцены. Во-вторых, с крушением ГДР изменилась политика исто¬ рической памяти. До сих пор не улегся конфликт вокруг со¬ 1 Коепеп G. Und in den Herzen Asche // Der Spiegel. 2001. N 35. S. 156. 2 Bayley Christien, Horror among Peers? A comparative History of Honor Practices in Postwar Britain and West Germany // Journal of Modern History. 2015. V. 87. N 4. P. 809. 3 Йоханнес Гросс (1932—1999) — немецкий публицист, журналист, из¬ датель. 75
здания и оформления мемориалов Бухенвальда и Заксенха¬ узена, которые после войны были советскими спецлагерями. Спорят и о том, в каких формах и с какой интенсивностью должны поминаться жертвы того и другого тоталитарных ре¬ жимов. В-третьих, выставка «Война на уничтожение. Преступле¬ ния Вермахта 1941—1944 годов» развеяла легенду о незапят¬ нанном Вермахте. Эта выставка во многом актуализировала события войны, хотя четверть фотодокументов первого ва¬ рианта фотовыставки были фотографиями жертв советских расправ. Роман Гюнтера Грасса «Траектория рака» (2002) и книга Йорга Фридриха «Пожар» (2002) являются самыми яр¬ кими примерами. Последовавшие за этим споры об оценке бомбардировок Дрездена достигли апогея в 2004—2005 годах.1 Характерной чертой немецкой истории переосмысления нацизма является то, что она протекала как скачкообразная череда скандалов с середины 1980-х годов: посещение Рей¬ ганом кладбища солдат Ваффен-СС в Битбурге (1985), «спор историков» (1986), скандал с речью Еннингера в Бундеста¬ ге (1988), «разоблачения» Гольдхагена (1996), выставка «пре¬ ступления Вермахта» (1997), дебаты Вальзера-Бубиса. В целом история преодоления нацизма в ФРГ прошла че¬ тыре фазы: 1. Послевоенное время до образования ФРГ. Вина обсужда¬ лась с сильным морально-абстрактным акцентом. 2. 1950-е годы. В данной фазе имела место двойственная стратегия: с одной стороны, иных бывших нацистов интегри¬ ровали в новую демократию путем амнистии и амнезии, но в то же время молодая демократия проводила четкую грань между собой и нацизмом. 3. «Длинная волна» 1960—1990 годов. В этой фазе негатив¬ ное отношение к нацизму становится главным интерпретаци¬ онным шаблоном политической культуры ФРГ. 1 Кёниг X. Память о национал-социализме, холокосте и Второй ми¬ ровой войне в политическом сознании ФРГ // Неприкосновенный запас. 2005. № 2/3. С. 102—103. 76
4- После объединения ФРГ нацизм из феномена совре¬ менной истории постепенно превращается в историческое со¬ бытие.1 Если детализировать это движение немцев к покаянию, нужно также упомянуть спор историков (1986), фотовыстав¬ ку о преступлениях Вермахта, организованную Яном Филип¬ пом Реемтсма (1996), вышедшую в том же году книгу Дэниэла Гольдхагена, в которой убийство евреев называлось общена¬ циональной политической целью немцев во время войны. Наблюдая за этой чередой разоблачений, новых взглядов на прошлое, Гюнтер Грасс в отчаянии писал в «Траектории краба» (1999): «История, вернее, сотворенная нами история — похожа на засоренный сортир. Мы вновь и вновь смываем его, но вся грязь опять поднимается вверх». Это так в современном немецком восприятии двенадцати лет истории Третьего рейха. Напряжение, с которым немцы по-прежнему воспринима¬ ют нацизм, вполне отразилось в казусе с одним немцем, ко¬ торый в конце войны сменил фамилию, чтобы начать жизнь заново. Профессор германистики Ханс Шверте слыл либераль¬ ным и уважаемым профессором, он был крупным специали¬ стом по критике немецкой идеологии (особенно в фазе виль- гельмовской эпохи и нацизма). По всей видимости, Шверте являлся одним из самых ярких леволиберальных критиков немецкого прошлого. Интересно, что его избрание ректором в 1970 году произошло благодаря недавно внедренному «Drit- telparitat» (тройному паритету) и голосами вспомогательного персонала и студентов — профессора были против.1 2 Будучи ректором высшей технической школы Ахена, в 1960-е годы он был известен своими антифашисткими высказываниями. При выходе на покой он был награжден президентом ФРГ Крестом за заслуги. Оказалось, что на самом деле он в прошлом Ханс Эрнст Шнейдер, гауптштурмфюрер СС, сотрудник Аненербе, руково¬ 1 Кёниг X. Будущее прошлого. Национал-социализм в политическом сознании ФРГ. М., 2012. С. 13. 2 Rehberg K.-S. Eine deutsche Karriere // Merkur. 1996. N 1. S. 78. 77
дитель отдела мобилизации немецкой науки в этой организа¬ ции. Ханс Шнайдер при нацистах сделал блестящую карьеру в качестве ученого германиста. Гауптштурмфюрер в Аненер- бе, при нацистах был одним из идеологов индогерманского мифа.1 Он был разоблачен в 1995 году голландским журнали¬ стом, коллегами и ахенскими студентами. В итоге ему оста¬ вили только докторский диплом, лишив всех наград и долж¬ ностей.1 2 Примечательно, что Шверте быстро одолел ступени акаде¬ мической карьеры в университете Эрлангена: 1948 год — за¬ щита кандидатской, 1958 год — защита докторской, 1965 год — возглавил кафедру германистики в Аахенском высшем техни¬ ческом училище. Его докторская диссертация «Фауст и фау¬ стовское»3 получила широкое признание. Эта монография до сих пор остается актуальной в плане критики идеологии как таковой. Он позиционировал себя левым либералом, выступал за обновление германистики за счет включения творчества ев¬ реев Кафки и Целана, активно участвовал в создании нового направления в иудаистике. После выхода на пенсию в 1978 го¬ ду поддерживал широкие международные контакты, в том числе и в Израиле. На пенсию он ушел с поста ректора Аахен¬ ского высшего технического училища. Вальтер Майр назвал карьеру Шверте «deutsche Karrire», Шверте сам себя денацифицировал, а Норберт Фрай в одном интервью использовал для обозначения этого случая со Швер¬ те термин «Vergangenheitspolitik».4 Послевоенная жизнь Шверте подтверждает тезис филосо¬ фа Германа Люббе о «kommunikatiwes Beschweigen» (комму¬ никативном умолчании). В принципе, гибкие и одаренные ак¬ теры нужны любой системе, известно ведь, как нацисты по¬ 1 Ассман А. Длинная тень прошлого. С. 151—152. 2 Kurbjuwelt D. et al. Fehlbar und verstrickt // Der Spiegel. 2006. N 34. S. 64. 3 Schwerte H. Faust und das Faustisches. Ein Kapitel der deutschen Ideo¬ logic. Stuttgart, 1962. 4 Rehberg K.-S. Eine deutsche Karriere. S. 73. 78
ощряли конкуренцию, борьбу компетенций — это ведь давало хорошие результаты в отборе подходящего человеческого ма¬ териала. В случае со Шверте можно было при желании учесть, что смена биографии могла иметь причиной пересмотр взглядов на нацизм, коренное изменение позиций по отношении к нему. Может быть, Шверте осознал, что прошлая его жизнь при на¬ цистах была ошибкой и он искренне обратился к новому миро¬ воззрению, став убежденным либералом?1 Во время одной подиумной дискуссии в Штуттгарте по¬ литолог и журналист Ульрих Грайнер (Greiner) задал про¬ вокационный вопрос — в чем, собственно, виновен Шверте? В самом деле, сам Шверте рассматривал членство в СС как внутреннюю эмиграцию из плебейской коричневой систе¬ мы. Кажется, допустим вопрос, а почему было не дать Швер¬ те второй шанс? На это бывшая аспирантка Шверте резонно заметила, что у жертв нацистского режима второго шанса не было.1 2 Интересно, что Фриц Фишер, автор «революционной» для немецкого покаяния книги «Рывок к мировому господству», сделал блестящую карьеру при нацистах, даже участвовал, бу¬ дучи членом партии, в гонениях на видных историков периода Веймарской республики. Не пожалел он даже своего учителя Германа Онкена, которого его ученики, выступившие с крити¬ кой Фишера в 1960-е годы, не побоялись защищать от напа¬ док нацистов в свое время. Сам Фишер не отличался скромно¬ стью в оценке собственных заслуг — одна из его книг 1977 года имела подзаголовок «Пособие по преодолению историческо¬ го табу».3 В прошлом в Германии были времена, когда ученые считались прежде всего советниками власти предержащей и в меньшей степени — критически настроенными интеллек¬ туалами. Фишер, напротив, требовал от историков быть на¬ 1 Ibidem. S. 77. 2 Ibidem. S. 80. 3 Фишер Ф. Рывок к мировому господству. Политика военных целей кайзеровской Германии в 1914—1918 гг. М., 2017. С. 13. 79
ставниками не государственных мужей, а наставниками граж¬ дан, готовых к участию в контроле над властью. Это означало активное участие историков в масс-медиа. Может быть, ради¬ кализм Фишера в оценках немецкого прошлого имел свои кор¬ ни в его собственной судьбе, как и в случае с Шверте-Шнай- дером... Как и в еще одном случае с доктором Хансом Рёсснером (RoBner), который был референтом по вопросам народной культуры и искусства в III отделе РСХА. После войны он под¬ визался в качестве «антифашиста» в издательстве Инзель, редактировал тексты Ханны Арендт, состоял с ней в пере¬ писке и она тепло отзывалась о его редакторском чутье и по¬ литических убеждениях. Между тем в нацистской Германии никто, за исключением нацистской верхушки, не был лучше информирован о происходящем в Третьем рейхе, чем офи¬ церы, коим и был Рёсснер, в имперском управлении безопас¬ ности.1 Напротив, примером ответственности перед собственным прошлым была судьба известного немецкого медиевиста Эри¬ ха Машке, который был ведущим немецким историком Тевтон¬ ского ордена при нацистах, в СС он считался экспертом по истории ордена, до сих пор его труд считается основным.1 2 Со¬ ветские власти приговорили его к двадцати пяти годам лаге¬ рей, десять лет он провел в Сибири и, вернувшись, рассмат¬ ривал свое пребывание в лагерях как наказание за то, что он сотрудничал с нацистами. Вследствие осознания трагических ошибок своей жизни он покончил жизнь самоубийством.3 1 Wildt М. Generation des Unbedingten. Das Fiihrerkorps des Reichssi- cherheitshauptamtes. Hamburg, 2002. S. 797—812. 2 Машке Э. Немецкий орден. СПб., 2003. 3 Deutsche Historiker im Schatten des NS / Hrsg. R. Hohls, K. Jarausch. Munchen, 2000. S. 295. 80
Феномен разного отношения к вине за нацизм и коммунизм Если бы надо было сжато передать смысл нацизма и большевизма, то по поводу первого можно сказать: «человек, по-видимому, заблуждается, ставя себе це¬ лью походить на хищного зверя, ибо чересчур в этом преуспевает». По поводу второго можно привести ба¬ нальные слова: «кто хочет сотворить ангела, сотворя¬ ет зверя». Что лучше — быть зверем, изображающим ангела, или человеком, изображающим хищника, если ясно, что они оба — хищники?1 Р. Арон Октябрьская революция 1917 года приобрела силу мифа, нравственным заложником которого стал весь двадцатый век.1 2 М. Малиа Выродок, нравственный идиот от рождения, Ленин явил миру как раз в разгар своей деятельности нечто чудовищное, потрясающее; он разорил величайшую в мире страну и убил несколько миллионов человек — и все-таки мир уже настолько сошел с ума, что среди бела дня спорят, благодетель человечества или нет?3 И. А. Бунин Существуют два рода историков, одни очищают во¬ ды истории, так, что можно увидеть дно, а другие их му¬ тят; к первым принадлежит Тэн, а ко вторым — Зибель. О. фон Бисмарк Сталинизм — не только не лучше, но хуже нациз¬ ма, ибо он гораздо более беспощаден, жесток, неспра¬ ведлив, аморален, антидемократичен и не может быть оправдан ни надеждами, ни раскаянием.4 М. Истмен 1 Безансон А. Бедствие века. Коммунизм, нацизм и уникальность Ка¬ тастрофы. М., 2000. С. 36. 2 Мартин М. Локомотивы истории: Революции и становление совре¬ менного мира. М., 2015. С. 316. 3 Куртуа С. и др. Черная книга коммунизма. М., 1999. С. 29. 4 Цит. по: Хайек Ф. Дорога к рабству. М., 1992. С. 28. 81
Допустимо или нет такое сравнение В Европе фашизм довольно долго — вплоть до начала вой¬ ны — воспринимался как норма, а антифашизм, напротив, как докучливая смесь коммунистической крамолы и жалкой политэмиграции.1 После войны все обернулось с точностью до наоборот, хотя первоначально были попытки уравнять эти две разновидности тоталитаризма. Так, в Восточном Берли¬ не в 1947 году на конгрессе писателей в театре «Kammerspiel» в разгар срежиссированных «дебатов», организованных руко¬ водством Коминформа, на трибуну неожиданно прорвался мо¬ лодой американец, странно напоминавший Ленина. Говоря на безупречном немецком, он в течение тридцати пяти минут до¬ казывал сходство между нацистским и коммунистическим го¬ сударствами. Это был еврей из Бронкса — Мелвил Джон Ласки. Он был историком 7-й армии США, дислоцированной в Герма¬ нии. В этом выступлении Ласки высказывал удивление тер¬ пимым отношением Запада к коммунистам, он сравнил Бер¬ лин с «приграничным городком в Штатах середины XIX века: индейцы на горизонте, и все, что у тебя есть под рукой — это винтовка, если ее нет, то ты лишишься скальпа. Но в те дни приграничный городок был полон тех, кто сражался с индей¬ цами... Здесь очень немногие люди имеют мужество, а если они делают что-то, то обычно не знают, куда надо целиться из винтовки». Ласки заявил, что в то время как советская ложь путешествует по миру со скоростью молнии, правда еще толь¬ ко надевает ботинки.1 2 Это было одно из первых выступлений, когда две разновидности тоталитаризма ставились на одну доску. Но в итоге на Западе фашизм (национал-социализм) и коммунизм получили совершенно разную оценку. Последний по существу реабилитирован в современной Европе. Забы¬ ли, что прежде чем обесчестить себя преступлениями, нацио¬ нал-социализм был надеждой — то же и коммунизм — только на место бесследно исчезнувшего коммунизма вступила по¬ 1 Канфора Л. Демократия. С. 240. 2 Сондерс Ф. ЦРУ и мир искусств. С. 28. 82
литкорректность по отношению к нему... Особенно это заметно в современной Германии. Впрочем, и первоначально сравнение двух разновидностей тоталитаризма не было популярным, поскольку Советский Со¬ юз был союзником Запада в войну и было бы нелогично пре¬ вратить вчерашнего союзника во врага, подобного только что поверженной Германии. Это и побудило Запад прибегнуть к демонизации нацистского Третьего рейха, а к коммунисти¬ ческой тоталитарной системе изначально применять иные моральные мерки. Этому способствовала левая просоветская интеллигенция, которая представляла вопрос о сталинских лагерях как провокацию. Сартру, к примеру, не трудно было доказать, что раз концепция лагеря философски противоречит концепции социализма, то лагерей быть не может. Для срав¬ нения — репутация Мартина Хайдеггера, самого значительно¬ го немецкого философа со времен Ницше, сильно пострадала от недолгой поддержки нацизма в то время, когда Гитлер еще не совершал своих главных преступлений. В 1945 году Хай¬ деггер в денацификационной комиссии впервые выстроил ли¬ нию самозащиты, которой придерживался и в дальнейшем: он поддержал нацистов потому, что ожидал от национал-со¬ циализма преодоления социальных противоречий, кроме то¬ го, ему казалось, что следует положить конец распростране¬ нию коммунизма. А на должность ректора он позволил себя избрать лишь «с великим сопротивлением».1 Напротив, репу¬ тации Сартра нисколько не повредила его активная поддерж¬ ка сталинизма в послевоенные годы, когда многочисленные свидетельства о преступлениях Сталина уже были извест¬ ны всем.1 2 В 1948 году во время процесса советского «невозвращенца» Виктора Кравченко против редактируемой Луи Арагоном ком¬ мунистической газеты, обвинившей Кравченко в клевете о ла¬ герях в СССР, Маргарет Бубер-Нойманн вызвала возмущение публики, заявив, что в немецком лагере существовали остат¬ 1 Сафрански Р. Хайдеггер. С. 445. 2 Эпплбаум Э. ГУЛАГ. С. 16. 83
ки права, которых не было в ГУЛАГе.1 Кравченко этот «про¬ цесс столетия», как его называли в прессе, выиграл. Впрочем, и без этого процесса было ясно, что, в принципе, сами по себе эти преступления вполне достоверно известны и нет смысла их оспаривать. Тем более, что ныне попытки осмыслить ката¬ строфы XX века Варламом Шаламовым, Александром Солже¬ ницыным, Имре Кертесом, Хорхе Семпруном, Примо Леви, Жаном Амери не оставляют сомнений в родстве этих трагедий. Солженицын прямо высказывался, что уничтожение европей¬ ских евреев было копированием советского принципа террора, в соответствии с которым речь шла не о виновности или неви¬ новности, а о репрессиях, депортациях и убийствах по группо¬ вому принципу. Опыт прошлого указывает на определенное родство между идеологиями крайне левого и правого толка, как бы ни разни¬ лись политические последствия воплощения их идей в жизнь. Алан Буллок в «параллельной» биографии Гитлера и Стали¬ на продемонстрировал, как много нацисты позаимствовали у большевиков.1 2 Даже в символике имело место такое влия¬ ние — так, в 1939 году Гитлер, указывая Шпееру на имперско¬ го орла на свастике, венчавшего купольный дворец, сказал: 1 Безансон А. Бедствие века. С. 11. Маргарет Бубер-Нойман прибыла в Равенсбрюк 2 августа 1940 года из советского лагеря в Караганде. Бу¬ дучи одной из немногих заключенных, кто познал сталинские и гитле¬ ровские лагеря, она сразу увидела важные отличия. В Равенсбрюке вся лагерная жизнь была отмечена прусской обстоятельностью и аккуратно¬ стью. Новые чистые бараки с койками, столами, шкафчиками, одеялами, туалетами и умывальниками «казались дворцами», по ее словам, по срав¬ нению с условиями в ГУЛАГе. Бубер-Нойман была поражена размерами пайка и разнообразием пищи — фруктовое пюре, колбаса, хлеб, марга¬ рин, шпиг. За два года (1940—1941) погибло или умерло около ста жен¬ щин, что составляло ничтожную часть смертных случаев в мужских кон¬ цлагерях. Правда, Равенсбрюк составлял исключение среди остальных лагерей СС. См.: Вахсман Н. История нацистских концлагерей. М., 2017. С. 223—224. 2 БуллокА. Гитлер и Сталин. Жизнь и власть. Сравнительное жизнео¬ писание. Смоленск, 1994. 84
«В будущем мы это поменяем -- на месте свастики должен быть земной шар».1 В гербе Советского Союза, как известно, был земной шар... Видный немецкий юрист Рудольф Вассерман доказывал да¬ же, что более жесткий подход к декоммунизации, чем к дена¬ цификации оправдан, поскольку коммунизм был хуже. Комму¬ нистический режим был просто нелегитимным и народ силой принуждали к коммунизму, а нацистский режим базировался на широкой поддержке большинства населения.1 2 Английский историк Стивен Розефилд прямо писал о намеренном клас¬ совом геноциде в монографии «Красный холокост».3 Вдоба¬ вок к масштабам преступлений в России революция стала не столько событием, как отмечал Мартин Малиа, сколько режи¬ мом, «институциональной революцией», как если бы якобин¬ цы сохраняли власть до 1863 года.4 Также Малиа проницательно указывал на одно важное об¬ стоятельство, бывшее мотивом сталинского террора. По сути, Большой террор 1936—1939 годов был проявлением не ирра¬ ционального произвола тирана-параноика, а выполнял в со¬ ветской системе реальную задачу: замаскировать тот факт, что результаты построения социализма — от ужасов коллективи¬ зации до хронической дисфункции советской экономики — мало соответствуют обещаниям идеологии, легитимирующей режим. Поскольку идеология была необходима для выжи¬ вания системы, террор стал необходим, чтобы скрыть ужас¬ ную правду от населения, да и от самого режима. Сталинское «обострение классовой борьбы» по мере приближения к со¬ циализму было чистой воды политической метафизикой, не имевшей ничего общего с эмпирическим фактами, поскольку все «враги» были верными коммунистами.5 Результат, кото¬ 1 Sereny G, Das Ringen mit der Wahrheit. Munchen, 1995. S. 221. 2 Proske R. Vom Marsch durch die Institutionen. Zum Krieg gegen die Wehrmacht. Mainz, 1997. S. 119. 3 Rosefielde S. Red Holocaust. London, 2009. 4 Мартин M. Локомотивы истории. С. 299. 5 Там же. С. 321—322. 85
рый Сталин такими чудовищными усилиями пытался скрыть, указывал на то, что марксизм на самом деле — невозможная утопия, способная привести только к провалам и фальсифи¬ кации. Или, по словам Солженицына, ложь можно оправдать только с помощью насилия, а насилие поддерживать ложью. Именно поэтому советская коммунистическая доктрина — это настоящая хартия тотального деспотизма и уничтожения гражданского общества.1 Тот же Солженицын довольно рез¬ ко отмечал, что евреи, славяне и цыгане, которых истребляли нацисты, существуют до сих пор, чего нельзя сказать о лицах, перечисленных в статье 58 УК СССР 1926 года (статья за про¬ тиводействие или бездействие, направленные на ослабление власти). Но все это ничуть не смущает вчерашних марксистов — так, авторитетный английский историк Эрик Хобсбаум (в про¬ шлом член английской компартии) в своей монографии «Ко¬ роткий XX век»1 2 существование СССР неявно оправдывал тем, что Октябрьская революция на пятьдесят лет приостанови¬ ла распространение рыночной экономики на восток Европы. Правда, установить цену этой приостановки он не пытался. Он явно хотел показать, что эксплуатации пролетариата на Западе усилиями СССР были поставлены пределы. Особенно это от¬ разилось на налогообложении и социальной политике. Между тем миллионы жизней коммунистов и некоммунистов были принесены в жертву антикапиталистической борьбе, а в ито¬ ге — всего лишь некоторая временная корректировка капи¬ талистического развития. В «долгом», по Хобсбауму, XIX ве¬ ке (1789—1914) грядущие потери еще можно было оправдать будущими социальными завоеваниями, но «короткий» (1914— 1989) XX век не оставил столько времени. Даже несмотря на поражение, левые певцы прогресса остались верны себе и по¬ сле 1989 года — и это такая же нелепость, как если бы члены правления МакДональде сожалели бы о падении культуры пи¬ тания после своих достижений в этом бизнесе. И особенно это 1 Там же. С. 324. 2 Хобсбаум Э. Эпоха крайностей. Короткий XX век. М., 2004. Passim. 86
заметно в Германии — не случайно Солженицын произвел фу¬ рор во Франции и расколол тамошнюю интеллигенцию, но для немцев он прошел незамеченным... Ответом на вопрос, какое из зол хуже, — могут быть слова богослова Пауля Тиллиха, что крайняя форма национализ¬ ма — фашизм, а крайняя форма социализма — коммунизм.1 Стремление уничтожить определенную расу было ни более низким и подлым, ни более позорным, чем стремление унич¬ тожить определенный класс. Австрийский политолог Эрик Фегелин (1901—1985) постулировал сходство большевизма с ре¬ лигией — в самом деле, в марксизме бог — класс, черт — бур¬ жуазия, пророки и избавители — Маркс и Энгельс, библия — «Капитал», судный день — революция, рай — бесклассовое общество. Таким образом, делал вывод Фогелин, политическая идеология — это религия. Современный немецкий философ Петер Слотердайк резонно возражал против концепции «по¬ литической религии». Для этого, как он полагает, нет никаких оснований. Если суммировать расистскую глупость, бюрокра¬ тическую глупость и солдатскую глупость, то всего этого будет слишком мало, чтобы возник религиозный феномен.1 2 В боль¬ шевизме расовую глупость можно заменить на классовую, а все остальное оставить... Как Ленин вернул революцию в центр европейского левого движения, так и Гитлер и Муссолини проделали аналогичную операцию с правым движением, указав ему путь сближения с народом. Отсюда между двумя течениями чудовищный ан¬ тагонизм, тем более непримиримый, что оба основаны на ве¬ ре в изменения посредством насилия. Одно движение ненави¬ дит другое не только за то, что их разделяет, но и за то, что их сближает.3 Обе тоталитарные системы роднит то, что «лагерь был великой пробой нравственных сил человека, обыкновен¬ ной человеческой морали и 99 % людей этой пробы не выдер¬ 1 Тиллих П. Избранное: теология культуры. М., 1995. С. 409. 2 Слотердейк П., Хайнрикс Г.-Ю. Солнце и смерть. С. 99. 3 Фюре Ф. Прошлое одной иллюзии. М., 1998. С. 209. 87
жали», — писал Шаламов. «Всего три недели спустя большин¬ ство лагерников были сломленными людьми, которых инте¬ ресовала только еда. Они вели себя как животные, ни к кому не питали теплых чувств, всех подозревали, во вчерашнем друге видели соперника в борьбе за выживание», — писал бывший советский зэка Эдуард Бука. Почти то же отмечают и те, кто был в нацистских концлагерях. Так, Примо Леви, пе¬ реживший Освенцим, писал, что «если людям, находящимся в рабстве, предлагают привилегии, требуя взамен предатель¬ ства в отношении товарищей, безусловно, найдутся такие, кто примет предложение».1 Это намеренное вытравливание в человеке всего человеческого и было самым важным в обеих системах. Вовлеченность жертв в круговорот насилия была совер¬ шенно неотвратима. Об этом история из концлагеря Собибор, переданная Зигмундом Бауманом: четырнадцать заключен¬ ных бежали и были схвачены. Им было сказано, что, конечно, их всех повесят, но прежде комендант предложил им выбрать себе из остального лагерного состава компаньона для смерти. Они отказались, на что комендант сказал, что тогда он сам отберет не четырнадцать, а пятьдесят. Ему не пришлось при¬ водить свою угрозу в исполнение...1 2 В этой связи, кажется, следует помнить, что взаимоотношение между моральными принципами и реальностью довольно сложные и неоднознач¬ ные. Моральные принципы имеют всеобщий универсальный характер и вечны. Реальность же связана с разными обстоя¬ тельствами, и когда моральные принципы применяют безот¬ носительно исторических условий, результатом обычно стано¬ вится увеличение страданий, а не какое-то их уменьшение.3 1 Эпплбаум Э. ГУЛАГ. С. 356. 2 Бауман 3. Актуальность холокоста. М., 2013. С. 237. 3 Эту реминисценцию я позаимствовал у Киссинджера, заменив «внешнюю политику», о которой Бисмарк говорил как об искусстве «по¬ литики возможного», на реальность — это совершенно не меняет смысла. См.: Киссинджер Г. Нужна ли Америке внешняя политика? С. 361. 88
Роль террора в обеих системах Согласно автору фундаментальной монографии «Уничто¬ жение европейских евреев» Раулю Хильбергу, это уничтоже¬ ние происходило в пять этапов: экспроприация, концентрация, мобильные операции по уничтожению, депортация, лагеря для массового уничтожения. Для коммунистического спосо¬ ба уничтожения людей характерны четыре первых этапа. Зато пятый этап заменили два других способа уничтожения — юри¬ дическое оформление убийств и голод. В некоторых советских лагерях смертность достигала уровня планомерного уничтоже¬ ния людей.1 Даже «душегубки», как передавал в своих «Воспо¬ минаниях унтерштурмфюрера СС» Эрих Керн, были изобрете¬ ны в 1936 году начальником административно-хозяйственного отдела Управления НКВД по Москве и Московской области Исайей Бергом, который был расстрелян в 1939 году.1 2 Приме¬ чательно, как перекликается при этом опыт палачей в одной и другой системах... При этой близости опыта нужно отметить, что нацистская этика не была универсальной, она не заразна, так как низшие расы не могут ее разделять. Программа уничтожения людей по иерархической лестнице (евреи, цыгане) держалась в секре¬ те, который был одним из самых охраняемых в Третьем рейхе. Большей части населения Германии, продолжающей жить в обществе, хранящем прежние традиции христианской мора¬ ли, даже перед лицом неоспоримых фактов было нелегко пове¬ рить в реальность того, что от них скрывали. Важно отметить, что даже сами евреи не верили в реальность происходящего. С целью замутить реальность диктатуры национал-социа¬ лизм представлял себя артистическим (говорят даже о «магии нацизма»), коммунизм — добродетельным. Коммунизм стре¬ мился породниться с великой целью просветителей — про¬ грессом. Этот прогресс являлся одновременно и естественным 1 Безансон А. Коммунизм, нацизм, холокост. М., 2001. С. 8—9. 2 Керн Э. Пляска смерти. Воспоминания унтерштурмфюрера СС 1941— 1945. М., 2007. С. 18. 89
и историческим, и вместе с тем — драматическим, поскольку проходил через неизбежность уничтожения. В конечном ито¬ ге нацисты должны были возродить миф о добре, нацисты — о красоте.1 Ложь, сопровождавшая коммунизм, делала его бо¬ лее соблазнительным и опасным. Даже и ныне иные сторонники «благородной мечты» о ра¬ венстве и братстве людей сетуют на российскую отсталость, архаическую политическую культуру как причину неудачи. Но это не так: советский эксперимент породил тоталитаризм не вопреки своей социальной сути, а именно благодаря ей. Действительно, социализм в том интегральном марксистском значении представляет собой идеальную форму тоталита¬ ризма. Потому что подавление «капитализма» в форме част¬ ной собственности, прибыли и рынка — означает уничтоже¬ ние гражданского общества и огосударствление всех аспектов жизни. А поскольку подобный неестественный строй не мо¬ жет сложиться сам по себе, интегральный социализм озна¬ чает принуждение со стороны партии, осуществленное по¬ средством особых институтов. Выражаясь еще проще, полная социальная национализация путем сосредоточения всей по¬ литической и экономической власти в одних руках неизбежно ведет к чудовищным преступлениям против личности и наро¬ да в целом.1 2 Таким образом, «благородная мечта» о социализ¬ ме — это «хитрость разума», по выражению Гегеля — хитрость, чтобы скрыть нечто отвратительное. Хотя бы по той причине, что советская коллективизация, террор, ГУЛАГ унесли в два раза больше жизней, чем нацистские концлагеря. Солжени¬ цын не случайно предлагал расшифровывать аббревиатуру ИТЛ как «истребительно-трудовые», а не «исправительно-тру¬ довые лагеря». Упомянутая «хитрость разума» может иметь и иной ха¬ рактер. Сторонники реабилитации сталинского коммунизма, вероятно, втайне размышляют, как русский гегельянец и эми¬ грант Александр Кожев: 1 Безансон А. Коммунизм, нацизм, холокост. С. 12—13. 2 Малиа М. Советская трагедия. М., 2002. С. 514—515. 90
Я за Сталина, потому что русские невозможный народ, они ле¬ нивые, они ничего сделать не могут. Их оставить в покое — значит, все рушится. Единственный метод сделать из России что-то новое и настоящее — это раздавить все. Сделать из этого гипс. Сделать глину. Из этого можно потом что-то делать. Поэтому Сталин был абсолютно прав: он обвиняет людей в преступлениях, которые они не сделали. Если бы были просто строгие законы, если б был закон стоять на голове полчаса в двенадцать часов, люди бы стояли. Тог¬ да они бы выжили. Но нужно так устроить, чтоб все боялись, все боялись всего, чтобы была полная деморализация. Тогда можно выстроить.1 Такая оскорбительная для русских апология отказа от гу¬ манистических ценностей, кажется, не требует комментариев. Хотя и говорят, что ты можешь быть антисемитом только в од¬ ном случае — если сам еврей, Кожев русский, хотя и русофоб... Французский историк Франсуа Фюре в книге «Черная кни¬ га коммунизма»1 2 отмечал, что «фашизм возник как антиком¬ мунистическая реакция. Что же касается жестокости, цинизма и двуличности, автор „Майн кампф“ шел дорогой, проложен¬ ной Сталиным. Нельзя упускать из вида тот вклад, который тоталитаризм Сталина внес в развитие тоталитаризма Гитле¬ ра. Стремление подражать и враждебное отношение отнюдь не исключают друг друга».3 Если нацистская программа уничто¬ жения была хорошо продумана, поскольку геноцид евреев со¬ ставлял основу коричневой идеологии, то сталинский террор, напротив, был не составной частью идеологии, а следствием ее воплощения в жизнь. Соответственно, он был направлен внутрь, против всех потенциальных противников. «Черная книга коммунизма» была опубликована сначала во Франции в 1997 году, а затем в Италии (где позиции ком¬ мунистов долгое время были весьма прочными), Германии и других европейских странах. Книга была издана бывшим воинствующим маоистом Стефаном Куртуа в сотрудничестве 1 Найман А. Сэр. М., 2004. С. 226. 2 Куртуа С. и др. Черная книга коммунизма: преступления, террор, репрессии. М., 2001. 3 Цит. по: Ференбах О. Крах и возрождение Германии. С. 66—67. 91
с Николя Вертом и другими историками. Книга была направ¬ лена против тех левых, которые предпочитали забыть про ГУ¬ ЛАГ. В Германии она была преимущественно воспринята как попытка историзации и релятивации нацизма, а также норма¬ лизации немецкого прошлого, избавления от роли вечно вино¬ ватых. Фюре задался вопросом, почему социалистическая систе¬ ма воспринимается на Западе с симпатией, одобрением и даже восхищением, хотя ни для кого не было тайной, что она при¬ несла миллионам людей страдания и смерть. Еще удивитель¬ ней, что на Западе коммунизм продолжают восхвалять и про¬ поведовать, в то время как для тех, кто вкусил его «прелести», он давно утерял всякую привлекательность. Фюре так ком¬ ментирует этот парадокс: «Удивительно не то, что интеллек¬ туалы следуют духу времени, а то, что они делают это столь бездумно и некритично». Дабы объяснить этот печальный факт, он цитирует поразительно точную мысль американско¬ го писателя Сола Беллоу: «Даже величайшие умы могут по¬ ступить на службу Невежеству, пока сохраняется потребность в иллюзиях».1 «Черная книга коммунизма» констатирует, что Сталин и Мао по числу жертв их власти опережают Гитлера на несколь¬ ко миллионов. Другие же диктаторы, как Папа Док Дювалье или Ким Ир Сен, превосходят его по степени личной жестоко¬ сти, а Иди Амин по мстительности и жестокости. Но в этом бе¬ стиарии Гитлер все равно стал первым. Все единодушны по отношению к Гитлеру. Поразительно, но несмотря на факты, приведенные в «Черной книге комму¬ низма», автор передовиц в «Юманите» заявил, что восемьдесят пять миллионов погибших ничуть не омрачают коммунисти¬ ческий идеал — они представляют собой всего лишь жертвы уклона, достойного глубокого сожаления. После Освенцима, продолжал он, нельзя быть нацистом, но после советских ла¬ герей можно оставаться коммунистом.1 2 Парадоксально, но, как 1 Там же. С. 68. 2 Безансон А. Бедствие века. С. 43. 92
показывает практика, это так... В принципе, Раймон Арон был совершенно прав, определяя западную стратегию, как стрем¬ ление поддерживать коммунистов там, где их презирали, и бо¬ роться против них там, где их поддерживали. И особенно это относится к ФРГ. Выявляя совокупную численность гражданского населе¬ ния Европы, погубленного тоталитарными режимами в XX ве¬ ке, следует учесть три группы, приблизительно равные по ве¬ личине: евреи, убитые нацистами, неевреи, уничтоженные нацистами, и советские граждане, истребленные собственным государством. Если мы исходим из того, что массовая гибель гражданских лиц является предметом нашей политической, этической и правовой озабоченности, Гулаг и Освенцим нуж¬ но оценивать по одному и тому же историческому критерию.1 В то время как Освенцим отвлекает наше внимание от гораздо больших ужасов Треблинки, ГУЛАГ уводит нас прочь от совет¬ ской политики, которая предумышленно и методично убива¬ ла людей: голод 1932—1933 годов на Украине — три миллиона жертв, голод в Казахстане 1932 года — один миллион жертв, Большой террор 1937—1938 годов — 1.7 миллиона жертв. Наше внимание приковано к городской интеллигенции — их погибло 47 737 человек, операция № 00447 — приказ НКВД от 30 июля 1937 года «Об операциях по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов». Эта операция унесла 386 798 жизней. Было расстреляно 111 091 поляков, яв¬ лявшихся советскими гражданами. Географическим, моральным и политическим центром мас¬ совых убийств в Европе стал европейский Восток — Белорус¬ сия, Украина, Польша, на землях которых оба режима сорев¬ новались в жестокости. Если Европу считать, как писал Марк Мазовер, «темным континентом», то сердцем тьмы были Украи¬ на и Белоруссия. Исторические подсчеты, которые можно рассматривать как объективные, например, статистика жертв массовых ре¬ 1 Шнайдер Т. Холокост: игнорируемая реальность // Неприкосновен¬ ный запас. 2009, № 6. С. 137. 93
прессий, могли бы восстановить потерянный исторический ба¬ ланс. Около 363 тысяч немцев погибло в советском плену от го¬ лода и болезней, та же участь постигла 200 тысяч венгерских военнопленных. Потери советских гражданских лиц прибли¬ зительно составляют пятнадцать миллионов. То есть — на каждые двадцать пять человек приходится один убитый нем¬ цами в России, десять на Украине, пять в Белоруссии.1 Погрешность в установлении количества людей, уничто¬ женных коммунизмом, составляет десятки миллионов. Это объясняется как исторической амнезией, так и объективными трудностями. Кроме того, нацисты действовали с помощью ка¬ тегорий определенных и последовательных, а действия комму¬ нистов определялись неопределенностью, одновременностью и случайностью.1 2 Одновременность и жесткость мер — арестов, стихийный концлагерей, ликвидаций политических партий и прочего не имели аналогов в истории, поскольку в СССР стихийный тер¬ рор снизу до Октября предшествовал террору сверху больше¬ виков. Затем красный и белый террор наложились друг на дру¬ га, так что потребовалось года два, чтобы государство смогло установить монополию на насилие.3 По всей видимости, опыт физического насилия играл центральную роль в истории ком¬ мунистических режимов. Вся энергия тоталитаризма в СССР была направлена вов¬ нутрь — партийные чистки, ликвидация буржуазии как клас¬ са, депортации в ГУЛАГ целых слоев населения. Часто люди даже не понимали, в чем, собственно, их обвиняют. В то же время люди, которые определялись гитлеровским режимом как враги, напротив, имели возможность присоединиться к не¬ му (кроме евреев). В немецком случае о том, чтобы разрушить порядок, не было и речи. В России террор по своей сути, про¬ исхождению и инициативе был народным. В Германии же ан- 1 Там же. С. 138—140. 2 Безансон А. Коммунизм, нацизм, холокост. С. 10. 3 Ферро М. Семь главных лиц войны. С. 19. 94
тиевреискии террор исходил в основном от руководителей на¬ цистской партии и имел целью исполнить пожелания фюрера.1 В политике памяти важны разногласия в подсчете коли¬ чества жертв. Разумеется, точное количество жертв массовых убийств неизвестно, поскольку государства и партии, которые их осуществляли, часто пытаются отрицать или скрыть сам факт массовых убийств, а также потому, что многие группы пострадавших склонны завышать число жертв. Американский исследователь геноцида Рудольф Джозеф Руммель пытался подсчитать общее число людей, убитых в XX веке по полити¬ ческим причинам. По его подсчетам, 203 миллиона человек стали жертвами войны и 169 миллионов — жертвами геноци¬ да. Среди последних Руммель насчитал два миллиона жертв демократических режимов, 29 миллионов — авторитарных и 138 миллионов — тоталитарных, из которых 101 миллион на счету коммунистов. 62 миллиона были убиты в СССР, 35 мил¬ лионов — в КНР и 21 миллион — в нацистской Германии (сре¬ ди которых, по данным Руммеля, 5.3 миллиона евреев).1 2 Различия нацизма и коммунизма: истоки, сроки существования, характер преступлений Советский марксизм-ленинизм основывался на рационали¬ стических категориях, выработанных Просвещением и интер¬ претированных в традициях немецкой диалектики. Но Просве¬ щение,3 как заметил Достоевский (о Чернышевском), приносит не только свет. Оно двулико, и темная сторона потому темнее, что разделяет универсалистские претензии своего лучезарно¬ го двойника. Нацистская разновидность тоталитаризма была по своей природе эксклюзивной и не могла ориентироваться 1 Там же. С. 169. 2 Ян Э. Спорные политические вопросы с точки зрения современной истории. С. 56. 3 Или еще шире — демократия, как показал в своем труде с характер¬ ным названием «Темная сторона демократии» (2016) Майкл Манн. 95
на население других стран. Лозунг «Националисты всех стран соединяйтесь!» звучит абсурдно. Призывы же советского со¬ циализма были инклюзивными, поэтому обращались ко всему человечеству, ибо идеалы разума и эгалитарной демократии не несут в себе ничего специфически русского. Они универсальны по своим масштабам и сфере приложения.1 Эта универсаль¬ ность продолжает действовать и ныне. А ввиду того, что левые проповедовали те же идеалы, что и советский марксизм-лени¬ низм, мировое общественное мнение всегда относилось более терпимо к советскому тоталитаризму, чем к его соперникам. Ко всему прочему, расовая идеология по своему интеллектуаль¬ ному уровню не выдерживает никакого сравнения с классовой идеологией марксизма.1 2 Прежние левые ловко приноровились компенсировать свое поражение в реализации коммунистической утопии своим «антифашизмом», для маскировки тоталитаризма собственной идеологии. Левые радикалы декларировали «смерть» запад¬ ной буржуазной культуры, репрессивной и сексистской. Так, Карлейль в «Сартор Резартус» отмечал, что церковные одежды прорвались на локтях и даже сделались пустыми формами, за которыми нет ничего живого, то же и современные левые кам¬ лания... Еще следует помнить, что коммунисты, ассоциируя себя с левыми, наловчились использовать и национальные чувства, одновременно обманывая мир «пролетарским интернациона¬ лизмом». Именно поэтому после 1991 года наследники Сталина именовались «красно-коричневыми». Советская система была наиболее полной и стойкой из всех вариантов тоталитаризма. Как отмечал в своем блестящем ис¬ следовании революций модерна Мартин Малиа, русская ре¬ волюция 1917 года продолжалась семьдесят четыре года. Как если бы французские якобинцы удерживались у власти с 1793 по 1867 год. После 1917 года Россия продемонстрировала бес¬ прецедентную картину «перевернутого мира», в котором идео¬ 1 Малиа М. Советская трагедия. С. 516. 2 Люббе Г. В ногу со временем. С. 147. 96
логия определяла политический строй, а политический строй — экономический уклад. При этом в стране не существовало гражданского общества, поскольку все элементы системы бы¬ ли подчинены партии, все устройство в целом оправдывалось великим делом строительства социализма. Именно по причи¬ не отсутствия в Советской России гражданского общества или независимой экономики, способных противостоять тоталитар¬ ному государству, «Октябрь» удалось заморозить на месте на целых семьдесят четыре года.1 В глазах значительной части человечества проповедуемые в СССР гуманистические намерения в течение десятилетий за¬ туманивали его историческую природу. Поэтому советские из¬ вращения демократического блага приняли крайне жесткую форму дегуманизации человека во имя будущей гуманизации всего человечества. Советская трагедия продемонстрировала, что для совершения великого преступления необходим вели¬ кий идеал. На протяжении всего советского похода за комму¬ низмом никогда не существовало «третьего пути», способного привести к интегральному социализму-некапитализму, кото¬ рый одновременно был бы демократическим. Таком образом, ужасная правда советского эксперимента состояла в том, что интегральную марксистскую программу можно было вопло¬ тить только посредством ленинизма, а социалистическая цель достигалась только сталинскими методами.1 2 Тем более порази¬ тельно, что на практике общественность на Западе по-прежне¬ му придерживается большей терпимости по отношению к ком¬ мунизму. Следует учитывать, что ГУЛАГ существовал дольше и про¬ шел через циклы относительной суровости и мягкости. Исто¬ рия нацистских лагерей короче и содержит меньше вариаций: они просто становились все более суровыми, пока их не лик¬ видировали. Кроме того, советские лагеря были разными — от смертных золотых приисков Колымы до «шарашек» под Мо¬ сквой, где трудились арестованные ученые. Хотя в нацистской 1 Мартин М. Локомотивы истории. С. 9. 2 Малиа М. Советская трагедия. С. 520. 97
системе также были разные типы лагерей, но их спектр был уже. Но два различия кажутся фундаментальными, отмечала Эпплбаум. Во-первых, понятие «враг» всегда было в СССР расплыв¬ чатым, в отличие от термина «еврей» в нацистской Германии. При некотором количестве исключений никакой еврей в на¬ цистской Германии не мог изменить свой статус. Что же ка¬ сается советской системы, то в ней миллионы людей боялись гибели — и миллионы гибли, но не было ни одной категории заключенных, для которых смерть была абсолютно гаранти¬ рована. В СССР даже тюремщики могли быстро переместить¬ ся в разряд жертв и оказаться на нарах. Как говаривали вете¬ раны-чекисты, что если со всего общества сняли три-четыре слоя, то с «органов» восемь-девять... Во-вторых, главное назначение ГУЛАГа было экономиче¬ ским. Это не значит, что ГУЛАГ был более гуманен, система обращалась с заключенными, как с рабочим скотом. Если они не были продуктивны — их жизнь ничего не стоила. Но у нацистов была особая категория лагерей — «лагеря уничтожения», («Vernichtungslager»), их было четыре — Бель- зек, Хелмно, Собибор и Треблинка. Майданек и Аушвиц были одновременно и рабочими, и лагерями уничтожения. Попав¬ ших в них заключенных сортировали — годные отправлялись на работы, а иных уничтожали. Различия между советскими лагерями и нацистскими — тонкие, но значимые. Для здоро¬ вья и самой жизни эти различия имели решающее значение. В нацистской Германии можно было умереть от жестокости, в России — от отчаяния. В Аушвице люди умирали в газовых камерах, на Колыме замерзали в снегу. Можно было погиб¬ нуть в немецком лесу и сибирской тундре, в шахте, в вагоне.1 Смерть побеждала в конечном счете в обоих случаях. И в обоих случаях масштабы смерти были ужасными. Так, в Воркуте (на реке Печоре) за 1932—1957 годах погибло больше народу, чем в Освенциме. Кроме того, в СССР были свои «лагеря смерти»: лагерь в Палдиски (Эстония), Отмутнинске (Россия), Хохлов¬ 1 Эпплбаум Э. ГУЛАГ. С. 35, 37. 98
ке (Украина) — так, зэка занимались ручной очисткой атомных подлодок или добычей урана. Без всяких средств защиты...1 Сталин уничтожил больше членов Политбюро КПГ, чем Гитлер: из шестидесяти восьми немецких коммунистических лидеров, эмигрировавших в СССР, сорок один погиб либо от пули, либо в лагерях. Еще больший урон понесла компар¬ тия Польши — в 1937 ГОДУ было казнено пять тысяч польских коммунистов. Возможно, самой многочисленной группой ино¬ странцев, пострадавшей в годы террора, были «американские финны» (двадцать пять тысяч). Некоторые из них родились в США, другие иммигрировали в эту страну; во время Вели¬ кой депрессии 1930-х годов эти люди переехали в СССР, в со¬ ветскую Карелию. Последняя, как выяснилось, имела мало общего с Америкой... Многие громко возмущались, затем пы¬ тались вернуться в США — и к концу 1930-х годов оказались в ГУЛАГе.1 2 Сторонники «лояльного» отношения к коммунизму за¬ являют, что коммунизм и даже большевизм восходят к вели¬ кой гуманистической европейской традиции. Нацизм не имеет такой традиции — это так. Но, памятуя о «гуманизме» ком¬ мунистов, не нужно забывать, что большевики замышляли не только физическое уничтожение противника, но и его обще¬ ственное и историческое искоренение. Если Ленин призывал уничтожить всех буржуазных свиней и собак, или Зиновьев говорил о необходимости устранить десять миллионов буржу¬ ев, то это были не метафоры... Гуманизм как фон коммунисти¬ ческой доктрины, разумеется, влияет на воображение, но если убрать этот фон, что остается от коммунизма? Ничего... Для жертв не имеет никакого значения, настигла их смерть в со¬ ответствии с тщательно спланированной схемой истребления, в результате панической реакции на ложную угрозу или по ка¬ кой-нибудь другой причине. Но это имеет значение для точно¬ сти исторического описания и для политики.3 1 Дэвис Н. История Европы. М., 2006. С. 714. 2 Эпплбаум Э. ГУЛАГ. С. 151. 3 Леви Г. Армянский вопрос в Османской империи. С. 5. 99
Немецкий историк и публицист Себастиан Хаффнер отме¬ чал в этой связи, что первоначально главным толчком к та¬ кому разному подходу было то, что преступление Гитлера состояло не в том, что он начал войну — он не был в этом оригинален. Его преступление в том, что он ее проиграл. За¬ тем последовало решение победителей об осуждении наруше¬ ний правил войны со стороны побежденных — эти нарушения не подлежат международным санкциям по той причине, что в войну преступления рассматривались военачальниками и судебными инстанциями по-разному — иногда со всей суро¬ востью, так как грабежи, насилия, убийства нарушали дисци¬ плину. После войны эти преступления втихомолку амнисти¬ ровались, что и понятно. Война сама по себе убийство и этим многое релятивируется, а после войны все хотят забыть этот ужас и скорее вернуться к нормальной жизни. Ошибкой по¬ бедителей после Второй мировой войны было то, что они за¬ были эту мудрость.1 Резню военнопленных в пылу сражения, расстрелы заложников в партизанскую войну, бомбардировки жилых кварталов, потопление пассажирских судов в ходе под¬ водной войны — все это военные преступления, которые после войны стараются забыть, ибо наказывать людей, которых по¬ слали убивать за убийства, — это нелепость. Преступления Гитлера следующие: 1. 1 сентября 1939 года Гитлер отдал приказ об убийстве боль¬ ных и калек. За два года было убито около ста тысяч человек — «бесполезных едоков», а именно: семьдесят-восемьдесят тысяч па¬ циентов психбольниц и приютов для инвалидов, десять-двадцать тысяч инвалидов в концлагерях, все евреи-пациенты психбольниц, три тысячи детей-калек (2—13 лет). В августе 1941 года эта акция была приостановлена из-за протестов общественности и позже не возобновлялась. 2. Также в сентябре 1939 года началось уничтожение цы¬ ган. Сначала их помещали в концлагеря, а с 1941 года на Востоке их стали систематически уничтожать как и евреев. Эти массовые убийства цыган никак пропагандистски не готовили и не коммен¬ тировали. Отсюда — незначительное внимание к ним. Докумен¬ тов почти нет. По приблизительным оценкам было уничтожено 1 Haffner S. Anmerkungen zu Hitler. Munchen, 1978. S. 128. 100
500 тысяч цыган. Во всяком случае, из двадцати пяти тысяч цы¬ ган, проживавших в Германии, в 1945 году осталось пять тысяч. 3. После окончания польской кампании началось уничтожение польской интеллигенции. Письменного приказа Гитлера также не было — только устные распоряжения. Гиммлер говорил о необходи¬ мости децивилизации Польши. 300 тысяч поляков погибло в борь¬ бе, 700 тысяч — беженцы, два миллиона убиты за четыре года. 4. Немецкая политика в отношении советской идеологической элиты соответствовала политике в отношении Польши. Но верхний слой в Советском Союзе был коммунистический, а в Польше — ка- толически-консервативный; и второе отличие от Польши — в пре¬ ступлениях против советских людей вольно или невольно прини¬ мал участие Вермахт. Еще в марте 1941 года Гитлер заявил высшим офицерам: «Мы должны отказаться от солдатского товарищества по отношению к врагу в России. Коммунист не может быть товари¬ щем ни сейчас, ни после нашей победы. Речь идет о войне на унич¬ тожение. Мы ведем войну не для сохранения врага. На Востоке жестокость — благо для будущего». По сообщениям общего отдела ОКВ к 1 мая 1944 года из 5.6 миллиона советских военнопленных, живы 1.871 миллиона, 473 тысячи были обозначены как «казнен¬ ные», 67 тысяч бежало, почти 3 миллиона погибло от голода. Мас¬ совые убийства советской верхушки были задачей не Вермахта, а СС. До апреля 1942 года за десять месяцев опергруппа А (север) уничтожила 250 тысяч человек, В (центр) — 70 тысяч, С (юг) — 150 тысяч, Д (крайний юг) — 90 тысяч. Более поздних цифр нет. В приведенных отчетах евреев отдельной графой не выделяли. 5. Самые значительные массовые убийства в нацистских «лаге¬ рях смерти» стали убийствами евреев. Английский историк Дэвид Ирвинг защищал тезис, что убийство евреев — это дело рук Гимм¬ лера, а Гитлер об этом не знал. Доказательства Ирвинга покоятся на телеграмме 30 ноября 1941 года Гиммлера Гитлеру: «Judentrans- port aus Berlin. Keine Liquidierung»1. Может быть, речь шла об ис¬ ключении, а все остальные транспорты ликвидировали? Немцы на открытое насилие по отношению к евреям реагировали, скорее, от¬ рицательно. Поэтому акции уничтожения проходили за пределами Германии — на Востоке, где большинство населения поддерживало акции, где шла война и убийства были повседневными. Официаль¬ но для немцев евреев только «переселяли». В самое большое свое преступление Гитлер не хотел посвящать своих сограждан, по¬ скольку им не доверял.1 2 1 Транспорты евреев из Берлина. Никаких ликвидаций (нем.). 2 Ibidem. S. 131—138. 101
Человеческая инерция и политические обстоятельства в отношении к оценке коммунизма Герцен в романе 1846 года «Кто виноват?» писал, что кон¬ серватизм уничтожил старый порядок не жарким огнем гне¬ ва, а на медленном огне маразма — то же и коммунизм: погиб вследствие собственного маразма, в отличие от нацизма, унич¬ тоженного в войну. Отсюда и некоторая инерция в снисходи¬ тельной оценке ставшей лишней и бесполезной идеологии. Также и засилие бывших коммунистов и замалчивание про¬ шлого в посткоммунистическом мире связаны между собой. Бывшие коммунисты, несомненно, заинтересованы в сокрытии прошлого, оно пятнает их, подрывает их престиж, ставит под вопрос их притязания на «реформаторство», даже если они са¬ ми не замешаны в преступлениях. По наблюдению Энн Эппл- баум (ее мнение как иностранки ценно), особенно этот груз тяжел для России — поскольку она унаследовала много атрибу¬ тов советского режима, а вместе с ними — колоссальный ком¬ плекс власти, присущий СССР, его военную машину, его импер¬ ские устремления. Поэтому политические последствия слабой исторической памяти в России гораздо тяжелее, чем в других бывших соцстранах. Отсутствие интереса к прошлому лишает россиян не только перечня жертв, но и перечня героев. И это трагично. Имена тех, кто, пусть и с малой долей успеха, про¬ тивостоял сталинизму, гражданам России следовало бы знать также хорошо, как знают в современной Германии имена участ¬ ников заговора против Гитлера.1 Эпплбаум указывала, что и на Западе, если люди не будут стараться лучше помнить и знать историю другой половины европейского континента, историю другого тоталитарного режима XX века, в конце концов — и там тоже перестанут понимать, как мир стал таким, каков он есть. Если на Западе будут отмахиваться от половины европейской истории, исказится и представление о человечестве в целом. Каждая массовая трагедия XX века уникальна: ГУЛАГ, холо¬ кост, армянская резня, нанкинская резня, китайская «куль¬ 1 Эпплбаум Э, ГУЛАГ. С. 566, 568. 102
турная революция», камбоджийская революция, боснийские войны. Каждое из этих событий имеет свои исторические, философские, культурные причины, каждое произошло в осо¬ бых местных обстоятельствах, которые никогда не повторятся. Лишь наша способность обращаться с людьми не как с людь¬ ми, унижать их, убивать будет проявляться вновь и вновь. Если мы будем по-прежнему представлять себе наших соседей «вра¬ гами», наших оппонентов — «сорняками», относиться к жерт¬ вам как к зловредным существам низшего порядка, заслужи¬ вающим только лишения свободы, изгнания и смерти.1 Рейнхард Козеллек в одной из своих статей развивал мысль о том, что побежденные лучшие историки, чем победите¬ ли, так как разочарование в их ожиданиях неминуемо ведет к проверке их прежних предпосылок и ожиданий.1 2 Так, Фуки¬ дид, будучи сам афинянином, после поражения Афин в войне со Спартой довольно объективно описывал это столкновение. Также и коммунистическая «Спарта», прежде апеллировав¬ шая к аскезе юных интеллектуалов, должна была объективно оценить обстоятельства своего поражения. Этого, однако, не произошло... Хотя, в принципе, нынешние левые не являют¬ ся марксистами и лишь изредка, время от времени вспомина¬ ют о социализме. Если присмотреться, какие законы протал¬ кивали коммунисты в рамках левоцентристских коалиций — начиная с законов, запрещающих разжигание ненависти и направленных главным образом против европейского христи¬ анского большинства, законов, устанавливающих уголовную ответственность за попытки отрицать или преуменьшать на¬ цистские преступления в публикациях или телепередачах, и заканчивая финансированием программ внедрения мульти¬ культурализма, установлением дней памяти жертв нацистско¬ го режима, защитой прав гомосексуалистов и выделением го¬ сударственных субсидий беженцам — трудно понять, какое это все имеет отношение к марксизму. 1 Там же. С. 571. 2 Koselleck R. Erfahrungswandel und Methodenwechsel / Hrsg. Chr. Meier, J. Riisen // Theorie der Geschichte. Bd. 5. Miinchen, 1988. Passim. 103
Конец биполярного мира сделал сомнительным рассмот¬ рение классовой борьбы как движущей силы истории. Весьма резонно звучит вопрос: что осталось живого в марксизме? По сути от марксистских интерпретаций истории осталась од¬ на — капитализм с его разрушительной силой определяет ди¬ намику развития современного общества. На этой теме левые и концентрируются. Так, добившись успеха на выборах, лидер немецких коммунистов Грегор Гизи не стал бороться за рас¬ пространение восточногерманского коммунизма на Западе. Партия демократического социализма (ПДС), заменившая Со¬ циалистическую единую партию Германии (СЕПГ), положила в основу совсем другое — государственную защиту прав гомо¬ сексуалистов, ослабление ограничений на въезд «политиче¬ ских беженцев», облегчение иммиграции для иммигрантов из стран третьего мира.1 ПДС в Берлине вошла в союз с социал- демократом Клаусом Воверайтом, в политике которого нет ни¬ чего марксистского, несмотря на то, что он поддержал сооруже¬ ние памятника Розе Люксембург. Польская еврейка, стоявшая на левацких позициях, Люксембург приняла участие в попыт¬ ке уничтожить молодую Веймарскую республику и была уби¬ та военными, которые, как считается, таким образом вырази¬ ли свои антисемитские эмоции. Люксембург была известна тем, что критиковала Ленина, который, по ее мнению, исказил марксизм и революцию, поставив во главе событий партийный авангард. Так возник идеальный символ посткоммунистиче¬ ских левых: еврейская жертва, уничтоженная реакционными немцами только за то, что пыталась воплотить в жизнь образ¬ цово чистое понимание революции. Но разве это прославление иностранной революционерки имеет отношение к марксизму? Ответ на этот вопрос дает Патрик Бьюкенен в своей кни¬ ге «Смерть Запада», описывающей атаку на «буржуазную мо¬ раль», предпринятую немецкими интеллектуалами из Франк¬ фуртской школы, как новую и опасную фазу войны марксизма против западного христианского общества. Согласно Бьюкене¬ 1 Готфрид П. Странная смерть марксизма. Европейские левые в но¬ вом тысячелетии. М., 2009. С. 21—22. 104
ну, — Адорно, Хоркхаймер, Маркузе, Фромм — были немецки¬ ми радикалами, превратившими марксизм из экономической доктрины в инструмент ниспровержения буржуазной морали.1 При этом образ действий этого левого политического класса часто смахивает на методы тоталитарной идеологии. Славой Жижек в интервью немецкому журналисту отме¬ чал, что, поскольку революция, о которой писал Маркс, в со¬ временных условиях невозможна из-за отсутствия какой-ли¬ бо экономической основы («обнищания» рабочего класса не состоялось), то левые в 1968 году апеллировали к студентам, люмпен-пролетариату, крестьянам в странах Третьего мира, а когда этот потенциал тоже был исчерпан, обратились к бе¬ женцам в Европе. Таким образом должен был состояться сво¬ еобразный «импорт» революции, а иммигранты должны были заменить пролетариат в процессе сокрушения декадентского буржуазного общества.1 2 В процессе этой замены произошла монополизация моральной позиции левыми, в среде которых доминировало определенное мнение, на которое существо¬ вал запрет критики. Очень важная дискуссия о механизмах и структурах обеих тоталитарных диктатур постепенно была сведена к одностороннему процессу, скорее, даже ритуалу су¬ жения разговора к культуре вины за нацизм. Последующие поколения только усилили эту тенденцию, что и привело, по существу, к оправданию СЕПГ как «антифашистской» партии и ее легитимации как таковой. Этот процесс не вылился в сбли¬ жение бывших коммунистов с СЕПГ, наоборот, привел к обес¬ кураживающему избирательному успеху вновь оформившейся ПДС. Другими словами, имел место процесс обеливания вто¬ рой немецкой диктатуры. Ныне стоит только приравнять ре¬ жим ГДР и сталинизм с нацизмом — левые поднимают шум в прессе, начинают говорить о нападках капиталистического репрессивного аппарата ФРГ против антифашизма.3 1 Там же. С. 23—24. 2 См.: Junge Freiheit. 2017. N 28. S. 13. 3 Strobel К. «1968» und die Folgen / Hrsg. K. Strobel, G. Schmierber // Drei Jahrzehnte Umbruch der deutschen Universitaten. Greifswald, 1996. S. 49. 105
Между тем вне поля зрения левых доктринеров оставалось, что в жизни роль играет не только мораль, но и имперские и идеологические реалии, которые и привели к трагическому разделу Германии. Но радикальней всех были немецкие «Зе¬ леные». Так, Йошка Фишер заявил о «необходимой для выжи¬ вания демократии» памяти об Освенциме. Он также сказал о необходимости «панически реагировать» на всякое прояв¬ ление национальных чувств. На его взгляд, Освенцим стал на многие поколения вперед способом самоидентификации немцев.1 Дело дошло до того, что Йошка Фишер предлагал в 1989 году закрыть границу для беженцев из ГДР и, напро¬ тив, расширить возможности для иммиграции в ФРГ со всего третьего мира. Левые антифашисты все повторяли слова Гитлера в момент краха в 1945 году, что «он не проронит ни слезы по немецкому народу» («dem deutschen Volk keine Trane nachzuweinen»). Вы¬ ступая против «поганой Германии» («SchiB-Deutschland») зеле¬ ные политики предлагали в 1989 году даже перенести границу Франции на Одер. Подобное политическое кредо было по их мнению компенсацией за Освенцим. В 1989 году в отличие от Нюрнбергского процесса, покарав¬ шего главных ответственных за национал-социализм, руково¬ дители ГДР смогли избежать ответственности за тоталитарный режим, убраться восвояси и безвредными. Они даже получили возможность выступать на различных ток-шоу. Если неонацистская Имперская партия была запрещена, то ПДС, выступившая наследницей СЕПГ, вошла в первый обще¬ немецкий парламент в 1990 году. Так же после 1945 года сколь-либо значительных нацист¬ ских функционеров годами держали под арестом, даже без доказательства конкретной вины и участия в преступлениях, а в 1989 году не было даже какой-либо серьезной дискуссии по поводу бывших лидеров ГДР.1 2 Те же суды, которые требовали отмены срока давности за нацистские преступления, выступи¬ 1 Kittel М. Die Legende von der «Zweiten Schuld». S. 381. 2 Ibidem. S. 382—383. 106
ли за помилование Хонеккера. Даже решение о предоставле¬ нии ему пенсии не встретило никаких возражений, в отличие от дебатов по поводу пенсии вдове нацистского «Вышинского» Роланда Фрейслера. Выдающийся знаток истории нацизма Ио¬ ахим Фест был последовательным критиком морального ри¬ горизма в ФРГ вплоть до своей смерти в 2006 году. Этот риго¬ ризм до сих пор актуален в Германии. Весьма точным является суждение Феста о том, что после краха социализма на Востоке немецкая интеллектуальная элита (в отличие от той же элиты в Польше, Чехословакии, Румынии) молчала. Из этого ясно, что к двум немецким диктатурам совершенно очевидно при¬ меняли разные моральные мерки справедливости, отказыва¬ ясь от всякой исторической преемственности, происхождения, трансцендентности. Может быть, дефицит отвращения к сталинизму отча¬ сти объясняется дефицитом образных представлений о нем в массовой западной культуре. Напротив, холокост пред¬ ставлен весьма обширно: кроме широко известного «Списка Шиндлера» (1993), подобной тематике травмы холокоста по¬ священы более ранние фильмы — Лилиан Кавани «Ночной портье» (1974), «Выбор Софи» (1982) Алана Пакулы, и более поздние, чем фильм Спилберга, — «Мальчик в полосатой пи¬ жаме» (2008) Марка Хермана и довольно развязный, в стиле режиссера Квентина Тарантино, «Бесславные ублюдки» (2009). Элитарная культура тоже не проявила к этой теме большо¬ го интереса. Отсюда и то, что самая обычная реакция на За¬ паде на сталинский террор — скука и безразличие. С 1990 по 1997 год в крупной вечерней французской газете была следую¬ щая частота упоминаний ключевых слов: «нацизм» — 480 упо¬ треблений, «сталинизм» — 6, «Аушвитц» — 105, «Колыма» — 2, «Магадан» — 1, «Куропаты» — о, «голод на Украине» — о.1 Между тем Сталин уничтожил больше украинцев, чем Гит¬ лер евреев... Голодомор в Украине в 1932—1933 годы Европар¬ ламент 23 октября 2008 года признал преступлением против человечества, но не геноцидом, поскольку он был направлен 1 Безансон А. Бедствие века. С. 95. 107
против крестьянства в целом, а не конкретно против украин¬ цев. В этой жуткой войне большевиков против крестьянства погибло гораздо больше русских. Американский политолог Рудольф Раммел составил список рекордов смертоубийств: СССР — шестьдесят один миллион жертв, Китай — тридцать семь миллионов, Третий рейх — двадцать один миллион.1 У многих людей преступления Сталина не вызывают тако¬ го физического отвращения, как преступления Гитлера. Ан¬ глийский политик Кен Ливингстон сказал историку ГУЛАГа Энн Эпплбаум, что нацизм был злом, а советская система — результатом деформации. Этот взгляд отражает ощущения большинства людей, в том числе тех, кого нельзя назвать за¬ коснелыми леваками: Советский Союз просто сбился с пути, он не был фундаментально, изначально порочен в том смысле, в каком была порочна гитлеровская Германия.1 2 Еще одна причина забвения преступлений коммунизма, кажется, проистекает из простой лени, пасующей перед изуче¬ нием фактов, из недостка мужества перед требованиями спра¬ ведливости, либо из нежелания осознать свое активное или пассивное соучастие с теми, кого прощаешь легко, потому что одновременно и себе даешь отпущение грехов без исповеди.3 1 Rummel R. Letal Politics. New Brunswick, 1990. Passim. 2 Эпплбаум Э. ГУЛАГ. С. 18. 3 Безансон А. Бедствие века. С. 76.
Глава 2 Первый период в эволюции немецкого общественного самосознания (1945—1968) «Час ноль» в немецкой истории Когда на нас обрушился террор, мы, чувствуя не¬ что сатанинское, враждебное духу западной христи¬ анской культуры в ослепляющем прологе Третьего рейха, молча восприняли происходящее. Это молча¬ ние за границей расценили как простое отсутствие мужества. Но это были следствия никогда до этого ранее не встречавшегося в истории столь последова¬ тельного и гениально организованного террора, ко¬ торый захлестнул, задушил нас и от которого было никуда не деться. Две основные черты характеризу¬ ют его: он сразу потребовал мученичества не толь¬ ко отдельных людей, но и жертв в семье и ближнем окружении. И второе, объясняя воздействие на мас¬ сы, этот террор был параллелен парализующей про¬ паганде с ее магическим воздействием на людей. Ф. Мейнеке Как победители немцы были бесчеловечны и очеловечились лишь в роли побежденных. Г. Бёлль Der Krieg ist darin schlimm, dass er mehr bose Menschen macht, als er deren wegnimmt.1 I. Kant РГ начинала как государство-пария. К. фон Кроков 1 Война дурна тем, что создает больше плохих людей, чем их забира¬ ет (нем.). 109
Статус разделенной страны Для Карла XII Полтава в 1709 году была окончатель¬ ным поражением — Швеция прекратила быть европейской державой, для Франции таким окончательным поражением стал 1815 год. В итоге обе страны прекратили претендовать на ведущую роль в истории. В отличие от названных стран, сошедших с дистанции в новое время, в современной че¬ ловеческой истории тотальное поражение Германии было во¬ обще беспрецедентным — такого в новой истории не было ни с кем. Это поражение можно сравнить лишь с поражением Юга в Гражданской войне в США в 1865 году, но там речь шла о по¬ беде в Гражданской войне и белое население южных штатов не считало янки правыми в этом противостоянии, поэтому страна долго еще оставалась внутренне разделенной. Герма¬ ния же и формально оказалась разделенной. Все же раздел Германии, как бы он ни был печален, не был катастрофой, ес¬ ли вспомнить судьбу Кореи и Вьетнама, в которых разделение было связано с войнами и огромными человеческими потеря¬ ми. По выражению немецкого историка Петера Кильманзег- га, по сравнению с этими странами «Германии даже повезло» («Deutschland hat Gliick gehabt»).1 И это так, невзирая на то, что ГДР и ФРГ вместе покрывали 75 % территории довоенной Гер¬ мании. Несмотря на то, что после войны в 1945 году около трех миллионов солдат западных союзников и СССР, утерявших между собой согласие почти сразу после войны, оккупировали территорию Германии — столкновения удалось избежать. Статус разделенной Германии был довольно странный — юристы годами спорили по поводу того, чем была Германия после капитуляции: «кондоминиумом» победителей, «соим- перией» супердержав или субъектом права, временно ограни¬ ченным в свободе действий.1 2 Каждая из стран-победительниц в своей зоне оккупации действовала по своему разумению. 1 Kielmansegg Р. Das geteilte Land. Munchen, 2000. S. 490. 2 Sommer T. 1945. Die Biographic eines Jahres. Reinbeck bei Hamburg, 2005. S. 212. 110
Даже случайные факторы могли иметь значение: так, федера¬ листское устройство было особенно мило американскому ге¬ нералу Люциусу Клею по той причине, что он был с юга, где традиции федерализма были особенно сильны. Его отец неко¬ торое время представлял интересы штата Джорджия в сена¬ те США. Или французы, мстя за позорное поражение в 1940 году, в 1945 и слышать не хотели об единой Германии. «Pas de Reich, retour aux Allemagne» («Долой рейх, назад к средневековым Германиям») — был лозунг французов. Множественное чис¬ ло «les Allemagne» говорило о многом в намерениях францу¬ зов.1 В качестве мелкой мести во французской зоне оккупации немцам одно время было даже запрещено ездить на вело¬ сипедах — они должны были толкать эти велосипеды перед собой. Также весьма жестким был режим в советской зоне окку¬ пации, что и понятно — более всего пострадавшая от нацистов сторона хотела компенсировать таким образом свои потери, а менее пострадавшие и потому более склонные к снисходи¬ тельности западные союзники вели себя значительно терпи¬ мее по отношению к побежденным. Наверное, самым либеральным было правление в британ¬ ской зоне. Американцы же в своей зоне старались как можно после¬ довательнее провести денацификацию, устроили даже специ¬ альные денацификационные трибуналы. Впрочем, эта затея, скорее, провалилась. Денацификация в американской зоне ок¬ купации была облегчена тем, что в руки американцам попала картотека членов НСДАП, случайно обнаруженная на мюн¬ хенской бумажной фабрике. Она содержала сведения о карье¬ рах партийцев. 870 тысяч немцев потеряли в западных зонах свою работу, 230 тысяч были интернированы.1 2 В целом, дена¬ цификация воспринималась немцами как жестокая и неспра¬ ведливая акция, поскольку миллионы должны были пред¬ 1 Ibidem. S. 215. 2 Wiegrefe К. Die goldene Chance // Spiegel Geschichte. 2009. N 2. S. 19. 111
стать перед денацификационными трибуналами. Если в этом восприятии узреть жестокость и равнодушие немцев к жерт¬ вам нацизма, то в таком случае можно обратиться к известной книге Ойгена Когона о концлагерях: «Народ, который каж¬ дый день мог лицезреть в разрушенных и сожженных горо¬ дах обугленные трупы своих жен и детей, не мог впечатлиться показом гор нагих обезображенных трупов, которые им пока¬ зывали в концлагерях».1 Учитывая все немецкие страдания в последней стадии войны и сразу после нее (беженцы), мно¬ гим казалось, что немцы уже достаточно оплатили по преж¬ ним счетам. По данным американской военной администрации среди немцев в 1945—1949 годах оставалось 15—18 % убежденных на¬ цистов. В среднем по опросам между ноябрем 1945 года и де¬ кабрем 1946 года 47 % немцев полагали, что национал-социа¬ лизм в целом содержал хорошие идеи, но они не правильно были реализованы.1 2 Помимо этой объективной трудности проб¬ лема упомянутой денацификации в американской зоне содер¬ жала еще одну — прибывшие из США юристы, возглавлявшие денацификационные трибуналы, не жили в условиях тотали¬ тарной системы, но они судили людей, которые при ней жили. На самом деле историческая действительность «не прозрачна», не видима людям в ней живущим и ее осуждение задним чис¬ лом не выглядит справедливым. Да и сам процесс был организован не лучшим образом — так, денацификационная анкета начиналась сведениями о лич¬ ности и завершалась нелепым 131 пунктом, в котором спраши¬ валось о знании иностранных языков. Среди вопросов были о наличии родинок, о цвете волос и глаз. Особенно абсурд¬ ным был вопрос о том, за кого ты голосовал в 1933 году — он нарушал старинное демократическое право о тайне выбора. В американской зоне было пятьсот сорок пять судебных кол¬ 1 Цит. по: Nolte Е. Die Deutschen und ihre Vergangenheiten. Erinnerun- gen und Vergessen von der Reichsgriindung Bismarcks bis heute. Berlin, 1995. S. 86. 2 Ritter G. Uber Deutschland. S. 122. 112
легий с двадцатью двумя тысячами служащих. Из тринадцати миллионов розданных в американской зоне оккупации анкет три миллиона было обработано.1 Немецкий писатель Эрнст фон Заломон опубликовал в 1951 году объемный роман, кото¬ рый так и назывался — «Анкета»,1 2 в котором раскрывалась не¬ лепость намерений американцев выявить таким путем правду о недавнем прошлом немцев. Уже одно то, что американцы не представляли себе действительность тоталитаризма, делало их затею несуразной. Несмотря на такие негативные суждения, в целом все же следует признать, что денацификация после окончания вой¬ ны не была совершенно провальной — иной генеральный ди¬ ректор или оберландесгерихтспрезидент тяжело пережили арест и тюремное заключение как жесткую социальную и по¬ литическую деградацию. Большинство из них после этого ото¬ шли от дел. Немецкий историк Ханс-Ульрих Велер справедли¬ во отмечал, что союзники между 1945 и 1949 годами довольно эффективно нейтрализовали верхушку нацистской элиты.3 Но на среднем уровне преемственность, безусловно, была: к примеру, в 1950 году минимум половину сотрудников ми¬ нистерства иностранных дел составляли бывшие нацисты, в том числе сорок три активных эсэсовца, семнадцать быв¬ ших сотрудников Гестапо и СД. Таким образом, доля нацистов в МИД была даже выше, чем при Гитлере. С кадрами юстиции положение было такое же.4 В уголовной полиции, созданной в 1953 году, — тоже — и это несмотря на то, что статья 131 Кон¬ ституции ФРГ запрещала государственную службу бывшим нацистам. Интересный материал об эволюции Федерального уголов¬ ного ведомства ВКА (Bundeskriminalamt) представлен в кол¬ 1 Glaser Н. Kleine deutsche Kulturgeschichte. Frankfurt am Main, 2004. S. 125. 2 Salomon E. Der Fragebogen. Munchen, 1951. 3 Wehler H.-U. Deutsche Gesellschaftsgeschichte. Bd. 5. Munchen, 2008. S. 288. 4 Кёниг X. Будущее прошлого. С. 77. 113
лективной монографии немецких историков об эволюции этого учреждения. Первоначально в ВКА работало довольно много бывших нацистов. В 1960-е годы эти бывшие нацисты попа¬ ли под растущее давление — было проведено довольно много служебных и судебных расследований деятельности полиции при Гитлере. И, наконец, в 1970-е годы была проведена ради¬ кальная перестройка ведомства, последние «бывшие» были вычищены.1 На этом примере видно, что практически все функциональ¬ ные элиты ФРГ происходили из Третьего рейха: администра¬ тивная элита, экономическая элита, научная (не исключение и историки) элита, даже военная элита (генерал-инспектор Бун¬ десвера Адольф Хойзингер всю войну был начальником клю¬ чевого отдела Генштаба — оперативного руководства. Свою карьеру в Третьем рейхе и в ФРГ он подробно описал в инте¬ реснейших мемуарах).1 2 Масштабы и характер немецких потерь и начало восстановления Связанные с войной потери были не только военными, ма¬ териальными, политическими, но и психологическими, эмо¬ циональными и экзистенциональными. Третий рейх с его не¬ померными амбициями был буквально раздавлен, почти до неузнаваемости разбомблен, разнесен практически в прах, по¬ всюду царил невероятный хаос, жуткий беспорядок.3 Особенно тяжелым было положение с жильем. Четверть жилого фонда Германии была разрушена бомбежками (500 тысяч немцев по¬ гибло в бомбовой войне, 8оо тысяч было ранено). Население Берлина сократилось с четырех миллионов до 2.8 миллиона 1 Baumann J. et al. Schatten der Vergangenheit. Die BKA und seine Griin- dungsgeneration in der friihen BRD. Koln, 2011. 2 Heusinger A. Dienst eines deutschen Soldaten. Hamburg, 2001. 3 Блэк M. Смерть в Берлине: от Веймарской республики до разделен¬ ной Германии. М., 2015. С. 189. 114
(центр Берлина был разрушен так, как если бы в Москве в пре¬ делах Садового кольца снесли все строения), Франкфурта — с полумиллиона до 270 тысяч, Гамбурга — с 1.7 миллиона до 900 тысяч, Кёльна — с 790 тысяч наполовину. Лишь в середи¬ не 1950-х годов количество населения этих городов вернулось к прежней цифре.1 Такое положение было в первую очередь следствием бом¬ бовой войны невиданных ранее масштабов. Бомбовая война, которую вели англо-американцы, была «самой неграмотной, жестокой и наиболее кровопролитной из всех форм ведения боевых действий» (капитан Сирил Фоллз), «таких нециви¬ лизованных методов ведения войны мир не знал со времен монгольских опустошений» (Бэзил Лиддел Гарт). Когда вой¬ на начиналась, никто не мог себе представить, что потери Ко¬ ролевских ВВС составят 79 281 человек убитыми. При этом командование бомбардировочной авиации потеряло сорок четыре тысячи убитыми, двадцать две тысячи ранеными и одиннадцать тысяч пропавшими без вести. Иными словами, потери ВВС превышали потери армии в операциях вторжения и освобождения Европы.1 2 Берлин чаще других немецких городов подвергался налетам. За ним следует Эссен, на который было сброшено 36 400 тонн бомб, далее идут Кельн (34 711 тонн), Гамбург (22 850 тонн), Дортмунд (22 424 тонны), Штутгарт (21 016 тонн). Потери жи¬ лых помещений наибольшими были в Кельне — 70 %, Дуйс¬ бурге — 64 %, Дортмунде — 66 %, в Гамбурге — 53.3 %, Эссе¬ не — 50.5 %, Дюссельдорфе — 50.9 %, Берлина — 50 %, Ганно¬ вере — 51.6 %.3 В соответствии со служебной статистикой, в британской зо¬ не в среднем на человека приходилось 6.2 квадратных метра жилья, почти восемь квадратных метров в американской зоне и около девяти квадратных метров во французской и советской 1 Sommer Т. 1945. Die Biographic eines Jahres. S. 210. 2 Румпф Г. Огненный шторм. Стратегические бомбардировки Герма¬ нии 1941—1945. М., 2010. С. 26. 3 Там же. С. 117. 115
зоне оккупации. Восстанавливать жилье первоначально было некому — в 1945 году в Германии женщин было на 7.3 миллиона больше, чем мужчин: в войну погибло 3.7 миллиона немецких солдат, около одиннадцати миллионов находилось в плену.1 Да¬ же к середине 1950-х годов работающие женщины составляли треть занятых, но замужние должны были получить разреше¬ ние мужа на работу — старые консервативные правила еще со¬ хранялись. Дисбаланс между численностью мужчин и женщин привел к тому, что в 1950-е годы почти каждый десятый ребе¬ нок был внебрачным. Моральные устои при этом были преж¬ ние — внебрачные связи преследовались по закону, как и гомо¬ сексуализм, — за то и другое можно было угодить в тюрьму.1 2 Сразу после войны Германия была наводнена иностран¬ ными рабочими — почти восемь миллионов человек, большей частью принудительно привезенных из разных стран. Из од¬ ной Западной Германии UNRRA (The United Nations Relief and Rehabilitation Administration) — администрация ООН по оказа¬ нию помощи и реабилитации — вернула на родину более ше¬ сти с половиной миллионов перемещенных лиц. Понятно, что в послевоенной сумятице Берлин, по словам одного историка, стал «столицей мировой преступности». К началу 1946 года каждый день в столице происходило в среднем двести сорок грабежей, а дюжина организованных банд днем и ночью тер¬ роризировала город.3 Насилие со стороны солдат-победителей дополняло карти¬ ну... Разница в поведении французских, английских, американ¬ ских оккупационных войск от поведения советских солдат бо¬ лее всего проявлялась в масштабах насилия над женщинами. Советские солдаты фронтально практиковали такое насилие. Чтобы избежать насилия женщин даже замуровывали в сте¬ ны. Некоторые женщины, проведшие замурованными недели, даже месяцы, получали серьезные психические травмы на всю 1 Sommer Т. 1945. Die Biographic eines Jahres. S. 212. 2 Wiegrefe K. Bliihende Landschaften // Der Spiegel. 2005. N 48. S. 48. 3 Лоу К. Жестокий континент. Европа после Второй мировой войны. М., 2013. С. 47, 71. 116
жизнь.1 Только в Вене было изнасиловано от семидесяти до ста тысяч женщин. К насилию красноармейцев прямо призыва¬ ла пропаганда — Илья Эренбург писал в «Правде», что только еще не родившиеся собаки и дети в Германии являются неви¬ новными. Утверждение, что война закончилась в мае 1945 года, об¬ манчиво. Капитуляция Германии положила конец только од¬ ному аспекту войны. Связанные с ней конфликты по поводу расы, национальности и политики продолжались неделями, месяцами, иногда годами.1 2 Особенно больную проблему пред¬ ставляли собой беженцы немцы — их было больше двенадцать миллионов, а до 1939 года восточнее Одера и Нейссе прожива¬ ло двадцать миллионов немцев.3 Для сравнения — палестинцев в момент изгнания в 1947 году было около полумиллиона. В статье 13 Потсдамской мирной конференции депорта¬ ция немцев обозначена как «orderly transfers of German popula¬ tions», то есть «упорядоченное переселение немцев». Польские власти называли это «powrot ludnosci niemieckiej» («возвраще¬ нием немецкого населения»). Немцы это называли более адек¬ ватно: «Flucht und Vertreibung» («бегство и изгнание»).4 Изгнание немцев было связано с их массовой гибелью. В этой связи нужно отметить, что все дискурсы о гибели из¬ гнанных немцев, возникшие после 1945 года, свидетельство¬ вали о том, что массовая смерть виделась результатом при¬ родного катаклизма, не имевшего ни автора, ни исполнителя. Эти дискурсы формировались в холодную войну, когда ни аме¬ риканцы, ни советская власть не хотели слишком пристально разглядывать факты, касавшиеся их союзников. Немецкое же общество рассматривало их как расплату за нацистские пре¬ 1 Walterskirchen G. Bomben, Hamster, Uberleben. Osterreich 1945. Wien, 2005. S. 43. 2 Лоу К. Жестокий континент. С. 460. 3 Grossbongard A. Neue Schlussel zur Geschichte // Spiegel Geschichte. 2011. N 1. S. 16. 4 Широкорад А. Б. Великая депортация. Трагические итоги Второй мировой. М., 2015. С. 13. 117
ступления. Оценки, сделанные десять лет спустя после войны, говорят о смерти одного миллиона двухсот шестидесяти тысяч изгнанных.1 С возмущением Бертран Рассел писал 19 октября 1945 года: «Наши союзники осуществляют ныне на Востоке Европы мас¬ совые депортации небывалых масштабов, очевидно, преследуя при этом цель ликвидировать миллионы немцев — не с помо¬ щью газа, а путем лишения их жилищ и пропитания, обрекая на медленную, мучительную, голодную смерть. И это считает¬ ся не актом войны, а властью продуманной политики „мира“. В Потсдамском протоколе указывалось, что депортация долж¬ на проводиться в продуманной и цивилизованной форме».1 2 Забегая вперед, нужно сказать, что немцы смогли развить в решении этой проблемы огромную энергию — без остатка интегрировав беженцев за исторически короткий срок. Са¬ мый большой вклад в интеграцию изгнанных и лишившихся родины был сделан в 1952 году бундестагом, который принял «Lastenausgleichgesetz» — закон о компенсациях, по которому часть доходов не пострадавших от войны немцев от недвижи¬ мости и процентов по кредитам перемещалась в специальный фонд, из которого осуществлялась помощь беженцам. Таким образом распределили между нуждающимися людьми около 140 миллиардов марок. В 1950 году беженцев в ФРГ было око¬ ло восьми миллионов — столько же, сколько народу прожи¬ вало в Швейцарии. Несмотря на все старания, социальный и профессиональный статус беженцев еще в 1971 году был ниже среднего по ФРГ. Наряду с беженцами и изгнанными немцами в 1950—1996 годах в Германию прибыло 3.6 миллиона так на¬ зываемых переселенцев («Aussieddler»), этнических немцев из СССР, Польши, Румынии.3 Сравнивая радушный прием беженцев в Германии в 2015— 2017 годы, следует отметить, что после войны прием немецких беженцев в самой Германии отнюдь не был таковым. Обер-лей¬ 1 Блэк М. Смерть в Берлине. С. 219. 2 Цит. по: Мазер В. Гельмут Коль. М., 1993. С. 31. 3 Ritter G. A. Uber Deutschland. S. 100. 118
тенант Вильгельм Прюллер отметил в своем дневнике, что венцы обращаются с беженцами с самым отвратительным эго¬ измом — он писал, что женщину из Судетской области выбро¬ сили из трамвая со словами «сначала венцы, потом уже богем¬ цы» (на венском диалекте они выражались еще грубее).1 Проблемы с беженцами усугублялись тем, что в первое по¬ слевоенное время немцы жили очень скудно — в голоде и хо¬ лоде. Особенно тяжелой была зима 1946—1947 годов, она была самой холодной за все время наблюдений. В Сан-Тропе выпал снег, штормовые ветры вызывали непроницаемые метели, пла¬ вучие льды достигли устья Темзы, поезда с продовольствием примерзали к рельсам, баржи, везущие уголь в Париж, вмер¬ зали в лед. Казалось, что замерзла сама жизнь: более четы¬ рех миллионов овец и тридцати тысяч коров погибли. Угля не хватало не только в промышленности, но и для отопления до¬ мов. В городах почти не осталось деревьев. Вилли Брандт пи¬ сал, что старики и больные сотнями замерзали в своих посте¬ лях. В качестве крайней меры каждой германской семье было выделено одно дерево на отопление. Знаменитый берлинский лес Тиргартен в центре города был вырублен, та же участь по¬ стигла и парк Грюневальде в Берлине. Берлин был подобен Карфагену — холодный, полный призраков, побежденный, ок¬ купированный. По словам американского философа Джеймса Барнейма (Burnham), Берлин стал «травматической синекдо¬ хой холодной войны».1 2 В 1947 году блок американских сигарет стоил 50 центов на американской военной базе, а на черном рынке 1800 рейхс¬ марок, что по официальному обменному курсу составляло 18о долларов. За четыре блока сигарет можно было нанять на вечер немецкий оркестр, а за двадцать четыре приобрести «мерседес-бенц» выпуска 1939 года. Простые американские солдаты, парни из рабочих семей, чувствовали себя богачами. Нищета и безысходность немцев, казалось, были непреодоли¬ 1 Прюллер В. Солдат на войне. Фронтовые хроники оберлейтенанта Вермахта. М., 2016. С. 201. 2 Сондерс Ф. ЦРУ и мир искусств. С. 11,13. 119
мы. Одна из первых художественных реакций на состояние страны была пьеса Вольфганга Борхерта «Там, за дверью». Ее содержание можно рассматривать как парадигму для целого поколения. Возвращение с войны героя пьесы — Бекмана — абсолютно не состоялось: самоубийство не удалось (Эльба не приняла), родители, убежденные нацисты, покончили с собой (по выражению соседки «сами себя окончательно денацифици¬ ровали» — «selbst endgiiltig entnazifiziert»)... «Куда я теперь, — спрашивает Бекман в конце. — Нас предали, ужасно преда¬ ли»... Премьера пьесы Боркхерта состоялась в день его смерти, 19 февраля 1947 года, на радио. Успех был потрясающий, во¬ преки ожиданиям автора, — общественность восприняла пье¬ су как голос поколения, вернувшегося с войны.1 Разумеется, в таких условиях для немцев заботы о хлебе насущном, о кры¬ ше над головой, одежде, просто о том, как выжить, — короче, просто голое выживание не оставляло никакого пространства для «преодоления прошлого» сразу после войны. При этом яв¬ ном напряжении в немецкой обыденности, удивительно, что процесс возрождения научной жизни начался неожиданно бы¬ стро — уже в зимний семестр 1945/46 года большинство уни¬ верситетов работало.1 2 Это было явным признаком возрожде¬ ния традиционной немецкой динамики, работоспособности и энергии. С 1950 по i960 год в ФРГ было построено больше школ, чем во всей Германии с 1871 по 1945 год.3 Образцовым был построенный в Берлине в 1950-е годы «квартал Ганзы». В послевоенной ФРГ, не опасаясь недостатка в зрителях, создавали все новые театры и оперы. К i960 году в ФРГ было более трехсот театров с постоянным составом трупп актеров и больше опер с постоянным составом певцов, чем во все осталь¬ 1 Reichel Р. Erfundene Erinnerung. Weltkrieg und Judenmord in Film und Theater. Munchen, 2004. S. 48. 2 Gortemaker M. Geschichte der BRD. Munchen, 1999. S. 246. 3 Johann E., Junker J. Deutsche Kulturgeschichte der letzten hundert Jah- re. Munchen, 1970. S. 210. 120
ном мире в целом. Все эти начинания финансировались из государственных средств. Кроме того, было много частных те¬ атров. Театры и оперы восстанавливались даже быстрее школ. Особенно выделялся успехами в этой сфере Мюнхен, он да¬ же именовался неофициально «heimliche Hauptstadt Deutsch- lands» — неофициальной столицей Германии.1 Тематизация немецкого прошлого сразу после войны и первые инциденты в этой связи Фальшивые 1950-е годы позволили прикрыть дешевым антикоммунизмом собственное тотали¬ тарное прошлое.1 2 Г. Грасс Я рассматриваю сохранение пережитков на¬ цизма внутри демократии как явление более опас¬ ное, чем сохранение фашистских тенденций во¬ преки демократии.3 Т. Адорно Как отмечал знаток истории тоталитарных систем Анри Безансон, нацизм как доктрина после войны в Германии ис¬ парился моментально. Он исчез, во-первых, потому что был осужден как международным, так и немецким судами. Во-вто¬ рых, потому что большинство населения им не прониклось глубоко — вчерашние нацисты, пробудившись от воздействия идеологии, не увидели ясной связи между идеологическими обещаниями и действительностью.4 Между тем в конце вой¬ ны около шести с половиной миллионов немцев были членами партии, если учесть членов их семей, получается 25 % населе¬ ния Германии. Еще четыре миллиона были членами примы¬ 1 Ibidem. S. 206—207. 2 Nevermann К. 1968 — die «zweite Geburt der Demokratie» / Hg. R. Ap¬ pel. 50 Jahre der BRD. Koln, 1999. S. 48. 3 Сафрански P. Хайдеггер. C. 556. 4 Безансон А. Бедствие века. С. 32. 121
кавших к НСДАП организаций. Наверняка нигде в мире не врали так много и с такой богатой фантазией, как в Германии послевоенного времени, так как более или менее все немцы выступали в той или иной форме на стороне национал-соци¬ ализма в годы войны.1 В самом деле, даже такие признанные авторитеты в ФРГ, как Аденауэр и Хойе, в рейхстаге голосовали за кабинет Гитлера в 1933 году. Сентенция авторитетного не¬ мецкого историка Фридриха Мейнеке, приведенная в эпиграфе к главе, как нельзя лучше объясняет эмоции немцев в отноше¬ нии своего недавнего прошлого... Как бы то ни было, практически все немцы были так или иначе связаны с рухнувшим режимом, а ведь стояла задача со¬ здать работающую демократию, но сделать это вопреки боль¬ шинству было невозможно. Упомянутый выше историк Ойген Когон, автор первой пионерской работы о нацистских концла¬ герях, точно сформулировал проблему демократического строи¬ тельства с участием бывших нацистов — «нужно либо всех их убить, либо привлечь на свою строну».1 2 Аденауэру удалась эта интеграция — даже его критики признавали, что инте¬ грация восьми с половиной миллионов членов НСДПГ и при¬ мыкающих организаций является важнейшей предпосылкой умиротворения страны.3 Также и английский знаток европей¬ ской истории Тони Джадт справедливо отмечал, что у Аде¬ науэра было весьма сложное положение — он вынужден был лавировать между Сциллой неонацизма и Харибдой просовет¬ ского нейтрализма, а также он хотел утвердить страну в воен¬ ном альянсе с Западом — и все это вопреки критике как вну¬ три страны, так и вовне.4 Такое развитие предполагало терпимое отношение к не¬ давнему прошлому, поэтому, как справедливо отмечал Герман Люббе, «первые сдержанные попытки тематизации индивиду¬ ального или институционного нацистского прошлого, опреде¬ 1 Гюнтер Г. Ф. К. Мои впечатления об Адольфе Гитлере. С. 215. 2 Kielmansegg Р. Lange Schatten. S. 15—16. 3 Wiegrefe К. Bliihende Landschaften. S. 61. 4 Judt T. Postwar. A History of Europe Since 1945. London, 2010. P. 265. 122
лившие развитие в первые годы существования ФРГ, были на¬ целены не на преодоление или критику нацистского прошлого, а на то, чтобы интегрировать бывших нацистов в новое обще¬ ство».1 Поэтому в первые десятилетия своего существования ФРГ представляла собой не сообщество памяти, а сообщество забвения. Вернее, не забвения, а, по выражению Германа Люб¬ бе, — «коммуникативного умалчивания». Характерной чертой немецкой послевоенной истории являлось не исключение на¬ цизма из индивидуального сознания, а исключение индиви¬ дуального и политического прошлого из общественной комму¬ никации. Другими словами, нацистский режим не был предан забвению, а рассматривался как политически нерелевантный. Таким образом, дальнейшие дебаты просто считались излиш¬ ними.1 2 Так продолжалось довольно долго. Приблизительно такие же эмоции формулировал и Чер¬ чилль. В сентябре 1946 года он заявил: «Мы должны повер¬ нуться спиной к ужасам прошлого. Мы должны глядеть в бу¬ дущее. Мы не можем позволить себе пустить в грядущее ненависть и месть, порожденные ранами прошлого. Если Европу суждено спасти от бесконечных бедствий и полного уничтожения, то в основу спасения должен лечь акт веры в се¬ мью европейских народов и акт забвения всех преступлений и ошибок прошлого».3 Чуть позже и де Голль высказывался при¬ мирительно по отношению к немцам — в сентябре 1962 года в Людвигсбурге де Голль приветствовал «великий германский народ» такими словами: «Молодые немцы, вы можете гор¬ диться, что вы дети великого народа! Народа, который в своей истории совершал великие преступления и приносил колос¬ сальные беды, достойные осуждения и осужденные. Но это великий народ, который, с другой стороны, много раз озарял светом своих идей, наук, искусств и философии, обогатил че¬ ловечество бесчисленными плодами своей изобретательности, 1 Kielmansegg Р. Lange Schatten. S. 17. 2 Кёниг X. Память о национал-социализме, холокосте и Второй миро¬ вой войне... С. 98. 3 Ассман А. Новое недовольство мемориальной культурой. С. 198. 123
техники и трудолюбия и как в трудах мира, так и в испытани¬ ях войны продемонстрировал чудеса храбрости, дисциплины и собранности. Знайте, что французский народ, которому пре¬ красно известно, что такое концентрация сил, устремления, щедрость и страдание, без колебаний признает это».1 Такое «примирительное» отношение к недавнему нацист¬ скому прошлому объясняется в том числе и близостью по вре¬ мени этих событий: так, ретроспективный опрос трех тысяч лиц, проведенный в 1990-е годы показал, что почти три чет¬ верти рожденных до 1928 года опрошенных не знали никого, кто бы по политическим мотивам вступил в конфликт с вла¬ стью и поэтому был арестован или допрошен. Еще больше опрошенных указывали, что сами они никогда не чувствовали угрозы, и это при том, что в том же самом опросе большое чис¬ ло опрошенных указывали, что слушали запрещенные ради¬ останции или рассказывали анекдоты про Гитлера, или допу¬ скали критические замечания про нацистов. Примечательный результат этого исследования заключает¬ ся также в том, что после этого более трети или более половины опрошенных признавали, что верили в национал-социализм, восхищались Гитлером и разделяли национал-социалистиче¬ ские идеалы. Такую же картину показал алленсбахский опрос в 1985 году: 58 % опрошенных, которым в 1945 году был мини¬ мум пятнадцать лет, признались, что верили в национал-со¬ циализм, 50 % видели в нем воплощение своих идеалов, 41 % восхищались фюрером. По другим данным в 1955 году боль¬ шинство бундесбюргеров считало, что стране более подходит черно-бело-красные кайзеровские цвета,1 2 нежели республи¬ канские черно-красно-золотые: соотношение голосов было 43 % к 38 %. 42 % опрошенных позитивно оценивало Яльмара 1 Шевенман Ж-П. 1914—2014. Европа выходит из истории? С. 299. 2 Интересно, что маленькое сообщество в бундестаге хотело оставить название «рейх», но большинство оказалось против, ибо в слове было что-то угрожающее. См.: Winkler Н. A. Der lange Weg nach Westen. Zwei- ter Band. Deutsche Geschichte vom «Dritten Reich» bis zur Wiedervereinigung. Munchen, 2002. S. 135. 124
Шахта, 37 — Германа Геринга, 24 — Гитлера. Против людей «20 июля 1944 года» было 30 % опрошенных, 11 % колебались в их оценке или вовсе не желало давать каких-либо оценок.1 При этом выяснилось, что одобрение национал-социалистиче¬ ской системы растет с уровнем образования, что противоречит распространенному предрассудку, что образование предохра¬ няет от человеконенавистнических взглядов. С ростом обра¬ зования росло одобрение гитлеровского мира. Четверть опро¬ шенных еще через полвека после крушения Третьего рейха подчеркнула чувство общности, которое тогда господствова¬ ло.1 2 Ряд исследований показал, что позитивные по отношению к режиму настроения немцев достигли апогея между 1937 и 1939 годами и только с 1941 года начали быстро снижаться. Однако эти настроения сохранялись и после войны. Так, в январе 1946 года в университете Эрлангена студенты возму¬ щенными выкриками и топотом отреагировали на следующие слова пастора и участника Сопротивления Мартина Нимелле¬ ра: «В Германии немало причитают по поводу нашей нищеты и нашего голода, но я не слышал, чтобы кто-нибудь говорил — в церкви или других аудиториях — об ужасных страданиях, которые мы, немцы, причинили другим народам, о том, что происходило в Польше, об уничтожении населения России, о 5.6 миллиона убитых евреев».3 Ойген Когон писал в 1947 году: Миллионы и миллионы в этой стране руин и невыносимо¬ го для многих душевного и физического страдания пытаются по¬ нять смысл происходящего. Но большая часть нации ничего не хочет знать об истинной взаимосвязи и глубоком смысле собы¬ тий. Многие немцы делают свои обычные дела, сердитые на все и вся или отчаявшиеся, громко жалуясь и ворча, сваливают вину за случившееся частично на «ошибки, допущенные национал-социа¬ лизмом», а в основном на союзников, которые победили и держат 1 Ibidem. S. 169. 2 Найтцель 3., Вельцер X. Солдаты Вермахта. Подлинные свидетель¬ ства боев, страданий и смерти. М., 2013. С. 44. 3 Борозняк А. Жестокая память. Нацистский рейх в восприятии нем¬ цев второй половины XX и XXI веков. М., 2013. С. 24—25. 125
теперь страну в оккупации. Все их аргументы поверхностны, чер¬ паются лишь из очевидных фактов: жертвы войны с воздуха (ко¬ нечно, против Германии, позабыв при этом немецкие террористи¬ ческие налеты на Польшу, на Роттердам, на Белград, на Ковентри и все другие города с мирными жителями, которые надлежало «сте¬ реть с лица земли», все это было давно и не важно... но Дрезден, и Гамбург, и..!). Жертвы воздушных налетов отождествляются со всеми ужасами концлагерей; истязание и частичное уничтожение других народов немцами — «если это действительно правда!» — противопоставляется насильственному выселению двенадцати миллионов немцев с Востока; выкачанные национал-социализмом ресурсы Европы приравниваются к демонтажу экономики Герма¬ нии оккупационными властями; если другие годами голодали, то это было жестокой необходимостью военного времени, а нас за¬ ставляют умирать от голода в мирное время. <...> Эта часть нации почти ничего не желает признавать. И на деле это выглядит так, будто это есть большая часть немецкого народа. И день ото дня она все растет».1 Также весьма критически оценивал немецкую самокрити¬ ку бывший узник концлагеря Примо Леви опубликовавший в 1947 г- свою знаменитую книгу «Се questo ё un uomo?».1 2 По¬ нятно, что для полного осознания происшедшего нужно было время. Это видно из следующих данных. На вопрос о самом великом немецком государственном деятеле в 1950 году 35 % были за Бисмарка, ю — за Гитлера. В 1967 году: 6о % за Аде¬ науэра, 17 — за Бисмарка и 2 — за Гитлера. В мае 1992 года в старых землях ФРГ доминировал Аденауэр с 34 %, Ханс Ди¬ трих Геншер — 11 %, Вилли Брандт — 9, Бисмарк — 8 и Гельмут Коль — 6. В новых федеральных землях у Геншера было 22 %, Коля — 13, Аденауэра — ю, Бисмарка — 7. Гитлер и в старых и в новых землях получил всего 1 % голосов.3 Американцы в октябре 1945 года в своей зоне оккупации опрашивали немцев об их отношении к евреям — 20 % из 1 Цит. по: Лёзина Е. Источники изменения официальной коллектив¬ ной памяти (на примере послевоенной ФРГ) // Вестник общественного мнения. 2011. № 3. С. 21. 2 Леви П, Человек ли это? М., 2001. 3 Ritter G. Uber Deutschland. S. 122—123. 126
опрошенных, в принципе, соглашались с гитлеровской поли¬ тикой в отношении евреев, другие 19 % признавали ее переги¬ бы, но в основе верной. Сейчас кажется невероятным, что даже такой убежденный противник нацизма как Томас Манн писал: «Die Revolte gegen das Jiidisch hatte gewissermaBen mein Ver- standnis, wenn... das Deutschtum nicht so dumm ware, meinen iy- pus mit in denselben Topf zu werfen und mich mit auszutreiben».1 Хотя можно рассматривать это высказывание великого писате¬ ля как проявление своеобразного эгоцентризма... Также невероятным ныне кажется то, что в 1956 году пра¬ вительство Аденауэра добилось того, что из программы Канн¬ ского фестиваля был исключен фильм Алена Рене «Мрак и туман» о трагедии Освенцима.1 2 Немногим ранее, в 1951 го¬ ду, руководство СДПГ, в том числе Курт Шумахер и Карло Шмид, обратилось к американскому комиссару с просьбой об отмене смертных приговоров командирам опергрупп поли¬ ции порядка и СД, ответственных за гибель десятков тысяч людей.3 В 1951 году в Германии проводился опрос общественного мнения, в котором немцам дали три варианта мнений о немец¬ кой ответственности за нацизм — Мюллера, Шмидта и Шуль¬ ца, — из которых нужно было выбрать более близкое к мнению самого опрашиваемого. Господин Мюллер сказал: «Все немцы так или иначе ответ¬ ственны за происшедшее в нацистские времена». Господин Шмидт сказал: «Не каждый немец должен чув¬ ствовать себя виновным, но он должен чувствовать некоторую долю ответственности и возможно более полно способствовать возмещению материального и морального ущерба, нанесенных нацистами». 1 Я бы мог примириться с немецким бунтом против всего еврейского, если бы со мной не обошлись точно также (нем.). См.: Wiegrefe К. Die gro- Ве Gier. S. 140. 2 Борозняк А. Жестокая память. С. 38. 3 Meyer Chr. Die SPD und die NS-Vergangenheit 1945—1990. Gottingen, 2015. S. 140. 127
Господин Шульц сказал: «У немцев решительно нет ника¬ ких оснований чувствовать себя виновными, лишь те, кто был активен в 1933—1945 годы должны нести ответственность». В итоге были получены следующие данные: за мнение Мюллера проголосовало 4 % опрошенных, за мнение Шмид¬ та — 21, за мнение Шульца — 63, без мнения — 12.1 Весьма показательной для настроений немцев в отношении «перевоспитания» была книга Каспара фон Шренк-Нотцин- га «Бесхарактерность» («Charakterwasche»). В книге политика «Reeducation» рассматривалась как целенаправленная страте¬ гия обдурить простодушного немецкого михеля и превратить его в послушный и лояльный американским политическим манипуляциям объект. Фон Шренк-Нотцинг полагал, что это изменит в будущем роль Германии в мире, поставив ее под контроль Запада, а немцы при этом совершенно утеряют на¬ циональную идентичность. По его мнению, немецкая полити¬ ческая культура после 1945 года формировалась под воздей¬ ствием различных табу, охватывавших политику, экономику, масс-медиа, культуру, науку.1 2 Правда, при этом автор упускал из виду, что все эти табу действовали не только в ФРГ, но и на всем Западе — и чем дальше, тем сильнее... Приблизительно тогда же была опубликована книга супругов Митчерлинк «Не¬ способность скорбеть», в которой тот же немецкий михель об¬ винялся в противоположном — в полном бесчувствии... Иными словами, «Reeducation» немцев союзниками било мимо и самими немцами рассматривалось как следствие ра¬ болепной готовности иных публицистов услужить новым властям. Напротив, попытки иных немецких журналистов обратить внимание на вину немецкой интеллектуальной эли¬ ты в возникновении и утверждении нацизма встречали рез¬ кий отпор. Так, историк из Гамбурга Аксель Шильдт показал в своем исследовании, что «Vergangenheitsbewaltigung» (пре¬ одоление прошлого) позднейших времен истории ФРГ имело прецедент в деятельности публициста Курта Цизеля (Ziesel), 1 Reichel Р. Politische Kultur der BRD. Stuttgart, 1981. S. 117. 2 Schrenck-Notzing C. von. Charakterwasche. Munchen, 1965. Passim. 128
управляющего делами «Deutschland-Stieftung». Цизель начал уже в 1945 году кампанию обвинений либеральных и консер¬ вативных интеллектуалов, занявших после войны ведущие позиции в прессе и на радио, в сотрудничестве и активной поддержке нацистов.1 В частности, Курт Цизель в своей книге с характерным названием «Потерянная совесть. За кулисами прессы, литературы и их сегодняшних носителей»1 2 обвинял деятеля «консервативной революции», издателя журнала «Не¬ мецкое обозрение» Рудольфа Пехеля в сотрудничестве с наци¬ стами. В этой критике Цизель делал упор на высказываниях Пехеля 1933 года о «мощном духе национальной революции», а также цитировал его слова о необходимости запретов на еврейскую левую прессу. При этом Цизель противопостав¬ лял Пехеля писателям, не запятнавшим себя сотрудничеством с нацистами, — Эрихом Кольбенхойером, Хансом Гриммом, Эрнстом Юнгером, Агнес Мигель, Иной Зайлдель.3 Одним из самых худших оппортунистов Цизель называл Ханса Фридри¬ ха Блунка (Blunck), первого председателя нацистской палаты писателей (Reichsschrifttumkammer), которого в 1957 году пол¬ ностью обелил еженедельник «Die Zeit». Реакция даже СДПГ на публикацию Цизеля была негативной. Впрочем, методы, которые употреблял в своих разоблачениях Цизель, пережили его — об этом говорят более поздние многочисленные публи¬ кации о действительных или мнимых нацистских преступни¬ ках. Эти публикации во множестве исходили позже от левых или социал-демократических публицистов. В целом следует констатировать, что после войны обстанов¬ ка холодной войны способствовала быстрому снятию вины за нацизм. В этой ситуации «антифашизм» для западногерман¬ 1 SchildtA. Im Visier: Die NS-Vergangenheit westdeutscher Intellektuellen. Die Enthiillungskampagne von Kurt Schieldt in der Ara Adenauer // Viertel- jahrshefte fiir Zeitgeschichte. 2016. H. 1. S. 37- 2 Ziesel K. Das verlorene Gewissen. Hinter den Kulissen der Presse, der Li- teratur und ihrer Machtrager von heute. Munchen, 1957. 3 SchildtA. Im Visier: Die NS-Vergangenheit westdeutscher Intellektuellen. S. 46. 129
ской общественности стал просто пустым звуком, пропаган¬ дистским трюком коммунистов. Впоследствии репортажи и публикации с больших процессов над нацистскими преступни¬ ками в начале 1960-х годов воспринимались общественностью как известия из иного мира, исполненного неведомым до того насилием и убийствами. Но об этом речь ниже. Западногерманские общественные реакции на судебные процессы победителей над нацистами Мы должны показать немцам, что виновника¬ ми всех бед их самих и всей Европы являются они сами. Л. Клей В целом достойная история британского пра¬ восудия запятнана сожжением Жанны д’Арк на рыночной площади в Руане в мае 1431 года, казнью короля в Уайт-холле 30 января 1649 года, казнью адмирала Джона Бинга в 1756 году, шестилетним процессом над Уорреном Гастингсом, закончив¬ шимся полным оправданием его в 1791 году. К это¬ му списку следует добавить и Нюрнбергский три¬ бунал.1 Р. Пэйджет Горе тому руководителю, чьи аргументы в кон¬ це войны не столь убедительны, как в ее начале. О. фон Бисмарк Немецкие рефлексии в отношении Нюрнбергского трибунала Лидер немецкого Сопротивления Карл Герделер в одном из меморандумов движения предупреждал, что осуждение на¬ цистских преступлений должно произойти по инициативе са¬ 1 Пэйджет Р. Фельдмаршал Манштейн. С. 5. 130
мих немцев и ими самими. Суд над нацизмом какой-либо тре¬ тьей стороной или международный трибунал не будут иметь никакого эффекта — или даже обратный.1 Предсказанные опасения Герделера полностью оправдались. Немцы воспри¬ няли Нюрнбергский процесс как месть победителей. Важно отметить для понимания негативной реакции немецкой обще¬ ственности, что тема холокоста, которая стала заглавной позд¬ нее, при осуждении нацизма и которая для немцев сняла все вопросы о природе режима, вообще первоначально не подни¬ малась и евреев не выделяли в отдельную группу жертв нациз¬ ма. В середине 1970-х годов немецкий историк Себастьян Хафф¬ нер справедливо отмечал, что крупной ошибкой союзников во время Нюрнбергского трибунала было то, что они не отделили друг от друга, во-первых, военную агрессию, во-вторых, воен¬ ные преступления, в-третьих, геноцид. Первое совершали все без исключения державы во все времена, второе делали в вой¬ ну не только немцы,1 2 но массовые убийства фабричным спо¬ собом — вот, что по-настоящему отделяло нацизм от цивили¬ зованного мира. Иными словами, обвинители в Нюрнберге стерли разницу между преступлениями нацистов и обычной имперской политикой. Впрочем, почти все, что делали побе¬ дители, было необходимо сделать для наказания нацистов, но это не производило впечатления истинной справедливости и не было убедительно.3 Международный трибунал в Нюрнберге имел своей глав¬ ной целью, помимо наказания главных нацистских пре¬ ступников, еще и изобличение нацизма как уникального, не имеющего прецедентов преступления против человечества. 1 Kittel М. Die Legende von der «Zweiten Schuld». S. 28. 2 Американский правозащитник Алфред-Морис Цайас составил по материалам следственного ведомства Вермахта объемный том немецких расследований военных преступлений союзников, связанных с наруше¬ нием прав человека — Volkerrechtsverletzungen. См.: Zayas А.-М. Die Wehr¬ macht — Untersuchungsstelle. Deutsche Ermittlungen liber alliierten Volker- rechtsverletzungen im Zweiten Weltkrieg. Munchen, 1979. 3 Bender P. Episode oder Epoche? Zur Geschichte geteilten Deutschlands. Munchen, 1996. S. 30. 131
Эта последняя цель процесса в глазах немцев-современников полностью оказалась нереализованной и вообще свидетель¬ ствовала о неправильной постановке вопроса. Ныне спектр суждений германских современников о целях, характере и хо¬ де Нюрнбергского процесса кажется парадоксальным на фоне немецкого покаяния за нацизм в последующее время... Россий¬ ский историк Александр Борозняк в своей монографии о не¬ мецкой вине передает, что в 2006 году были опубликованы не¬ сколько личных писем, адресованных немецкими гражданами главному обвинителю от США Роберту Джексону. Журналист Генри Бернхард обнаружил эти документы в фонде Джексо¬ на в Библиотеке конгресса в Вашингтоне и опубликовал их со своими комментариями. Главной темой в этих письмах бы¬ ло неведение о преступлениях, которые творил нацистский режим в концлагерях с заключенными там людьми. Многие корреспонденты убеждали Джексона, что пора прекратить «оскорблять и клеветать на немцев». У корреспондентов яв¬ но было стремление обелить нацистский режим, говорилось о том, что «решение еврейской проблемы было внутренним делом Германии». В письмах даже содержалось требование вернуть отобранные у Германии территории (кто-то даже при¬ помнил суждение Черчилля 1919 года, что «отдать Силезию полякам все равно, что часы обезьяне»). Были даже угрозы: «Германия еще проснется», «национал-социализм невозможно ни искоренить, ни уничтожить».1 Главной проблемой в суждениях о трибунале современни¬ ков (и не только) был его беспрецедентный характер. Союз¬ ники во время Нюрнбергского трибунала отбросили принцип «nullum crimen, nulla poena sine lege» (принцип запрета нака¬ зания задним числом). Этому примеру последовали и власти ГДР — Конституция 1949 года обходила этот принцип: ста¬ тья 135 в пункте з позволяла не принимать во внимание за¬ прет обратного действия, если это необходимо для борьбы против нацизма, фашизма, милитаризма.1 2 Еще раньше социал- 1 Борозняк А. Жестокая память. С. 18, 20. 2 Кёниг X. Будущее прошлого. С. 63. 132
демократ Густав Радбрух в работе 1946 года «Законная неспра¬ ведливость и незаконное право» изобрел формулу, оправдыва¬ ющую наказание задним числом, тем более, что нацисты его использовали вовсю: «Конфликт между справедливостью и правопорядком может быть разрешен таким образом, что по¬ зитивное, гарантированное законодательством и властью пра¬ во имеет преимущество, даже когда оно по своему содержанию несправедливо и нецелесообразно, до тех пор пока противо¬ речие позитивного закона справедливости не достигает такой невыносимой степени, что закон как „несправедливое право" должен уступить справедливости».1 Достоевский с его знаме¬ нитой дилеммой между правом и справедливостью был бы до¬ волен такой формулировкой... Слабый аргумент, что нацисты сами нарушали право, нельзя использовать для защиты пра¬ ва... Может быть, дилемму Достоевского можно объяснить тем, что чем более либерально государство и его приверженцы, тем большая вероятность смешения права и морали или замеще¬ ния первого вторым. Принцип «nulla poena sine lege» зафиксирован в Основном законе ФРГ (статья 103, пункт 2), поэтому в ФРГ не было выне¬ сено ни одного приговора нацистам за «геноцид». Этот термин ввел в 1944 году американский еврей в госдепе США Рафаэль Лемкин.1 2 Также нонсенсом было то, что статус Нюрнбергского трибунала позволял законодателю, обвинителю и судье объе¬ диниться в одном лице. Разумеется, нарушения прав челове¬ ка, военные преступления, геноцид, пытки — до такой степе¬ ни дискредитировали современность и в таком разнообразии мест, что усилия по введению правовых норм с целью недопу¬ щения или наказания за такого рода бесчинства кажутся со¬ вершенно оправданы. Опасность, однако, как отмечал Генри Киссинджер, заключается в том, что это чревато риском заме¬ ны тирании правительств тиранией судей; исторически дикта¬ 1 Там же. С. 67. 2 NMT. Die Niimberger Militartribunale zwischen Geschichte, Gerech- tigkeit und Rechtschopfung / Hrsg. K. Priemel, F. Stiller. Hamburg, 2013. S. 720. 133
тура добродетели часто заводила в тупики.1 Он же писал, что универсальный стандарт правосудия не должен основываться на предположении о том, что победителей не судят и справед¬ ливый конец оправдывает несправедливые методы, или что в угоду политической моде можно пренебречь юридическими процедурами.1 2 Английский юрист Реджинальд Пейджет, несколько напы¬ щенные слова которого приведены в эпиграфе к этой главе, систематизировал ошибки Нюрнбергского трибунала: «Ис¬ ключение подчинения приказам и закону государства из ар¬ гументов защиты; принятие в расчет свидетельств, которых не потерпели бы в британских и американских судах, вклю¬ чая основанные на слухах из третьих или четвертых рук; отказ стороне защиты в участии в перекрестных допросах; отказ, вопреки Женевской конвенции об обращении с военно¬ пленными, в ношении их воинских званий, знаков различия и наград — главное в праве предстать перед судом офицеров, равных по рангу. Последнее особенно бросается в глаза в де¬ ле фельдмаршала Манштейна, в составе суда над которым не нашлось ни одного офицера, имевшего опыт командования армиями и группами армий в условиях военных действий».3 Понятно, что в противном случае судьи даже приблизитель¬ но не могли понять проблем, с которыми сталкивался фельд¬ маршал. В связи с обвинением в исполнении «неверных и/или пре¬ ступных приказов» уместно привести результаты эксперимен¬ та социолога Стэнли Мильгрема: он показал, что обычные, хорошо образованные студенты высших учебных заведений склонны «просто выполнять приказы» начальствующих над ними специалистов до такой степени, что готовы подвергать серьезной опасности жизни невинных людей. Участники экс¬ перимента Стенли Мильгрема сурово «наказывали» других, не пользуясь своим правом отказаться от наказания. Пара¬ 1 Киссинджер Г. Нужна ли Америке внешняя политика? С. 383. 2 Там же. С. 392. 3 Пэйджет Р. Фельдмаршал Манштейн. С. 7. 134
докс в том, что такие добродетели, как верность долгу, дисци¬ плина, самопожертвование, которые мы так ценим в людях, привязывают людей к самым бесчеловечным системам власти. Поступок, который немыслим для кого-либо в обычных ус¬ ловиях, может быть совершен по приказу в условиях иерархии власти.1 Этот эксперимент привел к вызывающим глубокий диском¬ форт вопросам о «доброй природе» всех человеческих существ. Эксперимент обобщил способность к совершению радикально¬ го зла простыми людьми, а не злодеями-нацистами. Милгрем появился на обложке журнала «Тайм», а его эксперимент стал частью фольклора 1960-х годов.1 2 Следуя логике эксперимента¬ тора, нацизм, в принципе, можно рассматривать как широко¬ масштабный эксперимент Милгрема... Французский антрополог Густав Ле Бон указывал, что лю¬ ди способны на неподобающие поступки в толпе, где правит паника, будучи вырванными из обычной обстановки и на вре¬ мя оказавшиеся в социальном вакууме и тому подобное. Мил¬ грем показал, что это не так — оказалось, что бесчеловечность не ограничивается отдельными сбоями в социальном порядке. Его эксперимент показал, что чем рациональней порядок, тем легче причинять страдания.3 Таким образом, опытами Миль- грема зло было выведено из истории в универсальность. В ту же точку била и монография Кристофера Браунинга «Совер¬ шенно обычные люди: резервный полицейский батальон 101 и „окончательное решение" в Польше».4 В этой связи американ¬ ский философ Дуайт Макдональд в 1945 году предупреждал, что нам следует более опасаться законопослушных людей, чем тех, кто нарушает закон.5 1 Милгрем С. Подчинение авторитету. М., 2016. С. 15. 2 Александер Д. Смыслы социальной жизни. С. 194. 3 Бауман 3. Актуальность холокоста. С. 184—185. 4 Browning Ch. Ordinary Men: Reserve Police Battalion 101 and the Final Solution in Poland. 1992. 5 Бауман 3. Актуальность холокоста. С. 180. 135
Немецкие высшие военные в Нюрнберге и тезис о войне как преступлении В Нюрнберге вышеупомянутые обстоятельства не приняли во внимание, поэтому генерал-полковник Альфред Йодль (от¬ ветственный за оперативное руководство в ОКВ) должен был умереть на виселице. Правда, в 1953 году он был оправдан по¬ смертно судом ФРГ. Вряд ли бы Йодля приговорили к смерти, если бы суд состоялся несколько лет спустя. Вдова Йодля при помощи адвоката добилась его реабилитации и отмены поста¬ новления об изъятии семейных ценностей.1 Обвинение в Нюрнберге воспринимало Кейтеля и Йодля как сиамских близнецов, но это никогда не делали ни в Вер¬ махте, ни в партии, ни в целом в Третьем рейхе. Несмотря на то, что Йодль родился в Баварии, ему было чуждо легкое от¬ ношение к жизни, которое считалось характерными чертами баварцев; это был сухой, интеллигентный, методичный, добро¬ совестный и трудолюбивый офицер, имевший всегда собствен¬ ное мнение. Лишь постепенно он стал преданным Гитлеру человеком — после того как фюрер несколько раз вызвал его восхищение, интуитивно приняв важные военные и полити¬ ческие решения. После таких успехов, как оккупация Рейнской области, аншлюс, Мюнхенский договор и победы на Западе, он пришел к заключению о гениальности фюрера. Но он множе¬ ство раз вступал в дискуссию с Гитлером по военным вопросам и жестко отстаивал свои позиции, вызывая у фюрера приступы гнева.1 2 Наоборот, Кейтель был не более чем постоянно соглаша¬ ющимся с Гитлером исполнителем. Критика в адрес Кейтеля была неизбежна, но никто на посту начальника личного штаба фюрера, каковым был ОКВ, не смог бы вести себя иначе. Хотя Кейтель и служил в прусской армии, но пруссаком не был, он выглядел типичным прусским офицером, но ему не хватало твердости характера. Кейтель был членом суда чести, изгнав¬ 1 Дэвидсон Ю. Суд над нацистами. Смоленск, 2001. С. 362. 2 Там же. С. 310. 136
шего из офицерского корпуса и армии участников заговора 20 июля 1944 года, в его глазах это покушение было тяжелым преступлением. Но он по-человечески симпатизировал Кана¬ рису и посылал деньги его семье.1 Один из лидеров Сопротивления генерал Людвиг Бек го¬ ворил, что Йодль — лучший офицер своего поколения, но все его достоинства разбиваются о единственный, но главный не¬ достаток — его политическую наивность. В отличие от Бека, Йодль воспринимал все преступления, совершенные наци¬ стами, как «детскую болезнь» революции и верил, что только безусловная преданность фюреру позволит армии оставаться противовесом в отношении партии и СА. Бек, наоборот, после короткого приступа оптимизма в 1933 году, рассматривал на¬ цизм как угрозу политическому порядку и традициям; Гитлер, как вскоре понял Бек, был безответственным лидером-авантю¬ ристом, готовым по собственной прихоти ввергнуть страну в войну. При всех упомянутых нелепостях трибунала вполне понят¬ ны опасения главного американского обвинителя в Нюрнберге Роберта Джексона, что мировая общественность с разочарова¬ нием будет взирать на юристов, беспомощно остановившихся перед нацистскими преступлениями. Открывая заседания три¬ бунала 21 ноября 1945 года Джексон сказал: «Злодеяния, кото¬ рые мы пытаемся осудить и наказать за них, настолько ужас¬ ны, что человеческая цивилизация не в состоянии оставить их без внимания».1 2 Вместе с тем Джексон сразу сказал, что далек от мысли осуждать весь немецкий народ. Он считал, что нем¬ цы, также как и весь остальной мир, должны свести счеты са¬ ми с обвиняемыми. Это, однако, произошло позже и в других условиях. Кроме нарушения принципа «nulla poena sine lege», суд над другим государством не имел прецедентов и представлял со¬ бой юридический нонсенс. Тем более что во время войны пре¬ ступления совершали все участники, но судили только по- 1 Там же. С. 328. 2 Reichel Р. Erfundene Erinnerung. S. 135. 137
беж денных. Тот же Джексон так и сказал, что «война — это преступление», надо так понимать, что любая война. А как же бомбежки немецких городов без всякой военной необходимо¬ сти, атомные бомбежки? Ясно, что трибунал был мотивирован исключительно эмоционально — массовое общество диктова¬ ло свои правила и политики (как и юристы) вынуждены были подчиниться. Джексон цитировал американского военного ми¬ нистра Генри Стимсона — «центральной моральной проблемой является война, а не ее методы». Если победители формулиру¬ ют так, что война — это преступление, то в этом случае война как средство решения конфликтов исключена для использова¬ ния другими странами, даже в миролюбивых целях. Францу¬ зы на конференции решительно заявили, что не согласны с та¬ ким ограничением государственного суверенитета. Советский главный обвинитель Иона Никитченко был согласен с фран¬ цузами — ясно почему: Гитлер со Сталиным планировали на¬ падение на Польшу... Самое же пикантное состояло в том, что «Enola Gay» с атомной бомбой на борту была уже на пути к Хи¬ росиме, когда в Лондоне оживленно обсуждали тезис главного обвинителя от США Джексона, что «война — это преступле¬ ние». Умберто Эко с некоторой долей пафоса и отчасти спра¬ ведливо отмечал, что в терминах узко понимаемой законности или международно-правовых норм Нюрнбергский процесс был произволом. Но «столкнувшись с нестерпимыми поступками, надо иметь мужество изменять правила, включая и законы».1 Остается только определить, что является «нестерпимым», а что нет, и кто это будет определять. Нужно еще помнить, что Нюрнбергский трибунал был типичным американским начинанием, поскольку американцы, как указывал политолог Сэмуэль Хантингтон, всегда скло¬ нялись к тому, чтобы переносить принципы свей внутренней политики на внешнюю политику во всем мире.1 2 Точно также пытался делать и президент Вудро Вильсон после окончания Первой мировой войны, пытаясь заменить прежний принцип 1 Эко У. Пять эссе на темы этики. С. 152. 2 Dornstadt Т. Das Weltgericht // Der Spiegel. 2006. N 42. S. 170. 138
баланса сил в международной политике, который был принят во все времена, на принцип справедливости. С самыми бла¬ гими намерениями был сформулирован, к примеру, принцип самоопределения народов. Результат, как известно, получил¬ ся обратный — к оставшимися актуальными старым проб¬ лемам в Европе были просто добавлены новые, еще более тяжелые. Эта аналогия с Первой мировой войной может быть до¬ полнена еще и тем, что, в принципе, в 1918 году уже была по¬ добная 1945 году ситуация — в конце войны была сделана попытка составить список из 4900 военных преступников, включавший кайзера (голландцы, правда, отказались выдать его), Гинденбурга, Людендорфа (он из-за этого даже бежал в Швецию), Бетмана-Гольвега, но, к счастью, в итоге отказа¬ лись от всего этого. В Лейпциге, впрочем, немцы сами прове¬ ли девять судебных процессов, по которым проходил 901 че¬ ловек, из которых 888 было оправдано. Только в тринадцати случаях вину удалось доказать, но сроки были относительно небольшими. В Лейпцигском процессе подсудимые при под¬ держке судей и обвинителей даже по очевидному делу о по¬ топлении госпитального судна «Llandovery Castle» подлод¬ кой «U-86» и последовавшем расстреле моряков и пассажиров, пытавшихся спастись, старались уйти от наказания. В итоге доказательный материал не был признан достаточным.1 Все же двое подсудимых было приговорено к четырем годам. Что касается международного трибунала, то специальная комиссия из представителей держав-победительниц 25 января 1919 года выступила против такового для расследования воен¬ ных преступлений немцев, поскольку для его работы не бы¬ ло прецедента.1 2 Это решение было вполне разумным — иначе Версальская система, и без того нелепая, выглядела бы совер¬ шенно дико. 1 Hankel G. Die Leipziger Prozesse. Deutsche Kriegsverbrecher und ih- re strafrechtliche Verfolgung nach dem Ersten Weltkrieg. Hamburg, 2005. S. 503. 2 Дэвидсон Ю. Суд над нацистами. С. 5—7. 139
Вероятнее всего, так произошло вследствие того, что Пер¬ вая мировая война только задним числом была сделана идео¬ логическим противостоянием «добра со злом», а Вторая миро¬ вая война была таковой с самого начала. Также нужно принять во внимание, что масштабы насилия во Вторую мировую войну были так велики, что жертвы просто вопияли об отмщении... Вероятно, под влиянием логики собственного террористиче¬ ского самовластия Сталин в 1943 году предлагал просто рас¬ стрелять в качестве возмездия пятьдесят тысяч немецких офи¬ церов. Правда, потом это предложение диктатора им же было обращено в шутку. В Нюрнберге была очень сильна эмоциональная составляю¬ щая — так, после пространных показаний Рудольфа Хёсса, ко¬ менданта Освенцима, Геринг раздраженно повернулся к Реде¬ ру и Йодлю и сказал: «Если бы не этот проклятый Освенцим! Гиммлер втянул нас в эту мерзость! Если бы не Освенцим, мы могли бы выстроить хорошую защиту. А так у нас нет ника¬ ких шансов. При упоминании наших имен все думают только об Освенциме и Треблинке. Это уже рефлекс».1 Одним из эмо¬ циональных апогеев процесса в Нюрнберге был вещдок но¬ мер 254, представленный американским обвинителем Томасом Доддом, коллегой Джексона из Сан Франциско. В белом пакете оказалась засушенная голова поляка, обезглавленного в Бу¬ хенвальде и служившая коменданту лагеря Карлу Коху в каче¬ стве пресс-папье. Шокировать публику и обвиняемых удалось в полной мере.1 2 Именно под давлением этих по-человечески вполне понят¬ ных эмоций в Лондоне союзники договорились, что в статус международного трибунала, который был согласован и под¬ писан 8 августа 1945 года, будут включены три самых главных пункта: 1. Планирование и проведение агрессивной войны. 2. Нарушение законов войны и обычаев войны — то есть военные преступления. 1 Шпеер А. Шпандау: тайный дневник. М., 2010. С. 65. 2 Darnstadt Т. Das Weltgericht. S. 166. 140
3. Преступления против человечности в той мере, в кото¬ рой эти нарушения находятся в связи с военными преступле¬ ниями. Эти три принципа должны были стать базисом современ¬ ного международного права. Казалось, Джексон смог насто¬ ять на своем, но его победа превратилась в Пиррову. На самом деле после Нюрнберга преступление, связанное с ведением агрессивной войны, никогда не было признано в международ¬ ном праве. Упущение, связанное с правовой оценкой террора правительства против собственного народа, было исправле¬ но лишь пятьдесят лет спустя — перед началом работы меж¬ дународного трибунала по Югославии в Гааге. С тех пор пра¬ воведы говорят о «втором Нюрнберге».1 Однако и он, судя по реакциям в самой Сербии, а также в России, не был для всех совершенно убедительным, поскольку слабо релятивировали преступления противников сербов — эти преступления были также ужасны и столь же очевидны. Но публика видела одни преступления и не замечала другие. По причине упомянутых упущений в организации трибу¬ нала нацистские главари довольно успешно защищались на процессе. На вопрос о военных преступлениях Геринг резонно ответил, что «всегда вспоминал и цитировал самого важно¬ го, сильного и величайшего врага Германии — Черчилля, ко¬ торый сказал, что, когда речь идет о жизни и смерти, легаль¬ ность не принимается во внимание». Помощники обвинителя стали звонить в Лондон и выяснять, в самом ли деле Черчилль сказал такое. Оказалось, что он действительно так высказался в одной из речей 1940 года.1 2 На обвинение же в том, что Геринг подписывал некоторые документы, связанные с окончатель¬ ным решением еврейского вопроса, он ответил, что находит это выражение некорректным — «Fiir eine Gesamtlosung. Nicht fiir Endlosung!».3 Также и осуждение Нюрнбергским трибуна¬ 1 Ibidem. S. 180. 2 Ibidem. S. 164. 3 Для общего, а не для окончательного решения (нем.). См.: Ibidem. S. 166. 141
лом Риббентропа за ведение агрессивной войны против Поль¬ ши в присутствии советского судьи, хотя Советский Союз дей¬ ствовал против Польши таким же образом, было нелепым...1 На заседании британского кабинета в июле 1942 года Эн¬ тони Иден сказал, что преследования евреев и инакомыс¬ лящих в нацистской Германии не может быть предметом разбирательства международного трибунала — об этом нет ни¬ чего в международном праве. В международном праве царило убеждение, что суверенные государства имеют все права как угодно распоряжаться жизнью и достоянием своих подданных. Геринг на допросе сразу подметил это несоответствие: «Все, что произошло в нашей стране, ни в малейшей степени вас не касается. Если было убито пять миллионов немцев, то эту проблему должны урегулировать сами немцы. Наша государ¬ ственная политика — это наши внутренние дела». Ганс Франк еще точнее выразился: «Как можно осуждать на правовом ос¬ новании гитлеризм, если Гитлер сам себя поставил вне вся¬ кого правового регулирования?»1 2 А генерал Альфред Йодль, раздраженный несправедливыми нападками штатских, весьма резонно заявил на процессе, что решения о начале войны при¬ нимается политиками, а не солдатами, — «солдаты не ведут агрессивных войн, это политическое понятие».3 Слова Йодля о долге солдата выполнять приказ потом много раз повторя¬ лись в разных вариантах. В самом деле, если выбирать приказы, которым нужно под¬ чиняться, а которым нет, — то такой путь приведет в тупик, армия строится на отношениях «приказ-подчинение». Отказ от подчинения всегда имел следствием наказание. Да и такие случаи были крайне редки — так, английский офицер Уильям Дуглас Хоум угодил на год в тюрьму за отказ подчинить¬ ся приказу своего командования продолжить бомбардиров¬ ку французского Гавра в сентябре 1944 года, когда начальник немецкого гарнизона полковник Эберхард Вильдермут после 1 Риббентроп Р, Мой отец Иоахим фон Риббентроп. С. 388. 2 Darnstadt Т. Das Weltgericht. S. 170. 3 Ibidem. S. 169. 142
первой войны бомбардировок просил разрешение эвакуиро¬ вать гражданское население. Собственное командование за¬ претило Хоуму принимать предложение немецкого офицера, но Хоум не подчинился приказу и был отстранен и арестован. Новый командир продолжил обстрел — в итоге в осажденном городе погибло более трех тысяч французов. В этой связи Хоум высказывал удивление по поводу признания военным судом фон Манштейна «виновным в допущении исполнения прика¬ зов высшего руководства». Хоум советовал внести в устав ан¬ глийской армии две поправки: во-первых, указать, какие при¬ казы нужно выполнять, а какие нет; во-вторых, определить, что влечет за собой большее уголовное наказание — подчине¬ ние или неподчинение приказам. Он высказал при этом опасе¬ ние, что в противном случае в армии не останется ничего во¬ енного, кроме судов.1 Английский фельдмаршал Бернард Лоу Монтгомери счи¬ тал, что суд превратил безуспешное ведение войны в престу¬ пление, за которое генералы побежденной стороны должны быть осуждены и повешены. Попавшие в плен к англичанам немецкие фельдмаршалы фон Браухич, фон Рундштедт и фон Манштейн, а также генерал-полковник Штраус сражались против англичан и ни в каких преступлениях не были уличе¬ ны. Советская сторона требовала их экстрадиции — британцы отказывались, потом и американцы тоже отказались от экстра¬ диции и сами судили немецких генералов. Британское коро¬ левское предписание о суде над военными преступниками от 18 июля 1945 году сделало защиту на этих судах практически невозможной — по этой причине англичане тянули время поч¬ ти четыре года. За это время фон Браухич скончался, а состоя¬ ние здоровья фон Рундштедта и Штрауса не позволяло им вы¬ держать судебный процесс. Поэтому англичане судили одного фон Манштейна.1 2 Интересно такое совпадение: в Гамбурге наряду с процес¬ сом фон Манштейна проводился одновременно процесс против 1 Пэйджет Р. Фельдмаршал Манштейн. С. 240. 2 Там же. С. 92. 143
верфи «Блом и Фосс». Защита известной фирмы ссылалась на положения Гаагской конференции о защите частной собствен¬ ности и заявляла, что экспроприация является незаконной. В ответ на это обвинение настаивало на неприменении Гааг¬ ской конференции в современных условиях. На обоих процес¬ сах, при совершенно противоположных разногласиях обе бри¬ танские стороны обвинения оказались правыми...1 В 1954 году в ФРГ законодательно было установлено, что все решения Нюрнбергского трибунала являются обязатель¬ ными, необсуждаемыми и не требуют никаких дополнитель¬ ных доказательств. Это решение открывало окна и двери для субъективизма победителей. Учебники по истории, не говоря уже о научных исследованиях, должны были следовать это¬ му судебному предписанию. И что самое интересное — все эти ограничения были повторены в договоре «два плюс четыре» в момент объединения Германии в 1990 году.1 2 Интересно проследить, создал ли Нюрнбергский трибунал прецедент? Вот список международных судебных процессов после Нюрнберга: Май 1993 года. Международный трибунал в Гааге по воен¬ ным преступлениям в гражданскую войну в бывшей Югосла¬ вии: 102 обвиняемых, девятнадцать оправдано. Ноябрь 1994 года—декабрь 1995 года. Международный три¬ бунал по военным преступлениям в Руанде: семьдесят пять об¬ виняемых, четырнадцать оправдано. 2002—2013 годы. Специальный суд в Сьерра-Леоне: восем¬ надцать обвиняемых, два оправдано. Либерийский президент Чарльз Тейлор приговорен к пятидесяти годам тюрьмы. С июля 2002 года шел суд в Гааге по военным преступле¬ ниям в Конго, Кот-Д’Ивуар, Грузии, Кении, Ливии, Мали, Су¬ дане, ЦАР: пять обвиняемых, один оправдан. С июля 2006 года шел суд в Пномпене над красными кхме¬ рами: трое осуждены. 1 Там же. С. 112. 2 Schultze-Rhonhof G. 1939 — Der Krieg, der viele Vater hatte: Der lange Anlauf zum Zweiten Weltkrieg. Munchen, 2003. S. 13. 144
С июня 2007 года шел особый трибунал по преступлениям в Ливане по делу о покушении на бывшего премьер-министра Рафика Аль Харири. В ноябре 2005 года: четыре обвиняемых, двое оправдано.1 Из этого списка, в который попали только побежденные, видно, что Нюрнбергский трибунал, может быть, был необ¬ ходим, но он не стал прологом к установлению настоящего правопорядка в деле оценки военных преступлений как та¬ ковых. Коротко резюмируя, можно повторить вслед за немецким историком Эдгаром Вольфрамом, что «понимание того, что по¬ ражение в войне и освобождение от нацизма связаны между собой, пришло значительно позже 1945 года».1 2 Отношение немцев к своим солдатам после войны В целом нужно отметить, что отношение немцев к армии оставалось полностью лояльным — это касалось и руководства страны, и даже оппозиции в лице СДПГ. 5 апреля 1951 года Аденауэр, выступая в бундестаге, сказал: «Среди военнослу¬ жащих число тех, кто действительно виновен, столь незначи¬ тельно, что это не наносит какого-либо существенного ущерба чести бывшего Вермахта».3 Даже Черчилль был против судеб¬ ного преследования фон Манштейна, на адвокатскую защиту которого он пожертвовал из собственных денег двадцать пять фунтов стерлингов.4 В ходе войны семнадцать миллионов немцев без проблем интегрировались в Вермахт и это позволило продолжать вой¬ ну до 1945 года. Успех проникновения желания воевать в не¬ мецкое общество заключался не в том, что мужчины одобряли 1 Der Spiegel. 2016. N 40. S. 16—17. 2 Wolfram E. Geschichte als Waffe. Vom Kaiserreich bis zur Widervereini- gung. Gottingen, 2001. S. 57. 3 Борозняк А. Жестокая память. С. 41. 4 Habbe Chr. Im Visier der Nazi-Jager // Der Spiegel. 2001. N 36. S. 167. 145
войну, а в том, что были образованы такие рамки, в соответ¬ ствии с которыми они разделяли ценности военных или, по крайней мере, не ставили их под сомнение. Это произошло благодаря обострению милитаризма, на которое смогли опе¬ реться нацисты. Этот милитаризм уходит корнями в успеш¬ ные войны за объединение 1864—1871 годов. Как отмечал вы¬ дающийся представитель исторической социологии Норберт Элиас, милитаристская традиция привела к отказу от бюргер¬ ского морального канона и к ориентации на канон чести тра¬ диционных верхних слоев, и, как следствие, — к нормативному снижению гуманистических идеалов и представлений о ра¬ венстве. «Вопросы чести ранжировались высоко, вопросы мо¬ рали — низко. Проблема гуманности, идентификации челове¬ ка человеком исчезли из поля зрения, и, в общем и целом, эти прежние идеалы стали рассматриваться негативно, как сла¬ бость социальных слоев, ниже стоящих на социальной лест¬ нице». Элиас писал об «изменении образа» в немецком бюр¬ герстве, которое произошло во второй половине XIX века, где вопросам чести, неравенства людей, способности удовлетво¬ рения нации и народа придавалось гораздо больше значения, чем идеалам просвещения и гуманизма. Этот установившийся канон чести охватывал точную «иерархию человеческих отно¬ шений», а также «ясный порядок приказов и подчиненности», тогда как бюргерский канон среднего класса, «казалось, явно претендовал на обязательность для всех людей, и скрыто под¬ разумевал выражение постулата равенства всех людей».1 Такое проникновение в действительность Третьего рейха и в мотива¬ цию солдат, конечно, было невозможно во время проведения процесса. В современной же Германии отношение к немецкому во¬ енному прошлому совершенно изменилось. Для современно¬ го немецкого левого политического класса речь французского президента Франсуа Миттерана, которую он произнес в Бер¬ лине 9 мая 1995 года по случаю пятидесятилетия победы над нацистской Германией и в которой открыто воздал должное 1 Найтцель 3., Вельцер X. Солдаты Вермахта. С. 48. 146
«храбрости немецкого солдата, который защищал свою ро¬ дину»,1 казалась совершенно дикой и вызвала замешательст¬ во. Для любого современного представителя немецкого поли¬ тического класса такое высказывание было бы равносильно политическому самоубийству. Западные немцы в своем отношении к собственной армии уникальны. Это прекрасно показал американский историк дат¬ ского происхождения Ян Бурума в монографии «Наследство и вина. Преодоление прошлого в Германии и Японии».1 2 Он писал, что военных процессов, проведенных и инициирован¬ ных сами японцами, не было. В Японии нет аналога ведомству в Людвигсбурге. Все же Бурума приходит к выводу, что, не¬ смотря на это различие, японцев и немцев объединяет глубокое недоверие к самим себе. Впрочем, в то время, о котором идет речь, воспринимать Вермахт как сборище преступников отказывались даже левые в ФРГ. Так, лидер социал-демократов Курт Шумахер 4 октября 1951 года по настоянию лидера фракции социал-демократов Герберта Венера (бывшего коммуниста) принял двух высших офицеров Ваффен-СС, в том числе основателя «Общества вза¬ имопомощи бывших членов СС» (HIAG — «Hilfsgemeinschaft auf Gegenseitigkeit ehemaligen Soldaten der Waffen-SS») генерал- майора Отто Кумма. После известия об этой встрече междуна¬ родная еврейская социалистическая организация «Бунд» высту¬ пила с протестом. Отвечая на этот демарш, Шумахер 30 октября 1951 года заявил, что Ваффен-СС не может быть поставлена на одну доску с организациями, ответственными за уничтоже¬ ние и преследование людей в Третьем рейхе, Ваффен-СС были просто своеобразным «четвертым» родом войск в Вермахте. Шумахер также заявил в своем обращении, что большинство из этих девятисот тысяч солдат должны найти свое место в новом государстве и стать полноправными гражданами.3 1 Шевенман Ж.-П. 1914—2014. Европа выходит из истории? С. 292. 2 Buruma Y. The Wages of Guilt: Memories of War in Germany and in Japan. New York, 1994. 3 Winkler H. A. Der lange Weg nach Westen. S. 169. 147
В принципе, это действительно было бы справедливо, посколь¬ ку с 1942 года в Ваффен-СС призывали, как в армию, то есть это не была добровольно избранная стезя людей, достигших призывного возраста... Удивительно, что социал-демократы в первое десятиле¬ тие после 1945 года открыли свою партию для приема быв¬ ших членов НСДАП, выступали за помилование некоторых нацистских преступников. В конце 1950-х годов из СДПГ были исключены инициаторы выставки о преступлениях нацист¬ ских юристов, социал-демократы воздерживались от критики Глобке, Кизингера, как причастных к нацистскому прошло¬ му. Немецкая исследовательница Кристина Майер отмечала, что эти факты говорят о том, что даже у социал-демократов в то время было двойственное отношение к нацистскому про¬ шлому.1 Уместно отметить, что в отличие от последующих по¬ колений руководства СДПГ, Курт Шумахер был категорически против «Zerknirschungsmentalitat» («раболепного покаянного чувства вины»).1 2 Другие суды союзников над побежденными После Нюрнбергского трибунала было проведено двенад¬ цать последующих процессов, они были американскими, а не международными. Американский Нюрнбергский военный три¬ бунал (NMT — Nurnberg Military Tribunal) в 1946—1949 годы имел свою собственную динамику, эти двенадцать процессов были самостоятельными и оригинальными.3 1. По делу врачей (9 декабря 1946—20 августа 1947). 2. Процесс по делу фельдмаршала Эрхарда Мильха (2 янва¬ ря 1947—14 апреля 1947). 1 Meyer Chr. Die SPD und die NS-Vergangenheit 1945—1990. S. 10. 2 Rohl K. R. Morgentau und Antifa / Hrsg. H. Schwilk, U. Schacht // Die selbstbewusste Nation. S. 95. 3 NMT. Die Niirnberger Militartribunale zwischen Geschichte, Gerechtig- keit und Rechtschopfung. S. 11. 148
3. По делу юристов (17 февраля 1947—4 декабря 1947). 4. По делу экономического ведомства СС (13 января 1947— 3 ноября 1947). По сути это был процесс по делу Освальда Поля — в немецкой общественности он не вызвал резонанса, поскольку мало кто знал о существовании главного экономи¬ ческого управления СС (SS-Wirtschaftsverwaltungshauptamtes — WVHA).1 5. По делу Флика (18 апреля 1947—22 декабря 1947). 6. По делу концерна ИГ Фарбен (14 августа 1947—30 июля 1948). 7. По делу немецких генералов на юго-востоке Европы (15 июля 1947—19 февраля 1948). 8. По делу расового и переселенческого ведомства СС (1 июля 1947—10 марта 1948). 9. По делу опергрупп СД (15 сентября 1947—10 апреля 1948). ю. По делу концерна Круппа (8 декабря 1947—31 июля 1948). 11. По делу Вильгельмштрассе (4 ноября 1947—14 апреля 1949). 12. По делу ОКВ (30 декабря 1947—27 октября 1948). По этим двенадцати процессам было осуждено из пяти групп: врачи и юристы (тридцать девять обвиняемых), СС и по¬ лиция (пятьдесят шесть), промышленники и банкиры (сорок два), военные (двадцать шесть), министры и государственные чиновники (двадцать два), — двадцать четыре к смертной каз¬ ни, двадцать на пожизненное заключение, девяносто восемь к тюремному заключению между пятнадцатью месяцами и двадцатью пятью годами, в тридцати пяти случаях был выне¬ сен оправдательный приговор.1 2 Вскоре после завершения последнего процесса в США на¬ чалась кампания по помилованию, вследствие внутриамери- канской критики «системы Нюрнберга». Это принудило нового 1 Ibidem. S. 67. 2 Darnstadt Т. Das Weltgericht. S. 75. 149
американского верховного комиссара Джона Маклоя прибег¬ нуть к практике помилований. От такого поворота политики выиграли осужденные на смерть командиры опергрупп СД и полиции порядка, о них даже социал-демократы просили — об этом упоминалось выше. Также и обстановка холодной войны сыграла свою роль.1 В советской зоне неизвестно сколько бы¬ ло казнено, но явно больше — там действовали, как и нацисты в СССР, по принципу «око за око», поместив значительное чис¬ ло немцев в бывшие концлагеря, которые функционировали теперь как спецлагеря НКВД. В итоге в Нюрнберге были похоронены основные принци¬ пы Вестфальского мира 1648 года, в соответствии с которыми суверенным правом государства является отправлять на войну своих граждан, когда оно сочтет нужным, а также вести войну против другого суверенного государства, если имеется доста¬ точно сил для этого. В Нюрнберге война была объявлена пре¬ ступлением, а правители — ее инициаторы — были осуждены за преступления против человечности. Но если следовать это¬ му принципу, то как должен вести себя президент США, если он будет привязан к этому принципу недопустимости преступ¬ лений против человечности? Чем отличается преступная вой¬ на от войны из гуманистических соображений? Кто должен уполномочить на войну против властителя, который уничто¬ жает собственный народ, проводит этнические чистки или да¬ же новый холокост, исходя из внутренней целесообразности? Как относиться к происходившему в Иране, Ираке, Ливане, Се¬ верной Корее, Конго, Пакистане, Косово? Проблема в том, что само понятие права приобретает смысл только при условии, что существует инстанция, способ¬ ная применять санкции в случае их нарушения. У междуна¬ родного права такой инстанции нет. Вот почему, несмотря на международные правовые документы, принятые после Нюрн¬ бергского процесса, следовала целая череда геноцидов — от Югославии до Либерии и Восточного Тимора. В Руанду даже 1 Reichel Р. Erfundene Erinnerung. S. 136. 150
не стали вводить миротворческий контингент по предложе¬ нию Совбеза из-за позиции США.1 Так что никакого прогресса в этом вопросе нет. Карл Ясперс так высказался о процессах над нацистски¬ ми преступниками: «Утверждали не право, а неверие в право. Растерянность в виду масштабов преступлений была пол¬ ная».1 2 Это так, но вместе с тем нельзя не видеть и позитив¬ ных сдвигов — ведущие нацисты исчезли с политической сцены, преступный характер режима также никто не оспа¬ ривал. Судья из Индии Рахабинод Пал, будучи одним из судей Международного Токийского трибунала, высказался таким об¬ разом о международном трибунале: Так называемый судебный процесс, основанный на опреде¬ лении победителями состава преступления, сводит на нет сотни лет цивилизации, отделяющей нас от истребления побежденных в войне без суда и следствия. Суд, заранее настроенный на осужде¬ ние, обречен стать постыдным использованием юридического про¬ цесса ради удовлетворения жажды мести. Такой суд не несет в себе никаких идей правосудия и может только оставить по себе ощу¬ щение скорее политического, чем юридического процесса. Утвер¬ ждать, что победитель может по своей воле определять состав пре¬ ступления и наказывать — все равно, что вернуться в те времена, когда ему было дозволено опустошать захваченные земли, присва¬ ивать всю общественную и частную собственность, убивать и пле¬ нять местных жителей.3 Также и Хельмут Кватч (Quatsch), уважаемый профессор правовед из Шпейера, не имеющий к нацистам никакого отношения, назвал приговоры Нюрнбергского трибунала «в полной мере соответствующим радикальному пацифизму». В 1994 ГОДУ профессор во время публичных дебатов об уроках Нюрнбергского трибунала высказался о нем как о «юридиче¬ ской игре в бисер». За пять лет до этого боннский дипломат и 1 Манн М. Темная сторона демократии. С. 22. 2 Kittel М. Die Legende von der «Zweiten Schuld». S. 29. 3 Пэйджет P. Фельдмаршал Манштейн. С. 91. 151
юрист-международник Вильгельм Креве (Crewe) так сформули¬ ровал распространенное мнение о Нюрнбергском трибунале: «В отношении прошлого — это ошибка юстиции, а в отноше¬ нии будущего — ложный путь».1 К тому же демонизация Гитлера повлекла за собой демони¬ зацию двадцати двух обвиняемых на Нюрнбергском процессе. В результате с германского общества снималась ответствен¬ ность за совершенные им во время войны преступления.1 2 Са¬ мо оно, конечно, этого не ощутило, поскольку в тот момент не было никакой дистанции к происшедшему. Немецкий историк Эрих Нольте вообще считал, что Нюрнбергский процесс был не нужен — в Германии и без того установилась строгая кри¬ тическая дистанция к произошедшему.3 Учитывая масштабы последующей немецкой критики собственного прошлого, это суждение не такое радикальное. Все же нужно отметить, что, несмотря на все упомянутые несообразности, Нюрнбергский трибунал (его оправдывает в некоторой степени то, что немцы не сами себя освободили, и поэтому их тиранов пришлось судить не им самим) и после¬ дующие процессы над нацистами запустили международное движение за права человека и за создание правовых инсти¬ тутов, необходимых для осуществления этих прав. Так, после Нюрнбергского трибунала были проведены: процесс в Израи¬ ле над Эйхманом; преследование Аргентиной пяти тысяч чле¬ нов военной хунты, замешанной в государственном терроре и убийстве от десяти до тридцати тысяч человек; преследование Германией пограничников ГДР и их начальников за отстрел тех, кто пытался бежать на запад и польский процесс над ге¬ нералом Ярузельским за введение военного положения.4 Также важно помнить, что пару лет спустя после Нюрнбергского три¬ бунала ООН утвердила Всеобщую декларацию прав человека, преамбула которой напоминала о «варварских актах, которые 1 Darnstadt Т. Das Weltgericht. S. 69. 2 Ферро М. Семь главных лиц войны. С. 7. 3 Nolte Е. Das Vergehen der Vergangenheit. Frankfurt am Main, 1987. S. 82. 4 Александер Д. Смыслы социальной жизни. С. 229. 152
возмущают совесть человечества».1 Конечно, практическо¬ го значения эта декларация не имела, но все же утвержда¬ ла в общественном сознании значимость гуманистических ценностей. Генри Киссинджер отмечал, что после холокоста и мно¬ гих преступлений, совершенных с тех пор, прилагались мно¬ гочисленные усилия, чтобы установить эту универсальную юрисдикцию, в их числе Нюрнбергский трибунал, Всеобщая декларация прав человека 1948 года, конвенция ООН против геноцида 1948 года (с тех пор имело место несколько гено¬ цидов), конвенция против пыток 1988 года, Хельсинские со¬ глашения, которые обязывали подписантов соблюдать пра¬ ва человека. Но ни один из этих шагов не задумывался как институциализация «мировой юрисдикции». Сама по себе концепция универсальной юрисдикции является недавним изобретением. Она используется только по отношению к пи¬ ратам в международных водах, что выходит за пределы юрис¬ дикции определенного государства.1 2 Кроме того, американцы не удовлетворились междуна¬ родным трибуналом и своими процессами над нацистами, они стремились расширить круг обвиняемых за счет при¬ влечения немцев и из других, не государственных сфер. Так, в 1947 году крупный немецких дирижер Вильгельм Фуртвен¬ глер сделался объектом особого посрамления, хотя в своей время он противостоял клеймлению Пауля Хиндемита как «дегенеративного музыканта». Фуртвенглер, которого Гит¬ лер считал лучшим дирижером современности, был госу¬ дарственным советником Пруссии, руководил Берлинским филармоническим оркестром и Берлинской государственной оперой. Спустя полтора года после окончания войны его пер¬ сона неожиданно привлекла внимание Союзной контрольной комиссии (Allied Control Commission), в результате чего дири¬ жер предстал перед денацификационными трибуналом. До¬ 1 Там же. С. 227. 2 Киссинджер Г. Нужна ли Америке внешняя политика? С. 385, 384. 153
биться ясности не удалось и началось детальное изучение ма¬ териалов. Затем совершенно неожиданно Фуртвенглер был оправдан и с 25 мая 1947 года вновь стал управлять Берлин¬ ской филармонией.1 Этот эпизод в судьбе музыканта стал те¬ мой весьма поучительного фильма режиссера Иштвана Сабо «Мнения сторон» (2001). Все обвинение основывалось на том, что Фуртвенглер дирижировал исполнением седьмой симфо¬ нии Антона Брюкнера, адажио из которой передавали по не¬ мецкому радио после известия о смерти Гитлера... Выбор Гит¬ лером Брюкнера был продиктован тем, что осмеянный при жизни австрийский композитор, поклонник Вагнера, был для Гитлера символом мести «маленького человека» враждебному миру.1 2 Как и Фуртвенглер были оправданы Герберт фон Караян (член партии с 1933 года), которого Гитлер ни во что не ставил, и прославленная сопрано Элизабет Шварцкопф. Шварцкопф была оправдана СКК и ее карьера пошла в гору. Вскоре она бы¬ ла удостоена ордена Британской империи. Правда, в 1982 году неожиданно выяснилось, что она была партайгеноссин (парт¬ билет 7544960)... Кроме Фуртвенглера Гитлер почитал великим музыкантом Клеменса Крауса. Герберта фон Караяна не любил за его заносчивость и привычку дирижировать без нот, по па¬ мяти. Ханса Кнапперсбуша Адольф тоже недолюбливал — «его синие глаза, светлые волосы не должны никого одурачить», — сказал Гитлер, поскольку Ханс «всего лишь капельмейстер, ли¬ шенный слуха».3 Понятно, что немцы неодобрительно наблюдали за этой шумихой вокруг известных немецких деятелей культуры, по¬ скольку американцы явно не понимали специфики действи¬ тельности в Третьем рейхе, действительности, от которой никто не мог уйти. На эту тему немецкая журналистка Шар¬ лотта Берадт опубликовала необычную книгу о сновидениях в Третьем рейхе. В этой книге приводится интересный сон, за¬ 1 Сондерс Ф. ЦРУ и мир искусств. С. 16. 2 РоссА. Дальше шум. М., 2002. С. 304. 3 Там же. 154
писанный в 1934 году: врачу снится, что он завершает работу и с удовольствием собирается расположиться на диване почи¬ тать интересную книжку. Вдруг он осознает, что в его комнате и у соседей, везде исчезли стены, а по уличному транслятору объявляют, что «стены ликвидируются в соответствии с ука¬ зом от 17 числа сего месяца». Женщине снится, что она слуша¬ ет «Волшебную флейту». Когда слышна тирада «это опреде¬ ленно дьявол», к ней направляются несколько полицейских и арестовывают ее за то, что она подумала об Адольфе.1 Все это свидетельства того, что человека лишили всякой приватности, всякой частной жизни, что и было проявлением нацистского тоталитаризма. Разумеется, от этой действительности нельзя было избавиться быстро. Движение немецкого Сопротивления и его восприятие в послевоенной ФРГ, художественные артефакты, с этим связанные Даже когда ФРГ уже была основана, для большинства нем¬ цев заговор 20 июля оставался предательством, поскольку еще недавно геббельсовская пропаганда называла его участников «бесчестными оборванцами» («ehrlose Lumpen»). И два года спустя после провозглашения ФРГ — в 1951 году — 30 % опро¬ шенных немцев осуждали покушение на Гитлера. Первые попытки реабилитировать Сопротивление пред¬ приняли родственники и друзья оппозиционеров. Так, из¬ вестный немецкий историк Ханс Ротфельс издал монографию «Немецкая оппозиция против Гитлера»,1 2 затем увидела свет книга участника Сопротивления и драматурга Гюнтера Вай- зенборна «Тихое восстание».3 Чуть позже известная писатель¬ ница и историк Рикарда Хух издала сборник воспоминаний 1 Beradt Ch. The Third Reich of Dreams. London, 1985. P. 21, 25. 2 Rothfels H. Die deutsche Opposition gegen Hitler. Munchen, 1949. 3 Weisenborn G. Die lautlose Aufstand. Frankfurt am Main, 1953. 155
участников Сопротивления и критиков режима. Большую роль в формировании более лояльного отношения к Сопротивле¬ нию сыграли воспоминания Инги Айхер-Шолл о ее родствен¬ никах Хансе и Софи Шолль, участниках группы «Белая ро¬ за». Участникам этой студенческой группы было легче стать «идолами Сопротивления», чем заговорщикам 20 июля и они вскоре стали настоящими символами «другой Германии», что способствовало распространению демократической политиче¬ ской культуры.1 Насколько трудно было освободить участников Сопро¬ тивления от клейма предателей показывает процесс генерал- майора Отто-Эрнста Ремера, который в 1944 году сыграл ре¬ шающую роль в локализации заговора 20 июля и аресте заговорщиков. В этот день Геббельс, окруженный солдата¬ ми, державшими его на прицеле, не потерял хладнокровия и сообщил майору Ремеру, что заговор провалился, а Гитлер остался жив. Ремера во время войны девять раз ранили, и его ротный командир называл его «образцом уважаемого и от¬ важного бойца». Дослужился он до командира охранного ба¬ тальона в Берлине в чине майора. Фронтовое прошлое Ремера сыграло позитивную роль в восприятии его фигуры немцами послевоенной ФРГ, к тому же он не был членом партии.1 2 Прокурор из Брауншвейга Фриц Бауэр пытался доказать на процессе, что поскольку нацистское государство не было пра¬ вовым, то попытки его ликвидации были правомочны. За то, что Ремер назвал Штауффенберга «изменником родины», суд приговорил его к трем месяцам тюрьмы. В дальнейшем Реме¬ ра пыталось преследовать немецкое правосудие, но он эми¬ грировал в Испанию, которая его не выдавала. Одно время он был советником у египетского президента Гамаль Абдель Насера. Также характерна реакция немцев на предложение англий¬ ского коменданта расширить кладбище тюрьмы Плетцензее, где были казнены тысячи тех, кого называли врагами Треть¬ 1 Reichel Р. Erfundene Erinnerung. S. 62. 2 Ли М. Фашизм: реинкарнация. С. 8о, 154. 156
его рейха. Кладбищ в послевоенном Берлине катастрофиче¬ ски не хватало. Но это предложение англичан было встречено в штыки — большинство немцев не желало, чтобы их близких хоронили там. Бесчестье и осквернение, которые по представ¬ лениям многих берлинцев прилипли к самим могилам каз¬ ненных в Плетцензее, очевидным образом пережили нацизм. Эти чувства были настолько сильны, что предложение оста¬ лось без рассмотрения.1 Могилы казненных в Плетцензее все еще считались недостойными и берлинцы возражали против строительства рядом с ними кладбища.1 2 В постепенном преодолении негативного отношения нем¬ цев к Сопротивлению определенную роль сыграло сравнение рабочего восстания 17 июня с 20 июля — оба рассматривались как восстания за свободу и справедливость. При этом дикта¬ тура СЕПГ приравнивалась к нацистской. Примечательно, что на открытии памятника участниками Сопротивления во дво¬ ре бывшего военного министерства (Bendelerblock) — это была фигура обнаженного юноши с едва заметными следами пут — бургомистр Западного Берлина Эрнст Ройтер сказал, что «эти два события показывают, что мы, немцы, хотим быть свобод¬ ными».3 Особенно деликатной тема Сопротивления стала в ФРГ в момент создания Бундесвера — даже в 1976 году только трое из двухсот семнадцати генералов Бундесвера не были вете¬ ранами Вермахта, а тридцать семь военных казарм в ФРГ бы¬ ли названы в честь военнослужащих, прославившихся в го¬ ды Второй мировой войны.4 Сразу после войны, понятно, что большинство (6о %) профессиональных военных осуждали покушение 20 июля.5 В том числе и для преодоления такого отношения к Сопротивлению был создан фильм об адмирале Канарисе «Was sagen nun Canaris?» («Что теперь скажете, Кана¬ 1 Блэк М. Смерть в Берлине. С. 207. 2 Там же. С. 353. 3 Reichel Р. Erfundene Erinnerung. S. 63. 4 Ли М. Фашизм: реинкарнация. С. 298. 5 Reichel Р. Erfundene Erinnerung. S. 64. 157
рис?»). Актер, играющий главную роль, обладал поразитель¬ ным внешним сходством с адмиралом. Сценарий фильма ос¬ новывался на биографии Канариса Карла Хайнца Абсхагена.1 Мысль, которую хотел внушить биограф и сценарист, своди¬ лась к тому, что христианин и консерватор Канарис олицетво¬ рял и предвещал христианско-демократическую ФРГ Аденауэ¬ ра. Это послание было понято и публикой, и критикой; в итоге лента была названа лучшим фильмом 1955 года. Режиссер в одном из интервью сказал, что снимал фильм не о 20 июля, а о своем «сбившемся с пути поколении». Яснее нельзя было выразиться — он хотел снять вину с собственного поколения, которое стремилось избежать ответственности. Показательно, что сценарист фильма был активным нацистом, редактором журнала для Гитлерюгенд «Junge Welt». После войны он писал для разных журналов фельетоны под псевдонимом. Показа¬ тельно, что ни публику, ни критиков его прошлое не интере¬ совало... Не очень правдоподобным и даже фальшивым было мно¬ гое в фильме. Так, было показано противостояние Гейдриха и Канариса — на самом деле они были сослуживцами и друзья¬ ми, хотя и соперничали в делах разведки. Да и Канарис не был посвящен в планы заговорщиков, а узнав о неудаче покушения и расстреле заговорщиков в Бенделерблок, поспешил отпра¬ вить фюреру поздравительную телеграмму. Пожалуй, ближе всех к истине был Вернер Бест, имевший весьма высокий чин в СС в свое время: «Канарис был аутсайдером Сопротивле¬ ния, участников которого он считал дилетантами и не выдал их только из личной порядочности и фатализма. Трагическое в его положении состояло в том, что простой контакт с этими дилетантами стоил ему жизни».1 2 Первый роман о Сталинградской битве создал в советской зоне оккупации Теодор Плифир (Plivier), который в войну на¬ ходился в СССР. Роман был издан в 1945 году, он так и назы¬ вался «Сталинград». Экранизирован роман был в двадцатую 1 Абсхаген К. X. Руководитель военной разведки Вермахта. М., 2006. 2 Reichel Р. Erfundene Erinnerung. S. 68, 70. 158
годовщину битвы под Сталинградом Клаусом Хубалеком. Ге¬ неральный инспектор Бундесвера Герман Фертч (Foertsch) осу¬ дил постановку как порочащую честь немецкого солдата и по¬ такавшую советской пропаганде.1 Такую же реакцию военных вызвал роман-трилогия Хан¬ са Кирста «08/15» («Nullachtfuffzehn»), этот роман был одним из первых бестселлеров ФРГ (1954). В книге автор описывает юмористически окрашенную казарменную повседневность. Собственно само название — номенклатура пулемета образ¬ ца 1908 года — говорит о казарменной рутине, солдаты его использовали для обозначения бессмысленной муштры. Мил¬ лионы людей смотрели экранизацию и покупали роман. Пуб¬ лика была воодушевлена и книгой, и фильмом, хотя прокура¬ тура грозила Кирсту обвинениями в порнографии, а книго¬ торговцы — бойкотом из-за непочтительного отношения к во¬ енным. Наиболее популярным «сталинградским» романом в 1950-е го¬ ды был роман Хейнца Конзалика «Сталинградский врач». Ро¬ ман был с успехом экранизирован венгерским режиссером Гезой Радваньи в 1958 году. Отношения «друг-враг» в лагере для военнопленных были заменены врачом, спасшим жизнь сына начальника лагеря, человеческим примирением, гума¬ низмом. За отказ от нагнетания ненависти к русским фильм хвалили. Критика отвергла фильм как сентиментальные фан¬ тазии, в отличие от публики, которой фильм понравился.1 2 Со¬ ветская сторона потребовала запретить прокат фильма в За¬ падном Берлине по той причине, что в фильме обыгрывается роман между советской женщиной врачом (ее сыграла Вера Чехова) и раненым немецким офицером. Фильм, собствен¬ но, был не о Сталинграде, а о страданиях немецких солдат в плену. На кинофестивале в Виши фильм был отмечен первой премией. Популярен был и фильм Франка Висбара «Вечно жить за¬ хотели, собаки?» («Hunde, wollt ihr ewig leben?». Легенда гла- 1 Ibidem. S. 87. 2 Ibidem. S. 88. 159
сила, что это слова Фридриха Великого перед атакой на врага, обращенные к его гренадерам) по одноименной книге Вальте¬ ра Вёсса (Woss). Весьма характерна последняя сцена: солдаты с трудом бредут по снежной пустыне в плен. На вопрос одно¬ го из солдат «что теперь будет?» полковой священник отвеча¬ ет: «Не знаю, но мы запомним уроки этой войны». С заднего плана звучит: «Или опять нет».1 Это звучало многозначитель¬ но, поскольку как раз недавно решился вопрос о создании Бундесвера. Между прочим, Висбар просил военных помочь с массовками и оружием для съемок. Министр обороны Франц Йозеф Штраус ответил, что создание подобных фильмов не в интересах Бундесвера из-за проповеди пацифизма. Еще од¬ ной причиной недовольства военных было то, что в фильме показывали генерала фон Зейдлица, которого весьма попу¬ лярная среди вчерашних фронтовиков газета «Deutsche Solda- tenzeitung» считала предателем из-за участия в Национальном комитете «Свободная Германия». Даже после создания Бундесвера в 1955 году в новой ар¬ мии чувствовалась дистанция к критике недавнего прошлого. Это можно иллюстрировать смешной деталью — дело в том, что солдаты Бундесвера сразу после его создания марширова¬ ли в Knobelbechern (сапоги с короткими голенищами, напоми¬ навшие стакан для игры в кости), как в Вермахте, но вскоре, чтобы ликвидировать это сходство, их заменили на ботин¬ ки с «демократической» пряжкой (Demokratieschnalle, как их прозвали солдаты, при этом вторая часть слова обозначала не только пряжку, но имела и неприличное значение). Фильм Весса получился довольно убедительным из-за хорошей работы оператора, а также включения множества кадров советской и немецкой кинохроники. Правда, сце¬ нарий страдал чересчур простой типизацией — к примеру, офицер, убежденный нацист, первоначально настаивал на борьбе до конца, а потом при попытке перебежать к русским был застрелен собственными солдатами.1 2 Это выглядело не¬ 1 Ibidem. S. 93. 2 Ibidem. S. 96. 160
сколько ходульно, поскольку обратные примеры фанатизма нацистов и их готовности к самопожертвованию явно преоб¬ ладали. К десятилетию покушения 20 июля в 1954 года вышло сразу два фильма «Der 20. Juli» (режиссер Фальк Харнак) и «Es geschah am 20. Juli» — «Это произошло 20 июля» (режис¬ сер Георг Пабст). Члены семей погибших — Бека, Герделера, фон Штауффенберга — открестились от обоих фильмов, счи¬ тая, что главной целью было не прекращение войны, а ликви¬ дация тоталитарного государства. Упоминаемый выше Отто Эрнст Ремер, командир берлинского комендантского охранно¬ го полка в момент покушения, подал на создателей фильмов в суд. То же сделала и вдова генерал-полковника Фрица Фром¬ ма, которая заявила, что фильм порочит ее мужа.1 Столь же спорными были и театральные постановки. Еще один пример медленного дистанцирования немцев от нацистского режима — случай с участником Сопротив¬ ления чиновником из МИД Фрицем Кольбе. Он был агентом ЦРУ (кличка «George Wood»), поскольку считал планы за¬ говорщиков наивными, он избрал другой путь борьбы с на¬ цизмом — стал поставлять информацию (с августа 1943 года), к которой он имел доступ, американцам. Директор ЦРУ Ален Даллес считал его самым успешным секретным агентом во Вторую мировую войну.1 2 Кольбе передал американцам раз¬ ными путями около 1600 документов огромной важности. Уильям Кейси, руководитель ЦРУ при Рейгане, отмечал, что «история Вуда» — это самая большое шпионское дело Второй мировой войны. Для немцев при Аденауэре, в том числе и от¬ ветственных функционеров Боннского государства, он оставал¬ ся предателем.3 В США Кольбе тоже не нашел понимания и, вернувшись в Европу, до смерти в 1971 году жил в Берне. Ме¬ 1 Ibidem. S. 73. 2 Директор ЦРУ Ален Даллес упоминает о нем в своих мемуарах. См.: Даллес А. ЦРУ против КГБ. М., 2017. С. 141. 3 Frohn A., Kloth Н. М. Der Bote aus Berlin // Der Spiegel. 2001. N 37. S. 222. 161
мориальная доска на здании немецкого МИД в его честь поя¬ вилась только в конце 1990-х годов, да и то после публикации работы французского историка про Кольбе. При этом было из¬ вестно, что Кольбе действовал исключительно по моральным, а не меркантильным соображениям. Иными словами, в послевоенной Германии довольно дол¬ го продолжала существовать известная дистанция к попыт¬ кам союзников изменить атмосферу в немецком обществе, как, впрочем, и по отношению к нацистам. Журналистка и ре¬ жиссер Карола Штерн, которой в 1933 году было восемь лет, писала о том времени, что людей никогда не принуждали об¬ стоятельства до такой степени, что для того, чтобы работать и жить, нужно все забыть. Как и утверждала Штерн, говори¬ ли не только о Гитлере и его концлагерях, но и о Сталине и его лагерях. И атмосфера недоверия окружала не только эми¬ грантов социал-демократов (Брандта, Венера), но и вчерашних нацистов.1 Лишь в начале 1960-х годов удалось преодолеть небла¬ гоприятные Сопротивлению тенденции в немецком общест¬ венном мнении. В двадцатипятилетний юбилей покушения 20 июля президент Густав Хайнеман, выступая на торжествен¬ ном собрании в мемориале берлинской тюрьмы Плетцензее (там было казнено нацистами 1800 человек), ясно сформули¬ ровал, что «все борцы Сопротивления выступали за права че¬ ловека и его достоинство, за это их и преследовали нацисты».1 2 Так что завершить эту главу можно заключительной констата¬ цией из цитированной монографии Манфреда Киттеля: «Исто¬ рию ФРГ в эру Аденауэра можно начать фразой — вначале бы¬ ло Vergangenheitsbewaltigung».3 1 Kittel М. Die Legende von der «Zweiten Schuld». S. 357. 2 Reichel P. Erfundene Erinnerung. S. 64. 3 Kittel M. Die Legende von der «Zweiten Schuld». S. 387. 162
Начало дискуссии об ответственности в ФРГ — первый этап собственно немецкой переоценки прошлого Deutschland gehort zum Westen, nach seiner Uberlie- ferung und Uberzeugung. Das ganze Deutschland gehort zum Westen. In dieser Partnerschaft liegt unsere Zukunft.1 K. Adenauer Wir miissen das im Spurgefuhl behalten, was uns dorthin gefiihrt hat, wo wir heute sind.1 2 T. Heuss Принцип асимметрии в отношении прошлого Если в других побежденных странах — в Италии и Япо¬ нии — преемственность государственной власти сохранялась, благодаря монархиям (итальянцы, правда, вскоре после войны отвергли монархию), то ФРГ десять лет находилась под контро¬ лем союзников — полную самостоятельность страна получи¬ ла в 1955 году. Еще в Касабланке в январе 1943 года союзники решили, что вражеские Германию и Японию следует в итоге войны сделать не только беззащитными в военном отноше¬ нии, но и политически полностью бесправными.3 Поэтому бу¬ дущее для немцев долгое время оставалось неопределенным. Это будущее оказалось в лучшем смысле слова обескуражива¬ ющим — в ФРГ буквально сразу после основания государства в 1949 году начался беспрецедентный подъем экономики, а на этом фундаменте утвердилась политическая система, которая внешне производила впечатление (обманчивое) авторитарной в силу степени стабильности власти, ее эффективности. 1 Германия — это западная страна по своим убеждениям и по своему на¬ следию. Вся Германия — это Запад, в этом убеждении наше будущее (нем.). 2 Мы должны сохранять знание того, что нас привело туда, где мы на¬ ходимся ныне (нем.). Слова первого президента ФРГ Теодора Хойсса, пре¬ зидента в 1949—1959 годы. 3 Bender Р. Episode oder Epoche? S. 64. 163
Экономическая стабилизация помогла решать социальные проблемы самым оптимальным образом — социальная рыноч¬ ная экономика функционировала безукоризненно. Успех был невероятен, учитывая масштабы разрушений всякого рода по¬ сле двух проигранных войн, сокращения территории, огромно¬ го наплыва беженцев... Однако специфические сильные сторо¬ ны немцев — рабочий класс высокой квалификации, высокие стандарты в образовании и науке, квалифицированное чинов¬ ничество — стали решающим фактором успеха. Люди, при¬ надлежавшие к ведущим слоям и бюрократии, были на 90% послушными помощниками нацистов, но это не отразилось не¬ гативно на эффективности в восстановлении. Западные немцы по-настоящему удивили весь мир своей дисциплинированно¬ стью и трудолюбием, которые позволили возродить их родину и превратить ее в процветающую, благоустроенную и удобную для жизни страну, со временем все более привлекательную для иммиграции. Это отразилось и на росте населения — если в 1945 году в советской зоне проживало семнадцать миллионов немцев, в западных зонах — сорок четыре миллиона, тридцать лет спустя на востоке положение было прежним, а на Западе проживало более шестидесяти миллионов.1 Кроме того, ГДР — самое успешное государство социалистического лагеря — вы¬ глядела на фоне успехов ФРГ весьма бледно. В отличие от советской зоны оккупации, в западных зонах оккупации Германии социальные основы общества не претер¬ пели существенных изменений — собственники предприятий, управляющие, инженеры, прочие специалисты, несмотря на свое сотрудничество с нацистским режимом, были оставлены в покое, поскольку опыт и профессионализм — это одно, а мо¬ ральные убеждения — другое. Таким образом, разгромленная Германия сохранила своих управляющих, инженеров, рабочих, благодаря которым и стало возможным «немецкое экономиче¬ ское чудо». Американский дипломат Чарльз Тейер в 1957 году писал: «По всей Германии в ландшафте господствуют стро¬ ительные краны, которые день и ночь находятся в движении, 1 Гренвилл Д. История XX века. Люди, события, факты. М., 1999- С. 504. 164
по ночам работают при свете гигантских прожекторов, в снег и дождь и строят, и строят — без конца».1 В итоге этого бума и головокружительных успехов немцев англичане и французы в 1950—1960 годы имели повод говорить: «Кто, черт возьми, выиграл эту треклятую войну?» Наверное, какой-нибудь чело¬ век, проснувшийся в 1961 году от летаргического сна, начавше¬ гося в войну, дал бы неправильный ответ на вопрос, кто прои¬ грал войну... Но этот бум пришел не сразу — тяжелые, полные лише¬ ний первые послевоенные годы для немцев контрастирова¬ ли с благополучным довоенным временем, да и до 1944 года особенных лишений немцы не испытывали, за исключением бомбовой войны. Во время холодной войны иные немецкие консервативные политики, особенно католики на немецком юге, обвиняли американцев в том, что они сделали Германию объектом соперничества и противостояния с Советами. Эти баварские политики склонны были считать нацизм порожде¬ нием модернизации или «секулярного» влияния Запада и ра¬ товали за средний путь между треугольником зла: нацизмом, американизмом и коммунизмом. Присутствие иностранных солдат и нарастающая «американизация» вызвали в начале 1950-х годов ностальгические реакции у простых немцев, что выразилось в «Heimat Filmen» (фильмах на тему родины), ко¬ торые были насыщены видами типично немецких ландшаф¬ тов, традиционными повествованиями о любви, простой на¬ родной жизни. Этот китч в кино был часто просто ремейками нацистских фильмов, иногда даже с одинаковыми названиями. Эти «Heimat Filmen» отражали провинциальность и консер¬ ватизм нравов и вкусов ранней ФРГ, а также желание немцев, чтобы их оставили в покое. Для критиков старой ФРГ — таких, как Гюнтер Грасс или Юрген Хабермас, — это была демократия без демократов. Немцы, по мнению этих критиков, совершен¬ но безболезненно перескочили от нацизма к консюмеризму, внутренне совершенно не изменившись. Изменения эти внеш¬ не были затруднены социальными проблемами — так, приме¬ 1 Wiegrefe К. Bliihende Landschaften. S. 47. 165
чательно, что в 1950-е годы в трети немецких семей женщины были без мужей. Лишь после освобождения из плена солдат ситуация стала меняться — в i960 году соотношение полов бы¬ ло 126 к юо.1 Райнер Мария Фассбиндер как раз на примере судьбы од¬ ной немецкой женщины в фильме 1978 года «Замужество Ма¬ рии Браун» (героиню блестяще сыграла Ханна Шигула) пока¬ зал, что все устремления Марии, все ее успехи и достижения, при полном равнодушии к моральным вопросам, имели одну цель — благосостояние, современный дом со всеми новейшими современными бытовыми приборами, даже всякими гаджета¬ ми. Она планировала в этом доме встретить своего мужа, ко¬ торый был в плену в СССР. Фильм заканчивается тем, что до¬ бившись всего, что она хотела в материальном плане, вернув мужа, ее дом взрывается из-за того, что забыли выключить газ на ультрасовременной кухне. Фассбиндер таким образом хотел показать, что свалившееся на немцев благосостояние никак их внутренне не изменило — их внутренние дефекты остались, лишь сменив обличие. Любопытно отметить, что сами немцы значительно позже оценили динамику происходившего в 1950—1960-е годы в ФРГ. Западногерманские интеллектуалы с презрением относились к этому периоду истории. Немецкий писатель Вольфганг Вай- раух (Weyrauch) в 1961 году с грустью писал, что немцы после войны упустили свой шанс, подаренный богом, стать образ¬ цом для всего мира. Точно также воспринимали ФРГ «револю¬ ционеры 1968 года», упрекавшие родителей в «реставрации». Нужно было, чтобы пришло новое поколение и в «нулевые» годы немцы изменили свое мнение о ранней ФРГ — в виду финансовых проблем, безработицы, бессилия правительства справиться с разного рода проблемами, немцы стали с восхи¬ щением смотреть на прошлое ранней ФРГ с ее энергией и изо¬ билием возможностей динамичного роста, в полной мере реа¬ лизованных.1 2 1 Judt Т. Postwar. Р. 274. 2 Wiegrefe К. Bliihende Landschaften. S. 49. 166
Причиной этого подъема было, как ни странно, пораже¬ ние в войне, лишившее немцев всяких иллюзий, навеянных нацистами, которое подстегнуло к мобилизации традиционной немецкой старательности и склонности кропотливо и упорно создавать и совершенствовать. Аденауэр прямо говорил, что прежний немецкий национализм должен быть заменен но¬ вой идеологией единой Европы, немцы смогут выжить толь¬ ко в этом случае. Интеллектуальная и политическая элита в большинстве приняла эту ориентацию. Для простых же нем¬ цев реальной заменой старого национализма была не «новая Европа», а упомянутая мобилизация немецких качеств для выживания, работы, а потом и «Prosperity». В конце войны Черчилль в разговоре с лейбористским политиком Хью Дал¬ тоном выразился в том смысле, что Германия может расти и развиваться, но при этом быть «fat but impotent» («жирной, но импотентной»). В реальности это пожелание Черчилля было реализовано в гораздо больших масштабах, чем он мог ожидать, — два десятилетия после Гитлера ФРГ ни на йоту не отклонилась от этого курса на рост потребления. Всю свою огромную энергию немцы обратили именно на реализацию «Prosperity».1 После долгих мрачных лет войны, принесшей неисчисли¬ мые жертвы и страдания, немцы наконец смогли обратиться к созданию позитивных ценностей, устройству жизни после стольких лет катаклизмов. Особенно беженцы и изгнанные отличались в этом — они оказались в такой же ситуации, что и иммигранты в США XIX века — чужие и лишенные средств, они могли выбиться в люди и вернуть свой прежний статус только за счет особого старания. Эти качества людей стимули¬ ровала в ФРГ и «социальная рыночная экономика» министра экономики Людвига Эрхарда, именно она в итоге объединила весь народ в восстановлении страны: все должны были полу¬ чить справедливую долю от созданного сообща; все должны быть защищены от голода, холода, бедности. Это обещание было выполнено и еще как! ВВП на душу населения Велико¬ 1 Judt Т. Postwar. Р. 275. 167
британии ФРГ превзошла уже в 1952 году.1 Именно вследствие этих успехов политическое устройство достигло в ФРГ такого уровня доверия, какого не было в Германии давно. Самой грандиозной по своему влиянию была пенсионная реформа, которая одним махом сделала немецких пенсионеров частью среднего класса. 21 января 1957 года бундестаг принял подавляющим большинством голосов законы о регулировании пенсионного обеспечения, они привязали пенсии к растущему социальному продукту, пенсия стала «динамической». Немец¬ кий историк Ханс-Петерс Шварц отмечал, что реформа имела такое следствие, что из людей, стремившихся кое-чего добить¬ ся, сделались люди, которые хотели сохранить то, что имели.1 2 Беженцы с Востока получили первоначальный капитал для обустройства, а пенсии получили даже бывшие нацисты. Пострадавшие евреи получили компенсации, а за сотни ты¬ сяч тех, кто был уничтожен в годы войны, Израиль и Конфе¬ ренция по еврейским материальным претензиям к Германии («Claim Conference») должны были получить первоначально три с половиной миллиарда немецких марок — гигантская сумма, но и она была превзойдена. Аденауэр настойчиво про¬ водил политику реституции («Wiedergutmachung») как мораль¬ ный императив, способный возродить доброе имя Германии, вернуть ей доверие, утерянное во время Третьего рейха. Изо¬ бретение «Wiedergutmachung» было единолично произведено Аденауэром. Люксембургский договор ю сентября 1952 года обеспечил выплаты еврейской стороне в размере трех с поло¬ виной миллиардов немецких марок в течение четырнадцати лет, сверх того — договор предусматривал возмещения част¬ ным лицам, пострадавшим от преследований нацистов. ГДР отклонила еврейские претензии на компенсации.3 Ради справедливости следует отметить, что Люксембургский договор не был бы возможен без некоторого давления СДПГ, по¬ скольку Аденауэр колебался. В переговорах принимал участие 1 Саррацин Т. Германия: самоликвидация. М., 2012. С. 18—19. 2 Winkler Н. A. Der lange Weg nach Westen. S. 183. 3 Dorn T., Wagner R. Die deutsche Seele. S. 535. 168
американский бизнесмен и комиссар в ФРГ Джон Маклой, пре¬ мьер-министр Бен Гурион и председатель «Claim Conference» Наум Гольдман. Никто не мог предвидеть, что в конечном счете сумма выплат составит колоссальную сумму 16о миллиардов ма¬ рок — при этом лишь часть из двадцати миллионов жертв на¬ цизма получила возмещение ущерба.1 Первая встреча Аденауэра и Бен Гуриона состоялась в Нью-Йорке в i960 году. Диплома¬ тические отношения с Израилем были установлены в 1965 году. В целом эти отношения развивались исключительно успешно. Видный английский историк немецкого происхождения Ральф Дарендорф в одном из своих интервью отмечал, что ему гораздо позже (к концу века) стало ясно, «что после 1945 года произошло нечто совершенно примечательное: внешне каза¬ лось, что имеет место реставрация, поскольку много прежних фигур оставались на своих местах и вроде бы каких-либо су¬ щественных перемен не происходило. Между тем подспудно происходили огромные подвижки. Я связываю эти переме¬ ны с именем Людвига Эрхарда, который был совершенно глух к спорам о прошлом и его преодолении. Он шел своим путем и создал в Германии новые социально-экономические струк¬ туры. Это вызвало глубинные перемены, которые попросту исключали какие-либо реставрационные схемы или пути. Со временем они стали совершенно неактуальными».1 2 По сути сознание было реставративно, а бытие изменилось и измени¬ ло все. Неонацисты с их реставрационными идеями стали со временем просто ненужным хламом. Структурные перемены в обществе оказались более действенными, чем осознанное и общее политическое противодействие нацизму. Неонацизм слабо, но давал о себе знать в лице Социалисти¬ ческой имперской партии («Sozialistische Reichspartei»). СИП позволяло набрать дистанцию к НСДАП то обстоятельство, что ее основатель и руководитель Адольф фон Тадден был близок «Черному фронту» Отто Штрассера, то есть формально был 1 Reichel Р. Erfundene Erinnerung. S. 144. 2 «Ais die Gestapo mich abholte». Spiegel-Gesprach mit Lord Ralf Dahren- dorf // Der Spiegel. 2001. N 23. S. 80. 169
в прошлом противником Гитлера. В 1951 году СИП получила 11 % голосов на выборах в Нижнесаксонский ландтаг, 9 % — в Бремене.1 В 1952 году СИП была запрещена конституцион¬ ным судом в Карлсруэ вместе с коммунистической партией. Это решение, хотя и не бесспорное, ясно продемонстрировало намерение властей нового демократического государства инте¬ грировать миллионы бывших партайгеноссе, но не восстанав¬ ливать идеологические реликты НСДАП. Кроме того, мини¬ стерство внутренних дел инициировало процесс над лидером СИП Отто Эрнстом Ремером за его обличительные высказыва¬ ния против участников заговора 20 июля 1944 года, о чем го¬ ворилось выше. Процесс сложился в пользу обвинения. Неонацисты пользовались прежде всего тем, что, несмо¬ тря на стабильность, силу и влияние, приобретенные за годы своей истории, ФРГ вплоть до объединения оставалась колос¬ сом на глиняных ногах. Все в ней носило печать временности и непостоянства: конституция (даже название ее было не «Ver- fassung» — конституция, a «Grundgesetz» — основной закон, что указывало на временный характер), границы, безопасность Берлина, судьба второй части Германии, перспективы мирного договора, который должен был окончательно смыть эту печать. Но тем не менее страна жила удивительно комфортно, хотя и ощущая время от времени все эти болевые точки.1 2 Первой попыткой немецкого самосознания вернуться к са¬ мому себе являлось обращение к подвергнутой было забве¬ нию немецкой демократической традиции: в мае 1948 года во франкфуртской Паульскирхе торжественно отметили столетие неудачной демократической революции 1848 года, а в 1949 году там же отмечали двухсотлетие Гёте. Речь в последнем случае держал Томас Манн — его суждения вращались вокруг надеж¬ ды, что историческая свобода вернется в Германию. Правда, сам писатель оставался в США, это был всего лишь визит на родину.3 1 Kittel М. Die Legende von der «Zweiten Schuld». S. 238. 2 Ференбах О. Крах и возрождение Германии. С. 171. 3 Johann Е., Junker J, Deutsche Kulturgeschichte der letzten hundert Jah- re. S. 182. 170
Немецкий философ Герман Люббе сформулировал прин¬ цип ассиметричной скромности: взаимодействующие стороны (вчерашние нацисты и их жертвы) знают о друг друге больше, чем говорят, и существует негласное соглашение, что антифа¬ шисты не пользуются своими знаниями о поведении вывших нацистов в прошлом, а бывшие нацисты проявляют полити¬ ческую сдержанность на публике. По всей видимости, это был единственный путь добиться стабилизации и торжества демо¬ кратии в ФРГ вопреки большинству населения.1 Уже в 1952 го¬ ду Аденауэр объявил в бундестаге, что «с маниакальным поис¬ ком нацистских преступников» надо покончить.1 2 Большинство бундесбюргеров поддерживало мнение, что под прошлым сле¬ дует подвести черту, что послевоенное время закончилось, эту тему нужно закрыть. Даже Вилли Брандт в 1965 году сказал, что «zwanzig Jahre sind genug».3 Эти слова, однако, не стали пророческими... Аденауэр изначально по приходу к власти сделал ставку на максимально широкие слои общества. По его словам лучше было иметь несколько бывших нацистов в партии, чем вне ее. В первом случае они будут под контролем, а во втором — зай¬ мутся оппозиционной деятельностью. К тому же, если у СДПГ были традиционные выборщики, то у ХДС их не было, а от вы¬ боров в силу естественной послевоенной апатии уклонились миллионы немцев.4 Поэтому никакой «охоты на ведьм» Аде¬ науэр намеренно не допускал, потому что тогда некому было бы возрождать страну. Христианские демократы победили на выборах канцлера в бундестаге в августе 1949 года с мини¬ мальным отрывом в один голос, при этом сам Аденауэр прини¬ мал участие в выборах — по сути он сам себя выбрал... Аденауэр выказал необыкновенный политический ин¬ стинкт, проявив терпимость к бывшим нацистам, зато жестко выступил против формирования правительства большой ко¬ 1 Кёниг X. Будущее прошлого. С. 24. 2 Habbe Chr. Im Visier der Nazi-Jager. S. 166. 3 Двадцати лет достаточно (нем.). Meyer Chr. Die SPD und die NS-Ver- gangenheit 1945—1990. S. 12. 4 Гренвилл Д. История XX века. С. 507. 171
алиции, бесперспективность которой из-за гнилых компро¬ миссов показала себя в Веймарскую республику (у ХДС пер¬ воначально почти не было запаса прочности в бундестаге), что создало бы в будущем для немецкой парламентской демо¬ кратии непреодолимые проблемы. Наличие полноценной оп¬ позиции, собственно, и формирует в глазах общественности политическую борьбу, противостояние. Настойчивость и целе¬ устремленность Аденауэра вскоре дали плоды — последовало изменение программы главной оппозиционной партии в Го- десберге в 1959 году (СДПГ перестала быть классовой парти¬ ей) и смена внешнеполитического курса СДПГ, декларирован¬ ная лидером фракции СДПГ в Бундестаге Гербертом Венером 30 июня i960 года (признание важности НАТО и западной ориентации ФРГ). Эти явления составляли разные стороны од¬ ной и той же медали — это было признание социал-демокра¬ тами жизнеспособности Боннской демократии и отсутствие не¬ обходимости ее радикально реформировать в духе социализма. В целом роль Аденауэра, который несмотря на возраст был канцлером на два года больше, чем Гитлер, в осознании нем¬ цами происшедшего довольно велика: он стал первым госу¬ дарственным лидером Германии, который смог преодолеть скрытую тенденцию своих соотечественников воспринимать всерьез лишь тех лидеров, которые облачены в униформу. Его политический стиль — прямой и патриархальный — убедил многих немцев в том, что авторитет, к которому они стреми¬ лись, можно обрести и в лице демократического правительства под его руководством, и они ни разу не поколебались в своей уверенности вплоть до отставки. Голо Манн метко характери¬ зовал Аденауэра как лукавого идеалиста потому что, хотя дол¬ голетняя политическая жизнь оставила ему почти циничную уверенность в нравственной неустойчивости людей и надели¬ ла его всеми приемами убеждения, притворства и настойчиво¬ сти, полезными при манипуляции людьми, он использовал это умение для достижения целей, которые не были ни эгоистич¬ ны, ни узконациональны.1 1 Крейг Г. Немцы. М., 1999. С. 44. 172
Аденауэр не был наивным человеком и он не был склонен к попустительству по отношению к преследованиям нацист¬ ских преступников, но он ориентировался на политику воз¬ можного. Сам он так говорил о своем отказе от сотрудничества с нацистами: «Если бы люди моего калибра действовали точ¬ но также, как я, то нацистам не с кем было бы работать. А по¬ скольку они так не сделали, то несут ответственность за слу¬ чившееся». Вместе с тем, восстановление «бывших» в важных должностях он аргументировал необходимостью ответственно¬ го и профессионального государственного строительства, в ко¬ тором без помощи специалистов-управленцев было не обой¬ тись.1 С современной точки зрения позицию Аденауэра можно подвергнуть моральной критике, но нельзя не признать, что канцлер и его сторонники понимали, что делают. Старый канцлер, который был почти ровесником Ленина, понимал, что страна в смысле формирования политической элиты оказалась в безвременье, что было злым роком для страны. В 1946 году он сказал, что старшее поколение, не за¬ маравшее себя сотрудничеством с нацистами, должно было взять инициативу на себя, поскольку среднее поколение прак¬ тически полностью выпало из-за Третьего рейха, а младшее поколение ни в политическом, ни в ином смыслах не способ¬ но было на трезвые суждения и оценки, его нужно еще было перевоспитывать.1 2 Бросающееся в глаза «выпадение» среднего поколения из политического класса немецкого общества отме¬ чал и совсем молодой тогда политик, будущий канцлер Гель¬ мут Коль, когда в 1959 году был впервые избран в ландтаг зем¬ ли Рейнланд-Пфальц.3 Уже в силу авторитета старости ни один из канцлеров не располагал такими полномочиями, как Аденауэр. Он одновре¬ менно был министром иностранных дел до 1955 года в целях поддержания тесных контактов с союзниками. Он определял 1 Brechtken М. Mehr als Historikergeplankel. Die Debatte um «Das Amt und Vergangenheit» // Vierteljahrshefte fur Zeitgeschichte. 2015. N 1. S. 66. 2 Glaser H. Kleine deutsche Kulturgeschichte. S. 59. 3 Kohl H. Erinnerungen. 1930—1982. Munchen, 2004. S. 117. 173
компетенции и назначал министров по своему усмотрению. Ни партия, ни фракция не противоречили ему. Как уже гово¬ рилось выше, и как показал Петер Граф Кильманзегг в своей монографии, Аденауэр не был образцовым демократическим политиком.1 Он бесцеремонно запугивал, командовал и кон¬ тролировал министров, презирал парламент, пытался по¬ ставить под собственный контроль СМИ (особенно радио), несмотря на запрет, наложенный конституционным судом в 1961 году. Все же многое говорит в пользу того, что автори¬ тарный руководящий стиль не препятствовал демократии ре¬ ализовываться. Аденауэру удалось совместить демократию и авторитет, что его земляки, исходя из опыта с Гитлером, Бисмарком, кайзером, считали невозможным. Ради справедливости все же следует отметить, что авто¬ ритет Аденауэра и его политический инстинкт иногда давали осечки — в частности в «Spiegel-Affare» 1962 года. Это дело бы¬ ло для ФРГ тем же, чем для Франции дело Дрейфуса 1898 го¬ да — редактора журнала Рудольфа Аугштайна даже сравнива¬ ли с Эмилем Золя...1 2 Аденауэр 7 ноября 1962 года в речи перед Бундестагом обвинил журналистов в государственной измене за публикацию материалов о беззащитности страны перед ли¬ цом гипотетической советской ядерной атаки. Поскольку суд пришел к мнению, что никаких секретов журналисты не выда¬ ли, — все данные были опубликованы ранее, а речь идет просто о свободе печати, был вынесен оправдательный приговор. Ру¬ дольф Аугштайн после 103 дней в следственном изоляторе был выпущен на свободу и встречен как настоящий герой борьбы за открытое общество и его ценности.3 Упомянутое сравнение с делом Дрейфуса кажется в самом деле адекватным, посколь¬ ку этот инцидент с журналом был важной вехой утверждения в немецких масс-медиа левых политических убеждений. 1 Kielmansegg Р. «Nach der Katastrophe». Berlin, 2005. 2 Bering D. Die Epoche der Intellektuellen 1898—2001. Berlin, 2010. S. 354. 3 Winkler H. A. Geschichte des Westens. Vom Kalten Krieg zum Mauerfall. Munchen, 2014. S. 352. 174
Отношение Аденауэра к разделению страны и позиция СДПГ Если обозреть в целом первое десятилетие политической истории ФРГ, может создаться впечатление, будто все шло гладко и не было никаких проблем. Это далеко не так. Поли¬ тика Аденауэра многими воспринималась как порочная и ги¬ бельная. Люди не могли понять, каким образом разделение страны может привести к единству. Этого не понимали даже те, кто поддерживал политику Аденауэра. В результате разго¬ релась ожесточенная дискуссия. Ее инициатором был лидер социал-демократов Курт Шумахер, для которого абсолютным приоритетом было национальное единство. При этом Шумахер считал, что ключ к единству — в Москве, а никак не в Вашинг¬ тоне. Его правота в самом деле подтвердилась в 1989 году. Но он не понимал, что советское руководство доброй волей никог¬ да не предоставит возможность объединения — слишком ве¬ лик был стратегический шок поражений 1941—1942 годов. Да¬ бы предотвратить подобное в будущем, советское руководство во что бы то ни стало стремилось сохранить статус-кво. Шумахер был трагической фигурой, но дал согражданам образ лидера оппозиции, в котором нуждалось его время, че¬ ловеком, который изложил своим согражданам четкую и бес¬ компромиссную альтернативу официальному политическому курсу.1 Вилли Брандт позднее отмечал, что «Шумахера отлича¬ ло агрессивное стремление к национальному единству». Фран¬ цузские газеты после 1945 года называли Шумахера «Гитле¬ ром № 2», а английские военные власти угрожали арестом за высказывания против границы по Одеру и Нейссе.1 2 Тем не ме¬ нее Шумахер был олицетворением традиции левых социал-де¬ мократов Веймарской республики, которые отчаянно боролись против примиренческой пассивной линии правления СДПГ. Шумахер отвергал всякие разновидности и оправдания пас¬ сивности или бюрократического фатализма и выступал за во¬ 1 Ференбах О. Крах и возрождение Германии. С. 18о. 2 Мазер В. Гельмут Коль. С. 59. 175
инственный, наступательный демократический социализм. Он был по-настоящему левым политиком в немецкой социал-де¬ мократии. В этой связи интересны наблюдения швейцарского публициста Рене Алемана, которые он сформулировал в своей книге «Бонн — это не Веймар» (1956) о немецких левых. Он за¬ метил ошеломляющую смену ролей между правыми и левыми в ФРГ и Веймарской республике. В Веймарской республике ле¬ вые были интернационалистскими силами, а правые — нацио¬ налистическими, в первоначальной ФРГ — наоборот...1 Между тем социал-демократы — единственная сила, никак не запятнавшая себя сотрудничеством с нацистами, — после войны была в плачевном состоянии из-за преследований и вследствие эмиграции. Самая большая немецкая демократи¬ ческая партия с 1933 по 1945 год потеряла многих своих поли¬ тиков. Отто Вельс умер в 1939 году в Париже, Рудольф Гиль- фердинг в 1941 году покончил жизнь самоубийством, опасаясь попасть в лапы гестапо. Рудольф Брейтшейд, арестованный во Франции, погиб в Бухенвальде в августе 1944 года. Там же в апреле 1940 году, был убит Эрнст Хайльманн. Карло Ми- рендорфф погиб при авианалете в декабре 1943 года. Два его товарища по Сопротивлению Юлиус Лебер и Теодор Хаубах в январе 1945 года были казнены в Берлин-Плетцензее. Пере¬ жил войну Эрих Олленхауэр, который с 1928 по 1933 год был председателем Союза социалистической рабочей молодежи, с 1933 года был членом правления партии. Сам инициатор вос¬ создания СДПГ Шумахер отбывал срок до 1943 года в конц¬ лагере Дахау.1 2 Он даже внешне напоминал искалеченную войной Германию — покалеченный еще в Первую мировую войну инвалид без правой руки, после войны ему ампутирова¬ ли ногу. Впрочем, СДПГ в первый период истории ФРГ, до 1966 го¬ да суждено было пребывать в конструктивной оппозиции — с этой ролью партия, бесспорно, справилась. СДПГ поддержи¬ вала правительство Аденауэра, особенно в решении одной из 1 Winkler Н. A. Der lange Weg nach Westen. S. 142. 2 Ibidem. S. 123. 176
самых важных проблем, которые удалось разрешить, — в уста¬ новлении дипломатических отношений с Израилем. Начав¬ шийся в i960 году переговорный процесс привел к тому, что летом 1966 года Аденауэр находился с визитом в Израиле, его принимал премьер-министр Леви Эшколь. Аденауэр выска¬ зался за «примирение с еврейским народом и французскими соседями». Эшколь причислил своего гостя к друзьям еврей¬ ского государства. Казалось, все идет хорошо, но вечером того же дня произошел неприятный инцидент. Эшколь в застоль¬ ной речи сказал, что «народ Израиля ожидает новых свиде¬ тельств и доказательств того, что немецкий народ сознает всю тяжесть ужасного прошлого. Возмещение ущерба является лишь символической компенсацией того, что утрачено в ре¬ зультате убийственного разбоя. Этим зверствам нет прощения, как нет утешения нашей скорби».1 Девяностолетний Адена¬ уэр был шокирован, он воспринял это как оскорбление Гер¬ мании. Канцлер напомнил, что во время нацизма было уби¬ то столько же немцев, сколько и евреев, он сказал, что нужно преодолеть бремя зверств — «я знаю, как тяжело еврейскому народу согласиться с этим. Однако, если не признать добрую волю, ничего хорошего не получится».1 2 В дальнейшем опасе¬ ния канцлера в отношении расширения всякого рода претен¬ зий евреев к Германии оправдались, и в этой сфере было еще не мало кризисов. К таковым можно отнести отказ берлин¬ ского Сената поддержать в 1965 году проект по созданию му¬ зея холокоста и документального центра в берлинском районе Ванзее, в здании, где 20 января 1942 года был оглашен план «окончательного решения еврейского вопроса» в присутствии пятнадцати высоких нацистских чинов. В отчаянии от бес¬ плодных усилий, направленных на реализацию собственного замысла и на изменение общественной атмосферы в послевоен¬ ной ФРГ, автор проекта, бывший узник Освенцима, историк Йозеф Вульф, написавший к тому моменту около двух десятков работ о Третьем рейхе, покончил жизнь самоубийством. Лишь 1 Ассман А. Новое недовольство мемориальной культурой. С. 200. 2 Там же. 177
в январе 1992 года проект Вульфа был реализован, и правя¬ щий бургомистр Берлина Эберхард Дипген объявил об откры¬ тии музея Ванзейской конференции (Gedenk- und Bildungsstat- te «Haus der Wannsee-Konferenz»). Пятьдесят лет спустя после этой злополучной конференции Дипген заявил, что необхо¬ димо навечно привязать трагические события тех лет к этому месту. Хайнц Галински, председатель еврейской общины Бер¬ лина, отметил, что это первый в Германии центр документаль¬ ного освещения трагедии немецких евреев.1 В 1978 году президент Еврейского Всемирного конгресса Наум Гольдман, посетивший ФРГ в годовщину «хрустальной ночи», отмечал: «Великодушный подход ФРГ к вопросам воз¬ мещения и репарациям — уникальный по своим размерам и созданным прецедентам (выплата возмещения государству, которое не существовало при нацистах) — во многом способ¬ ствовал нормализации полностью оправданного, в основном негативного и нередко враждебного отношения евреев к после- гитлеровской Германии. Речь не идет о забвении, а между на¬ родами понятие прощения имеет мало смысла».1 2 Некоторое время спустя после визита Аденауэра в Из¬ раиль — 5 июня 1967 года — началась спровоцированная Насе¬ ром «Шестидневная война». Арабская сторона потеряла двад¬ цать тысяч солдат, понесла в тридцать раз большие потери, чем еврейская. Израиль оккупировал весь Синай, западный берег реки Иордан, сектор Газа и Голанские высоты. Вслед¬ ствие этого около миллиона арабов попали под контроль Из¬ раиля. В ФРГ было ликование по поводу побед Израиля. Пра¬ вительство постановило отправить Израилю противогазы, немецкие профсоюзы подарили Израилю три миллиона ма¬ рок, в израильском посольстве объявилось несколько сот до¬ бровольцев, желающих принять участие в боевых действиях.3 1 Gedenkstatte Haus der Wannsee-Konferenz // Erinnern fur die Zukunft. Ansprachen und Vortrage zur Eroffnung der Gedenkstatte. Berlin, 1992. S. 13. 2 Крейг Г. Немцы. С. 154. 3 Schollgen G. Geschichte der Weltpolitik von Hitler bis Gorbatschow: 1941—1991. Munchen, 1996. S. 227. 178
Понятно, что в ГДР пресса, напротив, сочувствовала ара¬ бам, подвергшимся «наглой империалистической провока¬ ции». Первые признаки перемен в отношении немецкой оценки прошлого Последние годы правления Аденауэра были отмечены па¬ дением его личного авторитета, вызванным отчасти неспо¬ собностью жестко отреагировать на возведение Берлинской стены, отчасти нежеланием посторониться и дать дорогу моло¬ дым. Положение не исправилось и после назначения канцле¬ ром Эрхарда, которому явно не хватало харизматических черт и политического чутья «старика», как называли Аденауэра немцы. Вскоре Эрхард был втянут во внутрипартийные дрязги, одновременно подвергся критике слева за отсутствие должно¬ го внимания к основным социальным реформам. На выборах 1965 года он добился внушительного успеха, потом, впро¬ чем, вследствие временного экономического спада его кабинет рухнул. В 1966 году СДПГ вступила в коалицию с ХДС/ХСС и кан¬ цлером стал член НСДАП (1933—1945), глава правительства Бадена-Вюртемберга Курт Кизингер. Это вызвало протест уже тогда известного писателя, сторонника СДПГ Гюнтера Грасса. Протест был связан с тем, что Кизингер был членом НСДАП и долгое время работал в Минпропе. Это прошлое и вызывало раздражение у левых. На съезде ХДС в 1968 году Курт Кизин¬ гер получил «историческую» пощечину от двадцатидевяти¬ летней еврейки Беаты Клярфельд. При этом она выкрикнула: «Кизингер — нацист», за что получила год условно и выехала домой в Париж. Дома она получила букет роз с благодарствен¬ ной карточкой и подписью — Генрих Бёлль.1 Тема разоблачений бывших нацистов начала нарастать именно с поисков таковых среди действующих политиков. Фи¬ гурировал даже президент Генрих Любке — дело в том, что по- 1 GrofikopffR. Unsere боег Jahre. S. 123. 179
еле отбытия срока в концлагере он работал в фирме, которая поставляла сборные конструкции для бараков концлагерей. Пользуясь случаем, власти ГДР приложили немалые усилия, чтобы обвинить президента Любке в том, что он был архитек¬ тором, принимавшим участие в проектировании концлаге¬ рей, — это утверждение оказалось надуманным. Особенный ажиотаж в немецкой общественности вызвал Ханс Глобке, он был составителем комментариев к Нюрнберг¬ ским законам, хотя не был членом партии — ему было отказа¬ но в этом членстве по личному указанию Бормана, поскольку Глобке был глубоко верующим католиком. Нападки на Глобке продолжались несмотря на то, что многие евреи и немцы из смешанных браков готовы были подтвердить, что коммента¬ рии Глобке помогли им выжить, поскольку до этого в опреде¬ лении принадлежности к евреям царил полный хаос. В частно¬ сти, в комментариях ограждались евреи и еврейки, состоявшие в браке с арийцами, — таких людей были тысячи. Особенно в травле Глобке усердствовал журнал «Der Spiegel». Аденауэр отчаянно боролся за своего сотрудника по той причине, что он был необыкновенно распорядительным администрато¬ ром — по словам старейшего западногерманского политоло¬ га Теодора Эшенбурга, Глобке был самым способным шефом ведомства канцлера в истории ФРГ.1 Первоначально Аденау¬ эр даже предложил Глобке занять весьма ответственный пост главы Ведомства федерального канцлера, но Глобке отказался и предложил на этот пост Отто Ленца, а сам стал чиновником в министерстве внутренних дел. У него были устойчивые и по¬ стоянные контакты с Аденауэром, который очень ценил поли¬ тический нюх и распорядительность Глобке. Аденауэр вообще считал, что административный опыт выше «коричневого про¬ шлого» — республику нельзя было лишить тех знаний и навы¬ ков в административной сфере, которыми эти лица обладали, это было бы вопиющей глупостью. С другой стороны, эти чи¬ новники прекрасно понимали, что стоит им сделать шаг в сто¬ рону от предписанной линии — и против них могло всплыть 1 BirkeA. Nation ohne Haus. Berlin, 1989. S. 253. 180
«дело о денацификации». Другими словами, их можно было шантажировать. Это было цинично и жестко, но давало нуж¬ ный эффект. Аденауэр не стеснялся этим пользоваться.1 Министр по делам изгнанных Теодор Юберлендер был обвинен в том, что в начале войны якобы принимал участие в массовых убийствах во Львове, будучи командиром бата¬ льона, — на самом деле этот погром в Львове был делом рук НКВД. В конце концов Юберлендер вынужден был выйти в отставку. Будущий министр-президент Баден-Вюртеммберга Ханс Фильбингер выносил смертные приговоры дезертирам вплоть до последней недели войны, находясь на должности судьи военно-морского ведомства. Его уволили под давлением общественности в 1978 году. Чистки и скандалы были не толь¬ ко на федеральном, но и на земельном уровне и в коммунах.1 2 Настоящий политический кризис ФРГ был вызван несколь¬ кими изображениями свастики (Hakenkreuzschmierereien) на стенах в Берлине в Новый год (1959/6о). Впоследствии оказа¬ лось, что это сделали сотрудники чешской тайной полиции.3 Понятно, в провокационных целях. Историки обычно делают акцент на том, что в созна¬ нии немцев в эти годы процветания «материальные» сторо¬ ны жизни — благополучие, достаток, стремление обеспечить семью, построить дом, задуматься об обстановке, холодиль¬ нике, автомобиле — представлялись как доминирующие цен¬ ности. «Материализм» ранней ФРГ, однако, не стоит переоце¬ нивать — можно просмотреть то обстоятельство, что всякое жизненное удовлетворение, благополучие имеют непреднаме¬ ренный побочный эффект. Этот последний и иммунизировал немцев против романтики «крови и почвы», национализма, культивирования собственных обид. Как писал один из самых лучших знатоков истории послевоенного времени Ханс-Петер Шварц, — «материальное благополучие более чем что-либо другое способствовало тому, что беспокойные немцы успокои¬ 1 Уильямс Ч. Аденауэр. Отец новой Германии. М., 2002. С. 445. 2 Kittel М. Die Legende von der «Zweiten Schuld». S. 85. 3 Nolte E. Die Deutschen und ihre Vergangenheiten. S. 111. 181
лись наконец».1 Это «успокоение», о котором писал Шварц, первоначально не повлекло настоящее осознание масштабов преступлений нацистов. Но постепенно под давлением побе¬ дителей, под влиянием Нюрнбергского главного процесса над нацистскими преступниками и последующих второстепен¬ ных процессов оно стало набирать силу. Этому, правда, объ¬ ективно препятствовала ситуация «холодной войны», которая способствовала быстрому снятию вины за нацизм, поскольку «антифашизм» воспринимался как пропагандистский трюк коммунистов. Немецкое отношение к нацизму устойчиво ста¬ ло меняться в 1960-е годы. При этом первые попытки подвести итоги нацизму проделали не историки, а юристы и государ¬ ственные чиновники. В частности эту работу начали на Нюр¬ нбергских процессах, в ходе которых в оборот ввели десятки тысяч документов государственных и негосударственных уч¬ реждений и организаций. Немецкие суды эту работу продол¬ жили, правда, первоначально предъявляя обвинение в убий¬ стве лишь при наличии «преступной мотивации» (например, антисемитизм) или «жестокости» (что предполагало прямой контакт с жертвой).1 2 Расширенное толкование преступлений нацистов пришло также в середине 1960-х годов. Пожалуй, неким рубежом в немецком молодежном восприя¬ тии прошлого был удивительный успех в ФРГ в 1957—1958 го¬ ды дневников Анны Франк. Вероятно, причина успеха была в том, что немецкая молодежь впервые увидела действитель¬ ность нацизма глазами сверстницы, четырнадцатилетней де¬ вочки, а не родителей или родственников. Важно и то, что Франк обладала изумительным писательским талантом.3 Она описывала «ужасных немцев», по отношению к которым и мо¬ лодые немцы стремились набрать дистанцию.4 Мемуары Франк впервые вышли в Амстердаме сразу после войны, а в 1950 году были переведены на немецкий. Поначалу незамеченные, они 1 Wiegrefe К. Bliihende Landschaften. S. 64. 2 Манн М. Темная сторона демократии. С. 390. 3 Проуз Ф. Анна Франк. Книга. Жизнь. Вторая жизнь. М., 2016. С. 12. 4 Ritter G. Uber Deutschland. S. 5. 182
стали популярными после постановки в Нью-Йорке Френсисом и Уолтером Хакеттами пьесы по их мотивам. В 1957 году в Гер¬ мании было продано уже 200 тысяч экземпляров, в 1958 — 700 тысяч экземпляров. Книга, пьесы, кинопостановки вызва¬ ли в ФРГ огромный резонанс по причине того, что личная трагедия всегда действует на людей больше, чем просто ста¬ тистика преступлений. По сути дела, в том числе и мемуары Анны Франк сделали холокост медийным событием. В i960 го¬ ду была опубликована богато оснащенная фотодокументами книга «Желтая звезда»,1 которая для поколения 1968 года ста¬ ла «обязательным» чтением. Но и в случае с этой публикацией нужно помнить, что пер¬ воначальные реакции в немецком обществе были сдержанные, даже имели место антисемитские суждения. Первым о поддел¬ ке дневников Франк заявил датский критик Харальд Нильсен: в 1957 году он опубликовал в шведской газете эссе, где утверж¬ дал, что дневник частично является произведением американ¬ ского писателя Мейра Левина. Дополнительный повод к сомне¬ ниям дал судебный процесс Левина против Франка по поводу инсценировки дневника. Из-за чего еще два еврея могли су¬ диться в нью-йоркском суде и грозить расторжением контрак¬ та, упоминая плагиат?1 2 Другие клеветники утверждали, что отец девочки Отто Франк якобы сам напечатал на пишущей машинке рукопись дневников и заработал на ней миллионы. В Германии в 1958 году Лотар Штилау, учитель английско¬ го в школе, написал статью, в которой назвал дневник Франк сентиментальной порнографией. В ходе расследования Штилау прибег к казуистической уловке, признав, что вместо немец¬ кого слова «сфабрикованный» ему следовало сказать «значи¬ тельно измененный». Защитник Штиллау Генрих Буддеберг вновь обличил Мейра Левина в том, что он участвовал в фаль¬ сификации.3 1 Schoenberner G. Der gelbe Stern. Die Judenverfolgung in Europa 1933— 1945- Frankfurt am Main, i960. 2 Проуз Ф. Анна Франк. С. 297. 3 Там же. С. 298. 183
Первые немецкие процессы над нацистами В 1958 же году был проведен Ульмский процесс над участ¬ никами опергрупп полиции безопасности и СД. Ульмский про¬ цесс ничего нового по сравнению с американским процессом над Эрихом Олендорфом (командиром одной из опергрупп) не дал, но немецкая общественность — спустя десять лет после первого американского процесса — гораздо более заинтересо¬ ванно за ним наблюдала. Суд присяжных в Ульме вынес боль¬ шие тюремные сроки за участие в массовых расстрелах евреев на немецко-литовской границе накануне нападения Германии на СССР.1 После этого суда 3 октября 1958 года конференция мини¬ стров юстиции земель под впечатлением вынесла решение об основании с 1 декабря Центрального ведомства в Людвигсбур¬ ге по выявлению преступлений нацистов (Zentralen Stelle der Landesjustizverwaltungen zur Aufklarung NS Verbrechen). Ведом¬ ство получило право собирать и предъявлять доказательства участия в подобных преступлениях на территории Европы, а с 1964 года и на территории Германии. Ведомство собирало свидетельские показания, прежде всего концентрируясь на невоенных преступлениях.1 2 Его руководителем был государ¬ ственный прокурор Эрвин Шюле (Schiile). Ведомство выступи¬ ло инициатором около 900 процессов против нацистов. Тем самым по-настоящему открылась пропасть нацистских пре¬ ступлений, в которые был вовлечен немецкий народ.3 С момента основания ведомства в Людвигсбурге до 1968 го¬ да в одиннадцати федеральных землях было проведено 150 больших антинацистских процессов.4 И этот процесс наби¬ 1 Особенно детально этот и прочие немецкие процессы над эсэсовски¬ ми преступниками описаны в монографии Михаэля Вильдта «Поколение безусловного». См.: WildtM. Generation des Unbedingten. 2 Schrimm К., Riedel J. 50 Jahre Zentrale Stelle in Ludwigsburg. Ein Er- fahrungsbericht uber die letzten zweieinhalb Jahrzehnte // Vierteljahrshefte fiir Zeitgeschichte. 2008. H. 4. S. 525. 3 Ritter G. Uber Deutschland. S. 106. 4 Sereny G. Das Ringen mit der Wahrheit. S. 787. 184
рал обороты — в 1968 году в Гамбурге состоялся процесс по де¬ лу оперкоманды 1005, участники которой на Восточном фрон¬ те убили сотни тысяч евреев, русских, поляков; в 1970 году из Бразилии, где он жил двадцать лет, был выдан в ФРГ Франц Штангль, комендант Собибора и Треблинки (в Дюссельдорфе его приговорили к двадцати годам заключения).1 Даже Аль¬ берт Шпеер — то ли под давлением общественности, то ли по личной инициативе стал каяться в преступлениях, обвинять в жестоком обращении с заключенными персонал концлаге¬ рей, обвинять в соучастии в преступлениях своих недавних близких товарищей, которым нечем было ответить. Впрочем, его «покаянное» поведение не соответствовало его стилю жиз¬ ни после освобождения из тюрьмы — он много путешествовал, радовался финансовым успехам своих книг.1 2 Особенно настой¬ чиво журналисты его спрашивали об убийствах евреев, на что он упорно отвечал, что «он должен был о них знать, что он мог о них знать, но он все же о них не знал».3 В 1982 году тогдашний руководитель ведомства прокурор Адальберт Рюкерль (Riickerl) в одном из отчетов о работе своих подчиненных констатировал: «Еще не время подводить окон¬ чательный итог работы нашего учреждения по преследованию нацистских преступников, поскольку довольно много дел на¬ ходятся в процессе производства». «Сердцевиной» ведомства является центральная картотека, содержащая 1 672 305 дел на 691 927 персон. После того, как в 1987 году ведомство в Люд¬ вигсбурге получило доступ к материалам United Nations War Crimes Commission, личная картотека увеличилась прибли¬ зительно на тридцать тысяч.4 Удивительно, но это ведомство в Людвигсбурге существует до сих пор: в 2008 году в немецком историческом журнале была публикация, посвященная его деятельности, в которой нынешний руководитель и его заме¬ 1 Ibidem. S. 788. 2 Ibidem. S. 790. 3 Ibidem. S. 796. 4 Schrimm K., Riedel J. 50 Jahre Zentrale Stelle in Ludwigsburg. S. 526, 529. 185
ститель рассматривают основные итоги своей работы по выяв¬ лению преступлений. В статье приводятся четыре самых важных дела последних лет, которые провело ведомство. Интересно, что они представ¬ ляли собой. Первый обвиняемый — Йозеф Шваммбергер был аресто¬ ван в Аргентине 14 ноября 1989 года по указке доносителя, получившего за это обещанное вознаграждение в 300 ты¬ сяч долларов. В 1942 году он был комендантом каторжно¬ го лагеря Розданов (Rozdanow), а потом комендантом гетто Пшемысла. С 1944 года до конца войны он был комендантом каторжного лагеря Миелец (Mielec). Судом было доказано, что Шваммбергер в общей сложности был причастен к убий¬ ству 635 человек. 18 мая 1992 года Шваммбергер был осуж¬ ден на пожизненное заключение; умер в тюрьме 3 декабря 2004 года.1 Второй случай: Юлиус Ф. был инструктором в школе Ваф- фен-СС в Лайтмерице в Богемии. По свидетельству одного из курсантов этой школы он во время наряда курсантов по ох¬ ране работающих зэков-евреев без всякой видимой причины схватил винтовку и застрелил семерых работавших во рву ев¬ реев. За это он был приговорен к двенадцати годам тюрьмы. Юлиус Ф. умер незадолго до вынесения приговора, и поэтому был объявлен по закону невиновным. Третий случай: Антон Маллот (Malloth) служил поначалу в итальянской армии, а в 1940 году принял немецкое граждан¬ ство и в том же году стал служащим гестапо. Он был назна¬ чен в пражскую тюрьму Панкрац, в которой с 1940 по 1945 год пребывало от тридцати до тридцати пяти тысяч узников, две с половиной тысячи из которых были убиты. Чехословац¬ кий суд приговорил его после войны к смерти, но поскольку доказательства его участия в зверствах были недостаточны¬ ми, австрийские власти не выдали его Чехословакии. Попыт¬ ки осудить его за недостатком доказательств много раз не удавались. Он умер 31 октября 2002 года десять дней спустя 1 Ibidem. S. 538. 186
после того, как был отпущен из следственной тюрьмы из-за болезни.1 Четвертый случай: профессор доктор Роземари А. была в 1940—1942 годы ассистентом врача в неврологической клини¬ ке в Штадтрода в Тюрингии. Ей было предъявлено обвинение в медикаментозном убийстве тридцатипятилетней пациентки с определением «недостойная жизни». Обвиняемая была удо¬ стоена ордена ГДР, несмотря на то, что ее деятельность в ве¬ домстве эвтаназии была известна властям. К моменту суда обвиняемой было восемьдесят девять лет и она весила сорок килограмм. Поэтому ее признали не способной предстать пе¬ ред судом.1 2 Приведенные случаи свидетельствуют о том, что к подоб¬ ного рода преступлениям в Германии до сих пор относятся чрезвычайно скрупулезно, даже несмотря на давность лет и весьма преклонные годы обвиняемых. Первоначально пла¬ нировалось, что ведомство в Людвигсбурге будет работать двадцать лет, а по истечению этого срока его распустят. Но в 1998 году было принято решение продолжить работу ведом¬ ства.3 Такое решение свидетельствует о значительной инерции в культивировании вины и ответственности за преступления более чем полувековой (!) давности. Помимо судебных преследований нацистов большое зна¬ чение имели в деле преодоления прошлого и общественные инициативы. Так, настоящим событием в изменении немецкой мемориальной культуры стало собрание в феврале 1957 года: тысячи молодых людей со всей ФРГ в мемориале Берген-Бель- зене возложили цветы на братские могилы бывшего концлаге¬ ря. В прессе эту акцию назвали «детский крестовый поход про¬ тив собственного прошлого». Английская газета «Daily Mail», подчеркнуто критически относившаяся к немцам, написала: «Невиновные взяли на себя грехи убийц и покаяние».4 Датская 1 Ibidem. S. 541. 2 Ibidem. S. 542. 3 Ibidem. S. 554. 4 Kittel M. Die Legende von der «Zweiten Schuld». S. 276, 279. 187
газета «Informationen» писала, что покаянное паломничество в Берген-Бельзен — это самое прекрасное известие из Герма¬ нии после 1945 года. Эти дети, писала газета, имеют мужество помнить, в той же степени как немецкие дети помнят прошлое, мы его забываем. По словам одного журналиста это паломни¬ чество двух тысяч молодых людей вызвало к Германии боль¬ ше доверия, чем все факты материального возрождения. «То, что немцы дельный и трудолюбивый народ, что они отличные солдаты — знает весь мир. Но что у них есть гражданская со¬ весть — об этом мы раньше не слышали», — писал один амери¬ канский журналист.1 Также позитивно на западную общественность подейство¬ вало то, что с середины 1960-х годов многие места бывших тюрем и концентрационных лагерей были превращены в му¬ зеи, на их территориях создавались мемориальные комплексы: в тюрьме Плетцензее, Дахау, в Нойенгамме, Берген-Бельзене. В дальнейшем этот процесс только усиливался. Если в Герма¬ нии после 1871 года говорили о «мемориальном бешенстве», когда в последней четверти века стали по всей стране возво¬ дить бесчисленные памятники Бисмарку и Вильгельму I,1 2 то приблизительно такое же усердие немцы стали проявлять в создании памятников и музеев, связанных с преступлениями нацистов. Помимо дневников Анны Франк, сильное влияние на не¬ мецкую общественность произвел процесс по делу Эйхмана. В прессе была масса откликов на это судебное расследование, все напряженно следили за процессом в Иерусалиме. По сути, процесс Эйхмана, задуманный израильскими властями как пу¬ бличный и сенсационный, стал поворотной точкой. Холокост превратился в событие центральное, а в некоторых отношени¬ ях основополагающее, в базу израильской и в целом еврейской легитимности.3 В отношении холокоста начались, постоянно расширяясь, обширные правовая, нравственная, философская, 1 Ibidem. S. 280. 2 Люббе Г. В ногу со временем. С. 69. 3 Безансон А. Бедствие века. С. ю. 188
богословская дискуссии, в которых приняли участие самые блестящие умы того времени — Ханна Арендт, Карл Ясперс, Примо Леви, Имре Кертес и другие. Можно считать, что судеб¬ ный процесс над Эйхманом послужил одной из главных при¬ чин, по которым холокост превратился в один из центральных элементов немецкой, американской, европейской и израиль¬ ской национальной идентичности. Также он стал неотъемлемой принадлежностью «коллек¬ тивной памяти» в ФРГ. Согласно отчету Моссада, который эти процессы отслеживал, после суда над Эйхманом в ФРГ про¬ изошел целый ряд перемен: ушел в отставку министр Теодор Оберлендер, принимавший участие в оккупации Львова; в по¬ лиции земли Рейнланд-Пфальц была проведена чистка рядов; в земле Баден-Вюртемберг были уволены двадцать три судьи. В отчете Моссада говорилось, что за прошедшее после суда время количество арестов нацистских преступников увеличи¬ лось в два раза (с сорока до восьмидесяти), а преступников ста¬ ли отдавать под суд в два раза чаще. Если за два предшеству¬ ющих суду года на пожизненное заключение было осуждено только пять человек, то за год после суда — уже семь.1 Вслед за этим событием немецкая пресса и общественность стали более внимательно реагировать на известия о прочих процессах уже в самой Германии. Так, большое внимание было уделено процессу одного из командиров опергрупп СД и поли¬ ции безопасности Отто Брадфишу, который после войны дол¬ го скрывался, присвоив себе солдатскую книжку некого Карла Эверса. Брадфиша обвинили в Мюнхене в 1961 году в причаст¬ ности к убийству пятнадцати тысяч человек, затем в 1963 году в Гамбурге последовал еще один процесс по его делу. В сово¬ купности он получил тринадцать лет, но через пару лет был отпущен. Умер он своей смертью в 1994 году. Несмотря на мяг¬ кий приговор, его процесс внимательно обсуждался в прессе, что свидетельствовало о растущем внимании общества к не¬ давнему прошлому. Другие подобные процессы также давали небольшие сроки нацистским палачам, но сам факт внимания 1 Сегев Т. Симон Визенталь. Жизнь и легенды. М., 2014. С. 194. 189
общественности к часто повторным процессам имел особое значение. Большой общественный резонанс вызвал весьма дли¬ тельный Франкфуртский процесс (декабрь 1963 года—август 1965 года) над охранниками концлагеря Освенцим. Из 6,5 ты¬ сяч эсэсовцев, которые служили в Освенциме между 1940 и 1945 годами и, как считалось, пережившими войну, только приблизительно 750 получили то или иное наказание. По это¬ му процессу из двадцати двух ответчиков семнадцать были признаны виновными и шесть получили высшую меру нака¬ зания — пожизненное заключение.1 Сам ход процесса и обви¬ няемые — Мулка, Богер, Кадук, Капезиус (Mulka, Boger, Kaduk, Capesius) — вскоре после начала процесса 20 октября 1963 года были у всех на устах. К удивлению общественности они не бы¬ ли монстрами и без проблем после войны вернулись к обыч¬ ной жизни в качестве предпринимателя, служащего, аптекаря, санитара соответственно. Процесс открыл людям глаза на то, что за воротами концлагерей открывался ад, объяснить кото¬ рый человеку не было дано. Но за этот ад были ответственны не какие-то бестии, а «совершенно нормальные люди».1 2 Книга Ханны Арендт «Банальность зла»3 впервые обратила внимание на то, что убийства евреев осуществлялись бюрократическим путем никакими не злодеями, а совершенно «нормальными» серыми личностями. Чуть позже американский историк Кри¬ стофер Браунинг в своей монографии4 на примере 101 поли¬ цейского батальона, формировавшегося в Гамбурге, показал, что «исполнителями казней были вполне нормальные лю¬ ди, знающие разницу между добром и злом, обычные муж¬ чины и женщины, такие же, которых можно найти в любой стране и которые могут совершать величайшие преступления 1 Рис Л. Освенцим. Нацисты и «окончательное решение еврейского вопроса». М., 2014. С. 400. 2 Reichel Р. Erfundene Erinnerung. S. 147. 3 Арендт X. Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме. М., 2008. 4 Browning Chr. Ganz normale Manner: die Reserve-Polizeibataillon 101 und die «Endlosung» in Polen. Hamburg, 1993. 190
в истории». Это и есть самая сенсационная правда об этих убийствах...1 Процессу по делу надзирателей Освенцима была посвяще¬ на пьеса «Дознание» («Die Ermittlung», 1965) драматурга Пете¬ ра Вайса, который сам присутствовал в зале суда и построил сюжет своей пьесы по известной в Германии книге журналиста Берндта Наумана. Пьеса имела подзаголовок «Оратория для девяти голосов». Вайс построил свою вещь также как первые две части «Божественной комедии» Данте. Персонажи (обви¬ няемые) выступали под своими именами, стараясь выгородить себя от обвинений. Весь ужас лагерной действительности — прибытие заключенных, селекция трудоспособных (как прави¬ ло треть состава эшелона), газовые камеры, в которых, по сло¬ вам автора, в Освенциме было убито три миллиона. Пьеса имела после объединения Германии выдающееся значение для новой немецкой коммеморации нацистского про¬ шлого. Фрагменты из пьесы ставили на мероприятиях в день поминовения жертв нацизма. «Дознание» регулярно ставят в официальных присутствиях — в залах судов, ратушах, церк¬ вях, в мемориалах концлагерей, у памятников холокосту, даже в Нюрнберге на месте партийных съездов НСДАП. В 1965 году представление пьесы Вайса состоялось в Народной палате ГДР. Сценические чтения время от времени устраивают по иници¬ ативе литературоведа Вальтера Йенса в немецких земельных парламентах (ландтагах). В организации Франкфуртского процесса по делу пала¬ чей Освенцима заглавную роль генерального прокурора зем¬ ли сыграл Гессен Фриц Бауэр. Он добился от Верховного суда ФРГ передачи земельному суду во Франкфурте права вы¬ несения решений по этому делу. Бауэру пришлось столкнуть¬ ся в своей деятельности с упорным сопротивлением окруже¬ ния — что и понятно в силу того, как немцы первоначально относились к радикальным оценкам своего недавнего прошло¬ го. Положение начало резко меняться уже после его смерти в 1968 году. 1 Манн М. Темная сторона демократии. С. 344. 191
Весьма показательной была реакция Бундестага на вопрос о сроке давности — дело в том, что 8 мая 1965 года истекал срок давности преступлений нацистов (прошло двадцать лет). 25 марта в Бундестаге состоялись дебаты по поводу продле¬ ния или отмены срока давности за эти преступления. Снача¬ ла Бундестаг перенес дату срока давности, исходя не от 1945, а от 1949 года (основание ФРГ), а в 1969 году срок давности не только за преступления против человечности, но и за убийства вообще, был отменен.1 Такое «ступенчатое» движение в этом вопросе указывало на постоянно усиливающуюся критиче¬ скую дистанцию немцев к своему недавнему прошлому. Алей- да Ассман увидела в этом событии даже проявление нового измерения времени: «Отмена срока давности в случае престу¬ плений против человечности служит отчетливым свидетель¬ ством отхода от линеарного представления о времени. Это за¬ прет на автоматическое забвение прошлого, если оно содержит еще не решенную проблему, которая ждет своей проработки в настоящем».1 2 Не будет преувеличением утверждать, что судебные процес¬ сы первой половины 1960-х годов существенно изменили си¬ туацию в западногерманских судах. Так, до конца 1950-х годов большинство антинацистских судебных процессов в ФРГ (43 %) имели дело с преступлениями, совершенными в Германии против немецких граждан в последние месяцы войны, а так¬ же с преступлениями, не касавшимися нацистской програм¬ мы уничтожения. Однако со второй половины 1960-х годов 6о % всех уголовных преследований нацистов стали состав¬ лять преступления, имеющие отношения к массовому уничто¬ жению людей. В тот же период изменился этнический состав жертв нацистских преступлений: если до 1966 года 62 % по¬ страдавших составляли немцы, то в последующий период чис¬ ло представителей других этнических групп возросло до 86 % (в частности, с 29 % до 76 % возросло количество судебных преследований по преступлениям, совершенным против евре¬ 1 GrofikopffR. Unsere боег Jahre. S. 125. 2 Ассман А. Распалась связь времен? С. 242. 192
ев). Аналогичный сдвиг произошел в территориальном фокусе судебных разбирательств: если до 1966 года 72 % составляли преступления, совершенные в Германии, то после география рассматриваемых в суде преступлений расширилась. Теперь 83 % судебных преследований имели отношение к местам, находившимся за пределами страны, в основном, в Поль¬ ше — 41 %, и в Советском Союзе — 31 %. Претерпели измене¬ ния и категории обвиняемых преступников: с 2 до почти 11 % возросло количество судебных разбирательств над членами «эскадронов смерти», с 20 до 31 % — над охранниками тру¬ довых лагерей и лагерей смерти, с 27 до 44 % — над членами полиции.1 То, что западногерманская юстиция нашла в себе силы, не¬ смотря на все проблемы, провести эти процессы (особенно Ос¬ венцим, 1965—1966) отличает ее в лучшую сторону от Австрии и ГДР, которые с радостью передвинули всю вину на ФРГ, как будто они были совершенно не при чем...1 2 Особенно это отно¬ силось к ГДР, о чем речь пойдет в следующем разделе. Интересно сравнить реакции общества на фашизм в Ита¬ лии с немецкими реакциями. Немецкий историк Ханс Воллер в монографии о преодолении фашистского прошлого в Ита¬ лии отмечал, что там, как и в Германии, делили причастных к преступлениям режима на категории. К примеру, «squad- risti» — активисты фашистской милиции, «animarchia» — фа¬ шисты, вступившие в партию до «похода на Рим», кавалеры фашистского ордена «sciarpa littorio».3 Чистке от убежденных фашистов подверглись и университеты, и промышленность, но вскоре многие «вычищенные» вернулись на свои прежние ме¬ ста. Так, менеджер Фиата Витторио Вачелка в начале 1945 года чуть не линчеванный рабочими своего завода, десять месяцев спустя вновь был во главе концерна. Сравнивая итальянскую 1 Лёзина Е. Источники изменения официальной коллективной памя¬ ти... С. 30—31. 2 GrofikopffR. Unsere боег Jahre. S. 121. 3 Woller H. Die Abrechnung mit dem Faschismus in Italien 1943 bis 1945. Munchen, 1996. S. 83. 193
«Epurazione» (чистку) с немецкими чистками автор указывал, что в Италии этот процесс был более открытым и эмоциональ¬ ным, чем в оккупированной союзниками Германии. Причиной таких различий могли быть едва ли доступные историческо¬ му анализу слишком расплывчатые и неопределенные ка¬ чества национального менталитета, политической культуры, национального характера. Нужно учесть, что давление тота¬ литарной системы было в Германии гораздо более сильным, чем в Италии. К тому же, Италия после самоосвобождения от фашизма коллективно обратилась к антифашизму, а в по¬ бежденной Германии немцы еще долго предпочитали избегать открытой конфронтации с прошлым, уходя в частную жизнь, работу.1 Примечательно также и быстрое завершение «Epurazione». Уже в момент вступления в должность премьер-министра Аль- чидо Де Гаспери в 1946 году настало «Pacificazione» — умиро¬ творение. Вскоре последовали обширные и повторяющиеся амнистии. В итоге амнистия 1953 года практически покончила все счеты с фашистским итальянским прошлым. Вместе с тем амнистия не означала амнезию — вчерашние активные фаши¬ сты были в обществе изолированы. Автор резюмировал, что Италия сразу после краха фашизма подвергла себя террору, после чего объявила себя выздоровевшей и с этого момента ка¬ тегорически отклоняла всякие попытки возвратиться к крити¬ ке прошлого. Казнь Муссолини (его труп толпа растерзала самым отвра¬ тительным образом, одна итальянка даже испражнилась на труп диктатора) были по большому счету капитуляцией перед сложностями и двойственностью «Epurazione». Те, кто измы¬ вался над трупами Муссолини и его любовницы Клареты Пе- таччи как бы отгородились от прошлого этими своими дикими выходками. Не случайно итальянская историография по су¬ ти игнорирует болезненную и неприятную главу итальянской истории, связанную с непосредственными стихийными и ди¬ кими расчетами с фашизмом, из уважения к мифу «Rezisten- 1 Ibidem. S. 70. 194
za» — антифашистского Сопротивления.1 В ФРГ же, напротив, «детализация» преодоления прошлого проходила более глубо¬ ко, детально и дольше. Денацификация в ГДР К чаю была супружеская пара из Хемница, ко¬ торый сейчас называется Карл-Маркс-Штадт. «Мы там с 1933 года живем при том же режиме». Запись в дневнике Эрнста Юнгера 21 июня 1968 года Масштабы перемен в ГДР и индоктринация восточных немцев С 1945 года Германия оказалась разделенной на Восточную и Западную, но культурно и географически Германия разде¬ ляется не так, а на Север и Юг. Германский север более похож на Скандинавию и Англию. Но и это немецкое разделение не было признаком какой-либо региональной проблемы, как в Италии или Испании. Также важно отметить, что Восточная Германия (ГДР), вопреки досужим суждениям о ее первона¬ чальной экономической слабости по сравнению с ФРГ, полу¬ чила в наследство от прежней Германии достаточно сильный по потенциалу комплекс отраслей обрабатывающей промыш¬ ленности: саксонское машиностроение, являвшееся самым инновационным в Германии; берлинская электротехническая промышленность и производство средств связи; авиационная промышленность в Ростоке и Дессау, где находились заводы, производившие Фау; химическая промышленность в Лойне и Биттерфельде.1 2 Поэтому должно быть ясно, что экономическое отставание ГДР от ФРГ имело институционные причины, а не структурные наследственные. При этом не нужно забывать, 1 Ibidem. S. 279. 2 Погорлецкий А. И. Экономика и экономическая политика Германии в XX веке. СПб., 2001. С. 310. 195
что в социалистическом лагере ГДР была самой высокоразви¬ той страной. В советской зоне оккупации помимо экономических пре¬ образований, создавших командную экономику, немцы под¬ верглись сталинскому «перевоспитанию». Пруссаки и до того демонстрировали явную склонность к «сильной руке», поэто¬ му для некоторых вообще не было никаких проблем перекра¬ ситься из коричневого в красный цвет — на Западе в шутку ГДР называли «Rote Ргеибеп». Особенно легко в ГДР оказа¬ лось манипулировать молодежью в коммунистическом духе. Действительность в ГДР выказывала много сходств с нацист¬ скими реалиями: культ фюрера, униформированные массы по разным торжественным поводам, ночные факельные шествия, воинственный и истерический тон пропаганды. В ГДР в «ку¬ хонных» разговорах немцы называли членов СЕПГ не иначе как «партайгеноссе», ответственных за украшение зданий по разным праздничным поводам — «блокварт» (так именовали в Третьем рейхе партийных функционеров среднего уровня), а юных пионеров в их белых рубашках и синих галстуках — «пимпфы» (самые младшие дети в Гитлерюгенд).1 Странная преемственность нацистской диктатуры и ком¬ мунистической ГДР также проявилась в том, что некоторые специальные советские тюрьмы (бывшие до этого нацистски¬ ми) после 1956 года были переданы Штази — так было с ка¬ торжной тюрьмой Баутцен, куда власти ГДР определяли поли¬ тических оппозиционеров.1 2 Даже гонения на евреев напоминали о прежних нацистских временах — в начале 1950-х годов руководство СЕПГ приняло участие в инспирированных Москвой антиеврейских и анти- сионистских кампаниях и связанных с ними чистках. В ГДР реституцию еврейского имущества отвергали по причине при¬ надлежности евреев к «буржуазной аристократии денег», по выражению члена ЦК СЕПГ Пауля Меркера. Последний про¬ 1 Wolle S. Staastsfeind Faschist // Der Spiegel. 2001. N 34. S. 148. 2 Rudnik C. Die andere Halfte der Erinnerung. Die DDR in der deutschen Geschichtspolitik nach 1989. Bielefeld, 2011. S. 126. 196
ходил обвиняемым по делу Ноэла Филда и Ласло Райка и хо¬ тел своим заявлением отвести от себя обвинения в сионизме. Еврейские жертвы выступали конкурентами жертв комму¬ нистов и поэтому антисемитизм был просто объявлен пре¬ одоленным, как и буржуазное прошлое. Борьба с космопо¬ литизмом в 1952—1953 годы напоминала ноябрь 1938 года, несмотря на то, что иные крупные функционеры СЕПГ были евреями, как Александр Абуш, Херман Аксен, Альберт Норден. В этой связи Вильгельм Пик указывал, что фашистский по¬ гром 1938 года был направлен не против евреев, а против антифашистов.1 Такая антисемитская позиция немецких коммунистов была обусловлена конкуренцией политических и этнических жертв нацистов, что нашло отражение в экспозиции музея Бухен¬ вальда, в котором в гэдээровские времена еврейские жертвы были маргинализированы. Бухенвальд был советским лагерем в 1945—1950 годы и это несмотря на то, что уже в мае 1945 года британский парламентский комитет в соответствующем докла¬ де характеризовал этот концлагерь «как свидетельство самой глубокой пропасти бесчеловечности», а в книге Ойгена Когона 1946 года этот концлагерь особенно выделялся.1 2 Лишь перед самым объединением страны 12 апреля 1990 года Народная палата ГДР осудила историческую поли¬ тику руководства страны и просила прощения у народа Из¬ раиля за причастность к нацистским преступлениям.3 Кроме того, в ГДР боролись — в соответствии с указаниями из Мо¬ сквы — с титоистами, троцкистами, космополитами, сиони¬ стами, о чем рассказано в прекрасной книге Франца Хиршин- гера «Гестаповцы, троцкисты, предатели».4 Правда, в ней речь 1 Laak Dirk van Der Platz des Holocaust im deutschen Geschichtsbild / Hrsg. K. Jarausch, M. Sabrow // Die historische Meistererzahlung. Deutungsli- nien der deutschen Nationalgeschichte. Gottingen, 2002. S. 172. 2 Ibidem. S. 171. 3 Reichel P. Erfundene Erinnerung. S. 140. 4 Hirschinger F. «Gestapoagenten, Trozkisten, Verrater». Kommunistische Parteisauberungen in Sachsen-Anhalt 1918—1953 // Schriftenreihe des Hanna- Arendt-Institut fur Totelitarismusforschung. 2005. Bd. orj. Passim. 197
идет об одном регионе ГДР, но картина возникает вполне ясная и полная. Искажения истории в угоду доктрине были в ГДР такие же, как и в СССР. К примеру, Мюнцер был второстепенным персо¬ нажем, паразитом, а не лидером Крестьянской войны 1525 го¬ да. Режим ГДР взвел его в ранг великого предтечи. В резуль¬ тате демонизации и канонизации фигура Мюнцера была искажена и роль ее преувеличена. Как и в случае с Мюнцером подобным историографическим «творчеством» было и изобра¬ жение Октября 1917 года как глубокой социальной революции, а не большевистского переворота.1 Даже частичная «реабилитация» прусского наследия име¬ ла свою функцию: так, с 1962 года жители и гости Восточно¬ го Берлина стали свидетелями любопытного зрелища — ка¬ ждую среду с 14:30 начиналось грандиозное представление, в котором охранный комендантский полк «Фридрих Энгельс» выходил из своих казарм у вокзала Фридрихштрассе и мар¬ шировал до Нойе Вахе на Унтер ден Линден. В этой истори¬ ческой постройке с 1969 года был зажжен вечный огонь в па¬ мять жертв «фашизма и милитаризма». Солдаты печатали шаг, раздавались резкие звуки команд, штыки блестели на солнце, раздавалась военная музыка, все как в прежней Прус¬ сии... В этот день было много желающих, в том числе и ино¬ странцев, посмотреть на это яркое зрелище, сфотографировать действие. На таком фоне иные немцы в ГДР вспоминали о про¬ шлом, о старых немецких достоинствах: спокойствие, порядок, безопасность, чистота, чувство долга.1 2 Был восстановлен даже памятник Фридриху Великому на Унтер ден Линден в центре Берлина, где он и находится поныне. Цель, поставленная Сталиным, должна быть достигну¬ та путем перенесения в ГДР советской модели социализма: ГДР приступила к строительству собственной тяжелой про¬ мышленности и коллективизации сельского хозяйства по со¬ 1 Мартин М. Локомотивы истории. С. 98. 2 Wolle S. Staastsfeind Faschist. S. 148. 198
ветским рецептам. Форсированный сталинский курс на со¬ циализм прямой дорогой завел страну в кризис, ибо тяжелая промышленность и милитаризация экономики требовали громадных денежных средств, а это прямо влияло на сокра¬ щение расходов на социальные нужды. Только на наращива¬ ние вооружений до середины 1953 года ушло два миллиарда марок — государственная казна была пуста, чему также спо¬ собствовала политика экономического ограбления, проводив¬ шаяся СССР. Так, до 1947 года в рамках репараций в ГДР бы¬ ло демонтировано 68о предприятий (по статистике ГДР, а по западным оценкам — 1225 предприятий было полностью или частично демонтировано). Еще 202 предприятия были преоб¬ разованы в САО (советские акционерные общества), в том чис¬ ле такие крупные и знаменитые предприятия, как «Лойна», «Буна», «Висмут». Нужно также учесть расходы на содержа¬ ние советских оккупационных войск и репарационные плате¬ жи. В 1946 году по западным оценкам доля репараций во всем экспорте советской зоны составляла 50 %. По оценкам же ГДР Советскому Союзу было выплачено до конца 1953 года 4.3 мил¬ лиарда долларов, а по западным оценкам около четырнад¬ цати миллиардов долларов.1 Не будучи даже мстительными, нужно признать, что такая «зеркальная» политика советско¬ го руководства соответствовала тому, что творили нацисты на территории нашей страны... Несправедливо лишь, что за все преступления гитлеровцев должны были отдуваться только жители ГДР. Что касается весьма болезненного для простых немцев во¬ проса о возвращении пленных из СССР, то официальная по¬ зиция в ГДР была такова: пропавшие погибли, а в СССР оста¬ лись только военные преступники; в 1950 году ТАСС объявило, что репатриация немецких военнопленных завершилась. Но в Германии продолжали циркулировать слухи, что пропав¬ шие вскоре вернутся. Среди более двух миллионов немецких военнопленных, переживших войну, примерно 700 тысяч вер¬ 1 Staritz D. Die Grundung der DDR. Munchen, 1984. S. 51—58. 199
нулось в Восточную Германию между 1945 и 1950 годами. Еще двадцать восемь тысяч оставались до середины 1950-х годов в СССР, будучи признанными советскими властями военными преступниками.1 Всего же из депортированных в СССР немцев треть погибла.1 2 Примечательным для денацификации в ГДР было преж¬ де всего то, что власти сознательно использовали ее как инструмент политических изменений более явно, чем это происходило на западе страны. Привезенным из Москвы ком¬ мунистическим лидерам Вильгельму Пику и Вальтеру Уль¬ брихту потребовался колоссальный заряд цинизма, поскольку они прекрасно знали о сталинском терроре, жертвами кото¬ рого были многие их товарищи. Впрочем, среди коммунистов было и много идеалистов, не замечавших реальности. Со сво¬ ей стороны Ульбрихт был убежден, что если немцы получат свободу выбора, они станут нацистами, поэтому он твердо решил не допускать этой возможности. Он поместил соотече¬ ственников в жесткие рамки репрессивной системы, в рамках которой в ГДР существовала одна из самых крупных и хорошо организованных секретных полицейских служб во всем бло¬ ке, внушающая страх Штази («Staatssicherheitsdienst»), то есть служба государственной безопасности. Эта организация была даже крупнее КГБ. В Штази числилась девяносто одна тысяча сотрудников для наблюдения над населением в 16.4 милли¬ она человек (в гестапо было семь тысяч на шестьдесят шесть миллионов).3 Такое значение политической полиции проис¬ текало из того, что денацификация в ГДР была привязана к политическим, а не правовым критериям. В целом из по¬ лутора миллионов членов нацистской партии в ГДР как-ли¬ бо пострадала пятая часть. О завершении денацификации СВАГ объявила 26 февраля 1948 года своим приказом. Пре¬ жде всего результатом денацификации стала почти полная 1 Блэк М. Смерть в Берлине. С. 255. 2 Bender Р. Episode oder Epoche? S. 31. 3 Пристланд Д. Красный флаг. История коммунизма. М., 2011. С. 772. 200
замена кадров в школе, юстиции, полиции, администрации. Из учителей 70 % были членами НСДАП. Их заменили мо¬ лодежью, прошедшей курсы профессиональной подготовки от двух до двенадцати месяцев. В ноябре 1948 года новые учите¬ ля составляли 76 % персонала школьных преподавателей. 48 % этих новых учителей были членами СЕПГ.1 Для культурной политики по сути это была культурная революция — в ГДР ее так и называли. Понятно, что такие кадровые перестановки имели катастрофические последствия в качестве работы но¬ вичков — понадобилось много времени, чтобы положение по¬ правилось. Но не всегда в ГДР действовали столь последовательно, часто органы государственной безопасности просто исходи¬ ли из собственных политических соображений. Так, убийцу Эрнста Тельмана, найденного следователями из ГДР в Ниж¬ ней Саксонии в 1968 году так и не обвинили, рассчитывая его использовать по-другому. Также Штази нашла эсэсовца, изображенного на знаменитой фотографии ликвидации Вар¬ шавского гетто, где на первом плане ребенок с поднятыми руками. Этим эсэсовцем оказался гражданин ГДР Йозеф Блё- ше (Blosche), которого Штази смогла идентифицировать и в 1969 году казнить. В целом в обеих частях Германии было обвинено в нацистских преступлениях около восьмидесяти тысяч, двенадцать тысяч из них — в ГДР. В отношении к про¬ порциям численности населения это было в два раза больше, чем в ФРГ, которая была в три с половиной раза больше по на¬ селению.1 2 Штази в 1977 году отыскала жившего под другим именем бывшего заместителя концлагеря Бухенвальд оберштурмфю¬ рера СС Эриха Густа, который жил в Нижней Саксонии и ра¬ ботал в ресторане. Он находился в розыске с 1959 года. Но по каким-то, одному министру государственной безопасности Эриху Мильке известн