ш т т т

SV
V ) ;
Z4Z

т

>щ

ŒJ+
л

•

>
#

г

» и,-

I

( m

Ц ШЗ;

; *< » Ш

Л

V

V

Л

-

А

В

Е

Р

Б

А

Х

ПРОЛЕТАРСКОЙ

#

м о с к о в с к и й

/

Р А & О Ч И И

/

S i l
" "

Л.

АВЕРБАХ

г н г
891.7
А 19

О
П

Р

О

З А Д А Ч
Л

Е

Т

А

Р

А Х
С

К

Л И Т Е Р А Т У Р Ы

М О С К О В С К И Й РАБОЧИЙ
Москва

Ленинград

О

Й

СОДЕРЖАНИЕ
1.
2.
3.
4.
5.

Культурная революция и задачи пролетарской литературы.
Творческие пути пролетарской литературы
Еще о творческих путях
Противники ли мы «психологизма»
«Левая» оппозиция и творческие вопросы пролетарской
литературы
Приложение:
Культурная революция и современная литература (резолюция I Всесоюзного с'езда пролетписателей по
докладу Л. Авербаха).
. . .

134 суя

'

F.

1

-, г . и. Ленина

Мосгублит № 22878.

3
94
118
128

140

156

• т іешюя

і

:

Стр.

О

- .. А А

Р

Зак. № 1652.

Тираж 6.000 экз.

„Мосполиграф" 14 тип. Варгунихпна гора, д. 8.

к н и г
я

о

с
Я
оа

В перепл.
един, соедин.
№№ вып.

А «/И M E E T
er
s
ч
ю
M

s

2
ч
4
5

«о
1)
ч^
U«

J "

•s
S g

M sИ
о =t
sw
û CU
oo

я

97/3 Vjt) /30.

r

f

КУЛЬТУРНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ И ЗАДАЧИ
ПРОЛЕТАРСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ 1 )
I
Правильное понимание содержания и задач культурной
революции имеет решающее значение для всей работы пролетарских писателей и их организаций. Не случайно ВАПП
систематически занимался не только специально литературными вопросами, но и общими проблемами культурной революции. Каждый, кто помнит отошедшие уже в прошлое
споры о пролетарской литературе, о праве ее на гегемонию, о перспективах ее развития, знает, что позиции сторон определялись их общей установкой по основным вопросам культуры. Поскольку моей задачей является не
только в известном смысле политически отчитаться за деятельность правления ВАППа, но и обосновать резолюцию
о культурной революции и современной литературе, которая
должна стать одним из программных документов ВАППа,
постольку я принужден первую часть своего доклада посвятить вопросам культуры и культурной революции.
Многим кажется, что лозунг культурной революции отражает лишь чрезвычайную культурную отсталость нашей
страны, полуазиатское бескультурье, о котором говорил
Ленин, массовую неграмотность и общий низкий культурный уровень. Известно, что меньшевистское отрицание проДоклад на
в мае 1928 г.

І-м Всесоюзном

с'езде

пролетарских

писателей

летарской революции в бывшей царской России и ликвидаторское неверие в возможность построения социализма
чаще всего прикрывались указаниями именно на нашу некультурность. Всем памятны рассуждения на этот счет, например, Суханова, с которым так жестоко полемизировал
Ленин. Между тем лозунг культурной революции обусловлен не только нашим низким культурным уровнем, который бесспорно является величайшим препятствием к развертыванию социалистического строительства.
Лозунг
к у л ь т у р н о й р е в о л ю ц и и неизбежно будет выдвинут
на определенном этапе развития пролетарской революции
даже в самых передовых капиталистических государствах,
ибо этот лозунг о т р а ж а е т
особенности
культ у р н о г о р а з в и т и я п р о л е т а р и а т а . Меньшевики
типа Суханова не понимают того, что пролетарская революция есть обязательная предпосылка не только улучшения
экономического положения рабочего класса, но и условие
возможности подлинного приобщения его ко всей совокупности знаний и умений, накопленных человечеством.
В книге о положении рабочего класса в Англии Энгельс
писал: «Нет ничего удивительного в том, что английский
рабочий класс с течением времени стал совсем другим народом, чем английская буржуазия. Буржуазия имеет со
всеми другими нациями земли больше родственного, чем
с рабочими, с которыми она живет бок-о-бок. Рабочие говарят на другом диалекте, имеют другие идеи и представления,
другие нравы и нравственные принципы, другую религию и
политику, чем буржуазия. Это два совершенно различных
народа, настолько различных, как могут быть различны две
расы, два народа, из которых мы на континенте до настоящего времени знавали только один — буржуазию». Это значит, что пролетариат еще в условиях капиталистического
государства начинает создавать свою культуру и по всей
линии противопоставлять себя буржуазии. Энгельс считал,
что уже по отношению к середине прошлого века можно
было говорить о том, что английский рабочий класс является

совсем другим народом, чем английская буржуазия. Это был
еще тот период, когда рабочий класс из класса в себе превращался в класс для себя.
Но в той же книге Энгельс писал:
«Перейдем от физического к духовному состоянию рабочего класса. Если буржуазия дает ему жить лишь столько,
сколько это необходимо ей, то не должно удивляться, если
она и образования дает ему лишь столько, сколько это в ее
интересах».
В буржуазном обществе пролетариат является классом
угнетенным не только экономически и политически, но и
культурно в широком смысле этого слова. Капитализму
свойственна классовая неравномерность культурного развития, при которой трудящиеся массы отстают от общего
под'ема уровня культуры. Относительное экономическое
обнищание рабочего класса сопровождается относительным
культурным отставанием пролетарских масс.
Буржуазии не нужен был лозунг культурной революции,
ибо она еще в рамках феодального общества становилась
классом культурно-передовым, культурно-ведущим. Переход
в ее руки политической власти лишь легализовал ее положение культурного гегемона. Между тем, хотя пролетариат
и создает существеннейшие элементы своей новой культуры
еще под гнетом капитализма, — такие элементы, которые стоят качественно выше буржуазной культуры,— тем
не менее превратиться в культурного гегемона, в класс,
ведущий все культурное развитие, пролетариат может лишь
с переходом власти в его руки.
Диктатура пролетариата является, однако, не только единственным путем к созданию пролетариатом своей новой
культуры на основе усвоения всей культуры прошлого, но
и обязательным условием развития всего человеческого знания. Разве не видим мы на каждом шагу, как буржуазное
мировоззрение, как все условия капиталистического общества давят на развитие науки, мешают об'ективному познанию действительности, отдаляют от нас время подлин-

ного овладения природой? Обезьяний процесс в Америке,
травля, приведшая Камерера к самоубийству,—наглядные
тому примеры. Науку, давно победившую религию, насилуют
и уродуют, ставя ее вновь в положение служанки религии.
Не так давно т. Обух в одной из своих статей приводил
следующее чрезвычайно интересное место из одного доклада
на конференции германских врачей, происходившей совместно с теологами.
«Доктор Шмидт определил понятие греха как то, что изолирует человека и заставляет его стоять вне природы.
Вследствие грехопадения человек потерял связь с природой.
Три четверти населения наших больниц, санаториев и других подобных учреждений могли бы не существовать,
если бы не было алкоголя и половых болезней. Болезнь
возникает не всегда как результат собственной вины, но
в связи с изначальной виной. Всякое лечение сводится к
восстановлению связи с божеством».
Другой докладчик подробно развивал ту мысль, что «грех
означает состояние изолированности от бога, и болезнь
есть разрыв связей между создателем и его творением» *).
Проповедуя обновленную религию, Введенский года два тому
назад на страницах «Вестника синода православной русской
церкви» с совершенно серьезным видом пропагандировал
религиозную физику, религиозную химию и т. д. и т. п.
Культура в условиях
классового
общества
существует
не иначе, к а к
в форме
к у л ь т у р ы к л а с с о в о й ; однако, так же, как развитие
производительных сил становится все более несовместимым
с условиями капиталистического производства, так и развитие культуры упирается в необходимость пролетарской
революции. Здесь, как и во всем другом, классовые интересы
пролетариата совпадают с подлинными интересами человечества.
1) Еженедельник отдела
4 февраля 1928 г., стр. 56.

здравоохранения

Моссовета, №

5

от

«Мысли господствующего класса являются в каждую
эпоху господствующими мыслями, т.-е. класс, являющийся
господствующей материальной силой, является в то же время господствующей духовной силой... Господствующие мысли представляют не что иное, как идеальное выражение
господствующих материальных отношений». Господствующая идея, о которой говорит Маркс, является той осью, на
которую нацепляются и вокруг которой собираются все те
элементы об'ективного познания мира, которые составляют
культуру. С о д е р ж а н и е к у л ь т у р ы н е с в о д и т с я ,
конечно, к одной
господствующей
идее,
но г о с п о д с т в у ю щ а я и д е я о п р е д е л я е т к л а с совость
к а к в с е й к у л ь т у р ы , т а к и ее
отдельных составных
ч а с т е й . В. Ваганян писал
недавно в брошюре, претенциозно называющейся «Не согласен», что «содержанием культуры в конечном итоге
является господствующая в ней идея, а формой ее — ее
стиль». Приравнение содержания культуры к господствующей в ней идее совершенно исключает, конечно, ту постановку вопроса о наследии всей прошлой культуры и переделке ее, которую давал Ленин. Господствующую идею
прошлой культуры мы никак не должны наследовать, а весь
тот запас знаний, которые человечество накопило и которые входили в состав прошлой культуры, мы не имеем никакого права отбрасывать. Ленин писал:
«Без ясного понимания того, что только точным
знанием культуры, созданной всем развитием человечества, только переработкой ее, можно строить пролетарскую культуру, без такого понимания нам этой задачи не разрешить. Пролетарская культура не является
выскочившей неизвестно откуда, не является выдумкой
людей, которые называют себя специалистами по пролетарской культуре, это все сплошной вздор, пролетарская культура должна явиться закономерным развитием
тех запасов знаний, которые человечество выработало

под гнетом капиталистического общества, помещичьего
общества, чиновничьего общества».
На первый взгляд ленинская формулировка состоит как
будто бы из двух частей. Одна задача — усвоение всей
прежней культуры, другая задача — переработка ее. Такое
понимание ленинской формулировки совершенно неверно.
П р о ц е с с у с в о е н и я к у л ь т у р ы не м о ж е т б ы т ь
о т о р в а н от ее к р и т и ч е с к о й п е р е д е л к и , ибо
усвоение
новым классом старой
культуры о з н а ч а е т с о б о ю п е р е р а б о т к у
культуры
п р о ш л о г о . Культура не является простой совокупностью определенного количества знаний, навыков и умений в соответствии и в связи со всей системой производительных сил, орудий труда и т. д. и т. п. Тот, кто думает
иначе, тот забывает указание Маркса на роль господствующих идей. У нас еще очень распространены предрассудки
о внеклассовости культуры, разговоры о том, что, дескать,
подлинное знание, так называемые точные науки, например, уже во всяком случае внеклассовы и прочее. С подобными доводами нам пришлось сталкиваться в наших дискуссиях о пролетарской культуре. Между тем, эти доводы
покоятся на самом поверхностном понимании сущности науки и всей культуры в целом.
«Каждый класс развивает свойственное ему миропонимание, которое определяется не только состоянием естественно-научных знаний его времени, но и еще в большей
степени его положением в обществе. В этом смысле можно
! говорить о буржуазной и пролетарской науке. Существуют
мудрецы, которые иронизируют по этому поводу и выдвигают абсурдность пролетарской химии и физики. Но вся их
премудрость свидетельствует об их ограниченности, с которой они часть науки принимают за всю науку, за совокупность, проникнутую общим единством картины мира,
в котором каждая часть находится в необходимой связи
с другими отдельными частями, может, конечно, быть одинакова, как одинаковы отдельные кирпичи, из которых по-

строен дом пролетария и княжеский дворец. Но общая постройка в одном случае резко отличается от постройки
в другом. И как часть общей постройки, один и тот же
кирпич, из которого построен дом пролетария, выглядит
совершенно иначе, чем кирпич, употребленный на постройку княжеского дворца».
Думается, что это блестящее утверждение Каутского
дает исчерпывающий ответ на затронутый нами выше вопрос. То, что мы говорили о культуре, приложимо и к многим из тех наук, которые принято называть точными. Наука
представляет собою не просто смесь определенного количества проверенных практикой законов, но своеобразную
систему, в построении которой громадное значение имеет
мировоззрение, методология, весь подход к изучаемому
явлению 1 ).
Поэтому каждый новый класс, выдерживая экзамен на
руководство всем общественным развитием, диалектически
снимает предшествовавшие ему культуры. Диалектическое
снятие не означает собою простой отмены всего прошлого.
Наоборот, оно обязательно включает в себя восприятие
всего того ценного, что было в тех прошлых культурах,
которые наследуются новым классом. Иначе и не может
!) Э т о ясно всем тем крупнейшим научным работникам, которые
пытаются осмыслить "свою научную деятельность. Не желая загружать доклад цитатами, приведу здесь два замечания, чрезвычайно
характерных с интересующей нас точки зрения. Академик И. П. Павлов писал: «Сейчас в с е сводится к собиранию фактического материала. Но, однако, во всякий момент требуется общее представление
о предмете, для того чтобы было на что цеплять факты, для того
чтобы было чем двигаться вперед, для того чтобы было что предполагать для будущих изысканий. Такое предположение является
необходимостью в научном деле». У Фрейда мы находим следующую
мысль: «Уже при описании нельзя избежать того, чтобы не прибегнуть при обработке материала к помощи некоторых отвлеченных идей, которые берутся из каких-либо иных источников, лежащих, несомненно, вне нового опыта». Для разрешения вопроса о
классовости культуры эти две цитаты дают важнейший материал.
Это ясно, впрочем, без всяких комментариев.

быть, ибо развитие культуры представляет собою процесс
все большего овладения природой в соответствии с все большим познанием ее, таким познанием, которое — позволим
себе философскую аналогию — все больше приближается
к абсолютной истине, составляющейся, как известно, из
суммы истин относительных.
Общие элементы, которые, следовательно, оказываются
присущими одинаково, например, как культуре пролетарской, так и культуре буржуазной, смущали некоторых товарищей и приводили их к отрицанию понятия классовой
культуры. Известно, что отчасти в связи с этим т. Слепков
и ярый защитник и продолжатель его теории т. Ионов поедлагали понятие классовой культуры заменить понятием
культуры общественно-экономической формации. Не буржуазная культура, говорили они, а культура буржуазного
общества. Не пролетарская культура, а культура переходного периода. Люди видели в культуре буржуазной и пролетарской элементы общего, явно проглядывая те «элементы» различия, котопые поевращают эти кѵльтѵоы в
качественно отличные. Если стать на точку зрения какой-то
единой культуры буржуазного общества, то никак нельзя
дать ответ на вопрос о том, откуда появляется вслед затем,
например, культура переходного периода. Ежели стать на
точку зрения культуры переходного периода, то тем самым
становится неизбежным замазывание классовой борьбы за
культуру, которая с неслыханной остротой происходит
в переходный период и которая в значительной степени составляет содержание развития культурной революции. Нельзя забывать того, что культурная революция есть процесс
острой классовой борьбы, в которой не прошлая культура
должна завоевывать массы, а массы, вооруженные и вооружаемые марксизмом, должны завоевать и переработать все
культуры прошлого. Этого не понимают все троцкистские
теоретики культуры. Этого не понимал и А. Слепков.
Я не буду вновь приводить всем известных цитат из
книги Троцкого «Литература и революция», в которой он

писал, что пролетарского искусства и пролетарской культуры нет и быть не может, ибо пролетарский режим временный и переходный. Я не буду далее останавливаться на
всех тех противоречиях, которые присущи как статьям по
вопросам культуры Троцкого, так и высказываниям отдельных троцкистов. Наиболее воинствующим из них следует
признать В. Ваганяна. С каждым днем он становится все
более грозным. Увы, его воинственность вырастает прямо
пропорционально его отходу от ленинизма. В одной из своих статей он так интерпретировал ленинскую постановку
о культуре:
«Или бери буржуазную культуру и из нее строй социализм, или откажись от социализма... Пролетариат
требует от всех, над мыслями которых он господствует,
не создания классовой культуры, а культурной революции, подобно тому, как пролетариат сделал революцию
социальную... Тогда и только тогда, овладев и став на
уровень современной культуры, пролетариат создаст
свою бесклассовую пролетарскую культуру».
Какая путаница, и какая реакционная путаница! Ваганян
самым вульгарным образом противопоставляет создание
классовой культуры культурной революции. Спорить с Ваганяном чрезвычайно трудно, ибо культура пролетарская,
по Ваганяну, оказывается одновременно культурой бесклассовой. Естественно, что при такой путанице о классовом
содержании культурной революции появляется положение
Троцкого, предлагающего говорить не о пролетарском
искусстве, а о некоем искусстве революционном вообще;
формулировка Воронского о промежуточной советской культуре или идея того же Ваганяна о некоей культуре революции, присущей будто бы всем революциям 1 ). Естественно,
что Ваганян ленинское положение об усвоении культур
прошлого понял так, что пропали ленинские указания на
необходимость критического отношения к ним, на обяза!) См. «Воинствующий материалист», кн. 3-я, стр. 152.

тельность их критической переработки. Все это полностью
увязано с общими троцкистскими положениями. Все это
приводит к чрезвычайному принижению и умалению всех
наших задач в отношении культурной революции. У Ленина
культурная революция есть условие победы социализма и
путь нашего продвижения к социализму, в то время как
Троцкий пишет о том, что
«в эпоху диктатуры о создании новой культуры, т. е. о
строительстве величайшего исторического масштаба, не
приходится говорить: а то ни с чем прошлым несравнимое
культурное строительство, которое наступит, когда отпадет необходимость в железных тисках диктатуры, не будет
уже иметь классового характера».
Потому-то, когда троцкисты говорят о культурной революции, они и противопоставляют ее пролетарской культуре,
ибо для них культурная революция почти всегда сводится
только лишь к развитию и углублению массовой культурнической работы, к доделыванию того, что не было сделано
у нас буржуазно-демократической революцией.
Противопоставление пролетарской культуры и культурной революции, свойственн о е т р о ц к и с т а м , с б л и ж а е т и х с п р о л е т к у льт о в ц а м и с т а р о й ф о р м а ц и и . Основное, что их
характеризовало, это был подход к пролетарской культуре,
не как к классовому содержанию массовой культурной
революции, а как к келейному кружковому делу, которое могло быть кем-либо выполнено за пролетариат —
хотя бы по его поручению. Именно поэтому старый пролеткульт и рассматривал себя как своеобразное культурное
движение, существующее параллельно политическим и экономическим организациям рабочего класса *).
У П. Лаврова, этого классика русского народничества,
была дана та постановка вопроса о культуре, которая питала бывшую одно время столь популярной теорию о кри') Соответствующую
докладу.

цитату

см. в прилагаемой резолюции по

тически Мыслящих личностях. Лавров писал о том, что развитие культуры двигают две группы потребностей. Одни —
основные, свойственные массе, потребности в основном или
биологического характера, или вытекающие из них и на
них опирающиеся: например, питание, пол и т. д. И, во-вторых, потребности развития, имеющие особенное значение
для исторической жизни и охватывающие лишь интеллигенцию. Что такое интеллигенция? Это:
«Группа личностей, способных наслаждаться развитием
и вырабатывающих потребности развития. Этой группе будет здесь присвоено название интеллигенции, и она выступает как двигатель сознательных изменений культуры
в противоположность не преднамеренным ее изменениям,
до тех пор имевшим место. Ее дело — переработка культуры
мыслью».
Двигателем культуры оказываются потребности развит и я , — носителем их является интеллигенция. Эти критически настроенные личности своей мыслью перерабатывают
культуру, двигают ее, а на долю масс остается в разной
мере неполное усвоение работы, проделываемой интеллигенцией. Старому пролеткульту была во многом свойственна
именно эта барски-интеллигентская постановка вопроса.
Такая л а в р о в о - п р о л е т к у л ь т щ и н а должна встречать с нашей стороны самый решительный отпор. Когда мы
говорим о пролетарской культуре, мы вовсе не имеем в виду
поручение каким-либо пролетарским критически мыслящим личностям работы по переделке своей мыслью прошлой
культуры. Ленин говорил о том, что революция там, — где
участвуют миллионы. Это полностью приложимо и к революции культурной. Проделать культурную революцию мы
сможем только тогда и только в такой мере, когда и в какой мере в нее будут втянуты миллионы и миллионы трудящихся.
Вся наша культурная работа отличается, с этой точки
зрения, величайшими недостатками. В одной из своих последних статей Ленин анализировал штаты Наркомпроса,

утверждая, что в них чрезвычайно раздут аппарат Гиза,
что издательскими делами, по старой скверной привычке,
у нас занимаются больше, чем вопросами народной грамотности. С тех пор прошло пять лет. Улучшилось ли положение? Никак не улучшилось, ибо теперь штаты Гиза в три
раза больше всего наркомата просвещения (речь идет о центральном аппарате, конечно 1 ).
Вопиющий характер носят данные о соотношении между
ведомственной и массовой крестьянской литературой во
всей нашей издательской деятельности. Каждый год речь
идет о том, что нужно уменьшить количество ведомственной литературы, — и с каждым годом она растет. Каждый
год идет речь о необходимости повернуть наше издательство лицом к деревне, — и каждый год относительно падает
массовая книжная продукция, рассчитанная на деревню.
Известно положение с безграмотностью. Вместо ликвидации неграмотности к десятилетию Октября мы имеем такое
положение, которое т. Крупская характеризует как стабилизацию безграмотности. Мы еще не научились должным
образом преодолевать ту неравномерность культурного
развития, которая была свойственна капитализму, и сглаживание которой должно составлять в числе прочего содержание культурной революции. Культурная революция будет
итти по пролетарским рельсам только тогда, когда мы действительно будем руководить ею, когда ею будет охвачен
весь пролетариат, все трудящееся население, ибо п о с т о янное ленинское напоминание о необход и м о с т и о р и е н т а ц и и на массы и м е е т
сов е р ш е н н о определенный к л а с с о в ы й смысл.
Речь у нас идет не о хвостизме, не о каком-либо приспособлении к отсталым слоям пролетариата, нет: речь идет
у нас о том, что культурная революция может быть проделана только миллионными массами трудящихся, при правильном руководстве ими, при правильном теоретическом
понимании всего процесса культурной революции.
1

) См. мою брошюру «На путях культурной революции», стр. 78.

Глеб Алексеев в романе «Тень стоящего впереди» писал
недавно: «Революция продолжается, она только укрепилась
на передовых своих позициях, отвоевав в данное время:
земли, фабрики, равенство... но еще велики и огромны ее
пути... Она идет ко второй цели — культурной революции —
сна умоет нашу страну, научит ее читать хоть по складам...
Так закрепится она во второй линии окопов. Но горе будет
тем, кто подумает, что она достигла окончательной победы, и с нее уже можно околачивать райские яблоки. Нет,
Глушков! Именно тогда-то и предстоит самый решительный
бой — за духовную революцию...»
Противопоставлять культурную и духовную революцию
может лишь тот, кто не понимает или замазывает классовый смысл всей нашей массовой культурнической работы.
Культурная революция включает в себя не только необходимость научить миллионы пользоваться зубными щетками
или носовыми платками, но и овладение масс самыми высокими идеологическими надстройками. Только все это, взятое
вместе, означает культурную революцию. И дело не происходит так, что сначала массы научатся умываться, а потом
будут переделывать свои мозги. Разве мы не наблюдаем
уже сейчас такого положения, когда большая часть русских, украинских, тюркских рабочих менее культурны
в обычном смысле этого слова, чем многие из европейских
рабочих, но стоят.на много выше их по уровню своей политической культуры? Культурная революция происходит
на всех ступенях культурной лестницы. Массовое культурничество, являющееся частью всей культурной революции,
осмысливается лишь в своей связи с целым. Этого не понимают только те, которые подходят к трудящимся массам
не как к суб'екту культурной революции, а как к об'екту
воздействия со стороны лавровских интеллигентов.
К у л ь т у р н а я и д у х о в н а я революция у нас
с о в п а д а ю т , и б о мы не п р о т и в о п о с т а в л я е м
пролетарской
к у л ь т у р ы и к у л ь т у р н о й революции,
ибо
культурная
революция
не

с в о д и т с я у нас т о л ь к о
к
элементарному
культурничеству,
ибо
культурная
револ ю ц и я в ее л е н и н с к о м п о н и м а н и и с в о д и т с я
не т о л ь к о к у с в о е н и ю к у л ь т у р ы п р о ш л о г о ,
но и к ее к р и т и ч е с к о й п е р е р а б о т к е ,
ибо
к у л ь т у р н а я р е в о л ю ц и я п р и в о д и т н е к созданию некоей новой духовной аристократии, а к под'ему к у л ь т у р н о г о у р о в н я
милл и о н о в . Такая постановка вопроса кажется чудовищной
буржуазным теоретикам. Не так давно т. Деборин излагал
«Философию» идеолога немецкой реакции
Трейчке 1 ).
Наш «философ» исходит прежде всего из того, что «масса
всегда останется массой». Нет культуры без прислуги, т. е.
без рабов. Само собой разумеется, что если бы не было
людей, которые выполняют низшие работы, высшая культура не могла бы процветать, — говорит Трейчке. Отсюда
общий вывод: «Миллионы людей должны трудиться, чтобы
несколько тысяч были в состоянии творить культуру. Историю делают личности, герои, государственные мужи и полководцы». Нет ничего удивительного в том, что Трейчке —
этакий примитивный Платон X X столетия в буржуазной
Германии! — проповедует подобные вещи. Гораздо более
удивительно, что подобные вещи проповедует в Советской
России проф. Савич, в книге, изданной партийным издательством «Прибой». Издательство было, очевидно, настолько
довольно книгой Савича, что после того, как разошлось
первое издание, им было незамедлительно выпущено второе!
Книга называется «Основы поведения человека». Человек,—
пишет в ней Савич, — это — горилла, вооруженная пулеметом. Ознакомление с книгой ученого профессора приводит
нас к мысли о том, что некоторые из многих ученых мужей
стоят ближе к горилле, чем неграмотные крестьяне, создающие в деревне коллективное хозяйство.
С точки зрения Савича революция является не чем иным,
как процессом уничтожения культуры, ибо культура и циЧ «Под знаменем марксизма», № 1 за 1928 г.

вилизация — это выработка новых и новых тормозных процессов, а революция есть процесс растормаживания, процесс
сбрасывания с себя человеком всего того, что ему было дано
культурным развитием. Почему, например, не удалась германская революция? «Дело в том, что у немцев резко преобладает торможение — это родина дисциплины, муштровки, а революция — дитя возбуждения. Замечательно, что у
немцев никогда возбуждение не доходит до такой сильной
степени, чтобы могли влиться в революционное движение
низы населения. Раньше начинается уже сверху торможение. Лютер, начавший переворот в XVI веке, громит восставших крестьян как исчадие ада. В революции 1848 г.
торможение вводится картечным принцем. Наконец, в 1918 г.
даже социал-демократ Носке является «цепной собакой».
Учитывая это свойство немецкого характера и угнетенное
состояние всего народа после всего разгрома, я в докладе
об этом в 1922 г. высказывался, что теперь нет никаких
шансов на революционное движение в Германии, несмотря
на тягостное экономическое положение, особенно ухудшившееся благодаря русской авантюре Пуанкарэ. Т. Зиновьев
же даже осенью следующего года, базируясь только на экономическом положении Германии и на большом проценте
рабочего слоя населения Германии, считал, что в Германии
революция у дверей, что она началась уже, а оказалось,
что это канун не пролетарской революции, а только избрание Гинденбурга!»
Смысл ясный: в России революция удалась потому, что
мы мало культурны, и поэтому у нас могла произойти революция, немцы же культурны, поэтому у них никакой революции быть не может.
Но профессор настроен оптимистически. Революция удалась потому, что был низок уровень культуры, но в конце
концов культура так, как ее понимает Савич, победит революцию. Он пишет:
«Дети сильно страдают от этой утраты традиционных
навыков. Конечно, в вихре увлечения всем новым с азартом
О ад&чах пролет, литературы.

набрасывались они на все старое и традицинное; с энергией,
достойной лучшей участи, опрокидывали все старинные
устои жизни, независимо от того, устарели они или еще
нет, повергали все старые кумиры — увы: «кумир поверженный— все бог». И вот, по мере прохождения экстаза
давали себя знать и оживали старые навыки, временно заторможенные и тем с большей силой проявляющиеся потом.
«Вихри враждебные», оказывается, пролетели сверху над
ними, совершенно не задев их корней, но в конце концов
они теряют всю свою силу». И дальше: «этот хаос, эта неразбериха, это развитие хулиганства ведут неизбежно и
верно к реставрации старых традиций, прежних навыков».
Книга Савича кончается словами, которые по мысли автора должны звучать патетически и едва ли не пророчески:
«Когда сознание пытается создать быт — добром не кончается: это постройка на песке. И придут бури, и подует
ветер, и будет тогда падение такое великое».
Профессор едва ли не заклинает, но у нас нет никаких
оснований для волнения. Не нужны никакие особые бури, —•
достаточно легкого ветра, для того чтобы вымести из всех
наших издательств работников, которые печатают подобные произведения.
Следует признать, что Савич подходит к существу вопросов культурной революции, ибо, конечно, в с я т а г р о м а д н а я п р а к т и ч е с к а я р а б о т а , к о т о р о й мы
заполняем содержание культурной
революции, с л у ж и т о д н о м у д е л у : п е р е д е л к е чел о в е ч е с к о г о м а т е р и а л а . Ленин указывал не раз
на то, что новое общество строят старые люди. Многим это
кажется противоречием. Известны толстовские или христианские социалистические теории о том, что прежде чем
перестроить общество, надо переделать самих себя. Большевизм ставит вопрос совершенно иначе: переделать самих
себя мы можем только в процессе переделки общества, переделки окружающей нас среды.

Ё интересной книге Зомбарта «Буржуа» были собраны
основные черты, которые с точки зрения немецкого социолога характеризуют несколько идеализированный тип героя
капиталистического времени. Каждая эпоха создает человека по своему образу и подобию. Мы должны уметь создать н о в ы й тип с в о е г о человека. Это -">личайшая
задача культурной революции. Речь идет не о некоем бесклассовом человеке вообще, а о практическом строителе
нового социалистического общества. Мы не забываем об
определяющем влиянии среды, мы помним, что сущность
человека — совокупность общественных отношений, но мы
знаем и то, что среда наша уже меняется, что в ней есть
элементы «завтра», что никак, следовательно, нельзя фаталистически относиться к переделке своей природы даже
рабочим классом. Активное и сознательное отношение к
работе над самим собой — есть важнейший об'ективный
фактор, ускоряющий рождение нового человека. Разве не
происходит у нас сейчас своеобразное первоначальное накопление социалистических чувств? Правда, оно проявляет-;
ся в самой различной форме, когда гуманность допустима!
только по отношению к членам своего класса, а любовь\
к человеку не может не проявляться, в частности, в форме
ненависти к классовому врагу. Это тоже росток социализма, ибо ненависть к классовому врагу является производной от нашей классовой солидарности, которая завтра будет солидарностью всего освобожденного человечества, от
нашего классового коллективизма, который тоже в некоей
новой форме будет завтра всеобщим.
П е р е д е л к а ч е л о в е к а — задача вовсе не утопическая. Происходивший недавно. с'езд педологов показал,
в числе прочего, гораздо большую пластичность человеческого существа, чем предполагалось раньше, т. е. гораздо
большее влияние факторов социальных по сравнению с факторами биологическими.
«Поскольку социалистические идеи овладевают нашей
мыслью, они способны превратиться в чувства», — писал
19

2*

однажды тов. Деборин 1 ). Это задача, которая стоит перед
нами, ибо культурная революция означает собою эпоху переделки всего человеческого существа со всей его сложной
психикой, со всеми его многообразными не только мыслями,
но и чувствами- этой задачи не понимают многие товарищи,
иронизигя°Щ ие ) например, над неудачным термином «гарм г«шческого человека».
Между тем, т. Ермилов, употребивший неправильный термин гармонического человека, вкладывал в него совершенно правильное содержание, а товарищи,
полемизирующие против этого неправильного термина,
исходили из совершенно ложных воззрений и предпосылок.
Проф. Савич был прав в том отношении, что капиталистическое общество создавало определенные навыки, привычки, культивировало определенные мысли, превращавшиеся в определенные же чувства. Сила привычки, не раз
говорил Ленин, это самая страшная сила. Говоря о создании нового человека, стремясь к выработке у него новых
привычек вместо старых, новых чувств, связанных с новыми
мыслями, мы стремимся к охвату всего человека, к созданию такого положения, при котором между его идеологией,
между его мыслями и его чувствами и привычками было бы
все большее соответствие. Разве не знаем мы в художественной литературе таких примеров, когда общественно
выдержанные люди, даже крупные партийные работники демонстрируют своим литературным творчеством прямой разрыв между их миросозерцанием и их мироощущением? Будучи в области политической идеологии действительными
пролетарскими революционерами, они, берясь за художественный показ человека, оказываются или мелкими буржуа, или сентиментальными филистерами, или аморальными
люмпен-интеллигентами. Их «разум» и их «чувства» не
находятся в органическом соответствии. В области искусства это наглядно выявляется, потому что искусство — и
в этом одно из его специфических отличий от науки — поСм. «Летопись марксизма», № 1, стр. 35.

называет общественную психику, как она есть, общественную психику, еще не переросшую в общественную идеологию, хотя и всегда с ней неотрывно связанную.
Культурная революция обязательно влечет за собой рост
человеческой личности, усложнение ее внутреннего существа, расширение ее кругозора и углубление ее представлений о мире. Культурная революция обязательно влечет за
собой рост индивидуальности, который не надо и нельзя
отождествлять с ростом индивидуализма. С этой точки
зрения совершенно понятна у т и л и т а р н о с т ь
того
стремления к углубленному
психологическому
показу
живых
л ю д ей, к о т о р о е
хар а к т е р и з у е т с е г о д н я ш н и е и с к а н и я пролет а р с к о й л и т е р а т у р ы . Это не всем ясно, и, конечно, в первую голову это неясно тем путаникам, которые
составляют группу так называемого напостовского меньшинства в ВАППе.
Новый теоретик родовцев Лидия Тоом, явно заменяющая
у них т. Лелевича, ведет упорный поход против психологизма, считая, что всякие такие «психологии» интересуют
гнилых интеллигентов и никак не касаются здоровых рабочих. В № 21 «На литпосту» она писала:
«Так живут, думают, ошибаются, работают, радуются,
ругаются, а порою выпивают рабочие. Каждый из них
прост. У него нет «сложных» душевных переживаний и негде разгуляться тут перу «тонкого» пролетарского психолога; но жизнь коллектива бурлит — она и сложна, и полна
интересов». Из той же статьи приведем еще одно существенное место: «Эпоха культурной революции предписывает литературе, на ряду с отражением политическим, отражение культурно-бытовых моментов в жизни личности и
класса — культурного роста, изменения быта, перерождения личности в стране, коммунистических навыков в работе, общежитии и пр. Это процессы длительные, скорее
механические, чем химические. Но мне думается, что здесь
на первых порах можно обойтись без микроскопа, т. е. без

кропотливого психологического анализа. На первых порах
много работы простой и черной. Важно лишь правильно
устремить взор наблюдающего».
Все эти разговоры о простом рабочем представляют собой
не что иное, как рецидив того интеллигентского хвостизма по отношению к рабочей массе, который был беспощадно заклеймен Лениным в «Что делать». Мы не утопис т ы , — говорил Ленин, — мы знаем, что сам рабочий класс
находится по колено в грязи старого мира, что он не отделен какими-либо непроницаемыми переборками от мелкой
буржуазии, от навыков и традиционной психологии капиталистического общества. П е р е д е л к а
человеческого м а т е р и а л а о з н а ч а е т не т о л ь к о п е р е д е л ку
пролетариатом
всех
промежуточных
с л о е в , н о и п е р е д е л к у им с в о е й
собственной
п р и р о д ы . Именно это интересует нас в первую
очередь. Борьба старого с новым происходит не только вокруг нас, но и в каждом из нас. Она связана с очень сложными вопросами и коллизиями. Возьмем к примеру борьбу
в бюджете рабочего между расходами на водку и расходами
на культурно-просветительные нужды. В бюджете ленинградского рабочего, в процентах ко всему бюджету, на
спиртные напитки расходовалось 3 , 4 % , а на все культурнопросветительные нужды — 1,9, т. е. почти столько же,
сколько на один табак — 1,6. В бюджете московских рабочих также водка теснит культуру 1 ). Разве за этими цифрами не скрывается наполненная громадным психологическим содержанием борьба, идущая в рабочем быту, в рабочей семье, в каждом отдельном рабочем? Разве не отражает
этот частный пример сложность и противоречивость тех
условий острой классовой борьбы, в которых происходит
культурная революция? Новый человек растет и вырастает
не сразу на все сто процентов готовым; он растет в повседневной борьбе со старым, систематически преодолевая это
старое, последовательно воспитывая новое.
]

) См. JI. А в е р б а'х. «На путях культурной революции» стр. 168,

«Нас учили: бывает, что один народ завоюет другой
народ, и тогда тот народ, который завоевал, бывает
победителем, а тот, который завоеван, побежденным.
Это очень просто и всем понятно. Но что бывает
с культурой этих народов? Тут не так просто. Если
народ-завоеватель культурнее народа побежденного, то
он навязывает ему свою культуру. А если наоборот,
то бывает так, что побежденный свою культуру навязывает победителю».
Эти ленинские слова должен помнить каждый работник
культурной революции. В о п р о с — к т о к о г о — с т о и т и в о б л а с т и к у л ь т у р ы . Убеждение в том, что
мы сумеем повести культурную революцию по нашим рельсам, что она будет итти под знаком гегемонии пролетарской идеологии, никак не снимает той о п а с н о с т и п е р е р о ж д е н и я , на которую указывал Ленин. Больше
того, культурная революция будет революцией пролетарской именно в той мере, в какой мы будем неустанно и неуклонно следить за ее классовым содержанием, памятуя,
что к у л ь т у р н а я р е в о л ю ц и я я в л я е т с я н е в н е классовым
культурничеством,
а
формой
классовой борьбы
пролетариата.
II
Понимание форм и характера классовой борьбы, идущей
в нашей стране, имеет для нас не меньшее значение, чем
верное теоретическое понимание процессов культурной революции. Конечно, взятая в исторической перспективе
эпоха диктатуры пролетариата представляет собой период
отмирания классов. Мы боремся за пролетарскую культуру
вовсе не потому, что хотим упрочить ее навеки, а только
потому, что культура социалистическая, культура бесклассового коммунистического общества может вырасти лишь
из победы культуры пролетарской. Отмирание классов вовсе не будет происходить механически, спокойно, исподволь,
незаметно. Бесклассовое общество появится лишь в резуль-

тате классовой борьбы пролетариата. Между тем н е к о т о р ы е т о в а р и щ и , и с х о д я из
правильного
п о л о ж е н и я о том, ч т о и с т о р и ч е с к и м содерж а н и е м п е р е х о д н о г о п е р и о д а я в л я е т с я отмирание классов, создавали
реакционные
оппортунистические
теории,
замазывающ и е и д у щ у ю к л а с с о в у ю б о р ь б у . П. Ионов писал:
«Мы бы очень хотели посмотреть, как это можно разжигать классовую борьбу в области идеологии, не разжигая
ее в области экономики и политики. И наоборот. Тем более,
что понятие «идеология» включает в себя не только науку
и искусство и прочие безобидные штуки, но и политическую
идеологию».
Каков смысл рассуждений Ионова? Нэп воспринимается
им не как форма нашей классовой борьбы, а только как сотрудничество с другими классами, как предоставление возможности жить буржуазии и т. д. и т. п. Даем, дескать,
буржуазии жить в экономике, почему не дать ей возможности проявляться и в идеологии?! Из того, что можно было
условно говорить о некоем относительном сотрудничестве
с буржуазией в хозяйственном строительстве, пытались делать вывод о некоей политике гражданского мира в области
идеологии. Понимание эпохи диктатуры пролетариата, как
эпохи особенно острой классовой борьбы, у них совершенно пропадало. Подобные настроения и теперь прорываются
в самой различной форме.
Совершенно неприкрыто их проводит, например, Д. Горбов. Он пишет: «За краткий период своего существования
пооктябрьская художественная литература необычайно разрослась количественно, при этом то, что раньше существовало в виде разрозненных звеньев, теперь сомкнулось в единую неразрывную цепь, каждое звено которой необходимо
уже по одному тому, что оно является выражением определенного общественного слоя в стране, строящей социализм». В стране, строящей социализм, имеются и кулаки и
нэпманы, и те и другие находят своих подголосков в опре-

деленных «звеньях» современной литературы. Горбову представляется необходимым каждое из этих звеньев. Имеет ли
такая постановка вопроса что-либо общее с большевизмом? Горбов далее пишет: «При этом, что особенно важно,
каждое звено остро и с каждым годом все острее ощущает
свою связь с целым. Продолжая наше сравнение пооктябрьской художественной литературы с потоком, стремящимся
к единой цели, мы можем сказать, что период, когда наша
литература пребывала в виде целой системы ручьев, пробивающих себе путь по неровной почве, каждый за свой
риск и страх, зачастую без нужной перспективы. Но этот
период давно позади. Отдельные разрозненные ряды слились в один общий поток, имеющий единое направление.
Каждая струя этого потока вовлечена в общее стремление
к единой цели». Оппортунистическое отрицание классовой
борьбы дано здесь в совершенно откровенной форме. Вся
литература оказывается окрашенной в общий красный цвет,
все у нас твердокаменные и стопроцентные борцы за коммунизм, Замятин и Клычков вместе с Серафимовичем и Либединским вовлечены в общее стремление к единой цели! Разве
случайно эстетский критик Гросман, никогда не имевший
ничего общего с марксизмом, хвалит Горбова в № 12 газеты «Читатель и писатель»? Комплименты Гросмана особенно подчеркивают об'ективный смысл всей книги Горбова.
«Она (книга Горбова.—Л. А.) производит впечатление живой, разнообразной и стремительной беседы, без излишнего
подчеркивания своего метода и тенденций и, кстати сказать,
совершенно свободной от греха нашей журнальной критик и — полемического задора и резких суждений». Гросмана
восхищают «черты европейской культурности ее автора»,
его тон в отношении эмигрантской печати: «вполне беспристрастный в своих оценках». Гросман хвалит Горбова
за его терпимость, за отказ от подчеркивания своего метода,
за его европейскую культурность. Разве хвалы Гросмана
не создают перед нами наглядный образ того типа людей,
которых т. Сталин называл лакированными коммунистами?

Не так давно Лежнев в «Печати и революции» отрицал
наличие новобуржуазной опасности в современной литературе. О т И о н о в а к Г о р б о в у , о т
Горбова
к Лежневу — так с о з д а е т с я цепочка, неизбежно
смыкающаяся
со з в е н ь я м и
устрял о в щ и н ы. «Кто думает, что союз с крестьянством при
наших условиях означает союз с кулаками, тот ничего не
имеет общего с ленинизмом. Кто думает вести в деревне
такую политику, которая всем понравится, и богатым и
бедным, тот не марксист, а дурак, ибо такой политики
не существует в природе, товарищи»,—так говорил т. Сталин в докладе на активе московской организации 13 апреля
1928 г. Думается, что сказанное т. Сталиным полностью
приложимо ко всем тем горе-теоретикам, которые пытались или пытаются в различной форме замазывать идущую
в нашей стране классовую борьбу.
После опыта шахтинского дела, хлебозаготовок последнего периода, после всего того обострения классовой борьбы,
которое было констатировано XV с'ездом партии, стал
вполне наглядным политический смысл всех тех теорий, которые более или менее трусливо высказывали Ионов раньше,
а Горбов позже.
На культурной революции не только отражается идущая
в стране классовая борьба. Сама к у л ь т у р н а я
революция н е и з б е ж н о в л е ч е т з а с о б о й
обострение к л а с с о в о й б о р ь б ы в о б л а с т и
идеолог и и , поскольку она означает собою не простое усвоение
культуры прошлого, а ее критическую переработку и
строительство новой пролетарской культуры. Известно выражение Маркса о том, что силы революции сплачивают
силы контрреволюции. Наше наступление на культурном
фронте неизбежно, на определенных этапах развития, вызывает усиление активности противника. К тому же, имеющий у нас место некоторый абсолютный рост кулачества
и частного капитала, обострение наших отношений с внешним капиталистическим миром неизбежно вызывает уси-

лёние буржуазной идеологии и наступление на нас мелкобуржуазной стихии. Закрывать на это глаза или в какой
либо мере преуменьшать те трудности и опасности, с которыми связана борьба за гегемонию пролетарской идеологии, значит играть наруку поднимающему голову классовому
врагу.
Классовая
б о р ь б а и д е т у н а с по в с е м у
идеологическому
ф р о н т у . Возьмите, например,
экономическую мысль, область совсем не отвлеченную,
область непосредственно связанную со всей нашей политической работой. Т. Крумин писал недавно в «Экономической жизни» о том, что буржуазные экономисты у нас явно
распоясались. Используя столкновения между различными
нашими ведомствами, пролезая во все щели, выдвигая друг
друга и создавая друг другу авторитет, буржуазные экономисты оформляют подлинную программу экономической
политики новой буржуазии. Каждая трудность, каждая неудача или осложнение используются ими для проведения
целых кампаний против директив нашей партии. Выступают против индустриализации, против нашей политики
заработной платы, против особого внимания к тяжелой
индустрии, против курса на коллективизацию в деревне,
против проводимого нами налогового обложения частного
капитала и т. д. и т. п. Вся эта экономическая контрреволюция находит место на страницах ряда органов нашей
печати, в первую очередь ведомственной. То Кондратьев
пройдет в «Плановом хозяйстве», хотя бы в дискуссионном
порядке, то Вайнштейн без всякой дискуссии печатается
в «Бюллетене кон'юнктурного института Наркомфина»,
то Железнов посылает в западные издания буржуазную
чепуху, выдавая ее за об'ективную характеристику экономической науки Советского Союза — примеры могут быть
умножены. Особенно плохо дело обстоит в области наркомземовских изданий, где до сих пор едва ли не господствуют
мелкобуржуазные аграрные теории.

Борьба за марксизм идет по всему фронту науки. Я не
имею здесь возможности подробно говорить о положении
в области литературоведения, например, хотя насколько здесь
положение серьезно, видно из того, что единственные два
научные учреждения, работающие на государственные деньги
в этой области—Государственная академия художественных
наук в Москве и Государственный институт истории искусства в Ленинграде—находятся в руках кого угодно—кроме
марксистов. Самые правые формалисты, эти ничем не прикрытые идеалисты, руководят ленинградским институтом. А
в Государственной академии художественных наук главной
идеологической фигурой является Шпет, махровый идеалистический реакционер!
В «материализме и эмпириокритицизме» Ленин подробно
обосновывал то положение, что происходящая революция
в естествознании неизбежно рождает известный кризис науки
и усиливает опасности роста идеализма. Это положение
сохраняет свою правильность и в приложении к сегодняшнему дню. Буржуазные идеологи уходят подчас от общих
вопросов в области специальные, но не сдают своих позиций. Причем иногда одной из форм их самозащиты
является подкрашивание под марксизм!
Победить всю эту публику мы можем только усилив наше
внимание к идеологическому фронту, проводя последовательную классовую линию, выдвигая и воспитывая наши научные кадры. В этом отношении дело обстоит далеко неблагополучно. Созданию своей научной смены буржуазная
профессура уделяет внимание во всяком случае не меньшее, чем мы. Около каждого из них группируются школы
молодняка. Вот как в стенном журнале института истории
Раниона характеризуется идеологическое качество ведущейся в институте работы: «Прошло десять лет великой
пролетарской революции, руководимой революционной марксистской ленинской пролетарской партией, а в нашем
институте на заседаниях некоторых секций имя Маркса,
а тем более имя Ленина подвержено, как и в царской России,

бойкоту. Произнести имя Маркса считается неприличным,
цитируют буржуазных ученых, плагирующих и искажающих
Маркса, как последнее «откровение» науки. Затем цитируют еще Зомбарта, Вебера и пр. Но имя Маркса — это
табу и произносить нельзя. Находятся еще люди в нашем
институте, которые говорят, что раз марксизм — официальная идеология победившего пролетариата, то тем «осторожнее» надо к ней относиться. Сборник статей института,
хороши ли они, или плохи, по едкому отзыву «Историкамарксиста» (№ 1), несоизмеримы с марксизмом... Под крылышком института фактически существует и растет прежняя, не потерпевшая существенных изменений, открытая
деятельность старой немарксистской историографии. Количественное превосходство немарксистских сил дает и
определенные качественные результаты. Члены коллегии
института марксисты принуждены лавировать и итти на
уступки при обсуждении крупных, а нередко и принципиально решающих вопросов работы. Аспиранты, не имеющие достаточного марксистского руководства, принуждены
большую часть своей подготовки проходить под руководством профессоров не марксистов, следовательно, изготовлять доклады, удовлетворяющие требования последних.
В результате марксизм оказывается лишь формальным ярлыком аспирантской работы: оперируют лишь пустыми марксистскими терминами»1).
Можно ли сказать, что институт истории Раниона представляет собою какое-либо особенно исключительное явление? Можно ли быть спокойным за то, какая научная
смена подготовляется в наших вузах и научных институтах? Разве не ясно, что в этой области необходим самый
решительный сдвиг?
XV с'езд партии в резолюции по докладу ЦК недаром указал на необходимость «особого усиления борьбы на идеологическом и культурном фронте». Положение в области
!) Цитируем по г а з е т е «Вечерняя Москва» от 6 февраля 1928 г.

Искусства особенно подчеркивает своевременность этой
директивы. Не так давно закончилась бурная дискуссия по
вопросам нашего кино. Это величайшее орудие агитации и
пропаганды до сих пор не поставлено в достаточной мере
на службу пролетарской революции. Мы не говорим уже о
той западно-буржуазной продукции, которая демонстрируется на экранах нашего кино. Разве советская кинопродукция достаточно идеологически выдержана? Не сказывается ли на ней влияние мещанства гораздо больше, чем
влияние пролетариата? В ы д е р ж а н н а я
классовая
л и н и я в с о в е т с к о й к и н е м а т о г р а ф и и в долж н о й м е р е в о в с е н е п р о в о д и л а с ь . Интересы массового рабоче-крестьянского зрителя удовлетворялись совершенно недостаточно — обыватель был в центре внимания,
и, что особенно печально, эта практика находила свое теоретическое обобщение и защиту. Т. Луначарский в предисловии
к сборнику «Советское кино» писал о том, что наши киноработники не могут не учитывать интересов и запросов того
т о л с т о г о к о ш е л ь к а , который поддерживает кинохозяйство. Там же т. Луначарский писал, что самое безобразное в наших условиях, это требование постоянной
стопроцентной идеологической выдержанности. Борьба против стопроцентной идеологической выдержанности неразрывно связана, конечно, с заботой о толстом кошельке.
В то время, когда кинематография работает так, что ее
никак нельзя упрекнуть даже в 50-процентной идеологической выдержанности, нападать на требование выпрямления классовой линии в кино не означает ли об'ективной
помощи обывателю, борющемуся за свою обывательскую
кино-продукцию? Это особенно ясно теперь, когда даже
после решительных резолюций партсовещания далеко не заметен сдвиг, могущий быть названным решительным.
Последнее время внимание советской общественности
было приковано к Большому театру в связи с так называемой г о л о в а н о в щ и н о й .
Кампания,
начавшаяся
вначале в форме борьбы против Голованова — дирижера

Большого театра, поставила большие, можно сказать,
основные вопросы жизни театра, имеющие общее значение. Дело не в том, что Голованов реакционер и антисемит, на заседании месткома сказавший следующую фразу:
«Разве я идиот, чтобы называть В. А. Лосского — столбового дворянина, коренного православного, помещика и
всеми уважаемого человека — пархатым жидом!». Дело в
режиме косности, рутины, консерватизма, давления на все
молодое. Головановщина — это борьба против всякого сближения театра с современностью. В чистом виде головановщина связана, конечно, не случайно именно с Большим
театром. Но разве элементы головановщины мы не находим
на всех участках театрального фронта? И, что особенно
печально, повторяю, разве не находят Голованов и головановщина своих более или менее откровенных защитников?
Или и в борьбе с головановщиной самые опасные враги это
те, которые говорят о необходимости стопроцентной идеологической выдержанности?
Т. Караев не так давно приводил в «Правде» следующий
вопиющий пример, показывающий, насколько может подчас
искривляться классовая линия в работе наших организаций: «В Татаристане, как известно, полиграфический
трест переживал большой хозяйственный кризис. Нужно
было найти какой-то выход из затруднительного положения. И вот в Татаристане решают выпустить ни больше,
ни меньше как полмиллиона экземпляров Корана. Татаристан становится центром снабжения тюрко-татарских
республик книгами Шариата и Корана». В кино-дискуссии
некоторые защищали работу Совкино, исходя из соображений коммерческой целесообразности. Мы уже приводили
выше цитату из статьи т. Луначарского, посвященной
именно этому вопросу. Работники Татаристанского полиграфтреста также, конечно, мотивируют свое решение об
издании Корана соображениями коммерческой целесообразности. Можно быть убежденным даже, что эта коммерческая аргументация облекается ими в высоко-идеологические

покровы: дескать, на Коране подработаем, зато сможем
выпустить большее количество дешевой агитпроплитературы и т. д. и т. п.
Н е в с т р е ч а е м с я л и мы с п о д о б н ы м и « к о м мерческими»
д о в о д а м и на с л и ш к о м
большом к о л и ч е с т в е у ч а с т к о в и д е о л о г и ч е с к о г о
ф р о н т а ? Не ясно ли, что подходить торгашески — примитивно торгашески, поверхностно, недальновидно — к области идеологии — означает прямую капитуляцию перед классовым врагом?
«Комсомольская правда» разоблачила однажды коммерческий уклон и в применении к религии, когда здание Государственной консерватории сдавалось под лекции одного
из религиозных «профессоров». Консерватория
также
оправдывалась тем, что, дескать, попы платят за сданное
помещение гораздо больше, чем кто-либо другой. «Комсомольская правда» разоблачила, далее, там же, Мосфинотдел, который по неизвестным соображениям снизил обычное налоговое обложение с помещения, сдающегося для
лекций о религии. И это в то время, когда мы имеем значительный рост сектантства, ослабление нашей антирелигиозной кампании, закрепление религией целого ряда своих
позиций и даже переход ее в наступление! Разве не известен
нам случай пропаганды за постройку новой церкви на одной
из фабрик Владимирской губ., когда большая часть рабочих
собирала деньги на строительство божьего храма? Можем ли мы в таких условиях говорить о том, что главный
враг — это требование стопроцентной идеологической выдержанности? Наоборот, с л е д у е т г о в о р и т ь о н е о б х о д и м о с т и г о р а з д о большей, чем
теперь,
идеологической
нетерпимости,
идеологической непримиримости, надо говорить о
н е о б х о д и м о с т и усиления всей нашей борьбы п р о т и в к л а с с о в о г о
врага.
Обычно, когда у нас говорят о формах проявления буржуазной и мелкобуржуазной идеологии, не всегда доста-

"точно резко указывают на р а с т у щ и й
национал и з м , и в частности и в особенности, великорусский
шовинизм. Между тем национализм -— одно из сильнейших
орудий «идеологов» кулацкой контрреволюции. Не так
давно некоторые органы украинской партийной печати протестовали против руссотяпского и отдающего великорусским шовинистическим душком освещения литературной
жизни Украины в газете «Читатель и писатель». Мне не удалось проверить, насколько справедливы в данном случае
нападки на ЧиП, но зная общую физиономию этой совершенно исключительной по своей неграмотности и эклектической непристойности газеты, можно почти не сомневаться в том, что украинские товарищи были правы.
Достаточно взглянуть на витрины наших книжных магазинов, чтобы убедиться в том, что буржуазные мещанские писатели Запада издаются у нас в гораздо большем количестве,
чем пролетарские писатели различных
национальностей
Советского Союза или даже Запада и Америки. Мало говорить о том, что пролетарская культура интернациональна
по своему содержанию. За интернационализм надо вести повседневную борьбу. Надо много работать, для того чтобы
закрепить те громадные достижения, которые имеются у
пролетарской революции в разрешении национального вопроса. Усиление интернационального воспитания масс трудящихся, борьба против всяких националистических моментов в нашем культурном строительстве — важнейшее сред ство в борьбе со всевозможными национализмами и шовинизмами. Мы стоим за развитие национальных культур у
всех народов, прежде угнетавшихся царизмом. В этом смысле мы бесспорные сторонники развития национальной
культуры. Но содействуя развитию национальных культур,
мы должны главное внимание обращать на то, чтобы их
развитие шло по рельсам пролетарской идеологии, чтобы
развитие национальных культур вело бы к большему интернациональному сплочению трудящихся. Н а м н у ж е н
такой р о с т н а ц и о н а л ь н о й к у л ь т у р ы , к о т о р ы й
О задачах пролет, литературы.

п р и в о д и л бы к о в с е б о л ь ш е м у
изживанию
н а ц и о н а л и з м а . Рост национальной культуры с исключительной остротой ставит вопрос о том, кто на деле ведет
и будет вести нацию: буржуазия или пролетариат.
Этот вопрос встает перед нами в связи с каждым значительным событием культурной жизни. С этой точки зрения
интересен, например, юбилей Толстого. В связи с Толстым
встали и не могли не встать основные вопросы отношения
к наследству прошлой культуры. На отношении к юбилею
Толстого можно было наново проверить оба возможных
уклона от ленинской постановки вопроса. Если т. Ольминский правильно предостерегал против слепого увлечения
Толстым и справедливо нападал на некоторых товарищей,
явно недооценивающих необходимости критически относиться к Толстому, то, с другой стороны, имело место и
совершенно нигилистическое отрицание Толстого и отмахивание от всего того ценного, что заключено в его литературном наследстве. Можно считать, что в результате
имевшей место дискуссии теперь уже более или менее установилась общепартийная линия в данном вопросе. Она не
имеет ничего общего ни с затушевыванием реакционных
сторон в творчестве Толстого и всей его реакционной философии, с одной стороны, ни с простым отбрасыванием
от нас всего Толстого вообще — с другой. Однако, определив нашу партийную линию, мы сталкиваемся с внешними,
по отношению к нашей партии, противниками, пытающимися по своему использовать толстовский юбилей. Ленин
указывал на громадные неувязки во всех идеологических
взглядах Толстого:

'

«Противоречия в произведениях, взглядах, учениях,
в школах Толстого — действительно кричащие. С одной стороны — гениальный художник, давший не только несравненные картины русской жизни, но и первоклассные произведения мировой литературы; с другой
стороны — помещик, юродствующий во Христе. С одной стороны, замечательно сильный, непосредственный

И искренний протест против общественной лжи и фальши; с другой стороны, «толстовец», т. е. истасканный
истеричный хлюпик, называемый русским интеллигентом, который, публично бия себя в грудь, говорит:
«Я скверный, я гадкий, но я занимаюсь нравственным
самоусовершенствованием; я не кушаю больше мяса
и питаюсь теперь рисовыми котлетками».
К юбилею Толстого поднимают голову все эти толстовцы,
которых Ленин называл истерическими хлюпиками, и над
рисовыми котлетками которых он так беспощадно издевался. Нам есть что наследовать у Толстого, но нам никак
не нужно толстовство. Между тем именно толстовство хочет вновь нажить некий капитал на юбилее Толстого.
В речи, произнесенной на торжественном заседании в консерватории, Горбунов-Посадов говорил: «Перед нами стоит
громадная будущая революция, которая еще стучится в мир
после всех других революций, после февральской революции, после социальной революции нашего времени — это
революция всемирного братства, которая разрушит разделение между людьми, которая идет без крови и без насилия,
которая опрокинет все препятствия и восторжествует. Поворотом к этой революции и будет то столетие Толстого,
о котором идет речь». Его дополняет Гусев: «Я не знаю
ни одного человека, который был более революционно настроен, чем Толстой... под словами революционно-настроечный я разумею прежде всего пламенное негодование и протест против насилия, угнетения личности, эксплоатации и
деспотизма». Куда Ленину до Толстого! Гусев не знает ни
одного человека, который был бы более революционно настроен, чем Толстой. Недаром и идет у них речь о том,
что юбилей Толстого должен оказаться поворотом к некоей новой революции, к чему-то похожему на ту духовную
революцию, которая, по Глебу Алексееву, должна прийти
вслед за революцией культурной. «Почему Толстой является всемирным гением? Потому что он одно с массой сердец,
одно со всем человечеством. И главное значение его — это

единение всего человечества, соединение в одну братскую
семью, братский союз без насилия живущих на земле людей
труда» (Горбунов-Посадов). Проповедь любви ко всему человечеству вообще, проповедь непротивления злу, агитация
за «не убий» — прямые враги пролетарской революции.
В некоторой мере это неизбежные издержки юбилея Толстого. Хорошо, что массы впервые начинают по-настоящему знакомиться с лучшими произведениями этого гениального художника. Но именно это обязывает нас к тому,
чтобы массам сумели об'яснить Толстого, мы, а н е т о л с т о в ц ы , чтобы знакомство с Толстым пошло на пользу
н а м , а н е т о л с т о в с т в у . Юбилей Толстого может —
при правильном проведении его — помочь нам ударить по
реакционному христианскому социализму, по философии
пассивности, по индивидуалистическому самоусовершенствованию и уходу от общественной жизни, по всяческой инертности. Но юбилей Толстого, при недостаточном внимании
к нему, при неправильном его проведении, может привести
и к совершенно обратным результатам.
Думается, что сказанное выше о Толстом может быть
обобщено. К а к
в области
хозяйственного
строительства
мы н е у в л е к а е м с я
голым
развитием производительных
сил, а следим з а тем, в к а к о й с о ц и а л ь н о й ф о р м е о н о
происходит, так и в области
культурной
революции
мы
интересуемся
и
должны
интересоваться
не п р о с т о
культурничес т в о м вообще, а прежде в с е г о тем, ч т о б ы
вся н а ш а к у л ь т у р н а я р а б о т а шла в с о о т в е т ствии с задачами с о ц и а л и с т и ч е с к о г о строи т е л ь с т в а . Нам недостаточно, например, простого указания на число учащихся в школах, мы хотим прежде всего
знать, какой процент рабочих детей в городских школах,
какой процент бедняков и середняков в школах крестьянских. Мы не способствуем развитию литературы вообще,
а мы боремся за то, чтобы прежде и раньше всего разви-

валась литература пролетарская, чтобы скорее она — литература, служащая рабочему классу, достигла положения
гегемона. Вот почему мы боремся за пролетарскую культуру, за гегемонию пролетарской идеологии в культурной
революции, за четкую классовую постановку всех вопросов
культурного строительства.
III
К современной литературе мы подходим как люди, которые хотят об'яснять для того, чтобы переделывать. Правда,
мы нередко сталкиваемся с фаталистическим отношением
к литературе. Иногда слышны голоса, утверждающие, что
задача заключается только в том, чтобы понять закономерность происходящего. Это правильно, но это лишь часть
задачи. Методы марксизма — не методы искусства, — писал
Троцкий. Это положение справедливо лишь в той мере, в какой им подчеркивается специфичность искусства и особый
характер присущих ему закономерностей. Но разве эти
особые закономерности мы можем понять иначе, как методом марксизма? Разве марксизм не дает нам не только
единственно верное понимание искусства, но и возможность
влияния на его развитие? Марксизм — орудие познания действенного и действию служащего. К литературе мы подходим, как и ко всем прочим областям идеологической надстройки.
Из приведенного выше положения Троцкого вырастали,
как известно, теории нейтралитета и партийного невмешательства в дела художественной литературы. Резолюция ЦК
о политике партии в области художественной литературы
одним фактом своего существования разрешает бывшие
споры. Резолюция говорит о том, что партия ставит себе
в этой области совершенно определенные задачи: бороться
с такими-то явлениями и помогать росту и развитию других. Тем самым наносится удар фаталистическим настроениям, на которые мы указывали выше. К классовой борьбе,
идущей в современной литературе, мы относимся не как

сторонние наблюдатели, а как участники борьбы, как одна
из сторон.
Чрезвычайно условно и с х е м а т и ч е с к и
современное писательство
может быть раздел е н о на п я т ь о б щ е с т в е н н о - л и т е р а т у р н о неравных
отрядов:
писателей
буржуазных,
с т а р о-п о п у т н и ч е с к и х , н о в о - п о п у т н и ч е с к и х ,
к р е с т ь я н с к и х и п р о л е т а р с к и х . Чем мы руководствуемся, разбивая писателей по этим рубрикам? Мы не
руководствуемся ни происхождением писателей, ни их
суб'ективными желаниями, а лишь об'ективным социальным значением их произведений. Только это может являться критерием классового деления современной литературы.
Какова в связи с этим самая общая формулировка тех
задач, которые стоят перед пролетарскими писателями? Это
задачи достижения ими положения гегемона по отношению
ко всем другим писательским отрядам и по отношению к
влиянию на широкие читательские массы. Естественно, что
первый вопрос, который мы себе задаем, это — вопрос о
том, что мы понимаем под пролетарской литературой.
В письме литкружку профтехнической школы г. Покровска Горький писал: «Лично меня не интересуют споры критиков о том: «пролетарский писатель я или не пролетарский»... термин пролетарский, на мой взгляд, уже не совсем
отвечает действительному положению требований массы
Советского Союза. «Пролетариатом» именуется, как вы
знаете, класс людей, живущих личным заработком и не
имеющих иных средств к существованию. Но приложимо ли
это наименование к рабочим и крестьянам Союза Советов,
к трудовой массе, которая взяла в свои руки политическую
власть в нашей стране и ныне постепенно овладевает всем
хозяйством, всеми сокровищами страны». Здесь можно не
останавливаться на том, насколько небрежно определение
пролетариата, как класса. Формулировка Горького дает
возможность отнести к пролетариату всю массу самой зажиточной интеллигенции. Существо дела, однако, не в этом.

Можно ли говорить о том, что термин «пролетарский» в
наших условиях уже устарел, и что нам следует его заменить неким термином «трудовым» вообще? Дескать, я писатель не пролетарской, а писатель трудовой массы!
В политике т е р м и н т р у д о в о й в о о б щ е н у ж е н
лишь тому, к т о с т р е м и т с я к з а м а з ы в а н и ю
в е д у щ е й и п е р е д о в о й роли
пролетариата
как особого класса, по отношению ко всем другим, прежде
угнетенным слоям населения и к массе крестьянства, в первую очередь. Мы встречаемся иногда в политике с такой
разновидностью оппортунизма, при которой начинают пролетариат и крестьянство рассматривать как нечто совершенно одинаковое, как какой-то один общий класс. Общественный смысл таких политических теорий совершенно
ясен. Недаром большевизм всегда относился к ним с большой нетерпимостью. Думается, что такое же отношение
должны встречать с нашей стороны и попытки растворить
понятие пролетарского писателя в разговорах о писателе
трудовой массы вообще. Случайно ли то обстоятельство,
что Горький, перечисляя в своем письме те признаки, по которым можно определить революционного писателя, перечислил целый ряд моментов, кроме одного: классовой ненависти к буржуазии? Не увязано ли это и с его неправильным
пониманием пролетариата, и главное, с предложением
говорить о писателях трудовых, с указаниями на устарелость термина пролетарский? П р о л е т а р с к о й
является, с нашей точки зрения, литература,
познающая
мир с т о ч к и з р е н и я
пролетариата и служащая рабочему классу в его
борьбе с капитализмом и строительстве
нового социалистического общества.
Пролетарским в своем творчестве может быть именно тот писатель, который понимает и до конца сознает все задачи
своего класса, его положение в общественной жизни, который не отличается тем уважением к человеку вообще «как
источнику творческой энергии», что предлагается Горьким,

но который любит только человека своего класса и ненавидит классового врага.
Мы г о в о р и м н е п р о с т о об о т д е л ь н ы х пролетарских
писателях,
а о
пролетарской
л и т е р а т у р е . Эго обстоятельство имеет крупнейшее и
теоретическое и практическое значение. Нам мало того
признания отдельных пролетарских писателей, которое было, например, и у Троцкого. Мы боролись с воронщиной
именно за признание пролетарской литературы как целого,
как определенного общественного явления. К интересующему нас вопросу в большей мере применимы положения
Маркса о капитале: «Капитал можно понять лишь как движение, а не как вещь, пребывающую в покое», и далее:
«Однако, каждый индивидуальный капитал имеет лишь
обособившееся, так сказать, индивидуальное существование, часть всего общественного капитала, подобно тому как
каждый отдельный капиталист представляет лишь индивидуальный элемент класса капиталистов». Пролетарскую литературу также можно понять лишь как движение, а не как
вещь, пребывающую в покое, причем пролетарские писатели могут быть правильно поняты именно в их реальной
связи со всей пролетарской литературой в целом.
В заключительном слове о Горьком на дискуссии в Коммунистической академии т. Переверзев, этот интереснейший
современный марксистский литературовед, указывал на три
возможности понимания термина «пролетарский писатель».
Первый аргумент, говорил он 1 ), — от читаемости. Еж?ли
писатель читается пролетариатом и любим им, значит он
писатель пролетарский. Такова первая возможность, которую отмечает т. Переверзев. Вторая возможность — подходить с точки зрения об'ективной значимости писателя,
с точки зрения классовой. Говоря об этой второй возможности, Переверзев указывает на то, что она не дает ничего
классово-специфичного, ибо с этой точки зрения можно
!) «Вестник коммунистической академии», № 24.

сказать, что и Пушкин, и Лермонтов, и Толстой служат
пролетарскому делу, «поскольку они наносили удары паразитствующим классам». И, наконец: «третья и наиболее
правильная, по-моему, постановка этого вопроса теми, кто,
называя Горького пролетарским художником, утверждал
органическую связь Горького с этим классом, выражающуюся в том, что все его творчество генетически причинно,
обусловлено бытием пролетарского класса». Нам думается,
что лишь очень условно можно противопоставлять то, что
у т. Переверзева взято как вторая и третья возможности.
Теоретически, да и практически, конечно, совершенно не
исключена возможность появления таких произведений, которые генетически обусловлены бытием пролетарского класса, но которые об'ективно оказываются не в состоянии
служить классовой борьбе, ведущейся пролетариатом. Вот
почему мы и давали выше такое определение пролетарской
литературы, которое об'единяет то, что расчленяет т. Переверзев.
Это определение пролетарской литературы, в основном
выдвинутое ВАППом еще в самом начале его работы, не
встречало сколько-нибудь серьезной и значительной критики, ибо, например, никак не могут считаться серьезными
те возражения, которые выдвигает т. Маца в книге «Литература и пролетариат на Западе». Он пишет: «По этому
определению классовый характер литературы обусловливается действием ее в порядке восприятия. Конечно, пролетарская литература организует и должна организовать психику и сознание рабочего читателя в сторону конечных
целей пролетарской революции. Но это есть функция, общественное значение, а не характер ее. Функция, которая
является следствием чего-то, а именно того, чем уже до восприятия определяется классовый характер данного литературного произведения». Это сплошные пустяки. Невозможно
брать произведение «в себе», оторванно от его социальной
функции, определяемой его содержанием, в свою очередь,
конечно, социально обусловленным. Нельзя ставить вопрос

только так, что, дескать, влияние на общество есть функция чего-то, ибо не следует забывать х> том, что все произведение само по себе тоже уже является функцией общественной психо-идеологии. Маца критикует нас, совершая
такие крупные ошибки, как приравнение психики к подсознательному, как полный разрыв между психологией и идеологией, как утверждение того, что в эпоху диктатуры пролетариата мы не создадим искусства, а создадим лишь агитацию в формах искусства *). Невнятная сумбурная критика
нашего определения со стороны Маца имеет лишь один об'ективный смысл: помочь троцкистскому отрицанию пролетарского искусства. Недаром Маца требует от пролетарских
писателей такого гармонического единства психологии и
идеологии, которое может быть достигнуто лишь людьми
социалистического общества.
В идущей до сих пор дискуссии между механистами и
диалектиками в числе прочего дискуссировался вопрос о
реальности вида, класса и т. д. В противовес механистам,
рассматривавшим класс лишь как механическое соединение
его составных частей, диалектики утверждали реальное существование класса: «Класс является не только понятием
и не только агрегатом индивидов, а коллективом, реальным
коллективом, живым целым» (Деборин). В этом смысле мы
и говорим о пролетарской литературе, а не только об отдельных пролетарских писателях. Этим руководствуемся мы
в нашей борьбе за гегемонию пролетарской литературы.
Гегемония пролетарской литературы принадлежит к числу тех определений, которыми пестрят статьи многих товарищей и которые приходится слышать теперь со всех
сторон. Мне думается, однако, что не все те, которые часто
и много говорят о гегемонии пролетарской литературы, отдают себе действительное представление о содержании этого
понятия. Ведь известно, что разными людьми в одно и то же
утверждение может вкладываться самое различное содер3

) См. И. М а ц а «Искусство современной Европы», стр. 130,

жание. В резолюции, принятой по моему докладу прошлым
пленумом правления ВАППа было дано следующее определение гегемонии: «Основными признаками гегемонии в области литературы могут служить следующие главные критерии: а) читаемость произведения. При этом следует иметь
в виду два обстоятельства — диференцированность читателя
и необходимость не только равняться по рабочему читателю, но и поднимать его выше по ступеням культурной
лестницы; б) общественная значимость и актуальность выбираемых писателем тем; в) соответствие содержания и
формы, достижения в области оформления нового материала
(об'ективный критерий красоты по Плеханову)». Это определение не встретило никаких возражений, а между тем оно
не вполне удовлетворительно, ибо в нем не расчленены в достаточной мере два вопроса: п р и з н а к и
гегемонии и
п у т и д о с т и ж е н и я г е г е м о н и и . Признаками гегемонии могут и должны считаться два основных момента:
ЕО-первых, ведущая роль данного литературного отряда по
отношению ко всей массе писательства, роль, ведущая общественно-политически и специфически-литературно вплоть до
формального влияния; и, во-вторых, степень влияния на
массу читателей, доля, падающая на данный литературный
отряд в общей массе читательского спроса.
Прежде чем перейти к вопросу о путях к гегемонии, остановимся на ее признаках и, в первую очередь, на положении с читателем.
Следует сказать, что мы до сих пор в нашей общей печати не уделяем достаточного внимания библиотеке, этому
громадной важности участку культуры. Работа по изучению современного читателя в частности и в особенности
читателя рабочего и крестьянского, — по-настоящему, еще
вся впереди. Здесь делаются сейчас только первые шаги.
Чрезвычайно мало делают в этом отношении и все наши
вапповские организации. А между тем, казалось бы, им
этим вопросом следовало бы заняться систематически. Нам
надо добиваться такого положения, при котором на наших

с'ездах мы все меньше слушали бы разговоров о так называемых «левых» или о тех или иных остатках воронщины,
а чтобы их заменили доклады ассоциаций по вопросу о том,
что читают рабочие и крестьяне в их районах, что они говорят о современной литературе, и что они от нее требуют.
Общепризнано громадное внимание, уделяемое современным читателем художественной литературе. Правда, цифры
здесь очень расходятся. По данным ВЦСПС, из общей массы
книжных выдач для профсоюзных библиотек 6 9 , 9 % приходится на художественную литературу. По данным т. Смушковой—60—80% (Главполитпросвет), по данным т. Покровского—от 4 0 — 7 0 % , по данным т. Дорошева—по харьковским заводам от 56 до 6 5 % . Не имея здесь возможности
заниматься анализом всех этих цифр, мы можем установить, однако, бесспорность того положения, что н а д о л ю
художественной
литературы
приходится
б о л е е 5 0 % ч и т а т е л ь с к о г о с п р о с а . Достаточно
одной этой справки, для того чтобы понять, каким громадным орудием общественного воспитания является художественная литература. Все материалы свидетельствуют далее
о том, что интерес к художественной литературе не уменьшается, а все более возрастает. С тем большим вниманием
должны мы относиться к тому, какая же книга обслуживает растущие кадры читателей.
Данные недавно вышедшего исследования МГСПС об интересах московского профессионального организованного читателя дают следующее распределение внимания читателя
к прошлой, современной и переводной литературе:
По

отдельным

союзам

МГСПС

.Классики

He-классики

литература

Переводная

11-17%

7-12%

40-48%

31-38%

Эти средние цифры несколько затушевывают интересы
социально и культурно различных слоев читателей. Так, например, итоговая цифра дает от 30 до 4 0 % переводной

литературы, между тем nö основным рабочим союзам процент переводной литературы падает до ничтожных размеров, а в союзе рабиса или совторгслужащих он вырастает
на много больше.
Эти данные расходятся с обычным представлением об
очень большом внимании нашего читателя к классикам.
В значительной степени это об'ясняется тем, что у нас часто
путают два момента: степень действительной ч и т а е м о с т и тех или иных произведений и степень их и з в е с тн о с т и. Два примера могут иллюстрировать это положение. Все данные читательских анкет свидетельствуют о
том, что «Неделя» Либединского известна почти всем читателям. Эта книга стоит на одном из первых мест по знакомству читателей со всей современной литературой. Однако, если взять данные о сегодняшнем читательском спросе,
то мы увидим там, что «Неделя» Либединского уже не стоит
на первом месте. Это об'ясняется, в числе прочего, прежде
всего тем, что с этой книгой основные кадры современного
читательства уже знакомы. Или другой пример. В материалах недавно проводившегося обследования читательских
интересов ленинградских металлистов в данных по известности тех или иных произведений «Разгром» Фадеева
занимает одно из последних мест, и это в то время, как по
данным того же обследования «Разгром» Фадеева сейчас
читается больше, чем какое-либо другое произведение современной литературы.
Классики известны массе читателей гораздо больше, чем
основные кадры современного писательства. Но в то же
время нашим читателем гораздо большее внимание уделяется писателям новым, писателям сегодняшним, их читаемость
выше читаемости классиков.
Насколько изменилась физиономия читателя по сравнению с довоенным временем, свидетельствует, например,
статья т. Банка, напечатанная в № 10 «Красного библиотекаря». Несмотря на то, что т. Банк приводит материалы,
относящиеся к ленинградским читателям вообще, без разде-

лейия их на социальные групгіьі, — они чрезвычайно показательны. В 1913/14 г. по данным т. Банка больше всего
читались следующие писатели: 1) Толстой, 2) Тургенев,
3) Достоевский, 4) Вербицкая, 5) Амфитеатров, 6) Немирович-Данченко, 7) Гончаров, 8) Чехов, 9) Салиас, 10) Гоголь,
11) Вс. Соловьев, 12) Данилевский, 13) Куприн, 14) Пушкин,
15) Потапенко.
В 1927 г. 15 наиболее читаемых писателей располагаются
следующим образом: 1) Толстой, 2) Горький, 3) Серафимович, 4) Неверов, 5) Достоевский, 6) Вс. Иванов, 7) Либединский, 8) Гончаров, 9) Гоголь, 10) Пушкин, 11) Тургенев,
12) Чехов, 13) Лавренев, 14) Эренбург, 15) Лесков.
Я еще раз указываю на то, что суммарные цифры т. Банка дают, конечно, чрезвычайно относительное представление о действительном изменении положения в этой области.
Учесть их, однако, нелишне.
На какие отряды современной советской литературы и
в какой мере приходится читательское внимание?
Данные

Пролетарские . .
Попутчики . . .
Крестьянские . .

МГСПС

50,6
31
18,4

52
31
17

Если учесть, что целый ряд писателей, отнесенных в материалах МГСПС к писателям крестьянским, следует отнести к писателям пролетарским, то станет совершенно ясной
картина влияния пролетарской литературы на массу читателей. Не только московские, но и ленинградские и провинциальные обследования дают право утверждать, что и з
всей современной советской
литературы
б о л ь ш е в с е г о ч и т а ю т с я п р о и з в е д е н и я пролетарских
писателей.
Все те данные, которыми мы располагаем, позволяют
утверждать, что очень часто у нас не совпадает степень

литературного влияния того или иного писателя с тем интересом, который проявляется по отношению к нему со стороны читателя. Наш новый читатель очень чуток, он не
проходит мимо ни одного из действительно значительных
произведений новой литературы. Однако, наша критика, например, совершенно в недостаточной мере считается с действительными интересами современного рабочего читателя.
В тех же материалах МГСПС, на которые мы не раз ссылались, дана таблица читаемости в различных союзах отдельных современных писателей. Выясняется следующее.
Серафимович в рабочих союзах 3 раза занимает 1-е место
и нигде не спускается ниже 5-го места. Гладков в рабочих
союзах занимает место от 1-го до 4-го, 6-е у совторгслужащих и 14-е в рабисе. Фурманов в рабочих союзах занимает
от 3-го до 7-го места, вовсе никакого у совторгслужащих,
и 8-е место в медсантруде. Либединский занимает от 7-го
до 12-го места во всех рабочих союзах, 11-е у совторгслужащих и 13-е в рабисе. Вс. Иванов — 2-е место в рабисе
и 15-е у металлистов. Бабель — 15-е в рабисе и никакого
места в рабочих союзах. Пильняк — нигде никакого. Леонид
Леонов — 11-е в рабисе, 12-е у совторгслужащих, 13-е у печатников, 14-е у кожевников, 12-е у швейников и не встречается в других рабочих союзах. Пантелеймон Романов занимает 1-е место в рабисе, 5-е место у совторгслужащих,
5-е место в медсантруде и от 6-го до 9-го в рабочих союзах.
Достаточно приведенных примеров, чтобы судить о том,
какая борьба за читателя у нас происходит, и о том, как,
вольно или невольно, тот или иной писатель оказывается
обслуживающим ту или иную социальную группу. Эти материалы показывают, в частности, что нельзя при определении классовости писателя вовсе отмахиваться от читаемости его произведений различными общественными слоями.
Справка о читаемости многое уясняет в социальном смысле
тех или иных произведений.
5 0 % читаемости пролетарских писателей по отношению
ко всем другим современным советским писателям — это,

койеЧно, большое достижение. Ко это одновременно и мера
стоящих перед нами задач. Удовлетворяться таким положением, когда на каждую книгу пролетарского писателя приходится одна книга писателя не пролетарского, мы никак
не можем. К тому же, далее, мы должны завоевать не только рабочего читателя, но и усилить наши позиции в отношении охвата своим влиянием промежуточных колеблющихся слоев. У нас нет никаких данных об интересах
крестьянского читателя. А между тем этот вопрос имеет
поистине громадное, совершенно исключительное значение.
Современная литература очень мало, конечно, проникла
в деревню. Пролетарская литература также еще не дошла
до широкого крестьянского читателя. Между- тем, н и о
какой подлинной гегемонии пролетарской
л и т е р а т у р ы н е л ь з я г о в о р и т ь до т е х
пор,
п о к а о н а не т о л ь к о не б у д е т и м е т ь а б с о л ю т н о п р е о б л а д а ю щ е г о в л и я н и я на рабочего читателя, гораздо
б о л ь ш е е , чем теп е р ь в л и я н и е на м а с с ы и н т е л л и г е н ц и и , но
и до т е х пор, п о к а ею не б у д е т
охвачено
культурно-растущее
крестьянство.
Последнее время у нас шел спор о социальном заказе.
Значительно раньше того, как на эту тему был поднят крик
В. П. Полонским, я писал в ответе М. Шагинян: «Читатель
обратил внимание на то, что мы намеренно не употребляли
выражение «социальный заказ»... некоторые толкуют социальный заказ чудовищно элементарно. Логика их рассуждений должна завершаться внесением одного предложения:
ко всем резолюциям добавлять один пункт. Например, принимается резолюция об очередных задачах кооперации. Последний пункт должен гласить: поручить таким-то писателям написать такое-то количество романов, повестей, поэм
и стихотворений. Признаками либерализма здесь следует
считать отсутствие указания на должное количество листов
или строк в каждом данном произведении. На деле социальный заказ проявляется совсем не так механически. В при-

веденном примере социальный заказ подменяется заказной
безграмотностью... Художник воспитывается своим классом
на протяжении всей жизни художника. Общественная жизнь
каждодневно обогащает и усложняет его психику. Социальная среда дает ему материал. Социальная среда и классовая
установка писателя дают ему тему. Он свободен в выборе
своей темы. Он еще более волен в пользовании методом
оформления взятого им материала. Но мы знаем, что его
свобода является функцией классовой необходимости. А это
и есть социальный заказ в широком значении этого слова...
При свободном выборе темы автор детерминирован социально психологическим заданием его современности. Вот как
мы понимаем социальный заказ» '). Нельзя, как это делают
некоторые лефы, вульгаризировать понятие «социального
заказа» и превращать писателей не в работников идеологического порядка, а в техников, обрабатывающих любой
материал, под любым углом зрения, в соответствии с требованиями заказчика. Нельзя, однако, и зачеркивать социальную обусловленность творчества писателя и об'ективный общественный смысл его произведений.
Единого «социального заказа» у нас нет. Писатель сталкивается с различными требованиями борющихся в нашей
стране классовых групп. Об этом отчетливо говорят приводившиеся выше материалы о читательском спросе. Эта
борьба отражается не только на творчестве отдельных писателей, но даже и на физиономии наших основных «толстых» журналов.
Какова тематика наших основных журналов? Возьмем
«Октябрь», «Молодую гвардию», «Красную новь», «Звезду»
и «Новый мир» за 1927 и первые месяцы 1928 гг. Рабочему
быту было посвящено: в «Октябре» — 5 произведений,
в «Молодой гвардии» — 3, в «Новом мире» — ни одного,
в «Красной нови» — 1, в «Звезде» — 1. Гражданской войне
!) М. Ш а г и н я н, J1. А в е р б а х . «Писатель болен». ГИЗ. 1927 г.,
стр. 62 и дальше.
О задачах пролет, литературы.

49

4

бьіЛО посвящено: в «Октябре» — 1 1 произведений, в «Молодой гвардии» — 7, в «Звезде» — 2, в «Красной нови» — 7,
в «Новом мире» — S (в числе этих 8 — «Хождение по мукам
Алексея Толстого). Современной деревне было посвящено:
в «Октябре — 6 произведений, в «Молодой гвардии» — 8,
в «Новом мире» — 8, в «Красной нови» — 10, в «Звезде» — 4.
Интеллигенции было посвящено: в «Октябре» — ни одного
произведения, в «Молодой гвардии» — 5, в «Красной
нови» — 3, в «Звезде» — 8. Специально партийцам посвящено: в «Октябре» — 2 произведения, в «Молодой гвардии» — 3, в «Звезде» — ни одного, в «Красной нови» — 1,
в «Новом мире» — ни одного. Темам индустриального строительства было посвящено: в «Октябре» — 3 произведения,
в «Красной нови» — 1, в «Молодой гвардии» — 1, в «Звезд е » — ни одного, в «Новом мире» — ни одного. Молодежи
(такие, где не преобладает половой вопрос) было посвящено:
в «Октябре» — 2 произведения, в «Молодой гвардии» — 6,
в «Красной нови» — 2, в «Новом мире» — 1, в «Звезде» — 2,
а половой проблеме — в «Красной нови» — 3 и в «Новом
мире» — 7. Дореволюционной жизни было посвящено:
в «Октябре» — 3 произведения, в «Молодой гвардии» — 6,
в «Звезде» — 3, в «Новом мире» — 8, в «Красной нови» — 7.
Причем в «Октябре» и «Молодой гвардии», в отличие от
других журналов, речь идет преимущественно о подполье
и революционном прошлом.
Надо учитывать, конечно, чрезвычайную относительность
этого сопоставления потому, в частности, что здесь под
темой мы грубо (что, вообще говоря, неправильно) понимали об'ект описания, не учитывая, далее, трактовки темы.
Но даже и эти данные свидетельствуют о б и с к р и в л е нии в н и м а н и я
наших
толстых
журналов
по
сравнению
с общественной
актуальн о с т ь ю и з н а ч и т е л ь н о с т ь ю т е х или и н ы х
вопросов.
Заметно лучше обстоит дело у «Молодой гвардии» и
«Октября», лучше однако, не столько абсолютно, сколько

Относительно. Данные о тематике, повторяю еще раз, лишь
относительно показательны, потому что у нас нередко путают понятие актуальности и злободневности с современностью, понимаемой в вульгарном смысле. Так, например,
кое-кто недавно утверждал, что «Разгром» Фадеева и «Преступление Мартына» Бахметьева несовременны, потому,
дескать, что темы гражданской войны устарели. Между тем,
разве можно сказать, что темой фадеевского «Разгрома»
является гражданская война? Разве не ясно, что на материале гражданской войны Фадеев, как и Бахметьев, ставят
особенно сегодня актуальные и злободневные вопросы перестройки всего человеческого существа и выковывания нового человека?
В области театра очень много шумели о том, что, дескать, совершенно несовременна постановка Мейерхольдом «Горе от ума». Не останавливаясь здесь на том,
насколько правильно трактуется Мейерхольдом произведение Грибоедова,—а я лично считаю, что Мейерхольд дал
очень значительную и интересную постановку, — спросим:
разве фамусовщина, молчалинство, создающаяся молва — не
злободневны, не актуальны в самом подлинном значении
этих слов? Все это надо, конечно, учитывать и тем не
менее можно утверждать, что у н а с и м е е т с я н е к о т о р о е о т н о с и т е л ь н о е о т с т а в а н и е в с е й современной литературы
от
потребностей
растущего
читателя
эпохи
культурной
революции.
Наша литература продолжает переживать эпоху чрезвычайно значительного роста. В этом общем росте особенно
выделяются успехи пролетарской литературы и литературы
к ней наиболее близкой. У нас нет никаких оснований говорить о какой-либо приостановке темпа развития современной литературы или о снижении ее общественного значения. Следует лишь всегда помнить о том, что развитие
художественной литературы происходит в форме борьбы
между общественно-литературными писательскими отря51

4»

дами.
Классовая
диференц нация
в с рéдё
современного
писательства
происходит
в е с ь м а и н т е н с и в н о . Сколько-нибудь внимательный
анализ литературной продукции обнаруживает, какой предвзятостью страдают люди типа Горбова, затушевывающие и
отрицающие классовую борьбу, ведущуюся в современной
литературе.
В нашей вапповской печати не раз отмечался р о с т
новобуржуазной
л и т е р а т у р ы . Не так давно,
однако, т. Саянов в брошюре о современной литературе
сделал крупную ошибку, говоря о возможностях развития
новобуржуазной литературы. Т. Саянов писал: «Бить тревогу по поводу появления нео-буржуазной литературы не
приходится. Нео-буржуазная опасность в советской литературе невелика». Почему? «Потому,—рассуждает т. Саянов,— что новобуржуазной литературе не удастся создать
своего героя, так как он «не вызовет сочувствия даже в самой отсталой читательской среде. Да, помимо того, его и нет
в жизни». Неверный вывод вытекает из неверных предпосылок.
Неверно то, что новобуржуазная литература не может создать своего героя, потому что его нет в жизни. Мы не даем
развиваться и не дадим развиться новобуржуазному герою,
но разве нет в нашей действительности таких элементов,
из которых новобуржуазный писатель может создать образ
своего героя? В «Трансваале» Федин описывает Сваакера,
относясь к нему с явной нелюбовью и создавая образ глубокоотвратительного человека. Но в то же время этот
Сваакер является единственным носителем прогресса в деревне, твердым человеком, знающим, чего он хочет, и умеющим бороться за свои цели. Вспомните Грекова в «Машины
и волки» Пильняка или Заварихина в Леоновском «Воре».
К стихийной силе Заварихина Леонов относится вовсе не
так уж недружелюбно. Или вспомните, например, как Лидин
представляет себе удельный вес и общественное значение
российского нэпмана. В «Морском сквозняке» им рассказывается следующая история:

«Из Риги срочно телеграмма Заксом передалась в Москву
Межеринскому: розовый старичок получил телеграмму на
бирже возле Ильинских ворот... там, где стояла Плевненская часовня героям... В русской бирже бекеши, папахи,
котелки, небритые подбородки, бурки...
Розовый старичок с тремя личностями бежал по скверику.
— Все на покупку,—говорил он как бы себе, не поворачивая лица,—все на покупку... покупайте немедленно партиями...
Через час паника прокатилась по бирже в Москве...
Вслед за Линкольном понесся наверх старый золотой
рубль.
Тресты звонили по телефону, тресты об'являли подсчет
товаров, чтобы приостановить до укрепления курса продажу. Заседание в Госбанке решило выбросить на рынок
партию валюты, чтобы остановить скачку рубля. Валюту на
утро следующего дня расхватали, к трем опять не было
предложений... Розовый старичок дал Заксу в Ригу следом
две телеграммы. Вечером был отдых».
Этот лидинский розовый старичок не только заставляет
изменяться биение пульса всей нашей хозяйственной жизни,
но от него зависит даже понижение курса валюты и колебания мировой биржи. Т а к и х «розовых старичков» в
нашей жизни нет. Роман Лидина свидетельствует лишь о
том, что некоторые мечтают о подобных «розовых старичках». Саянов прав в том отношении, что, конечно,
образом розового старичка нельзя завоевать читателя и
нельзя построить на нем новобуржуазной литературы. Но
не следует новобуржуазного героя представлять себе так
примитивно. Думается, что основным героем новобуржуазной литературы будет тип крупного человека, энергичного,
очень смелого, неумеренного индивидуалиста, антиобщественника. В этом смысле, например, характерна и та самобытная российская экзотика, которая создается Пильняком
и Лидиным, описывающими независимых, сильных людей
далекого советского Севера. Т. Саянов не учел евоеобра-

зия проявлений новобуржуазного влияния в современной
литературе, влияния, идущего по самым различным линиям,
маскирующегося всевозможными защитными цветами, и
не всегда уж очень трусливо. Вот, например, недавно
под маркой издательства «Прибой» вышла книга стихов
Н. Клюева «Изба и поле». Клюев не считает нужным
хоть сколько-нибудь маскировать свою последовательную
реакционную кулацкую идеологию. Он пишет в своей
книжке про то, что существует «край обширный, русской
скорби колыбель, в этом крае тьмы и горя есть забытая
тюрьма... Пташкой пленной, одинокой в башне девушка сидит». Этой девушке, явно символизирующей
русскую
скорбь и ожидающей воли, ветер шепчет:
Не томись, моя царевна,
Радость светлая близка:
Из черты зари туманной,
В ослепительной броне,
Мчится витязь долгожданный
На вспененном скакуне.
В другом стихотворении увлеченный поэт повествует о
том:
Что в родных степях поредел туман,
Что сокрылися гады, филины,
Супротивники пересилены,
Что крещеный люд на завалинках,
Словно вешний цвет на прогалинках.

Правда, это оказывается лишь мечтаниями:
Ах, не в руку сон... Седовласый вор
Чудо терема сторожит затвор:
На седых щеках слезовая смоль,
Меж бровей-трущоб вещей думы боль.

Требуются ли комментарии к этим стихотворениям?
Разве не ясен их ничем не прикрытый политический смысл?
Разве следует полемизировать с этим реакционным мракобесием? Достаточно лишь указать на книжку Клюева, на
то, в какой форме напирает буржуазная и мелкобуржуазная идеология, чтобы верно оценить всю ошибку т. Саянова.

Таким же прямым политическим пасквилем, прямым
памфлетом, направленным против социализма, в значительной степени является роман Сергеева-Ценского «Обреченные на гибель». Он печатался в «Красной нови» —• читатель
от этого ничего не выиграл, но журнал много потерял.
Однако, новобуржуазные настроения пробиваются не
только в такой откровенно-политической форме, где они,
по существу говоря, наименее опасны. Разве, например,
усиленное внимание к вопросам пола, уделяемое нашей современной литературой, не отражает в значительной мере
социального заказа обывателя и мещанина, нуждающихся
в эпатирующей их литературе? Разве не сказывается, например, буржуазная
борьба против
социалистического
строительства во всевозможных настроениях, приравнивающих наши будни к пошлости и мещанству? Разве, например, такой писатель, как Замятин, не борется против нас
под знаменем некоей космической революционности и этакого псевдо-антимещанского беспредметничества? Разве не
проявляются в нашей литературе всевозможнейшие шовинистические настроения, нашедшие, например, свое яркое
выражение в том стихотворении Дружинина, которое
в «злых заметках» критиковал т. Бухарин? Разве в произведениях русских писателей не отражается часто жизнь
других народов СССР фальшиво и совершенно искаженно?
Мы не отрицаем, следовательно, роста новобуржуазной
литературы и наличия у нас известных писателей, об'ективно служащих кулачеству, нэпманству, частному капиталу. Эти писатели вербуются, главным образом, из остатков старой интеллигенции. Новобуржуазного литературного
молодняка у нас почти нет. Н о в о б у р ж у а з н а я и д е о логия в л и т е р а т у р е о п а с н а в п е р в у ю очер е д ь не тем, ч т о о н а и м е е т с в о и х
сознат е л ь н ы х п р е д с т а в и т е л е й (это, конечно, бесспорно), а т е м в л и я н и е м , к о т о р о е
она
оказыв а е т на т в о р ч е с т в о п и с а т е л е й п о п у т н и ч е -

с к их и д а ж е п о д ч а с п и с а т е л е й
пролетарских.
Последние литературные годы проходят под знаком все
более резкой диференциации в попутнической среде. Условия обостряющейся классовой борьбы в стране неизбежно
приводят ко все более отчетливому выявлению общественной физиономии того или иного писателя. Не всякий, бывший попутчиком вчера, оказывается попутчиком революции
на новом этапе ее развития. У нас часто забывают чрезвычайную относительность и условность понятия попутчик
вообще. Но даже если понимать под попутчиком мелкобуржуазного интеллигентского писателя, связанного с определенными сторонами революции и не понимающего ее других сторон, то и тогда окажется необходимым делить на
части самое попутничество.
На прошлом пленуме правления ВАППа нами было выдвинуто положение о старом и новом попутничестве. Мы
утверждали, что попутнические писатели, пришедшие в
литературу в начале нэпа, воспитавшиеся в условиях военного коммунизма и гражданской войны, в целом значительно отличаются от нового поколения попутчиков, приходящих в литературу в конце восстановительного периода
и в эпоху приступа к органическому строительству социализма. Насколько я знаю, это положение не встречало
в печати никаких возражений. Истекший период времени
подтверждает его полную правильность. Деление на старых
и новых попутчиков — не является ли оно известным сигналом попутчикам старым? Многим из попутчиков не ясно,
что того приятия революции, которое было достаточно
5 — 6 лет тому назад, чрезвычайно незначительно и недостаточно сегодня. Сегодня быть попутчиком — вовсе не значит только признавать советскую власть. Наиболее острые
формы классовой борьбы имеют место теперь за такими
простыми вопросами, как признание или непризнание советского государства. Е с л и р а н ь ш е
враждебное
отношение к эмиграции
превращало
пи-

сателя
в нашего
п о п у т ч и к а , то
сегодня
отношение
к эмиграции
уже
не
может
и г р а т ь р о л и л а к м у с о в о й б у м а ж к и . Писателей-попутчиков должны интересовать гораздо более сложные вопросы. Их старые колебания в новой обстановке
приобретают другой политический смысл. Можно утверждать со всей решительностью, что большая часть попутчиков не отдает себе в этом должного отчета.
За и с т е к ш и й год п р о и с х о д и л о
углублен и е к р и з и с а с т а р о г о п о п у т н и ч е с т в а и новое уменьшение всего его удельного веса
в с о в е т с к о й л и т е р а т у р е . Основная группа старых
попутчиков несколько утратила прежде связывавшие ее
общие черты. В целом, однако, можно говорить об известном сдвиге этой группы вправо. В этом отношении наиболее характерны произведения Пильняка и Вс. Иванова.
Не раз указывалось уже на то, что страсть Б. Пильняка
к путешествиям и дальним плаваниям в большей мере об'ясняется его безтемьем или его неудачами в подходе к современным темам. Последние рассказы Пильняка свидетельствуют об этом совершенно отчетливо. Не так давно
в «Новом мире» им был напечатан рассказ, в котором японский капиталист, взявший концессию на поднятие со дна
Черного моря английского военного корабля «Черный
принц», погибшего с золотом во время Крымской войны,
изображается как герой, бескорыстно преданный своему
делу, думающий вовсе не о золоте, а о покорении человеческой волей сил природы. Кому нужно воспитание такого
почтительного отношения к концессионеру? Кто об'ективно заинтересован в мирном и спокойном отношении
к такому классовому врагу, каким является концессионер?
Но если этот рассказ Пильняка еще можно оправдывать
как результат, скажем, непонимания Пильняком общественного смысла его произведения, то никак и ничем не может
быть оправдан напечатанный во втором номере «Звезды»
рассказ «Нижегородский откос». Безобразный характер

этого произведения совершенно очевиден. Вначале идет
патологическая повесть о любви сына к матери, смакуется
так называемый фрейдовский «Эдипов комплекс», размазываются чувства и переживаньица всех действующих лиц,
и в конце неожиданно все это поднимается на высоту некоего обобщения, какой-то своеобразной, извините за выражение, философии истории: «Дом на Ошарской был трубою и страхами в мятельной ночи. Дом к ночи натопили
накрепко. Дом был во мраке. По крышам, по стенам, над
крышами, за стенами бегали, плакали, кричали тысячи ветров. Никто не видел, как в полуночи, в мятельном вое и
в мертвой тишине дома, молилась мать перед иконами и
прошла потом по комнатам в ночном халатике со свечею
в руках,—шла очень большой тяжестью, подолгу стояла
у каждого дверного косяка, опиралась на него головою,
с дрожащей свечею в руке, с другой рукой у горла, зажавшей
ворот халатика,—над городом тогда сгинул Откос, потому
что все стало откосом: огромнейшее человеческое счастье
бывает не раз мерзостью, как мерзость бывает счастьем —
и каждый человек, как эпохи, пьет по-своему свою чашу
жизни, так как дана она человеку и эпохе — двадцать седьмого февраля в тот год, в те три мятельных дня пала Российская империя: огромнейшая человеческая радость бывает другим огромнейшим ужасом — мертвым, тогда в России
возникла революция, ужас одним, счастье,
громадное
счастье другим, Россия пошла в ужас и в счастье, в святое и мерзости. Блок, любимый поэт Дмитрия, написал
тогда поэму «Двенадцать», поэты и писатели тогда вслед
за Блоком поклонились мятели».
Следует ли разбирать приведенную нами выше цитату?
Нуждается ли в характеристиках попытка приравнять великие социальные сдвиги к индивидуальным патологическим
явлениям? Разве не ясно, что такой рассказ ни в коем случае
не может быть назван попутническим произведением?
Отметим, кстати, что «Двенадцать» было написано Блоком не по поводу февральской революции, а после Октября.

Не мешает писателю Пильняку помнить о том, что известно
каждому читателю!
Много более интересна и содержательна эволюция Вс. Иванова. Мы уже не раз указывали на реакционность психологизма Вс. Иванова, на пессимистический характер всех его
последних произведений, в которых человек является игрушкой в руках подсознательного, стихийного начала как внутри его, так и вовне — в общественной жизни. У героев его
происходит самодовлеющая смена абсолютно свободных и
социально недетерминированных настроений и ощущений.
Настроения и ощущения эти изначальны. Они об'ясняются
не социальной обстановкой, а биологической природой человека. Реальный человек, таким образом, вовсе не обнаруживается, а, по существу говоря, пропадает. Человек Вс. Иванова безволен и беззащитен по отношению к смене своих
настроений, ибо движение и смена психологических состояний не приводят к образованию таких качественных узлов,
которые в целом создают определенный характер, определенную индивидуальную человеческую физиономию. В рассказе «Операция под Бритчино» есть одно место чрезвычайно, с моей точки зрения, характерное для понимания
творчества Вс. Иванова: «Выживают, братишка, те, которые привыкли жертвовать не по сознанию, а по телу, чтобы
нутром, как трава растет». Противопоставление сознания
телу, идеализация нутра, под которым понимается диктаторствующее подсознательное, глубокая асоциальность,
антиобщественность — таков путь, по которому идет сегодняшний Иванов. Не надо замазывать того обстоятельства, что это не есть путь сближения с революцией, а путь
отхода от нее.
Молчит Сейфуллина. Мастерски написанный «Закат» Бабеля безысходно пессимистичен. Трудно, к сожалению, судить о «Братьях» Федина до их окончания. По отношению
к «Вору» Леонова тов. Горбачев, например, правильно отмечал, что «Пессимизм в отношении социалистических пер-

спектив нашей революции — основной грех романа, блестящего в отдельных частях».
Достаточно противопоставить Пильняку и Вс. Иванову
Олешу и Сельвинского, для того чтобы понять, насколько
различны группы старых и новых попутчиков:
Что ж я за племя? Обдумайте нас.
Мы, когда монархии (помните?) бабахали,
Только-только подрастали среди всяких «но»,
И нервы наши без жиров и без сахара
Лущились сухоткой, обнажаясь, как нож.
Но выли плакаты, трибуны и газеты,
Все что-то знали, все были тверды,
А мы глотали и то и это
И не умели заплатывать дыр.
Мы путались в тонких системах партий,
Мы шли з а Лениным, Керенским, Махно,
Отчаивались, возвращались з а парты,
Чтоб снова кипеть, если знамя взмахнет...
О т пролетариата не уйти нам теперь
По возрасту, по пульсу, наконец, по идеям,
По своей, наконец, социальной судьбе.
Товарищ! Кто же там? Стоящий на верфях,
Вдувающий в паровозы вой?..
Обдумайте нас, почините нам нервы,
И наладьте в ход, как любой завод.
Чтоб и мы имели право любить свою республику,
Как в речах и с т а т ь я х ее любят верхи,
И выйти из желтого кадра пухленьких,
Честных плательщиков в Мопр и Доброхим 1 ).

Новому поколению попутничества действительно не уйти
от пролетариата. Писатели этой группы более или менее сознательно связывают свою социальную судьбу с пролетарской революцией. Им близок пафос нашего строительства и
наше оптимистическое жизнеощущение. Но их творчеству
присущи особые болезни и уклоны. В числе их должны быть
особенно отмечены недостаточное понимание классового сох

) И л ь я С е л ь в и н с к и й . «Рекорды», изд. «Узел», стр. 5 — 7.

Держания развертывающегося строительства, некоторые Настроения специфически интеллигентской обиженности, связанные с переоценкой роли интеллигенции и недооценкой
ведущей роли рабочего класса.
У Олеши в его блестящем романе «Зависть» коммунистхозяйственник Бабичев, долженствующий быть типом нового человека, по существу мало отличается от какого-либо
энергичного, предприимчивого и увлеченного своим делом
американского трестовика. С исключительной силой разоблачается и клеймится старое, но еще нет органического
понимания нового.
Было бы ошибочно представлять себе дело так, что между
старым и новым попутничеством можно проводить какиелибо абсолютные грани, и не все старые попутчики уходят
вправо. Лавренев и Тихонов, например, бесспорно сближаются с нами. Общественная значительность и нужность их
произведений явно увеличилась за последнее время.
Ленин указывал как-то на то, что, будучи чрезвычайно
решительными революционерами во всем большом, мы часто
оказываемся исключительными консерваторами в мелочах.
Это положение применимо и к художественной литературе.
В наших литературных оценках над нами еще очень часто
довлеет установившееся определение и тот или иной прошлый авторитет литературного имени. Потому, например, у
нас совершенно непропорционально распределяется внимание старому и новому поколению интеллигентских писателей, между тем как в с е б о л ь ш е е в н и м а н и е д о л жно быть уделяемо именно второй группе,
группе подлинно
попутнической.
Кризис старого попутничества и уменьшение его удельного веса вовсе не должно приводить к какому-либо пересмотру той линии по отношению к попутничеству, которая
была намечена в резолюции ЦК. Неизбежно появление и выдвижение известного числа новых интеллигентских писателей. Они должны встречать с нашей стороны действительно
товарищеское отношение.

Я не предполагаю специально останавливаться на положен
нии крестьянской и пролетарской литературы, потому что
этим вопросам будут посвящены специальные выступления
других товарищей. Отмечу лишь, что м а с с о в о е
крес т ь я н с к о е л и т е р а т у р н о е д в и ж е н и е до с и х
пор не п о л ь з у е т с я с к о л ь к о - н и б у д ь
значит е л ь н ы м в н и м а н и е м со с т о р о н ы п а р т и и и
с о в е т с к о й о б щ е с т в е н н о с т и . Предрассудки барства здесь, в этом отношении, до сих пор еще не преодолены.
Два с половиной года тому назад т. Лелевич утверждал
наличие кризиса пролетарской литературы и перерождение
большинства пролетарских писателей. Ответ на это утверждение дан творческими достижениями пролетарской литературы за последний период ее развития. Мне думается, что
мы иногда сами недостаточно оцениваем рост пролетарской
литературы по сравнению с другими отрядами современного
писательства. Произведениями, вызвавшими наибольшее
общественное внимание за последний период времени, были
произведения пролетарских писателей. Именно за последнее
время мы добились того места в читательском спросе, о котором я говорил выше. Вот почему я не чувствую никакой
необходимости полемизировать с утверждением т. Лелевича.
Вместо этого я остановлюсь лишь на некоторых болезненных явлениях в творчестве пролетарских писателей.
Берзин является членом ленинградской Ассоциации пролетарских писателей. Это безусловно способный товарищ,
но его роман «Форд» не может быть причислен к произведениям пролетарской литературы. Фигура нэпмана рисуется
им с такой нарочитой об'ективностью, которая никак не
может быть присуща пролетарскому писателю. Советскому
нэпману, горделиво именующемуся Фордом, не оказывается,
правда, места в советской стране, но уезжает он за границу — всех обманув, с накопленным капиталом — вовсе не
как разбитый и побежденный человек. Такой нарочитый
«об'ективизм» присущ некоторым слоям пролетарских писателей. Он возникает, с одной стороны, из некритической

Литературной учебы у тех или иных близких к формаЛистаМ
писателей, и, с другой стороны, он появляется в результате
поверхностного охвата быта и неумения по-своему осмыслить описываемое автором.
Леонид Грабарь также, например, считается пролетарским
писателем, и ряд его произведений действительно должен
быть отнесен к пролетарской литературе. Однако, его последний роман «Коммуна восьми» отражает все худшие
влияния попутнической литературы. Клеветнические тенденции в изображении социалистического строительства, перерождение партии, сопровождающееся тем, что пьянка и
разврат стали для коммунистов обычным делом, а революционные слова штампом и надоевшим шаблоном; когда женщина,
лектор университета, могла получить красное знамя только
ценою своего тела, а держатель займов — нэпман изображается безусловно преданным советской власти — такова
картина, рисуемая Грабарем. Грабарь любит пользоваться
сплетнями, анекдотами, двусмысленностями. Но «Коммуна
восьми», да частью и «Записки примазавшегося» ставят
Грабаря в двусмысленное положение по отношению к пролетарской литературе и придают анекдотический характер
подписывающимся Грабарем ультра-революционным выступлениям наших «левых». Произведения Грабаря характерны
потому, что в них ясно прощупываются обывательское и
мещанское влияние на пролетарскую литературу, влияние
откровенное и ничем не прикрывающееся.
К числу откровенно перерожденческих и чуждых нам произведений следует отнести известное стихотворение Молчанова «Свидание». Содержание этого произведения известно.
Поэт прощается со своей прежней любовью — с фабричной
работницей, заявляя о своем уходе от нее к другой — красивой и богатой, у которой изысканный жакет стягивает тугую грудь. Все это сдабривается рассуждениями о том, что;
Т о т , кто устал, имеет право
У тихой речки отдохнуть...
З а боль годов,

З а все невзгоды...
Глухим сомнениям не быть.
Под этим мирным небосводом
Хочу смеяться
И любитьЛгать сегодня не сумею,
Сегодня правду расскажу...
Бросаю звонкие на диво
И затаенные мечты.

«Я песни новые пою», — горделиво утверждал Иван Молчанов. Новые песни Молчанова были не чем иным, как извечно старой пошлостью. Такая характеристика и была нами
дана выступлению Молчанова, получившего, кроме того,
стихотворные ответы от тт. Безыменского и Маяковского.
После этого Молчанов выступил еще с одним стихотворением, в котором, нисколько не отказываясь от «Свидания»,
он жаловался на то, что его не поняли даже его друзья.
В статье о Молчанове я писал, что «Свидание» является
частным делом Молчанова. Некоторые захотели представить
это как отрицание мною общественной значительности
«Свидания» и недостаточно резкую постановку вопроса об
опасностях перерождения тех или иных слоев пролетарских
писателей. Эта попытка была обречена на неудачу, ибо
если бы я не считал историю с Молчановым общественно
интересной, я бы не писал об этом статью, во-первых, и
во-вторых, не занимался бы в этой статье пресловутым вопросом о перерождении. Это был, однако, наш внутренний
спор, спор в лагере тех, которые понимали, что к частному
делу Молчанова следовало отнестись так, чтобы молчановщина не превратилась в общее дело сколько-нибудь значительного числа пролетарских писателей.
Совсем по другому поступил
бить Горького за его бешеную
его непримиримое отношение к
к обывательщине. Поэтому его

Горький. Мы привыкли люненависть к мещанству, за
пошлости, за его презрение
выступление в защиту пош-

лого стихотворения Молчанова воспринимается с чувством
удрученного недоумения. Горький или не захотел понять,
или не понял существа дискуссии вокруг печально известного произведения Молчанова. Ему кажется, что нападение на Молчанова было произведено за то, что поэт написал
о том, что от одной девушки он ушел к другой, потому что
та «красивей и стройней». Горький, законно удивляясь этому, указывал на то, что стремление к стройной и красивой
заложено в биологической натуре человека и присуще, наверное, в числе прочих людей и критикам Молчанова. Речь
шла у нас, однако, вовсе не о защите горбатой и уродливой
против девушки стройной и красивой. Речь шла у нас о явно
и откровенно символическом прощании Молчанова с фабричной работницей, о всех его мещанских пошленьких сентенциях, о праве отдохнуть и затаенных мечтах. Горький напрасно, далее, связывал полемику вокруг молчановского
стихотворения с вопросом о так называемых «возвеличенных и начинающих писателях». Очевидно, Горький плохо
информирован, ибо отнести Молчанова к писателям начинающим нельзя никак. К тому же Горький выбрал очень
плохую аргументацию в защиту Молчанова, когда противопоставил его трудовую биографию интеллигентскому происхождению критиков. Подобного рода аргументация исключительно вредна г ). Степень важности ошибки измеряется
не суб'ективными качествами ее автора, а ее об'ективным
значением. Интеллигентское происхождение Авербаха, Безыменского и Маяковского не снимает с них обязанности
бороться с ошибками Молчанова. Наоборот, партия нуждается именно в тех интеллигентах, которые на деле
становятся стопроцентными большевиками и обращают величайшее внимание на вопросы идеологической выдержанности. Степень действительной связанности того или иного
интеллигента с пролетариатом может проверяться в числе
*) См. Н а ш о т в е т М. Г о р ь к о м у в № 10 журнала «На
литпосту» и дальнейшую полемику с В. Астровым в 12—13 и
17 номерах того же журнала.
О задача? пролет, литературы.

/•с

5

прочего его борьбой против всевозможных ошибок, колебаний и уклонов — от кого бы они ни исходили. К тому же
Горький явно не об'ективен, когда пишет, что Молчанов
поэт хороший, а Безыменский мог бы при желании быть
поэтом хорошим. Нужно обладать большой суб'ективной
предвзятостью, для того чтобы Молчанова поставить поэтически выше Безыменского.
Уважение к Горькому-писателю обязывает нас к особенной борьбе с ошибками Горького-публициста. Это особенно
необходимо в данном случае, когда статья Горького об'ективно оказывается направленной против нашей борьбы с
молчановщиной, в той или иной форме выявляющейся в
творчестве различных писателей.
От барабанно-трескучих, агитплакатных и митинговых
стихотворений Молчанов хотел перейти к более серьезным
и глубоким вопросам. Для освещения их по-пролетарски недостаточно обладать революционной фразеологией. Для
этого нужно обладать не только революционным миропониманием, но и новым революционным мироощущением. Некоторые пытались об'яснять провал Молчанова как неизбежный результат внимания к так называемым вечным темам.
Дескать, уходить от тем революции к темам личным, темам
любви, смысла жизни, смерти, отношения к миру и т. д.
и т. п. является прямой реакцией. Эти люди не понимают
того, что вечные темы именно потому и вечные, что они до
сих пор всегда стояли перед человечеством, что они по-разному разрешались разными классами, и что по-новому их
ставит и разрешает сейчас пролетариат.
Внимание к вечным темам вовсе не является в какой-нибудь мере признаком ухода от революции, а, наоборот, как
я писал в своей статье о Молчанове, оно отражает приход
революции в глубины человеческой психики: мы д о р о с ли у ж е д о п о с т а н о в к и
по-с в о е м у
старых
т е м. С этим не справился Молчанов. Его «Свидание» интересно, в частности, потому, что оно показывает, какие
опасности возникают перед пролетарским писателем при

переходе к новому, более глубокому и серьезному этапу
творческой работы.
Стихотворение Молчаноза показывает, как некоторые
писатели, даже имеющие за своей спиной трудовое происхождение и революционное прошлое, под влиянием чуждой социальной среды отрываются от своего класса и об'ективмо
становятся на службу мещанскому читателю. Стихотворение
Молчанова не очень опасно, ибо в нем этот переход совершается в грубой и ничем не прикрытой форме. С Молчановым можно не спорить — на него достаточно указывать.
Мещанское влияние проявляется обычно в гораздо более
замаскированной, затушеванной и прикрытой форме. Возьмем к примеру рассказ «Кровью сердца», принадлежащий
перу такого значительного и крупного пролетарского писателя, каким является Гладков. Основным в рассказе являются
разговоры рабочего Чижоза с писателем. Автором подчеркиваются и выделяются согласие писателя с рабочим и чувство
неловкости, испытанное им за упреки рабочего. Чижоз произносит патетические анти-мещанские речи. Увы, их ультра-революционная оболочка скрывает за собой физиономию
неврастенического интеллигента, недалеко ушедшего от
взбесившегося мелкого буржуа.
«Мы совершали великие перевороты, мы вели мировые
войны за великие идеи человечества, мы потрясали земной
шар за блестящее будущее, за коммунизм. Впереди нас шли
бесстрашные вожди — гении, которые будут жить вечно
в памяти людей как титаны мысли и действия. Эти дни и
годы были торжеством человека. Скажите, где этот огонь,
который нестерпимо горел тогда в людях? Зажгите этот
огонь и не давайте ему погаснуть!» Все в прошлом: совершали, вели, потрясали, шли, были, огонь горел — разве это
«полновесные слова, точно вылитые из металла» (Гладков),
а не примитивное упадочничество?
«Заскорузлыми стали люди в своем практицизме, делячестве, и ценность их измеряется не богатством внутренней
красоты, а степенью их внешней квалификации и активной

исполнительности, и правила их поведения не огонь творчества, а инструкция о внешнем распорядке». Это уже не
слова Чижова, а мысли самого писателя. Чего стоит это
противопоставление внутренней красоты внешней квалификации и активной исполнительности? Подобное противопоставление возникает только у тех, у которых их «внутренняя красота» приходит в противоречие с нужной нам
квалификацией и активностью. Не против чиновничества
оказываются направленными выпады против правил внутреннего распорядка. Нет, они об'ективно на потребу тем, чей
«огонь творчества» не мирится с мерной поступью железных
батальонов пролетариата. Проповедь Чижова, предлагающего
не бояться разлада между писателем и массой, людей вообще — «пусть будут травить тебя многие, пусть останешься ты в одиночестве», — не имеет ничего общего с нашей борьбой за писателя, связанного со своим классом, за
писателя-революционера, за писателя-большевика.
Асеев, искренний революционный поэт, обмолвился однажды стихотворением о том, что наше время крашено не
красным, а рыжим цветом. Мещанское неприятие социалистического строительства здесь выступило во внешне левой
форме. Эти же мещанские настроения были отражены Гладковым в его рассказе «Кровью сердца».
Мне думается, что приведенных примеров достаточно для
того, чтобы стало ясным, в каких трудных условиях
происходит развитие пролетарской литературы, и какие
громадные опасности стоят перед каждым из нас. П р о л е т а р с к о й л и т е р а т у р е в целом нужна гораздо б о л ь ш а я ч е м с е й ч а с
классовая
ненависть.
С элементами
размагниченности
должна вестись самая решительная борьба.
Не раз указывалось на н е д о с т а т о ч н ы й и д е й н ы й
уровень нашей пролетарской
литературы.
Между тем понимать сегодняшний день можно лишь при
условии ясного представления о тенденциях развития, при
умении схватывать борющиеся элементы вчерашнего и зав-

трашнего дня и ориентироваться в динамике явлений. Только так может быть преодолено и простое фотографирование
и тот уклон к натуралистической бытовщине, который все
более изживается основными кадрами пролетарских писателей. Этот частный пример подчеркивает невозможность
противопоставления литературной учебы учебе общей.
В самой вульгарной форме это противопоставление заключено в платформе так называемого напостовского меньшинства. Обосновывал его, например, т. Безыменский на нашей
последней московской конференции. Он говорил о том, что
вапповское руководство интересует будто бы не содержание
произведения, а метод пролетарских писателей. Такое абсолютное противопоставление содержания и метода не имеет
ничего общего с марксизмом. Метод коренится в природе
самого предмета. Кто не понимает того, что марксистское
мировоззрение дает нам единство метода и теории, тот
ничего не понимает. Для наших левых характерно непонимание тех сложных й трудных вопросов, которые стоят сегодня перед нами. Именно этим и об'ясняется их иронизирование над уделяемым нами вниманием вопросу о выработке
нашими писателями материалистического художественного
метода, как неизбежного условия создания пролетарской литературой своего стиля.
Никто не может с достаточной определенностью сказать,
что будет конкретно представлять собою стиль пролетарской литературы. В настоящее время мы имеем лишь отдельные элементы его. Мы учитываем условность всех прошлых
литературных терминов: реализм, натурализм, символизм
и т. д. и т. п. Мы знаем, что не можем связывать себя ни
с одной из литературных школ прошлого, и что наша литературная школа, что стиль пролетарской литературы будут
выработаны лишь в меру критического усвоения всей литературы прошлого. Поэтому мы нуждаемся на данном этапе
нашего развития в величайшем разнообразии творческих
исканий отдельных пролетарских писателей, в самом развернутом творческом соревновании их внутри нашей орга-

низации. Однако мы исходим при этом из того, что на правильном пути находятся именно те пролетарские писатели,
которые систематически и сознательно работают над выработкой у себя материалистического художественного метода, вытекающего из правильного понимания соотношения
между писателем и действительностью.
«Человек — самосознательный комплекс ощущения и познания жизни. Он — часть жизни, стоит внутри космоса,
поэтому явления мира он видит не сверху, не снаружи (как
натуралисты, импрессионисты и пр.), а и з н у т р и , т. е. и з
с а м о г о себя.
Художники прошлого удовлетворялись
наружным взглядом на жизнь; они подчинялись жизни, ибо
признавали об'ективное существование вещей. Так создался
в искусстве дуализм. Но «подлинный» художник (т. е.
экспрессионист) должен знать, что с у щ е с т в о в а н и е
ж и з н и (или м и р а , к о с м о с а и пр.) в о з н и к а е т
т о л ь к о п о с р е д с т в о м о щ у щ е н и я , и ч т о , таким образом, ч е л о в е к и м е е т м и с т и ч е с к у ю
в л а с т ь над миром. П о э т о м у п о д л и н н ы й худ о ж н и к не п о д ч и н я е т с я в е щ и , н е к о п и р у е т
я в л е н и я , а п р о е к т и р у е т их из с а м о г о с е б я .
Он — не пассивный зритель мира, не размножает явлений,
не воспроизводит их, а производит, т в о р и т » 1 ) .
Здесь дано законченное выражение идеалистическому отношению писателя к миру 2 ).
Создавая самые фантастические произведения, писатели,
в конце концов, всегда оперируют материалом, данным им
действительностью. Но писатель-идеалист конструирует, например, фантастическое произведение, исходя не из соответствия своего произведения об'ективной действительности,
не в соответствии с действительной диалектикой развития
описываемого им явления, а произвольно, что, конечно,
1) И. М а ц а. «Искусство современной Европы», стр. 22.
2 ) Подробнее об этом см. нашу статью
«О творческих задачах
пролетарской литературы».

тоже обусловлено — и не желанием брать жизнь как она
есть и т. д.
Основным признаком того искусства, которое принято
называть реалистическим, и является к у р с н а с о о т ветствие
об'ективной
действительности.
Именно потому и предлагаем мы пролетарским писателям
особенное внимание обращать на учебу у классиков реализма. Больше чем кто-либо другой могут они помочь нам создать форму, понятную миллионам!
Излишне внозь говорить здесь о том, что понятие литературной учебы не имеет ничего общего с литературным
подражательством. Но никогда никакая новая форма не сваливается с неба в готовом виде. Нет, требуется большой и
длительный путь развития, основанный прежде и раньше
всего на длительном критическом усвоении и переработке
всего опыта прошлого, для того чтобы создалась новая форма. «Новые формы возникают из старых, и мы можем количественный эквивалент установить, а часто и измерить.
Тем не менее новая форма есть новое качество, которое как
таковое не тождественно со старым, а представляет нечто
от него отличное и часто даже противоположное ему... Метафизическая точка зрения состоит в том, что утверждают
или отвлеченное единство тождества, не замечая различия
между двумя качествами, или же подчеркивают только одни
различия, не видя сходства и единства». Эти утверждения
т. Деборина имеют решающее значение для понимания всей
нашей постановки вопроса о выработке пролетарской литературой своей системы оформления материала, своей новой
формы, своего стиля. За последнее время у нас гораздо больше замечают элементы сходства между, скажем, реализмом
пролетарской литературы и реализмом прошлым, чем бесспорно имеющиеся элементы различия. Между тем, если мы
можем действительно в тех или иных произведениях не
только установить, но и измерить формальные заимствования и воздействие определенных писателей прошлого, то

было бы величайшим грехом не замечать создающегося здесь
нового качества.
Декретировать обязательность только такой-то творческой манеры или учебы только у данного литературного
направления означало бы не понимать действительной трудности нашего развития и сложности тех больших задач, которые перед нами стоят. Нужно помнить лишь о том, что
они могут быть разрешены только писателями, которые во
всем своем творчестве будут являться диалектическими материалистами. Потому-то и ставим мы на первое место
вопрос о сознательном отношении наших пролетарских
писателей к необходимости выработки материалистического
художественного метода. Только при таком условии наши
писатели не будут ограничиваться захватом поверхности
явлений, а смогут отразить многообразие жизни во всей
ее глубине.
В связи с этим находится вопрос о так называемом психологизме. За последнее время мы — группа основных работников ВАПП — особо выделили и подчеркнули задачу
углубления психологического показа живых людей. Перед
с'ездом мы имели достаточно широкую дискуссию по всем
этим вопросам. С особой платформой и здесь выступают
вапповские «левые», основная ошибка которых заключается
в противопоставлении задачи показа рабочего и необходимости перехода к психологическому углублению. Мне кажется, что на этот вопрос я уже ответил в той части своего
доклада, где излагал и критиковал теории т. Тоом. Она
опубликовала к с'езду статью о стержневом типе пролетарской литературы. За «умными» разговорами этой вульгаризаторши Переверзева скрывается самое вульгарное представление о том, что пролетарская литература только та, где
описывают рабочих. А вот, возьмите, к примеру, исключи тельно интересный роман т. Панферова «Бруски». Дело происходит в деревне. Все герои произведения крест&яне. Лексика и образы крестьянские, а произведение пролетарское,
выдержанное, превосходное. Почему? Потому что дело не

сводится только к вопросу • стержневом типе, а следует
учитывать и такой, вовсе не мало существенный вопрос, как
стержневые идеи, например!
В нашей организации нет ни одного товарища, который
возражал бы против необходимости первоочередного внимания к рабочему быту и к отражению в литературе живого
рабочего. Героем нашего времени является строитель социализма, т. е. именно пролетарий — большевик прежде всего.
Но пролетария надо показать тоже как живого человека,
со сложной внутренней жизнью. Утверждая необходимость
показа живого человека, мы вовсе не призываем наших
писателей к фотографированию их самих. Показ живого
человека — это путь к созданию типов. «Фауст» — это
портрет целой культуры», — говорит Шпенглер. Именно
такая задача стоит и перед пролетарской литературой.
Анализируя историю русской литературы, Белинский писал о том, что периоду появления литературы предшествовал период развития словесности. Мы уже не находимся на
этапе развития пролетарской словесности, но мы еще только теперь по-настоящему начинаем пути развития пролетарской литературы. П о п у т и к г е г е м о н и и мы с д е л а л и е щ е т о л ь к о п е р в ы е ш а г и . Поэтому-то и
является величайшим чванством утверждение т. Горбачева
о том, что: «Наиболее тяжелые этапы решающей борьбы
пролетарской литературы за гегемонию пройдены» 1 ). Если
бы мы так оценивали наши достижения и успехи, то, конечно, мы не справились бы с теми наиболее тяжелыми этапами решающей борьбы за гегемонию, которые предстоят
пролетарской литературе.
Как же обстоит дело с гегемонией, как ведущей ролью по
отношению к массе писательства в области общественнополитической и специфически литературной? В о б л а с т и
специфически
литературной
положение
сейчас таково, что попутчики в основном
') Г о р б а ч е в ,
бой», стр. 21,

«Два года литературной революции». Изд «При

у ж е у т е р я л и с в о ю г е г е м о н и ю на ц е л о м
в а ж н е й ш и х у ч а с т к о в , а мы е щ е е е н е
обрели.

ряде
при-

Не следует забывать о том, что мы вовсе не стоим на
точке зрения какой-то абсолютной художественности. Мы
помним о том, что подлинная художественность зависит от
социальной значимости произведения и об'ективного показа
в нем мира. У нас, между тем, очень часто говорят о роли
попутничества, исходя вовсе не из плехановского, а из идеалистического понимания художественности.
Выше говорилось о том, что мы прошли только первые
шаги по пути к гегемонии, в частности потому, что мы можем и должны измерять наши достижения не только сравнением с современными попутчиками-писателями, но и с лучшими образцами классической литературы.
Сравнение
именно с ними дает нам меру продвижения пролетарской
литературы к ее действительной победе!
Во взаимоотношении сил различных классовых литературных отрядов произошла за последнее время явная и значительная передвижка. А б с о л ю т н ы й р о с т
новобуржуазной
литературы
и н о в о-б у р ж у а зн о г о в л и я н и я не с о п р о в о ж д а е т с я ,
однако,
увеличением
относительного
удельного
веса идеологов Трубного рынка и Сухаревки. Р а с с л а и в а е т с я
попутничество:
часть
о т х о д и т вправо, часть переживает
болезн е н н ы й кризис, а з н а ч и т е л ь н а я ч а с т ь сближ а е т с я с н а м и — в о с о б е н н о с т и и з ч и с л а писателей новопопутнических. Очень значит е л ь н о в ы р о с л и мы, ч т о п р и в е л о к я в н о м у
у в е л и ч е н и ю н а ш е г о у д е л ь н о г о в е с а во в с е й
с о в р е м е н н о й л и т е р а т у р е . Такая характеристика
обстановки нисколько не облегчает нашего положения, а,
наоборот, чрезвычайно усложняет все стоящие перед нами
задачи в отношении литературной политики.

Борьба за гегемонию включает в себя как непременную
составную часть борьбу за руководящую общественно-политическую роль по отношению к другим литературным
отрядам. Каковы задачи нашей литературной политики, как
определяем мы свое отношение к другим литературным
организациям, как намечается нами программа работы
ВАППа? В соответствии с лозунгом «учеба, творчество и
самокритика», я остановлюсь на всех этих вопросах в самой
конспективной форме. Наша организация всегда уделяла
достаточное внимание литературной жизни, ибо мы были,—
и надо надеяться всегда будем, — определенным течением
в литературно-политических спорах.
Можно утверждать, что с е й ч а с п р о и с х о д и т п е риод
новых
литературно-политических
группировок и размежеваний.
Бесспорен к р а х
в о р о н щ и н ы. Он об'ясняется не
только политическим крушением троцкизма, но и кризисом
попутничества. Этого нельзя забывать. Крах воронщины
оказался возможным вовсе не только в силу выяснения политического эквивалента литературной практики А. К. Вороненого, но и в силу такого изменения сил попутничества
и пролетарской литературы, которое подтвердило правильность всей нашей линии.
На почве распада всякого большого идейного течения
всегда появляются
всевозможные
эклектические
школки,
примиренческие
теории,
цент р и с т с к и е г р у п п и р о в о ч к и . Именно отсюда и выросли — расцвет литературной деятельности Полонского,
этого неудачного кандидата в Воронение, выдвижение Лежневых, Горбовых и, наконец, появление газеты «Читатель и
писатель», газеты, анекдотическая безграмотность и парадоксальная беспринципность которой свидетельствуют об
имеющей подчас место силе мещански-обывательского давления на некоторые органы нашей печати. Все эти явле-

ния — п р о д у к т р а с п а д а в е р ѳ н щ и н ы . Здесь не
создается и не создастся какой-либо новой школы или нового направления.
С линяющим и перекрашивающимся противником, а
также и с эклектизмом нашему движению уже приходилось
сталкиваться. Во многом аналогичное положение было после
опубликования резолюции ЦК в 1925 г. Опасность победы
эклектизма была тогда гораздо более реальной, чем теперь.
Не так давно в «Известиях» была опубликована рецензия
Горбова на книжку Полонского, в которой утверждалось,
что напостовство является течением, осужденным партией,
а ВАПП является не чем иным, как прикрытием этого напостовства. У нас нет ни малейшего желания полемизировать с Горбовым по этому вопросу. Течение, осужденное
партией, не могло бы руководить пролетарским литературным движением и собрать наш всесоюзный с'езд. Никто
не укажет, ибо никто не может указать, хотя бы один
документ, который давал бы право утверждать, что партия осудила ВАПП или напостовство. В то же время каждый
из нас может указать на целый ряд документов, свидетельствующих о том большом внимании, которое партия уделяет ВАППу, о том, что вся работа наших организаций
идет под все более усиливающимся партийным руководством. В этом нет ничего случайного, ибо мы рассматриваем себя как одно из орудий партии в осуществлении ею
задач, намеченных резолюцией ЦК.
Партия располагает большой системой воздействия на
литературную жизнь. Сюда относятся все наши журналы,
газеты, издательства, Главлит — с одной стороны, и писательские организации, литературная общественность —
с другой. Мы н е п р е т е н д у е м ни н а к а к у ю мон о п о л и ю п р е д с т а в и т е л ь с т в а п а р т и и в художественной
литературе.
В этой
области
можно итти к гегемонии только в условиях постоянной
борьбы литературных течений между собой, при которой

партийная поддержка писательства, действительно служащего пролетарской революции, не носила бы характера
предоставления тем или иным организациям узаконенного
господствующего положения. Мы не нуждаемся в монополии, но мы не ставим себе в области литературной политики никаких других задач, кроме тех, которые ставит
себе партия. Вот почему мы рассматриваем себя как одно
из орудий партии на литературном фронте.
Даже в своей среде мы сталкиваемся иногда с настроениями отрицания необходимости заниматься литературной
политикой. Мы, дескать, писатели, наше дело писать, а не
заниматься какой-то политикой. Даже тогда, когда за этими
настроениями скрывается здоровое отвращение к литературному политиканству и к нередко наблюдающемуся у нас
излишне большому вниманию к организационной суетне,
даже тогда эти настроения должны быть решительно осуждаемы. Пролетарские писатели должны стараться вести
за собой попутничество не только характером и содержанием своего творчества, но и в повседневной общественнолитературной жизни. Потому, в частности, и нужна нам
крепкая и сплоченная вапповская организация.
К настоящему времени можно считать почти законченными споры о нужности или ненужности вапповской организации. Отошло в прошлое то время, когда Воронским
выдвигалась теория медвежьих углов, в которых сидят писатели. Значительно эволюционировал и сам Воронский,
утверждающий теперь, будто он никогда собственно и не
отрицал пролетарской литературы, причем Воронский писал
даже в статьях о федерации советских писателей, что он
признает и принцип гегемонии пролетарской литературы,
расходясь, конечно, с ВАППом, будто бы лишь по вопросу
о формах и методах достижения этой гегемонии.
Несколько сгладились наши разногласия по организационному вопросу и с группой «Кузница». Ее эволюция в
этом отношении происходила чрезвычайно быстро и за последнее время у всех на глазах. Достаточно сравнить офи-

циальное выступление т. Жиги в № 4 — 5 газеты «Читатель
и писатель» с тезисами «Кузницы», опубликованными в
№ 17 той же газеты, для того чтобы уяснить и быстроту
и значительность изменения взглядов товарищей из «Кузницы». Указываю я на это вовсе не в целях полемических,
а исключительно потому, что новые выступления «Кузницы»
значительно облегчают путь к собиранию всех сил пролетарских писателей в рядах единой организации.
Схема т. Жиги известна: следует разрушить вапповскую
организацию, упразднить существующие территориальные
об'единения, заменив их самостоятельными кружками при
редакциях газет и журналов: «Для учета достижений, для
обмена опытом, для разрешения общих, культурных, идеологических, бытовых и прочих вопросов должны время от
времени по мере надобности созываться как районные,
так и окружные, областные и всесоюзные совещания пролетарских писателей. Никаких бюрократических литературных главков не должно быть. В равной мере не должно
быть командования литературой путем инструкций, платформ и цеховой критики». При этом т. Жига исходил из
того, что: «существующий принцип организации пролетарских писателей устарел». Известно далее, что мы расходились с товарищами из «Кузницы» и по вопросу о массовости пролетарского литературного движения. И если в
вопросе о формах пролетарского
литературного
движения
мы
имеем
большой
с д в и г у т о в а р и щ е й и з « К у з н и ц ы » , сдвиг, нашедший свое выражение в тезисах «Кузницы» по организационному вопросу, где выдвигается план создания большой организации «Кузницы» с провинциальными группами
(причем нигде не идет речь о том, чтобы они были обязательно связаны с теми или иными редакциями), организации с руководящим центром, наделенным едва ли не диктаторскими полномочиями, то в в о п р о с е о м а с с о в о с т и
организации
наши
разногласия
п о п р е жн е м у в е л и к и. Когда товарищи «Кузницы» говорят, что

Лучше 500 писателей, чем 5.000, то они исходят из мыСЛи
о том, что совсем хорошо было бы, если бы было 50!
Мы против того, чтобы в пролетарском литературном
движении устанавливать институт кандидатов в писатели и
писателей дипломированных, как это предлагается «Кузницей». Институт кандидатов представляет собой известный,—
хотя и недостаточный, — отказ от курса на группу замкнутых мастеров. Но это еще не есть переход к той постановке вопроса о массовом пролетарском литературном
движении, которую мы защищаем и которая выражена в
проекте резолюции по моему докладу.
Напрасно некоторые пытаются понимать дело так, что
у нас с товарищами из «Кузницы» есть разногласия по
вопросу о профессионализации. Нет, мы тоже за то, чтобы
целиком на литературную работу переходили лишь выявившиеся писатели. Но мы и за то, чтобы дать молодняку возможность более легкого выявления в художественной литературе. Мы за создание таких условий, которые способствовали бы более быстрому и безболезненному усвоению
кадрами начинающих пролетарских писателей опыта уже
закрепленного всей пролетарской литературой.
Мы вели и будем вести к у р с
на с о б и р а н и е и
об'единение
всех
сил п р о л е т а р с к о й
лит е р а т у р ы . Попытка расчленять и дробить пролетарское
литературное движение нужна не нам, а классовому врагу.
Мы сталкивались не раз с попытками противопоставлять
ВАППу какую-либо группу пролетарских писателей. Такой характер носило, например, создание Воронским группы
«Перевал», из которой теперь ушли бывшие в ней раньше пролетарские писатели и которая превратилась в явно неоднородную, но во многом упадочную литературную группу.
Мы заинтересованы в возможно большем единстве и сплоченности в наших рядах. Поэтому можно быть уверенными
в том, что всесоюзный с'езд сделает все от него зависящее, для того чтобы в нашей организации после с'езда
работали все пролетарские писатели.

Это особенно необходимо в наших условиях развёртывающейся классовой борьбы в современной литературе.
Справиться с ложащимися на нас задачами литературной
политики мы можем в той мере успешно, в какой мере
дружно и крепко будут работать пролетарские писатели
и вся наша вапповская организация. Нельзя ни на минуту
забывать о тех громадных задачах, которые лежат на писателях пролетариата по отношению ко всей массе других
писателей.
Выше уже указывалось на то, что несмотря на явную
передвижку в соотношении литературных сил, остаются
действительными директивы резолюции ЦК. Наша работа
с массой попутчиков еще далеко недостаточна. Не ликвидируя курса на отвоевание от правых колеблющихся или
даже уходящих от нас старых попутчиков, мы должны
большее внимание уделять теперь попутчикам левым.
В этом отношении е щ е д а л е к о н е и с п о л ь з о в а н ы
все те
возможности,
которые
даны
нам
созданием федерации об'единений советс к и х п и с а т е л е й . Какова была та тактическая задача,
которую мы ставили себе, создавая федерацию? Мы хотели
создать единый фронт всей советской литературы против
тех элементов писательства, которые об'ективно выполняют
новобуржуазное дело. Созданием федерации мы хотели
усилить процессы идеологической диференциации в писательской среде, используя федерацию как орудие для сближения массы попутничества с нами. Главная работа в этом
отношении, конечно, еще впереди. Организационный период в работе федерации затянулся слишком сильно, что
об'ясняется в большой мере и об'ективными условиями работы федерации. Опыт организационного периода убеждает
нас в том, что мы были правы, создавая федерацию в ее
теперешней форме.
Наши «левые» чрезвычайно много кричат о необходимости организации левого блока. Им нужны какие-то
новые коалиции, новые декларации, новые договоры, скреп-

Ляемьіе десятками подписей, причем подписывать их следует, конечно, не чернилами, а кровью и т. д. и т. п. Мы
предпочитаем не кричать о левом блоке, а осуществлять
его в действительной и повседневной работе федерации.
Постановление «Круга» о вхождении его в федерацию
свидетельствует о значительном повороте попутнического
отношения к федерации. Это определенно положительное
явление. Оно ставит перед нами вопрос о необходимости
усиления тщательного и повседневного внимания к работе
федерации для превращения ее не в учреждение ведомственного порядка, а в форму широкой писательской общественности.
Этого совершенно не понимает, например, Родов, для которого все дело сводится к дипломатическим «комбинациям»,
захватывающим несколько левых писательских организаций. В этом нет ничего удивительного, ибо иначе вопрос не
может ставиться у всякого, кто примыкает к оппозиционной постановке вопроса о федерации. В № 3 «Печать и
революция» Родов осторожно оговаривается о том, что дескать они, «левые», теперь не ставят вопроса об организационном строении федерации. Тем самым Родов утверждает, что они вовсе не отказываются от своей прежней
точки зрения, но что вопрос лишь по тактическим условиям ими пока снимается. Отсюда ясно, какое отношение
с нашей стороны должны встречать демагогические разговоры
так называемых левых в вопросе о федерации. Мы не можем не расходиться с ними и во всех практических вопросах, ибо мы исходим из совершенно различных установок.
В связи с вопросом о левом блоке следует остановиться
на наших взаимоотношениях с группой Леф. Бесспорно то,
что это одна из наиболее близких к нам писательских организаций, с которой мы раньше вместе работали, и с которой, несмотря на многие разделяющие нас разногласия,
мы будем работать впредь. Уж если говорить о блоке, то,
конечно, никакого левого блока без лефов быть не может і
О задачах продет, литературы.

81

6

Когда года полтора тому назад Полонский выступил cö
своими статьями против Лефа, мы вместе с лефовцами полемизировали с Полонским. Значит ли это, что мы были во
всем согласны с товарищами из Лефа, и что мы ничем не
обусловливали наше выступление против Полонского? Конечно, нет. Мы, выступая против Полонского, указывали на
то, что, несмотря на все их ошибки и болезни, несмотря
на наличие у лефовцев отдельных товарищей, которых мы
никак не можем согласиться причислить к левому фронту,
несмотря на наши крупнейшие теоретические разногласия, — что, несмотря на все это,- ряд основных работников
лефа искренно пытаются ставить себя на службу пролетарской революции. Выступление Полонского встретило отпор
с нашей стороны именно потому, что, критикуя лефов,
Полонский исходил не из интересов укрепления позиций
революционной литературы, а из настроений и из запросов мещанства, хотя бы и советского. Мы тогда же указывали товарищам лефам на такую реакционную книгу,
как «Третья фабрика» Шкловского, книгу, не нашедшую
должной оценки на страницах «Нового лефа», органа той
группы, к которой принадлежит Шкловский. Мы указывали,
далее, товарищам лефам на крупные политические ошибки
Чужака и на некоторые нотки прямого упадочничества в
отдельных статьях их журнала.
За последнее время в связи с углублением нашего внимания к творческим вопросам и развертыванием работы по
оформлению нашей творческой платформы обострились
разногласия с товарищами лефами, ибо мы расходимся с
ними в определении почти всех без исключения творческих
задач.
Нас связывал с лефами давний блок не только потому,
что и мы и они хотели драться с воронщиной. Нас связывало и то, что условно можно назвать пониманием утилитарности своего творчества. Но и тогда было ясно, что как
только мы переходим от вопроса о том, что, конечно, мы
все наше творчество рассматриваем как участие в клас-

совой борьбе пролетариата, к тому к а к о е творчество M
какие произведения наиболее успешно способствуют выполнению этой задачи, от вопроса д л я ч е г о, к вопросу
к а к,—мы расходимся самым решительным образом. Сейчас расхождения кристаллизовались вокруг вопросов о показе живого человека, о психологизме, об учебе у классиков, т. е. около вопросов, являющихся для нас основными.
Эти творческие разногласия определяются, конечно, нашей
различной теоретической установкой по основным вопросам искусства, соотношения его с жизнью, понимания его
специфики и т. д. и т. п. Было бы преступлением с нашей
стороны отказываться от дискуссии по этим вопросам,
прикрываясь какими-либо литературно-политическими соображениями.
Вытекает ли отсюда невозможность или ненужность нашей совместной литературно-политической работы с товарищами лефами? Никоим образом. Здесь есть, конечно,
противоречие, которое об'ясняется действительными противоречиями самого Лефа, эклектичностью его теории и разноречиями между отдельными его представителями.
Творческая продукция основного ядра лефов действительно революционна, потому мы вели и будем вести по
отношению к лефам политику блока. Блок, однако, не надо
путать с браком. Только тогда наш блок не окажется заранее бракованным!
В любви к блокам Полонский упрекал нас явно неискренно, ибо его собственный литературно-политический
опыт свидетельствует о том, что мы вовсе не являемся
любителями блоков вообще. Статьей «На пути к единому
литературному фронту» Полонский пытался установить
блок с нами после того как, с одной стороны, произошел
раскол в бывшей напостовской группе, а с другой стороны,
явно определилась неизбежность краха политики Воронского. Мы не пошли на блок с Полонским, ибо это был бы
блок беспринципный, блок с воронщиной — вульгаризированной, примитивной и кое в чем перекрашивающейся. Не
83

6*

случайно между тем удался блок Полонского с лак называемым напостовским меньшинством. О с т а т к и б ы в ш е й
вапповской
левой
политически
сближаю т с я с о с т а т к а м и в о р о н щ и н ы. Полонский печатает Родова и поощрительно комментирует платформу родовцев, направленную не только против руководства ВАППа,
но и по существу против ВАППа в целом.
Напостовское меньшинство блокируется с Полонским.
Простое констатирование этого факта является одновременно его исчерпывающей характеристикой. Бывшие ДонКихоты напостовства превратились в теперешних СанчоПансо Полонского.
Мы знали идейную физиономию так называемой вапповсокй левой, осужденной чрезвычайной конференцией ВАППа
в декабре 1926 г. Она определялась Вардиным и Лелевичем,
людьми, с которыми мы были не согласны в основном, но
которым мы не могли отказывать в политической последовательности. В дискуссии с левыми была исчерпывающе
обоснована характеристика их группы, как л и т е р а т у р ного течения, рожденного к жизни партийно-оппозиционными
блоками
и
настроен и я м и . В № 3 «Печать и революция» Родов вновь поднял
визг протеста против увязки наших тогдашних литературных и политических разногласий. Приведенное выше утверждение Родов называет спекуляцией Авербаха. Нет никакого смысла возвращаться к этому вопросу вновь по
существу. Укажем лишь на то, что оппозиционный характер
вапповской левой отмечался не только нами, но и в примечании редакции «Большевика» к моей дискуссии с П. Поповым и Г. Лелевичем, в печатавшихся в «Правде» статьях
т. Кнорина против Безыменского, в статье т. Полянского,
напечатанной в «Красной печати», и в ряде выступлений других партийных товарищей, не принадлежащих к ВАППу. Разговоры Родова о спекуляции являются лишь спекуляцией на
нашем нежелании возвращаться к старым разговорам. Мы
желаем сейчас заниматься и будем заниматься серьезными

творческими вопросами, а не той мало пристойной трескот
ней, которая увлекает родовцев.
Безыменский и Родов заявляли в прошлой дискуссии о
том, что будучи солидарны с Бардиным и Лелевичем по всем
литературно-политическим вопросам, они расходятся с ними
по линии партийных делений. Их непоследовательность разоблачалась опять-таки не только нами, но и всеми теми
документами, на которые я уже ссылался выше. По мере
обострения партийных разногласий и после окончательной
ликвидации партией оппозиции политическая двусмысленность позиции Безыменского и Родова становилась все более наглядной. Так, появляется вместо прежней вапповской
левой группы так называемое напостовское меньшинство.
В чем ее отличие от вапповской левой? В персональном составе нет Бардина и Лелевича. В чем ее сходство с прежней
вапповской левой? В полном сохранении всего прежнего
идейного багажа. Прежняя непоследовательность Родова и
Безыменского воспроизводится ими на новой расширенной
основе. Питаясь мыслями Лелевича, нельзя от него отгораживаться. Проводя политику Вардина, нельзя убирать его
фамилию со своего знамени. Вот почему со всей решительностью мы ставим так называемому напостовскому меньшинству вопрос о необходимости или окончательно отмежеваться от Вардина и Лелевича, или прекратить фарисейское
и лицемерное отмежевывание от своих действительных
идеологов.
Напостовское меньшинство сконструировалось перед с'ездом как фракция со своей платформой, опубликованной
в № 10 газеты «Читатель и писатель». Мы не будем разбирать этот документ по существу, ибо все эти вопросы уже
десятки раз разжевывались и надоели каждому из нас. Отметим лишь, что в этом заявлении было сказано, что в своей
деятельности напостовское меньшинство ВАППа руководствуется в числе прочего: «резолюциями и постановлениями
органов ВАППа, принятыми до февраля 1926 г. (и теми из
них после этого срока, которые не ревизуют основных поло-

жений напостовства и основной линии ВАППа)». Ничего не
понимает тот, кто думает, будто наша организация должна
строиться по партийному типу. Принцип демократического
централизма у нас и в партии выглядит различно. П а р т и я
не м о ж е т и не д о л ж н а б ы т ь д и с к у с с и о н н ы м
к л у б о м, м е ж д у т е м к а к мы им м о ж е м и д о л ж н ы б ы т ь п о с т о я н н о . Но ничего не понимает и тот,
который думает будто бы мы будем терпеть в составе своей
организации такую политическую фракцию, которая основой своей платформы делает непризнание решений нашей
организации. О р г а н и з а ц и о н н ы й а н а р х и з м
вов с е не я в л я е т с я п р е д п о с ы л к о й
успешной
работы д и с к у с с и о н н о г о клуба.
Напостовское меньшинство должно заявить о своем подчинении всем решениям ВАППа, должно снять тот пункт из
своей декларации, который мы приводили раньше. Все предс'ездовские конференции ВАППа приняли по этому поводу
вполне категорические решения. Само напостовское меньшинство должно на этом с'езде решить вопрос о возможности своей дальнейшей работы в рядах нашей организации.
Дискуссионный клуб нужен нам вовсе не для постоянного
обсуждения уже решенных организационно-политических
вопросов. Нам нужны дискуссии раньше и прежде всего по
вопросам нашей творческой работы. Ч е м м е н ь ш е б у дет у нас в организации
организационнополитических фракций, тем больше
будет
у н а с н е т о л ь к о н у ж н ы х , н о п р я м о-т а к и н е о б х о д и м ы х нам «фракций и г р у п п и р о в о к »
по т в о р ч е с к о й л и н и и .
Единодушный отпор, полученный «левыми», Полонскими,
Горбовыми, ЧиП в их кампании, поднятой против ВАППа,
свидетельствует о том единстве, которое действительно характеризует сегодня всю вапповскую организацию. Сколько
было крику о развале ВАППа, о кризисе вапповского руководства, о том, что с'езд придет и покажет и т. д. и т. п.
С'езд пришел, Он показывает и покажет рост нашего дви-

жения, отсутствие того кризиса, о котором кричали, и тесную спаянность всех частей ВАППа.
Перед с'ездом пытались создавать политические события
из факта отхода от ВАППа Алексея Соколова, Сигизмунда
Валайтиса, Вешнева и еще кого-то из числа сотрудников
газеты «Читатель и писатель».
Очищение организации от негодных элементов пытались
представлять как распад движения!
Всякий серьезный поворот в работе организации в связи
с переходом к разрешению новых задач всегда связан с отходом от движения тех или иных элементов отстающих,
или отсеивающихся. Безразлично, происходит ли это в форме исключения из организации, или в форме добровольного
ухода. И в том и в другом случае движение становится сильнее, крепче, обстановка в нем более дружной и товарищеской. Пусть уходят те, которые не могут примириться с той
борьбой против комчванства, которую мы решительно ведем и будем вести с неменьшей решительностью дальше.
Пусть уходят те, которым скучна учеба и которые не хотят
заниматься новыми большими и серьезными вопросами.
Больше того. Нам нужно самим провести чистку наших
рядов, разгрузиться от баласта и отсеять шелуху!
У нас уже есть большие достижения в отношении перевода организации на творческие рельсы. Однако, они еще
далеко недостаточны. Н а м н у ж н о д о б и т ь с я
еще
большего, чем прежде, п е р е р а с п р е д е л е н и я
в н и м а н и я в р а б о т е н а ш и х о р г а н и з а ц и й по
о т н о ш е н и ю к т в о р ч е с к о й р а б о т е по с р а в н е н и ю с р а б о т о й о р г а н и з а ц и о н н о й . Больше
того, нам нужно, чтобы содержанием нашей организационной работы стали такие вопросы, которые непосредственно
связаны с работой творческой. Такими являются, к примеру, вопросы связи с рабочим читателем и библиотечным
движением. Массовое пролетарское литературное движение
важно в числе прочего и потому, что оно создает для наших писателей свою литературную среду. Поэтому в о»

п р о с ы д е й с т в и т е л ь н о г о с б л и ж е н и я с масс о й р а б о ч и х ч и т а т е л е й — п р и п о м о щ и и посредстве
библиотекарей,
в первую
очередь — имеют громадное значение.
В этом
отношении мы еще не добились очень больших успехов.
Сближение с рабочим читателем нужно и в связи с той
задачей улучшения социального состава ВАППа, которая
стоит перед нами. Если мы стремимся базировать нашу
организацию на массовых литературных кружках, то это
должны быть кружки не вузовские, не в советских учреждениях, а в первую голову кружки выявляющихся рабочих
писателей.
Мы далеко еще не охватываем всего растущего пролетарского литературного движения. Нашим лозунгом должно
стать: ВАПП — н а
крупнейшие
предприятия
С о в е т с к о г о С о ю з а ! Их литературные кружки должны быть включены в состав нашей организации. Им должно
уделяться особое внимание. С ними следует связывать всех
наших выявившихся и выявляющихся писателей. Только
тогда оправдает себя на деле наш курс на совместную работу писателей-профессионалов, писателей «мастеров» и
писателей «подмастерьев», писателей начинающих, писателей молодых. Здесь нам предстоит разрешить ряд серьезных
организационных вопросов. Мы от них не можем совершенно отмахнуться. К тому же, мы и организационную работу, как сказано уже выше, все больше должны наполнять
содержанием, связанным с творческой работой писателя.
Обмен опытом ассоциаций, критика их печатных органов и
литературных страничек, разбор всей их творческой продукции, налаживание поездок наших писателей, переводы
национальных писателей на различные языки — такие вопросы должны быть в центре всей организационной работы.
Я особо выделяю вопрос о переводах. Национальный вопрос особо выделен на нашем с'езде, можно не сомневаться
п том, что он вызовет очень большой интерес со стороны
всех делегатов и будет исчерпывающе освещен и разрешен.

Однако, свидетельством того, насколько мало мы продвинулись на пути превращения ВАППа в действительно всесоюзную организацию, является то, что я принужден оперировать в своем докладе исключительно материалом русской литературы. Я старался, конечно, выбирать такие
вопросы, которые имеют значение не только для пролетарских писателей, пишущих на русском языке.
Стать подлинно всесоюзной организацией можно только
осуществляя громадное количество таких практических мероприятий, как переводы, как создание на русском языке
журнала, посвященного литературам народов СССР. Только
тогда будет успешной наша борьба за интернациональное
единство пролетарской литературы и интернационализм всех
пролетарских писателей. Только тогда будет успешной
борьба со всевозможными проявлениями национализма,
борьба, которую мы должны проводить совместно, и, в первую очередь, каждый в своей стране со «своим» шовинизмом.
Потребностями этой борьбы определяются и принципы
организационного строительства ВАППа, как всесоюзной
организации. Мы не фетишизируем какую-либо схему. Номы отстаивали и будем отстаивать принцип единой всесоюзной организации с постоянно работающим руководящим
центром. Мы исходим при этом из курса на все большее
единство национальных отрядов интернациональной пролетарской литературы. Нельзя при этом допускать никакого
командования, не учитывающего местных условий и национальных особенностей, никакого насильственного принуждения и т. д. и т. п. Но нельзя в то же время не оказывать решительного отпора всяким тенденциям национального
отгораживания, замкнутости и предвзятости. Эта область
работы требует величайшего такта и чрезвычайной осторожности при упорном и решительном проведении большевистской национальной политики.
Национальный вопрос показывает, в частности, большое
значение теоретической работы в области общих культур-

пых проблем для всей деятельности ВАППа. Мы вышли уже
из пределов одной художественной литературы в обычном
понимании этого понятия и включили в свои ряды драматургов, кино-сценаристов всех тех работников искусства,
которые работают со словом. Поэтому мы не можем отбрасывать от себя и общих вопросов искусства. Без разрешения их, к тому же, мы не можем создать никакой цельной
и последовательной художественной платформы. Об этом следует говорить потому, что покуда у нас замечается недостаточно серьезное отношение к теоретической и литературно-критической работе в рядах ассоциации. Довольно
часто приходится встречаться с недооценкой роли и значения критики.
Правда, в значительной мере это об'ясняется низким уровнем критики и ее громадными недостатками. Многие из них
отмечены в проекте резолюции по моему докладу. В виду
того, что этот вопрос также будет темой особого доклада
и специальной дискуссии, — я не буду заниматься им здесь
по существу. Следует помнить лишь, что великие литературные школы прошлого, что все литературные направления создавались и росли на основе совместной работы писателей и критиков, при условии глубокого теоретического
осмысливания всей литературной практики. Кое-какая работа в этом отношении нами уже проделана, относительно
положение улучшилось весьма значительно! Но критика
еще продолжает оставаться одним из наиболее слабых
участков всей вапповской работы.
Нам нужно добиться гораздо большего содружества в работе всех участников нашего движения, гораздо большей
взаимопомощи, товарищеской критики и поддержки. В пролетарской литературе должны клеймиться и преследоваться
самые маленькие элементы индивидуалистической конкуренции, кустарнического «ячества», затирания «начинающих» и раздувания «авторитетов». Прочтите, например, недавно вышедшие записки и дневники Блока и Брюсова.
Каждый читатель будет изумлен той атмосферой взаимной

оторванности и социального одиночества, в которой они
жили. Насколько чужды друг другу были даже участники
одного и того же литературного направления. А ведь символисты были численно небольшой группой! Иное положение
должно быть у нас, ибо мы писатели другого класса.
Писатели буржуазии отражали в своем литературном
быту и работе особенности их класса. Анархическая конкуренция и борьба всех против всех, присущие капиталистическому производству, формировали свой тип писателя,
с особыми навыками и «стилем» поведения. Коллективизм,
все за одного и один за всех, привычка дисциплинированной
общественной работы — рождают совсем другой тип писателя.
Если верно, что мещанство характеризуется преобладанием быта «личного» над бытом «общественным», то богема
характеризуется противопоставлением искусства действительности, отрывом от социального бытия, настроениями
самоцельного искусства с большой буквы. На это указывал
однажды т. М. Колосов, справедливо ссылаясь на Плеханова.
Как бы ни определяли мы богему, бесспорно, однако, что
она характеризуется прежде и раньше всего замыканием писателей в своей литературной среде и горделивым
отгораживанием от всего того, что находится за пределами
узкого круга интересов богемских «талантов». Такая богема была неизбежна в прошлом. Тогда она не могла быть
изжита. Но некоторые элементы «богемы» сохранились до
сих пор и в нашей литературной жизни. С ними должна
вестись последовательная борьба, основывающаяся на воспитании нашего типа писателей, общественных активистов,
связанных со своим классом, лишенных всяких предрассудков «жречества» и относящихся к своей литературной деятельности не как к некоему велению священного долга, а
как к одной из форм своего участия в классовой борьбе.
Трудности нашей литературно-политической работы в
большей мере об'ясняются недостаточной привычкой массы
писательства к общественной жизни вообще. К тому ж§ мы

можем констатировать известную диспропорцию между
общественными настроениями известных слоев попутнических писателей и их литературными произведениями. С этой
точки зрения любопытно взглянуть на то, как отражается
в нашей современной литературе сегодняшнее писательство. Укажем на «Путь к женщине» Никандрова, «Победитель» А. Яковлева, «Право на жизнь» П. Романова. Писатели здесь выводятся вовсе не как длинноволосые витии,
люди не от мира сего, преданные рыцари музы искусства.
Указывают, и во многом справедливо *), что в этих произведениях мы имеем дело с пасквилем, утрировкой и
злым шаржем. Пусть так, но самое появление именно таких произведений должно быть об'яснено. Не случайно ведь
то, что описывают писателей не так, как в некоторые другие периоды, когда писателей рисовали сверхчеловеками,
подвижниками, безупречными носителями правды и истины.
Не об'ясняется ли это недостаточным участием массы нашего писательства и особенно, конечно, попутнического —
в общественной жизни? Не об'ясняется ли это тем, что многие писатели никак не увязаны с великим строительством,
идущим в нашей стране, и с тем классом, который возглавляет и ведет эту стройку? Не потому ли мы наблюдаем у
ряда крупных писателей диспропорцию между их мастерством и социальной значимостью их произведений?
Обо всем этом следует подумать пролетарским писателям. Вопросы литературного быта и формирования нашего
типа писателя должны интересовать все вапповские организации.
Вопрос о гегемонии как организационно-политически ведущей роли мы недаром связали с состоянием нашей организации. Эти вопросы неразрывно связаны. Конечно, предпосылкой
для
организационно-политической
гегемонии
является соответствующий творческий рост л творческие
достижения. Но если эти предпосылки имеются, — а это мы
! ) Больше
всего по отношению
по отношению к Романову.

к Никандрову

и меньше всего

пытались доказать выше, — то выступает и вопрос о Состоянии организации. За последнее время мы сделали довольно много в отношении борьбы за руководство литературной жизнью. К гегемонии здесь мы могли бы, однако,
приблизиться еще больше, если бы сумели рационализировать всю нашу работу, тратить меньше времени на какоенибудь так называемое напостовское меньшинство или коголибо из эклектиков и воронщиков, если бы мы имели
большее участие массы пролетарских писателей во всей
литературной жизни.
С каждым новым успехом, с каждым шагом вперед, с каждой победой углубляются и усложняются стоящие перед
нами задачи, увеличиваются трудности, опаснее становятся
болезни. Но с каждым днем мы становимся все более уверенными в своих силах, все более убежденными в важности
выбранного нами пути, все менее сомневающимися в своем
будущем.
Борясь с чванством и непрерывно учась, переучиваясь и
вновь учась — большевистские писатели идут к гегемонии
пролетарской идеологии на литературном фронте.

ТВОРЧЕСКИЕ ПУТИ ПРОЛЕТАРСКОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ 1)
В работе Московской ассоциации и во всей работе ВАППа
произошел перелом в сторону постановки на первое место
вопросов творчества пролетарских писателей. Но нужно
отметить: мы имеем возможность сейчас на первое место
ставить творческие вопросы потому, что литературно-политические вопросы были в основном разрешены в резолюции ЦК о политике партии в области художественной литературы. В этой резолюции мы получили подытоженное
заключение тех дискуссий, которые раньше имелись в наших партийных рядах и во всех литературных организациях. Но мы бы недооценивали резолюции ЦК, если бы считали, что она только подвела и т о г и наших дискуссий.
Нет, эта резолюция отчетливо наметила и п р о г р а м м у
д е й с т в и й партии. Во всех тех вопросах, которые перед
нами возникают в сложной обстановке, в которой мы работаем, мы всегда можем обращаться к резолюции ЦК, где
находим ответы на вопросы, которые встают вновь.
Сегодня перед нами особенно остро встали творческие
вопросы. Принято думать, что вопросы формы и стиля —
это не те вопросы, которые входят в сферу литературной
политики партии. Это величайшая ошибка. В п. 8 резолюции
ЦК мы находим перечисление тех вопросов, которые обнимаются общим термином литературной политики. Там прямо
Доклад на конференции Московской ассоциации пролетарских
писателей в мае 1927 г.

указывается йа «вопросы о бтиле и форме художественных
произведений и методах выработки новых художественных
форм».
Каков смысл этой цитаты? Ее смысл заключается не в
том, что партия отбрасывает от себя вопросы формы и
стиля. Под стилем я в данном случае понимаю совокупность
признаков идеологических и формальных, которые качественно отличают одно литературное явление от другого.
В этом смысле стиль совпадает с направлением, со школой,
как когда-то говорили в литературе. Было бы неправильно
думать, что резолюция ЦК попросту игнорирует эти вопросы, Резолюция говорит, что пролетариат, который раньше не мог создать своего стиля, хотя в рамках капитализма
и создавал уже свою культуру, теперь, в новой обстановке,
в условиях ленинской культурной революции, свой особый
стиль создаст. И если партия на-данной фазе культурного
развития не может себя связать какой-нибудь определенной
установкой относительно формы и стиля, то из этого вытекает только то, что на другой ступени нашего развития
партия неизбежно этими вопросами должна будет заниматься. Роль и значение нашей организации заключаются
в том, что мы должны быть именно такой организацией,
которая этим делом занимается. Мы являемся одной из тех
организаций, которые должны правильно наметить пути
к созданию такой формы и стиля. Но в то время как сегодня
для партии — это вопросы второстепенного порядка, для
нас вопросы стиля, — понимая его широко, — становятся на
первое, а - не на второе место. Соответственно этому наш
лозунг учебы, творчества и самокритики означает в числе
прочего разработку вопросов стиля и — как его составная
часть — вопросов оформления художественных произведений.
Как до последнего времени проходило у нас обсуждение
творческих путей пролетарской литературы? Мы больше
всего говорили
о тематике.
Мы декларировали и
п р и н ц и п новой формы. Мы исходили из того, что новое

Содержание создает и создаст новую форму. Это бесспорное положение. Но от нового содержания до новой формы — большой и длительный путь развития. К этой форме
пролетарские писатели идут различными путями. Наша
организация выполнит лежащие на ней задачи только в том
случае, если она станет центром коллективной разработки
вопросов о творческих путях, притом именно в той форме,
в какой они стоят перед самими писателями. Все больше и
больше должны ставиться на первое место вопросы оформления. На последнем пленуме правления ВАППа мы приняли
большую резолюцию об очередных задачах ВАППа, в которой мы говорили, что реализм является той дорогой, по которой должны итти пролетарские писатели. В резолюции
сказано:
«Если в отношении молодого писателя, растущего из рабкоров, необходимо признать целесообразным его тягу к бытописательству, если творческий рост пролетписательского
молодняка начинается с бытовой зарисовки, то по отношению к выявившемуся пролетписателю и пролетлитературе
в целом необходимо выдвинуть как основную задачу курс
на углубленный реалистический и психологический анализ.
Эта задача непосредственно смыкается с вопросами учебы
пролетписателей. Пролетписатель должен учиться не только
V классиков, но и у попутчиков; однако, если у последних
пролетписатель учится умелому развитию отдельных элементов техники письма, оформлению материала, построению сюжета, фабулы и т. п., то у классиков пролетписатечь
должен учиться прежде всего художественному
синтезу
(обобщению). Научиться давать синтетический охват нашей эпохи со всеми ее противоречиями, к у р с н а р е а л и з м , — такова одна из главнейших творческих задач,
стоящих перед пролетлитературой.
Однако, реализм пролетлитературы будет, конечно, существенно отличен от реализма классиков: темп переживаемой нами эпохи не может не отразиться на развитии
сюжета и на всем построении произведения; реализм пролет-

литературы проникнут органическим осознанием конечных
целей пролетариата, борющегося за построение социалистического общества; отличен и способ реалистического показа отдельной личности, при котором пролетлитература
уделяет значительно большее внимание столкновениям
общественных сил, показывая внутреннее существо человека не только при помощи анализа отдельной личности,
но, главным образом, показывая личность в соприкосновении ее с социальной средой, основывая психологический
анализ личности не на самодовлеющем развитии характера,
а на процессе изменения характера под влиянием среды,
столкновения личности со средой, взаимодействия среды и
личности и т. п. Об'ективно-реалистический — в противовес
суб'ективно-психологическому — подход к жизни является
характерной чертой реализма пролетлитературы.
Художник-марксист, художник, стоящий на основе материалистического понимания мира не только в политике, но
и в творчестве, — таким должен быть пролетписатель».
Но, товарищи, сказать — курс на реализм — это значит
сказать еще очень мало; это алгебраическая формула, которую нужно наполнить арифметическим содержанием.
В марксистской литературоведческой работе была попытка расчленить форму и содержание, найдя какие-либо
признаки, характеризующие по отдельности или форму или
содержание. Попытка оказалась тщетной. Содержание путали с идеей произведения, с об'ектом художественного
произведения, форму путали с литературной техникой,
с тем или иным из методов обработки материала. Между
тем, писателям и публицистам известно, что характерными
признаками писательства является о б р а з н о е
мышление, чувственное восприятие мира и т. д.
Без этой с п е ц и ф и ч е с к о й о б р а б о т к и
материала художественного произведения не получится. Именно
потому такую гигантскую роль играют вопросы оформления. Но, повторяю, форма неотрывна от содержания.
О ч е м п и с а т ь , что описывать — неотрывно от того,
О з а д а ч а х пролет, лптсратури.

к а к писать... Мировоззрение писателя, осознаваемое или
неосознаваемое им социальное задание,
разрешаемое
в произведении, через ч т о определяет к а к. Поэтому мы
ставим вопрос не только о том, о ч е м писать, но и о том,
к а к писать. Это есть свидетельство того, что мы поднялись на новую творческую ступень. Мы уже не можем ограничиваться общими указаниями: отражай фабрику, новый
быт, рабочую семью. Мы должны ставить писателям все более сложные задачи.
Возможно ли, однако, намечать писателю задачи — таков распространенный вопрос. Позвольте, говорят, как же
можно намечать задачи мне, писателю? Я сак хочу выбрать
себе тему, я свободный художник, я сам по себе и т. д.
На это возражение следует ответить обратным вопросом:
а где и когда писатель не разрешал те или" иные задачи,
не ставил себе определенной цели? Нигде этого не видано,
и никогда этого не было. Классовое положение писателя
непосредственно диктует ему и выбор темы, и оформление
ее, и т. д. У т. Либединского в книжке «Учеба, творчество
и самокритика» есть очень интересная статья, критикующая общую ошибочную позицию, занимаемую т. Воронским. Ю. Либединский ставит вопрос об условиях работы
писателя в рамкдх капиталистического общества и блестяще показывает степень зависимости писателя от рынка.
Писатель должен напечатать свои произведения, они должны
разойтись, — иначе новые рукописи останутся частным делом писателя и т. д. Но если даже убрать этот рынок и
убрать тот факт', что писателю диктуются рынком определенные вопросы, то и тогда связь писателя с общественной
жизнью останется. Что же писатель — какое-то потустороннее, неземное существо, или он (писатель) такой же человек, как и все? А если он такой же человек, как и все,
тогда формулировка Маркса относительно каждого человека применима и к нему. Маркс говорил, что «сущность
человека — совокупность общественных отношений».

Это значит, что писатель берет вопросы, которые стоят
перед общественным человеком вообще, в восприятии им
внешнего мира, подходе к нему и т. д. Все это диктуется
ему внешним миром и той социальной средой, в орбите
влияния которой он находится. Писатель представляется
нам свободным производителем своего идеологического продукта. Он действительно условно свободен. Воспринимая
ежедневно бесконечное количество впечатлений от внешнего мира, писатель не все, что он воспринимает, помещает
в свои художественные произведения. Он отбирает все то,
что ему нужно, отбрасырая вовсе или передавая в запасный
фонд своей памяти все ненужное для данного произведения.
В противном случае не писатель владеет материалом, но
материал владеет писателем. Вся масса впечатлений ничего
писателю не даст и ничем ему не поможет, если он критически не переработает все им воспринимаемое. Поэтому,
когда писатель говорит, что он свободен в выборе темы,
мы подтверждаем это положение. Но мы указываем писателю на то, что его свобода сама по себе обусловлена. Эта
обусловленность свободного выбора писателем темы по
большей части и составляет содержание термина «социальный заказ». Мне приходилось уже специально полемизировать с теми, для которых социальный заказ — это приказ
писателю: «пожалуйста, напиши на такую-то тему». H апример,
приведу
употреблявшееся
уже
сравнение:
молочная
кооперация
у
нас
в с т р а н е , к о г д а к о о п е р а ц и я е с т ь п у т ь к социализму, — это т а к а я тема, к о т о р а я
найдет свое отражение в нашей художественн о й л и т е р а т у р е . Почему? Потому, что это — тема
эпохи, тема нашего времени. Но из этого отнюдь не следует, что надо непременно предписывать писать об этом,
заказывая писателю именно такое-то произведение. Об этом
писатель и так напишет, если это тема эпохи. Непосредственно д и к т о в а т ь нельзя, н о п о м о г а т ь
осознавать
социальный
заказ
необходимо.
99

7*

Многим осознавание нашего социального заказа кажется
бременем. Для пролетарских писателей нет тяжести в социальном заказе пролетариата. Они не противопоставляют
себя этому социальному заказу, а осуществляют его. Наше
обсуждение творческих путей пролетарского писателя и
является разрешением задачи сознательной помощи сознательному служению писателя пролетарской революции.
Эта сознательность означает понимание того практического значения, которое произведение будет иметь. Такой
писатель учитывает, что, давая художественное произведение, он определенным образом участвует в общественной
жизни, воздействуя на нее.
В этом смысле у т и л и т а р н ы й подход к творчеству
бесспорно присущ нашему писателю, ибо наш писатель —
писатель пролетариата, класса восходящего, которому принадлежит будущее. Этот «утилитаризм» лежит в основе
работы нашей организации.
Наша организация создана на платформе того, что мы
имеем определенные взгляды на вопросы пролетарского
искусства и пролетарской литературы. Пролетарское искусс т в о — это не такое искусство, которое обязательно создано пролетарием. Пролетарское искусство есть такое
искусство, которое помогает пролетариату в деле строительства социализма, которое организует наши мысли и
чувства в направлении строительства коммунизма. Это наша общая формула в приложении к искусству в целом. Эта
же самая формула приложима и к отдельному писателю.
Пролетарский писатель — для нас такой писатель, который
всю свою творческую работу направляет на дело служения
пролетариату. У нас нет готовых рецептов, как это лучше
делать. Мы ищем путей, и только сообща мы можем наилучшим образом такие пути отыскать. Когда я говорю
«мы...» я говорю о ВАППе, о Всесоюзной ассоциации пролетарских писателей. По какому принципу строится наша
организация, и чем ока отличается от других литературных
организаций?

Литературные организации строятся различно: они могут строиться по принципу формальному, могут строиться
по принципу личной дружбы и отсутствия всяких принципов, могут строиться по принципу идеологически-классовому. Несколько иллюстраций пояснят эти положения. Например, вы все знаете о литературной группировке имажинистов. Когда-то имажинисты были едва ли не в центре
общественного внимания к литературе. Никто больше их
не шумел и никто больше их не кричал, однако имажинисты оказались однодневкой; это был пустоцвет. Сегодня
их нет! Вот как имажинисты писали о себе в своей декларации, т. е. в документе, который отвечает на вопрос о том,
почему они собрались вместе:
«Тема, содержание — эта слепая кишка искусства — не
должны выпирать, как грыжа, из произведений... Мы — к т о
ч и с т и т ф о р м у о т п ы л и с о д е р ж а н и я . . . Всякое
содержание в художественном произведении так же глупо
и бессмысленно, как наклейки из газет на картины... Заметьте, какие мы счастливые. У нас нет философии. Мы не
выставляем логики мыслей».
Здесь, действительно, логики мыслей нет и смысла мало.
Действительно, легко увидеть, что никакой философии у
этой группировки нет. Именно поэтому она уже отошла
в прошлое, и только мы, роясь в литературном материале,
вновь вытаскиваем эту декларацию. Точно так же будет и
со всякой литературной группировкой, которая и сегодня
живет чисткой формы от «пыли содержания», и у которой
презрение к содержанию — непосредственный продукт отсутствия значительного содержания.
Есть организации, которые строятся по принципу профессиональному. Например, Всероссийский союз писателей:
писатели собираются вместе только потому, что они писатели.
Есть и другие принципы: Лунц писал о группе Серапионов: «У каждого из нас есть идеология, есть политические
убеждения, каждый хату свою в свой цвет красит. Так

в жизни. И так в повестях, рассказах, драмах. Мы же вместе, мы — братство — требуем одного: чтобы голос не был
фальшив, чтобы мы верили в реальность произведения, к ак о г о б ы ц в е т а о н о н и б ы л о . Слишком долго и мучительно правила русской литературой общественность.
Мы верим, что литературные химеры — особая реальность,
и мы не хотим утилитаризма. Мы пишем не для пропаганды.
Искусство реально, как сама жизнь, и, как сама жизнь,
оно без цели и без смысла: существует, потому что не
может не существовать» (JI у н ц — «Почему мы Серапионовы братья?» Литературные записки. 1 августа 1922 г.
№ 3). Какой смысл этих положений? Пусть Федин влияет
на читателей так-то, а Слонимский так-то; пусть я — Лев
Лунц — отношусь к общественной жизни совершенно иначе,
т. е. пусть мы все трое — люди разных взглядов и принципов, но мы вместе собрались, вместе существуем, и кончено. Этот принцип построения организации я называю
принципом личной дружбы. Больше того — это отсутствие
всяких принципов в строении организации.
Мы дружим, потому что мы люди о б щ и х взглядов,
а они если и не потому, то, во всяком случае, несмотря на
то, что они люди р а з н ы х взглядов.
Есть и четвертый признак, по которому строится литературная организация. Это тот принцип, по которому строится наша организация: принцип идеологически-классовый.
Мы об'единяемся и строим вместе нашу организацию потому, что мы считаем себя пролетарскими писателями. Мы
исходим из общественно-идеологической установки писателя. Но если так, то на первый взгляд может показаться,
что это срывает творческие вопросы. Если мы строимся по
принципу не «формальному», а «идеологическому», тогда
встает вопрос о том, следует ли ставить у нас вопросы стиля
и формы? Напрасное недоумение. Мы всегда, во всякой,
даже только внешне-формальной группировке, формальном
течении, отыскиваем классовую линию. И в то же время мы
знаем, что, имея дело с новым классовым содержанием, мы

получим и новую форму и новый подход к художественной
литературе.
Художественный метод писателя не может быть оторван
от идеологии, от всего его миросозерцания в целом. Больше
того, художественный метод писателя полностью и целиком подчиняется всей его идеологической установке. Люди
с предрассудками воронщины поморщатся, но я должен сказать, что это убеждение разделяем не только мы, марксисты. Я приведу вам цитату из творений Мережковского,
махрового мистика и черносотенца. Он писал это в 1893 г.,
когда рождался российский символизм:
«Умственная борьба, наполняющая XIX век, не могла не
отразиться на современной литературе.
Преобладающий вкус толпы — до сих пор реалистический.
Художественный материализм соответствует научному и
нравственному материализму.
Пошлая сторона отрицания, отсутствие высшей идеальной культуры, цивилизованное варварство среди грандиозных изобретений техники — все это положило своеобразную печать на отношение современной толпы к искусству»
(Д. М е р е ж к о в с к и й «О причинах упадка и о новых
течениях современной русской литературы»).
Когда нам говорят, что мы грубо и вульгарно увязываем
«идеологию» с художественными произведениями, мы должны отсылать товарищей, бросающих нам такое обвинение,
к любому представителю всякой другой-литературной школы, к такому представителю, который не боится высказывать свои взгляды и говорит то, что он думает. И точно
так же, как это делал Мережковский, мы о б я з а н ы увязывать мировоззрение писателя с его художественным методой. В литературе это девалось недостаточно. А между
тем, кто из нас не знает, что в живописи и скульптуре уже
давно установилось деление на два стиля: стиль символический и стиль реалистический с их религиозными или безрелигиозными корнями?

Материализм и идеализм — это не только определенные
мироощущения и м и р о в о з з р е н и я , но материализм и
идеализм — представляют собою и различные м е т о д ы
писателя.
Материализм прежде всего определяется признанием
реальности существующего мира. Материализм, рассматривающий весь мир как единый поток движущейся материи,
составными частями которого являются и природа и человек, для которого бытие определяет сознание, — всегда
противостоит идеализму. Идеалисту вообще не доказано
существование внешнего мира. Он считает, что «существую
я», а все то, что существует вне меня, еще неизвестно —
реально ли существует, не есть ли оно создание моей фантазии. Идеализм разрывает человека и мир. И, наконец, для
идеалиста сознание определяет бытие. Эти лишь некоторые
и самые общие, если так можно выразиться, «вступительные»
замечания помогут нам при противопоставлении идеалистического и материалистического художественных методов.
Несколько цитат из наиболее характерных произведений
представителей идеалистической школы искусства:
«Декадентство явилось реакцией
искусства против
материализма.
Символизм
есть
сочетание
в
художес т в е н н о м и з о б р а ж е н и и м и р а я в л е н и й с миром б о ж е с т в а .
Творческая работа возможна только тогда, когда художник в самом деле живо ощущает бога, непосредственно
соприкасается с ним, непроизвольно соединяет свои впечатления с внутренним религиозным чувством.
. . . Э т а ж а ж д а р е л и г и и , с которой уже не враждует наука, вылившаяся из критической философии, с оздала то н о в о е н а п р а в л е н и е в и с к у с с т в е ,
к о т о р о е н а з ы в а е т с я с и м в о л и з м о м » (А. В о лынский).
Еще более характерны слова Бальмонта, который писал,
что «...р е а л и с т ы о х в а ч е н ы , к а к п р и б о е м , к о н-

к р е т н о й ж и з н ь ю , за к о т о р о й они не в и д я т
ничего, — символисты,
отрешенные
о т реальной
действительности,
видят
в
ней
т о л ь к о с в о ю м е ч т у , они с м о т р я т на ж и з н ь
из о к н а . О д н и е щ е в р а б с т в е у м а т е р и и , другие ушли в с ф е р у
идеальности...
декадент,
в истинном смысле этого слова, есть утонченный художник, гибнущий в силу своей утонченности».
А вот что говорит Брюсов: «Искусство есть постижение
мира иными, не рассудочными путями. Искусство — то, что
в других областях мы называем откровением. Т е п е р ь
оно
(искусство)
сознательно
предается
своему высшему и единственному назначению: б ы т ь п о з н а н и е м мира в н е
рассудочн ы х форм, в н е м ы ш л е н и я и п р и ч и н н о с т и » .
Этих цитат вполне достаточно, чтобы сделать некоторые
выводы. Мир, говорят они, непознаваем. А если мир познаваем, то только религиозно-мистическими откровениями и
прорывами. Развитие мира идет не по законам причинности.
Он движется иррационально, т. е. непознаваемо разумом.
Познать по существу мир нельзя. Искусство и является бессознательным, разумом не контролируемым, познанием
мира. Оно, искусство, пытается проникнуть в его внутреннюю сущность. Но если мир непознаваем, или если мировое
сознание (а я — его орган) определяет бытие, тогда все то,
что я делаю в моей творческой работе, есть создание моей
фантазии.
Если стать на точку зрения идеалиста-писателя, то все
то, что ему противостоит, он может брать и комбинировать, как ему угодно, потому что при недоказанном реальном существовании внешнего мира «я» становлюсь единственной об'ективной мерой всего кругом происходящего.
Произведения венского импрессиониста Альтенберга так и
называются характерно: «Как я это вижу». Из этого исходят символисты. Из символического направления непосредственно вытекает тяга к мистицизму, к религии, к богу, на-

личие которого устраняет для идеалиста разрыв человека
и природы... Больше того, Вяч. Иванов, достаточно маститый представитель российского символизма, говорит, что
«не надо итти в разрез с исторической церковью», т. е.,
иначе говоря, не только следует итти к религии, но прямо
к поповщине, к церкви. Не итти в разрез с исторической
церковью!
Кардинальную противоположность этим воззрениям представляет собою материализм. Что характеризует писателяматериалиста? Для него, писателя-материалиста, реальность
действительна. Реален и действителен мир. Этот мир был
до него и будет после его смерти. Писатель-материалист
знает, что этот мир движется постоянной сменой одних
людей другими, постоянной сменой одних фактов другими,
одних явлений другими. Для него, писателя-материалиста,
это развитие причинно обусловлено. Он знает, что бытие
определяет сознание, и сознание неотрывно от бытия.
Книжка рассказов Глеба Алексеева называется «Иные
глаза». По отношению к жизни это можно понять в том
смысле, что для того, чтобы правильно понять жизнь, надо
Езглянуть на нее со стороны, какими-то другими глазами,
а не глазами художника, глядящего вглубь. Иные критики,
к числу которых относится и т. Воронский, противопоставляют рациональное и чувственное восприятие мира. Они
говорят, что беда пролетарских писателей заключается
в том, что они слишком «умственно» подходят к миру. Это
«умствование» противопоставляется ими непосредственно
чувственному восприятию мира.
Но дело в том, что у людей не только различный «умственный» подход, но и различный ч у в с т в е н н ы й подход к миру. Чувства у людей изменяются, как изменяется и
их разум. У пролетарских писателей — один подход к человеку, у мелкобуржуазных писателей — другой подход
к человеку, а у буржуазных писателей — опять новый.
Как должен подходить к искусству тот писатель, для которого мир не существует, для которого мир создан его

фантазией, как говорит Бальмонт? Для него искусство —
это бесцельная игрушка. Идеалист-мистик искусство ставит
на службу религии. Для материалиста искусство является
средством связи между людьми, для материалиста искусство
является орудием человеческого общения и средством воздействия людей друг на друга. Поэтому нам, и именно нам,
присуща должная оценка искусства как общественной активной силы.
Чтобы связать все то, что я здесь говорил о различии
между идеалистическим и материалистическим художественными методами, если все это попытаться об'единить,
то я бы сказал, что у последовательных идеалистов типа
Бальмонта творческая работа строится по такой схеме:
«я», Константин Бальмонт, «себе» (ибо другой реальности
нет) о созданном мною мире фантазии
У идеалиста типа
Вяч. Иванова другой взгляд. У него «я», «себе» и действительности — о мире, постигаемом мною через слияние с мировым сознанием, через слияние с богом и религиозным
откровением. У нашего пролетарского писателя, у него
«я» — частица мира, действительному миру, о действительном мире.
У нас уже принято говорить о гигантской роли мировоззрения. Весь смысл моего схематического экскурса заключается в том, чтобы показать, какое глубокое значение
имеет для писателя выработанное мировоззрение. С л е д у е т п о д ч е р к и в а т ь не т о л ь к о о б щ е е значение о т ч е т л и в о г о м и р о в о з з р е н и я с точки з р е н и я и д е й н о г о
содержания
художественного
произведения, — речь
идет
о
большем, — нужно уяснить писателю
значение цельного и последовательного
миросозерцания с точки зрения глубины и
силы его х у д о ж е с т в е н н о г о
метода.
Отсюда вытекает вопрос: что наш м а т е р и а л и с т и ческий художественный
метод,
дает ли он
определенную художественную школу, можно ли сказать,

что реализм или натурализм с определенностью вытекают
из материалистического художественного метода? Говоря
так, я имею в виду совокупность ряда общих стилевых признаков. Но есть разный реализм, как, скажем, есть и разный романтизм и т. д. И когда мы говорим о реалистическом отношении к миру, мы говорим, что есть два материализма: материализм метафизический и материализм
диалектический. Есть материализм, который не понимает,
что явления беспрестанно переходят одно в другое, что мир
все время движется, что диалектическое развитие, взаимопроникновение явлений, скачкообразный переход одного
явления в другое, — словом, точка зрения последовательно
диалектическая только и может выбить идеализм из всех
занятых им позиций.
У нас вульгарно, по-обывательски, принято натурализм
от реализма отграничивать так: натурализм, дескать, более
детален. Где больше деталей — там натурализм. Это — величайшая ошибка, с моей точки зрения.
Для меня натурализм отличается от реализма не количеством кропотливых деталей. Натурализм отличается от
реализма тем, что он преувеличивает значение физиологического, недоучитывая значение социального. Натурализм
отличается от реализма тем, что натурализм статичен, что
он недоучитывает движения всего происходящего кругом,
не понимает тенденции роста, не схватывает, куда все явления растут 1 ).
Для меня именно в этом заключается разница между реализмом и натурализмом. И следует сказать, что реализм
является такой литературной школой, которая более всего
подходит к материалистическому художественному методу.
Вот почему мы на пленуме ВАППа сказали, что творческим
путем для нас является реализм и реалистическая школа.
В ряде работ марксистских теоретиков было показано, как
!) С этой точки зрения многие, например, из французских натуралистов должны быть рассматриваемы как подлинные реалисты,

даже по своей общей установке буржуазные научные работники при добросовестном изучении и разработке материала
оказывались стихийными материалистами. В э т о м с м ы сле д о б р о с о в е с т н ы й писатель, стремящийся к о б ' е к т и в н о - в е р н о м у
познанию
мира,
н е и з б е ж н о с т а н о в и т с я на р е а л и с т и ч е с к и е
п у т и . Но во сколько раз выше сознательный материалист
по сравнению с материалистом стихийным, непоследовательным, эклектическим! Не меньше разница между материалистом метафизиком и диалектиком. В уже упоминавшейся резолюции пленума правления мы писали о разнице
между реализмом, который создает пролетлитература, и
реализмом классиков. Следует указать, что эта разница,
в числе прочего, должна и будет определяться тем, что пролетписатели должны быть и будут материалистами, умеющими последовательно диалектически мыслить.
Есть разный реализм. Я в свою задачу не ставлю давать
то или иное определение понятия реализма. Я говорю здесь
о реализме, для того чтобы поставить вопрос о материалистическом художественном методе. Я противопоставляю
реализм символизму для общего определения творческих
путей.
Что мы обычно делаем, когда говорим о творческих путях? Мы прежде всего говорим об учебе у классиков. Учеба
у классиков есть лозунг нашей творческой работы вместе
с лозунгом — курс на реализм. Но нужно оговориться, что
значение этих лозунгов разное. Часто бывает, что два человека говорят одно и то же, думая различное. То же самое
и с учебой у классиков. Мейерхольд выкинул лозунг «к классикам » в результате неуменья подойти к современной действительности. Вместо того, чтобы итти вперед, он идет
назад. Может показаться, что и мы выкинули лозунг «назад к классикам». Утверждать это — значит не понимать
того, о чем у нас идет речь. Мы б у д е м
учиться
у классиков
т о л ь к о для т о г о , ч т о б ы и т т и
в п е р е д . Мы знаем, что классики есть вершина того ли-

тературного наследства, которое мы получили от прошлого
мира, завоеванного нами экономически и политически. Мы
знаем, что классики есть та вершина, на которую нам надо
подняться и которую надо преодолеть, чтобы итти вперед.
И именно поэтому мы учимся у классиков.
Лозунг «учеба у классиков» вызывает часто значительные сомнения у отдельных товарищей. У нас есть такой
талантливый представитель нашей пролетарской поэзии,
как т. Саянов. В № 9 «На литературном посту» за 1927 г.
напечатана его статья под названием «Долой классиков».
В этой интересной статье т. Саянов протестует против
вульгарного, механического понимания лозунга «учиться
у классиков». Здесь он целиком прав. Посмотрите на приведенный в его статье пример «учебы» и «преодоления»
Пушкина. Неизвестный мне товарищ пишет о современной
фабричной жизни так:
Всю ночь Татьяна не спала:
О т пыли грудь ее болела,
Но лишь сирена прогудела
И скрылась утренняя мгла,—
Она, как пленница, но смело
К станку на фабрику пришла.
В окошко мастер из конторки,
Крутя усы, смотрел: он зорко
Следил з а ходом в с е х работ,
Работниц озирая глазом..
Но вот, вздохнув, к станку с наказом
Он мальчика з а Таней шлет.
Как все прекрасно было в ней!
Она—восторг и вдохновенье:
Черты лица и взор очей,
И дуги черные бровей,
В походке стройное движенье.
Вошла... И звук ее речей
Поплыл, сливаясь с гулом стали...

и т. д.
Такая учеба у классиков — это вещь ни в какой степени
неприемлемая! Солидаризируясь с основными мыслями

В. Саянова, я должен, однако, сказать, что в статье т. Саянова имеются некоторые места, требующие существенных
оговорок. Он пишет, что лозунг «учеба у классиков» есть
беспартийный лозунг, под которым подписывается вся литература. Неверно, что подписывается в с я литература. Недавно мне пришлось беседовать с крупным представителем
попутничества, который говорил, что лозунг «назад к классикам» есть лозунг середнячества, отсталости, лозунг 80-х
годов. Но не в этом дело, а дело в том, что Саянов не понимает главного: к т о э т о т л о з у н г м о ж е т р е а л и з о в а т ь ? Когда мы выбрасываем лозунг, мы ставим вопрос: кто этот лозунг может реализовать? Только в свете
этого может быть верно усвоено истинное значение лозунга.
Мы считаем, что реализовать лозунг «учеба у классиков»
и действительно унаследовать классическое наследство могут только именно пролетарские писатели. В журнале «На
литературном посту» была проведена анкета на тему о
классиках. Ответы были самые разнообразные. Д л я м е н я
к л а с с и к и — э т о те, к т о з н а ч и т е л ь н ы е идеи,
о т р а ж а ю щ и е с у щ н о с т ь их эпохи, п с и х о л о гически-глубоко
и
совершенно
художественно преломляют в живых и живущих
о б р а з а х . А если так, то ясно, что наследовать классиков может только тот, кто представляет собою передовую
идею своей эпохи. В наше время такими являются пролетарские писатели. Дальше т. Саянов пишет, что мы берем классика изолированно, отрываем классика от его эпохи. Это совершенно
правильно. Тов. Саянов указывает на опасность того, что
люди берут Толстого, или Пушкина, или Достоевского
оторванно от их литературной среды. Когда писал Толстой,
было-де много «Толстых» с маленькой буквы. Но В. Саянов
не учитывает того, что из числа писателей определенной
эпохи мы должны учиться у лучших образцов. И в этом
смысл лозунга учебы у того или иного конкретного писателя.

Классики вовсе не были совершенством. Смешно Говорить, что классики никогда не делали ошибок и т. д. К классикам нужно и необходимо относиться критически. Сами
они к себе, во всяком случае, подходили весьма решительно
и отнюдь не фетишистски! Тургенев о Достоевском выражался так: «Преступление и наказание» Достоевского я
отказался читать: это что-то в роде продолжительной колики; в холерное время — помилуй бог».
А Толстой о Достоевском говорит таким образом: «Я читал «Братьев Карамазовых»... Как это не художественно!..
Я читал только первый том, второго не читал!»
Тут нужно учесть и личные взаимоотношения. Достоевский, например, вывел Тургенева в романе «Бесы», высмеяв
его злейшим образом.
Все это нужно учесть. Понятно, что в литературных направлениях относятся критически друг к другу. Но у нас-то
положение таково, что классиков или недоучитывают или
возводят в лик непогрешимых святых.
Я приведу несколько замечаний Тургенева относительно
«Войны и мира». Он пишет: «Это своего рода шарлатанство;
публика, которой с таким эффектом подносятся эти «острые
носки александровских сапог» и т. п., невольно должна
подумать, что автору самые личности должны быть — у,
как хорошо известны, коли он даже мелочи такие знает...
.автору, вероятно, только эти мелочи хорошо знакомы».
Думаю, что никто из нас не согласится с Тургеневым
в том, что в «Войне и мире» Толстой показывал только
одни мелочи. Для того чтобы написать такую вещь, как
«Война и мир», нужно было проделать гигантскую работ у , — мелочи, в результате ее, вовсе не имели самодовлеющего значения.
Не случайно я привел здесь Толстого и Достоевского.
Достоевского и Толстого противопоставляют все наши
писатели, когда они серьезно задумываются о своих
творческих путях. Когда мы на пленуме ВАППа говорили,
что у писателей намечаются два основных подхода: суб'ек-

тивно-психологический и об'ективно-реалистический, t o
что это значило? Для того чтобы понять эти слова, это
выражение и понять все то, что говорилось выше о творческих методах, необходимо поставить еще один вопрос:
о пессимистической и оптимистической окраске мировоззрения писателя 1 ).
Для меня оптимизм — это мера любви людей к жизни.
Тем самым это есть мера их жизнеспособности. В таком
смысле я и говорю относительно оптимизма, когда противопоставляю его пессимизму. Достоевский и Толстой (особенно первого периода его творчества) полярны именно в
этом отношении.
Оптимизм не следует понимать вульгарно. Для некоторых
оптимизм — это мещанское самодовольство. Неправильно
смотреть на оптимиста как на «жизнерадостного теленка».
Некоторым, например, кажется, что Достоевский нам близок величайшей противоречивостью своих героев. Но не
только оптимиста нельзя смешивать с радующимся теленком, но и стремление к достижению гармонии есть нечто,
что нельзя смешивать с мещанским самодовольством. То,
что сегодня казалось неразрешимым и дисгармоничным, то
завтра оказывается разрешимым, преодолимым и т. д. и т. п,
В этом смысле стремление к достижению гармонии есть
нечто обязательное и в известной мере сопутствующее
оптимистическому миросозерцанию.
Напрасно многим кажется, что абсолютная дисгармония
есть нечто революционное. Я считаю, что моменты дисгармоничности, которые есть у Достоевского, окрашивают
в пессимистический цвет его произведения. Они ведут к безнадежности, к мысли о невозможности перестройки окружающего. Таким образом, мещанскими оказываются те
моменты дисгармонии, которые связаны с пессимистическим,
миросозерцанием. Разве нет людей, которые говорят, что
!) Начиная со следующего абзаца, доклад воспроизводится не по
стенограмме, а по простой записи.
0 задачах пролет, литературы.

113

8

они бессильны разобраться в сложном клубке противоречий,
и тогда для них выход только в религии? Но и религия и
богоискательство у разных писателей разные. Подход
к богу у Достоевского и Толстого — кардинально противоположны. У Толстого бог дает разрешение противоречий,
а у Достоевского — пет.
Про Достоевского хорошо сказал Михайловский, что у
него (у Достоевского) все герои или овцы или волки.
Думается, что следующие слова Достоевского едва ли не
дают нам ключ к пониманию его художественного творчества. Он говорил: «Ну что, если человек был пущен на
землю в виде какой-то наглой пробы, чтоб только посмотреть: уживется ли подобное существо на земле или нет?»
Я думаю, что эта цитата имеет глубочайший смысл и
дает ключ к пониманию того, почему жизнь дисгармонична
для Достоевского, почему человек обречен на страдание, и
почему Зосима у Достоевского говорит: «В горе счастья
ищи».
Возьмите вы любовь у Достоевского и у Толстого. Как
различно оба рисуют любовь! У Достоевского — любовь
Есегда мучительство, страдание, любовь — новые муки, которые получает человек. У Толстого совершенно другой подход к любви: он абсолютно иначе рисует любовь и настроение человека, когда он (человек) начинает любить. Я
намеренно брал Достоевского и Толстого со стороны параллелизма по линии содержания. Дело в том, что очень
условно можно сравнивать стиль двух писателей разных
эпох. Нельзя э т о отрицать полностью нам, которые хотят
критически переработать прошлые литературные стили. Но
нужно понимать, что разница в творческом методе определяется не только материалом и не только мировоззрением,
но и художественным методом, который, в конечном счете,
определяется мировоззрением писателя.
У Достоевского психологические процессы берутся несколько имманентно, происходят по своим собственным внутренним законам. Психологические сдвиги героев происхо-

дят по каким-то нам не всегда понятным психологическим
законам. Мы не видим, как определенные психологические
сдвиги героев Достоевского обусловлены реальным бытием.
Поэтому у Достоевского есть большой уклон в сторону натурализма. У Толстого в произведениях действие всегда происходит в силу внутренней закономерной логики событий.
Только кажется, будто бы легко понять, как одно событие
вырастает в другое. Показ этого — величайшее достижение
писателя, который писал именно реалистическим методом I
Толстой не меньше, чем Достоевский, брал человеческие
глубины, но глубины человеческой психики можно брать
по-больному и по-здоровому. Необходимо указать, что
когда говорят о различии между Толстым и Достоевским,
нужно сказать, что у Достоевского муки его героев — это
не муки рождения, а муки разложения, в то время как у
Толстого мы видим, наоборот, у его героев — муки рождения.
Я приведу цитату из статьи Чернышевского о Толстом,
которая определяет в Толстом именно то, что важно и
нужно сегодня нашему писателю. Чернышевский пишет:
«Внимание графа Толстого более всего обращено на то,
как одни чувства и мысли развиваются из других; ему интересно наблюдать, как чувство, непосредственно возникающее из данного положения или впечатления, подчиняясь
влиянию воспоминаний и силе сочетаний, представляемых
воображением, переходит в другие чувства, снова возвращается к прежней исходной точке и опять и опять странствует, изменяясь по всей цепи воспоминаний; как мысль,
рожденная первым ощущением, ведет к другим мыслям,
увлекается дальше и дальше, сливает грезы с действительными ощущениями, мечты о будущем — с рефлексией о настоящем. Психологический анализ может принимать различные направления: одного поэта занимают всего более
очертания характеров; другого — влияние общественных отношений и житейских столкновений на характеры; трет ь е г о — связь чувств с действиями; четвертого — анализ
115

8*

страстей; графа Толстого всего более — сам психический
процесс, его формы, его законы, диалектика души, чтобы
выразиться определительным термином».
Это значит, что неправильно обычное противопоставление Толстого и Достоевского по той линии, что Достоевский, дескать, глубже берет психологические процессы.
Нет, Чернышевский показывает, что именно Толстой
больше, чем кто-либо другой, улавливает переход одного
психологического состояния в другое и т. д. Это для нас
важнейшая черта. Но мы и Достоевского не отдадим реакции. Нет, Достоевский, с его величайшей жаждой здоровой жизни, с его величайшей раздвоенностью и разоблачительством, будет принадлежать н а м , а не кому-нибудь
другому. Но когда мы говорим об учебе, мы имеем в виду
то, что п р е ж д е в с е г о н у ж н о у ч и т ь с я у п у ш к и н с к о й ш к о л ы — у Толстого. Кусок жизни у Толстого — это кадр из фильма. Кусок жизни берется как
отдельное звено общего процесса. И учиться этому у Толстого нам в величайшей мере нужно.
Гете, Толстого, Достоевского изучают не только как
писателей, но изучают каждого как большого, интересного, серьезного и самобытного философа. Я спрашиваю:
вот если завтра призвать кого-нибудь, кто захочет анализировать нашу литературу, найдет ли он кого-нибудь, кого
можно было бы изучать как философа?
Наши писатели должны все больше учиться, учиться и
учиться. И эти три слова, которые Ленин сказал по политической линии,—это есть лозунг и для каждого писателя.
Почему я особенно делаю ударение на психологизме?
Почему я беру именно эти цитаты из Чернышевского? Я
это сделал потому, что мы живем в таких условиях, когда
меняется старая психология, когда многое из старого выбрасывается, когда мы с величайшим трудом, любовью и
тщательностью обнаруживаем рост новых чувств, новых
связей между людьми. И вот в этот момент, в момент по-

истине великой психологической революции, такой метод,
как метод Толстого, наиболее подходящ для нас.
Ленин говорил, что реализм Толстого есть срывание всех
и всяческих масок. Это глубокие слова! Мы еще далеки
от гегемонии пролетлитературы. Но мы тем быстрее придем
к ней,'чем смелее мы будем ставить новые вопросы и находить новые темы, чем глубже и всестороннее будут
учиться наши писатели, чем крепче они будут связывать
свое творчество с практикой перестраивающего мир пролетариата.

ЕЩЕ О ТВОРЧЕСКИХ ПУТЯХ 1 )
Первое, на чем мне нужно остановиться, это на общей
оценке тех дискуссий, которые имели место здесь, и на
том новом характере, который получило у нас сегодня обсуждение творческих вопросов. Впервые мы имеем на нашей конференции не только выделение на первое место
творческих вопросов, но и такое положение, когда мы
совместно подводим некоторые результаты коллективной
работы группы докладчиков, из которых большинство тесно
связано между собою.
Один из товарищей в прениях бездоказательно указывал, что между отдельными докладчиками были противоречия. Я, выражая мнение всех докладчиков, должен
сказать, что никаких существенных противоречий между
мною, докладчиком и содокладчиками не было. Наши линии совпадают в ряде решающих моментов. Есть различия
в частностях, об этих, подчас существенных, частностях
должно и можно полемизировать, но бесспорно наличие
общей стержневой мысли во всех докладах.
Тов. Дорогойченко назвал неправильной ту формулировку
искусства, которую я дал в своем докладе. Но, товарищи,
дело в том, что я не должен был сегодня останавливаться
на определении искусства. Противопоставляя материалистический и идеалистический художественные методы, я говоМы приводим здесь некоторые извлечения из заключительного
слова на конференции МАППа,—извлечения, помогающие уяснить
и некоторые положения доклада и ход прений вокруг них.

рил, что материалист понимает социальную функцию искусства, как орудия человеческого общения, показа мира,
воздействия на мир. Дорогойченко имел бы полное право
быть неудовлетворенным, если бы я делал доклад об искусстве. Но что предложил нам т. Дорогойченко вместо того
неудовлетворительного не по существу, а по форме определения искусства, которое я дал? Он говорит, что нужно
искусство определить как орудие классовой борьбы. Сказать только, что искусство — орудие классовой борьбы,
значит ничего не сказать, ибо такое определение совершенно стирает то отличие, которое имеется между искусством и другими составными частями идеологической надстройки. Ошибкой является противопоставление
задач
искусства как средства познания жизни и как орудия
классовой борьбы. Являясь средством познания жизни, оно
тем самым является средством нашего воздействия на жизнь.
Тов. Дорогойченко повторяет методологическую ошибку Воронского и Чужака, когда разрывает «познавательскую»
и «жизнестроительскую» функции. В этом отношении
т. Иванов был более прав: он подчеркнул в искусстве его
познавательную функцию. Но он совершил другую ошибку,
когда сказал, что искусство является частью науки. Это
тоже неверно. Здесь тоже зачеркивается та разница, которая выделяет искусство из всей системы идеологических
надстроек. Искусство отличается от науки тем, что в науке
мы мыслим логическими положениями, понятиями, в искусстве мы мыслим образами. Искусств® отличается от науки
еще и тем, что искусство захватывает общественную психологию, которая еще не переросла в общественную идеологию. Этого момента никак нельзя игнорировать.
Что такое стиль? Я определил в своем докладе стиль,
как определенную совокупность признаков и идеологических и формальных, которые качественно отличают одни
литературные явления от других. После дискуссии в прениях на эту тему я стал искать другое определение.
И нашел его у Бухарина. Он таким образом определяет

стиль: «Пролетариат, — пишет он, — создает свой особенный стиль, т. е. особый характер, выраженный в особых
формах». Легко видеть, что это есть похожая формулировка. У нас в быту принято нередко понимать под стилем совсем иные вещи. Скажем, критикуя произведение,
подменяют понятие стиль понятием слог. Между тем, товарищи, одно дело — стилистика, другое — стиль. Вспомните
плехановскую лестницу. Определенным ступеням развития
производительных сил соответствует Определенная экономика. Определенной экономике соответствует определенная
психологическая и идеологическая надстройка. Изменение
в соотношении между ними, определяемое в конечном
счете экономикой, дает совсем новую надстройку. Когда
изменяется экономика, изменяется соотношение между надстройкой и тем местом, которое каждый из элементов
«ступеней» занимает. Таким образом, с т и л ь , в н а ш е м
с м ы с л е с л о в а , к о г д а мы г о в о р и м о с т и л е э п о хи, — э т о п р и н ц и п д и а л е к т и ч е с к о г о
соотв е т с т в и я в с е х ч а с т е й м е ж д у с о б о й . И именно
в этом смысле мы говорим и о пролетарском стиле. Применением этого стиля в искусстве и должно быть пролетарское искусство и пролетарская литература, на своих участках
культуры и создающая пролетарский стиль. Это опятьтаки соответствует постановке этого вопроса т. Бухариным, рассматривающим стиль как «формирующий принцип
общественной жизни». Создание школы пролетарской литературы и есть создание стиля эпохи диктатуры пролетариата на фронте искусства.
Вопрос о реализме, романтизме и прочих художественных направлениях был во всю широту поставлен в прениях, но достаточного количества материала для выяснения этого вопроса и его разрешения мы не получили. Я
пытался доказать в своем докладе, что проблемы символизма, реализма, романтизма и всех прочих направлений —
соподчинены двум основным художественным методам,
друг другу противостоящим, которые в конечном итоге

определяются материалистическим и идеалистическим мировоззрениями. Я специально это подчеркнул в своем слове,
и т. Лузгин был прав, когда дальше развил ту мысль, что
никак нельзя вульгарно выводить из материалистического
метода реализм, а из идеалистического метода — символизм
в обычном понимании этого термина. Это было бы грубейшей ошибкой. Все эти направления соподчинены двум
основным методам. Возьмите романтизм. Нельзя говорить
о романтизме вообще, ибо он имеет разное классовое содержание в разные эпохи. То же относится и к натурализму и реализму. Поэтому нельзя говорить также и о
реализме вообще. Это положение нужно совершенно четко
усвоить. Мы говорим, что реализм есть основное русло
пролетарской литературы, что на реализм надо равняться.
Точнее следует сказать, что н а ш к у р с—н а п и с а т е л я материалиста, создающего новую
форму.
Но эта формула общая, она алгебраична, и ее нужно арифметически расшифровать. Критически отбирая, усваивая
и перерабатывая наследство всех направлений прошлого,
мы должны и в этом процессе ориентироваться на направления, которые нам более соответствуют. Поэтому мы
говорим, что наследство реалистического искусства, бесспорно, для нас более подходяще, но задача состоит
в том, чтобы и реализм и романтизм переварить в котле
пролетарского содержания, ставя своей задачей создание
новой пролетарской формы и нового пролетарского стиля.
Несколько слов о Толстом. Про Толстого, которого мы
выставили как характерного представителя реализма, мы
говорим, что он улавливает диалектику общественной
жизни. Конечно, он делает это стихийно. Толстой-мыслитель мешал и портил Толстому-художнику. А это надо
всегда учитывать, когда мы говорим об учебе у Толстого.
Здесь один товарищ совершил ошибку, когда сказал, что
в «Войне и мире» давалась эпоха такой, какой она была.
Я должен сказать, что это несколько слишком оптимистическая оценка «Войны и мира». Товарищ недоучитывает

того, что и Толстой был человеком класса. «Война и мир»
давала эпоху такой, какой она в реальности была в тех
частях реально существовавшей эпохи, какие замечал,
хотел замечать и мог замечать барин и консерватор Лев
Николаевич Толстой.
Плеханов пишет: «Граф Толстой был... не только сыном нашей аристократии, он долго был ее идеологом,
правда, не во всех отношениях. В его гениальных романах наш дворянский быт изображается, хоть и без ложной идеализации, но все-таки со своей лучшей стороны.
Отвратительная сторона этого быта,—эксплоатация крестьян помещиками,—как бы не существовала для Толстого.
В этом сказался весьма своеобразный, но в то же -время
непобедимый консерватизм нашего великого художника. А
этот консерватизм в свою очередь обусловил то обстоятельство, что даже тогда, когда Толстой обратил, наконец, свое внимание на отрицательную сторону дворянского
быта и стал осуждать ее с точки зрения нравственности,
он все-таки продолжал заниматься эксплоататорами, а не
эксплоатируемыми.
... страдающие крестьяне занимали его несравненно
меньше, нежели те, которые заставляли их страдать, т. е.
люди его собственного сословия — дворяне». Я могу привести один пример из области публицистической деятельности Толстого, который мне сейчас пришел на память и
который прекрасно иллюстрирует это положение. Когда
после 1905 г. происходили массовые аресты и казни революционеров, Толстой написал известное обращение к правительству, в котором он клеймил эти варварские убийства.
Но он подходил к делу не с точки зрения тех, кого убивают, а говорил: пожалейте себя вы, те, которые убивают
революционеров. Здесь есть известная аналогия с тем, что
говорил Плеханов. Толстой не заявлял, что крестьян угнетают, а говорил: как вредно для угнетателя и как плохо
ему будет в том мире за то, что он угнетал здесь. Угнетенному от этого не становилось легче. Я остановился на

этом моменте лишь для того, чтобы товарищи уяснили,
насколько к классикам нужно подходить с большой критической осторожностью.
Тов. Шабракс говорил здесь, что натурализм фотографичен и безразличен. Это не вполне верно. И Лузгин правильно возразил, когда сказал, что натурализм часто вытекает из того, что писатель не имеет достаточно четкого
мировоззрения, и большой материал давит его. В этом заложена глубокая мысль. Натурализм появляется там, где
писатель не умеет справиться с обрабатываемым им материалом. И в данном случае безразлично, отчего это: от его
художественной слабости или от отсутствия об'единяющей идеи.
Одно замечание относительно символизма. Здесь у товарищей была элементарная путаница по вопросу о символе и символизме. Символ присущ всякому настоящему
литературному произведению. Всякий настоящий тип — символ. Когда мы говорим о «Железном потоке» Серафимовича, здесь вырастает символ. Где тип не вырастает в символ,
там по существу искусства нет, остается только фотографирование быта. Можно сказать, что, воплощая свою
идею в типах, писатель создает символ.
Здесь выступал Шкловский, человек очень далеко от нас
стоящий. Но его выступление факт весьма положительного
порядка. Мы зовем всех советских писателей к совместному обсуждению творческих вопросов, это и есть создание той атмосферы сотрудничества, к которой нас призывала резолюция ЦК. Однако, выступление Шкловского
вызывает величайшие возражения по существу. Про Шкловского можно сказать, как принято говорить об определенной категории людей, что он ради красного словца продаст
родного отца. Когда Шкловский говорит, то создается такое впечатление, что он не продумывает своей мысли, а
сначала, как из копилки, вытащит определенное количество анекдотов, а потом начинает эти анекдоты скреплять
какими-либо логическими звеньями. Основная его мысль,

или то, что заменяло ему мысль, состоит в том, что у
классиков нужно учиться определенным приемам. Это так
же неверно, как неверен вообще отрыв формы от содержания. Шкловский здесь отступает от некоторых принципов формальной школы, обнаруживая ее противоречия.
Дело в том, что некоторые последователи «формальной
школы» совершенно правильно подчеркивали то, что прием
писателя не может быть рассматриваем без произведения
в целом. Ю. Тынянов правильно писал, что нужно произ
ведение рассматривать как некую связанную систему. Если
мы возьмем какой-нибудь прием, то нужно понять, что его
нельзя механически оторвать от целого, ибо этот прием
определяется всем предыдущим, являясь звеном последующего. Формальное направление сейчас явно на ущербе, но
мы хотим, чтобы товарищи-формалисты отходили от того
неверного, что у них есть, а не от верного! Основная
ошибка Шкловского в том, что он не понимает социальной обусловленности приема, а нужно понимать, что тот
или иной прием, та или иная часть
художественного
метода в целом,—всегда социально обусловлена мировоззрением писателя, его темой, тем заданием, которое произведение будет дальше в общественной жизни выполнять.
Поэтому мысль, которую выразил здесь Шкловский, совершенно несостоятельна и бессодержательна.
К чему сводится смысл речи т. Шкловского в целом?
Это было ликование по поводу «распада формы». Но распад
формы не только исторически обусловлен, но и исторически преходящ. Бесспорно, что российская литература
предреволюционного периода была в массе упадочной.
Это значит, в числе прочего, что у писателей не было больших идей, которые могли бы им помочь обрабатывать большое содержание. Не только и не столько ускорение темпа
общественной жизни, рост урбанизма и т. д., а именно
это обстоятельство дает ключ к пониманию причин распада
формы. Именно потому у писателя-упадочника мы, в числе
прочего, наблюдаем значительнейший распад формы. Шклов-

ский то, что характеризует эпоху литературного и общественного упадка — декаданса, возводит в принцип. Он не
понимает того, что новая эпоха приносит с собой новые
идеи и создание новых форм. Мы не радуемся тому, что
происходил распад формы, но мы констатируем этот факт,
об'ясняем его и убеждаемся в том, что сумеем создать
свою новую форму, использующую, в частности, даже и
наследие, которое остается нам от литературы периода
буржуазного упадка.
Тов. Шкловский далее обнаруживает величайшую путаницу понятий, утверждая, что главная опасность заключается в возможности реставрирования прежних жанров.
Что это значит? Когда можно было бы в известной мере
бояться реставрации жанра? Если взять в разное время
или в разных странах две одинаковых общественно-экономических структуры, то в их искусствах мы нашли бы
много общего. В таких условиях не приходилось бы жаловаться на реставрацию или сходство жанров,—это было бы
законное явление. У нашего времени, времени создания пролетарского искусства, когда в стране строится социализм,
имеются ли сходства социально-экономических условий с
теми, какие были в буржуазно-помещичьей России? Мы
учитываем значение традиции, влияний подчас более культурно-высокого прошлого и т. д., но мы убеждены, что
мышление по формальной аналогии — был роман раньше и
возрождается теперь — ничего нам не может дать. Мы не
просто даем лозунг: равняться на реализм. Наш реализм
будет отличен от реализма классиков, писателей других
эпох. На это мы указывали еще в резолюции последнего
пленума правления ВАППа. Мы знаем, что пролетарская
литература будет не просто наследовать прежние реалистические формы, а создаст новые. Внешне одни и те же
жанры — уже не одни и те же!
Несколько замечаний относительно вопроса об оптимизме и пессимизме. В прениях кто-то обвинял меня по
этому поводу в наличии ноток оппортунизма. Кто-то гово-

рил, что противопоставлять Толстого Достоевскому —
оппортунизм. Конечно, не всякий оптимизм революционен
и не всякий пессимизм контрреволюционен. Можно сказать, что бывает контрреволюционный оптимизм и революционный пессимизм. Все дело в том, по отношению к
чему оптимизм и по отношению к чему пессимизм. Если
человек всегда и обязательно пессимистически настроен по
отношению ко всему новому и оптимистически оценивает,
скажем, силы кулака, то здесь оптимизм является величайшим контр-революционным фактором. С другой стороны,
если мы, скажем, должны принять бой, у нас небольшие
силы, а человек оптимистически оценивает наши военные
возможности, пессимистически оценивая силы врага, то
этот человек играет контр-революционную роль. То же
самое применимо к вопросу о гармонии и дисгармонии. Я
уже говорил, что кажущийся ультра-революционным дисгармонизм героев Леонида Андреева приводит к самым мещанским выводам. Если я говорю, что мир дисгармоничен,
что примирить противоречия нельзя, то что из этого следует? Из этого следует пессимистическое отношение
к миру: для чего мне возиться, переделывать все, если мы
все равно не переделаем. Можно опять-таки привести пример аналогии политической. Когда мы построим Волховстрой, это будет некоторая «гармония» с окружающим
миром. Но это нас не устраивает окончательно, и мы стремимся к дальнейшему. В вопросе гармонии и дисгармонии
вполне мыслима и философская аналогия со стремлением
к абсолютной истине, складывающейся из суммы относительных.
Нас всех радует то обстоятельство, что все выступавшие
в прениях подчеркивали: мы т о л ь к о у ч и м с я . Именно
так! Мы работаем в такой области, где каждый новый решенный вопрос рождает десятки новых. Все эти новые
вопросы нужно осмысливать нашим марксистским методом, применение которого ко всем проблемам культуры
имеет гигантское будущее. Процесс учебы будет сопрово-

ждаться ошибками. И только товарищеская работа всех
марксистов, критиков и литературоведов сможет помочь
пролетарской литературе безболезненно переживать свой
рост.
Мы сейчас переживаем новую полосу в развитии пролетарской литературы. Переход к новой полосе всегда
связан с определенными критическими моментами. Может
казаться, что это кризис загнивания, а не кризис роста.
Тов. Лелевич, например, в сборнике «Удар» писал, что
пролетарская литература переживает процесс перерождения.
Это положение высказывалось не только т. Лелевичем.
Тот же смысл имеет утверждение т. Преображенского о
кризисе советской культуры. Кризис, который у нас есть,
отдельные болезненные явления, которые у нас имеются,—
это кризис и болезни роста. Этот кризис связан с развертыванием культурной революции, несущей с собой все
большие требования.
Но в этом кризисе заложено уже его разрешение. Большевистское время будет иметь настоящую большевистскую
литературу!

ПРОТИВНИКИ ЛИ МЫ

«ПСИХОЛОГИЗМА»

( О т в е т т. А. Курелла)

С наиболее интересными возражениями против курса на
психологическое углубление в показе человека выступил
тов. А. Курелла в 5 и 6 номерах «На литературном посту».
Увы! Мы констатируем относительную ценность выступления т. Курелла лишь по сравнению с нашими другими
оппонентами. Абсолютное значение статьи т. Курелла нам,
к сожалению, представляется по меньшей мере спорным. И
это не вина т. Курелла. Это беда неверной установки.
Тов. Курелла правильно отмечает не только неизбежность,
но и известную положительность схематизма на определенном этапе развития пролетарской литературы. Он соглашается далее с тем, что теперь пролетарским писателям
следует искать новые творческие пути. Почему? — «Мы все
думаем, что сейчас время типичных героев прошло. Мы
нуждаемся в других средствах для достижения той же цели:
организации идеологии читателя». Так ли? Мы думаем, наоборот, что именно потому приходится нам углублять
поиски наших творческих путей, что время типичных
героев никак не прошло. Здесь — существо вопроса. А. Курелла считает, что мы берем курс «на лучшую индивидуализацию» (вместо типизации). Он думает, что мы протаскиваем «индивидуальную психологию», скрывающуюся
под маской «социальной, даже политической психологии».
Приведенные нами противопоставления индивидуализации
и типизации, индивидуальной и социальной психологии сви-

детельствуют о непонимании т. Курелла специфики художественной литературы.
Известно, что вечное живет только во временном. Тип
живет только в индивидууме. Анализ психологии индивидуальной является лучшим путем литературы к пониманию
психологии социальной. Чем глубже, шире, многостороннее,
художественно убедительнее, детализированнее показан в
литературе человек, тем быстрее и долговечнее вырастает
тип. Живой человек, показанный настолько сильно и конкретно художественно, что он вырастает до пределов подлинного обобщения, — таков тип, который стремится создать пролетарская литература.
Искусство не может заниматься разговорами о социальной психологии вообще. Общее познается через частное —
в искусстве особенно! Мы никак не боимся призывать писателей к анализу индивидуальной психологии, ибо мы не
противопоставляем ее психологии социальной, а помним
утверждение Маркса : «Сущность человека — совокупность
общественных отношений».
Тов. Курелла настроен чрезвычайно грозно. Послушать
т. Курелла, — так мы прямые контрреволюционеры. «Разве
углубленный психологизм помогает читателю стать лучшим революционером? Мы уже говорили об этом выше и
должны были это о т р и ц а т ь » . Если не помогает — значит мешает. Чему? Стать лучшим революционером. Мешать этому — не значит ли помогать контрреволюции?
Что же «мы говорили об этом выше»?
«... концентрация на внутреннем мире, на и н д и в и д у а л ь н о й душе, укрепляет также идеалистическое восприятие роли отдельной личности: в «Я», в этом «Я» с большой буквы, в г е р о е , заключается весь мир. В нем, через
него т в о р и т с я и с т о р и я (какой ужас!—JI. А.). И
таким-то образом крайний психологизм (а где критерий—
что «крайний» и что не крайний?—J1. А.) подготавливает
идеологию сильного героя и спасителя, который ведет массы
бедных н е с о в е р ш е н н ы х ,
подверженных
слабостям
О з а д а ч а х пролет, литературы.

129

Ö

людишек (здесь, понятно,—ехидно добавляет воинствующий
Курелла,—читатель видит самого себя «оправданным» автором в «живом человеке») к завершению».
В одном нельзя отказать т. Курелла. Он последователен.
Потому вывод готов: « К у д а ж з а в е л б ы н а с п у т ь
углубленного
психологизма?
Роль
крайнего
п с и х о л о г и з м а — роль
контрреволюцио н н а я , какой бы «материал», какая бы «душевная ткань»
ни служила ему для этого». В последней фразе т. Курелла
курсивом выделил ее первую половину, между тем именно
вторая половина фразы особенно важна для определения
позиции т. Курелла.
В наше время, когда некоторые чрезвычайно злоупотребляют цитатами, специализируясь на этом деле до самозабвения, необходимо извиниться за чрезмерную нагрузку
цитатами своего писания. Однако, — и в этом наше извинение, — цитируем мы не для того, чтобы возместить отсутствие у себя мысли, а для того, чтобы дать слово самому
противнику. Думается, что положение т. Курелла никак не
улучшается тем, что нам приходится его цитировать. Иногда
достаточно привести высказывание, характерное для противника, чтобы тем самым облегчить опровержение всей
его точки зрения.
«Время ли теперь освещать внутренние душевные процессы отдельных личностей («вождей», секретарей, инженеров, белогвардейских офицеров), расчленять их «до последних доньев» и делать их «понятными»? Я думаю, что
Некрасов прав».
Теперь себя по нитке разбирать
Умеет каждый. Но одно т у т плохо,
Что безобразья т е же продолжать
Сознанье нам не может помешать,—

к этим словам Некрасова с удовольствием присоединился
Курелла, поощрительно комментируя классика.
Время, ли теперь освещать «внутренние душевные процессы» отдельных личностей? Но мы уже знаем, что освещение

«душевных процессов» отдельных личностей нельзя Противопоставить выявлению социальной психологии. Следовательно, дело не в том — об «отдельной» ли личности идет
речь, или о некоей личности вообще, о некоей абстракции
общественного человека как такового. Дело в другом: интересует или не интересует нас сейчас то, что происходит
в человеческой психике? И не просто в Человеческой Психике (в роде курелловского «Я» с большой буквы), а в психике живых людей, строящих социализм в нашей стране.
Тов. Курелла безразлично, о какой «душевной ткани» и
о каком «материале» идет речь. Именно потому он аргументирует против нас Прустом и Джойсом. Между тем у
нас речь идет не о психологической экзотике, а о п с и х о логии
социальных
т и п о в . Нам небезразлично,
какой материал «по нитке разбирается» писателем. Когда
Леонов «по нитке разбирает» персонажей «Провинциальной
истории», то это мало похоже на тот психологический анализ, которым занимался Фадеев в «Разгроме», Бахметьев
в «Преступлении Мартына» или Ю. Олеша в «Зависти».
Культурная революция, — говорилось уже не раз, — эпоха переделки человеческого материала. Новое общество
строят старые люди. Но новое общество построят люди, которые перестанут быть людьми старыми. Нужно бороться
против элементов старого в каждом из нас. Нужно культивировать и поощрять всяческие ростки нового. Для этого
нужно знать человека. Для этого нужно уметь показать его
действительно ж и в ы м . Для этого мало описать кожаную
куртку большевика, с чем справляется и Пильняк. Для этого
надо показать под кожаной курткой не на-совесть слаженную динамомашину, а противоречивую, сложную и многостороннюю человеческую психику.
Не о «гармонических людях» идет здесь речь. Смешное
впечатление производят попытки придраться к этому неудачному выражению, употребленному одним из наших
напостовских товарищей. Заметим, однако, что за этим ненужным термином скрывалось в основном вполне правиль131

9*

ное содержание. Будьте добры, анти-психологические Мальбруки, заниматься существом вопроса! Попытка удрать в
кусты скрывается за демагогией вокруг «гармонического
человека». А впрочем, многим из наших оппонентов место
именно в кустах. Сидите там, соответственно уважаемые
нами «чипы»!
Речь идет у нас о таком «психологизме», который требует от нашего писателя выросший пролетарский читатель.
Курелла идет войной не только против пролетарской критики, вместе с пролетарскими писателями разрабатывающей
вопрос о психологизме, — Курелла нападает и на читателя:
«Когда на собраниях читателей звучит громкий призыв
к «углубленной психологии» — это совсем не убедительный
аргумент. Кого мы здесь видим? Старинных читателей и читательниц, выросших на психологической литературе и
приспособивших к ней «собственные души». Рядом с этими
читателями — группы молодежи, стремление которой к психологизму является лишь выражением потребности их возмужалости, равнодушие которой (кого? — возмужалости? —
Л. А.) к об'ективно описательной литературе является лишь
выражением их растерянности перед реальностью, надвигающейся на их просыпающееся сознание».
Эта цитата особенно многозначительна в связи с тем,
что непосредственно перед ней т. Курелла бешено обрушивается на хвостизм по отношению к пролетарской массе.
К сожалению, т. Курелла тем больше обрушивается на
хвостизм пролетарских масс, чем быстрее сам он скатывается к реакционному хвостизму по отношению к пройденным этапам развития пролетарской литературы.
Товарищ Курелла занимается «теоретическим самоубийством», утверждая, что стремление молодежи к психологизму является выражением потребностей ее «возмужалости». Это именно так! Но за этим скрывается не растерянность перед реальностью, а действенное, волевое, активное
отношение к действительности, и к самому себе — составной части той реальности, о которой пишет т. Курелла.

У нас сознание может и должно помешать «безобразья
те же продолжать». Некрасовские «безобразья» продолжает тот, кто не дает осветить идущую сейчас переделку
человеческого материала, ббрьбу старых навыков с новыми,
ниток советского производства с нитками грязными и с их
ржавыми скрепами. Именно поэтому, в частности, наша
молодежь и пред'являет спрос на психологизм в современной литературе.
В чрезвычайно интересной книжке о Шекспире т. В. Фриче писал:
«Развивавшийся в Англии в XVI — XVII вв. капитализм
(в форме капитализма торгового) ставил в центре жизни
отдельную личность и, нуждаясь в ней, развязывал ее энергию и ее инициативу. В области духовной культуры, в области идеологии эта свойственная новому экономическому
принципу черта должна была сказаться в форме усиленного
интереса к личности человека, к его характеру, к его психологии. В эту эпоху, именуемую обычно эпохой Возрождения (с XIV по XVI вв.), появляется сначала в Италии, потом
в других странах богатая литература биографий и характеристик, появляются исторические сочинения, где даются
портреты исторических деятелей, появляются первые попытки создать психологический роман и т. д.» *).
Переход от одной общественной формации к другой
всегда вызывает необходимость некоего нового подбора человеческого материала. Такой общественный переход есть
одновременно переход от одного типа человека к другому
типу. Тяга к психологизму отражает именно это явление.
Увлечение дневниками, мемуарами и т. д., с интересующей
нас точки зрения, может оказаться не только простым увеличением внимания к историко-бытовой литературе, ибо
самое это увеличенное внимание должно быть об'яснено.
Увлечение мемуарной литературой в числе прочего отрп жает слабость художественной литературы.
!) См. В.

Ф р и ч е.—Шекспир. 1926 г., стр. 107.

Когда имеются еще только «первые попытки создать психологический роман», тогда биографии, дневники и т. д.
своеобразно возмещают отстающую, недостаточно зрелую
художественную литературу с ' психологическим анализом
типичных людей.
Тов. Курелла может возразить — что, дескать, так было
при капитализме, когда происходил рост индивидуализма,
противопоставление обособленной личности обществу и т. д.
Напрасное возражение! Интерес к психологическому роману может рождаться не ростом и н д и в и д у а л и з м а ,
а ростом и н д и в и д у а л ь н о с т и .
В брошюре «Культурная революция и вопросы современной литературы», разбираясь в причинах увлечения Есениным, я писал:
«Увлечение Есениным, этим величайшим индивидуалистом
и певцом индивидуалистического подхода к жизни, в значительной степени является показателем роста индивидуалистических настроений в нашей молодежной среде. Выполнение молодежью лозунга «учеба и работа над собой»
означает одновременно рост каждой личности, на деле этот
лозунг выполняющий. Но этот рост может проходить в рамках коллектива и для коллектива. Однако, этот же рост
может вести к отрыву от коллектива, к противопоставлению себя ему... За Есенина хватались те элементы, которые
мечтают об американском делячестве и усматривают в Есенине свой идольчик антиобщественного индивидуалиста».
Справедливо указывалось не раз, что увлечение Есениным
в известной мере вырастало на почве некоторой слабости
и недостаточной углубленности пролетарской литературы.
Есенинский психологизм действительно культивировал «Я»
с большой буквы: но это — не обязательное свойство всякого психологизма. Психологизм пролетарской литературы
учит вводить «Я» в товарищеский коллектив.
Тов. Курелла думает, что, вскрывая, например, слабости
Левинсона, его колебания и сомнения, Фадеев воспитывает
в читателе эти сомнения и колебания. Акробатический

трюк! Тов. Курелла ставит вещи на голову. Вскрывая недостатки своего Левинсона, Фадеев помогает многим живым
Левинсонам осознать их — тем самым сделать шаг к их
устранению. Художественная литература потому и является
могучим средством в о з д е й с т в и я на жизнь, что она
является средством п о з н а н и я жизни. Для того чтобы
действовать,— надо знать!
Один товарищ недавно возражал против курса на показ
живого человека, ссылаясь на «Дни Турбиных». Курелла
тоже указывает в своей статье на недопустимость серьезного психологического анализа наших классовых врагов,
ибо, показав их живыми людьми, мы, дескать, неизбежно
возбуждаем к ним симпатию. В жизни, между тем, мы
встречаемся с классовым врагом не только как с абстрактным носителем эксплоатации и воплощением всех зол и бедствий. Беда «Дней Турбиных» не в том, что белая гвардия
показана как группа живых и подчас даже симпатичных
людей, а в том, что эти люди, социальная функция которых
нам всем известна, в пьесе намеренно даны в н е их социальной функции, оторванно от нее. Легко ненавидеть
гнусного и мерзкого человека, принадлежащего к нашим
классовым врагам. Надо уметь ненавидеть классового врага
и тогда, когда он сам по себе, «вообще говоря», в быту
«милый» человек, даже наделенный некоторыми приятными
добродетелями.
В книге Станиславского «Моя жизнь в искусстве» есть
одно очень тонкое замечание. В каждом добром надо найти
элементы злого, в каждом злом — элементы доброго, — таков принцип, с точки зрения К. С. Станиславского, реалистического искусства. Это никак не проповедь того классового мира, который заставляет Курелла потрясать оружием.
В «Октябре» Эйзенштейна и Александрова, в этой умной и
интересной работе Октябрь 1917 г. снижается тем, что враг
показан настолько слабым, беспомощным и ничтожным, что
становится непонятным ни июльское поражение, ни особое
напряжение сил для победы большевизма в Октябре. Все

герои произведения должны быть «живыми людьми», а не
штампами, схемами, ходячими лозунгами и плакатами.
И враг должен быть показан ж и в ы м — но живым врагом.
Однако, бесспорно, конечно, что мы больше всего заинтересованы показом героя нашего времени — пролетариата,
строящего социализм. Его психология — вот что нам интересно прежде и больше всего.
Психологизм необходим пролетарской литературе, если
пролетарская литература хочет служить культурной революции. Помочь переделке человеческого материала, способствовать направлению роста индивидуальности в социалистическое русло, пролетарский писатель может именно
углубленным психологическим анализом, производимым художником над живыми людьми.
Писатель всегда «отталкивается» от об'ективной действительности. Но некоторым кажется, что лозунг «живого
человека» может толковаться как призыв к некритическому
фотографированию данных «живых» людей. Даже тогда,
когда известен прототип литературного героя, самый герой,
литературный тип никак механически не сводится к своему
прототипу. «Живой человек» — то звено, за которое надо
ухватиться, чтобы создать подлинные литературные типы.
Нам нужен не психологизм для психологизма, — имеются
в нашей литературе и такие тенденции. Нам не нужно истерического самокопания и всего того, что понимается под обывательским термином «достоевщины». Наш психологизм должен быть об'ективным, служащим действенному познанию
мира и воспитывающим активную целеустремленность.
Психологизму т. Курелла противопоставляет «об'ективный реализм». Таково найденное им средство от всех зол
и болезней. Таков рецепт, спасающий пролетарскую литературу от контрреволюционного психологизма.
«Суб'екты действия психологического романа (герои) превратятся при об'ективном реализме из фокусов отображения действительности, лежащей вне их, в об'екты рассказа,
стоящие на равном уровне с и с т о р и ч е с к и м и с в е р -

ш é н и я м и, экономическо-социальным развитием, фактами и вещами... Предметом этого «об'ективного реализма»
в литературе является не «судьба» отдельных персонажей
(душевные переживания «живых людей»), а к о м п л е к с ы
с о б ы т и й (историческая, политическая, социально-экономическая, местно-эпизодическая)...»
Указав на некоторые темы, которые следовало бы разработать в литературе, т. Курелла декларирует: « М о ж н о
б ы л о б ы (курсив везде автора. — Л. А.) разработать
этот материал, распределив его вокруг «судьбы» двух или
трех «героев» и «героинь»... «переживающих» все это,
«в душе» которых совершался весь путь. Но за это можно
взяться иначе, и пролетарский писатель д о л ж е н взяться
за это иначе, если он хочет, чтобы его роман имел общественное, идеологически организующее влияние». Д о л ж е н !
Иначе — нельзя. Всякий иной путь — от лукавого. Равнение на Пьера Ампа!
Пролетарскому писателю есть чему поучиться у Ампа.
Но пролетарский писатель также не пройдет мимо М. Пруста и Ж. Жироду.
Учиться только у такого-то! Реализм — и ничего больше, — презрение «всяким» романтизмам, акмеизмам, натурализмам и т. д.! Такие голоса слышны в наших литературных спорах. Но это голоса н е н а ш и . Мы боремся за
выработку пролетарской литературой м а т е р и а л и с т и ч е с к о г о х у д о ж е с т в е н н о г о м е т о д а . Мы знаем,
что ключ к нему лежит в в е р н о м п о н и м а н и и с о отношения художника
и
действительнос т и (потому понятно, почему именно на учебу у классиков реалистов ориентируется пролетарская литература в
первую очередь).
Но тот, кто декретирует именно и только такие-то литетурные приемы обработки писателем материала, — тот не
понимает ни сложности развития пролетарской литературы,
ни этапа, на котором она находится еейчас, ни возможно-

сти величайшего творческого разнообразия на основе складывающегося стиля пролетарской литературы.
В и д ы литературы — тот же эпос, — например: конкретно существуют, как данные жанры, ибо жанр не что иное,
как историческая спецификация литературного вида. Роман
документов (Версгофен!) вполне мыслим в пролетарской
литературе на ряду, например, с романом автобиографическим или романом-эпопеей (Толстой!). Стиль пролетарской
литературы нельзя укладывать на прокрустово ложе определенного жанра, привлекающего т. Курелла.
Каждому литературному стилю наиболее близки, конечно,
вполне определенные жанры. Пролетарская литература находится на таком этапе, когда целесообразнее подчеркивать
не мыслимое нами соответствие тех или иных ж а н р о в
задачам пролетарской литературы, а необходимость различия всевозможных жанров, разрабатываемых в свете (и
это самое главное!) материалистического художественного
метода.
Установка т. Курелла на декретирование особенно вредна,
потому что им сужаются задачи пролетарской литературы
и почти безоговорочно пропагандируется писатель, по отношению к которому следует проявлять особое критическое
отношение.
Тов. Курелла, думается, с излишним увлечением подчеркивает об'ективность того реализма, который им защищается. В известной статье против Струве Ленин писал
о том, что наш «о б' е к т и в и з м» вовсе не исключает
п а р т и й н о с т и . Напротив, наше
материалистическое
отношение к миру последовательно партийно, ибо оно действенно. Мы не можем здесь, к сожалению, в соответствии
с этим заняться разбором творчества П. Ампа.
«Центральной задачей в этом деле является с о з н а т е л ь н о е в о с с о з д а н и е ф о р м ы , найденной Ампом
и н с т и н к т и в н о , под впечатлением содержания и материала, и согласование ее с философскими положениями
нашего миропонимания». Форма находится вовсе не только

под влиянием «содержания и материала», а в соответствии
с той установкой, которую мировоззрение художника дает
по отношению к данному материалу. Зачеркивая этот момент, т. Курелла лишает себя возможности понять социальную обусловленность творчества Ампа.
«Последовательный психологизм — дитя идеализма, — все
более воодушевляется к концу своей статьи воинствующий
т. Курелла. — Наши новейшие писатели-психологи сделали
себе из «бытовизма» некий п р и з р а ч н ы й
реализм:
они показывают души своих героев «обусловленными» и
«оформленными» внешним миром и его «конкретными»
жизненными формами. Но это не меняет дела». Тов. Курелла явно иронизирует. Ирония, как известно, наделена святостью. У т. Курелла она носит, однако, характер не
святости, а святошества. Потому, ирония здесь далека от
сарказма, но, к сожалению, приближается к плоскому подсмеиванию. Ирония, между тем, — и жестокая ирония! —
в том, что т. Курелла смеется над основным, над самым
главным.
Психологизм может быть идеалистическим там, где психологические процессы рассматриваются художником как
независимая от внешнего мира данность, развивающаяся по
своим имманентным законам. Психологизм материалистичен
там, где писатель у с в о и л всю г л у б и н у марксистского положения о том, что бытие определяет сознание.
Рассуждения т. Курелла о «душе» и «действительности»
доказывают, что эта истина известна т. Курелла. Мало,
однако, слышать о той или иной истине. Надо не только
знать ее, но и уметь приложить на практике. С этой задачей т. Курелла не справился. Что ему-помешало? Вся та
неправильная у с т а н о в к а , которую мы здесь пытались
опровергнуть, — хотя и самым о б щ и м образом.
В статье т. Курелла имеется ряд бесспорных положений.
Они лишают т. Курелла последовательности. Избавим читателя от необходимости доказывать аксиомы марксизма,
проверяя их на теоремах т. Курелла.

«ЛЕВАЯ» ОППОЗИЦИЯ И ТВОРЧЕСКИЕ
ЕОПРОСЫ ПРОЛЕТАРСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ Ц
Группа так называемого напостовского меньшинства уже
в продолжение трех лет систематически противопоставляет
себя той линии, которую проводит вся наша ВАППовская
организация. Однако, до самого последнего времени это
противопоставление имело место, главным образом, в области вопросов л и т е р а т у р н о й п о л и т и к и . В то время как ВАПП все более переходил к проработке тех
вопросов, которые составляют содержание лозунга «учеба,
творчество и самокритика», так называемые «левые» продолжали трещать об одних и тех же вопросах: федерация,
характер ВАППа, отношение к попутчикам, — вопросах, которые были разрешены ВАППом совершенно исчерпывающе.
С недавних пор в отдельных заявлениях представителей напостовского меньшинства стали появляться указания на их
разногласия с ВАППом и п о в о п р о с а м т в о р ч е с к и м .
В печати мы читали об этом не так давно в декларации напостовского меньшинства, появившейся в широко известной,
«заслуженно популярной и почти академически серьезной
газете «Читатель и писатель». В этом заявлении не была,
однако, развернута сколько-нибудь последовательная точка
зрения, резко противопоставляемая нашей постановке во
проса. Там имелось указание на необходимость примата
Ч Выправленная стенограмма выступления на Московской кон
ференции пролетарских писателей 8 апреля 1928 г.

учебы общей, учебы политической над учебой специальной, учебой литературной. Там имелось плоское высмеивание термина «гармонического человека» и глухо упоминалось о необходимости первоочередного показа рабочего
в современной литературе. Сегодняшние выступления Безыменского, Бека и Родова — одного оратора в трех лицах —
свидетельствуют об их желании противопоставить нам не
отдельные моменты, а целую программу, другую линию. Попытка эта обречена на неудачу уже по одному тому, что
все построение родовцев опирается не на анализ действительного положения пролетарской литературы, а на предвзятые политические определения, к которым, по мере возможности, подбирается более или менее иллюстрирующий
их конкретный литературный материал.
Полтора года тому назад Г. Лелевичем была развита целая теория перерождения пролетарской литературы. В большой статье, помещенной в редактировавшемся Безыменским и изданном им сборнике «Удар» Лелевич утверждал
вольное или невольное перерождение большинства пролетарских писателей. Почти всем было ясно, что эта теория
Г. Лелевича полностью определялась его позицией в наших
партийных дискуссиях. Ежели человек убежден, что страна
переживает эпоху термидора, что с рельс социалистической
революции мы сползаем на рельсы кулацкой контрреволюции, то, естественно, художественная литература не может
рассматриваться им как исключение из общего правила.
Если тогда Безыменский мог делать вид, что он не понимает политических корней позиции Лелевича, то теперь
у него исчезла и эта возможность. Не так давно в саратовском партийном журнале Г. Лелевич написал статью, в которой присоединился к положению Преображенского о кризисе
советской культуры и, в свою очередь, уточнил формулировку Преображенского, утверждая кризис именно
социального содержания советской культуры. Что значит
фраза «о кризисе социального содержания советской культуры»? Лелевичем она расшифровывалась как усиливаю-

'

щееся наступление буржуазной идеологии при свертывании
позиций идеологии пролетарской, при понижении удельного
веса и ведущего характера пролетарской идеологии во всем
нашем культурном строительстве. Не соглашаясь с Г. Лелевичем, мы не можем отказывать ему в последовательности.
Но Родову и Безьіменскому мы имеем все основания указывать не только на их неправоту, но и на их вопиющую
непоследовательность, которую никак нельзя оправдать
политической наивностью Безыменского или наивным политиканством Родова.
В уже упоминавшемся нами заявлении в ЧиПе группа Родова отмежевывалась от Г. Лелевича. В № 6 журнала «На
литературном посту» мы уже указывали на с т р а н н ы й
характер этого отмежевания. Сегодняшние выступления
«напостовских меньшевиков» заставляют нас еще более настороженно и критически относиться к их заявлениям, направленным против Г. Лелевича.
В самом деле, какая картина была здесь развернута всеми
тремя оппозиционными ораторами?
Изложим кратко содержание их речей. Правление ВАППа
обвиняется ими в том, что оно будто бы систематически
замазывает необходимость показа в художественной литературе рабочего; правление ВАППа будто бы считает первоочередной задачей показ коммуниста-интеллигента. Именно
потому, дескать, и появляются лозунги «гармонического
человека». Смысл тех возражений, которые будто бы здесь
в своем докладе делал т. Фадеев против показа живого
рабочего, заключается в том, что, дескать, Либединским ведется систематическая проповедь отрыва писателей от современных тем и возвращения их к темам прошлого. Реакционность ВАППовского курса, далее, доказывается тем,
что будто бы правление ВАППа удовлетворено тем положением, которое имеется в области содержания пролетарской
литературы, удовлетворено той читаемостью пролетарской
литературы, которая имеет место в рабочих библиотеках,
и что поэтому оно будто бы сосредоточивает все внима-

ние пролетарских писателей на выработке новой формы.
Тов. Безыменский сказал буквально, что правление ВАППа
интересует не идейное содержание пролетарской литературы, а художественный метод пролетарских писателей.
Именно потому будто бы и возражает правление ВАППа
против лозунга примата учебы общей над учебой литературной. Все это явно не случайно, так как положение пролетарской литературы настолько неутешительно, что из
него логически вытекают подобные лозунги правления. И,
собственно говоря, Родов делает только логические выводы
из всего сказанного, например, Безыменским, когда утверждает кризис пролетарской литературы и необходимость
наступления эпохи новых размежеваний в нашей среде. Родов в этом размежевании представляет собою 1 0 0 % - х квалифицированных пролетариев: Бек —токарь, Безыменский —
литейщик, а Родов—старый фрезеровщик, а мы здесь — вся
московская конференция нашей ассоциации — являемся не
чем иным, как группой деклассированных интеллигентов
или выразителями тех новых слоев рабочих, которые влились в наши фабрики и заводы, но еще не превратились
в подлинных пролетариев.
Родов пытался здесь ссылаться даже на ту формулировку,
которая им была найдена в одной из моих статей, где я говорил о кризисе роста пролетарской литературы. Увы, ссылка неудачна, ибо я говорил о к р и з и с е р о с т а , а наши
«левые» говорят о р о с т е к р и з и с а .
Оппозиционная платформа, вообще говоря, может создаваться различно. У группировки, ставящей себя в положение
оппозиции, на самом деле может иметься другая постановка
всех тех проблем, которые в данный момент обсуждаются. Может быть и другое положение. Из всей совокупности вопросов берутся только два или три, противопоставляемые всей той совокупности ответов на многие
вопросы, которые составляют нашу программу и в которую,
как с о с т а в н а я ч а с т ь , включаются те вопросы, из которых делает себе п л а т ф о р м у оппозиционная группи-

ровка. В нашей сегодняшней дискуссии мы имеем второе
положение, наглядность которого недостаточно отчетлива
только потому, что у наших оппозиционеров даже те
отдельные правильные мысли, которые они именно у нас
взяли, выглядят совершенно иначе. Так получается потому,
что все они у родовцев служат мысли о перерождении пролетарской литературы, — мысли, которая, к сожалению,
представляет собою не частную собственность Г. Лелевича,
а общее достояние всего так называемого напостовского
меньшинства, напрасно открещивающегося от своего идейного вождя и руководителя.
Разве имеются какие-либо основания для того, чтобы противопоставлять нам программу показа живого рабочего
в современной литературе? Здесь была сделана дешевая попытка противопоставить правлению ВАППа одного из его
членов — т. А. С. Серафимовича. У т. Серафимовича, дескать, правильная постановка вопроса, а вот у других ее
нет — кликушествовали «левые». Когда говорится о других,
то следует подразумевать зловредную редакцию «На литературном посту», каковая является скопищем всех зол и бедствий, обрушившихся на пролетарскую литературу. Где была
напечатана, однако, та статья, к которой с таким усердием
присоединялись наши оппозиционные ораторы? Эта статья
была напечатана в журнале «На литературном посту». Так,
может быть, редакция журнала оговорила свое несогласие со
статьей т. Серафимовича? Никак нет. Статья была напечатана как документ, полностью выражающий точку зрения
редакции. Может быть, позже кто-нибудь полемизировал
с т. Серафимовичем — на страницах «На литературном посту» или какого-нибудь другого ВАППовского журнала? Таких фактов мы не знаем. Таких фактов не могут привести
и наши ужасные «рабочелюбцы». Такие факты неизвестны никому из здесь присутствующих. Причина простая: таких фактов в природе не было. Но, может быть, выступление т. Серафимовича было одиночным? Может быть, другие работники
ВАППа замалчивали этот вопрос? Материал для суждения не

будем искать далеко. В сегодняшнем выступлении т. Фадеева этот вопрос освещен со всей необходимой полнотой. Недостатки нашей литературы в отношении показа рабочего
были им четко определены. Основным политическим выводом, к которому пришел в своем содокладе т. Ермилов, было
указание на необходимость большего внимания к показу
рабочего — в его быту и производстве — художественной
литературой, необходимости психологического углубления
в этом показе. Может быть, далее, в речах-то представители правления ВАППа и говорят о показе рабочих, а по линии творческой они никак не осуществляют своих разговоров в противовес, очевидно, нашим «левым», которые ни
о чем ином как о пролетариате не пишут. Увы, главные
произведения пролетарской литературы, посвященные живому рабочему, за последний период времени принадлежат
т. Либединскому (см. его повесть «Поворот»), т. М. Чумандрину («Родня», «Фабрика Рабле») и т. Киршону (см. его
пьесу «Рельсы гудят»). Между тем, никем из писателей,
причисляющих себя к напостовскому меньшинству, эти темы
действительно не разрабатывались. Кому известен роман
из жизни рабочих, принадлежащий, например, перу Бека?
Кто читал поэму Родова на производственную тему? Где
были напечатаны соответствующие произведения Безыменского? Мы их не видели. Мы их не видели, ибо их нет!
С п о р и д е т н е о т о м , н у ж н о . и ли н е н у ж н о
п о к а з ы в а т ь р а б о ч е г о в с о в р е м е н н о й литер а т у р е , — об э т о м с п о р а нет, в э т о м о т н о шении н е д о п у с т и м ы н и к а к и е
разногласия
в н а ш е й о р г а н и з а ц и и . Спор идет о том, к а к осуществлять показ рабочего в современной литературе, спор
идет о том, можно ли сводить вопросы, стоящие перед пролетарской литературой, только к этой задаче в той ее формулировке, которую ей дают «левые».
В с е дело в том, ч т о «левые» с о в е р ш е н н о
нелепо противопоставляют задачу показа
р а б о ч е г о в с о в р е м е н н о й л и т е р а т у р е наше0 в а д а ч а і иро.шг. литературы.

м у к у р с у н а т о т п с и х о л о г и з м , о котором мы так
много спорили и который так волнует всю нашу организацию.
В номере 21 «На литературном посту» Лидия Тоом, заменяющая, очевидно, у «левых» того Г. Лелевича, от которого они
сегодня открещиваются, писала: «Так живут, думают, ошибаются, работают, радуются, ругаются, а порою выпивают
рабочие. Каждый из них прост, у него нет «сложных» душевных переживаний, и негде разгуляться тут перу «тонкого» пролетпсихолога; но жизнь коллектива бурлит — она
и сложна и полна интереса». Из той же статьи приведем
еще одну цитату: «Эпоха культурной революции предписывает литературе, на ряду с отражением политических, отражение культурно-бытовых моментов жизни личности и
класса — культурного роста, изменения быта, перерождения личности в стране, коммунистических навыков в работе
и общежитии и пр. Это — процессы длительные, скорей химические, чем механические. Но мне думается, что здесь
на первых порах можно обойтись без микроскопа, т. е. без
кропотливого психологического анализа. На первых порах
много работы простой и черной. Важно лишь правильно
устремить взор наблюдающего».
«Теория» ясная: надо показать ь литературе рабочего.
Рабочий «прост», поэтому не надо никакого психологизма.
Эта мысль подробно развивалась всеми тремя ораторами,
выступавшими в прениях. Характерно, с какой иронией
говорили они о необходимости переделки человеческого
материала, — будто бы необходимость переделки своей собственной природы стоит только по отношению к интеллигенту! Тов. Фадеев в своем докладе вполне справедливо указывал на интеллигентский привкус, который носят все эти
разговоры о простом рабочем. Неврастеническая интеллигентщина скрывается за возражениями против психологизма,
пошлое сюсюканье характеризует эти разговоры о «простом» рабочем. Поэтому с нас достаточно было бы только
одних воплей наших «левых», иронизирующих над необхо-

димостью переделки человеческого материала, чтобы упрекать их в хвостизме, не раз так резко осуждавшемся Лениным.
Культурная революция в ленинском понимании — не только увеличение нашего внимания к народному просвещению
и здравоохранению, не только развертывание и углубление
всего нашего культурного строительства, включая сюда и
борьбу за переустройство быта, — культурная революция, —
по Ленину, — это эпоха переделки человеческого материала.
Переделать нужно, однако, не только непролетарские элементы — чуждые или близкие к пролетариату. П е р е д е лать нужно и самый рабочий класс. Именно
это и заставляет
нас говорить о необходимости психологического
углубленного
показа личности в пролетарской
литерат у р е . Данное нами выше понимание ленинской культурной
революции как эпохи переделки человеческого материала —
вот что диктует нам курс на психологизм.
В связи со всем сказанным здесь особенно интересно сегодняшнее выступление Б е к а . Безыменский назвал здесь
«Преступление Мартына» Бахметьева «лубком». Бек взял
нашу оценку этого романа как новое доказательство нашей борьбы против показа рабочего. Ежели «Преступление
Мартына» находится, как полагал Либединский, на генеральной линии развития пролетарской литературы, то, —
умозаключает Бек, — значит, стержневым типом пролетарской литературы, с точки зрения Либединского, является не
пролетарий, а тот интеллигент, которым занимался в своем
романе Бахметьев. Бек находится в такой еще младенческой стадии культурного развития, когда вопрос о том,
ч т о отражается в произведении, заслоняет перед ним вопрос о том, к а к, д л я ч е г о , п о д к а к и м у г л о м
з р е н и я показывается. Свойственное «левым» противопоставление психологизма — показу рабочего в этом примере
выявляется с абсолютной наглядностью.
147

10*

Мы приветствовали «Преступление Мартына» Бахметьева
именно потому, что в этом романе была попытка перейти
к углубленной психологической трактовке героев произведения, попытка показать их действительно живыми людьми.
Можно и должно спорить о достоинствах и недостатках романа Бахметьева. Однако Либединский был вполне прав,
когда указывал, что интереснейший роман Бахметьева находится на генеральной линии развития пролетарской литературы: тому лучшим доказательством — споры вокруг
этого произведения.
Уровень развития Бека — уровень развития всего «напостовского меньшинства». Люди просто не понимают той
постановки вопроса, которая нами дается. Им неясно, что
необходимость показа рабочего в современной литературе — дело бесспорное, им неясно, что м ы д о р о с л и
у ж е до б о л е е г л у б о к о й и с е р ь е з н о й п о с т а новки вопросов пролетарской литературы.
Сегодняшняя речь Безыменского исчерпывающе иллюстрирует
это положение. Не идейное содержание, а художественный
метод интересует, дескать, представителей правления ВАППа!
Вульгарный смысл абсолютного противопоставления Безыменским «метода» «содержанию» особенно выясняется в
связи с его же противопоставлением учебы общей учебе литературной. Безыменский не понимает того содержания,
которое мы вкладываем в понятие художественного метода.
Говоря о том, что перед нами стоит з а д а ч а с о з д а н и я
ш к о л ы п р о л е т а р с к о й л и т е р а т у р ы , выработки
нового, присущего ей стиля, мы имеем в виду, что ключ
к разрешению этой задачи находится в разработке материалистического художественного метода, в свою очередь
определяемого правильным пониманием соотношения между
художником и действительностью. Выковывание материалистического художественного метода у пролетарских писателей — такова та задача, которая определяет собою направление всей учебной работы нашей ассоциации. Разве не
ясно, что здесь речь идет о работе над всем мировоззрением

писателя? Разве не ясно, как смешна с этой точки зрения
постановка вопроса у Безыменского, который механически
противопоставляет задачу политической учебы вопросам
учебы специфически литературной? Разве не ясно, далое,
что постановка вопроса у Безыменского практически никому не нужна, поскольку она не учитывает величайшего
разнообразия пролетарских писателей, в связи с чем одни
и те же задачи по-разному ставятся перед различными группировками?
Безыменский приспосабливает нас для той полемики, которую он в состоянии вести: послушать его, так мы будто
бы противопоставляем содержание и форму. Только такой
смысл может иметь обвинение нас в том, что будто бы мы
говорим пролетарским писателям: содержание-то у вас хорошее, да не в содержании дело, а дело в новой форме.
Легко видеть между тем, что именно Безыменский вместо
художественного метода, о котором мы говорим, подставляет форму. В нашей постановке вопроса нет ни противоречий, ни противопоставления содержания форме, ибо у нас
идет речь о необходимости разработки нужных нам тем
писателем-материалистом и диалектиком, в результате чего
мы будем иметь такие произведения пролетарской литературы, в которых новое содержание, присущее пролетарским
писателям, будет находить адэкватную себе форму.
Не раз уже нами указывалось, что, говоря о показе живого человека в современной литературе, мы имеем в виду,
прежде всего, показ героя нашего времени, которым является не Печорин, хотя бы и скроенный на современный лад, а
активный строитель нового социалистического общества.
Лозунг показа «живого рабочего» вместо «живого человека» — лозунг, который может казаться таким последовательно-революционным на первый взгляд, этот лозунг смешон, ибо, согласно его буквальному смыслу, рабочего нужно
показывать живым, не штампованным, не схематически,
а всех других можно показывать штампованно, схематически. Всех героев произведения следует рисовать живыми,

что отнюдь не означает фотографирования тех или иных
знакомых! Только стараясь каждого из своих персонажей
сделать чувственно-наглядным, живым и законченным, можно создать литературный т и п .
Мы не закрываем глаза на действительные трудности развития пролетарской литературы. Мы не отмахиваемся от
тех громадных опасностей, которые встают перед пролетарской литературой в связи с необходимостью перехода
к психологизму, — опасностей, во многом более сложных,
чем те опасности, которые были присущи предыдущим этапам развития пролетарской литературы. Это легко видеть,
если вдумчиво подойти к вопросу о том психологизме, который нам нужен. Не так давно «На литературном посту»
была напечатана статья т. Курелла против психологизма
в пролетарской литературе. Я беру здесь именно статью
т. Курелла, потому что в наиболее связной и систематической
форме возражения против нашей творческой линии приводились в его статье. Всякий психологизм идеалистичен, последовательный психологизм — дитя идеализма, — утверждал
т. Курелла. С его точки зрения мы совершаем явно контрреволюционное дело, призывая пролетарских писателей
к психологическому показу действующих в их произведениях лиц.
Тов. Курелла считает, что говоря о психологизме, мы
берем курс на индивидуализацию вместо типизации, что мы
протаскиваем индивидуальную психологию вместо психологии социальной и под ее маской. Здесь — существо вопроса
о психологизме. Думается, что г л а в н а я
ошибка
т. К у р е л л а
к а к р а з и з а к л ю ч а е т с я в том,
ч т о он п р о т и в о п о с т а в л я е т
индивидуализацию
типизации,
психологию
индивидуальную — психологии
социальной.
Психологизм,—по Курелла,—«дитя идеализма». О каком
психологизме идет речь? Конечно, можно установить, например, связь между психологизмом Марселя Пруста и идеалистической философией Бергсона. Психология может быть

идеалистической там, где психологические процессы рассматриваются художником как независимая от внешнего мира
данность, развивающаяся по своим имманентным законам.
Психологизм материалистичен там, где писатель у с в о и л
всю г л у б и н у марксистского положения о том, что бытие определяет сознание 1 ).
Мы знаем, что человек — не только мыслительная машина, что он обладает чрезвычайно сложной, многосторонней и подчас противоречивой человеческой психикой. Человек все время получает громадное количество «зарядок»
от внешнего мира. В нем самом отражаются многие из тех
противоречий, которыми движется окружающая его социальная среда. Одни из «зарядов» им осознаются более или
менее последовательно и четко, другие уходят в запасной
фонд памяти не до конца усвоенными и продуманными. Одни
превращаются постепенно в инстинкты, другие, наоборот,
вступают в противоречие с уже имеющимися инстинктами
и представлениями и т. д. и т. п. Курс на психологизм выражает не что иное, как понимание этой сложности человеческого существа. Чрезвычайно характерно, что этого
не понимают наши «левые», которые по пунктам перечисляют все находимые ими болезни пролетарской литературы, совершенно игнорируя недостатки пролетарской
литературы по части
углубленного
психологического
показа живых людей. В этом пункте у них получается
своеобразная смычка с т. Курелла, которого я, однако, никак не причисляю к тем, которые заслуженно являются незаметным меньшинством напостовства.
Рост культурности и культуры обязательно влечет за собой рост внутренней сложности и богатства человеческих
ощущений и представлений о внешнем мире. Нужно лишь,
чтобы этот рост индивидуальности происходил в рамках
коллектива и шел по социалистическому руслу. Этому и
должен служить психологизм пролетарской литературы.
,

) См. нашу статью против т. Курелла,
151

Вот п о ч е м у говорим мы о психологизме Вот д л я ч е г о
он нам нужен! Вот к а к о й психологизм подразумевается
нами! Вот почему ясно> что нас прежде, раньше и больше
всего интересует психология пролетариев, переделывающих
свою собственную природу и строящих новое общество!
Этот психологизм, повторим еще раз, не будет похож
на психологизм Вс. Иванова. Интересоваться всей человеческой психикой вовсе не значит преклоняться перед элементами иррационального. Иванов воспитывает в человеке
пассивность и пессимистическую безысходность. Явно упадочное принижение им роли рационального, великого могущества разума полностью вытекает из роковой подчиненности человека тем стихиям и во вне и внутри его, которые
он, человек, никак не может побороть.
Переходя к новому этапу в своем творческом развитии,
пролетарская литература неизбежно должна пересматривать под новым углом зрения тот опыт, который у нее накопился. На этом пути неизбежны и ошибки и те или иные
болезни. Многие из них проявляются уже теперь. Но мы
потому так решительно говорим о необходимости делать
новый шаг в развитии пролетарской литературы, что мы
убеждены в ее силе. Т о л ь к о н е с о м н е в а я с ь в т о м ,
что в общем и целом п р о л е т а р с к а я литерат у р а и д е т в с в о е м т е п е р е ш н е м р а з в и т и и по
в е р н о м у пути, можно н а м е ч а т ь те с л о ж н ы е
и г л у б о к и е з а д а ч и , к о т о р ы е с т а в я т с я колл е к т и в н о й м ы с л ь ю н а ш е й а с с о ц и а ц и и . И понятно совершенно, что нельзя ставить все эти новые задачи,
представляющие собой своеобразный экзамен на зрелость
пролетарской литературы, если исходить из предположения о ее перерождении, росте кризиса и т. д.
Упадочная оценка положения
пролетарс к о й л и т е р а т у р ы — в о т ч т о о п р е д е л я е т собой б о р ь б у н а ш и х «левых» п р о т и в
нашей
наметки
творческих
путей
большевистского
писательства.

Безыменский здесь говорил, будто бы мы считаем, что
пролетарской литературе осталось только выработать новую форму. Он ссылался при этом на резолюцию пленума
правления, принятую в 1926 г. по моему докладу о современной литературе и задачах ВАППа. Напрасная попытка!
Мы никогда не говорили о том, что мы удовлетворены современной читаемостью произведений пролетарской литературы, и что с этой стороны дело обстоит благополучно.
Мы указывали на то, что данные о читательских интересах
свидетельствуют о спросе рабочего читателя на пролетарских писателей, спросе по отношению к попутчикам, но
очень часто перекрываемом вниманием к классикам. Нигде,
далее, мы не говорили о том, что мы удовлетворены тематикой пролетарской литературы. Мы говорили о том, что
п о с р а в н е н и ю с другими современными писателями
темы наиболее актуальные и злободневные разрабатываются пролетарским писателем. Нами давалась характеристика относительная, а не абсолютная. 'Мы уже перестали
удивляться тому, что родовцы не понимают таких простых
вещей!
Вся история ВАППа свидетельствует о том, что каждый
серьезный поворот в работе нашей организации сопровождался некоторым отходом от нас тех или иных элементов,
не умеющих приспособиться к новому курсу «и не желающих итти нога в ногу со всей массой пролетарских писателей. Это никогда не пугало нас, ибо вместо уходивших одиночек мы постоянно получали подкрепления со стороны
начинающего пролетарского писательства. Вполне вероятно, что и сейчас кое-кто от нас отойдет или будет отброшен нами самими.
А. Воронский не так давно на собрании «Круга» утверждал устарелость современных делений на литературные
группировки и говорил о том, что приходит время новых
перегруппировок по творческой линии. В безнадежно-вульгарной и примитивной форме эти слова повторял на нашей

конференции Родов. Кому надо, — пусть перегруппировывается. Нам не надо ломать и пересматривать те основы,
на которых существует ВАПП. Ш к о л о й
пролетарской литературы, в творческом
соревновании с о з д а ю щ е й свой стиль, была и будет
наша организация, без всяких перегруппировок.

Приложение

КУЛЬТУРНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ И СОВРЕМЕННАЯ
ЛИТЕРАТУРА
(Резолюция

I

Всесоюзного с'езда пролетписателей
Л. Авербаха)

по

докладу

Всесоюзное об'единение ассоциаций пролетарских писателей является добровольным об'единением, отрядом пролетарской культурной революции, стремящимся в области литературы осуществлять задачи, которые ставит ВКП(б).
1. «У нас политический и социальный переворот оказался предвестником тому культурному перевороту, той
культурной революции, перед лицом которой мы все-таки
теперь стоим. Для нас достаточно теперь этой культурной
революции, для того чтобы оказаться вполне социалистической страной, но для нас эта культурная революция представляет неимоверные трудности чисто культурного свойства (ибо мы безграмотны) и свойства материального (ибо
для того, чтобы быть культурным, нужно известное развитие материальных средств производства, нужна известная
материальная база)», — писал Ленин в мае 1923 г. С тех
пор прошло 5 лет. Углубление и развертывание социалистического строительства ставят перед трудящимися массами
новые и все более сложные задачи, разрешение которых
упирается в низкий культурный уровень страны. Генеральные задачи пролетарской революции на данном этапе ее
развития ставят культурную революцию в порядок дня.
2. Ленин много раз указывал на полуазиатскую неграмотность и некультурность нашей страны. Культурная ре-

волюция не может быть произведена в какой-либо короткий
срок. Ее проведение должно быть рассчитано на длительный
период времени, на целую «эпоху культурничества». Успехи
культурной революции полностью связаны с ходом всего
социалистического строительства, составной частью и непременным условием которого является культурная революция.
3. Ленинский лозунг культурной революции вытекает,
однако, не только из чрезвычайно культурной отсталости
СССР, требующей гигантской будничной, мелочной и повседневной работы для своего преодоления. Лозунг культурной
революции выражает особенности культурного развития
пролетариата и специфические трудности всякой пролетарской революции. Развитие капитализма связано не только
с постоянным производством относительного экономического обнищания пролетариата, но и с невозможностью такого культурного роста пролетариата, который соответствовал бы развитию науки и техники. Капиталистическое
общество имеет непременным условием своего существования классовую неравномерность культурного развития. Потому явно реформистский антипролетарский характер
имеют предположения о возможности глубокого и всесторонне широкого развития пролетарской культуры без захвата власти рабочим классом, до пролетарской революции,
хотя существеннейшие элементы новой культуры, стоящей принципиально по своему качеству выше культуры
буржуазной, создаются пролетариатом еще в условиях
капитализма. Господство буржуазии задерживает развитие
подлинной науки. Кризис капитализма, эпоха его империалистического загнивания вызывают явления кризиса и
тенденции к загниванию в различных отраслях культуры.
Диктатура пролетариата, открывая дорогу культурной революции, срывает узы, накладываемые капитализмом на
развитие культуры, и приобщает к ней широчайшие массы.
4. В условиях классового общества развитие духовной
культуры неизбежно отражает классовую борьбу и классо-

вое деление. Развитие культуры происходит в определенной
классовой форме. «Мысли господствующего класса являются
в каждую эпоху господствующими мыслями, т. е. класс,
являющийся господствующей материальной силой общества,
является в то же время господствующей духовной силой.
Класс, могущий распоряжаться средствами материального
производства, располагает в то же время, благодаря этому,
средствами духовного производства, так что благодаря этому он господствует в то же время в общем над мыслями тех,
у которых нет средств для духовного производства. Господствующие мысли представляют не что иное, как идеальное
выражение господствующих
материальных
отношений»
(Маркс). Пролетариат не ставит себя на положение «голого
человека на голой земле». «Без ясного понимания того, что
только точным знанием культуры, созданной всем развитием человечества, только переработкой ее можно строить
пролетарскую культуру — без такого понимания нам этой
задачи не разрешить. Пролетарская культура не является
выскочившей неизвестно откуда, не является выдумкой людей, которые называют себя специалистами по пролетарской культуре. Это все сплошной вздор. Пролеткультура
должна явиться закономерным развитием тех запасов знаний, которые человечество выработало под гнетом капиталистического общества, помещичьего общества, чиновничьего общества» (Ленин).
Развитие пролетарской культуры прямо определяется
степенью усвоения культуры прошлого и имеет своей предпосылкой окончательное изжитие недооценки всего культурного наследства и пренебрежения к гигантским задачам
учебы.
5. Культурная революция не сводится к массовому элементарному культурничеству, хотя именно последнее и
имеет на определенных этапах развития основное и первостепенное значение. «Закономерное развитие» всех накопленных человечеством знаний, приобщение к культуре
прошлого происходит в форме критического усвоения ее,

в процессе ее критической переработки, составляющих содержание культурной революции. При этом культурная революция обязательно захватывает все области идеологической надстройки. Содержанием ее развития является такой
под'ем культурного уровня страны, при котором пролетариат превращается в господствующую духовную силу, в
класс, играющий роль культурного гегемона. Поэтому никак не могут быть противопоставляемы развертывание культурной революции и строительство пролетарской культуры.
Культурная революция и пролетарская культура не находятся между собой в каком-либо противоречии, а наоборот, — развитие пролетарской культуры составляет
классовое содержание культурной революции, лишь на
определенном уровне развития которой будет происходить
перерастание культуры пролетарской в общечеловеческую
культуру коммунистического общества.
6. Культурная революция и борьба за пролетарскую гегемонию в ней происходят в стране с численным преобладанием крестьянства. Перевод крестьянства на рельсы пролетарской идеологии определяется формами и характером
социалистического переустройства деревни. В условиях неизбежного идеологического размежевания и борьбы крестьянства на почве развертывающейся культурной революции
громадное значение имеет борьба с мелкособственническими навыками и привычками крестьянства, мешающими
переходу к коллективному хозяйству, с новой машинной
техникой. Потому исключительное внимание должно быть
уделяемо вопросу о классовом содержании всей той культурной работы для деревни, которая должна составить, по
указанию Ленина, «целую эпоху».
7. Взятый в исторической перспективе период строительства социализма является периодом отмирания классов.
Однако, диктатура пролетариата представляет собою длительную эпоху. На определенных этапах развития классовая борьба может в разной мере резко обостряться. «Диктатура пролетариата не есть окончание классовой борьбы,

а есть продолжение ее в новых формах. Диктатура пролетариата есть классовая борьба победившего и взявшего
в свои руки политическую власть пролетариата против побежденной, но не уничтоженной, не исчезнувшей, не переставшей оказывать сопротивление против усилившей свое
сопротивление буржуазии» (Ленин, т. XIV, 240 — 241).
XV с'езд партии констатировал обострение классовой борьбы именно в настоящий период времени.
8. В культурной революции отражается идущая в стране
классовая борьба. Развитие культурной революции, сопровождающееся нашей борьбой за гегемонию пролетарского
мировоззрения, в свою очередь, на определенных ступенях
развития вызывает обострение классовой борьбы в области
идеологии. В целом ряде областей марксизм еще не является
господствующим. Еще идет борьба за пролетарские рельсы
в культурном строительстве, за победу идеологии пролетарской, за вытеснение и переработку идеологий непролетарских, за классовое содержание всей нашей работы по
повышению уровня культуры. Нужны чрезвычайные усилия
со стороны трудящихся масс для превращения пролетариата
в «господствующую духовную силу». Условия работы в культурной области, необходимость тесного и подлинного срабатывания со старыми специалистами и всей массой интеллигенции, недостаточность и слабость культурных кадров
пролетариата, удельный вес непролетарских идеологий в
различных областях, необходимость не простого усвоения,
а критической переработки всей прошлой культуры, необходимость вовлечения в культурную работу широчайших масс
всего рабочего класса, при наличии в его рядах новых, не
переработавшихся слоев, тесно связанных с крестьянством — все эти условия требуют от работников культурной революции величайшей классовой выдержанности. «Наша задача — побороть все сопротивление капиталистов, не
только военное и политическое, но и идейное, самое глубокое и самое мощное» (Ленин). «Нас учили: быоает, что один
народ завоюет другой народ, и тогда тот народ, который за-

воевал, бывает завоевателем, а тот который завоеван — побежденным. Это очень просто и всем понятно. Но что бывает с культурой этих народов? Тут не так просто. Если
народ-завоеватель культурнее народа побежденного, то он
навязывает ему свою культуру, а если наоборот, то бывает
так, что побежденный свою культуру навязывает победителю» (Ленин). Строя социализм, борясь за пролетарскую
гегемонию в области культуры и будучи убежденным в ее
победе, развертывая пролетарскую культуру, мы должны
помнить о тех опасностях перерождения, на которые указывал Ленин.
9. Определяя всю свою работу в соответствии с большевистским пониманием классовой борьбы, ВАПП сталкивается
с двумя враждебными ему идеологическими тенденциями и
уклонами. Одни характеризуются отказом от последовательной классовой постановки всех идеологических вопросов, настроениями нэпа в области идеологии и сползанием
на рельсы внеклассового культурничества. Другие характеризуются непониманием постановки Лениным вопроса об
особых методах классовой борьбы в переходный период, непониманием изменения в характере и формах классовой
борьбы после перехода власти в руки пролетариата во
внешне ультра-левом своего рода «вспышкопускательстве».
10. Сводя культурную революцию к реакционной идее
общеклассового культурного сотрудничества, троцкизм неслыханно принижает задачи пролетарского культурного
строительства, что связано с его неверием в силы пролетариата, с недооценкой необходимости критической переработки культурного наследства и с утверждением того, что
«в эпоху диктатуры о создании новой культуры, т. е. о
строительстве величайшего исторического масштаба, не
приходится говорить, а то ни с чем прошлым несравнимое
культурное строительство, которое наступит, когда отпадет
необходимость в железных тисках диктатуры, не будет уже
иметь классового характера» (Л. Троцкий); утверждением,
вытекающим из явно неправильного понимания переходного

периода и резко противоречащим ленинской идее культурной революции, как пути к социализму.
11. В настоящий момент можно считать в основном законченной борьбу с принципиальными противниками пролетарской литературы, решительно отрицавшими самую возможность существования и значительного развития пролетарской литературы (JI. Троцкий, А. Воронский и др.).
Все пролеткультовские тенденции, до сих пор проявляясь
в самой различной, хотя бы и прикрытой форме, имеют
своей основой более или менее пренебрежительное отношение ко всей прежней культуре и непонимание того, что пролетарская культура вырастет лишь в меру действительного
усвоения трудящимися культурного наследства.
Массовая культурная революция противостоит пролеткультовской кружковщине, так же как пролетарская культура, в том значении, в котором этот термин употреблялся
именно Лениным, противостоит троцкистскому культурничеству, противопоставляемому Троцким созданию новой
культуры.
12. «Революция необходима не только потому, что нельзя
никаким иным образом свергнуть
господствующий
класс, но и потому, что с в е р г а ю щ и й класс может
только в революции очиститься от всей грязи старого общества и стать способным создать новое общество», — так
писали о пролетарской революции Маркс и Энгельс. «Мы не
стоим на точке зрения утопической, будто трудящиеся
массы подготовлены к социалистическому обществу», —
говорил Ленин. С этой точки зрения культурная революция
представляет собою длительную эпоху переделки человеческого материала, перевоспитания самих трудящихся масс и
выработки нового типа человека — строителя социалистического общества. В этой работе, в частности, большие и
серьезные задачи ложатся на искусство с его специфическими средствами воздействия на всю психику людей.
13. Являясь одним из средств познания классом общественной жизни и всего мира, окружающего человека,
в з а д а ч а ! шрвіет. латѳратуры.

искусство образно организует мысли и чувства, «заражающе» воздействуя на психику читателей, слушателей, зрителей и т. п. В условиях классового общества искусство
является могучим орудием классовой борьбы. Активно воздействуя на развитие всех областей идеологии, пролетариат не делает исключения для искусства. Поэтому одной
из задач культурной революции является способствование
развитию пролетарского искусства и его передового отряда — пролетарской литературы.
14. Пролетарской мы считаем литературу, познающую
мир с точки зрения пролетариата и воздействующую на читателей в соответствии с задачами рабочего класса как
бойца против капитализма и строителя социалистического
общества. Только с точки зрения мировоззрения пролетариата — марксизма может быть с максимальной об'ективностью познана художником социальная действительность.
Поэтому исторически неизбежна гегемония пролетарской
литературы.
15. Как не прекращается у нас классовая борьба вообще,
так точно она не прекращается и на литературном фронте.
«Сложность хозяйственного процесса, одновременный рост
противоречивых и даже прямо друг другу враждебных хозяйственных форм, вызываемый этим развитием процесс
нарождения и укрепления новой буржуазии, неизбежная,
хотя на первых порах не всегда осознанная, тяга к ней части старой и новой интеллигенции, химическое выделение
из общественных глубин новых и новых идеологических
агентов этой буржуазии — все это должно неизбежно сказываться и на литературной поверхности общественной
жизни» (из резол. ЦК ВКП(б). Современная литература
с точки зрения об'ективно выполняемой ею социальной
функции может быть схематически разделена на пять
общественно-литературно неравных писательских отрядов:
новобуржуазные писатели, старопопутнические писатели,
новопопутнические писатели, крестьянские писатели, пролетарские писатели.

Усиление классовой борьбы В' области литературы, развитие процессов идеологической диференциации в писательской среде — идут всюду со все большим увеличением значения и удельного веса пролетарской литературы.
16. Как в области идеологии вообще, так и в области
художественной литературы в частности, новобуржуазное
влияние проявляется в прямой грубо-непосредственной форме, и в форме замаскированной, иногда самым неожиданным
образом переплетаясь с различными настроениями, не могущими быть отнесенными к новобуржуазным, причем
в этом втором виде новобуржуазное влияние проявляется
гораздо чаще. Маскируя невозможность создать цельный и
законченный художественный образ новобуржуазного героя,
новобуржуазная литература занимается или открытой идеализацией героев белого движения или дает более или менее
законченные образы энергичных кулаков, беспринципных
дельцов американского склада, антиобщественных идеалистов, циников и т. п. Это же обстоятельство способствует
и тому, что, не имея возможности положительного противопоставления герою пролетлитературы своего героя, новобуржуазная литература устремляется на путь враждебной
критики, злобной сатиры тех или иных недостатков советского строительства, опошления, принижения и клеветнического высмеивания задачи социалистического строительства,
проповеди индивидуализма, идеализации старого уклада
жизни и т. п. Остатки старых, разбитых пролетарской революцией мировоззрений, лишенных своей прежней цельности,
переплетаются с зачатками тех настроений, из которых
может оформиться мировоззрение новой буржуазии. Отсюда
причудливость сплетения иногда откровенно идеалистических моментов с примитивно материалистическими, точнее — вульгарно физиологическими, свойственными психологической структуре новой буржуазии. Однако, можно
вполне отчетливо выделить энергичные попытки протаскивания мистицизма в самых разнообразных формах, начиная
от грубой, стилизованно-мужицкой мистики, совпадающей
163

11*

с настроениями великодержавно-российского
шовинизма,
национализма и кончая утонченным мистицизмом, встречающимся и у некоторых попутчиков, состоящим в том, что
революция и социалистическое строительство, на словах
приветствуемые, получают мистическое толкование. Здесь
же формируются и такие элементы художественной литературы, которые целиком смыкаются с политической устряловщиной и сменовеховством в различных его оттенках
и т. п. Новобуржуазное влияние сказывается в преувеличенном внимании к вопросам пола, в попытке изобразить
пролетарскую молодежь разлагающейся и утерявшей революционную перспективу. Это влияние сказывается и в целом ряде художественных произведений, проникнутых типично-обывательскими настроениями, в которых герои более или менее, а часто и совершенно изолируются от
социальной среды и т. п.
Новобуржуазное влияние проявляется в самых разнообразных и иногда неожиданных формах. По всем вероятиям
и в дальнейшем психология будет стремиться к своему выявлению в художественной литературе не только прямым
и непосредственным путем, но в значительной степени путем использования отдельных, подверженных новобуржуазному влиянию прослоек попутнической литературы, а также
будет в той или другой форме находить отражение даже и
в творчестве отдельных пролетарских писателей. Соответственно этому — та беспощадная борьба с новобуржуазным
влиянием, которая составляет задачу ВАППа, сводится не
только к борьбе с откровенно нео-буржуазной литературой,
но и к постоянному, умелому разоблачению уклонов и шатаний, проявляющихся в творчестве отдельных попутчиков
и пролетписателей, терпеливо помогая изживать их в процессе более тесного товарищеского сотрудничества с культурными силами коммунизма.
17. Конкретные явления литературной жизни подтверждают положение о неправильности общего суммарного
подхода к попутническому сектору современной литера-

туры и необходимости диференциации попутчиков на ряд
отдельных групп и прослоек в соответствии с тем, что процесс такой диференциации в попутнической среде развивается весьма интенсивно. При всем разнообразии прослоек
попутничества, отражающих различные прослойки советской интеллигенции и мелкой буржуазии, оно, однако, может быть условно разделено на две основных группы: «старых» и «молодых» попутчиков. Первая группа начала свою
литературную работу еще до нэпа или в самые первые годы
нэпа и таким образом определила свою близость к пролетариату, главным образом, в исторической обстановке гражданской войны. Политическое самосознание этой группы
попутчиков складывалось в годы, предшествующие приступу
к углубленному органическому строительству основ социалистического общества. Это не могло не наложить особого
отпечатка на писателей, относящихся к этой группе: очень
многие из них в переживаемый сейчас страной период оказались неприспособленными к нему и находятся в состоянии
неуверенности и растерянности, колеблясь то в одну, то
в другую сторону и отражая подчас в своем творчестве
новобуржуазные настроения. Они во многом утеряли общие,
связывающие их прежде черты.
Группа молодых попутчиков вошла в литературу и определяет свое политическое самосознание не под влиянием
романтики гражданской войны, а в период начавшейся
культурной революции и углубления созидательной творческой работы пролетариата. Соответственно этому для писателей этой группы вопрос о их месте и современности стоит
во многом иначе, чем перед попутчиками «первого призыва». Молодые попутчики в значительной степени отражают настроения интеллигенции, связанной с производством, той вообще прослойки советской интеллигенции, для
которой вопросы индустриализации и общего хозяйственного роста страны являются в той или иной степени близкими вопросами. Процесс органического срастания этих писателей с современностью имеет свои особые трудности,

влекущие специфические уклоны в творчестве этой группы
писателей; таковы, например, тенденции к идеализации хозяйственного роста и успехов техники, как таковых, без
увязки с социалистическим характером этого роста и успехов в нашей стране, в делячестве американского типа,
в индивидуалистическом психологизме, преувеличении роли
интеллигенции и т. п.
Таким образом, исходя из задачи перевода попутчиков
на рельсы пролетарской идеологии, следует по-разному ставить эту задачу в отношении разных групп попутчиков.
Необходимо всемерно укреплять и поддерживать среди
группы молодых попутчиков настроения и тенденции, могущие привести их к слиянию с художественной литературой
пролетариата, всемерно продолжая работу со старыми попутчиками и способствуя разрешению того кризиса, который многие из них переживают. Исходя из всего сказанного
выше, ВОАПП считает полностью сохраняющей свою правильность ту постановку вопроса, которая была дана в резолюции ЦК ВКП(б). Пролетарские писатели должны бороться с какими-либо элементами пренебрежительного и
легкомысленного отношения к попутничеству, в какой бы
форме это отношение ни проявлялось: комчванство, цеховщина, поверхностное отношение к учебе, захваливание
пролетписателей, преуменьшение значения попутничества
и т. д.
18. Подлинная массовая крестьянская литература переживает еще первые этапы своего развития. Исключительный
количественный рост селькорства сопровождается выделением из него чрезвычайно большого количества начинающих писателей. Однако, до сих пор продукция крестьянских
писателей стоит в общем и целом на чрезвычайно низком
уровне, характеризуясь бесперспективным
бытовизмом,
щедрыми
натуралистическими
описаниями,
очерковым
оформлением, скольжением по поверхности явлений, при
скудости тематики и узости общественного кругозора, характеризующих преобладающее большинство произведений

крестьянских писателей. В основном массовый крестьянский писатель идеологически идет за пролетариатом. Как
явные пережитки «предрассудков барства» следует оценивать имеющее место невнимательность и недостаточное содействие росту широкого крестьянского писательства. На
ряду с этим основным руслом крестьянской литературы
имеется и слабая количественно, но более сильная по мастерству, псевдо-крестьянская тенденция, отражающая настроения кулацких элементов деревни и вербующая своих
проводников в некоторых элементах
мелкобуржуазной
интеллигенции. ВОАПП, рассматривая крестьянских писателей как своих ближайших союзников в литературной
работе, должен способствовать культурному под'ему деревенского писательства, которое должно сохранить крестьянские образы и подняться до обобщающей высоты пролетарской мировоззрения, стремясь к реалистическому —
изнутри — показу действительного лица современной деревни со всей сложностью ее обстановки и идущей в ней
борьбою между старым и элементами нового.
19. Пролетарская революция уничтожила национальный
гнет и создала все необходимые условия для роста культуры, пролетарской по содержанию, национальной по форме. Приобщение к социалистическому строительству и культурной революции пролетариата, а главным образом,
крестьянства, народов, угнетавшихся царизмом, настоятельно
требует развития национальной культуры. ВОАПП ведет
решительную борьбу со всеми проявлениями великодержавного руссотяпства в его явных и скрытых формах, с якобы
«интернациональным» отрицанием самого лозунга развития
национальной культуры и вместе с тем со всеми проявлениями местного шовинизма, находящими свое отражение
в литературе народов, угнетавшихся царизмом.
Культурная революция в СССР, ведущая к созданию пролетарской культуры, а в частности — пролетарской литературы, оказывает непосредственное влияние на пути развития литературы народов, угнетавшихся царизмом. И в про-

цессе этой культурной революции и под влиянием интернационального окружения пролетарской культуры неизбежен
рост пролетарской литературы также и у народов экономически отсталых.
Всячески укрепляя интернациональное единство пролетлиратуры, ВОАПП является организацией, соединяющей все
национальные отряды пролетлитературы СССР на началах
их широчайшей творческой и организационной автономии.
20. Общая задача, которую ставит перед собою ВОАПП,.
заключается в достижении пролетарской литературой гегемонии.
Основные признаки гегемонии следующие:
а) Ведущая роль (т. е. решающее идеолбгическое иформальное влияние) в о т н о ш е н и и в с е й
литературы.
б) Главенствующее влияние на читательскую массу (здесь
следует иметь в виду социальную и культурную диференцированность читателя и необходимость, равняясь по рабочему читателю, поднимать его по ступеням культурной
лестницы).
Основные пути завоевания гегемонии:
а) Расширение тематического охвата, повышение общественной значимости и актуальности тем, разрабатываемых
писателями.
б) Создание формы, понятной миллионам и соответствующей содержанию (об'ективный критерий красоты па
Плеханову).
В соответствии с вышеуказанными критериями гегемонии
и путями ее достижения и должны оцениваться успехи пролетарской литературы.
Данные изучения читательских интересов свидетельствуют
о преобладающем спросе рабочего читателя на произведения
пролетарских писателей. Однако, задача завоевания читателя еще не решена полностью, ибо пролетарской литературе необходимо, во-первых, расширить и крепить свои позиции среди рабочих читателей, во-вторых, охватить своим

влиянием основную массу крестьянства и других промежуточных слоев.
Оценивая всю современную литературу, можно сказать,,
что наиболее общественно-значимые и актуальные темы
разрабатываются пролетарскими писателями. Однако, это
свидетельствует в настоящий момент не столько об особой,
успешности развития пролетарской литературы, сколько об
отставании всей современной литературы от запросов читателя эпохи развертывания и углубления культурной революции.
В отношении создания своей системы оформления материала пролетарская литература сделала еще только первые
шаги.
Начиная все более приближаться к своей роли а в а н г а р д а всей советской литературы, пролетарская литература еще не заработала права на звание гегемона, хотя
сделала и делает на этом пути значительные шаги. Однако,
та группа попутчиков писателей, которой в начале нэпа
принадлежала ведущая роль, в значительной степени утратила свой прежний удельный вес и значение.
21. Стремясь к об'ективно-верному познанию мира, пролетарская литература должна заниматься не фотографированием и поверхностным изображением внешности явлений,
а показом подлинной жизни со всей ее сложностью, что
может быть осуществлено лишь при правильном понимании
тенденций развития действительности.
Пролетарские писатели должны показать в своих произведениях не только сегодняшний день и текущую борьбу
рабочего класса. Прошлое пролетариата и будущее социалистического строительства, вся совокупность явлений,
интересующих и волнующих общественного человека, может и должна находить отражение в тематике пролетарской
литературы. Однако, пролетарские писатели должны обращать особое внимание на показ таких сторон действительности и постановку таких вопросов, которые являются
наиболее значительными с точки зрения очередных задач:

пролетарской революции. Лозунг показа живого человека, выдвинутый ВОАППом, с одной стороны, справедливо ориентирует пролетарскую литературу на отражение современности,
а с другой стороны, выражает необходимость борьбы со
штампом, схематизмом, голой плакатностью и перехода к
выявлению сложной человеческой психики со всеми ее противоречиями, элементами прошлого и ростками нового,
моментами сознательного и подсознательного и т. д. Герой
нашего времени, строитель социалистического общества —
таков тот живой человек, который должен, прежде всего,
интересовать пролетарских писателей. Эти задачи определяют необходимость преодоления натуралистического бытовизма и перехода к углубленному и психологическому показу людей, к обобщениям и художественному синтезу.
Пролетарский писатель должен основывать психологический
анализ личности не на самодовлеющем развитии характера,
а на показе внутреннего существа человека, формирующегося и развивающегося под влиянием социальной среды.
«Психологизм» пролетарской литературы должен быть
об'ективным, служащим познанию и воспитывающим активность в противовес психологизму для психологизма, свойственному некоторым течениям буржуазной литературы.
Современный уровень пролетарской литературы в целом
недостаточно высок по сравнению с теми задачами, которые
в настоящее время стоят перед пролетарской литературой.
Учеба и самокритика — обязательные условия под'ема творчества писателей рабочего класса. Необходимая пролетарским писателям специально литературная учеба не может
быть противопоставляема повышению качества и уровня их
марксистского мировоззрения. Только пролетарские писатели, владеющие методом диалектического материализма,
смогут создать школу пролетарской литературы со свойственным ей стилем. Условием выполнения этой задачи
является величайшая работа по действительному наследованию всего опыта литературы прошлого и, в первую очередь,
литературы эпох восхождения передовых классов. Считая,

что пролетарская литература должна создать свойственный
ей стиль, не связывая себя с тем или иным направлением
прошлого, разрабатывая материалистический художественный метод, определяемый правильным пониманием соотношения между художником й действительностью, ВОАПП
считает особенно важной учебу у классиков реализма. Чем
быстрее пролетарская литература критически овладеет всеми достижениями мировой литературы, тем быстрее будет
достигнута ее гегемония.
Во всей практической работе по разрешению творческих вопросов следует учитывать различие культурных
уровней, литературного мастерства и творческих манер
пролетарских писателей, соответственно которым должна
диференцироваться постановка общих задач, ВОАПП должен
быть школой пролетарской литературы, разрабатывающей
творческие пути пролетарской литературы и руководящей
писателями рабочего класса в их работе по достижению
гегемонии на основе Самого широкого творческого соревнования.
22. Исходя из того, что «рост новой литературы, пролетарской и крестьянской, в первую очередь, начиная от ее
зародышевых, но в то же время небывало широких по
своему охвату форм (рабкоры, селькоры, стенгазеты и пр.).
и кончая идеологически осознанной литературно-художественной продукции» (резол. ЦК ВКП(б), ВОАПП об'единяет в своих рядах пролетарских писателей различной
квалификации с точки зрения литературного мастерства,
считая, что существование единого пролетарского литературного движения имеет исключительно большое значение
для развития интернациональной литературы рабочего
класса. Органическая связь между пролетарскими писателями-профессионалами и начинающими необходима тем
и другим. Будучи непосредственно связанными с писательским молодняком, в массе растущим из рабкорства, писатели-профессионалы имеют среду, в большей мере связывающую их с классом, мешающую их замыканию в >Ъкую

касту, дополнительно приобщающую их к культурному
под'ему новых слоев рабочего класса. Начинающие пролетарские писатели в совместной работе с выявившимися
писателями усиливают их творческий опыт и проходят
школу литературной учебы. Рост пролетарских писателей
должен происходить в формах, качественно отличающихся
от прежней индивидуалистической конкуренции. ВОАПП
должен обеспечивать содружество пролетарских писателей
на основе взаимопомощи, товарищеской самокритики, совместного участия в литературной жизни.
23. ВОАПП участвует в классовой борьбе, идущей в
стране, не только творчеством всех входящих в него писателей, желающих сознательно служить социалистическому
строительству, и соответствующим их воспитанием, но и как
литературная организация в ряду других писательских
об'единений, как один из пролетарских отрядов культурной
революции. Борясь со всевозможными литературными проявлениями внутренней эмигрантщины, новой буржуазии, кулачества, обывательского упадочничества, великодержавничества и националистических настроений, мещанского пессимизма, неверия в социалистическое строительство и т. д.
и т. п., ВОАПП не претендует на какое-либо монопольное
представительство в литературе пролетарской революции
или коммунистической партии. Всесоюзное об'единение
ассоциаций пролетарских писателей не преследует в своей
литературной политике никаких других задач, кроме тех,
которые ставятся рую водящей пролетариатом большевистской партией, и рассматривает себя как одно из орудий
партии в осуществлении ею задач, определенных резолюцией ЦК ВКП(б) от 1 июля 1925 г.
Наличие крепкой и идеологически спаянной организации
пролетарских писателей, активно участвующей в литературной жизни и зарабатывающей право на руководство ею,
является непременным условием разрешения задачи завоевания попутничества и перевода крестьянских писателей
на рельсы пролетарской идеологии. Поэтому заслуживают

осуждения как об'ективно играющие наруку классовому
врагу отрицание необходимости организации пролетарских
писателей во Всесоюзную организацию и более или менее
прикрытая проповедь общественной пассивности писателей
рабочего класса, хотя бы она и прикрывалась правильным
указанием на то, что писатели, как и критики, должны,
прежде всего, заниматься своей непосредственной творческой работой. С хвостистским цеховым отрицанием необходимости интересоваться и заниматься вопросами литературной жизни и политики должна вестись такая же
последовательная работа, как и с чрезвычайным увлечением
теми организационными делами, которые не обязатешю
необходимы писательским организациям, как и с постоянной мелочной политической трескотней.
24. Всесоюзная ассоциация пролетарских писателей во
всей постановке своей работы руководствуется необходимостью выработки типа писателя общественника, органически связанного с рабочим классом и участвующего в его
борьбе, писателя, непрестанно работающего над повышением своего культурного уровня. На пролетарской литературе не может не сказываться недостаточно высокий культурный уровень всего пролетариата. С тем большей
решительностью следует пролетарским писателям бороться
со всяческими элементами литературной богемы, появляющимися, в частности, в результате недостаточной сопротивляемости чуждой литературной среде с ее прежними навыками
и привычками. Всесоюзное об'единение пролетарских писателей стремится к воспитанию в своих членах понимания
тяжести и трудности литературной деятельности, требующей от писателей чрезвычайно высокой культуры труда,
громадной кропотливой черной работы, упорной детальной
обработки своих произведений.
25. Пролетарские писатели рассматривают свою творческую продукцию как участие в классовой борьбе пролетариата и служение развитию культурной революции. Вместе
с тем ВОАПП принимает непосредственное посильной уча-

стие в культурной работе, охватывающей широкие слои
трудящихся. С этой точки зрения особого внимания заслуживает необходимость самой тесной связи пролетарских писателей с рабочими читателями, библиотекарями,
учительством и т. д. Только так будет создана необходимая пролетарскому писательству своя литературная среда.
Только на этом пути смогут все воапповские организации
своими особыми возможностями помогать
разрешению
вопросов как текущей культурно-политической работы, так
и соответствующему отклику на ударные кампании.
26. ВОАПП об'единяет в своих рядах прозаиков, поэтов,
критиков, драматургов, кино-сценаристов. Сводя воедино и
обобщая опыт всего пролетарского искусства, ВОАПП в
свою очередь помогает развитию искусства рабочего класса
во всех других областях, памятуя, что пролетарская литература создается и создастся в тесной связи и неотрывно
от всего пролетарского искусства.
27. Основным недостатком современной критики следует
признать ее нередкую эклектичность, об'ясняющуюся в
чрезвычайно значительной степени тем, что старые литературоведческие школы и направления, под влиянием первостепенной роли, которую играет марксизм, принуждены постепенно сдавать свои позиции и отказываться от ряда
принципов, которые ранее являлись для них основными.
Этот процесс сдачи позиций немарксистскими школами
происходит постепенно и противоречиво (характерен в
этом отношении несомненный кризис, переживаемый формалистами). Мы имеем и откровенно эклектические школки,
видящие свои задачи в самодовлеющем сглаживании противоречий и возводящие эклектизм в принцип (социологиформалисты, «синтетические» тенденции различных народнически настроенных литературоведов, либерально-марксистские тенденции и т. д.). При таком положении задачей
марксистского литературоведения и работающей его методами критики создается необходимость противопоставить
шатаниям, колебаниям и эклектичности буржуазного и

мелкобуржуазного литературоведения выдержанную систему
марксистских литературных взглядов.
Однако, марксистская критика еще далеко не находится
на необходимом уровне. Это об'ясняется, главным образом,
двумя причинами: влиянием чуждых марксизму направлений в литературоведении и критике, неумением противостоять им и, с другой стороны, недостаточно серьезным
отношением к литературно-критической работе и часто
малограмотностью. Вследствие этого необходимо констатировать наличие в нашей критике извращений марксистского
метода, проявлений любительщины, обывательщины и т. п.
Чрезвычайно существенным недостатком нашей критики
является широко распространенная терпимость по отношению к мещанско-обывателъским вкусам и настроениям, отражающимся в литературе и критике.
Первой и основной задачей пролетарской критики
является упорная и систематическая глубокая учеба марксистскому методу. Успехами в этом отношении определяется успешность непримиримой борьбы со всяческими
имеющими место проявлениями капитулянтства, барства,
чванства и пр. явлений, осужденных резолюцией ЦК. Пролетарская критика должна окончательно изжить групповые
кружковые методы критики, являющиеся одним из наиболее
отвратительных пережитков старой буржуазной критики и
заслуживающих особенно решительного осуждения, когда
они проявляются в рядах ВОАПП. «Особо следует отметить, что тот недопустимый командный тон критики, о чем
говорила резолюция ЦК от 1925 г., до сих пор еще не
изжит и имеет иногда место в работе, ВОАПП должен решительно бороться против проявления такого командного
тона и в первую очередь в своих рядах».
Неуклонно разоблачая классовую сущность новобуржуазной и всякой иной вредной пролетариату литературы,
пролетарская критика должна вместе с тем последовательно и тактично способствовать переводу массы писательства на рельсы пролетарской идеологии. Решительно борясь

с недостойными марксистской критики методами травли,
огульного наклеивания на писателей различных ярлычков
и т. п., пролетарская критика должна, вместе с тем, следовательно, раз'яснять как попутническим, так и пролетарским писателям сущность допускаемых ими ошибок и
уклонов. Предпосылкой для завоевания пролетарской критикой должного авторитета является ликвидация как примитивно-эстетского, так и вульгарно-публицистических уклонов
28. ВОАПП стремится к охвату в своих рядах всех групп
пролетарских писателей со всем многообразием их художественных течений и творческих группировок. Сплоченность пролетарских писателей в их борьбе за литературную
гегемонию—необходимое условие роста каждого отдельного
пролетарского писателя и всей пролетарской литературы в
целом.
На пути пролетарского литературного движения имеется
чрезвычайно большое количество опасностей и трудностей.
Стоящие перед нами задачи усложняются с каждым новым
успехом. Увеличивается лежащая на нас ответственность.
Пролетарская литература должна не отставать от культурной революции, а итти в большевистском авангарде своего
класса, ставя перед ним вопросы не только вчерашнего и
сегодняшнего, но и завтрашнего дня. Поэтому лозунг учебы,
творчества и самокритики должен действительно направлять всю работу ассоциаций ВОАППа.
Произведения пролетарских писателей, воспитываемых
нашей организацией и в ней растущих,—таково оружие,
которым наша организация служит торжеству коммунизма

Цена 1 руб. 2é коп.
'

/

s-

«f

/

f

ч

WCv
X

Ч

/•

А,'

ЗАКАЗЫ
ТОРГОВЫЙ

НАПРАВЛЯТЬ:
СЕКТОР

МОСКОВСКИЙ

ИЗДАТЕЛЬСТВА

РАБОЧИЙ

Москва, Центр, Кузн. Мост, 7. Т. 5-20-57
Ленинград, Проспект Володарского, д. 53а
ПОЧТОВЫЙ ОТДЕЛ

ИЗДАТЕЛЬСТВА

Москва, Центр, Моховая ул.,24,3-й книжн.
маг. Издательства „Московский Рабочий"