Современная западная русистика


STEPHEN LOVELL
SUMMERFOLK
A History of the Dacha, 1710—2000
Cornell University Press Ithaca and London 2003


СТИВЕН ЛОВЕЛЛ
ДАЧНИКИ
История летнего житья в России 1710—2000
Академический проект Издательство ДНК Санкт-Петербург 2008


Редакционная коллегия серии «Современная западная русистика»: Б. Ф. Егоров (председатель),
Я. А. Гордин, А. В. Аавров, М. А. Турьян.
Издано при содействии Leverhulme Trust Перевод с англ. Л. Г. Семеновой
ISBN 978-5-7331-0368-6 (Академический проект)
9 785733 103886
ISBN 978-5-901562-98-7 (Издательство ДНК)
9 785901 562987
© Cornell University, 2003 © А. Семенова, перевод, 2008
© Гуманитарное агентство «Академический проект», 2008


Моим родителям


ВВЕДЕНИЕ
Предмет данного исследования требует меньших пояснений, чем многие темы из европейской истории, поскольку «дача» — явление исключительно русское, а слово, служащее для его обо- значения, прочно вошло в английский язык в качестве термина. Его влияние, однако, вышло далеко за пределы лексикографии. Слово «дача» оставило огромный след в воображении англоязыч- ных людей. Оно может ассоциироваться с летними жилищами из рассказов Чехова или с загородными резиденциями советской элиты, или даже с убогими лачугами на огородах на окраинах постсоветских мегаполисов. В английских словарях «дача» пе- реводится как «загородный дом» или «коттедж» и определяется как славянский эквивалент второго дома или дома для проведе- ния отпуска и каникул.
Оба определения глубоко справедливы. Дача практически всегда обозначает жилище, которое используется периодиче- ски, чаще всего летом или по выходным дням. Дача имеет «при- усадебный» участок, расположена вне города, но, как правило, в пределах досягаемости от крупного урбанистического центра (не больше двух-трех часов езды). Большинство обитателей дач вынуждено сохранять постоянную связь с городом, поскольку именно город обеспечивает их работой и средствами к сущест- вованию. В отличие от владельцев усадеб, с которыми их часто путают, дачники не стремятся извлекать доход из своих хозяйств. Они относятся к дому за городом как к временному пристанищу, как к месту, где можно восстановить силы, отстоящему от горо- да на некотором расстоянии, но все же в пределах транспортного сообщения с ним. Дачу, таким образом, можно поместить где-то посередине между городом и деревней: вдали от метрополий с их цивилизацией, но и не совсем в сельской местности, из атмосфе- ры которой она выделяется городским составом своих жителей.
В этих рамках дачу можно считать побочным продуктом урбанизации, такой же формой поселения, как те, что встреча- ются повсюду в развитом мире: пригородные зоны, где селится


североамериканская или европейская буржуазия, или настоя- щие загородные обители неработающего класса. По мере роста и процветания городов, и увеличения в них числа служащих, всё больше людей начинают присматриваться к окрестным пригоро- дам в поисках отдыха, домашнего уюта и развлечений. Русские дачники не составляют в этом смысле исключения. Загородные жилища создают благоприятные условия для семейной жизни, для восстановления сил и неформального дружеского общения и, главное, дают возможность избежать нездоровой атмосферы летнего города с его зноем, духотой и пылью.
В качестве социальной и культурной институции дача име- ет долгую историю, более или менее совпадающую с процес- сом урбанизации России. Отправной точкой служит основание в 1703 году Санкт-Петербурга — первого «современного» рус- ского города, сознательно подражавшего западным образцам. Здесь, вдоль дороги из Петербурга в Петергоф, где располагался царский двор, придворные начинают строить себе первые заго- родные резиденции, «застолбив» тем самым пространство, лежа- щее за пределами города и в то же время отличное от сельского пейзажа вокруг. На этом историческом этапе дачи, как в архитек־ турном отношении, так и в отношении образа жизни, которому они благоприятствуют, являются порождением аристократии. Затем, в первой трети девятнадцатого века начинает развивать- ся рынок аренды летнего жилья (сосредоточенного, по большей части, в ближайших окрестностях города), и этот период дачной экспансии продлится вплоть до октября 1917. Интенсивное раз- витие путей сообщения и транспорта во второй половине де- вятнадцатого века повлекло за собой бурный рост пригородных и загородных поселений. Экономические и законодательные послабления буквально наводнили дачный рынок предложе- ниями по покупке/продаже земли и недвижимости. И наконец, в последние два предреволюционные десятилетия, в результате еще более бурного развития городов и промышленности дачные поселения начинают сливаться с пригородами1.
Этот краткий исторический обзор полезен для базовой ориен- тации в предмете, но имеет определенные ограничения. Так, в нем не до конца раскрыто значение дачи для каждой конкретной ме- стности. Урбанизация — это процесс, результаты которого напря- мую зависят от состава городского общества в определенное время и в определенном месте. Дачную «клиентуру» всегда составляли горожане, но она отнюдь не была постоянной и однородной. За


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
последние два столетия слово «дача» использовалось во многих смыслах и самыми разными представителями русского общест- ва. Для аристократа в 1800-х дача означала то, что мы бы назвали виллой или даже дворцом. Петербургские жители 1850-х могли нанимать «дачу» у дворянина-помещика, купца или даже кресть- янина. Для зажиточного горожанина 1890-х это понятие могло относиться к дому в Крыму или к бывшей барской усадьбе. Для среднего или мелкого чиновника в тот же период дача очень часто обозначала скромный коттедж под Петербургом или его эквива- лент в окрестностях Москвы. Для Сталина в последние двадцать лет жизни «дача» служила основной резиденцией, а в 2000-м для любого жителя крупного российского города дача прежде всего ассоциировалась со знаменитым садовым участком.
Как явствует из всех этих примеров, социальный состав дач- ников за последние двести лет был исключительно широк; лишь в восемнадцатом веке дачи являлись прерогативой элиты. Ре- шительный шаг в сторону разнообразия был сделан в первой трети девятнадцатого века, когда заметно увеличилась та часть населения Петербурга, которая не относилась к пролетариям, но в то же время должна была зарабатывать себе на жизнь. Лредста- вители дворянства перебирались в новую столицу и пополняли ряды государственных чиновников; чиновничью карьеру многие молодые люди и их семьи предпочитали теперь военной службе, видя в первой лучший способ достигнуть материального благо- получия и положения в обществе. Число дворян в Петербурге выросло более, чем в три раза, с 13 с лишним тысяч в 1801 до 43 тысяч в 1831, тогда как население города в целом за тот же самый период удвоилось; в 1801 оно составляло чуть больше 200 тысяч, а в 1831 сильно перевалило за 400. К середине 1860-х процент дворян среди петербургских жителей был по-прежнему высок: приблизительно 80 тысяч на 540 тысяч человек в целом2.
Несмотря на то что формально они продолжали относиться к дворянскому сословию, многие из благородных, приехавших в Петербург в девятнадцатом веке, занимались той или иной про- фессиональной деятельностью и хотя бы частично зависели от зарплаты и иных получаемых ими пособий. Если в других губер- ниях у них оставались имения, дохода, получаемого с этих владе- ний, далеко не всегда хватало на поддержание достойного уровня жизни в столице. Но даже в тех случаях, когда обосновавшиеся в Петербурге дворяне могли рассчитывать на существенный «не- трудовой» доход, их связь с поместьями, обеспечивавшими этот


Введение
доход, была слабой: они были прежде всего горожанами и лишь затем — помещиками.
Эти благородные, но отнюдь не всегда состоятельные петер- буржцы являлись частью новой незнатной дачной публики, поя- вившейся в начале девятнадцатого века. Кроме них, в нее входи־ ли лица низкого происхождения — главным образом, разночин- цы, происходившие из среды армейских офицеров низших чинов, государственных служащих и духовенства и служившие клерка- ми в петербургском чиновничьем аппарате; со второй половины девятнадцатого века их присутствие начинает сильно ощущаться в таких областях, как журналистика, юриспруденция и медицина. Третий элемент в составе дачной публики был представлен ку- печеским сословием, чьи высшие слои, достаточно — по крайней мере, в крупных городах, — многочисленные, богатые и амбици- озные, приобретали недвижимость и начинали вести городской образ жизни. В 1830-х эти три группы (включая иждивенцев) на- считывали десятки тысяч человек, а к середине 1860-х их число перевалило за 100 тысяч (что составляет примерно 25% от общей численности населения)*.
Современники стали признавать загородную публику новым, необычным явлением в конце 1830-х и — особенно — в 1840-х. Многие тогдашние наблюдатели воспринимали дачный импульс как признак изменения характера городской жизни. Отныне Пе- тербург вмещал в себя десятки тысяч людей, не занимавшихся физическим трудом, живших в квартирах, а не в особняках, счи- тавших город своим домом и не имевших родовых поместий или другой собственности, куда они могли удалиться на летние месяцы. Для этой категории жителей наемные дачи представля- ли определенные преимущества, ибо, во-первых, служили спа- сительной гаванью, где можно было укрыться от ужасных го- родских эпидемий, а во-вторых, позволяли восстановить силы и сэкономить средства, ведь нанять дачу было дешевле, нежели содержать квартиру в центре города.
Дачники занимали заметное место в петербургском обществе не только по причине своей ежегодной летней миграции. Столь же примечателен был их промежуточный социальный и культур- ный статус: на перепутье между аристократическим высшим све- том и народной культурой. Большая часть дачников не принадле- жала к бомонду, испокон веков строившемуся на родовых связях, покровительстве и непреложных светских ритуалах; но и от яр- марочных площадей, трактиров и прочих мест массовых увесе¬
9


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
лений дачники тоже держались в стороне. Дачи являлись состав- ной частью зарождавшейся культуры досуга, которая в меньшей степени связана с публичными зрелищами, гуляньями и шумным весельем, нежели с наслаждением частной жизнью и общением в относительно небольшом кругу семьи, друзей и коллег
Дача, таким образом, позволяет проникнуть в жизнь той части русского общества, которую трудно выделить и адекватно опреде- лить — жители больших городов со средним достатком, не занимав- шиеся физическим трудом, не служившие лакеями или горничными, но и не принадлежавшие по своему происхождению к вельможному или поместному дворянству. На протяжении девятнадцатого века слой городских «середняков» становился все более аморфным: к не- му присоединялись деклассированные дворяне, которых станови- лось все больше, купеческие отпрыски, переженившиеся с предста- вителями других сословий и сменившие род деятельности, мещане, осевшие в большом городе и начавшие приобретать отчетливо го- родские вкусы и привычки. К 1900 г. в ежегодном «исходе» горожан за город участвовали самые разнообразные пласты городского 06- щества: от вельмож до мелких лавочников. Все эти люди, каждый по-своему, использовали дачный опыт для формирования нового, отличного от прежнего и от других стиля жизни, для формирова- ния своей личной и групповой идентичности.
Единство и сплоченность среднему классу придает, однако, не только общий опыт, но и общие ценности, общее самосознание. И здесь одной дачей явно не обойтись. К 1850-м Москва и Санкт- Петербург — большие, разнородные по составу населения горо- да, жители которых отнюдь не придерживались единого мнения относительно того, что есть подлинный загородный опыт; те же из них, кто обладал большим красноречием и четкостью мысли, всегда были готовы возвести напраслину на своих сотоварищей и их дачные вкусы. Вельможи, лавочники, литераторы, журна- листы, мелкие чиновники — всеми ими двигал загородный ин- стинкт, разводивший их в разные стороны. Дача, таким образом, превратилась в идеологически нагруженную инстанцию, куда вкладывались самые разнообразные, зачастую конфликтующие символические смыслы.
Начиная с сороковых годов девятнадцатого века дачников постоянно высмеивали, приписывая им всевозможные грехи: пошлость, снобизм, тупость и многое другое. Проблемы с само- утверждением отчасти возникали из-за неудачного временного момента. Дачи получили в обществе широкое распространение


Введение
именно тогда, когда дворянская усадьба начала отбрасывать, так сказать, длинную культурную тень. Расцвет усадьбы уходил все глубже в прошлое, в оставшийся позади Золотой век русской культуры, а дача, по аналогии, окрашивалась в кричащие или воспринимаемые таковыми тона современности. Трудности, с которыми сталкивалась дача, пытаясь утвердиться в русской культуре, усугублялись чрезвычайно натянутыми отношениями м^жду городом и деревней: перенести городскую цивилизацию за пределы города означало преодолеть не просто границу, а про- пасть. Однако взаимное пренебрежение и попреки, которыми дачники осыпали друг друга как в ученых трудах, так и в других литературных жанрах, возникали еще вот по каким причинам. Дача — это «второй дом», а вторые дома, не являвшиеся «пред- метом первой необходимости», вызывали неодобрение, какое в буржуазную эпоху периодически вызывает любая роскошь. Такого рода критика была в России особенно сильна по причине всеобщего (и, главное, характерного для высших интеллектуаль- ных кругов) отвращения к «непродуктивному» использованию земли, физической праздности и к частной собственности. В Анг- лии с середины девятнадцатого века существовала четко опреде- ленная и повсеместно насаждаемая идеология индивидуальной собственности и частной жизни, но в России к этим материям относились иначе. Сама этимология слова «дача» (от глагола «дать») свидетельствует о ее весьма слабых связях с имущест- венным правом в западном понимании: изначально, в Древней Руси, дачу не приобретали, а получали; подобного же рода дары, наряду с достатком и правами, подразумевают еще и некоторые обязательства. В девятнадцатом столетии, однако, дача в основ- ном избавилась от этих ассоциаций и стала считаться одной из составляющих жизненного комфорта. В советский период про- изошел возврат к более ранней модели — покровительству го- сударства: доступ к наиболее престижным дачным вариантам был возможен лишь с одобрения или, по крайней мере, попусти- тельства властей, и законных возможностей для домовладения стало гораздо меньше, чем в поздние годы империи. Несмотря на то, что основы имущественного права претерпели после ок- тября 1917-го серьезные изменения, отрицательные дореволю- ционные стереотипы в восприятии дачи во многом сохранились, и основной удар периодически организуемых советской властью кампаний против частной собственности обрушивался именно на независимых дачевладельцев.
11


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
До сих пор образ дачи, возникавший из публичных отзывов и оценок за последние два столетия, производил, скорее, гнету- щее впечатление. Негативная составляющая здесь, разумеется, присутствует, но ею всё не ограничивается. Дачи привнесли ог- ромные позитивные изменения в уровень жизни русских горо- жан, и это было соответствующим образом оценено. К ним от- носились как к законному предмету вожделения, как к мостику к исконно деревенскому образу жизни, как к воплощению добро- детелей семейного очага. Подобно другим типам жилья (в разных культурах), дачи нередко связывались с понятиями культурной идентичности, наделялись национальными чертами. Североаме- риканцы, например, справились со своими социальными болез- нями — вызванными, главным образом, ощущением угрозы со стороны урбанистического хаоса, — обретя уверенность и спо- койствие в уютной семейной атмосфере маленьких пригородных поселений4. Дачи также способствовали проявлению лучших черт русского национального характера: простоты, общительно- сти, широкого гостеприимства, радушия, отрицания или игнори- рования показной любезности, тяги к физическому труду, интуи- тивного понимания природы, эмоциональной свободы. Несмотря на постоянные ущемления со стороны властей, как центральной, так и местных, дачи в советский период не только выстояли, но и — в определенный момент и в определенном смысле — пережи- ли настоящий расцвет. В послевоенную эпоху их высоко ценили за то, что они обеспечивали связь с землей, с деревенским обра- зом жизни, от которого многие горожане или их родители лишь недавно отказались; если говорить о прозе жизни, они давали людям возможность разнообразить тот скудный набор продуктов, который можно было достать через систему государственного распределения. Последние годы советской эпохи, несмотря на всю тревожность и нестабильность этого времени, времени ост- рого тотального дефицита, также оказались дачным звездным часом, поскольку загородный инстинкт стал подлинно массовым явлением. Согласно переписи начала девяностых годов, 60% на- селения крупных городов имели доступ к земельным участкам (которые называли «дачами»), где выращивали овощи5.
Такое явление как второй дом за пределами города характерно, разумеется, не только для России, но нигде больше эта концепция не уходит так глубоко корнями в культурную память и социаль- ную практику. Дача была русским способом преодолевать стрес- сы урбанизации и модернизации, создавать уютное пристанище


Введение
на полпути между метрополией и деревней. Стрессы модерниза- ции ощущались, безусловно, повсюду в Европе, но в России они были исключительно остры, как до революции, так и (особенно) после. И хотя на долю угнетенных трудящихся классов в крупных российских городах выпали гораздо большие испытания, нежели просто нелегкий быт, антисанитарные условия жизни и каратель־ ные меры властей, «белым воротничкам» совсем избежать этих «неприятностей» тоже не удалось. Они, странным образом, так и не смогли создать ничего, что бы напоминало загородные анк־ лавы для «среднего класса», где их западные коллеги находили приют начиная с середины девятнадцатого века. В этих обстоя- тельствах дача стала убежищем от городской мерзости и оплотом семейной жизни. И хотя, как неоднократно отмечалось, в русском языке нет слова для обозначения понятия privacy, это отнюдь не означает, что русским это безразлично. В девятнадцатом и два- дцатом веках огромная часть населения крупнейших российских городов жила в чрезвычайно тесных и некомфортабельных ус- ловиях, постоянно ощущая за собой надзор то домовладельца, то соседей, то местного домового комитета, то НКВД и не имея возможности уделять достаточно времени дому и семье. И все же, при формальном отсутствии частной собственности, в двадцатом веке русские люди смогли почувствовать себя «собственниками», хозяевами своих дач. Дача, можно сказать, служила заменителем дома: помещением, занимаемым одной семьей, островком уеди- нения в море полной незащищенности от посторонних глаз.
Еще одно достоинство дачи в том, что она способствовала неформальному общению. Историки часто отмечают в русском обществе последних двух столетий две дополнительные характе- рисгики: во-первых, слабая сплоченность широких масс населе- ния, необходимая для возникновения «гражданского общества»; во-вторых, интенсивность неофициальных форм социального взаимодействия. В результате возникает общество, где роль не- формальных связей гораздо выше, чем на Западе. И здесь опять, похоже, не обошлось без участия дачи, служившей фоном для простого и свободного общения поверх границ, которые в городе далеко не столь проницаемы, и способствовавшей интенсивно- му развитию неофициальных интеллектуальных связей. Такую же службу дача сослужила и множеству русских неинтеллектуа- лов, нашедших за городом более легкие формы общения, куда
Букв, «частность»; уединение, уединенность (англ).


большее чувство общности и не столь жесткий ритм жизни, как в метрополии.
Несмотря на то, что дача отделена в пространственном отно- шении от урбанистических центров политической и экономиче־ ской активности, это совсем не маргинальная или эзотерическая тема для исследования. Дача — отнюдь не скромное, незаметное явление, к которому поколения москвичей и петербуржцев от- носились как к данности; напротив, она всегда была вовлечена в широкий круг верований, ценностей, привязанностей, идеи- тичностей. Между дачей и другими формами поселения и, соот- ветственно, жизненными моделями — будь то частный дом (на одну семью) в провинции, крестьянская изба, пригородное жи- лище, усадьба, вилла, огород или садовый участок, — существо- вали сложные взаимоотношения сходства и различия, сближе- ния и противостояния. Дачу можно было использовать как для наслаждения досугом, так и для неприятия оного. Дача ассоции- ровалась то с отрицанием земледельческого труда и отказом от него, то (в более недавний период) с «возвратом на землю». Она являлась символом социальной неприкаянности, отрывом от на- циональных корней и одновременно символом «русскости». Она тесно связана с потреблением, собственностью, привилегиями, семейной жизнью и отношениями между полами. Тот факт, что некоторые из вышеперечисленных аспектов противоречат друг другу, вовсе не делает дачу внутренне противоречивым или в ос- нове своей дискретным историческим явлением. Напротив, он показывает, что изучение дачи способно помочь восстановить — во всей их сложности и взаимозависимости — важнейшие соци- альные и культурные процессы, которые имели и имеют место в урбанистической России нового и новейшего времени.
ШЕЛ


Глава первая ■ ПРЕДЫСТОРИЯ
Дача, теперь ассоциирующаяся главным образом с приватностью, с частной сферой жизни, свободной от «всевидящего ока» государ- ства и общества, при своем возникновении в Древней Руси означала дар, преподносимый публично. Образованное от глагола «давать» существительное «дача» присутствует в древнерусском языке с один- надцатого века, но лишь к семнадцатому приобретает более узкое значение земельного надела, жалуемого государством своим поддан- ным. Дача становится ключевым понятием земельных межеваний, проводившихся со времен Ивана Грозного; в период действовавшего с начала царствования Екатерины Великой вплоть до освобождения крестьян в 1861 г. Генерального Межевания дача являлась главной юридической и административной формой распределения имуще- ственных прав1. Этот беглый обзор свидетельствует как о долгой се- мантической эволюции понятия, так и о парадоксальности русской истории вообще; парадоксальность эта, весьма существенная для ана- лиза современной дачи, заключается в непростых отношениях между дачей, выступавшей в роли неформального соглашения (кусок земли, получаемый в знак благодарности или милости), и государственной необходимостью официально узаконить возникшие отношения (дача как собственность, гарантируемая правами).
Этот парадокс усиливается — или, как считают некоторые, воз- никает — в петровскую эпоху, которая, помимо всего прочего, по- рождает и новый тип дачи. Петр Первый, подобно русским прави- телям XVI—XVII вв., располагал огромным количеством свободных земель; однако, в отличие от своих предшественников, он с наи- большей охотой раздавал «дачи», способные ускорить освоение со- временного городского пространства — основанного им на берегу Финского залива города Санкт-Петербурга. Так, например, в 1710-х знатным придворным были пожалованы земельные участки в цен- тре города, между рекой Фонтанкой и окаймленной деревьями Са- довой улицей, но пожалованы на строжайших условиях — незамед- лительно начать на этих участках строительство домов и осущест- влять уход за ними и их содержание. Как писал известный историк Петербурга П. Н. Столпянский:
15


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
«Нельзя было, получив даром участок, поблагодарить и успоко- игься — ненароком Петр Великий мог в своей одноколке заехать в гости, посмотреть, как устроился на новом месте получавший по־ дарок, и, если император находил, что усердия выказано мало, — суд и расправа были короткими: Петр Великий не расставался с своею дубинкою»־.
Однако и сам Петр, и его преемники на русском престоле могли в то же время пожаловать земли, лежавшие далеко за пределами города. Именно в таких местах начинают развиваться дачи — заго- родные резиденции, предназначенные прежде всего для проведения досуга. Почин пришелся на 1710 год, когда Петр, в честь своей по- бедоносной кампании против шведов, принялся раздавать земель- ные наделы вдоль дороги, соединявшей Петербург и новую царскую резиденцию Петергоф. Дома были возведены, деревья посажены, а берег покрылся запрудами — в целях защиты от наводнений. Все участки были одного размера — сто саженей в ширину и тысяча саженей в глубину, — и напоминали клавиши гигантского рояля, словно впечатанные в южное побережье Финского залива*.
Дача как придворная резиденция
Петр замысливал Петергофскую дорогу как единый архитектур- ный ансамбль, по образцу той, что вела из Парижа в Версаль. Жите- лям, например, предписывалось содержать свои владения в чистоте и строго-настрого воспрещалось вырубать вдоль дороги деревья: чем больше находилось в собственности земли и чем состоятель- нее был владелец, тем строже были требования, предъявляемые к архитектуре возводимого на дачном участке жилища4. Вслед за Петром и другие правители восемнадцатого века продолжили ме- ры по украшению дороги и улучшению ее инфраструктуры. Указом от 23 августа 1739 года были выделены средства на установку вер- стовых столбов. В середине 1750-х начинается мощение дороги, а с 1769-го ответственность за ее содержание возлагается на владель- цев дач (хотя на практике деньги продолжали заимствоваться из государственной казны). В начале 1770-х на общественные средст- ва вдоль дороги были посажены березы5. В 1777 поступает предло- жение по реконструкции значительного участка пути, и на протя- жении всего восемнадцатого столетия принимаются особые меры к обеспечению общественного порядка на всем пути следования из
ва


Глава первая ■ Предыстория
Петербурга в Петергоф. В апреле 1748 года, например, в преддверии царской увеселительной прогулки шеф полиции получает указания провести тщательные проверки во избежание «беспорядков»; рас־ положившиеся вдоль обочины питейные заведения подлежали пе- реносу в другие места6.
Эти меры были направлены на создание ряда импозантных строе־ ний, стоявших в окружении тщательно продуманных просторных са־ дов, раскинувшихся вдоль всего южного побережья Финского залива. Уже в 1736 году Педер фон Хавен, прибывший в Петербург в качестве секретаря и пастыря норвежского моряка П. П. Бредаля, свидетель- ствовал о ряде «прекраснейших загородных домов», которые имел возможность наблюдать, пока его везли по Петергофской дороге в го־ род7. Отзывы современников о Петергофской дороге, как, впрочем, и о самом Санкт-Петербурге в первые годы существования обоих отнюдь не были исключительно позитивными8, но к середине восем- надцатого века они сделались неизменно восторженными. Чаще всего щедрых похвал удостаивались сады князей Нарышкиных, открытые для посещения9. Положительные оценки продолжались и в девятна- дцатом веке. Путешественник, проехавший по Петергофской дороге в 1805 году, восхищался видом на Санкт-Петербург, открывавшимся со стороны Стрельны: «Напоследок непрерывная цепь живописных дач — одна другой прекраснейших — занимали глаза мои до самого Петербургского шлагбаума»1״. А пятнадцать лет спустя автор одного из первых путеводителей признавался, что за истекшие годы этот вид ничуть своего очарования не потерял: «Отсюда ведет прекрасная на- сыпная дорога к превосходнейшим дачам вельмож и богачей»11.
Главная функция этих дач заключалась в светском общении: их владельцы имели возможность принимать бесконечный поток гос- тей, состоявший из иностранных делегаций, знатных дворянских семей и, разумеется, императорских придворных. В июле 1772 года, например, князь Л. А. Нарышкин устроил ряд роскошных увесе- лений на своей даче в одиннадцати верстах от Петербурга по Пе- тергофской дороге. Гости начали собираться в три часа и развлека- лись, бродя по садам с интригующим лабиринтом аллей и водоемов. В семь часов прибыла императрица, и последовало эффектное от- крытие «Храма Победы» (воздвигнутого в честь недавней победы над турками и крымскими татарами). Увеселительные мероприятия завершились фейерверком и балом-маскарадом12. Пять лет спустя швейцарский ученый Жан Бернулли посетил дачу Нарышкина, и его особенно поразило, с каким безупречным вкусом были разбиты в английском стиле сады; кроме того, его заинтересовал тот факт,
17


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
что дважды в неделю владения открывались для публики13. Граф Строганов также любил увеселения на широкую ногу: щедрое госте־ приимство обходилось ему в 500 рублей каждое воскресенье, когда ворота его дачи распахивались для музыки, танцев и угощения14.
Дачи Нарышкиных и Строгановых во многих отношениях под־ ходят под жизненную модель, которая часто считается характерной для аристократических имений той поры: показное превалирует над сущностным, а краткосрочное кичливое гостеприимство — над рас- считанным на долгие годы комфортом. Подобная точка зрения тре־ бует, однако, некоторых уточнений. Во-первых, образ жизни обита- телей Петергофской дороги и обитателей имений не сводился к пуб- личным зрелищам. Екатерининское время в значительной степени конструировалось новой императрицей и ее идеологами как реак- ция против лицемерия, роскоши и продажности, царивших в пери- од правления Елизаветы (1741—1762), как возвращение к строгости петровской эпохи. Уход от показного веселья и обращение к «анг- лийским» добродетелям практичности и эмоциональной глубины нашли свое отражение в моде на романтический стиль садов; это также привело к изменениям в культуре поведения в усадьбе: без- делье, far niente, вышло из моды, начала больше цениться простая сельская жизнь (или ее видимость), главной составляющей которой стали содержательные, располагающие к раздумьям занятия — пре- жде всего, чтение15. Более того, жизнь вне города ассоциировалась с отказом от чинопочитания, которым было пронизано всё светское общение в городе и при дворе. Это смягчение светских правил легло в основу очень важного и стойкого культурного стереотипа, окон- чательно сформировавшегося в девятнадцатом и двадцатом веках: загородное пространство виделось как единственное «демократи- ческое» место социального взаимодействия. Гавриил Романович Державин, поэт и екатерининский вельможа, следующим образом описывает parties de plaisir; которые он посещал в 1770-х:
Оставя беспокойство в граде И все, смущает что умы,
В простой приятельской прохладе Свое проводим время мы.
<...>
Мы положили меж друзьями Законы равенства хранить;
Богатством, властью и чинами Себя отнюдь не возносить16.


Глава первая ■ Предыстория
Во-вторых, социальные и экономические функции дачи в Рос- сии восемнадцатого века разительно отличались от социальных и экономических функций усадьбы. Резиденция на Петергофской дороге позволяла отдохнуть от города, не нарушая привычного рит- ма жизни. Становился возможным такой образ жизни, где в ходу краткий отпуск, небольшие каникулы, а не предпринимаемый лишь раз в году отъезд из города на несколько месяцев в далекое име- ние. Возникновение современной (т. е. постпетровской) дачи было обусловлено административным порядком, который требовал от государственных чиновников и дворян постоянного и относитель- но длительного присутствия на службе и при дворе. Главная функ- ция постпетровской дачи — позволить наиболее знатным семьям поддерживать связи с вельможами, от благосклонности которых зависело их дальнейшее продвижение по служебной лестнице, уп- рочивая тем самым свое положение в состоявшем исключительно из родовой знати петербургском чиновничьем аппарате. Это пре- красно уловил Ф. Ф. Вигель, мемуарист, обладавший чрезвычайно выгодной позицией для наблюдения за пересекающимися мирами аристократии и высшего чиновничества. В 1800 году Вигель был вынужден отправиться в резиденцию графа Ф. В. Ростопчина, что- бы лично просить места в престижной коллегии иностранных дел. Вигель, которому не исполнилось тогда и четырнадцати лет, впер- вые путешествовал по Петергофской дороге и был очарован вере- ницей роскошных дач, «почти беспрерывно» тянувшихся по обе стороны на протяжении двадцати шести верст. Это было, отмечает он, единственное место в окрестностях Петербурга, где проводили лето «богачи всех сословий»; люди с меньшим достатком не могли позволить себе такую роскошь. Замечания Вигеля подтверждают статус Петергофской дороги как места отдыха светской элиты; в то же время они показывают, что членство в этой элите определялось не только аристократическим происхождением, но также деньгами и положением. Уже зрелым человеком Вигель меньше восхищался пристрастием к дачам петербургских «мандаринов», которые, в сво- ем всепобеждающем стремлении быть ближе ко двору, променяли широту и простор усадеб на тесные, лишенные благородства заго- родные жилища. Их дома, на его взгляд, больше напоминают люд- ские покои, нежели подлинно вельможные резиденции17.
Этот несколько пристрастный взгляд на петербургские дачи и их невольное сравнение — не в пользу Петербурга — с более автоном- ной усадебной культурой московской знати позднее окажутся в цен- тре всех социальных комментариев на дачную тему. Такое типоло-
19


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
гическое разграничение двух главных городов России не учитывает, однако, исторических нюансов. Уже в восемнадцатом веке социаль- ная функция и структура Петергофской дороги весьма подвижны. В первые годы существования дороги ориентация расположенных там дач на царскую резиденцию в Петергофе имело такое же, если не большее значение, чем их близость к Петербургу. Но этот началь- ный период истории современной дачи завершился символически — окончанием строительства в 1768 году Зимнего Дворца по проекту архитектора Бартоломео Растрелли и переездом императорского двора в Петербург. Понятно, что на принципе заселения земель это сказалось не сразу; дворцы продолжали сохранять свою социальную значимость, и ближайшие городские окрестности и дальше подвер- гались дачной колонизации. Хотя и в этом случае заметно, что во второй половине восемнадцатого века элита стремится обосновать- ся в «восточной части» Петергофской дороги18.
Изменения в пространственной ориентации сопровождались изменениями в социальном составе. В 1762 году первый отрезок дороги на Петергоф — от Фонтанки до солидной дачи, носившей название «Красный Кабачок», — был поделен на небольшие наде- лы, которые распределили между новыми владельцами. «Красный Кабачок» был некогда подарен Петром Первым переводчику по имени Семен Иванов, подарен с полным наследственным правом (правда, без права продажи). Однако, когда Иванов в 1748 году умер, к его семье обратился шеф полиции Василий Салтыков, имевший виды на этот участок земли, который в дальнейшем мог принести немалую выгоду. С огромной неохотой наследники уступили притя- заниям Салтыкова, продав ему имение всего за 600 рублей. Однако сестра Иванова обратилась с прошением к императрице Елизавете, которая незамедлительно приказала расторгнуть сделку, позволив наследникам переводчика впредь продавать свои земли, кому им заблагорассудится. Вскоре сестра Иванова воспользовалась этим правом в своих интересах, обратив собственность в деньги, и в по- следующие несколько десятилетий «Красный Кабачок» переходил из рук в руки19.
Судьба «Красного Кабачка» — пример либерализации рынка собственности на Петергофской дороге. Как заметил в 1829 году один наблюдатель, пик продаж и, следовательно, смены собствен- ников пришелся на рубеж восемнадцатого — девятнадцатого веков: «огромные боярские замки заменились миловидными домиками купечества, или перешли в руки сего сословия»20. Оживление на рынке дачной недвижимости нашло отражение в петербургской
ЮЛ


Глава первая ■ Предыстория
придворной газете «Санкт-Петербургские ведомости», где с конца 1760-х стали появляться объявления о дачах на Петергофской до- роге. В феврале 1769 года, например, П. Б. Шереметев выставил на продажу несколько участков земли, в том числе и «приморской по Петергофской дороге на 12 верст от Петербурга; в нем господские хоромы на каменном фундаменте со всеми уборами и мебелями, двумя флигелями, людскими покоями, кухнею и погребом, коню- шенным и скотным дворами, регулярным садом, оранжереями с деревьями и парниками, тремя прудами с рыбою разных родов, в которых довольное число карпов; в дачах лесу и сенных покосов немалое число»21.
«Загородный дом» и окрестности Санкт-Петербурга
В первой половине царствования Екатерины II «дача» еще яв- но сохраняет свое первоначальное значение «земельного надела». Более того, само слово «дача» чередуется со словами «мыза» или, реже, «двор», которые означают, скорее, хозяйство, усадьбу, а не собственность, используемую в первую очередь для проживания. Обычно такие мини-усадьбы состояли не только из барского до- ма на высоком каменном фундаменте — вокруг было достаточно места для развития земледелия (фруктовый сад, огород, иногда даже теплица или оранжерея) и скотоводства. В 1780-х, несмотря на то, что дача по-прежнему воспринимается как земельный надел, а не как дом, начинают появляться свидетельства более быстрой смены хозяев и большего географического разнообразия (местами заселения становятся Выборгская сторона, острова Невы, дорога на Царское Село). Кроме того, появляются признаки использова- ния дачных участков в коммерческих целях: владельцы начинают сдавать внаем флигели и небольшие отдельные строения: «В даче г. тайного советника, сенатора и кавалера Михаилы Федоровича Соймонова, близ Екатерингофа ко взморью отдаются внаймы два дома с конюшнями, каретными сараями и ледниками»22. В нача- ле девятнадцатого века возникает новое понятие: загородный дом или дом для летнего увеселения, для которого характерно меньшее количество земли и минимальные удобства. Изредка внаем сдава- лись и комнаты. Впервые в русской истории дом и связанный с ним образ жизни становятся важнее земли, на которой этот дом сто- ит2*. Именно тогда, в последние два десятилетия восемнадцатого
21


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
века, начинает зарождаться новый тип развлекательной культуры: пышные празднества для придворной знати или fêtes champêtres постепенно уступают место расплывчатым, децентрализованным формам социального взаимодействия. Иными словами, это стало началом перехода от аристократических гуляний (fête) к прогулкам (promenade) в кругу семьи или друзей, от находящегося в индиви- дуальной собственности пейзажного сада как места коллективных увеселений к публичным местам встреч, таким, как парк, набереж- ная, увеселительный сад24.
Соответствующие изменения можно наблюдать и в визуальных репрезентациях города и пригородов. В ранних изображениях Пе- тербурга на первый план выходит природа, «стихия», размеры Невы, как правило, сильно преувеличиваются, скопище кораблей на реке подчеркивает ее значение, а редкие величественные фасады вдоль набережных служат единственным подтверждением присутствия человека в этом пейзаже. Со временем, по мере того как территория города заселяется всё плотнее, а стихия, казалось бы, приручена, на- ступает черед изображений, в которых подчеркивается скорее «куль- турный» аспект города, его прямые линии, открытые пространства, величие и размах. Однако позднее, в первой трети девятнадцатого века, нормы репрезентации вновь претерпевают изменения: худож- ники начинают отходить от отстраненных, панорамных, парадных видов города, склоняясь к более «узкому», интимному его изобра- жению25. Не сразу сложившиеся эстетические тенденции оказыва- ли непосредственное влияние и на то, как художники живописали окраины города. На картине шведского художника Бенджамина Патерсена, «Вид на окраины Петербурга со стороны фарфорового завода» (1793) изображен унылый пейзаж, напоминающий пейза- жи начала восемнадцатого века. Патерсену принадлежат много- численные виды центральной части города, виды Адмиралтейст- ва и Сенатской площади, но на этой картине изображена плоская и голая деревенская местность, экипажи, направляющиеся в город и обратно, и крестьянка с ребенком, бредущая вдоль дороги; левую часть пейзажа почти полностью занимает река, на сей раз ассоции- рующаяся не с гранитным великолепием городских набережных, а с «финским рыболовом», которые нередко противопоставляются в петербургском мифе.
Однако сам Патерсен был одной из ключевых фигур новой тен- денции, возникшей на рубеже восемнадцатого—девятнадцатого веков, когда художники вдруг гораздо охотнее стали изображать загородную жизнь, не столь четко, как раньше, разграничивая го-
ВД


Глава первая ■ Предыстория
родские и негородские сцены. Первые произведения в этом жанре — виды загородных резиденций петербургской знати, таких как дача Строгановых, кисти Воронихина (1797) и Патерсена (1804). Однако эти картины написаны всё в том же отстраненном стиле, характер- ном для ранних строгих изображений петербургских центральных площадей и набережных. Любопытнее в этом отношении картины, передний план которых заполнен сценами загородной жизни. На полотне Патерсена «Вид Новой Деревни» (1801), например, изобра- жены люди, маленькими семейными группками прогуливающиеся вдоль набережной Каменного острова. Но хотя Каменный остров в те годы еще не входил в черту города, городские формальности соблюдены. Семьи нарядно одеты, словно для придворного выхо- да; несмотря на то, что некоторые люди явно находятся в движении, изображены они статично, в общих чертах, без какого-либо намека на сюжет, а два всадника в военной форме на гарцующих лошадях словно застыли на мостике перед ухоженным бульваром, тянущим- ся вдоль набережной. Более того, само пространство, пусть явно не городское, вряд ли можно назвать уединенным или частным: к прогуливающимся состоятельным семействам подходят разнос- чики, предлагая свои товары, а с противоположного берега реки на них смотрит густо заселенная Новая Деревня, по всем признакам, весьма обустроенный пригород. В 1804 году, в своем виде на Камен- ноостровский дворец с Аптекарского острова, Патерсен прибегает к существенно отличной манере. Дворец в данном случае — лишь повод: хотя он и помещен в центр картины, но на отдалении, за ре- кой, чуть ли не на горизонте. Передний же план полностью отдан под изображение повседневной жизни на ближнем берегу. Здесь прослеживаются четыре группы фигур и два различных сюжета. Женщина, вышедшая на крыльцо собственного дома, встречает или провожает всадника в военной форме; собака бежит вслед за удаляющейся каретой, за которой наблюдает женщина с тремя ре- бятишками. И женщина, и дети одеты вполне буднично; вся эта ес- тественность домашней жизни подчеркивается незагруженностью дальнего плана, редкими бесформенными деревцами в качестве декорации и едва различимой границей между дорогой и травяни- стым берегом реки26.
Мы предприняли этот экскурс в визуальные искусства не только чтобы показать, как окраины Петербурга приобретают независимую эстетическую и культурную ценность, но и чтобы засвидетельство- вать все большее оживление и разнообразие дачной жизни в этот период. Дача становится неотъемлемой частью социальной жизни
23


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
Илл. 1. Б. Патерсен. Вид Новой Деревни с Каменного острова (1801).
в начале девятнадцатого века, когда снять летний дом стремят־ ся все состоятельные круги петербургского общества. В 1802 году Ф. Ф. Вигель был потрясен переменами, произошедшими с его пер-
Илл. 2. Б. Патерсен. Каменноостровский дворец с Аптекарского острова (1804).


Глава первая ■ Предыстория
вого посещения: приехав в сентябре, он с удивлением отметил, что город «пуст», поскольку жители еще не вернулись из своих летних резиденций. За те два года, что его не было в Петербурге, делает вывод мемуарист, «обычай проводить лето на дачах» «уже распро- странился» «между всеми классами». Наблюдение Вигеля — даже со скидкой на его юношескую впечатлительность — подтверждается другими признаками времени. Первые годы царствования импера- тора Александра породили в Петербурге и пригородах строитель- ный бум; земли были осушены, деревья вырублены, дачи построены, и построены солидно27. Кроме того, в начале девятнадцатого века более подробными становятся объявления о дачах; в них всё чаще и чаще говорится о выгоде, которую можно извлечь из продаваемой собственности. Возьмем для примера следующее описание, отра- жающее тогдашнее повальное увлечение садоводством:
«Оранжерея длиною в 60 сажен с фруктовыми деревьями, как то персиками, абрикосами и сливами <...>, при ней 4 покои с особою теплицею, в коей есть виноград, вишневый сарай на 20 сажен, в нем находятся деревья в кадках до 150 штук, огород длиною в 65 сажен, шириною 12 сажен, в нем имеется шпанской и аглинской клубники до 20 гряд, смородина красная, черная, белая, розовая, крыжовник разных сортов, сверх того в разных отделениях и оранжерейной зале горшков с розанами до 200 <...>, да прочих цветов до 2000 горшков, также 10 самых лучших сортов парников под арбузы и дыни <...>»28.
На рубеже восемнадцатого и девятнадцатого веков дачный ры- нок отнюдь не сводился к участкам вдоль дорог, соединявших го- род с царскими резиденциями в Петергофе, Царском Селе и, чуть позднее, Павловске. Очень заметное место стали занимать также острова Невы. В первые годы существования Петербурга эти ост- рова были подарены родственникам и ближайшим сподвижникам Петра. Впоследствии, на протяжении восемнадцатого века, они довольно часто переходили из рук в руки: либо их владельцы по- падали в немилость и лишались собственности, либо решали пе- ревести полученный дар в наличные деньги. Крестовский остров принадлежал поначалу князю Александру Даниловичу Меншико- ву, после опалы и ссылки которого императрица Анна Иоанновна в 1731 году подарила остров графу Миниху. Затем, после участия Миниха в дворцовом перевороте 1742 года, остров перешел к се- мейству Разумовских. Разумовские оказались весьма предприимчи- выми хозяевами и стали сдавать дома на острове государственным
25


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
чиновникам. В 1804 году П. К. Разумовский продал остров князю А. М. Белосельскому-Белозерскому, который показал себя еще 60- лее предприимчивым, увеличив число наделов29. Нелестный отзыв о дачной жизни на Крестовском принадлежит Ю. Арнольду, который подростком проводил там лето 1827 года. В восточной части остро- ва, вспоминает Арнольд, помещались тридцать три крестьянских хозяйства, в западной — не больше шести-семи; блага цивилизации сводились к трактиру, постоялому двору и торговой палатке; через остров проходили всего две проезжие дороги. Крестьянские избы сдавались внаем «господам»:
«Уже самим наемщикам предоставлялась забота о том, чтобы сделать эти жилища более или менее удобообитаемыми и по воз- можности комфортабельными. По таковой причине эти “дачи” нани- мались обыкновенно лет на пять. Наша “дача” <...> состояла из дома в шесть комнат, с мезонином в три комнатки, и из хозяйственных принадлежностей с большим сомкнутым двором. Спереди, лицом к улице, имелся небольшой садик, и позади двора простирался ог- ромнейший общий луг»ю.
Первые упоминания о дачах на Петровском острове относятся к началу 1790-х, когда остров был передан Вольно-Экономическому Обществу под сельскохозяйственные нужды41; однако всякая деятель- ность в этой области прекратилась после разрушительного наводне- ния 1824 года. Вместо этого были построены дома для сдачи внаем, принесшие в первый год 3950 рублей. После чего участки передали нанимателям, чтобы они строили себе дома сами; впоследствии эти дома стали собственностью Общества. В 1841 г. остров перешел к бу- дущему Александру И. Некоторое время владельцы дач страдали от неопределенности, останется ли в силе их договор с Обществом, но затем их заверили, что права на построенные дома сохранятся. Ап- текарский остров, где был создан первый в России ботанический сад, находился под пристальным контролем со стороны императорской семьи вплоть до 1799 года, когда здесь впервые было разрешено част- ное строительство. По мере все большего заселения острова, строи- тельство стало вестись наугад, вследствие чего образовалось мно- жество петляющих улочек и тупиков, и Аптекарский остров получил репутацию самого хаотичного из всех Невских островов32.
Зато прекраснейшим из всех островов Невской дельты считал- ся, безусловно, Каменный. Его первыми владельцами были граф Г. И. Головкин (первый русский канцлер), его сын А. Г. Головкин, а с


Глава первая ■ Предыстория
1746 года — А. И. Бестужева-Рюмина, жена тогдашнего канцлера. Муж ее в 1758 году был арестован и разжалован; в начале правле- ния Екатерины II он был восстановлен в правах и в 1765 году продал остров императрице, которая подарила его своему сыну Павлу, бу- дущему императору. Строительство дач на острове началось в кон- це 1780-х, и на куда более надежной основе, чем в прежние времена: екатерининская хартия 1785 года позволяла дворянам надеяться, что их собственность не подвергнется в дальнейшем внезапной конфискации. Павел I роздал первые участки на Каменном своим приближенным, определив тем самым статус острова как главного местоположения официальных резиденций, не считая пригород- ных дворцов. Вот объявление 1789 года о сдаче внаем одного из первых таких строений: «Вновь выстроенный господский деревян- ный дом без мебелей, и 2 флигеля, из коих в одном баня и большой людской покой, в другом кухня <...>, внутри двора конюшня на 6 стойл, каретные два сарая, погреб с ледником и несколько для по- клажи чуланов, позади двора постое для огороду распаханное ме- сто и лес»**. Резиденции и сады на Каменном острове содержались в безупречном порядке, как это и приличествует месту, куда нет-нет да забредут, гуляя, члены императорской семьи. В 1818 году посети- тель дачи одного высшего чина отмечает, что «всё было в ней без- укоризненно чисто и опрятно, за каждым деревцом ходили как бы за редким тропическим растением»; экипажам гостей запрещалось подъезжать к крыльцу дома из опасения, что они нарушат этот об- разцовый порядок*4.
К 1800 г. семнадцать участков в восточной части острова были розданы. Александр I по мере сил осуществлял строгий контроль за появлением новых зданий: трактиры, лавки, кофейни строжай- шим образом запрещались, а строительство частных дач сводилось к минимуму. Однако собственность то и дело переходила из рук в руки, как, например, дача Доливо-Добровольского, впоследствии прославившаяся тем, что там провел два лета (1834 и 1836 гг.) А. С. Пушкин. Изначально участок был подарен Александром I Нарыш- кину; затем продан другой старой дворянской семье, Плещеевым, а спустя еще некоторое время, в 1816-м, — мещанину Каменщико- ву, у которого участок конфисковали за долги в 1820-м. После чего, в 1821-м, участок ненадолго попал в руки некоего торговца и затем был продан особе по имени Доливо-Добровольская, жене высоко- поставленного чиновника. Дом, где жил Пушкин, был построен ме- жду 1822 и 1830 гг.35. Мемуаристы в один голос утверждают, что он стоил недёшево; супруга писателя сняла его на деньги, вырученные


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
за первый номер «Современника», журнала, на который Пушкин уповал в надежде поправить своё шаткое финансовое положение. Во множестве дошедших до нас воспоминаний рисуется картина довольства, уюта и естественности, царивших в доме поэта. Лето на Каменном острове давало большие возможности социализации. Помимо соседей по острову, был густо заселен и противоположный берег Невы (Новая Деревня); среди его обитателей были офицеры кавалергардского полка, к которому принадлежал и будущий сопер- ник Пушкина, Жорж Дантес36.
А. С. Пушкин, самый знаменитый дачный житель того времени, был завсегдатаем островов. Летом 1830־го он много времени провел со своим другом, Антоном Дельвигом, на даче, которую последний снял возле Крестовского острова. Юный кузен Дельвига (впослед- ствии инспектор частных железных дорог) вспоминал, как друзья прогуливались по Крестовскому, привлекая своим бурным весельем внимание прохожих — по старой привычке, сохранившейся, долж- но быть, еще с лицейских времен; для Пушкина это была последняя возможность насладиться холостяцкой жизнью37. Тогда и позднее Крестовский славился низким уровнем заселенности и толпами гуляющих, отличавшихся не вполне благопристойным поведением. После женитьбы А. С. Пушкин провел пару летних сезонов на Мер- ной речке (возле Строгановских садов, на северной стороне острова), впоследствии печально известной из-за роковой дуэли. В обоих слу- чаях его хозяином оказывался Ф. И. Миллер, метрдотель при дво- ре двух императоров, Александра I и Николая I, и один из первых дачных предпринимателей. Это были не простые летние домишки: в письме к дочери в Варшаву мать Пушкина указывает, что «дом <сына> очень большой: пятнадцать комнат с верхом»38.
А. С. Пушкин оставил свидетельство о закрытом мирке дачной светской публики в своей неоконченной повести «Гости съезжались на дачу...» (1828). Из него мы узнаем, что дачи на островах находи- лись так близко к центру города, что люди могли проводить там не только день или два, но и часть дня, или даже часть вечера. В пуш- кинском отрывке гости прибывают на дачу прямо из театра, и тут же начинается светская беседа. Тон беседы свободный и естественный, даже игривый, но законы высшего общества остаются незыблемыми: долгий разговор с глазу на глаз, который ведут на балконе замужняя дама и ее поклонник, всеми замечен и настраивает против нее оби- тателей гостиной. Дача предлагает возможность частного общения в атмосфере большой публичности — при всех тех рисках, которые это общение за собой влечет. Одним словом, дача, нарисованная Пуш¬


Глава первая ■ Предыстория
киным, — загородный салон, а сам фрагмент — светская повесть. Ес- ли в чем-то декорации, в которых происходит действие, и придают этому в высшей степени условному жанру специфическую окраску, то это, пожалуй, в определенной естественности стиля повествования. Факт, что все гости прибыли издалека, пересекли водораздел между городом и пригородом, освобождает их от светской биографии; дача — это место, где персонажи могут сойтись и начать общаться без пред- варительного распределения ролей. Не случайно, четыре десятилетия спустя, неоконченная пушкинская повесть привлекла внимание Льва Толстого — именно в тот момент, когда он задумывал собственную повесть о супружеской измене, роман «Анна Каренина»39.
О связи первых загородных резиденций с ценностями городско- го высшего общества свидетельствовала и архитектура особняков. Большинство владельцев взяли за образец итальянскую виллу40. На Каменном острове преобладал строгий, тяжелый, но очень простой, «лаконический» стиль архитектуры, характерный для александров- ской эпохи; именно в этом стиле построена дача принца Ольден- бургского: «Круглый зал под куполом несказуемо хорош: скромен и торжественен одновременно. Это именно та “богатая простота”, что так хорошо была понята художниками первой половины девят- надцатого века; это идеал загородного дома, соединяющего дере־ венскую уютность с изысканной роскошью»41.
Собственно загородными эти резиденции начинают становить- ся в 1820-х. Их тесные связи с городом были закреплены законом 1833 года, согласно которому юрисдикция полиции Санкт-Петер- бурга распространялась теперь и на дачные территории от Охты до Выборгской стороны. Но, несмотря на то, что жители этих террито- рий могли прибегать к помощи городских властей в целях поддер- жания «безопасности» и «пристойности», они сохранили свободу в использовании пространства и в архитектурном решении своих домов — свободу, в которой отказывалось обитателям более густо населенных частей города42.
Упоминания о таких районах, как, например, Выборгская сто- рона, свидетельствуют о том, что в начале девятнадцатого века, по- мимо придворных резиденций и особняков на островах, сущест- вовали и другие места для дачного проживания. Судя по газетным объявлениям той поры, большая часть домов на продажу или сдачу внаем в летний период располагалась в северной части города, на Петербургской стороне или даже дальше. В северных окрестностях столицы оставалось еще достаточно места, что позволяло людям иметь просторные жилища недалеко от центра города — одна ко¬
29


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
роткая поездка в экипаже — и вы на месте; в 1800-е годы Петербург все еще представлялся путешественникам сельской местностью4*. В большинстве дач были надворные постройки, огород, мебель; как правило, сдаваемое помещение включало в себя десять или более комнат. Сдать дом внаем могли не только вельможи, зажиточные купцы или знатные чиновники, но и низшее сословие. Крестьяне, жившие на Крестовском острове, как мы видели, сдавали на лето свои избы с конца восемнадцатого века, а в начале девятнадцатого петербуржцы, желающие провести лето за городом, могли запросто снять недорогое жилье в одной из многочисленных деревень на Пе- тергофской дороге или чуть поодаль44.
Одними из первых дачных владельцев низшего сословия были немецкие «колонисты». Иммиграция немцев в Санкт-Петербург и окрестности относится к первым годам правления Екатерины II. Иностранцев привлекал целый ряд исключительно выгодных уело- вий: свобода вероисповедания, бесплатное жилье в течение первых шести месяцев, субсидия на покупку земли, освобождение от нало- гов и денежная ссуда на обзаведение хозяйством. Первые немецкие поселенцы официально прибыли в Петербург через Любек в 1762— 1763 гг.; их первая колония получила название Новой Саратовки; в нее входило шестьдесят семей, каждая из которых владела тридца- тью пятью десятинами земли. Следующая волна иммиграции при- шлась на 1800-е, когда была образована новая колония в Стрельне, на южном побережье Финского залива. В 1808 Александр I выделил для будущих немецких переселенцев еще 20 тысяч десятин земли в окрестностях Санкт-Петербурга, и в следующем 1809 году сто не- мецких семей прибыли из Польши в новую колонию под Ораниен- баумом. Поскольку земля в том районе оказалась непригодной для земледелия, поселение вскоре распалось, а немецким крестьянам выделили новые места для проживания; другие колонии сохрани- лись. Жители немецкой колонии в Стрельне, например, платили оброк владельцу земли; они не имели права на частную собствен- ность, но и не были ограничены порядками общины, которым под- чинялись русские крестьяне. Немцы могли жить своим хозяйством на условиях гораздо более благоприятных, нежели те, которые были установлены для большей части населения Российской империи. А благодаря излишкам доходов, относительной экономической не- зависимости, которой они пользовались, и благоприятному, про- должавшему расти рынку собственности, многие из них могли се- бе позволить строительство летних домов для последующей сдачи внаем и покупку дополнительной земли. Число подобных колоний


Глава первая ■ Предыстория
продолжало расти во второй половине девятнадцатого века, и такие места, как Новая Деревня или Стрельна, считались по преимуще- ству немецкими по составу населения43.
Именно в начало девятнадцатого века уходит корнями еще од- на чрезвычайно устойчивая модель дачной жизни. На протяжении 1810-х гг. А. Н. Оленин, президент Санкт-Петербургской Академии художеств и директор Публичной библиотеки, неоднократно при- нимал в своем имении Приютино, расположенном в семнадцати верстах от Петербурга, за Охтой, в сторону Аадожского озера, мно- гих выдающихся деятелей литературы и искусства того времени. Несмотря на то, что владения Оленина представляли собой, скорее, поместье — в силу своей расположенности в сельской местности и относительной удаленности от города и других центров социаль- ной активности, — все без исключения посетители воспринимали их как дачу. В Приютино культивировалось не земледелие или ско- товодство, а дружеское и интеллектуальное общение людей опре- деленного круга. В имении постоянно кого-то принимали, кто-то гостил, а некоторые завсегдатаи — такие как поэт и переводчик Н. И. Гнедич или знаменитый поэт и баснописец И. А. Крылов, — просто жили там безвыездно всё лето46. Оленин выстроил вблизи своего дома несколько домов поменьше, специально для размеще- ния таких долговременных гостей. А гости все ехали и ехали: один из посетителей вспоминает, что с семнадцати коров не удавалось на- доить достаточно молока, чтобы обеспечить сливками всех литера- торов и художников, приезжавших погостить в Приютино. Светские обязанности гостей сводились к минимуму: несколько раз в день колокольчик сзывал их к столу, а в остальное время они были пре- доставлены сами себе47.
Литературные знакомцы Оленина не преминули отблагодарить радушного хозяина за гостеприимство, ведь Приютино к тому же прекрасно сочеталось с их раннеромантическим мировоззрением. В 1820-м Н. И. Гнедич посвятил супруге Оленина, Елисавете Мар- ковне, стихотворение, где, играя на названии имения, описывал дачу как «безмятежный кров», «гостеприимную сень», удаленную от городского шума и «жизни бурь», где поэт искал «сердцу тиши- ны»48. Сходным образом и К. Н. Батюшков называл имение Олени- на «приютом для добрых душ» и местом «сельского праздника»49. Сельская обитель Оленина дает тем самым мощную легитимирую- щую модель дачной жизни: перестав служить пустым увеселениям и развлечениям, дача становится местом восстановления духовных и душевных сил после суровых городских испытаний, местом про¬
3Ί


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
стого дружеского общения и взлета интеллектуальной и творческой активности50.
Москва
До сих пор разговор шел лишь об одном городе и его окрест־ ностях. В том, что касается ранней истории дач, Петербург, дейст־ вительно, был в авангарде; разделение пространства на городское и пригородное произошло здесь быстрее и резче, нежели где-либо в России, к тому же сконцентрированные в Петербурге имперские институты предоставляли массу возможностей сделать карьеру. Более того, увеселительная культура московской знати сильно от- личалась по своей структуре от петербургской. Москва была окру- жена кольцом аристократических дворцов, которые сами по себе являлись средоточием светской жизни, что до поры до времени избавляло их от необходимости создания новых загородных посе- лений, ориентированных на проведение досуга и развлечения51. Об- зор объявлений 1800-х о собственности в Москве и за ее пределами показывает, что дачи, в том значении, в каком мы используем это понятие здесь, просто не упоминаются. Ближайшим эквивалентом может служить удобный городской дом с просторными садами и ми- нимумом «хозяйства»52. Даже в 1830-х слово «дача» использовалось в Москве реже, чем в Петербурге, а различие между дачей или за- городным домом и городской усадьбой было гораздо менее четким. Возьмем для примера следующее объявление: «По Серпуховской дороге, на 5-й версте от Москвы, в селе Верхних Кожлях отдаются внаймы на лето два дома вместе и порознь со всеми к каждому при- надлежностями, с мебелью или без мебели, совершенно сухие, по- строенные на приятном местоположении, с коего вся Москва в виду; в самой даче протекает небольшая речка»53.
В начале девятнадцатого века, однако, Москва взяла верх над Пе- тербургом. Так, действие повести И. С. Тургенева «Первая любовь» (1860) происходит в 1833 г. на даче против Нескучного, неподалеку от Калужской заставы; в это время А. С. Пушкин нанимал свои пят- надцать комнат на Черной речке, и все же у Тургенева описывается совершенно иная модель дачной жизни. Барский дом с колонна- ми занимает семья рассказчика, шестнадцатилетнего Владимира. К главному дому примыкают два других: один превращен в неболь- шую обойную фабрику, другой сдается внаем на лето. Наниматель- ница, которая приезжает провести лето в этом невзрачном флигеле,


Глава первая ■ Предыстория
носит претенциозный титул «княгини», однако первым делом 06־ ращается к родителям Владимира с просьбой «оказать ей покрови- гельство» и помочь решить какие-то тяжбы и процессы, в которые она оказалась вовлечена. Мать Владимира неприятно поражена «вульгарностью» новой соседки, но не может полностью избежать общения с ней; Владимир, напротив, весьма увлечен дочерью кня- гини, Зинаидой. Молодой человек не замечает, что его отец вступает с девушкой в любовную связь. «Первая любовь» представляет для нас интерес в качестве единственного обращения к дачному «жанру» писателя, известного своими описаниями усадеб и усадебной жиз- ни. Декорации пригорода, в которые помещено действие, влекут за собой и изменение психологической динамики: герои составляют гораздо более случайное общество, чем это могло быть в усадьбе, а обнаружение Владимиром неверности отца, пусть и не новое для читателя, потрясает до глубины души, сильнее, чем что-либо другое в сдержанных и размеренных произведениях Тургенева. В духе весь- ма типичных для второй половины девятнадцатого века изображе- ний дачной жизни в произведениях русских писателей, дача из по- вести «Первая любовь» — это место, подрывающее традиционные формы социального взаимодействия: во-первых, там сходится 60- лее широкое и социально разнородное общество; во-вторых, этому расширенному составу действующих лиц дается большая свобода действия (особенно свобода нарушения брачных уз)54.
Помимо ценного вклада в становление поэтики дачи, повесть И. С. Тургенева свидетельствует о том, что в 1830-х гг. в Москве и окрестностях полным ходом идет деление имений на «дачи», ко- горые затем сдаются внаем55. В этот период самым значительным фактором дачного развития, как в Москве, так и в Петербурге, ста- новится продажа примыкающих к городу солидных участков земли и их застройка. В Петербурге, например, земли Лесного института, поделенные на восемнадцать участков, были распроданы в 1832-м; спрос оказался так велик, что спустя два года число участков на продажу увеличили56. В Москве в те же годы нечто подобное про- исходило с Петровским парком — территорией в семнадцать деся- тин земли, расположенной между Тверской заставой и Петровским дворцом. Первые аристократические дачи появились на этой зем- ле еще в конце восемнадцатого века, но во время наполеоновского вторжения они все сгорели. Позднее, в 1830-х, парк был возрожден и отдан под роскошные летние резиденции: окрестных кресть- ян выкупили, а их земли передали знатным дворянам под дачное строительство. Ни трактиров, ни прочих злачных мест в округе не
33


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
полагалось, поскольку целью строительства дач являлись «благо- видность и приличие». Дача Михаила Загоскина, директора москов- ских театров в 1830-х, отвечала всем этим требованиям. «Балконы и скверы были усеяны цветами; проволочные решетки, покрытые душистым горошком или конвилвулусом, окружали палисадники»57. Покупатели земли в Петровском парке должны были согласовывать планы домов с комиссией по строительству, а если им не удавалось построиться в течение трех лет, их участок выставлялся на публич- ные торги и продавался вторично. В обмен на ограничения покупа- тели на десять лет освобождались от уплаты налогов и получали от комиссии ссуду в 5 тысяч рублей58. Наблюдатели быстро уловили, что эти новшества влекут за собой изменения в манере проведения досуга московским высшим обществом: так, по мнению мемуариста М. А. Дмитриева (1796—1866), пикники и parties de plaisir, к кото- рым питали пристрастие некоторые аристократические семьи, ста- ли не столь популярны в 1830-х: теперь Петровский парк предлагал им возможность загородного отдыха на более постоянной основе, что, в свою очередь, порождало и новые формы общения59. В 1840-е годы в парке по-прежнему располагались летние резиденции мос- ковской знати; кроме того, он стал местом таких изысканных раз- влечений как костюмированные балы60.
К середине 1830-х годов история дореволюционного летнего жи- тья в России еще только начинала зарождаться. За период с 1780 по 1820 гг. влияние аристократии и придворной знати в полусельских окрестностях Санкт-Петербурга заметно ослабло, и петербургское общество приблизилось к тому, что можно назвать «современной» культурой досуга. Иными словами, арена, на которой происходило неофициальное светское общение, оказалась поделена между узким семейным и дружеским кругом, с одной стороны, и анонимностью публичных зрелищ, с другой. Попытки объединить две эти сферы, сферы публичных и частных увеселений, — как, скажем, во времена больших празднеств, устраиваемых Нарышкиным в своих владени- ях на Петергофской дороге, — предпринимались все реже.
Однако даже на своем раннем этапе история дач уже демонстри- рует ограниченность подобных идеально-типических представлений, указывая на многообразие не только социального состава дачной пуб- лики, но и возможных моделей дачной жизни. С одной стороны, дача являлась необходимой принадлежностью политического влияния, местом, где пересекались личные и официальные формы социально- го взаимодействия. В европейской политической жизни того време-
El


Глава первая ■ Предыстория
ни покровительство имело, безусловно, огромное значение, но все же крайний случай в этом отношении представляет собой Россия, где наблюдалось отталкивающее сочетание повально, без разбора перенимаемых форм западной благовоспитанности и любезности с не слишком глубоко упрятанной системой патриархальной власти. Именно это имеет в виду Марта Вильмот, посещавшая в 1800-х мно- гие аристократические дачи, говоря о «смеси фамильярности и гор- дыни» в людях, с которыми она сталкивалась; ее старшая сестра Кэтрин, обладавшая большей проницательностью и наблюдатель- ностью, описывает Россию как «нарост на Франции — мартышка, галопирующая на спине у медведя» и как «неотесанную, шумную, невежественную девчонку» в «парижской шляпке на голове»61. При- дворная дача — место, эксплицитно ориентированное на нефор- мальное общение и в то же время погрязшее в хитросплетениях политических и светских интриг, — словно воплощает противоре- чия, выявленные сестрами Вильмот. Та же мысль, хотя и в гораздо более мягкой форме, высказана в мемуарах В. А. Соллогуба. Автор, известный светский щеголь и задира, у которого едва не состоя- лась дуэль с Пушкиным, родился в 1813 г. в семье, происходившей из знатного литовского рода, но успевшей к началу девятнадцатого века тесно породниться с русской аристократической элитой. Его дед был женат на Нарышкиной, и в 1820-х В. А. Соллогуб провел не- сколько летних сезонов в Павловске, на дачах, снятых у Нарышки- ных и Волконских. Демонстрируя черту, свойственную почти всем дачным мемуаристам, Соллогуб вспоминает об этом времени с без- граничной нежностью: «Жизнь казалась доживающим отрывком прошедишх времен, прошедших нравов, испарявшейся идиллией быта патриархального, исчезавшего навсегда»62.
Несмотря на печально-ретроспективную тональность Соллогу- ба, ассоциация дачи с «патриархальными» ценностями в последую- щие годы девятнадцатого столетия вновь выйдет на поверхность, как и идея о том, что дача поощряет легкомысленное отношение к социальному положению и престижу. Однако даже в тот период, о котором пишет Соллогуб, существовали, как мы видели, и другие модели дачной жизни. Поместье Олениных в Приютино заложи- ло, так сказать, основы длительной и устойчивой интеллигентской традиции интеллектуального общения и творчества в уединенной загородной обители; тогда как немецкие колонисты и прочие менее состоятельные собственники дач и домовладельцы стали пионера- ми в сфере дачного «бизнеса» — сдачи внаем дешевых помещений для летнего отдыха.
35


Тем не менее, дачный феномен восемнадцатого — начала девят- надцатого веков фундаментально отличается от того, что последо- вало дальше, и является лишь частью предыстории, а не основного сюжета развития дач. Причина в том, что он не породил такого же самоосмысления, какое породило его позднейшее развитие. Значе- ние слова «дача» еще не укоренилось должным образом; а не уко־ ренилось оно потому, что люди тогда еще не видели существенной разницы между дачами и другими видами жилья. Пользование или владение дачей еще не делали человека дачником. Мы увидим, что вскоре всё это изменится до неузнаваемости, и происходить эти изменения будут в русле развития русского городского общества и городской культуры в 1830—1840-х годах.


Глава вторая ■
МЕЖДУ ГОРОДОМ И ДВОРОМ
Вторая треть девятнадцатого века
1837 год — удобная отправная точка для начала следующей фазы в истории дач. Точную хронологическую отметку, в виде исключе- ния, дает нам не смерть А. С. Пушкина, а завершение строитель- ства отрезка первой российской железной дороги, соединившего Санкт-Петербург с Царским Селом и Павловском. Это техническое новшество имело огромное практическое и символическое значе- ние. Бывшие привилегированные анклавы пригородных царских дворцов и прилежащих к ним поселений теперь стали доступны — по крайней мере в теории — гораздо более широкому городскому обществу. Однако не стоит полагать, что поезд был единственным способом вырваться из столицы. Развитию городских окраин в ка- честве зон отдыха уже и раньше способствовало создание системы общественного транспорта. В 1832 году появились первые конки, доставлявшие пассажиров из центра города в близлежащие окрест- ности (на Крестовский остров и в Новую Деревню)1. Согласно рас- сказу очевидца, в Петербурге в 1838 году было не меньше двадцати видов гужевого конного транспорта2. В конце 1850-х вагончики на конной тяге, вмещавшие шестнадцать человек, ходили до располо- женных на окраинах города фабрик, а также в ближайшие северные окрестности, такие как Аесное, Коломяги и Ларголово; днем интер- вал движения на наиболее популярных маршрутах составлял около получаса*. В Москве первая пригородная железная дорога появилась в 1862 году: Северная линия, соединившая Москву с Сергиевым По- садом и построенная, главным образом, с целью извлечения выгоды из поездок паломников в расположенный там монастырь. В середи- не девятнадцатого века строительство железных дорог в Российской Империи еще сильно отставало от Западной Европы; так, скажем, в 1866 г. в России было всего несколько веток, общая длина кото- рых составляла менее ста километров. И все же железная дорога (из Петербурга в Царское Село и Павловск, в Петергоф, Ораниенбаум и Красное Село, из Москвы в Сергиев Посад) сделала целый ряд
37


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
пригородных местностей беспрецедентно близкими и доступными для городских жителей4.
Таким образом, во второй трети девятнадцатого века склады- ваются благоприятные условия для развития дач: расширяется со- циальный состав потенциальных «дачников», растет престиж дачи в обществе. Синхронные выезды за город по выходным, на канику- лах или в начале «летнего сезона» задавали жизни в городе другой ритм, у обитателей мегаполиса появлялась надежда на отдых, раз- влечения и улучшение своего физического и душевного состояния. Жизнь за городом все сильнее завладевала воображением горожан, видевших в даче своего рода оазис, нечто среднее между грязным, постепенно теряющим прелесть мегаполисом и великосветскими пригородами с их дворцами и поместьями.
Переосмысление «загородного дома»
В том же 1837 году Фаддей Булгарин, журналист, чутко реаги- ровавший на изменения петербургских нравов, отмечает, что дача стала широко распространенным общественным явлением3. Во вре- мена его юности, вспоминает Булгарин, иметь дачу означало быть богатым: «Были люди, вышедшие в чины, приобретшие богатство, которые не решались жить на дачах, чтобы не возбуждать говора, клеветы, зависти». Теперь же, напротив, лавочники, ремесленники, торговцы — все могут позволить себе летние вакации вне города. Булгарин даже считает правомерным говорить о возникновении «второго города», «летнего Петербурга»6.
И хотя Булгарин, возможно, слегка преувеличивает степень развития этой новой тенденции (желая, по своему обыкновению, подчеркнуть прогрессивную природу русского общества при само- Державин), его оценка ситуации, в чем мы убедимся позднее, под- тверждается другими свидетельствами эпохи. Еще любопытнее, пожалуй, то, как Булгарин анализирует и оценивает дачный фено- мен: возникновение загородного дома, по его мнению, является позитивным фактором развития культуры, немыслимым в стране, управляемой грубой силой, где люди в целях защиты вынуждены хорониться в замках и крепостях. Виллы, провозглашает Булгарин, служат признаком культурной стабильности и процветания, и при- водит в пример Древний Рим. Параллель с Древним Римом вызва- ла огромный резонанс у людей его поколения, в большинстве сво- ем черпавших вдохновение в классических образцах7. Кроме того,


Глава вторая ■ Между городом и двором
дачи приносили и непосредственную пользу: улучшали здоровье населения, создавали дополнительное пространство в городах ле- том и, расширяя сферу обслуживания, способствовали появлению новых рабочих мест.
Эта всецело положительная оценка, продолжает Булгарин, не мо- жет, однако, быть принята без ряда оговорок. Несмотря на то, что дачи строились с целью улучшения здоровья своих жителей, в них нередко царили теснота и сырость. Возможно, дачи и способство- вали развитию экономики за счет улучшения перспектив занятости, но они также порождали инфляцию, поскольку торговцам прихо- дилось поднимать цены, чтобы оправдать свои выезды за город. Более того, дачи, можно сказать, наносили экономике вред, на два, а то и больше, месяца отвлекая людей от работы. Еще хуже то, что дачный образ жизни, принятый у большинства дачников и сводив־ шийся, главным образом, ко сну и праздным разговорам, неизменно приводил к апатии.
Булгарин задает общее направление дачной журналистики на последующие десятилетия, когда любой обзор загородной жизни служил поводом для пространного социального комментария и, главное, для спекуляций на тему российского «среднего класса», его численности и природы. Но булгаринская двойственность не была чем-то из ряда вон выходящим: подобную позицию разделяли мно- гие пишущие люди как современной Булгарину эпохи, так и более поздних. Схожие взгляды выражал, например, Нестор Кукольник, литератор, чье имя, как и имя Булгарина, было отчасти скомпро- метировано в глазах потомков консервативными политическими взглядами и конформизмом. В статье, написанной все в том же 1837 году, Кукольник приводит дачу в качестве свидетельства воз- никновения среднего класса, обладающего излишками средств и до- сугом, необходимыми для развития собственного вкуса. Подобно Булгарину, он приводит в защиту дачи классические образцы, ис- пользуя слова «дача» и «вилла» в качестве синонимов. Но несмотря на это, появление среднего класса вызывает у автора статьи неко- торую грусть; он сожалеет об упадке загородных резиденций вель- мож и пышных увеселений, которым предавались некогда знатные аристократические семьи. «Простота приятна, но есть места, где она наводит на душу мыслителя однообразную скуку или уныние», — заключает Кукольник8.
Однако к середине 1840-х годов такие сетования начинают ка- заться пустыми. Сообщения о веренице дачников, из года в год по- кидающих в начале июня город, становятся общим местом, а пре¬
39


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
лесть проведения лета за городом более никем не оспаривается9. Тенденция стала достаточно устойчивой для того, чтобы в автори- тетном путеводителе по Петербургу 1851 года отразился сдвиг в зна- чении слова «дача»: «Петербургские дачи утратили первоначальное значение “загородного места, данного во владение Правительством или купленного каким-либо лицом”, и под именем дачи теперь ра- зумеют нередко крестьянский домик, нанимаемый горожанином на летние месяцы»10. Широко рекламируются самые разные помещения для сдачи внаем. И хотя газеты продолжают, как в 1820-х, публи- ковать объявления о солидных дачных резиденциях, как правило, комнат в десять-двадцать (а иногда и до тридцати), с несколькими флигелями и просторными конюшнями, в них также предлагаются и более скромные варианты: например, крестьянский дом в четыре комнаты или верхний этаж жилища булочника в деревне в четырех верстах к северу от Петербурга11.
Горожан дачи интересовали не только как возможность прият- но провести время, но и как новый тип жилья, подразумевавший собственное пространство, свободу и куда большие возможности для самовыражения, нежели те, которые позволяло их городское жилище. В справочниках по архитектуре и строительству давались советы, как в полной мере использовать весь этот потенциал. Заго- родные дома, описываемые в «Энциклопедии русского городского и сельского хозяина-архитектора» (1842) П. Фурмана, были солидно построены и снабжены всем необходимым для комфортабельной семейной жизни. Обычно в них имелись кабинет, детская, отдель- ные помещения под столовую и гостиную, спальни и даже такие изыски, как будуары и «комнаты для отдыха». Слуги размещались в маленьких комнатках в главном доме или во флигелях. Считалось, что внимание следует уделять и внешнему виду; особенно важно, чтобы к дому вел чистый, свободный подъезд для экипажей. Ино- гда это называлось «чистым двором»; «грязный» двор должен был находиться позади дома, и там могли располагаться летняя кухня, курятник, огород. Комфорт и утонченность пропагандировались и в дизайне мебели, обоев, ворот, ограды. Для сада рекомендова- лась скульптура в неоклассическом стиле и садовая мебель в стиле рустик12.
Помимо практических советов по планировке и таких общих инструкций, как, например, нежелательность строительства на низ- ких, болотистых землях, в энциклопедии Фурмана приводятся ин- тересные комментарии по поводу стиля. Автор вспоминает, что во время поездки по провинции был поражен уродством и безвкусицей


Глава вторая ■ Между городом и двором
[5דדזלז.ךל
ly. . י ו !
L-^4. ״U —J
Илл. 3. Неоклассическая дача 1840-х гг. (П. Фурман. Энциклопедия русского городского и сельского хозяина-архитектора. СПб., 1842)
Shirni пнтл !/κι׳ II2
I М “V- U,
Л(пг. ״< tu
ו - \ I. I. !..
Vmm* yW m
l-ι I. I. 1״
׳,. m MM. I..
Илл. 4. Дача в «готическом стиле» (П. Фурман. Энциклопедия русского городского и сельского хозяина-архитектора. СПб., 1842)
41


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
Илл. 5. Дача с минаретом в «мавританском стиле» (П. Фурман. Энцикло- педия русского городского и сельского хозяина-архитектора. СПб., 1842)


Глава вторая ■ Между городом и двором
многих зданий, встретившихся ему на пути. Стремясь преодолеть эту тенденцию, Фурман в своем пособии делает акцент на простых, главным образом, классических архитектурных решениях. Тепло отзывается он и о стиле рустик: псевдо-сельский дом, прячущийся в глубине парка, особенно приятен глазу и исключительно удобен для приема гостей. К тому же, незатейливость его внешнего вида от- нюдь не подразумевает спартанского интерьера; удобства, таящиеся за простым обликом строения, способны «удовлетворить всем по- требностям утонченной роскоши изнеженного сибарита»13.
Труд Фурмана — одна из нескольких публикаций того времени, где анализируется новый тип летней резиденции, не похожей ни на помещичий дом, ни на городскую усадьбу. Этот род жилища, извест- ный как «дача», «загородный дом» или «сельский домик» (не путать с «сельским господским домом» — не таким маленьким и напоми- нающим скорее барский дом в имении), может иметь один из двух основных обликов: либо это внушительных размеров резиденция в духе неоклассицизма, симметричная, часто с колоннами, либо сти־ лизованный под сельский домик, более скромный по размерам и не такой строго симметричный, больше напоминающий английский коттедж. От своих архитектурных предков и резиденции, и сельские домики отличались невиданной свободой, с какой они перенимали всё причудливое и экзотическое.
В этом последнем отношении дача находилась в эстетическом авангарде эпохи. Тридцатые годы девятнадцатого века стали деся- тилетием, когда термин «эклектизм», отнюдь в то время не ругатель- ный, с восторгом повторялся многими писавшими об архитектуре и других искусствах. Цивилизация, по всеобщему убеждению, всту- пила в третью, романтическую фазу, последовавшую за «восточной» и «греческой» эрами. Нормативные границы искусства в несколь- ких областях были отброшены, и история культуры перерывалась в поисках новых источников вдохновения. Отсюда, например, «от- крытие» Средних Веков, возрождение готики, пристрастие к стили- стическим экспериментам. Романтизм был, скорее, умонастроением, нежели жестким стилем; или, по выражению Владимира Вейдле, скорее, «утратой стиля»14. Нигде архитектурное новаторство не да- ло такого потрясающего результата, как на важнейших дачных тер- риториях, например, на Каменном острове, который с конца 1830-х начал заполняться целым рядом разномастных строений: готиче- скими особняками, белёными голландскими домиками с зелеными ставнями, неаполитанскими застекленными галереями, греческими колоннами, русскими избами и китайскими пагодами15.
43


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
Пожалуй, самой удивительной чертой русского романтизма явля- ется не размах эклектизма и смелость стилистических эксперимен- тов, а быстрота, с какой стили, которые он заимствовал, теряли свой исторический облик и вливались в современную тенденцию. Как и в других культурах, этот характерный для романтизма процесс куль־ турного заимствования и адаптации был в значительной степени связан с поисками национального искусства; поисками, тем более насущными в России, сравнительно поздно появившейся на евро־ пейской культурной сцене. Так, например, готический стиль в ар- хитектуре был быстро переосмыслен в духе русской старины, и его nouveauté , соответственно, гут же забыта. Не менее важно и го, что романтическая эстетика накладывала отпечаток на повседневную жизнь. В планировке домов, как внешней, так и внутренней, начина־ ла ощущаться более тесная, более индивидуальная заинтересован- ность в домашнем уюте, семейной обстановке. В 1830—1840-х годах впервые становится возможным пожертвовать симметрией ради функциональности, а анфиладный принцип расположения покоев, до сих пор являвшийся главным в планировке загородных резиден- ций, постепенно сдает позиции. В городских усадьбах он остается бесспорным, но число людей, которые могут себе позволить иметь и содержать такие хоромы в центре города, сокращается. Это один из важнейших, можно сказать, даже решающий фактор, определяв- ший в девятнадцатом веке спрос на дачи: по мере того, как жить в квартире постепенно становилось нормой для все большего числа горожан самых разных сословий (это изменение особенно остро по- чувствовали дворяне), загородная резиденция приобретала допол־ нительное значение как средоточие обширного хозяйства и место приложения своих инстинктов семьянина и собственника16.
Тон задал императорский Коттедж, построенный для Николая I в петергофском парке Александрия по проекту архитектора Адама Менеласа в 1826—1829 гг. По своему первоначальному замыслу и на ранних стадиях строительства резиденция была классически сим- мегричной, но в окончательном варианте ни одна из сторон фасада не совпадала с другой; неординарность внешнему облику здания придавали контрасты тона и перспективы, а интерьер скорее напо- минал жилище богатого западноевропейского буржуа. В таком ис- полнении Коттедж приобретал острые, характерные черты готиче- ского стиля. Сам же архитектурный ансамбль, частью которого он являлся, отражал новую мифологию власти — любовь к домашнему
Новизна {фр.).


Глава вторая ■ Между городом и двором
очагу, — где царь наделялся чертами обычного человека, а семейная жизнь выходила на первый план17.
Ценности, воплощаемые петергофским Коттеджем — дом, семья, домашний уют, индивидуальность, — начали постепенно проникать в жизнь и не столь высокопоставленных обитателей дач. По утвер- ждению Фурмана, готическая архитектура, которая несет на себе «отпечаток поэзии», вошла в новое время в «очищенной», «приве- денной в некоторую регулярность» форме; проекты таких извест- ных архитекторов, как Александр Брюллов и Андрей Штакеншней- дер, показывают, что готика прекрасно сочеталась с ценностями ку- да более развитой, пост-феодальной культуры18. Другие обитатели Петергофа разделяли эти убеждения и следовали примеру царя — особенно после 1832 года, когда получили полные права на земли, на которых стояли их дома (до тех пор земля принадлежала двору, удерживавшему за собой право истребовать участки назад и снести имеющиеся на них строения без какой-либо компенсации)19. Куколь- ник еще в 1837 году отмечал, что на смену архитектурной пышности и тенденциозности приходит изысканный эклектизм; по его мнению, Петергоф сравнялся теперь по красоте с Версалем, избежав при этом его культурных претензий20. Об одомашненной готике Петер- гофа вспоминал позднее один дачник, чей отец нанимал в 1860-х «небольшой домик в готическом стиле с высокой остроконечной крышей и стрельчатыми окнами; перед дачей был маленький пали- садник, среди которого рос вековой клен, ветви его простирались в окна довольно высокого мезонина»21.
Еще подробнее о стиле дачной жизни, принятой в середине де- вятнадцатого века в Петергофе, свидетельствует архив одного ве- ликолепно устроившегося домовладельца, Александра Павловича Кожевникова (1807—1875). В 1843 году Кожевников получил место советника в администрации петергофского дворца; в его обязан- ности входило наблюдение за петергофскими наследственными землями или вотчинами и за делами поселения в целом. Восполь- зовавшись своей должностью, он занялся тем, что сам приобретал дачи и сдавал их внаем: официальная зарплата, жаловался он впо- следствии, была столь низкой, что не покрывала всех его расходов. Только один из этих домов, каменный особняк с видом на залив, в двадцать четыре комнаты и со всей обстановкой, приносил 1200 рублей в год. Кожевников владел еще двумя каменными домами по тринадцать комнат в каждом и двумя деревянными — в девять и семь комнат, соответственно. Кожевников старался угодить нани- мателям с большими запросами. Так, в 1848 году, он сдал один из


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
своих домов А. Ф. Львову, директору императорского хора. В пись- ме к своему домовладельцу Львов упоминает о кое-какой мебели и других предметах обихода, которые тот должен был доставить в дополнение к уже имевшемуся (включая ковры и бронзовые часы); кроме того, арендатор требовал, чтобы садовник регулярно постав- лял свежие цветы, и намекал Кожевникову, что не мешало бы рас- порядиться и навести во внутренних покоях дома порядок22. Для Львова, как и для других обитателей элитарных мест, вроде Петер- гофа, дача, несмотря на свою удаленность от столицы, олицетворяла утонченную культуру быта.
Дача и мир природы
Дачная модель середины девятнадцатого века включала в себя не только новый, более внимательный и творческий подход к домаш- нему пространству, но и иное качество существования в окружаю- щей среде. Рекомендации по архитектуре строений дополнялись и расширялись публичными рассуждениями о том, что такое досуг и как он соотносится с миром природы. Энциклопедия Фурмана шла в ногу со временем, определяя «дачу» как «загородный дом, в который городские жители удаляются в летнее время, чтобы от- дохнуть вдали от городской пыли, шума и хлопот, и насладиться свежею прелестью полей и лесов»23. Именно такие соображения все чаще приводились в защиту дачи в последующие несколько десяти- летий: человек, в силу происхождения являющийся частью природы, не должен позволять себе перетруждать свои интеллектуальные способности, а должен время от времени — пусть даже урывками — наслаждаться «здоровой сельской жизнью». Дача, таким образом, не только людей «окультуривала» и приучала к хозяйствованию в свое удовольствие, но и укрепляла физически и морально.
Летний отдых за пределами города становился еще привлека- тельнее по мере того, как возрастало значение морских курортов России. И вновь пример был подан Николаем I, первым царем, ко- торый обзавелся постоянной резиденцией в Крыму. Тесная связь Николая I с петергофским ансамблем и, следовательно, с морем придавала ему в глазах общества ореол романтической личности и одновременно хорошего семьянина24. Усилия царя по созданию собственного образа дополнялись и расширялись первыми серьез- ными соообщениями о морских курортах России. Аристократиче- ские водные курорты — на Кавказе и вокруг минеральных источ-
ва


Глава вторая ■ Между городом и двором
ников провинциального Липецка — возникают в начале девятна- дцатого века, когда «поездка на воды» становится одним из самых модных времяпрепровождений европейской знати. 1830־е годы свя- заны с развитием целого ряда более северных мест, обслуживавших, скорее, городскую элиту, нежели поместное дворянство. И в данном случае провозвестником социальных изменений становится Фаддей Булгарин, гордо заявивший, что морской курорт в Гельсингфорсе (Хельсинки) «без всякого преувеличения одно из лучших заведений в своем роде, не только в России, но и в целой Европе»25.
Согласно другому очевидцу, посетители Гельсингфорса делились на три главные категории: приехавшие на лечение (как морской во־ дой, так и минеральными водами), приехавшие из любопытства и молодежь, привлеченная курортной светской жизнью (особенно хорошо посещаемыми балами). Независимо от времени суток вод־ ным процедурам предавалось одновременно более трехсот человек, однако главное здание минеральных вод было рассчитано на значи- тельно большее число посетителей, предлагая к услугам широкой публики просторную залу (где по вечерам собирались на танцы), бильярдную и ресторан. Петербургского дачника Гельсингфорс при- влекал чистотой, безопасностью и дешевизной. По мере развития индустрии досуга возникли и новые дачные поселения, поэтому по- сетителям больше не приходилось останавливаться в гостиницах: «Пространство, разделяющее здание вод от купален, начинает те- перь застраиваться дачами, и скоро можно ожидать непрерывную цепь красивых домиков, которые заместят теперешние скалы»26. Некоторые курорты были к этому времени так хорошо обустрое־ ны, что их лечебные функции отходили на второй план, уступая светским развлечениям. Один мелкий петербургский чиновник собирался провести лето 1834 года в Ревеле (нынешнем Таллинне), надеясь отдохнуть от города и поправить здоровье жены, которая только что родила. По приезде он обнаружил там весь цвет петер־ бургского общества и, оказавшись неспособным преодолеть город- ские формальности, так и не смог в полной мере насладиться всеми преимуществами курорта, который, по его собственному призна- нию, был великолепен27.
Как правило, однако, лечебные функции и светская привлека- тельность подобных курортов не противоречили друг другу, а, на- оборот, дополняли. Вакационные привычки русского привилеги- рованного класса в этот период вполне подходят под модель, оп- ределенную Домиником Ливеном в его исследовании европейской аристократии девятнадцатого века: небольшие водные курорты
47


Стивен Ловелл י ДАЧНИКИ
начинают восприниматься как приятная смесь высшего столично- го общества с размеренным образом жизни загородной усадьбы28. С развитием водных курортов стали развиваться и иные способы времяпрепровождения: вакации у моря предполагали не просто кальку с салонных или бальных увеселений, но и возможность от- дохнуть от умственной деятельности, заняться здоровыми физиче- скими упражнениями, предаться спокойному «демократическому» общению. Помимо целебных свойств местной воды, Булгарин особо восхваляет гостеприимность финнов и открытость финского вые- шего общества. Ему вторит другой наблюдатель, отмечающий, что «в Гельсингфорсе каждый возраст, каждый класс людей находит себе соответственные удовольствия и проводит время по произволу, без женировки, пользуясь полною свободою — всегда и везде»2\ Сход- ные блага — гигиена, публичный порядок, спокойные развлечения и здоровый образ жизни — обещаны и в Ревеле50. В июле 1829 года юный Николай Васильевич Гоголь, дошедший до точки после не- скольких месяцев пребывания в Петербурге, отправляется в Любек, где оказывается приятно поражен чистотой и опрятностью дачных поселений: «Домики, разбросанные за городом, увитые и усаженные деревьями, кустарниками и цветами, прелестны и очень похожи на петербургские дачи»31.
Гоголь, безусловно, занимал крайнюю позицию по отношению к Петербургу, который ненавидел всеми фибрами души, однако неприязнь к этому месту испытывал отнюдь не он один. В тридца- тые — сороковые годы девятнадцатого столетия отношение к Пе- тербургу стало более осознанным и, как правило, отрицательным; внимание все чаще привлекали его «противоречия»52. Петербург стал считаться гиблым, предательским местом, и выезды на дачу воспринимались как насущная потребность, отдушина. Иными словами, дача приобрела значение такого пространства, где набор ценностей не только отличен от городских, но и противостоит им. Летом Петербург отдавался на откуп таким ненадежным мечтате- лям, как рассказчик из повести Ф. М. Достоевского «Белые ночи» (1848), который, на протяжении нескольких первых страниц, пыта- ется разобраться в мучительном чувстве оставленности, которое испытывает, когда все, кого он в городе знал — даже не будучи с ни- ми знаком, — вдруг поднялись и уехали на дачу; с тоской наблюда- ет он за длинной процессией возов, нагруженных горами мебели и «прочим домашним скарбом», или за вереницей тяжело гружен- ных лодок, пересекающих реку и направляющихся к Черной речке или островам.
ка


Глава вторая ■ Между городом и двором
Этот ежегодный исход был вызван и весьма реальными пробле- мами медицинского толка. В середине девятнадцатого века петер- буржцы жили в страхе перед то и дело вспыхивавшими эпидемиями, уносившими тысячи жизней. Худшая из них пришлась на 1848 год, когда от холеры в городе умерло двенадцать тысяч человек; мемуа- ристы вспоминают, в какой тревоге они проводили лето, ожидая, пока эпидемия будет побеждена. Один из очевидцев укрылся в 60־ гатом дачном местечке к северу от города, но даже там, вспоминает он, «ужас повсюду царствовал в течение целого лета. Умирающих на дачах около Лесного корпуса почти не было, но, тем не менее, все чувствовали себя в тяжелом, напряженном состоянии»33. Даже когда город не представлял летом угрозы для жизни, он все равно произ- водил отталкивающее впечатление. Из־за сочетания несовершен־ ной системы канализации с жаркой погодой на улицах Петербурга стояла вонь, от которой не было спасения, а горожане, проходя по городу, рисковали к тому же попасть под струю краски или песка, или под падающие деревянные балки: летние месяцы традиционно отводились под строительство и реставрацию жилых зданий34.
Практические соображения такого рода вскоре получили разви- тие в культуре, приобретя заодно и расширительный смысл. Те, кто мог себе позволить длительные отлучки из города, вновь начали воспринимать дачу не просто как место праздного времяпрепро־ вождения и публичных развлечений, а как возможность здорового отдыха, полезного досуга, добродетельной семейной жизни. Имен- но на это делался упор в щедро раздаваемых с начала 1840-х годов рекомендациях о том, как следует проводить время за городом. Обитателей дач уговаривали не перевозить всё свое добро на дачу, а постараться вести в летние месяцы более простую жизнь: вставать рано, совершать частые оздоровительные прогулки, избегать чрез- мерной мыслительной деятельности, жирной и обильной пищи, по- слеобеденного сна35. Самыми важными соображениями были «дере- вья, водица и, главное, чтобы не нужно было шенироваться, т. е. чтоб можно выйти из дому в домашнем комнатном сюртуке, с трубкой, не краснея и не заставляя никого краснеть»36. Ценности простоты и це- лесообразности проступали и в архитектурных проектах того вре- мени, где за образец брались английские или швейцарские сельские дома37. Разумеется, на практике предписаниям следовали не всегда. Порой не прислушивались даже к советам выбирать для дач не слиш- ком сырые места и соответствующие строительные материалы. Как бы то ни было, но проектные рекомендации того времени оставляли массу возможностей для превратного толкования. Утонченная готика
49


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
могла обернуться вульгарностью; эклектизм по типу петергофского, попав не в те руки, выглядел непрактично и претенциозно. Как ска׳ зано в одном весьма типичном ретроспективном отзыве, многие из новых петербургских дач представляли собой
«одни карточные домики, без всякого приспособления к своему климату, с мавританскими и другими украшениями по наружному фасаду, но без малейших удобств внутри, с верандами и бельведе- рами, но без печей, с разными применениями к защите от солнца, которое так редко заглядывает в Петербург, но без всякой защиты от холодного, сильного ветра, насквозь продувающего все наши дачи, в течение всего так называемого лета»38.
И всё же нравственные ценности дачной жизни начали в сере- дине века проникать в общественное сознание. Их не очень симпа- тичным обладателем оказался Илья Ильич Обломов, герой одно- именного романа И. А. Гончарова, впервые увидевшего свет в 1858 г. В русской культуре Обломов — воплощение апатии. В первой части романа ему так почти и не удается встать с дивана, а в начале второй части, несмотря на решительное давление на него со стороны его приятеля, неутомимого немца Штольца, Обломов не подает никаких реальных признаков того, что оставил мечтания и занялся приве- дением в порядок своих дел. Путешествие за границу, для осущест- вления которого Обломов предпринимает кое-какие практические шаги, откладывается на неопределенный срок, когда в одно пре- красное утро он просыпается с опухшей от мушиного укуса губой. И вдруг, в один присест — в результате одного из самых поразитель- ных в русской литературе пространственных сдвигов, — Обломов меняет одновременно и местопребывание, и образ жизни:
«Встает он в семь часов, читает, носит куда-то книги. На лице ни сна, ни усталости, ни скуки. На нем появились даже краски, в глазах блеск, что-то вроде отваги или по крайней мере самоуверенности. Халата не видать на нем <...>
Обломов сидит с книгой или пишет в домашнем пальто; на шее надета легкая косынка; воротнички рубашки выпущены на галстук и блестят, как снег. Выходит он в сюртуке, прекрасно сшитом, в ще- гольской шляпе... Он весел, напевает... Отчего же это?..
Вот он сидит у окна своей дачи (он живет на даче, в нескольких верстах от города), подле него лежит букет цветов. Он что-то про- ворно дописывает, а сам беспрестанно поглядывает через кусты, на дорожку, и опять спешит писать»39.
ЕЯ


Глава вторая ■ Между городом и двором
Гончаров обращается здесь к настоящему времени глагола, характерному для того мечтательного слога, каким описывались прежде грезы Обломова о его родовом поместье, Обломовке. Это указывает на важное сходство между двумя местопребывания- ми героя: переезд Обломова на дачу является попыткой оставить дурные городские привычки и создать сельскую идиллию напо- добие той, что запомнилась ему с детства (не подвергая себя при этом неприятным реалиям взрослой жизни в деревне). Разница в том, что дача — открытое, незамкнутое пространство, про- странство, описанное чрезвычайно скупо. Три другие главные места действия романа — квартира Обломова на Гороховой улице в центре Петербурга, Обломовка и квартира кумы в окрестностях города, на Выборгской стороне, — описаны куда более подробно и с куда более проявленными ценностными суждениями.
Сама эта расплывчатость в описании обломовского лета за пределами Петербурга позволяет предположить, что дача обрела собственный стиль жизни, собственную идеологию; что она ста- ла пространством в большей мере, чем местом. А это, бесспорно, важная веха в развитии любого культурного пространства: момент, когда оно ускользает из сети физических координат и начинает ассоциироваться со своим собственным набором практик и цен- ностей. Но обломовские практики и ценности ни в коей мере не являлись единственно возможными. Многим людям требовалось гораздо больше поводов для восторгов и социальной стимуляции, нежели безмятежному герою Гончарова, и в середине девятнадца- того века появляются институции, способные их обеспечить.
Новая увеселительная культура
Население Санкт-Петербурга и Москвы первой половины девят- надцатого века включало в себя значительное и постоянно растущее число людей со скромным состоянием, у которых не было сущест- венного независимого дохода, знатной дворянской фамилии и об- ширных связей в обществе, неизменно ассоциировавшихся со все- ми этими благами, но было время и воспитание, чтобы чувствовать себя обделенными ими. Они не имели уготованного заранее доступа в высший свет, а их средства и условия жизни не позволяли устраи- вать масштабных развлечений и тем самым задавать собственные социальные стандарты. Их едва ли удовлетворяла существующая увеселительная культура, вплоть до 1830-х годов выражавшаяся
51


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
в двух взаимоисключающих крайностях: с одной стороны, частным образом организованные и оплаченные забавы аристократии; с дру- гой, открытые для всех городские народные гулянья. Развлечения, которым предавалась знать, были им недоступны в силу нехватки средств и положения в обществе, а гулянья попросту не привлека- ли, так как не давали возможностей для длительного автономного общения, которого жаждала большая часть «середняков»40.
Пространство между двумя этими полюсами и заняла новая город- ская увеселительная культура, главными площадками которой стали окраины города и некоторые легко доступные дачные поселения. На страницах «Северной пчелы», авторитетного печатного органа петер- бургской общественной жизни, в 1850 году обсуждалось недавно при- шедшее в Россию новое понятие, «летний сезон». В старину, отмечалось в газете, главными развлечениями для людей служили уединенные се- мейные прогулки, прием гостей или визиты к дачным соседям, а един- ственной публичной забавой была музыка на Крестовском острове. Теперь же ближайшие окрестности Петербурга стали гораздо ожив- леннее, а дачные места лишились многих платежеспособных клиентов, которые предпочли новые увеселительные возможности41.
Наиболее известным местом развлечений было заведение искус- ственных минеральных вод, прежде относившееся к строгановским землям в Новой Деревне. Исполняя отнюдь не только медицинскую функцию, заведение это, обретя независимость и получив в 1833 го- ду статус благотворительного, вскоре стало главным местом сбора обеспеченных петербуржцев42. Характер заведения изменился еще радикальнее в 1848-м, когда оно перешло к энергичному антрепре- неру Иоганну (Ивану) Излеру, который превратил его в коммерче- ское предприятие. Воспользовавшись паникой, возникшей в ре- зультате эпидемии холеры, Излер завлекал к себе людей, подчерки- вая полезность минеральных вод и в то же время предоставляя им внушительный набор других соблазнов: обильный буфет отменного качества, хор московских цыган, военные оркестры, фейерверки, вы- ступления акробатов и комедийных актеров, тематические балы43. В современных отчетах указывалось, что Минеральные воды не требовали специального платья или определенного поведенческого кода — важное отступление от норм более ранних аристократиче- ских увеселений44. Таким образом, заведение Излера создавало мо- дель нового типа городских развлечений, предназначенных не для какой-то определенной части общества, а обращенных к различным культурным группам. Оно объединило салон с балаганом, смешав тем самым вкусы элиты со вкусами толпы45.


Глава вторая ■ Между городом и двором
Илл. 6. Гулянье в Строгановских садах (Русский иллюстрированный журнал. СПб., 1858)
Сады богатых дач, расположенных на берегах Невы — особенно тех, что принадлежали Строгановым и Кушелевым-Безбородко, — следовали примерно той же модели: как и прежде, они были от- крыты для публики, но теперь действовали на более коммерческой основе. Так, в начале 1830-х, семья Кушелевых-Безбородко решила выделить часть своего поместья в Полюстрово под дачную зону: двадцать участков были выставлены на продажу в 1833-м, а в 1840-х желающие воспользоваться местным минеральным источником могли снять на лето четырехкомнатную квартиру46. Вода, разуме- ется, была не единственным поводом провести лето на одном из курортов северного берега Невы: отзывы об этих местах, с одной стороны, подчеркивали их благотворное воздействие на здоровье, а с другой, расписывали все доступные увеселения (танцы, музыка, прогулки, игры на свежем воздухе)47. Как явствует из воспоминаний одного дачника, артиста П. П. Соколова, Полюстрово ценилось лет- ними посетителями за целый ряд изысканных и восхитительных забав, за возможность пестрой компании горожан средней руки находиться в почтительной близости к миру аристократии без не- обходимости подчиняться его обычаям и ценностям48.
В тридцатые—сороковые годы девятнадцатого века места пуб- личных увеселений выполняли две функции, четко разграничить которые достаточно сложно: продолжая свою традицию празднеств
53


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
для однородной социальной группы, они в то же время открывали двери и широкой публике. В заметке из «Северной пчелы» указы- вается, что зрелища и балы на минеральных водах вблизи Новой деревни дозволено посещать дворянам, военным и чиновникам, почтенным горожанам, купцам, студентам и артистам49.
Отсюда следует, что дачные и увеселительные места Петербур- га имели свою собственную социальную географию. Заведение Излера было чуть выше среднего уровня, и даже став не столь от- кровенно элитарным, оно — в силу дороговизны сезонного билета, стоимость которого для семьи составляла в конце сороковых годов 15 рублей серебром, — продолжало ориентироваться на клиентуру определенного социального статуса. Как и прежде, большую часть городских жителей можно было встретить на народных гуляньях, таких как Майский день в Екатерингофе или сходные празднества в московских Сокольниках, традиционно символизировавшие от- крытие летнего сезона50.
О других площадках было известно, что они привлекают пред- ставителей конкретных слоев городского общества. По словам одного мемуариста, «на Крестовский Остров ездили преимущест- венно купцы, мелкие чиновники и вообще средний петербургский люд»51. Отпрыск зажиточного купеческого семейства вспоминает, что его семья совершала регулярные послеобеденные прогулки на Крестовский и угощалась там чаем, который продавал предпри- имчивый мещанин, державший палатку с самоваром. Шатры для музыки и танцев раскидывались на дальней оконечности острова, напротив Елагина. Менее состоятельным завсегдатаем островов был Николай Васильевич Гоголь, который в период своей краткой чиновничьей карьеры в Петербурге (1830—1831) часто прогуливал- ся там вечерами52. Москва тоже развивала пригородную увесели- тельную культуру, привлекавшую отнюдь не только традиционную светскую элиту. Для сына состоятельного купеческого семейства лето в 1840-х годах могло представлять собой бесконечную череду визитов, прогулок и балов:
«Я в чаду, черт знает в каком глупом расположении духа, одни жаркие, палящие поцелуи в голове! Хотят люди, старшие, чтобы я за- нялся делом!!.. Они не понимают, что со мной происходит!... В По- кровское беспрестанно приезжают из Петровского парка с музыкой, не с одной, а с двумя — в саду музыка, а на “Гладенькой” другая»53.


Глава вторая ■ Между городом и двором
Влияние публичных увеселений на дачную жизнь острее всего чувствовалось в Павловске — месте, олицетворявшем собой над- менность высшего общества в начале девятнадцатого века и в ка- ком-то смысле сохранившем эту атмосферу вплоть до начала века двадцатого54. Дворец, построенный для сына Екатерины II, будуще- го Павла I, и прилегающие к нему земли перешли после убийства императора в 1801 году к его вдове, Марии Федоровне. Избранные дворянские семьи, которым дозволялось жить в Павловске, имели возможность свободно гулять по дворцовым садам и паркам, наблю- дая вблизи повседневную жизнь императорской семьи. Чуть позд- нее, в 1820-х, многие жители Павловска rio-прежнему сохраняли личные связи с дворцом, и в их владениях установился стиль ши- рокого гостеприимства, открытого дома, предполагавший членство в узком круге социально равных55. Пожалуй, даже в 1840-х в Павлов- ске мало что изменилось:
«Великий князь, которому принадлежал тогда Павловск, сам вычеркивал фамилии сомнительных дачниц, желавших поселиться летом в Павловске; ему подавали каждый день список лиц, нанимав- ших дачи весной. Публики из города приезжало мало в будничные дни, так что все обычные посетители на музыке знали друг друга в лицо и по фамилии»%.
Теперь же, однако, старомодная аристократическая манера об- щения оказалась в Павловске под угрозой. Характер поселения стал меняться в 1837 году с открытием Царскосельской железной доро- ги. Новое, скоростное по тем временам, транспортное сообщение сильно сблизило «современный» город с «романтическим» пей- зажем дворцово-парковых ансамблей; теперь эти полярные миры уже не могли восприниматься как отдельные, изолированные друг от друга. В 1836-м был объявлен конкурс на лучший проект здания вокзала, и в одержавшем победу проекте А. И. Штакеншнейдера, казалось, подчеркивалась именно эта встреча двух культур: вокзал, символ современных технологии и прогресса, был выполнен в ярко выраженном готическом стиле57. При всем преклонении перед же- лезной дорогой, так много значившей для культуры нового времени, вокзал был не просто анонимным пунктом прибытия и отправле- ния поездов, но важным центром общественной жизни. Вокзальный комплекс включал в себя большой обеденный зал, где устраивались также балы и концерты, два зала поменьше, два зимних сада и сорок гостевых комнат. С легкой руки железнодорожного начальства на
55


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
вокзале начали давать бесплатные концерты, которые вскоре при- обрели постоянную публику.
В течение нескольких последующих десятилетий, когда через Пав- ловск шел поток музыкальных знаменитостей, концерты на вокзале привлекали все большее число народа. В начале сороковых годов Павловск посетили Франц Лист и Клара Шуман, и всё же главным оплотом музыкальной жизни были немецкие дирижеры, приез- жавшие вместе со своими оркестрами и исполнявшие неизменную смесь из классики и популярных «хитов» (хиты обычно преоблада- ли). В 1856-м свой первый из многих последовавших затем павлов- ских сезонов открыл Иоганн Штраус. Именно Штраус превратил Павловск в серьезную концертную площадку, настояв, чтобы музы- ка исполнялась в отдельном зале, а не в ресторане, где музыкантам приходилось «перекрывать» звон посуды, болтовню посетителей и выкрики официантов. Он также настоял, чтобы в репертуаре бы- ло больше произведений Вагнера и Бетховена, и в этой политике составления концертных программ можно усмотреть начало нор- мального «буржуазного» периода в культурной истории России: от- крытие классической музыки58. Отныне люди посещали павловский вокзал не только ради обеда или светской беседы в обществе, где все были знакомы друг с другом хотя бы шапочно. Музыка перестала быть просто развлечением, а стала волнующим культурным опытом, независимым и автономным: звуком, свободно лившимся со сце- ны, а не мелодичным фоном, заглушаемым голосами. Штраус стал невероятно знаменит — знаменит настолько, что очевидцы припи- сывали лично ему ответственность за резкий скачок цен на аренду летнего жилья в Павловске59. Журналисты и мемуаристы в один го- лос отмечали популярность Штрауса, его экстравагантную манеру исполнения, его успех у женщин. В 1857-м он якобы «буквально не знал, куда деваться от своих поклонниц», хотя «на многих людей своим кривляньем (дирижируя, подплясывал) производил непри- ятное впечатление»60. Концерты на вокзале оставались постоянной темой фельетонов на протяжении нескольких десятков лет: в рас- сказе плодовитого очеркиста В. О. Михневича, «Под смычками пав- ловских скрипок», герой влюбляется в замужнюю женщину, которая решает испытать силу его чувств, настаивая, чтобы он всю неделю посещал павловские концерты. Герой не выдерживает испытания, горько сетуя на однообразие репертуара61.
Несмотря на всплеск популярности и пересуды, связанные со Штраусом, во второй половине девятнадцатого века Павловск про- должает оставаться респектабельным и чинным местом. Не было
El


Глава вторая ■ Между городом и двором
даже намека на неподобающее поведение, которое, по отзывам, было достаточно характерно для ближайших окрестностей Петербурга, где на размеренную жизнь дачных поселений регулярно посягала городская уличная культура. Павловские концерты никак нельзя отнести к массовым увеселениям. Но и к аристократическим тоже. Они были неаристократическим феноменом места, которое с пер- вых дней своего существования ассоциировалось с самым замкну- тым, привилегированным светским ритуалом. И в этом своем каче- стве концерты подчеркивали реальную и символическую связь дач с новыми обычаями «среднего класса».
Стиль общения: от аристократического салона к интеллигентскому анклаву
Загородные увеселения, которые прежде были прерогативой высшего общества, состоявшего из аристократов и чиновников, те- перь стали доступны всем, кто мог себе позволить билет на поезд до Павловска или входную плату за концерты в Петровском парке. Конечно, внутри и непосредственно вокруг императорских дворцов придворная жизнь продолжалась, но сами дворцы уже не играли большой роли в общественной жизни и не задавали тон горожанам, стремившимся весело и с пользой для собственного развития про- вести лето за городом62. Дача перестала быть пригородной светской гостиной, куда вход только по приглашениям, а правила поведения известны всем без исключения. Отныне незнатные горожане нани- мали в пригородах временное жилище и старались заводить зна- комства и вести образ жизни, приносивший радость и удовольствие, оставаясь при этом гармоничным и пристойным.
Эти устремления отразились и в литературных текстах того вре- мени, которые, отвергая атмосферу и поэтику светской гостиной, можно сказать, придали даче и дачной жизни более реалистиче- ские черты. С тех пор как М. С. Жукова в конце 1830-х удостоилась благосклонной оценки прославленного критика В. Г. Белинского (оценки, которую критик, как это было ему свойственно, радикаль- ным образом пересмотрел несколькими годами позже), она продол- жала восприниматься как провозвестник перехода от романтизма к реализму; действие двух ее наиболее известных произведений происходит на даче. В повести «Вечера на Карповке» (1837) Жуко- ва описывает значительное социальное многообразие обитателей невских островов:
57


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
«Коляски, кареты, кабриолеты летели по мостовым, толпы гу- ляющих пестрели по садам, балконы обращались в гостиные, целые семейства спешили с самоварами, кучею детей и нянюшек на Кре- стовский или в гостеприимный сад графини А., располагались на скате холма или под густыми липами на самом берегу с холодным ужином, мороженым, чаем. Там встречались и добрая семья немец- кого ремесленника, и веселое общество молодых чиновников; и рус ский купец с женою и детьми всех возрастов, и двое молодых худож- ников, толкующих о предстоящей выставке, и щегольская мантилья светской красавицы, и красивое канзу горничной девушки»6’.
В центре внимания повести, однако, не разовые посетители Кре- стовского острова, а дача немолодой дамы, Натальи Дмитриевны Шемиловой, расположенная в районе речки Карповки, — буквально в двух шагах от тех дач, которые снимал и описывал Пушкин. Жуко- ва использует дачную жизнь как литературный прием, обрамление для рассказов, составляющих «Вечера на Карповке»: хозяйка при- нимает нескольких постоянных гостей из разных слоев общества, каждый из которых, чтобы развлечь остальных, рассказывает по вечерам какую-нибудь историю. Дача Шемиловой — это домашний мир повседневных забот и привычного неформального общения. Она резко контрастирует с загородным великосветским салоном из пушкинской прозы, где разговор мог вестись только публично, при всех и не должен был выходить за рамки строжайших условно- стей. От салона дачу Шемиловой отличает еще и культурная ото- рванность от города. В доме хозяйки и в историях, рассказываемых ее гостями, нет места конфликту между городским притворством и природной добродетелью, придававшему эмоциональный накал светской повести64.
Условности светской повести уже не столь мягко прозондиро- ваны в другом произведении Жуковой, «Дача на Петергофской до- роге» (1845). Сюжет повести, в самых общих чертах, определяется набором романтических тропов. Некий князь (Евгений) настойчиво ухаживает за молодой женщиной (Мэри), могущей составить хоро- шую партию, однако в решающий момент терпит фиаско, поскольку прошлое настигает его: он уже однажды взрастил и разбил надеж- ды другой девушки, Зои (т. е. соблазнил ее), истерзанные нервы ко- торой не помешали ей стать близкой приятельницей Мэри, и она, узнав Евгения, учиняет скандал. Однако этот незатейливый сюжет имеет некоторые отступления. Во-первых, Евгений ленив и бесха- рактерен, а идея жениться на Мэри исходит от его властной тетки,


Глава вторая ■ Между городом и двором
которая считает, что этот брак может поправить финансовые дела семьи. Романтическое и реалистическое мировоззрения открыто сталкиваются в разговоре Мэри и Зои о смысле истинной любви. Более того, дачные декорации позволяют столкнуть сентимента- листские мотивы с настоящей глубиной чувств. С одной стороны, подруги пытаются создать некую аркадию, в духе той, где обитали пары благородных пастушек конца восемнадцатого века. Их дачный сад возделан и ухожен, но в конце есть выход к морю: именно здесь барышни находят полное уединение и предаются общению с приро- дой. Дом, благодаря своему стилизованному убранству, превращает־ ся в обитель русской мечтательности. Однако другие подробности, которые мы узнаем по поводу дачи, ставят под сомнение ее пригод־ ность для пасторальной идиллии. Несмотря на то, что это одна из лучших дач на Петергофской дороге, она уже не раз переходила из рук в руки; первым ее владельцем был некий «знатный господин», а теперь она принадлежит человеку, «которого имя, казалось, само с удивлением видело себя на дощечке, привешенной к воротам, неко- гда гостеприимно отворявшимся для графов и князей и их дорогих цугов». Прилегающие земли уже не столь великолепны, как в пору аристократического расцвета Петергофской дороги: они застроены кособокими домишками, в которых некогда селили многочислен- ных гостей, съезжавшихся на дачу, а теперь сдают по дешёвке внаём. Дачу эту никак нельзя назвать уединенной сельской обителью: Пе- тергофская дорога превратилась в «настоящий маленький городок, колонию, куда съезжаются со всех концов Петербурга, знакомятся хотя и не скоро, стараются узнать одни о других: кто, откуда, кого принимают, как живут»65.
Образ жизни, описываемый Жуковой, подтверждается (а порой и оплакивается) и в других источниках. Согласно самому автори- тетному путеводителю того времени, дачные участки на Петергоф- ской дороге давно уже были проданы своими первоначальными владельцами, и на большинстве из них теперь располагалось по несколько дополнительных строений, сдававшихся внаём посто- ронним. Крестьянские избы из придорожных деревень также слу- жили дачами66. Один бывший житель тех мест вспоминал в конце века, что «Петергофская дорога, некогда модная, уже в 50-х годах совершенно опустела, хотя сравнительно с тем, что она теперь, еще могла бы казаться оживленною»67.
У других авторов всё менее заметное присутствие в дачных зонах представителей высшего общества не вызывало такой ностальгии. Действие позднеромантической светской повести Каролины Пав¬
59


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
ловой «Двойная жизнь» (1844—1847) частично происходит на даче в московском Петровском парке, описываемом как холодное, чопор- ное место, противное глубоким человеческим отношениям:
«Прошло уже несколько дней с тех пор, как Вера Владимировна переселилась в одно из тех милых готическо-фантастическо-китай- ских зданий, какими усеян Петровский парк. Тут также всё соответ- ствовало требованиям и условиям света. Вокруг нарядного домика нарядный садик, зелень везде отличная, избранная, зелень, можно сказать, аристократическая: нигде ни увядшего листика, ни сухого сучка, ни лишней травки; изгнано всё, что в божьем создании есть грубого, пошлого, плебейского. Сами кустики около дома красова- лись с какой-то парижской чопорностью, сами цветы, усаженные и уставленные, где только можно, принимали какой-то вид хороше- го тона, сама природа делалась неестественна. Одним словом, всё было, как следовало быть»™.
Павлова критикует чрезмерную формальность, лицемерную лю- безность и подобострастие, царящие в русском аристократическом обществе, продолжая тем самым почтенную традицию, начало ко- торой положили иностранные мемуаристы, такие как сестры Виль- мот, например. Похожие взгляды высказывает в своем дневнике и А. Ф. Тютчева, фрейлина при дворе двух императриц: по ее мне- нию, пустые придворные церемонии, определявшие повседневную жизнь в Петергофе и Царском Селе, были направлены на сохране- ние строгого иерархического порядка, не допускавшего теплых, ис- кренних отношений между отдельными членами императорского окружения69. Даже царь-реформатор Александр II, правивший с 1855 по 1881 гг., не внес никаких ощутимых изменений в придворные нравы. Когда Александр, в конце 1850-х, отправлялся на прогулку по царскосельским паркам, дармоеды-придворные правдами и не- правдами оказывались там же. По словам одного очевидца, «все стараются попасть на глаза Государю. <Всем хочется посмотреть>, с которыми он поговорит, кому только поклонится»70.
Отталкивающее впечатление, производимое официальным об- ществом, породило альтернативную традицию: рассматривая дачу как способ избежать соприкосновения с нездоровой публичностью, представители этой традиции искали более аутентичные опыты сельской жизни. В. Быкова, родившаяся в 1820-м и окончившая Смольный институт благородных девиц, в начале дневника 1841 го- да посылает возвышенное «прощальное прости» своей съемной даче
ИД


Глава вторая ■ Между городом и двором
на Петергофской дороге: «Прощайте, приятные прогулки, прощайте, светлые дни и лунные ночи!» И хотя Быкова не осталась равнодуш- ной к увеселениям, предлагавшимся в заведении Излера, в более зрелом возрасте (в 1850־х, когда она сама преподавала в Смольном институте), она старалась избегать наиболее густонаселенных дач- ных мест. В 1854-м, например, Быкова с сестрой и еще одним семей- ством поселились в Колпино, сняв на лето два соседних дома. Вид из ее окна был «простой, чисто сельский. Отсутствие всякого стес- нения, привольная, тихая, покойная жизнь». Спустя два года атмо- сфера павловских концертов пришлась ей по вкусу гораздо меньше: программа однообразная, всё вальсы да польки; дирижер, Штраус, «разыгрывает из себя барона», сам не перевертывает ноты, а застав- ляет слугу; народу тьма, и все это болтает на чужеземном языке71.
Сходным образом и H. Е. Комаровский, проведя несколько дач- ных сезонов на Петергофской дороге и Каменном острове, пришел к мысли, что гораздо счастливее был в детстве, когда в 1850-х про- водил лето на куда более скромной по всем показателям даче, распо- ложенной на реке Охте, в южных окрестностях Петербурга72. Та же ностальгия по простоте загородной жизни ощущается и в мемуарах москвича М. А. Дмитриева, который в 1840-х отметил свое повыше- ние по службе (получение прокурорского поста) и соответствующее повышение зарплаты тем, что исполнил заветную мечту: снял на лето дачу. Выбранный им дом отличался скромностью обстановки — «почти крестьянская изба, но с большими окнами, с изразцовыми голландскими печами, новый, чистый и опрятный», — и расположен был в деревне Зыково, сразу за Тверской заставой, к северу от Mo- сквы. И хотя дача Дмитриевых была в нескольких минутах ходьбы от Петровского парка, она давала неоценимое ощущение сельской уединенности74.
Приверженность к простой дачной жизни и неприятие велико- светского тщеславия разделялись и известными представителями первого поколения русской интеллигенции. Забавно — если вспом- нить неодобрение, с которым Каролина Павлова в своей повести «Двойная жизнь» описывает дачные привычки высшего общест- ва в Петровском парке, — что Иван Панаев, посетивший в нача- ле 1850-х Павлову и ее мужа в Соколово (деревня приблизительно в пятнадцати верстах от Москвы в сторону Петербурга), сходным образом раскритиковал их дачу за «искусственность» и «щеголь- скую чопорность»74. В 1850-х Панаев в течение нескольких лет регу- лярно выступал на страницах журнала «Современник» с обзорами современного петербургского общества и его способов проведения
61


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
досуга; такая направленность давала ему широкие возможности и дальше высказывать свое пренебрежение по отношению к буржу- азной дачной публике75.
Панаев и его единомышленники из числа интеллигенции имели собственную «аутентичную» модель дачной жизни, модель, кото- рая возникла в сороковые годы девятнадцатого века, когда русская интеллектуальная мысль была сосредоточена, главным образом, в столице76. Так, в 1845 г. историк Т. Н. Грановский, переводчик H. X. Кетчер и писатель и публицист А. И. Герцен переехали со свои- ми семьями в то самое Соколово, где чуть позднее проводила лето Каролина Павлова:
«Седо принадлежало помещику Д<иво>ву, который, на случай своих приездов в вотчину, оставил за собой большой дом, а боковые флигеля и домик позади предоставлял наемщикам вместе с велико- лепным липовым и березовым садом, который от дома сходил под гору, к реке. На противоположной стороне реки и горки, по общему характеру русского пейзажа, тянулся сплошной ряд крестьянских изб. В обоих флигелях разместились семейства Г<ерцена> и Гранов- ского, а домик позади занял Кетчер»77.
А. И. Герцен в «Былом и думах» также упоминает Соколово. С ха- рактерной для него иронической дистанцией он описывает приметы пейзажа по обе стороны парка: «С одной стороны его стлалось наше великороссийское море нив, с другой — открывался пространный вид вдаль, почему хозяин и не преминул назвать беседку, постав- ленную там, “Бель-вю”»7к. Далее Герцен комментирует, что богатые помещики, аристократы восемнадцатого века, «при всех своих не- достатках», были по крайней мере одарены «какой-то шириной вку- са», собственным чувством стиля.
Это последнее замечание свидетельствует о том, что в глазах умудренного опытом представителя писательской интеллигенции 1840-х годов помещичья культура пришла в упадок, потеряла свою культурную значимость; в лучшем случае она сохранилась как па- мятник просвещенности первых аристократов, в худшем — как напоминание о застарелых болезнях общества. И даже снимая на лето дачи в «традиционных» усадьбах, члены московских интеллек- туальных кругов изо всех сил старались разграничивать ценности и образ жизни свои и своих хозяев-помещиков.
Трения, которые могли возникать между помещиками-аристо- кратами и их жильцами, хорошо иллюстрируют воспоминания
шзж


Глава вторая ■ Между городом и двором
Ивана Панаева. Летом 1851 года Грановский и его друг, Н. Г. Фро- лов, переводчик и издатель, сняли отдаленный флигель в имении Юсуповых в Архангельском. Панаев и В. П. Боткин приехали их навестить, и вскоре были приглашены молодым князем Юсупо- вым пожаловать к нему в гости в барский дом. (Панаев, дворянин, был хорошо знаком с семьей Юсуповых и прежде.) Через некоторое время Юсупову пришло в голову пригласить также Грановского, но тут страшно оскорбился Фролов, посчитав, что Панаев и Боткин спровоцировали это приглашение и что такой выдающийся и неза- висимый человек, как Грановский, не нуждается в подобных знаках аристократической благосклонности79.
Интеллигентскую контрмодель дачной жизни воплощала труп- па, обосновавшаяся в Соколово в середине 1840-х. Герцен и его друзья, как могли, развлекали гостей, регулярно совершая совмест- ные прогулки, а главное, вовлекая их в долгие и страстные дискус- сии (кстати, именно в Соколово впервые обнаружился сыгравший впоследствии важную роль раскол интеллигенции на западников и славянофилов.
«В Соколове не позволялось только одного — быть ограничен- ным человеком. Не то чтоб там требовались непременно эффект- ные речи и проблески блестящих способностей вообще; наоборот, труженики, поглощенные исключительно своими специальными занятиями, чествовались там очень высоко — но необходим был известный уровень мысли и некоторое достоинство характера. Вое- питанию мысли и характера в людях и посвящены были все беседы круга, о чем бы они, в сущности, ни шли <...>»Ж).
Однако дачная модель московского кружка, в основе которой лежали усадебная жизнь, драгоценный комфорт и бесконечное дру- жеское общение, не разделялась петербургскими радикалами, с ко- торыми в 1840-х москвичей объединяли общие идеи. В чрезвычайно влиятельной статье 1844 года В. Г. Белинский противопоставляет приветливую, открытую, довольную, семейственную Москву холод- ному, официальному, но в высшей степени успешному Петербургу. Белинский доходит даже до того, что приписывает Москве такое качество как комфорт, которое считалось в ту эпоху исключитель- ной прерогативой англичан81. Сам критик, однако, вынужден был летом ютиться в жалких лачугах на окраинах Петербурга. В 1845-м он снял дачу возле Аесного института, однако, по мнению Авдо- тьи Панаевой, осведомленной представительницы прогрессивных
63


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
кругов и впоследствии гражданской жены Н. А. Некрасова, вряд ли эта дача могла способствовать укреплению хрупкого здоровья Белинского:
«Что это была за дача! Изба, перегороженная не до потолка, в которой с одной стороны была кухня, а с другой — его комната, вроде чуланчика, где он работал и спал. В жаркие дни можно было задохнуться от духоты на этой даче, а в дождливые — продрогнуть до костей от сырости и сквозного ветра, дувшего из щелей пола и из стен»82.
Суровые условия жизни (избранные, правда, не совсем добро- вольно) стали эмблемой радикальной традиции, основоположником которой был Белинский.
Прообраз предместья
В дачном опыте Белинского отразилась более широкая тенден- ция, в соответствии с которой дачи в ближайших окрестностях Пе- тербурга претерпевали радикальные изменения по своему характеру и функции. Обратимся к Колтовской части Петербургской стороны, границами которой на севере служила речка Карповка, на юго-запа- де — Ждановка, а на юго-востоке — Большой проспект. В двадцатые годы девятнадцатого века Колтовская была в числе красивейших дачных мест (именно там находилась, к примеру, дача Марии Алек- сандровны Нарышкиной, любовницы Александра I). Однако к со- роковым годам она становится местом обитания средних и низших чинов, чьи нищенские жилища и бесконечные трудности с оплатой постоянно фигурируют в популярных журналистских заметках то- го времени83. Петербургская сторона в целом с первых дней своего существования, когда сам Петр I построил себе там «дворец», была рассчитана на небогатого арендатора. Вот что писал в альманахе Н. А. Некрасова «Физиология Петербурга» (1845) Е. П. Гребенка, комментируя «дачеманию» эпохи:
«<Летом> люди <устремлялись> вон из Петербурга, кто побогаче подальше, а бедняки — на Петербургскую сторону; она, говорят, та же деревня, воздух на ней чистый, дома больше деревянные, садов много, к островам близко, а главное недалеко от города. <...>
Вследствие такого рассуждения, все домы и домики, все мезо-
ша


Глава вторая ■ Между городом и двором
нины и чердаки занимаются дачниками; мелочные лавочники заку- пают припасов втрое против обыкновенного; Клавикордная улица, ведущая к Крестовскому перевозу, гремит от дрожек и заселяется бесчисленным множеством всяких торговцев и промышленников; каждый вечер улицы и переулки оживляются гуляющими, толпами разноцветных дам и кавалеров».
Чуть ниже Гребенка пишет о заполоненных дачниками и посто- янными жильцами домах на Петербургской стороне следующее: «...везде одинаковые или почти одинаковые домики с мезонинами или без мезонинов, палисадники в два куста сирени или желтой акации»84.
В этом отзыве бросается в глаза следующее: доступность дачи даже для не слишком состоятельной публики; близость недорого- го дачного места к элитным дачным зонам на Каменном острове и речке Карповке, и его незначительная удаленность от центра го- рода. Еще один важный шаг вперед по сравнению с предыдущим периодом — сцепленность дач с предместьем, как физическая (в том смысле, что Петербургская сторона была одновременно дачным по- селением и недорогим пригородом, где можно было жить постоянно, причем на одной улице встречалось и то, и другое), так и культурная (эти самые дачи — с их палисадниками, сиренью и темно-зелеными обоями с изображением мифологических сцен, — как нельзя лучше подходили под западные стереотипы жизни мелкой буржуазии). Кульминацией статьи Гребенки служит абзац, где описывается, до чего доходят обуреваемые страстью к хозяйствованию обыватели: житель Петербургской стороны, решивший украсить свой палисад- ник фонтанами, свел водосточные трубы в огромную бочку, которая, стоя на возвышении, служила резервуаром; от бочки провел жестя- ные трубочки по всему саду, и «фонтаны были готовы» — «брыз- жут <...> зелененькой водицей»!85
Вплоть до 1860-х Петербургская сторона оставалась на удивление неразвитой; ее стихийно возникшие улочки резко контрастировали с тщательно спланированным центром города на противоположном берегу реки86. В 1864-м Колтовскую, наконец, замостили, и дороги стали более или менее проезжими. Однако сам район уже успел при- обрести псевдо-буколический вид, от которого не так просто было избавиться. В эпопее 1860-х, «Петербургские трущобы», Всеволод Крестовский отвлекается на время от своих главных тем (незакон- норожденные дети, падшие женщины, ночная жизнь городских притонов), чтобы показать прелестную супружескую пару, Пове-


тиных, коренных жителей Колтовской слободы, которые, со своим огородом и курами, ведут тихую, ничем не омраченную семейную жизнь (можно сказать, достижение в истории романа девятнадца- того века, особенно русского). Колтовская слобода, бывшая некогда местом роскошных дач, постепенно пришла в запустение: теперь район изобилует «многочисленными породами чиновников, от кол- лежского регистратора до надворного советника включительно», которые «подразделяются на бегающих к отправлению служебных обязанностей и не бегающих, то есть покоящихся в лоне семейств по окончании поприща служебного». Даже вид самих строений от־ ражает консервативные ценности своих обитателей:
«Маленькие домики в три или пять окон, с мезонином, с зеле־ ными ставнями, с неизменным садиком и цепной собакой во дворе.
В окнах, за кисейными занавесками, увидите вы горшки с геранием, кактусом и китайскою розою, какую-нибудь канарейку или чижа в клетке — словом, куда ни обернись, на что ни взгляни — все на- поминает царство жизни мирной, тихой, скромной, семейственной и патриархальной»87.
Образ обитателя дачи, возникавший из публикаций в прессе, в зна- чительной степени пересекался с описанием Петербургской стороны Всеволодом Крестовским. В газетах 1850־х годов дачник представал полноправным культурным персонажем, для которого были харак- терны, согласно наиболее позитивным откликам, скромные, умерен- ные вкусы, чувство ответственности за свою собственность, забота о благополучии семьи. Постояльцы дач не искали «салонного ком- форта»; все, что им было нужно, — «клочок зелени <...>, липа, сирень или просто рябина вместо беседки». Как правило, идеал скромного, добропорядочного быта воплощали выходцы из Германии: прогулка по немецкому кварталу Крестовского острова наполняла прохожего образами «семейного мира, тихого домашнего быта, точь-в-точь за- главная виньетка Gartenlaube, любимого журнала этих дачников»88. Сходным образом, в одном из номеров журнала «Современник» за 1850 год, журналист описывает, как, бродя по Новой Деревне, вдруг наткнулся на «огромный ряд миниатюрных домиков с микроскопиче- скими садиками»89. Впечатление журналиста разделяли многие писа- тели того времени: для них это место являлось воплощением чистоты и порядка, восхищались которыми, правда, отнюдь не все.
Корреспондент газеты «Санкт-Петербургские ведомости» уже в 1850-м заявил, что дачи — чересчур избитая тема для фельето-
И1


нов90. Одиннадцатью годами позже другой автор прокомментировал, что не стоит нападать на убогие лачужки, поскольку они доставля־ ют много радости «труженическому классу петербургского населе־ ния»91. Ни одно из этих мнений не привлекло внимания журнали- стекой братии из городских газет и журналов. К началу 1860-х на дачи обрушилось небывалое количество упреков в прессе; какими только обидными прозвищами их не называли: «карточные доми- ки, приюты флюса, резервуары ревматизмов, отрада гробовщиков, усладииде врачей, балаганы тщеславия, клеточки для всякой ми- зерности»92. Шутливые наименования дополнялись более серьез- ными претензиями к изменению атмосферы ближайших к городу дачных поселений. Так, А. В. Никитенко записывает в своем днев- нике 15 мая 1854 г.: «На даче и я. Сильно надоел мне этот Аесной Корпус. В нем все переменилось — лес истреблен, поля заняты ого- родами, население умножилось, развелись кабаки — одним словом, вышел дрянной городишко»93. В пятидесятые—шестидесятые годы на окраинах Петербурга всё активнее развивается индустрия досу- га, и увеселительное заведение Излера очень скоро затмил целый ряд других уличных забав на потребу менее взыскательной публи- ки: итальянские шарманщики, пьяные медведи, обезьяны, губные гармоники94. Если дачные места не высмеивались за свою консерва- тивную и буржуазную направленность, их презирали как рассадник пролетарского разгула95.
По мере того как дача начинает регулярно подвергаться напад- кам в петербургской прессе, объектом высмеивания становится и дачник. Кто-то из шаблонных персонажей «загородных» фельето- нистов фанатически верит в оздоровляющие свойства воды и свеже- го воздуха. Другие, претенциозные владельцы дач, портят внешний вид своих домов, водружая на крышу уродливые купола или разук- рашивая фасады экзотическими плодами и растениями. Еще одна разновидность — смехотворные снобы, чьё стремление к сельской идиллии сопровождается навязчивым желанием продемонстриро- вать своё социальное положение96. В водевиле 1850-х жена и трое дочерей не слишком преуспевающего чиновника умоляют его снять жилье для летнего отдыха. Дача, уверяют они, исключительно важ- на для поддержания престижа семьи в обществе. Во вставном куп- лете, однако, их притязания выставлены в нелестном свете:
Богачу, аристократу
Жить на даче не грешно,
А уж нашему-το брату
67


Как-то дико и смешно.
Вон, иной наймет лачугу Иль какой-нибудь сарай,
И кричит преважно другу:
К нам на дачу приезжайГ;7
Отнюдь не располагавшие необходимыми условиями для приве- дения в чувство изнуренных работой горожан, дачи зачастую были не многим лучше лачуг, в которых ютились мелкие петербургские клерки. Не давая настоящей альтернативы урбанистическому су- ществованию, они, в основном, были населены людьми, которым не приходилось надеяться на возможное спасение от физической и моральной грязи мегаполиса. В первый, но, безусловно, не послед- ний раз в истории дача оказалась скомпрометирована несоответ- ствием между своим явным стремлением к здоровой загородной благочинности и куда менее благочинной реальностью жизни на городской обочине.
В середине девятнадцатого века важность загородного дома сильно возросла, о чем красноречиво свидетельствовало появление нового культурного стереотипа — дачника. Предыдущее поколение горожан имело, в лучшем случае, весьма смутное представление о дачах и их обитателях, которые теперь получили более четкое определение. Первые сатирические описания дачных жителей поя- вились еще в сороковые—пятидесятые годы, но они были верхом добродушия и веселья по сравнению с куда более серьезными пре- тензиями, которые им начнет предъявлять интеллигенция во вто- рой половине девятнадцатого века. Но если дачники оказывались в негодных, грязных лачугах, да еще и вблизи города, моральная ответственность ложилась не на них — им просто не повезло, или они глупы, или их обманули.
Более того, негативный образ загородной жизни, полученный из петербургских фельетонов, ни в коем случае не должен заслонять массу положительных вещей, связанных с дачей. Дача приносила ощутимую пользу здоровью жителей перенаселенных, антисани- тарных мегаполисов, предоставляя непривычный комфорт, кото- рый высоко ценило городское население, проживавшее по большей части в квартирах. Кроме того, дача противопоставлялась чопорно- сти, формальности и иерархичности, которые в сознании русского человека воплощал Петербург. Дача, в отличие от столичного го- рода, давала возможность спокойной семейной жизни, нескончае-
ЕЯ


мых бесед в узком кругу друзей и единомышленников, приличных (хотя и отчетливо не аристократических) забав. В этом отношении ее можно считать аналогом тех мест в США и Западной Европе, где в тот же исторический период формировались и укреплялись при- вычки и самосознание буржуазии: водных и иных курортов, бога- тых пригородов.
Однако увлекаться подобными параллелями не стоит. Россия отличалась от западных «буржуазных» обществ (и сами западные общества, следует отметить, отличались друг от друга) в двух важ־ ных отношениях. Во-первых, моделью развития городов и пригоро- дов. По мере разрастания и все большего наступления на окраины главных русских городов, трудно стало рассчитывать на то, что да- ча будет и впредь безбедно существовать на дальнем конце четкой границы между городом и деревней. Другие общества — особен- но Соединенные Штаты и Англия, — оказались гораздо успешнее в создании и поддержании анклавов «среднего класса» в рамках все ускоряющейся экспансии городов. Во-вторых, Россия отличалась своим социальным составом и идеологией. Городские жители со средним уровнем доходов, как раз и составлявшие по большей части дачную клиентуру, являли собой довольно разношерстное общест- во, самые яркие представители которого (известные как интелли- генция) становились всё капризней и раздражительней, подозревая любую буржуазию в потенциальном срастании с самодержавным деспотическим государством под бдительным оком последнего. Се- редину девятнадцатого столетия можно считать переходным перио- дом, когда дача осталась в выигрыше, дистанцировавшись от чуть более ранних аристократических забав и заняв тем самым удобную позицию между помпезным двором и низким городом. К 1870-м этот выгодный промежуточный статус становится чрезвычайно шатким, а к концу века — просто несостоятельным, главным образом оттого, что дачники так и остались дачниками, никак не связанными с ог- ромным миром сельской жизни вне двора и города. История дач во всем их растущем многообразии грозила стать гораздо более запу- танной и спорной.


Глава третья ■
ДАЧНЫЙ БУМ В ПОЗДНИЕ ГОДЫ ИМПЕРИИ
В 1850-х дачи продолжали оставаться прямым признаком недав- него возникновения в России незнатной городской публики. К кон- цу девятнадцатого столетия эта публика, по всеобщему убеждению, практически «захватила» главные города; другого подтверждения ослабевающего влияния аристократической элиты уже не требова- лось. Те, кто писал о дачном феномене, успешно отбросили всякие ограничения. Подобно поздним историкам западно-европейской буржуазии, они говорили о неумолимом нашествии на дачи ново- бранцев из низших социальных слоев. Один явно перегруженный заказами архитектор писал в 1894 г.:
«Кто только не стремится теперь летом на дачу? Начиная с мел- кого лавочника, приказчика, артельщика и до богатого банкира, ди- ректора канцелярии и жуира включительно — все, с наступлением первых же весенних дней, мечтают только о том, как бы провести лето вне “пыльного״ города, на даче, на “чистом воздухе”»1.
После ежегодного массового переселения горожан на дачи цен- тральные районы Петербурга пустели настолько, что полиция в на- чале 1880-х должна была принимать специальные меры для охраны имущества отсутствующих хозяев. Местным домоуправам предпи- сывалось подавать списки квартир, где собственность была остав- лена на попечение слуг или дворников; полицейские, в свою очередь, должны были присматривать за этими адресами, а дворники — об- ходить свои владения и проверять, целы ли замки на входных две- рях2. Мстислав Добужинский вспоминает о своем детстве, которое пришлось на восьмидесятые годы: «Петербург в летнее время пус- тел, “господа” разъезжались на дачи и по “заграницам”, и хозяевами города делались кухарки, дворники и горничные»3.
Дачный бум последней трети девятнадцатого века был вызван несколькими экономическими и демографическими факторами, из которых не последним являлось дальнейшее развитие железных дорог. Пик сезона перемещений приходился на июнь—июль, когда
ШI


для переезда на дачу использовались все транспортные средства; кроме того, в конце века увеличилось число поездок на небольшие расстояния (так, в 1894 году 58% пассажирских перевозок по Россий- ской империи осуществлялось на расстояние не более пятидесяти верст)4. К паровозам добавились другие виды транспорта: первая в России конно-железная дорога начала действовать в Петербур- ге в 1863-м, и в последующие два десятилетия ее сеть неуклонно развивалась. Первые опыты по использованию трамвая с паровым двигателем имели место в 1880-х, а в 1886-м открылись маршруты регулярного движения5.
Но если транспорт и оказывал воздействие на развитие приго- родных и загородных мест вокруг Москвы и Петербурга, проис- ходило это совсем иначе, чем в Западной Европе. По части транс- портного сообщения Россия всё еще сильно отставала от Европы (первые электропоезда в Петербурге, например, начали ходить лишь в конце 1890-х), и перемещаться как по городу, так и из центра горо- да на окраины было значительно труднее, чем в Париже или Лон- доне. В России рабочие и служащие были привязаны к своим рабо- чим местам гораздо сильнее, нежели их товарищи в Британии или Франции. Однако неразвитая городская инфрастуктура в большой мере способствовала развитию дачных поселений — отсутствие адекватного транспортного сообщения способствовало ежегодной летней миграции, а не круглогодичному проживанию за городом. Ежедневные поездки из пригородов на работу в город и обратно бы- ли невозможны из-за стоимости проезда и затрачиваемого времени; в результате центр города оказался безумно перенаселен, поскольку быстрый рост населения не влек за собой соответствующего расши- рения городской территории. Часто случались эпидемии, особенно летом. Во второй половине девятнадцатого века за Петербургом ус- тановилась слава наименее благоприятной для жизни и при этом самой дорогой столицы в Европе6.
Чем была дача?
Если социальные и географические факторы, лежавшие в основе дачного бума, достаточно понятны, гораздо менее очевидно, с чего следует начинать анализ этого феномена, и возможно ли, в конеч- ном итоге, дать стройную классификацию всех тех видов жилищ, которые именовались «дачами». Единственная внятная типология дачных поселений исследуемого периода предлагается в неопубли-
71


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
кованной диссертации на тему дачного строительства в Петербург- ской губернии во времена Российской империи7. Первый тип посе- ления — дачный пригород, состоящий из дач, входивших в общую схему генерального плана застройки (например, острова Невы или небольшие городки внутри городской орбиты, такие как Гатчина, Луга или Сестрорецк), либо возникший на основных поместных или дворцовых землях в пределах досягаемости от Петербурга (Петер- гоф, Ораниенбаум, Павловск, Царское Село). Это самый старый тип дачного поселения: в зависимости от того, что понимается под «да- чей», его возникновение можно отнести к десятым или двадцатым годам восемнадцатого века, но к середине правления Екатерины II он существовал безусловно. Второй тип, дачная деревня, включает в себя те деревни, где крестьяне и другие домовладельцы сдавали свои дома горожанам. Крестьяне Петербургской губернии получали подобный несельскохозяйственный доход с начала девятнадцатого века, если не раньше. Третья категория — дачная местность. Это тип поселения, имеющий сильную дачную направленность (когда много, если не большая часть домов используются как дачи), но создававшийся при этом с другой целью. Как правило, дачная мест- ность — это бывшая деревня (Белоостров, Красное Село, Парголо- во, Токсово), бывшее поместье (Дудергоф, Кушелевка, Полюстрово, Шувалово) или и то, и другое вместе (Куоккала, Райвола, Териоки). И, наконец, дачный поселок, изначально задумывавшийся именно как место дачного отдыха (Александровская, Владимировка, Выри- ца, Ольгино, Сиверская, Удельная и многие другие): этот феномен приобрел распространение ближе к концу девятнадцатого века, окончательно утвердившись в начале двадцатого.
Даже под такие широкие определения, как те, что мы привели выше, подпадают не все так называемые «дачи» последней трети девятнадцатого столетия. Эта схема покрывает лишь дачные мо- дели Петербургской губернии; в ней не отражена тенденция нани- мать дачу в более удаленных от города местностях. Аюди, имевшие возможность и желание уехать из города на всё лето, могли снять дом в деревне в нескольких часах езды, в самых отдаленных угол- ках соседней губернии. В начале 1870-х дачи нередко отстояли от ближайшей железнодорожной станции на пятьдесят, а то и более верст. Примером этой новой модели дачи как полноценной летней резиденции, а не временного вакационного пристанища, могут слу- жить пристрастия Ф. М. Достоевского. Недавно вернувшийся в Рос- сию после долгого пребывания за границей писатель провел лето 1872 года в Старой Руссе — среднем по размеру провинциальном


Глава третья ■ Дачный бум в поздние годы империи
городе Новгородской губернии. В письме к сестре Достоевский объ- ясняет преимущества своего выбора: «...уж очень много удобств — дешевизна, скорость и простота переезда и, наконец, дом с мебелью, с кухонной даже посудой, вокзал с газетами и журналами и проч., и проч.». Чета Достоевских сняла дом у местного батюшки; на еле- дующее лето они выбрали дачу, владельцем которой был подпол- ковник в отставке и которую вскоре — в 1876 г. — у него выкупили. Как вспоминала жена Достоевского, дача Гриббе была «не городской дом, а скорее представляла собой помещичью усадьбу, с большим тенистым садом, огородом, сараями, погребом и проч.»8.
В последующий период дачные места становятся всё разнооб- разнее, а цены — ниже. В восьмидесятые годы, например, для пе- тербургских дачников обычным делом было отправляться на отдых в финские земли, где они зачастую нанимали сравнительно недоро- гие дома в длинной череде селений, тянувшихся вплоть до самого Выборга. Москвичи проявляли еще большую смелость в том, что касалось летнего времяпрепровождения: для них понятие дачи ста- ло настолько широким, что включало в себя дома вблизи таких про- винциальных городков, как Тверь или Рыбинск, или даже в совсем уже отдаленных районах, таких как Украина. Более того, к началу девяностых годов газеты так и пестрели объявлениями о «дачах» в Крыму — месте, которое давно уже перестало быть прерогативой исключительно великосветских любителей развлечений9.
Помимо бешеного роста дачный рынок в последней трети де- вятнадцатого века отличался гораздо большей дифференциацией. Снять жилище на лето стремились все, от ремесленника до ари- стократа; соответственно, и дачи бесконечно разнились по размеру, уровню комфорта, цене. Годовой доход беднейших дачников состав- лял несколько сотен рублей; солидное жалование представителя «среднего класса» начиналось в больших городах от тысячи в год, тогда как у определенных категорий профессионалов (университет- ских профессоров, высших служебных чинов) оно могло легко дос- тигать двух тысяч и более, не говоря уже о дополнительных льготах, таких как бесплатные или дотационные квартиры. Дачные цены за сезон отражали амплитуду доходов. Стоимость крестьянской избы могла составлять всего 40 рублей; чиновник средней руки мог по- добрать себе что-то достойное в пределах 150-200 рублей; роскош- ные летние резиденции стоили тысячу рублей и выше10. В 1880-х встречались объявления о скромных дачах в две комнатки, часто для «одного лица»; самыми дорогими предложениями были про- сторные виллы в двадцать и более комнат; типичная же семейная


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
дача средних размеров могла состоять из шести-восьми комнат, со скромными помещениями для прислуги и парочкой флигелей. Эта многослойность отражалась в новой, более точной терминологии, использовавшейся в газетных объявлениях того времени. Уже не довольствуясь простым определением «дача», авторы объявлений прибегали к целому ряду составных существительных. Ближе к кон- цу ряда значилась «квартира-дача», в большинстве случаев обозна- чавшая несколько комнат, сдаваемых внаём в частном доме. О боль- шем уединении и просторе свидетельствовали такие определения как «дом-дача» или «дача-особняк». Желающие снять жилище не только на лето могли остановить свой выбор на «зимней даче». Кли- енты с более изысканным вкусом отдавали предпочтение «барской даче», тогда как любители поместной жизни искали «дачное имение» или не столь грандиозную «усадьбу-дачу».
Растущая дифференциация спроса на рынке загородного жилья в 1890-е отразилась в многочисленных статьях и книгах по дачному проектированию и строительству. Подобно авторам объявлений, архитекторы начинают прибегать к тонким различиям между «да- чей», «домом», «дачным домом», «особняком» или даже «отдельной дачей-особняком», с соответствующей разницей в цене11. Кроме того, они выказывают всё большую осведомленность об ограничениях в использовании тех или иных строительных материалов или о дру- гих практических трудностях, с которыми могут столкнуться их клиенты, в большинстве своем представлявшие теперь новый, легко узнаваемый тип дачников: «люди труда, не обладающие большими денежными средствами и потому стремящиеся построить себе дачу или дом возможно экономическим способом»12. Многие справочные издания 1900-х содержат советы по поводу строительных материа- лов и инструкции, как наладить отношения с подрядчиком. Дачным неофитам даются советы по внешнему виду дома и его внутреннему убранству. Внутри стены должны быть оклеены обоями или украше- ны трафаретной росписью; для наружной покраски дома рекомен- дуется выбирать желтый цвет13. Указания даются также по дизайну ворот, скамеек, беседок, террас и веранд14.
С начала 1870-х многие торговцы начинают ориентироваться исключительно на дачного потребителя. Рынок потребительских товаров включал в себя садовую мебель, одежду, инвентарь и уст- ройства для ванной комнаты (среди которых видное место занимал, как нетрудно догадаться, ватерклозет). К 1890-м годам ассортимент значительно расширился, причем упор стал делаться на новизну,


Глава третья я Дачный бум в поздние годы империи
1. хил.
1\ -ïЛ 1 ו.
Ь.ч.пишг.
·I. . I !.ו ·י пина 111 ! к10]>011 ־»I.UL Ь.
Г.. Прихожая.
Илл. 7. Модель скромной дачи 1870-х гг. (Архитектурный сборник. М., 1873)
75


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
* :יי', f!
1 ;· fc* Λ
ך״ ז!
ж_:
יו
г■
и
1*
י it
ו
"T ;.\>י׳־
׳ г,1':
L·
Ялл. 8. Расширенная дача поздних годов империи (А. И. Тилинский. Дешевые постройки. СПб, 1913)
шж


Глава третья ■ Дачный бум в поздние годы империи
удобство и функциональность товаров. Общие описания мебели и ванных уступили место конкретике: складные шкафы, электри- ческие звонки, стальные ножи, гвозди, гамаки, биде, «американские подносы», лопаты, вешалки для одежды. Среди менее функциональ- ных предметов предлагались керамические вазы, дамские пелерины и подсвечники. Любители вкусно поесть на свежем воздухе соблаз- нялись плетеными корзинами со всевозможными деликатесами от оливкового масла из Прованса до овсяных хлопьев из Шотландии.
Жизнь на даче, однако, отнюдь не была раем для потребителя, поскольку влекла за собой определенные практические трудности. Во-первых, тяжким испытанием являлся сам поиск места для лет- него отдыха. К 1880-м годам в Петербурге существовало агентство по найму дач, однако большинство людей прибегали к менее офи- циальным каналам: просто отправлялись в деревню или поселение, где желали провести лето, и напрямую договаривались с потенци- альным домовладельцем. По общему мнению, поиск дачи зачас- тую оборачивался пустой тратой времени и разочарованием, но избежать его было невозможно. Выбирать горожанам приходилось очень тщательно, поскольку для многих семей дача оказывалась главным, а иногда и единственным пристанищем на летние меся- цы. Сохранять на дачный сезон дорогостоящую городскую кварти- ру было роскошью, которую лишь немногие могли себе позволить. Небогатые дачники с каждым годом проводили всё больше и боль- ше времени за городом, оттягивая тем самым своё возвращение на рынок городской недвижимости с его постоянно растущими цена- ми1׳’. Учитывая резкую нехватку жилья в главных городах России, такая практика делала поиск новой квартиры еще проблематичней. Так, передовица газеты «Дачница» за 1912 год противопоставляла «мучения», связанные с осенним поиском квартиры в Петербурге, простоте в найме жилья в одном из городков американского штата Огайо, значительно меньшем по размеру, но располагающем эффек- тивным агентством недвижимости16.
Трудности не кончались и после того, как городские жители нахо- дили подходящую дачу. Теперь им нужно было перевезти в летний дом мебель и прочие пожитки. Для этого нанимались специальные перевозчики, хотя, судя по большинству отзывов, никакой гарантии, что их мебель доедет в целости и сохранности, не было. Журналисты развлекались, каламбуря по поводу ломовых извозчиков, которые хоть и являлись по определению возчиками, но наименование своё получили от корня лом-, того же, что в глаголе ломать]7. Согласно газетным репортажам и сообщениям в прессе, дачники, нагружая


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
повозки доверху, задачу отнюдь не облегчали18. Только богачи мог- ли позволить себе оставить большую часть мебели в городе. Что же касается обычных обывательских семей, то они на протяжении многих лет нанимали дачи без мебели, поэтому ежевесенний риту- ал переезда за город мог стать менее обременительным только при условии улучшения их материального положения19.
Существовала еще одна проблема: как вести хозяйство за горо- дом в летние месяцы при отсутствии городской системы магазинов и служб? В большой степени временные обитатели деревень и дач־ ных поселений оставлялись на милость местных жителей, кото- рые могли назначать высокие цены за базовые продукты и элемен- тарные услуги. Возьмем для примера следующее описание дачной хозяйки середины 1870־х: «Обещая при найме все, что прикаже- те — и прачечную, и сарай, и ледник, она, получив задаток и забрав вперед деньги, и не думает о том, что ничего этого у нее не найдут жильцы»20. Ввиду подобных казусов один журнал по домоводству настоятельно советовал дачникам договариваться заранее о пре־ доставлении необходимых услуг, таких как прачечная или колка дров, ни в коем случае не полагаясь на сторожей и других третьих лиц. Постояльцам также рекомендовалось проверять детали своего будущего жилища до переезда в него, поскольку домовладельцы — как в России, так и по всему миру — склонны умалчивать о тех или иных неприятных мелочах. Собственникам дач хотелось сдать как можно больше помещений; они прорубали в домах дополнительные окна, нарушая тем самым теплоизоляцию; лучшим способом защи- титься от сырости было перед приездом протопить дачу, а затем хорошенько ее проветрить21.
Рост дачных поселений в 1860-1890-е
Принято считать, что вследствие дачного бума главный урон был нанесен усадьбам. Задолго до освобождения крестьян в 1861 году обозреватели уже сетовали на упадок помещичьей культуры и 06־ раза жизни; под давлением экономических обстоятельств возникли новые формы поселений — куда более тесные и густонаселенные. С течением времени сетования лишь усилились. Чеховский Лопа- хин, покупающий имение Раневской вместе со знаменитым вишне- вым садом, во многом определяет последующий дискурс «упадка» русской дворянской культуры во второй половине девятнадцатого века. Мнения расходились лишь относительно природы упадка —
ка


Глава третья ■ Дачный бум в поздние годы империи
Мал. 9. Дача Рахманова-сына
не ясно, например, следует ли считать продажу дворянских имений признаком социально-экономического кризиса или разумной реак- цией на изменившуюся после 1861 года экономическую ситуацию, — но его роль в дальнейшем дачном предпринимательстве отрицать невозможно22.
В некоторых случаях развитие новых дачных поселений соответ- ствовало модели, описанной в «Вишневом саде». Одним из приме- ров служит Козьма Солдатенков (прозванный Козьмой Медичи), ку- пивший имение Нарышкиных в Кунцево и тут же начавший сдавать участки земли состоятельным купеческим семьям23. Существовали, однако, и другие сценарии. Многие купцы были отнюдь не так со- стоятельны, как Лопахин или Солдатенков, и могли купить лишь весьма скромные наделы, которых едва хватало на удовлетворение нужд их больших семейств. Что же до состоятельных горожан, то
79


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
они могли арендовать землю прямо в деревне и построить там себе загородное жилище. Таким примером может служить купец и ста- ровер Сергей Карлович Рахманов, в 1870-м построивший для своего сына дачу в Дунино, живописном местечке в западной оконечности Московской губернии. Впоследствии сын женился на управляющей рахмановскими дачами в этой деревне. Дом Рахманова-сына состо- ит из десяти просторных комнат, в нем есть также комната для до- машней прислуги и несколько флигелей. Расположенная по соседст- ву дача самого Сергея Карловича еще больше: в советское время ее поделили на несколько отдельных квартир. К 1900-м годам деревня жила лишь обслуживанием дачников, занявших самые живописные места на берегу реки24.
Случалось, что дворянские семьи прекрасно сознавали ком- мерческие возможности своих владений. В пятидесятые—шести- десятые годы девятнадцатого века, например, владельцы имений, расположенных вдоль Николаевской железной дороги (между Mo- сквой и Петербургом), настолько увлеклись освобождением своих земель под продажу, что столкнулись с сопротивлением крестьян25. Николаевская линия подверглась особенно интенсивному разви- тию, поскольку земля там оказалась дешевле, чем в традиционных дачных местностях26. Другим средоточием дачного строигельст- ва стала Северная линия — железная дорога из Москвы в Сергиев Посад, открывшаяся в 1861 г. Так, например, Пушкино преврати- лось в цветущую дачную колонию за каких-то два с небольшим года. Москвичи, обладавшие свободным капиталом, стремительно строились, используя открывшуюся им возможность арендовать землю на девяносто пять лет вперед по цене 24 рубля за десятину в год (отдельная, более низкая плата взималась за лесистые участки, которые дачники имели право использовать)27.
В различных масштабах дачное предпринимательство встреча- лось и в более густонаселенных местностях вблизи города. В 1877, 1878 и 1882 гг. семья юного Александра Бенуа (впоследствии извест- ного художника Серебряного века) жила на даче Кушелева-Безбо- родко, в прошлом — одной из загородных резиденций Петербург- ской знати, незадолго до того распроданной по частям с аукциона; предыдущие владельцы построили на этих землях несколько дач, «частью служивших помещением для гостей, частью сдававшихся внаём». Обитатели дачи проживали в ближайшем соседстве с анг- лийской бумагопрядильной фабрикой, пивоваренным заводом и ка- натной фабрикой (последняя была основана дядей Бенуа); самая большая дача на участке была отдана под общежитие «пришлых из-
ИД


Глава третья ■ Дачный бум в поздние годы империи
далека, не охтинских рабочих», занятых на канатной фабрике. Алек- сандр Бенуа вспоминает, что его летние каникулы сопровождались постоянным звуковым фоном: «могучим гулом, не лишенным даже какой-то приятности, похожим на шум водопада»28.
Владельцы средних по величине и больших имений в окрест- ностях Петербурга находили самые разнообразные способы для приумножения своих доходов. Помимо продажи сельскохозяйст- венной продукции, они зарабатывали деньги, предоставляя ряд ус- луг и сдавая внаем все мыслимые и немыслимые сооружения: трак- тиры, мельницы, фабрики и, разумеется, дачи. В редком имении не находилось хотя бы парочки строений, которые можно было сдать на лето. Так, в 1886-м, граф Стенбок-Фермор распорядился свои- ми владениями в 4148 десятин земли в Аахте следующим образом: в общей сложности двадцать дач нанимали дачники; четыре дома были отданы в аренду под трактиры за 760 рублей в год; в еще одном доме расположились две лавки, доход от которых шел владельцу не- движимости; кегельбан приносил 750 рублей; песчаная коса — 142 рубля; право удить рыбу и собирать ягоды, фрукты и грибы также продавалось; наконец, кузни и мостки для стирки приносили 80 и 50 рублей соответственно. Графиня Орлова-Денисова сходным образом распорядилась своими 385 десятинами земли в Коломягах, решив извлечь из них пусть более скромную, но все же выгоду; в ча- стности, она сдавала внаем девять дач, каждое лето приносивших ей 1735 рублей дохода29.
Перемены в дачной жизни, возникшей на находившихся в част- ном владении помещичьих землях, хорошо иллюстрирует пример Парголова, входившего в состав расположенных к северу от Петер- бурга имений графа Шувалова. Впервые о Парголове заговорили как об излюбленном месте петербургской богемы в 1830-х, когда студенты университета предавались там шумным увеселениям на лоне природы. Собственно дачная жизнь зародилась в Парголово примерно в то же время: местность начала привлекать значительное число летних жителей. Развлечения — катание на лодках, верховая езда, рыбалка — устраивались владельцами имения, тогда как еда и жилье поставлялись местными крестьянами: «Хлебопашест- во здесь незначительно, и крестьяне живут более продажею дров, угольев, извозом и доходами с домов, потому что здесь поселяется на лето множество петербургских жителей и все дома без исключе- ния бывают заняты»30. Тогда и позднее, несмотря на то что в Пар- голово обитала самая разная публика, за ним закрепилась репу- тация места отдыха интеллектуалов со скромными финансовыми
81


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
возможностями. Виссарион Белинский, например, жил в Парголово в 1845 г.; с 1876 по 1906 гг. известный критик Владимир Стасов нани־ мал каждое лето один и тот же крестьянский дом, расположенный в получасе ходьбы от Парголово; в Шуваловской церкви венчался композитор Николай Римский-Корсаков. В 1882 году парголовская публика описывалась следующим образом: «десятки тысяч под- вижного, разнохарактерного, во всяком случае, интеллигентного населения»31.
Завершение в 1870 г. строительства Финляндской железной до- роги положило начало новому периоду в истории Парголово. До сих пор земля вокруг озёр, на которой располагалась главная дач- ная территория, сдавалась семьей Шувалова в аренду сроком на тридцать лет32. Теперь же она стала потенциально гораздо более выгодной и пригодной для дальнейшего развития. В 1877-м было решено продать эту землю, но не отдельными участками, а одним большим куском, насчитывавшем свыше пятнадцати десятин. Ее купила за 350 тысяч рублей компания, состоявшая из семидесяти совладельцев. Другие земли имения были отданы под коммерческие цели и вскоре разбиты на части для продажи. В результате возник- ло несколько густонаселенных дачных колоний (включавших в себя также Шувалово и Озерки; само Парголово было поделено на три поселения — Парголово I, II и III), которые насчитывали несколько сотен дач различных размеров, от огромных трехэтажных строений скорее причудливой, нежели величественной архитектуры до лачуг, наскоро сколоченных из барочного леса33. О темпе развития север- ных окрестностей Петербурга свидетельствует прибыльность Фин- ляндской железной дороги: выручка от отрезка дороги, проходив- шего по территории России (до Белоострова), составила в 1897 году девяносто три тысячи рублей за версту, тогда как более отдаленный финский участок принес всего 7967 рублей за версту34. Петербурж- цы охотно покупали землю в этих местах, привлеченные хорошим транспортным сообщением с городом, девственным ландшафтом (Парголово называли «русской Швейцарией») и такими удобствами, как уличное освещение и наличие караульных, которых оплачивала компания35. В 1880 г. в петербургской прессе сообщалось, что Самп- соньевский проспект, идущий через Выборгскую сторону на север, к Парголово, до отказа забит возами с мебелью, направляющимися на дачи. Соответственно, росли и цены на землю, от 2,25 рублей за квадратную сажень до целых шести в Озерках. Компания, сформи- рованная для управления шуваловскими дачными территориями, решила еще больше поднять цены на непроданные участки земли,


Глава третья ■ Дачный бум в поздние годы империи
чтобы выплатить десять процентов дивидендов акционерам и про- вести в Озерки электричество36.
Площадь земельных участков в Шувалово варьировалась от 400 квадратных сажень до тысячи и более. На них, как правило, рас- полагалось несколько строений: барский дом, прачечная, конюшня, погреб, дровяной сарай и кухня. Хватало места и не на одно жилое здание37. Слуги размещались в небольшом покое в барском доме или в отдельном здании. Социальный статус претендентов на получение разрешения на строительство был самый разный. По большей части они относились к весьма расплывчатой срединной прослойке русско- го общества, в которую входили чиновники, специалисты всех мастей, почетные граждане, но встречались среди них и крестьяне38.
Социальная неоднородность Парголова и прилегающих к нему поселений вполне соответствует духу времени. Это подчеркивается в романе Д. Н. Мамина-Сибиряка «Черты из жизни Пепко» о при- ключениях двух студентов (Попова, рассказчика, и его друга Пеп־ ко), прокладывающих себе путь на литературном поприще в начале 1870-х. Уже два лета подряд Попов вынужден оставаться в Петер- бурге, и в этом году у него опять нет денег, чтобы съездить домой навестить семью. Однако, вдохновленный энергией Пепко, он при- соединяется к другу, и они отправляются на пригородном поезде в Парголово III, самое отдаленное и дешевое из трех парголовских поселений. Друзья настолько ограничены в средствах, что вероят- ность снять дачу у них чрезвычайно мала: в Петербурге квартирная хозяйка разражается истеричным смехом, услыхав об их планах на лето. На пути в Парголово они проезжают ряд бедных дачных мест, в том числе Удельную, но Попов восхищается даже ими: «Вот и пер- вые дачи с своим убогим кокетством, чахлыми садиками и скром- ным желанием казаться безмятежным приютом легкого дачного счастья. А мне они нравятся, вот эти дачи, кое-как слепленные из барочного леса и напоминающие собой скворечницы...»39 Прибыв в Парголово III, друзья обнаруживают, что это скорее деревня, не- жели дачный поселок (к 1894 г., когда роман был закончен, Парголо- во III представляло собой уже гораздо более развитое место летнего отдыха). Попов и Пепко нанимают простую избу, без всяких удобств, за фантастически низкую цену — 10 рублей за сезон. Это соответ- ствует и журналистским (скорее всего, не слишком объективным) описаниям того времени, где Парголово изображается сонным царством, скучнейшим местом, все прелести которого — верховая езда, катание на лодке, пешие прогулки и парное молоко — быстро приедаются40.
83


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
Частные помещичьи владения были не единственным поставщи- ком дачных участков. С середины девятнадцатого века земли, при־ надлежавшие государству или непосредственно царской семье (так называемые удельные земли), все активнее начинают использовать- ся под строительство дач. Закон 1850 года упорядочил процедуру, посредством которой государственная земля могла быть передана в частное владение: при помощи своего рода наследственного до- говора аренды, который назывался чинш41. Десять лет спустя чин- шевые земли появились и в московских дачных местностях — Со- кольниках (двадцать семь участков) и Ширяевом Поле (семнадцать). Для них существовали достаточно строгие ограничения: жителям не разрешалось вести коммерческую деятельность и возводить вы- сокие заборы вокруг своих домов, которые, подчеркивалось, должны иметь «пристойный вид». При этом новые владельцы на двадцать лет освобождались от налогов на имущество и не несли ответствен- ности за содержание дороги; они имели право свободно бродить по окрестным землям, при условии, что не нанесут им ущерба42.
Эффект от становившегося всё более динамичным рынка соб- ственности, питаемого многочисленными источниками — частные поместья, государственные, дворцовые и удельные земли, — не за- медлил сказаться. В середине шестидесятых годов девятнадцатого века модели собственности выглядели еще несколько фрагментарно. Перепись Петербургского уезда за 1865 год насчитывала 455 дачных владельцев, в основном купцов и чиновников, большая часть кото- рых владела относительно небольшими наделами (меньше 10 деся- тин). На этих участках располагалось, как правило, не одно строе- ние, а несколько (обычно от пяти до десяти), многие из которых предположительно сдавались внаём на лето43. Число мелких дачных владельцев сильно возросло в восьмидесятые—девяностые годы по мере того, как аренда государственных земель под частные нужды и развитие собственности становились всё более интенсивными. Большие территории вблизи города могли делиться на десятки, а то и сотни наделов по 500-600 квадратных саженей каждый. Нани- матели подписывали договор, чаще всего сроком на двадцать пять лет, и ежегодно вносили от двадцати до тридцати рублей арендной платы за землю. Большая часть таких арендаторов фигурировала в официальных документах как чиновники, купцы и военные, хотя встречались также торговцы, ремесленники и крестьяне. Размеры индивидуальных владений сильно варьировались, от одного наде- ла до нескольких, объединенных в один. Очень часто на единичном наделе было больше одного жилого здания — и, разумеется, многие


Глава третья ■ Дачный бум в поздние годы империи
такие дачи строились для сдачи внаем. Подобные строения чаще всего описывались как «одноэтажная деревянная дача» и оценива- лись — в налоговых целях — между 1500 и 2000 рублей44.
Подробная перепись, проведенная в конце 1880-х, выявила зна- чительный рост числа мелких собственников по сравнению с 1860- ми. В Петербургском уезде, например, количество частных домовла- дельцев возросло с 419 в 1864-м до 1385 в 1877-1878-м и 3391 в 1889- м, при этом количество земель, находящихся в частном владении, росло отнюдь не в той же прогрессии; с 1870-х оно, скорее, умень- шилось — по мере того, как разрастался город. Распределение соб- ственников по классам осталось более или менее прежним: крупные земельные владения по-прежнему принадлежали дворянам (кото- рые в 1889-м владели 86 процентами частных земель против 96 про- центов в 1865-м). Но небольшие наделы были ходовым товаром на рынке, подпитываемом продажей осколков больших помещичьих угодий. Многие землевладельцы имели небольшие наделы (мень- ше 10 десятин), и у очень многих из них было по несколько строе- ний для сдачи внаем. Эти жилища останутся основным товаром на рынке летней недвижимости даже в первые годы двадцатого века, когда начнется действительно крупномасштабное дачное предпри- нимательство45.
Крестьяне и дачная индустрия
Когда улучшилось транспортное сообщение, а многочисленные деревни и поселки вокруг Петербурга и Москвы оккупировали дач- ники, население удаленных от города мест стало всё больше ориен- тироваться на столицы и ежегодно мигрирующих городских жи- телей. Дачный рынок, как и прежде, во многом пополнялся за счет крестьян, которые с готовностью предоставляли свои избы под дачи, нанимаемые на лето горожанами; для сельского населения, жившего в зоне досягаемости и от Петербурга, и от моря, дачная индустрия являлась, как правило, главным источником дохода46. Крестьяне по- зажиточнее вкладывали лишние средства в дачное строительство, но даже бедные семьи в окрестностях Петербурга и Москвы могли разместить платежеспособных постояльцев, освободив для них из- бу и перебравшись на лето в сарай или хлев. Обычно горожанам не приходилось прилагать много усилий для того, чтобы снять дачу такого рода: стоило только потенциальным дачникам сойти с поез- да или выйти из повозки, как на них набрасывались целые полчища
85


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
охотников за летними постояльцами. Торг был обязателен, причем зачастую его приходилось вести не с самим хозяином, а с язвитель- ным и грубым посредником47. В одном из мемуарных свидетельств процедура найма дачи описывалась следующим образом: дачники прибывают на станцию, где их уже поджидают местные жители, предлагающие подвезти в деревню. По дороге возница-крестьянин пытается навязать вновьприбывшему свою избу или избу своего родственника; если пассажир просит остановить повозку, чтобы посмотреть другие дачи, крестьянин всеми силами пытается ему помешать, говоря: «Здесь плохо: хозяйка сварлива и клопов много». В результате стороны договариваются о цене и сходятся поближе за самоваром или водкой48.
Активное вовлечение крестьян в дачную индустрию во многом явилось результатом большей экономической независимости, кото- рую они получили после отмены крепостного права в 1861 г. К се- редине 1860-х многие крестьяне стали законными владельцами на- делов земли и могли по своему усмотрению строить на этой земле новые жилища, особенно в густонаселенных районах49. Эти дома, будучи не чем иным, как местом летнего отдыха, привели к изме- нениям в крестьянском мировоззрении, что впоследствии сыграло важную роль в истории дач: для части деревенского населения изба из простого крова, позволявшего крестьянину осуществлять свое извечное право возделывать землю, превратилась в собственность, дающую ему новые права и новое положение в обществе50.
Более того, изменение официального статуса крестьянина было не единственным фактором, способствовавшим развитию инстинк- та собственности в деревнях, расположенных в пределах досягаемо- сти больших городов. Отмена крепостного права повлекла за собой увеличение мобильности трудоспособного населения и некоторое ослабление традиционного общинного образа жизни. Новое от- ношение к ведению хозяйства было особенно заметно в деревнях с большим процентом отходников, отправлявшихся на заработки в город; в таких деревнях патриархальный способ ведения хозяй- ства с несколькими поколениями, живущими под одной крышей, начинает сходить на нет: молодые предпочитают отделяться и об- заводиться собственными домами. Такие деревни, как правило, на- ходились ближе к городу, и их жители имели возможность получать доход не только от занятий земледелием. Крестьяне, нажившие со- стояние в городе и вернувшиеся в деревню зрелыми людьми для исполнения своих патриархальных обязанностей, стремились вес- ти хозяйство в городском стиле и по городским образцам. В домах
ЕЭ


Глава третья ■ Дачный бум в поздние годы империи
14 гт1>л ниил׳.Л ,.и л Лч мжмтг'тал' Ц1 ־4. Λ !.νί''ί и и а
ו י1 ־>
11 (\ ·I h H(l Ij-UIU.tj״ ין־) . V1MI־t< ׳4 IM ־)Η и IW". » P ־)К' Ч
via
I) It
[:ב ni
П
is ־η
Илл. 10. Дом «зажиточного крестьянина» в центральных и южных облас- тях России (Атлас проектов и чертежей сельских построек. СПб., 1853)
87


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
появлялись дополнительные окна, металлические крыши; внутри изб ставились перегородки, благодаря которым получались новые комнаты51.
Взгляд на дом как новую экономическую единицу, не только сельскохозяйственную, привел к тому, что крестьяне, предоставляя горожанам свои жилища, стали обслуживать растущий дачный ры- нок. Вдоль Северной ветки в Москве, например, сельские жители были нацелены исключительно на то, чтобы угодить дачникам: по- вышали комфорт своих жилищ, сажали цветы и деревья, мостили дорогу от станции к селу, занимались извозом, открывали лодочные станции52. По свидетельствам очевидцев, в восьмидесятые—девяно- стые годы «подгородные» крестьяне строили дачи «очень усердно, насколько позволяли средства»53. В 1887 году предположительно 1560 крестьян в окрестностях Петербурга сдавали внаём свою соб- ственность, около 400 в Парголовской волости и более 600 в районе Старой Деревни54. Преобладание северных пригородов указыва- ет, с одной стороны, на исключительно важное место, занимаемое ими в сознании петербургских любителей летнего отдыха, но также, по-видимому, и на пробел в исследованиях, которые не удостоили должным вниманием не столь громкие дачные местности — южные окрестности, например. Кроме того, следует иметь в виду, что мно- гие из фигурантов переписи являлись «крестьянами» лишь номи- нально, в действительности зарабатывая на жизнь в городе. И тем не менее, в этих статистических данных начинают просматриваться масштабы вовлеченности «простых» семей в дачную экономику.
Наступление города
Результатом вовлечения крестьян в дачный рынок отнюдь не обязательно являлось «окрестьянивание» дачной жизни, ведь так называемые «крестьяне» зачастую не участвовали в сельскохо- зяйственных работах общины. На окраинах Москвы и Петербурга всё чаще встречались «дачные» поселения, где наряду с летними постояльцами проживали ремесленники и торговцы. В описании Московской губернии рубежа девятнадцатого—двадцатого веков указывалось, что существует «довольно много такого рода населен- ных пунктов, которые не являются крестьянскими селениями, не имеют и характера городских, но представляя собою совокупность домохозяйств, связаны многими общими, как хозяйственными, так и иными общественными интересами и однако не имеют никакого
ШД


Глава третья ■ Дачный бум в поздние годы империи
общее! венного управления, никакого органа, который заведовал бы или мог бы заведовать этими общими и общественными интереса- ми таких поселений»55.
Расширение городской территории влияло на изменение харак- тера не только крестьянских общин. Еще в 1840-х годах писатели «физиологической» школы заметили, что северные районы Петер- бурга (Петербургская и Выборгская стороны) превращаются в де- шевые пригороды. Начиная с 1860-х эта тенденция лишь усилилась. Нехватка дешевого жилья в центре города привела к тому, что мно- гие из деревянных домов дачного типа на Островах и Выборгской стороне нанимались круглый год56. В результате бывшие зеленые зоны превратились в трущобы. Согласно одному из очерков 1870-х, некогда процветающая Карповка стала теперь беднейшей частью го- рода, населенной преимущественно мелкими чиновниками. Зимой бедняги ютились в дачах, платя за эту привилегию копейки или не платя ничего вообще, поскольку домовладельцы были рады уже то- му, что кто-то присматривает за их собственностью. Зачастую холо- стяки селились вместе с супружеской парой, сокращая тем самым затраты на ведение хозяйства; временами, чтобы протопить дом, им приходилось вылавливать из реки плавунцы или выламывать доски из соседских заборов. В дачный период эти молодые люди уступали место хозяевам дачи, перебираясь на чердаки, в сараи или пустую- щие конюшни. Иногда они устраивались на ночлег прямо на берегу речки57. В шестидесятые—семидесятые годы Петербургская сторона славилась тем, что тамошние обитатели живут в деревянных домах круглый год, а отсутствие элементарных бытовых удобств лишь от- части компенсируется сравнительно чистым воздухом58.
Дачные зоны на ближайших городских окраинах решительно превратились в сомнительные места. Новая Деревня, и прежде, в лучшие свои времена не жалуемая журналистами, теперь счи- талась прибежищем бедных чиновников и праздношатающейся молодежи. Какие запросы были у населявшей ее публики, можно судить по набору доступных развлечений: оперетта вытеснила те- атр, питейные заведения заняли место библиотек, а кафе-шантаны заменили собой «прелести природы»59. «Минеральные воды» Изле- ра — заведение, которому Новая Деревня во многом обязана своей первоначальной популярностью, — казались верхом благочиния сравнительно с увеселениями, которые вошли в моду в восьмиде- сятые годы. Расположенная по соседству Черная речка вскоре пре- вратилась в нездоровый пригород, где селились низкооплачиваемые конторские служащие. Дома тесно жались друг к другу, кирпичные
1%М


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
постройки встречались чрезвычайно редко (хотя многие жили там круглый год), гигиена была устрашающей (система канализации никуда не годилась, и от канав часто шла дикая вонь)60. Изменения коснулись и прекрасных невских островов — по всеобщему мне- нию, теперь их населяли исключительно купеческие семьи61. Даже Каменный «давно уже демократизировался и чуть ли не больший- ство его дач перешло во владение зажиточных гостинодворцев и фруктовщиков»62.
Другим окраинам повезло еще меньше: их поглотили фабрики и перенаселенные рабочие кварталы. Наиболее частый пример — Петергофская дорога, идущая вдоль южного берега Финского зали- ва, где некогда зародился современный дачный феномен. В 1870-х дачи в старом стиле на Петергофской дороге еще встречались — по- ка встречались объявления о найме меблированных резиденций в пятнадцать комнат с конюшнями. Семейство Александра Бенуа жило там пару лет, в годы, когда отец будущего художника был при- дворным архитектором. И Феликс Кшесинский, прославленный танцор Александрийского театра и лучший исполнитель мазурки в девятнадцатом веке, нанимал дачу в Аигово в 1870-х63. Однако к восьмидесятым годам первый отрезок Петергофской дороги — по крайней мере, до Автово, — ассоциировался у всех с городскими задворками. Следующий отрезок, до Красного Кабачка, отдали под садовые участки; и только за Аигово можно было встретить непре- рывный лесной массив — хотя и здесь почти все деревни заполони- ли дачники64. Екатерингоф, в ресторане которого сохранялись пока еще следы более изысканного прошлого, наводнялся по праздникам беснующимися рабочими с близлежащих фабрик, составлявшими «пеструю толпу, с самыми дешевыми претензиями на удовольст- вия»; воздух и вода были пропитаны запахом нечистот, и пришлось на время даже открыть больницу для лечения инфекционных забо- леваний65. Такие села на Петергофской дороге, как Волынкино, на- пример, представляли собой несколько полуразвалившихся лачуг с негодной санитарией и низким уровнем культуры быта66.
Начиная с 1860-х урбанизация традиционных дачных местно- стей хорошо прослеживается и в Москве. Петровский парк, где в 1840-х размещались многочисленные аристократические виллы, к 1860-м стал «летним городком», напрямую связанным с центром города гужевым трамвайным транспортом, где всё большее коли- чество домов использовалось для круглогодичного проживания67. Кусково превратилось в «какой-то летний воздушный трактир»; Ос- танкино было грязным и кишело народом. О Сокольниках в 1860-м
Е81


Глава третья ■ Дачный бум в поздние годы империи
писали, что «теперь переход от города к негороду нечувствителен». Окрестности Москвы были плохо приспособлены для семей со скромным достатком, зато всевозможные развлечения — фейер־ верки, оркестры, театры, — были в избытке68. В переписи Москвы за 1904 год пригороды впервые оказались вынесены в отдельную ка־ тегорию; население их составляло свыше 82 тысяч человек, причем более 66 тысяч подпадали под разряд «крестьян»69.
Развитие загородной собственности и предпринимательства в 1890-1910-х
К концу девятнадцатого века дачная индустрия вышла на новый уровень развития благодаря началу планомерной государственной поддержки. В мае 1896 года Государственный совет принял закон, поощрявший долгосрочную аренду свободных государственных земель с целью строительства дач. Земля сдавалась внаймы с аук- циона, чаще всего сроком на девяносто девять лет. Помимо оплаты аренды и налогов, арендаторы обязаны были в течение трех лет воз־ двигнуть все заявленные в проекте здания. Каждые двенадцать лет размер арендной платы мог быть пересмотрен, однако ее увеличе- ние не могло превышать пяти процентов. Эта инициатива принесла быстрые результаты в ряде губерний, помимо Московской и Петер- бургской: Воронежской, Киевской, Тульской, Томской и других.
Для казны эта политика оказалась исключительно выгодной, поскольку государственные земли приносили большую прибыль (средняя годовая рента составляла 196 рублей за десятину), но в вы- игрыше остались также и дачники. К середине 1900-х, в результате закона от мая 1896-го, возникло 963 дачных участка, а заявки на аренду земли всё продолжали поступать70. К 1903 г. дачные участки появились в пятидесяти двух местностях в восемнадцати губерни- ях; вместе они приносили 75 тысяч рублей ежегодно71. Как водится, однако, темпы поставки необходимых услуг сильно отставали от темпов дачного строительства, что привело к сильному снижению спроса на землю в некоторых областях72. В 1901-м Департамент лесного хозяйства поднял эту проблему в Государственном совете, заявив, что хотя государство по-прежнему берет на себя опреде- ленные базовые расходы (такие, как межевание и осушение земель), от жителей впредь будет требоваться частичная оплата за обеспе- чение поселений базовой инфраструктурой. Деньги от этих сборов пойдут исключительно на местные нужды, а не в государственный
91


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
бюджет. Данное условие было внесено в уставы многих дачных по- селений. Несмотря на это, Департамент экономического развития в 1903 году постановил, что государство должно выделять большие средства на дачное развитие73.
Благодаря высоким темпам продажи и распределения земель под строительство 1900-е годы стали качественно новым этапом в истории дач. Отныне дачи стали частью крупномасштабной «ин- дустрии», эксплуатировавшей дешевые курортные места, удобно расположенные на небольшом расстоянии от города. Подобным примером может служить Сестрорецк, поселение на Финском за- ливе, площадь которого увеличилась за счет земли, полученной от Министерства земледелия и государственных имуществ в 1898 г.7*. В 1900 г. на новой территории было уже около ста дачных участков регулярной планировки, а также несколько дач большей площади, где размещались летние лагеря для детей. Соседние земли были отведены под земледельческие наделы, которыми владели мест- ные жители75. Если взять 1903 год, то в Сестрорецке было уже три- ста пятьдесят дач, а общее число комнат доходило до 1200, причем стандартное двухкомнатное жилье стоило от 60 до 80 рублей за ме- сяц. В летний сезон каждый день играл оркестр, а в числе прочих увеселений было казино76.
Разумеется, государство было не единственным инициатором дачного предпринимательства. Интенсивное развитие частными владельцами земель в окрестностях больших городов продолжалось и в двадцатом веке. В 1899-м А. Д. Шереметев владел 322 участка- ми (обычно в 600 квадратных саженей каждый) в Марьиной Роще, приносившими ему в общей сложности 26 тысяч рублей годового дохода; его же 262 участка в Останкино были чуть менее прибыль- ны вследствие большей дешевизны земли. Уровень цен определялся законом (под видом чинша) и не мог смещаться в сторону коммер- циализации. В 1912-м Шереметев выказал неудовольствие сущест- вующим порядком вещей, подав прошение о праве снести малень- кие съемные дачи и на их месте выстроить большие доходные дома, приносящие больше прибыли77. Не столь рискованную аферу про- вернули в 1912-м с поместными землями графа Стенбока-Фермора в Аахте, северном пригороде Петербурга. С одобрения Министерст- ва торговли и промышленности 2750 десятин земли в Аахте купила за миллион девятьсот тысяч рублей некая акционерная компания78. Развернулась эта компания очень быстро: судя по балансовому от- чету на 31 декабря 1914 года, ее активы насчитывали около девяти миллионов рублей79.
шял


Глава третья ■ Дачный бум в поздние годы империи
В уставе Лахтинской компании заявлялось, что она обязуется построить в Петербургской губернии дачные поселения с целью сделать жилье доступнее, повышая при этом его разнообразие и ка- чествоЬ(). Это положение указывает на один важный аспект развития частной собственности в последний период империи: к полчищам приезжавших на лето дачников добавились постоянные обитатели дачных местностей, число которых неуклонно росло81. Взять хотя бы Царское Село: в 1886 г. это был крошечный городок, насчитывавший чуть более пятисот облагаемых налогом частных владений (многие с несколькими надворными постройками и садом)82. В 1895-м раз־ меры города все еще оставались весьма скромными: его население составляло 2 тысячи жителей83. Однако к 1910-му постоянно про- живали в Царском Селе уже 30 тысяч человек (а летом его населе- ние увеличивалось еще на семь тысяч за счет притока дачников и сезонных рабочих)84.
Русские «поселяне»
Царское Село — удачный иллюстрация и более общих тенден- ций. Уже в 1891 году было подсчитано, что по Финляндской желез- ной дороге ежедневно направлялись на работу пять тысяч «дачных мужей»85. В начале 1900-х появились первые путеводители, писав- шие о дачных пригородах не с точки зрения коренных петербурж- цев, а с точки зрения приезжих, искавших дешевые и удобные места для жизни летом86. Отток населения из центральных районов Mo- сквы и Петербурга был обусловлен не стремлением вырваться на свежий воздух — эскалация цен на жильё в городе толкала людей на поиски в новых загородных поселениях. Число жителей бывших дачных мест на окраинах столичных городов неуклонно возраста- ло; подобная участь постигла, например, Новую Деревню и Черную речку в 1900-х. Нередко слышались сетования на всё большую засе- ленность таких московских дачных мест, как Петровский парк.
По этой причине состоятельные жители пригородов стремились развивать новые территории. В окрестностях Москвы, по Ярослав- ской железной дороге, в 1898 году возникла новая станция — Лоси- ноостровская. Соседние лесистые земли, находившиеся во владе- нии удельной администрации, были поделены на участки (прибли- зительно в одну десятину каждый) и сдавались в аренду на тридцать шесть лет. В первые несколько лет существования колонии почти все участки были распределены и застроены; преобладали дома,
93


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
пригодные для круглогодичного проживания. Таким образом, жи־ тели одновременно разрешали «два насущных вопроса: квартирный и дачный, с возможностью зажить на довольно больших участках маленьким помещиком, с своим огородом и фруктовым садом»87. Для улучшения работы местных служб в 1905 году было сформи- ровано специальное общество, и вскоре появились дополнитель- ные удобства: уличное освещение, сторожа, скверы, летний театр, теннисные корты, телефонная линия, местная газета, школа, почта, библиотека и аптека.
Такие новые поселения как Лосиноостровская стремились из- бежать упадка, постигшего Новую Деревню и другие примыкавшие к центру городские окраины. Отчасти они черпали вдохновение из движения «город-сад», получавшего всё большее общественное при- знание в России88. Сталкиваясь с кошмарной перенаселенностью Москвы и Петербурга, некоторые обращались за идеями к зеленым лондонским пригородам Летчворту и Хэмстеду. Как писал один журналист, недавно вернувшийся из Англии, «не за одним свежим воздухом и зеленью хотят люди идти в город-сад, но и за большим — им хочется более связной, дружной, простой жизни, меньше розни, больше общеполезных учреждений, больше чистых радостей, новых правовых и хозяйственных форм»89. Считалось, что оптимальный размер города-сада — две тысячи четыреста десятин, из которых че- тыреста подлежали застройке, а оставшиеся две тысячи составляли земледельческий «пояс». Прибегая к типу аргументации, типичному для русского мышления в разных областях знания, автор подробного исследования труда Эбенизера Говарда «Город будущего» заявлял, что Россия, в силу своего позднейшего вступления в Новое время, может воспользоваться накопленным на Западе опытом городского плани- рования и интегрировать этот опыт в собственную традицию90. Ха- рактерные для России «малые города» особенно подходили под «го- рода-сады»: предреволюционный период изобиловал предложениями по созданию вокруг крупных городов Российской империи пояса из тихих и приятных зеленых пригородов91. Малый город, который на протяжении большей части девятнадцатого века считался воплоще- нием отсталости, самым невероятным образом стал отныне рассмат- риваться как передний край урбанистического развития. Восприятие и реализация идей загородного строительства варьировались от го- рода к городу. О Нижнем Новгороде, например, писалось, что там «на дачи выезжают только очень состоятельные люди. Мелкота же вполне довольствуется и городскими садами»92. Загородная жизнь, однако, отнюдь не сводилась к регионам Москвы и Петербурга: несколько


Глава третья ■ Дачный бум в поздние годы империи
других густонаселенных городов — Варшава, Киев, Одесса — вполне разделяли столичный интерес к использованию окрестных земель для летнего отдыха9\
Интерес к загородным проектам повлек за собой культ англий- ской простоты и практичности в строительстве домов. Новый иде- ал упрощенных домов или коттеджей возник исключительно на западных, преимущественно англо-саксонских моделях. Как писал в своем «Путеводителе...» А. Саладин, русские, по общему мнению, склонны преувеличивать, стремиться к внешнему размаху в ущерб комфорту, уступать домашнее пространство публичным развлече- ниям и не слишком задумываться об обстановке частных покоев семьи. В устройстве своих домов они исходят отнюдь не из сообра- жений удобства и практичности: так, например, прихожие и вход- ные залы, служившие в русских домах формальной преградой для посетителей, никогда не использовались как жилое пространство. Русское стремление к показным эффектам взамен удобства отра- жалось в пристрастиях к замысловатому дачному дизайну. Хотя крепко построенный и просто обставленный коттедж с примы- кающим к нему наделом земли подошел бы гораздо больше, чем «эллинистические» или «готические» выверты, характерные для той эпохи. Чувствовалось, что иностранные архитектурные моде- ли зачастую переносились на русскую почву необдуманно, без учета особенностей климата, например. Теперь же показной фонтан перед домом устарел; русским надлежало перенять английскую привер- женность к комфорту и простоте быта: устраивать кухню в перед- ней части дома, например, а жилые покои обращать окнами в тихий задний двор94. Сад должен быть светлым, просторным и опрятным: геометрически упорядоченные дорожки во французском стиле не дадут ожидаемого эффекта без открытой перспективы, откуда их можно созерцать, а из-за слишком тесно посаженных высоких де- ревьев сад будет холодным и сырым95. Как восхищенно отмечал один комментатор, «англичанин живет дома, в семье — поэтому-то гордость английской архитектуры — это жилой дом, коттедж. Не красота, а практичность, целесообразность стоят на первом мес- те у англичан!»96 В том, что касается жилой архитектуры, коттедж был идеалом, верхом прогресса и цивилизации. И не последним его преимуществом служил небольшой сад, придававший дому некую «поэтичность» и в то же время воплощавший уютную самодоста- точность его владельцев97.
Влияние этих идей ощущается в росте самооценки и уверенности в себе у жителей новых поселений. Как гордо заявляла в 1909 году
95


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
передовица одной из газет, «жизнь этих поселков чрезвычайно ори- гинальна и совершенно не укладывается в рамки понятия о “дачной״ жизни в узком значении этого слова»9*. Три года спустя ведущий печатный орган, освещавший дачные вопросы, конкретизировал произошедшие перемены: «Дачная жизнь перестала быть прихотью и роскошью богатых людей, ранее выезжавших на два-три месяца отдохнуть на лоне природы от столичной сутолоки, и в настоящее время подмосковные дачные селения вернее назвать пригородны- ми поселками»99.
Эти поселки, которых в начале 1910-х в одном только москов- ском регионе насчитывалось несколько сотен, в первые годы своего развития ставили перед собой определенные практические задачи: улучшить работу железнодорожной ветки, обеспечить постоянное полицейское присутствие и наличие пожарной части, снабдить по- селки медицинскими службами и школами, улучшить санитарию, эффективно управлять принадлежащей поселению территорией, включая распределение участков; на политическом фронте следо- вало наладить продуктивные взаимовыгодные отношения с земст- вами и городскими властями100.
«Поселяне» пытались культивировать свой образ жизни и свои собственные ценности, которые разительно отличались от тех, что были приняты в городе; их усилия по созданию новой культурной идентичности лишь подогревались поверхностным и презритель- ным отношением к ним со стороны городских журналистов101. Рек- ламные брошюры представляли загородные поселения как прибе- жище «среднего класса», отданного в больших городах на милость алчных землевладельцев; по мере того, как число «поселян» увели- чивалось, а уровень инфраструктуры и обслуживания поселений повышался, дачный пригород превращался в дешевую, здоровую и приятную альтернативу жизни в тесной городской квартире102. Один известный архитектурный путеводитель того времени реко- мендовал «дом-особняк» как оптимальный вариант жилища для «среднего класса людей»:
«Здесь человек может спокойно проводить частную жизнь, удов- летворяя своим личным запросам и наклонностям, не стесняя себя и других. На всё накладывается отпечаток его индивидуальности, всё принимает более замкнутый интимный характер, столь ценный для сосредоточенной, продуктивной работы, для развития само- стоятельности, самосознания и вытекающих отсюда культурных сил»101.


Глава третья ■ Дачный бум в поздние годы империи
Однако достоинства загородных поселений не оценивались ис־ ключительно с индивидуалистической точки зрения. Прилагалось немало усилий по развитию нового типа коллективного мышления, основанного на добровольной заинтересованности в жизни посел- ка. Периодические издания, освещавшие эти вопросы, сетовали на неправильное поведение городских жителей, которые ходили в местный театр, как в «кабаре» или «сомнительный кабак», и об- суждали проблему — очень остро вставшую перед обществом в по- следние годы империи — воров и «хулиганов»; в них также отража־ лись трудности по гармонизации отношений между посельчанами и собственно дачниками (последние не желали платить налогов и вкладывать средства в поддержание поселковой инфраструктуры). Посельчанам приходилось вырабатывать собственный общинный этос самопомощи104.
Проблемы эксурбанизации
Успех поселений был далеко не полным — ив основном не по их вине. Препятствия, с которыми они столкнулись на практике, оказа- лись огромными. Системы общественного транспорта развивались так медленно и спорадически, что возможности децентрализации были ограниченны105. Адна Вебер, пионер и влиятельный иссле- дователь в области сравнительной географии городов, выделила в 1899 году четыре основных способа избежать недопустимо высо- кого уровня концентрации урбанистического населения: сокраще- ние рабочего дня, ассоциации рабочих-собственников, дешевизна и скорость проезда106. К 1917 году ни одной из вышеперечисленных мер Россия не добилась.
Трудности, с которыми сталкивались поселения, не зависели лишь от инфраструктуры. Поселки попали в административную ловушку: они не относились ни к земствам, ни к городу и, соответ- ственно, не получали никакой финансовой поддержки107. Дух добро- соседства, необходимый для преодоления этого неблагоприятного стечения обстоятельств, так и не выработался в силу отсутствия необходимых институтов, таких как городские советы108. К началу Первой мировой войны около шестисот дачных поселений вокруг Москвы существовало без какого-либо управления со стороны му- ниципальных или региональных властей. Их возникновение было обусловлено коммерческими причинами, поэтому возможность координировать обеспечение их базовыми услугами практически
97


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
сводилась к нулю; многие из них настолько разрослись, что вряд ли могли предоставить своим жителям достойный уровень загородной жизни. И, главное, они не имели права официально взимать нало- ги, поэтому были не в состоянии принудить жителей участвовать в затратах по улучшению инфраструктуры109. Множество местных газет жаловалось на недопоставку элементарных услуг и несоот- ветствующие стандарты строительства, вызванные стремлением использовать землю в коммерческих целях; считалось, например, что только десять процентов строений в Шувалово-Озерках обла- дают необходимыми противопожарными устройствами. Многие дачники чувствовали себя обманутыми: акционерные компании, которые якобы отвечали за управление поселком, на самом деле пе־ реложили бремя его благоустройства на жителей. Лосиный Остров, поселение, образованное в 1899־м и к концу 1900-х насчитывавшее свыше двух тысяч постоянных жителей (а также множество сезон- ных приезжих), очень типично в отношении проблем, с которыми оно сталкивалось:
«Множатся без конца дома. Забор примыкает к забору, образуя длинные правильные линии. За заборами по одну сторону культура: видны разбитые, посыпанные песком дорожки, цветники, фонтаны, а по другую — нечто, напоминающее тротуары, грязь непролазная на них и на дорогах в дождливое время, пыль в сухое и бугры снега зимою»110.
Практически невозможно, сетовала та же газета, заставить жите- лей с большей заботой относиться к общественным местам: «Замк- нутые в своих участках, мы живем особняком друг от друга».
Особенно остро отсутствие институциональной основы ощуща- лось дачными сообществами перед лицом становящейся всё более насущной проблемы поддержания общественного порядка. Так, село Старбеево вблизи Москвы в 1904 году намеревалось решить проблему безопасности путем принудительного двухчасового де- журства всех владельцев участков111. Другие поселения зачастую обращались с прошением в полицию для выделения им дополни- тельных полицейских. Поместье Шереметева в Кусково привле- кало в 1904 году до трех тысяч дачников в год (размещавшихся на шестистах десятинах земли), не говоря о приезжавших на день по выходным. Местный полицейский в отчаянии докладывал началь- нику полицейского управления московского уезда, что нарушения общественного порядка участились по двум причинам: во-первых,


Глава третья ■ Дачный бум в поздние годы империи
наложение государственной монополии на алкогольные напитки, приведшее к тому, что пьяные толпы собирались в самых отдален- ных местах парка, а не расходились по многочисленным питейным заведениям, существовавшим прежде; во-вторых, распростране- ние уличных театров и прочих увеселений, как магнитом притяги- вавших к себе буйных представителей низших социальных слоев. Еще одной проблемой были сторожа, которые не желали проявлять должной бдительности за какие-то пятнадцать рублей в месяц. В ре- зультате, пятнадцать—двадцать дач за сезон подвергались по ночам кражам со взломом112.
Вопрос о поддержании порядка в дачных местностях Петер- бургской губернии встал перед общественностью в 1871 году, когда «пригородную» полицию обязали присматривать за поселения- ми, которые по своему статусу не относились ни к городу, ни к де- ревне; в конце 1870-х полицейский контроль распространился на Шувалово, Сестрорецк, Аигово, Лахту и пр113. И всё же проблема сохранялась. Особенно уязвимыми оказались дачные поселения, примыкавшие к рабочим кварталам. Одним из таких мест был Се- строрецк — центр военной промышленности и одновременно ку- рорт, — пятитысячное население которого охранялось в середине 1880-х от силы тремя полицейскими114. Некоторые дачные сообще- ства доводили свои жалобы до сведения высокого начальства. Так, в 1901 году полицейское управление Министерства внутренних дел докладывало, что парголовские органы самоуправления обратились с петицией к губернским властям, требуя закрыть два государст- венных магазина алкогольной продукции во избежание пьяных дебошей, которые регулярно случались в поселке. В это же время полиция обратилась в Министерство финансов с просьбой о вы- делении средств на дополнительный персонал, поскольку в летние месяцы лишь одиннадцать полицейских поддерживали обществен- ный порядок в поселениях, общая численность которых доходила до двадцати пяти тысяч человек. Деревенских полицейских посы- лать не имели права, так как Шувалово-Озерки не подпадали под их юрисдикцию115.
События 1905 года лишь усугубили неспокойную обстановку, по- скольку загородные и пригородные поселения оказались вовлечены в те же революционные волнения, что Москва и Петербург. В 1908 году владелица одного поместья возле Кусково, к западу от Моек- вы, обратилась в свой банк с просьбой об отсрочке по ипотечным выплатам, учитывая обвал цен на рынке дачной собственности по- еле 1905-го. Протесты рабочих выплеснулись за пределы заводских
99


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
и фабричных стен; агитационные митинги проводились в парках и лесах, находившихся в частных владениях и прилегавших к дач- ным территориям. В конце концов на помощь призвали казаков, чтобы те разогнали подозрительные личности, но несмотря на это дачная жизнь «расстроилась»:
«Всё это настолько испугало и оттолкнуло дачников, что за два последние года (1906 и 1907) никто из москвичей не только не нанял дачу в Троекурове [поместье, о котором идет речь в документе], но даже никто не приехал ее осмотреть, несмотря на массу публикаций, которые печатались во всех газетах. А между тем в течение послед־ них десяти лет, предшествующих 1905 году, Троекурские дачи все- гда были заняты богатым московским купечеством, которое охотно платило более двух тысяч рублей в год»116.
Местный полицейский чин написал в банк в поддержку этого обращения, приводя из него выдержки, в частности об опасности «экспроприаций» (т. е. краж), которым подвергаются владельцы «богатых уединенных дач». Никогда еще положение дачников, этих незащищенных представителей городского общества в чуждом не- городском окружении, не было столь уязвимым.
Подобно многим другим аспектам социально-экономической ис- тории позднего периода Российской империи, участь дореволюци- онных дачников была жестко предрешена. Дачные поселения, с их несоответствующей экономической и институциональной базой и неясным административным статусом, были уязвимы для всех болезней бурно развивавшейся, но остававшейся непредсказуемой и отталкивающей урбанизации России. По мнению одного исто- рика, «вялые муниципальные службы и отсталый общественный транспорт привели к возникновению буколических загородных анклавов для аристократии и нарождающегося среднего класса, не дав тем самым развиться оборонительным стратегиям против яв- ных болезней города, широко используемым элитой по всей Европе и Америке»117.
И всё же не следует подходить к истории дачи слишком телеоло- гически, тесно увязывая ее развитие с судьбой русского общества вообще или утверждая, что историческая траектория неумолимо вела ее от аристократических вилл восемнадцатого века к поздне- имперским пригородам. Дача была гораздо более широким явле- нием, выходящим за рамки любой из этих интерпретаций. Отток
ШИЛ


Глава третья ■ Дачный бум в поздние годы империи
населения из городов свидетельствует не об упадке или ослаблении общества, а о замечательной возможности для различных городских слоев и отдельных горожан испытать и осмыслить совершенно но- вый опыт. Проблемы, вызванные урбанизацией, не мешали тысячам дачников проводить спокойные, сладостные и культурно насыщен- ные летние месяцы в последние предреволюционные десятилетия — отнюдь нет, совсем наоборот. Именно поэтому в следующей главе мы откажемся от телеологии в пользу разнообразия, отвлечемся от социально-экономической истории и проанализируем те смыслы, которые вкладывались в понятие дачи — как публично, так и част- ным образом, — в последние полвека Российской Империи.
ИЯ1


Глава четвертая ■
МЕЖДУ АРКАДИЕЙ И ПРИГОРОДОМ
Дача как культурное пространство в 1860-1917
Дача была не просто местом, а образом жизни. В этом сходились многочисленные исследователи загородного общества середины девятнадцатого века: дача породила определенный набор общест- венных ритуалов, форм общения, моделей поведения и культурных ценностей. Однако вторая половина девятнадцатого века превзошла более ранние периоды по количеству действующих моделей загород- ной жизни и силе, с которой они проявлялись. Понятие «дача» стало гораздо шире, оно приковало к себе внимание общества, всё более склонного к самоанализу. Последние десятилетия девятнадцатого столетия — золотой век русской дачи не только в силу социально- экономических причин, о которых шла речь выше, но и благодаря приобретенной ею культурной значимости.
Благодаря дачам десятки тысяч русских городских жителей оказались на безопасном расстоянии от мира труда, получив неви- данные доселе возможности предаваться, главным образом, досугу, использовать его более свободно и вести новый образ жизни, не за- висящий от рода занятий или происхождения. В загородных посе- лениях быстро сложилась своя особая субкультура. Организовыва- лись коллективные увеселения, издавались газеты, формировались общества само- и взаимопомощи, возник и новый тип загородного жителя — данника. Эти дачники были удивительными существами: горожане, чьё самосознание определялось не правовым или профес- сиональным статусом, не отношением к тем или иным средствам производства, а занятиями, которым они предавались на досуге. Они были не гостями в помещичьей усадьбе или летними посети- телями сельских мест, но — всё больше и беззастенчивее — просто отдыхающими, т. е. людьми, избравшими такой способ тратить свои деньги и свое время, и этот выбор определял тип личности, который они собой представляли или хотели представлять.
ГОЯ


Всё это, разумеется, не означает, что дачники являли собой од־ нородную группу единомышленников. Летнее житье в поздние го־ ды империи принимало самые разнообразные формы, свидетель־ ствуя о разных, порой несовместимых ценностях и культурных пристрастиях обитателей дач. В последние предреволюционные десятилетия даче приписывались и дачей порождались многие смыслы. Особенно привлекательной и влиятельной была идея да־ чи как сельского приюта, усадьбы в уменьшенном масштабе. Не столь престижно в культурном плане, зато куда более принято бы־ ло отождествлять загородную жизнь с отличным от городского 06־ разом жизни, где главное место отводилось досугу, развлечениям, семейной жизни. Согласно еще одному подходу, о дачах судили по людям, которые ими пользовались; на этой основе зачастую стро- ился непривлекательный образ дачников как таковых. Порой дач- никам уделялось место в размышлениях о русском обществе и его будущем. При всей своей кажущейся маргинальности дача занима־ ла определенное место в воображении позднего периода империи. Как открытый, незащищенный аванпост городской цивилизации в преимущественно сельской, слаборазвитой стране дача станови־ лась местом, где фокусировались тревоги русского образованного общества, исключительно сложного, не умеющего определить себя самоё и по большей части теряющегося в догадках относительно своего возможного будущего.
Дача как загородная обитель
В последней трети девятнадцатого века дачники более не яв׳ лялись недавно приехавшими, неуверенными в себе загородными жителями. Их присутствие в сельской местности ощущалось уже на протяжении нескольких десятилетий, к тому же они представляли те слои городского населения, общественная значимость и эконо- мическое влияние которых неуклонно возрастали. Теперь дачни- кам предстояло раз и навсегда укрепиться в своем статусе парвеню: сменить свои летние домики на полноценные загородные обители и тем самым приобщиться к подлинно сельскому, чуть ли не пасто־ ральному духу старых дворянских усадеб.
Возможности, отвечавшие этим устремлениям, непосредствен־ нее всего предоставлялись архитектурой. Позднеимперская эра допускала широкий эклектизм, позволявший каждому — от горо־ жанина-дачника до сельского землевладельца — выбрать стиль себе
103


Стивен Ловелл י ДАЧНИКИ
по вкусу, от английского коттеджа до мавританской готики. Этот новый эклектизм, однако, преследовал совершенно иные цели, не- жели эклектизм Кукольника и Фурмана в тридцатые—сороковые годы. Он был частью движения национального возрождения, и по- этому архитектурные детали крестьянской избы, например, могли заимствоваться состоятельными владельцами поместий (взять хотя бы архитектуру нескольких флигелей в Абрамцево, поместье Сав- вы Мамонтова) или бывшими горожанами, обладавшими не столь обширными землями и средствами. И хотя в 1870-х характерная для неоклассицизма симметрия продолжала занимать определен- ное место в дачных проектах, она уже не господствовала. Акценты решительно сместились: дерево вместо камня как строительный материал и народные, местные стили вместо палладианства, ши- роко распространенного в сороковые годы девятнадцатого века. В книгах по дизайну и архитектуре 1870-х подчеркивается, что гра- ница между сельским домом и дачей практически стерлась. Ины- ми словами, дача в это время — уже не вилла и не загородный дом, главная функция которых заключается в предоставлении краткой передышки от тягот города; она должна соответствующим образом вписываться в сельский пейзаж, подразумевая к тому же большую преданность альтернативному образу жизни со стороны городских жителей1. По замечанию одного исследователя, к восьмидесятым годам «коттеджная жизнь превратилась в усадебную, только в ми- ниатюре»2. Благодаря — хотя бы отчасти — развитию прикладных искусств и ремесел деревенская, сельская жизнь получает в послед- ние годы девятнадцатого века дальнейшее развитие в дизайне домов и убранстве интерьеров, а в начале двадцатого поселяется на стра- ницах такого прозападного издания, как роскошно иллюстрирован- ный «стильный» журнал «Столица и усадьба», который вообще-то позиционировал себя как законодатель мод для англофильски на- строенной части денежной публики. Перемежаемые рекламой си- гар и автомобилей, встречаются рекомендации, как содействовать развитию национальной культуры: «Теперь в каждой мало-мальски культурной семье, не желающей “отставать от века״, найдете не- сколько предметов такой [старинной русской] мебели, и не иметь их считается признаком почти “дурного тона״» \
Однако, с болью отмечает один из современных специалистов по истории усадеб, даже если своей архитектурой дачи порой напоми- нали усадебные дома, «культура» их оставалась прежней, совершен- но отличной от культуры усадьбы:
ШШ


Глава четвертая ■ Между Аркадией и пригородом
«Важно подчеркнуть, что, затрагивая тему, связанную с посте- пенным нарастанием в деревянном усадебном строительстве черт, свойственных дачной типологии, надо ясно себе представлять, что подобная архитектура вовсе не всегда способствовала функциони- рованию в ее среде упрощенного, малодуховного, банального дач- ного быта»
Разумеется, границу между банальностью и оригинальностью не всегда легко провести (особенно в эпоху эклектизма), поэтому не уди־
}
Илл. 11. Дана 1870-х гг. (Желтухин. Н. Практическая архитектура городских, загородных и сельских зданий. СПб.; М., 1875)
105


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
вительно, что некоторые собственники сознательно предпочитали роль помещика роли дачника. Имение Шахматово, приобретенное в 1875 году дедом Александра Блока по материнской линии, А. А. Бе- кетовым, мыслилось его владельцами как поместье, хотя по своей ар- хитектуре и по способу ведения хозяйства абсолютно подходило под категорию дачи. По воспоминаниям двоюродного брата Блока, Ф. А. Кублицкого, «всегда подчеркивалось, что мы живем “в деревне״, а не на даче. Дачная жизнь считалась синонимом пошлости»5.
Бекетовы были известной дворянской фамилией, начавшей ис־ пытывать небольшие материальные затруднения после 1861 г.; в се־ мидесятые годы они по своим социальным и культурным пристра- стиям относились скорее к разряду «старой» интеллигенции, нежели к дворянству. Предпочтение, отдаваемое ими поместью перед дачей, разделялось, хотя и по совершенно иным причинам, А. П. Чеховым, довольно ярким представителем «новой» интеллигенции. Движимый необходимостью сохранить здоровье и деньги (расходы по содержа- нию поставленного на широкую ногу хозяйства в Москве съедали все его средства), а также давней мечтой приобрести в собствен- ность и начать вести независимое хозяйство в деревне Чехов купил в 1892 году имение Мелихово, расположенное в Серпуховском уезде вблизи южной границы Московской губернии. Но еще до покупки имения, в 1880-х, «дачи», которые Чехов арендовал, всегда напоми- нали усадьбы: по большей части это были дома или флигели, которые писатель нанимал у владельцев поместий, достаточно уединенные и труднодоступные. Пастернаки, во многом напоминавшие Чеховых (во главе их семейства также стоял блестящий и успешный художник- самоучка, выходец с периферии), сходным образом умели наслаж- даться чудным уединением поместной жизни, формально сохраняя за собой статус дачников: начиная с 1903 года они снимали дом в прак- тически безлюдной, покинутой крестьянами-землепашцами усадьбе, расположенной в сотне верст к юго-западу от Москвы и принадлежав- шей одному из князей Оболенских6. Для этих дачников, желавших посвящать большую часть своего времени сельской жизни, идеалом было купить заброшенное имение, покинутое бывшими крепостны- ми, отреставрировать покосившийся барский дом и вернуть поме- стью его былую общественную и экономическую значимость7.
Дачу определяли не столько размер, архитектура дома и разбив- ка земли, сколько способ ее использования обитателями. Мелихово, например, стало больше походить на дачу после пребывания там его предыдущего владельца, театрального художника Η. П. Сорох- тина, пристроившего вычурное резное крыльцо и запустившего
ИДЯ


Глава четвертая ■ Между Аркадией и пригородом
землю. Семья Чеховых вернула имению его первоначальную функ- цию — усадьбы, — посадив деревья, проведя капитальные ремонт- ные работы и очень серьезно отнесясь к своей роли собственни- ков-управляющих. Но при всём том в их образе жизни сохранялось нечто, роднившее имение с дачей: из Москвы к Чеховым тянулся непрерывный поток гостей, и вскоре Мелихово стало центром не- формального дружеского общения, с которым дача продолжала ас- социироваться даже в ту пору8.
Несмотря на это, Чеховы всячески подчеркивали свое неприятие дачи. М. П. Чехова, сестра писателя, вспоминала: «Наша деревен- ская жизнь в собственной усадьбе, окруженной лесами и полями, была лучше всякой “дачной” жизни, испытанной нами до сих пор»9. Такое отношение было вполне типичным: в культуре того времени дача постоянно фигурировала как подделка, низкосортная альтерна- тива поместью, в лучшем случае — ступенька на пути к усадьбе. В од- ной комедии положений — главном продукте предреволюционного театра, — разочарованный постоялец дачи с горечью размышляет о своем решении продать родовое поместье, чтобы переехать в Mo- скву. Теперь он втридорога снимает какую-то лачугу и еще должен выносить ежедневную пытку — дорогу на работу и обратно. А его жена, наоборот, упивается новой обстановкой: все развлечения под боком, к тому же она забавляется тем, что спекулирует оптом и в розницу10. Непростые отношения между миром патриархального поместного дворянства и миром дачников тонко подметил Влади- мир Набоков в своем романе «Пнин», где не вызывающий симпатии рассказчик вспоминает, как он, сын помещика, подростком занос- чиво отверг неуклюжее приглашение будущего героя своего повеет- вования принять участие в любительском спектакле11.
Трения такого рода, однако, начали возникать лишь в конце де- вятнадцатого века. Прежде, примерно до 1860-х, различия между дачей и усадьбой были относительно четкими и эмоций не вызыва- ли. Дача ориентировалась на город и представляла собой временное пристанище для краткой передышки от трудовых будней, не обре- мененное ведением обширного хозяйства и земледельческими за- ботами; усадьба, напротив, уходила корнями в сельскую атмосферу и подразумевала своего рода преданность земле и земледельческо- му труду, отличаясь к тому же отчетливо «традиционным» образом жизни и набором ценностей, определяемым порядком сезонных и хозяйственных работ и длительными отношениями с соседями и местным сообществом. В середине девятнадцатого века случилось то, что один историк искусства обозначил как переход усадьбы из
ПЛД


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
«субъекта» культуры в ее «объект»12. Говоря проще, усадьба в этот период приобрела культурное значение, намного превосходящее ее социальную значимость. К середине девятнадцатого века уса- дебная жизнь стала настолько разнообразной, что ее социальный профиль нелегко определить и обобщить. Более того, экономиче- ские факторы привели к сокращению размера и числа усадеб. Но это компенсировалось увеличением культурной роли: усадьба стала символом золотого века социальной гармонии, высокой (особенно литературной) культуры и подлинно сельской жизни. И наоборот, «“дача", “дачная жизнь" — эти понятия превратились в почти нари־ цательное обозначение пошлости, прозаизма действительности, ее непривлекательных гримас. Такой дачный мир, в котором человек терял самого себя, не мог стать субъектом культуры»11. Стереотип оказался настолько силен, что продолжал оказывать влияние на ис- следовательское восприятие вплоть до 1990-х, о чем красноречиво свидетельствует процитированный выше отрывок об «упрощенном, малодуховном, банальном дачном быте».
Существовали, разумеется, способы избежать груза банальности. На примере Чехова мы уже показали, что дачники, принадлежавшие к образованной элите, могли создать собственную модель «культур- ного» загородного существования, опираясь при необходимости на традиции усадебной жизни. Некоторые из наиболее творческих инициатив исходили от купечества: эта часть общества всегда боро- лась за авторитет в публичной сфере, но теперь ее культурная дея- тельность и напористость возросли еще больше. Подобно любому из русских сословий, купечество являлось большой и разнородной социальной группой. Членство в купеческой гильдии было главным путем продвижения по общественной лестнице для поколений кре- стьян; большинство из них, впрочем, оставались скромными тор- говцами, не выбившись в процветающие предприниматели. С тече- нием времени, по мере упрочения социально-экономического поло- жения, обычные купеческие семьи отказывались от своего прежнего культурного изоляционизма и врастали в городскую цивилизацию, перенимая и дачные обычаи горожан, ставшие неотъемлемой ча- стью городского образа жизни. Журналист Н. А. Аейкин, человек из низов, выбившийся в российскую литературную богему, со знанием дела описывает купеческий быт и образ жизни на недавно приоб- ретенной даче в районе Карповки: на смену стоптанным башмакам пришли элегантные туфли, блуза из набивного хлопка уступила ме- сто льняной рубашке, а загородный неофит из торговцев отказался даже от постной пищи по средам и пятницам14.
ШШ


Глава четвертая ■ Между Аркадией и пригородом
Лучшие представители купеческого сословия внесли еще более ощутимый вклад в дачную культуру. Некоторые богатые предпри- ниматели породнились посредством брака с дворянскими и интел- лигентскими семьями и стали играть важнейшую роль в культурной жизни конца века. Для этих избранных кланов дача являлась уже не пропуском в «почтенное» городское общество, а средоточием общественной жизни, усадьбой в миниатюре, связанной не столько с местным сообществом, сколько с независимыми, зачастую худо- жественными и литературными кругами. По этой причине пред- ставители купеческой элиты выбирали для дачного отдыха места куда более отдаленные, нежели Павловск, Петергоф или Карпов- ка. А. А. Бахрушин, например, глава купеческого рода, сделавшего свое состояние на торговле кожей, и основатель Театрального музея в Москве, впервые снял дачу в конце 1890-х, уже имея собственную семью. Проведя первое лето в Измайлово, он на следующие пять лет снял дом в Гиреево. Его сын вспоминает, что это были «даже не дачи, а деревянные домики, выстроенные для кого-то по прихоти поме- шика и затем заброшенные». Эти строения привольно раскинулись на обширных усадебных землях; пару домов занимали владельцы — семья Терлецких. Старший Терлецкий, разбогатевший на торговле водкой, был человеком «допотопным». Его сын, однако, которому в те годы уже перевалило за пятьдесят, предпочел — несмотря на то, что барский дом был в его распоряжении, — построить себе «анг- лизированную дачку со всевозможным комфортом» (водопроводом, канализацией, электричеством, даже граммофоном). Главный кор- пус использовался лишь для шумных увеселений по случаю именин младшего хозяина15.
Если Терлецкие сочетали усадебные традиции щедрого госте- приимства с более современной приверженностью к комфорту, то Бахрушины ценили Гиреево за возможность отдохнуть от город- ской суеты и тягот торговой жизни. А. А. Бахрушин наслаждался рыбной ловлей и чтением на свежем воздухе; его жена предавалась более практичным занятиям — разведению цветов и уходу за садом. В первые годы двадцатого века Бахрушины уезжали в Гиреево в се- редине марта и возвращались в Москву лишь в середине сентября. Это было весьма необычно для людей их социального положения. В 1907-м, однако, им пришлось подыскивать себе другое место для отдыха, поскольку Терлецкие начали использовать свои земли под строительство небольших дач, и усадьба быстро потеряла былой дух уединения и нетронутости. Вскоре они приняли предложение писателя Н. Д. Телешова и заняли в усадьбе Малаховка просторную
пяд


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
дачу, стоявшую на десяти десятинах огороженной земли. Смена да- чи ознаменовала собой отчетливый переход к помещичьему образу жизни16.
Бахрушины были не единственными из богатых купеческих се- мей, кто сменил относительно скромную съемную дачу на нечто более представительное. П. М. Третьяков с женой провели первые три лета на съемной даче в стороне от Смоленского тракта. После- дующие десять лет они провели в Кунцево, в десяти верстах к западу от Москвы, в двухэтажном бревенчатом доме, который нанимали у домовладелицы Солодовниковой. Местность нельзя назвать уе- диненной, но общее число дач было небольшим: восемь принад- лежало Солодовниковой, пятнадцать — купцу Солдатенкову, еще несколько — местным домовладельцам Шелапутиным. Кунцево яв- лялось своего рода анклавом московской купеческой элиты, о чем свидетельствует его богатая культурная жизнь и высокий уровень комфорта (многие семьи, например, имели собственные купальни на берегу Москвы-реки). По ритму и стилю жизни оно напоминало скорее усадьбу, нежели дачное поселение. В 1870-х, например, там не было постоянных торговых точек: пекарь наезжал регулярно из со- седней деревни, мясник и зеленщик прибывали с возами из Москвы дважды в неделю, другие продукты покупались у местных крестьян. И все же Кунцево располагалось достаточно близко к Москве, что- бы купцы — отцы семейств могли ежедневно, в течение всего лета, ездить по делам в город17. Когда пришло время переезжать, Третья- ков твердо отверг идею жены купить «собственную усадьбу турге- невского типа». По словам его дочери, он не признавал «земельной собственности для людей, которые не обрабатывают землю своим трудом». Чета Третьяковых достигла в итоге компромисса, остано- вив свой выбор на долгосрочной аренде усадьбы «средней руки» Ку- ракино, расположенной по Ярославской железной дороге. Переезд в Куракино внес перемены в социальную жизнь Третьяковых — и не последнюю роль здесь сыграло их сближение с кланом Мамонтовых, чьи владения находились по соседству18.
Имение С. И. Мамонтова Абрамцево — пожалуй, самый извест- ный пример проникновения новых денег в культурную жизнь по- следнего периода императорской России. Мамонтов купил это име- ние у потомков И. С. Аксакова в 1870 году; то, как он в дальнейшем распорядился своей собственностью, прекрасно иллюстрирует пе- реход от мира старой помещичьей усадьбы к чему-то более культур- но динамичному. Мамонтов стремился наполнить формы и некото- рые традиции усадебной жизни совершенно новым содержанием:
ИП81


Глава четвертая я Между Аркадией и пригородом
гости приглашались в имение не за их принадлежность к клану, а за вклад, который они могли внести в жизнь сообщества. Но и здесь определение Абрамцево как дачи зависит от того, чью точку зрения мы принимаем. Сам Мамонтов, владелец имения и управляющий его делами, без сомнения считал Абрамцево усадьбой; гости же — в силу отсутствия у них хозяйственных забот и временности пребы- вания, — воспринимали его, скорее всего, как дачу. Так, по мнению И. Е. Репина, Абрамцево было «лучшей в мире дачей»19.
Именно на даче, лучше, чем где бы то ни было, заметно сбли־ жение купеческой буржуазии и интеллигенции, давшее начало но- вому образу жизни — образу жизни образованного и культурного «среднего класса». Экономическая независимость и культурная замкнутость даже лучших представителей купеческого сословия в сороковые годы девятнадцатого века разительно отличались от западной самодостаточности Третьяковых и Бахрушиных в 1900־е. Эта буржуазия в третьем поколении начала позиционироваться как «неработающий класс», оказавшись вполне готовой к тому, чтобы вое־ принимать себя вне своего социального и профессионального кон־ текста20. Щедрый вклад в становление новой культуры досуга внесла купеческая династия Алексеевых, представители одной из ветвей которых купили в 1869 году имение Аюбимовка (в Тарасовке, что по Ярославской железной дороге): пятьдесят десятин земли, оставшиеся от некогда бескрайних владений Трубецких и Белосельских. Вскоре Аюбимовка стала площадкой для многочисленных любительских спектаклей, которые устраивались сначала в обветшалом флигеле, за־ тем (с 1877 г.) — в специально построенном театре. Одним из главных энтузиастов и участников этих спектаклей был молодой Константин Алексеев (куда лучше известный под псевдонимом Станиславский). Уже взрослым Станиславский, как никто другой, стремился к воспи־ танию социально и культурно зрелой интеллигенции посредством преодоления границ между торговой и культурной элитами. Быстрее же всего, подсказывал Станиславскому его опыт, эти границы стира- лись в обстановке загородной жизни21.
Таким образом, от своего частичного культурного сближения с усадьбой дача приобрела некоторую «респектабельность»; право на существование ей также давало ощущение ее непосредственной связи с миром природы и «здоровой сельской жизнью». Положил начало этим переменам в восприятии дачи художник И. И. Шиш־ кин: в 1856 г., будучи многообещающим студентом Петербургской Академии художеств, Шишкин провел лето, отрабатывая технику пейзажа в Аисьем Носу — дачной местности, которая впоследствии
ווו


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
Илл. 12. Дача в стиле «северного модерна» в Александровне (севернее Пе- тербурга). До революции служила летней резиденцией одной семьи. В со- ветское время поделена между четырьмя владельцами.
славилась именно своей живописностью и прекрасными видами Финского залива22. Кисти Шишкина принадлежат многочисленные лесные пейзажи и сцены, считающиеся каноническими изображе- ниями подлинно русской природы.
Следующее поколение интеллигенции, можно сказать, пошло вслед за Шишкиным в своем восприятии дачи как укромного угол- ка, полностью оторванного от города. H. М. Римский-Корсаков, ко- торый провел лето 1880 года в поместье Стелево, в тридцати кило- метрах от Луги, писал: «Первый раз в жизни мне довелось провести лето в настоящей русской деревне ... всё как-то особенно гармони- ровало с моим тогдашним пантеистическим настроением». Один из соратников композитора пошел еще дальше, сняв дачу в Тульской губернии: «Большей частью дача состояла из просторной кресть- янской избы. Вещей с собой они [Бородины] брали мало. Плиты не было, готовили в русской печке. По-видимому, житье их было пре- неудобное, в тесноте, со всевозможными лишениями»23.
Такие ценности, как простота жизни и красота природы зачас- тую приписываются даче в эмигрантской литературе, пронизан¬


Глава четвертая ■ Между Аркадией и пригородом
ной идеями и пристрастиями дореволюционной интеллигенции. Зинаида Жемчужная, по своему воспитанию во многом являвшая־ ся продуктом усадебной культуры, познает тягу к дачной жизни в эмиграции в северном Китае: она видит густые леса, которые на־ поминают ей о доме, и вдыхает воздух, подобный воздуху Швейца־ рии^. Писатель Борис Зайцев, посетивший Куоккалу (ныне Репино) в 1935-м, признавался, что это напомнило ему Россию, которую он любил. «Сколько здесь России! <...> Запахи совсем русские: остро- горький — болотцем, сосной, березой. <...> И весь склад жизни тут русский, довоенный»г\
Здесь Зайцев перекликается со многими дореволюционными голосами: на рубеже веков север считался главным географиче- ским оплотом русскости. Близость к побережью лишь повышала ценность таких курортных мест, как Куоккала или Келомяки (ны־ не Комарово — дачное место, известное в советские времена как центр притяжения ленинградской интеллигенции): чем оторваннее от цивилизации, тем привлекательнее (каждое утро взирая на море, русский человек чувствовал, что он воистину достиг края земли). В 1890-1900־е годы дачные резиденции на берегу залива, построен-

Илл. 13. Дача в Сиверской (1890-е). Согласно нынешним ее владельцам (ку- пившим ее в 1946 г.), это самый старый из сохранившихся домов поселка
113


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
Мал. 14. Дача в Александровке, еще один вариант конструкции дачи предреволюционной эпохи
ные главным образом в модном тогда псевдо-русском стиле, поль- зовались огромной популярностью у образованной среды. Семья Виктора Шкловского, например, мечтала выстроить себе дом для отдыха на побережье Балтийского моря, но денег не хватило, и им пришлось продать собственность26. Более удачливым оказался пи- сатель Леонид Андреев, который в 1908-м переехал в пятнадцати- комнатную дачу, построенную в стиле «древне-норвежского замка», с башней и великолепным видом на Финский залив. Семья сохрани- ла за собой квартиру в Петербурге, но сам Андреев всё больше тя- готел к своей загородной резиденции, которую величал не «дачей», но «домом»27. Как самый успешный русский писатель того периода, Андреев мог позволить себе жить на широкую ногу: слишком про- сторные комнаты, что, учитывая суровые зимы, было весьма не- практично; частые гости, и всегда наготове целый штат прислуги. Более того, дом, с его готической отделкой и интерьером из темного дуба, служил подходящей декорацией для усиливающейся депрес- сии и самоаффектации писателя28.
Однако дом Леонида Андреева, так хорошо отражающий экстра- вагантную натуру писателя и его навязчивости, отнюдь не типичен для своей эпохи. В 1900-е годы другие представители художественной


Глава четвертая ■ Между Аркадией и пригородом
интеллигенции были заняты переосмыслением дачи: теперь это было место, стимулирующее интенсивное и плодотворное общение, творче- ский труд и независимость. Ярчайшим выразителем подобного дачного этоса является Корней Чуковский, критик, писатель и ученый, который к моменту переезда в 1906 году в свой загородный дом в финском по- селке Куоккала, что на побережье залива, был уже одной из заметней- ших фигур русской литературной среды. Куоккала стала идеальным местом для удовлетворения пуританских привычек и «трудоголизма» Чуковского. Из воспоминаний его дочери, Лидии Корнеевны, мы узна- ем, что писатель не выносил праздности — в собственной семье или в других семьях. Не понимал он и цели чисто светских визитов (этим он, естественно, отличался от большей части интеллигенции девят- надцатого века, посещавшей дачи). Если ему случалось столкнуться с кем-нибудь из ближайших соседей по Куоккале — особенно с самим И. Е. Репиным, — незамедлительно завязывалась напряженная ин- теллектуальная беседа. Не брезговал Чуковский и физическим трудом, самолично выполняя все ремонтные работы по дому. Физической ра- боты хватало, поскольку условия в Куоккале были далеки от роскоши. Воду, например, приходилось носить из репинских Пенат, но особое удовольствие писатель получал от покраски забора и прочих непри- вычных занятий. Чуковские периодически жили в Куоккале осенью и зимой, и по этой причине считали себя истинно «местными», в отли- чие от «трусов»-дачников, которые поспешно убегали в город, стоило начаться осени, дождям, непогоде29. В хозяйстве, которое Репин делил со своей спутницей, Наталией Нордман, чувствовалась та же привер- женность полезной деятельности, физическому труду и простоте пове- дения, хотя вегетарианство и демократизм Нордман наложили на него весьма специфический отпечаток: круг обязанностей прислуги был оп- ределен очень четко, отличаясь по тем временам большой мягкостью; объявление, красовавшееся прямо под электрическим звонком, изве- щало еще не успевших переступить порог дома гостей, что в Пенатах заведен порядок «самообслуживания», поэтому не следует ждать от прислуги, что она кинется снимать с них верхнее платье и водружать его на вешалку30.
Дачные забавы
Дачники, которых я описывал выше, в большинстве своем отно- сились к людям свободных профессий. Время, не занятое исполне- нием рабочих обязанностей, не было для них чем-то необычным:
па


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
они давно и с выгодой для себя научились использовать свой досуг. Однако большая часть дачников, «бежавших», лишь только насту- пала осень, в Петербург или Москву, просто не имели возможности дольше оставаться за городом: дача зачастую им не принадлежала, да и в городе так или иначе требовалось их присутствие. В жизнь дачных обитателей, не являвшихся писателями или художниками, «загород» вносил заманчивую новизну: относительный избыток свободного времени. Дача представляла собой полную противопо- ложность их обычной городской рутине, позволяла вести вольный, нерегламентированный образ жизни.
Отражение загородного стиля жизни и оправдание «ничегонеде- лания» можно найти в многочисленных иллюстрированных (порой даже цветных) журналах, где картинка, изображающая чаепитие на террасе или в саду, служила обычной заставкой, а таким занятиям, как прогулки, собирание грибов и даже послеобеденный сон, припи- сывались всевозможные достоинства. Праздность более не счита- лась чем-то зазорным, как и желание просто наслаждаться жизнью. По мнению одного обозревателя, приносившего свои извинения за перепев общеизвестной истины, «мы [русские] вовсе не умеем ве- селиться и пользоваться “радостями жизни”»31. Различные формы коммерциализованного досуга в русских городах на рубеже девятна- дцатого—двадцатого веков — магазины, рестораны, кинематограф, легкая музыка и т. д. — работали на привитие русским пресловутой «радости жизни» в рамках благопристойности, призванной помочь избавиться от таких нежелательных крайностей, как неотесанность и излишняя серьезность, которые обычно русским приписывались. Дача не являлась частью этих городских забав, хотя в каком-то смысле их превосходила: вся загородная атмосфера располагала го- рожан к отдыху, развлечениям, незапланированным хозяйственным тратам. Призывы к последним, например, не сходили со страниц местных периодических изданий, которые в 1890-1900־х росли как грибы. Украшение и совершенствование жилища было постоянной темой; советы давались по таким материям, как яичная живопись или правильная организация игры в крокет; в избытке печатались также сплетни о местных происшествиях; женщинам давались ре- комендации по уходу за красотой, а читателям обоих полов предла- галось насладиться вымышленными похождениями дачных «Дон Жуанов» и «Ромео»32.
Еще сильнее дача ассоциировалась с досугом и потребительст- вом вследствие своей оторванности от места работы мужчины и той реальной и символической роли, которую оно играло в семейной
ИДЯ


Глава четвертая ■ Между Аркадией и пригородом
жизни. На протяжении всей своей истории дача прежде всего была местом для женщин и детей, так как мужчины обычно продолжали ездить на работу и в летние месяцы (сравним это положение вещей с похожей, но в целом гораздо более позитивно истолкованной «фе- минизацией» американских пригородов начиная с 1820-х)33. Соот- ветственно, домашний уют ценился дачниками превыше всего. При- личная семейная дача могла быть скромной по размеру, но всегда чистой и хорошо обставленной, где «всё дышит довольством»34.
Дачи, воспринимавшиеся как «женское царство», порождали массу стереотипов и юмористических сюжетов на тему отношений между полами. Уже в 1870-х годах «затюканный» дачный муж пре- вращается в клише, которым пестрят все произведения на дачные темы. В 1899-м это словосочетание даже вошло во фразеологиче- ский словарь, где ему давалось следующее определение: «Дачный муж — муж, отправляющийся с дачи на службу и получающий раз- ные поручения от жены, свояченицы, тещи и соседей»33. В рассказе А. П. Чехова «Лишние люди» (1886) усталый супруг возвращается с работы домой на дачу и обнаруживает, что жена ушла на репети- цию любительского спектакля; возвращается она поздно вечером в сопровождении всей труппы, и шумная репетиция продолжается до рассвета50. Бывали сюжеты и посерьезнее, согласно которым за- мужние женщины, устав от затяжных отлучек своих мотающихся на работу мужей, начинали подозрительно легко и свободно об- щаться с другими мужчинами. В самом знаменитом русском рома- не о супружеской измене одна из ключевых сцен происходит в Пе- тергофе, что позволяет Анне Карениной и Вронскому вести долгий решающий разговор наедине. Возможно, не следует преувеличивать значение дачи в данном случае, поскольку неверность Анны имеет множество самых разных психологических причин (помимо того, что Анна становится заложницей выстроенной Толстым цепи сим- волических совпадений и связей, в ту пору она еще и беременна), но факт остается фактом: дача предоставляла женщинам гораздо больше свободы, нежели, по мнению писателей, было нужно для сохранения святых уз брака57.
Дача не только поощряла главенствующее положение женщины в домашнем хозяйстве, но и позволяла отдохнуть от городского эти- кета с его строгими правилами. Вместо того чтобы пускаться в рас- ходы и перевозить на дачу всю мебель из городской квартиры, дач- ники набивали сеном тюфяки и использовали их в качестве кресел. Малоподвижных интеллектуальных занятий старались избегать, предпочитая играть в теннис, крокет, кататься на лодке или купаться;
117


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
считалось, что даже «громкий оживленный разговор» весьма полезен для пищеварения38. Простота, гостеприимность, скромность — вот главные правила поведения на даче. Случайным гостям полагалось предложить легкую закуску (хозяева вполголоса давали слугам рас- поряжение принести что-нибудь из кухни). Приезжавших погостить на несколько дней старались не обременять городскими формально- стями; гости, в свою очередь, должны были быть ласковы с прислу- гой и животными39. Придавать значение городской иерархии означа- ло выставлять себя в глупом свете. В очерке 1890-х годов чиновник по имени Максим Николаевич проходит мимо соседского сада, где обитатели дачи играют в карты. Ему страстно хочется поиграть, но он воздерживается от приглашения соседей к себе, так как они ниже его по положению: один повар, другой парикмахер. Чтобы вовлечь их в беседу, он под вымышленным предлогом останавливается воз- ле забора со словами: «Мне нравится ваше объединение. То, что вы вот объединились и составили из себя хоть маленькое общество для развлечений. Это, знаете, пахнет Европой»40. Дача, как указывалось в рекомендательной литературе и иллюстрированных журналах, свя- зана с поиском новых, более «цивилизованных» форм социального взаимодействия: например, светская беседа, разговор ни о чем, по- зволяющий женщинам и мужчинам устанавливать легкие, свободные от иерархических и сексуальных рамок отношения. Как и во многих других областях буржуазной культуры позднего периода империи, излюбленным примером для подражания служила здесь Англия.
Смешанное дачное общество, практически лишенное привычной городской иерархии, служило, разумеется, благодатной почвой для возникновения разного рода недоразумений, поскольку люди из высших слоев общества — женщины в особенности, — часто долж- ны были вступать в отношения с теми, кто был ниже по положению. Такие неравные знакомства, предполагалось в одном учебнике хо- роших манер, не могут причинить особого вреда до тех пор, пока стороны ведут себя «тактично» и «деликатно», но чреваты непри- ятностями, если какая-либо из сторон вдруг начнет позволять себе вольности. Если отношения стали натянутыми, возвращение в город в конце сезона — «весьма удобный повод к разрыву». Социальная иерархия явно просматривалась и в порядке нанесения визитов. По- нятно, что обладатели высокого положения в обществе получали ви- зитов значительно больше, нежели наносили сами. Но среди равных было заведено, что по приезде на дачу соседям наносятся визиты (просто послать карточку считалось неприличным, хотя карточка,
ИЯ


Глава четвертая ■ Между Аркадией и пригородом
посланная pour prendre conge в конце сезона, допускалась)41. Общим местом в журналистике и беллетристике стало представление о том, что из-за отсутствия городских формальностей дачные обитатели то и дело подвергаются неожиданным и продолжительным визитам друзей и родственников. В одной юмористической энциклопедии была специальная статья «Гость»: «...Налетает накануне праздников и самые праздники. Производит на дачах полный разгром, съедает и выпивает всё, в наличности имеющееся»42.
Непредсказуемость дачной жизни мастерски описана в романе Ф. М. Достоевского «Идиот». Как правило, Достоевский помеща- ет своих героев в замкнутое урбанистическое пространство (как Петербурга, так и маленьких провинциальных городков, где раз- ворачивается действие «Бесов» и «Братьев Карамазовых»), и пер- вые главы «Идиота» — описывающие готическую мрачность ин- терьеров в доме Рогожина и обостренное восприятие Мышкиным душной урбанистической атмосферы, когда он, смутно сознавая, что Рогожин его преследует, чувствует приближение эпилептиче- ского припадка, — также пронизаны клаустрофобией. Во второй части романа Мышкину удается вырваться из города, и он, чтобы оправиться после своего падения на лестнице, поселяется на даче, услужливо предоставленной ему, как ни странно, Лебедевым, кото- рый вместе со своим семейством занимает один из флигелей. Од- нако на даче воцаряется отнюдь не та спокойная атмосфера, какой ожидал Мышкин: жизнь проходит в том же городском темпе, в ок- ружении практически того же (только еще увеличившегося) круга лиц. В определенном смысле темп жизни даже ускоряется, посколь- ку дача, в отличие от городской квартиры, буквально выходит на улицу: одна дверь, и вы в гостиной. А сокращение дистанции и ме- нее строгий дачный этикет влекут за собой неожиданные визиты, столь любимые Достоевским. Дачная терраса является погранич- ным пространством, обремененным смыслом в гораздо большей степени, нежели порог, чью важность для поэтики Достоевского отметил в своем прославленном труде Михаил Бахтин. В «Идиоте» открытость дачи Лебедева всем посетителям подчеркивается тем фактом, что это пространство, где князь Мышкин сам является гостем; светские правила там не действуют, и в разговоре свобод- но принимают участие все присутствующие. Епанчины, напротив, владеют внушительной дачной резиденцией, расположенной всего в трехстах метрах от жилища Мышкина, но ее присутствие в тексте
Чтобы откланяться (фр.).
9וו


Стивен Ловелл י ДАЧНИКИ
романа скорее символическое, и дача Лебедева остается главным плацдармом исступленных действий героев романа.
Судя по многочисленным рассказам и фельетонам на эту тему, главным следствием неформальной дачной жизни были летние романы, для которых дача предоставляла широкие возможности; протекали эти романы, как правило, в парковых беседках и аллеях. Миниатюрная любовная история, действие которой происходит на даче, то грустная, то смешная, становится главным жанром жур- нальной беллетристики. Непревзойденным местом для свиданий на протяжении нескольких предшествующих десятилетий считал- ся старый сад в усадьбе; парки в дачных местностях, однако, име- ли то преимущество, что, будучи полупубличным пространством, предполагали определенную анонимность и в то же время гаран- тировали со стороны мужского пола соблюдение правил приличия и сдержанность в проявлении чувств (пародию на эти условности можно найти в сцене утреннего свидания в Павловском парке кня- зя Мышкина с Аглаей Епанчиной). Дачный сад в культуре девят- надцатого века является, по всей видимости, более продуктивным местом для романтических свиданий, чем усадебный парк, атмо- сфера которого, сама по себе напоенная сентиментальностью, все более насыщалась мучительной терпкостью43. Из множества сви- детельств явствует, что дачная жизнь протекала без подобных по- мех; формальные светские правила были если и не совсем забыты, то, по меньшей мере, «стыдливо» подкорректированы. Как гласит пункт первый чеховских «дачных правил», «воспрещается жить на даче сумасшедшим, безумным, страдающим заразными болезнями, престарелым, малолетним и находящимся в строю нижним чинам, ибо нигде нет столько опасности сочетаться законным браком, как на чистом воздухе»44. Ассоциация дачных парков с интимным обще- нием между полами была так сильна, что приличным «барышням» рекомендовалось не углубляться в укромные уголки, поскольку их могли заподозрить в назначении свидания поклоннику43.
Не столь интимное, но всё же в высшей степени неформальное общение становилось возможным благодаря целому ряду других за- нятий и декораций, на фоне которых этим занятиям предавались. Местная железнодорожная станция служила, например, важным центром социальной активности, открывая массу возможностей, ко־ торыми с удовольствием пользовалась, главным образом, молодежь для заведения новых неожиданных знакомств. В поисках развлече- ний дачники часами прогуливались по платформе, стремясь завя־ зать беседу, позабавиться и даже, если верить журналам, найти себе
ДНЯ


Глава четвертая ■ Между Аркадией и пригородом
супруга. Если знакомство состоялось, его можно было поддерживать и в других публичных местах. Атмосфера небольших поселков час־ то напоминала атмосферу людной домашней вечеринки: обитатели дач прогуливались большими группами, устраивались музыкальные вечера; молодые люди встречались на спортивных площадках или теннисных кортах1'’. Игры на свежем воздухе и другие физические упражнения пользовались большой популярностью: помимо тенни־ са, в ходу были крокет, речные купания, пешие прогулки. Дачные местности, расположенные вблизи побережья, вдохновляли своих жителей на морские купания — занятие, которому приписывалась как физическая, гак и нравственная польза. Морские купания не только закаляли организм в целом — сознательные родители при- бегали к ним также с целью оградить свое чадо от «английской 60־ лезни» мастурбации, окуная его дважды в день, утром и вечером, в холодную морскую воду17. Люди, ведущие сидячий образ жизни, из которых по большей части и состояло дачное население, стремились использовать летние месяцы для восстановления бодрости и сил, подорванных вследствие городской тесноты. Урбанистическая куль- тура на рубеже девятнадцатого—двадцатого веков была «одержима идеей свежего воздуха и физической нагрузки», которыми можно было вволю насладиться за городом'18.
Илл. 15. Почтовая открытка с фотографией станции Клязьма (Славянская библиотека Хельсинки)
121


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
Дача предоставляла также большое поле деятельности для ис- пытания новых технологий в области досуга. Велосипед вошел в моду — сначала в Петербурге, затем в Москве, — в начале 1880-х, а к 1890-м в России насчитывалось уже двадцать велосипедных об- ществ и множество более мелких ассоциаций49. Это новое средство передвижения как нельзя лучше подходило для загородной жизни. Если в городе катание на велосипеде разрешалось лишь в специ- ально отведенных местах, за городом никаких ограничений не ста- вилось. Более того, велосипед способствовал более тесным связям между населенными пунктами и особенно высоко ценился моло- дежью: новое великолепное физическое упражнение плюс большая свобода передвижения. Дачные периодические издания регулярно печатали материалы, так или иначе связанные с новой модой: одни превозносили велосипед и его пользу для здоровья; другие ссыла- лись на «вредоносность» этих двухколесных дьяволов на узких про- селочных дорожках. Велосипедист, по мнению одного наблюдателя, «никого и ничего не боится, а в решительные минуты не останав- ливается даже перед членовредительством»; в некоторых поселках даже рылись канавы, чтобы препятствовать продвижению вперед этих «пионеров велосипедной цивилизации»50.
Фонограф вошел в моду несколькими годами позже, но его влия- ние ощущалось даже сильнее, чем мода на велосипед. Первые рус- ские записи появляются в конце 1890-х, но лишь около 1910 г. грам- мофон становится обычным предметом обихода, а не чудом техники, на которое можно только любоваться. В дачных поселках граммо- фон обеспечил неведомый доселе звуковой фон, которым сопрово- ждались отныне все хозяйственные работы; он также вдохнул но- вую жизнь в светские сборища: теперь, чтобы создать праздничную атмосферу, люди прибегали к музыке, заводя граммофон в любое время дня и ночи51. Главным культурным эффектом воспроизве- дения звука и прочих технических новшеств, таких как велосипед, усовершенствованная железная дорога, телефон, уличное освещение, стало появление у человека нового ощущения контроля над собст- венным временем.
Еще одной коллективной забавой дачников был театр. Многие крупные дачные поселки имели собственный театр, где в течение всего летнего сезона регулярно давались представления. Обитатели таких мест не только составляли публику, которая посещала гаст- рольные спектакли профессиональных трупп, но и сами зачастую участвовали в собственных любительских постановках. Это участие подразумевало не просто выход на сцену: постановка спектакля яв-
1ВД


Глава четвертая ш Между Аркадией и пригородом
лялась целым предприятием, в котором так или иначе были задей- ствованы силы и ресурсы всего дачного сообщества. Стандартная практика, чаще всего описываемая в мемуарах и беллетристике, подразумевала наличие небольшой группы энтузиастов, которые брали на себя инициативу и обращались к членам сообщества с просьбой внести в постановку свой «вклад» — время или деньги52. Как для любителей, так и для профессионалов «гвоздь» репертуара составляли комедии, водевили и одноактные пьесы — легкие фарсы, действие которых происходит на даче, с однотипным набором си־ туаций и персонажей53. Пьесы часто ставились силами узкого круга хороших знакомых (так обстояло дело, например, в Абрамцево или Аюбимовке), но случалось, что представления устраивались и для более широкой публики из числа местного населения. По весьма по- нятным причинам любительский театр подвергался резкой критике со стороны многих театральных изданий, которые считали своим долгом защищать высокое искусство профессионалов. Однако, на־ сколько мы можем судить, любительские спектакли обычно хорошо посещались и принимались. Они, по всей видимости, представляли собой совершенно иной тип культурного института, нежели «серь- езный» театр, поскольку в основе их притягательности лежала про־ стота, с какой публика, сидящая в зале, могла отождествить себя с персонажами и событиями, разыгрываемыми на сцене54. Дачные театры, как и многие другие загородные забавы, свидетельствовали о культурной независимости и самостоятельности дачников, что не всегда приветствовалось обозревателями.
Дачники в литературе
Как, надеюсь, станет понятно, общественное мнение о дачах в поздние годы империи грешило стереотипами и предвзятостью. С 1870-х годов, несмотря на всё большую доступность — или, ско־ рее, вследствие этой доступности — для городских жителей, у дачи начинают возникать серьезные проблемы с репутацией, которые в дальнейшем лишь усугубятся. Если точнее, дача стала слишком распространенным явлением, чтобы ее можно было подвергать огульному осуждению, поэтому неприязнь к мелкобуржуазному ме- щанству, которое дача якобы приютило, переносилась на дачников. Заурядные искатели удовольствий и комфорта из числа «середня- ков» были проклятием как для состоятельных приверженцев ста- рого порядка, так и для русской интеллигенции; первые считали их
123


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
вульгарными выскочками, вторые — самодовольными материали- стами. Многие из выдвигаемых возражений были знакомы по дач- ным комментариям предыдущих периодов. Считалось, что дачный бум вызван модой, «стадным чувством подражания»’5. Бездушная любовь к роскоши заменила собой стилистическую сдержанность предшествующих десятилетий; кичливость в дачном убранстве осуждалась как признак паразитизма56. Если владельцы выбирали между внешней претенциозностью и базовыми строительными нор- мами, они обязательно склонялись к первому. Совсем как прежде, Крестовский остров называли скопищем «картонных домиков, ими- тирующих готические замки и греческие виллы»57. Опасения насчет упадка вкуса, повсеместно высказываемые начиная с 1840-х годов, лишь усиливаются в начале двадцатого века. «Главным декоратив- ным элементом наших дач служит бесчисленное множество резных украшений, придающих строениям пошлый неспокойный вид, не гармонирующий совершенно с окружающей природой»58.
Несмотря на то, что во многом вымышленное оппозиционное единство русской интеллигенции подверглось суровым испытани- ям уже в 1880-х, некоторые из ее культурных иерархий сохранились и по сей день. Дачники часто ставились на нижнюю ступень этой иерархической лестницы, на один уровень с так называемыми ме- щанами. Стоит задуматься, почему. Причина, по всей видимости, в том, что в глазах формирующей общественное мнение интелли- генции дачники, в отличие от мещан, обязаны были понимать, что к чему. У них было образование и — по определению — досуг, а еле- довательно, и обязанность использовать свои привилегии на благо общества. Взять хотя бы это демагогическое высказывание Варвары Михайловны — героини самой чеховской из пьес Максима Горького «Дачники» (входящей в его драматургическую трилогию, которую писатель, со свойственной ему прямотой, обозначил как критику «буржуазно-материалистической интеллигенции»): «Интеллиген- ция — это не мы! Мы что-то другое... Мы — дачники в нашей стра- не... какие-то приезжие люди. Мы суетимся, ищем в жизни удоб- ных мест... мы ничего не делаем и отвратительно много говорим»59. Оппозиция слова и дела — стереотип культурной традиции, где на примере нескольких поколений литературных героев (Чацкий, Онегин, Рудин) вскрывалась пустота и неэффективность слова. Од- нако дачники оказались еще уязвимее для критики, поскольку не только любили поговорить, но и — в отличие от Рудина и горьков- ской героини, — относились к своей неспособности «делать дело» с полнейшим безразличием. Дачники были чужаками в собствен-
1И1


Глава четвертая ■ Между Аркадией и пригородом
ной стране: не мучимые проклятыми вопросами «лишние люди», а своего рода самодовольные немецкие туристы, мишень насмешек и нелестных отзывов в наше с вами время. Эта идея подхвачена в юмористическом рассказе Надежды Тэффи, одного из главных авторов журнала «Сатирикон»: «Первый дачник пришел с запада. Остановился около деревни Укко-Кукка, осмотрелся, промолвил “бир тринкен” и сел. И вокруг того места, куда он сел, сейчас же 06־ разовались крокетная площадка, ломберный стол и парусиновая занавеска с красной каемочкой»60.
Цитаты из Тэффи и Горького свидетельствуют также о беззастен־ чивом эгоцентризме, который считался характерной чертой дачных постояльцев. Судя по большинству описаний, дачники небрежно относятся к чужой собственности и к окружающей среде; более того, они безучастны к тому, что не сулит им материальной выго־ ды или развлечений. Так, в рассказе И. А. Бунина «На даче» (1895) сын архитектора отдан в учение плотнику Каменскому, толстовцу, живущему на соседней мельнице. В какой-то момент дачники при- глашают Каменского отобедать, но лишь для того, чтобы от нечего делать посмеяться над ним61. В глазах большинства дача твердо ас- социировалась с подозрительным равнодушием к наболевшим соци- альным и политическим вопросам. В сатире А. И. Гомолицкого «На даче» (1911) описание вида из дачного окна смешно и неожиданно перемежается размышлениями о современной политике62. Четвер- тое из «посланий» Саши Черного с балтийского курорта в 1908 г. прослеживает мирные и безвредные занятия дачников, которые на своих рабочих местах — адмирала, полицмейстера, учителя и чи- новника, — далеко не столь безобидны65.
Несмотря на засилье отталкивающих изображений дач и дач- ников, мы излишне упростили бы дело, разделив дачных коммен- таторов на два противоположных лагеря: вечно брюзжащую ин- теллигенцию и любящую повеселиться прото-буржуазию. С одной стороны, представители самозванной культурной элиты не могли полностью отринуть от себя дачный феномен подобно тому, как они уже отказались от многих форм городской увеселительной культуры — трактиров, cafés chantants, танцев и пр. Проще говоря, они сами нуждались в дачах — факт, которого не могли скрыть их попытки провести различие между подлинной и неподлинной мо- делями загородной жизни. Тот же Горький, поносивший дачников в одноименной пьесе, постоянно проводил лето за городом; вспо- минают даже, как он проливал слезы на мелодраме, которую пока- зывали в Куоккале в местном кинотеатре64.
125


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
Еще важнее то, что дачники, не относившиеся к культурной интеллигентской элите, отнюдь не все поголовно были беззабот- ными любителями удовольствий. Чистый гедонизм не приживал־ ся в городской культуре, которая хотя и придавала все большее значение увеселениям и потребительству, также явно поощряла такие ценности, как самодостаточность, благоразумие, сдержан־ ность, гостеприимство, учтивость, утонченность, респектабельность и чистоплотность65. Иными словами, средний дачник вполне был способен воспринять чаяния интеллигенции. Он так же жаждал чистоты, общественного порядка и цивилизованного, но не показ- ного образа жизни; порой он даже стремился имитировать жизнь в усадьбе. Газеты и журналы, охотно читаемые дачниками, пестрели негативными стереотипами и историями из дачной жизни. В этих шаблонных сюжетах, однако, скорее можно усмотреть не попытку подавить у населения вакационный импульс, а скрытое навязыва־ ние кода загородных ценностей и поведения. Во многих важных отношениях они аналогичны городским легендам Запада. Подобно тому, как американцы рассказывают истории о кадиллаках, заму- рованных в цемент, маньяках с топором, собаках в микроволновке или крысах во фритюре, дачные нарративы в поздний период импе- рии постоянно изобличали мужей-подкаблучников, непослушных мальчишек и хитрых или пьяных крестьян. И хотя на первый взгляд эти истории выставляют дачу, казалось бы, в невыгодном свете, их глубинная функция заключается в том, чтобы дать безопасный вы־ ход общей тревоге, вызвать коллективный эмоциональный отклик (смех, развлечение, злорадство) и выразить всеобщие представления о том, чем же на самом деле должна быть дачная жизнь.
Помимо очевидных топосов — конфликтов с крестьянами־до־ мовладельцами, публичных скандалов и происшествий (особен־ но пожаров), — в дачных историях регулярно муссировались раз־ личные проявления антисоциального поведения дачников. Здесь излюбленной темой были ссоры с соседями через забор. В одном эпизоде 1875 года перебранка между дачницами резко обострилась, когда малолетний сын одной из них швырнул через забор кирпич как раз в тот момент, когда муж другой возвращался домой66. Дру־ гой хозяин дачи показал знание давнего стереотипа, когда в начале 1900-х написал своему соседу письмо с целью закончить спор, воз- никший вокруг починки забора, разделявшего их владения: «Думаю, что такая пустяшная [ссора — неразб.] похожа на повесть Гоголя “О том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем”... Так не будем же ссориться, а будемте хорошими соседями, тем 60־
КИЯ


Глава четвертая ■ Между Аркадией и пригородом
лее, что мы знакомы с января 1876, другими словами: старые зна- комые»67.
Если при благоприятном стечении обстоятельств дача могла служить эмблемой гармоничной семейной жизни, ее также нередко винили в ухудшении отношений между полами. На протяжении всех летних месяцев фельетонный «дачный муж», таскавшийся из дома в контору и обратно, подвергался постоянным унижениям. В менее безобидных историях замужние женщины изображались либо заго- родными шлюхами, либо стервами. Газеты с удовольствием печата- ли описания семейных конфликтов, содержавшие сцены наподобие следующей: «...Толпа любопытствующих собралась около одной дачи посмотреть, как одна жена обойного мастера Г. М. била своего мужа и затем в кровь расцарапала лицо мальчику, работающему в заве- дении мужа. Кровопролитие было обильное, крик был слышен по всему Парголову»68. Репортажи о подобных происшествиях, с одной стороны, способствовали повышению нравственности у дачного населения, а с другой, порождали чувство определенного диском- форта. Ибо, хотя дача и давала широкой массе городских жителей ни с чем не сравнимые возможности обеспечить себе культурный, размеренный и приятный образ жизни, она также извлекала их из естественной среды, превращая в одинокий оплот цивилизации в сельском мире, который отнюдь не разделял их приверженности к красивой жизни.
Дача и социальная диагностика позднего периода империи
Немногим удалось выразить тревожные настроения, царившие в русском обществе после освобождения крестьян, так же убеди- тельно, как непредсказуемому рассказчику романа «Идиот». Возь- мем для примера следующее описание Настасьи Филипповны и ее свиты, остановившихся в нерешительности на ступеньках, отде- лявших их от площадки с оркестром в павловском «воксале», тем самым спровоцировав один из решающих скандалов в романе:
«Можно было предположить, что между ними многие и хмель- ные, хотя на вид некоторые были в франтовских и изящных кос- тюмах; но тут же были люди и весьма странного вида, в странном платье, с странно воспламененными лицами; между ними было не- сколько военных; были и не из молодежи; были комфортно одетые,
127


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
в широко и изящно сшитом платье, с перстнями и запонками, в ве- ликолепных смоляно-черных париках и бакенбардах и с особенно благородною, хотя несколько брезгливою осанкой в лице, но от ко- торых, впрочем, сторонятся в обществе как от чумы. Между нашими загородными собраниями, конечно, есть и отличающиеся необык- новенною чинностию и имеющие особенно хорошую репутацию; но самый осторожный человек не может всякую минуту защититься от кирпича, падающего с соседнего дома. Этот кирпич готовился те- перь упасть и на чинную публику, собравшуюся у музыки»69.
Достоевский был не единственным, кто подметил разительную перемену в составе слушателей павловских концертов. Газеты 1870-х с готовностью отпускали комментарии по поводу «смешанной пуб- лики», включавшей в себя «мастеровых с неприятными лицами», «сидельцев и мелких чиновников с семействами»; утверждалось, что Павловск якобы стал «притоном всех чинов, всех сословий»70. В 1891 году один фельетонист писал, что в ряды титулованной знати просо- чилась богатая буржуазия; хуже того, «начали мелькать физиономии еврейского типа», и «эти» дамы также появлялись на публике. В об- щем, праздничная толпа в Павловске теперь ничем не отличались от праздничных толп на открытых площадках в центре города71. Счита- лось, что цены на аренду дач излишне высоки, в сравнении с такими местами, как Шувалово или Озерки72. К началу двадцатого века дошло до того, что Павловск выглядел неухоженным и заброшенным73.
Репортаж о загородных местах отдыха с вкрапленным в него со- циальным комментарием утвердился как малый жанр журналист- ской прозы во второй половине девятнадцатого века. Вот, например, совпадающее по времени со злоключениями князя Мышкина в Пав- ловске описание одного из праздничных дней в сонном курортном городке Липецке:
«Публика ходит по дорожкам парами и тройками, важно, сохра- няя глубокое молчание, с протянутыми лицами и безмятежными взорами, словно какой-то торжественный кондукт... Ни движения и веселости, ни оригинальности в нарядах, ни разнообразия в ма- нерах; все смотрят друг на друга в опасении не отличаться чем-ли- 60 от остальных. Видно, что это по преимуществу публика провин- циальная, которая все усилия свои употребляет на то, чтобы перед приезжими гостями из столиц не скомпрометировать себя лишнею развязностью или чем-либо особенным»74.
ДВЕ!


Глава четвертая ■ Между Аркадией и пригородом
В данном случае упор сделан на провинциальность и отсталость, хотя куда чаще отзывы о дачных местах вблизи двух главных го- родов свидетельствовали об ослаблении социального статуса ари- стократии, что расценивалось либо как упадок общества, либо как его здоровое развитие, — в зависимости от предпочтений автора. Именно второго мнения придерживается один московский журна- лист 1860-х годов:
«В Сокольниках нынче более живут купцы, иностранные негоци- анты, вообще иностранцы, издерживающие на жизненный комфорт больше, и лучше его разумеющие, нежели просвещенное русское дворянство. Но кичливый патриций не любит, и до сих пор, тереть- ся о среднее сословие, не охотно даже видит его соседство с собою.
Я не знаю, отчего это происходит: просто ли от наследственного, азиатского предрассудка касты, или от грызущего самолюбия и, ко- нечно, не высказываемого сознания, что действительные преимуще- ства нынче отнюдь не на стороне сословной привилегии»7’.
В семидесятые—восьмидесятые годы девятнадцатого века пе- тербургская и московская желтая пресса, не испытывавшая осо- бой любви к «кичливым патрициям», тем не менее, предсказывала упадок перенаселенных, неоднородных по социальному составу дачных поселений76. Комментаторы отмечали признаки упадка и в языковой сфере: «Вместо нежного лепета и трелей молодых звон- ких голосов слышатся плоские циничные остроты, грубые шутки и нецензурные объяснения», — так отзывался один петербургский журналист о Новой Деревне77. Леонид Андреев писал, что обита- тели московских ночлежек каждое лето перебираются за город, где спят на открытом воздухе и промышляют мелким воровством78. Статья Леонида Андреева, при всех ее преувеличениях, показывает, что дачные поселения особенно уязвимы для социальных болезней, поскольку кишат людьми без определенных занятий; не случайно воры и попрошайки — главные персонажи фельетонов на дачные темы того времени79.
С особым удовольствием газеты печатали отчеты о насилиях и прочих подрывающих устои общества происшествиях в некогда престижных дачных местностях — на Петергофской дороге, в Цар- ском Селе, Красном Селе, Петергофе и Лесном Корпусе. Так, летом 1880 года до публики дошли сведения о том, что дачная гувернантка пыталась совратить своего воспитанника, некие дамы подверглись домогательствам на железнодорожной станции в Красном Селе, а в
1FE1


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
К 1 ;11'*'; ־.: t.11 - _ 11 .· )׳..׳ .וו וс:).ки .!ιιιιιι.ווו Π 11 ׳::! л! .и׳.״.ι ■1л. .
,.1(1 וי;.־ ИЧСП1. 1 יr־U1(> ,}' :·ClT.I ־. 1.־illי ?־ ι־*Η
Илл. 16. «Данные развлечения» — взгляд сатирика на дачную жизнь (Развлечение. 1885. № 25)
Петергофе хозяйничают жулики и падают цены80. В районе Парго- лова городовой остановил извозчика и велел ему ехать помедленнее; пассажир, которого этот извозчик вез, соскочил на землю, прокри־ чал несколько оскорблений в адрес городового, а затем нанес ему


Глава четвертая ■ Между Аркадией и пригородом
несколько ударов81. Тридцать лет спустя тон газетных репортажей практически не изменился. В дачном местечке близ Варшавы на опушке леса было обнаружено окровавленное тело «прилично оде- той девушки». Видели, как с места преступления убегал «какой-то молодой человек, по виду интеллигент». Девушка, как выяснилось, была дочерью купца, а молодой человек домогался ее руки82. В де- ревне Мартышкино купавшаяся дама обнаружила труп утонувшего рабочего85. Сообщая о самоубийстве, которое произошло по доро- ге в Петергоф в вагоне второго класса, местная газета высказывала предположение, что жертва собиралась «совершить какой-то тер- рористический акт»84.
Самоубийства напрямую связывались с сомнительной репута- цией многих дачных поселений, особенно тех, к которым все ближе подходила граница города. В «эпидемии» самоубийств обвиняли современную цивилизацию с ее бездушной погоней за роскошью и культом индивидуальности, а также миграцию сотен тысяч кре- стьян из деревни в город, ставивший под угрозу их моральные цен- ности — угрозу, которой далеко не все крестьяне способны были противостоять. Идея, что самоубийство непосредственно отражает патологию общества, принималась за аксиому практически во всех подобных сообщениях. А самоубийства в дачных местностях, для которых, по мнению журналистов, характерна была социальная и культурная маргинальность, вдвойне подтверждали это убежде- ние. Здесь журналисты получали неожиданную поддержку от не- которых из литературных знаменитостей России. Так, фоном сти- хотворения Александра Блока «Незнакомка», ставшего при своем появлении в 1906 году настоящей сенсацией, служат Озерки — этот захудалый петербургский пригород — именно там появляется «не- знакомка», сомнительный двойник Прекрасной Дамы, занимающей столь важное место в поэзии Блока86.
Журналисты нередко приправляли свои отчеты сообщениями о том, что в дачных местностях проживает непропорционально большое количество иностранцев. Главной мишенью нелестных отзывов служили, как всегда, немцы. Отпрыск одного купеческого семейства вспоминает, как на соседней даче произносились громкие тосты за здоровье Кайзера: «Вопреки тому, что большинство из них являлись немцами лишь по имени, а родились и выросли уже в Рос- сии, страна происхождения обладала для них такой притягатель- ной силой, что они готовы были стать откровенными предателями той страны, где родились»87. Еще большее общественное внимание немцы привлекали во время своего ежегодного празднования Кул-
131


Стивен Ловелл י ДАЧНИКИ
лерберга — кануна Иванова дня (23 июня)88. По всеобщему мнению, засилье немцев наблюдалось в течение всего лета чуть ли не во всех дачных пригородах. В середине 1860-х Всеволод Крестовский писал: «С мая месяца петербургское человечество сортируется таким обра- 30м: Павловск — принадлежность monda; Новая Деревня — немцы; Крестовский — немцы; Петровский — тоже немцы; Полюстрово — чиновники и увы!., опять-таки немцы!»89 В отчете 1867 года район Новой Деревни делился на три части: торговую часть (с трактирами, киосками и разносчиками), немецкий квартал и «еврейский квар- тал» (название прижилось, хотя на самом деле этот квартал был не более еврейским, чем любой другой). Степенность, царившая в не- мецкой части, разительно отличалась от живой атмосферы русских кварталов. Различия темперамента приводили к бурным стычкам между двумя этими национальными группами90.
Как явствует из последнего примера, к евреям относились с тем же, если не большим пренебрежением и неодобрением, чем к нем- цам. По поводу Шувалова, района озер на севере Петербурга, от- мечалось, что «жид нынче тоже аристократ, ... у кого деньги, тот и аристократ»91. Говоря о Павловске, Н. А. Аейкин сетовал на то, что там, наряду с «содержанкой» и «банковским кассиром», поселился «жид, жид, жид, начиная с биржевика и подрядчика до концессио- нера включительно, — жид полированный, всячески старающийся задушить свой чесночный запах одеколоном»92.
Финским крестьянам также периодически доставалось, хотя в целом к ним относились спокойнее и, можно сказать, теплее. Худ- шее, что о них говорилось, сводилось к угрюмости финнов и без- различию к гигиене: например, они очень долго не хоронили своих мертвых и оставляли навоз и человеческие экскременты в открытой яме, наполнявшей округу зловонием93. Северное побережье Фин- ского залива имело репутацию дорогого места (особенно учитывая таможенные сборы), к тому же там не всегда с расположением отно- сились к русским94. Зато у финских поселений были другие преиму- щества: тишина и спокойствие (в Териоках, например, не наблюда- лось никаких нарушений общественного порядка, которые сплошь и рядом случались в русских местностях)95.
Величайшим источником беспокойства для дачных комментато- ров и для образованного русского общества в целом служил в позд- ние годы империи родной русский мужик. Уже летом 1860-го автор колонки в одной из московских газет прислал в редакцию материал о Кунцево, где нанимал одну из нарышкинских дач. Журналист пе- редавал впечатления одного из гостей Нарышкина, который восхи-
КД


Глава четвертая ■ Между Аркадией и пригородом
щался видами, гостеприимством хозяев и живописными местными крестьянами. Однако последние не желали соблюдать надлежащую дистанцию: «По саду бегают, стараясь запутаться в ваших ногах, кре- стьянские ребятишки обоего пола, предлагающие связки ландыша или других полевых и лесных цветов — смотря по времени года»96. Несмотря на то, что в данном случае крестьяне доставляли весьма не- значительные неудобства, и спустя два־три десятилетия журналисты едва ли помнили об этом инциденте, он тем не менее предвосхитил аргумент, к которому в поздние годы империи прибегали противники дачи: летняя дачная индустрия отвлекает крестьян от занятий земле- делием или ремеслом. Крестьяне, не подавшиеся в лакеи в город, зани- мались мелким огородничеством, рубкой леса, рыбной ловлей и роз- ничной торговлей — имея в виду дачного потребителя97. Некоторые деревни совершенно отказались от сельского хозяйства и кустарного производства и практически полностью перешли на обслуживание дачников; подобная практика неизбежно встречала суровое неодобре- ние общественности, поскольку считалось, что она ведет к моральному разложению села98. С приходом в деревню денег крестьяне, так сказать, освободились от гнета феодализма и встали на скользкий путь нового времени с его капиталистической экономикой.
Плодовитый фельетонист В. О. Михневич с неохотой использо- вал нейтральный термин «крестьянин», предпочитая ему такие вы- ражения, как «дачный paysan», «пригородные мужички» или «по- садские». Последний термин, несмотря на свою архаичность, пред- ставлялся Михневичу наиболее точным, отражающим смещенный статус этой части общества. За доказательствами в пользу своего неодобрительного отношения к крестьянству Михневич обратил- ся к населению Парголова, милого журналистам места еще с 1840-х годов. Парголовские крестьяне, по мнению Михневича, более не обладают дружелюбием и отзывчивостью своих патриархальных товарищей «по цеху». У них непомерные амбиции относительно своего общественного положения, но нет желания честно трудиться для его достижения. Вместо этого они стремятся нажиться на ме- стных дачниках, предоставляя им определенные товары и услуги — стирка белья, уход за садом, колка дров, — лишь бы не гнуть спину на полях. Такие крестьяне обычно называются «преуспевающими». Очень трудно определить род занятий этих мелких торгашей и спе- кулянтов; с уверенностью можно сказать лишь то, что они совер- шенно потеряли интерес к работе на земле. Очень часто они сдают
Крестьянин (фр.).
133


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
землю внаем, чтобы богатый люд строил на ней дачи. На бумаге эти соглашения крестьянам выгодны, поскольку в качестве особого ус- ловия нередко оговаривается, что по истечении срока аренды земля со всеми постройками переходит обратно в собственность владель- ца. Однако на практике крестьяне так остро нуждаются в наличных деньгах, что арендные сроки бесконечно продлеваются. Вырученные таким образом деньги (в этом районе сумма составляла от 50 до 100 рублей за сезон даже за самую презренную избу) избавляют их ог необходимости обрабатывать землю, что испокон веков обеспечи־ вало крестьянину существование".
Надобно признать, что не только интеллектуалы популисгско- го толка, такие как Михневич, сетовали на изменившийся характер деревенской жизни внутри дачных микрорайонов больших городов. Освобождение крестьян от сельскохозяйственной повинности вы- зывало страх социальной напряженности и даже беспорядков. Так, открытие Николаевской железной дороги между Петербургом и Mo- сквой сильно повлияло на жизнь деревни Тосно. Сельское хозяйство находилось в упадке, а с открытием дороги крестьяне лишились даже возможности извлекать дополнительные доходы, перевозя дачников, так как железная дорога обеспечивала бесперебойный и эффектив- ный транзит. Местные крестьяне в большинстве своем зарабатывали сдельной работой в городе, но у них почти не оставалось времени на занятия огородом и скотиной; в итоге они вынуждены были поку- пать большую часть продуктов у спекулянтов по завышенным ценам. Ориентация деревни на «туризм» подтвердилась, когда управляющий станцией Тосно — к неудовольствию местных крестьян — стал при- глашать цыган, чтобы привлечь публику их выступлениями100. Со- гласно многим репортажам в прессе, в восьмидесятые—девяностые годы девятнадцатого века реакция крестьян на социальные и эконо־ мические сдвиги зачастую далеко превосходила простое неудоволь- ствие. Самым частым примером здесь опять служит Парголово:
«Петровский праздник аборигены Парголова справляли целых три дня. В первый день с утра все было прекрасно, чинно: крестьян- ские девицы, женщины и парни с песнями и гармониками группами ходили по деревне, но к вечеру декорации переменились: чинность заменилась дерзостью, буйством и дачники оказались в осадном по- ложении. Подгулявшие ребята и мужики точно ума рехнулись»101.
Далее в репортаже описывалось, как крестьянский парень сбил шляпу с головы пожилого господина; две дамы подверглись домо- гательствам со стороны пьяных местных, у которых отвратитель-
1К1


Глава четвертая ■ Между Аркадией и пригородом
но воняло изо рта; а трое мужчин не могли войти в ресторан, по- скольку путь им преграждали пьяные мужики, мочившиеся у входа. Местная полиция не показывалась. Рассказы о буйствах, чинимых мужиками, были стары, как сама желтая петербургская пресса, ко- торая так и продолжала их печатать вплоть до конца империи102. В 1880 году в Парголово повесился крестьянский мальчик: он взял без разрешения плуг, а лошадь возьми да и упади в первой же бороз- де, сломав оглоблю103. В 1909 году сообщалось, что в Парголово III на протяжении всего ста саженей «имеется 4 портерных, 2 винных склада, винная лавка и другие подобные учреждения. Некогда мир- ный дачный уголок теперь по ночам оглашается пьяным пением и ругательствами местных хулиганов»104.
В местной газете Парголовской волости зачастую оспаривались сенсационные заявления желтой прессы, но даже в ней присутство- вало ощущение социальной напряженности. В 1882-м она заявила, что «высшие слои дачного населения, если исключить мелкие слу- чаи самодурства, привлекавшие дачников в камеру мирового судьи, да намеков на драму или роман, будто бы разыгравшиеся в нынеш- нем сезоне на дачах», не должны нести ответственности за общий упадок норм поведения в публичных местах. Виноваты в нем, ско- рее, слуги и разного рода мигранты (зимой, весной и осенью то бы- ли наемные рабочие; летом — уличные разносчики, шарманщики и попрошайки). Летом население увеличивалось примерно с двух до десяти тысяч официальных жителей (реальное число было зна- чительно больше). Шесть деревенских полицейских, бывших в на- личии, не могли справиться с соответственно возрастающей волной пьянства и грабежей, а дачники не желали нанимать дополнитель- ных работников для присмотра за собственностью105.
Взаимная подозрительность и непонимание между дачником и мужиком стали избитой темой «дачной» беллетристики. Изобра- жение крестьян в литературе имело к 1880-м годам внушительную историю. В эпоху сентиментализма представители простого наро- да служили живой «бутафорией», на фоне которой происходили любовные драмы; в середине девятнадцатого века они фигурируют в литературных произведениях как полноценные человеческие су- щества, способные сами стать героями драмы; однако в 1870-х на- чинается разочарование в народе, и с той поры это разочарование лишь усиливается. Главными темами становятся нищета, голод, суп- ружеская неверность и преступления (без наказания)106.
В «Беглых набросках» (1881) Г. И. Успенского рассказчик, образо- ванный разночинец по фамилии Лиссабонский, в отчаянии возвра¬
135


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
щается после неудачной попытки «хождения в народ». Его горячее стремление донести свои идеи до простых людей оборачивается непреодолимым желанием зарыться лицом в мокрую траву и ни о чем больше не думать. Место, выбранное им для летнего отдыха и восстановления сил, — отдаленная деревня, расположенная в ста пятидесяти верстах от Петербурга. Однако и здесь его подстере- гают те же проблемы, с которыми он столкнулся в своем недавнем общественно-полезном прошлом. Возьмем для примера его беседу с «деревенским пролетарием»:
«— Извините, что мы вас спросим... Позвольте узнать, как будет ваше, например, звание?
— Зачем вам?
— Да собственно, чтобы знать־с. Например, откуда, как?.. В но- нишние времена, сами знаете, оченно много разных шарлатанов оказывается.
— Я приехал жить летом на даче, — категорически отвечаю я. — Мне надо пожить в деревне для здоровья.
— Так־с... Стало быть, из Петербурга к нам для здоровья собственно?
— Собственно для здоровья. Видишь, какой здесь воздух-то? Вот мне и хочется подышать.
— Воздухом-то-с?
— Да, воздухом.
— Ну, а в Летербурге-то нешто нету воздуху-то?
— Есть, да скверный.
— Ишь ты ведь! Стало быть, для воздуху?
— Да!
— Так-с. На машине приехали, насчет, например, воздуху?
Молчание.
— Очень приятно...
Молчит и смотрит на меня, как говорится, “в оба”»107.
Невосприимчивость крестьян к дачному импульсу горожан — тема, показанная, правда, под другим углом зрения, одной из за- меток Н. А. Лейкина: горничная родом из деревни отказывается от места, когда узнает, что ее хозяева сняли дачу возле Ораниен- баума, который она считает «болотом»: «Мы от деревни-то на- рочно в Питер приехали, а вы нас опять в деревню тащите. Хо- роша дача — в деревне!»108
Пожалуй, самое яркое свидетельство неудавшегося общения между дачником и мужиками — рассказ А. П. Чехова «Новая
ВИЯ


Глава четвертая ■ Между Аркадией и пригородом
дача» (1898). Инженер с семьей поселяется на даче и всячески пытается «навести мосты» с крестьянами из ближайшей дерев- ни. (Это, кстати, не только метафора, поскольку инженер строит в этой деревне настоящий железнодорожный мост). Но мужики никак не могут вникнуть в концепцию дачи в изложении бар- ского кучера: «В новом имении <...> не будут ни пахать, ни сеять, а будут только жить в свое удовольствие, жить только для того, чтобы дышать чистым воздухом»109. В итоге крестьяне приходят к выводу, что дачники — те же помещики («То-оже помещики!») и начинают к ним относиться соответственно: бессовестно во- руют и портят их имущество и при этом рассчитывают на при- вычное им феодальное покровительство и защиту.
Крестьяне из рассказов Успенского и Чехова недоумевают по поводу нового для них понятия «дачник», пока, наконец, не да- ют ему своё, весьма превратное толкование. Однако при всей их невежественности, они отнюдь не единственные испытывали в то время трудности в понимании и использовании языка для описания происходивших в обществе процессов. Дискурс рус- ского имперского общества строился, в основном, на мнимо по- стоянной категории «имения», которая, особенно в 1890-1900-е годы, уже не учитывала огромного количества сдвигов и перемен, произошедших в обществе. Термином «крестьянин», например, обозначался целый ряд занятий и социальных личин, многие из которых — прежде всего в Московской и Петербургской губер- ниях, — явно были ближе к городским.
Дачи, разумеется, не могли служить четким показателем со- циального статуса, однако они стали удобным и наиболее быст- рым способом выявления городских жителей, не являвшихся крестьянами. В поздние годы империи дача стала расценивать- ся как один из главных атрибутов «среднего класса». Все без ис- ключения горожане, от членов высшей политической элиты до мелких лавочников, либо имели собственный загородный дом, либо нанимали его на летние месяцы. При всех изменениях, про- исходивших на протяжении девятнадцатого века с дачей и дач- ной клиентурой, одно оставалось более или менее неизменным: почти всегда дачи использовались как временное жилье людьми, основное место работы и жительства которых находились в го- роде. Дачи представляли собой форму поселения, отдельного от города в пространственном отношении, зато во всех осталь- ных — социальном, культурном, экономическом — смежного
137


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
с ним. Дачники, в отличие от благородных имен русской куль- турной иконографии, удалявшихся в свои родовые поместья, не селились в загородной резиденции, если для этого приходилось жертвовать связями с городской средой. Возьмем для примера восторженные грезы новобрачной, расхаживающей взад и вперед по дачной платформе в рассказе А. П. Чехова «Дачники» (1885): «Как хорошо, Саша, как хорошо!.. Право, можно подумать, что все это снится. Ты посмотри, как уютно и ласково глядит этот лесок! Как милы эти солидные, молчаливые телеграфные столбы! Они ... оживляют ландшафт и говорят, что там, где-то, есть люди... ци- вилизация...»110 Дачник в сельском пейзаже был по определению маргиналом: самозванцем в тяжелых башмаках, обдающим румя- ных деревенских жителей дыханием туберкулеза и Невы, Адамом, надкусывающим яблоко урбанизма в русском Эдеме, весьма, как можно догадаться, далеком от райского111.
Вышесказанное не означает, что дачники представляли собой монолитную группу. Разумеется, дача разъединяла в той же мере, что соединяла. Члены Государственного совета проводили лет- ние отпуска совсем в иных условиях, нежели те, что доставались торговцу. Помимо очевидных различий — масштаб и великоле- пие дачных резиденций, — постояльцы дач разительно отлича- лись друг от друга тем, как они воспринимали свои летние дома, и эта разница восприятия была социально и культурно окраше- на. Противоречия и сближения между идейной интеллигенцией и крупными коммерсантами, между дворянами и разночинцами, между визуальной и вербальной культурами проецировались на их отношение к даче и — главное — дачникам.
Таким образом, в исследовании дачи можно пойти по пути повторения известных истин о неудавшейся попытке «серед- няков» позднего периода империи сплотиться в сознательную, граждански активную буржуазию. Интереснее, однако, посмот- реть, до какой степени дача занимала умы и культурную энергию русского урбанистического общества. На персональном уровне большинство членов этого общества было кровно заинтересова- но в возможности загородной жизни. Субъективно дачи оцени- вались как «устройство» для отдыха и приятного времяпрепро- вождения, как способ испытать жизнь, которую предсказывал первый выпуск журнала «Столица и усадьба»: «Хорошая жизнь доступна не всем, но она все-таки существует, она создает те особые ценности, которые станут когда-нибудь общим достоя- нием»112. И все же, если проанализировать широкие культурные
гая


Глава четвертая ■ Между Аркадией и пригородом
смыслы, циркулировавшие в урбанистическом обществе, участь, выпавшая на долю дачников, отнюдь не всегда оказывалась сча־ стливой. Подобно тому, как в Англии можно считать себя при־ надлежащим к среднему классу и при этом употреблять термин «средний класс» в уничижительном значении, так в поздние годы царской России можно было любить дачу, но высмеивать дачни- ков. Дача вызывала множество самых разнообразных и проти- воречивых откликов, поскольку будучи обособленной от города, она тем не менее оставалась прерогативой горожан; потому что сводила вместе людей, хотя и живших в одном городе, но при־ надлежавших разным мирам; а также потому, что в качестве от־ дельных островков культуры «среднего класса» в расколотом обществе давала возможность среднему классу созерцать самое себя. Парадоксальным образом, если мы хотим изучать город־ скую цивилизацию Москвы и Петербурга конца девятнадцатого века, лучше начинать с окрестностей.
139


Глава пятая ■
ФОРМИРОВАНИЕ СОВЕТСКОЙ ДАЧИ
1917-1941
Поразительно, что дача, имевшая до революции такое общест- венное значение, к 1930-м годам заняла надежную нишу в новом по- рядке, который существовал в совершенно иных социальных и эко- номических условиях и исповедовал идеологию, глубоко враждебную пережиткам старого режима. Однако не является ли эта культурная преемственность иллюзией? Действительно ли существует много- значительная связь между дачами, описанными у Чехова, и дачами советской элиты 1930־х? Разве между двумя этими явлениями не пролегла пропасть, не позволяющая сколько-нибудь удовлетвори- тельно объяснить наличие преемственности?
Каким бы невероятным это ни казалось, но точки соприкосно- вения найти можно. Долговечность дачи ставит под сомнение идею о том, что с приходом революции социальная и культурная история больших городов прервалась раз и навсегда. Дача, разумеется, — отнюдь не единственное, что уцелело: в других сферах довоенной советской жизни сохранилась такая же, казалось бы, невероятная преемственность. Первым, кто указал на нее, был Н. С. Тимашев, ко- торый в своем основополагающем труде 1946 года «Великое Отсту- пление» обозначил этим новым термином частичный отход элиты 1930-х от радикальной социальной политики и ценностей1. В свете неоспоримых доказательств Тимашева и его последователей дачу можно рассматривать как один из дореволюционных культурных символов общественного положения, которые перенял новый со- ветский «средний класс».
Однако даже если мы и находим признаки прошлого в культу- ре сталинского времени, некоторые важные вопросы по-прежнему остаются без ответа. Например, каковы причины Великого Отступ- ления — социальная и политическая целесообразность, личная за- интересованность элиты или еще более сложный набор историче- ских факторов? Как оно сочеталось с другими аспектами советской жизни, которая, вполне в духе революционных чаяний, оставалась воинственно радикальной и преобразовательной? Иными словами, парадигма Тимашева подлежит проверке на конкретных фактах истории советского общества: как преемственность и перемены
1ЕТЯ


сочетались в реальной жизни, что они привносили в социальные практики, как влияли на жизнь людей?
Эти задачи вполне укладываются в давний исторический спор о соотношении принципов «традиционности» и «современности» в функционировании молодой советской системы: согласно одному из мнений, Великое Отступление имело место в обществе, которое совершенно сознательно шло по пути модернизации, и подчеркивать следует именно эту твердую установку советского общества, а не его традиционные или консервативные аспекты2. Другой подход пере- направляет наше внимание на то, как модернизирующие структуры, современная политика и устремления приводили к «неотрадицион- ным» результатам2. Возьмем для примера советскую бюрократию, которая, будучи призванной укреплять централизованное государ- ство и внедрять безличные стандартизованные практики, заставля- ла людей искать опору в более «традиционных» формах поведения, варьировавшихся от неформальной экономики и связей до обраба- тывания участков в целях пропитания.
Таким образом, поиск традиционных и новых элементов в со- ветском обществе — занятие вполне достойное, но само по себе не отвечающее нашим задачам. Следующая ступень — анализ их взаимоотношений и изменения этих взаимоотношений с течени- ем времени, который лучше проводить на примере какого-нибудь микромира, например, сосредоточив наше внимание на ограничен- ных объектах изучения, таких как дача. Дача не только заставит нас столкнуться с острым вопросом периодизации советской истории, но и позволит глубже вдуматься в функционирование раннесовет- ского урбанистического общества.
Загородная жизнь во время революции и гражданской войны
В результате Февральской и Октябрьской революций 1917 года дачные поселения вокруг больших городов быстро опустели. Подоб- но тому, как в 1905-м, после того как частые беспорядки в окрестно- стях Москвы и Петербурга на многие годы лишили дачников покоя, люди не желали подвергать себя опасности, вызванной революци- онным насилием, и зачастую просто бросали свою собственность. Другие дачи пустовали не потому, что их бросили, а потому что владельцы были призваны на фронт или отозваны в город по делам, или переехали к родственникам в другие районы страны.
141


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
Жилье в больших городах силой и без предупреждения экспро- приировалось в пользу нового режима. В Петрограде, например, где карающая десница революции особенно свирепствовала, у пред- ставителей «буржуазии» были все основания опасаться, что к ним в любую минуту могут вломиться и выгнать на улицу4. Ситуация в загородных местностях была не столь ясной и однозначной. Не־ смотря на то, что кое-где частные дома перешли в муниципальное владение практически сразу, у властей не было ни времени, ни же- лания брать все дачное хозяйство под свой контроль. Действия, предпринимавшиеся в отдельной деревне или поселке, зависели от бдительности и активности местного совета — и, не в послед- нюю очередь, от поведения местного населения. Исайя Берлин (род. в 1909) и его мать сумели избежать «возрастающей напряженности и насилия, царивших в городе», благодаря тому, что летом 1917 го- да переехали в Старую Руссу. Там, по крайней мере, с точки зрения маленького мальчика, жизнь протекала почти как обычно: «Прово- дились маскарады, лотереи; после полудня в парке выступал италь- янский оркестр, который все ходили слушать». Следующие два лета Берлины провели в Павловске, где революция их всё же настигла: в 1919-м они подверглись унизительному обыску ЧКГ>.
Вообще, дачники, в отличие от помещиков, оказались значитель- но менее уязвимы для революционного насилия: многие нанимали дачи, но даже владельцы частных домов не могли быть уличены крестьянами в наглых посягательствах на большие участки земли, используемой впоследствии не по назначению или попросту не- нужной. Характерным примером может служить Юрий Владими- рович Готье, профессор истории и содиректор Румянцевского музея в Москве, который в сентябре 1918 года смирился с потерей своего скромного имения в Тверской губернии, где он и его семья проводи- ли до революции отпуск, и на протяжении нескольких последующих лет жил в разных деревнях и дачных поселках Московской области. Чаще всего он находил приют в Пестово (селение в сорока километ- рах к северу от Москвы), до которого в годы Гражданской войны от ближайшей железнодорожной станции было еще двенадцать верст ходу. Практическое отсутствие в Пестово элементарных бытовых удобств компенсировалось другими преимуществами: в отличие от города, село давало более надежный способ обеспечить себе пропи- тание, к тому же им совершенно не интересовались власти. Более того, тяжелый физический труд, которым был поглощен Готье, давал ему возможность хотя бы на время забыть об отчаянии при мысли о постигшей Россию социальной и политической катастрофе6.
ка


Глава пятая ■ Формирование советской дачи
Большему риску подвергались дачные зоны, практически погло- щенные городом. В московских Сокольниках любую пустующую да- чу могли взломать и ограбить; деревянные постройки нередко раз- бирались на дрова7. В Петрограде одной из первых жертв распада политической власти стала дача Дурново на берегу Невы, захвачен- ная анархистами и превращенная в «место отдыха» рабочих. После длительного противостояния между анархистами и Министерством юстиции незаконные оккупанты были выселены силой. Однако вер- нуть дачу владельцам все равно не представлялось возможным: да- же их собственные слуги, оповещенные анархистами о том, что дача теперь — «собственность народа», с готовностью в это поверили. В сентябре 1917 года семья Дурново предложила устроить в своем бывшем доме госпиталь для больных туберкулезом8.
Дача Дурново оказалась доступной и легкой мишенью в силу своей расположенности в центре города (к началу двадцатого века ее лишь условно можно было назвать дачей), а также того факта, что П. П. Дурново имел чересчур длинный послужной список (во время революции 1905 года он был генерал-губернатором Москвы). Од- нако дачи, бывшие не столь на виду у публики, также могли пасть жертвой революционного насилия. Так, Александр Блок в смятении наблюдал разорение курортных окрестностей Петрограда, бывших до революции в числе его излюбленных мест9. Ущерб, наносимый взломами, порою достигал сотен тысяч рублей с одной единицы собственности, поскольку дома опустошались полностью, уноси- лось электрическое и прочее оборудование, интерьеры подвергались бессмысленному поруганию10.
Многие дачные владельцы успели покинуть страну, но так по- везло далеко не всем: кому-то пришлось наблюдать, как их собст- венносгь захватывают или реквизируют. Женщина по фамилии Ефремова, жившая на даче в Московской области, летом 1919 г. от- лучилась в Коломну, где только что умер от тифа ее муж, служив- ший в финансовом отделе местного совета. По возвращении она обнаружила, что соседи заманили к себе ее больную мать, посулив той регулярное питание, и, воспользовавшись отсутствием хозяев, выкрали разную мебель и другие предметы хозяйственного обихода. Они разграбили не только жилые комнаты, но и два флигеля, клю- чи от которых конфисковали у матери. Один из этих флигелей они сдали, а деньги присвоили себе.
Ефремова является типичным мелким домовладельцем той эпо- хи. В 1911 году они с мужем и свекром купили участок в 1209 квад- ратных саженей и на этой земле построили три дачи (из которых
143


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
лишь одна была приспособлена для круглогодичного проживания) с целью, по словам самой Ефремовой, «обеспечить старость роди- телям» (по всей вероятности, она намеревалось сдавать на лето два дополнительных дома, чтобы иметь скромный «нетрудовой» доход). Свекор Ефремовой, работавший наборщиком в Москве, в 1915 году умер, и с тех они с мужем жили на даче безвыездно11. Такие люди, как Ефремовы, несмотря на то, что две из их трех «дач» немногим отличались от флигелей, вскоре были признаны владельцами не- скольких единиц собственности, и «излишки» подлежали соответ- ственно экспроприации в пользу муниципальных властей.
В годы Гражданской войны и в начале 1920-х в областях, вплог- ную прилегавших к городу, царили полная неразбериха и вседозво- ленность. Крестьяне и прочие местные занимали оставленные без присмотра дома. Их владельцы обращались к властям с просьбой установить надзор за собственностью, но их просьбы в большинстве случаев оставались без ответа. Ученый, критик и детский писатель К. И. Чуковский — одна из жертв подобного воровства. Вернувшись на свою дачу в Куоккале (оказавшейся теперь по другую сторону финской границы) в январе 1925 г. после многолетнего отсутствия, он обнаружил, что его мебель и большая часть библиотеки бессове- стно распродана человеком, которому он опрометчиво позволил пе- реждать в своем доме Гражданскую войну12. В 1923 г. народные суды были по-прежнему завалены жалобами на то, что в мягкой форме называлось «самовольным захватом собственности» в загородных местностях; было решено рассматривать такие дела без очереди, поскольку любой срок означал, что дачный сезон успеет кончиться, пока будет вынесен приговор12.
Грабежи и произвол были, разумеется, не единственной заботой владельцев дач. Им также приходилось считаться с новым режимом и его представителями. В Москве, Петрограде, ближайших приго- родах и престижных дачных местностях с большим количеством состоятельных домовладельцев муниципализация жилого фонда началась сразу же после смены власти. В Москве, например, все дачные зоны, охваченные кольцом железных дорог — Петровский парк, Петровско-Разумовское, Останкино, Сокольники, Серебря- ный Бор и некоторые другие, — автоматически перешли в 1919-м в собственность города14. В период с 1918 по 1924 гг. пригородные дворцы, резиденции и дачи, общим числом 543 единицы, использо- вались для отдыха рабочих15. Тринадцать дач на Каменном острове в Петрограде, прежде предназначавшиеся для высокопоставлен- ных чиновников, были превращены в детские трудовые колонии
1ЕЕ1


Глава пятая ш Формирование советской дачи
(названные именем первого министра просвещения, А. В. Ауначар- ского) в начале 1919 г. Владелица одной из дач, Клара Эдуардовна Шварц, 26 декабря 1918 г. была коротко (и лично) уведомлена, что ее дом со всем содержимым подлежит изъятию в пользу Комисса- риата народного образования. При исполнении решения власти не церемонились: дом взломали, а мебель и прочие предметы обихода вынесли без письменного предписания16. Уязвимость дореволю- ционных частных владельцев хорошо уловил Готье, который 3 мая 1918 г. записал в своем дневнике, что в любой момент могут нагря- нуть «эти обезьяны» и выдворить законных владельцев на «закон- ных» основаниях»17.
Дача становилась еще уязвимее для грабительских вторжений нового режима из-за своего подозрительного идеологического ста- туса. Многие представители советской власти в начале 1920-х годов считали летние дома одним из самых неприемлемых проявлений частной собственности. В 1924 г., например, министр иностранных дел Борис Чичерин и глава государства Михаил Калинин должны были вступить в переписку с Аенинградским губернским испол- нительным комитетом, настаивая, чтобы тот оказал содействие гражданам, выдвигавшим права на свои дачи, оказавшиеся теперь по ту сторону финской границы. Комитет отказался поддержать учреждение «Общества дачевладельцев в Финляндии», заявив, что в Гражданском кодексе приведены достаточно ясные указания на этот счет и поощрять создание подобной организации значит «про- тиворечить» «неуклонно проводимой Губисполкомом политике полного сохранения в Аенинграде принципа изъятия домов из ча- стной собственности»18.
Политика в отношении дачной собственности во время Граж- данской войны была столь же сурова. Трехмесячного отсутствия хозяев было достаточно, чтобы дача признавалась бесхозной; соб- ственность, по какой-либо причине не зарегистрированная, также подлежала изъятию. Владельцам нескольких дач в одном поселении, как правило, оставляли лишь одну из них. Однако местные сове- ты, занимавшиеся эвикциями (лишением собственности) в дачных зонах, действовали, в сущности, незаконно. Строго говоря, один из первых советских декретов о запрещении частной собственности распространялся на городскую, а не загородную недвижимость, поэтому и в более поздние годы советской власти советское судо- производство вставало в тупик, когда речь заходила о территориях, не относящихся к городу19. Так или иначе, но соответствующий за- кон — в том виде, в каком он существовал в те годы, — трактовался
145


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
и исполнялся, как кому вздумается; связи с влиятельными людьми были самой надежной гарантией сохранения собственности, хотя решительность и простое везение тоже играли свою роль20.
По мере того как новый режим активно насаждался в столицах и их окрестностях, возникали базовые территориальные органы советской власти, райисполкомы, в ведении которых находился и дачный фонд. Приморско-Сестрорецкий райисполком, напри- мер, — отвечавший за одну из самых популярных до революции дачных местностей, — в 1919 и 1920 гг. работал на износ, поскольку пытался осуществлять хоть какой-то контроль за частными владе- ниями, неожиданно подпавшими под его юрисдикцию. В феврале 1920 года Отдел местного хозяйства (ОМХ) райисполкома получил от региональных властей предупреждение: прекратить раздачу ме- бели и прочих предметов домашнего обихода частным лицам, пока не будет завершена инвентаризация всего брошенного или рекви- зированного имущества. Но и после этого распоряжения граждане продолжали наводнять местный исполком просьбами выделить им хозяйственные принадлежности, мебель, даже целые дома. Набор конфискованных предметов был весьма разнообразен: от постель- ного белья до платяных щеток, от горшков и кастрюль до обоев21.
В начале двадцатых годов жилья катастрофически не хватало, поскольку народ повалил в большие города. В результате, дорево- люционный дачный фонд оказался к 1922 г. практически полностью перераспределенным. В сентябре того же года ОМХ Петроградско- го уезда отправил в Парголовский исполком запрос о наличии дач больших размеров для размещения в них домов отдыха, санаториев, летних лагерей для детей и домов, где могли бы проводить летние отпуска люди, работающие в государственных учреждениях рай- она. Последовал ответ, что все подходящие дачи уже распределены между новыми владельцами или нанимателями; ни одна из них не была и не может быть передана организациям22.
Импульсом к наведению хоть какого-то порядка в хаотичном дачном хозяйстве послужил указ Советского правительства от 24 мая 1922 года о том, что исполкомы должны в двухмесячный срок составить полный перечень весь муниципализированных дач (т. е. всех дач, которые перешли в ведомство советов). Этот декрет не стал сигналом к муниципализации (которая, как мы видели, прово- дилась в некоторых местностях с 1918 г.); скорее, он положил начало периоду проверок и инвентаризации имущества23. В годы Граждан- ской войны дома нередко изымались по инициативе местных сове- тов, а не в соответствии с общей и планомерной политикой; ввиду
ща


Глава пятая ■ Формирование советской дачи
отсутствия подобной политики многие, казалось бы, подлежащие муниципализации дачи остались в руках частных владельцев. Ана- логично другим декретам Советской власти указ 1922 года был тут же снабжен «инструкцией НКВД», где разъяснялось, как он должен быть применяем на практике. Инструкция призывала к ограниче־ нию в распределении дачной собственности: учитывая огромный спрос, к рассмотрению следовало принимать только «хорошо обос- нованные заявки»; передача же целых поселков одному учрежде- нию была строго запрещена. Коллективный дачный фонд должен составляться, во-первых, из дач, владельцы которых отсутствуют; во-вторых, из «барских» дач (признаваемых таковыми, если строе- ние имеет хотя бы один из следующих атрибутов: водопровод, ван- на и туалет, электричество, отопление; флигели; просторные сады и парки; изысканный интерьер); и, наконец, из дач, владельцы ко- торых имеют другую подобную собственность в той же зоне (в этих случаях владельцам оставляли что-то одно). НКВД предложил до- полнительный критерий для тех зон (а таких, надо признать, было большинство), где составленного вышеописанным способом дачного фонда не хватало: владельцам участков, на которых было несколько жилых строений, оставлялось лишь одно из них24.
В июне 1923 года Отдел коммунального хозяйства Московского областного совета отчитывался о реализации политики муниципа- лизации25. В отчете указывалось, что на территории Московского уезда муниципализировано «до 35%» имеющихся дач. Разбивка по районам показала, что основной удар присвоения собственности пришелся на традиционно «буржуазные» поселения, расположенные вдоль Казанской и Северной (Ярославской) железных дорог. Всего было муниципализировано более пяти тысяч дач: почти половину (49,2%) признали «бесхозными»; 46,6% изъяли на том основании, что их владельцы обладают дополнительной собственностью; 4,1% отнесли к разряду «барских» (хотя можно с уверенностью предпо- ложить, что многие из «бесхозных» дач попали бы в эту категорию, окажись их владельцы в пределах досягаемости).
В целях избежать муниципализации дачные хозяева должны бы- ли зарегистрировать свою собственность в местном совете. К мо- менту отчета 5001 частная дача была зарегистрирована, и еще 2918 заявок приняты к рассмотрению. Кадров не хватало, но отдел ста- рался не простаивать — особенно в тех случаях, когда заявления требовали дополнительного расследования, поскольку семьи, имев- шие по несколько дач, пытались зарегистрировать их на разных членов семьи.
147


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
Как же распорядилась областная московская администрация шестью тысячами дач, оказавшимися в ее ведении к лету 1923 г.? Первоочередной задачей было «пересмотреть социальный состав населения муниципальных дач, удалив из них нетрудовые элемен- ты, в случае, если число их превышает установленный максимум». Иными словами, муниципализированные дачи подлежали пресло- вутому «уплотнению». Не менее 90% коммунального дачного хозяй- ства следовало передать в руки «трудящихся масс» и учреждений. Для тех, кто не имел официального места работы, цены за аренду были непомерно велики: с 1 октября 1922 года по 1 мая 1923־го не- работающие элементы занимали 75 муниципальных дач и платили 119 тысяч 341 рубль арендной платы, тогда как рабочие и служащие получили 2223 дачи, за которые платили по льготным ценам всего 37 тысяч 516 рублей.
Однако, судя по тому же отчету, существовала масса способов обойти эту репрессивную политику. Во-первых, особенно на дачах, сдававшихся учреждениям, число служащих зачастую превосходило число рабочих. Категория «служащий» была достаточно растяжи- мой: под нее подходили все, кто не занимался физическим трудом. Отдел коммунального хозяйства с явным недоверием относился к определенным нанимающим организациям, подозревая их в том, что они делают очень мало для внедрения столь желанной дискри- минационной политики. Утверждалось, что в некоторых случаях они просто восстанавливали в правах прежних владельцев. Подоб- ные злоупотребления были особенно дерзкими, учитывая непрекра- щающийся дефицит помещений для учреждений: летом 1923 года более шестисот коллективных заявок на дачные помещения не бы- ли удовлетворены. Главное, однако, заключалось в том, что дачные владельцы начинали оказывать сопротивление экспроприации своей собственности. Как резюмировалось в отчете, «вокруг муни- ципализации и демуниципализации дач разыгралась форменная гражданская война»26.
НЭП и ее ликвидация
С течением времени, однако, эта «гражданская война» понем- ногу утихла. Официальные нормы и бюрократические процедуры стали чуть более устойчивыми, и граждане получили возможность обращаться с просьбами о перерегистрации собственности на свое имя. Во времена НЭПа регистрационные нормы были еще не столь


Глава пятая ■ Формирование советской дачи
суровы, как в более поздний период советской истории: разме- ры участков варьировались от менее тысячи квадратных метров до свыше десяти тысяч; чаще всего, однако, попадались участки площадью от 1500 до 2000 квадратных метров27. Введенная в 1921 политика демуниципализации жилья увеличивала возможности дачного владения. В комментариях по поводу демуниципализации подчеркивалось, что ее главная задача — обеспечить лучшее содер- жание жилого фонда. Для выполнения этой задачи следовало не- сколько смягчить существующие критерии муниципализации дач: так, простой факт наличия в доме голландской печи уже не служил основанием для изъятия его из частного владения. Отныне «лишь совокупность комфортабельных приспособлений и удобств» дава- ло местным властям основание «отнести дачевладение к категории “барских28«״.
Несмотря на драконовские методы проведения жилищной по־ литики в первые послереволюционные годы, жилищное законо- дательство 1920-х кажется верхом попустительства по сравнению с более поздними периодами советской истории. Отчаянно нуждав- шееся в средствах молодое Советское государство охотно поощряло различные виды местной и частной инициативы, желая облегчить бремя центрального руководства. До начала первой пятилетки национализированное жилье занимало сравнительно небольшое место: в 1926-м местные советы контролировали примерно 60% от всего государственного сектора, а сам этот государственный сектор составлял не более 20% от жилого фонда в целом29. В качестве вре- менного решения жилищного кризиса поощрялось частное и коо- перативное строительство.
Однако подобный взгляд на жилищную политику НЭПа обман- чив по двум главным причинам. Во-первых, кооперативное строи- тельство — которое, как правило, преобладало, особенно в круп- ных городах, — велось отнюдь не независимо от политики партии и государства (что впоследствии доказало внезапное уничтожение в 1937 году большинства жилищных кооперативов). Во-вторых, си- туация варьировалась от города к городу. Особенно остро жилищ- ный кризис ощущался в крупных урбанистических центрах, и там демуниципализация жилья была крайне редка. Вообще говоря, она была широко распространена лишь в провинции, где дома на одну семью в черте города по-прежнему находились в частных руках30.
Дачи имели промежуточный статус. В маленьких городках или деревнях они немногим отличались от «односемейных» жилищ, о которых шла речь выше, но они также нередко находились в сфере
птя


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
влияния крупных городов, которые вели по отношению к ним аг- рессивную политику. В Москве и Ленинграде муниципальные вла- сти особенно стремились установить административный контроль не только над городским жилым фондом, но и над традиционными «белыми пятнами» загородной застройки. К 1929 году «трест» — орган, осуществлявший отныне административный контроль над дачами, — прибрал к рукам свыше 3100 дач в примерно сорока насе- ленных пунктах Московской области31. Сходным образом, в Ленин■־ граде был сформирован «трест коммунального хозяйства», призван- ный надзирать и управлять дачным сектором. На июль 1926 года в его юрисдикции находилось более 3500 дач.
Эти новые административные структуры предполагалось ис- пользовать для более эффективного внедрения в жизнь решений центра. К началу 1926 года московский совет сформулировал ряд правил по доработке контрактов и сдаче внаем муниципализиро- ванных дач организациям и частным лицам. Арендная плата варь- ировалась в зависимости от рода деятельности нанимателя: для людей, занятых в государственных структурах, партии, профсоюзах и кооперативах, цена за год составляла 5-10% от стоимости дачи; фабричные рабочие, служащие и ремесленники должны были пла- тить 3-10%; зато с «нетрудовых элементов» предполагалось взимать не меньше 15%32.
С помощью новых правил удалось, однако, лишь отчасти поста- вить дачевладение или аренду на внятную легальную основу. На практике муниципализация никогда не проводилась с той тща- тельностью, какая предписывалась инструкциями. Недостатки в ее проведении были вызваны тремя причинами. Во-первых, тяжелей- ший жилищный кризис, вследствие которого бывшие дачные зоны вокруг Москвы и Петербурга превратились — сразу по окончании Гражданской войны — в трущобы, где ютились люди, ежедневно ездившие на работу в город (и где любой дом, даже если он клас- сифицировался как дача, приспосабливался для круглогодичного проживания). Во-вторых, слабость и неорганизованность местных властей, которые зачастую просто не поспевали за все новыми ин- струкциями, поступавшими из центра. В-третьих, возможность по- разному интерпретировать эти инструкции («барскую» дачу, напри- мер, каждый представлял себе по-своему, поэтому своевременная взятка нужному лицу могла сильно повлиять на мнение инспектора из местного жилищного отдела).
В 1920-х годах москвичи так отчаянно нуждались в жилье, что их не отпугивало даже катастрофическое состояние, в котором на¬


Глава пятая ■ Формирование советской дачи
ходилась большая часть загородного жилого фонда. В 1923־м муни- ципальный жилой фонд состоял из 725 (что составляло 12,8%) «дач, требующих капитального ремонта и разрушенных», 1771 (31,1%) «да־ чи, требующей среднего ремонта и полуразрушенной» и 2531 (31,1%) дачи, «исправной и требующей малого ремонта» и. Но и «полуразру- шенные» дачи никогда не пустовали; более того, высочайший про- цент «дачного» населения составляли люди, жившие там круглый год и постоянно ездившие в город на работу. Как сообщал из одной из подмосковных деревень московский журналист, многие тамош־ ние дачники стали дачниками против воли; они жили «на дачах» круглый год, потому что это было недалеко от города, где они не могли найти жилье14. Власти пошли даже на определенные уступки, чтобы подвигнуть жителей к восстановлению жилого фонда: если дача требовала «капитального ремонта», наниматели на первые пять лет освобождались от арендной платы33. Областные и район־ ные власти получали множество заявлений с просьбой разрешить снос старого здания и постройку нового. Учитывая острую нехватку жилья в послереволюционные годы, не удивительно, что люди ста־ рались «заполучить» или выстроить себе дом за пределами города. Управление строительного контроля (УСК) каждого округа пыта- лось справиться с этой волной индивидуального строительства. Многие люди, получив участок, шли дальше и начинали строиться, вне зависимости от наличия у них соответствующего разрешения; другие, установив систему отопления, переоборудовали бывшие дачи в дома для круглогодичного проживания; третьи приспосаб- ливали флигели под дачи или просто лачуги, где жили постоянно36. Результатом этих временных решений стало повсеместное распро־ странение барачных поселений с чрезвычайно низким уровнем жизни. Один наблюдательный британский турист вспоминает, как в 1937 г. во время поездки в одно из дачных мест на севере Ленин־ града наткнулся на некое строение, «внешне выглядевшее как особ- няк комнат в десять или как деревянная дача». Этот дом, несмотря на свои внушительные размеры, «был окружен картофельными по- лями и выглядел таким неухоженным, что я счел его необитаемым; однако меня заверили, что в нем ночует от пятидесяти до восьми- десяти человек»37.
Таким образом, нет ничего удивительного, что дачный трест сталкивался с огромными трудностями, стараясь убедить местные исполкомы сообщать о наличии свободных помещений. Когда ле- том 1927 года администрация Ленинградского округа попыталась оценить размеры дачного фонда, очень немногие местные исполко¬
151


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
мы предоставили информацию добровольно — отчасти потому, что большинство бывших дач использовалось теперь для круглогодич- ного проживания. Одним из исполкомов, предоставивших дачную статистику, был исполком Рождественской волости (куда входила Сиверская и еще с десяток поселений на юго-западе Ленинградской области), который назвал свыше пятисот муниципальных дач, рас- положенных на территории тринадцати поселков. Их них 152 еда- вались частным лицам, 110 использовались местным исполкомом, 197 находились в ведении образовательного сектора, а остальные пустовали или являлись непригодными для жилья28.
Учитывая, что свободное жилье встречалось чрезвычайно ред- ко, трестам практически нечего было предложить многочисленным претендентам на съемные летние дома. Сами по себе они не имели возможности уменьшить образовавшийся дефицит, поэтому все силы направлялись на альтернативные проекты. Часть земли, на- пример, на долгосрочной основе отдавалась в аренду под индиви- дуальное дачное строительство39. Но еще поразительнее был неви- данный размах кооперативного движения. Кооперативное жилищ- ное строительство было разрешено с начала НЭПа и направлено на исправление недоработок в обеспечении граждан муниципаль-
Илл. 17. Дом в Соколе
шва


Глава пятая ■ Формирование советской дачи
ным жильем. Семейный дом в один-два этажа обычно предлагал- ся в качестве решения проблемы городской застройки, вставшей перед Советами; дореволюционная мода на города-сады Эбенезера Говарда пройти еще не успела40. Самым показательным примером подобной инициативы стал поселок Сокол в окрестностях Москвы, строительство которого началось в 1923 г. Это поселение состояло главным образом из семейных домов самой разной архитектуры — от псевдо-карельской бревенчатой избы до дощатых или даже кир- личных домов. Дизайн домов подчеркивал их индивидуальность, а план самого поселка — с его узкими, обсаженными деревьями ули- цами, зачастую образовывавшими изгиб, — контрастировал с пря- молинейными, нарочито современными схемами раннесоветского урбанистического планирования41.
Дома в Соколе не являлись дачами; они предназначались для по- стоянного проживания. Однако в середине двадцатых годов стала активно поддерживаться идея дачных кооперативов — предпола- галось, что они смогут мобилизовать резервы для восстановления ветхого жилья и строительства новых поселений42. Чуть позднее в поддержку кооперативных строительных проектов стали публи- коваться чертежи стандартных дач фабричного изготовления, ко- торые собирались за день без единого гвоздя и при помощи всего нескольких временных рабочих43.
Дачные кооперативы, образованные во второй половине 1920-х, ставили перед собой довольно скромные задачи. Многие дома, по- строенные при их содействии, представляли собой небольшие фа- нерные строения. Но даже при этом они сталкивались с огромными практическими трудностями. Кооперативы нуждались в значитель- ном стартовом капитале — и это в годы, когда банковские кредиты и другие виды финансирования добывать было нелегко, а индивиду- альные вкладчики обычно не имели собственных средств для вне- сения недостающей суммы44. С началом нового десятилетия строи- тельные проекты стали более амбициозными. В 1932-м кооперати- вам было доверено строительство 1300 дач в Московской области (стандартной планировки: по две трехкомнатные квартиры в каж- дой). Но и на сей раз пресса сообщала о серьезных практических трудностях, с которыми сталкивались кооперативы, — в добывании необходимых кредитов и в координировании деятельности собст- венных отделений45. Были предприняты попытки решить эти про- блемы, еще теснее связав кооперативы с организацией-спонсором; как мы увидим, «ведомственный» принцип в управлении дачами окончательно восторжествует в 1937 году, и именно тогда коопера¬
153


Стивен Ловелл י ДАЧНИКИ
тивному движению будет нанесен суровый удар. Однако, несмотря на негативное освещение деятельности кооперативов в прессе, ра- ботали они весьма эффективно, и неразумно было бы требовать от них большего, учитывая трудное положение советской экономики. Хорошую репутацию они заслужили еще и тем, что щедрее распоря- жались пространством — в отличие от муниципалов. В 1928-1929 гг. дачный кооператив Ленинградской области построил, например, новые поселки в Токсово и Тарховке. По более поздним советским стандартам эти дачи стояли на чрезвычайно просторных участках. В поселке Токсово насчитывалось сорок два участка по 250 квадрат- ных метров каждый; площадь, отведенная под дороги, была исклю- чительно велика; подряд шло всего три-четыре участка46.
Однако большинство москвичей и ленинградцев, желавших снять дачу в двадцатые годы, не имели доступа к муниципальному фонду и не могли вступить в кооператив. Вместо этого они нани- мали комнаты или целиком дома у местного населения. В апреле 1926 года представитель Московского дачного треста публично признал, что его организация не может на практике конкуриро- вать с частным дачным рынком47. В путеводителе по окрестностям Москвы, опубликованном в 1928 году, упоминалось в общей слож- ности около трехсот дачных мест, населенных летом отдыхающи- ми москвичами (это число включало в себя как собственно дачные поселки, так и обычные деревни, где крестьянские дома сдавались горожанам)48. Дачи различались между собой местоположением и наличием удобств. Цены могли варьироваться от нескольких де- сятков до трехсот рублей за лето49. Дачную клиентуру составляли, главным образом, горожане, люди из образованного сословия, для которых ежегодный выезд «на природу» был, с одной стороны, глу- боко укоренившейся привычкой, а с другой, дешевой альтернативой содержанию городской квартиры в летние месяцы, к тому же отно- сительно благополучной с точки зрения пропитания. Как явствует из мемуаров, представители интеллигенции воспринимали дачу как рай для поддержания дореволюционных традиций, как место, куда они могли вывезти семью (и зачастую слуг) и восстановить тот образ жизни и быта, который находился в жесточайшей опале в послереволюционном советском городе50. При этом ни для кого не было тайной, что загородные условия жизни большинства дач- ников изменились к худшему. Вадим Шефнер, родившийся в 1915 г. в дворянской семье в Петрограде, вспоминает, что в двадцатые годы его каждое лето вывозили на дачу. Так, в 1927־м мать и тетя будущего писателя сняли две комнаты в деревне Горелово, в «боль-


Глава пятая ■ Формирование советской дачи
шой избе», где все спали на набитых соломой матрасах; в то время Горелово считалось одним из самых дешевых дачных мест и слави- лось своей картошкой (что свидетельствует о невысоких запросах тогдашних дачников)51.
Судя по газетам той эпохи, понятие «дача» использовалось ши- роко и разнообразно. В объявлениях двадцатых—тридцатых годов этим термином очень часто обозначался любой дом на одну семью за городом, но не в деревне52. Как можно догадаться, в период посто- янного дефицита жилья нередко встречались упоминания о «зим־ них дачах» (т. е. домах для круглогодичного проживания). Дачи сильно варьировались по своим размерам и уровню комфорта — от двенадцати комнат до двух-трех, от наличия отопления, электриче- ства и водопровода до отсутствия каких-либо удобств вообще. Me- стоположение дачи было еще одним важным фактором различия: по большей части в объявлениях назывались одни и те же, хорошо зна- комые дореволюционным дачникам места, но встречались и такие, до которых было несколько дней пути. Борис Пастернак со своей женой, например, провели лето 1930 года на «зимней, просторной» даче недалеко от Киева53. Жена известного советского писателя Все- волода Иванова вспоминает, как в 1929-м лихорадочно просматри- вала объявления в «Вечерней Москве», пытаясь найти что-нибудь подходящее для себя и своих детей; в результате ей пришлось оста- новиться на подобии «избушки на курьих ножках»54.
Определенной категории населения не приходилось проявлять подобного усердия. Наиболее комфортабельные дачи в лучших дач- ных местах Московской и Ленинградской областей вскоре стали предоставляться семьям высокопоставленных партийных работ- ников. Дачи в Серебряном Бору, например, были конфискованы немедленно, а в августе 1921 года указом Ленина учрежден пер- вый дом отдыха. К 1924 г. в этой местности насчитывалось уже три детских дома и один санаторий; кроме того, 648 жителей получи- ли постоянное жилье в девяносто одном здании. На протяжении двадцатых—тридцатых годов многие старые большевики и другие видные советские деятели проводили там лето55. Дачный поселок имени Михаила Калинина был образован путем конфискации бога- тых дач, расположенных вдоль Казанской железной дороги; дачный комплекс состоял из двадцати четырех домов, многие из которых представляли собой просторные резиденции дореволюционной буржуазии с паркетными полами и великолепными голландскими печами56. В январе 1928 г. секретарь Общества старых большевиков (ОСБ) обратился в Центральный Коммунальный банк с просьбой
155


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
выделить кредит на строительство двадцати двухэтажных дач, на четыре семьи каждая, в Серебряном Бору или Кратово. В заявлении говорилось, что некоторые дачи уже используются членами обще־- ства, относящимися к кругу «лиц избранных». После того как банк отказался удовлетворить просьбу, сославшись на то, что все его кредитные возможности на текущий год исчерпаны и удовлетво- рение заявки означало бы растрачивание резервных средств, было предпринято еще одно обращение, на сей раз непосредственно к со- ветскому правительству, давшему положительный ответ. Главным оплотом старых большевиков стало дачное поселение в Кратово, где дореволюционный дачный фонд по большей части находился в руках нового режима57.
Другие привилегированные граждане зачастую проводили от- пуск на привлекательных курортах, отнюдь не всегда имевших яр- ко выраженный партийный профиль. Елена Боннэр (род. в 1923 г.), дочь старого большевика, возращенного в 1926 году в Ленинград из ссылки в Читу, вспоминает беззаботное лето 1928 г. в Сестрорецке. Родители оставили ее с братом, бабушкой и няней, а сами уехали на южный курорт и появлялись лишь ненадолго. Жизнь была ком- фортной и безоблачной. Детей баловали мороженым и часто брали с собой на экскурсии и пикники; на местной станции был ресторан с живой музыкой и даже курзал; а сама дача, не огороженная ни с од- ной стороны забором, находилась в чудесном месте — в не тронутом цивилизацией сосновом лесу58.
Но даже для семей партийцев дачная жизнь не всегда оборачива- лась идиллией. На следующий год Боннэр вновь отправили на лето в Сестрорецк, однако на сей раз дача соответствовала совсем иной модели: не девственным лесным просторам, а тесному пригороду. Семья даже не имела доступа к огороду на заднем дворе, а ресторан к тому времени закрылся. Год спустя, в 1930-м, условия стали еще хуже: Боннэр провела лето в настоящей «дачной коммуне» — боль- шом двухэтажном здании для партийных работников, занимавших «ответственные места», где на каждом этаже жило по три-четыре се- мьи. Каждой семье выделялось по комнате (иногда по две). И вновь ее родители отсутствовали практически всё лето59.
О личной заинтересованности высокопоставленных партийцев в «буржуазных» условиях для отдыха и готовности наслаждаться ими не упоминалось, как нетрудно догадаться, в публичных вы- сказываниях по поводу дач. Газеты в конце двадцатых годов были заняты, в основном, обсуждением возмутительно высоких цен за летнюю аренду даже крошечной избушки. Начиная с февраля лю-
ДНЯ


Глава пятая ■ Формирование советской дачи
ди пускались на поиски какого-нибудь пристанища на лето, однако чаще всего ничего не находили: дач по доступным ценам просто не было. Выгоду из этой ситуации извлекали, как нетрудно догадать- ся, нэпманы, новые русские 1920-х: «Только жены нэпманов в коти- ковых и каракулевых манто цветут сияющими улыбками. Лучшие тысячные дачи за ними»60. По мере приближения летнего сезона, однако, у домовладельцев начинали сдавать нервы: если им до сих пор не удалось выгодно пристроить свою собственность, можно было ухватить дачу за половину изначальной цены. И все же потен- циальным нанимателям следовало твердо стоять на своем в разго- ворах с «дачными маклерами», сновавшими туда-сюда по всем за- городным платформам: «Заламывают страшно, так что торговаться надо основательно. Так, за домик в три комнаты с неизбежной ве- рандой — сперва называют 60 червонцев (чтобы не мучить публику сотенными цифрами — счет идет на червонцы), потом спускают на 50 и, в конце, доходят до 400 рублей»61.
Почти на всем протяжении двадцатых годов власти дачный ры- нок терпели, хотя относились к нему с прежним глубоким недове- рием. Особенно тщательно они расследовали обвинения в спеку- ляции на рынке собственности. В 1927 г. инженер, отвечавший за строительство в Лужском округе (Ленинградская область), написал в президиум Лужского горсовета рапорт о серии подозрительных «спекуляций» с земельными участками: один из нынешних претен- дентов по имени Семенов-Пушкин в предшествующие годы уже несколько раз регистрировался как владелец пустых участков или полуразрушенных дач, чтобы затем продать свое «право застройки», даже не начав работ по строительству или реконструкции зданий62. Дачи все сильнее ассоциировались с коррупционными практиками: в эпоху отчаянного дефицита всем было прекрасно известно, что для получения достойных условий летнего отдыха — если речь шла не о буржуа, — необходимо использовать служебное положение63.
Комментарии по поводу неприятного душка, исходившего от дач, стали общим местом. В подробном путеводителе 1926 года искренне превозносились любые дачные поселения, расположенные вблизи промышленных производств, зато места, сохранившие свою «тра- диционную» клиентуру и образ жизни, описывались с неизменным презрением. Следующее описание поселения, расположенного по Казанской железной дороге, явно руководствовалось дореволюци- онными стереотипами (разумеется, с щедрой примесью антинэпов- ской идеологии):
157


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
«Поезд вкатывается в шумную, оживленную платформу — Мала- ховка. Из вагонов высаживаются до отказа нагруженные свертками «дачные мужья»; блещущие нарядами «дамы»; легкие совбарышни с четырехугольными «балетными чемоданчиками» и «ответственные работники» с солидными портфелями, наполненными, вероятно, старыми газетами и журналами. <...>
Приехавшие москвичи длинной вереницей тянутся по улицам Малаховки в роскошные дачи, занятые в большинстве своем денеж- ной Москвой — нэпманами»64.
Общая неприязнь к дачам, вызванная идеологическими при- чинами, отражалась и в позиции представителей художественного и литературного авангарда; для них дача ассоциировалась с соци- альными и культурными «пережитками». Вот к каким метафорам прибегает, например, Сергей Третьяков, видный деятель ЛЕФа, в своем издевательском выпаде 1923 года:
«Эти [представители РКП] всегда помнят, что они в окопе и что перед ними вражьи дула. И даже разводя около этого окопа картош- ку и прилаживая под бруствером койку, никогда не позволяют они себе иллюзии — будто окоп уже не окоп, а дача, этакая овеществлен- ная утопия, город-сад, и что враги — это соседи по даче»65.
В журналистской заметке Исаака Бабеля, описывавшего превра- щение дачного поселка в Грузии в курорт для рабочих, классовая ненависть мешается с характерным для русских модернистов от־ вращением к повседневной жизни и материальному благополучию: «Мещане, построившие для себя эти “дачки”, бездарные и безна- дежные, как пузо лавочника, если бы вы видели, как мы отдыхали в них... Если бы вы видели, как свежеют лица, изжеванные сталь- ными челюстями машины»66.
Недовольство, сквозившее в публичном отношении к даче, уси- ливалось шатким легальным статусом собственности. В 1920-е в бывших дачных местностях нередко случались земельные споры. Пересмотр результатов дачной муниципализации после майского указа 1922 г. оказался отнюдь не таким исчерпывающим, тщатель- ным и последовательным, каким задумывался. При ближайшем рас- смотрении дом (после смерти владельца, например) мог оказаться как в списке муниципальной, так и в списке частной собственно- сти, и в таких случаях исполком не знал, как действовать дальше. Соседи могли обратиться к местным властям с просьбой выде-


Глава пятая я Формирование советской дачи
лить им граничащую с их участками землю. А в конце 1920־х права собственности людей зачастую оказывались скомпрометированы их неожиданно открывшимся социальным происхождением. Так, в 1928 г. рабоче-крестьянская инспекция (Рабкрин) настаивала на том, чтобы местный исполком сначала выяснил социальное проис- хождение семьи бывшего «потомственного почетного гражданина» (т. е. бывшего купца), а затем лишил ее собственности. Собствен- ность, о которой шла речь, состояла в просторной двухэтажной — «барской» — даче общей площадью 233 кв. м., странным образом не муниципализированной в 1922-м. Проведя расследование, испол- ком пришел к выводу, что дача и впрямь подлежит муниципализа- ции, однако теперь осуществить ее невозможно, поскольку послед- няя правительственная инструкция на этот счет запрещала впредь производить подобные действия67. Но многие местные советы при инспектировании якобы «барских» дач, ранее ускользнувших от му- ниципализации, подобной щепетильностью не отличались68.
Если в середине двадцатых годов официальный контроль за за- городными сообществами, пожалуй, несколько ослаб, то в 1928-м и особенно 1929-м его начали осуществлять с еще большим рвени- ем и нетерпимостью, по мере того как выявление, с последующим выселением, незарегистрированных или неправильно зарегистри- рованных дачных владельцев превращалось в кампанию против «бывших» (т. е. людей «буржуазного» происхождения). Во многих случаях демуниципализация оформлялась незаконно, тогда впо- следствии регистрация частной собственности отменялась на том основании, что были допущены административные ошибки.
Административные же ошибки найти не составляло труда, учи- тывая несовершенство законодательных мер в 1920-х. Рассмотрим следующий случай, приведенный в пример в руководстве по дачно- му законодательству, опубликованном в 1935 г. В 1923 году, в поселке Новогиреево (Московская область) дача, принадлежавшая некое- му Щедрину, была классифицирована представителями НКВД как «барская» и, соответственно, муниципализирована; однако Щед- рин еще раньше продал ее по частной договоренности женщине по фамилии Иванова, которая в 1922-м обратилась в суд с просьбой признать ее фактическим владельцем. На основании решения суда ей в 1923-м удалось оформить собственность на свое имя. В 1927-м она продала ее новому владельцу, Доброву. В 1931-м, в ходе провер- ки наличия регистрации, местный исполком обнаружил нарушение закона — тот факт, что строение, изначально бывшее муниципаль- ным, оформлено теперь как чья-то частная собственность, — и об-
159


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
ратился в суд с иском о выселении Доброва. Суд рассудил, что Доб- ров действительно должен освободить занимаемое помещение, но не раньше, чем ему и его семье предоставят равноценную жилпло- щадь в другом месте69.
Итак, декрет о муниципализации продолжал доставлять дачни- кам массу неприятностей даже спустя годы после своего преслову- того воплощения в жизнь — однако иногда его можно было обойти или использовать в своих целях, пока жилищные власти не решат изучить ситуацию подробнее. Законодательные процессы, казалось, отражали конкретные отношения, сложившиеся у отдельно взя- тых обитателей дач с отдельно взятыми представителями государ- ственной или муниципальной власти. Но классовая борьба конца двадцатых годов явно нарушила баланс власти в сторону местных исполкомов и против дачников. О жестком плане кампании сви- детельствует циркуляр НКВД 1930 года, недвусмысленно призы- вающий распространить войну против «бывших» на дачные зоны. Более ранние меры по муниципализации жилого фонда признаны недостаточно эффективными; теперь поставлена новая цель — про- верить весь частный дачный сектор и покончить со «спекуляцией». Никакая демуниципализация отныне не допускается. Однако еще до циркуляра 1930 г. районный отдел местного хозяйства дал ука- зание дачному тресту проверить социальный состав нанимателей дач по всему уезду, обращая особое внимание на «дачные местности, служившие ранее отдыхом для буржуазии, а в настоящее время для нэпманов и лиц свободных профессий»70.
Жесткая политика конца двадцатых годов имела предсказуемый эффект, вызвав волну персональных, ограниченных рамками одной местности обвинений против нежелательных социальных элемен- тов. Местным советам в их работе помогали кипы доносов71, хотя, пожалуй, они не слишком нуждались в подобной помощи, так как во многих случаях сами давно положили глаз на дачи, занятые «быв- шими». В 1927-1928 гг. житель Кунцево по фамилии Перевезенцев, на протяжении семнадцати лет занимавший с женой одну и ту же дачу, подвергся насильственному вселению к нему секретаря мест- ного совета. В подтверждение правомерности этих действий было заявлено, что он и его жена, владевшие до революции семью дачами в Кунцево, после революции сохранили за собой по даче на каждого; по мнению местного совета, им надлежало съехаться. Для усиления давления секретарь местной партийной ячейки и секретарь местной милиции начали терроризировать Перевезенцевых, вламываясь по ночам в дом в пьяном виде и угрожая револьвером. За такое поведе-
даст


Глава пятая ■ Формирование советской дачи
ние народный суд назначил им смехотворный штраф в десять руб־ лей за «самоуправство», но владельцев дачи все равно выселили72.
Таким образом, в конце двадцатых годов загородные поселения подверглись атаке, целью которой было уничтожение дореволюци־ онного дачного собственника. Это наступление отнюдь не сулило конца дачи — оно готовило почву для ее дальнейшего развития в сталинскую эпоху.
Дача в сталинское время
В 1920־е досуг еще не являлся хорошо обоснованным концеп- том советского общества. Публичные обсуждения поведения со־ ветских граждан в часы отдыха вращались вокруг двух полюсов. С одной стороны, упоминалось о таких частных способах время- препровождения, как распитие спиртных напитков, танцы и дачная жизнь; отношение к ним было двоякое, если не сказать враждеб- ное. Большим же одобрением пользовались коллективные, поли- тизированные виды отдыха и институции: дома отдыха и детские лагеря. Так, Серебряный Бор, бывшая «излюбленная резиденция сановитого купечества Москвы», превратился в настоящий центр проведения досуга, состоящий из тринадцати коллективных дач, на пятьдесят—семьдесят человек каждая. Как объяснялось в одном из репортажей, «больных здесь нет; есть уставшие». Распорядок дня расписан по минутам: ранний подъем, гимнастика, плавание, про- гулки и прием солнечных ванн; пить строго воспрещается, курить — только на улице73.
Всё изменилось в начале тридцатых. Советское общество начало вырабатывать новую идеологию досуга — не просто как средства сплотить граждан в единый коллектив или короткой передышки между периодами напряженного труда и социальной борьбы у се- бя на предприятии, — а досуга как культурного опыта, способного внести важный вклад в новый советский образ жизни и формиро- вание советского гражданина. Именно в эти годы всерьез возника- ет советский дискурс досуга — как чего-то совершенно отличного от работы. Как провозглашал лозунг того времени: «Работать по- новому значит отдыхать по-новому». Новое отношение к досугу отчасти нашло выражение и в практических мерах, которые стали предприниматься для расширения и улучшения существующих возможностей для отдыха74. В парках, особенно в дворцовых при- городах Ленинграда, планировалось создать более благоприятные
61 ו


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
условия для посещения. После чего в Детском (бывшем Царском) Селе ожидалось увеличение числа посетителей с 500 тысяч в 1933 г. до 945 тысяч в 1934־м75. Количественные улучшения сопровож- дались качественными изменениями, по мере того как учреждения досуга стали учитывать культурные перемены в советском обществе. Новые дома отдыха сохранили свою функцию коллективного, орга- низованного отдыха, но навязываемый ими стиль жизнь был уже не столь милитаризован, как в 1920-е. Как пояснялось в одной статье, все сильно изменилось со времен первых лагерей отдыха, где куль- турная работа сводилась к народным танцам, борьба с пьянством заключалась в уничтожении всех распивочных, а персонал пребывал в недоумении от невоспитанности «масс»76.
В брошюре под названием «Экскурсионный справочник на ле- то 1933 г.» советским функционерам и их семьям давались советы, как «правильно организовать свой отдых, наиболее рационально использовать предоставленный выходной день». Людям настоя־ тельно рекомендовалось воспользоваться досугом и принять уча- стие в массовых мероприятиях, проводимых в самых красивых зе- леных пригородах Москвы, — Горках, Архангельском, Звенигоро־ де и Коломенском; в свободное от физических упражнений время предлагалось посетить краеведческий музей, чтобы ознакомиться с историей края77. В 1934 году около восьмисот учреждений досуга Московской области предлагали провести у них летние отпуска; 06־ щее количество койко-мест составляло девяносто тысяч78. В 1936 г. «Вечерняя Москва» с гордостью сообщала, что в выходные лишь с одной железнодорожной станции за город отправилось 250 тыс. москвичей, причем большинство из них — отнюдь не жители бли־ жайших пригородов и не дачники, а просто отдыхающие79. Возрас- тающее значение досуга стало расцениваться как важный признак общего благополучия советского общества; дачные места и их ис־ тория упоминались лишь для того, чтобы противопоставить тще־ славные и претенциозные развлечения дореволюционных богачей здоровому отдыху советских граждан80.
Параллельно с новой концепцией досуга в печати и по радио широко обсуждался вопрос о жилье и заселении. В дебатах об ар־ хитектуре и городском планировании в первой половине 1920־х тон задавали люди того поколения, которое серьезно отнеслось к идее Маркса о стирании границ между городом и деревней при комму־ низме. Три главные модели городского планирования (линейное развитие города, соцгород (компактный городок) и деурбанизация) объединяла одна очень важная черта: предполагалось серьезно и ос-
П5Я


Глава пятая ■ Формирование советской дачи
новательно заняться расселением советских людей, дабы избежать городской агломерации81. В сущности, эти проекты отрицали как дореволюционные дачи, так и крупные города: решено было покон- чить с двойственностью, когда экономическая и производственная жизнь происходит в перенаселенных урбанистических центрах, а отдых — в зеленых зонах.
В конце 1920-х, однако, пришли к выводу, что Советскому Союзу не пристало стремиться к гармоничной, уравновешенной жизни ма- леньких городков. Как и прежде, люди должны жить в городах или перенаселенных заводских пригородах. Причины отказа от «утопи- ческих» проектов городского планирования были по большей части экономическими: распространение малонаселенных поселков тре- бовало развитой инфраструктуры и к тому же шло вразрез с проис- ходившей в те годы бурной индустриализацией82. Однако и в более традиционной политике городского планирования 1930-х озабо- ченность повседневной жизнью индивидуума все-таки отразилась. Конфликт культур двадцатых и тридцатых годов — тема рассказа Константина Паустовского «Московское лето» (1931), где авангард- ный архитектор по фамилии Гофман приглашает друзей на лыжную прогулку в строящийся по его проекту лагерь отдыха. Главный кор- пус — цилиндрической формы, изогнутые окна сделаны из небью- щегося стекла, температура внутри регулируется искусственным об- разом, благодаря чему там круглый год тепло по-летнему; при этом стены такие тонкие, что сквозь них снаружи проникают звуки при- роды. Гофман воинственно отстаивает свою точку зрения: «Города отжили свой век. Если вы... думаете, что это неверно, то Энгельс ду- мал иначе. Каждому государственному строю присущи свои формы расселения людей. Социализму города не нужны». Однако находя- щийся в компании журналист считает, что проект холоден и безли- чен: «В каждом доме... должен быть некоторый запас бесполезных вещей. В каждом доме должна быть хотя бы одна ошибка». Вскоре Гофмана вызывают на заседание комиссии и обвиняют в «ненужном функционализме»; кроме того, возражения вызывает и стоимость проекта. В конце рассказа Гофман идет купаться и тонет — как раз вовремя, прежде чем советское архитектурное сообщество укажет ему на его ошибки (и прежде чем автору придется объяснять нрав- ственную подоплеку обрисованного им конфликта)83.
Рассказ Паустовского точно отражает отход от проектов деурба- низации, тенденцию, которая позволяла даче частично вернуть себе утраченный в двадцатые годы положительный ореол. Все сходились на том, что Советский Союз должен избегать беспорядочного роста
163


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
пригородных поселений, столь характерных для Англии и Америки, а помочь сохранить вокруг крупных городов зеленые зоны смогут дачи. У дач было еще одно преимущество: они снимали нагрузку с домов отдыха и санаториев, которые не справлялись с наплывом населения на протяжении всего советского периода, а в двадцатые годы особенно. К тому же, летние дома значили для русских гораз- до больше, чем для англичан или американцев, учитывая долгие зимы, короткий строительный сезон и антисанитарные условия жизни в большинстве городов. «Дача в тесном смысле слова есть чисто русское явление», — провозглашала «Большая Советская эн- циклопедия» в 1930 г.
На практике, однако, сами эти положительные оценки не при- носили сколько-нибудь ощутимых улучшений. На темпах загород- ного строительства никак не сказывался растущий авторитет дачи в обществе. Московская городская администрация, критически оценив в 1933 г. имевшиеся в наличии дачи, мало чем смогла пора- довать сердца отпускников: муниципальный дачный фонд оказался изрядно истощен (основной единицей распределения в тот период была комната, не дом), а другие организации не прилагали больших усилий для улучшения ситуации84. Аенинград столкнулся с почти такими же проблемами. В июле 1931-го, например, Областной ис- полком дал распоряжение соответствующим организациям прове- рить недвижимое имущество (главным образом, дворцы и усадьбы), которое можно использовать под дачи. Заключение было быстрым и однозначным: «Муниципальный дачный фонд, по проверке на месте, представляет собой отдельные помещения в виде мезони- нов, небольших мансардных комнат и маленьких дворовых фли- гелей. При передаче всего жилого фонда ЖАКТам, последние при- способляют помещения, ранее используемые как дачи, под зимнее жильё»85. Несмотря на регулярные попытки высвободить дачное пространство, муниципалы явно не могли успешно конкурировать с частным рынком, ни в 1920-х, ни теперь86.
Поскольку имевшегося в наличии общественного дачного фон- да не хватало, первоочередной задачей стало строительство новых поселений. Аенинградская жилищная организация Жилсоюз уч- реждает на районном уровне и при содействии заводов и фабрик «дачные и огородные кооперативы». Планируется начать производ- ство сборных деревянных дач; жилотдел получает задание органи- зовать конкурс на дачный проект и разработку простой и дешевой дачной мебели. Согласно условиям конкурса, вакационные жилища должны быть трех типов: одноквартирная дача, предназначенная
Д2Е1


Глава пятая я Формирование советской дачи
для летнего отдыха; сблоченная дача (т. е. две отдельные квартиры в одном доме), предназначенная для круглогодичного проживания; и пансионат на пятьдесят человек, также для круглогодичного ис- пользования87. По плану в 1932 году предполагалось ввести в дей- ствие не менее 5 тысяч типовых дач88.
Эта важнейшая задача была поручена организации под назва- нием Трест дачного и пригородного жилищного строительства Ленинградской области (начало работы в 1931 г.). За три года сво- его существования трест столкнулся с теми же проблемами, с ка- кими сталкивались все отрасли сталинского производства: плохо обученная, неопытная и недобросовестная рабочая сила; дефицит средств и наличных денег, поскольку должники не торопились вно- сить оплату; постоянная война с другими отраслями производства за доступ к оборудованию и сырью; давление неумолимых и невы- полнимых плановых показателей (включая строительство много־ численных домов «зимнего типа», не являвшееся первоочередной задачей треста); наконец, неповоротливая бюрократия во всех от־ раслях системы снабжения без исключения.
Несмотря на эти трудности, ленинградскому дачному тресту удалось создать в своей области новую централизованную модель аренды и собственности. Трест не сдавал дома частным лицам, а работал лишь с организациями: дачу можно было снять по стан- дартным расценкам через профсоюзы, заводы, фабрики, другие го־ сударственные и партийные учреждения. К 1934 году организации направляли в трест постоянный поток заявок на аренду дач для своих сотрудников89.
Дачи, построенные трестом, были двух типов: индивидуальные (на одну семью) и коммунальные. Первые состояли, как правило, из двух комнат и имели стандартный набор мебели: две кровати с матрасами (стоимостью 210 рублей), шесть стульев (60 рублей), два стола (80 рублей), два ведра (5 рублей), один умывальник (5 рублей). Согласно статистике, в 1933 году в первых построенных трестом дачах проживало в общей сложности 108 семей — в поселках Мель- ничный Ручей (сразу за Всеволожском, по направлению к Ладожско־ му озеру) и Лисий Нос (на северном побережье Финского залива). В домах было от одной до шести комнат, но чаще всего — две-три. Питаться постоянные дачные жители должны были в столовых; там же кормили приезжавших на короткий срок представителей тех же организаций. Нанимателями являлись сотрудники следующих учреждений: самого дачного треста, ОГПУ, банков, организаций снабжения, различных заводов и фабрик (в том числе имени Карла
165


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
Илл. 18. Дача в Лисьем Носу с видом на Финский залив. Подобное жилище было мечтой многих дачников 1930-х гг.
Маркса, Свердлова, Сталина)90.
Однако многие представители этого срединного пласта совет- ской элиты приходили в замешательство, впервые приехав на свою дачу. Дома (особенно внутри) часто бывали недостроены; повсюду валялся строительный мусор; удобства были весьма относительны (а иногда их не было вовсе). Столовые еще не открылись, а признаков продовольственного снабжения в дачных поселках не наблюдалось. В конце 1932 года только что назначенный заведующий отделом эксплуатации треста в своем отчете честно указал на все проблемы, с которыми ему пришлось столкнуться: низкое качество строитель- ства и упадок морального духа строителей, вызванные ужасающи- ми условиями, в которых им приходилось работать; за неимением нормального временного жилья рабочие вынуждены были селиться в недостроенных дачах, приводя их тем самым в весьма плачевное состояние91. Газеты безжалостно предавали подобные «недоработ- ки» публичной огласке92.
Кроме того, бытовало мнение, что муниципальные дачи в наибо- лее востребованных местах распределяются по знакомству (или, в со- ветском просторечии, по блату). Один журналист писал в 1933 г.:


Глава пятая я Формирование советской дачи
«Правил распределения подмосковных дач нет. Есть записки. Записки бывают трех родов: дружеские־“блатные", влиятельные и наивные, последние пишутся учреждениями и предприятиями, хо- датайствующими за своих работников. Первые имеют неизменный успех, вторые — переменный, третьи — никакого»91.
И хотя трест, скорее всего, являлся подходящей мишенью для обвинений в коррупции — одна из главных советских техник управ- ления, как в тридцатые годы, так и позднее, состояла в оправдании бедственного положения «народа» нерадивостью местной админи- страции, а вовсе не коррумпированностью партийной элиты и сис- темы в целом, — нет причин сомневаться, что административные механизмы того времени оставляли широкое поле для блата94.
В 1934-м трест был ликвидирован и заменен местными управ- ленческими организациями — дачными хозяйствами, — которые в свою очередь подчинялись жилищной администрации Ленин- града (Ленжилуправлению). Параллельные процессы происходи- ли и в Москве, где в апреле 1934 года управление дачным фондом перешло в руки отдела коммунального хозяйства облисполкома95. Затем контроль за имевшимися в наличии дачами был возложен на заводы, фабрики и другие учреждения, которым предлагалось эти дачи выкупать. Подобные административные перестановки, одна- ко, никак не влияли на направление генеральной политики: трест служил средством перехода от хаоса 1920-х к более отработанной системе распределения посредством государственных и партийных организаций.
Эта превалирующая тенденция усиливалась за счет развития кооперативного движения. Как мы видели, дачные кооперативы существовали с двадцатых годов, однако в тридцатые их число существенно возросло, как возросла и поддержка со стороны уч- реждений-заказчиков96. Власти (Московский совет) относились к кооперативам как к способу мобилизовать ресурсы отдельных граждан и предприятий, и облегчить задачу, которую дачный трест в одиночку оказался явно не способен решить. В ноябре 1935-го управляющая организация Мосгордачсоюз уже рапорто- вала о том, что чуть больше чем за год число кооперативов воз- росло с 61 до 114. Однако особых поводов для самовосхваления эта статистика не давала: количественный рост отнюдь не означал соответствующего роста доступных средств на строительство, и 6 тысяч членов кооператива стояли теперь в очереди, ожидая, по- ка построят их дачи; готовых к эксплуатации дач на тот момент
167


Стивен Ловелл י ДАЧНИКИ
было всего 37897. Индивидуальные поселения получали так назы- ваемые лимиты — денежные пособия из общего городского бюд- жета, однако эти деньги покрывали лишь очень незначительную часть стоимости строительства; недостающий оборотный капитал пополнялся за счет предварительных взносов вкладчиков, бан- ковских кредитов и других средств, поступавших кооперативу от спонсорских организаций (которыми чаще всего являлись учре- ждения, где работали члены кооператива).
Кооперативные дома предназначались для влиятельных людей, занимавших ответственные посты в определенных организациях. Однако даже таким людям дачи доставались не без труда. По мере того, как очередь увеличивалась, а средства оставались столь же скудными, будущие дачники не могли сдержать разочарования, да- вая выход своим чувствам на общих собраниях кооператива или в личных обращениях в Мосгордачсоюз и в другие органы город- ского правительства. Чаще всего заявители жаловались на то, что законный порядок очередности нарушается в угоду личным сообра- жениям: в дачной администрации царят блат, продажность, оказы- ваются личные услуги, при этом устав кооператива совершенно иг- норируется. Невозможно оценить, насколько правомерны были эти обвинения, тем более, что многие из них звучат как донос98. Ясно од- но — тогдашние экономические условия поставили администрацию дачных поселков в такое положение, что не прибегать к блату было чрезвычайно трудно. Необходимо было использовать связи и ввязы- ваться в далеко не всегда официально санкционированные действия, чтобы хоть как-то продвигать вперед строительные работы.
Ясно также, что многие члены дачных кооперативов служили бесплатными «толкачами» или, по крайней мере, брали на себя большую часть беготни по учреждениям, где рассматривались коо- перативные дела. Быть активистом отнюдь не означало выполнять прежде всего политические функции: активисту приходилось обсуж- дать доставку древесины, стоять в очереди за получением штам- па о регистрации кооператива, нанимать временных работников и надзирать за ними в процессе работы. Поэтому не удивительно, что многие из этих людей, вносивших реальный вклад в практиче- скую деятельность кооператива, полагали, что им должны оказы- вать предпочтение при распределении дачного пространства99. Не удивительно, однако, и то, что их притязания зачастую встречали возмущение со стороны других членов кооператива: «толкачи» ста- линского времени работали неофициально и вознаграждения за свой труд не могли требовать по определению, поэтому критерии
ШШ


Глава пятая · Формирование советской дачи
для предоставления им преимущественного права на получение дачи нередко были расплывчатыми.
Рядовые члены подозревали правления своих кооперативов в проворачивании за их спиной «темных делишек» со спонсор- скими организациями. Их приводил в возмущение тот факт, что дачные поселения начинали все больше зависеть от организаций (или «ведомств»), а не от собственных вкладчиков. К слову сказать, члены кооператива являлись, как правило, сотрудниками одного или нескольких тесно связанных между собой учреждений, осуще- ствлявших строгий контроль за строительством и распределением дач. Поселки, возникшие в двадцатые годы, были в целом более ге- терогенными по составу. Мосгордачсоюз в 1936 году жаловался, что в кооперативном поселке Внешторговец спонсорская организация, Министерство внешней торговли, потребовала выделить ей энное количество дач для своих сотрудников: «При таком положении кол- лектив не имеет никаких кооперативных признаков, и это строи- тельство является ведомственным под маркой кооперации»100.
Дачники, не имевшие никакой институциональной базы, по- прежнему составляли большинство и по-прежнему, как в двадца- тые годы, нанимали дачи у домовладельцев в деревнях и поселках, находившихся в пределах досягаемости от Москвы и Ленинграда. Как заметил один представитель дачного треста в своем отчете Ле- нинградскому горсовету от апреля 1932 года о продолжающемся де- фиците дач, «если все-таки ленинградцы выезжают в летнее время на дачи, то они получают площадь за счет самоуплотнения населе- ния, постоянно живущего в пригородном районе, и незначительного частновладельческого фонда»101. Еще одним источником съемного дачного жилья стали — особенно со второй половины 1930-х, — коо- перативные поселки: несмотря на то, что субаренда кооперативной дачи была строжайше запрещена Мосгордачсоюзом и некоторых людей исключили по этой причине из кооперативов, во многих по- селках к подобной практике относились вполне терпимо102.
Семья служащих со средним достатком чаще всего снимала дом в деревне, где местное население обеспечивало их базовыми про- дуктами питания; чтобы облегчить трудоемкое ведение хозяйства в летние месяцы, нанималась служанка из местных (после несколь- ких лет насильственной коллективизации недостатка в деревенских женщинах, желавших устроиться прислугой в городские семьи, не было)103. Дача являлась неотъемлемой частью жизни вечно занятых на работе городских родителей, которые могли на летние месяцы отправить своих детей за город. Одна ленинградка (род. в 1929 г.)
ШПБЛ


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
вспоминает: «А мы в детстве снимали дачу в Озерках. Дешевые-де- шевые дачи. Нигде ни удобств нет, где-нибудь в каморке. И, конечно, там свободы не было.... У меня мама работала вообще без отдыха.... А мы на даче сидели. ... Бабушка с нами на даче была»104. Похожий опыт был и у Елены Боннэр, вспоминающей, как в середине три- дцатых годов она провела одно лето в просторном доме, который ее многочисленное семейство нанимало в деревне под Аугой; как и в двадцатые годы, дети и большая часть женщин жили за городом всё лето, тогда как ее политически активные родители оставались в городе105. Михаил и Елена Булгаковы также отправляли свои се- мейства на дачи, а сами в течение лета изредка туда наезжали; чаще же они довольствовались купанием в Москве-реке106.
Эта модель жизни — проводить лето в городе, но при этом регу- лярно совершать вылазки в близлежащие пригороды — не являлась в тридцатые годы, судя по увеличению числа пассажиров в желез- нодорожном транспорте, чем-то из ряда вон выходящим107. В обыч- ный летний день более десяти процентов москвичей отправлялись в окрестные леса или на озера. В их распоряжении находились ог- ромные просторы, было из чего выбрать: «пригородную зону» зани- мали, главным образом, сельскохозяйственные угодья (48%) и леса (42%); на городки и поселки городского типа приходилась лишь не- значительная часть всей территории (2,4%). Это говорит о том, что условия для проведения досуга развивались недостаточно быстро: как удовлетворить растущий спрос на отдых и при этом не нанести вреда лесной зоне — эта проблема регулярно поднималась и обсу- ждалась на всем протяжении 1930-х и позднее108. Из-за не отвечав- ших запросам населения условий для отдыха решено было выделить больше земли под дачную застройку, тем самым поощряя строи- тельство дач. Поселки не должны были быть слишком большими (максимум 1,5 тысячи человек), а сами дачные зоны — отстоять от других мест проведения досуга. Считалось, что если строительство пойдет по этому пути, цены удастся снизить109. И все же, хотя дачи и продолжали беспрепятственно строиться, существовала серьез- ная угроза нежелательного разрастания поселков городского типа или неожиданного возникновения в самых неподходящих местах небольших дачных поселений. Недавний опыт показал, что отве- денные под дачную застройку территории зачастую бывали слиш- ком большими (до 2,5 гектаров), что препятствовало поддержанию экологического равновесия110.
Пожалуй, большую часть экспансии дачных поселений в Мос- ковской области в 1930-е годы можно отнести за счет медленного,
IFZÎ1


Глава пятая ■ Формирование советской дачи
но верного роста населения, живущего за чертой города: по оценкам 1936 г., 70% населения подобных мест составляли так называемые загородники. Как писала в 1930-м «Большая Советская энциклопе- дия», «Дачи т. о. изменили свое назначение: они не столько служат летним жильем для нуждающихся в летнем отдыхе горожан, сколь- ко являются жилищем для трудящихся города, увеличивая жилищ- ный фонд последнего»111. Что же касается собственно дач (т. е. мест для летнего отдыха), в 1934 году в дачном фонде Московской облас- ти могли разместиться 165 тысяч человек (около 5% от населения города). (Приведем для сравнения следующие цифры: дома отдыха вмещали 86 тысяч, пионерские лагеря — 35 тысяч, учреждения до- школьного отдыха — 28,5 тысяч.) 75% дачников тридцатых годов составляли женщины, главным образом потому, что в соответст- вии с драконовским трудовым законодательством мужчины были практически привязаны к своим рабочим местам (в ту пору двух- недельный ежегодный отпуск являлся нормой). В глаза бросалось и их классовое происхождение: «Одиночек-дачников нет. Рабочих мало. Преимущественно, это — семьи служащих»112. В декабре 1934 г. Мосгордачсоюз докладывал Никите Хрущеву, тогдашнему главе московского парткома, что из 6400 членов дачных кооперативов в Московской области только 455 (т. е. 7%) принадлежат к рабочему классу113. Но хотя всем было известно, что пролетариев в кооперати- вах мало, публичной переоценки ценностей, в сущности, не проис- ходило114. Напротив, в советской печати постоянно подчеркивалось, какие преимущества принесла городским «труженикам» установка Советского государства на социальное обеспечение рабочих: они получали льготные путевки в дома отдыха, а самые удачливые мог- ли наслаждаться полностью оплаченным отпуском в здравницах Крыма и Кавказа.
О социальной пропасти между дачными жителями и теми, кто предпочитал «массовый» отдых, свидетельствуют и мемуары. В вое- поминаниях одного москвича о детстве в тридцатые годы есть описания прогулок вдоль пленительных старых дач за Сокольни- ческой заставой, которые странным образом уцелели и сохранили свой дореволюционный облик: «Нам казалось, что все это какие- нибудь “бывшие”, которые тихонько доживают свой век за тюлевы- ми занавесками»115. Актриса Галина Ивановна Кожакина в том же ключе вспоминает о своем опыте дачной жизни в тридцатые годы: «На соседних участках в дачах жили князья, бывшие священники и прогоревшие нэпманы. Наша соседка-барыня развела большую стаю индеек»116. Присутствие «бывших» в дачных зонах было сви¬
171


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
детельством не привилегированности, а отверженности. Н. Я. Ман- дельштам вспоминает, что нежелательным социальным элементам, таким как ее муж, запрещалось жить в радиусе ста километров от Москвы. Именно поэтому они предпочитали селиться небольшими группами в деревнях, расположенных сразу за этой чертой117. Ближе к городу условия зачастую были не лучше, хотя там проживали не столь опальные граждане: дачи попросторнее превратились в ком־ мунальные дома — пригородный эквивалент городских коммуналь- ных квартир.
Временные пристанища такого рода появлялись благодаря тому, что муниципальные власти не успели еще добраться до отдаленных территорий: в бывших дачных поселениях 59% общего жилого фон- да владели частники, тогда как в собственности крестьян и колхо- зов находилось 28%. На долю кооперативов приходилось лишь 11%. В середине 1930-х из 274 населенных пунктов Московской области, где проживали дачники, «старых» поселений было 51, новых — 55, обычных деревень — 168. Цены за сезон варьировались от 70 до 1 тысячи рублей118.
Здесь опять информацию о состоянии дачного рынка могут дать объявления. Последние страницы тогдашних газет пестрели объявлениями об обмене жилья, потерянных собаках, помощи по хозяйству, уроках музыки, продаваемой или покупаемой мебели; фигурировали также и дачи. (Как и в двадцатые годы, речь шла главным образом о рынке продавцов: у наиболее обеспеченных до- мовладельцев не было нужды бегать в поисках нанимателей.) Дач- ные предложения начинали появляться очень рано — в середине зимы — и продолжались до мая-июня, постепенно уступая место предложениям о сдаче комнат в городских квартирах (речь шла, как правило, о субаренде жилья уезжавших за город дачников)119. Пожалуй, самым распространенным типом дачного объявления были объявления от учреждений, желавших снять или купить жи- лые помещения. Многие организации срочно нуждались в жилпло- щади для специалистов, приезжавших из других городов (отсюда эта часто встречавшаяся формула: «Углы, комнаты, дачи»). Парал- лельно объявлениям об аренде/покупке дачи встречалось большое количество предложений по обмену загородного дома на квартиру в городе, хотя вряд ли эти два спроса были взаимодополняющими: любое жилье — будь то городское, пригородное или загородное — являлось огромным дефицитом.
Дефицит дачных помещений увеличивался вследствие нежела- ния деревенских жителей сдавать комнаты — из-за опасения, что


Глава пятая ■ Формирование советской дачи
их обяжут платить лишние налоги. В 1932 году в Ленинграде отме- чалось, что рядовые граждане могут найти дачу только через зна- комых, но даже в таком случае цены были неоправданно высокими; местные власти часто упрекались в дополнительных поборах, от- бивавших у крестьян охоту сдавать внаем свою собственность и в результате приводивших к инфляции120. Исполком Московской об- ласти в мае 1932-го уже принял соответствующие меры, позволив колхозникам и другим домовладельцам, не являвшимся «кулаками», иметь 300 рублей не облагаемого налогом несельскохозяйственного дохода, а также полностью освободив дачную экономику от налогов и запретив местным советам налагать любые несанкционирован- ные платы на домовладельцев и нанимателей. В результате прово- димой в те годы политики «большого скачка» деревенских жителей приходилось всячески убеждать в том, что они не будут признаны кулаками, если сдадут свою собственность на лето121.
Одновременно с поощрением крестьян-домовладельцев город- ские власти Ленинграда стремились остановить рост цен на аренду дач, установив ценовые нормы. В соответствии с этой системой дач- ные местности были поделены на четыре разряда, от чрезвычайно востребованных поселений на северном побережье Финского зали- ва до более удаленных и не столь привлекательных уголков области. Норма жилплощади на человека составляла 6 квадратных метров; за мизерное превышение этой нормы с нанимателей брали двойную цену. Скидку в 10% получали дачи, расположенные в десяти и более километрах от ближайшей железнодорожной станции. Цены отчас- ти проверялись спросом122. Чтобы сделать путешествие на дачу и с дачи более удобным и приятным, ввели летнее расписание поездов. По одной из пригородных московских линий якобы даже ходил «модельный поезд»: чистый, с приветливой обслугой, с занавесками на окнах и портретами политических лидеров; в специальном «ра- дио-куие» постоянно играла музыка; проводник раздавал литера- туру для чтения; а для матерей с детьми был отведен специальный, еще более комфортабельный вагон123.
Однако эти отчеты о мерах по урегулированию и усовершенст- вованию дачной жизни приносили дачникам мало практической пользы. Во многих поселках обещанные столовые так и не появи- лись, а больше купить даже базовые продукты питания было не- где. Организации, занимавшиеся снабжением, так и не научились рассчитывать на ежегодный исход населения, продолжая посылать продовольствие в город, хотя гораздо больше в нем нуждались за городом124. В пригородных поездах запрещали перевозить керосин,
173


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
однако это правило даже законопослушные советские граждане вы- нуждены были нарушать, поскольку других каналов снабжения не существовало125. Перевозка мебели и прочих громоздких вещей на дачу была исключительно сложным и трудоемким делом126. Текущие крыши, выбитые стекла, неоштукатуренные стены — вот что обыч- но встречали приезжавшие на дачу дачники127.
Для борьбы с дачным дефицитом было принято типично совет- ское решение: переложить бремя строительства на население. Ста- тьи в ленинградской печати в 1935 году сообщали «индивидуаль- ным застройщикам» о возможности получить кредит от различных организаций, а практическую помощь и строительные материа- лы — от жилотдела городского совета (что до оконных и дверных рам, стекол и внутренней отделки, никакой помощи не предлага- лось)128. Гражданам рекомендовалось объединить семейные сбе- режения и построить скромный загородный домик, избавив себя тем самым от хлопот по найму дачи129. В середине 1930-х дача ста- ла ассоциироваться с комфортом, к которому обычный советский труженик имеет все основания стремиться. В одной показательной статье тех лет изображены заведующий цехом на автомобильном заводе им. И. В. Сталина Яков Рафаилович Файнштейн и его друг, коллега и сосед по даче Рустем. Завод подарил им обоим по авто- мобилю — сначала это поразило их до глубины души, потом стало восприниматься как должное. Файнштейн привез на дачу пылесос и фонограф, и они заняли «свое место в одном ряду с велосипедом, автомобилем, радио, электроприборами и прочими новыми вещами, пришедшими в семью в последние годы» Сталинистская культура в середине тридцатых годов явно делала упор на бытовой комфорт и высокий уровень жизни тех, кто, по ее мнению, этого заслуживал. И в таком контексте дача начинает играть важную роль:
«За чаем на террасе Яков Рафаилович читает второй том “Пет- pa I”, а его жена — “Гиперболоид инженера Гарина". Тут же возни- кает маленькая дискуссия о творчестве автора этих произведений, Алексея Толстого. Лисия Харитоновна [жена Рустема], развернув- тая последний номер газеты, прерывает дискуссию запросом: “Из чего сделана оболочка стратострата?” Потом друзья — инженер Рустем и начальник цеха Файнштейн — делятся последними заво- дскими новостями. Когда новости исчерпаны и чай выпит, наступает тишина. Одни продолжают читать, другие — просто “дышат”, ибо это занятие в сосновом лесу и в ночной прохладе также доставляет немалое наслаждение.
1FE1


Глава пятая ■ Формирование советской дачи
— Тишина такая, — шутит кто-то, — что слышно, как на наших грядках растет лук.
— Еще бы не расти! Полили мы его на ночь изрядно. А картофель- то как разошелся? Прямо буйствует на грядках!
Когда гаснет свет в окнах, дачка эта совсем теряется в лесу. Мно- го под Москвой таких лесов, много таких дач, и много таких людей отдыхает в них. Но отдыхает лучше тот, кто лучше работает!»130
Это описание чрезвычайно характерно для той эпохи, характер- но смесью двух легитимирующих стратегий: с одной стороны, дача олицетворяет собой неприкрытую праздность и явное стремление к материальному благополучию, с другой, она связана со «здоровой сельской жизнью» и с ценностями «культурного», полезного время- препровождения.
Сталинистская модель дачной жизни четко представлена в по- собиях по архитектуре 1930-х. Как отмечает Владимир Паперный, «индивидуальные деревянные дома, коттеджи и дачи становятся все более законной категорией для архитектурных проектов и воз- можного архитектурного заказа»131. В опубликованной в 1939 году книге приводится двести базовых дачных проектов (с вариация- ми в зависимости от климата и назначения), однако отстаиваются, главным образом, «коммунальные» участки с общей или «спарен- ной» дачами, что шло вразрез с министерским постановлением то- го же года, согласно которому строения должны занимать не более 10% территории, вне зависимости от размера участка132. Проекты «массовых» дач, как правило, не предусматривали водопровода и прочих бытовых удобств, однако для людей со средствами нор- мативных ограничений было меньше, чем в более поздние периоды советской истории:
«Максимальный состав помещений не ограничивается, и дачи могут иметь веранды, застекленные и открытые, террасы, балконы, эркеры, лоджии, ванные комнаты, умывальные, различные служеб- ные помещения (погреб, котельная местного отопления, стирочная и т. п.), комнаты специального назначения_(фотокомнаты) и т. п.
Для стоянки приезжающих на дачу автомашин возможно при- страивать к даче навес или легкий летний гараж».
Внешний облик дачи должен быть простым и неброским; реко- мендуется использовать легкие строительные материалы (не кир- пич), чтобы снизить стоимость строительства; на городской дом или
175


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
особняк дача также не должна походить. «Претензии на оригиналь- ность и дешевая красивость во внешнем облике здания», «имевшие большое распространение в дореволюционном периоде», также те- перь неуместны — даже если они, к сожалению, в некоторых местах «еще не изжиты»111.
Не будем, однако, забывать, что нормативные документы вро- де пособий по архитектуре и планированию находились в весьма сложных отношениях с общественной практикой на протяжении советского периода в целом, но больше всего, пожалуй, именно в сталинское время, которое, так сказать, узаконило разрыв между нормой и практикой, словом и делом. Реальность «индивидуального строительства» 1930-х годов, разумеется, очень сильно расходилась с теми скромными материальными затратами, в которых уверяла потребителей публичная кампания 1935 года; построить дачу без прямого и открытого покровительства какой-либо организации бы- ло бы одним из величайших подвигов блата тридцатых годов134.
В современных опубликованных источниках не упоминается также и о дачах, предназначавшихся для высших эшелонов пар- тийцев и наиболее заметных фигур из других областей советской жизни (знаменитых писателей, художников, артистов, деятелей нау- ки). Создание подобных поселений началось еще в двадцатые годы (Серебряный Бор, Малаховка, Кратово, Николина Гора, Зубалово и другие), а в тридцатые стало еще интенсивнее и систематичнее. Высшие партийные и государственные кадры в Москве и занимав- шие соответствующие посты в других областях фактически имели carte blanche на строительство огромных — по советским стандар- там — загородных резиденций. Наиболее престижные в тридцатые годы дачные местности располагались к западу от Москвы, где уси- ленно охраняемые и тщательно обслуживаемые поселения стали брать верх над случайными анклавами элиты двадцатых годов115. Сталин, например, в 1934-м переехал в новую дачу в Кунцево. Этот переезд ознаменовал собой значительные перемены в образе жиз- ни вождя, связанные с его отдалением от семьи после самоубий- ства жены в 1932-м. Светлана Аллилуева вспоминает, как вел себя ее отец на более ранней даче в Зубалово: по-крестьянски любил природу, отличался скромностью вкусов и простотой обращения с прислугой. Теперь же от этого «демократичного» образа жизни не осталось и следа: домашний персонал, знавший мать Аллилуевой, вскоре был устранен, число слуг и охранников резко возросло (по- варов и уборщиков всегда было два «состава», так что они работа- ли круглосуточно, в две смены); из сталинского антуража исчезли


Глава пятая ■ Формирование советской дачи Проект № 29. Дача спаренная
/!‘,firnt'l ΊΙΙΙΛ,Ι
/4П
!
! I
I ·'־ 1 '
; ’־ !
et ■ !
Г
гт ־г־
№
1 ן , ! ׳ ; :
ι-j : ־ 1., -м i -
י
I!' »
ו
с.
С
i s
План
Илл. 19. Советский проект «двойной» дачи (Бобов Г. М. Архитектура и строительство дач. М., 1939)
177


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
СХЕМА 7
застройки дачного участка
размером 37 X 53— 1961 м: (средний размер)
П.ющадь застройки — 117 м- (о%)
Жил. плошаль — 58 м- Полезь! площадь — Ь8 м-
COZwd
ד
! у !
II
II
iiiil
. Ju_
|ו
JUl
1
37. о-
1. Дача
2. Сараи
3. Уборная, нус. тци;*
4. Колодец
5. Хоздвор
6. Сад
7. Огород
8. Площадка
Илл. 20. План небольшого дачного участка предвоенной поры (Временные технические правила... М., 1940)
S3.


Глава пятая ■ Формирование советской дачи
старые вещи и мебель. Интерьер дачи стал безликим и казенным. Один обозреватель, посетивший Кунцево весной 1953-го, спустя всего несколько недель после смерти Сталина, дает следующее опи- сание зала для встреч:
«Зал длиной метров тридцать. Овальный противоположный конец, как в дворянских особняках позапрошлого века. Много оди- наковых окон, плотно задраенных тяжелыми белыми гардинами, такими же, как во всех важных учреждениях центра Москвы.
Нижняя часть стен, метра на полтора от пола, коричневая, от- деланная карельской березой, что выглядит довольно казенно. Под окнами — батареи центрального отопления, укрытые решетками из такой же березы»1*’.
И хотя Сталин имел несколько дач, как в окрестностях Москвы, так и в других областях страны, и каждая из них держалась в по- стоянной готовности, именно Кунцево избрал он своей главной ре- зиденцией — решение, вызванное его растущей подозрительностью и изоляцией, и одновременно отражавшее их. Кунцево служило но- вой моделью элитной дачи не только своим внутренним убранством: Сталин занимался там множеством дел, постоянно собирая коллег для коротких обсуждений. В овальном конференц-зале, украшенном портретами советских политических лидеров, проводились заседа- ния Политбюро, каждому из членов которого отводилось место под его собственным живописным изображением137.
Прецедент со сталинской дачей имел огромный исторический резонанс: переезд вождя из семейной дачи в Зубалово в мрачную казенную резиденцию в Кунцево символизирует, так сказать, его отречение от ценностей старых большевиков и отказ от револю- ционного аскетизма. Как и следовало ожидать, соратники Сталина быстро последовали примеру своего лидера: к середине тридцатых годов практически никто из высокопоставленных партийцев не занимался устройством дачи самостоятельно; они все имели «пер- сональные» дачные резиденции, официально принадлежавшие государству, но предоставленные на неопределенный срок членам партийной верхушки138.
И все же привилегированные дачники тридцатых годов были так же, как и все остальные, уязвимы для менявшихся политиче- ских ветров. В 1933-м, например, деревня Рословка (Московская область) превратилась в комфортабельный поселок для предста- вителей управленческой элиты хлебопекарной промышленности,
■КЛ


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
однако в 1937-1938 гг. ее характер снова изменился: большую часть жителей арестовали, на их место вынужденно пришли другие. В ре- зультате поселок мало-помалу перешел в руки фабричных рабочих (селившихся по пять-шесть семей в одном доме)139.
Дачные поселения подвергались едва ли не более суровым чист- кам, нежели города, являвшиеся главным местом проживания дач- ников. Во-первых, дачами владели именно те категории граждан — партийная и государственная номенклатура, управленцы среднего звена, — которых легко было заклеймить как «врагов народа». А не- официальные каналы, через которые были вынуждены действовать правления дачных кооперативов, давали обширный материал для рядовых теоретиков конспирации. Поскольку экономические пре- поны продолжали оставаться столь же непреодолимыми, сущест- вовала тенденция принимать в кооперативы «случайных людей», которые могли иметь весьма условное отношение к организации- инвестору, зато умели вести дела в условиях тотального дефицита и добывать строительные материалы140.
Однако те члены партийного и государственного аппарата, ко- торые еще не успели впасть в немилость, могли делать всё, что им вздумается. Климент Ворошилов, Анастас Микоян и, разумеется, Сталин не теряли много времени на добывание земельных участков в элитной местности и строительство роскошных резиденций на об- щественные средства141. К середине тридцатых годов исчезла даже видимость самоограничения. В одном особенно неприглядном эпи- зоде государственный обвинитель Андрей Вышинский применил такую тактику: чтобы заполучить дачу старого большевика Аеонида Серебрякова, он потребовал для него смертной казни на одном из показательных московских процессов. Вышинский перевел участок из кооперативной в государственную собственность, а деньги, кото- рые Серебряков выплачивал кооперативу за дачу, присвоил142.
К середине тридцатых годов сеть привилегий была заброшена еще дальше, и в нее попали новые категории счастливчиков. В 1932-м «Аитературная газета» подняла тему писательского досуга: немно- гочисленные дома отдыха могли принять всего пятнадцать человек в месяц, да и расположены они были в пятнадцати километрах от ближайшей железнодорожной станции, до которой из Москвы два с половиной часа езды. Пятьдесят шесть человек (преимущественно семьи писателей, а не они сами) ютились в семнадцати комнатах143. В 1934 году, вскоре после Первого съезда советских писателей, нача- лось строительство знаменитого писательского поселка в Передел- кино, которым собирались исправить сложившуюся ситуацию. Сов¬
ШШ


Глава пятая ■ Формирование советской дачи
нарком выделил полтора миллиона рублей в счет стоимости первых тридцати дач; затем к видным писателям и чиновникам от литера־ туры обратились с призывом вложить значительную сумму денег в строительство144. Нет оснований полагать, что эти ассигнования распределялись более открыто, более подотчетно и беспристрастно, чем в любой другой отрасли советской экономики. В 1935־м Горький с тревогой сообщал одному из членов политбюро:
«Выдают деньги часто без внимательного подхода, не считаясь с действительными нуждами членов Союза. Нуждающемуся лите- ратору нередко отказывают в помощи, а сестре литератора дают 5 тысяч рублей. Правительство дало деньги на строительство дач- ного поселка, и 700 тысяч из этих денег исчезают, как дым по ветру. Фактов такой щедрости много» 143׳.
В более ранние годы подобные сомнения высказывались время от времени партийными лидерами146. Однако теперь, в середине тридцатых, голос Горького звучал одиноко, к тому же был несколь־ ко скомпрометирован роскошными апартаментами самого писа- теля. Известные писатели с начала двадцатых годов обращались в Центральный комитет партии с просьбой о предоставлении им материальных привилегий, и к середине тридцатых партия, наконец, признала их право на спокойную творческую обстановку в обмен на членство в Союзе писателей и послушание.
Поддержка, которую государство оказывало «творчеству», обес- печивая писателей дачами, влекла за собой новую модель дачной жизни, возрождавшую дореволюционное понятие «приюта вдохно- венья», на сей раз за государственный счет. В результате, по язви- тельному замечанию одного наблюдателя, в Переделкино возникло «феодальное» поселение, где титаны советской литературы играли роль писагелей-феодалов147. Среди наиболее заметных фигур был Борис Пастернак, который со второй половины тридцатых годов большую часть зимы жил отшельником на даче, наезжая в Москву всего дважды в месяц. Пастернак, как и многие другие представи־ тели интеллигенции, в 1920־е страдал от ужасающих жилищных условий своей московской квартиры; в Переделкино он увидел воз- можность возродить творческий дух уединенной студенческой ман- сарды: «Я неисправимый и убежденный коечник и чердачник (сту- дент, “съемщик угла”), самые лучшие воспоминания у меня о труд- ных и скромных периодах моего существования: в них всего больше земли, колорита, рембрандтовщины». Позднее Пастернак
181


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
Илл. 21. Дача Бориса Пастернака в Переделкино (фото Натальи Полтавцевой)
признавался, что ему неуютно стало на даче после того, как в 1953- 1954 гг. ее отремонтировали и перестроили: «Мне неловко в этих помещениях, это не по чину мне, мне стыдно стен огромного моего кабинета с паркетным полом и центральным отоплением». Пастер- нак был столь многим обязан своему загородному приюту, что его сын счел вполне уместным попытаться снять с отца наименование «дачник» (возможно, он ощущал печальное несоответствие в том, что отец писал своего «Доктора Живаго» — который, помимо всего прочего, является еще и бесконечным гимном природе как живи- тельной силе искусства, истории и России, — схоронившись в псев- до־сельской советской писательской деревне): «Но если искусство XX века есть по преимуществу искусство большого города, то впол- не естественно, что современный человек сталкивается с природой именно на даче, и его размышления рождаются под впечатлением бедного загородного пейзажа»148.
Структура советского общества была насквозь иерархична; этой иерархией определялся и доступ людей к услугам и благам. В то самое время, когда в Переделкино стали появляться первые дачи, чуть менее обласканные властью писатели обивали пороги учреж- дений, чтобы получить кусок земли под дачный кооператив. Здесь


Глава пятая ■ Формирование советской дачи
планировалось построить пятьдесят скромных домиков, от двух до четырех комнат в каждом, плюс турбазу на тридцать человек. Прошение подписали деятели культуры, имена которых до сих пор никак не ассоциировались с подобными коллективными акциями: Осип Брик, Юрий Олеша, Яков Протазанов и, что самое удивитель- ное, Михаил Булгаков149. Галина Владимировна Штанге, общест- венный деятель и жена профессора, чье положение давало право на строительство дачи в кооперативе Академии наук, была типичным представителем верхушки «среднего класса» интеллигенции. После трех лет напряженного ожидания и частых отсрочек Штанге, в ян- варе 1938־го, получили строительный участок; и хотя Галина Влади- мировна была благодарна за возможность иметь «свой уголок, куда можно удалиться на старости лет», иллюзий по поводу уровня его комфорта она не питала: «академический» кооператив оказался не лучшего качества, дачи не совсем соответствовали тому, что было обещано, — они не были приспособлены для зимы, там не было ни печи, ни забора, ни лёдника, ни сарая130. В престижных поселениях вроде Переделкино качество строительства было не намного выше. Борис Пастернак в 1939 году жаловался, что его роскошное жилище стало гнить и рушиться спустя всего три года после того, как было построено; в новую дачу, куда он переехал в том же году, газ и воду провели лишь зимой 1953-1954 гг.151
Распределение земель под дачное строительство, всплеск кото- рого пришелся на 1934-1936 годы, ни в коей мере не ограничивалось партийной и художественной элитой. Аюбое советское предприятие могло подать заявку на землю, проект застройки и финансирование. Так, Московский облисполком выделил восемь земельных участков под дачные кооперативы для химического завода. На момент подачи заявления о разрешении на строительство кооператив насчитывал тридцать пять членов, из них большая часть работала на предпри- ятии с 1929-1930 гг. Половина состояла в партии. Наряду с руково- дством завода в кооператив входили старейшие рабочие, электри- ки, плотники. В начальной заявке, поданной в 1934-м, говорилось, что дачи предназначены для «ударников завода». Общая субсидия на строительство должна была составлять около миллиона рублей (выделенного соответствующим министерством, дачным трестом и самим заводом). Недостающие средства предполагалось собрать с членов кооператива152.
Дачи, построенные кооперативами, сильно варьировались от поселка к поселку, а зачастую и внутри одного поселка. Некоторые кооперативы слишком придерживались уравнительного принци-
■ИД


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
па, строя свыше сотни дешевых щитовых дач по одному и тому же стандартному проекту; общая жилая площадь таких строений, в две-три комнаты каждое, составляла от 25 до 40 квадратных мет־ ров. Другие выбирали материал подороже — бревно — и строили из него более просторные летние дома общей площадью 70, 80 и 90 квадратных метров. Третьи совмещали оба варианта или выбира- ли более стандартные проекты. Несколько небольших поселений — главным образом, для людей «свободных» профессий, — вообще обходились без проектов. Однако даже в больших, построенных в едином духе кооперативных поселках обязательно имелось не- сколько дач, намного превосходивших по размеру все остальные: они предназначались для людей, занимавших самые высокие по- сты либо в правлении кооператива, либо в спонсорской органи- зации. Таким образом, в дачных кооперативах прослеживается четкая статусная иерархия, которая, однако, затемнялась тогда терминологией, использовавшейся для классификации жителей поселка. Как мы видели, очень немногих можно было отнести к «рабочим»; гораздо чаще встречались «инженерно-технические работники» (ИТР) и, особенно, «служащие». Под эту последнюю категорию в Советской России подходили практически все. В дей- ствительности же члены дачных кооперативов отнюдь не были несчастными клерками, стоявшими на нижней ступени общест- венной лестницы. Это были функционеры и бюрократы среднего и высшего звена. Но даже между членами одной этой группы про- легала огромная пропасть — разница в положении между, скажем, главным бухгалтером в маленьком московском издательстве и ди- ректором крупного промышленного предприятия. Эти различия между конкретными служащими и между целыми организациями находили, похоже, широкое отражение в типе строившихся для них дач и в темпах их строительства153.
Все поселения, однако, вынуждены были считаться с Указом со- ветского правительства от 17 октября 1937 года, фактически поло- жившим конец кооперативному жилому строительству в крупных городах. Кооперативы обвинялись в том, что они недостаточно эф- фективно использовали имевшиеся у них денежные средства, не оправдав тем самым значительные капиталовложения, сделанные в них государством. По этой причине кооперативы утрачивали от- ныне свой якобы независимый статус и переходили под юрисдик- цию местных советов или различных организаций (предприятий, министерств, профсоюзов и т. п.)154. Абсолютно справедливо счи- тается, что указ 1937 года окончательно решил в пользу «ведомств»


Глава пятая ■ Формирование советской дачи
судьбу одного из важнейших секторов социалистического «государ- ства всеобщего благоденствия»155.
Главной мишенью указа стал перенаселенный жилой фонд круп־ ных городов, но и загородные местности не избежали суровой критики. На протяжении 1930־х дачные кооперативы обвинялись в перерасходе и в выборе неоправданно дорогих архитектурных проектов. Теперь, заявляло государство, пришло время взыскать долги и выяснить, какие из кооперативов финансово самообеспе־ чены. Дачные поселки, где взносы вкладчиков составляют меньше половины капитала, подлежат незамедлительной ликвидации. Сра־ зу после выхода указа «активисты» Мосгордачсоюза встретились с представителями различных кооперативов, чтобы прояснить сложившуюся ситуацию. Из множества вопросов, заданных в ходе этой встречи, самым частым и самым острым был следующий: «Что мне делать, чтобы обеспечить себе право пользования своей дачей (или участком, если дача недостроена) даже в том случае, если коо- ператив будет ликвидирован?» Ответ: все заинтересованные лица должны подать личные заявления в Московский горсовет; каждый случай будет рассмотрен индивидуально156. Стандартная процедура, впоследствии подтвержденная практикой, заключалась в том, что членам ликвидированных дачных кооперативов позволялась — по усмотрению местного совета — сохранить свои дачи в качестве «личной собственности» при условии полного погашения невыпла־ ченной ссуды в течение шести месяцев157.
Изрядного количества дачных кооперативов, однако, указ от октября 1937 года не коснулся вовсе: по оценке Мосгордачсоюза, в Московской области уцелело 50% кооперативов — и это по самым скромным подсчетам, учитывая стремление данной организации ревностно исполнять поставленные государством задачи158. Однако финансово безопасными поселениями, достаточно жизнестойкими, чтобы пережить бурю, оказались на практике те, у которых и рань- ше были тесные рабочие отношения со спонсорской организацией. Иными словами, большое число дачных кооперативов действитель- но смогло выстоять в потрясениях 1937 года, но к этому решающему моменту они подошли уже в совершенно отчетливом советском об- личье: октябрьский указ можно считать просто кульминацией того процесса, посредством которого дачные кооперативы становились все более «ведомственными» и все менее «кооперативными».
Стоит подробнее остановиться еще на одном эффекте октябрь- ского указа 1937 года: значительное число дач перешло из коопе- ративной собственности в личную159. Этот переход помог решить
185


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
вопрос, остававшийся спорным на всем протяжении 1930־х: можно ли позволить членам дачных кооперативов, выплативших первона- чальный взнос, идти дальше и строить дачу собственными силами, если у них есть на это необходимые средства, материалы и навыки? Столкнувшись с перспективой долгого, изнурительного ожидания своей очереди, многие люди обращались в правление кооперати־ ва или в Мосгордачсоюз с просьбой разрешить им «внелимитное строительство». Однако в большинстве случаев Мосгордачсоюз в качестве последней инстанции отказывал им в разрешении. По мере того, как годы шли, а система снабжения оставалась столь же неэффективной, подобные отказы выглядели все более нелогично. Этот вопрос неоднократно поднимался на встрече активистов Мос- гордачсоюза в июле 1937 г. Глава Московской жилищной админист- рации отнесся к проблеме с пониманием, но удовлетворить просьбу кооператоров оказался не в силах:
«В докладной записке я ставила вопрос в отношении строитель- ства целиком и полностью за счет своих денег, и 70%, и 50%. Дала три варианта. Вопрос ставили трижды. В Госплане три раза соби- рали совещания, но разрешения этот вопрос не получил. У нас есть факты, когда СНК разрешал отдельным товарищам строить дачи за собственный счет. Я считаю, что если мы в отдельных случаях будем ставить об этом вопрос, то будем получать разрешение»160.
В русле той же политики, о которой шла речь выше, в период третьей пятилетки de facto продолжалось частное строительство, даже после того, как кооперативному движению был нанесен суро- вый удар. Казалось бы, парадокс: советское государство подавляло коллективное предпринимательство и продолжало поддерживать индивидуальную деятельность. Но на самом деле эта политика пре- красно вписывалась в характер сталинистской системы. Во-первых, она показывает, как явно «не подлежавшие обсуждению» идеологи- ческие требования могли меняться в интересах экономики и в угоду целесообразности; как идеология никогда, на самом деле, не бывала свободна от экономики. Во-вторых, эта политика свидетельствует о том, как трудно было режиму связывать себя теми или иными принципами: решать проблемы «по мере поступления» куда пред- почтительнее разработки четкой и реалистичной политической программы. В-третьих, эффективное поощрение индивидуально- го строительства абсолютно соответствовало целям сталинизма, заключавшимся в уничтожении «горизонтальных» общественных


Глава пятая ■ Формирование советской дачи
форм сотрудничества и в установлении прямого контакта между государственными органами и отдельным гражданином. Теорети- чески «индивидуальный» застройщик имел право возвести про־ сторную пятикомнатную резиденцию в привлекательном загород- ном местечке, однако на практике успех его предприятия целиком и полностью зависел от расположения к нему его непосредственного начальника, заводского профкомитета и целого ряда чиновников в местной и районной администрации.
Изучение письменных источников двацатых—тридцатых го- дов позволяет предположить, что феномен дачи абсолютно соот- ветствует моделям, наиболее часто используемым в социальной и культурной истории для различения двух этих десятилетий: «Великому Отступлению» Тимашева и «культуре два» Паперного. В первые годы Советской власти к дачам относились как к неже- лательному «пережитку прошлого», которому нет места в общест- ве, строящемся на принципах коллективизма и большевистского самоотречения. На практике, однако, их тихо терпели; отчасти потому, что они выполняли важную задачу по сокращению дефи- цита жилья в крупных городах, и еще потому, что у заваленного работой молодого государства просто не хватало административ- ных кадров для более пристального контроля за дачным фондом. Затем, после того как первая пятилетка положила конец сопротив- лению советскому социальному проекту и породила новые власт- ные структуры, произошла решительная ценностная переориен- тация: восстановили в правах личную собственность; признаки материального благосостояния и даже изобилия начали играть чрезвычайно важную роль; советское общество стало иерархич- ным и патриархальным. Тут уж и дача — эта важнейшая состав- ляющая комфортного дореволюционного образа жизни — вернула себе былую благосклонность.
У вышеприведенной схемы много достоинств, однако ее необ- ходимо уточнить. Во-первых, публичные высказывания по поводу дачи, которые в 1930-е стали в целом мягче, отнюдь не свидетельст- вовали о ее безоговорочном приятии. На каждого писателя, инжене- ра или квалифицированного рабочего, изображаемого нежащимся в лучах заходящего солнца на своей крытой террасе, приходилось по управленцу промышленного предприятия, выставляемому на публичное «осуждение» за неподобающее самообогащение — при- обретение загородного «поместья». А коллективным формам досуга, нередко противопоставляемым даче, — демонстрациям, походам,
■ЕЯ


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
летним лагерям, — придается с течением тридцатых годов всё боль- шее, а отнюдь не меньшее, значение.
Все это, однако, лишь небольшие уточнения, которые, в сущ- ности, не противоречат модели «двух культур» для понимания советской истории в период между войнами. Более серьезное воз- ражение заключается в том, что видеть в 1930-х шаг назад, своего рода социокультурный Термидор означает недооценивать радикаль- ность реформирования, которому подверглось советское общество в тридцатые годы; более того, такая интерпретация не учитывает различий между публичным дискурсом и социальной практикой. Великое Отступление всегда было в большей мере отрицанием революционного утопизма, нежели энтузиастическим приятием «традиционных» нравов. 1930-е сыграли важную роль в установ- лении того, что сейчас принято называть главными характеристи- ками обществ советского типа. По крайней мере, две эти характе- ристики стоят в центре ранней истории советской дачи. Во-первых, жизненные шансы отдельных граждан начинают, как мы видели, напрямую зависеть от их отношений с «ведомствами». Во-вторых, доступ к благам и привилегиям начинает цениться выше, чем об- ладание ими. Двадцати лет советской власти оказалось более чем достаточно для того, чтобы убедиться и в опасности сохранения собственности любой ценой, и в том, что достичь положения в об- ществе и благосостояния можно путем регулярного, свободного доступа к товарам первой необходимости и к предметам особого вожделения потребителя.
Две эти грани советского общества — «ведомственный» прин- цип распределения благ и упор на потребление этих благ — были, разумеется, связаны. К середине тридцатых годов большинство со- ветских людей в крупных городах (а я говорю лишь о них) быстро усвоили следующую истину: доступ к благам можно получить и со- хранить, только если тебе покровительствует некая «спонсорская» организация: завод или фабрика, профсоюз, партийный аппарат.
И хотя эта пара характеристик неизменно присутствует во всех идеально-типических описаниях советского опыта, ее реальное влияние на жизнь советских людей менялось с течением времени. В тридцатые годы режим в своей попытке видоизменить отношения госучреждений с отдельными лицами сталкивался с различными существовавшими до того формами социального взаимодействия. Учреждения, в конце концов, состоят из людей, и советские гражда- не 1930-х придумали свои механизмы действия внутри новых струк- тур. Система была гораздо более персонализованной, нежели мож-
ШШ


Глава пятая ■ Формирование советской дачи
но заключить из внушительного объема нормативных документов того времени; люди были вынуждены постоянно пересматривать отношения между письменными правилами и действительной со־ циальной практикой, между публичными и частными заявлениями и ценностями. Способы распределения и получения дач можно счи־ тать одновременно и проявлением тех связей, что структурировали советское общество, и их установлением: связи, которые никогда не были ни чисто бюрократическими, ни полностью клановыми и пар־ тикуляристскими, та сеть, где трудно было разделить горизонталь- ные и вертикальные нити.
Это не означает, что вертикаль и горизонталь составляли единое целое, будь то в социальной практике людей или в их понимании этой практики. В сталинскую эпоху быстро возникла советская статусная иерархия, и эта иерархия весьма ощутима в распределе־ нии дачного пространства. Более того, неформальные обществен־ ные отношения, в которые люди были вовлечены, могли помочь им ослабить давление авторитарного режима, ускользнуть от него, но они также могли стоить им жизни. Социальные связи были жесто־ ко подорваны классовой борьбой, раздуваемой советским режимом, и в полной мере так никогда и не восстановились. Согласно одному убедительному социологическому исследованию, «блат», определяе־ мый как «неформальный обмен благами», в более поздний период служил одновременно и клеем, и смазкой советского общества161. Но для тридцатых годов представить этот феномен в таком «смяг־ ченном» свете затруднительно. Даже если вертикаль и горизонталь редко существовали независимо, вертикаль стремилась затмить го־ ризонталь, не дать ей развиться. Блат в меньшей степени был ориен־ тирован на непрерывность социальных связей, чем на выполнение специфических задач. Как показывают вечные пререкания в дачных кооперативах, блат служил источником напряженности и разроз־ ненности, а вовсе не сплоченности.
Пожалуй, самым катастрофическим итогом коллизии между ста־ рьши социальными практиками и новыми идеологическими целя־ ми и ведомственными структурами оказалась нетвердая позиция людей в отношении правил общественной жизни. И здесь дачи про־ ливают свет на советское общество еще по одной причине: дачи яв- лялись продуктом и символом иерархических связей, которые сами были уязвимы. В тридцатые годы двадцатого века дача отчасти вер־ нула себе свое средневековое и петровское значение собственности, даруемой вождем из милости, которую он в любой момент может и отнять. Разве что теперь место вождя заняла советская идеоло־
■ИД


гия — исключительно зыбкая смесь убеждений, программ и прак- тических действий, которая в свою очередь толковалась и управля- лась таким же зыбким составом государственных служащих. Дача, таким образом, может служить конкретным примером смешения модернизации и традиционализма, которое вполне справедливо считается отличительной чертой советской и других коммунистиче- ских систем: ее считали символом материального прогресса, к тому же она ассоциировалась с ценностями «цивилизации» (особенно, с ценностями официально одобренной русской интеллектуальной традиции); но она также отражала партикуляризм и персонализм советского общества. С одной стороны, советская дача приближа- ется к своему старому значению — земельного надела, выдаваемого исключительно по усмотрению властей, — но при этом она связана с отчетливо современными феноменами: с бюрократизацией систе- мы распределения, с важностью, придаваемой досугу как атрибуту советского образа жизни, и с возникновением (пусть даже мучитель- ным) дискурса об имущественных правах.
Но равновесие между стремлением советского режима к модер- низации и другими социальными факторами так никогда и не было достигнуто. Если проследить более поздний период советской исто- рии, станет понятно, что традиционные практики (т. е. черпающие свою силу из более долгосрочных или глубже укорененных моделей поведения, нежели направленный на трансформацию общества советский проект) следует рассматривать не как мертвый груз пас- сивного сопротивления государственному произволу, но как дина- мический набор реакций, которые в длительной перспективе сами вели к трансформации. Прослеживая развитие советского общества в более поздний период, мы обнаруживаем и новые формы соци- альных связей (включающие новую разновидность блата), и новую интеллигенцию, и новое отношение к собственности, и новый тип дачи, полученный путем скрещивания загородной обители совет- ской элиты с убогим огородом.
1ИЯ


Глава шестая ■
МЕЖДУ ПОТРЕБЛЕНИЕМ И СОБСТВЕННОСТЬЮ
Загородная жизнь с 1941 по 1986
История дачи с сороковых годов до перестройки в значитель- ной степени является историей дальнейшего роста: если накануне войны дача все еще была привилегией меньшинства, то к середине восьмидесятых летний домик стал обычным явлением для жите- лей большинства крупных российских городов. Но даже беглого сравнения дач в 1940-м и в 1990-м достаточно, чтобы заметить, на- сколько изменилась сама концепция дачи за четыре десятилетия относительно стабильной советской жизни. В первом случае все еще можно говорить о загородной «обители», предназначенной, главным образом, для отдыха; во втором, прежде всего о суррогатном хозяй- стве для подголадывающих горожан. Расширился, таким образом, не только социальный состав дачного населения, но и семантиче- ское поле самого понятия. Говоря о послевоенном периоде истории дач, невозможно не затрагивать вопроса о садоводствах. Поэтому сюжет, который тотчас приходит на ум, — сюжет о потребительском буме, сделавшем «второй дом» гораздо более доступным, — требует некоторого уточнения: нельзя забывать об ощутимом социальном и политическом давлении, управлявшем развитием дачи, и о по- слевоенной динамике главных атрибутов дачи: отдых, потребление, собственность, хозяйство и, что немаловажно, пропитание.
Война и ее последствия
В истории дачи Великая Отечественная война является куда 60־ лее важной вехой, нежели смерть Сталина. Именно в 1941-1945 гг. миллионы советских людей перебрались жить за город, и это под- готовило почву (буквально) для «массовой» дачи позднесоветского периода. Выбора у «переселенцев» практически не оставалось: пе- ред лицом голода городские жители со всей страны были вынуж- день! бросаться на любой свободный кусок земли и своими руками
191


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
добывать — выращивать — себе пропитание. По точному выраже- нию Джулии Хесслер, для советского общества военных лет была характерна «этика выживания», узаконившая инициативу масс без официальной санкции властей1.
Хотя подобные инициативы зачастую даже приветствовались. В самом начале войны Советское правительство заявило о готовно- сти переложить ответственность за производство и распределение пищевой продукции с органов централизованного планирования на местные партийные и государственные ведомства. Активно поощ- рялись «подсобные хозяйства» при учреждениях и предприятиях: засеянные территории возросли с 1,4 миллиона гектаров перед вой- ной до 5 миллионов к концу войны. «Огородная» кампания, при- влекшая широкое внимание общественности уже в тридцатые годы, вовсю рекламировалась на страницах «Правды» в марте-апреле 1942 г. и в совместной резолюции партии и правительства; к весне 1943-го профсоюзы и городские советы взяли на себя ведущую роль в распределении земельных участков среди рабочих2. Особенно ак- тивно и решительно вели себя крупные города, которые больше, чем глухие уголки страны, пострадали от краха системы снабжения. Да- же знаменитый Летний сад в Ленинграде, основанный еще Петром Первым, вдоль и поперек пересекали грядки с картошкой3. Различ- ные формы индивидуального, не колхозного, земледелия напрямую влияли на шансы людей выжить. Официальный паёк, норма которо- го зачастую немногим отличалась от голодной диеты, дополнялся продуктами с колхозных рынков (правда, по ценам, не доступным большей части населения), подсобных хозяйств и индивидуальных участков. В 1944-м, например, более 12% дневной нормы потребления калорий обеспечивались продукцией с частных огородов4. Размах огородничества в годы войны отражен в обширной статье «Садовод- ство» из последнего тома (напечатанного в 1944 г.) первого издания «Большой Советской энциклопедии». Во втором издании это под- креплено статистическими данными: судя по статье «Огородничест- во рабочих и служащих», в 1942-м подобными работами занималось 5 млн. советских людей, а к 1945-му эта цифра возросла до 18,5 млн. Эта мощная тенденция продолжилась и в голодные послевоенные годы, когда миллионы людей разбили огороды на окраинах крупных городов для удовлетворения насущной потребности в пропитании. В апреле 1946 г., например, Московский горсовет заявил о том, что в городе проживает 1,2 млн. огородников: «десятки тысяч» москви- чей производят достаточно для того, чтобы «на целый год гаранти- ровать себе запас картофеля и других овощей»5.
КД


Глава шестая ■ Между потреблением и собственностью
Власти продолжали поощрять индивидуальное садоводство/ого- родничество и в конце сороковых годов, когда местные исполкомы получили распоряжение освободить землю, а профсоюзы начали распределять участки между своими членами. Эта политика была особенно заметна на фоне катастрофического голода 1946-1947 гг.: государство еще раз признало целесообразным переложить про- изводство сельскохозяйственной продукции на городское населе- ние — т. е. позволить людям кормиться самим. Раздавались при- зывы следовать героическим примерам: некий огородник вырастил 2,5 тонны овощей на участке площадью 150 квадратных метров6. Фабрики вели переговоры с региональными и местными властя- ми и с колхозами о предоставлении рабочим земли; более крупные предприятия обеспечивали своих рабочих даже транспортом для поездок на огороды по выходным дням. Но возникали и проблемы. Коллективам огородников зачастую приходилось самим заботить- ся о себе, так как от заводов и профсоюзных организаций помощи поступало мало; семена и орудия труда были дефицитом; к тому же земля, которую обрабатывали эти люди, не принадлежала им даже de facto (еще меньше de jure), хотя из года в год предоставлялась на временной основе7.
Несмотря на зыбкую перспективу долгосрочного владения, ого- роды по-прежнему приносили горожанам значительную выгоду. Они гарантировали запас базовых овощей и давали возможность небольшого приработка путем продажи излишков на рынке: в пер- вые послевоенные годы к индивидуальной экономической деятель- ности и частной торговле относились более или менее терпимо8. К тому же копание грядок считалось формой «активного отдыха» и в этом качестве всячески рекламировалось в прессе и публичных выступлениях. Оно также способствовало вовлечению советских граждан в здоровое «социалистическое соревнование»: им, как всегда добровольно, надлежало стремиться к извлечению макси- мума из нескольких десятков квадратных метров, составлявших площадь их участков. В 1949 г. огородничество было по-прежнему распространено; для одного специалиста по сельскому хозяйству оно даже послужило поводом к беспокойству; он предположил, что на окраинах Москвы гибнут деревья из-за того, что овощи сажают слишком близко к ним9. В начале пятидесятых число огородни- ков оставалось относительно стабильным. Так, в 1952-м в Москве было зарегистрировано 903 тысячи семей, имевших участки, что было на 56 тысяч больше, чем в предыдущем году; в 1953-м число сократилось до прежнего уровня, в Ленинграде (как в городе, так
193


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
и в области) также наблюдался легкий спад10. Примерно такая же картина была и в менее крупных центрах: огороды были воистину национальным явлением, и в центральный совет профессиональ- ных союзов со всех концов страны поступали отчеты о сельскохо- зяйственных успехах11.
Обработка земли заводскими рабочими получила дальнейшую поддержку в правительственном указе от февраля 1949 г., где не только обещалось по-прежнему способствовать огородничеству, но и сообщалось о начале новой деятельности, родственной, но все же слегка отличной от предыдущей, а именно садоводства12. Городские и областные власти Москвы в августе 1949 г. откликну- лись резолюцией: отдать свободные сельскохозяйственные угодья под «садоводства» с участками от 400 до 800 квадратных метров. К началу 1952 года московская профсоюзная организация уже мог- ла отчитаться, что на площади в 762 гектара разбито 162 садовых участка; более того, среди 7885 членов этих садоводческих хозяйств пролетарии составляли должную часть13.
Тем не менее, были и причины для неудовольствия. Разногласия возникали по поводу законности строительства на садоводческих участках небольших сараев. Члены садоводств упорно настаивали на том, что их участки требуют тяжелого труда и постоянного вни- мания, а поскольку располагались эти участки, как правило, дале- ко и неудобно от основного жилища их пользователей (чем, кстати, существенно отличались от огородов, расположенных по большей части на окраинах города или сразу за его пределами), небольшие постройки, где можно хранить инструмент или укрыться от непого- ды, были просто необходимы. Московский горсовет частично удов- летворил эти требования, узаконив резолюцией от августа 1949 года строительство сторожевых будок и кладовок для инструментов. Ис- толковав это условие, по всей видимости, слишком широко, многие учреждения обратились в соответствующие исполкомы и получили разрешение на строительство летних домиков; максимальные раз- меры подобных строений оставлялись на усмотрение конкретного исполкома. Двумя годами позже, однако, обнаружилось, что садо- водства злоупотребили данной им свободой: некоторые «стороже- вые будки» достигали 28 квадратных метров, а за строительством садоводческих поселков практически нигде не велось никакого надзора. В результате, в ноябре—декабре 1951 г. Московский обл- исполком и Московский горсовет приняли решение о том, что все строения, противоречащие первоначальным нормам, подлежат сно- су. Члены садоводческих хозяйств, как нетрудно догадаться, пришли
1И1


Глава шестая ■ Между потреблением и собственностью
в смятение и через местные профсоюзные организации обратились к муниципальным и областным властям с просьбой разрешить им строительство летних домиков площадью 6-10 квадратных метров14. Подобные мольбы слышались и в Ленинграде, где в августе 1951 г. исполком запретил любое строительство на индивидуальных уча- стках, распорядившись взамен строить коллективные «павильоны», способные вместить от 70 до 80 человек15.
Коллективный принцип садоводческих поселков во многих слу- чаях также оспаривался. Изначально садоводческие хозяйства пред- полагалось составить из больших «производственных участков» по 600 и более квадратных метров, но на практике большинство орга- низаций, пусть даже отводивших часть принадлежавшей им терри- тории под коллективное земледелие, давали своим сотрудникам ин- дивидуальные наделы. Так, в 1951-м машиностроительные заводы рапортовали о том, что девять садовых участков общей площадью 223 гектара обрабатываются строго в соответствии с коллективным принципом 1130 рабочими; в то же время индивидуальные участки занимают 265 гектаров и работает на них 7563 человека. В отчетах начала 1950־х постоянно фигурируют сведения о значительном увеличении числа садоводов, подпадающих под категорию скорее «индивидуалов», нежели «коллективистов» (в тех случаях, когда это разграничение вообще имело место). Достаточно часто, однако, наличие «индивидуалов» в том или ином садоводстве просто обхо- дилось молчанием, зато «коллективный» принцип хозяйствования упоминался сплошь и рядом, даже если в результате возникало абсо- лютно ложное впечатление о реальной деятельности садоводов16.
Массовый возврат на землю в конце сороковых годов соответ- ствуег модели поведения, слишком хорошо известной из русской истории: столкнувшись с очередным социальным потрясением, население страны обращает свои взоры к земле, чтобы выжить в тяжелое время и, возможно, заручиться более долгосрочными гарантиями. Эта переориентация отразилась не только на при- надлежавших фабрикам и заводам огородных землях, но и в соб־ ственно дачных поселениях. Одна мемуаристка вспоминает «дух фермы», царивший в поселке Фирсановка Московской области (по направлению к Ленинграду), где ее родители жили в 1947-1948 гг. Дача, которую снимала семья, принадлежала старым большевикам, а вообще в поселке жили, главным образом, архитекторы и музы- канты; непосредственными соседями мемуаристки была некая «консерваторская династия». По вечерам деревня замирала, стой- ло из соседней дачи политься музыке, однако в дневное время дела
195


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
обстояли совершенно иначе: «Маэстро в “дачном облачении” сто־ ял на крыше сарая и кричал своему помощнику через весь посе־ лок: “Иван! Говна на грядки не забудь наложить!”»17 Необходимость добывать себе пропитание коснулась даже такого возвышенного анклава, как Переделкино. В самом начале войны, в сентябре 1941, писатель Всеволод Иванов сообщал жене и детям (к тому времени эвакуированным), что он и несколько оставшихся местных солят «одичалые» огурцы с собственного огорода, собирают ягоды из собственного сада и копают свою собственную картошку; поселок все больше напоминал «малообитаемый» остров, а сам Иванов уже давно чувствовал себя Робинзоном Крузо18. Сразу же после войны поэт Николай Заболоцкий, лишь недавно вернувшийся из ГУЛАГа, нашел временное пристанище у одного знакомого в Переделкино. Поскольку никакого официального источника доходов у него быть не могло, он попросил у хозяев разрешения разбить огород на при- усадебном участке19. Заболоцкий, конечно, нуждался гораздо боль־ ше других, однако он был отнюдь не единственным из обитателей Переделкино, кто взращивал в те годы не только свой поэтический талант; так, Борис Пастернак, можно сказать, славился своими кар- тофельными грядками20.
Таким образом, в первые послевоенные годы уже прослеживают־ ся признаки сближения огородов с дачей. Дачные владельцы теперь нередко обрабатывали землю своими руками; но что еще важнее, огородники начали перекраивать свои участки на манер дачников, чтобы использовать их в качестве места для проживания — или, по крайней мере, помечтать об этом. Для реализации этого потенциа־ ла потребуется еще много социальных и идеологических перемен. Однако некоторые из этих перемен, как мы вскоре увидим, уходят корнями в послевоенный период.
Дача как жилище: имущественный вопрос в послевоенной России
Экстремальные военные условия инициировали как количест־ венные, так и качественные изменения в отношении советских го־ родских жителей к земле. Но на историю дачи повлияли не только последствия военных испытаний: серьезное значение придавалось даче как собственности, как дому, как хранилищу семейной атмо־ сферы, а не просто как куску земли под огород. В конце сороковых годов к индивидуальному жилью стали относиться с гораздо боль־


Глава шестая ■ Между потреблением и собственностью
шим уважением, чем прежде. Послабления в политике по исполь- зованию земли сопровождались очередным витком поощряемого государством индивидуального строительства21. Как и в двадцатые годы, для восстановления разрушенного жилого фонда прибегли к помощи частного сектора. Земля распределялась местными сове־ тами. Средства (в форме кредита на строительство) поступали от и под контролем министерств учреждениям, которые, в свою оче- редь, распределяли их по согласованию с профсоюзами среди своих работников. Вновь начинают пользоваться популярностью односе- мейные коттеджи современного вида и планировки22. В то же вре־ мя применительно к строительству продолжали действовать весьма строгие нормы. Договор подписывался между индивидуальным за- стройщиком и местным советом, и, если застройщик нарушал хотя бы один из его пунктов — например, приглашал помощника для выполнения каких-то строительных работ, — договор аннулировал- ся. Часто люди не утруждали себя необходимыми формальностями, и в таких случаях возникали споры между законными владельцами и теми, кто, вложив в строительство свой труд, считал, что имеет моральное право на часть собственности23.
Здесь мы подходим к еще одному послевоенному новшеству: разговору о природе и границах собственности, возобновившемуся с новой силой и отличавшемуся большей прицельностью, чем пре- жде. Публичные дебаты на эту тему подогревались внушительным числом конкретных случаев, требовавших разрешения. Имущест- венные споры касались не столько нового строительства, сколько тех мест, где уже было жилье и куда люди возвращались с фронта или из эвакуации. Как нетрудно догадаться/особенно остро вопрос о собственности вставал в бывших зонах оккупации. Эти тяжелые проблемы, с которыми приходилось сталкиваться на практике, по- служили стимулом для более широкого определения имуществен- ных прав в законодательной политике сороковых годов24. Горячо обсуждалось понятие «личной собственности», отличавшейся от частной собственности (как на капиталистическом Западе) тем, что пользоваться ею можно было только «персонально», для себя. Как пояснял один юрист, «личная собственность — это собственность на предметы и продукты потребления, то есть на такие вещи, в ряду которых уже нет и орудий и средств производства, ставших общест- венной, социалистической собственностью»25. Новый термин был запущен в советский законодательный дискурс сталинской Консти- туцией 1936 года, но в базовой типологии собственности, приводи- мой в Гражданском кодексе, он занял надежное место лишь после
197


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
смерти Сталина, когда произошло разграничение основ «социали- стической» и «личной» собственности. В промежутке между эти־ ми вехами «личная собственность» представляла собой большую «серую зону» советской законодательной теории. В конце 1940-х го- дов в десятой статье Гражданского кодекса упоминалось о том, что личная собственность «охраняется законом», и приводился краткий перечень предметов и источников дохода, подпадающих под эту ка- тегорию. Однако в этих нескольких строчках содержались скорее вопросы, нежели ответы. Споры становились особенно ожесточен- ными, когда речь заходила о жилье. Можно ли, например, позволить советскому человеку владеть больше, чем одним домом? Некоторые категорично заявляли, что нельзя. Другие придерживались, в прин- ципе, той же точки зрения, но с некоторыми оговорками (приобре- тение второго дома в случае женитьбы или наследования). Третьи утверждали, что запрет на вторые дома относится исключительно к их продаже или покупке. Но все сходились в одном: сдавать часть дома не есть нарушение закона; а дома, возведенные с 1921 года на основе простого «права на строительство», можно отнести теперь к категории «личной собственности»26.
Таким образом, в послевоенный период нечетко прописанные советские имущественные отношения — обострившиеся, разуме- ется, вследствие полной неразберихи, царившей в стране в годы войны, — срочно требовали новой кодификации, нового (пусть да- же частичного) возведения в абстрактный принцип. Дача являлась особенно двусмысленным понятием для советской законодательной теории. Она соединяла в себе характеристики собственности с ха- рактеристиками предмета потребления; она одновременно явля- лась вторым домом — тем самым предоставляя своему владельцу возможность незаконно получать нетрудовой доход, — и абсолютно законным предметом социально-культурного и бытового комфор- та, доступность которого свидетельствовала о повышении уровня жизни советских людей. Двойственность эта так никогда и не бы- ла устранена; да и как можно было от нее освободиться, оставаясь в тисках советской идеологии? Точную природу дачи — точный ба- ланс собственности и потребления — можно было установить лишь на практике, детальным изучением, как и с какими целями исполь- зуется дача в каждом конкретном случае.
Как обычно, самым надежным способом обойти эти трудности было заручиться протекцией могущественного спонсора. «Закон- ность» пользования дачей сильно варьировалась в зависимости от ведомства. Некоторые правительственные органы оказались в чрез¬
ШШ


Глава шестая ■ Между потреблением и собственностью
вычайно выгодном положении в конце сороковых годов. Самые престижные дачные зоны — к западу и к северу от Москвы, — были колонизированы министерствами и партийными организациями27. Армия, по вполне понятным причинам, также пользовалась боль- шими привилегиями. Генерал-майор получал, как правило, участок в 0,75 Га, тогда как 0,5 Га являлись нормой для низших чинов внутри офицерского состава28. К домам отдыха и санаториям Центрального Комитета и его сильно разбухшего аппарата добавились новые посе- ления. Для высшего руководства строились роскошные резиденции на юге29. В 1946-м дачные местности, отведенные под администра- тивный аппарат ЦК, были сравнительно редки — Бережки, Кратово, Мамонтовка, Сходня и Быково-Удельная, — но их количество вскоре возросло, поглотив такие места, как Усово, Успенское, Серебряный Бор и Кунцево. На содержание этих поселений в одной только Mo- сковской области к концу сороковых годов тратилось 5 миллионов рублей в год. Все поселения существенно дотировались из госу- дарственной казны. Размер затрат, оплачиваемых за счет бюджета, колебался от 70 до 90%; некоторые дачники не платили даже мини- мальных взносов за жилье. В отчетах по Кунцеву и Барвихе в самом начале 1950-х вообще отсутствуют какие бы то ни было квитанции. В бюджет на 1951 год была заложена средняя дотация в 1024 руб- ля на каждого члена 1040 семей, собиравшихся поселиться на да- чах ЦК. Помимо текущих расходов на сами дачи, услуги включали в себя столовые, где еда продавалась по себестоимости, прачечные, медицинское обслуживание и специальное автобусное сообщение. Счета за электричество были необычайно большими, поскольку дачники пользовались и владели самыми разнообразными электро- приборами. В дачный фонд ЦК в 1950 г. входили тринадцать посел- ков, в которых располагалась 271 дача, а также 1569 комнат, занятых 950 семьями30.
Эти цифры ясно показывают, что дача — даже для людей, рабо- тавших в аппарате ЦК КПСС, — отнюдь не всегда была чем-то рос- кошным. На одну семью в среднем приходилось чуть больше полу- тора комнат. В середине пятидесятых, например, 90 семей, живших в дачном поселке Мамонтовка, имели в своем распоряжении 1865 квадратных метров. Распределение дачных помещений происходило согласно иерархии конкретного учреждения. Чуть больше 230 дач приберегались для семейного использования работниками самых престижных отделов аппарата; за оставшиеся 700 или около того дач боролись другие ветви администрации. Хозяйственное управ- ление распределяло дачи непосредственно высшим кадрам — ру-


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
ководителям отделов, например, — тогда как служащие рангом по- ниже получали дачи через секретариаты своих отделов31. Похожая иерархия существовала и в том, что касалось правительственных дач: членам правительства предоставлялись «персональные» дачи, приспособленные для круглогодичного проживания, а ведувдие ра- ботники правительственного аппарата имели право на летние да- чи32. Остальные — скромные клерки из администрации — могли надеяться лишь на комнатку или, в лучшем случае, две на семью.
Ведомственные дачи средних размеров, например, те, которыми располагал в 1956 г. Миннефтестрой, обычно состояли из двух или трех комнат, строились по типовым проектам, оснащались элек- тричеством, водопроводом и центральным отоплением и имели участок площадью 1 тысяча квадратных метров. Согласно договору министерства с застройщиком, себестоимость каждой такой дачи не должна была превышать 25 тысячи рублейи. Однако на некото- рые категории дачных пользователей эти ограничения не распро- странялись. Так, в 1947-м, Герою Советского Союза была выстроена дача с «холлом-прихожей», гостиной, кабинетом, кухней, комнатой для прислуги, двумя спальнями и детской. Ее стоимость составила 250 тысяч рублей14.
О расслоении дачников в пределах одного поселка писала дочь Сталина, Светлана Аллилуева. В Жуковке — экологически чистой деревне к западу от Москвы, — жители, работавшие по большей части не в ближайшем колхозе, а ездившие каждый день на заводы и фабрики на окраинах Москвы, сдавали летом свои дома внаем академикам и писателям со скромным достатком, совсем как до войны. В то же время для ученых, занятых в «секретных» областях науки, таких как ядерная физика или исследования космоса, строи- лись специальные дачип. Третий пласт составляла в Жуковке но- менклатура. Именно в этом правительственном секторе жила сама Аллилуева, имевшая возможность близко наблюдать его закрытое сообщество: у жителей были свои отдельные магазины, а вход в эту часть поселка был по пропускам. Единственным местом в Жуковке, где эти разные пласты населения могли встретиться, был кинотеатр, куда молодежь регулярно выбиралась на выходных побуянить36.
Принадлежавшие государству «номенклатурные» дачи были по советским масштабам роскошными; они часто включали в себя та- кие приятные мелочи, как наличие домработницы, биллиард, на- стоящий каменный камин37, и располагались к тому же в поселках, оснащенных хорошими магазинами, столовой, даже кинотеатром. Элитное поселение Горки-10, например, в 1949 году обслуживали
ИДЯ


Глава шестая ■ Между потреблением и собственностью
428 человек штатных сотрудников18. Ментальность жителей подоб- ных поселений также кардинальным образом отличалась от мен- тальности «индивидуальных» дачников. Эта горстка избранных могла наслаждаться отдыхом в комфортных условиях, не обременяя себя при этом мелкобуржуазными материальными заботами, ведь, в конце концов, дачи, где они жили, не являлись их «личной» и, тем более, «частной» собственностью. Дачные привилегии полагались не за личные качества и заслуги, а за занимаемый пост, и эта подоп- лека была прекрасно известна жителям номенклатурных дач. В не- которых поселениях им напоминали об этом инвентарные номера, проставленные на казенной мебели. Поэтому покупка собственной дачи или просто излишне хозяйственное отношение к даче казенной, явно казались номенклатуре дурным тоном39.
Более того, даже те, кто не имел отношения к номенклатуре, на־ чали после войны гораздо активнее обращаться с просьбами не- посредственно к влиятельным партийным деятелям, если чувст- вовали, что дачные привилегии могут распространиться и на них; просьбы этих людей — зачастую являвшихся известными пред- ставителями художественной и научной интеллигенции, — удов- летворялись после войны значительно чаще, чем в 1930־х, когда им приходилось уповать скорее на организацию-посредника, нежели на личное обращение к властям. Жители Переделкино, например, не боялись идти прямо к Молотову (тогдашнему главе Советского пра- вительства) и просить предоставить им машину для поездок в город и обратно или финансовую поддержку для ремонта дачи. В 1940-х режим установил более четкие правила по отношению к различным ведомственным структурам, определив меру их привилегирован- ности; государственная политика оставалась репрессивной во всех сферах жизни, но те писатели и художники, которые знали свое ме- сто и чувствовали, какую грань переступать нельзя, прекрасно по- нимали, что однажды дарованных наград и привилегий лишиться можно в один миг40.
Ошибочно, однако, предполагать, что жители ведомственных поселений могли и дальше с высокомерным безразличием отно- ситься к имущественному вопросу, столь острому для болыпин- ства советских собственников или нанимателей дач. В послевоен- ный период встала проблема передачи привилегий: изначальные получатели благ сменили работу или умерли, оставив своих вдов и детей бороться за сохранение дачи как личной собственности. На протяжении 1940-1950 гг., например, Н. А. Пешкова (Введенская), жена сына Максима Горького, неоднократно обращалась к властям
ваш


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
в попытке сохранить за собой дачную резиденцию своего свекра. В 1940-м дача Горького в Горках-10 была преобразована в дом от- дыха, но Пешкова, вместо того чтобы согласиться на предложенную ей дачу в другом месте, настаивала на выделении ей участка земли в том же поселке под строительство нового дома; в ожидании реше- ния властей она поселилась на том же участке Горького в небольшом флигеле, ранее занимаемом прислугой. Более скандальный случай произошел в 1946-м, когда вдова известного советского писателя А. Н. Толстого обратилась к Молотову с просьбой разрешить ей остаться на даче в Барвихе, где писатель с семьей жил с 1938-го до своей смерти в 1945-м, и открыть там литературный музей в па- мять о муже; она была не готова переехать в предложенную ей дачу в Малаховке (тридцать пять километров от Москвы), стоявшую на участке в 2700 квадратных метров, что по советским меркам было почти барской усадьбой. В докладной записке от марта 1947 г. Хо- зяйственное управление описало ситуацию с другой стороны: когда Толстой вернулся из эвакуации, на даче были произведены большие ремонтные работы за государственный счет; после смерти Толстого в 1945-м, «в дачу без разрешения Хозяйственного управления женой [писателя] были поселены лица, не имеющие к А. Н. Толстому и его семье никакого отношения»; да и в любом случае — коротко и ясно указывалось в записке, — Толстому дача никогда в действительно- сти не принадлежала, он ее арендовал41.
Подобные истории служили даже очень привилегированным чле- нам советского общества напоминанием, что право пользования или аренды, несмотря на видимость, не совсем то же самое, что право соб- ственности. Периодически возникали споры о том, что длительная аренда государственной дачи должна служить основанием для пере- вода ее в личную собственность, поскольку затянувшаяся государст- венная служба якобы препятствовала приобретению дома обычным способом (т. е. покупкой за деньги). Так, в 1947-м житель одной из дач в ведомственном поселке ОГИЗа жаловался, что новый директор из- дательства требует освободить занимаемый им летний дом. Перечне- ляя все свои многолетние заслуги перед партией и правительством, житель настаивал, что дача должна быть закреплена за ним в качестве личной собственности. По его словам, он «непрерывно состоял на го- сударственной работе. И как это положено, [имел] казенную квартиру, казенную машину, казенную дачу», поэтому так и не смог заработать достаточно денег, чтобы купить собственное загородное жилище42.
Однако были и те, кому удалось избежать подобных проблем путем приобретения дома частным образом. Учитывая очевидное
И8Д


Глава шестая ■ Между потреблением и собственностью
главенство ведомственного принципа и скудость источников, легко проглядеть тот факт, что частное домовладение продержалось весь советский период. Кто-то из владельцев сохранил свою собствен- ность еще с дореволюционных времен, ускользнув от сетей муници- пализации двадцатых годов; кому-то удалось построить или купить дом в первой половине советского периода. Разумеется, подобные начинания были невозможны без определенного положения в со- ветском обществе (нужного для того, чтобы получить официальное разрешение на строительство или покупку, достать строительные материалы, раздобыть денег на покупку уже готового дома), но дачи, полученные таким образом, пользовались куда большей независи- мостью от ведомственного контроля. Так, в романе Юрия Трифо- нова «Дом на набережной» (1976), дача, которой в 1947-м владеет московский профессор Ганчук с семьей, имеет такой внешний вид, какой не потерпело бы любое, пусть даже не слишком добросове- стное правление кооператива: «В Брускове был дом, безалаберный, почти развалившийся, с подгнившим крыльцом, с недостроен- ным вторым этажом», и все же эта дача, с ее гигантским участком (4 тысячи квадратных метров), изгородью, соснами, увитой диким виноградом верандой и маленьким огородом, являет собой «част- ную собственность», которая в Советском Союзе столь же высоко ценилась людьми, сколь сильно порицалась обществом43. Уже не литературный герой, а настоящий владелец просторной загородной недвижимости, художник П. П. Кончаловский, приобрел в 1929 го- ду дачу — «деревянный дом с хозяйственными службами, большим плодовым садом и даже небольшим парком с экзотическими расте- ниями», — и сохранил ее до самой смерти в 1951-м. Все это время он вел себя как истинный дворянин-помещик, а его «имение» «чудом уцелело как осколок дореволюционной помещичьей жизни»44.
Частные дачи не были как следует оформлены и не особо привле- кали к себе внимание общественности, но от подобного невнимания, безусловно, лишь выигрывали. Их владельцы могли затаиться и в большинстве своем остаться незамеченными. Более того, молчание властей давало возможность гражданам с положением в обществе и связями производить различного рода махинации: привилегиро- ванным служителям системы ничего не стоило, например, использо- вать казенные средства на строительство дач, наслаждаясь вседозво- ленностью под маской законности благодаря своей близости к прави- тельсгвенным кругам, хотя на самом деле в ходе этих махинаций все нормы и законы нарушались, и дача оформлялась как частная, а не как социалистическая или кооперативная собственность. Масштаб
УПЯ


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
подобных злоупотреблений значительно вырос к концу советского пе־ риода, достигнув апогея, как мы в дальнейшем увидим, в годы прива- тизации государственного имущества в начале 1990-х. Граница между государственной и личной собственностью оставалась размытой, что было многим на руку, и мы не ошибемся, если предположим, что по мере дряхления советского строя особо обласканные властью граж- дане и их семьи становились все увереннее в успешности и безнака- занности проворачиваемых ими делишек. Один из членов Политбю- ро (Воротников) в разговоре о привилегиях, которыми пользовалась элита общества, заметил: «Не соблюдаются размеры в строительстве дач, нет принципиального и жесткого подхода к этому делу. На Ни- колиной Горе под Москвой некоторые ученые и деятели искусства построили целые дворцы, и всё за счет фондируемых материалов, за счет растаскивания государственных средств»45.
Вступление в дачный строительный кооператив (ДСК) было более доступным, но и значительно более трудоемким способом обеспечить себе долгосрочное владение недвижимостью. Члены послевоенных кооперативов получали землю бесплатно, однако ко- гда дело доходило до строительства дома, выяснялось, что помогать им в этом никто не собирается. Деду одного мемуариста, занимав- шему высокий пост в престижном тогда железнодорожном секторе, предложили в 1949 г. вступить в ДСК. Он считал, что приобретать собственность таким образом рискованно, но кооперативная форма управления поселком и желание улучшить жилищные условия се- мьи взяли верх над его сомнениями. Земля, которую отвели под бу- дущее поселение, находилась в престижном месте, рядом с бывшим имением С. И. Мамонтова Абрамцево; однако она была покрыта густым лесом, и жителям предстояло вырубить деревья, чтобы про- ложить дороги. Для этого необходимо было получить официальное разрешение и нанять лесорубов. После того как члены кооператива совместными усилиями расчистили дороги и огородили участки (параллельно у них исчез казначей, а вместе с ним — крупная сумма общественных денег), они столкнулись с еще одной неразрешимой проблемой: строительные материалы. Официально нельзя было достать даже самых обычных досок, поэтому дачники — как в этом, так и в других поселениях — воровали пиломатериалы с государст- венных строительных площадок, нанимая для перевозки шофера, работавшего в государственной структуре, который доставлял их по назначению в свои рабочие часы. Но и тогда жизнь осложнялась замысловатыми инструкциями, спускаемыми председателю коо- ператива сверху: застройщикам, например, настоятельно рекомен-
ЕДЯ


Глава шестая ■ Между потреблением и собственностью
Илл. 22. Дача в Мельничном Ручье, неподалеку от Всеволожска к востоку от Петербурга (1940-е гг.). На советскую дачную планировку накладываются знаки постсоветской эпохи: на заднем плане над старой дачей возвышает- ся резиденция «нового русского», игнорирующая какие бы то ни было прави- ла загородного строительства
довалось посадить на своих участках по 60 новых деревьев взамен тех, что были вырублены при расчистке аллей. К счастью, серьезных попыток проследить за исполнением подобных рекомендаций вла־ стями не предпринималось.
Отсутствие строгого административного контроля было вполне типично для тех лет. После военных потрясений дачные поселки дали многим людям кров, пропитание, дополнительное жизненное пространство, но нередко это были места, где царили беззаконие и хаос. Андрей Сергеев в своих стилизованных мемуарах «Альбом для марок» вспоминает, как в середине 1940-х по пригородным поездам Казанской железной дороги бесконечно ходили толпы по- прошаек; то было «скудное скучное время без дачников». Жители поселений имели все основания бояться за свою собственность. «Полупустые дома к ночи запирались на все замки, крючки и засо- вы»46. Из другого описания следует, что правонарушения оставались характернейшей чертой дачных поселков и в более поздние годы:
«Рассказы о вскрытых дачах передавались из уст в уста, с каждым днем обрастая все новыми подробностями. Залезали в дачи часто —
205


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
мало кому не пришлось этого испытать. Дачный вор — как правило, не профессионал. В пятидесятые-шестидесятые годы это были чаще всего либо беглые, либо амнистированные заключенные, которым хотелось есть и совершенно некуда было деваться. Они залезали в пустующие дома, не надеясь на крупную наживу, мечтая о крыше над головой и закуске. Съедали оставленное хозяевами варенье, слу- чайную банку консервов, прошлогодние сухари и оставляли после себя пустые бутылки, окурки и много грязи».
Помимо страха перед беззаконием, на решение вступать или не вступать в дачный кооператив оказывали влияние и другие фак- торы. Кооперативная форма собственности давала повод для кон- фликтов дачников друг с другом или с администрацией поселка, или даже с вышестоящими властями. В первые годы после войны отдельные дачи очень часто делились на квартиры; в правительст- венном циркуляре от декабря 1953 г. давались специальные инст- рукции относительно того, как правильно разрешать споры меж- ду членами кооператива, совместно владеющими одним дачным участком47. Дачное кооперативное законодательство пятидесятых годов было направлено на урегулирование процедур приобрете- ния и передачи участков и домов; тем самым власти стремились положить конец таким «злоупотреблениям», как продажа de facto участков земли или комнат в дачном доме. Право на строительство кооперативной дачи могло быть передано другому лицу на условии, что это лицо будет принято в дачный кооператив48. Однако по ко- личеству рекомендаций относительно законного разрешения кон- фликтов, возникавших при совместном использовании дач, можно судить о том, что запрещенные неофициальные сделки продолжали заключаться49. Вот случай 1956 года, ставший достоянием общест- венности: жена члена кооператива продала одну комнату и часть террасы другой семье за 27 тысяч рублей; трудности возникли в тот момент, когда новые соседи заняли еще одну комнату в той же даче, не пожелав освободить первую. Результатом этой неловкой ситуа- ции стали три судебных процесса: первый был возбужден членом дачного кооператива, который требовал выселения непрошенных соседей; второй — ответчиками по первому делу, требовавшими возмещения потраченных на ремонт средств; третий — кооперати- вом, протестовавшим против незаконной продажи дачного помеще- ния. Областной суд опроверг притязания всех трех сторон, однако в 1959 г. Верховный Суд РСФСР пересмотрел дело и решил, что иск кооператива должен быть удовлетворен в интересах сохранения не- прикосновенности «кооперативной собственности»50.
ИДЯ


Глава шестая ■ Между потреблением и собственностью
Другие примеры конца пятидесятых годов свидетельствуют о соблюдении буквы кооперативного устава вопреки интуитивному чувству справедливости. В 1958־м, например, было решено, что лю־ ди, ранее исключенные из кооператива и вновь принимаемые в него, не имеют права претендовать на свою бывшую собственность, если эта собственность на законных основаниях эксплуатировалась все это время другим членом кооператива. Подобные ситуации начали возникать после 1956־го, когда сотни тысяч людей освободились из лагерей и тюрем, и многие из них начали предпринимать шаги по возращению себе имущества, конфискованного при аресте. В одном из таких случаев бывшему члену кооператива по фамилии Аронов, реабилитированному после шести лет заключения, практически сразу вернули его членство, а спустя несколько месяцев выделили 450 квадратных метров земли и две комнаты на втором этаже в до׳ ме, когда-то бывшем его собственностью. Вскоре после этого Аро- нов и его соседи подали друг на друга встречные иски в местный суд. Когда на этом уровне судебной иерархии его иск отвергли, Аро- нов обратился в областной суд, решивший дело в его пользу. Одна- ко советские юристы сочли это решение неправильным, поскольку согласно уставу дачный кооператив не имеет права распоряжаться какой бы то ни было частью жилища своих членов — до тех пор, по- ка они состоят в кооперативе51.
Как дача вписывалась в советские понятия о собственности, можно проследить на примере распада семьи, вследствие которого супруги или родственники, уже как соперники, заявляли о своих имущественных правах. В одном таком (вполне типичном) приме- ре, относящемся к концу сороковых годов, распад брака Анаста- сии Швайченко и Александра Гущи повлек за собой долгую тяжбу о правах на дачу. Официально брак был заключен в 1942-м, одна- ко распался после возвращения Гущи с фронта в 1943-м; в 1947-м Гуща нашел другую женщину, и брак был официально расторгнут в феврале 1949-го. Бывшим супругам удалось относительно быст- ро договориться о разделе городской квартиры (Швайченко заняла большую комнату, что справедливо, так как до вступления в брак ее жилищные условия — две комнаты — были намного лучше), однако с дачей дела обстояли сложнее: Гуща претендовал на всё, Швайчен- ко — на половину.
Согласно советскому гражданскому кодексу, жена имеет право на половину всего приобретенного в браке имущества, независи- мо от того, было оно приобретено на ее деньги или с ее помощью. Гуща получил дачный участок в 1938-м и начал строиться в апреле
КПД


Стивен Ловелл י ДАЧНИКИ
1939-го, поэтому притязания Швайченко изначально казались не- обоснованными. Но здесь она заявила, что вступила в «брачные отношения» с будущим мужем в 1937-м, и именно этот год следует считать началом ее имущественных прав, а не 1942-й. После того как городской суд отклонил все ее притязания на дачу, она обратилась в отделение по гражданским делам Верховного суда РСФСР, кото- рый в июне 1949 г. отменил более раннее постановление, решив, что период постройки дачи совпал с периодом действительных брачных отношений (хотя и определил начало этих отношений 1939 годом, а не 1937-м). Но даже в таком случае, постановил суд, доля Швай- ченко должна составлять меньше половины, поскольку Гуща вложил немалые средства в покупку строительных материалов еще до то- го, как вступил в брачные отношения. Швайченко подала еще один иск, и после нескольких месяцев ожесточенных судебных споров ей удалось добиться доли, составлявшей больше трети всего дома (без издержек, правда, не обошлось, поскольку дачу надлежало перестро- ить, чтобы в итоге образовалось два независимых жилища).
Самое интересное в этом споре, возможно, то, как обе стороны — но особенно истица, Швайченко, — совмещали апелляцию к пра- вам, предусмотренным законом, с утверждением своего морального права. Строго говоря, не имело значения, принимала Швайченко активное участие в строительстве дачи или не принимала, главное было установить факт наличия между ними в то время супруже- ских отношений. Но даже в этом случае в своих исковых заявлениях Швайченко делала большой упор на свою компетентность в вопро- сах проектирования, утверждая, что как инженер-строитель осу- ществляла контроль за всеми работами, которые выполнялись на- емными рабочими, тогда как вклад ее мужа сводился к добыванию стройматериалов при помощи связей в системе снабжения). Дача была построена своими силами на основе «права на строитель- ство», которое Гуща получил в 1937-м, полагая, что в дальнейшем переведет ее в «личную» собственность. Разумеется, острый кон- фликт между моральным правом и правом в соответствии с буквой закона универсален для всех обществ с развитой законодательной системой. Однако советская система была особенно благоприятной средой для такого рода конфликтов, поскольку имущественный вопрос всегда старались обойти стороной. Создается впечатление, что статус кооперативных и «личных» дач не вызывал вопросов, пока не возникало разногласий. И вот тут-то обнаруживалось, что твердой законодательной почвы, на которую можно опереться, по- просту нет52.
¥ХШ


Глава шестая ■ Между потреблением и собственностью
Собственность в опасности: эпоха Хрущева
В конце сороковых годов считалось абсолютно законным жела- ние советского человека иметь дачу, пусть даже на осуществление этого желания в ближайшем будущем надеяться не приходилось. В первой половине пятидесятых «поставка» дач государством про־ исходила примерно так же, как в тридцатые. В соответствии с новым десятилетним планом реконструкции Москвы дачным пространст- вом предполагалось обеспечить более ста тысяч человек. Расширять пригородную зону собирались централизованно, поскольку коопе־ ративные поселения, по мнению главных плановиков, не смогли не- обходимым образом вписать свою застройку ни в другие строитель- ные проекты, ни в окружающую среду; за архитектурными проекта- ми (даже для пристроек) следовало обращаться в государственные проектные институты. Свою оригинальность обитатели дач могли проявлять лишь в дизайне ворот, калиток и входных дверей и в де- коративных оконных украшениях53.
Куда грандиознее в своих замыслах оказался общий строитель- ный подъем конца пятидесятых годов. В рамках амбициозной про- граммы Хрущева советским гражданам предоставлялась возмож- ность построить свои собственные (пусть даже очень небольшие) дома. Согласно семилетнему плану развития, с 1959 по 1965 гг. пред- полагалось ввести в строй пятнадцать миллионов новых квартир и семь миллионов «частных» домов, главным образом, для деревен- ского населения. Правительство приняло решение поощрять уча- стие в строительстве самих людей путем более свободной выдачи кредитов и улучшения инфраструктуры будущих населенных пунк- тов’4. Конкретные рекомендации, которыми могли воспользоваться потенциальные строители, приводились в десятках опубликован- ных между 1957 и 1960 гг. книг-пособий «сделай сам», отличавшихся друг от друга лишь упоминаниями об особенностях местного кли- мата и строительных материалов.
Эти меры могут показаться весьма либеральными, однако на самом деле доступ к земле был строго ограничен. Чтобы получить разрешение на строительство, приходилось задействовать много- численные бюрократические механизмы. Сначала заявители долж- ны были отправить пакет документов на имя главного архитектора города; если они работали на предприятии, то к этим документам обязательно прикладывалась рекомендация с места работы или из профкома. Затем заключался официальный договор с отделом коммунального хозяйства местного совета. Акт передачи земли (из
ШВЕЙ


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
общественной в личную собственность) предусматривал строитель־ ство на этом участке дома, который и являлся «личной собствен־ ностью» заявителя. Чтобы договор оставался в силе, дом следовало построить за три года. На строительство, как правило, выдавались кредиты (сумма которых не должна была превышать 50% от стой- мости работ) под 2% годовых, что было весьма выгодно135.
Рекомендованные размеры индивидуальных домов по-прежнему оставались скромными: на семью из двух-трех человек полагалась одна комната, на семью из четырех-пяти человек — две-три; мак- симально допускаемое количество комнат — пять. Общая жилая площадь не должна была превышать 60 квадратных метров. Бу- дущим строителям настоятельно рекомендовалось не доверяться собственным знаниям, а обращаться в Институт типового проекти- рования в Москве. Размер участка составлял 300-600 квадратных метров в пределах города; 700-1200 — в «пригородной зоне» и до 2500 квадратных метров в сельских областях56.
К новому витку дачного строительства отношение было двойст- венным. С одной стороны, о достижениях в этой области сообща- лось во всеуслышание. С другой, как на дачное, так и на индивиду- альное строительство вообще распространялись весьма суровые огра- ничения. Они касались, например, этажности зданий (дозволялся лишь один этаж) или числа окон. Печи были запрещены. В резуль- тате, многие «самодельные» жилища того времени представляли собой невзрачные, чисто функциональные постройки57. В советский период к индивидуальному дачному строительству всегда относи- лись с подозрением, всячески пытаясь не допустить «излишеств» в архитектурном решении дома и мало-мальского комфорта в его внутреннем устройстве. Градостроители 1960-х с неизменной враж- дебностью относились ко всем дачам, проекты которых не были спущены сверху, считая такие постройки паразитами: ресурсы зря разбазаривают, к тому же окружающую среду загрязняют58. Как объяснялось чуть позже в одном пособии: «Дачный домик — не постоянное жилище семьи; он служит для проведения летнего от- дыха и конца недели. Поэтому всякая излишняя и бесполезная па- радность здесь не обоснована»59.
Сильный удар по «индивидуализму» пришелся на 1960-1961 го- ды, когда советское правительство запретило дачное строитель- ство вне какого-то коллектива. Изначально хрущевское законода- тельство 1957 г. разрешало выделение земли под индивидуальное строительство, однако три года спустя потенциальные владельцы летних домов вынуждены были вступить в дачные строительные
ига


Глава шестая ■ Между потреблением и собственностью
кооперативы (ДСК)60. Изменение официальной политической ли- нии зачастую влекло за собой смятение местных властей, поэтому реальные последствия этой перемены варьировались от одного поселения к другому, в зависимости от действий как отдельных людей, так и вышестоящих организаций. Дачный поселок, к кото- рому имел отношение один из респондентов, был основан в конце 1950-х по принципу «индивидуального строительства», однако рез- кий поворот в политике Хрущева поставил под вопрос его будущее. Прошел год, и некоторые жители поселка, потеряв терпение, нача- ли строиться, не дожидаясь, пока власти окончательно разберутся в сложившейся ситуации. Спустя еще какое-то время поселение без особых осложнений было преобразовано в ДСК. Однако даже изна- чальная кооперативная основа не являлась гарантией, что образо- ванные на этой основе поселения будут и дальше строиться как им вздумается: нередко у них возникали проблемы то на одном, то на другом уровне административной иерархии. Подобные отсрочки нередко приводили к тому, что члены кооператива отказывались от своих участков, не успев начать строительство. Тогда правление кооператива, руководствуясь принципом личного подхода, искало им потенциальную замену из сотрудников того же учреждения.
Несмотря на подобные сбои, законы, касавшиеся новых дачных поселений, в общем и целом были относительно четкими. Для соз- дания кооператива к администрации конкретного предприятия обращалась в письменном виде группа сотрудников этого предпри- ятия численностью не менее десяти человек; вслед за получением санкции (в случае положительного решения) кооператив получал в «бессрочное пользование» землю под строительство. Затем члены кооператива должны были заключить договор на постройку дома (даже если в конечном итоге строили его сами)61. Строительство надлежало вести по типовым проектам, хотя можно было добиться особого разрешения на использование индивидуального проекта. Все постройки становились «кооперативной собственностью» — их нельзя было продать или передать другому учреждению или отдельному лицу, зато, решением общего собрания членов коопе- ратива, можно было переписать на родителей, детей или супругов; они также без каких-либо ограничений переходили по наследству. Количество метров, отводимых члену кооператива, зависело от суммы выплаченного пая и размера семьи; общая жилая площадь по-прежнему не должна была превышать 60 квадратных метров62. В хрущевскую эпоху усилился контроль даже за государственными дачами. Так, в 1958-м были введены платежи в счет накладных рас-
ЕШ


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
ходов, а также плата за амортизацию мебели и прочих предметов хозяйственного обихода на министерских и других ведомственных дачах. Размер выплат варьировался в зависимости от местоположе- ния и типа помещения63. Более того, в 1963 г. высший офицерский состав армии был лишен своих привилегий в приобретении земли для строительства индивидуальных дач64.
Законодательные меры сопровождались акциями общественного надзора. Предприимчивые журналисты конца пятидесятых—начала шестидесятых годов имели привычку совершать «рейды» в учреж- дения и организации с целью выявления злоупотреблений в различ- ных областях советской жизни, и дачные поселения были одной из мишеней их бдительности. В 1959-м два репортера из сатирического журнала «Крокодил» нанесли визит в новое садоводство работников Госплана. Они тут же обнаружили, что дела в поселке обстоят отнюдь не так, как предписывалось в «Пособии по садоводству». !Многие участки были завалены спиленными деревьями: их хозяева явно со-
Илл. 23. Дача в Абрамцево (на северо-восток от Москвы). Дом построен в начале 1960-х по одному из стандартных проектов. Особенно типична для советских дач 1960-х и 1970-х обшивка стен. Но с тех времен дача под- вергласъ изменениям, запретным в хрущевские времена: появилась печь, увеличилось число окон, пристроена веранда


Глава шестая ■ Между потреблением и собственностью
— Гос/дарыня золо1ая рыбка, преврати мою дачу в разбитое корыто!
На ПСЛЧс;С-1, ΓιΟΚά ПрОИДСТ КОМИССИЯ...
Рисуыок ί Г^РЛХОвА
Илл. 24. Карикатура из журнала «Крокодил» (1964. № 24)
бирались перестроить свои безликие, собранные на заводе жилища в более престижные бревенчатые дома. Хуже того, цистерна из-под химикатов оказалась превращена в паровой котел, обеспечивавший централизованную подачу тепла в дом председателя садоводства. По результатам проверки журналисты пришли к выводу, что под видом выращивания овощей и ягод люди занимаются возведением и бла- гоустройством самых настоящих дач65. Многие другие разоблачи- тельные статьи этого периода привлекали внимание общественно- сти к несоответствию между зарплатами людей и их роскошными дачными резиденциями66. Обобщая, можно сказать, что к даче от- носились с большим подозрением, поскольку она способствовала развитию у людей собственнического инстинкта; понятие «личной собственности», используемое в публичных высказываниях хрущев- ского периода, одновременно окрепло и сузилось67. В некоторых слу- чаях соблюдения строительных норм добивались силой: существует огромное количество рассказов о приезде специальной «комиссии»,
213


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
־ггч'־4'' , " ־ я ^ - (
1 ׳ ·'־'■־ "ΊΓ ־
71Ч!
i 'S׳'׳׳ .■-L
im־־«.
ϊφζIf-*1
I
Le־
L -
^■Βτ!ι·8 4* ״
Илл. 25. Карикатура из журнала «Крокодил» (1962. № 5)
требовавшей снести незаконно выстроенные террасы и беседки. За- боры вокруг индивидуальных участков были строго запрещены. А на саму поселковую землю могло неожиданно посягнуть государство — в том случае, например, если эта территория вдруг понадобилась под строительство какого-нибудь учреждения68.
Тревогу у советского общества вызывала также дачная коммер- ция. Не впервые в русской истории главной мишенью неодобрения (смешанного с презрением) стали крестьяне, получавшие доход от сдачи внаем своих жилищ вместо того, чтобы в поте лица добывать себе хлеб насущный69. Но не только крестьяне — все владельцы частных дач или домов регулярно подвергались нападкам в прес- се70. Стремление «нажиться» на загородной собственности было прекрасной темой для передовых писателей-сатириков. В одном очень типичном для того времени рассказе молодая непрактичная супружеская чета получает в наследство дачу, больше похожую на развалюху, и просит родственника помочь ее отремонтировать; однако родственник озабочен только коммерческой выгодой, ко- торую можно из этой дачи извлечь: собирается завести поросенка, выращивает цветы на продажу и даже сдает ее группе евангельских христиан для проведения собраний71. С точки зрения истории про- блема дачной коммерции рассматривалась в пьесе «Двенадцатый


Глава шестая ■ Между потреблением и собственностью
час» (1959) известного драматурга Алексея Арбузова, писавшего на злободневные темы: в течение одного вечера 1928 года на богатой даче в Павловске разыгрываются закат и падение нэпманов72.
Меры, направленные на борьбу с дачной коммерцией, отнюдь не сводились к ее осуждению с позиции культуры. В 1963-м были вве- дены ограничения на арендную плату за дачу: частный домовладе- лец не мог назначить больше 3 рублей 60 копеек за квадратный метр в Московской и Аенинградской областях74. Печально известная практика превращения государственных владений в частные строи- тельные площадки также оказалась под пристальным надзором; считалось, и не без оснований, что в таких случаях слишком велика угроза «спекуляций», ведь в те годы государственное строительство получило широкое распространение74. В соответствии с решением, принятым в 1962 г. на республиканском уровне, дачи, построенные или приобретенные на «нетрудовые доходы», подлежали конфиска- ции. В одном примере 1963 года супружеская пара купила два ав- томобиля и просторную дачу общей площадью 80 квадратных мет- ров за восемь тысяч рублей; дачу и один из автомобилей записали на других членов семьи, и таким образом часть сделки утаили. На вопрос в суде, откуда у них так много наличных денег, супруги от- ветить затруднились. Муж работал помощником продавца в магази- не тканей; жена не работала вовсе. Было совершенно очевидно, что лишние средства супруг «заработал» махинациями на черном рын- ке. Выигрыш в лотерею, банковские проценты, подарки и наслед- ство — вот те немногие официальные источники дохода, которые советские граждане могли иметь сверх основного заработка. Даже деньги, получаемые от продажи овощей со своего огорода, были не- законными, если только продавец не мог доказать, что выращивал эти овощи, прежде всего, для нужд собственной семьи75.
В эпоху Хрущева общественное мнение было пронизано этосом коллективистской бдительности, временами едва ли не более назой- ливой, чем при Сталине76. В конце пятидесятых газеты призывали к контролю за строительством и к коллективным формам прове- дения досуга с той же настойчивостью, что и в 1935-м. Мерам по обеспечению населения гостиницами, пансионатами и санатория- ми отводилось в средствах массовой информации гораздо больше места, нежели поощрению частного строительства. В подобном дис- курсивном контексте репортажи о дачах выглядели нелепо, неуме- стно: дача не только ставила индивидуальное выше коллективного, она еще и служила советскому человеку вторым домом, ничем не отличавшимся от частной собственности. То, что развитие дачного
215


Стивен Ловелл י ДАЧНИКИ
строительства представляло собой определенную идеологическую проблему, видно из законодательных споров о принципах наследо- вания кооперативной собственности. В семидесятых, так же, как и в пятидесятых, часто было непонятно, кому отдавать предпоч- тение: кровным родственникам или тем, кто «пользовался» дачей больше всего77.
Точнее, однако, было бы охарактеризовать эпоху Хрущева как эпоху двойственности, как время, когда застарелые очаги напря- женности в советской идеологии и социальной политике вспыхнули вновь с небывалой силой. Публиковавшиеся в начале шестидесятых годов материалы на дачную тему свидетельствуют о смятении и не- последовательности, столь типичных для этого периода «аскети- ческого потребления»78. С одной стороны, индивидуальное дачное строительство представлялось чем-то положительным, поскольку помогало сократить дефицит жилья и поднять жизненный уровень советских людей. С другой, оно давало людям возможность щего- лять своими связями и благосостоянием и прививало нездоровый вкус к красивой жизни. Эта постоянная борьба между поощрени- ем и запрещением широко отражена в советском журнализме кон- ца пятидесятых — начала шестидесятых годов. В одном и том же номере популярнейшего иллюстрированного журнала «Огонек» за 1959 год, например, любовно описывается дача образцового ра- бочего с завода «Серп и молот» (полученная в качестве награды за изнурительный тридцатилетний труд у станка), а через несколько страниц начинается критика бюрократов в системе распределения, нарушающих все строительные нормы и возводящих себе роскош- ные резиденции79. Определение же границ дозволенного в сферах потребления и собственности оставлялось на усмотрение бдитель- ного и восприимчивого читателя.
Интеллигентская субкультура
На этом политическом фоне интеллигентский этос дачной жизни переживал настоящее возрождение: поиск нравственной активно- сти и стремление к очищенному от сталинских грехов социализму, характерные для эпохи Хрущева, обеспечивали не только востребо- ванность «духовных» ценностей загородной обители, но и их пре- обладание над материальными благами. Антисталинская кампания, инициированная Вторым съездом советских писателей в 1954 г., заставила пересмотреть привилегии, которые интеллигенция полу-
ига


Глава шестая ■ Между потреблением и собственностью
чала в обмен на вклад в сталинистскую культуру. За государствен- ную дачу в писательском поселке Переделкино приходилось теперь оправдываться — по крайней мере, на публике, — а не хвалиться, приписывая ее своим заслугам. Жена писателя Юрия Аибединского вспоминает, как однажды, в 1950-х, ей довелось случайно услышать завистливые комментарии посетителей Переделкино, разгляды- вавших встречавшиеся им на пути дачные резиденции: «Видите, какие дворцы понастроили! Недавно я в Ясной Поляне побывала, там дом куда скромнее. Эти живут получше графа, а пишут что?»80 Аибединская, заметив на лице мужа выражение обиды и боли, си- лой увлекла недоброжелателей к себе на дачу и показала им тесные стены: от силы три комнатки на огромное семейство — муж, жена, пятеро детей, бабушка и няня. Чтобы добить их окончательно, она продемонстрировала письменный стол своего мужа, заваленный бумагами, папками и книгами. Столкнувшись с подобным свиде- тельством трудолюбия, увлеченности и большевистского самоот- речения, гости в смущении удалились.
Но смена приоритетов в дачной культуре интеллигенции «от- тепели» — не просто реакция самозащиты перед лицом антиста- линских разоблачений XX съезда партии. Это часть более общего культурного процесса, благодаря которому интеллигенция стала многочисленнее, независимее, обрела собственный голос. А один из лучших способов обретения голоса — обратиться в прошлое за моделью поведения: на сей раз образцами стали радикально на- строенные представители интеллигенции девятнадцатого века и/ или «верные ленинцы» первых лет советской власти. Так, например, Аидия Аибединская и ее муж, проводившие лето 1948 г. на съемной даче в Кунцево, читали по вечерам «Былое и думы» А. И. Герцена, возрождая тем самым горячие споры 1840-х. В пятидесятые—ше- стидесятые годы двадцатого века многие представители культурной элиты открыли заново и переосмыслили формы неофициального общения, оказавшегося столь продуктивным во второй полови- не девятнадцатого века. Характерный пример: «творческая дача» Академии художеств, основанная в 1884 г. в качестве летней базы для художников-пейзажистов, в последние несколько десятилетий советского периода стала использоваться под те же нужды81. Обыч- ные дачи все больше воспринимались как круглогодичное, а не как временное пристанище или даже излишество; в восприятии некото- рых людей дача подверглась полной трансформации: от домика, где проводят свободное время, до полноценного хозяйства. Николаю Заболоцкому, самому, вероятно, близкому к природе русскому поэту,
217


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
приписываются следующие слова, сказанные им в 1958 г.: «Когда-то я терпеть не мог загородной жизни. Смеялся над домашними, если весной начинались поиски дачи. ... А вот теперь к земле тянет»82. Вениамин Каверин, старейшина советской литературы, долгие го- ды проживший в Переделкино, с неодобрением писал о большой, пустой, необитаемой дачной резиденции Константина Федина и в то же время с явным восторгом отзывался о картофельных гряд- ках Пастернака83. Валентин Катаев пошел еще дальше, переработав миф о национальных истоках в пользу Переделкино: «Иногда мне кажется, что именно здесь началось то, что у нас принято называть Русью. Хотя это и неверно, потому что Русь пошла от Киева. Но “моя Русь”, несомненно, началась здесь, в подмосковном лесу, в том месте, где некогда разыгрывались трагические события борьбы маленьких удельных князьков против центральной государственной власти великого князя, “царя всея Руси”»84. Для послесталинской интел- лигенции вообще деревенский дом стал признанной альтернативой даче в ведомственном поселке; из-за того, что местная молодежь постепенно перебиралась из сел и деревень в город, в шестидеся- тые—семидесятые годы освободилось множество домов в сельской местности; их-το образованные горожане и покупали. В глазах но- вых хозяев отдаленность и запущенность подобных «дач» служили подтверждением их культурной подлинности.
Но деревенский образ жизни уже и раньше оставил свой отпечаток на дачных поселениях, типичных для культурной элиты. Несколько известных представителей московской интеллигенции, вернувшись из эвакуации или с фронта, где вели пропагандистскую работу, и посе- лившись в Переделкино, установили новую модель загородной жизни. В конце 1940-х некоторые дачи были перестроены или соответствую- щим образом приспособлены для круглогодичного проживания (хотя немцы Переделкино не занимали, поселок, в котором были расквар- тированы части советской армии, оказался после войны в удручающем состоянии)85. Увеличение числа постоянных жителей повлекло за собой возникновение новых форм социальности. Давние дружеские связи це- нились по-прежнему, но теперь, кроме тесных приятельских отноше- ний между старожилами поселка, появились и другие формы личного общения. Внезапные визиты или совместные прогулки по поселку да- вали возможность встреч, которые могли совершенно не соотноситься с принадлежностью к тому или иному учреждению, с политическими привязанностями, творческими симпатиями86. Пожалуй, самым по- разительным мастером неожиданных визитов был Александр Фадеев, который — мучимый своим глубоко скомпрометированным прошлым
ИИ


Глава шестая ■ Между потреблением и собственностью
важного литературного чиновника при сталинском режиме — судо- рожно пытался найти общий язык с писателями, не столь уязвимыми с точки зрения нравственности, как он сам87.
Интеллигенция шестидесятых годов унаследовала от своих предшественников не только приверженность к неофициальным загородным связям; общими у них были также увлеченность ра- ботой и презрение к материальной стороне жизни. Интеллигент- ская модель писателя, скромно живущего на даче и посвящающего все свои дни творчеству, сложилась, как мы уже отмечали в пятой главе, в 1930-х. Дальнейшее литературное развитие эта тема полу- чила в рассказе К. Паустовского «Пустая дача» (1946), в котором писатель-отшельник сочиняет рассказ и читает его, за неимением образованной аудитории, простым людям, прекрасно на него реаги- рующим; и у Андрея Битова в рассказе «Жизнь в ветреную погоду» (1963), где погруженный в собственные проблемы писатель, пыта- ясь преодолеть творческую апатию, запирается в своем чердачном кабинете на живописной полуразрушенной даче, принадлежащей родителям жены88. В повести Юрия Трифонова «Другая жизнь» (1975) настоящая деревенская дача служит декорацией для скандала, разгорающегося между протагонистом и его не слишком щепетиль- ным коллегой, который впоследствии много делает для того, чтобы разрушить академическую карьеру героя89.
Воплощением дачного аскетизма является, по-видимому, дача литфонда в Комарово, точнее полдачи или, по выражению ее оби- тательницы, «будка», где в шестидесятые годы жила (хотя и не по собственному выбору) одна из ярчайших представительниц контр- культуры, поэтесса Анна Ахматова. В записках Аидии Чуковской со- держится скрытое противопоставление стесненных обстоятельств, в которых находилась Ахматова, хорошенькой терраске, уставлен- ной разноцветной керамикой, на даче Маргариты Алигер в Пере- делкино и даже жилищу Бориса Пастернака (которому Ахматова в 1955 году нанесла визит; хозяев, впрочем, дома не оказалось)90. Не- смотря на то, что Комарово играло примерно ту же роль, что и Пе- ределкино, — центр загородного общения интеллигенции, — оно имело совсем иной культурный статус, ибо считалось более далеким от литературных интриг и городских сплетен, нежели подмосковная писательская деревня. В стихотворении Иосифа Бродского, проте- же и младшего друга Ахматовой, поселку возвращается его старое финского название, Келомяки; время действия — зима, и дом поэта помещен на фоне сурового пейзажа: это уже какое-то отдаленное северное селение, а не дачный пригород91.
219


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
Когда интеллигенция заинтересовалась загородными привыч- ками других слоев советского общества, у нее возникло неприяз- ненное отношение к даче, характерное для более ранних периодов культурной истории России; дача даже оказалась воспета в «город־ ском романсе» поэта-барда Александра Галича, где брошенная воз־ любленная перечисляет причины успеха своей соперницы:
Тебя ж не Тонька завлекла губами мокрыми,
А что у папы у ее топтун под окнами;
А у папы у ее дача в Павшине,
Холуи да топтуны с секретаршами,
А у папы у ее пайки цековские,
И по праздникам кино с Целиковскою!92
Юрий Трифонов, пожалуй, самый проницательный наблюдатель советского урбанистического общества, изображал дачу сходным образом: как символ своекорыстного материализма. В «Доме на набережной» из всего, чем владеет профессор Ганчук, именно дача в Брускове сильнее всего поражает воображение его протеже Гле־ бова — пытливого, амбициозного, непостоянного и, в конце концов, предающего своего наставника. В романе «Старик» (1978) Павел Ев- графович Аетунов, почетный пенсионер, более сорока лет состоит в дачном кооперативе «Буревестник»93. На фоне этого кооператив- ного дачного поселка и разворачивается в 1973 году типичный для Трифонова поколенческий конфликт между старым революционе- ром Аетуновым, обладающим великолепной памятью и обострен- ной нравственностью, и его детьми с семьями, преследующими свои материальные интересы. Непосредственным поводом к возникнове- нию напряженности в семействе Аетунова служит дача, только что освободившаяся после смерти хозяйки, жившей в последние годы в одиночестве и не оставившей после себя наследников. Дети Аету- нова, Руслан и Вера, настаивают, чтобы старик сходил и поговорил с председателем кооператива Приходько: как самый заслуженный старый большевик в поселке Аетунов может рассчитывать на все- общее уважение, а его разросшаяся семья отчаянно нуждается в до- полнительном жилом пространстве. Однако старик отвечает твер- дым отказом: отчасти его неприятно поражает меркантильность детей, но главное — он не хочет ничего просить у Приходько, кото- рого знает и недолюбливает вот уже несколько десятков лет (с тех самых пор, когда был членом комиссии, принявшей в конце 1920-х решение об исключении Приходько из партии). Аетунов так и не об-
КИЯ


Глава шестая ■ Между потреблением и собственностью
ращается к Приходько, но и другие претенденты на свободную дачу, по счастливому стечению обстоятельств, выходят из игры. В конце романа, однако, выясняется, что усилия различных группировок склонить председателя кооператива на свою сторону тщетны: на месте пустующей дачи решено построить пансионат.
В «Старике» Трифонов, как обычно, рисует широкую картину взаимоотношений между людьми (отношений, включающих в себя и разрушительную зависть, и мелочность, и вражду), характерных для советского общества. Важность блата для доставания строитель־ ных материалов или получения дачи вне очереди сильно напоминает дачные кооперативы 1930־х (с той только разницей, что никто, даже самый яростный критик советской системы уже не будет заклеймен как «враг народа»). Возьмем для примера внутренний монолог Олега Васильевича Кандаурова, наглого и напористого проходимца:
«Есть там какой-то Горобцов, который стоит первым в очереди, не на этот именно дом, а вообще на первый освободившийся пай, и теперь претендует, но с ним совладать нетрудно, потому что у того нет никаких заслуг перед кооперативом. А у Олега Васильевича есть.
Выбил телефоны. Приволок рубероид для конторы. Год назад, через Моссовет, через Максименкова, добился того, что на реке отгороди- ли участок для «Буревестника» с купальней и небольшим причалом для лодок. Хрен бы замухрышки чего-нибудь добились без него!»94
Кандауров лишь развязно констатирует «ценности», которые разделяют слишком многие члены кооператива. В сущности, дач־ ная жизнь изображена в романе как воплощение духовного гниения «зрелого» советского общества. Жители «Буревестника» не просто давно и думать забыли о своих некогда кооперативных корнях — они еще и все без исключения лентяи. В трифоновском «Старике» часто пьют чай и едят варенье, но нет ни одного упоминания о том, чтобы кто-нибудь копал огород; немаловажно и то, что положитель־ ный герой, Аетунов, в свои молодые и зрелые годы проводил на даче очень мало времени. Трифонов, разумеется, не беспристраст- ный наблюдатель. Он создает свой собственный миф дачной жиз- ни — праздной, пустопорожней, отупляющей. Как в горьковских «Дачниках» — за вялыми пререканиями скрываются серьезные человеческие пороки и неудачи95.
221


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
Садовый участок как дача
В центре трифоновского «Старика» — один из тех традиционных дачных кооперативов, которые в послесталинское время неизменно ассоциировались с материальным благополучием, комфортом и про- цветанием семей, имевших там дачи. По воспоминаниям одной мо־ ей информантки, детство которой пришлось на пятидесятые годы, она всегда стеснялась сказать своим одноклассникам, что провела лето на собственной даче; чтобы не показаться чересчур «буржуаз- ной», она говорила, что ездила к бабушке в деревню (что, в глазах одноклассников, не представляло собой никакого интереса — пара недель на курорте считались куда более привлекательным и пре- стижным способом проведения каникул). Кооперативное жилье ас- социировалось с привилегированным доступом к «коллективным» ресурсам, с материальным благосостоянием (поскольку суммы пая были весьма внушительными) и с покровительством влиятельного учреждения-работодателя (участки, выделяемые под кооператив- ное дачное строительство, обычно находились недалеко от города в весьма живописных местностях).
Однако вступить в дачный кооператив удавалось немногим, осо- бенно в хрущевское время, когда было не принято слишком поощ- рять подобные начинания, учитывая нездоровую ассоциацию дачи с частной собственностью. Наиболее приемлемым способом при- мирить желание людей приобрести участок земли с идеологической борьбой против собственнических инстинктов было развитие са- доводческого движения. В 1950-х садоводства неуклонно развива- ются и все чаще состоят из индивидуальных участков, а не больших территорий для коллективного пользования, как в конце 1940-х96. В первой половине 1960-х рост заметно уменьшился, а уже сущест- вующие поселки подверглись тщательным проверкам. После свер- жения Хрущева, однако, садоводческое движение снова возродилось. Предприятиям и организациям были даны ободряющие сигналы, и вскоре на властей обрушился поток заявок на землю. В 1967-м, на- пример, Министерство сельского хозяйства отчитывалось, что 3870 предприятий Москвы и Московской области обратились к властям с просьбой выделить под новые садоводства землю общей площа- дью 38 тысяч гектаров; в Ленинграде, судя по данным, полученным от восьми районов из шестнадцати, поступило 834 заявки от учре- ждений, где количество будущих садоводов составило 53 тысячи рабочих и служащих. К тому времени в коллективное садоводство были вовлечены полтора миллиона советских семей97.


Глава шестая ■ Между потреблением и собственностью
Отчеты профсоюзных организаций о развитии садоводств от- нюдь не сводились к одним только восторгам по поводу собствен- ных успехов. То, что на самом деле происходило в садоводческих поселках, шло вразрез с их «коллективным» статусом, поскольку большинство поселковых администраций в первую очередь начи- нало дробить полученную землю на индивидуальные участки. Но самая серьезная критика, как и в начале 1950-х, касалась строитель- ства на земельных участках жилых домов. Небольшие летние жили- ща возводились, как правило, без всяких архитектурных проектов из добытых на черном рынке стройматериалов. Однако до второй половины 1960-х никаких серьезных попыток объявить такие по- стройки в садоводческих поселках незаконными не предпринима- лось; самое большее — настаивалось, чтобы эти жилища строились по типовым (и дешевым) проектам, а предприятиям «рекомендова- лось» строить общежития для садоводов из числа своих сотрудни- ков, а также отстаивалась кооперативная форма организации перед так называемыми «товариществами» — словно это могло каким-то существенным образом изменить положение дел в садоводствах98.
Садовый поселок — новая и главная форма загородной жизни послевоенной поры. Новый вид «активного отдыха», отличавшийся от дачи своей более скромной функцией: обрабатывание земельного участка, а не вальяжное летнее проживание. Легальный статус садо- водствам придавала их привязка к использованию земли, а не вла- дение домом, на этой земле стоявшим99. В отличие от дачных коо- перативов, члены которых обязаны были проводить строительные работы на договорной основе, в садоводческих поселках жителям рекомендовалось вкладывать в строительство домов собственный труд. При этом между садовыми участками и огородами продолжа- ли сохраняться определенные различия. Во-первых, размер земель- ного участка в садоводстве не намного, но все же превосходил раз- мер огорода. Во-вторых, «садовые домики», пусть небольшие и без удобств, могли использоваться не только как укрытие от непогоды или место для хранения инвентаря — в отличие от огородов, разби- ваемых, как правило, на пустырях на окраинах города без права на строительство жилых помещений. В-третьих, садовые поселки рас- полагались дальше от города, чем огороды. И, наконец, на садовых участках позволялось выращивать декоративные растения и цветы и разбивать перед домом газоны, несмотря на то, что в первую оче- редь они были предназначены для выращивания овощей100.
По своему устройству садоводства подразделялись на два ос- новных типа: товарищество и кооператив. Единственное реальное
223


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
различие между ними заключалось в том, что товарищества созда- вались под надзором местных профсоюзных организаций, тогда как у кооперативов был более широкий выбор организаций-учре- дителей. В обоих случаях, однако, принцип распределения земли сводился к одной и той же процедуре: местный исполком давал зем- лю конкретному заводу или институту, и данная организация уже распределяла ее между своими сотрудниками. Владельцы садовых участков подчинялись уставу кооператива. В течение первых пяти лет они не имели права уволиться со своего предприятия (за неко- торыми исключениями, продиктованными здравым смыслом, глав־ ным из которых являлся выход на пенсию), но потом они получали участки в «постоянное пользование». Фактически это была частная собственность, замаскированная — чтобы стать приемлемой для советской идеологии — под коллективную, и мои интервью свиде- тельствуют, что люди на этот счет нисколько не обманывались.
Земля, которая отводилась под садоводства, была, как правило, не слишком гостеприимной, поскольку состояла (особенно в Ле- нинградской области) из заболоченных или густо поросших лесом территорий. Что касается раздачи колхозных земель под инди- видуальные садовые участки, то это считалось в высшей степени подозрительным, несмотря на чрезвычайно низкую урожайность сельскохозяйственной продукции и в целом небрежное отношение к земле, находившейся в коллективном пользовании. В конце 1960־х, например, местные власти с такой готовностью бросились раздавать колхозные земли садоводствам, что заслужили публичное порица־ ние от правительства РСФСР101.
Подобные порицания были более обычным явлением и имели большую силу десятилетием раньше, в эпоху Хрущева, когда вра- ждебное отношение общества к частному обогащению то и дело распространялось на садоводов. На органы местного самоуправле- ния градом сыпались инструкции от вышестоящих организаций. Пытаться найти в этих самых разнообразных запретах и ограниче- ниях рациональное зерно и логику — напрасный труд, однако ме־ стные исполкомы относились к ним со всей серьезностью: может, боялись ослушаться, а может, надеялись путем демонстрации силы урвать что-то и для себя (скорее же всего, из обоих соображений). Некоторые из моих информантов обвиняли их в весьма серьезных нарушениях должностных полномочий, утверждая, например, что исполкомы делали постоянные набеги на садоводческие и дачные кооперативы, отслеживая освободившиеся участки и стремясь при- брать их к рукам. Подобные свидетельства прекрасно вписываются
ШЕЯ


Глава шестая ■ Между потреблением и собственностью
мика типа II
Илл. 26. Стандартный проект садового домика (КрейндлинЛ. И. Летние садовые домики. М., 1967)
225


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
в историю послесталинской жилищной политики, дававшей почву для возникновения конфликтов между борющимися за власть ме- стными органами управления (советами) и производствами (пред- приятиями).
Каковы бы ни были механизмы процедуры принятия решений, они лишь усложняли жизнь бедного советского садовода. Один из таких садоводов, Григорий Кравченко, получил участок в садовод- ческом кооперативе в самый неблагоприятный момент: в 1962-м, в разгар кампании по борьбе с индивидуальной собственностью, когда самые скромные дачные домики сносились бульдозерами, если они в чем-то не соответствовали нормам. Согласно уставу ко- оператива, где состоял Кравченко, его членам строго воспрещалось возводить на своих участках дома, пусть даже микроскопические; однако это условие повсеместно нарушалось, и бревенчатые срубы (обычно 4 X 4 м) росли, как грибы. Более того, верхний ряд бревен намеренно оставляли выступать по краям, чтобы в дальнейшем можно было строение расширить. В конце концов районная адми- нистрация вызвала на ковер председателей профкома и парткома организации-учредителя и потребовала навести в поселке порядок. Дойдя до участка Кравченко, группа проверяющих велела хозяину разобрать дом в те две недели, что оставались ему до выхода на ра- боту. Кравченко согласно кивал, однако после ухода комиссии и не подумал выполнить ее требования. И вроде бы опасность миновала, но тут в поселок снова нагрянули с проверкой — на сей раз главный архитектор района. Этот второй проверяющий еще строже придер- живался буквы закона, требуя ликвидации всех индивидуальных участков и коллективного использования освободившейся земли: он без конца ссылался на официальную точку зрения, согласно которой садоводства — это коллективные хозяйства для горожан. Кравчен- ко удалось избежать катастрофы лишь благодаря самой настоящей взятке: он предложил архитектору участок в том же садоводстве; ар- хитектор отклонил предложение, но упомянул о знакомом, который, скорее всего, с удовольствием его примет. После чего ни Кравченко, ни его товарищи по садоводству больше архитектора не видели.
Официальные строгости распространялись и на другие занятия, которым люди предавались на своих садовых участках. Один из жи- телей кравченковского поселка тайком разводил кроликов (держать любой домашний скот в те времена строго воспрещалось), а затем сделал еще один дерзкий шаг — приобрел свинью. Однако, опасаясь доноса соседей и карательных мер со стороны администрации, он держал несчастное животное взаперти в тесном сарайчике, без выгула
КИЯ


Глава шестая ■ Между потреблением и собственностью
Илл. 27. Простой садовый домик в Синявино в ста километрах к востоку от Петербурга
и даже без солнечного света. Когда свинью зарезали, сало оказалось никуда не годным, водянистым, с небольшими комочками жира.
Даже после того, как участок был получен, а враждебное вмеша־ тельство со стороны местных властей прекращалось, строительст- во дома и возделывание сада оставались непростым делом. Сперва территорию нужно было сделать пригодной для проживания — осу־ шить землю, проложить дорожки, посадить деревья, — и занимать־ ся всем этим на большом расстоянии от города, что было крайне неудобно. На заре садоводческого движения сотрудники организа- ции־учредителя «добровольно» отправлялись по выходным на ав־ тобусе в будущий поселок, чтобы помочь своим коллегам в выпол- нении трудоемких подготовительных работ.
Когда владельцы садовых участков начинали обрабатывать зем־ лю, перед ними вставала проблема семян и удобрений, которые трудно было достать обычным способом. Вот как описывает эту процедуру Кравченко:
«Вспоминается, как мы собирали удобрения для самых первых грядок, когда еще ни строений, ни дороги не было. Около нас рас¬
227


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
положено колхозное поле, где пасли небольшое стадо корон. Иногда пастух пригонял стадо близко к нам, и коровы лежали, отдыхали здесь. Надо было караулить, когда стадо уйдет, и там останутся ле־ пешки кизяка. Гут уж не зевай, потому что к этому времени всегда подходило несколько любителей навоза. И вот мы ринулись! В руках ведро и две фанерки».
Еще больше упорства и смекалки требовалось для постройки са- дового домика: часто это был такой трудоемкий и долгий процесс, что люди перебивались без крова на протяжении нескольких лет. В летние месяцы, пока шла работа в саду, люди зачастую разбива- ли на своем участке палатку или ходили ночевать в соседнюю де- ревню; иногда ставили времянку. Единственное, чем обзаводились сразу, это шатким навесом над ямой — туалетом «с дыркой». Воз־ двигнуть такой туалет означало, судя по воспоминаниям, застол- бить свои владения, так сказать, водрузить флаг на неизведанной доселе территории.
Дачное строительство тормозилось, главным образом, поваль־ ным дефицитом, царившим в советской экономике. В магазинах страны не было даже самых примитивных стройматериалов, поэто- му их приходилось добывать через неофициальные каналы. Строи־ тельство дачи вынуждало советских людей использовать всевоз- можный блат, цементировавший в шестидесятые годы обществен- ные отношения куда большей круговой порукой, чем в тридцатые, когда слово «блат» все же имело негативный оттенок чего-то неза- конного, преступного, коррупционного. Общепринятость подобных практик и даже их своеобразная престижность выведены в пьесе, поставленной в конце 1970-х или начале 1980-х, где трое мужчин ре- шают вместе построить дачу. Они составляют список необходимого на общую сумму в 15.846 рублей (сумма гигантская, учитывая, что у двоих из них месячная зарплата составляла меньше 150 рублей). Когда же они припоминают все свои связи и весь имеющийся у них блат, стоимость дома сокращается в три раза102.
Другие способы сдвинуть с мертвой точки строительство дачи не столь сильно зависели от хитросплетений советской «экономи- ки протекции». Для жителей поселка, где Кравченко имел садовый участок, обычным делом было таскать кирпичи с городских строек или подбирать случайные куски дерева и доски (особенно ценной находкой считались двери) после сноса старых деревянных домов на окраинах города. Добытые таким образом «стройматериалы» пе- ревозились в садоводство обычными таксистами, желавшими под-


Глава шестая в Между потреблением и собственностью
Илл. 28. Времянка, сделанная в основном из старых дверей (садоводство Красницы, сто километров к юго-востоку от Петербурга)
заработать после окончания дневной смены. Не раз по садоводству распространялся слух, что собирается нагрянуть инспекция, кото- рая якобы будет проверять торговые чеки на материалы, используе- мые для строительства садовых домиков. (Ни один из жителей по- селка никаких чеков представить, разумеется, не мог, ведь все доски, гвозди и кирпичи добывались неофициальным путем). Кравченко и впрямь подвергся однажды подобной проверке, но и тут проявил смекалку и сообразительность, заявив, что деньги на покупку строй- материалов дал сторожу, который с тех пор, к сожалению, скончался. Анекдотическим свидетельствам такого рода вторят отчеты офици- альных комиссий, где указывается, что нарушения можно выявить повсюду, если только власти удосужатся этим заняться. Но даже в доказанных случаях «злоупотреблений» возмездие следовало от- нюдь не обязательно: запреты и ограничения были столь абсурдны, что даже советские бюрократы далеко не всегда настаивали на их соблюдении. В одной связке отчетов за 1958 год бесстрастно пере- числяются дома, построенные с нарушениями сразу в нескольких садоводствах, и тут же упоминаются заслуги этих же садоводств в благоустройстве и развитии своей территории. И только в одном случае даны указания по поводу того, как следует исправить выяв- ленные неполадки103.
229


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
Излишне строгая официальная политика не давала — и чем дальше, тем больше — никаких положительных результатов, дис- кредитируя саму себя и одновременно предоставляя реальные полномочия местным властям (на местном уровне, как мы видели, между отдельными дачниками, поселковой администрацией, орга- низацией-учредителем и государственными чиновниками все же мог состояться какой-никакой диалог). Она также приводила к по- вышению сплоченности и самоорганизации дачных сообществ. Од- на женщина рассказывала, как члены ее садоводства (основанного в 1957 г. и расположенного в 55 км от Москвы) собирали средства на покупку необходимых стройматериалов; затем тянули жребий, кому достанутся лучшие бревна. Григорий Кравченко вспоминает, что когда кто-то хотел вступить в кооператив, бригадиром которо- го он тогда являлся, первый вопрос был: «Что вы можете сделать для нашего хозяйства?» Иначе говоря, от новых членов ожидали, что они предоставят свои связи или умения в распоряжение всех жителей поселка. Взамен они могли воспользоваться знаниями и навыками кого-то другого или получить доступ к определенным благам и услугам.
Коммунальные практики самопомощи, вместе с общими трудно- стями, которые эти практики призваны были преодолевать, сплачи- вали садоводческие хозяйства сильнее, чем любая коллективистская идеология, превращая их в новый вид сообщества со своим собст- венным набором ценностей и моделей поведения (если не сказать стереотипов). Дачники постепенно приобретали культурную значи- мость, какой в более ранние советские времена не имели.
Дачи как социо-культурный феномен позднесоветского периода
К семидесятым годам двадцатого столетия советское общество с неохотой, но все же признало дачи состоявшимся фактом. Летние дома — как съемные, так и собственные, — являлись частью повсе- дневной жизни миллионов горожан. По оценкам тех лет, четверть населения Москвы и Ленинграда пользовались дачами, а в одной только Ленинградской области городские жители платили от 25 до 30 миллионов рублей частным домовладельцам. Журналистка, при- водившая все эти цифры, витиевато заключала: «Так что же — я за дачи или против них? Вот это тот самый случай, когда ни “да” впря- мую не скажешь, ни “нет”. Лучше я отвечу так, как в основном отве-
КИП


Глава шестая ■ Между потреблением и собственностью
чади мне: “А что вы можете предложить вместо дачи?”»104 Это было серьезной проблемой для советских градостроителей и географов, особенно после того, как во второй половине шестидесятых была введена пятидневка, благодаря которой у советских людей стало значительно больше свободного времени105.
Начиная с 1970-х важным источником дач для жителей Москвы служат купленные или унаследованные от родственников деревенские дома: их приобретение стало возможным вследствие растущей депопу- ляции некоторых сельских районов Московской области (расположен- ных, в основном, вдали от железных дорог и, следовательно, труднодос- тупных). Одно существенное преимущество деревенского дома состоя- ло в больших приусадебных участках (их площадь доходила до 15 со- ток, в отличие от знаменитых 6 соток в садоводствах). В начале 1980-х 15% домов в сельской местности являлись дачами и принадлежали жителям Москвы и других городов. Горожане, не имевшие собствен- ной дачи или средств на ее строительство, могли прибегнуть (правда, полулегально) к услугам богатого дачного рынка, функционировавшего в шестидесятые—семидесятые годы: деревенские жители сдавали на лето свои дома, не думая, разумеется, платить налоги с дополнитель- ного заработка. Москвичи, снимавшие в те годы дачу, вспоминают, что начинали искать в январе—феврале, таков был спрос. Сдаваемые по- мещения сильно варьировались: от отдельных комнат до целых домов, от примитивных деревенских изб до настоящих дач106.
В том, что касается загородной жизни, Московская область силь- но обгоняла остальную страну. К 1960-м, несмотря на законода- тельные строгости, иметь летнее жилье за пределами города стало для столичных жителей самым обычным делом107. Поток транспор- та, курсировавшего между городом и окрестностями, увеличился в несколько раз: если в 1935-м на денек за город могли выбраться летом полмиллиона москвичей, то к 1967-му их число возросло до 2,9 млн. Из этих людей примерно 450 тысяч ездили на собственные дачи, а 400 тысяч снимали жилье у селян108. Натиск садоводов стал особенно ощущаться в послевоенные десятилетия. Исследование, проведенное в 1970-х, показало, что на пятидесятые—шестидесятые годы пришелся пик развития садоводств, располагавшихся вдоль всех главных железнодорожных веток из Москвы (за исключением Ярославской, которая, будучи электрифицированной в первую оче- редь, была оккупирована дачниками еще с 1930-х), после чего садо- водческие кооперативы начали образовываться вокруг маленьких городков Московской области109. К 1980 г. в Московской области насчитывалось 1897 садоводческих товариществ и 210 тысяч земель¬
231


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
ных участков, а дачных кооперативов — 256 и 20 тысяч соответст- венно110. После Хрущева в том, что касается правил строительства летних жилищ и разного рода хозяйственных служб, были сделаны большие послабления111. Л в 1981 г. садоводства уподобились да- чам еще больше — благодаря принятию закона, согласно которому кровные родственники получали преимущественное право насле- дования садового участка112.
К тому моменту аутентичная дача настоящего «дачного» проис- хождения и «садовая» дача-выскочка стали смешиваться в созна- нии людей, хотя первая по-прежнему имела более высокий статус. Многие из моих информантов относят изменения в употреблении термина («дача» как собственно дача и как садовый участок) к шее- тидесятым годам, хотя всеобщим оно стало, скорее, в конце восьми- десятых — начале девяностых. Включение садовых домиков в поня- тие «дачи» позволяет предположить возникновение нового, более хозяйственного отношения к скромным загородным владениям, подразумевавшего и определенный образ жизни, и привязанность к работе на земле. Дача (любого рода) предоставляла советским гражданам редкую возможность de facto наслаждаться частной собственностью на недвижимое имущество. Более того, способ- ность преодолевать проблемы, связанные с повальным дефицитом во всех областях экономики, способствовала здоровому повыше- нию социального статуса: владелец дачи — это человек, который «умеет жить». Заслуги послесталинских дачников, можно сказать, еще больше, поскольку они, как правило, не пользовались наемным трудом и все работы, в том числе самые специфические, делали са- ми — как в дачных, так и в садоводческих кооперативах. В сущно- сти, для двух поколений советских мужчин способность возвести и благоустроить семейную дачу — один из важнейших способов самоутверждения. Это также давало возможность померяться си- лами с себе подобными: учитывая, что размеры, форма и архитек- тура дома ограничивались законодательными нормами, «хорошие» дачи отличались от «плохих» не столько количеством комнат или этажей, сколько тем, как вставлены окна или положен бетон. Один петербуржец, родившийся в 1933 г., вспоминал в конце 1990-х, какое удовлетворение он получил, когда вступил — относительно поздно, в пятьдесят лет, — в садоводческий кооператив:
«Вот идешь, смотришь, знакомых־то много в садоводстве, стро- ят дом, значит, подходишь, смотришь, расспрашиваешь, как люди работают. Получается работа, когда сам делаешь дачу, тут ты и ка- менщик, и бетонщик, и столяр, и плотник. Академик и герой, как
И5Я


Глава шестая ■ Между потреблением и собственностью
Илл. 29. Садовый дом в Красницах. Этот садовый участок можно назвать образцовым: использован каждый сантиметр земли, а дом, со всеми его пристройками и переделками, свидетельствует о многолетнем труде и за- боте хозяина. На снимке не видна бывшая времянка, превращенная в хоро- то оборудованную пристройку основного дома
говорится... Какое-то моральное удовлетворение получаешь, когда своими руками что-то делаешь»113.
Поздние советские дачники воспринимали себя в целом пози־ тивно — это не подлежит сомнению. По словам одной моей инфор- мантки, дачницы с многолетним опытом, дачевладелец выделяется из окружающих: он практичный, умелый, решительный; к тому же постоянный контакт с природой вселяет в него оптимизм.
Подобные чувства и порождаемые ими сюжеты из дачной жизни можно проследить не только по интервью и свидетельствам очевид- цев, но и по шагавшей в ногу со временем советской литературе, ко- торая в гюслесталинскую эпоху обратилась к повседневной жизни людей, отражая ее чем дальше, тем точнее. Возникновение того же хозяйственного инстинкта, о котором шла речь выше, изображено в рассказе восьмидесятых годов «Кондратова дача»: герой, сварщик, работающий на местной фабрике, находит призвание (и благодаря этому перестает пить) в строительстве собственного дома:
233


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
«Три года строил Кондрат садовый домик, строил не спеша, ос- новательно, и домик получился на загляденье: просторный, светлый, уютный. Напоминал домик старинную сибирскую избу, где нет ни- чего лишнего, где все продумано и навечно...
Домик, ворота, верандочку, теплицу сделал по своему вкусу: доб- ротно, по-крестьянски, без хвастливых дачных излишеств. Рядом с двухэтажными, замысловатыми хоромами, с домами с нездешни- ми обрубленными под мансардные окна крышами, его усадьба была, пожалуй, самая красивая, как бывает красив человек от внутренней душевной благодати»114.
В этом рассказе предпринята попытка изобразить загородный дом непременным атрибутом аутентичной, патриархальной дере- венской жизни; дача, которая с девятнадцатого века упорно русской культурой феминизировалась, ассоциируется здесь со спартански- ми мужскими достоинствами. Она возвращает себе более ранние коннотации — куска земли, за которым нужно ухаживать, а не места праздного времяпрепровождения. Однако автор, по вполне понят- ным причинам, избегает употребления слова «дача», предпочитая ему «усадьбу», звучащую более «земледельчески».
Кондрат упорно противится захламлению своего нового аскетич- ного жилища всякими «женскими» побрякушками. Его жена, пыта- ясь «приукрасить» дом, стелет на стол цветастую клеенку, но тут же получает суровый выговор: «Не вздумай! Дома в квартире властвуй, а здесь глупую парфюмерию не наводи»115. Однако она с радостью подчиняется: дача излечила Кондрата от пьянства, помогла обрес- ти чувство собственного достоинства и гордость. Как размышляет другой литературный персонаж в момент «деревенского открове- ния», сошедшего на нее, когда ее семья отказывается от своего пер- воначального решения продать дачу, «городские квартиры вроде и не для житья, а для проживания»; дача же, напротив, порождает чувство собственного достоинства, позволяет участвовать в общей жизни. В городе соседи по дому в большинстве своем совершенно безразличны друг к другу, тогда как дачевладельцы создают на- стоящее братство, основанное на взаимопомощи и объединяющее работников физического и умственного труда поверх любых соци- альных границ116.
Мы здесь видим, как была востребована дача наиболее влия- тельной культурной тенденцией послесталинских десятилетий: растущим пониманием экономического положения и культурного потенциала русской деревни. В том, что касается литературы, эта
ИИ


Глава шестая ш Между потреблением и собственностью
тенденция известна как «деревенская проза». В повествованиях, пронизанных деревенским духом, дачи изображались в положитель־ ном свете, если их можно было истолковать как средство возвраще- ния к крестьянским корням или как свидетельство приверженности к патриархальным ценностям117. Но если дачники изображались «отдыхающими», то им неизменно противопоставлялось местное население, живущее в тех же поселках круглогодично, причем все- возможные заслуги приписывались именно местным. Временами писатели приходили к выводу, что дачи обречены не только мораль- но, но и, так сказать, физически: существовал даже такой специаль- ный прием завершения повествований на темы загородной жизни, когда на последних страницах выяснялось, что дачный поселок, о котором шла речь, подлежит сносу, поскольку на его месте решено построить дом отдыха или возвести новый городской район118.
И все же в текстах, где фигурировала дача, загородный им- пульс описывался с симпатией: готовность горожан преодоле- вать серьезные препятствия ради удовлетворения своей страсти к земле был, по мнению многих, достоин всяческих похвал, а их стремление к собственности оценивалось по-разному, но откры-
Илл. 30. Дача в Абрамцево, иллюстрирующая моду на «народный стиль» у познесоветских дачников.
235


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
той цензуре подвергалось редко. Характерный пример — повесть О. Павловского «Срочно продается дача», действие которой про־ исходит в провинциальном городке в семидесятые—восьмидеся־ тые годы прошлого столетия. Героиня, Нина Павловна Калугина, недавно вышедшая на пенсию, хватается за возможность быстро и недорого приобрести дачу, хозяева которой неожиданно уез- жают. Ее еще не старый муж, Игорь Петрович, увязший в повсе- дневной рутине — телевизор и детективы, — относится к идее без энтузиазма. Нина Павловна пытается его уговорить, расписывая все преимущества, которые имеет дача для здоровья и домашней экономии, и уверяя, что дача вполне доступна даже для таких обычных людей, как они: «Здесь [т. е. в этом городе] дачами уже называют не только загородные дома־виллы или купленные в де- ревне избы, но и самые обыкновенные домики в коллективных садоводческих товариществах»119.
В результате Нина Павловна одерживает над мужем верх. Они покупают участок с домом, посмотрев их зимой, когда все покры- то снегом. А весной, увидав, что хозяйство в полуразрушенном состоянии, приходят в замешательство. Да и в самом поселке порядка не больше:
«А домики? Ну прямо-таки музей народного творчества под от- крытым небом. И деревянные, и засыпные, и шлакоблочные, и даже из литого бетона; с чердаками есть и без них, с окнами во всю стену и с окошечками-бойницами, на фундаментах и без оных, с кровлей шиферной, толевой, черепичной, тесовой, железной и бог весть еще какой»120.
Несмотря на все эти бросающиеся в глаза изъяны, Игорь Пет־ рович быстро находит общий язык с землей. Затем ему приходит в голову удивительная идея: самому, без посторонней помощи построить новый дом. Пока он взвешивает все за и против, бро־ дя по окрестному поселку, он неожиданно натыкается на дачу, воплощающую его идеал:
«Домик нес в себе несусветное разнообразие архитектурных стилей разных веков и народов. Европейские жалюзи на окнах, го- тическая башенка, венчающая кровлю, северо-русские резные на- личники и карнизы, миниатюрное крылечко под резным опять же навесом. И покрашено все это было так, словно у мастера-маляра неожиданно кончалась банка одной краски, и он брал другую, пер-
иза


Глава шестая я Между потреблением и собственностью
вую попавшуюся, а когда кончалась и она, брал третью и красил, не думая о каком-либо соответствии голубого, оранжевого, зеленого и малинового цветов. Но в том-то и дело, что все соответствие за- ключалось именно в этом кажущемся на первый взгляд несоответст- вии. Домик жил, дышал, вдохновенно играл красками, завораживая даже мимолетный взгляд прохожего»121.
Этот абзац чрезвычайно показателен не только в плане вкусовых стандартов, характерных для Советской России, но и в том, что каса- ется явно «несоветской» озабоченности домашним пространством и гордостью за свою собственность. Владельца описываемого дома, который оказывается тихим и незаметным сослуживцем Игоря Пет- ровича, так же, как и вышеупомянутого героя другого литературно־ го произведения, приобретение участка спасло от пьянства. В раз־ говоре с Игорем Петровичем он разглагольствует о губительных последствиях бесхозяйственности, утверждая, что это понятие не фигурирует ни в одном из словарей, кроме советских.
Сам же Игорь Петрович пополняет немногочисленные, но посто־ янно увеличивающиеся ряды умелых и ответственных советских дачевладельцев. Он забывает о щепетильности и просит друга сво־ его друга привезти украденные со стройки остатки кирпичей и до־ сок. Он полон решимости строить дом. И даже начинает разводить кроликов. Не обходится и без проблем: его ограбили, к тому же он живет в постоянном страхе перед комиссией, которая, по слухам, собирается прибыть в поселок и проверить наличие документации на стройматериалы.
У советских дачников были все причины считаться с подобны־ ми рисками. Возможно, дачные поселки были и не единственным местом, где советские граждане могли проявить свои хозяйствен־ ные наклонности, но только там эти наклонности принимали такую явную, осязаемую, индивидуализированную форму. О том, сколько при этом возникало возможностей для самореализации, красноре־ чиво свидетельствует еще один литературный текст на дачную тему, где герой, глубоко обиженный холодной реакцией жены на постро־ енный им с огромным трудом дом, пытается разобраться, что же та־ кого привлекательного находит в нем он сам. В отличие от съемных домов и квартир, где он прожил всю жизнь, теперь он
«...строил себе жилище сам, своими руками, он душу вкладывал в этот дом. И пусть он неказистый, пусть не особняк, не коттедж, но он собственный, в нем каждое бревнышко вынянчено им, каждая де¬
237


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
таль на сто рядов обтерта и согрета его руками. И дом тот не казен- ный, он — без халтуры. Желание иметь свой дом, явное или неосоз- нанное, живет, наверное, в каждом человеке, и оно неистребимо»122.
Однако тот же герой, который здесь так страстно защищает достоинства своей личной собственности, несколькими фраза- ми дальше терзается угрызениями совести — столько обманов, столько подлогов стоил ему этот дом. Он много раз совершал кражи государственного имущества — так поступали миллионы советских людей, однако у него это почему-то вызывает глубо- кое чувство стыда. В этом рассказе ясно показано, что дачники находились между двух огней: своим горячим и, в общем, закон- ным (к семидесятым годам) желанием иметь собственный дом и абсолютно незаконными средствами, с помощью которых это желание могло быть осуществлено123.
Вышесказанное отнюдь не означает, что в послевоенный пе- риод весь советский городской люд горел желанием иметь дачу. Интервью и мемуарные свидетельства показывают, что новые возможности дачного строительства и дачной собственности в 1950-х вызывали у людей одну реакцию, а в 1960-х — другую, и главным, что определяло отношение, был возраст. Взрослые люди, основывавшие сразу после войны семьи, или возвращав- шиеся к своим близким фронтовики с радостью хватались за земельные участки, которые предлагало им государство. Их де- ти, однако, уже не испытывали по отношению к земле такого энтузиазма: поколение «шестидесятников» больше увлекалось туризмом, нежели оседлой жизнью и ведением хозяйства. В их глазах участок земли в садоводстве означал не отдых и наслажде- ние собственным домом, а утомительные еженедельные мотания в неудобно расположенные и плохо снабжаемые места, сопрово- ждаемые столь же утомительным копанием в грядках. Для них собственность ассоциировалась не с положением в обществе и стабильностью, а с ответственностью и тяжелым трудом.
Заманчиво расценить эти поколенческие различия как про- стое подтверждение обычного хода жизни: в молодости люди ценят разнообразие и новизну, однако с возрастом все охотнее довольствуются более узким и более постоянным набором впе- чатлений и занятий. В Советском Союзе, однако, были задейст- вованы другие социальные факторы. Старшее поколение в целом было менее образованным, чем их дети, и обязанностей по дому у них было больше, чем у молодежи. У них значительно чаще, чем


Глава шестая ■ Между потреблением и собственностью
у молодых, был личный опыт деревенской жизни и поэтому, даже спустя несколько десятилетий городской жизни, они сохрани- ли многие качества, характерные для крестьянина: уверенность в важности и достойности физического труда, привязанность к работе на земле и желание иметь хозяйство, позволяющее эту привязанность воплотить.
Молодое поколение отнюдь не разделяло эти ценности, и са- довый участок вечно служил яблоком раздора между стариками и молодежью. Проблема «отцов и детей» постоянно фигурирует в позднесоветской литературе на дачную тему. В рассказе Р. Иб- рагимбекова «Дача» тридцатилетний экономист из Баку обнару- живает, что все его свободное время уходит на поиски кровель- щика на дачу, строительство которой затеяла его больная мать. Еще совсем недавно она не проявляла никаких склонностей к работе на земле, и, лишь достигнув пенсионного возраста, вдруг ухватилась за идею дачи — уютной мазанки на берегу моря, окру- женной виноградником, с верандой, колодцем и двумя-тремя ку- рочками. Но приобретя участок, члены семьи обнаруживают, что, в сущности, у них нет времени на строительство дома, особенно учитывая трудности с добыванием стройматериалов и доставкой их на место. Сын обвиняет мать в «фанатизме», однако рассказ кончается перемирием: мать массирует ему воспаленные виски, а он решает держать свое неудовольствие при себе124.
Были рассказы, где изображались люди военного поколения, которые с возрастом вдруг начинали испытывать непреодолимую тягу к свежему воздуху и земледельческому труду. В одном таком типичном повествовании ветеран войны неожиданно решает по- заботиться о будущем внуков и завести садовый участок. Благо- даря его железной воле участок вскоре обихожен, а дом построен; в планах — строительство веранды и сауны. Младшее поколение, не желая подчиняться и участвовать в том, что представляется им рабским трудом, впадает в полное отчаяние. Доходит до того, что зять ветерана тайком поджигает дачу, заставляя обезумев- шего от горя старика поверить, что пожар случился по его вине, потому что он якобы не выключил электроплитку125. В поздне- советский период ценность садового участка оспаривается еще более открыто, хоть и не столь радикально: многие молодые лю- ди демонстративно отвергают дачное «летнее рабство», считая его всего лишь «игрой в крестьян»126.
Ключевая роль старшего поколения в сохранении и поддержа- нии дачи — основная идея советской дачной культуры, которая
239


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
подтверждается мемуарами и социологическими исследованиями. Но если взглянуть на проблему с другой стороны, становится по- нятно, что и дача играла исключительно важную роль, позволяя людям не столь болезненно воспринимать переход от активной трудовой деятельности к пенсии. Изменение статуса проблематич- но во все времена, но в России конца двадцатого века оно грозило стать серьезной травмой, учитывая недостаточную заботу государ- ства о пожилых людях. Хотя в последние годы советской власти отнюдь не только пенсионеры чувствовали себя недооцененными и невостребованными: целые слои населения могли рассчитывать лишь на минимальную занятость и более чем мизерную зарплату. Именно эта неспособность советского государства создать привле- кательные условия труда и обеспечить население — особенно «6е- лые воротнички» — адекватно оплачиваемой работой, и обуслови- ла, на наш взгляд, неимоверный успех дач в последние десятилетия советского периода.
В послевоенную эпоху дачный феномен затрагивал гораздо 60־ лее широкие слои общества, чем в 1930־е. К концу 1980־х миллио- ны обычных городских семей смогли почувствовать преимущества «второго дома», пусть даже скромного. Для них, как и для многих предвоенных дачников, летняя миграция позволяла создать допол- нительное жилое пространство, облегчить невыносимую тесноту городских квартир, где ютилось несколько поколений. Дачный бум не случайно пришелся именно на то время, когда стремление многих людей получить для своей нуклеарной семьи отдельную квартиру столкнулось с непрекращающимся дефицитом жилья. Типичной мо- делью жизни была следующая: родители средних лет перебираются на лето на дачу, а их дети наслаждаются относительно свободной городской квартирой. Если же родители еще молоды, а дети, соот־ ветственно, маленькие, то детей на три месяца «ссылают» на дачу к бабушкам и дедушкам, давая родителям возможность спокойно пожить в городе и поработать.
По сравнению с тридцатыми годами трансформировался не только социальный состав дачников — изменились сами функции и смыслы дачи. Наиболее очевидные изменения заключались в той важной роли, какую стал играть садовый участок, позволявший разнообразить и улучшать питание послевоенных дачников. Мно׳ гим семьям (особенно в маленьких провинциальных городках) дача помогала справляться с дефицитом продовольственных продуктов, гарантируя запас овощей и фруктов, которые не всегда можно было
КИЯ


Глава шестая ■ Между потреблением и собственностью
найти на прилавках магазинов. В шестидесятые—семидесятые годы в некоторых областях зачастую нельзя было купить даже картош- ку и другие базовые овощи, а те, что продавались в государствен- ных магазинах, были столь неаппетитны, что «домашний продукт» пользовался куда большим спросом — чего никогда не наблюдалось на Западе. Этот психологический рефлекс — видеть в даче способ выживания — еще больше укоренился в сознании людей вследст- вие продовольственного кризиса в период перестройки и в постсо- ветские 1990-е. Как пишет Нэнси Рис, «в России дача есть отнюдь не место летнего отдыха (по крайней мере, для взрослых), а скорее штаб-квартира семейного самообеспечения и место обязательного ежегодного очищения тела, души и ума от городского влияния»127.
В тридцатые годы дача тоже иногда выполняла функцию семей- ной «кормилицы», хотя в большинстве случаев проводилась четкая граница между «дачей» и «огородом». В послевоенную эпоху, однако, появляется и приобретает все большее распространение промежу- точная форма использования земли — садовый участок. На первых порах, в конце сороковых — начале пятидесятых годов, предпри- нимаются различные усилия развести эти две концепции, участка и дачи: на участках запрещается возводить даже легкие конструк- ции, а в самих садоводствах стараются как можно дольше сохранять коллективную форму обрабатывания земли. Но подобная полити- ка резко расходилась с практической ситуацией, складывавшейся в новых садоводческих поселках, обитатели которых должны были с утра до ночи трудиться, обрабатывая неблагодатные почвы, не имея даже элементарного крова над головой. Более того, эта поли- тика недооценивала способность советских людей манипулировать официальными категориями, приспосабливая их под собственные нужды. Со временем садовый участок приобрел характеристики летнего пристанища, превратившись, так сказать, в дачу бедняка. Постепенно это повышение культурного статуса нашло отражение и в языке: многие советские граждане стали называть свои летние лачуги «дачами» — сперва, возможно, с оттенком горькой самоиро- нии, а затем с гордостью и все большей самоуверенностью.
Именно здесь кроется еще одно качественное отличие дачи 1930-х от дачи 1980-х. Дачи, безусловно, играли огромную роль в облегчении тягот повседневной жизни, с которыми сталкивались советские люди даже в относительно благополучных крупных го- родах. Но они имели и собственную ценность — ценность дома как такового. После войны в советском обществе произошли сущест- венные изменения: сельское население, в двадцатые—тридцатые
241


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
годы бежавшее из деревни в город, окончательно пустило там корни, вырастив и воспитав в городском духе второе, а то и третье поко- ление. В шестидесятые—семидесятые их внимание впервые за все это время переключилось с насущной и острой проблемы адапта- ции к городской жизни на создание более благоприятных условий этой жизни. Однако потенциальные советские потребители все еще были лишены соответствующих благ, и вот тут-то дача и начала пользоваться таким невероятным спросом у широких масс населе- ния по причине своей относительной доступности: приобрести са- довый участок было не всегда так уж просто, однако гораздо проще, чем приобрести, скажем, автомобиль или качественный телевизор. Вступив в садоводческий кооператив, советская семья могла де- лать в своем скромном хозяйстве всё, что позволяли ее средства и энергия. Для стороннего наблюдателя садоводческие участки с их домишками были все, что называется, на одно лицо — как по внеш- нему виду, так и по использованию пространства. Дома строились в соответствии со строгими нормами (которых, как мы видели, от- нюдь не всегда придерживались), в саду и на грядках — один и тот же базовый набор фруктов и овощей. И все же строительство даже скромного жилища уже являлось достижением в условиях тоталь- ного дефицита; внутреннее же убранство дома было индивидуаль- ным благодаря мебели и другим предметам домашнего обихода из городской квартиры, отправленным доживать свой век на даче.
Как мы видели, дискурс и практика тридцатых годов стимулиро- вали скорее потребление, нежели владение. Многие дачники, напри- мер, нанимали дачу у частных владельцев, либо получали какое-то летнее жильё от своих учреждений; в обоих случаях использование дачи было временным, и хозяйственные хлопоты по ее обустройству сводились к минимуму. Но со второй половины 1960-х, если не рань- ше, советские люди получили возможность почувствовать себя соб- ственниками, даже если это была собственность в кооперативе или садоводстве. История дачи в послевоенный период свидетельству- ет, в сущности, о важном механизме, который могли задействовать советские граждане для приобретения и передачи имущественных прав. Советское законодательство твердо придерживалось одного принципа, согласно которому легитимация индивидуального пра- ва собственности на объект в большой степени зависела от способа эксплуатации этого объекта. Каждая советская семья имела право на жилье, но приобретать или эксплуатировать излишки жилпло- щади сверх установленной нормы на человека было строжайше за- прещено. Дачи же представляли собой нечто среднее, ни то ни сё:


Глава шестая ■ Между потреблением и собственностью
как второе жилище они по определению являлись «излишками» в буквальном смысле, хотя на практике владеть дачей позволялось, поскольку загородный дом считался предметом потребления, сред- ством проведения досуга, так сказать, но не вторым домом128. Так, на примере дачи мы видим, что потребление служило не только ис- точником проблем для людей, чьи желания якобы превосходили их нужды, но и эффективной гарантией существования имуществен- ных прав в советском обществе.
Послевоенный период ассоциировался с важными изменения- ми в отношении людей к земле, собственности, досугу, потреби- тельской культуре и, не в последнюю очередь, хозяйству; все это отражено в садоводческом движении и его постепенном сближе- нии с дачей как таковой. С распадом советской системы они стали практически неразличимы; дача превратилась в массовое явление в полном смысле слова, но в ее социальном и культурном значении произошел еще один сдвиг, связанный с болезненной нестабильно- стью, которую многие русские люди испытали в 1990-х.
243


Глава седьмая ■
ПОСТСОВЕТСКАЯ СУБУРБАНИЗАЦИЯ?
Дачные поселения в современной России
В истории современной дачи и социального состава ареалов ее распространения можно выделить несколько важных вех: от при- дворного общества Петергофской дороги до селившейся в разных местах аристократической элиты, более тесно связанной с городом; от аристократической элиты до разночинной городской публики среднего достатка; возникновение массового дачного рынка в кон- це девятнадцатого века; внезапная и радикальная пересортировка и перераспределение дачного фонда в первые годы советской власти; послевоенное слияние дач с садоводствами.
Подходя к девяностым годам двадцатого века, правомерно за־ даться вопросом: не повлекли ли они за собой еще один сдвиг в ис- тории русских дач? На Западе крупнейшие мегаполисы с развитой промышленностью к этому времени уже вступили в следующую за урбанизацией и индустриализацией фазу (или, быть может, даже оставили ее позади): благодаря улучшению транспортных связей, общему росту благосостояния и активизации земельного рынка многие люди — часто, хотя отнюдь не всегда, относившиеся к са- мым процветающим слоям городского населения — сделали свой выбор и переехали из городов в не столь густонаселенные загород- ные местности, дав начало новым поселениям, новым ценностям, новому стилю жизни. В России подобного сдвига так никогда и не произошло, за исключением предпринятых в позднеимперский период попыток создать загородные поселения и, соответственно, новый тип сообщества. Неудача, которой всегда оканчивались та- кого рода инициативы, во многом была предопределена: развитие периферии с низкой плотностью населения затруднялось суровым климатом, перебоями в работе транспорта и его дороговизной; управление этой периферией по-прежнему осуществлялось из цент- ра, а беспорядки в обществе, с 1890-х лишь усиливавшиеся, делали жизнь в неохраняемых загородных поселках не слишком привлека- тельной. Что касается советского периода, то развитию пригородов
ИИ


препятствовал целый ряд новых факторов — и прежде всего, упор- ное нежелание советских градостроителей делать что-то, что мог- до быть расценено как подражание Западу. Власти делали большой упор на урбанизацию и сохранение вокруг городов зеленого пояса в рамках «единой системы расселения». Такой политикой предпо- лагалось добиться четкого разграничения города и деревни взамен беспорядочного разрастания замусоренных городских окраин с их постепенным растворением в сельской местности. Внутреннее уст- ройство советских городов также предполагало модели расселения, коренным образом отличавшиеся от модели субурбанизации, при- нятой на Западе. Все городское пространство должно было охваты- ваться инфраструктурой; города делились на районы, что позволяло рационально размещать и использовать объекты этой инфраструкту- ры, сводя тем самым к минимуму социальную сегрегацию. Эти меры, вместе с полным отрицанием рыночных принципов распределения земли, привели к тому, что изменение плотности населения от цент- ра города к периферии наблюдалось в лучшем случае лишь очень не- значительно. Учитывая концентрацию денежных средств в крупных городах и исключительную важность городской прописки в получе- нии доступа к товарам и услугам, было бы наивным ожидать оттока населения. Кратко говоря, столичные города бурлили, подавляя ок- рестные районы, совсем как в дореволюционные времена.
Несмотря на это, к 1980-м появились первые признаки вхожде- ния советских городов в фазу субурбанизации. Усилия плановиков оказались тщетными из-за деятельности их товарищей в органах ис- полнительной власти. Приоритет, отводимый в Генеральном плане развития Москвы (1960) сохранению зеленого пояса, признавался, такое впечатление, лишь на словах, а на деле в семидесятые—вось- мидесятые годы практиковался незаконный захват общественных земель. Существуют убедительные доказательства, что непомерная нагрузка, которой подверглись в те годы города-гиганты, в частно- сти Москва, повлекла за собой так называемую «социалистическую субурбанизацию» с ее тремя отличительными признаками1: посто- янным расширением городских границ без соответствующей децен- трализации административных органов управления; расширением прилегающих к Москве территорий вследствие большого прилива мигрантов извне, а не из центральных районов города (как в про- цессе англо-американской субурбанизации после Второй мировой войны); интенсивным развитием в Московской области советских форм садоводческих и дачных поселений, точного эквивалента ко- торым на Западе не существует.
245


В постсоветский период произошло дальнейшее углубление этих процессов, и возникли новые вопросы. Либерализация земельной политики в 1990-х, острая проблема выживания, вставшая перед народом России, продолжающийся рост численности городского населения и повышение стоимости городской жизни — повлияло ли всё это на изменение характера дачных и садоводческих поселков, и если да, то насколько фундаментально? А субурбанизация, со все- ми ее антропологическими и географическими смыслами2, нашла ли она в результате действенный способ изменить урбанистическую структуру России?
Советские дачи в постсоветском контексте
К семидесятым годам прошлого века, как мы видели, термином «дача» стали обозначаться самые разные жилища, сильно отличав- шиеся друг от друга по своим функциям, внешнему виду, культурно- му статусу. Здесь можно выделить четыре основных типа. Первый — так называемые «ведомственные» или «казенные» дачи, находив- шиеся непосредственно в ведении партийных и государственных организаций и доступные только тем, кто занимал в этих органи- зациях какой-либо пост. Второй — дачи, построенные до войны на участках, отведенных под индивидуальное жилое строительство, почти всегда под эгидой какого-нибудь учреждения и очень часто под прикрытием кооператива. Третий — скромные жилища в после- военных садоводствах. Четвертый — дачи, находившиеся в частном владении, либо унаследованные, либо построенные в то время и в том месте, где можно было получить землю под подобные индиви- дуальные начинания, или же купленные уже готовыми (чаще всего в малонаселенной и отсталой сельской местности).
Несмотря на то, что государственные дачи очень сильно отли- чались друг от друга по размеру и уровню комфорта, существовал и целый фонд просторных, благоустроенных резиденций для госу- дарственных служащих. На заседании Политбюро в июле 1983 года Юрий Андропов, тогдашний Генеральный секретарь ЦК КПСС, ра- товавший за порядок и дисциплину, заявил, что многие его коллеги в правительстве просто «обросли дачами»: товарищи, занимающие ответственные посты, имеют собственные просторные загородные резиденции и, кроме того, предоставляют своим родственникам широкий выбор земельных участков. Говоря о «ведущих работни- ках Центрального Комитета и правительства», энергичный и на-
ШЕЯ


Глава сельмая ■ Постсоветская субурбанизация?
пористый Михаил Горбачев комментировал, что «строительство дач сейчас приняло ажиотажный характер по всей стране. Здесь наблюдается масса безобразий». И предложил «поручить КПК (Ко- митет партийного контроля) при ЦК КПСС изучить этот вопрос заново», занявшись проверкой подобных случаев, однако Андро- пов, хотя и проигнорировавший шум, поднятый другими членами Политбюро, все же отклонил эту крайнюю меру3. Цифры, ставшие достоянием общественности несколько лет спустя, ближе к концу правления самого Михаила Горбачева, позволяют судить о размерах казенных дачных владений и масштабах злоупотреблений. В 1990 г. в распоряжении Совета министров находились 1 тысяча 14 дач и два рекреационных комплекса, общей площадью 55 тысяч квадратных метров жилого пространства; на их содержание в год уходило свы- ше миллиона бюджетных рублей4. К концу своего существования, в 1991 г., ЦК КПСС располагал дачными помещениями в Москов- ской области для 1800 семей’. В том же году в газете «Аргументы и факты» появился материал о том, что группа «инспекторов», со- стоящая, главным образом, из бывших генералов Советской армии (в количестве пятидесяти семи человек по данным на начало 1991 г.), вышедших в отставку или снятых с занимаемых постов, пользуется целым рядом привилегий — в частности, 142 служебными дачами Министерства обороны, — что абсолютно не соответствует их ны- нешним заслугам. Более того, «инспекторы» не только пользуются, но и злоупотребляют своими льготами: например, известны случаи «разбазаривания (приватизации)» казенной дачной мебели6.
Несмотря на популистскую кампанию 1990-1991 гг., направлен- ную против привилегий партийной элиты, представители нового политического истеблишмента во многих случаях просто присваи- вали себе уже имевшиеся дачи. Подобные примеры характерны как для верхних эшелонов власти — Ельцин и череда его приспешников обеспечили себя уютными резиденциями в Барвихе, Кунцево и дру- гих излюбленных местах отдыха высших советских кадров, — так и для нижних. Обнародованные в 1997 г. сведения о доходах и иму- ществе представителей краевой администрации включали в себя информацию о просторных государственных дачах, площадь ко- торых доходила порой до 600 квадратных метров. Так, губернатор Приморского края Евгений Наздратенко, чей годовой доход состав- лял якобы 12 тысяч долларов США, оказался владельцем госдачи в 257 квадратных метров7. Частные дачи, находившиеся во владении государственных чиновников, могли достигать поистине дворцовых размеров (до тысячи квадратных метров). Справедливости ради
247


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
следует признать, что эти дачи являлись бывшей государственной собственностью, которую должностные лица либо присвоили, либо построили на свои сомнительные левые доходы. Так, например, гла- ва отделения Федерального казначейства в том же погрязшем в дол־ гах Приморском крае умудрился отгрохать себе под Владивостоком особняк, оцененный в 645 тысяч долларов США8. Присвоение элит- ных дач их обитателями являлось вполне обычной практикой — хо־ тя (или, скорее, благодаря тому, что) в законе о приватизации этот случай специально оговорен не был9.
В основном из-за нечеткости и неэффективности закона о соб- ственности многие дачные поселения, прежде финансируемые го- сударством, в 1990-х оказались в сложном и спорном положении. Один из примеров — писательский поселок в Переделкино, с 1930-х принадлежавший Аитфонду, который в свою очередь финансиро- вался государством. После краха советской системы Аитфонд ли- шился дотаций и на собственной шкуре ощутил тяготы рыночных реформ. Ведь земля, на которой были построены писательские дачи, официально ему даже не принадлежала. Единственное, что остава- лось, — сдавать в аренду имевшиеся помещения. Так, «Дом творче- ства писателей» превратился в дешевую гостиницу, где номер стоил 10 долларов в сутки. Но у постсоветских писателей зачастую не было и таких денег. Жители со страхом обсуждали возможную привати- зацию всего поселкового дачного фонда, опасаясь, что частная соб- ственность приведет к необратимым изменениям в самом характере поселения — к изгнанию писателей и воцарению на их месте нуво- ришей или новой элиты, не имеющей отношения к литературе. Для подобной публики Переделкино было лакомым кусочком — неда- леко от города, в прекрасной, экологически чистой зоне, да и место престижное. Но даже без полной и окончательной приватизации оно оказалось напичкано представителями постсоветского военно- го и правительственного истеблишмента и ненавистными «новыми русскими». Самые потрясающие владения принадлежали Зурабу Церетели, придворному архитектору Ельцина и Аужкова. Хороших связей с сильными мира сего было достаточно для получения разре- шения на строительство даже в таких заповедных зонах, как Пере- делкино. Переделкино было еще уязвимее для переживавшего бум частного строительства из-за своего неясного административного статуса: сам поселок расположен на муниципальной территории, тогда как прилегающие к нему земли подпадают под юрисдикцию областных властей, и вот на них-το и развернулось полномасштаб- ное и абсолютно бесконтрольное новое строительство10.
УШ


Глава седьмая ш Постсоветская субурбанизация? Садовый участок как массовое явление
История ранее финансировавшихся государством дачных посе- лений в девяностые годы показывает, как функционировали в пост־ советское время структуры власти и патроната, но не дает представ- ления о более широком социальном значении дачи. Это значение, как мы видели, после войны сильно возросло благодаря увеличению числа огородных и садовых хозяйств; годы перестройки и горба- чевских реформ — еще один огромный шаг вперед. В совместной резолюции партии и правительства от 7 марта 1985 года предписы- валось впредь оказывать садоводческому движению всестороннюю поддержку. Правительство РСФСР немедленно откликнулось, раз- работав программу по развитию инфраструктуры садоводческих товариществ с целью выделения от 1 млн. 700 тысяч до 1 млн. 800 тысяч новых участков за период с 1986 по 2000 гг.11. В 1986-м отно- сительно этих товариществ был принят целый ряд новых положе- ний. Традиционные советские ограничения по-прежнему остава- лись в силе: строения на садовых участках должны были представ- лять собой обычные «летние садовые домики» общей площадью не более 25 квадратных метров; на хозяйственные постройки (загоны для кроликов и птицы, сараи для садового инвентаря, уборные и ду- шевые) отводилось не более 15 квадратных метров; а вся площадь участка составляла от 4 до 6 соток земли12. Программа правитель- ства РСФСР по развитию садоводства была в то время гораздо ам- бициознее, чем в прежние годы: в течение следующих пяти лет пла- нировалось увеличивать число участков на 700 тысяч единиц в год и, кроме того, обеспечить бесперебойную поставку в садоводческие поселки строительных материалов и целого ряда услуг13. А в 1988-м послабления коснулись и недавно принятого устава: отныне садо- вые домики разрешалось отапливать, их площадь могла достигать 50 квадратных метров (и это без учета террас и веранд), а для хо- зяйственных построек вообще никакого лимита площади не фикси- ровалось14. По резолюции 1989 года в садоводствах предполагалось создать «торгово-закупочные пункты», где дачники могли продавать свою продукцию и покупать стройматериалы и оборудование15. Меж тем Московский горисполком обещал ускорить создание новых по- селений путем поиска подходящей земли и упрощения бумажной волокиты16. К 1987 г. более 4,7 млн. граждан Российской Федерации были обладателями «второго дома» на садовом участке (а собствен- никами дач как таковых — лишь 55 тысяч)17.
КИЯ


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
Развитие садоводства достигло апогея в 1989-1990 гг. — получить землю в то время было проще, чем когда-либо. Более того, в январе 1991 г. Горбачев издал указ о земельной реформе, согласно которой следовало произвести инвентаризацию сельскохозяйственных тер- риторий и перераспределить неэффективно используемые земли ме- жду крестьянскими хозяйствами, земледельческими кооператива- ми, личными подсобными хозяйствами и дачным строительством18. Изучение данных, собранных в 1997-м в четырех расположенных на большом расстоянии друг от друга городах (Самара, Кемерово, Лю- берцы, Сыктывкар), показывает, что средняя продолжительность времени, в течение которого под хозяйство использовались дачные территории, составляла примерно десять лет. Иными словами, хотя дача в качестве садового участка имела исторические корни (это ка- сается домов, находившихся в собственности или унаследованных в брежневское время), но именно в конце восьмидесятых—начале девяностых годов этот процесс получил активное развитие19.
Поддержка, которую оказывало советское правительство развитию небольших частных хозяйств и движению садоводов-огородников, объясняется очень просто: перед лицом надвигавшегося продоволь- ственного кризиса необходимо было наладить производство базовых продуктов питания. Ежегодный доход от индивидуальных участков был подсчитан и получил освещение в правительственных резолю- циях20. В них также выражалось беспокойство по поводу возникавших проблем, главной из которых было нежелание местных властей выде- лять землю под индивидуальные подсобные хозяйства21.
Так, московская городская администрация стремилась в 1990- 1991 гг. раздать садоводам и огородникам наименее плодородные сельскохозяйственные земли, уверяя, что тем самым продовольст- венный кризис будет ощущаться не столь остро, а дефицит жилья в столице уменьшится. Резолюция правительства РСФСР от фев- раля 1991 г. констатировала, что ситуация со снабжением Москвы ухудшилась, и предписывала в текущем земледельческом сезоне выделить каждой московской семье не менее 3 соток (из бывших земельных угодий колхозов и совхозов, расположенных, как пра- вило, вдоль основных железнодорожных веток)22. Инициативы конца восьмидесятых увенчались успехом лишь отчасти из-за кан- целярских проволочек в распределении участков23. Вокруг больших городов, где спрос был особенно велик, развернулась настоящая «битва за землю между гражданами, жаждавшими получить надел, и местными властями, зачастую с неохотой расстававшимися с зем- лей, которую хотели попридержать, чтобы пустить потом на другие


Глава сельмая ■ Постсоветская субурбанизация?
цели — коллективное сельское хозяйство или еще что-нибудь»24. В начале 1991 г. в очереди на получение земельного участка стояло более миллиона москвичей. По заявлениям городской администра- ции, областные власти подрывали частную инициативу садоводов и огородников, раздавая им только самые непродуктивные земли, ранее принадлежавшие колхозам и совхозам. Достать строительные материалы было трудно, как никогда; шли споры о замене много- этажного строительства одноэтажным, на одну семью. Земля, од- нако, должна была оставаться дешевой:
«А зачем покупать [участки]? Я считаю, что человек должен бес- платно получать землю, если он любит ее и может обрабатывать — пусть трудится, берет столько, сколько осилит. Не сотку, а 12-15 и даже 20, если человек хочет иметь на этом участке мини-ферму, птицу и скот разводить. Здесь же он может построить для своей се- мьи дом с подвалом, гаражом, хозяйственными сооружениями. На шести сотках не разместиться семье»2’.
Несмотря на то, что автор этого текста — тогдашний председа- тель Московского горсовета — предстает здесь горячим сторонни- ком прогрессивной земельной реформы, прибегает он к очень тра- диционному аргументу: экономическая ценность не столь важна, как потребительская. Подобное отношение, по предположению од- ного исследователя, разделялось теми, на кого не произвело большо- го впечатления получение в частную собственность земли, которую они и так считали своей26. Таким образом, новое земельное законо- дательство сильно продвинуло вперед дело частной собственности в России: право пользования безвозвратно уступило место пожиз- ненному праву владения, передаваемому по наследству21. А инте- ресы городской администрации были учтены в одном из первых президентских указов постсоветской России, постановившем выде- лить 40 тысяч гектаров под строительство индивидуальных домов в Московской области в течение последующих десяти лет28.
Миллионы советских людей в Москве и дюжине других городов ухватились за возможность начать новую жизнь — жизнь садоводов. Здесь опять во главу угла ставилось пользование землей, а не владе- ние. По мере того как реформы побуксовывали, и люди постепенно теряли веру в способность государства их накормить, они стали уделять все больше времени и сил своим дачам, их производитель- ной функции. Если обитатели садоводств семидесятых могли себе позволить выращивать, главным образом, цветы, ягоды и фрукты,
ВЕД


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
то к концу восьмидесятых они взяли курс на производство продук- тов первой необходимости29. В восьмидесятые—девяностые годы термин «дача» получил еще большее распространение, обозначая две очень разные функции — досуга и пропитания, — которые вы- полнял в постсоветской России участок земли. Иначе говоря, в по- нимании людей дача все больше сливалась с садовым участком; она являлась своего рода «минифермой», как сказано в одном справоч- нике по садоводству30.
Колонизация москвичами своей области была поистине знаме- нательной. К 1995 г. число садоводческих товариществ в области превышало 7 тысяч (общее число участков доходило до 1,5 млн.). Значительно увеличились и средние размеры владений, поскольку площадь новых участков часто доходила теперь до 10 соток, в отли- чие от неизменных 6 соток в советское время. В тридцати четырех из тридцати девяти уездов садоводы по численности превышали местное деревенское население. «Старые» дачи были приватизиро- ваны (часто с сокращением приусадебных территорий). Общее число городских семей, имевших тот или иной «второй дом» в Москов- ской области, доходило до 1 млн. 65 тысяч, из которых 75% состав- ляли москвичи, а остальные были жителями небольших окрестных городов31. В Санкт-Петербурге, по данным на 1997 год, подсобные хозяйства имели от 60 до 80% семей; проводимое там время варьи- ровалось от двадцати семи дней ежегодно до практически всего сво- бодного времени их владельцев32. В Ленинградской области в 1999 г. 2,5 млн. человек каждые выходные выезжали на дачу; 500 тысяч жили там безвыездно все лето33. Согласно переписи населения, про- водившейся в 1993-1994 гг. в семи крупнейших российских горо- дах, 24% семей являлись владельцами дачи (что касается некоторых других форм землевладения, то здесь процент будет значительно выше). И в этом случае все рекорды опять бьет дача в садоводстве, на которую приходится больше половины всего дачного населения в целом34. Популярность деревенского дома, напротив, снизилась, поскольку люди стремились строить собственные дома — лучше расположенные и с большим набором удобств35. В целом, количество землевладельцев в Российской Федерации возросло с 8,5 млн. в на- чале земельной реформы в 1991-м до 15,1 млн. в 1997-м36. В 1999-м дача в садоводстве с ее центральным положением в жизни нации получила последнее и высшее признание: в ее честь был утвержден публичный праздник — День садовода37.
В Москве и Петербурге дачная жизнь, ориентированная на про- изводство продуктов питания, развивалась быстрее, чем в других


Глава сельмая я Постсоветская субурбанизация?
местах, но ни в коем случае этими двумя городами не ограничива- лась. Жители провинциальных городков и городов среднего мае- штаба никогда особенно не нуждались в «дачах» или загородном отдыхе, который это понятие включает. Большинство семей рас- полагало, по крайней мере, небольшим участком земли в пределах близкой досягаемости от своих городских квартир. Но теперь даже такие скромные участки часто квалифицировались как «дачи». Су- ществовали, правда, некоторые региональные отличия в их обозна- чении: на Урале, например, садовый участок (с домом или без оного) обычно называли садом, тогда как на северо-западе России о нем говорили как о даче™. Зато в районах черноземья и на юге России слово «дача» так и не прижилось, поскольку связи городского насе- ления тех мест с землей уходили корнями в совсем иную, альтерна- тивную традицию. В провинциальном городе Липецке, расположен- ном в каких-то пятистах километрах к югу от Москвы, местные лю- ди говорили не о поездках на дачу, а о поездках в сад, подразумевая, по всей видимости, под своими земельными участками не дачу как таковую, а некое независимое сельскохозяйственное владение.
Постсоветские дачники: социальное положение, дачные «установки» и образ жизни
Несмотря на то, что садоводство в современной России неред- ко воспринимается как стратегия выживания, занимаются им, как правило, отнюдь не самые бедные. Постсоветские дачники в боль- шинстве своем — это средние горожане, весьма многочисленные. Чаще всего производством собственных продуктов питания увлека- ются большие семьи с приличным достатком, хотя старшие члены таких семей работают и регулярно получают зарплату. Саймон Кларк пишет: «В качестве второй работы производство домашней сельхоз- продукции — это не последняя надежда на спасение для умирающих от голода, а скорее дополнительная гарантия безопасности для тех, кто и так достаточно крепко стоит на ногах»40. Это общее наблюде- ние нуждается в некоторых уточнениях. Садоводством гораздо ча- ще занимаются те семьи, где хотя бы кто-нибудь родился и вырос в деревне или сельской местности, или если глава семьи состоит в браке. Возраст главы семьи также существенен, поскольку наибо- лее активно люди занимаются садоводством с 30 до 60 лет. Семьи, возглавляемые мужчиной, гораздо реже пускаются в выращивание
253


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
собственных овощей, нежели семьи, возглавляемые женщиной. Этот вывод основан на многочисленных биографических свидетельствах, говорящих в пользу того факта, что женщины зачастую берут на себя обязанность управления дачным хозяйством семьи41.
Итак, как указывает Кларк, вопрос, почему люди занимаются производством собственной сельскохозяйственной продукции, следует заменить вопросом: что, в первую очередь, движет людьми, когда они приобретают землю? Ответ на этот вопрос опять-таки тесно связан с доходами и профессиональным статусом. В общем и целом, именно достаточно обеспеченные семьи в семидесятые, восьмидесятые и даже первую половину девяностых годов откли- кались на предложение государства обзавестись садовым участком, обработка и содержание которого (не говоря уже о строительстве дома) требовали немалых денежных затрат, при том, что дохода он приносил немного, если приносил вообще. Дачную продукцию обычно не продавали: лишь 1% садоводов получал хоть какую-то денежную прибыль от своих дополнительных занятий земледелием. Излишки овощей, как правило, раздавались в конце дачного сезона друзьям и родственникам. Поэтому на еду семьи садоводов тратили не меньше, чем семьи, не имевшие садового участка.
Таким образом, забота о пропитании, которую обычно приводят в качестве главной причины дачного бума девяностых, — на самом деле, лишь одна из его составляющих. Стоит отметить, что мощное садоводческое движение, считающееся прагматической реакцией населения на острый дефицит продовольствия в стране, совпадает по времени с развитием более широкой тенденции деурбанизации. С 1927 года уровень урбанизации в Советском Союзе неустанно по- вышался; а в период с 1979 по 1988 гг. происходило явное стирание разницы между городом и деревней: урбанизация все сильнее ох- ватывала сельские области. В 1989-1990 гг., однако, развитие горо- дов замедляется, а в 1991-1994 гг. фактически начинается обратный процесс. Эта тенденция деурбанизации особенно заметна в южных сельскохозяйственных областях, хотя крупных городов централь- ной России она тоже коснулась. Миграция населения между Mo- сквой и Московской областью в 1994-м явно шла в пользу области. Крупные города подверглись в этом смысле провинциализации42. Важную роль в оттоке населения из городов сыграло, по-видимо- му, повышение цен на городское жилье. Оказавшись заложниками тесных городских квартирок и не имея средств улучшить жилищ- ные условия, многие москвичи предпочли сделать своим главным местом проживания дачу.
ИИ


Глава сельмая ■ Постсоветская субурбанизация?
В регионе Москвы и Московской области «ползучая» (или про- то-) субурбанизация наблюдалась в течение нескольких десятиле- тий. О ее масштабах красноречиво свидетельствует одно только число пассажиров общественного транспорта, ежедневно отправ- лявшихся из пригородов в город на работу в начале 1990-х: 600 ты- сяч человек в день41. В 1979-м в самых отдаленных районах Моек- вы (за Кольцевой дорогой) проживало 120 тысяч; к 1995 эта цифра увеличилась до 500 тысяч. Теоретически, конечно, советские градо- строители всячески пытались субурбанизации избежать: советская модель города предполагала куда больший разброс населения и объ- ектов инфраструктуры, нежели западная44. Вокруг города должен был сохраняться зеленый пояс, а уже за его пределами можно было строить города-спутники. Однако в случае с Москвой и другими крупными советскими городами эта модель не отражала действи- тельности. На словах четкая граница между Москвой и Московской областью сохранялась, но на практике дела обстояли иначе45.
В середине девяностых годов субурбанизация Москвы начала чуть больше соответствовать западной модели. В начале этого де- сятилетия не предпринималось практически никаких мер для со- хранения зеленого пояса; даже экологически чистые парковые зоны в ближайших окрестностях города отдавались безответственны- ми или попросту коррумпированными чиновниками под развитие дачных поселков или садоводств46. Мало того, постепенно менял- ся характер и самой городской агломерации, по-прежнему расту- щей вширь. Впервые за всю историю Москвы значительное число ее жителей начало переезжать из своих квартир в центре города в небольшие частные дома на окраине. Те же, кто оставался пока жить в городской квартире, не отрицали, что со временем и они, возможно, решатся на подобные перемены. Двойственный статус многих современных дачных поселков подтвердила перепись, про- веденная летом 1997 г., когда 40% респондентов охарактеризовали дачу как «настоящую деревню», 55% — как «пригород», а 5% — как «ничью» землю47.
Частное жилое строительство было одобрено президентским указом 1992 года, и в 1993-м Московская городская администра- ция объявила о плане развития пригородной зоны48. Указ Бориса Ельцина о земельной реформе от октября 1993-го заложил основы рудиментарного земельного рынка. Ограничения и неясности ос- тавались — так, в указе говорилось, что после заключения сделки нельзя менять назначение приобретенной земли, если только это не вызвано «особыми обстоятельствами», — но они сравнительно
255


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
Илл. 31. «Новаярусская» дача в Можайском (к юго-востоку от Петербур- га). Архитектурные излишества этого дома контрастируют с невзрачно- стью и неопрятностью окружающей местности. Это сделано не предна- меренно, однако и уединенным это место не назовешь: дача расположена прямо напротив железнодорожной станции
мало повлияли на дачный рынок. Главной заботой местных властей было не допустить продажу больших сельскохозяйственных угодий под несельскохозяйственные нужды; не столь крупные сделки с са- довыми и огородными участками, как правило, не противоречили новым правилам (хотя и с их оформлением могли возникать труд- ности, особенно в тех случаях, когда речь шла о земле, до сих пор находившейся в «коллективном» — главным образом, кооператив- ном — владении)49. Сравнительный анализ дачного рынка в 1994 и в 1996 годах позволяет сделать вывод об увеличении числа объявле- ний, о небольшом снижении цен и о гораздо большей, чем прежде, дифференциации цен в зависимости от местоположения объекта и его удаленности от Москвы (самыми дорогими были районы, рас- положенные к западу от Москвы, по направлению к Минску и Кие- ву). Перед девальвацией рубля летом 1998 г. месячная аренда дачи в Московской области варьировалась от двухсот до нескольких ты- сяч долларов50. Но газетные объявления — лишь один из способов снять дачу: по устоявшейся традиции потенциальные наниматели действовали либо лично, либо через посредников, т. е. маклеров; со-


Глава седьмая ■ Постсоветская субурбанизация?
!рудники агентств недвижимости не горели желанием включаться в краткосрочный дачный рынок51.
Наряду с традиционными летними дачами появился новый тип загородного дома для круглогодичного проживания, который зачас־ тую величали коттеджем, чтобы подчеркнуть его западное проис- хождение. По размеру и уровню комфорта эти жилища существенно различались. Многие из них, вразрез с общепринятыми представ- лениями, были на редкость скромными; они не имели даже таких базовых удобств, как, скажем, электричество, и стояли все на тех же шести сотках, которые отводились под индивидуальное дачное строительство в пятидесятые—шестидесятые годы. Отличались они только тем, что были построены, как правило, не из дерева, а из кирпича, имели два этажа и чуть больше жилого пространства внут- ри (согласно переписи середины 1990-х, размеры средней зимней да- чи оставляли 44,6 квадратных метра, при том, что площадь летнего жилища была чуть больше 30-ти)52. На другом конце рынка помеща-
Илл. 32. Дом у платформы Зеленоградская московско-ярославской железной дороги, между Пушкино и Абрамцево. Хотя дача расположена на садовом участке, большой и ухоженный газон свидетельствует о пренебрежении со- ветским «сельскохозяйственным императивом» и о повороте к англо-аме- риканским стандартам. Лишь башня выдает русское происхождение.
257


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
лись барские владения «новых русских», милые сердцу глянцевых журналов. Многие из этих строений прятались за высокими забо- рами в тех местах, где некогда любила селиться советская элита; те, что были поизысканнее, возникали вдруг, как ни странно, в старых поселках, по соседству с деревянными развалюхами, а вовсе не в но- вых гетто для богатых. Неоднократно предпринимались попытки объяснить явное безразличие хозяев особняков к этой бросающейся в глаза несуразице: есть мнение, что это вызвано желанием «новых русских» похвастаться своим богатством, продемонстрировать его всем и каждому; согласно другому мнению, выбор местоположения «особняка» продиктован невозможностью получить разрешение на строительство в другом месте. Второе объяснение, на мой взгляд, не слишком правдоподобно: учитывая, что дома, возведенные новы- ми русскими в старых дачных поселениях, сами по себе нарушают все возможные инструкции и нормы, купить с потрохами местную власть этим людям, похоже, труда не составляло. Вероятно, причи- на лишь в том, что новые русские отчаянно спешили обратить свои капиталы в недвижимость.
Вторжение новых денег безусловно изменило атмосферу многих дачных поселений. Земля переходила из рук в руки с огромной ско-
Илл. 33. Дача в Можайском. Современные дачники нередко реализуют на практике английскую поговорку «Мой дом — моя крепость»


Глава седьмая ■ Постсоветская субурбанизация?
Илл. 34. Местные жители прозвали эту дачу в Зеленоградской «крематорием»
ростью, и старожилы таких престижных мест, как Передлкино, напри־ мер, вскоре оказались в малоприятной близости с новыми соседями. Часто дома возводились на прежде заповедных лесных территориях или на лугах, уничтожаемых одним росчерком пера недобросовестного чиновника; иногда огромные участки советской поры дробились и по частям продавались самими владельцами, обнищавшими после кра־ ха режима и не имевшими других источников дохода. С появлением коттеджей изменилась и концепция дачного отдыха и дизайн дачных участков. Садоводческие фирмы, например, отмечали увеличение за- казов на можжевельник и кипарис — растения, вряд ли подходившие для сурового российского климата, но зато красноречиво свидетель־ ствовавшие о вкусах и образе жизни новых людей53.
Большинство дач, однако, представляло собой нечто среднее ме- жду основательным коттеджем с центральным отоплением и лачугой в садоводстве шестидесятых годов. В середине девяностых более по- ловины дачевладельцев в окрестностях Москвы и Петербурга строи- ли дома сами, лишь изредка прибегая к помощи наемных рабочих. А в провинциальных городах количество дач, построенных своими руками, было еще больше (в Москве и Петербурге значительный процент составляли унаследованные дачи)54. Как и в советские вре¬
259


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
мена, строительные работы отнимали много времени и сил; вначале нередко приходилось валить лес, затем с мучениями выкорчевывать пни из болотистой или лесистой почвы, отводимой под новые по- селения. Если позволял семейный бюджет, постсоветские дачевла- дельцы старались воспользоваться послаблениями в строительном законодательстве и возвести себе жилище попросторнее”. Но мно- гие из тех, кто в последние годы советской власти не успел постро- ить дачу, после либерализации цен обнаружили, что теперь им это недоступно. Для страждущих дачевладельцев девяностых всё решал правильно выбранный момент: в более выгодном положении оказа- лись те, кто успел получить ссуду и запастись стройматериалами до января 1992-го. Для тех же, кто этого не сделал или не смог сделать, строительство дачи зачастую оборачивалось мучительным бременем, растянувшимся на долгие годы. На завершение даже очень простого жилища нередко уходило десять-пятнадцать лет. Иногда владельцы, потеряв всякую надежду на близкое завершение работ, попросту бро- сали свои недостроенные дома: в народе такие строения назывались «августовскими дачами» — по ассоциации с экономическим кризи- сом и девальвацией рубля в августе 1998 года”.
Илл. 35. Постсоветский садовый дом в Красницах. К июню 1999 г., когда был сделан этот снимок, дом строился уже 10 лет.


Глава сельмая ■ Постсоветская субурбанизация?
Илл. 36. Эта дача в Мельничном Ручье вполне типична для постсоветской архитектурной мешанины. Табличка «Злая собака» — еще одно напоминание о новых реальностях
В постсоветских дачах был весьма относительный набор удобств. Проведенное в середине девяностых годов исследование показа- ло, что чуть больше половины летних жилищ оснащены газовыми плитами — работавшими, как правило, от баллонов, — но только 5% имели водопровод и канализацию57. Средняя площадь дачи в са- доводс гве составляла скромные 29 квадратных метров58. Не лучше дела обстояли и со снабжением товарами и услугами самих садовод- ческих поселков — особенно если учесть размеры этих поселений, достигавших порой размеров небольших районных центров. Са- доводство «Мшинская» (в 110 км от Петербурга), вмещавшее в се- бя 200 тысяч человек, обслуживалось 10 сотрудниками милиции, одной бригадой «Скорой помощи» и одним магазином в четырех километрах ходьбы от станции. По утверждению одного журнали- ста, в результате подобного скопления и уплотнения народа за по- следние пятнадцать лет, садоводства стали напоминать гигантские коммунальные квартиры на открытом воздухе59.
Невероятно выросли и сами расстояния. Если в 1960-х дачные поселки располагались, как правило, в радиусе не более 60 километ-
261


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
г:.
1 Г ־ · ■ ־ *
Илл. 37. Это садоводство в Зеленоградской возникло в 1987 г. как коопера- тив, хотя в течение последующих двух—трех лет строительство здесь не начиналось. Все члены кооператива получили одинаковые участки, но десять постсоветских лет привели к заметным различиям в том, как эти участки используются
ров от города, в 1990-е семьи дачников запросто доезжали до кон- ца пригородной железнодорожной ветки (около 120 км). К тому же жилые зоны далеко не всегда располагались вблизи станций: зачас- тую до них нужно было еще минут сорок идти пешком. Увеличение числа автовладельцев также способствовало освоению городскими жителями обширных территорий, лежавших между радиальными линиями железной дороги. В 1993-1994 гг. 50% москвичей ежеднев- но ездили с работы на дачи за 75 и более км от города — времени на эти поездки уходило немало, особенно учитывая, что единственны- ми доступными видами транспорта были автобусы и электрички. Что касается Петербурга и окрестностей, то там расстояния чуть меньше; в провинциальных же городах — еще меньше.
Благодаря либеральной земельной политике 1990-1992 гг. мил- лионы советских людей стали обладателями собственного надела земли; однако та же политика выявила проблемы, которые возника- ют при либеральном имущественном законодательстве, не поддер- жанном мерами по защите имущественных прав. Между соседями


Глава седьмая ■ Постсоветская субурбанизация?
нередко возникали споры из-за незаконного захвата земли одной из сторон60. С 1991 года жителям садоводств постоянно досаждали взломщики и грабители — подобно тому, как раньше они досаждали дачникам. В прессе рассказывалось о жителях, самостоятельно вер- шивших правосудие над пойманными с поличным дачными ворами. Соглашаясь, что палить из ружья по человеку, укравшему несколь- ко огурцов, есть некоторая крайность, авторы статьи заявляли, что подобные случаи будут иметь место и впредь, до тех пор, пока дея- тельность государственных правоохранительных органов не станет более адекватной61. В 1999-м старожилы дачных мест утверждали, что такой волны преступности не наблюдалось с голодного 1948-го. Воры крали абсолютно всё — от телевизоров до постельного белья; снимали с окон и дверей задвижки, ручки и т. д.; металлические предметы пользовались особым спросом — их можно было сдать в пункты приема утиля и получить взамен деньги62.
Существовала еще одна проблема, касавшаяся не защиты и охра- ны собственности, а самой природы этой собственности. В декабре 1992 г. в федеральном законе о жилье было указано, что на дома, по- строенные на дачных и садоводческих участках, распространяется приватизационное законодательство, однако до появления в 1997 г. нового законодательства не были разработаны соответствующие нормативные акты, поэтому местные власти могли устанавливать собственные бюрократические правила (и, следовательно, поборы)63. Закон о собственности был на редкость неповоротливым; люди за- частую не могли продать маленький участок земли, не потеряв при этом на самой сделке. А чем с юридической точки зрения отлича- лись друг от друга различные формы садоводческих ассоциаций — товарищества, кооперативы, общества, — не понимал никто64. Как вспоминает одна дачница,
«Кооператив, естественно, распался, и только когда его не ста- ло, мы поняли, что в чем-то он упрощал жизнь. Например, раньше наследование дачи было делом формальным: достаточно было по- дать заявление в правление: “Прошу мой пай передать моему сы- ну, племяннице, тетке". Собрание единогласно голосовало, и тетка становилась членом кооператива, то есть скрытой дачевладелицей. Теперь требуется платить огромные суммы налога на наследование, и говорят, что выгоднее дачу тетке продать — в этом случае налог, кажется, меньше. Непонятно, кто теперь должен ремонтировать дороги — и еще немало есть мелких хозяйственных дел, которыми занималось правление кооператива».
263


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
Государство, легко дававшее (особенно перед выборами) обеща־ ния разработать в поддержку садоводств специальные меры65, на деле не спешило развивать в поселках инфраструктуру, налаживать снабжение, уменьшать налоги на производителей сельскохозяйст- венной продукции и обеспечивать собственности надежную юри- дическую основу66.
Кратко говоря, России предстоял долгий путь к созданию в дач- ных поселениях «нравственного порядка» пригорода, по определе- нию одного американского специалиста по антропологии урбаниз- ма67. Во многих пригородах, где проживает теперь больше половины населения США, превалирует именно такой порядок, основой кото- рого является «нравственный минимализм» — отказ от конфлик- тов и невмешательство в частную жизнь соседей. Однако в России дачные сообщества живут по совершенно иным принципам. Для американской тенденции характерны нестабильные общественные отношения (не в последнюю очередь обусловленные большей соци- альной и географической мобильностью жителей США) и низкий уровень интеграции общества.
И хотя русским не знакомы роскошь общественного безразли- чия и сопутствующие ему стратегии избежания конфликтов, вряд ли можно утверждать, что постсоветским дачным поселениям не хватало нравственного порядка. В России географическая мобиль- ность людей гораздо ниже, чем в США, и по этой причине русские вовлечены в долгие и весьма тесные отношения со своими дачными соседями. Русские лишены приватности существования, которую обеспечивают непрозрачные границы участков в американских при- городах; напротив, строительство и ремонт дома всегда происходит на виду у всех (к тому же, как правило, не очень быстро), и это во- лей-неволей заставляет людей контактировать и завязывать новые знакомства. В результате, вопреки публичному надзору и системе распределения — знаменитому блату, — советские традиции взаи- мопомощи выжили и сохранились даже в постсоветских рыночных условиях.
Сходным образом, в упрощенной или ослабленной форме сохра- нились и некоторые советско/русские социальные роли. Увлечение дачей (читай: садовым участком) вылилось в настоящее обществен- ное движение, со своей позицией, набором ценностей, субкульту- рами; помимо многочисленных печатных изданий оно имело соб- ственную телевизионную передачу под названием «Шесть соток». Главным моральным принципом всего этого был тяжелый физи- ческий труд. На первое место выдвигались ценности «здорового
Я5Е1


Глава сельмая ■ Постсоветская субурбанизация?
крестьянского образа жизни», «физического труда», «возделывания собственного сада», способствующие возникновению чувства са- модостаточности, которое дает связь с землей, и неуязвимости для политических или социальных катаклизмов68. Одна из информан- ток высказывала и другую, правда, куда менее симпатичную точку зрения на то, почему в позднесоветские и постсоветские годы рус- ских тянуло к земле, как магнитом:
«Конечно, люди тянутся к земле. Конечно, присутствует элемент хобби и элемент азарта. Но...?! Лучший ответ, очень для меня стран- ный, я получила от свекра. Он утверждал, что все хотят показать соседям, как они умеют работать. Иными словами, еще раз: “Труд — дело чести, славы, доблести и геройства". Но на заводе для этого та- кое поле деятельности! И все видят, кто как работает. Оказывается, это совсем другое. Выполнившему или перевыполнившему произ- водственный план никто не завидует. А урожай вишни, например, может заставить соседа лопнуть от зависти. Даже не от материаль- ной зависти, а от своего несовершенства».
Какую бы роль мы ни приписывали советским установкам в по- ведении современных дачников, полезное и продуктивное занятие, которому они предаются на своих садовых участках, явно способ־ ствует повышению их самооценки, их, так сказать, росту в собст־ венных глазах. В рассуждениях русских о даче зачастую слышится что-то вроде национальной гордости за свою отличность от других, мировоззрение, облекаемое во фразу типа «Мы, может, и бедны, но зато...»69 Дача предстает как чисто русское явление; русские дачи не столь роскошные и просторные, как загородные дома американцев или европейцев, зато подлинные, деревенские, воплощающие вро- жденную связь русского человека с землей и любовь к тяжелому фи- зическому труду. В то же время дача воспринимается как реакция на естественное человеческое желание убежать из города и прикос- нуться к природе, к земле. В последнем случае Запад начинает фигу- рировать в разговорах людей как материал, к которому прибегают за сравнением и поддержкой:
«Давайте посмотрим на такую консервативную, традиционную, но в хорошем смысле консервативную страну, как Англия. И что мы увидим? О чем мечтали все политические деятели, возьмем Черчил- ля, возьмем других. Чем они мечтали заняться на покое, т. е. когда они уйдут на пенсию? Да тот же Шерлок Холмс наш любимый, что
265


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
он потом сделал в конце жизни? Они все мечтали об одном и том же: выращивать розы на своем участке»70.
Дача, таким образом, предоставляет возможности для отдыха, но не для простой «расслабухи», а для так называемого «активного отдыха»: судя по частоте употребления данного термина в ответах моих информантов, это порождение советской социологии досуга глубоко укоренилось в коллективном сознании.
Но поездка на дачу считается еще и чем-то приятным, чем-то, что приносит удовольствие — главным образом, по причине от- сутствия других видов развлечений: «А что тут дома делать? Око- ло телевизоров сидеть, что ли? Там люди общаются, вечером, там, в домике посидят, там, может, шашлычок сжарят, выпьют рюмочку перед ужином, поболтают потом»71. Жизнь вне города способствует развитию форм общения, зачастую переходящих во взаимопомощь и поддержку. Русские на своих садовых участках отстаивают важ- ность «дружбы», как отстаивают ее в своих квартирах, но делают это, так сказать, с антигородским пафосом: члены дачных сообществ считают, что они менее эгоистичны, больше в ладу с собой и своими чувствами и способны наслаждаться жизнью в гораздо большей сте- пени, нежели изнеженные и избалованные горожане. Услуги проще и оказываются значительно быстрее, чем в построенных на блате городских отношениях. Связи более непосредственны — с челове- ком, который первым оказал услугу, можно расплатиться такой же услугой (например, при обмене излишками сельскохозяйственной продукции в конце сезона). Но, пожалуй, куда важнее, чем обмен ус- лугами, более широкое чувство принадлежности к некоему сообще- ству, объединенному общими интересами: советы по поводу семян и рассады, которыми незнакомые люди обмениваются в электрич- ках на обратном пути в город, позволяют считать садовый участок тем главным, что объединяет граждан постсоветской России.
Но хотя чувство принадлежности (и в горе, и в радости) к боль- шому садоводческому сообществу очень сильно развито у русских людей, такое же огромное удовлетворение они получают и от соб- ственного земельного участка. Нэнси Рис отмечает, что хотя заня- тия земледелием в целях пропитания — тяжелый и однообразный труд, «гордость, с которой дачники показывали свои огороды, то, как тепло они говорили о плодах своего труда — почти как о живых существах, — их преданность такому образу жизни свидетельство- вали о символической ценности этой деятельности и о том, что без нее они себя не мыслили»72. Аюди гордятся и самим загородным
ШЕЯ


Глава сельмая ■ Постсоветская субурбанизация?
жилищем, и хозяйством, и атмосферой домашнего уюта, которая со всем этим ассоциируется. Несмотря на строго регламентированные проекты дачных построек, во внутреннем устройстве дач советские люди проявляли куда большую изобретательность, нежели в обета- новке городских квартир. Квартиры возникали вследствие долгого и безличного процесса распределения, тогда как загородные дома были результатом собственного труда. Не удивительно, что совет- ские люди гораздо больше любили свои дачи — которые строили либо их родители, либо они сами, — нежели свои квартиры. Кратко говоря, дача дала советским людям самое верное понимание того, что есть свой, частный дом, не говоря уже о том, что решительно способствовала повышению качества жизни73.
И хотя садоводства нынешней России всячески заслуживают дальнейшего антропологического изучения в качестве важной и, в сущности, глубоко антисовременной (antimodern) альтернативной цивилизации, они дают повод не только для воспевания их культур- ной значимости, но и для глубокого сожаления по поводу бедности и беззащитности огромного числа русских людей даже в относи- тельно процветающих крупных городах. По словам Саймона Клар- ка: «Дача не имеет никакого экономического смысла, ибо обеспечи- eaef лишь очень скудную отдачу от вложенного в нее титанического труда. Но она ведь и не просто способ разнообразия семейной дие- ты или экономии средств. Дача — это реальный и символический источник уверенности в завтрашнем дне в мире, где рассчитывать можно лишь на то, чем ты непосредственно обладаешь»74.
В далеком 1991-м Гавриил Попов видел в садовом участке путь к субурбанизации. Он выдвигал предположение, что люди, постро- ив загородные дома, продадут свои городские квартиры (а пока ве- дется строительство нового дома, земельный банк будет выплачи- вать им до 60% от их стоимости). В дальнейших оптимистических прогнозах он рисовал Россию, идущую по пути американской суб- урбанизации:
«Это будет переход страны из состояния, напоминающего Аме- рику 29-30-х годов, в Америку послевоенную, когда дом в пригороде стал основной, современной формой жизни работающего в городе человека. Кстати сказать, именно так ее мыслили забытые классики марксизма-ленинизма, предполагая слияние города и деревни. У нас же получилось не слияние, а дикое разделение»75.
267


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
Однако, как мы видели, советские «садовые поселки» имеют очень мало общего с тенистыми американскими пригородами. Мае- совая дача девяностых, выдвинув на первое место такие ценности, как личная инициатива, гражданское общество и частная собствен- ность, отнюдь не освободила русских людей от ярма социализма. Напротив, она, можно сказать, повлекла за собой совершенно об- ратный эффект, заставив людей вновь искать опору в бескорыстной взаимопомощи и примитивных формах натурального хозяйства. В поддержку этой точки зрения приведем такое же искреннее, как у Попова, высказывание Эдуарда Лимонова, вечного enfant terrible современной русской литературы:
«Дача делает русского человека идиотом, она его обессиливает, делает импотентом. Вообще связь с недвижимостью делает людей покорными, трусоватыми, тупыми, жадными. И, когда миллионы русских людей прикреплены к дачным участкам, сажают на них морковь, лук и прочее, рассчитывать на изменения в обществе не приходится»76.
Как примирить столь противоположные мнения? Трудно не со- гласиться с Лимоновым в том, что стратегии выживания, к которым пришлось прибегнуть миллионам русских людей, наложили суро- вые ограничения на их политическую и экономическую активность. И все же, несмотря на излишнюю оптимистичность заявления По- пова, оно-таки отражает повсеместно проявляющийся хозяйствен- ный инстинкт, которому Лимонов, со своим неизменно враждебным отношением к собственности, сочувствовать никак не может.
Но даже если так, попробуем соединить мнения двух этих знато- ков дач и выработать ряд компромиссных мнений. Так, современ- ную дачу можно рассматривать как симптом провинциализации городской жизни: вопреки общемировым тенденциям к модерни- зации, жители крупных промышленных центров России склоняют- ся к мелкопоместному образу жизни, веками царившему в русской провинции. Или же дачный бум можно считать свидетельством «окрестьянивания» российского «среднего класса» (многочислен- ной прослойки общества, определяемой так только потому, что она, вроде, и с голода не умирает, но при этом — судя по стандартам, превалирующим к западу от Бреста, — все же не достигает сколько- нибудь приемлемого уровня благосостояния). И, наконец, распол- зание дачных поселков — это, так сказать, одна из форм «трущоб- ной» эксурбанизации. С одной стороны, оно вызвано стремлением


Глава сельмая ■ Постсоветская субурбанизация?
убежать из перенаселенного города и создать независимое сообще- ство в сельской местности (эксурбанистический импульс), а с дру־ гой — необходимостью обеспечивать собственные базовые нужды в отсутствие адекватной юридической защиты и инфраструктуры (предикат трущобы).
Суть, однако, в том, что ни одно из вышеприведенных опреде־ лений не покрывает все разнообразие форм поселения и прожива- ния, именуемых в постсоветской России «дачей»; не охватывает оно и весь спектр мотиваций, побуждающих дачников в летние месяцы отправляться каждые выходные за город; да и будущее дачи по не־ му предсказать нельзя. С уверенностью можно сказать лишь то, что дача будет «плодоносить» еще некоторое время — как в буквальном, садоводческом, так и в переносном, культурном смысле.
ияд


ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Стоило посткоммунистической России заняться «инвентари- зацией» привилегий советской элиты, как выяснилось, что дача — один из главных атрибутов привилегированного класса. Оскаронос־ ная картина Никиты Михалкова «Утомленные солнцем» (1994) — пожалуй, самое авторитетное тому свидетельство. Мизансцена это- го фильма сродни чеховской ансамблевой драме: семья собирается на даче, но очень скоро, по мере того, как выплескиваются наружу давняя враждебность и разногласия, атмосфера сгущается и в возду- хе начинает чувствоваться напряжение. Конфликты — социальные, поколенческие, эмоциональные, — таят в себе завуалированную, но постоянную угрозу скандала.
Но это не вишневый сад. Это дача, принадлежащая семье москов- ской интеллигенции, еще дореволюционной — старшее поколение вспоминает, как принимали здесь именитых гостей, Федора Ша- ляпина и Сергея Рахманинова, — которая теперь является частью поселка для художников, литераторов, артистов и музыкантов (с со- ответствующей аббревиатурой «ХЛАМ»). Дочь, Маруся, замужем за героем революции и гражданской войны Котовым, не слишком рафинированным, зато знаменитым на всю страну. Эта семейная обстановка служит фоном для появления Мити, бывшего возлюб- ленного Маруси. Митю завербовали большевики, воспользовав- шись тем, что он скомпрометировал себя сотрудничеством с белы־ ми. В момент действия фильма, в 1936־м, Митя — сотрудник НКВД и, как выяснится в развязке, прибыл на дачу с заданием арестовать Котова, очередную жертву новой волны репрессий.
Фильм Михалкова вызвал заслуженное восхищение игрой ак־ теров и режиссерской работой. Однако, как и в большинстве своих картин, Михалков метит значительно дальше, предлагая свою ин- терпретацию новейшей русской истории и общества. Широкопле- чий и могучий Котов, герой и патриот своей родины, человек из народа и, наконец, мученик противопоставлен трусу, оппортунисту и предателю Мите, хлипкому и космополитичному «интеллигенту». Мужицкие достоинства Котова противопоставляются также ценно-
ШЛЯ


стям до боли «чеховского» семейства, в которое он входит, женив־ шись на Марусе. Родные его жены столь же воспитанные, светские, нервные и трогательно старомодные люди, как какие-нибудь чехов- ские Гаев или Астров, увиденные сквозь призму революции и вдох- новленного государством террора. По замечанию одного критика, «дачные старички в "Утомленных солнцем” — это как бы постарев- шие, но дожившие до 30-х годов герои "Механического пианино”»1.
Фильм «Утомленные солнцем» — подходящий эпилог для этой книги, и не только потому, что дачный феномен дается в нем в пост- советской перспективе. Этот фильм демонстрирует, с какой естест- венностью дача, за свою более чем двухвековую историю, обросла социальными и культурными мифами. Михалкова можно обви- нить в том, что он прибег к своего рода художественной хитрости в изображении загородной жизни 1930-х. Ибо, по его собственному признанию, дачное житье в «Утомленных солнцем» воссоздано им по воспоминаниям детства, проведенного в среде советской куль- турной элиты. Оно имеет мало общего с образом жизни дореволю- ционной художественной интеллигенции2. Здесь, как и во многих других упомянутых в этой книге текстах, сам образ дачи введен для того, чтобы взвалить на него определенную культурную ношу. Благодаря даче распад социальных и культурных миров как бы иг- норируется и к жизни вызывается трансисторическая «русскость», которая, по мнению Михалкова, серьезно пострадала от злодеяний первых лет Советской власти, но окончательно сломлена не была. Зло удобно воплощается и объективируется в образе демоническо- го Мити, а «русскость» продолжает жить в вечных и неизменных ритмах загородной жизни.
Однако, даже если оставить в стороне личные мотивы режиссера и его более широкие идеологические задачи, тот факт, что Михалков заставил соприкоснуться две такие разные эпохи, придает допол- нительный объем другой проблеме, также центральной для этой книги: сколько бы мы ни пытались освободить дачу от культурных смыслов, которые ей навязываются, на практике она по-прежнему ими обременена. И здесь встает другой, не менее важный вопрос: как распутать узел, в который слились социальная и культурная истории? Или, проще говоря, как можно знать наверняка что-либо об истории такого феномена, как дача?
На эти вопросы я могу предложить два очень общих ответа. Первый ответ — практический: единственный способ начать стро- ить мост над пропастью, разделяющей социальный и культурный подходы к истории, — это сверяться с источниками, как можно 60-
271


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
лее многочисленными и разнообразными. Одно из преимуществ изучения повседневности в том, что она повсюду оставляет пусть небольшие, но все же различимые следы. Второй ответ — теорети- ческий: на самом деле, разграничивать социальную и культурную истории отнюдь не всегда обязательно. Культурные смыслы не па־ рят в некоем асоциальном пространстве, но тесно связаны с соци- альными отношениями и практиками, укоренены в них. Из всех областей социальной истории это лучше всего проявляется в изу- чении человеческого жилища и среды обитания. Жилье так тесно связано с идентичностью людей и их местом в обществе, что глубо- ко неправильно заниматься лишь кирпичной кладкой, не задаваясь при этом вопросом о восприятии людьми своих жилищ. К этому выводу пришли уже многие антропологи, сделав отправной точкой своих исследований хозяйство, дом, а вовсе не семью\ В этом свете явная субъективность многих из цитируемых в этой книге источ- ников предстает не как проблема, а как маленький вклад в решение вопроса.
И все же этот подход не всегда применим к изучению какого- либо явления на протяжении долгого исторического периода, по- скольку неясно, как объяснять и анализировать происходящие со временем изменения. Одно из последствий смешения социальной и культурной истории — трудность в установлении хронологиче- ских отрезков. Любая история, которая является историей культуры хотя бы в той же степени, в какой она является историей общества, стремится избегать четкой, окончательной периодизации, подрыва- ет упрощающие понятия исторической причинности, подчеркивает непрерывность, а не разрыв, и не сосредотачивается на историогра- фии, построенной на определенных ключевых датах и связанной с ними схематичной аргументации. В русской истории самая круп- ная веха — это, разумеется, 1917 год, а наиболее схематичные заклю- чения делаются относительно природы советской системы.
Всё это говорится не для того, чтобы умалить значение боль- шевистского переворота для истории советской и постсоветской России и, следовательно, отвергнуть его как своего рода водораз־ дел между дореволюционной и постреволюционной историей дач. В каком-то смысле настоящее исследование четко распадается на две части именно благодаря Октябрьской революции, которая вы- звала к жизни общество, где большая и неуклонно возраставшая часть городских служащих добывала себе пропитание, выращивая на дачных участках или огородах овощи и фрукты; до октября же семнадцатого года такое случалось лишь изредка. На протяжении
ИД


Заключение
советского периода размах садоводства и овощеводства сильно варьировался, и до шестидесятых годов прошлого столетия наделы земли, где выращивались овощи, дачами, как правило, не называ- лись; и все же захват власти советами поспособствовал изменению траектории развития русских пригородов и «загородов» в сторону жизнеобеспечения. В восьмидесятых и девяностых годах при ело־ ве «дача» в сознании многих людей возникала лачуга на садовом участке.
Однако 1917־й — не единственная веха, которой отмечена исто- рия дачного житья в России. И по названию глав, и по приводимым в этих главах доводам можно заключить, что эта история делится на последовательные и отнюдь не случайные этапы — даже если они неизменно накладываются друг на друга, а их хронологические рамки размыты.
Но возможно выделить и общие для нескольких эпох аспекты дачной истории, показать, как культурные смыслы и социальные практики перешагивают через исторические разломы, что людям и зданиям удается крайне редко. Очевидно и то, что за последние двести лет дача легко становилась жертвой стереотипов, которые имели между собой много общего и были по большей части отрица- тельными. И вот почему: Россию девятнадцатого—двадцатого веков можно назвать обществом потребления с гораздо большей натяжкой, нежели Западную Европу, поэтому дискурсивное пространство, от- водимое досугу и его атрибутам, в России значительно меньше, чем в Англии или во Франции4. А публичное восприятие дачи всегда было обусловлено конкретной исторической ситуацией, в которой находилось в тот или иной период русское общество. Тенденция видеть в дачах символ ограниченности и тщеславия, отсутствия корней и меркантилизма удивительно стойко держалась с тех самых пор, как летние дома в начале восемнадцатого века стали восприни- маться как сугубо петербургский феномен. Дача легко укладывалась в возникшую в то время биполярную типологию, противопостав- лявшую холодный чиновный гранит новой столицы теплой, семей- ной «приземленности» старой. По мере того как Москва обрастала своей собственной дачной традицией, этот контраст постепенно тускнел, однако тон для многих последующих комментариев заго- родной жизни уже был задан. Аачуга из «барочного леса», впервые изображенная петербургскими журналистами в 1840-х, всегда ос- тавалась в запасе у их коллег более позднего времени.
Однако из этого общего правила — неодобрительного отноше- ния к даче — существовали яркие исключения. Во-первых, летние
273


Стивен Ловелл ■ ДАЧНИКИ
дома, где обитала интеллигенция, вызывали более сочувственное отношение, чем массовая дача. Многие писатели, скорые на рас־ праву с дачниками в статьях и газетных колонках, сами безвыездно сидели в своих уютных загородных жилищах. Этот двойной стан- дарт точно и емко выразил известнейший советский поэт и пере- водчик С. Я. Маршак, выведя в своих стихах подобного типичного рифмоплета:
Он жил на даче,
Но, одначе,
Разил он дачников стихом5.
Самым надежным способом легитимации для дачников было обзавестись постоянным загородным жильем и доказать серьезность и длительность своей привязанности к нему не только как к дому, но и как к собственности. В девятнадцатом веке такая привязанность переходила у многих дачников в так называемый «усадебный» образ жизни; в двадцатом, особенно после войны, объектом для подра- жания становилась даже хорошо оборудованная крестьянская изба. Обитатель такого рода дачи, как в девятнадцатом, так и в двадцатом столетии, начинал считать себя хозяином, собственником, чьё закон־ ное имущественное право не столь важно, как право моральное, соз- нание которого давала ему выгода от использования своего имущест- ва. Подобно многим другим областям русской жизни, дача оказалась в дискурсивной ловушке: с одной стороны, дискурс западнический, с другой — самоориентализирующий. В процессе метания между двумя этими дискурсами дача за последние двести лет двигалась по весьма любопытной траектории: приобретя культурную значимость в середине девятнадцатого века, она, то одобрительно, то критиче- ски (чаще, конечно, критически) расценивалась как подражание за־ падным моделям цивилизованной и размеренной загородной жиз- ни; однако к концу двадцатого века стала в сознании многих людей воплощением русского национального духа, так называемой народ־ ности. В этом отношении дачу можно считать преемницей, а затем и преобразовательницей культурного наследия дворянской усадьбы, чьё аристократическое западничество в восемнадцатом веке не по- мешало ей в дальнейшем стать живым символом потерянного нацио- нального прошлого. Именно усадьбе долгое время приписывалось значение кузницы, где ковалась русская самобытность и вызревала культура; возможно, пора признать, что в последние 150 лет эту роль шире, интенсивнее и интереснее играла дача.
КИЯ


Заключение
К истории дачи в целом можно подходить не только с точки зрения культуры, но и с более конкретной, осязаемой позиции. Ле- жащая в основе дачи форма поселения обусловлена целым рядом географических в широком смысле факторов: в странах с суровыми зимами и коротким жарким летом, с большими просторами и рас־ стояниями — как в России, Канаде, Финляндии, — люди предпо־ читают восемь-девять месяцев в году жить в городских квартирах, а остальное время — в деревянных домах. Фактор общественного здоровья также играет роль: городские жители в России жили, как правило, в тесноте и антисанитарии, поэтому наличие вокруг го־ родов зеленого пояса и выезды на природу всегда считались необ- ходимыми для поддержания душевного и физического равновесия. Компромиссные решения — такие как субурбанизация, — никогда по-настоящему не удавались вследствие господствовавших в России земельной политики, политики распределения и недостаточно раз- витого транспортного сообщения между городом и областью. К тому же не следует забывать одной простой вещи: в России девятнадцато- го—двадцатого столетия уровень централизации политической вла- сти был очень высок, а ее элита и субэлита всегда стремились быть поближе к центру, к метрополии, роль которой исполнял сначала Петербург, а затем Москва. Возможно, величайшая ирония русско- го загородного житья состоит в том, что дача, по сути дела, никогда не означала разрыва с городом (или даже просто двоякого к нему отношения), но, напротив, была для людей способом утвердиться, обеспечить себе положение в столице; средством сэкономить деньги, набраться сил или (в более недавние времена) запастись продуктами для очередной продолжительной схватки с мегаполисом.
Не удивительно, таким образом, что, начиная с девятнадцатого века, в социальном составе дачных жителей прослеживается опре- деленное единство. Летние дома, как находящиеся в частном вла- дении, так и арендованные, являются атрибутом той части русско- го общества, о которой упоминается нечасто: городских служащих, т. е. непролетариев. Как показывает эта нескладная формулировка, данную группу трудно выделить и подвести под нее внятную кон- цепцию. Условия, необходимые для образования «среднего клас- са» — социальные, экономические, институциональные, а не толь- ко культурные условия, — в России так никогда и не сложились. Согласно одному из расхожих и не нуждающихся в дальнейших обоснованиях исторических мнений, представители среднего слоя русских городских жителей всегда были разобщены и страдали от- сутствием самосознания. За последние полтора века единственное,
ш


что их объединяло, это, на мой взгляд, загородные привычки; если и можно в России навесить на кого-то ярлык «средний класс», так это на дачников. Однако это соображение не сильно нас выручает — ни в моральном, ни в интеллектуальном отношении. Не существу- ет более яркого подтверждения общественной слабости и полити- ческой маргинальности этого якобы среднего слоя, как то, что его многочисленные представители напяливают в пятницу вечером или в субботу утром резиновые сапоги и отправляются на свои земель- ные участки. Если приглядеться получше, в современной русской даче можно обнаружить многое из того, что за последнее столетие сделало Россию столь невероятно жизнеспособной и столь же ката- строфически недееспособной. Чего дача, к сожалению, подсказать не в состоянии, так это, как мог бы быть разрушен сложившийся симбиоз.


ПРИМЕЧАНИЯ
ВВЕДЕНИЕ
1 Все те немногочисленные исследователи, которые писали на дачную тему, сходятся, несмотря на разность подходов, в основных принципах данной перио- дизации. См.: О. И. Черных, «Дачное строительство Петербургской губернии, XVIII — начала XX вв.» (диссертация, СПб., 1993); П. Деотто, «Петербургский дачный быт XIX в. как факт массовой культуры», Europa Orientalis 16 (1997); Ю. М. Лотман, «Камень и трава », Лотмановский сборник, том 1 (Москва 1995); М. В. Нащокина, «Дачные поселки второй половины XIX — начала XX вв.», Сельские поселения России: исторический и социокультурный анализ, под ред. О. Г. Севан (М., 1995).
2 Энциклопедический словарь изд. Брокгауза и Эфрона в 41 томе, (СПб., 1890-1904), «Санкт-Петербург», 28:307; Санкт-Петербург: исследования по истории, топографии и статистике столицы, т. 3 (СПб., 1868), 46.
* Санкт-Петербург, 46-51.
4 См.: John R. Stilgoe, Borderland: Origins of the American Suburb, 1820-1939 (New Haven, 1988).
г’ Т. Нефедова, П. Полян и А. Трейвиш, Город и деревня в Европейской России: сто лет перемен (М., 2001), 384.
ГЛАВА ПЕРВАЯ. ПРЕДЫСТОРИЯ
1 Это первое значение слова «дача», которое приводит В. И. Даль в сво- ем Толковом словаре живого великорусского языка, 2 изд., 4 тт. (М., 1880-82). У Брокгауза и Эфрона «дача» также приводится в контексте Генерального Межевания (Энциклопедический словарь изд. Брокгауза и Эфрона в 41 томе, (СПб., 1890-1904), 10:162-63). Для более широких отсылок к «даче» как юри־ дическому понятию см. указатель к: И. Д. Мордухай-Болтовский, Свод законов Российской Империи (СПб., 1912). Ранняя история слова приводится в Словаре русского языка XI—XVII вв. (М., 1975 —). В Словаре Академии российской (СПб., 1806-22; нужный нам том вышел в 1809 г.) слово «дача» имеет четыре значения: (1) «давание чего»; (2) «плата»; (3) «известное пространство заго- родной земли, данной от Государя или от правительства во владение кому, или приобретенной через куплю, и застроенной»; (4) «угодья и земли, принадлежа- щие помещику или Государственным крестьянам».
2 П. Н. Столпянский, Петербург (1918; СПб., 1995), 297.
1 Описание ранних карт Петергофской дороги приводится в: А. Коренцвит, «Дачи на Петергофской дороге», Аенинградская панорама, № 4 (1988), 35-37.
4 П. Н. Столпянский, Дачные окрестности Петрограда (Пг.; М. 1923), 5.
5 П. Н. Столпянский, Петергофская першпектива: исторический очерк (Пг., 1923), 16-17.
277


6 П. Н. Петров, История Санкт-Петербурга с основания города до введе- ния в действие выборного городского управления, 1703-1782 (СПб., 1884), 514.
7 Ю. Н. Беспятых, Петербург Анны Иоанновны в иностранных описаниях (СПб., 1997), 309.
* Отзывы иностранных путешественников о застройке Петербурга в пер- вой половине восемнадцатого века приводятся в главе 7 книги: J. Cracraft, 777e Petrine Revolution in Russian Architecture (Chicago, 1988).
9 См., среди прочего: М. И. Пыляев, Старый Петербург (СПб., 1887), 409.
10 К. П. Шаликов, Путешествие в Кронштадт 1805 года (М., 1817), 53.
11 Ф. Шредер, Новейший путеводитель по Санкт-Петербургу (СПб., 1820), 9.
12 «Описание маскарада и других увеселений, бывших в Приморской Льва Александровича Нарышкина даче, отстоящей от Санкт-Петербурга в 11 вер- стах по Петергофской дороге, 29 июля 1772 году», перепечатанное из Санкт- Петербургских ведомостей в Современнике 38 (1853), раздел 2, 96-102.
м «Записки астронома Ивана Бернулли о поездке его в Россию в 1777 году», Русский архив, № 1 (1902), 11-12.
14 См.: E. Amburger, lngermanland: Eine junge Provinz Russlands im Wirkungsbereich der Residenz und Weltstadt St. Petersburg-Leningrad, 2 vols. (Cologne, 1980), 1:547-48. Эти увеселения прекратились со смертью Строганова в 1811 г.
15 См.: М. Floryan, Gardens of the Tsars: A Study of the Aesthetics, Semantics, and Users of Late Eighteenth-Century Russian Gardens (Aarhus, 1996), 34 (о при- страстии Екатерины II ко всему английскому) и 142-49 (о появившемся в 1770-х новом подходе к цветоводству как практичному увлечению или даже бизнесу). О любви к английским садам см. также: A. Cross, «By the Banks of the Neva»: Chapters from Lives and Careers of the British in Eighteenth-Century Russia (Cambridge, 1997), 266-85; P. Roosevelt, Life on the Russian Country Estate: A Social and Cultural History (New Haven, 1995), chapter 3. Более того, в начале девятнадца- того века всё больше дворян предпочитает проводить время у себя в имениях, подражая образу жизни английской знати (Roosevelt 98). Об изменениях в усадеб- ной жизни см.: О. С. Евангулова, «Город и усадьба второй половины XVIII века в сознании современников», Русский город 7 (1984): 172-88.
16 Г. Р. Державин, «Пикники» (1776), в его Стихотворения (А., 1957), 79.
17 Ф. Ф. Вигель, Записки, 2 тт. (М., 1928), 1: 98, 211.
18 См.: Amburger, lngermanland, 1:473.
19 Столпянский, Петергофская першпектива, 21-22.
20 П. Свиньин, цит. по С. Горбатенко, «Расцвет Петергофской дороги», Аенинградская панорама, № 7 (1989), 40.
21 Санкт-Петербургские ведомости, 24 февраля 1769, прил., 3. Переход собственности на Петергофской дороге от одного владельца к другому в более поздний период отражен в жалобе 1824 г. от имени вдовы государственного чиновника Елизаветы Львовой об использовании воды из Аиговского канала. Львова заявляет, что ее участок остался без надлежащего водоснабжения по- еле пересмотра дачных границ (ее дача была расположена между куда больши- ми земельными владениями барона Ролла, который приобрел сразу несколько участков, включая и Красный Кабачок), и что у нее самой нет средств провести себе на участок воду; поэтому она обращается с просьбой, чтобы подача воды


во владения Ролла распространялась и на ее участок (см.: РГИА, ф. 206, οπ. 1, д. 562, л. 1). Если сравнить обитателей Петергофской дороги по спискам 1779 и 1838 гг. (приведенным в Amburger, Inger manland, 2:924-31), становится ясно, что за истекший период произошел значительный сдвиг в социальном составе «дачников»: вельможная знать, жившая здесь поначалу, сменилась куда более разношерстной публикой.
22 Санкт-Петербургские ведомости, 17 марта 1780, 272.
25 Этот смысловой сдвиг отражен в Словаре русского языка XVIII века (А., 1984 —), где приводится новое, появившееся в конце восемнадцатого столетия значение слова «дача» — «загородный дом для отдыха».
24 На такое развитие событий намекает И. Г. Георги в: Описание российско- императорского столичного города Санкт-Петербурга и достопамятностей в окрестностях оного, с планом (1794; СПб., 1996), 454-58. Георги отмечает, например, что прогулками в каретах и верхом «увеселяются не токмо молодые мужчины, но и многие дамы первых классов и среднего состояния» (457).
2'י Гораздо более подробный анализ этих идей приводится в: G. Kaganov, Images of Space: St. Petersburg in the Visual and Verbal Arts (Stanford, 1997).
26 См.: Г. H. Комелова, Г. А. Принцева и И. Г. Котельникова (ред.), Петербург в произведениях Патерсена (М., 1978). О произведениях других художников (например, Семена и Сильвестра Щедриных), которые продолжили тенден- цию, отмеченную мной в работах Патерсена, см.: Г. Гримм и А. Кашкарова, Петербург — Петроград — Ленинград в произведениях художников (М., 1958), и А. М. Гордин, Пушкинский Петербург (А., 1974).
27 Вигель, Записки, 1:148, 180.
28 Цит. по В. Н. Топоров, «Аптекарский остров как городское урочище», в: Ноосфера и художественное творчество (М., 1991), 248 (прим.).
29 В. А. Витязева, Невские острова (А., 1986). См. также: П. Н. Столпянский, Старый Петербург: Аптекарский, Петровский, Крестовский острова (Пг., 1916), 47-52. Георги (Описание, 55) писал за десять лет до того об увеселениях, доступных на Крестовском острове, и отмечал, что городские жители летом зачастую нанимали на несколько недель дома в деревне, расположенной на этом острове.
ю Воспоминания Юрия Арнольда, 3 тт. (М., 1892-93), 2:56-57.
Вольно-экономическое общество было крупным научным учреждением, основанным в 1765 для проведения исследований по агрономии.
*2 Столпянский, Старый Петербург, 41-45, 1-24.
״ Санкт-Петербургские ведомости, 17 апреля 1789, 465.
и Д. Н. Свербеев, Записки (1799-1826), 2 т. (М., 1899), 1:283. Александр I действительно иногда прогуливался по острову. См. анекдот, который приво- дится в: П. А. Вяземский, Старая записная книжка (А., 1929), 204.
г’ О дачах на острове и их владельцах в восемнадцатом—девятнадцатом ве- ках см.: В. А. Витязева, Каменный Остров (А., 1991), 112-220.
56 С. А. Абрамович, Пушкин: последний год (М., 1991).
17 А. И. Дельвиг, Полвека русской жизни: воспоминания А. И. Дельвига, 1820-1870 (М.; А., 1930), 148.
48 А. М. Гордин, М. А. Гордин, Пушкинский век: панорама столичной жизни (СПб., 1995), 355-60. По стандартам того времени дачи таких размеров отнюдь
279


не являлись чем-то из ряда вон выходящим: гость из Риги оставил описание столь же просторной дачной резиденции на Аптекарском острове, напротив Каменного, которую занимал директор Почтового ведомства, Константин Булгаков. См.: В. В. Аенц, «Приключения лифляндца в Петербурге», Русский архив, № 4 (1878), 451.
39 О светских условностях 1820-х см.: N. Cornwell, ed., The Society Tale in Russian Literature: From Odoevskii to Tolstoi (Amsterdam, 1998). Следуя научной традиции прошлых лет, авторы этого сборника связывают светскую повесть с возникшим в те годы в русской литературе интересом к наблюдению и ана- лизу (противопоставляемым воображению и вымыслу).
40 Влияние, продемонстрированное Г. К. Лукомским в его: Памятники ста- ринной архитектуры России (Пг., 1916), 388.
41 «Последняя старая дача на Каменном острове», Старые годы, июль-сен- тябрь 1910, 182-85.
42 См.: Полное собрание законов Российской Империи, серия 2, 8, № 6660 (2 декабря 1833). (Далее: ПСЗ). Первые подвижки в этом направлении про- изошли в 1828 г., когда юрисдикция полиции распространилась на слободы, расположенные на Охте; исключение, однако, было сделано для близлежащих дач, поскольку считалось несправедливым облагать налогом на собственность дачных владельцев: будучи весьма немногочисленными, они не слишком ну- ждались в полиции, к тому же владельцы дач в других местностях налогом не облагались (см.: ПСЗ, серии 2, 3, № 2054 [25 мая 1828]).
43 J. Bater, St. Petersburg: Industrialization and Change (London, 1976), 34-35.
44 Одна такая деревня является местом действия эпизода из увлекательно- го «плутовского романа» Иван Выжигин (1828) см.: Ф. Ф. Булгарин, Сочинения (М., 1990), 323-25.
45 См.: А. Фон-Гернет, Немецкая колония Стрельна под С. -Петербургом, 1810-1910 (СПб., 1910); Amburger, Ingermanland, 1:271-81; и Т. А. Шрейдер, «Правовая и культурная адаптация немецких колонистов в петербургской губернии в пореформенное время», в: Петербург и губерния: историко-эт- нографические исследования, под ред. Н. В. Юхневой (А., 1989). Четкий пере- чень привилегий, которые имели первые немецкие иммигранты, приводится в: R. P. Bartlett, Human Capital: The Settlements of Foreigners in Russia, 1762-1804 (Cambridge, 1979), 47-48.
46 В краткой посмертной биографии упоминается о том, как И. А. Крылов, известный своими приступами ненасытного обжорства, весьма нехарактер- ным образом реагировал на советы докторов, отправляясь гостить на дачи. Приютино располагалось дальше от города, чем большинство подобных мест, но оно, тем не менее, было «дачей». См.: М. Е. Аобанов, «Жизнь и сочинения Ивана Андреевича Крылова» (1847), в И. А. Крылов в воспоминаниях современ- ников, под ред. А. М. Гордина и М. А. Гордина (М., 1982), 73.
47 Дневник Анны Алексеевны Олениной (1828-1829), под ред. О. N. Оот (Paris, 1936), XV—XVI.
48 Н. И. Гнедич, «Приютино» в его: Стихотворения (Л., 1956), 117-21. Гнедич также являлся автором «Рыбаков» (1821), поэмы, которая сразу по- еле публикации была названа «первой попыткой русской народной идиллии» (там же, 195-204). Поэма написана от лица дачника, любующегося идилли¬
илл


ческой красотой русского пейзажа — пасторального простора, приобретаю- щего еще больший смысл от непосредственного соседства города. Шпиль Петропавловской крепости, например, противопоставляется в поэме пустым, не изуродованным цивилизацией берегам Невы.
w К. Н. Батюшков, «Послание к А. И. Тургеневу» (1817-18) в его: Полное собрание стихотворений (М.; А., 1964), 235-36.
״ Буколические окрестности Москвы также могут вызывать восторг, ха- рактерный для ранних романтиков. См.: А. Раевский, «Окрестности Москвы», Сын Отечества, Т. 25, № 40 (1815), 53-65.
О загородных привычках московской знати в начале девятнадцатого века см.: Д. Благово, Рассказы бабушки: из воспоминаний пяти поколений (А., 1989), 158-63.
72 Эти выводы сделаны на основе просмотра Московских ведомостей за во- семнадцатый — начало девятнадцатого столетия.
71 Московские ведомости, 15 марта 1833, 1000.
74 Из всех своих произведений Тургенев, по всей видимости, больше все- го любил именно эту повесть за ее «невыдуманность». Об автобиографиче- ских истоках «Первой любви» см.: И. С. Тургенев, Полное собрание сочинений в тридцати томах, 2-е изд. (М., 1978-86), 6:479-80. Дачная местность, фигу- рирующая в булгаринском Иване Выжигине — деревня Емельяновка, что по Петергофской дороге, — является декорацией к еще одной напряженной сце- не, вызванной социальным неравенством (осиротевшая барышня из благород- ной семьи, переживающей тяжелые времена, подвергается оскорбительным преследованиям со стороны развратного мужчины средних лет, который, как выясняется, способствовал разорению ее матери), см.: Булгарин, Сочинения, 328-29.
>г> Первые признаки этой практики можно отнести даже к более ранним годам. Шереметевы, например, сдавали флигели в своей усадьбе Останкино начиная с 1810-х. Правда, тогда жившие в них люди были ближе к «платным гостям», нежели к безличным «нанимателям»; начало же «дачной индуст- рии» — строительства домов под дачи на участках, принадлежавших крепо- стным крестьянам, — относится уже к 1830-м. См.: Е. Спрингис, «Московские жители в селе Останкине: к истории дачной жизни столицы середины—второй половины XIX века», Русская усадьба 5/ 21 (1999).
76 ПСЗ, серия 2,9, № 7464 (16 октября 1834). Рассказ 1843 г. о жизни в Лесном институте почти полностью приведен в Amburger, Ingermanland, 1:563.
57 [С. Энгельгардт], «Из воспоминаний», Русский вестник 191 (1887):703.
8י ПСЗ, серия 2, 9, № 6882 (5 марта 1834). Общая история парка приводится в: С. Малафеева, «Полтора века Петровского парка», Московский архив 1 (М., 1996):107-17.
59 М. А. Дмитриев, Главы из воспоминаний моей жизни (М., 1998), 278. Один наблюдатель тех лет упоминал о превращении Петровского парка в дачную ме- стность как о важной ступени на пути к петербургской модели загородного развития, но в целом дачи в Москве были далеко не так приняты, как в сто- лице империи, Петербурге (см.: В. М-ч, «Петербургские и московские дачи», Северная пчела, 17 августа 1842, 723-24). Важность создания Петровского парка и роль, которую сыграл в этом предприимчивый А. А. Башилов, от-
КЕД


мечает и Благово, Рассказы бабушки, 1:160-62, а также С. М. Загоскин, «Воспоминания», Исторический вестник, № 1 (1900), 60-61.
ω) П. Вистенгоф, Очерки московской жизни (М., 1842), 90. Из тридцати четы- рех дач, перечисленных в путеводителе конца 1840-х, двадцать шесть находи- лись в Петровском парке или «за Тверской заставой» см.: М. Рудольф, Москва с топографическим указанием всей ее местности и окрестностей (М., 1848), 31-34.
61 М. Wilmot and С. Wilmot, The Russian Journals of Martha and Catherine Wilmot, ed. The Marchioness of Londonderry and H. M. Hyde (London, 1934), 48, 195, 223.
62 В. А. Соллогуб, Воспоминания (M.; A., 1931), 213. Чуть дальше Соллогуб развивает эту тему, вспоминая о поездке в имение в симбирском уезде, кото- рое его мать незадолго до того купила. Из этого путешествия он узнал, что «кроме придворного мира, кроме мира светского и французского <...> был еще мир другой, мир коренно-русский, мир простонародный»219.
ГЛАВА ВТОРАЯ. МЕЖДУ ГОРОДОМ И ДВОРОМ
1 От конки до трамвая: из истории петербургского транспорта (СПб.; М., 1993), 10. Первые почтовые кареты, курсировавшие между Петербургом и Москвой, появились в 1820-м; первые пассажирские поезда, курсировавшие круглогодично, появились в Петербурге в 1847-м.
2 В. Бурянов, Прогулка с детьми по Петербургу и его окрестностям, 3 тт. (СПб., 1838), 3:4.
’ Справочная книжка для лиц, посещающих петербургские дачи и заго- родные увеселительные места (СПб., 1858). В чуть более раннем путеводи- теле приводились маршруты на запад от города, в направлении Петергофа, и на север, хотя упоминались и поезда, регулярно ходившие из Петербурга в Парголово через Кушелевку см.: А. Греч, Весь Петербург в кармане (СПб., 1851), 193-95.
4 Об относительно неразвитом пригородном железнодорожном сообще- нии см.: J. N. Westwood, A History of Russian Railways (London, 1964), 45-50. Междугороднее сообщение было, разумеется, приоритетным по причине сво- ей экономической и военной значимости.
г> Булгарин издавал «Северную пчелу», первую частную газету в России и первое периодическое издание, адресованное русскому «среднему классу». Он также «снискал известность как тайный агент, интриган и прародитель русской желтой прессы»: N. Schleifman, «A Russian Daily Newspaper and Its New Readership: Северная пчела, 1825-1840», Cahiers du monde russe et soviétique 28 (1987), 127.
6 Ф. Ф. Булгарин, «Дачи», Северная пчела, 9 августа 1837, 703.
7 О культе античности в России того времени см. труды Ю. М. Аотмана, осо- бенно его статью «Театр и театральность в строе культуры начала девятнадцатого века», в: Ю. М. Аотман, Избранные статьи, в 3-х тт. (Таллин, 1992), т. 1.
8 Н. Кукольник, «Вилла», Художественная газета, № 11-12 (1837), 185.
9 См.: Сколько лет, сколько зим! или Петербургские времена (СПб., 1849).
КЕЯ


В начале 1840-х дачная мода получала широкое освещение на страницах Северной пчелы, лучшего и единственного «путеводителя» по быту Петербурга того времени.
10 Греч, Весь Петербург, 176-77.
11 Примеры взяты из Санкт-Петербургских ведомостей за 1839.
12 П. Фурманн, Энциклопедия русского городского и сельского хозяина- архитектора, 3 т. (СПб., 1842), т. 1. Помимо обширной подборки проектов и планов домов в издании Фурманна, отметим также К. Шрейдер, Собрание рисунков садовых и домовых украшений и всяких принадлежностей сего года (СПб., 1842).
п Фурманн, Энциклопедия, 1:28.
14 Вейдле (статья «Умирание искусства») цитируется по: Е. А. Борисова, Русская архитектура в эпоху романтизма (СПб., 1997), 7.
г> Бурянов, Прогулка с детьми, 1:142.
“י О строительстве в этот период особняков, как в городе, так и за его пре- делами, см.: А. А. Пунин, Архитектурные памятники Петербурга: вторая половина XIX века (А., 1981), 162-86.
17 О долгой и продуктивной карьере Адама Менеласа (многие годы рабо- тавшего у своего куда более знаменитого собрата, Чарльза Камерона), см.: A. Cross, «By the Banks of the Neva»: Chapters from Lives and Careers of the British in Eighteenth-Century Russia (Cambridge, 1997), 297-305. Об архитектурном проекте петергофского Коттеджа см.: Борисова, Русская архитектура, 132- 35. О его соотношении с культурными мифами эпохи см.: А. С. Аосева, «Образ Петербурга эпохи романтизма» (диссертация, Москва, 1997). Об этих культур- ных мифах см.: R. Wortman, Scenarios of Power: Myth and Ceremony in Russian Monarchy, vol. 1 (Princeton, 1995), chaps. 9, 10, 11.
18 Фурманн, Энциклопедия, 1: 29. Положительно о превалирующих вку- сах к «украшательству» домов говорится в книге-справочнике: А. Кутепов, Проекты для строений домов и других разного рода построек во вновь при- нятом вкусе (М., 1852). О дачных проектах А. Брюллова и других дачах той поры см.: А. А. Пунин, Архитектура Петербурга середины XIX века (А., 1990), 237-42.
19 См.: Материалы о городах придворного ведомства: город Петергоф (СПб., 1882), 5, 24.
20 Н. Кукольник, «Новые постройки в Петергофе», Художественная газета, №№ 11-12(1837), 173-77.
21 Сборник в память П. И. Мельникова (Нижний Новгород, 1910), 37.
22 РГИА, ф. 963, on. 1, д. 31, л. 1. Подробности о деятельности Кожевникова как домовладельца можно найти там же, д. 56.
2i Фурманн, Энциклопедия, 1: 29.
24 См.: Аосева, «Образ Петергофа».
2 י Ф. Ф. Булгарин, Летняя прогулка по Финляндии и Швеции в 1838 году (СПб., 1840), особ. 17.
26 Ф. Дершау, Финляндия и финляндцы (СПб., 1842), 56-57.
27 В. И. Сафонович, «Воспоминания», Русский архив, № 3 (1903), 363-68.
28 См.: D. Lieven, The Aristocracy in Europe, 1815-1914 (London, 1992), chap. 7, особ. 150-51.
ВЕЯ


29 Дершау, Финляндия, I.
30 Н. Рейтлингер, Путеводитель по Ревелю и его окрестностям (СПб., 1839).
31 Н. В. Гоголь, Полное собрание сочинений, 14 тт. (Л., 1937-52), 10:154.
32 См.: G. Kaganov, Images of Space: St. Petersburg in the Visual and Verbal Arts (Stanford, 1997), 103.
33 А. В. Никитенко, Аневник. В 3 т. (М., 1955-56), 1: 312. Запись от 22 августа 1848. Еще одно свидетельство можно найти в «Воспоминаниях Д. А. Скалона», Русская старина 131, № 9 (1907): 526. Автор (род. в 1840) вспоминает, что его вывез в безопасное место, в Ораниенбаум, родственник, на счастье оказав- шийся врачом. Более подробный и квалифицированный анализ этой и других эпидемий в России девятнадцатого века см.: в: К. D. Patterson, «Cholera diffu- sion in Russia, 1823-1923», Social Science and Medecine 38 (1994): 1171-91.
34 П. Л. Соколов, «Воспоминания академика П. П. Соколова», Исторический вестник 122 (1910): 902.
35 См., помимо прочего: 4ачники, или Как должно проводить лето на даче (СПб., 1849).
36 В. Межневич, «Журнальная всякая всячина», Северная пчела, 24 июня 1844, 565.
37 В Энциклопедии Фурманна есть «швейцарский» проект. Мода на швей- царские шале, коттеджи и фермы особенно заметна в Павловске середины де- вятнадцатого века см.: Ф. М. Достоевский, Полное собрание сочинений в три- дцати томах, (А., 1972-1990), 9: 446 (комментарии к роману Идиот).
38 В. Р. Зотов, «Петербург в сороковых годах», Исторический вестник 39 (1890): 330.
39 И. А. Гончаров, Обломов, в: Собрание сочинений в восьми томах (М., 1952-55), 4: 195.
40 Многие современные русские источники ссылаются на гулянья как на свидетельство того, что общественный строй в России был, несмотря на са- модержавную политическую оболочку, «демократическим» в том смысле, в каком это никогда не могло иметь места в парламентских странах: по слу- чаю праздников представители всех слоев общества якобы сходились вместе, смешивались, как кому заблагорассудится, забывая обо всех различиях и ие- рархии. Согласно иностранным свидетельствам, однако, гулянья проходили без такой карнавальной развязности: простые люди и знать могли проводить время в непосредственной близости друг от друга, но представители каждой группы не забывали при этом своего места. См., например, описание празд- неств по случаю дня Св. Петра и Павла в Петергофе в «Из записок Ипполита Оже, 1814-1817», Русский архив, № 1 (1877), 67-69, а также более поздние, 60- лее известные и более негативные отзывы маркиза де Кюстина см.: Астольф де Кюстин, Россия в 1839 году, в 2-х томах (М., 1996).
41 Это явствует из описаний петербургской общественной жизни, которые можно найти в разделе «Смесь: журнальная всякая всячина» Северной пчелы: см., напр., 12 июня 1843, 513-14 и 24 июня 1844, 565-66.
42 О решении учредить публичные минеральные воды (в целях благотвори- тельности, а не коммерции) см.: ПСЗ, сер. 2,8, № 6655 (19 июня 1833).
43 А. Брант, «Городской вестник», Северная пчела, 20 мая 1850, 445-47.
шш


44 См., напр.: Северная пчела, 18 августа 1852, 725.
47 Это предположение, высказанное в: И. А. Стеклова, «Феномен увесели- тельных садов в формировании культурной среды Петербурга-Петрограда» (диссертация, Л., 1991), 47-55.
Г. Г. Приамурский, «ß Полюстрово на воды и развлечения...» (СПб., 1996), 56, 65.
17 См., напр., описание садов Кушелева-Безбородко в Северной пчеле, 5 июля 1847,597.
4* Соколов, «Воспоминания», Исторический вестник 122 (1910): 902-8.
49 «Летние увеселения», Северная пчела, 24 июня 1847, 561.
70 А. А. Пеликан, «Во второй половине XIX века», Голос минувшего, № 2 (1914), 137 (Пеликан вспоминает Петербург 1850-х). Описания публичных празднеств в Петергофе в первой половине девятнадцатого века приводятся в: E. Amburger, lngermanland: Eine junge Provinz Russlands im Wirkungsbereich der Residenz und Welstadt St. Petersburg-Leningrad, 2 vols. (Cologne, 1980), 1:552- 55. Весьма содержательный обзор ранней увеселительной культуры в Москве можно найти в: П. Вистенгоф, Очерки московской жизни (М., 1842), 83-94. В одном московском путеводителе того же времени перечисляются шестна- дцать гуляний см.: М. Рудольф, Москва с топографическим указанием всей ее местности и окрестностей (М., 1848), часть 1, 29-31.
71 Г. Т. Полилов-Северцев, Наши деды-купцы: бытовые картины начала XIX столетия (СПб., 1907), 28.
72 Гоголь, Полное собрание сочинений, 10: 179-80.
7* Н. Крестовников, Семейная хроника Крестовниковых, 2 т. (М., 1904), 2:10. О воздействии менее экстравагантных развлечений 1830-х на другого купе- ческого отпрыска см.: Т. Полилов-Северцев, «Из дневника юноши тридцатых годов», Вестник Европы, № 7 (1908), 104.
74 ΓΙ. Шторх, Путеводитель по саду и городу Павловску (СПб., 1843). В анг- лийском путеводителе 1915 г. указывалось, что «Павловск в выходные дни со- бирает самую модную часть общества» см.: W. В. Steveni, Petrograd Past and Present (London), 300.
77 О 1810-х см.: Ю. Арнольд, Воспоминания, 1: 13-15; 1820-е описываются у В. А. Соллогуба, Воспоминания (М.; А., 1931).
־׳׳ А. Я. Панаева, Воспоминания, 4-е изд. (М.; А., 1933), 144. Нечто подобное описывал и М. Д. Бутурлин, вспоминавший, как владелец Павловска великий князь Михаил Павлович наносил в 1845 году визиты павловским дачникам см.: «Записки графа Михаила Дмитриевича Бутурлина», Русский архив, № 3 (1897), 521-23.
77 См.: Борисова, Русская архитектура, 247-48.
־:s этот процесс был продолжен в девяностые годы дирижером Н. В. Галкиным, который закрепил интерес к «серьезной» музыке испол- нением многочисленных произведений русских композиторов (Глинки, Даргомыжского, Балакирева, Чайковского). Об истории павловских концер- тов см.: А. С. Розанов, Музыкальный Павловск (А., 1978). Галкин и павловские концерты упоминаются Осипом Мандельштамом в связи с «болезненной, об- реченной провинциальностью» девяностых годов. См.: «Музыка в Павловске», глава из Шума времени (1925) в его Сочинения в двух томах (М., 1990), 2:6-8.
КБЯ


’1׳ См.: Никитенко, Дневник. В 3 т. (!М., 1955-56), 3:149. Запись от 15 мая 1869 г.
Ы) Пеликан, «Во второй половине XIX века», 166.
м В. О. Михневич, «Под смычками павловских скрипок (тема для дачного фантастического романа)», в его Всего понемножку: фельетонно-юмористиче- ские наброски (СПб., 1875).
(2י Об аристократическом дачном общении в середине девятнадцатого века см.: М. А. Паткуль, Воспоминания Марии Александровны Паткуль рожденной маркизы де Траверсе за три четверти XIX столетия (СПб., 1903). В выс- шей степени устоявшийся, ориентированный на царский двор образ жизни в Царском Селе в середине девятнадцатого века описывается в воспоминаниях А. П. Неелова, «Из дальних лет», Русская старина 165 (1916): 111-17, 257-70. Своей бесконечной светской круговертью дачная жизнь знати в Петергофе не- многим отличалась от жизни в городе см.: М. Г. Назимова, «Бабушка графиня М. Г. Разумовская», Исторический вестник 75 (1899): 848.
(י{ М. С. Жукова, Вечера на Карповке (М., 1986), 5-6.
(’* На основе своего анализа произведений Жуковой и других светских по вестей того времени Джо Эндрю делает вывод, что дача сыграла определенную роль в победе реалистического хронотопа в русской литературе: так, «Дача на Петергофской дороге» получает определение «жанрового плавильного котла», где из сентиментализма рождается реализм. См.: Joe Andrew, Narrative and Desire in Russian Literature, 1822-49: The Feminine and the Masculine (Basingstoke, 1993), 168.
67 В. В. Ученова, ред., «Дача на Петергофской дороге»: Проза русских писа- телей первой половины XIX века (М., 1986), 259, 268.
™י Греч, Весь Петербург (1851), 177, 191-92.
(זי С. Шереметев, Воспоминания, I853-I86J (СПб., 1898), 15.
м К. Павлова, Полное собрание стихотворений (М.; А., 1964), 252.
м А. Ф. Тютчева, При дворе двух императоров: воспоминания, дневник, 1853-1882 (1928-29).
״ Неелов, «Из дальних лег», Русская старина 165 (1916): 264.
1 В. Быкова, Записки старой смолянки, 2 тт. (СПб., 1898), 1:124, 286, 373.
72 H. Е. Комаровский, Записки (М., 1912).
М. А. Дмитриев, Главы из воспоминаний моей жизни (М., 1998), 460-62.
И. И. Панаев, Литературные воспоминания (М., 1950), 178.
״"׳ Серия статей под названием «Петербургская жизнь: Заметки нового по- эта» может служить энциклопедией журналистских п.1тампов того времени на тему Петербурга.
׳° Важность дачи для представителей таких «свободных» профессий, как художники, писатели и пр., отмечается в содержательной статье В. М־ча «Петербургские и московские дачи», Северная пчела, 18 августа 1842, 727.
״ П. В. Анненков, «Замечательное десятилетие», Литературные воспоми- нания (М., 1983), 250. Перед тем, как начать сдавать дома в Соколово под дачи, Дивов переселил большую часть крестьян в соседние деревни, оставив в услуже- нии лишь шесть человек. См.: Северо-западный округ Москвы (М., 1997), 347.
78 А. И. Герцен, Собрание сочинений в тридцати томах (М., 1954-66), 9:207. Герцен также называет лето в Соколово villeggiatura (Там же, 208), что
шш


в советских изданиях неизменно переводится как «дачная жизнь».
79 Панаев, Литературные воспоминания, 223. Сам Грановский, по всей ви- димости, не разделял сомнений Фролова, рассудив спорящих с присущими ему достоинством и тактом.
8(1 Анненков, «Замечательное десятилетие», 259.
81 В. Г. Белинский, «Петербург и Москва», Полное собрание сочинений, 13 тт. (М., 1953-59), т. 8. Панаев цитирует Кетчера, который несколькими го- дами раньше, в 1839-м, уже проводил подобные различия, рассказывая о даче Щепкиных в Химках: «Ну, есть ли что-нибудь подобное у вас в Петербурге?.. Ваши дачи — ведь это скверные карточные домики на тине и болоте, — а это, смотри — какая роскошь!..» (Литературные воспоминания, 167)
82 Панаева, Воспоминания, 164.
81 См., напр., П. А. Каратыгин, «Дом на петербургской стороне» (1838), где до- мовладелец с Петербургской стороны описывает «сарай» как «барский покой»; тот же домовладелец пытается привлечь внимание к своей собственности, упи- рая на ее двойную функцию — основного жилья и дачи. См.: Н. Шантаренков, ред., Русский водевиль (М., 1970), особ. 147. Дешевые петербургские дачи яв- лялись излюбленной темой актера и театрального подёнщика Каратыгина: вспомнить хотя бы куплеты из его комедии «Петербургские дачи» (1848), см.: Петербург-Петроград-Ленинград в русской поэзии (А., 1975), 118-19.
84 Е. П. Гребенка, «Петербургская сторона», в: Физиология Петербурга (М., 1991), 77, 80.
85 Там же, 90.
86 Подробнее см.: В. Н. Топоров, «Аптекарский остров как городское урочи- ще», в: Ноосфера и художественное творчество (М., 1991).
87 Вс. Крестовский, Петербургские трущобы: книга о сытых и голодных (СПб., 1867), 1:326-28.
88 И. Домоседов (псевд.), «Петербург заречный», в: Русский иллюстриро- ванный альманах (СПб., 1858), 140, 151.
89 «Сантиментальное путешествие Ивана Чернокнижникова по Петербург- ским дачам», Современник 22 (1850), разд. 6, 60.
90 «Петербургская летопись», Санкт-Петербургские ведомости, 6 июня 1850, 501.
91 И. Чернокнижников, «Новые заметки петербургского туриста», Век, № 24 (1861), 765.
92 Там же, 761.
91 Никитенко, Дневник. В 3 тт. (М., 1955-56), 1: 382. Запись от 15 мая 1854 г.
94 Об уличных увеселениях см.: А. Ф. Кони, Петербург: воспоминания ста- рожила (Пг., 1922), 76-77.
97 Это особенно справедливо по отношению к северным районам города с высокой плотностью низших слоев населения. Одним из таких мест являлась часто высмеиваемая Новая Деревня. См.: Домоседов, «Петербург заречный», 152. Гоголь, в письме к матери, также дает нелестное описание одного из таких гуляний (Полное собрание сочинений, 10:140).
96 Показательные примеры можно найти в «Сантиментальном путешест- вии», Современник 22 (1850), разд. 6, 177-257; у князя Кугушева, «Сцены на чистом воздухе: фотографический снимок с натуры» и А. Ярославцева, «На
ВЕЯ


даче и на бале, эскиз из писем молодого человека», всё в: Сборник литера- турных статей, посвященных русскими писателями памяти покойного к ни- гопродавца-издателя Александра Филиповича Смирдина (СПб., 1859), 5:147- 218 и 219-49 соответственно.
97 Д. Андреевский, Дачемания или Разве мы хуже других? — пьеса, храня- щаяся в Государственной петербургской театральной библиотеке, отдел руко- писей и редких книг, 1.38.2.33 (эта цитата на С. 6-7). Далее по ходу пьесы жена, чтобы настоять на своем, театрально падает в обморок.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ДАЧНЫЙ БУМ В ПОЗДНИЕ ГОДЫ ИМПЕРИИ
1 К. Я. Полуянский,/^1/«: темные стороны наемных дач и выгода строить собственные дачи (СПб., 1894), 1.
2 Алфавитный сборник распоряжений по С.-Петербургскому Градоначальству и Полиции, извлеченных из приказов за ]866-]885 гг. (СПб., 1886), 110-11. Эти правила были в силе в 1879-1885.
3 М. Добужинский, Воспоминания, т. 1 (Нью-Йорк, 1976), 31.
4 J. N. Westwood, A History of Russian Railways (London, 1964), 79.
5 См.: От конки до трамвая: из истории петербургского транспорта (СПб.; М., 1993).
6 В замечательном описании Петербурга девятнадцатого века — J. Bâter, St. Petersburg: Industrialization and Change (London, 1976), — все эти аспекты ана- лизируются чрезвычайно подробно.
7 См.: О. И. Черных, «Дачное строительство Петербургской губернии, XVIII — начала XX вв.» (диссертация, СПб., 1993), 1: 38-43.
8 Л. М. Рейнус, Достоевский в Старой Руссе (Л., 1969), 8, 36-37.
9 Обобщения в этом и следующих абзацах сделаны на базе изучения объ- явлений в газетах Петербургский листок, Вестник Санкт-Петербургской го- родской полиции, Московский листок и Русское слово.
10 О государственных чиновниках средней руки см.: С. Ф. Светлов, Петербургская жизнь в конце XIX столетия (в 1892 году) (СПб., 1998), 21-22. Указания стоимости наемных дач можно найти в путеводителях, например: Н. Федотов, Описание и под- робные планы дачньсх местностей по финляндской железной дороге (СПб., 1886) (это особенно ценный источник, поскольку автор опирается не на газетные объ- явления, а на собственный опрос дачевладельцев и посредников); и Л. А. Фейгин, Спутник дачника по окрестностям Москвы (М., 1888).
11 См., например, Г. М. Судейкин, «Альбом проектов» дач, особняков, доход- ных домов, служб и т. п. (М., 1912), 7-9.
12 В. Стори, Дачная архитектура, т. 1, Двенадцать проектов и смет де- шевых построек (СПб., 1907), 3.
13 А. И. Тилинский, Дешевые постройки: 100 проектов, в различных сти- лях, дачных и усадебных домов, садовых беседок, оград, палисадников, купален, садовой мебели (СПб., 1913), 55-56. А также А. Дальберг, Практические сове- ты при постройке дач (СПб., 1902).
14 П. Грюндлинг, Мотивы садовой архитектуры (СПб., 1903).
шш


17 См., например: К. Баранцевич, «Последний дачник» в его Картинки жиз- ни (СПб., 1902).
16 Дачница, 15 июня 1912, 1-2.
17 См., например: А. Милюков, Рассказы из обыденного быта, 2־е изд. (СПб., 1875), 49-54.
18 См.: «Подготовительные распоряжения перед переездом на дачу», Аомострой, № 1 (1892), 2-3. Еще один способ был отдать мебель на хранение — практика, описанная в: Е. Мандельштам, «Воспоминания», Новый мир, № 10 (1995), 126.
19 Финансовые преимущества переезда из дорогой городской квартиры на дешевую дачу в деревне в окрестностях Москвы подчеркиваются в: М. Тихомиров, «Детские годы: Москва и Подмосковье», Московский архив 1 (М., 1996): особ. 482-83. Тихомиров, впоследствии известный историк, родился в 1893 г. в мещанской семье: его отец всю жизнь работал на Морозовых, из- вестных предпринимателей позднеимперского периода.
20 «Петербургские отголоски», Петербургская газета, 15 мая 1875, 1.
21 «Подготовительные распоряжения». Состоятельные семьи обычно по- сылали вперед нескольких слуг, чтобы те основательно прибрали дом после зимы см.: В. Н. Харузина, Прошлое: воспоминания детских и отроческих лет (М., 1999), 268. Харузина (родившаяся в 1866 г. в зажиточной купеческой се־ мье) вспоминает здесь 1870-е годы.
22 См. два прекрасно аргументированных, но прямо противоположных по части выводов исследования пореформенной русской знати: R. Manning, The Crisis of the Old Order in Russia (Princeton, 1982); S. Becker, Nobility and Privilege In Late Imperial Russia (De Kalb., 111., 1985).
23 М. Гавлин, Российские Медичи: портреты предпринимателей (М., 19%), 75. Сходным примером служит Аюблино — поместье, выкупленное в середине века од- ним купцом и превращенное в дачное поселение см.: К. А. Аверьянов, «Аюблино» в: История сел и деревень Подмосковья XIV—XX вв., т. 2 (М., 1993), 69.
24 Подробности, приведенные в этом абзаце, почерпнуты из разговоров с нынешними обитателями этих дач, в большинстве своем являющимися по- томками первоначальных владельцев.
25 Г. В. Ильин, «Зеленоград (возникновение и развитие)», Русский город 5 (1982): 40.
26 Г. Знакомый, Дйщи и окрестности Петербурга (СПб., 1891), 44.
27 С. Смирнов, Путеводитель от Москвы до Троицкой Сергиевой Лавры (М., 1882), 10-11.
28 А. Н. Бенуа, Мои воспоминания, 2 т. (М., 1980), т. 1, ч. 2, гл. 4 «Кушелевка».
29 Материалы по статистике народного хозяйства, т. 16, Частновладельческое хозяйство в Санкт-Петербургском уезде (СПб., 1891), 26-31.
30 В. Бурянов, Прогулка с детьми по Петербургу и его окрестностям, 3 т. (СПб., 1838), 3:196. Похожее, однако менее подробное описание дается в: И. Пушкарев, Путеводитель по Санктпетербургу и окрестностям его (СПб., 1843), 465-66.
31 «Что об нас говорят и пишут?», Парголовский летний листок, 6 июня


1882, 2-3. Население Шувалово (вокруг озер и в Парголово I) составляло в 1881 30 тысяч человек; в Парголово II домовладельцев-мужчин было 277, а в Парголово III — 141. См.: Петербургские дачные местности в отношении их здоровости (СПб., 1881), 21-22.
32 Сроки аренды существенно варьировались от местности к местности: для земель, находившихся в частном владении, типичный период составлял двадцать пять—тридцать лет, но на них могли накладываться и другие уело- вия. Площадь дачных участков в поместье Левашово (к северу от Петербурга) должна была составлять не меньше полдесятины, и построить на них можно было лишь одно жилое здание; по этой причине их закупочная стоимость в 1880-х была гораздо ниже, чем в Парголово или Шувалово (см.: Федотов, Описание, 54-57).
33 В. Н. Свешникова, «Линия Рихимяки — Санкт-Петербург Финляндской железной дороги (от Санкт-Петербурга до Белоострова)», в: Памятники ис- тории и культуры Санкт-Петербурга: сборник научных статей, под. ред. А. В. Корниловой (СПб., 1994), 39-40. Уставы дачных товариществ были опуб- ликованы в: ПСЗ, сер. 2, 52, № 57577 (16 июля 1877); учредителями являлись высокопоставленные государственные чиновники, военные и купцы первой и второй гильдии.
34 Свешникова, «Линия», 35.
35 Знакомый, Дачи, 53-54.
36 «Начинающаяся дачная жизнь», Петербургский листок, 12 апреля 1880, 2-3.
37 Этот факт найдет подтверждение в конце 1920-х, когда советские власти обнаружат, что большинство жителей загородных поселений владеют несколь- кими дачами, и начнут экспроприировать излишки собственности.
38 РГИА, ф. 1424, оп. 2, д. 241 (Планы земельных участков и строений раз- ных лиц в мызе Шувалово, 1880-1910).
39 Д. Н. Мамин-Сибиряк, Черты из жизни Пепко, в его: Собрание сочине- ний, 10 тт. (М., 1958), 8: 310. Упоминание «барочного леса» в качестве строи- тельного материала для дач свидетельствует о том, что автор романа пользо- вался печатными источниками для описания дачных мест.
40 Избранные описания см.: в: Путеводитель по С. -Петербургу, окрест- ностям и дачным местностям с планом столицы, императорских театров и цирка (СПб., 1895), 135; Н. А. Аейкин, Неунывающие Россияне (СПб., 1912), 181-91, а также Петербургская газета, 22 мая 1875, 3.
41 ПСЗ, сер. 2, 25, № 24207 (5 июня 1850). Чинш (от польского czynsz — в фео- дальной Европе регулярный фиксированный оброк продуктами или деньгами, который платился сеньору) был прежде эквивалентом особого налога на земли польско-литовской знати, допускавший гораздо лучше узаконенный и гаран- тированный набор имущественных прав, нежели русский оброк. Его можно считать аналогом юридических преобразований в Западной Европе (например, немецкого Erbzinsrecht), направленных на учреждение нефеодальной системы собственности: путем обеспечения доступа незнатных слоев населения к зе- мельной собственности стало возможным заселить свободные земли и возро- дить экономику, которая в условиях рабства была на редкость неэффективной (см.: Брокгауз и Эфрон, т. 38). Классификация различных типов собственности,
КЕТЛ


допускавшихся законодательством Российской Империи в последние предре- волюционные десятилетия, дается в: И. А· Мордухай-Болтовский, Свод зако- нов Российской Империи (СПб., 1912), т. 10, кн. 2, статьи 406-15.
п ПСЗ, сер. 2, 35, № 35415 (5 февраля 1860). Сходные ограничения накла- дывались на жителей Каменного острова, находившегося в непосредственной собственности императорской семьи см.: там же, 34, № 34446 (2 мая 1859). Подробнее о развитии Сокольников как дачной местности в девятнадцатом веке см.: А. В. Бугров, «Сокольники», История сел и деревень Подмосковья XIV-XX вв., т. 10 (1995), особ. 20-21.
4i П. Нейгардт, ред., Список земельных владений С. -Петербургского уезда (СПб., 1865), 38-91.
4י Подробности одного случая, территории удельной фермы в окрестно- стях Петербурга, см.: в ЦГИА СПб., ф. 1205, оп. 12, дд. 369, 370.
г׳ Материалы по статистике народного хозяйства, особ. 97-99.
*י E. Amburger, Ingermanland: Eine junge Provinz Russlands im Wirkungsbereich der Residenz und Weltstadt St. Petersburg-Leningrad, 2 vols. (Cologne, 1980), 1: 564. Этот том содержит лучшее из сохранившихся описаний петербургской дачной жизни с социально-экономической точки зрения, но не с культурно-архитек- турной (особ. 562-73).
47 См.: В. О. Михневич, Петербургское лето (СПб., 1887), 22-25.
48 Д. А. Засосов, В. И. Пызин, Из жизни Петербурга 1890-1910-х годов: за- писки очевидцев (А., 1991), 182.
49 Размах крестьянского домовладения в Санкт-Петербургском уезде при- водится в Нейгардт, Список земельных владений.
50 Новое направление отражено в атласе 1853, включающем проекты домов для «состоятельных» и «богатых» крестьян см.: Атлас проектов и чертежей сельских построек (СПб), рис. 18 и 28. Важное место, занимаемое крестья- нином-домовладельцем, отражено в более поздних самоучителях по жилому строительству: Ф. Н. Королев, Руководство к возведению в селах огнестойких зданий (СПб., 1880), которое оказалось настолько популярным, что к моменту появления следующего произведения того же автора, Сельское строительное искусство (СПб., 1887), было все распродано.
31 См.: J. Burds, Peasant Dreams and Market Politics: Labor Migration and the Russian Village, 1861-1905 (Pittsburg, 1998), 160-63.
52 См.: В. H. Арсеев, H. С. Аепешкин и А. С. Аившиц, «Мамонтовка», История сел и деревень Подмосковья XIV-XX вв., т. 3 (М., 1993), 119.
Полуянский, Дачи, 6.
54 Amburger, lngermanland, 569-70.
53 Московская губерния по местному обследованию, 1898-1900 гг., т. 1 (1903), X.
56 См.: J. Bater, St. Petersburg, 156-57.
57 И. Кущевский, «Драбанты», в его Маленькие рассказы (СПб., 1875).
38 К. Е. Кильштет, Воспоминания старого Петроградца (Пг., 1916), 23-24.
39 Знакомый, Дачи, 9-15. Подробнее о местах петербургских увеселений см.: Арлекин на даче: летний юмористический календарь (СПб., 1888) и (также о 1880-х) А. Плещеев, Под сенью кулис (Париж, 1836), 113-20.
60 Петербургские дачные местности в отношении их здоровости.
291


ы П. К. Мартьянов, «Наша дачная идиллия», в Лопари и самоеды столич- ных наших тундр (СПб., 1891).
2י׳ Михневич, Петербургское лето, 74.
м См.: М. Кшесинская, Воспоминания (Смоленск, 1998), 14.
м См., например, «Потолкуемте, читатель», Петербургский листок, 27 ап־ реля 1880, 1.
07 «Из дачных мест», Петербургский листок, 22 мая 1880, 3, и 29 июня 1880, 3.
ьь «Из дачных мест», Петербургский листок, 19 июля 1880, 3. Мрачное пе- речисление существующих в дачных местностях рисков для здоровья (вклю- чая промышленную загрязненность) см.: Петербургские дачные местности в отношении их здоровости.
67 См.: С. М. Любецкий, Московские окрестности, ближние и дальние, за всеми заставами, в историческом отношении и в современном их виде, для выбора дач и гулянья (М., 1877), 17-18.
68 Примеры современного журнализма: «Городская хроника», Развлечение, № 25 (1860); «Московский наблюдатель», Развлечение, № 23 (1866); Н. Скавронский, «Наши дачи», Развлечение, № 28 (1866). Обзоры дореволюци- онных дачных поселений вокруг Москвы можно найти в Вся Москва на ладо- ни (М., 1975); Любецкий, Московские окрестности-, Всеобщий путеводитель и справочник по Москве и окрестностям, 4 изд. (М., 1911).
м Перепись Москвы 1902 года, часть 1 (М., 1904). Санкт-Петербургские «пригороды» были включены в учеты численности чуть раньше, в 1881 г.
7() РГИА, ф. 1152, оп. 13, д. 108.
71 Там же, д. 298, л. 2.
"2 Проблемой этой было раньше, когда удельные земли были сданы в арен- ду. См.: 1ДГИА СПб., ф. 1205, оп. 12, д. 1401.
75 РГИА, ф. 1152, оп. 13, д. 108 и 298, л. 5.
71 С. А. Симкина, «Дачи модерна на северном побережье Финского зали- ва», в: Памятники истории и культуры Санкт-Петербурга: сборник научных статей, иод. ред. А. В. Корниловой (СПб., 1994), 341-42.
77 ЦГИА СПб., ф. 387, оп. 11, д. 53368, л. 5. Судя по отчетам того времени, местные крестьяне возмущались строительством дач на землях, которые они намеревались использовать под пастбища, см.: Дачник, 20 мая 1909, 2.
7(1 Путеводитель по дачным окрестностям г. С -Петербурга на 1903 год (СПб., 1903), 41; Г. Москвич, Практический путеводитель по С. -Петербургу и его окрестностям (Одесса, 1903), 285-88; О. Keller, St. Petersburg and Its Environs, Finland, Moscow, Kiev, Odessa (London, 1914), 98-99.
77A.M. Анфимов, Крупное помещичье хозяйство европейской России (ко- нец XIX — начало XX века) (М., 1969), 275.
78 РГИА, ф. 23, оп. 12, д. 1722. Стенбок-Фермор сохранил свой дворец и 61 десятину окрестной земли.
79 Там же, оп. 28, д. 1194, л. 7. Первоначальный капитал составлял 60 тысяч акций по 100 рублей каждая; они были выпущены в два приема.
80 Там же, оп. 12, д. 1722, л. 5.
81 На увеличение числа постоянных жителей указывает еще и появление со- ветов «дачникам» по поводу огородничества, см.: М. Р־ов, «Дачные огороды», Дачный вестник, № 1 (1899), 7-8.
ШЕЛ


82 ЦГИА СПб., ф. 722, οπ. 1, д. 5.
81 См.: Путеводитель по Петербургу (1895), 122-25.
84 С. Н. Вильчковский, Царское Село (СПб., 1911).
83 Знакомый, Дачи, 49.
86 См.: Ф. Раевский, Петербург с окрестностями (СПб., 1902).
87 «Лосиноостровская» и ее окрестности: путеводитель и справочная книга (М., 1913), 9.
88 Труд Эбенизера Говарда «Город будущего» (Ebenezer Howard, Garden Cities of Tomorrow) появился в русском переводе в 1904 году, а в 1913-м было сформировано Общество русских городов-садов (возрожденное и реформи- рованное после Гражданской войны, в 1922 г.).
89 Д. Протопопов, «Города будущего», Городское дело, № 17 (1909), 855-86.
90 В. Семенов, Благоустройство городов (М., 1912).
91 См.: В. А. Ружже, «Города-сады», Строительство и архитектура Ленинграда, № 2 (1961), 34-36. Один из первых таких проектов был опро- бован на землях Строгановых на северном берегу Невы: «Первый город-сад в России», Городское дело, № 15-16(1911), 1183-84.
92 Дачница, № 5 (1912), 2. Однако, судя по объявлениям в Нижегородском листке за 1900-е годы, количество свободных дач приближалось к Москве и Петербургу, хотя общее число было гораздо меньше.
9* О необходимости развивать инфраструктуру дачных поселений в окре- стностях Варшавы см .·.Дачный листок, 24 июля 1909. Дачные привычки пред- ставителей одесского «среднего класса» вкратце описаны в: P. Herlihy, Odessa: Л History, 1794-1914 (Cambridge, Mass., 1986), 277.
94 А. Саладин, Путеводитель no пригородным и дачным местностям до станции Раменское Московско-Казанской железной дороги (М., 1914), 21.
93 П. Н. Штейнберг, Декоративный дачный и усадебный сад, 3 изд. (Пг., 1916), и П. И. Каменоградский, Дачный сад: разбивка и обсадка небольших са- дов и парков деревьями, кустами и цветами, 3 изд. (Пг., 1918).
96 Семенов, Благоустройство городов, 1.
^ См., например: В. Португалов, «Санитарное значение жилища», Наше жилище, № 1 (1894), 2-5.
98 Дачный вестник, № 1 (1909), 4.
912 Дачник, № 1 (1912), 2.
100 Все эти проблемы подробно обсуждались на Первом петербургском съезде представителей местных дачных и пригородных сообществ. См.: Труды первого С. -Петербургского съезда представителей подстоличных поселков, 28-31 августа 1909 года (СПб., 1910).
101 Один из ответов на господствующие стереотипы жизни в дачных по- селениях см.: «Что о нас говорят и печатают?» Парголовский летний листок, 13 июня 1882, 2.
102 См., например: «Новые Сокольники»: дачные участки: имение Анны Николаевны Ковалевой (М., 1911), а также: Описание Единственного в России Благоустроенного Подмосковного Поселка «Новогиреево» при собственной платформе (М., 1906).
103 Е. Ю. Купфер, Жилой дом: руководство для проектирования и возведе- ния современных жилищ (СПб.; М., 1914), 197.
293


11)4 Отметим критические замечания анонимного автора колонки «Старый посельчанин» в: Поселковый голос (СПб., 1909-10). Сходные заботы отражены в таких изданиях, как Лосиноостровский вестник (1909-17) и Вестник посел- ка Лианозово (1908, 1913).
103 Электрические трамваи, например, начали ходить в Петербурге лишь в 1907 г. Для сравнения, Киев был оборудован электрической транспортной системой в начале 1890-х; Лондон располагал разветвленной системой при- городного сообщения уже в 1860-х, а к 1910 г. было закончено строительство метро.
106 A. Weber, The Growth of Cities in the Nineteenth Century: Λ Study in Statistics (1899; Ithaca, N. Y., 1963).
107 О том, как оценивались в те годы данные проблемы, см.: К. Рауш, «Пригороды больших городов и их пути сообщения», Городское дело, № 16 (1909), 802-10.
108 Т. Colton, Moscow: Governing the Socialist Metropolis (Cambridge, Mass.,
1995), 60-63.
109 П. H. Дурылин, «Московские пригороды и дачные поселки в связи с раз- витием городской жизни», Лрхив городской гигиены и техники, № 1-2 (1918), 63-101.
110 Колонка редактора, Лосиноостровский вестник, № 1 (1909), 1-2.
111 ЦИАМ, ф. 483, оп. 3, д. 344, л. 8. Старбеево занимало площадь свыше 200 десятин и было поделено на 778 участков, находившихся во владении 367 соб- ственников. Каждый год оно привлекало «до 300 дачников».
112 Там же, д. 367, лл. 1-2.
113 См.: ПСЗ, сер. 2, 46, № 49718 (18 июня 1871), а также «Устройство пе- тербургской пригородной полиции», Петербургский листок, 11 мая 1880, 2. Собственность в пригородной зоне облагалась налогом в размере 0,5% от стоимости; налоговые сборы шли на финансирование полиции, см.: Мордухай- Болтовский, Свод законов, т. 5, Устав о прямых налогах, ст. 116-18. Споры на тему общественного порядка, увенчавшиеся созданием подразделений приго- родной полиции, хорошо резюмированы в: R. Zelnik, Labor and Society in Tzarist Russia: The Factory Workers of St. Petersburg, 1855-1870 (Stanford, 1971), 255-68.
114 «Из дачных мест», Петербургский листок, 24 мая 1885, 2.
115 РГИА, ф. 1152, оп. 13, д. 300, лл. 2-3. Просьба была удовлетворена: Витте лично распорядился о назначении шести дополнительных полицейских для обеспечения порядка на данной территории.
116 ЦИАМ, ф. 483, оп. 3, д. 1513.
117 J. Bater, «Between Old and New: St. Petersburg in the Late Imperial Era», in The City in Late Imperial Russia, ed. M. Hamm (Bloomington, 1986), 73.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. МЕЖДУ АРКАДИЕЙ И ПРИГОРОДОМ
1 См. атласы, иллюстрирующие эту тенденцию: «Архитектурный сборник» сельских построек и модной мебели (М., 1873); Н. Желтухин, Практическая архитектура городских, загородных и сельских зданий (СПб.; М., 1875). Если атласы тридцатых-сороковых годов (о которых шла речь во второй главе) ши¬
ШЕЯ


роко рекомендуют сельский домик в качестве постройки дачного типа, в семи־ десятые годы девятнадцатого века уменьшительный суффикс пропадает, и в центре внимания оказываются сельские дома. Отсюда можно сделать вывод, что в более ранний период «сельскость» являлась формой стилизации, тогда как позднее к ней стали относиться без такой культурной отчужденности.
2 J. Randolph, «The Old Mansion: Revisiting the History of the Russian Country Estate», Kritika 1 (2000): 744.
I И. Лазаревский, «Коллекционерство и подделка», Столица и усадьба, № 7 (1914), 24.
4 Т. П. Каждан, Художественный мир русской усадьбы (М., 1997), 181.
7 Ф. А. Кублицкий, «Саша Блок. Из воспоминаний детства и юности», в: Александр Блок в воспоминаниях современников, 2 тт. (М., 1980), 1: 83. Даже ко- гда семейная летняя резиденция твердо именовалась «дачей», в интеллигент- ских кругах упор делался на удаленность жилища от благ цивилизации и сель- скую простоту. Одним из примеров может служить дом в Тарусе (Калужская губерния), где Марина Цветаева и ее сестра провели в детстве много време־ ни. Анастасия (без сомнения, обманывая самое себя) вспоминает о летних месяцах, проведенных в Тарусе, как о безмятежной и простой жизни. См. ее Воспоминания (М., 1971), 52-60. Воспоминания Марины о том времени так- же пронизаны жизнерадостностью и оптимизмом, но она упорно представ- ляет дом в Тарусе воплощением романтического духа своей семьи, противо- поставляя его замкнутому, претенциозному интерьеру, который обнаружила на «дачке» одного знакомого, жившего неподалеку см.: «Жених» (1933), в ее Сочинения в двух томах, (М., 1988), 2:16.
6 А. А. Пастернак, Воспоминания (Мюнхен, 1983), 95-97.
7 См., например: А. Янишевский, Дача на Волге (Казань, 1900).
8 Описание чеховского дачного опыта можно найти в: Каждан, Художественный мир, 291-303. Каждан определяет Мелихово как «промежу- точную» форму между усадьбой и дачей; Мелихово представляется ей «чехов- ской» моделью усадьбы, совершенно отличной от «тургеневской» (301-2).
9 Чехова, Из далекого прошлого, 116.
10 И. А. Персиянова, Большие и маленькие (М., 1912). Время от времени, ра- зумеется, жена несет немалые денежные потери и вынуждена вести по вечерам уроки, чтобы восполнить недостающие средства.
II В. Набоков, Пнин (1957; СПб., 2007). Отметим также «Память, говори» того же Набокова, где первая любовь автора, Тамара, происходит из далеких от всякой культуры дачных мест (что, возможно, придает ей дополнительную прелесть в его глазах).
12 Г. К). Стернин, «Абрамцево: от “усадьбы" к “даче"», в его Русская художе- ственная культура второй половины XIX — начала XX века (М., 1984), 186.
13 Там же, 199.
14 Н. А. Аейкин, Неунывающие Россияне (СПб., 1912), 227.
17 Ю. А. Бахрушин, Воспоминания (М., 1994), 101-7.
16 О Малаховке см.: Там же, 290-95.
17 Об удобстве транспортного сообщения см.: П. А. Щукин, «Из воспомина- ний Петра Ивановича Щукина», Русский архив, № 12 (1911), 546-57. Примерно такое же впечатление осталось и у семьи Харузиных (еще одной купеческой
295


династии, нажившей состояние на торговле тканями), которые каждое лето с 1870 по 1879 гг. нанимали дачу в поместье Юсуповых в Архангельском. В ту пору под дачи отдавалось лишь семь домов, поэтому постояльцы могли наела- ждаться уединением и «приватностью» (так, Харузины имели мало общего со своими соседями, поэтому проводили большую часть времени со своими мно- гочисленными «чадами и домочадцами») см.: В. Н. Харузина, Прошлое: воспо- минания детских и отроческих лет (М., 1999), 265-336 passim.
18 В. П. Зилоти, В доме Третьякова (М., 1998), особ. 93.
19 Цит. по: Каждан, Художественный мир, 212.
20 См, например: Christine Ruane, «Caftan to Business Suit: Ihe Semiotics of Russian Merchant Dress», in Merchant Moscow: Images of Russia’s Vanished Bourgeoisie, ed. J. West and Iu. Petrov (Princeton, 1998).
21 О Станиславском и Аюбимовке см.: Н. Шестакова, Первый театр Станиславского (М., 1998). Взгляды Станиславского на социальный и культур- ный потенциал его поколения купцов красной нитью проходят через вторую главу его мемуаров Моя жизнь в искусстве. В главе 29 режиссер вспоминает, как хлев в имении его друга, в нескольких верстах от Аюбимовки, служил местом первых репетиций труппы, которой вскоре суждено было стать Московским Художественным театром.
22 Иван Иванович Шишкин: Переписка. Дневник. Современники о художни- ке, под ред. И. Н. Шуваловой, 2 изд. (А., 1984), 38-39. О поездках пейзажистов на север говорится как об устоявшемся феномене в «Петербургском обозре- нии», Северная пчела, 7 мая 1860, 416; институциональную основу эти поездки получили в 1884 г., когда в Тверской губернии было учреждено то, что позже называлось «академической дачей», где студенты из Петербургской Академии художеств могли проводить каждое лето, совершенствуя свои живописные на- выки. См.: И. Романичева, Академическая дача (А., 1975).
25 Н. Римский-Корсаков, Летопись моей музыкальной жизни (1844-1906), 3 изд. (М., 1926), 237, 224.
21 3. Жемчужная, Путь изгнания: Урал, Кубань, Москва, Харбин, 'Тяньцзин (Tenafly, N. J., 1987), 203. Сравнение со Швейцарией — общее место в дорево- люционных описаниях дачи.
23 Из письма Бориса Зайцева Ивану Бунину от 1 сент. 1935 г., цит. по: А. Аюбомудров, «Монастырские паломничества Бориса Зайцева», Русская ли- тература, № 1 (1995), 154.
2'י В. Шкловский, Третья фабрика (А., 1926), 21, 24. Такими же энтузиаста- ми дачи на берегу Финского залива было семейство Бертенсонов, возглавляе- мое очень известным до революции физиком; в 1907 г. они выстроили себе просторный двухэтажный дом окнами на море в Териоках — деревне, где они несколько лет подряд нанимали на лето дачи см.: С. Бертенсон, Вокруг искус- ства (Hollywood, 1957), 99. На популярность финских дач в среде Петербург- ского среднего класса указывается в: Н. Башмаков и М. Аейнонен, Из истории быта русских в Финляндии, т. 1 (Хельсинки, 1990).
27 Вера Андреева, Дом на Черной речке (М., 1980).
28 Это очень сильно прослеживается в книге: Leonid Andreyev, Photographs by a Russian Writer, ed. R. Davies (London, 1989). О доме Аеонида Андреева см. стр. 50-56.
ШЕЯ


29 Λ. Κ. Чуковская, Памяти детства (Нью-Йорк, 1983), 27.
ш С. Kelly, Refining Russia: Advice Literature, Polite Culture, and Gender from Catherine to Yeltsin (Oxford, 2001), 184-86.
u Художник: иллюстрированный журнал изящной литературы и искусст- ял,№ 1 (1891).
52 Отметим следующие издания: Дачная жизнь (приложение к мещанско- му журналу Радуга, выходившему в Москве в 1885 и 1886 гг.); Дачный курь- ер (петербургская газета, выходившая в 1908 г.); Дачная газета (выходившая в Петербурге в 1908 г.); Дачная библиотека (СПб., 191 !);Дачница (еженедель- ник, выходивший в Петербурге в 1912 г.)·, Дачник (М., 1912).
״ Об Америке см.: К. Jackson, Crabgrass Frontier: The Suburbanization of the United States (New York, 1985), особ. chap. 3.
™Лето в Царском Селе:рассказы для детей (СПб., 1880), 16. Отметим так- же Дачный поезд (М., 1917), еще одну детскую книжку, роскошно иллюстриро- ванную цветными картинками с изображением пухлых, розовощеких, ангело- подобных детишек, разряженных по английской моде.
33 М. И. Михельсон, Русская мысль и речь: опыт русской фразеологии (СПб., 1899), 227.
16 А. П. Чехов, «Аишние люди», в его Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах (М., 1974-83), 5: 198-204.
17 Так, некоторые героини Чехова, устав от однообразия замужней жизни, заводят внебрачные связи, как правило, против всякого здравого смысла («От нечего делать», «Несчастье» (1886)).
38 М. В-в, Как проводить лето на даче (Дачная диететика) (СПб., 1909), 19. На простоте меблировки и рациональном использовании домашнего пространства настаивали и в: Хозяйка дома (домоустройство) (СПб., 1895). Достоинства физической активности и жизни в естественной среде воспе- вались также в: «Дачнике»: дачные местности вблизи г. Киева (Киев, 1909). А четвертое «послание» (1908) с Балтики Саши Черного — это пародия на пла- ны провести лето с пользой для здоровья: Саша Черный, Собрание сочинений в пяти томах (М., 1996), 1:135-36.
^ Жизнь в свете, дома и при дворе (СПб., 1890).
40 Н. А. Аейкин, «Винтер», в его На дачном прозябании, 4 изд. (СПб., 1912), 56.
41 Жизнь в свете, 108-10.
42 Дачник, № 5 (1912), 12. Сходным образом в рассказе А. П. Чехова «Дачники» (1885) новобрачные, наслаждающиеся уединением на даче, необ- думанно совершают прогулку на станцию, где встречают мужниного дядю с его многочисленным семейством, решившим нанести визит родственникам. Непрошеные дачные гости также в центре внимания стихотворения Саши Черного «Мухи» (1910) см. его Собрание сочинений, 1: 65-66.
43 См.: D. Rayfield, «Orchards and Gardens in Chekhov», SFER 67 (1989): 530-45.
44 Чехов, «Дачные правила», в его Полное собрание сочинений, 3:21. В этом рассказе прослеживается параллель с буржуазной пляжной культурой Западной Европы, представляющей морское побережье идеальным местом для завязывания знакомств и устройства браков.
45 Жизнь в свете, 109.
46 Одно из мемуарных свидетельств принадлежит В. Д. Цветаеву,Дубровицы:
297


из дачных впечатлений (М., 1907). Описания подобных развлечений в избытке встречаются в дачных периодических изданиях позднеимперского периода.
47 Н. Федотов, Путеводитель по дачным местностям (СПб., 1889), 200, 215.
48 L. McReynolds and C. Popkin, «The Objective Eye and the Common Good», in Constructing Russian Culture in the Age of Revolution: 1881-1940, ed. C. Kelly and
D. 	Shepherd (Oxford, 1998), 77.
49 Ю. Блок, Велосипед: его значение для здоровья, практическое применение, уход за машиною и пр. (М., 1892), 25-26.
50 А. К. Соболев, Подмосковные дачи (Очерки, наблюдения и заметки) (М., 1901), 27.
51 Краткую, но познавательную историю раннего русского звуковоспроиз- ведения приводит А. И. Тихвинская, «Фрагменты одной судьбы на фоне фраг- ментов одной культуры», в Развлекательная культура России XVIII—XIX вв.: очерки истории и теории, под ред. Е. В. Дукова (СПб., 2000). Иронический ком- ментарий о дачном помешательстве на граммофоне — С. Я. Маршак, «Дача» (1911), в его Собрание сочинений в восьми томах (М., 1968-72), 5: 475-76.
72 Сбор денег от двери к двери описан в рассказе «Объединение», Н. А. Аейкин, На дачном прозябании, 4 изд. (СПб., 1912).
53 В Отделе рукописей и редкой книги Санкт-Петербургской государст- венной театральной библиотеки (хранилище рукописей всех пьес, принятых к постановке в дореволюционной России) хранится более тридцати пьес с пря- мой отсылкой к даче в заглавии; число пьес, действие которых происходит на даче, должно быть значительно больше. Об известной приверженности летних театров к легкому репертуару см.: С. Кречетов, «Аетний театральный стиль и Малаховский театр», Рампа и жизнь, № 32 (1912), 10-11.
54 См.: М. В. Юнисов, «Аишний театр: о любителях и их “губителях”», в Дуков, Развлекательная культура России.
57 В. О. Михневич, Петербургское лето (СПб., 1887), 14.
76 С. Чериковер, Петербург (М., 1909), 206.
77 Альфа, «Архитектурные заметки», Домовладелец (СПб.), № 4 (1906), 6.
78 В. С. Карпович, ред., Мотивы деревянной архитектуры (СПб., 1903), предисловие.
79 М. Горький, Полное собрание сочинений, 25 т. (М., 1968-76), 7:276.
60 Н. Тэффи, «Дача» (1910), в ее Юмористические рассказы (М., 1990), 113. Отметим дачные местности, которые становятся мишенью сатирического изо- бражения писательницы: Озерки, Аахта, Аесное, Удельная и все три Парголова.
61 См.: И. А. Бунин, Собрание сочинений в девяти томах (М., 1965-67), 2: 114-51. Рассказ не самый удачный: он был отвергнут Новым словом с пометкой «фельетонно».
62 См.: И. С. Эвентов, ред., Русская стихотворная сатира 1908-1917 годов (А., 1974), 135.
63 Черный, Собрание сочинений, 1: 134-35.
64 Ю. Анненков, Дневник моих встреч: цикл трагедии, 2 т. (Нью-Йорк, 1966), 1:28.
67 Эти атрибуты перечислены в S. Smith and С. Kelly, «Commercial Culture and Consumerism», in Kelly and Shepherd, Constructing Russian Culture, 112.
iEEl


66 «Коломяжские дачницы», Петербургская газета, 12 июля 1875, 2.
ЦИАМ, ф. 483, оп. 3, д. 245, л. 4. Разумеется, этот документ хранится в Центральном историческом архиве Москвы по одной простой причине: истец, не смогший решить дело в свою пользу, обратился за помощью в полицию.
68 Петербургская газета, 17 июля 1875, 2.
69 Ф. М. Достоевский, Полное собрание сочинений в тридцати томах (Л., 1972-90), 8:288.
7() А. С. Розанов, Музыкальный Павловск (А., 1978), 66.
71 Г. Знакомый, Дачи и окрестности Петербурга (СПб., 1891), 3-8. Сходным образом о социальном упадке Павловска и его антисемитизме отзывается и Н. А. Аейкин, Неунывающие Россияне (СПб., 1912), особ. 240. Еще одно сви- детельство демократизации Павловска в 1880-х можно найти в воспомина- ниях театрального критика А. А. Плещеева, Под сенью кулис (Париж, 1936), 108-13. Менее тревожное описание, относящееся к 1890-м годам — очерк Осипа Мандельштама «Музыка в Павловске» из Шума времени (1923) см.: его Сочинения в двух томах (М., 1990), 2:6-8.
72 См., например, Петербургский листок, 8 июня 1880, 3.
7’ А. Афанасьев, «Падение Павловска», Дачница, № 3 (1912), 2.
74 «Аипецк 3 июня», Липецкий летний листок, 7 июня 1870, 1.
73 «Городская хроника», Развлечение, № 25 (1860), 304.
7h То, как «новое» явление городской преступности и буйства публики освеща- лось в прессе того времени, подробно анализируется в: Joan Neuberger, Hooliganism: Crime, Culture, and Power in St. Petersburg, 1910-1914 (Berkeley, 1993).
77 Знакомый, Дачи, 11.
78 А. Андреев, «Московское лето наступает», в его Собрание сочинений, 1: 144-47.
79 См., например, В. М. Гаршин, «Петербургские письма» (1882), в его Сочинения (М.; А., 1951).
80 Петербургский листок, 26 июня, а также 2, 8 и 23 июля 1880.
81 Парголовский летний листок, 1 августа 1882, 2.
82 «Романтическое убийство», Дачный листок, 21 июня 1909, 3.
*'Дачница, № 3 (1912), 3.
84 Ораниенбаумский дачный листок, 30 мая 1907, 3.
87 Как отмечает в плодотворном обсуждении Susan Morrissey, «самоубийст- во превратилось в явление, где индивидуальное практически отсутствовало»: «Suicide and Civilization in Late Imperial Russia», JfGO 43 (1995): 211. Подробнее о истоках эпидемии самоубийств и вкладываемых в нее смыслах см.: И. Паперно, Самоубийство как культурный институт (М., 1999), особ, главы 2 и 3.
86 О восприятии и непосредственном контексте «Незнакомки» см.: А. Рутап, The Life of Alexander Blok, vol. 1, The Distant Thunder, 1880-1908 (Oxford, 1979), 240-44.
8" V. Polunin, Three Generations: Family Life in Russia, 1845-1902 (London, 1957), 181.
88 См.: И. Генслер, Куллеберг, или Как гуляли петербургские немцы на Иванов день (СПб., 1909).
89 В. Крестовский, Петербургские золотопромышленники: очерки (СПб., 1865), 39-40.


40 Петербургские дачи и дачники (СПб., 1867). О появлении антинемец- ких стереотипов в первой половине девятнадцатого века см.: А. В. Жуковская, H. Н. Мазур и А. М. Песков, «Немецкие типажи русской беллетристики (конец 1820-х — начало 1840-х гг.)», Новое литературное обозрение 34 (1998): 37-54.
91 П. К. Мартьянов, «Наша дачная идиллия», в Лопари и самоеды столич- ных наших тундр (СПб., 1891), 249.
92 Аейкин, Неунывающие Россияне (СПб., 1912), 240.
91 Петербургские дачные местности в отношении их здоровости (СПб., 1881), 3.
94 Путеводитель по С.-Петербургу, окрестностям и дачным местностям с планом столицы, императорских театров и цирка (СПб., 1895), 135.
93 Федотов, Путеводитель, 7.
9(1 «Городская хроника», Развлечение, № 23 (1860), 288.
97 См.: С. Чериковер, Петербург (М., 1909), 203-4.
98 Н. Скавронский, «Наши дачи», Развлечение, № 25 (1866), 395-97.
99 В. О. Михневич, Петербургское лето (СПб., 1887), 33-51.
1011 Петербургский листок, 9 и 23 июля 1880.
101 Петербургский листок, 3 июля 1880, 2.
102 См., например, Петербургский листок, 21 июля 1871, где парголовские мужики упрекаются в пьянстве, попрошайничестве и нерадивом отношении к земле. В том же году газета публиковала многочисленные репортажи об ос- корблениях, наносимых крестьянами или крестьянам как в Парголово, так и в других дачных местностях. Позднее столь же нелицеприятное описание Парголово см. в :Дачник, 10 мая 1909, 2.
ии «Из дачных мест», Петербургский листок, 7 мая 1880, 3.
104 Дачник, 10 мая 1909, 2.
иг׳ «Насколько мы нравственны?» Парголовский летний листок, 25 июля 1882,3.
י)(״ См.: A. Donskov, The Changing Image of the Peasant in Nineteenth-Century Russian Drama (Helsinki, 1972), and D. Fanger, «The Peasant in Literature», in The Peasant in Nineteenth-Century Russia, ed. W. Vucinich (Stanford, 1968).
107 Г. И. Успенский, Беглые наброски, в его Полное собрание сочинений, 10 т. (М., 1940-54), 7:243-44.
108 Аейкин, «Перед дачей», в его На дачном прозябании, 6. Идея, что слуги, этот «пережиток рабства», стали менее почтительны и усердны, приобрела та- кое широкое общественное звучание в последние годы Российской Империи, что это вызвало бурные споры о мерах и степени полицейского надзора, кото- рому их следовало подвергнуть. Образ безродного слуги из бывших кресть- ян, подпавшего под власть городских и материальных ценностей, вошел и в художественную литературу того времени. См.: A. Rustemeyer, Dienshoten in Petersburg und Moskau, 1961-1917: Hintergrund, Alltag, Soziale Rolle (Stuttgart,
1996), 179-83,216-19.
11)9 Чехов, «Новая дача», в его Полное собрание сочинений, 10: 116.
110 Чехов, Полное собрание сочинений, 4:16.
111 Здесь я перефразирую прекрасное стихотворение В. Ф. Ходасевича «Вельское устье» (1921), в его Стихотворения (А., 1989), 142.
112 «От редакции», Столица и усадьба, № 1 (1913), 4.
Kïïltl


ГЛАВА ПЯТАЯ. ФОРМИРОВАНИЕ СОВЕТСКОЙ ДАЧИ
1 См.: Nicholas S. Timasheff, The Great Retreat: The Growth and Decline of Communism in Russia (New York, 1946). Важная культурно-историческая ана- логия социологическому подходу Тимашева содержится в: В. Паперный, Культура «два» (1985; Москва, 1996), где, если в двух словах изложить глубо- кую идею, показан переход от динамичной, децентрализованной, авангардной «культуры один» (которой был пронизан весь официальный советский дис- курс 1920-х) к статичной, монументалистской «культуре два» (постепенно вы- теснявшей первую на протяжении 1930-х и 1940-х годов).
2 Подробнее см.: D. Hoffmann and Y. Kotsonis, eds., Russian Modernity: Politics, Knowledge, Practices (Basingstoke, 2000).
3 См.: K. Jowitt, «Soviet Neotraditionalism: The Political Corruption of a Leninist Regime», Soviet Studies 35 ( 1983), and T. Martin, « Modernization or Neo-Traditionalism? Ascribed Nationality and Soviet Primordialism», in Stalinism: New Directions, ed. S. Fitzpatrick (London, 2000). В качестве сравнения см.: A. G. Wälder, Communist Neo- Traditionalism: Work and Authority in Chinese Industry (Berkeley, 1986).
4 См.: H. F. Jahn, «The Housing Revolution in Petrograd, 1917-1920», JfGOE 38
(1990), а также H. Б. Аебина, Повседневная жизнь советского города: нормы и аномалии, 1920-1930 годы (СПб., 1999), 178-84.
7 М. IgnatiefF, Isaiah Berlin: A Life (London, 1998), 25, 28. Другой юный сви- детель событий вспоминает, что революция вызвала в поселке Удельная (то- гда дачная местность вблизи Петрограда) лишь очень незначительные пере- мены: полицейские не показывались, а на прохожих были алые ленты. См.: А. И. Петрушева, ред., Дети русской эмиграции (М., 1997), 484.
6 Got'e, lu. V. Time of Troubles: The Diary of lurii Vladimirovich Got’e. Trans. T. Emmons. Princeton, 1988 (Ю. В. Готье, Время бедствий: дневник Юрия Владимировича Готье). Сходным образом старожилы московской Удельной вспоминают, что эта дачная местность после событий 1917 года некоторое время служила прибежищем для городской интеллигенции (правда, в середине 1920-х на нее обрушился сокрушительный удар кампании против «бывших»). См.: Н. Четверикова, «Быт и музеи дачной культуры», Русская мысль, № 4321, 8-14 июня 2000, 19.
7 ЦМАМ, ф. 2311, on. 1, д. 28, л. 5206.
8 См.: переписку Дурново, опубликованную в «"Захватчики, именующие себя ‘народ!..”: несколько документов из фонда П. П. Дурново (1917-1919)», Звезда, № 11 (1994), 156-68, а также общее описание в: P. Avrich, The Russian Anarchists (Princeton, 1967), 130-32.
9 См. дневниковую запись Блока о Аахте (11 июня 1919 г.) в его Собрание сочинений в восьми томах (А., 1960-63), 7:365-67.
10 См... например, отчет местного жилищного комитета в ЦГА СПб., ф. 78 (Приморско-Сестрорецкий райисполком), on. 1, д. 158, л. 63.
11 ЦГАМО, ф. 2591 (Московский уездный отдел коммунального хозяйства), оп. 3, д. 1, лл. 27-29, 33.
12 К. И. Чуковский, Дневник, 1901-1929 (М., 1997), 312-17. Типичное обра- щение к властям со стороны дачевладельца, собственность которого подверг- лась разграблению, см.: ЦГА СПб., ф. 78, on. 1, д. 158, лл. 236-37.
301


13 ЦГАМО, ф. 259, on. 3, д. 1, лл. 34506.
14 ЦМАМ, ф. 2311, on. 1, д. 28, л. 47.
15 М. Bliznakov, «Soviet Housing during the Experimental Years, 1918 to 1933», in Russian Housing in the Modern Age: Design and Social History, ed. W. C. Brumfield and B. Ruble (Cambridge, 1993), 85-86.
16 Короткие воспоминания жителя детской колонии и жалоба Клары Шварц на имя местного комиссара по делам просвещения приводятся в: В. Витязева, Каменный остров (А., 1986), 244-58.
17 Got'e, Time of Troubles, 140. «Обезьянами» Готье называет большевиков.
18 РГАСПИ, ф. 78, оп. 7, д. 32.
19 Один выселенный дачевладелец подал жалобу, где ссылался на букву за- кона. См.: ЦГАМО, ф. 2591, оп. 3, д. 32, л. 288 (правда, жалоба не помогла, и в правах собственности его так и не восстановили).
20 Один пример: женщина, вышедшая замуж за состоятельного купеческо- го отпрыска из Москвы, умудрилась, благодаря личному знакомству с Верой Фигнер, сохранить за собой после революции просторную семейную дачу в деревне Дунино (интервью с внучкой дачевладелицы, сентябрь 1999 г.). Две другие семьи, с которыми я разговаривал в Дунино, также были прямыми по- томками состоятельных дореволюционных дачевладельцев; одно семейство удержало свою собственность благодаря тому, что собрало под одной крышей всех родственников, как близких, так и дальних, заявив, что на каждого члена семьи приходится не больше положенной по закону площади; другое просто выполнило все необходимые бюрократические процедуры для регистрации собственности на свое имя.
21 ЦГА СПб., ф. 78, on. 1, д. 158, л. 216.
22 Там же, ф. 469, оп. 2, д. 5, лл. 35, 42. ОМХ, однако, отступать не собирался: впоследствии в Парголовский исполком были посланы запросы о социальном происхождении отдельных дачников.
23 В те годы это было не совсем ясно. См. пояснение, которое дает С. Кисин, «Дачи и десятипроцентная норма», Жилищное товарищество — жилище и строительство, № 24 (1927), 10-12.
24 П. А. Португалов и В. А. Длугач, ред., Дачи и окрестности Москвы: спра- вочник-путеводитель (М., 1935), 176-77.
25 ЦГАМО, ф. 2591, оп. 3, д. 1, лл. 329-57.
26 Там же, лл. 343, 349.
27 См, например, ЦГА СПб., ф. 469, оп. 2, д. 784.
28 Д. И. Шейнис, Жилищное законодательство, 3־е издание (М., 1926), 150.
29 G. D. Andrusz, Housing and Urban Development in the USSR (Albany, 1984), chap. 2.
30 Cm.: S. Fitzpatrick, Everyday Stalinism: Ordinary Life in Extraordinary Times (New York, 1999), 46, особ. n. 22.
31 ЦГАМО, ф. 182, on. 1, д. 13, л. 12. В начале 1930 г. муниципальный дач- ный фонд г. Москвы распределялся следующим образом: 4000 дач относились к дачному тресту; 7300 — к местным исполкомам; 1000 находились в ведении областного отдела просвещения (БСЭ, 1 изд.).
32 Португалов и Длугач, ре&.,Дачи, 166.
33 ЦГАМО, ф. 2591, оп. 3, д. 1, л. 339.
34 K. H., «По дачам», Вечерняя Москва, 7 мая 1925, 2. По данным на 1927
ииа


год, московский муниципализированный дачный фонд включал в себя 3 тыся- чи дач, однако больше половины из них было занято постоянными жителями см.: М. К., «Дачи», Жилищное товарищество — жилище и строительство, № 16 (1927), 12-13. В Ленинграде дела обстояли так же: 40% домов в городах- спутниках (таких как Детское Село, Слуцк и Лигово) были заняты гражданами, ежедневно ездившими в город на работу см.: Михаил [sic], «О деревне, приго- родах и окраинах», Жилищное дело, № 13 (1925), 8.
״ ЦГАМО, ф. 2591, оп. 3, д. 1, л. 346. Поощрение частной реконструкции дачного фонда подчеркивается в: А. Шейнис, «Строить ли заново или достраи- вать и восстанавливать?», Жилищное строительство, № 4 (1922), 15.
* АОГАВ, ф. Р-3736, оп. 1, д. 16; ф. Р-3758, оп. 1, д. 117.
17 U. Pope-Hennessy, Leningrad: Vw Closed and Forbidden City (London, 1938), 40.
АОГАВ, ф. P-2907, on. 1, д. 47, л. 2. Управление муниципализированным дачным фондом, однако, далеко не всегда было эффективным: ОМХ составил список из семидесяти двух неиспользуемых муниципальных зданий в Слуцке (бывшей Гатчине), по данным на 1 октября 1928 г. (там же, лл. 71-72).
w «Расширение дачного строительства», Вечерняя Москва, 27 апреля 1925, 2. Не похоже, однако, что многие дачи, построенные в соответствии с этой схе- мой, использовались в качестве летних жилищ (в отличие от построек, при- способленных под круглогодичное проживание).
40 Рассказы об английских городах-садах и других формах западноев- ропейской деурбанизации то и дело появлялись в прессе, см., например: «Города-сады», Жилищное товарищество, № 6 (1922), 29; В. Флеров, «Типы рабочих поселков», Жилищное дело, № 4 (1924), 18-21; С. Чаплыгин, «Поселок- сад», Жилищное товарищество — жилище и строительство, № 1 (1927), 9; С. Аебедев, « Аетний отдых в Германии», Жилищное товарищество — жилище и строительство, № 22 (1927), 16-17.
41 См. краткое, но хорошее описание поселка «Сокол» в: М. В. Нащокина, «Поселок “Сокол" — город-сад 1920-х годов», Архитектура и строительство России, № 12 (1994), 2-7. Сокол являлся очень престижным проектом, в кото- ром на первое место ставились «современные» ценности комфорта и удобст- ва, а вовсе не социалистический коллективизм. К январю 1924 года кооператив насчитывал уже 250 членов, главным образом, из рядов интеллигенции.
42 В 1928 году даже произошла попытка передать часть владений ленин- градского дачного треста кооперативам (АОГАВ, ф. P-2907, on. 1, д. 47, л. 49).
41 См.: «Переносная дача», Вечерняя Москва, 5 мая 1925, 2, а также «Разборные дачи», Вечерняя Москва, 10 мая 1927, 2.
44 В. С. Плотников, Дешевое дачное строительство (М., 1930), гл. 2. Сходным образом, в прессе 1920-х сообщалось, что дачные кооперативы раз- виваются очень медленно см.: Андр., «О даче, почках и кооперации», Вечерняя Москва, 15 мая 1926, 2.
43 Вечерняя Москва, 31 марта 1932, 2.
46 АОГАВ, ф. Р-3758, on. 1, д. 132.
47 См.: «Аппетиты дачевладельцев», Вечерняя Москва, 2 апреля 1926, 2.
48 «Поселки дачного типа» отличались от «поселков сельского типа» одной очень существенной административной деталью: обитателям дачных посел- ков автоматически давалась московская прописка, тогда как в деревнях это
303


право распространялось лишь на временных жителей, т. е. дачников. См.: ре- золюцию исполкома Московского уезда от 23 апреля 1928 г., опубликованную в: Жилищное законодательство: справочник постановлений и распоряжений центральной и местной власти с приложением судебной практики за 1928 год (М., 1929), 388-89.
49 Дачи и окрестности Москвы: путеводитель (М., 1928).
70 Свидетельство того, что предреволюционные нравы частично сохрани- лись в Ленинграде 1920-х, см.: в «“...И каждый вечер за шлагбаумами...”», интер- вью Татьяны Вольской с E. Е. Фрикен, Невское время, 10 августа 1996. Сходное мнение высказывается и в: В. Позняков, «Петроград глазами ребенка», Нева, № 2 (1994), 285, 288. Этот взгляд на социальный состав дачной публики в 1920-е разделяет и Н. Б. Лебина в своей Повседневная жизнь советского города, 251- 52 (Лебина приводит и другие мемуарные источники).
71 В. Шефнер, «Бархатный путь: летопись впечатлений», Звезда, №4 (1995), 26.
72 Так, в альбом «дачных» проектов 1935 года вошли лишь дома для круг- логодичного проживания см.: Г. Людвиг, ред., Рекомендованные проекты: аль- бом дач (М., 1935). Отметим также: Г. М. Судейкин, Альбом проектов зимних дач... (М., 1928). Автор этого издания признает трудность в установлении точ- ной классификации типов жилищ: «При проектах нет названий постройки, как то изба, рабочий дом, дача и т. д. Этого не сделано потому, что на одном и том же проекте сходятся несколько названий и это может внести путаницу у читателя-неспециалиста» (v). В самоучителе 1930-х дачи подразделяются на 4 категории: зимний, полузимний, летний и палаточный дома, см.: Г. М. Бобов, Архитектура и строительство дач (М., 1939).
7i Е. Б. Пастернак, Борис Пастернак: материалы для биографии (М., 1989), 468.
74 Т. Иванова, Мои современники, какими я их знала: очерки (М., 1984), 30.
77 А. С. Лившиц и К. В. Авилова, «Серебряный бор», в Северо-западный ок- руг Москвы (М., 1997), 233-34. Именно в Серебряном бору Николай Бухарин ухаживал в 1930-м за Анной Лариной см.: Larina, This I Cannot Forget (London, 1993). Анна была падчерицей Юрия Ларина, одного из идеологов большевиз- ма, близкого к Ленину.
76 См. опись в: ЦГАМО, ф. 182, on. 1, д. 8, лл. 238-42.
77 Подробности переписки с банком и Совнаркомом см.: РГАСЛИ, ф. 124, оп. 3, д. 368.
78 Е. Боннэр, Дочки-матери (М., 1994), 50-54.
79 Там же, 60-63, 80-81. Мемуарные свидетельства подтверждают, что опыт Боннэр был очень типичен для среды старых большевиков. Нина Костерина (род. в 1921 г.), дочь двух участников партизанского движения во время Гражданской войны, провела большую часть своего детства в государствен- ных учреждениях досуга и в пионерских лагерях; летом 1937-го ее отправили к родственникам в деревню возле Тучково, на Москве-реке. См.: The Diary of Nina Kosterina, trans. M. Ginsburg (London, 1972). Впервые вызвавший большой резонанс дневник был опубликован в Новом мире в декабре 1962 г. Костерина была убита в бою в декабре 1941 г. Самыми знаменитыми родителями, остав- лявшими детей на попечение бабушек и нянь, были в двадцатые годы Иосиф Сталин и Надежда Аллилуева, которые обычно проводили лето в Сочи, тогда как их дети жили в это время на даче, главным образом в Зубалово — поме-
Ш1


стье, некогда принадлежавшем промышленникам Зубаловым, а после револю־ ции, в 1919 г., превращенном в анклав партийной элиты. См.: С. Аллилуева, Двадцать писем к другу (Аондон, 1967).
60 «Угроза дачному сезону», Вечерняя Москва, 8 февраля 1927, 2.
м «Цены на дачи упали», Вечерняя Москва, 14 мая 1927, 2.
()2 АОГАВ, ф. Р-3736, оп. 1, д. 16, лл. 67-68.
01 См., например, карикатуру «Дачи и протекционизм» {Вечерняя Москва, 20 мая 1927, 2).
64 Иллюстрированный путеводитель по окрестностям Москвы (М., 1926), 57. Этот пример может быть дополнен бесчисленными газетными репортажа- ми о хищных дачных хозяевах и богатых нанимателях из числа нуворишей.
׳ С. Третьяков, «АЕФ и НЭП», ЛЕФ, № 2 (1923), 72.
('ь И. Бабель, «В доме отдыха», в Забытый Бабель (Анн Арбор, 1979), 130.
(Г Подробности этого абзаца см.: в АОГАВ, ф. Р-2907 (Аенинградский ок- ружной отдел местного хозяйства), оп. 1, д. 167.
68 См., например, ЦГАМО, ф. 182, оп. 1, д. 8, лл. 252-53.
м Португалов и Длугач, рe/s,., Дачи, 173-74.
70 ЦГАМО, ф. 182, оп. 1, д. 5а, лл. 66, 76-79; д. 20, л. 90. Перечисленные мест- ности: Малаховка, Клязьма, Мамонтовка, Тарасовка, Томилино и Красково.
71 Примеры см.: Там же, д. 8, л. 390 и д. 20, л. 8.
72 Там же, д. 20, л. 135.
71 М. А., «Отдых в Серебряном бору», Вечерняя Москва, 7 июня 1927, 2.
74 Отметим, помимо прочего, усилия ОМХ Аенинградского облисполкома, направленные на подъем Сестрорецкого курорта в 1930 г. (см.: ЦГА СПб., ф. 3199, оп. 4, д. 14, лл. 381-83, 592-93, 632).
73 А. Январский, «Аето не ждет», Социалистический пригород, 30 марта 1934, 4.
76 Е. Симонов, «Дом отдыха и отдых дома», Вечерняя Москва, 10 марта 1932, 1.
77 Экскурсионный справочник на лето 1933г. (М., 1933).
78 В. Бабуров, «Пригородная зона Москвы», Строительство Москвы, № 12 (1935), 27.
79 А. В., «Прогулка за город», Вечерняя Москва, 25 мая 1936, 2.
80 Отдых под Москвой: справочник по лодочным пристаням и пляжам на лето 1940 года (М., 1940); В. А. Некрасова, Путеводитель по северным окрест- ностям Ленинграда (А., 1935).
81 О дебатах 1920-х см.: Bliznakov, «Soviet Housing», 85-148.
82 Критика поселка Сокол с экономической точки зрения содержится в: Н. Марковников, «Поселок Сокол», Строительная промышленность, № 12 (1929), 1071-76. По иронии судьбы, за год до этой статьи Марковников опуб- ликовал брошюру, где давался позитивный анализ зарубежных проектов го- родов-садов; по всей видимости, в 1929 г. он изменил свою точку зрения под давлением зарождавшегося сталинизма.
83 К. Паустовский, «Московское лето», в его Собрание сочинений в девяти томах (М., 1981-86), 6: 90-111.
84 ЦМАМ, ф. 718, оп. 8, д. 35, л. 96.
85 ЦГА СПб., ф. 2047, on. 1, д. 2, л. 284.
86 В 1933-м, например, располагавшимся в Москве дачным трестам было
305


приказано выселять граждан, въехавших в дачи без должного официального разрешения, а также нанимателей, которые в свою очередь сдавали помеще- ния внаем или не вносили вовремя арендную плату; эти меры были втайне рассчитаны на освобождение более 300 дач внушительных размеров. См.: «Спекулянты будут выселены», Вечерняя Москва, 17 февраля 1933, 2.
8~ Программа всесоюзного открытого конкурса на составление проектов (Л., 1934). Проекты, представленные на этот конкурс, предполагалось исполь- зовать в Лисьем Носу, Мельничном Ручье и других местах, где велось тогда дачное строительство. Другие типовые проекты середины 1930־х см. в: Людвиг, Рекомендованные проекты. В этом издании предпочтение отдается типовому массовому производству готовых дач и приводятся, по мнению издателей, луч- шие проектные решения текущего времени.
88 Расшифровку соответствующего заседания президиума облисполкома можно найти в: ЦГА СПб., ф. 2047, оп. 1, д. 2, лл. 240-42.
89 ЦГА СПб., ф. 2047, оп. 1, д. 2, лл. 271, 317, а также д. 78.
90 Там же, д. 3, л. 87, а также д. 46, лл. 251-52.
91 Там же, д. 46, лл. 402-3.
92 См.: Радюков, «Тишь и гладь вместо дач», и Д. Тавер, «Пропала программа дачного строительства», Вечерняя красная газета, 2 января 1932, 2, и 15 марта 1932, 2 соответственно. Другие примеры: Вечерняя красная газета, 14 апреля, 8 и 10 мая 1933; в Москве: Вечерняя Москва, 3 апреля 1935. Вопрос о дачах поднимался даже во всесоюзной прессе см., например: С. Богорад, «Хождение по дачам», Правда, 13 апреля 1937, 6.
95 Е. Вермонт, «Я хочу дачу», Вечерняя Москва, 10 апреля 1933, 3.
94 Примеры коррупции, включающие приобретение дач рабочими через построенную исключительно на блате систему распределения, описаны в:
Е. 	Осоки на, За фасадом «сталинского изобилия» (М., 1999), 225, 226.
93 Текст резолюции Московского облисполкома приводят Португалов и Длугач, Дачи, 164.
96 Примеры поощрения общественности: «Стройте дачи!», Вечерняя Москва, 15 июля 1932, 1, а также «Забота о себе самом: есть дачи, столовые, детплощадки», Вечерняя Москва, 3 апреля 1933, 2.
97 ЦМАМ, ф. 1956, оп. 1, д. 5, лл. 46-4606. К середине лета 1937 г. количество кооперативов достигло 168־и, но только 85 из них имели достроенные, гото- вые к проживанию дачи (Там же, д. 24, л. 30).
98 Помимо прочего см.: Там же, д. 42, л. 23; д. 378, лл. 49-51.
99 Заявления, свидетельствующие о том, что люди чувствовали за собой право приобрести дачу на подобных основаниях, см.: Там же, д. 42, л. 117; д. 231, лл. 10-11,60.
100 Там же, д. 48, л. 23806.
101 ЦГА СПб., ф. 2047, оп. 1, д. 27, л. 151.
102 На встрече членов отдельных дачных кооперативов с представителями Мосгордачсоюза 28 июля 1937 года несколько выступающих жаловались, что политика субаренды была недостаточно четко сформулирована и потому про- водилась в жизнь непоследовательно; глава московской жилищной админист- рации утверждал, что запрещать подобную практику глупо и непродуктивно, учитывая чудовищный дефицит дачных помещений в Московской области;
ияа


при этом кооперативы должны удостовериться, что цены не «спекулятивные» (ЦМАМ, ф. 1956, оп. 1, д. 24, л. 16).
״п См., например, «“...И каждый вечер за шлагбаумами...”». Слуг в городские квартиры в двадцатые-тридцатые годы нанимали обычно работающие супру- жеские пары с детьми, на дачах же слуги встречались еще чаще (за городом нужда в присмотре за ребенком была еще больше — родители должны были надолго отлучаться в город, да и рабочая сила — деревенские женщины, — была всегда под рукой).
104 Интервью Ирины Чеховских, № 2, 6. (См.: «Об источниках»).
107 Боннэр, Дочки-матери, 184-85.
106 Е. С. Булгакова, Дневник (М., 1990),
107 Сообщалось, что число пассажиров пригородных поездов возросло за период с 1931 по 1932 гг. на 39% («В поезде на дачу», Вечерняя красная газета, 22 марта 1933, 4).
108 Проблемы (как и достижения) названы в: А. И. Кузнецов, «Архитектурные проблемы планировки пригородной зоны», Строительство Москвы, № 21-22 (1940), 3-7.
109 П. Соколов, «Пригородная зона и проблема отдыха населения Москвы», Социалистический город, № 5 (1936), 16-21.
110 В. Бабуров, «Пригородная зона Москвы», Строительство Москвы, № 12 (1935), 27-31. Тот же автор переписал свою программу с оглядкой на третий пятилетний план в: «Освоение лесопарковой зоны», Строительство Москвы, №9(1937), 17-18.
111 См.: БСЭ, 1-е издание, т. 20 (М., 1930), 519-20. В этой словарной статье, где «дачей» называется любое загородное жилище, заявляется, что «до 84% живущих в дачах составляют в настоящее время трудящиеся».
112 Соколов, «Пригородная зона», 17.
т ЦМАМ, ф. 1956, оп. 1, д. 10, л. 1. Этот срез дачной публики подтвержда- ется списками членов кооператива (Там же, дд. 26, 27, 28).
114 В одном из комментариев газеты «Правда», например, рост дачных по- селений приводится как показатель «роста культуры и благосостояния рабо- чих», который «породил огромный спрос на дачи со стороны тех, кто раньше об этом не мог и мечтать», см.: «Дача», Правда, 23 апреля 1935, 3.
117 Я. М. Белицкий, Окрест Москвы (М., 1996), 22.
116 И. Н. Сергеев, Царицыно, Суханово: люди, события, факты (М., 1998), 80-81.
117 Н. Я. Мандельштам, Воспоминания (М., 1999), 350-355.
118 Соколов, «Пригородная зона», 17.
119 Москвичи, уезжавшие на дачу в период с 15 апреля по 30 сентября, не только абсолютно законно сохраняли за собой жилплощадь в городе, но и име- ли право ее на лето сдать при условии, что цены не будут «спекулятивными», см.: «Накануне дачного сезона», Вечерняя Москва, 9 мая 1933, 1.
120 Вечерняя красная газета, 15 мая 1932, 4.
121 «На дачу! Новый порядок найма дач!» Вечерняя Москва, 12 мая 1932, 3. Эти правила пришлось вновь напечатать в прессе год спустя, поскольку дере- венские жители упрямо не верили, что они остались в силе (см.: «В мае на даче. Аьготы остаются», Вечерняя Москва, 30 апреля 1933, 2).
ЕСТ


122 «Сколько платить за дачу?» Вечерняя красная газета, 7 апреля 1932, 2.
123 А. Ветров, «Концерт в дачном поезде: образцовый пригородный поезд», Вечерняя Москва, 4 апреля 1934, 3.
124 М. Ив., «Дачников это интересует!» Вечерняя красная газета, 23 мая 1933, 2. В 1935 г. было подсчитано, что дачные зоны нуждаются в 20 тоннах хлеба ежедневно («Что ждет дачника?» Вечерняя красная газета, 16 мая 1935, 3). Описание проблем со снабжением в подмосковных дачных местностях см.: В. Старое, «От дачника требуют подвигов, а он ищет отдыха», Вечерняя Москва, 27 апреля 1933, 2.
125 Д. Масляненко, «Дачные контрабандисты», Вечерняя красная газета, 2 июня 1935, 3.
126 «Как перевезти вещи на дачу?», Вечерняя Москва, 22 апреля 1935, 2.
127 Размышление в стихах о несовершенствах поселка Аисий Нос — А. Флит, «Размышление на Аисьем носу», Вечерняя красная газета, 3 июня 1933, 2.
128 А. Каган, «Самострой», Вечерняя красная газета, 28 марта 1935, 3.
129 И. Гирбасова, «Семья строит дачу», Вечерняя красная газета, 26 апреля 1935,3.
130 А. Герб, «Дача в лесу», Вечерняя Москва, 3 июля 1935, 2.
131 V. Рарегпу, «Men, Women, and the Living Space», in Brumfield and Ruble, Russian Housing, 162. В 1930-е годы в печати то и дело звучали призывы актив- нее вовлекать общественность в обсуждение проектов дачного строительства, не бояться экспериментов в архитектуре. В одной статье предлагались шее- тиугольные площади, от которых лучами разбегаются улицы, взамен обычной прямоугольной разбивки дачных поселков см.: В. П. Калмыков, «Дачные по- селки», Советская архитектура, № 1 (1934), 46-51. В той же статье критике подвергся «архитектурный консерватизм» дач, построенных по типу изб.
132 «Коммунальная» дачная жизнь не пользовалась популярностью; это видно из строительной политики московского дачной кооперации, у которой к середине 1930־х была «3081 дача, с 3791 квартирами; <...> дачи преимуще- ственно одноквартирные и малоэтажные» (Соколов, «Пригородная зона», 18).
133 Бобов ,Архитектура и строительство дач, 12, 21.
134 Примеры приводятся в: Fitzpatrick, Everyday Stalinism, 100-101.
135 Одним примером служит деревня Жуковка, где многие крестьяне были раскулачены и высланы, а их земли освобождены под строительство элитных дач. См.: А. М. Тризна, «Жуковка», История сел и деревень Подмосковья XIV— XX веков, т. 5 (М., 1993), 10.
136 Юрий Дружников, цит. по: А. Васильева, Кремлевские жены (М., 1994), 109.
137 Там же. Остальные подробности, касающиеся дачи Сталина, приво- дятся по: Аллилуева, Двадцать писем. Карта элитных дачных поселений в Московской области дана в: Т. Colton, Governing the Socialist Metropolis (Cambridge, Mass., 1995), 512.
138 Боннэр, Дочки-матери, 196.
139 E. H. Мачульский, «Рословка», Северо-западный округ Москвы, 312-13. Дача, по мнению НКВД, была исключительно удобным местом для выполне- ния их служебных обязанностей: Нина Костерина, например, видела собствен- ными глазами, как летом 1937 г. арестовали хозяина дачи, которую нанимала ее семья {Diary, 42-43).
140 В июле 1937 г. представитель Мосгордачсоюза докладывал в отчете, что


в прошлом году тридцать четыре члена кооператива «Подпольщик» (основан- ного старыми большевиками) были арестованы, и что подобного развития со- бытии можно ожидать и во многих других кооперативах. Его вывод гласил: «В нашу кооперацию пролезают все, кому не лень. Мы наделили дачами врагов народа» (ЦМАМ, ф. 1956, оп. 1, д. 24, л. 29).
111 О дачных привилегиях номенклатуры см.: Michael Voslensky,
Nomendatura: Anatomy of the Soviet Ruling Class, trans. E. Mosbacher (london, 1984), 228-39. Принцип личного знакомства в распределении дач в 1930-х хо- рошо виден на примере архивных материалов из аппарата Совнаркома см., на- пример: ГАРФ, ф. Р-5446, оп. 34, д. 1, лл. 12, 147.
112 Г !одробнее см.: Arkady Vaksberg, The Prosecutor and the Prey: Vyshinsky and the 1930s Moscow Show Trials, trans. J. Butler (London, 1990), 86-93. Это было не единственным вторжением Вышинского в дачную жизнь в годы Большого Террора: в октябре 1938 г. он обратился к управляющему делами Совнаркома с жалобой на то, что, несмотря на недавние аресты некоторых членов коопера- тива деятелей науки и искусства, перераспределение их дач откладывается на неопределенный срок, поскольку они опечатаны (ГАРФ, ф. Р-9542, on. 1, д. 41, л. 2).
1 и «В Малеевке стало лучше, но еще не стало хорошо», Аитературная газе- та, 11 июля 1932, 1; Е. Пельсон, «В Малеевке не стало лучше», Аитературная газета, 29 июля 1932, 4.
|М Д. Бабиченко, «Счастье литературы»: государство и писатели 1925- 1938: документы (М., 1997), 177-78, 197-98. Подобную статью расхода взяли на себя и другие советские творческие организации: Союз архитекторов, на- пример, в 1936 году постановил «увеличить финансирование строительства и покупки дач со ста до трехсот рублей» (Paperny, «Men, Women, and the Living Space», 162).
1Γ) Цит. по: Бабиченко, «Счастье литературы», 202.
1U1 См., например, письмо от сентября 1933 г., где Калинин советует Ворошилову не предпринимать строительства индивидуальных дач в Сочи, учитывая расходы на их содержание, потенциальную коррупцию в их распре- делении и общую непрактичность: если начнется война, их будет нелегко пре- вратить в госпитали; по этой причине в этом регионе предпочтительнее стро- ить коллективные дома отдыха: РГАСПИ, ф. 74, оп. 2, д. 42, л. 38. Тенденцию официальных лиц к «демократической» манере проводить отпуск подметила Н. Я. Мандельштам: ее муж, О. Э. Мандельштам, совершенно невероятным об- разом встретился в 1930 году в Сухуми с Николаем Ежовым, будущим органи- затором репрессий (Н. Я. Мандельштам, Воспоминания, 383-386). О доступ- ности и простоте общения с высокопоставленными партийцами, находящи- мися на отдыхе, свидетельствует и Анна Аарина, которая, отдыхая в 1930 году в Мухалатке, «в доме отдыха для членов Политбюро и других политических лидеров», встретила Бухарина, который, тем не менее, занимал отдельную дачу в Гурзуфе (Larina, This I Cannot Forget, 107).
147 А. Соболев, Неизменному другу: дневники, статьи, письма (М., 1986), 280 (письмо от мая 1938 г.).
148 Е. Пастернак, Борис Пастернак, 539 (из письма к сестре Аидии от 30 октября 1938 г.), 622 (из письма к Ольге Фрейденберг, 12 июля 1954 г.), 548.


Годы, которые Пастернак провел в Переделкино, совпали с периодом все боль- шего отдаления поэта от советской официальной жизни, вплоть до ее полно- го неприятия, периодом культивирования им простой прозаической манеры письма, авторского «я» и растущего интереса к Чехову, которого Пастернак принимает за модель охотнее, нежели Толстого; эти годы были периодом «уса- дебной» традиции в творчестве Пастернака. См.: Б. Зингерман, «Тургенев, Чехов, Пастернак: к проблеме пространства в пьесах Чехова», в его Театр Чехова и его мировое значение (М., 1988), особ. 145-67. Многие другие свиде- тельства подтверждают привязанность Пастернака к его загородной обители. Приведем в качестве примера дневниковую запись 1938 года, где страдавший алкоголизмом писатель и литературный функционер Владимир Ставский пус- кается в путаное, но при этом восторженное описание вида из дома Пастернака: V. Garros, N. Korenevskaya, and T. Lahusen, eds., Intimacy and Terror (New York, 1995), 219-21.
149 ЦГАМО, ф. 7539, on. 1, д. 1, лл. 1-36.
170 Цитата из дневника Штанге в: Garros et al., Intimacy and Terror, 193.
151 E. Пастернак, Борис Пастернак, 539, 622.
172 ЦГАМО, ф. 7539, on. 1, д. 5, лл. 1-21.
171 Выводы сделаны на основе изучения списков членов кооперативов и построенных дач: ЦМАМ, ф. 1956, on. 1, дд. 26, 27, 28. Кооперативные дачи сильно отличались друг от друга по стилю и размерам, что вызывало неодоб- рительные комментарии: А. Р., «Вопросы дачного строительства», Жилищная кооперация, № 6 (1935), 43-45.
174 «О сохранении жилищного фонда и улучшении жилищного хозяйства в городах», Собрание законов и распоряжений рабоче-крестьянского прави- тельства, № 69 (1937), ст. 314.
177 Таков вывод, который делается, например, в: Andrusz, Housing and Urban Development, 36-37.
176 ЦМАМ, ф. 1956, οπ. 1, д. 23.
177 См.: Жилищные законы: сборник важнейших законов СССР и РСФСР, по- становлений, инструкций и приказов по жилищному хозяйству (М.; А., 1947), 9.
158 ЦМАМ, ф. 1956, on. 1, д. 23, л. 102.
179 Права людей, владевших домами на основе личной собственности (среди которых было и право выселять нанимателей по истечении срока их аренды, если доказано, что хозяева дома сами нуждаются в сдаваемых поме- щениях), подробно расписывались в официальном толковании декрета от ок- тября 1937 г., см.: Р. Орлов, «Порядок применения нового жилищного закона», Советская юстиция, № 1 (1938), 20-24.
160 ЦМАМ, ф. 1956, on. 1, д. 24, л. 16.
161 См.: A. Ledeneva, Russia's Economy of Favors: Blat, Networking and Informal Exchange (Cambridge, 1998).
KTS1


ГЛАВА ШЕСТАЯ. МЕЖДУ ПОТРЕБЛЕНИЕМ И СОБСТВЕННОСТЬЮ
1 J. Hessler, «A Postwar Perestroika? Towards a History of Private Enterprise in the USSR», Slavic Review 57 (1998): 524.
2 См.: У. Г. Чернявский, Война и продовольствие: снабжение городского населения в Великую Отечественную войну (1941-1945 гг.) (М., 1964), 13-50; William Moscoff, Ike Bread of Affliction: The Food Supply in the USSR during World War II (Cambridge, 1990), chap. 5. Чернявский (с. 142) пишет, что в 1942 г. почти треть городского населения имела собственные огороды или помогала обра- батывать коллективные земельные наделы; в 1943-м эта цифра составила 2/5; в 1944-м — половину всего городского населения.
* Краткое описание «продовольственных наделов» в садах и скверах бло- кадного Ленинграда дается в: Moscoff, The Bread of Affliction, 201-3. Решение выращивать овощи на любом свободном кусочке земли внутри города было принято в феврале 1942 г.; к концу лета того же года около 270 тысяч ленин- градцев было вовлечено в частное разведение овощей.
' J. Barber and М. Harrison, Т/7е Soviet Ноте Front, 1941-1945: A Social and Economic History of the USSR in World War II (London, 1991), 83.
י Москва послевоенная, 1945-1947: архивные документы и материалы (М., 2000), 384. Подробнее об отчаянной нехватке продовольствия в послевоенные годы см.: В. Ф. Зима, Голод в СССР 1946-1947годов: происхождение и последст- вия (М., 1996); Е. Зубкова, Послевоенное советское общество: политика и по- вседневность, 1945-1953 (М., 2000), 69-78.
6 «Практические советы огородникам», Огонек, № 20 (1948), 29. Во второй половине 1940-х годов в журналах «Огонек» и «Работница» печаталось мно- жество подобных статей.
7 М. Басин и И. Шмелев, «В садах и огородах одного завода», Труд, 21 мая 1949, 4.
8 См.: Hessler, «A Postwar Perestroika?» Ср. «послабления» 1946-48 гг. с кру- тыми мерами по отношению к индивидуальным крестьянским хозяйствам в 1939-1940 гг., см.: Е. А. Осокина, Иерархия потребления: О жизни людей в условиях сталинского снабжения, 1928-1935 (М., 1993), 220. В первые годы коллективизации размеры крестьянских приусадебных участков живо интере- совали общественность; в публичных заявлениях на эту тему можно усмотреть те же (хотя в большем, к тому же подрывающим основы общества масштабе) аргументы, которые впоследствии, в послесталинский период, будут приво- диться по поводу легитимации садовых участков. О крестьянских земельных наделах в 1930-е см.: S. Fitzpatrick, Stalin’s Peasants: Resistance and Survival in the Russian Village after Collectivization (Oxford, 1994), 134-36.
9 ЦМАМ, ф. 718, on. 12, д. 37 (расшифровка стенограммы заседания, состо- явшегося 12 апреля 1949 г. и посвященного результатам движения огородников в Московской области; вопрос об опасности, угрожающей деревьям, поднима- ется на л. 24; о возможности продажи излишков продукции как об одной из вы- год огородничества говорит примерный огородник, инвалид войны, на л. 10).
1(1 Там же, д. 231; ГАРФ, ф. Р-5451, оп. 30, дд. 269, 370.
311


11 Серию отчетов за 1951 г. можно найти в ГАРФ, ф. Р-5451, оп. 30, д. 178.
12 См.: «О коллективном и индивидуальном огородничестве и садоводстве рабочих и служащих» (24 февраля 1949), в: Сборник законодательных актов о земле, 2 изд., дополненное (М., 1962), 99-100. Без дополнительных условий, однако, не обошлось: реципиенты земельных участков должны были прорабо- тать на своих предприятиях еще, как минимум, пять лет и только тогда получа- ли право на «бессрочное пользование» этими участками.
13 ЦМАМ, ф. 718, оп. 12, д. 178, лл. 58-62.
14 ЦМАМ, ф. 718, оп. 12, д. 178. Представители заводов и фабрик жалова- лись, что владельцам собственных огородов не давали доступа к коллектив- ным садоводческим хозяйствам, см.: ГАРФ, ф. Р-5451, оп. 30, д. 161, л. 26.
15 ГАРФ, ф. Р-5451, оп. 30, д. 282, л. 17. Эта папка содержит множество по- добных жалоб, в том числе и от садоводческих коллективов, финансируемых московскими предприятиями.
16 ГАРФ, ф. Р-5451, оп. 30, д. 161, лл. 24-25.
17 Пример из моего собственного архива дачных мемуаров, см.: «Об источ- никах».
18 В. Иванов, Собрание сочинений в восьми томах (М., 1973-78), 8:669. Другое письмо похожего содержания, написанное две недели спустя, приво- дится в воспоминаниях вдовы В. Иванова: Т. Иванова, Мои современники, ка- кими я их знала: очерки (М., 1984), 117.
19 N. Zabolotsky, The Life of Zabolotsky, ed. R. R. Milner-Gulland (Cardiff, 1994), 239.
20 См., например, Иванова, Мои современники, 418.
21 См.: указы Советского правительства «О мероприятиях по восстановле- нию индивидуального жилищного фонда...» (29 мая 1944 г.) и «О праве граждан на покупку и строительство индивидуальных жилых домов» (26 августа 1948 г.).
22 См., например: В. Г. Калиш, «Коттеджи для горняков», Архитектура и строительство, № 4 (1947), 24-25; в этой статье объявляется о проведении в Туле конкурса на лучший проект «коттеджа» в четыре-шесть комнат. О про- ектах индивидуальных домов как об одном из направлений советской архитек- туры в конце 1940-х упоминается в книге: В. Паперный, Культура «два» (1985; М., 1996), 152.
23 Об обсуждении этих вопросов см.: А. Юровский, «О праве собственно- сти на совместно возведенные дома», Советская юстиция, № 4 (1958), 54-56; И. Брауде, Г. Орлинский и А. Серебряков, «О праве собственности на строе- ние», Советская юстиция, 3 7 (1958), 65-69.
24 О коррективах, внесенных войной в Гражданский кодекс, см.: С. Братус, «Некоторые вопросы науки гражданского права и судебной практики по гра- жданским делам в период Отечественной войны», Социалистическая закон- ность, № 11 (1944), 30-37.
25 Г. Н. Амфитеатров, «О праве личной собственности», Социалистическая законность, № 8 (1945), 10-16.
26 Разные точки зрения высказываются в следующих статьях: Р. Орловский, «Право собственности в практике Верховного суда СССР», Социалистическая законность, № 9-10 (1944), 6-16; Амфитеатров, «О праве личной собствен- ности»; Д. Генкин, «Право личной собственности», Социалистическая закон-
ид


ность, № 10 (1946), 18-21; И. Брауде, «Необходим ли институт права застрой- ки в Гражданском кодексе СССР?» Социалистическая законность, № 6 (1947),
10-12.
г Примеры приводятся по: Т. Colton, Moscow: Governing the Socialist Metropolis (Cambridge, Mass., 1995), 511-13.
28 См.: ЦГАМО, ф. 2157, on. 3, д. 355, лл. 522, 528, а также д. 345, л. 349. Указом Совнаркома от июня 1945 г. предполагалось улучшить жилищные уело- вия высших офицерских чинов. Особый случай представляло собой поселение, построенное в 1947 г. для сталинской Военной академии, см.: ЦГАМО, ф. 7974, оп. 1-т, д. 12, лл. 1-39. Заявления с просьбой предоставить дачу и другие при- вилегии от представителей высших эшелонов армии и их семей хранятся в: ГАРФ, ф. Р-9542, on. 1, д. 95.
29 По утверждению Светланы Аллилуевой, эта политика восходит непо- средственно к поездке Сталина на юг летом 1946 г. (впервые после 1937-го), см. ее Двадцать писем к другу (Аондон, 1967), 182-83.
ю РГ’АСПИ, ф. 17, оп. 80, д. 107, лл. 121, 279; д. 110, лл. 106-7.
11 Там же, д. 191, л. 9; д. 107, лл. 280-81.
12 ГАРФ, ф. Р-9542, on. 1, д. 130.
и См.: ЦГАМО, ф. 7572, on. 1, д. 533.
м ЦГАМО, ф. 7974, оп. 1-т, д. 41.
г> Позднее в числе известных жителей Жуковки появились представители самых разных областей деятельности. Аетом 1972 г., например, на одной и той же улице жили виолончелист Мстислав Ростропович, физик-ядерщик Андрей Сахаров и поэт-песенник Александр Галич, см.: Р. Орлова, Воспоминания о не- прошедшем времени (Анн-Арбор, 1983), 286.
$(’ С. Аллилуева, Тдлько один день (Нью-Йорк, 1970), 218-20.
г Интерьер одной такой дачи, по свидетельству 1959 г., подробно описывает- ся в М. Matthews, Mila and Mervusya: A Russian Wedding (Bridgend, 1999), 17-20.
<н ГАРФ, ф. P-9542, on. 1, д. 130, л. 5.
59 См.: M. Voslensky, Nomenclatura: Anatomy of the Soviet Ruling Class (London, 1984), 205-6.
40 Я опираюсь здесь на доклад, представленный на семинаре в Бирмингемском университете (Великобритания) в рамках Soviet Industrialisation Project Series в декабре 2000 г. (V. Tolz, «Cultural Bosses as Patrons and Clients: The Functioning of the Soviet Creative Unions in the Post-war Period»). В ходе моих собственных архивных изысканий у меня сложилась похожая картина.
41 ГАРФ, ф. Р-9542, on. 1, д. 56; д. 18, лл. 10-13. Другие примеры — прось- бы о предоставлении дачи от передовика советского производства, шахтера А. Г. Стаханова и от семьи В. В. Куйбышева (первая и вторая жены Куйбышева некоторое время конкурировали за привилегии, распространявшиеся на спут- ниц сильных мира сего) см., соответственно: Там же, дд. 55 и 75. Просьбы каса- лись не только дач, разумеется, — столь же частыми были заявления о предос- тавлении квартир, машин, бесплатных кремлевских обедов и т. д.
42 Там же, д. 18, л. 56. Примеры, относящиеся к 1970-м и 1980-м, показыва- ют, что подобного рода недоразумения возникали и в поздние советские годы: заявления от вдов советских функционеров тщательно хранились в архивах Хозяйственного управления Совмина вплоть до середины восьмидесятых го¬
313


дов, когда от них начали постепенно избавляться, главным образом, в резуль- тате андроповско-горбачевских кампаний против протекционизма.
и Ю. Трифонов, Собрание сочинений в четырех томах (М., 1985-86), 2:418.
44 Иванова, Мои современники, 125.
4’ Стенограмма заседания.
46 А. Сергеев, Альбом для марок, в его Омнибус: роман, рассказы, воспоми- нания (М., 1997), 206. Взломы дач также практиковались во время войны, ко- гда поселения стояли брошенными: в 1942 г., например, казенная мебель из дач в Горках-10 перекочевала в дома частных граждан (ГАРФ, ф. Р-9542, оп. 1, д. 82).
47 «О порядке пользования земельными участками в дачах ДСК» (22 декаб- ря 1953 г.), Жилищные законы, 3 изд., дополненное, под ред. т. д. Алексеева (М., 1957). Рекомендованная процедура — подобные споры должны выноситься на «товарищеский суд» внутри дачного кооператива, — разбиралась подробнее в более поздней статье, см.: Б. Ерофеев и М. Аипецкер, «Судебные споры об ус- тановлении порядка пользования земельными участками», Социалистическая законноапь, № 4 (1959), 39-42.
48 Эта политика разъясняется в: Социалистическая законность, № 5 (1950), 60-61. В качестве примера приводится поучительный случай (относящийся к концу 1940-х): член кооператива продал одно из находившихся на его участ- ке строений без ведома администрации; позднее обнаружилось, что построй- ка подлежала сносу, поскольку была возведена без надлежащего разрешения. В результате договор купли-продажи был аннулирован.
49 См.: «Из практики прокуратуры СССР», Социалистическая закон- ность, № 9 (1951), 93; Я. Яновский, «Правовое регулирование жилой пло- щади членов жилищно-строительных и дачно-строительных кооперати- вов», Социалистическая законность, № 8 (1955), 38-42; А. Мельников, «Судебная практика по спорам с дачно-строительными кооперативами», Социалистическая законность, № 10 (1958), 33-35.
г>״ Советская юстиция, № 7 (1959), 83-84.
г>| Советская юстиция, № 6 (1958), 83.
,2 Документы, относящиеся к делу Швайченко и Гущи, см.: ЦМАМ, ф. 819,
оп. 3, д. 2. Похожий случай (имевший место после развода) 1954-1955 гг. см.:
Гам же, д. 293. Спор за владение дачей между истцом, его матерью и тремя сестрами: Там же, д. 192.
См.: Н. Остерман и Н. Ревякин, «Дома и дачи для пригородной зоны Москвы», Архитектура и строительство Москвы, № 12 (1953), 13-19. Подробнее о послевоенных возможностях проведения досуга в зеленой зоне см.: В. И. Васильев и Г. И. Макеенко, «Пригородная зеленая зона Москвы», Городское хозяйство Москвы, № 5 (1952), 20-22: П. Помазанов, «Подмосковная зона отдыха: о реконструкции Хорошевского Серебряного бора», Архитектура и строительство Москвы, № 9 (1953), 18-22.
г’4 Решающей резолюцией ЦК КПСС стало постановление «О развитии жи- лищного строительства в СССР» (31 июля 1957 г.).
г’5 См., например: Н. Гамов и М. И. Попов, Советы индивидуальному за- стройщику (А., 1959); В. М. Анчеев, С. С. Кожурин и А. Н. Корчуганов, Справочник индивидуального застройщика на севере (Петрозаводск, 1960).


79 Подробнее о правилах пользования землей см.: Сборник законодатель- ных актов о земле (М., 1962).
77 Проекты простых дач такого типа представлены в: Л. Н. Крейндлин, Летние садовые домики (М., 1967).
78 См., например: Л. Карлик, «На берегах клязьминского водохранилища», Строительство и архитектура Москвы, № 3 (1964), 30.
79 В. А. Херкель, Ваша дача (М., 1972), 9.
W) См. следующие постановления Совета Министров: «Об индивидуальном строительстве дач» (30 декабря 1960) и (по поводу садовых участков) «Об от- мене закрепления за рабочими и служащими в индивидуальное пользование земельных участков, отведенных под коллективные сады» (18 сентября 1961).
61 См. постановление Совета Министров СССР «О жилищно-строитель- ной и дачно-строительной кооперации» (20 марта 1958 г.).
92 Примерный устав дачно-строительного кооператива (М., 1959). Более подробные разъяснения приводятся в: Инструкция по бухгалтерскому учету в жилищно-строительных и дачно-строительных кооперативах (М., 1960).
61 Собрание постановлений правительства РСФСР, № 15 (1958), ст. 160.
м Собрание постановлений правительства СССР, № 4 (1961), ст. 23.
<г> П. Воробьев и В. Темин, «Неужто сад?», Крокодил, № 28 (1959), 10.
99 В. Козлов и В. Титов, «О голубых особняках и хорошем тоне», Крокодил, № 9 (1959), 8-9; А. Елисеев и В. Темин, «Илья Кандинов и другие», Крокодил, № 3 (1960), 11; Д. Иванов и В. Трифонов, «Гримасы каменного века», Крокодил, № 1 (1961), 4-5; карикатуры в: Крокодил, № 25 (1961), 3; «Как мне обмануть об- щественность?», Крокодил, № 5 (1963), 7 (женщина обшивает свою виллу дос- ками, чтобы та не выглядела слишком шикарно).
97 См. карикатуру «Отгородились»: Крокодил, № 12 (1962), 13; юмореску без названия в: Крокодил, № 18 (1962), 13 (владелец большого дома и гаража заявляет, что все это он выиграл в лотерею); «Был человек... и нет человека», Крокодил, № 26 (1962), 5 (человека придавило забором, воздвигнутым им во- круг своих владений); а также обложку: Крокодил, № 13 (1962).
68 Один такой эпизод см. в: Н. Анисимова, «Автономное хозяйство на шее- ти сотках», Санкт-Петербургские ведомости, 26 мая 1999.
'9י См.: карикатуры «Перед дачным сезоном»: Крокодил, № 11 (1961), 14; «К окончанию дачного сезона», Крокодил, № 25 (1965), 12; см. также: обложку: Крокодил, № 15 (1967).
70 См.: карикатуры «Как гражданин Частников садовый участок осваивал», Крокодил, № 5 (1962), 8-9; юмореску без названия в Крокодил, № 9 (1965), 13 (мужчина, приклеивающий объявление «Сдается дача» к столбу; сама дача в тени огромного кошелька); «Сдал дачу», Крокодил, № 16 (1965), 10; «Весенний отлов», Крокодил, № 17 (1965), 13; Крокодил, № 19 (1970), 13.
71 См.: А. Аенч, «Дядя Федя», в его Избранное (М., 1975).
72 См.: А. Арбузов, Двенадцатый час, в его Драмы (М., 1969).
71 «Предельные ставки платы за сдаваемые внаем жилые и дачные помеще- ния в домах и дачах, принадлежащих гражданам на праве личной собственно- сти», Социалистическая законность, № 11 (1963), 89.
74 См. карикатуру «Аевый поворот»: Крокодил, № 29 (1962), 12; Крокодил, № 10(1966), 11.
315


75 См.: 3. А. Федотовская, «Судебная практика по делам об изъятии у граж- дан строений, возведенных ими на нетрудовые доходы либо используемых для извлечения нетрудовых доходов», Научные комментарии судебной практики за 1963 год, под ред. И. Седюгина (М., 1965).
76 Необходимо, конечно, различать формы и последствия публичного дис- курса в разные эпохи. Угроза физической расправы, которая могла последо- вать (и зачастую следовала) за публичными высказываниями в 1930־х, во вре- мена Хрущева стала далеко не столь явной.
77 См.: К. Б. Ярошенко, «Споры о праве на членство в жилищно-строитель- ных и дачно-строительных кооперативах», Комментарии судебной практики за 1975 год, под ред. Е. В. Болдыревой и А. И. Пергамента (М., 1976).
78 Этот удачный оксюморон заимствован из: D. Crowley and S. Reid, «Style and Socialism: Modernity and Material Culture in Post-War Eastern Europe», в од- ноименном сборнике статей, вышедшем под редакцией тех же авторов (Oxford, 2000), 12.
79 Н. Мар, «Для себя, детей и внуков»; А. Спекторов и Е. Велтистов, «Пауки», Огонек, № 32 (1959), 27, 30-31.
80 А. Б. Аибединская, Зеленая лампа: воспоминания (М., 1966), 360. В каче- стве примера художественного произведения, где дача советского художника становится символом трусости ее владельца, см.: Г. Шергова, «Заколоченные дачи», Новый мир, № 3 (1978), 68-96.
81 В типичном советском описании дачи (расположенной в Тверской об- ласти) дореволюционная традиция якобы вдохновляла советских деятелей культуры на «реалистическое» обращение к народности см.: И. Романичева, Академическая дача (А., 1975).
82 Аибединская, Зеленая лампа, 355.
83 В. Каверин, Эпилог: мемуары (М., 1989), соответственно 256 и 358.
84 В. Катаев, «Переделкино» (1984), в его Собрание сочинений в десяти то- мах (М., 1983-86), 10:458.
85 Краткое описание удручающего состояния, в котором находилось в 1942 году Переделкино, дается А. Н. Сейфуллиной (ее письмо напечатано в: Иванова, Мои современники, 131-32). Дача Ивановых сгорела дотла в том же году, по-видимому, из-за оставленного кем-то из временных постояльцев включенного утюга.
86 Следует признать, что неформальное общение такого рода играло важ- ную роль не только в Переделкино, но и в других дачных сообществах — в по- селках, где отдыхали члены руководства партии и правительства, например. Преимущество, которое для историка имеет Переделкино, в том, что его оби- татели оставили после себя массу мемуарных свидетельств.
87 В 1946 году Фадеев неожиданно нагрянул к Заболоцкому и завел серьез- ный разговор на литературные темы {Life of Zabolotsky, 245). В воспоминаниях Тамары Ивановой подчеркивается приветливость Фадеева (Мои современники, 376-89). Каверин вспоминает, как Фадеев неожиданно увлек его на прогулку по Переделкино и во время этой прогулки намекал на свои тревоги и опасения (Каверин, Эпилог, 308-11). Сын Всеволода Иванова, Вячеслав Всеволодович, вспоминает, как он, годом позже, сидя на семейной даче за работой, услышал пистолетный выстрел. См. его воспоминания: В. В. Иванов, «Голубой зверь», Звезда,№ 1 (1995), 191.
и!я


88 См.: К. Паустовский, «Пустая дача», в его Собрание сочинений в девяти томах (М., 1981-86), 6:372-77; А. Битов, «Жизнь в ветреную погоду», в его Империя в четырех измерениях (М., 1996), 1:99-128.
89 Трифонов, «Другая жизнь», в его Собрание сочинений, 2:281-89.
90 А. Чуковская, Записки об Анне Ахматовой (М., 1997), 2: 358 (Алигер) и 2: 135 (Пастернак). Другой материал представлен соседом Ахматовой по даче, Аьвом Друскиным в его Спасенная книга: воспоминания ленинградского по- эта (Аондон, 1984).
91 Иосиф Бродский, «Келомяки», в его Урания (Анн-Арбор, 1987), 140-44.
92 А. Галич, «Городской романс (Тонечка)», в его Поколение обреченных (Франкфурт, 1972), 174. В другом стихотворении Галича, «За семью заборами», едко высмеиваются дачные «крепости» партийной элиты (Там же, 228-29). По иронии судьбы, Аидия Чуковская, ехавшая как-то в начале 1960-х с Галичем и его супругой из Переделкино в Москву, пришла к выводу, что сам Галич от- нюдь не чужд материальным интересам. Раиса Орлова приводит следующие слова Чуковской: «Всю дорогу они болтали о какой-то финской мебели, о сер- визах. Давно не глотала столько сытой пошлости» (Орлова, Воспоминания, 278).
91 Дореволюционная дачная жизнь также была ему знакома: его семья на- нимала часть дома в том же поселке, где семья Аси, предмета невысказанной и неразделенной любви Аетунова, владела собственным домом (см. «Старик», в: Трифонов, Собрание сочинений, 3:432-43 passim). Кооператив был основан в 1926 г. «несколькими московскими интеллигентами пролетарского происхо- ждения» (3:516) на месте помещичьего дома, сожженного «мужиками» летом 1917-го.
94 Там же, 503.
9’ В повести «Обмен» (1969) Трифонов предлагает несколько иной взгляд на большевистские дачные поселки. И здесь «верные ленинцы» противопос- тавляются карьеристам и материалистам; их противостояние, однако, ос- ложнено тем, что это конфликт жизненных принципов, не поколений. Более того, нравственную позицию автора здесь выявить значительно сложнее, чем в «Старике».
9ь Общее направление политики подтверждалось новыми стандартными уставами садоводческих ассоциаций, одобренными постановлением Совета Министров от 15 октября 1956 г. (Сборник законодательных актов о зем- ле, 102). Об отходе от коллективных садоводческих хозяйств см.: Б. Ерофеев и М. Аипецкер, «Правовая организация коллективного садоводства рабочих и служапщх», Социалистическая законность, № 10 (1958), 37. По словам не- которых из моих респондентов, в конце 1950-х у всех (особенно у служащих) появилось ощущение, что садовые участки теперь относительно доступны.
97 ГАРФ, ф. Р-5451, оп. 30, д. 543, лл. 1-5 (отчет, направленный администра- цией центрального профсоюза в Центральный Комитет КПСС в 1967 г.).
98 Там же. Подобные отчеты о строительстве на садовых участках неоправ- данно больших зданий хранятся в д. 564, особ. лл. 6-8 (отчет, составленный одним из отделов администрации центрального профсоюза в июле 1968 г.).
99 См.: К. Б. Ярошенко, «Споры о членстве в садоводческих товарищест- вах», Комментарии судебной практики за 1980 год, под ред. Е. В. Болдыревой
317


и А. И. Пергамента (М., 1981). Прекрасный социально-антропологический анализ дачи в садоводстве см. в: Naomi Rozlyn Galtz, «Space and the Everyday: A Historical Sociology of the Moscow Dacha» (Ph. D. dissertation, University of Michigan, 2000). К сожалению, эта работа попала в поле моего зрения слишком поздно, чтобы я смог использовать ее в своем тексте.
100 Эта декоративная функция иногда подчеркивалась в пособиях по с грои- тельству дачи см.: Херкель, Ваша дача.
101 В некоторых областях, утверждалось в правительственном указе, кол- хозные земли раздавались индивидуальным садоводам без учета их сельско- хозяйственной производительности или окружающей среды. См.: «Об устра- нении недостатков в работе садоводческих товариществ рабочих и служащих в РСФСР» (2 августа 1968), Собрание постановлений правительства РСФСР, № 13 (1968), ст. 69. Другая точка зрения — та, что садоводы столкнулись с не- обходимостью еженедельных поездок в глухие, труднодоступные места, — представлена в: ГАРФ, ф. Р-5451, оп. 30, д. 543, лл. 8-12 (отчет администрации центрального профсоюза о развитии садоводства в Аенинградской области по данным на 1967 год).
102 С. Василь, Дача на троих, в его Дача на троих: пьесы застольных вре- мен (Ростов-на-Дону, 1989).
1(П См.: ГАРФ, ф. Р-718, оп. 12, д. 768.
104 А. Кузнецова, «Сниму дачу!..», Литературная газета, 2 июля 1975, 13.
107 См., например, круглый стол на тему «Времена года: проблемы отдыха», Литературная газета, 18 июля 1973,12,гдеодин изучастников, Ю. Н. Лобанов, докладывал о результатах опроса ленинградцев об их вакационных предпочте- ниях: «До того, как мы начали проводить исследование, у многих из нас было убеждение: “Дача себя изжила”. А цифры говорят обратное, и ответы людей подтверждают: “Хотелось бы иметь жильё за городом”».
109 В 1960-х Гражданским кодексом разрешалось нанимать под дачи част- ные дома при условии, что арендная плата будет не выше установленной. И все равно не удивительно, что частное домовладение подвергалось в советской прессе суровой критике, см.: G. D. Andrusz, Housing and Urban Development in the USSR (Albany, 1984), 104-6.
1()/ Опубликованных материалов на тему дачного строительства в шести- десятые—семидесятые годы довольно мало; частично они собраны в: D. Shaw, «Recreation and the Soviet City», in The Socialist City: Spatial Structure and Urban Policy, ed. R. A. French and F. E. I. Hamilton (Chichester, 1979), особ. 129-31. Опрос рабочих и служащих в инженерной среде в Ленинграде показал, что 87,9% респондентов не имеют ни дачи, ни земельного участка, ни огорода; к 1970 году число «неимущих» несколько уменьшилось, причем среди новоис- печенных собственников загородного жилья/участка преобладали «работники умственного труда», превосходившие тех, кто занимался физическим трудом, в два раза: I. Trufanov, Problems of Soviet Urban Life, trans. J. Riordan (Newtonville, 1977).
108 С. Козлов, «Пути организации массового отдыха в пригородной зоне», Создание крупных комплексов курортов, мест отдыха и туризма, под ред. А. В. Рощиной (М., 1972), 54, 56.
109 См.: Ю. А. Веденин, С. И. Панчук, Л. С. Филиппович и Е. Г. Юдина,
Klïïl


«Формирование дачных поселков и садовых кооперативов на территории москов- ской агломерации», Известия АН СССР: серия географическая, № 3 (1976), 72-79.
110 В. С. Преображенский, Ю. А. Веденин, H. М. Ступина, А. С. Филиппович и И. Чалая, «Проблемы территориальной организации рекреационной дея- тельности в Московской области», Известия АН СССР: серия географическая, № 6 (1982), 90. В 1982 Московская профсоюзная организация отчитывалась, что свыше тысячи московских предприятий и учреждений имеют садоводче- ские хозяйства; в 1980 г. было основано «Московское добровольное общество садоводов» (ЦМАМ, ф. 718, оп. 1, д. 2528, лл. 6-7). По имеющимся документам можно предположить, что в провинции спрос на садовые участки также был стабильно высоким на протяжении всех 1970-х, см.: ГАРФ, ф. 5451, оп. 30, д. 646 (отчеты профсоюзных организаций за 1979 г.).
111 А. Денисов, «Аичное подсобное хозяйство», Экономика сельского хо- зяйства, № 4 (1978), 125. Судя по этой статье, владельцы садовых участков в РСФСР имели право строить летние дома с печным отоплением, «полезная площадь» которых варьировалась от 12 до 25 квадратных метров, с террасами до 10 квадратных метров; хозяйственные постройки могли достигать 15 квад- ратных метров; там разрешалось держать кур и кроликов. Это, разумеется, не означает, что в 1970-х отношение властей к садовым участкам изменилось: пе- риодически проводились кампании против садоводств как рассадника частной собственности и теневой экономики. Ради справедливости стоит отметить, что один из вопиющих примеров подобной критики (К. Кожевникова, «Сад за городом »,Аитературная газета, 10 ноября 1976, 11) встретил ожесточенное сопротивление читателей, направивших в редакцию свыше ста пятидесяти пи- сем; некоторые из них были опубликованы в той же газете спустя два месяца (Там же, 26 января 1977, 11).
112 Ярошенко, «Споры о членстве в садоводческих товариществах».
113 Ирина Чеховских, интервью № 4 (см.: «Об источниках»). Вовлечение мужчин в ремонтные работы по дому и в обработку «индивидуального фер- мерского участка для производства дополнительной продукции» отмечалось советскими социологами в 1960-70-е годы, см.: L. Gordon and Е. Klopov, Man after Work (Moscow, 1975), 91.
114 В. Зикунов, «Кондратова дача», в его Родинские колодцы: рассказы (Красноярск, 1990), 41, 44.
115 Там же, 42.
116 Цитаты из другого произведения позднесоветской беллетристики: Т. Николаева, «Продается дача», в ее На маленькой станции: повести и рас- сказы (Горький, 1987), 114 и 94 соответственно.
117 В качестве примеров можно назвать: Г. Попов, «Дача» (1965), в его Гуси- лебеди: рассказы (Минск, 1968); А. Черноусое, «Второй дом», Наш современ- ник, № 1 (1983), 3-97.
118 О противопоставлении дачников постоянным жителям см.: В. Аукашевич, «Зимняя дача» (1964), в его Дорога через заросли: повести и рассказы (М., 1972); Черноусов, «Второй дом»; Н. Кожевникова, «Дача: повесть», Октябрь, № 12 (1983); Г. Шергова, «Заколоченные дачи», Новый мир, № 3 (1978), 73-133; Трифонов, «Старик»; В. Насущенко, «Дачник Яковлев», в его Белый свет: рас- сказы (А., 1988). Черноусов, Кожевникова и Трифонов завершают свои повеет-
319


вования сообщением о предстоящем сносе описываемых дачных поселков.
119 О. Павловский, «Срочно продается дача», в его Срочно продается дача: повести (Калининград, 1989), 7.
120 Там же, 25.
121 Там же, 63.
122 Черноусое, «Второй дом», 90.
123 Две противоположные трактовки темы см. в: И. Давыдов, «Дача в Малаховке», в его Девушка моего друга (Саратов, 1965), — где стремле- ние к дачной собственности показано как разрушительное и разлагающее; и Лукашевич, «Зимняя дача», где оно показано с гораздо большей симпатией.
124 Р. Ибрагимбеков, «Дача», в его Дача: рассказы (М., 1988).
125 В. Гречнев, «Дача», в его Суета сует (М., 1994).
126 Цитаты из петербургской студенческой газеты Gaudeamus, 9 мая 1999 г.
127 Нэнси Рис, Русские разговоры: культура и речевая повседневность эпо- хи перестройки (М., 2005), 236.
128 Уильям Батлер уделяет особое внимание даче в разговоре о личной соб- ственности, см.: William Butler, The Soviet Law, 2d ed. (London, 1988), 185.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ПОСТСОВЕТСКАЯ СУБУРБАНИЗАЦИЯ?
1 Идея «социалистической субурбанизации» заимствована из: Ю. Симагин, «Экономико-географические аспекты субурбанизации в московском столич- ном регионе» (диссертация, М., 1997).
2 «Пригороды» — сложное понятие, имеющее различные оттенки значения даже в таких культурно близких странах, как Канада, Австралия, Соединенные Штаты и Великобритания. Одно из наиболее убедительных определений этого термина включает в себя пять его главных аспектов (которые, однако, в раз- ных городах и странах могут сильно различаться по степени значимости): (1) периферийность по отношению к доминирующему урбанистическому центру; (2) частично или полностью жилой характер; (3) низкая плотность населения; (4) отличные от города культура и образ жизни; (5) независимость сообщест- ва и самобытность, воплощением которых зачастую служит местная адми- нистрация. См.: R. Harris and P. J. Larkham, «Suburban Foundation, Form, and Function», in Changing Suburbs: Foundation, Form, and Function, ed. Harris and Larkham (New York, 1999), 8-14.
3 Стенограмма заседания.
4 См.: Ш. Муладжанов, «Поместье по-министерски», Московская правда, 2 июля 1991, 3.
5 С. Таранов, «Собственность КПСС: кое-что ясно, но далеко не всё», Известия, 27 августа 1991, 1.
6 А. Кравцов, «“Чтоб я так жил!"» Аргументы и факты, № 35 (1991), 6.
7 Все детали на сайте «Bigwigs' holdings»: <http://vlad. tribnet. сот/1997/ iss!53/text/table. htm>.
8 См.: «Outrage as deluxe dachas rise from rubble»: <http://vlad. tribnet. сот/1998/iss 171 /text/news 10. html>.
9 Первые примеры подобных «журналистских расследований»: Муладжанов,


<Поместьс по-министерски»; Е. Березнева, «Кто, где, когда и почем привати- зировал госдачи?» Куранты, 7 июня 1991, 1. Этот вопрос со знанием дела ана- лизируется в: Т. Colton, Moscow: Governing the Socialist Metropolis (Cambridge, Mass., 1995), 713-14.
10 О недавних изменениях в Переделкино см.: Н. Емельянова, «Неприятель в Переделкине», Вечерний клуб, 25 сентября 1999, а также Robin Buss, «Letter from Peredelkino», TLS, 24 Sept. 1999, 14.
11 «О мерах по развитию услуг по ремонту и строительству жилищ, постро- ек для садоводческих товариществ, гаражей и других строений по заказам на- селения в 1986-1990 годах и в период до 2000 года» (21 мая 1985), Собрание постановлений правительства РСФСР, № 15 (1985), ст. 71. В конце 1980-х пар- гия, наконец, одобрила «личные подсобные хозяйства», юридический статус которых на протяжении долгого времени был весьма двусмыслен и изменчив, см.: В. Устюкова, Личное подсобное хозяйство: правовой режим имущества (М., 1990), особ. 7-16; 3. Калугина, Личное подсобное хозяйство в СССР: соци- альные регуляторы и результаты развития (Новосибирск, 1991), особ. 4-7.
12 «Об утверждении Типового устава садоводческого товарищества» (11 но- ября 1986), Собрание постановлений правительства РСФСР, № 18 (1986), ст. 132.
13 «О мерах по дальнейшему развитию коллективного садоводства и ого- родничества в РСФСР» (5 июня 1986), Собрание постановлений правитель- ства РСФСР, № 20 (1986), ст. 149.
14 «Об утверждении Типового устава садоводческого товарищества» (31 марта 1988), Собрание постановлений правительства РСФСР, № 10 (1988), ст. 45.
15 «О создании комплексных торгово-закупочных пунктов в садоводческих и садово-огородных товариществах» (6 апреля 1989), Собрание постановле־ ний правительства РСФСР, № 11 (1989), ст. 56.
16 В. С. Захаров, «Очередь на лоно природы», Неделя, № 40 (1988).
17 Социальное развитие СССР: статистический сборник (М., 1990), 207.
18 «О первоочередных задачах по реализации земельной реформы», Дачники: ваш дом, сад и огород (газета, выходившая в Московской области), № 1 (1991), 3.
19 Simon Clarke et al., «The Russian Dacha and the Myth of the Urban Peasant», статья, вывешенная на сайте: http://www. warwick. ac. uk. /fac/soc/complab- studs/russia/russint. htm.
20 «О дополнительных мерах по развитию личных подсобных хозяйств гра- ждан, коллективного садоводства и огородничества», Собрание постановле- ний правительства РСФСР, № 22 (1987), ст. 135.
21 «О дальнейшем развитии подсобных сельских хозяйств предприятий, организаций и учреждений» (14 октября 1987), Собрание постановлений пра־ зительства РСФСР, № 21 (1987), ст. 131. Задержки в реализации данной про- граммы упомянуты также в: Устюкова, Личное подсобное хозяйство, 3-4; там же чуть дальше (5-6) отмечается, что понятие «нетрудовой доход» требует 60- лее точного определения.
22 «О первоочередных мерах по обеспечению жителей г. Москвы земель- ными участками для организации коллективного садоводства и огородничест¬
321


ва» (22 февраля 1991), Собрание постановлений правительства РСФСР, № 12
(1991), ст. 159.
23 См., например, жалобы, приведенные в резолюции от 5 июля 1989 г.: «О дополнительных мерах по развитию личных подсобных хозяйств граждан, коллективного садоводства и огородничества», Собрание постановлений пра- вительства РСФСР, № 18 (1989), ст. 104.
24См. комментарий в: Denis Shaw к «News Notes», Soviet Geography 32 (1991): 361.
25 Гавриил Попов, интервью «Ход конем?» в газете: Дачники: ваш дом, сад и огород, № 1 (1991), 2.
26 В. В. Вагин, «Русский провинциальный город: ключевые элементы жизне- устройства», Мир России, № 4 (1997), 81.
27 Следующий шаг от владения к собственности являлся куда более про- блематичным и вызывал ожесточенные споры в ельцинской Думе, см.: S. К. Wegren, Agriculture and the State in Soviet and Post-Soviet Russia (Pittsburg, 1998), 160-66.
28 «Об отводе земельных участков в Московской области для малоэтажного строительства и садоводства для жителей г. Москвы и области », Дачное хозяй- ство: сборник нормативных актов (М., 1996). В последующем президентском указе опять предписывалось оказывать поддержку индивидуальным застрой- щикам на территории всей Российской Федерации, см.: «О дополнительных ме- рах по наделению граждан земельными участками» (23 апреля 1993), там же.
29 См.: Вагин, «Русский провинциальный город», 72, 86 прим.
30 Дача - мини-ферма (М., 1993).
31 Симагин, «Экономико-географические аспекты», глава 2.
32 Ю. Никифорова, «Место под солнцем на 111-м километре», Петербург, приложение к Аргументы и факты, № 31 (1997), 2.
33 В. Сергачев, «Дача: от невероятного до очевидного», Биржа труда, 17- 23 мая 1999,1.
34 R. Struyk and K. Angelici, «The Russian Dacha Phenomenon», Housing Studies 11 (1996), 233-50.
35 Вагин, «Русский провинциальный город», 73.
36 Российская газета, 8 августа 1997, 8.
37 А. Симоненко, «На огороде все равны!», Невское время, 15 мая 1999.
38 Интересный материал о дачных привычках, в особенности, о роли дачи в жизни провинциальной интеллигенции, оказавшейся в постсоветскую эпоху в безвыходном положении, см. в: A. White, «Social Change in Provincial Russia: The Intelligentsia in a Raion Center», Europe-Asia Studies 52 (2000): 677-94 (эта статья построена на материале, собранном в маленьком городке Тверской области, в четырех часах на автобусе от Москвы). Я знаю другой провинци- альный город, Ярославль, и там слово «дача» употребляют совершенно в том же значении, что и в Москве (большинство именуемых таким образом жилищ представляют собой садовые домики в густонаселенных садоводческих по- селках на противоположном берегу Волги). В еженедельной рекламной газете Петрозаводска также печатаются объявления о «дачах», см.: «Всё» — ежене- дельник бесплатных частных объявлений, на сайте <http://vse. karelia. ru>. Если судить по другому веб-сайту, то термин «дача» проложил себе путь и на


Дальний Восток: <http://www. amursk. ru/lschool/dachas. htm>.
}9 Вагин, «Русский провинциальный город», 72. Красноречивым является тот факт, что самое серьезное периодическое издание на дачные темы в начале 1990-х называлось «Дачники», несмотря на то, что в центре внимания находи- лись исключительно садовые участки и садовые домики (это специально ого- варивалось в редакционной статье в первом номере: «Обращение к читателю», Дачники: Ваш дом, сад и огород, № 1 [1990], 2).
40 В 1998 г. Центр гражданских инициатив проявил заботу о менее обес- печенных, предложив свою садоводческую схему в помощь тем жителям Петербурга, кто не имеет доступа к дачным участкам, см.: <http://www. fadr. msu. ru/mirrors/www. igc. apc. org/cci/agirof. htm>
41 Подробности этого и следующего абзацев заимствованы из: Clarke et al., «Russian Dacha». С выводами Кларка полностью совпадают и выводы дру- гих исследователей см.: H. Т. Seeth, S. Chachnov, A. Surinov, and J. von Braun, «Russian Poverty: Muddling Through Economic Transition with Garden Plots», World Development 26 (1998), 1611-23.
42 Вагин, «Русский провинциальный город», 55.
43 Ю. Симагин, «Экономико-географические аспекты», глава 2.
44 Определение советского города как «совершенно отдельной категории поселений урбанистического типа» см. в: R. A. French, «The Individuality of the Soviet City», in The Socialist City: Spatial Structure and Urban Policy, ed. French and F. E. I. Hamilton (Chichester, 1979), esp. 101-2. Краткую «типологию соци- ально-экономической и природно-климатической дифференциации круп- ного советского города» см. в: D. М. Smith, «The Socialist City», in Cities After Socialism: Urban and Regional Change and Conflict in Post-Socialist Societies, ed. G. Andrusz, M. Harloe, and I. Szelenyj (Oxford, 1996), особ. 82-84.
45 О постепенном уничтожении зеленого пояса вокруг Москвы в семидеся- тые-восьмидесятые годы прошлого века см.: Colton, Moscow, 468-85.
46 Пример из начала 1990-х приводит А. Неверов («Чем пахнет на Медвежьих озерах?» Московский комсомолец, 15 сентября 1990, 2). Взглядом изнутри на дачный бум конца восьмидесятых — начала девяностых годов я обязан неопубликованным воспоминаниям Вадима Кулинченко, который в период с 1988 по 1991 гг. работал в исполкоме, осуществлявшем управле- ние особо привлекательных для неофициальных торговцев недвижимостью земель. По словам Кулинченко, в те годы дача представляла интерес не как место для загородного отдыха, а именно как собственность. На местные вла- сти обрушивался буквально шквал заявлений и требований, от всех подряд, включая представителей высших эшелонов государственной власти.
47 Выражаю признательность Рэйчел Манн, которая поделилась со мной результатами своих исследований (Rachael Mann, В. A. dissertation «Moscow's Suburbia or Exurbia?» [University of Glasgow, 1998]). Мои собственные интервью и результаты опросов дают похожую смешанную картину.
48 См.: J. Bater, Russia and the Post-Soviet Scene: A Geographical Perspective (London, 1996), 150-51.
49 Cm.: Wegren, Agriculture and the State, esp. 163-64.
50 О. Костюкова, «Дачи советских писателей по-прежнему в цене», Сегодня, 8 июня 1998.
323


51 Д. Желобанов и А. Григорьев, «Дачники и дачевладельцы ищут друг друга без посредников», Деловой Петербург, 26 мая 1999.
52 Сравнения статистических данных см. в: Struyk and Angelici, «Russian Dacha Phenomenon», 247.
73 А. Александрова, «Новое дачное мышление», Общая газета, 31 июля, 6 августа 1997. См. также: утверждающие новый образ жизни глянцевые жур- налы, такие как, например, Дом и дача (выходивший в издательском доме «Burda» с 1995), и предложения дачной мебели на сайте <http://www. dos. is. sci-nnov. ru/gorodez/english/str31. htm>. Приверженность новых русских к, так сказать, «барскому» (в их понимании) образу жизни, подтверждается тем, что они все охотнее оборудовали свои дачи дровяными печами и каминами, хотя газовое отопление обошлось бы им значительно дешевле (благодарю Джудит Паллот за это наблюдение).
54 Struyk and Angelici, «Russian Dacha Phenomenon», 243.
55 В 1999-м, например, дачные проекты демонстрировались на выставке в Саратове (избранные проекты были затем вывешены на сайте <http://www. expo. Saratov. ru/rism>).
56 О брошенных участках в Аенинградской области см.: Р. Майдаченко, «Есть свободные участки», Санкт-Петербургские ведомости, 27 апреля 1999.
57 Вагин, «Русский провинциальный город», 75-76.
58 Struyk and Angelici, «Russian Dacha Phenomenon», 240.
59 Никифорова, «Место под солнцем», 2.
90 «Юридическая консультация», Дачный калейдоскоп, № 7-8 (1992), 1.
61 «Война на огородах», Дачный калейдоскоп, № 9-10 (1992), 1.
62 Вера Попова, «Зона вне закона», Час удачи, № 2, приложение к Петербургский час пик, 6 мая 1999.
63 «Об основах федеральной жилищной сферы» (24 декабря 1992), раздел 2, ст. 9, в Дачное хозяйство, 80; Н. Калинин, «Дача должна быть “в законе”», Труд, 11 ноября 1997.
64 А. Аитвинов, «Коммуналки на болоте», Российская газета, 8 августа 1997, 8.
67 См., например, президентский указ «О государственной поддержке садо- водов, огородников и владельцев личных подсобных хозяйств» (7 июня 1996), в: Дачное хозяйство, 45.
66 Обсуждение этих вопросов (в центре обсуждения был Земельный ко- деке РСФСР) можно найти в статье «Надежную защиту правам садоводов» (Дачники: ваш дом, сад и огород, № 11 (1991), 3).
67 М. P. Baumgartner, The Moral Order of a Suburb (New York, 1988).
68 См. заголовки-призывы: «Лето — это отдых, лето — это труд »,Дачная га- зета (Ставрополь), № 11 (1992), 1; М. Николаева, «Первая заповедь — хранить и возделывать сад», Дачный сезон: газета для уральских садоводов и огородни- ков (Челябинск), № 9 (1998), 1.
69 Это тонко подметила Нэнси Рис, говоря об отношении русских к своему языку: Рис, Русские разговоры, 70.
70 Ирина Чеховских, интервью № 5, С. 7 (см.: «Об источниках»).
71 Там же, интервью № 1, С. 6.
72 Рис, Русские разговоры, 238. Описание постсоветской дачи с точки зре¬


ния антропологии см. в: R. Hervouet, « ‘Etre à la datcha’: éléments d’analyse issus d’une recherche exploratoire», in Le Belarus: L’etat de l’exception, éd. F. Depelteau et A. Lacassagne (Sainte-Foy, Québec, à venir). В этой статье упор делается не на экономических, а на субъективных причинах, побуждающих людей обза־ водиться дачей, и на возможностях индивидуальной деятельности и самоут- верждения, которые дача предоставляет. Выражаю признательность Ронану Хервуету за позволение ознакомиться с его неопубликованной работой.
73 Это прекрасно проанализировано в статье А. Vysokovskii, «Will Domesticity Return?», in Russian Housing in the Modern Age: Design and Social History, ed. W. C. Brumfield and B. Ruble (Cambridge, 1993).
74 Clarke et al., «Russian Dacha».
73 Гавриил Попов, интервью «Ход конем?» в газете: Дачники: ваш дом, сад и огород, № 1 (1991), 2.
78 «Аимонов хочет разбить диван Обломова», Смена, 5 декабря 1996, 3.
ЗАКАЮЧЕНИЕ
1 А. Архангельский, «Десница и шуйца Н. С. Михалкова», Искусство кино, № 3 (1995), 5.
2 Как признавался в интервью сам Михалков, «“Утомленные солнцем” во многом замешаны на личных ощущениях, на образе моего дома»: там же, 10. О своем воспитании Михалков говорит в интервью, полностью приведенном в книге воспоминаний его отца, Сергея Михалкова, см.: С. В. Михалков, От и до... (М., 1997), 387-94. Критику такого упрощенного отождествления совет- ской интеллигенции с чеховской, к какому прибегает в «Утомленных солнцем» Михалков, см.: в том же номере «Искусства кино»: Ю. Богомолов, «Концы в воду — комплексы наружу...»
1 См.: D. Birdwell-Pheasant and D. Lawrence-Zuniga, eds., House Life: Space, Place and Family in Europe (Oxford, 1999).
4 О необходимости учитывать местные особенности масштаба и природы потребления см.: С. Clunas, «Modernity Global and Local: Consumption and the Rise of the West», American Historical Review 104 (1999), 1497-511.
3 С. Я. Маршак, «Дачник-обличитель» (1958), Собрание сочинений в восьми томах (М., 1968-72), 5:530.
325


Об источниках
Интервью
Информация о послевоенных дачах собрана мной в ходе многочислен- ных неформальных этнографических интервью; некоторые из них упомянуты в тексте и примечаниях. Другим источником по устной истории стал целый ряд углубленных интервью, проведенных Ириной Чеховских в Петербурге и Новой Ладоге. Они вошли в ее диссертацию о послевоенных стратегиях вы- живания в Советском Союзе. Всюду, где использованы эти интервью, имеется соответствующая ссылка.
Неопубликованные мемуары
В 1999 г. я организовал «конкурс дачных биографий» в газетах Москвы и Петербурга («Вечерний клуб» и «Санкт-Петербургские ведомости, соот- ветственно). Я предложил читателям присылать воспоминания о загородной жизни, предусмотрев награду победителям. В результате я получил двадцать текстов, дополненных впоследствии более подробными и интересными сооб- щениями, записанными в ходе личных бесед с авторами. Эти воспоминания использованы в гл. 6 и 7.
Архивы
(основные архивохранилища и фонды, использованные в ходе работы над книгой)
Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ)
Ф. Р-5446 Совет Министров СССР
Ф. Р-5451 Всесоюзный центральный совет профессиональных союзов
Ф. Р-9542 Хозяйственное управление управления делами Совета
Министров СССР
Аенинградский областной государственный архив в г. Выборге (АОГАВ)
Ф. Р-2907 Ленинградский окружной отдел местного хозяйства
Ф. Р-2946 Отдел местного хозяйства парголовского райисполкома
Ф. Р-3731 Управление строительного контроля Лодейнопольского
окрисполкома
Ф. Р-3758 Управление строительного контроля Ленинградского
окрисполкома
Российский государственный архив социально-политической информации (РГЛСПИ)
Ф. 17 ЦК КПСС, особ. оп. 80 (Хозяйственный отдел управления
делами)
ЕЕ9


Κ. Ε. Ворошилов М. И. Калинин
Всесоюзное общество старых большевиков
Ф. 74 Ф. 78 Ф. 124
Российский государственный исторический архив (РГИА)
Ф. 23 Министерство торговли и промышленности
Ф. 387 Министерство земледелия и государственных имуществ
Ф. 963 А. П. Кожевников
Ф. 1152 Государственный совет, Департамент государственной
экономики
Центральный государственный архив Московской области (ЦГАМО)
ф.
182
Отдел местного хозяйства Московского окрисполкома
ф.
2157
Мособлисполком
ф.
2591
Московский уездный отдел коммунального хозяйства
ф.
7539
Бюро планировки и отвода земель АПУ Мособлисполкома
ф.
7572
Архитектурно-планировочная мастерская им. академика
В. А. Веснина
ф.
7974
Архитектурно-планировочное управление
Центральный государственный архив Санкт-Петербурга (ЦГА СПб)
Ф. 78
Приморско-Сестрорецкий райисполком
Ф. 469
Парголовский волисполком
Ф. 2047
Аенинградский областной трест дачного и пригородного
жилищного строительства
Ф.3199
Отдел коммунального хозяйства Аенинградского
областного исполкома
Центральный государственный исторический архив Санкт-Петербурга (ЦГИА СПб)
Ф. 722 Царскосельская уездная земская управа
Ф. 768 Канцелярия Петергофского уездного предводителя
дворянства
Ф. 1205 Управление Петроградского удельного округа
Центральный исторический архив Москвы (ЦИАМ)
Ф. 64 Московское губернское по делам об обществах
присутствие
Ф. 483 Московское уездное полицейское управление
Центральный муниципальный архив Москвы (ЦМАМ)
Ф. 718 Московский городской совет профессиональных союзов
Ф. 819 Московский городской суд
Ф. 1956 Правление городского Московского дачного союза
«Мосгордачсоюз»
Ф. 2311 Сокольнический районный жилищно-земельный отдел
327


Периодика
Использованы материалы из следующих газет и журналов:
Предреволюционные
«Дачная газета» (Санкт-Петербург), «Дачник» (Москва), «Дачник» (Санкт-Петербург), «Дачник рижского взморья» (Рига), «Дачница» (Санкт- Петербург), «Дачный курьер» (Санкт-Петербург), «Дачный листок» (Варшава), «Дачный вестник» (Москва), «Домовладелец» (Москва), «Домовладелец» (Санкт-Петербург), «Городское дело», «Художник», «Липецкий летний лис- ток», «Лосиноостровский вестник», «Московские ведомости», «Московский листок», «Наше жилище: Вестник домовладения и домоустройства», «Новый Сатирикон», «Огонек», «Ораниенбаумский дачный листок», «Парголовский летний листок», «Петербургская газета», «Петербургский листок», «Поселковый голос» (Санкт-Петербург), «Поселок» (Санкт-Петербург), «Поселок» (Самара), «Развлечение», «Русское слово», «Санкт-Петербургские ведомости», «Сельский строитель», «Северная пчела», «Сезонный листок» (Липецк), «Современник», «Строитель: Вестник архитектуры, домовладе- ния и санитарного зодчества», «Столица и Усадьба», «Ведомости Санкт- Петербургского градоначальства и Санкт-Петербургской городской поли- ции», «Вестник поселка Лианозово», «Живописное обозрение».
Советские
«Бюллетень финансового и хозяйственного законодательства»,
«Крокодил», «Огонек», «Правда», «Работница», «Социалистическая за- конность», «Социалистический пригород», «Советская юстиция», «Труд», «Вечерняя красная газета», «Вечерняя Москва», «Жилищная кооперация», «Жилищное дело», «Жилищное товарищество», «Жилищное товарищество — жилище и строительство».
Пост-советские
«Дачная газета» (Ставрополь), «Дачники: Ваш дом, сад и огород» (Моск. область), «Дачный сезон: Газета для уральских садоводов и огородников» (Челябинск).


Библиография
Библиография не содержит ссылки на статьи в газетах или в периодиче- ских изданиях, перечисленных в разделе «Об источниках»
Первичные источники
Аксененок, Г. А. Право государственной собственности на землю в СССР. М., 1950.
Алексеев, Т. Д. Жилищные законы. 3 изд., расширенное. М., 1957.
Алфавитный сборник распоряжений по С.-Петербургскому Градоначальству и Полиции, извлеченных из приказов за 1866-1885 гг. СПб., 1886.
Аллилуева, С. Двадцать писем к другу. Лондон, 1967.
Только один год. Нью-Йорк, 1969.
Анчеев, В. М., Кожурин С. С. и Корчуганов Н.. Справочник индивидуально- го застройщика на севере. Петрозаводск, 1960.
Андреев, Л. Собрание сочинений. СПб., 1896-1911.
Андреева, В. Дом на Черной речке. М., 1980.
Андреевский, Д. «Дачемания, или Разве мы хуже других?» (1850), рукопись, Санкт-Петербургская Государственная Театральная библиотека, Отдел руко- писей и редких книг, 1.38.2.33.
Анненков, Ю. Дневник моих встреч: Цикл трагедий. Нью-Йорк, 1966.
Анненков, П. В. Литературные воспоминания. М., 1983.
Арбузов, А. «Двенадцатый час». В: Драмы. М., 1969.
Лрлекин на даче: Летний юмористический календарь. СПб., 1888.
Арнольд, Ю. Воспоминания Юрия Арнольда. М., 1892-1993.
Архитектурный сборник сельских построек и модной мебели. М., 1873.
Атлас проектов и чертежей сельских построек. СПб., 1853.
Бабель, И. Забытый Бабель. Анн Арбор, 1979.
Бабиченко, Д. «Счастье литературы»: Государство и писатели, 1925- 1938. М., 1997.
Бабуров, В. «Освоение лесопарковой зоны». Строительство Москвы 9 (1937): 17-18.
«Пригородная зона Москвы». Строительство Москвы 12 (1935):
27-31.
Барановский, Г. В. Архитектурная энциклопедия второй половины XIX века. Т. 4. СПб., 1904.
Баранцевич, К. Картинки жизни. СПб., 1892.
Батюшков, К. Н. Полное собрание стихотворений. М.; А., 1964.
Бахрушин, Ю. А. Воспоминания. М., 1994.
Белинский, В. Г. «Петербург и Москва». В: Полное собрание сочинений. М., 1953-1959. Т. 8.
Бенуа, А. Н. Мои воспоминания, 2 т. М., 1980.
Бернулли, Я. «Записки астронома Ивана Бернулли о поездке его в Россию в 1777 году». Русский архив 1 (1902): 5-30.
329


Бертенсон, С. Вокруг искусства. Голливуд, 1957.
Беспятых, Ю. H., ред. Петербург Анны Иоанновны в иностранных описа- ниях. СПб., 1997.
Битов, А. «Жизнь в ветреную погоду». В: Империя в четырех измерениях. М., 1996. Т. 1.
Благово, Д. Рассказы бабушки: Из воспоминаний пяти поколений. Л.,
1989.
Блинов, А. «Дача на берегу канала». В: Перемена погоды: Повести и рас- сказы. М., 1967.
Блок, А. Собрание сочинений в восьми томах. Д., 1960-1963.
Блок, Ю. Велосипед: Его значение для здоровья, практическое применение, уход за машиною и пр. М., 1892.
Бобов, Г. М. Архитектура и строительство дач. М., 1939.
Бойков, С. Медовый месяц, или Как проводят время молодые. СПб., 1850. Боннэр, Е.Дочки-матери. М., 1994.
Бродский, И. Урания. Анн Арбор, 1987.
Булгакова, Е. С. Дневник. М., 1990.
Булгарин, Ф. Аетняя прогулка по Финляндии и Швеции в 1838 году. СПб.,
1839.
Сочинения. М., 1990.
Бунин, А. В., и др. Градостроительство. М., 1945. ч
Бунин, И. А. «На даче». В: Собрание сочинений в девяти томах. М., 1965- 1967. Т. 2.
Бурьянов, В. Прогулки с детьми по С.-Петербургу и его окрестностям. СПб., 1838.
Бурышкин, П. А. Москва купеческая. М., 1991.
Бутурлин, М. Д. «Записки Графа Михаила Дмитриевича Бутурлина». Русский архив 9 (1897): 33-106; 10 (1897): 237-282; 11 (1897): 313-367; 12(1897): 517-597.
Быкова, В. Записки старой смолянки. СПб., 1898-1899.
Василь, С. «Дача на троих». В: Дача на троих: Пьесы застольных времен. Ростов־на־Дону, 1989.
Васильев, В. И., и Макеенко Г. И. «Пригородная зеленая зона Москвы». Городское хозяйство Москвы 5 (1952): 20-22.
Ваш дом: Каталог проектов индивидуальных жилых домов усадебного типа для строительства в сельской местности нечерноземной зоны РСФСР. М., 1980.
В־в, М. Как проводить лето на даче (Дачная диететика). СПб., 1909. Веденин, Ю. А. и др. «Формирование дачных поселков и садовых коопе- ративов на территории Московской агломерации». Известия Академии Наук СССР: Серия географическая 3 (1976): 72-79־
Верландер, А. П. По Балтийской дороге. СПб., 1883-1884.
Вершинин, А. П. Дачники: Шутка в одном действии. Вятка, 1891.
Вигель, Ф. Ф. Записки. М., 1928.
Викторский, В. А. Дачный Ромео. СПб., 1905.
Вильчковский, С. Н. Царское Село. СПб., 1911.
Вистенгоф, П. Очерки московской жизни. М., 1842.
ила


Воспоминания о Василий Федуловиче Громове с его портретом. СПб., 1870.
Временные технические правила и нормы планировки и застройки тер- ритории для индивидуального и дачного строительства в городах, рабочих и дачных поселках Московской области. М., 1940.
Всеобщий путеводитель и справочник по Москве и окрестностям. 4 изд. М., 1911.
Вся Москва на ладони. М., 1875.
Вся Москва на ладонке. М., 1857.
Вяземский, П. Старая записная книжка. Д., 1929.
Гайдар, А. Собрание сочинений в четырех томах. М., 1959-1960.
Галич, А. Поколение обреченных. Франкфурт-на-Майне, 1972.
Гамов, Н. П., и Попов М. И. Советы индивидуальному застройщику. Л., 1959.
Гаршин, В. М. «Петербургские письма». В: Сочинения. М.; А., 1951.
Гейрот, А. Описание Петергофа. СПб., 1868.
Генслер, И. Куллерберг, или Как гуляли петербургские немцы на Иванов день. СПб., 1909.
Георги, И. Г. Описание российско-императорского столичного города Санкт-Петербурга и достопамятностей в окрестностях оного. СПб., 1996.
Герцен, А. И. «Былое и думы». В: Собрание сочинений в тридцати томах. М., 1954-1966. Т. 8-11.
Гинзбург, М. Я. Жилище. М., 1934.
Гнедич, Н. И. Стихотворения. А., 1956.
Гоголь, Н. В. Полное собрание сочинений. А., 1937-1952.
Голлербах, Е. Город муз. А., 1927.
ред. Спутник по Петрограду и его окрестностям. Петроград, 1924.
Головин, И. Поездка в Швецию в 1839 году. СПб., 1840.
Головина, В. Н. Записки графини Варвары Николаевны Головиной (1766- 1819). Пер. Е. С. Шумигорского. СПб., 1900.
Гончаров, И. А. «Обломов». В: Собрание сочинений. М., 1952-1955. Т. 4.
Гордин, А. М., и Гордин М. А., ред. И. А. Крылов в воспоминаниях современ- ников. М., 1982.
Горностаев, Д. Как построить крестьянскую кирпичную избу, чтобы она была прочна и представляла здоровое жилище. М., 1910.
Горький, М. «Дачники». В: Полное собрание сочинений. М., 1968-76. Т. 7.
Гребенка, Е. П. «Петербургская сторона». В: Физиология Петербурга. М., 1991.
Греч, А. Весь Петербург в кармане. СПб., 1851.
Гречнев, В. «Дача». В: Суета сует. М., 1994.
Гримм, Г., и Кашкарова А. Петербург-Петроград-Ленинград в произведе- ниях художников. М., 1958.
Грюндлинг, П. Мотивы садовой архитектуры. СПб., 1903.
Давыдов, И. «Дача в Малаховке». В: Девушка моего друга. Саратов, 1965.
Даль, В. Толковый словарь живого великорусского языка. 2 изд. СПб., 1880-1882.
Дальберг, А. Практические советы при постройке дач. СПб., 1902.
Дача — мини-ферма. М., 1993.
331


Дача-колония Киевского Учебного Округа для учеников средних учебных за- ведений г. Киева. Киев, 1907.
Дачи и окрестности Москвы: Путеводитель. М., 1928.
Дачная библиотека. СПб., 1911.
Дачник: Дачные местности вблизи г. Киева. Киев, 1909.
Дачники, или Как должно проводить лето на даче. СПб., 1849.
Дачное хозяйство: Сборник законодательных актов. М., 1996.
Дачные Дон-Жуаны: Веселые рассказы. СПб., 1889.
Дельвиг, А. И. Полвека русской жизни: Воспоминания А. И. Дельвига, 1820- 1870. М.; Д., 1930.
Денисов, А. «Личное подсобное хозяйство». Экономика сельского хозяйст- ва 4(1978): 123-26.
Державин, Г. Я. Стихотворения. А., 1957.
Дершау, Ф. Финляндия и финляндцы. СПб., 1842.
Дмитриев, М. А. Главы из воспоминаний моей жизни. М., 1998.
Добужинский, М. Воспоминания. Т. 1. Нью-Йорк, 1976.
Домоседов, И. [псевд.]. «Петербург заречный». Русский иллюстрирован- ный альманах, 1858, 139-162.
Достоевский, Ф. М. Полное собрание сочинений в тридцати томах. А., 1972-1990.
Друскин, А. Спасенная книга: Воспоминания ленинградского поэта. Лондон, 1984.
Дурылин, П. Н. «Московские пригороды и дачные поселки в связи с раз- витием городской жизни». Архив городской гигиены и техники 1-2 (1918): 63-101.
Еремеев, М. «Загородный двухэтажный деревянный дом». Сельский хозяин 27 (1892).
Жилищно-бытовая работа про<фессиональных союзов. М., 1956.
Жилищное законодательство: Справочник постановлений и распоряже- ний центральной и местной власти с приложением судебной практики за 1928 год. М., 1929.
Жилищное законодательство (справочник): Сводка постановлений и рас- поряжений центральной и местной власти за 1927 г. М., 1927.
Желтухин, Н. Практическая архитектура городских, загородных и сель- ских зданий. СПб.; М., 1875.
Жемчужная, 3. Пути изгнания: Урал, Кубань, Москва, Харбин, Тяньцзин. Tenafly, N. J., 1987.
Жизнь в свете, дома и при дворе. СПб., 1890.
Жукова, М. С. «Дача на Петергофской дороге». В: Дача на Петергофской до- роге: Проза русских писательниц первой половины XIX века, ред. В. В. Ученова. М., 1986.
Вечера на Карповке. М., 1986.
Загоскин, М. Н. Москва и москвичи. М., 1851.
Загоскин, С. М. «Воспоминания». Исторический вестник 81 (1900): 36-61, 416-434.
Захаров, М. П. Окрестности Москвы за Сокольничьей и Крестовской за- ставами. М., 1887.


«“Захватчики, именующие себя ‘народ!..” Несколько документов из фонда П. П. Дурново (1917-1919)». Звезда 11 (1994): 156-168.
Засосов, Д. А., иПызин В. И. Из жизни Петербурга 1890-1910-х годов: Записки очевидцев. Л., 1991.
Зазулин, И. П. Дачные шалости в Лесном. СПб., 1884.
Зензинов, В. Пережитое. Нью-Йорк, 1953.
Зикунов, В. «Кондратова дача». Родинские колодцы: Рассказы. Красноярск,
1990.
Зилоти, В. П. В доме Третьякова. Нью-Йорк, 1954.
Знакомый, Г.Дачи и окрестности Петербурга. СПб., 1891.
Зотов, В. Я. «Петербург в сороковых годах (Выдержки из автобиографиче- ских заметок)». Исторический вестник 39 (1890): 29-53, 324-343, 553-572.
Ибрагимбеков, Р. «Дача». В: Дача: Рассказы. М., 1988.
Ибрагимбеков, Р., и Михалков Н. «Утомленные солнцем». Киносценарии 4 (1994): 3-53.
Иллюстрированный путеводитель по окрестностям Москвы. М., 1926.
Инструкция по бухгалтерскому учету в жилищно-строительных и дачно- строительных кооперативах. М., 1960.
Инструкция по строительству и ремонту дач и надворных строений в дачно-строительных кооперативах и о порядке приема выполненных ра- бот. М., 1950.
Иваницкий, Н. И. «Автобиография Николая Ивановича Иваницкого». Щукинский сборник 8 (1909).
Иванов, В. Собрание сочинений в восьми томах. М., 1973-1978.
Иванов, В. В. «Голубой зверь (воспоминания)». Звезда 1 (1995): 173-199; 2 (1995): 192-207; 3 (1995): 155-197.
Иванова, Т. Мои современники, какими я их знала: Очерки. М., 1984.
Каверин, В. Эпилог: Мемуары. М., 1989.
Как построить дачу за полцены. СПб., 1996.
Калиш, В. Г. «Коттеджи для горняков». Архитектура и строительство 4(1947): 24-25.
Калмыков, В. П. «Дачные поселки». Советская архитектура 1 (1934): 46-51.
Калугина, 3. И. Личное подобное хозяйство в СССР: Социальные регулято- ры и результаты развития. Новосибирск, 1991.
Каменоградский, П. И. Дачный сад: Разбивка и обсадка небольших садов и парков деревьями, кустами и цветами. 3 изд. Пг., 1918.
Карлик, А. «На берегах клязьминского водохранилища». Строительство и архитектура Москвы 3 (1964): 29-31.
Карпович, В. С., ред. Мотивы деревянной архитектуры. СПб., 1903.
Катаев, В. «Переделкино» (1984). В: Собрание сочинений в десяти томах. М., 1983-1986. Т. 10.
Катковский, Ю. Б. Жилищно-арендные и жилищно-строительные коопера- тивы: Сборник по законодательству в вопросах и ответах. М., 1936.
Кильштет, К. Е. Воспоминания старого Петроградца. Петергоф, 1916.
Комаровский, H. Е. Записки. М., 1912.
Комелова, Г., и Котельникова Я. Г. сост. Петербург конца XVIII-начала XIX в. в произведениях художника Б. Патерсена. Л., 1972.
333


Комелова, Принцева Г. Г. и Котельникова Я. Петербург о произведениях Патерсена. Д., 1978.
Кони, А. Ф. Петербург: Воспоминания старожила. Пг., 1922.
Королев, Ф. Н. Руководство к возведению в селах огнестойких зданий. СПб., 1880.
Сельское строительное искусство. СПб., 1887.
Короленко, В. Г. «Смиренные (Деревенский пейзаж)». В: Полное собрание сочинений. СПб., 1914. Т. 3.
Кожевникова, Н. «Дача: Повесть». Октябрь 12 (1983): 73-133.
Козлов, А. Н. Проекты дач, загородных деревянных домов и хозяйствен ных построек, в планах и фасадах, с детальными рисунками. М., 1902.
Козлов, П. С. «Пути организации массового отдыха в пригородной зоне». В: Создание крупных комплексов курортов, мест отдыха и туризма, ред. А. В. Рощина. М., 1972.
Крейндлин, А. И. Летние садовые домики. М., 1967.
Крестовников, Н. Семейная хроника Крестовниковых. М., 1903-1904.
Крестовский, В. «Дачи, как поприще золотопромышленной деятельности». В: Петербургские золотопромышленники. СПб., 1865.
Петербургские трущобы: Книга о сытых и голодных. СПб., 1867.
Кугушев, Князь. «Сцены на чистом воздухе: Фотографический снимок с натуры». Сборник литературных статей, посвященных русскими писате- лями памяти покойного книгопродавца-издателя Александра Филипповича Смирдина 5 (1859): 147-218.
Кузнецов, А. И. «Архитектурные проблемы планировки пригородной зоны». Строительство Москвы 21-22 (1940): 3-7.
Кузнецов, Е. Русские народные гулянья по рассказам А. Я. Алексеева־ Яковлева в записи и обработке Евг. Кузнецова. М.; А., 1948.
Кукольник, Н. «Новые постройки в Петергофе». Художественная газета
11-12 (1837): 173-177.
«Вилла». Художественная газета 11-12 (1837): 178-190.
Купффер, Е. Ю. Жилой дом: Руководство для проектирования и возведения современных жилищ. СПб.; М., 1914.
Курбатов, В. Я. Стрельна и Ораниенбаум. А., 1925.
Кущевский, И. Маленькие рассказы. СПб., 1875.
Кусково и его окрестности. М., 1850.
Кутепов, А. Проекты для строений домов и других разного рода построек во вновь принятом вкусе. М., 1852.
Кшесинская, М. Воспоминания. Смоленск, 1998.
Кюстин, А. де. Россия в 1839 году. В 2־х томах. М., 1996.
Аевитов, И. Путеводитель. М., 1881.
Аейкин, Н. А. На дачном прозябании. СПб., 1912.
Неунывающие Россияне. СПб., 1912.
Аенч, А. Избранное. М., 1975.
Аенц. «Приключения Аифляндца в Петербурге». Русский архив 4 (1878): 436-468.
Аесков, Н. С. «Совместители». В: Собрание сочинений в одиннадцати то- мах. М., 1956-1958. Т. 7.
вя


Лето в Царском Селе: Рассказы для детей. СПб., 1880.
Либединская, Л. Зеленая лампа: Воспоминания. М., 1966.
Лобанов, Ю. Н. «Отдых и кров: Некоторые вопросы организации кратко- временного отдыха населения Ленинграда». Строительство и архитектура Ленинграда 5 (1973): 13-15.
Лосиноостровская и её окрестности. М., 1913.
Лукашевич, В. «Зимняя дача». В: Дорога через заросли: Повести и рассказы. М., 1972.
Любецкий, С. М. Московские окрестности, ближние и дальние, за всеми заставами, в историческом отношении и в современном их виде, для выбора дач и гулянья. М., 1877.
Людвиг, Г. М. Рекомендованные проекты: Альбом дач. М., 1935.
Мамин-Сибиряк, Д. Н. «Черты из жизни Пепко». В: Собрание сочинений. М., 1958. Т. 8.
Мандельштам, Е. «Воспоминания». Новый мир 10 (1995): 119-178.
Мандельштам, Н. Я. Воспоминания. М., 1999.
Мандельштам, О. «Шум времени». В: Сочинения в двух томах. М., 1990. Т. 2.
Маньков, А. Г. «Из дневника рядового человека (1933-1934 гг.)». Звезда 5 (1994): 134-183.
Марковников, Н. «Поселок “Сокол"». Строительная промышленность 12 (1929): 1071-1076.
Жилищное строительство за границей и в СССР. М., 1928.
Мартьянов, П. К. Лопари и самоеды столичных наших тундр. СПб., 1891.
Маршак, С. Собрание сочинений в восьми томах. М., 1968-1972.
Материалы к оценке городских недвижимых имуществ в С.-Петербургской губернии. СПб., 1904.
Материалы о городах придворного ведомства: Город Петергоф. СПб., 1882.
Материалы по статистике народного хозяйства в С.-Петербургской гу- бернии. СПб., 1889-1895.
Машинский, В. Д. Как построить дешевый дом. М., 1927.
Рабочий поселок. М., 1925.
Маяковский, В. Полное собрание сочинений. М., 1955-1961.
Мельников, А. П. «Из воспоминаний о П. И. Мельникове». Сборник в па- мять П. И. Мельникова. Нижний Новгород, 1910.
Милашевский, В. А. Вчера, позавчера ... 2 изд. М., 1989.
Милюков, А. Рассказы из обыденного быта. СПб., 1875.
Михалков, С. В. От и до... М., 1997.
Михельсон, М. И. Русская мысль и речь: Опыт русской фразеологии. СПб., 1899.
Михневич, В. О. Петербургское лето. СПб., 1887.
Всего понемножку: Фельетонно-юмористические наброски. СПб., 1875.
Мордухай-Болтовский, И. Д. Свод законов Российской Империи. СПб., 1912.
Москва и её окрестности. М., 1882.
Москва послевоенная, 1945-1947: Архивные документы и материалы. М., 2000.
335


Москвич, Г. Практический путеводитель по С.-Петербургу и его окрест- ностям. Одесса, 1903.
Московская губерния по местному обследованию, 1898-1900 гг. М., 1903- 1908.
Муханов, П. Портфель для хозяев, или Курс сельской архитектуры. М.,
1840.
Набоков, В. Пнин (1957). СПб., 2007.
Назимова, М. Г. «Бабушка графиня М. Г. Разумовская». Исторический вестник 75, но. 3 (1899): 841-54.
Насущенко, В. «Дачник Яковлев». В: Белый свет: Рассказы. Л., 1988.
Неелов, А. П. «Из дальних лет». Русская старина 165 (1916): 111-117, 257- 270.
Нейгардт, П. Список земельных владений С.-Петербургского уезда. СПб., 1865.
Некрасова, В. А. Путеводитель по северным окрестностям Ленинграда. Л., 1935.
Немцов, H. М. Жилищные дела: Пособие для нарзаседателя, судьи выдви׳ женца и сотссовместителя по жилищным делам. М., 1932.
Никитенко, А. В .Дневник. В 3 т. М., 1955-1956.
Нистрем, К. Указатель селений и жителей уездов Московской губернии. М., 1852.
Новейший сборник разных сведений о С.-Петербурге и его окрестностях на все времена года. СПб., 1861.
Новые Сокольники. Дачные участки. Имение Анны Николаевны Ковалевой. М., 1911.
Ободовский, А. Д. «Дачная эпидемия». Драматические сочинения: Пьесы, сцены, монологи. СПб., 1894.
Оже, И. «Из записок Ипполита Оже, 1814-1817». Русский архив 1 (1877): 51-75.
Оленина, А. А. Дневник Анны Алексеевны Олениной (1828-1829). Париж, 1936.
Описание единственного в России благоустроенного подмосковного посел- ка «Новогиреево» при собственной платформе. М., 1906.
Орлова, Р. Воспоминания о непрошедшем времени. Анн Арбор, 1983.
Останкино. СПб., 1897.
Остерман, H., и Н. Ревякин. «Дома и дачи для пригородной зоны Москвы». Архитектура и строительство Москвы 12 (1953): 13-19.
Острожский, К. Дачные барышни: Летние картинки в 4-х актах. СПб., 1911.
Отдых под Москвой: Справочник по лодочным пристаням и пляжам на лето 1940 года. М., 1940.
Павлова, К. «Двойная жизнь». В: Полное собрание стихотворений. М.; А., 1964.
Павловский О. Срочно продается дача: Повести. Калининград, 1989.
Панаев, И.И. Литературные воспоминания. М., 1950.
«Новые заметки петербургского туриста». Век 24 (1861).
Панаева, А. Я. Воспоминания. 4 изд. М.; А., 1933.
336


Пастернак, А. А. Воспоминания. Мюнхен, 1983.
Пастернак, Е. Б. Борис Пастернак: материалы для биографии. М., 1989.
Паткуль, М. А. Воспоминания Марии Александровны Паткуль, рожденной Маркизы де Траверсе за три четверти XIX столетия. СПб., 1903.
Паустовский, К. Собрание сочинений в девяти томах. М., 1981-86. Т. 6.
Пеликан, А. А. «Во второй половине XIX века». Голос минувшего 2 (1914): 104-141; 3 (1914): 155-199.
Персиянинова, Н. А. Большие и маленькие. М., 1912.
Петербург-Петроград-Ленинград в русской поэзии. А., 1975.
Петербургские дачи и дачники. СПб., 1867.
Петербургские дачные местности в отношении их здоровости. СПб.,
1881.
Петергофский сборник: Сборник необходимых сведений для дачника в г. Петергофе. СПб., 1888.
Петроград и его окрестности: Иллюстрированный путеводитель и спра- вочник. Пг., 1915.
Петров, П. Н. История Санкт-Петербурга с основания города, до введения в действие выборного городского управления, 1703-1782. СПб., 1884.
Летрушева, А. И., ред .Дети русской эмиграции. М., 1997.
Плещеев, А. А. Под сенью кулис. Париж, 1936.
Плотников, В. С. Дешевое дачное строительство. М., 1930.
«Подготовительные распоряжения перед переездом на дачу ».Домострой 1 (1892).
Полилов-Северцев, Г. Т. Наши деды-купцы: Бытовые картины начала XIX столетия. СПб., 1907.
Полуянский, К. Я. Дачи: Темные стороны наемных дач и выгода строить собственные дачи. СПб., 1894.
Помазанов, П. «Подмосковная зонаотдыха: О реконструкции Хорошевского Серебряного бора». Архитектура и строительство Москвы 9 (1953): 18-22.
Попов, Г. «Дача». Гуси-лебеди: Рассказы. Минск, 1968.
Португалов, П. А., и В. А. Длугач, ред. Дачи и окрестности Москвы. М.,
1935.
«Последняя старая дача на Каменном острове». Старые годы, Июль- Сентябрь 1910,182-85.
Поздняков, В. «Петроград глазами ребёнка». Нева 2 (1994): 281-93.
Правила светской жизни и этикета: Хороший тон. СПб., 1889; репринт: М., 1991.
Преображенский, В. С., и др. «Проблемы территориальной организации рекреационной деятельности в Московской области». Известия Академии Наук СССР: Серия географическая 6 (1982): 87-99.
Программа всесоюзного открытого конкурса на составление проектов. А., 1934.
Пушкарев, И. Путеводитель по Санкт-Петербургу и окрестностям его. СПб., 1843.
Путеводитель к замечательным окрестностям московским. М., 1855.
Путеводитель по дачным окрестностям г. С.-Петербурга на 1903 год. СПб., 1903.
337


Путеводитель по С.-Петербургу, окрестностям и дачным местностям с планом столицы, императорских театров и цирка. СПб., 1895. Путеводитель по Царицыну. М., 1912.
Путеводитель по Выборгу и окрестности [так!]. Выборг, 1915.
Пыляев, М. И. Старый Петербург. СПб., 1887.
Раевский, А. «Окрестности Москвы». Сын отечества 25, № 40 (1815): 53-65. Раевский, Ф. Петербург с окрестностями. СПб., 1902.
Рейтлингер, Н. Путеводитель по Ревелю и его окрестностям. СПб., 1839. Римский-Корсаков, Н. Летопись моей музыкальной жизни (1844-1906). 3 изд. М., 1926.
Романычева, И. Академическая дача. А., 1975.
Рудольф, М. Москва с топографическим указанием всей её местности и окрестностей. М., 1848.
Рудольский, А. Архитектурный альбом для хозяев. М., 1839.
Саладин, А. Путеводитель по пригородным и дачным местностям до станции Раменское Московско-Казанской железной дороги. М., 1914.
Сафонович, В. И. «Воспоминания». Русский архив 1 (1903): 112-140; 2 (1903): 145-200; 3 (1903): 331-368; 4 (1903): 492-533.
Сборник законодательных актов о земле. 2 изд. М., 1962.
Свербеев, Д. Н. Записки (1799-1826). М., 1899.
Светлов, С. Ф. Петербургская жизнь в конце XIX столетия (в 1892 году). СПб., 1998.
Северцев-Полилов, Т. «Из дневника юноши «тридцатых годов». Вестник Европы 7 (1908): 97-120.
Семенов, В. Благоустройство городов. М., 1912.
Сергеев, А. «Альбом для марок». Омнибус: Роман, рассказы, воспоминания. М., 1997.
Скалой, Д. А. «Воспоминания Д. А. Скалона». Русская старина 131, № 9 (1907): 516-526.
Сколько лет, сколько зим! или Петербургские времена. СПб., 1849.
Словарь Академии российской. СПб., 1806-1822.
Словарь русского языка XI—XVII вв. М., 1975—.
Словарь русского языка XVIII века. A., 1984—.
Смирнов, С. Путеводитель от Москвы до Троицкой Сергиевой Лавры. М., 1882. Смирнова-Россет, А. О. Автобиография. М., 1931.
Соболев, А. К. Подмосковные дачи (Очерки, наблюдения и заметки). М., 1901.
Соболев, Л. Неизменному другу: Дневники. Статьи. Письма. М., 1986. Собрание фасад и планов сельских и садовых домов. М., 1829.
Соколов, А. А., и Ринев Н. На огонек: Очерки закулисной жизни Петербурга. СПб., 1885.
Соколов, П. «Пригородная зона и проблема отдыха населения Москвы». Социалистический город 5 (1936): 16-21.
Соколов, П. П. «Воспоминания академика П. П. Соколова». Исторический вестник 121 (1910): 378-418; 122 (1910): 885-917.
Соллогуб, В. А. Воспоминания. М.; Л., 1931.
Сообщения столицы с окрестностями её. СПб., 1882.


С.-Петербург и его окрестности (Царское Село, Петергоф и др.). 2 изд. СПб., 1881.
Справочная книжка для лиц, посещающих дачи и загородные увеселитель- ные места. СПб., 1858.
Справочник по Ленинграду. Л., 1925.
Степанов, П. В. «Деревенский дом-дача и главнейшие условия постройки домов». Сельский хозяин 25 (1892).
Стори, В. Дачная архитектура. СПб., 1907-1917.
Судейкин, Г. М. «Альбом проектов» дач, особняков, доходных домов, служб и тому подобное... М., 1912.
Альбом проектов зимних дач, изб (без служб), особняков, небольших
домов для одной семьи, рабочих, городских, провинциальных и кооперативных домов из дерева и кирпича. М., 1928.
Телешов, Н. Д. Золотая осень и другие рассказы. М., 1915.
Тихомиров, М. «Детские годы: Москва и Подмосковье». Московский архив 1 (1996): 455-484.
Тилинский, А. И .Дешевые постройки: 100 проектов, в различных стилях, дачных и усадебных домов, садовых беседок, оград, палисадников, купален, са- довой мебели. СПб., 1913.
Топоров, С. А., ред. Москва: Ее прошлое и настоящее. М., 1896.
Трифонов, Ю. Собрание сочинений в четырех томах. М., 1985-1986.
Труды первого С.-Петербургского съезда представителей подстоличных поселков, 28-31 августа 1909 года. СПб., 1910.
Тургенев, А. И. Письма Александра Тургенева Булгаковым. М., 1939.
Тургенев, И. С. «Первая любовь». Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах. М., 1978-1986. Т. 6.
Тынянов, Ю. «Автобиография». В: Юрий Тынянов: Писатель и ученый. М., 1966.
Тэффи, Н. А. Юмористические рассказы. М., 1990.
Тютчева, А. Ф. При дворе двух императоров. Воспоминания, дневник, 1853-
1882. 	М., 1928-1929.
Указатель законов для сельских хозяев. СПб., 1845.
Успенский, Г. И. «Без определенных занятий». В: Полное собрание сочине- ний. М., 1940-1954 Т. 7.
Устюкова, В. В. Личное подсобное хозяйство: правовой режим имущества. М., 1990.
Федин, К. Собрание сочинений в десяти томах. М., 1969-1973.
Федотов, Н. Описание и подробные планы дачных местностей по финлянд- ской железной дороге. СПб., 1886.
Путеводитель по дачным местностям. СПб., 1889.
Федотовская, 3. А. «Судебная практика по делам об изъятии у граждан строений, возведенных ими на нетрудовые доходы либо используемых для из- влечения нетрудовых доходов». В: Научный комментарий судебной практики за 1963 год, ред. П. И. Седюгин. М., 1965.
Фейгин, Л. А. Спутник дачника по окрестностям Москвы. М., 1888.
Фон-Гернет, А. Немецкая колония Стрельна под С.-Петербургом, 1810- 1910. СПб., 1910.
Фурманн, П. Энциклопедия русского городского и сельского хозяина-архи- тектора. СПб., 1842.
bei


Харузина, В. Н. Прошлое: Воспоминания детских и отроческих лет. М., 1999. Херкель, В. А. Ваша дача. М., 1972.
Ходасевич, В. Стихотворения. А., 1989.
Хозяйка дома (домоустройство). СПб., 1895.
Холмогоров, М. «Комендантская дача». В: Напрасный дар: Три повести. М., 1989.
Цветаев, В. Д. Дубровицы: Из дачных впечатлений. М., 1907.
Цветаева, А. Воспоминания. М., 1971.
Цветаева, М. Сочинения в двух томах. М., 1988.
Чехов, А. П. Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах. М., 1974-1983.
Чехова, М. П. Из далекого прошлого. М., 1960.
Чериковер, С. Петербург. М., 1909.
Черноусов, А. «Второй дом». Наш современник 1 (1983): 3-97.
Черный, С. Собрание сочинений в пяти томах. М., 1996.
Чуковская, А. Памяти детства. Нью-Йорк, 1983.
. Записки об Анне Ахматовой. М., 1997.
Чуковский, К. И .Дневник. М., 1997.
Шаликов, К. П. Путешествие в Кронштадт 1805 года. М., 1817. Шантаренков, H., ред. Русский водевиль. М., 1970.
Шейнис, Д. И. Жилищное законодательство. 3 изд. М., 1926.
Шеманский, А., и Гейченко С. Коттедж: Дача Николая 1 в Петербурге. А., 1930. Шергова, Г. «Заколоченные дачи». Новый мир 3 (1978): 68-96.
Шереметьев, С. Воспоминания, 1853-1861. СПб., 1898.
Шефнер, В. «Бархатный путь: Аетопись впечатлений». Звезда 4 (1995): 26-80. Широкий, В. Ф. Дача А. С. Пушкина в Царском селе (дом Китаева). А.,
1936.
Шкловский, В. Третья фабрика. М., 1926.
Шрамченко, А. П. Справочная книжка Московской губернии. М., 1890. Шредер, Ф. Новейший путеводитель по Санкт-Петербургу. СПб., 1820. Шрейдер, К. Иллюминация. СПб., 1856.
Собрание рисунков садовых и домовых украшений и всяких принад-
лежностей сего рода. СПб., 1842.
Штейнберг, П. Н. Декоративный дачный и усадебный сад. Пг., 1916.
Шторх, П. Путеводитель по саду и городу Павловску. СПб., 1843. Шувалова, И. H., ред. Иван Иванович Шишкин. Переписка. Дневник. Современники о художнике. А., 1984.
Щапов, H. М. Вдоль Ярославской железной дороги. М., 1925.
Щеглов, И .Дачный муж (Петербургский анекдот). М., 1888.
Щукин, П. А. «Из воспоминаний Петра Ивановича Щукина». Русский архив 12 (1911): 544-551; 5 (1912): 82-130.
Экскурсионный справочник на лето 1933 г. М., 1933.
Энгельгардт, С. «Из воспоминаний». Русский вестник 191 (1887): 690-715. Эрлыкин, Л. А. Индивидуальный дом и участок. М., 1989.
Эвентов, И. С., ред. Русская стихотворная сатира, 1908-1917 годов. А.,
1974.
Якубовский, И. А. История жизни Ивана Андреевича Якубовского, карли-


ка светлейшего Князя Платона Александровича Зубова, писанная им самим. Мюнхен, 1968.
Янишевский, к. Дача на Волге. Казань, 1900.
Ярославцев, А. «На даче и на бале, эскиз из писем молодого человека». Сборник литературных статей, посвященных русскими писателями памя־ ти покойного книгопродавца-издателя Александра Филипповича Смирдина 5 (1859): 219-249.
Ярошенко, К. Б. «Споры о членстве в садоводческих товариществах». В: Комментарий судебной практики за 1980 год, ред. Е. В. Болдырева и А. Пергамент. М., 1981.
«Споры о праве на членство в жилищно-строительных и дачно-
строительных кооперативах». В: Комментарий судебной практики за 1975 год, ред. Е. В. Болдырева и. И. Пергамент. М., 1976.
Ястржембский, С. В., И. Б. Самбур, и С. М. Гинзбург. Жилищный справоч- ник для судебных работников. М., 1935.
Andreyev, Leonid. Photographs hy a Russian Writer. Ed. R. Davies. London, 1989.
Annenkov, R V. 7he Extraordinary Decade: Literary Memoirs. Trans. Irwin R. Titunik. Ann Arbor, 1968.
Benois, A. Memoirs. Trans. M. Budberg. Vol. 1. London, 1988.
Dashwood, Sir Francis. “Sir Francis Dashwoods Diary of His Visit to St. Petersburg in 1733 Slavonic and East European Review 38 (1959): 194-222.
Dumas, A. Voyage en Russie. Paris, 1960.
Garros, V., N. Korenevskaya, and T. Lahusen, eds. Intimacy and Terror. New York, 1995.
Got'e, lu. V. Time of Troubles: The Diary of lurii Vladimirovich Got’e. Trans. T. Emmons. Princeton, 1988.
Ignatieff, M. Isaiah Berlin: A Life. London, 1998.
Keller, O. St. Petersburg and Its Environs, Finland, Moscow, Kiev, Odessa... London, 1914.
Kosterina, N. The Diary of Nina Kosterina. Trans. M. Ginsburg. London, 1972. Larina, A. This I Cannot Forget. London, 1993.
Mandelstam, N. Hope against Hope: A Memoir. Trans. M. Hayward. London, 1971.
Matthews, M. Mila and Mervusya: A Russian Wedding. Bridgend, 1999. Nabokov, V. Pnin. London, 1997.
Speak, Memory: A Memoir. London, 1951.
Nikitenko, A. The Diary of a Russian Censor. Trans. H. S. Jacobson. Amherst,
1975.
Pasternak, E. Boris Pasternak: The Tragic Years, 1930-60. London, 1990. Polunin, V. Three Generations: Family Life in Russia, 1845-1902. London, 1957. Pope-Hennessy, U. Leningrad: The Closed and Forbidden City. London, 1938. Russia with Teheran, Port Arthur, and Peking. London, 1914.
Smyth, C. Piazzi. Three Cities in Russia. 2 vols. London, 1862.
Stanislavsky, C. My Life in Art. Trans. J. J. Robbins. Boston, 1924.
341


Steveni, W. В. Petrograd Past and Present. London, 1915.
Wassenaer, Cornelie de. A Visit to St. Petersburg, 1824-1825. Trans. Igor Vinogradoff. Norwich, 1994.
Wilmot, M., and C. Wilmot. The Russian Journals of Martha and Catherine Wilmot. London, 1934.
Zabolotsky, N. The Life of Zabolotsky. Cardiff, 1994.


Избранные вторичные источники
Список содержит работы, наиболее непосредственно касающиеся исто- рии дачи.
Анциферов, Η. П. Пригороды Ленинграда. М., 1946.
Башмаков, H., и Лейнонен М. Из истории и быта русских в Финляндии. Т. 1. Хельсинки, 1990.
Белицкий, Я. М. Окрест Москвы. М., 1996.
Борисова, Е. А. Русская архитектура в эпоху романтизма. СПб., 1997.
Русская архитектура второй половины XIX века. М., 1979.
Борисова, Е. А., иСтернин Г. Ю. Русский модерн. М., 1990.
Вагин, В. В. «Русский провинциальный город: Ключевые элементы жизне- устройства». Мир России 4 (1997): 53-88.
Вергунов, А. П., и Горохов В. А. Русские сады и парки. М., 1988.
Витязева, В. А. Каменный остров. Д., 1991.
Невские острова. Л., 1986.
Вихавайнен, Т., ред. Нормы и ценности повседневной жизни: Становление социалистического образа жизни в России, 1920-30-е годы. СПб., 2000.
Горбатенко, С. «Расцвет Петергофской дороги». Ленинградская панорама 7 (1989): 37-40.
Гордин, А. М. Пушкинский Петербург. Л., 1974.
Гордин, А. М., и М. А. Гордин. Пушкинский век: Панорама столичной жиз- ни. СПб., 1995.
Деотто, П. «Петербургский дачный быт XIX в. как факт массовой культу- ры». Europa Orientalis 16 (1997): 357-372.
Дуков, Е. В., ред. Развлекательная культура России XVIII—XIX вв.: Очерки истории и теории. СПб., 2000.
Евангулова, О. С. «Город и усадьба второй половины XVIII в. в сознании современников». Русский город 7 (1984): 172-188.
Ильин, Г. В. «Зеленоград (возникновение и развитие)». Русский город 5 (1982): 37-50.
История сел и деревень Подмосковья XIV—XX вв. М., 1993.
Зима, В. Ф. Голод в СССР 1946-1947годов: Происхождение и последствия. М., 19%.
Катаев, С., Рейман, А. «Упадок петергофской дороги». Ленинградская па- норама 8 (1989): 36-39.
Каждан, Т. П. Художественный мир русской усадьбы. М., 1997.
Кириченко, Е. И. Архитектурные теории XIX века в России. М., 1986.
Конечный, А. Быт и зрелищная культура Санкт-Петербурга-Петрограда XVIII—началю XX века: Материалы к библиографии. СПб., 1997.
Коренцвит, А. «Дачи на Петергофской дороге». Ленинградская панорама 4 (1988): 35-37.
Корнилова, А. В., ред. Памятники истории и культуры Санкт-Петербурга: Сборник научных статей. СПб., 1994.
Кузнецов, Е. Из прошлого русской эстрады: Исторический очерк. М., 1958.
Лебина, Н. Б. Повседневная жизнь советского города: Нормы и аномалии, 1920-1930 годы. СПб., 1999.
343


Лосева, А. С. «Образ Петергофа эпохи романтизма». Диссертация, М., 1997.
Аотман, Ю. М. «Камень и трава». В: Лотмановский сборник, т. 1. М., 1995. Аукомский, Г. К. Памятники старинной архитектуры России. Пг., 1916. Малафеева, С. «Полтора века Петровского парка». Московский архив
1 (1996): 107-117.
Нащокина, М. В. «Архитектура дачных поселков конца XIX-начала XX вв». В: Ф. О. Шехтель и проблемы истории русской архитектуры конца XIX — на- чала XX веков. М., 1988.
«Дачные поселки второй половины XIX-начала XX вв«. В: Сельские
поселения России: Исторический и социокультурный анализ, ред. О. Г. Севан. М., 1995.
«Поселок «Сокол — город-сад 1920-х годов». Архитектура и строи-
тельство России 12 (1994): 2-7.
От конки до трамвая: Из истории петербургского транспорта. СПб.; М., 1993. Паперный, В. Культура «два». М., 1996.
Приамурский, Г. Г. «В Полюстрово на воды и развлечения...» СПб., 1996. Пригороды и окрестности Петербурга-Аенинграда: Каталог гравюр и литографии в собрании Государственной Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина. СПб., 1968.
Пунин, А. А. Архитектура Петербурга середины XIX века. А., 1990.
Архитектурные памятники Петербурга: Вторая половина XIX века.
А., 1981.
Рейнус, А. М .Достоевский в Старой Руссе. А., 1969.
Розанов, А. С. Музыкальный Павловск. А., 1978.
Ружже, В. А. «Города-сады». Строительство и архитектура Ленинграда
2 (1961): 34-36.
Садово-парковое искусство Ленинграда в произведениях художников и ар- хитекторов XVIII—XX вв.: Каталог выставки. А., 1983.
Северо-западный округ Москвы. М., 1997.
Сергеев, И. Н. Царицыно. Суханово. Люди, события, факты. М., 1998. Симагин, Ю. «Экономико-географические аспекты субурбанизации в мос- ковском столичном регионе». Диссертация, М., 1997.
Спрингис, Е. «Московские жители в селе Останкине: К истории дачной жизни столицы середины-второй половины XIX века». Русская усадьба 5 (21) (1999).
Стеклова, И. «Феномен увеселительных садов в формировании культурной среды Петербурга-Петрограда». Диссертация, А., 1991.
Нескучные сады Петербурга». Ленинградская панорама 4 (1989): 36-
37.
Стернин, Г. Ю. Русская художественная культура второй половины XIX — начала XX векг. М., 1984.
Столпянский, П. Н. Дачные окрестности Петрограда. Пг.; М., 1923.
Петербург. СПб., 1995.
Петергофская першпектива: Исторический очерк. Пг., 1923.
Старый Петербург: Аптекарский, Петровский, Крестовский ост-
рова. Пг., 1916.


Топоров, В. Н. «Аптекарский остров как городское урочище (общий взгляд)». В: Ноосфера и художественное творчество. М., 1991.
Трифонов, А. А. «Формирование сети городских поселений на территории Московской области (середина XIX в. — 1976 г.)». Русский город 5 (1982).
Черных, О. И. «Дачное строительство Петербургской губернии XVIII— начала XX в». Диссертация, СПб., 1993.
Чернявский, У. Г. Война и продовольствие: Снабжение городского населе- ния в Великую Отечественную войну (1941-1945 гг.). М., 1964.
Юхнева, Н. В., ред. Петербург и губерния: Историко-этнографические ис- следования. А., 1989.
Януш, Б. В. Неизвестный Павловск: Историко-краеведческий очерк. СПб., 1997.
Amburger, Е. lngermanland: Eine junge Provinz Rufilands im Wirkungsbereich der Residenz und Weltstadt St. Petersburg-Leningrad. 2 vols. Cologne, 1980.
Andrusz, G. D. Housing and Urban Development in the USSR. Albany, N.Y., 1984.
Bâter, J. «Between Old and New: St. Petersburg in the Late Imperial Era». In Lhe City in Late Imperial Russia, ed. M. Hamm. Bloomington, 1986.
Russia and the Post-Soviet Scene: A Geographical Perspective. London and
New York, 1996.
The Soviet City: Ideal and Reality. London, 1980.
St. Petersburg: Industrialization and Change. London, 1976.
Brumfield, W. C, and B. Ruble, eds. Russian Housing in the Modern Age: Design and Social History. Cambridge, 1993.
Colton, T. Moscow: Governing the Socialist Metropolis. Cambridge, Mass., 1995.
Floryan, M. Gardens of the Tsars: A Study of the Aesthetics, Semantics and Uses of Late Eighteenth-Century Russian Gardens. Aarhus, 1996.
French, R. A. Plans, Pragmatism and People: The Legacy of Soviet Planning for Todays Cities. London, 1995.
French, R. A., and F. E. I. Hamilton, eds. The Socialist City: Spatial Structure and Urban Policy. Chichester, 1979.
Galtz, N. R. «Space and the Everyday: An Historical Sociology of the Moscow Dacha». Ph.D. dissertation, University of Michigan, 2000.
Hamm, M., ed. The City in Russian History. Lexington, Ky., 1976.
Hervouet, R. « ‘Etre a la datcha: Elements d'analyse issus d'une recherche ex- ploratoire». In Le Belarus: Lëtatde Vexception, ed. F. Depelteau and A. Lacassagne. Sainte-Foy, Quebec, forthcoming.
Jahn, H. F. «The Housing Revolution in Petrograd, 1917-1920». Jahrbücher fur Geschichte Osteuropas 38 (1990): 212-27.
Kaganov, G. Images of Space: St. Petersburg in the Visual and Verbal Arts. Trans. S. Monas. Stanford 1997.
Randolph, J. «The Old Mansion: Revisiting the History of the Russian Country Estate». Kritika 1 (2000).
Rayfield, D. «Orchards and Gardens in Chekhov». Slavonic and East European Review 67 (1989): 530-45־
345


Roosevelt, R Life on the Russian Country Estate: A Social and Cultural History. New Haven, 1995.
Ruble, B. Leningrad: Shaping a Soviet City. Berkeley, 1990.
Seeth, H. T., S. Chachnov, A. Surinov, and J. von Braun. «Russian Poverty: Muddling through Economic Transition with Garden Plots». World Development 26(1998): 1611-23.
Smith, D. M. «The Socialist City». In Cities after Socialism: Urban and Regional Change and Conflict in Post-Socialist Societies, ed. M. Harloe, I. Szelenyi, and G. Andrusz. Oxford, 1996.
Sosnovy, T. The Housing Problem in the Soviet Union. New York, 1954.
Struyk, R., and K. Angelici. «The Russian Dacha Phenomenon». Housing Studies 11 (1996): 233-50.
Wegren, S. K. Agriculture and the State in Soviet and Post-Soviet Russia. Pittsburgh, 1998.


СОДЕРЖАНИЕ
Введение 6
Глава первая. Предыстория 15
Глава вторая. Между городом и двором 37
Глава третья. Дачный бум в поздние годы империи 70
Глава четвертая. Между аркадией и пригородом 102
Глава пятая. Формирование советской дачи 140
Глава шестая. Между потреблением и собственностью 191
Глава седьмая. Постсоветская субурбанизация? 244
Заключение 270
Примечания 277
Об источниках 326
Библиография 329
347


СТИВЕН ЛОВЕЛЛ
Дачники. История летнего житья в России. 1710—2000 / Перевод с англ. Л. Г.
Семеновой — СПб.: Академический проект; Издательство ДНК, 2008 — 348 с., ил.
ISBN 978-5-7331-0368-6 (Академический проект)
ISBN 978-5-901562-98-7 (Издательство ДНК)
«Дача» — специфический феномен русской культуры. Стивен Аовелл предпринял первую попытку культурологического и социологического анализа этого феномена, наглядно показав его динамику и специфику. Автор прослеживает эволюцию «загородного летнего житья» от барских особняков придворной элиты XVIII века через «дачу» как символ жизненного уклада российского среднего класса XIX века к «подозрительному» с точки зрения властей существованию этого «островка частной жизни и собственности)־ при Советской власти и новой трансформации в постсоветское время. Привлекая широкий спектр источников, — газетные заметки и полицейские отчеты, художественные произведения и архитектурные руководства, воспоминания «дачников», собранные самим автором, и постановления ЦК — Аовелл показывает, как отражались в данном феномене, в его восприятии и оценке особенности русской ментальности, специфика российского социально-культурного устройства.
Верстка А. Т. Драгомощенко Корректор О. И. Абрамович
АР № 02716 от 30.08.2000 ООО «Издательство ДНК»
197342, Санкт-Петербург, наб. Черной речки, 41, корп. 11.
АР №066191 от 27.11.98 Гуманитарное агентство «Академический проект» 194044, Санкт-Петербург, наб. Черной речки, 41, корп. 11
Подписано в печать 10.11.2008. Формат 60x88/16 Бумага офсетная. Печать офсетная. Гарнитура Warnock. Уел. п. л. 20. Уч. изд. п. л. 18,5. Тираж 500 экз. Заказ № 927.


«Стивен Ловелл привлек и тщательно изучил все возможные источники, литературные, архитектурные, экономические, юридиче- ские, дополнив их самостоятельно собран- ными устными свидетельствами. Книга "Дач- ники" открывает совершенно новую область исследований, это одна из наиболее глубо- ких работ в сравнительно молодой области культурологического описания России»
Keep.
Times Literary Supplement, 04/25/2003
«Поразительно богатая, насыщенная исто- рия специфически российского института, прекрасно освещающая его многообразные культурные и социальные импликации»
Orlando Figes.
New York Review of Books, 01/15/2004
«Ловелл убедительно демонстрирует, что “дача", окутанная социальной и культурной мифологией "русской природы" и "русского гостеприимства", была необходимым компо- нентом самосознания среднего класса Рос- сии. ... Эта книга, несомненно, способствует пониманию российского среднего класса, самосознание которого, сколь бы неопре- деленным он ни был, выражается в первую очередь в социальном и культурном, а не в политическом поведении»
Anthony Swift University of Essex