00
1 - 0001
1 - 0002_1L
1 - 0002_2R
1 - 0003_1L
1 - 0003_2R
1 - 0004_1L
1 - 0004_2R
1 - 0005_1L
1 - 0005_2R
1 - 0006_1L
1 - 0006_2R
1 - 0007_1L
1 - 0007_2R
1 - 0008_1L
1 - 0008_2R
1 - 0009_1L
1 - 0009_2R
1 - 0010_1L
1 - 0010_2R
1 - 0011_1L
1 - 0011_2R
1 - 0012_1L
1 - 0012_2R
1 - 0013_1L
1 - 0013_2R
1 - 0014_1L
1 - 0014_2R
1 - 0015_1L
1 - 0015_2R
1 - 0016_1L
1 - 0016_2R
1 - 0017_1L
1 - 0017_2R
1 - 0018_1L
1 - 0018_2R
1 - 0019_1L
1 - 0019_2R
1 - 0020_1L
1 - 0020_2R
1 - 0021_1L
1 - 0021_2R
1 - 0022_1L
1 - 0022_2R
1 - 0023_1L
1 - 0023_2R
1 - 0024_1L
1 - 0024_2R
1 - 0025_1L
1 - 0025_2R
1 - 0026_1L
1 - 0026_2R
1 - 0027_1L
1 - 0027_2R
1 - 0028_1L
1 - 0028_2R
1 - 0029_1L
1 - 0029_2R
1 - 0030_1L
1 - 0030_2R
1 - 0031_1L
1 - 0031_2R
1 - 0032_1L
1 - 0032_2R
1 - 0033_1L
1 - 0033_2R
1 - 0034_1L
1 - 0034_2R
1 - 0035_1L
1 - 0035_2R
1 - 0036_1L
1 - 0036_2R
1 - 0037_1L
1 - 0037_2R
1 - 0038_1L
1 - 0038_2R
1 - 0039_1L
1 - 0039_2R
1 - 0040_1L
1 - 0040_2R
1 - 0041_1L
1 - 0041_2R
1 - 0042_1L
1 - 0042_2R
1 - 0043_1L
1 - 0043_2R
1 - 0044_1L
1 - 0044_2R
1 - 0045_1L
1 - 0045_2R
1 - 0046_1L
1 - 0046_2R
1 - 0047_1L
1 - 0047_2R
1 - 0048_1L
1 - 0048_2R
1 - 0049_1L
1 - 0049_2R
1 - 0050_1L
1 - 0050_2R
1 - 0051_1L
1 - 0051_2R
1 - 0052_1L
1 - 0052_2R
1 - 0053_1L
1 - 0053_2R
1 - 0054_1L
1 - 0054_2R
1 - 0055_1L
1 - 0055_2R
1 - 0056_1L
1 - 0056_2R
1 - 0057_1L
1 - 0057_2R
1 - 0058_1L
1 - 0058_2R
1 - 0059_1L
1 - 0059_2R
1 - 0060_1L
1 - 0060_2R
1 - 0061_1L
1 - 0061_2R
1 - 0062_1L
1 - 0062_2R
1 - 0063_1L
1 - 0063_2R
1 - 0064_1L
1 - 0064_2R
1 - 0065_1L
1 - 0065_2R
1 - 0066_1L
1 - 0066_2R
1 - 0067_1L
1 - 0067_2R
1 - 0068_1L
1 - 0068_2R
1 - 0069_1L
1 - 0069_2R
1 - 0070_1L
1 - 0070_2R
1 - 0071_1L
1 - 0071_2R
1 - 0072_1L
1 - 0072_2R
1 - 0073_1L
1 - 0073_2R
1 - 0074_1L
1 - 0074_2R
1 - 0075_1L
1 - 0075_2R
1 - 0076_1L
1 - 0076_2R
1 - 0077_1L
1 - 0077_2R
1 - 0078_1L
1 - 0078_2R
1 - 0079_1L
1 - 0079_2R
1 - 0080_1L
1 - 0080_2R
1 - 0081_1L
1 - 0081_2R
1 - 0082_1L
1 - 0082_2R
1 - 0083_1L
1 - 0083_2R
1 - 0084_1L
1 - 0084_2R
1 - 0085_1L
1 - 0085_2R
1 - 0086_1L
1 - 0086_2R
1 - 0087_1L
1 - 0087_2R
1 - 0088_1L
1 - 0088_2R
1 - 0089_1L
1 - 0089_2R
1 - 0090_1L
1 - 0090_2R
1 - 0091_1L
1 - 0091_2R
1 - 0092_1L
1 - 0092_2R
1 - 0093_1L
1 - 0093_2R
1 - 0094_1L
1 - 0094_2R
1 - 0095_1L
1 - 0095_2R
1 - 0096_1L
1 - 0096_2R
1 - 0097_1L
1 - 0097_2R
1 - 0098_1L
1 - 0098_2R
1 - 0099_1L
1 - 0099_2R
1 - 0100_1L
1 - 0100_2R
1 - 0101_1L
1 - 0101_2R
1 - 0102_1L
1 - 0102_2R
1 - 0103_1L
1 - 0103_2R
1 - 0104_1L
1 - 0104_2R
1 - 0105_1L
1 - 0105_2R
1 - 0106_1L
1 - 0106_2R
1 - 0107_1L
1 - 0107_2R
1 - 0108_1L
1 - 0108_2R
1 - 0109_1L
1 - 0109_2R
1 - 0110_1L
1 - 0110_2R
1 - 0111_1L
1 - 0111_2R
1 - 0112_1L
1 - 0112_2R
1 - 0113_1L
1 - 0113_2R
1 - 0114_1L
1 - 0114_2R
1 - 0115_1L
1 - 0115_2R
1 - 0116_1L
1 - 0116_2R
1 - 0117_1L
1 - 0117_2R
1 - 0118_1L
1 - 0118_2R
1 - 0119_1L
1 - 0119_2R
1 - 0120_1L
1 - 0120_2R
1 - 0121_1L
1 - 0121_2R
1 - 0122_1L
1 - 0122_2R
1 - 0123_1L
1 - 0123_2R
1 - 0124_1L
1 - 0124_2R
1 - 0125_1L
1 - 0125_2R
1 - 0126_1L
1 - 0126_2R
1 - 0127_1L
1 - 0127_2R
1 - 0128_1L
1 - 0128_2R
1 - 0129_1L
1 - 0129_2R
1 - 0130_1L
1 - 0130_2R
1 - 0131_1L
1 - 0131_2R
1 - 0132_1L
1 - 0132_2R
1 - 0133_1L
1 - 0133_2R
1 - 0134_1L
1 - 0134_2R
1 - 0135_1L
1 - 0135_2R
1 - 0136_1L
1 - 0136_2R
1 - 0137_1L
1 - 0137_2R
1 - 0138_1L
1 - 0138_2R
1 - 0139_1L
1 - 0139_2R
1 - 0140_1L
1 - 0140_2R
1 - 0141_1L
1 - 0141_2R
1 - 0142_1L
1 - 0142_2R
1 - 0143_1L
1 - 0143_2R
1 - 0144_1L
1 - 0144_2R
1 - 0145_1L
1 - 0145_2R
1 - 0146_1L
1 - 0146_2R
1 - 0147_1L
1 - 0147_2R
1 - 0148_1L
1 - 0148_2R
1 - 0149_1L
1 - 0149_2R
1 - 0150_1L
1 - 0150_2R
1 - 0151_1L
1 - 0151_2R
1 - 0152_1L
1 - 0152_2R
1 - 0153_1L
1 - 0153_2R
1 - 0154_1L
1 - 0154_2R
1 - 0155_1L
1 - 0155_2R
1 - 0156_1L
1 - 0156_2R
1 - 0157_1L
1 - 0157_2R
1 - 0158_1L
1 - 0158_2R
1 - 0159_1L
1 - 0159_2R
1 - 0160_1L
1 - 0160_2R
1 - 0161_1L
1 - 0161_2R
1 - 0162_1L
1 - 0162_2R
1 - 0163_1L
1 - 0163_2R
1 - 0164_1L
1 - 0164_2R
1 - 0165_1L
1 - 0165_2R
1 - 0166_1L
1 - 0166_2R
1 - 0167_1L
1 - 0167_2R
1 - 0168_1L
1 - 0168_2R
1 - 0169_1L
1 - 0169_2R
1 - 0170_1L
1 - 0170_2R
1 - 0171_1L
1 - 0171_2R
1 - 0172_1L
1 - 0172_2R
1 - 0173_1L
1 - 0173_2R
1 - 0174_1L
1 - 0174_2R
1 - 0175_1L
1 - 0175_2R
1 - 0176_1L
1 - 0176_2R
1 - 0177_1L
1 - 0177_2R
1 - 0178_1L
1 - 0178_2R
1 - 0179_1L
1 - 0179_2R
1 - 0180_1L
1 - 0180_2R
1 - 0181_1L
1 - 0181_2R
1 - 0182_1L
1 - 0182_2R
1 - 0183_1L
1 - 0183_2R
1 - 0184_1L
1 - 0184_2R
1 - 0185_1L
1 - 0185_2R
1 - 0186_1L
1 - 0186_2R
1 - 0187_1L
1 - 0187_2R
1 - 0188_1L
1 - 0188_2R
1 - 0189_1L
1 - 0189_2R
1 - 0190_1L
1 - 0190_2R
1 - 0191_1L
1 - 0191_2R
1 - 0192_1L
1 - 0192_2R
1 - 0193_1L
1 - 0193_2R
1 - 0194_1L
1 - 0194_2R
1 - 0195_1L
1 - 0195_2R
1 - 0196_1L
1 - 0196_2R
1 - 0197_1L
1 - 0197_2R
1 - 0198_1L
1 - 0198_2R
1 - 0199_1L
1 - 0199_2R
1 - 0200_1L
1 - 0200_2R
1 - 0201_1L
1 - 0201_2R
1 - 0202_1L
1 - 0202_2R
1 - 0203_1L
1 - 0203_2R
1 - 0204_1L
1 - 0204_2R
1 - 0205_1L
1 - 0205_2R
1 - 0206_1L
1 - 0206_2R
1 - 0207_1L
1 - 0207_2R
1 - 0208_1L
1 - 0208_2R
1 - 0209_1L
1 - 0209_2R
1 - 0210_1L
1 - 0210_2R
1 - 0211_1L
1 - 0211_2R
1 - 0212_1L
1 - 0212_2R
1 - 0213_1L
1 - 0213_2R
1 - 0214_1L
1 - 0214_2R
1 - 0215_1L
1 - 0215_2R
1 - 0216_1L
1 - 0216_2R
1 - 0217_1L
1 - 0217_2R
1 - 0218_1L
1 - 0218_2R
1 - 0219_1L
1 - 0219_2R
1 - 0220_1L
1 - 0220_2R
1 - 0221_1L
1 - 0221_2R
1 - 0222_1L
1 - 0222_2R
1 - 0223_1L
1 - 0223_2R
1 - 0224_1L
1 - 0224_2R
1 - 0225_1L
1 - 0225_2R
1 - 0226_1L
1 - 0226_2R
1 - 0227_1L
1 - 0227_2R
1 - 0228_1L
1 - 0228_2R
1 - 0229_1L
1 - 0229_2R
1 - 0230_1L
1 - 0230_2R
1 - 0231_1L
1 - 0231_2R
1 - 0232_1L
1 - 0232_2R
1 - 0233_1L
1 - 0233_2R
1 - 0234_1L
1 - 0234_2R
1 - 0235_1L
1 - 0235_2R
1 - 0236_1L
1 - 0236_2R
1 - 0237_1L
1 - 0237_2R
1 - 0238_1L
1 - 0238_2R
1 - 0239_1L
1 - 0239_2R
1 - 0240_1L
1 - 0240_2R
1 - 0241_1L
1 - 0241_2R
1 - 0242_1L
1 - 0242_2R
1 - 0243_1L
1 - 0243_2R
1 - 0244_1L
1 - 0244_2R
1 - 0245_1L
1 - 0245_2R
1 - 0246_1L
1 - 0246_2R
1 - 0247_1L
1 - 0247_2R
1 - 0248_1L
1 - 0248_2R
1 - 0249_1L
1 - 0249_2R
1 - 0250_1L
1 - 0250_2R
1 - 0251
обл - 0002
Text
                    

ПЕРЕПУТЬЯ И ТУПИКИ „ БУРЖУАЗНОЙ КУЛЬТУРЫ @ Москва «Искусство» 1986
ББК 71.0 П 27 Составители Н. Н. Сибиряков (ответственнный редактор) и Н. Е. Покровский Рецензенты доктор философских наук А. Ю. Мельвиль, политический обозреватель газеты «Известия» С. Н. Кондрашов 4402000000-151 П 025(01)-86 ,4‘86 © Составление издательство «Искусство», 1986 г.
От составителей Культура — одно из наиболее емких и многогранных понятий современного языка. Возникнув еще в эпоху поздней античности (у римлян «культура» — это способ обработки, «облагораживания» земли), понятие «культу- ра» в XVII веке употреблялось для обозначения уровня умственных способностей человека. В нашем понимании культура объемлет собою всю неисчерпаемую совокуп- ность накопленных человечеством духовных ценностей, их материальных носителей, способов создания этих цен- ностей и передачи их новым поколениям. И потому, быть может, в самом этом понятии заключена внутренняя сила априорно положительного восприятия всего того, что ква- лифицируется как относящееся к области культуры. В этом смысле культура и гуманизм — понятия тесно со- прикасающиеся, подчас даже совпадающие. Так рассмат- ривается культура нашим обыденным сознанием, так она нередко трактуется и современной философией. Но не будем некритически полагаться на это тради- ционно устоявшееся, несколько идиллическое восприя- тие феномена культуры. Ведь она явление не только весь- ма многогранное, но и одновременно сложное, противоре- чивое, имеющее строгие классовые критерии. Вспомним в этой связи мысль К. Маркса, высказанную им в письме Ф. Энгельсу по поводу книги немецкого естествоиспытате- ля Карла Фрааса: «Вывод таков, что культура,— если она развивается стихийно, а не направляется сознательно (до этого он (Фраас.— Ред.) как буржуа, разумеется, не до- думывается), оставляет после себя пустыню...»1. Вот к таким опустошающим последствиям может привести сти- хийное развитие культуры. Что же говорить в таком слу- чае о культуре, целенаправленно деформируемой и пре- вращаемой в различного рода «массовые» и «элитарные» эрзацы, не только неуклонно отравляющие сознание лю- дей, но и призванные стоять на страже «незыблемости» (явно пошатнувшейся) современного капитализма? Не забудем при этом главного: нависшая сегодня над ми- 1 1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч„ т. 32, с. 45.
4 От составителей ром угроза термоядерной катастрофы (наиболее вопию- щее порождение империализма) в известной мере суще- ствует в контексте современной буржуазной культуры, которая в своих наиболее консервативных формах созда- ет незамаскированную апологию антикоммунизма и arj рессивной политики правящих кругов западных госу- дарств. И потому в наше время более чем когда-либо на- учные исследования в сфере культуры не могут оставать- ся в стороне от бурных политических коллизий века. «Сама жизнь,— подчеркивал М. С. Горбачев на XXVII съезде КПСС,— ставит вопрос о сохранении куль- туры, о защите ее от буржуазного разложения, от ванда- лизма. Это — одна из важнейших общечеловеческих за- дач. Нельзя не думать о долговременных психологиче- ских и нравственных последствиях нынешней практики империализма в сфере культуры. Ее оскудение под напо- ром безудержного торгашества и культа насилия, про- поведь расизма, пропаганда низменных инстинктов, нра- вов преступного мира и «дна» общества должны быть и будут отвергнуты человечеством»2. Вызванная силами империалистической реакции на- растающая угроза полного самоуничтожения человече- ства в тотальном военном конфликте прямо или опосре- дованно диктует необходимость осмысления всего слож- ного комплекса проблем, связанных с перспективами культуры человечества. Эти перспективы, с одной сторо- ны, негативно обусловливаются реальной угрозой войны, экономическим, энергетическим кризисами и другими формами «самоисчерпания» цивилизации. С другой — по- зитивно раскрываются в теории и практике научно обо- снованное революционное переустройство мира, рост ма- териальной и духовной мощи нового общественного строя, становление новой, социалистической цивилиза- ции, основанной на принципах социальной справедливо- сти и равенства. Историческим судьбам культуры в сегодняшнем мире присущ глубокий, постоянно обостряющийся драматизм, отражающий драматизм современной эпохи. Наряду с подлинными гуманистическими ценностями, находящими свою теоретическую и общеидеологическую опору в марк- 2 Горбачев М. С. Политический доклад ЦК КПСС XXVII съезду КПСС. М„ 1986, с. 23—24.
От составителей S систско-ленинском учении о человеке и обществе, продол- жают существовать различные реминисцентные формы мелкобуржуазного гуманизма, постоянно пребывающие в состоянии полярной разорванности между абстрактным утопизмом и отрезвляющим восприятием реалий века. В условиях бескомпромиссной идеологической борьбы на мировой арене, углубляющегося общего кризиса капита- лизма не только не уходит с идейно-политической арены, но постоянно и все более активно заявляет о себе неофа- шизм — наиболее реакционное, человеконенавистниче- ское порождение империализма—и соответствующие ему формы культуры, проповедующие насилие, духовный и физический террор, оголтелый антикоммунизм. Сборник научной публицистики «Перепутья и тупики буржуазной культуры» имеет своей целью показать мно- гообразие противоречивых явлений, присущих духовной культуре современного капитализма. Основное внимание авторский коллектив сборника уделяет анализу как фи- лософско-эстетических вопросов, связанных с общими тенденциями, присущими «массовой культуре» (раздел «На фронтах идеологической борьбы»), так и различных сторон художественного процесса в условиях господства буржуазной культуры (раздел «Искусство в мире капи- тала»). Авторы сборника — философы, историки, искусство- веды, публицисты — подчеркивают неразрывную связь кризиса современной буржуазной культуры с общим кризисом капиталистического мира в целом. Тысячами нитей — зримых и незримых — те или иные явления бур- жуазного искусства, сколь бы «самостоятельными» и «не- зависимыми» ни казались они на первый взгляд, связаны с острыми политическими коллизиями нашего века, с но- выми поворотами непримиримой идеологической кон- фронтации двух систем — социализма и капитализма. В современном мире художник, где бы он ни жил, не мо- жет стоять в стороне от идейной борьбы, не может не определить своего отношения к угрозе термоядерной вой- ны. Статьи и очерки, вошедшие в сборник, раскрывают механизмы, присущие буржуазной культуре, ее связь с политикой. В одних случаях речь идет о конкретных про- блемах и реалиях искусства, будь то кинематограф или
6 От составителей театр, литература или литературно-художественная кри- тика, музыка или «видеокультура»-. В статьях предметом рассмотрения становятся наиболее общие проблемы со- временной философии и культурологии, такие, например, как вопросы войны и мира в современную эпоху, пробле- ма человека в условиях господства «массовой культуры», мировоззренческие основания модернистского искусства и некоторые другие. За разнообразием тем и жанровых подходов, харак- терных для материалов сборника, раскрывается панора- ма современной буржуазной художественной культуры, эстетических течений. Не претендуя на полноту этой па- норамы, сборник «Перепутья и тупики буржуазной куль- туры», думается, сделает более углубленными наши представления о духовной ситуации на Западе 80-х годов.
1НА ФРОНТАХ _ . идеологической борьбы
[Шахназаров ПУСТЬ НИКОГДА НЕ НАСТУПИТ «ЯДЕРНАЯ ПОЛНОЧЬ» Ядерная опасность — само словосочетание это звучит набатом. Нет темы более .простой и в то же время более сложной. Ка- залось бы, должно быть ясно для всех, что если разразится новая миро- вая война с применени- ем ракетно-ядерного ору- жия, то планета наша превратится в подобие Вельзевулова котла, в ко- тором сгорит род челове- ческий, и некому будет да- же собрать его пепел. Но ясно ли? Все ли отдают себе отчет в том, насколь- ко многообразны и неод- нозначны причины навис- шей над миром угрозы? Одни из них, лежащие на поверхности, легко разли- чимы, другие, гораздо бо- лее основательные, скры- ты от внешнего наблюде- ния, тянутся корнями в экономику, политику, иде- ологию, в социальное и национальное самосозна- ние. в человеческую пси- хику. Л там, в глубине общественного организма, корни эти переплетены естественно и прихотливо. Далеко не просто высвет- лить их лучом науки, от- делить один от другого, выстроить в ряд по значе- нию и выставить на все- общее разумение. Тем бо- лее не просто, что истин- ное положение вещей за- путывается всевозможны- ми фальсификациями —
Пусть никогда не наступит «ядерная полночь» 9 преднамеренными и непреднамеренными, идущими от узости зрения и классового пристрастия, от своекорыст- ного толкования обстановки и неистребимого эгоизма. Ядерная опасность — самая серьезная, не^ терпящая равнодушия проблема нашего времени. Проблема мно- голикая: военностратегическая, экологическая, историче- ская, психологическая, но больше всего политическая и философская. Преимущественно под таким углом зрения рассматривает ее американский публицист Джонатан Шелл в недавно вышедшей своей книге «Судьба земли» *. Ее мы и возьмем за исходный материал для размышле- ния. Почему именно ее? За четыре десятилетия, прошед- шие с того рокового мгновения, когда атомный гриб на- крыл Хиросиму, в мире опубликованы сотни и тысячи книг, посвященные этой теме,— художественных, публи- цистических, научных, научно-фантастических. Историки литературы имеют все основания говорить о возникнове- нии и выделении в самостоятельную отрасль нового, «атомного» направления. Как у всякого другого вида ли- тературного творчества, у него есть уже свои шедевры и поделки, откровения и банальщина, произведения, про- никнутые высоким гуманизмом, и каннибальские бредни, заслуживающие сожжения. (Да, да, к сожалению, есть и книги, уничтожение которых явилось бы не преступле- нием, а благом для человечества.) Особенно быстро рас- тет «атомная библиотека» в последние годы. На Западе буквально одно за другим выходят в свет пухлые иссле- дования, в которых скрупулезно описывается разруши- тельная мощь ядерного оружия, подсчитываются его за- пасы, высказываются предположения о вероятных по- следствиях его применения, анализируется степень такой угрозы с учетом господствующих военно-политических доктрин. И если оставить в стороне их тональность, то по содержащейся в этих работах информации они замет- но превосходят скромную, в некотором роде даже люби- тельскую книгу Шелла. И все-таки выбор в ее пользу. Прежде всего потому, что она проникнута заботой о жизни рода человеческого, раздумьем о его будущем. Коротко говоря, перед нами проповедь и одновременно исповедь пацифиста атомной 1 Schell J. The Fate of the Earth. N.Y., 1982.
10 На фронтах идеологической борьбы эры. Примерно так, видимо, мыслит и чувствует средний американец, а с известными оговорками и вообще житель развитой капиталистической страны. Понять образ мыс- лей этого «среднего» не менее, а может быть, даже более важно, чем побуждения тех, кто держит пальцы на кноп- ках ядерной войны. СМЕРТЬ СМЕРТИ Шелл начинает с описания размеров опасности. Если иметь в виду разрушительную, или «убойную», силу ядерного оружия, то переход от обычной взрывчатки к внезапному высвобождению скрытой энергии вещества равнозначен революции в военном деле, связанной с изо- бретением пороха. Атомная бомба, сброшенная на Хиро- симу, эквивалентна по своей взрывной силе 12,5 тысячи тонн тринитротолуола. Всего лишь несколько десятков водородных бомб мощностью двадцать и более мегатонн обладают такой же разрушительной силой, как вся взрывчатка, использованная во второй мировой войне. Если большинство обычных бомб вызывает послед- ствия лишь одного вида — ударную волну, то у нового оружия есть ряд неизвестных ранее поражающих фак- торов: электромагнитный и тепловой импульсы, радиоак- тивность. Все эти факторы, действуя вначале локально, то есть охватывая район, непосредственно примыкающий к месту взрыва, вызывают неисчислимые вторичные по- следствия, пагубные для общества и природной среды. Причем здесь существует качественная разница, в за- висимости от того, идет ли речь об отдельных ядерных взрывах или об одновременном использовании всех за- пасов накопленного оружия массового уничтожения. В первом случае экосфера еще способна залечить, заруб- цевать нанесенные ей раны. Во втором же — локальные нарушения перерастают в глобальные, которые на протя- жении более или менее длительного срока приведут к уничтожению среды обитания человека — гибели расти- тельности, общему понижению температуры земной по- верхности, разрушению озонового слоя, окружающего землю в стратосфере, радиоактивному отравлению во- доемов и заражению почв, к непредсказуемым катаклиз-
Пусть никогда не наступит «ядерная полночь» 11 мам, по сравнению с которыми нынешние землетрясения, наводнения и прочие стихийные бедствия покажутся дет- ской забавой. Здесь, на наш взгляд, напрашивается сравнение с че- ловеком, попавшим в огонь. Если ожоги покрывают от трети до половины кожной поверхности, спасти его прак-. тически невозможно. Таким же исходом угрожает все- общее ядерное побоище всему человечеству; даже в том случае, если после него сохранятся очаги жизни, более или менее обширные районы, непосредственно не затро- нутые военными действиями, те, кто останется в живых, будут обречены на постепенное вымирание. Ссылаясь на мнение специалистов и дополняя их соб- ственными рассуждениями, Шелл приходит к выводу, что новая мировая война с применением ядерного оружия означала бы конец человеческого рода. Читатель вправе сказать, что это не открытие и не слишком велика заслу- га признавать то, что в век широкого распространения научно-технической информации должно быть ясно каж- дому. Все так, но следует учитывать, что вопрос о веро- ятных последствиях всеобщего ядерного конфликта про- должает оставаться на Западе предметом острых дискус- сий и получает далеко не однозначные толкования. Какое это имеет значение — понять нетрудно. Ведь если мировая ядерная война грозит гибелью всем, то каждый, кто рискнул бы применить ядерное оружие, уподобился бы японскому камикадзе, идущему сознатель- но на смерть, чтобы уничтожить противника. Становится недостижимой, отпадает, просто снимается главная цель любых военных действий — достижение победы. В ходу у воинственных древних римлян была поговорка «vae victis», что значит «горе побежденным». Применительно к ядерному конфликту нельзя даже сказать — «горе и побежденным и победителям!», потому что не будет ни тех, ни других. А отсюда следует, что ядерного побоища нельзя допускать никоим образом. Не существует целей, достижение которых могло бы оправдать уничтожение человеческого рода. Есть высокие идеи, во имя которых люди способны жертвовать жизнью, но все дело как раз в том, что высота, благородство этих идей проистекает из стремления принести благо своим ближним, своему наро- ду, всему человечеству, сделать жизнь лучше. Нет и не может быть такой идеи, такого блага, ради которого
Т2 На фронтах идеологической борьбы стоило бы развязать ядерную войну, пойти на коллектив- ное самоубийство. Больше того, не только самоубийство, но и убийство, если иметь в виду грядущие поколения, судьба которых целиком и полностью зависит от нас. Конечно, они еще не существуют во плоти, представ- ляют собой некий фантом, «воспоминание о будущем», но американский автор совершенно прав, подчеркивая нашу ответственность перед потомками. К его суждениям мож- но добавить, что забота о продолжении рода, проистекая из биологической функции и осознанного нравственного долга, диктуется помимо прочего и насущным жизненным интересом. Человек смертен, разум, этот уникальный дар природы, поставивший его выше всех других живых су- ществ, способен реализовать себя лишь в приходящей друг другу на смену цепи поколений, которые передают из рук в руки торбу цивилизации. Поскольку каждое по- полняет ее своим трудом и опытом, она представляет со- бой общее достояние, принадлежит в равной степени нам, нашим пращурам и нашим потомкам. Их еще нет, но мы уже взаимодействуем с ними, готовясь вручить им и пло- ды своих дел, и не решенные нами задачи, и попечение о нашей памяти. А ведь это — единственное средство по- бедить время, продлить свое существование за короткие пределы человеческой жизни. Какова цена гения Шекспира без тех, кто читает его сонеты и смотрит на подмостках сцены его трагедии? Чего стоят «Давид» Микеланджело и «Лунная соната» Бетховена без сегодняшнего зрителя и слушателя? В чем смысл совершенного Достоевским вскрытия человеческой души, если некому будет извлечь из этого какие-то нрав- ственные уроки? Великие всегда занимают наше воображение, они как точки опоры, на которых строится сознание человека. Мы нередко забываем менее великих, не говоря уж о «рядо- вых разума», которые тем не менее положили свои кир- пичики в башню цивилизации. Но ведь само забвение — тоже форма жизни. Пока живет человечество, всегда есть возможность извлечь из архива забытые имена и погребенные под слоем вековой пыли идеи — хотя бы для того, чтобы зафиксировать сам факт их существования. Не станет человечества — не станет забвения. Вернемся к Шеллу. Отдельно взятый человек, пишет он, получил бы неправильное представление о ядерной
Пусть никогда не наступит «ядерная полночь» 13 опасности, пытаясь осмыслить ее главным образом с точ- ки зрения угрозы для себя лично или для близких ему людей. Это угроза жизни прежде всего «не на уровне ин- дивидуумов, которые и без того живут под властью смер- ти, а на уровне всего того, что является общим для них». Смерть прекращает жизнь, отправляет в небытие каж- дого родившегося, ядерное же уничтожение одним махом превращает в ничто всех, кладет конец самой идее рож- дения. Рассуждения об индивидуальном и всеобщем подво- дят Шелла к следующей мысли. На свете, видимо, есть люди, которые могут думать так: все мы смертны, и, в конце концов, какая разница, покончим ли мы свои сче- ты с жизнью в разное время или за компанию? Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Стоит ли осо- бенно беспокоиться — живи пока живется, а там видно будет. Да, если провести всемирный социологический опрос и гарантировать при этом полную тайну высказываний, наверняка обнаружится энное число циников, безразлич- ных не только к судьбе рода, но и своих близких. Больше того, суперциники выскажут, пожалуй, удовлетворение тем, что им придется покидать сей бренный мир не в оди- ночку. Существует и такой сорт homo sapiens. Однако это тот случай, когда и без опроса можно с уверенностью утверждать, что речь идет о ничтожном проценте мил- лиардного населения земли. Гораздо шире распространено и потому более опасно другое умонастроение, которое автор описывает так: ду- мая о «ядерной угрозе, человек чувствует себя больным, а прогоняя эти мысли прочь, как, очевидно, люди долж- ны поступать почти всегда, чтобы быть в состоянии жить дальше, он испытывает облегчение». Но подобное чув- ство благополучия имеет в своей основе отрицание важ- нейшей реальности нашего времени и поэтому само по себе является своего рода болезнью. Общество, которое закрывает глаза на непосредствен- ную угрозу своему физическому существованию и оказы- вается неспособным принять какие-то меры, чтобы спа- сти себя, не может быть названо психически здоровым. Думаем ли мы о ядерном оружии или избегаем думать о нем, наличие этого оружия в нашей среде лишает нас ду- шевного равновесия, и, по-видимому, мало что можно
14 На фронтах идеологической борьбы сделать в интеллектуальном или эмоциональном плане, чтобы изменить такое положение. Независимо от того, принимать ли описанное умона- строение за обыкновенную защитную реакцию, без кото- рой невозможно жить, или за трусливое нежелание взглянуть в глаза опасности, или, наконец, за беспечный оптимизм, свойственный человеческой натуре, оно явля- ется фактом. Что же происходит? Движется ли человече- ство навстречу своей гибели из-за того, что оно оказалось слишком самонадеянным, неспособным соразмерить свои силы с силами природы, из-за того, что ему отказывает инстинкт самосохранения, либо просто потому, что настал час расплаты за грехи его? Есть, кстати, и такая точка зрения. Шелл пишет, что, по предположению некоторых ортодоксальных христиан, ядерная война — не что иное, как библейский армагед- дон, устроить который грозил бог. И возражает: нет, истребление с помощью атомных бомб не стало бы днем страшного суда, когда бог уничтожит мир, поднимет из могил мертвых и свершит правосудие над каждым, кто когда-либо жил. Это был. бы совершенно бессмысленный, ничем не оправданный акт самоуничтожения человече- ства. Воображать, будто бог направляет нашу руку, склоняя к такому финалу, означало бы лишь попытку уклониться от ответственности. В поисках рационалистического объяснения ситуации, в которой оказалось человечество, американский автор обращается к теории Зигмунда Фрейда. В последнем раз- деле своей работы «Неудовлетворенность культурой», опубликованной в 1930 году, создатель психоанализа пи- сал: «Мне кажется, перед людьми стоит роковой вопрос: удастся ли и, в какой мере, благодаря культурному раз- витию преодолеть неупорядоченность уклада их совмест- ного существования, порождаемую свойственным челове- ку инстинктом агрессии и самоуничтожения? Возможно, именно наше время заслуживает в этом отношении осо- бого внимания. Люди установили контроль над силами природы в такой степени, что с их помощью им не пред- ставило бы никакого труда истребить друг друга до по- следнего человека. Они сознают это, и отсюда в значи- тельной мере проистекают их нынешние волнения, ощу- щение несчастья и состояние тревоги. Теперь остается надеяться, что другая из двух «небесных сил», вечный
Пусть никогда не наступит «ядерная полночь» 15 Эрос, постарается утвердиться в борьбе со своим, в рав- ной степени бессмертным противником (смертью). Но кто может предвидеть, с каким успехом и с каким резуль- татом?» По мнению Шелла, Фрейд понимал, что чаша весов между животным, инстинктивным, низким началом в че- ловеке, которое всегда рассматривалось религией и фи- лософией как разрушительное, невысоким, рациональным склонилась в сторону последнего. Наибольшая опасность человеку и человечеству исходит сейчас не от буйного бесконтрольного инстинкта, а от экспансии разума, ко- торый этот инстинкт подавляет. Животное начало было и продолжает оставаться источником многих ужасов, но в конечном счете оно не способно пресечь человеческий род,, напротив, в нем-то и коренится спасительный ин- стинкт самосохранения. Зато всемогущий разум, презрев- ший примитивные инстинкты и внушивший человеку со- знание, что он является полным хозяином своего бытия и природы, довел его до нынешнего угрожающего пере- крестка судьбы. Нетрудно заметить, что Шелл подгоняет мысль Фрей- да под собственную концепцию. Ведь Фрейд отнюдь не сводил дело к противопоставлению инстинктов разуму. Напротив, в самих инстинктах и страстях он усматривал заданные природой противоречия: одни из них, как лю- бовь, становятся источником жизни, другие, как агрес- сивность, озлобленность, ведут к гибели. Фрейд не винит разум за то, что он вооружил людей реальным средством коллективного самоубийства. Он лишь задается вопро- сом: успеет ли «культурное развитие» (то есть тот же ра- зум) возвыситься настолько, чтобы ликвидировать «не- упорядоченность уклада совместного существования» (то есть враждебность, антагонизм), порождаемую, по его мнению, страстями? Можно сколько угодно рассуждать, прав или не прав .З. Фрейд (в конце концов, борьба Эроса со смертью — больше художественный образ, чем науч- ная констатация), но привлекать его в союзники для об- винения разума явно нет оснований. Почему же Шеллу понадобилось заручиться подоб- ным авторитетом? Потому что сам он исповедует убеж- дение, что все зло коренится именно в чрезмерных при- тязаниях человеческого интеллекта. По его словам, все происходит в согласии с библейской легендой. Когда
16 На фронтах идеологической борьбы Адам и Ева вкусили плод от древа познания, бог наказал их, лишив привилегии на бессмертие и обрекая на смерть их самих и их потомков. Сейчас человек вкусил еще боль- ше от плодов древа познания и поставил себя лицом к лицу со второй смертью — гибелью всего человечества. ГРЕХ ПОЗНАНИЯ! Поскольку речь идет о принципиальном вопросе — кто несет ответственность за ядерную опасность? — я позво- лю себе привести еще две небольшие цитаты из книги Шелла. «Основная опасность,— пишет он,— кроется не в каких-то социальных или политических обстоятельствах нашего времени, а в достижении всем человечеством — после тысячелетия научного прогресса — определенного уровня знаний об окружающем мире». И в другом месте: «Значение и характер ядерной проблемы определяются тем, что она возникла скорее из научных знаний, чем из социальных условий». Из утверждения, что главным источником ядерной опасности являются знания, вытекает ряд логических вы- водов, и Шелл их делает. Коль скоро такая опасность однажды возникла, говорит он, от нее уже не избавиться никогда. Не существует способа вытравить из сознания людей имеющиеся у них в головах сведения, вернуть фи- зику в доэнштейновскую, ньютоновскую эру. Научное от- крытие подобно любому другому: когда Колумб открыл Америку и оповестил об этом мир, ее уже нельзя было снова «закрыть». От знания, как и от самого себя, не убежишь и на кос- мических кораблях. Куда бы люди ни отправлялись, они всегда будут нести с собой представление о том, как из- влечь энергию из массы и сотворить атомную бомбу. Но если нельзя найти спасения в прошлом и за преде- лами Земли, то, может быть, оно достижимо где-то в бу- дущем благодаря тому же научно-техническому прогрес- су? Увы, заявляет Шелл, на это тоже надеяться нечего. Едва ли будут изобретены противоракета или магнитная ловушка, которая обезвредит ядерное оружие. Наоборот, длящаяся уже несколько веков научная революция неиз- менно вела к наращиванию разрушительной силы ору- жия, ибо знания вообще ведут к увеличению, а не умень- шению нашей мощи.
Пусть никогда не наступит «ядерная полночь» 17 Здесь Шелл допускает неточность. Ведь «мощь зна- ния» может быть приложена к разным целям. Вполне можно представить, что техническая мысль создаст сред- ства защиты более мощные, чем нынешние средства ядерного нападения. Однако это был бы лишь преходя- щий эпизод в извечной борьбе меча и щита, пушки и бро- ни. Причем речь даже не обязательно идет о соревнова- нии наступательной и оборонительной мысли в рамках гонки вооружений. Само развитие науки открывает такие сферы взаимо- действия природных сил, дает нам в руки такие методы контроля над ними, которые при желании всегда могут быть обращены во вред человеку. Так было начиная с приручения огня, ставшего для человечества великим благом и в то же время принесшего ему неисчислимые бедствия. Так в особенности стало теперь, когда мы всту- пили в полосу овладения тайнами микромира, проникно- вения в живую клетку, конструирования искусственного мозга. В нашей печати много писалось об опасных потенци- альных ресурсах такого важнейшего направления в био- логии, как генетика. Повсюду, где злой умысел сопряга- ется с новейшими открытиями науки, создается реальная возможность умножать убойную силу оружия. Химиче- ские, биологические, электронные, лазерные — это только несколько названий средств массового уничтожения, ко- торые могут уже в последние десятилетия XX века начать соперничать с ядерным оружием, а весьма возможно, и намного его превзойти. Но вот что надо подчеркнуть: если можно с оговор- ками согласиться с выводами, которые Шелл делает из своей главной посылки, то никак нельзя согласиться с нею самой. Чтобы обнажить внутреннюю несостоятельность мыс- ли американского автора, доведем ее до логического за- вершения. Если допустить, что во всем повинно человече- ское знание, то ответственность за жертвы бесконечных войн XVII—XIX веков следовало бы возложить не на че- столюбивых и корыстолюбивых монархов тогдашней Ев- ропы, а на Коперника, Галилея, Кеплера, Декарта, Ломо- носова, Ньютона и других корифеев, чьими трудами за- ложены теоретические основы физики, химии, астроно- мии, географии и прочих естественных наук. Военное
18 На фронтах идеологической борьбы дело всегда зависело от развития фундаментальных на- правлений науки, без этого невозможны были бы успехи кораблестроения и фортификации, металлургии и пиро- техники, других прикладных дисциплин. Соответственно за страдания и потери, понесенные европейскими народа- ми в первой и второй мировых войнах, пришлось бы «от- вечать» Фарадею и Менделееву, Гельмгольцу и Максвел- лу, Дизелю и братьям Райт, Попову, Эдисону, другим светочам науки и изобретательства. А что касается ядер- ной войны, тут гадать и вовсе не приходится: на скамье подсудимых окажутся пионеры атомной эры. Если будет кому судить. Разумеется, никто не собирается отрицать причаст- ность к бедам человечества тех ученых, которые созна- тельно ставят себя, свое творчество на службу неправед- ному делу. Это одна из вечных тем, приобретших в наше время особую злободневность. Но в данном случае речь идет не о моральной ответственности отдельных ученых, а о месте науки в истории духовной и материальной куль- туры. И с этой точки зрения привлекать знание к ответу за неразумное, преступное его использование столь же несправедливо, сколь и опасно. При таком подходе ускользает от возмездия истинный виновник. Впрочем, разве нет доли правды в утверждении, что, не будь знания, не было бы и угрозы уничтожения? Не открой Менделеев таблицы элементов, не предложи Том- сон модели атома, не обнаружь Беккерель радиоактивно- сти, не выдели Кюри радия, не смоделируй Резерфорд атомного ядра, не приди Эйнштейну в голову формула E=Nhv=Nhy-f не разработай Бор теорию строения ато- ма, не открой Чедвик нейтронов, не используй их Ферми для бомбардировки ядра,—не было бы и атомной бомбы. Вот ведь как все просто. Но простота, как известно, хуже воровства. Стоит протянуть такую мысленную цепочку, как становится не- лепой попытка возложить на науку ответственность за преступные мысли и деяния. Во всем, что создавал чело- век с первых шагов своего превращения в разумное суще- ство, была своя «уничтожающая сторона». Открытие возможности использовать камень в качестве пращи, со- служив великую службу в охоте на дикого зверя, одно- временно обернулось приобретением первого оружия про- тив своего ближнего. То же можно сказать о ноже, стре-
Пусть никогда не наступит «ядерная полночь» 19 ле и даже о колесе: совершив буквально переворот в раз- витии производительных сил, это замечательное изобре- тение с одинаковым успехом стало применяться в повоз- ках и в боевых колесницах, то есть было на руку не толь- ко рачительному Гермесу, но и воинственному Марсу. И так — что ни возьми: едва ли не всякое движение мыс- ли в самых различных и, казалось бы, совсем далеких от войны отсеках знания содержало в себе двойной заряд, могло быть использовано и во благо и во зло. А чаще все- го— и так и этак. Нет, нечего валить на знания грех, целиком связан- -ный с несовершенством социального устройства, разде- лением людей на господ и рабов, угнетателей и угнетае- мых. Возможностью уничтожить себя обладает каждое живое существо — те же киты, выбрасывающиеся на бе- рег, когда океанская вода уже не в состоянии удовлетво- рить их потребности, или исполинские черепахи, забиваю- щие себя насмерть на тихоокеанских атоллах, поскольку после ядерных испытаний им все равно грозит медлен- ная смерть. Так что весь «грех» науки состоит в том, что она сделала возможным не индивидуальное, а всеобщее убийство. Но и эта «заслуга» относительна. Разве без всякой науки не творилось нечто подобное, пусть в ме- нее широких масштабах? Много ли научных знаний по- надобилось младотуркам, чтобы вырезать в 1915 году три миллиона армян? Так ли уж шибко использовали достижения науки гитлеровцы, когда травили пленников концентрационных лагерей газом,— велика ли тут разни- ца по сравнению с потравой дымом, применявшейся еще в раннем средневековье? Можно подойти к делу и с другой стороны. Стоит про- вести небольшой мысленный эксперимент, представив себе, что с самого начала развитие общества пошло более разумным путем — не образовалась частная собствен- ность, не произошло раскола на классы и т. д. Кстати, философы и историки не раз спорили, является ли раз- витие через антагонистические противоречия обязатель- ной нормой или в других условиях (если, конечно, при- нять за аксиому существование внеземных цивилизаций) прогресс мог осуществляться в неантагонистических фор- мах. Вопрос остался открытым, да иначе и быть не могло, поскольку речь идет о сфере не только непознанного, но и непознаваемого, по крайней мере сейчас.
20 На фронтах идеологической борьбы Однако сделать условное допущение никому не воз- браняется. Итак, как бы воспринимались и прилагались к делу научные открытия в обществе, изначально свобод- ном от классовых антагонизмов и национальной вражды? Ответ лежит на поверхности: никому не пришло бы в го- лову использовать их против человека, не было бы на то причин. Люди ведь убивают друг друга не потому, что у них под рукой внезапно оказался клинок или пистолет. Наоборот, эти оружия убийства изготавливаются специ- ально, поскольку возникают причины для убиения себе подобных. Тут нам придется привлечь еще один аргумент. Дело в том, что Шелл, усмотрев первоисточник ядерной опас- ности в прогрессе знания, ссылается на авторитет самой науки в лице такого видного ее представителя, как анг- лийский философ Бертран Рассел. Выступая в палате лордов британского парламента 28 ноября 1945 года, он сказал об атомной бомбардировке Хиросимы: «Мы долж- ны взглянуть на это не просто с точки зрения следующих нескольких лет, а с точки зрения будущего человечества. Вопрос стоит так: может ли общество, зиждущееся на науке, существовать и дальше или это общество неизбеж- но уничтожит себя? Это простой вопрос, но он имеет жизненно важное значение. Я думаю, невозможно пре- увеличить серьезность того зла, которое может повлечь за собой использование атомной энергии». При всем уважении к одному из незаурядных мысли- телей нашего столетия приходится признать, что Рассел допустил неточность в самой постановке своего вопроса, не оговорив, о каком именно обществе идет речь. Если под этим подразумевалось человечество, едва вышедшее из пламени второй мировой войны, обремененное множе- ством острейших противоречий, в которых уже невоору- женным глазом можно было различить семена будущих конфликтов, то для такого состояния сравнение филосо- фа вполне уместно. Но ведь Рассел выражал тревогу за будущее, а оно есть итог непрерывных изменений. Мы не знаем, как реагировали на его выступление коллеги по палате лордов, а вот наш ответ на его вопрос примерно таков: «Да, наука, пожалуй, действительно «поторопи- лась», создав ядерное оружие в момент, когда оно еще может быть использовано против человечества. Но обще- ство, опирающееся на науку, безусловно, может сущест-
Пусть никогда не наступит «ядерная полночь» 21 вовать. Больше того, как раз для того, чтобы не допу- стить самоуничтожения, человечество должно прислу- шаться к голосу передовой науки и утвердить новые от- ношения между людьми и народами, основанные на прин- ципах социализма». Хорошо, скажут нам, пусть наука чиста, как голубка, снимем с нее все обвинения и привлечем к ответственно- сти социальные условия. Но разве эта операция изме- нит тот факт, что опасность теперь всегда с нами, что на нас как вечное проклятие, как тяжкое бремя познания висит умение изготовить атомную бомбу. Не уподобилось ли человечество тому незадачливому герою политических детективов, который случайно стал обладателем страш- ной тайны и обречен поэтому на смерть? Что же думает на сей счет Шелл? По его мнению, этот дамоклов меч представляет, как ни странно, единствен- ное средство спасения человечества от самого себя. Ис- пользование знания в качестве средства устрашения — вот, оказывается, каким будет «стратегический принцип жизни» в мире, где решена проблема ядерной опасности. Возникнув из знания, в нем она и должна покоиться. Об- рекая людей отныне и навсегда существовать с сознани- ем неустранимости риска для их жизни, это знание в то же время даст им «...полное эмоциональное понимание того, что означает всеобщее уничтожение, и в особенно- сти — что означают для живущих людей еще не родив- шиеся поколения. Поскольку всеобщее уничтожение ги- бельно для самого мироздания, оно никогда не может быть для нас более чем «знанием», мы никогда не смо- жем «испытать» его. Именно такое знание —ужас перед актом убийства грядущих поколений... должно стать средством устрашения». Таким образом, человечеству придется жить, постоян- но испытывая чувство страха, и никуда от этого не де- нешься. Больше того, оказывается, в таком состоянии есть даже известное преимущество, потому что оно вы- нуждает нас осознавать свой долг перед потомками. В этом преобразовании зла в благо можно не только уви- деть свойственную обыденному сознанию способность приноравливаться к ситуации (грубо говоря, делать хо- рошую мину при плохой игре), но и расслышать отзвук христианского смирения перед промыслом божьим (или промыслом науки). С религиозной точки зрения постоян-
22 На фронтах идеологической борьбы ное страдание, ниспосланное человеку за грехи его, должно восприниматься не с бунтом, а с терпением и даже радостью, ибо это есть не что иное, как искупле- ние, очищение от скверны. До некоторой степени сходная конструкция получается и у Шелла. Скажем прямо: перспектива мрачная. Жить с вечным страхом и теснением в груди. Принимать каждый прожи- тый нами день чуть ли не как дар небес. Конечно, в конце концов ко всему можно привыкнуть. Разве не жили на коленях рабы, передавая от отца к сыну все ту же убогую долю? Разве не жили под ярмом у захватчиков целые народы, притом не год и не десятилетие, а века? Жили, выжили и даже ухитрились сохранить культуру. Словом, нам внушают философию покорности, при- способления к препятствиям, одолеть которые якобы выше сил человеческих. Нет уж, как говорится, увольте. Человечество не обречено жить в страхе — оно в состоя- нии прогнать застывший над планетой призрак атомного гриба. Мир более не будет ядерно-опасным, когда пере- станет быть миром социального и национального гнета, грабежа отсталых народов, колониальной и неоколони- альной зависимости, империализма, терроризма, преступ- ности, неэквивалентного обмена, неустойчивой финансо- вой системы, торговых рогаток, нищеты, безработицы, бесправия, голода, бюрократизма, коррупции и т. п. Ра- зумеется, эпитет «ядерный» останется в языке людей, но через несколько поколений нормальной жизни из их па- мяти выветрится тот зловещий смысл, который связыва- ется с этим словом сейчас. Одна из исторических целей социализма и коммуниз- ма состоит как раз в том, чтобы исключить возможность использования добытых наукой знаний против человека. Бывает так, что наука ненароком способна выпустить из бутылки джина, которого с большим трудом удается за- толкнуть обратно. Но возможность катастрофы в резуль- тате подобной трагической случайности вероятна в такой же степени, в какой вероятен любой природный катак- лизм,— скажем, столкновение Земли с кометой или угаса- ние нашего Солнца. Тут уж, как говорится, ничего не по- делаешь, с этой мыслью мы вынуждены мириться, она не мешает нам чувствовать себя хозяевами на своей пре- красной планете.
Пусть никогда не наступит «ядерная полночь» СМЕРТЬ ВОЙНЫ] 23 После вопроса об ответственности науки нам пред- стоит поразмыслить над другим, не менее крупным и ин- тересным вопросом — о судьбе войны. В последние годы среди теоретиков самых различных направлений полу- чил хождение тезис: ядерное оружие убило войну. Шелл относится к числу горячих сторонников этой точки зрения и приводит в своей книге немало аргументов в ее пользу. Заметим прежде всего, что в его основе лежит как будто бы серьезный довод. Представьте полководца, ко- торый отдает приказ о наступлении, зная заранее, что в результате погибнет как противник, так и все его соб- ственное войско. С полным основанием мы сочтем его пре- ступником или безумцем. А ведь именно такую ситуацию создает наличие у каждой из основных военно-политиче- ских группировок ядерных арсеналов, способных унич- тожить противника, а заодно весь остальной мир. Рассуждения кажутся безукоризненными. И все-таки в них есть изъян. Как можно говорить о «смерти войны»,когда она оста- ется реальностью нынешней эпохи! Только после 1945 го- да в мире вспыхнули десятки войн. Не отдельных случай- ных стычек, а именно военных действий между государ- ствами с применением практически всех видов обычного оружия, с убитыми, ранеными, пленными, перемириями, переговорами, аннексиями и контрибуциями — словом, всеми атрибутами этого понятия. Следовательно, как ми- нимум надо сказать, что «обычные войны» далеко не умерли. Это если брать за критерий характер приме- няемого оружия. Если же исходить из политической ти- пологии, то вооруженные конфликты последних десяти- летий отражают почти весь спектр войн: империалисти- ческие, захватнические, карательные, национально-осво- бодительные, территориальные, престижные и т. д. Весь спектр, кроме одного вида — непосредственного столкновения ядерных держав. Ссылаясь на почти соро- калетний «шаткий мир» между ними, который поддержи- вался после создания атомных бомб, Шелл утверждает, что «война ушла в небытие», изгнана из отношений ядер- ных держав, отсутствует в ассортименте имеющихся у них средств защиты своих интересов. Выбор теперь сво- дится к одной из двух альтернатив: либо мир, либо все-
24 На фронтах идеологической борьбы общее истребление. А последнее «так же далеко от вой- ны, как мир». Но если считать, что сорокалетний мир сам по себе дает основание объявить войну изъятой из политическо- го оборота, то с равным успехом можно было бы сделать подобный вывод в прошлом веке, когда после 1870 года в Европе, за некоторыми исключениями, царил относи- тельно стабильный, почти полувековой мир. Между тем война тогда не умерла и не устарела, напротив, она на- ходилась в стадии накопления сил, методически пожира- ла мир, ибо едва ли не все крупные европейские держа- вы лихорадочно вооружались, готовясь к будущей кро- вавой схватке. Впрочем, не ставит ли под сомнение оптимистическую софистику относительно «смерти войны» уже и такой ар- гумент: если это действительно так, зачем же копья ло- мать и писать книги о ядерной опасности? Принимая желаемое за сущее, приверженцы концеп- ции «смерти войны» в один голос утверждают, будто ныне устарела и известная формула Клаузевица: «Война есть продолжение политики иными средствами». К сожале- нию, это утверждение также является плодом теоретиче- ского недоразумения. В самом деле, следует прежде все- го уточнить постановку вопроса: не есть или не должна быть? Войны объявляют и ведут люди, в последнем счете все зависит от их отношения к проблеме войны и мира, от того, как они мыслят, оценивают ситуацию, принима- ют решения. Если политические деятели и военачальники вопреки всем предостережениям считают, что у них есть шанс выиграть ядерное сражение, то тут не помогут ни- какие заверения теоретиков, что формула Клаузевица пе- режила свой век. Иначе говоря, чтобы действительно похоронить ядер- ную войну, не дав ей родиться, нужно поставить ее вне закона, объявить безумной и преступной, исключить вся- кую мысль о возможности достичь в ней победы. Причем такое отношение к ядерной опасности должно не только стать осознанным убеждением всех и каждого, но быть возведено в принцип международной политики всех без исключения государств мира. Именно такова, как известно, позиция Советского Союза, на котором, как на одной из двух крупнейших ядерных держав, лежит особая ответственность за пред-
Пусть никогда не наступит «ядерная полночь» 25 отвращение всеобщего побоища. Во всех официальных заявлениях советского руководства, в нашей печати уже многие годы неизменно подчеркивается, что мировая тер- моядерная война означала бы гибель всего человечества. Исходя из этого, СССР взял на себя добровольное обяза- тельство никогда не применять первым ядерное оружие. Вынужденные создать достаточный ракетно-ядерный по- тенциал для защиты безопасности Родины и союзных с нею социалистических государств, наша партия и народ всегда рассматривали его как оружие предостережения и возмездия. На каждом этапе гонки вооружений СССР делал все от него зависящее, чтобы не только остановить наращивание ядерных арсеналов, но и начать на взаим- ной основе их уничтожение вплоть до полной ликвида- ции. К этому наша страна готова и сегодня. Конечно, и в правящем американском слое есть люди, стоящие на позициях здравого смысла, отдающие себе отчет в абсолютной недопустимости ядерной войны. За- падные политологи ведут подсчет: кого больше — «ястре- бов» или «голубей»? Но если бы даже большинство ока- залось на стороне последних, то это еще ровным счетом ничего бы не значило. Речь идет о том случае, когда не просто арифметическое большинство, а весь слой, имею- щий отношение к принятию политических решений, дол- жен проникнуться пониманием фатальности ядерного по- боища. И есть очевидный критерий, свидетельствующий, что перевес пока не в пользу трезвомыслящих: США упорно отказываются взять на себя аналогичное совет- скому обязательство не применять первыми ядерное оружие. Вот почему далеко не малозначно, когда Шелл обра- щается к своим соотечественникам с призывом понять, что в ядерной войне не уцелеет никто. Чем больше эта мысль будет проникать в сознание рядовых американцев, тем больше шансов на то, что она в конечном счете най- дет воплощение в государственной политике этой страны. Для предотвращения ядерного апокалипсиса мало, однако, признавать, что он означал бы гибель всего чело- вечества. Не менее принципиальное значение имеет осо- знание того факта, что ядерная война, раз начавшись, не- избежно приняла бы тотальный характер. Американские стратеги, вынужденные считаться с рас- тущей обеспокоенностью общественного мнения, нашли
26 На фронтах идеологической борьбы своего рода лазейку в той, можно сказать, непробиваемой броне, какую Ьредставляет собой мысль о гибели циви- лизации. Допустим, говорят некоторые из них, в тоталь- ном ядерном конфликте не будет победителей и сгорят все без исключения. Но кто может утверждать, что при- менение ядерного оружия должно вылиться в тотальный конфликт? Почему нельзя предположить использование тактического ядерного оружия в рамках обычных воен- ных действий? Или же обмена атомными ударами без последующего их перерастания во всеобщее побоище? Примерно так рассуждали и рассуждают сторонники концепции так называемой ограниченной ядерной войны, первые версии которой стали входить в моду еще в конце 50-х годов — тогда в американских правящих кругах ис- кали альтернативу стратегии массированного возмездия, отцом которой называют бывшего государственного сек- ретаря США Джона Фостера Даллеса. По сравнению с прямолинейными высказываниями о возможности победы во всеобщем ядерном конфликте их аргументы выглядят чуть ли не «голубиными». По существу же, это еще более опасный «ястребизм», потому что он хитрее, коварнее, потому что его сложнее опровергнуть. В самом деле, речь идет о ситуации, незнакомой че- ловечеству по прежнему опыту и вдобавок не поддаю- щейся точному предвидению. Когда дело касается веро- ятных результатов всеобщего ядерного конфликта, свое веское слово говорит математика. Основываясь на ре- зультатах взрывов в Хиросиме и Нагасаки, на подсчете разрушительной силы накопленного ядерного оружия, специалисты способны уверенно прогнозировать послед- ствия более или менее одновременного применения всех ядерных средств. Что касается версии «ограниченной ядерной войны», то здесь мы вступаем уже в сферу дога- док. Почему, в самом деле, нельзя предположить, что одна сторона в порядке предупреждения нанесет единич- ный атомный удар по другой, а та ограничится таким же единичным ответным ударом и на этом все кончится? Чтобы придать вес своим гипотезам, теоретики «огра- ниченной ядерной войны» приводят конкретные примеры. Предположим, Советский Союз захватил Западный Бер- лин... Допустим, СССР вторгся на Ближний Восток, что- бы взять под свой контроль нефтепромыслы... Предста- вим, Москва двинула свои танки, чтобы распространить
Пусть никогда не наступит «ядерная полночь» 27 власть Советов на Западную Европу... Соединенным Шта- там во всех этих случаях не обязательно обрушивать на СССР весь запас своих ядерных средств,-— достаточно ударить ракетой «Першинг-2» по военному аэродрому в Москве, чтобы нагнать страху на «агрессора» и. заста- вить его отступить. Вдобавок к тому, что будет достиг- нута основная цель — защищены интересы США и их со- юзников,— это им никак не отзовется: не станет же совет- ское руководство наносить ответный ядерный удар, зная, что его постигнет сокрушительное возмездие. Цель подобного рода аргументов, как видим, двоя- кая. С одной стороны,— заверить западноевропейцев, что ограниченное, или «выборочное», применение ядерного оружия ничем им не угрожает. А с другой — исподволь внушить, будто угроза нападения исходит именно от стран социализма. Шеллу, как вполне правоверному аме- риканскому патриоту, не приходит в голову оспаривать подобные домыслы. Он тоже исходит из того, что Совет- ский Союз — всегда нападающая сторона, а Соединенные Штаты — обороняющаяся и к тому же защищающая «рубежи свободы». Здесь, как говорится, можно только руками развести и пожалеть, что у нашего автора не хва- тило объективности и мужества выйти за пределы трафа- ретов официальной американской пропаганды. Зато, в отличие от многих своих коллег журналистов, он убедительно показывает несостоятельность концепции «ограниченной ядерной войны» независимо от того, какая сторона начала бы ее. Приводя несколько сценариев того, как может развернуться обмен ядерными ударами, Шелл замечает, что теория стратегии обретает в них свою собственную фантастическую жизнь, в которой ядерное оружие должно сводить свои счеты безотносительно к це- лям, преследуемым людьми.. «Вообще те, кто живет в теоретически изощренном, но зачастую лишенном челове- ческих критериев мире ядерной стратегии, имеют склон- ность упускать из виду, что развязывание ядерной войны само по себе знаменует крах всех сдерживающих начал, подвластных разуму и чувству гуманности. Массовое убийство людей в ядерном побоище смело бы все нормы, диктуемые совестью и даже эгоистическими расчетами, которые в обычных условиях заставляют государства дей- ствовать в определенных рамках. Все эти сдерживающие начала мало помогут защите кого-либо. В невообразимой
28 На фронтах идеологической борьбы интеллектуальной и духовной атмосфере, которая воца- рится в мире, достигшем такой точки, едва ли что-нибудь спасет его от тотального уничтожения». Никто, конечно, не может ручаться, продолжает Шелл, что если один ядерный боезаряд будет пущен в ход, то за ним неизбежно последуют и все остальные. Случиться может всякое. Но вот что можно сказать наверняка: пос- ле того как будет взорван один боеснаряд, мир вступит, по выражению бывшего министра обороны США Робер- та Макнамарры, в «ситуацию колоссальной неизвестно- сти». А за этим скрывается высокая, если не стопроцент- ная, вероятность того, что «ограниченная ядерная война» стала бы всего лишь запалом к войне тотальной. Как пишет западногерманский публицист Битторф в журнале «Шпигель», Пентагон Уайнбергера подстегнул гонку вооружений с целью обеспечить для Америки воз- можность развязать, а также выиграть войну любого рода: обычную, ограниченную ядерную, ограниченную и затяжную до шести месяцев, неограниченную — вплоть до мировой войны. Автор цитирует оригинальный текст из пентагоновских директив на 1984—1988 годы по программе вооружений. Черным по белому там записано, что если разразится стратегическая ядерная война с Советским Союзом, то Соединенные Штаты «должны одержать верх и быть в со- стоянии вынудить СССР как можно скорее стремиться к завершению враждебных действий на благоприятных для США условиях». Американский специалист по пробле- мам контроля над вооружениями Артур Кокс назвал ди- рективы, предусматривающие «удовлетворительный» и «благоприятный» исход ядерной войны, «фантазиями, основанными на чистом безумии». Почти немыслимо, го- ворит он, чтобы подобный образ мышления мог стать ос- новой внутренних дебатов и планирования в Вашингтоне. «И тем не менее это произошло». ВЗАИМНОЕ УСТРАШЕНИЕ Таким образом, война не умерла, она только притаи- лась, прикинулась мертвой. Ну а как же с теми, кто пытается успокоить мировую общественность ссылками на инстинкт самосохранения? Стоит ли тревожиться, говорят они, если уже многие
Пусть никогда не наступит «ядерная полночь» 29 годы, несмотря на постоянное наращивание запасов ядер- ного оружия и расширение клуба владеющих им держав, удавалось избегать катастрофы. Были, конечно, драмати- ческие моменты, когда, казалось, оставался шаг до про- пасти (западноберлинский кризис 1953 года; карибский кризис 1962 года), но благодаря сдержанности и благо- разумию, проявленным с обеих сторон, этот роковой шаг не был совершен. Больше того, кризисы послужили ис- пытанием прочности существующего молчаливого согла- шения не начинать ядерной войны. Почему же надо пред- полагать, что так не может продолжаться и впредь? Подобные оптимистические рассуждения исходят из того, что самой надежной основой предотвращения ядер- ной войны в современных условиях служит взаимное устрашение. Однако анализ международной обста- новки со всей отчетливостью показывает, что если даже эта доктрина и соответствующая ей политика оказали услугу миру в течение последних десятилетий, то он ни- как не может покоиться на такой шаткой основе вечно. Во-первых, и в том случае, если обе стороны будут скрупулезно соблюдать свод правил и норм поведения, сложившийся вокруг концепции взаимного устрашения (как правовых, записанных в различных соглашениях, так и моральных, или джентльменских), опасность все равно будет возрастать вследствие наращивания и осо- бенно— качественного совершенствования средств мас- сового уничтожения. Чем больше создается оружия, на- пичканного электроникой, тем больше шанс, что где-то и когда-то автоматика может отказать, война начнется случайно. В нашей печати приводилось много фактов, свидетельствующих, что это не досужая выдумка журна- листов, а вполне реальная угроза2. Продолжается и рас- ширение «ядерного клуба»3, что, без сомнения, усугубля- ет неопределенность обстановки: возрастает не только число потенциальных источников всемирного конфликта, но и круг проблемных ситуаций, способных послужить для него поводом. 2 По данным ЮНЕСКО, за последние 30 лет имело место по крайней мере 125 таких аварийных срывов, причем большинство их (91) приходилось на США. 3 По оценкам американских специалистов, к концу столетия возможно превращение в ядерные державы 11 стран: Пакистана, Ирака, Тайваня, Ливии, Южной Кореи, ФРГ, Японии, Израиля, ЮАР, Бразилии и Аргентины.
30 На фронтах идеологической борьбы Иначе говоря, просто придерживаться позиции «вза- имного устрашения», не добиваясь снижения уровня во- енного противостояния,— значит мириться с увеличением ядерной опасности. Во-вторых, концепцию «взаимного устрашения» под- рывают воинственные «ястребы» в правящем американ- ском классе, которые никогда не мирились с установив- шимся примерным паритетом военных сил между Совет- ским Союзом и Соединенными Штатами. Они спят и ви- дят те времена, когда США принадлежало ощутимое во- енное превосходство. Если в 70-е годы Пентагон, верхуш- ка военно-промышленного комплекса вынуждены были умерять свои аппетиты, то при Рейгане они получили пол- ную свободу рук. Не приходится говорить, что угроза сло- мать равновесие военных сил, в частности путем разме- щения в Западной Европе сотен дополнительных амери- канских ракет средней дальности, запуска в производ- ство ракет «МХ» и нейтронной бомбы, форсированного роста военных расходов и особенно создания широкомас- штабной системы противоракетной обороны с элемента- ми космического базирования (так называемые звездные войны), подрывает концепцию «взаимного устрашения». Наконец, третий, не менее существенный момент — внутренняя противоречивость самой этой концепции, воз- можность различного ее толкования в соответствии с тем, кому как покажется выгодным. В своих рассуждениях на этот счет Шелл отправляет- ся от конца. Предположим, говорит он, что одна из сто- рон нанесла первый удар всеми имеющимися в ее распо- ряжении силами. В каком положении окажутся руководи- тели противной стороны? Их территория уже превращена в радиоактивную пустыню, но средства нанесения ответ- ного ядерного удара сохранены в шахтах, на бомбарди- ровщиках и подводных лодках. В чем для них будет за- ключаться цель нанесения ответного удара? Поскольку нации уже не существует, такой целью не может быть обеспечение национальной безопасности. Не может быть ею и защита других народов, так как ответный удар окон- чательно погубит экосферу и положит конец существова- нию человечества. Каким будет их решение в подобных условиях, невозможно предугадать. А отсутствие уверенности в реакции пострадавшей стороны подрывает идею устрашения, ибо появляется
Пусть никогда не наступит «ядерная полночь» 31 шанс (пусть незначительный и рискованный) нанести удар без возмездия. Поэтому теоретики начинают ло- мать головы над тем, как исключить подобную ситуацию. У каждой стороны должно существовать абсолютное убеждение, что противник не поколеблется нанести от- ветный удар. Известный американский футуролог Герман Кан в этой связи утверждает, что наилучшим средством предотвращения нападения будет «видимость иррацио- нально-непоколебимой решимости». Поскольку же при- творство ненадежно, надо «в действительности намере- ваться сделать это». Таким образом, комментирует Шелл, предлагаемая Каном политика, которую он назы- вает «рациональностью иррационального», заключается в том, чтобы хладнокровно лишить себя рассудка. • Другой вариант, предлагаемый американскими теоре- тиками,— создать впечатление неконтролируемости сво- их действий либо действительно сделать их такими. Не- контролируемость, как и безумие, устраняет надобность в разумных мотивах для ответного удара: создается поло- жение, когда он наносится «как бы случайно». В этой свя- зи Шелл отмечает, что в мемуарах Холдемана, бывшего в свое время начальником канцелярии Никсона, есть запись, что последний верил в теорию «президента-безум- ца», согласно которой - враги склонятся перед волей президента, если сочтут, что он лишился рассудка и ради достижения некоторых ограниченных национальных це- лей готов пойти на риск ядерного побоища. Шелл обращается еще к одной идее Кана, призванной «компенсировать» изъяны доктрины ядерного устраше- ния. Речь идет о некой «машине судного дня», которая взорвет мир, как только враг решится на действия, не- приемлемые с точки зрения ее обладателя. Механизм, стоимость которого, по подсчетам автора, должна обой- тись в 10 миллиардов долларов, не станет, понятно, испы- тывать никаких сомнений в отношении ответного удара. Люди в этом случае будут лишены возможности прини- мать решения, целиком вручив свою судьбу автоматике. Ну а если в результате ошибки компьютера «машина судного дня» примет фатальное решение без всякого на то основания? Разыгрывая запутанные сценарии «ответного удара», Кан и другие американские теоретики ядерной стратегии увлекаются этим занятием, как шахматной задачкой. Их
32 На фронтах идеологической борьбы распаленное воображение легко предает атомному пожа- ру Ленинград и Чикаго, сносит с карты пол-Европы, ор- ганизует тотальные сражения в океане и в космосе. При этом всерьез уверяют публику, а может, и сами верят, что подобные упражнения имеют целью сделать безупреч- ной логическую схему «взаимного устрашения» и, следо- вательно, упрочить мир. Сон разума порождает чудовищ, говорил Гойя. Мож- но сказать и наоборот: рождение чудовищ свидетельст- вует о сне разума. Вместо того чтобы мудрствовать лу- каво над вторым ударом, Кану ц его коллегам стоило бы прежде всего задаться вопросом: как исключить возмож- ность первого удара и почему, в отличие от Советского Союза, Соединенные Штаты никак не хотят брать на себя соответствующие обязательства? Что же касается их нынешних теоретических изыска- ний, ограничимся точной оценкой Шелла: несостоятель- ность доктрины ядерного устрашения «является следст- вием еще большей, коренной несостоятельности — упо- ра... на удар, влекущий за собой всеобщее уничтожение, чтобы предотвратить такое уничтожение». Здесь уместно сделать отступление. Шелл не всегда блещет безукоризненной логикой. Одну мысль он доказывает, другую предлагает читателю на веру. Есть у него суждения глубокие и рригинальные, а на следующей странице — банальные и наивные. Но, по- жалуй, самое характерное для него, как, впрочем, и для многих других западных интеллектуалов,— это причудли- вое сплетение общечеловеческого и классового, планетар- ного и американо-националистического начал. Кое-где он приводит их к общему знаменателю, как и должно быть, когда ведешь речь о ядерной угрозе, в других же случаях они вступают в коллизию, американский обыватель бе- рет в нем верх над «гражданином мира». Словом, Шелл дает предостаточно поводов для полемики, да иначе и быть не может, коль скоро имеешь дело с автором, стоя- щим на иных идейных позициях. Однако при этом надо не упускать из виду одно важ- ное обстоятельство. Борьба идей может и должна быть бескомпромиссна, когда речь идет о принципах общест- венного устройства, о том, что лучше, общественная соб- ственность или частная, какая система надежнее гаран- тирует права человека и т. д. Участники таких идейных
Пусть никогда не наступит «ядерная полночь» 33 схваток не обязаны искать соглашений, да это было бы и бесполезным занятием, поскольку невозможно прими- рить противоположные по смыслу мировоззрения. Вопрос о том, какое из них в большей мере отвечает нуждам че- ловечества, за каким останется будущее, решается в ко- нечном счете народами, историей. Иное дело — международные проблемы, и прежде всего ядерная опасность. Единственный способ если не устранить ее окончательно, то по крайней мере осла- бить— соглашение, основанное на приемлемом для всех компромиссе. Это не значит, что полемика вокруг самой насущной и актуальной проблемы современности должна вестись на полутонах, в елейной или келейной (то есть в обстановке секретности) форме: речь идет о вопросе, за- трагивающем жизненные судьбы всего человечества, и оно имеет полное право знать, кто чего хочет, какой смысл содержится в той или иной программе. Это значит лишь то, что, высказав прямо и нелицеприятно все, что они думают по существу дела и поведения друг друга, сторо- ны должны тем не менее искать точки соприкосновения, проявлять максимум терпения, не вставать из-за стола, пока не найдено совместное решение. Именно в понимании специфики, правильнее даже сказать — уникальности ядерной проблемы прояв- ляются и профессиональное чутье и человеческие каче- ства всех, кто имеет к ней отношение: политических дея- телей и военных стратегов, ученых и публицистов, спе- циализирующихся в области международных отношений. Взгляды на ядерную опасность из Москвы и Вашингтона сейчас во многом различны, но если^одних западных тео- ретиков такое положение вполне устраивает и они в луч- шем случае позволяют себе высказать надменное сожа- ление, что «та сторона не желает идти на уступки», то другие серьезно озабочены ситуацией и настойчиво при- зывают к поискам разумной альтернативы. К лагерю обеспокоенных принадлежит и наш автор. Он страстно призывает человечество «выйти из «коматоз- ного состояния», очнуться, прийти в себя, осознать, что дальше так продолжаться не может, что следует действо- вать без промедления. Но вот беда: этот его замечатель- ный призыв может остаться неуслышанным из-за крайне неточной расстановки политических акцентов по двум кардинальным вопросам, непосредственно прилегающим
34 На фронтах идеологической борьбы к проблеме ядерной опасности, по существу, составляю- щим с ней одно целое. В первую очередь это проблема соотношения мира и развития. И МИР, И ХЛЕБ, И СВОБОДА Подойдем к ней вот откуда. Буквально взрыв негодо- вания в мировом общественном мнении вызвала фраза бывшего государственного секретаря США Хейга: «Есть вещи поважнее мира». Не цитируя этой фразы, Шелл, по существу, вступает в полемику со Своим воинственным соотечественником, убедительно доказывая, что в совре- менную эпоху задача предотвращения ядерной войны за- нимает абсолютно приоритетное место по сравнению со всеми другими целями человеческой деятельности. И дело не только в том, что право на жизнь всегда было и оста- ется сегодня самым важным из всех прав человека. Дело в том, что речь сейчас идет о выживании челове- ческого рода, а это служит предпосылкой удовле- творения каких бы то ни было других чаяний. «Пока мы удерживаемся от самоуничтожения, история продолжает развиваться полным ходом и потребности, желания, опа- сения, интересы и идеалы, которые всегда были свой- ственны людям, в полную меру продолжают давать о себе знать, даже несмотря на то, что всем им грозит гибель... Каждому правительству и каждому гражданину во всех странах, особенно правительствам и гражданам Соеди- ненных Штатов и Советского Союза, предстоит решить вопрос, какое значение придавать выживанию всего мира по сравнению с потребностями деловой активности в этом мире». Но вот загвоздка: справедливо ставя превыше всего задачу выживания человечества, Шелл лишь мимоходом упоминает, что «люди желают также свободы и процве- тания», «хотят справедливого к себе отношения». Он как бы отделяет все прочие интересы от наиважнейшего, вы- ключает их из сферы своего внимания. Между тем про- блема мира неразрешима вне связи с другими насущны- ми потребностями. Причем и в субъективном и в объек- тивном плане. В субъективном — потому, что она смотрится иначе из разных точек планеты и даже с позиций различных соци- альных слоев в пределах одних и тех же государств. Если,
Пусть никогда не наступит «ядерная полночь» 35 например, опросить 12 миллионов американских безра- ботных, то выяснится, что они не хотят ядерной войны по крайней мере так же сильно, как их благополучные сооте- чественники. И все же угроза ядерного уничтожения за- ботит их меньше, они наверняка отодвигают ее на задний план, потому что самое для них важное — прокормиться, найти источник средств существования. Примерно то же можно сказать о десятках миллионов американских нег- ров и «цветных», у которых на первом плане стоит по- требность вырваться из унизительной атмосферы расовой дискриминации. О чем, кроме куска хлеба, могут думать почти 800 миллионов людей, проживающих в зоне голо- да? Задумываются ли вообще над проблемами ядерного апокалипсиса сотни миллионов неграмотных, подавляю- щее большинство которых отрезано от политической ин- формации и не представляет, что творится за пределами их жилищ и поселений? О чем, кроме свободы, может мечтать коренное население ЮАР; должен ли ужас все- общего уничтожения сильно заботить униженного, рас- топтанного человека, который, подобно герою романа южноафриканского писателя Дж. Гордона, говорит о се- бе: «Да сгинет день, в который я родился!» В объективном плане — потому, что закономерности общественного развития не действуют изолированно друг на друга, а прорубают себе путь, опрокидывая тенденции противоположного свойства, менее устойчивые и дина- мичные, нейтрализуя полунедругов и находя себе близких по духу союзников. Разумеется, мы пользуемся этим язы- ком условно. Искусственное «одушевление» объективно- го мира, где властвуют не страсти, а «большие числа», лишь помогает понять, что никакой обнаруженный нау- кой закон не гарантирует того или иного хода событий, что не следует упускать из виду его взаимоотношений с другими законами и что наиболее достоверное предвиде- ние может быть лишь итогом учета как можно более ши- рокого круга взаимосвязей, существующих в природе и обществе. С этой точки зрения нельзя сколько-нибудь объектив- но взвесить шансы мира, не приняв во внимание, как влияют на решение этой проблемы социалистическая, на- ционально-освободительная, научно-техническая револю- ции, как они соотносятся с другими глобальными пробле- мами, во весь рост вставшими перед человечеством на 2*
36 На фронтах идеологической борьбы исходе второго тысячелетия. Между тем Шелла все это настолько мало заботит, что он не пытается протянуть связующую нить между задачей предотвращения войны и задачей строительства справедливого мира, использо- вав хотя бы такой бесспорный аргумент: сокращение во- енных расходов и направление части высвободившихся средств на нужды развития позволило бы в короткие сро- ки сократить географию голода, массовых эпидемических заболеваний, неграмотности. Или другой момент. Как мы уже говорили, американ- ский публицист многократно обращает внимание на то, что ядерная война означала бы уничтожение всей экосфе- ры. Но с горячими призывами спасти среду обитания че- ловека от полного уничтожения странным образом соче- тается равнодушие к нынешнему постепенному ее увяда- нию. А ведь и здесь можно и нужно было усмотреть пря- мую связь: чем меньше средств будет тратиться на гонку вооружений, тем больше их останется для того, чтобы своевременно лечить природную среду, восстанавливать ее жизненные силы. Это не говоря уж о том прямом вы- игрыше, который она получит, когда полностью прекра- тятся ядерные испытания. Вообще создается впечатление, что Шелл как бы за- ворожен ядерной опасностью. Подобно человеку, оказав- шемуся лицом к лицу с гремучей змеей, он не в состоя- нии отвести от нее взгляда, а такая сосредоточенность, при всех ее очевидных преимуществах, имеет немало и теневых сторон, мешает рассмотреть проблему во всех ее опосредованиях. Это особенно наглядно сказывается в неспособности американского автора принять во внимание объективную экономическую и социальную ситуацию в мире. Ведь для того, чтобы спасать его от ядерной опасности, надо преж- де всего постараться понять, куда, в каком направлении толкают его закономерности экономического и социаль- ного развития, каково содержание переживаемой нами эпохи. Конечно, не будучи марксистом, Шелл может и не признавать, что это — эпоха перехода от капитализма к социализму во всемирном масштабе и что победы нового общественного строя ведут к утверждению отношений мира и дружбы между свободными и равноправными на- родами, к полной интернационализации всей жизни че-
Пусть никогда не наступит «ядерная полночь» 37 ловечества. Но он должен бы, подобно многим своим за- падным коллегам, понимать, что повсюду в мире уже про- изошла, происходит или назревает ломка старых отноше- ний между людьми и народами, основанных на угнетении и эксплуатации. Не учитывать этого фактора при иссле- довании возможности предотвращения ядерной войны — все равно что строить здание в сейсмической зоне, не по- трудившись придать ему необходимых запасов прочности. Поскольку Шелл тем не менее начисто обошел эту сто- рону дела, постараемся в предельно сжатой форме возме- стить пробел. Чтобы нагляднее представить себе связь между миром и развитием, следует прежде всего отре- шиться от привычного, но одностороннего представления о мире как простом отсутствии военных действий. С фи- лософской точки зрения понятие мира никогда не было всего лишь формой, в которую может быть вложено лю- бое экономическое, социальное или политическое содер- жание. Подобно тому как война между Римом и Карфа- геном отличается от Столетней войны между Англией и Францией, Столетняя — от Тридцатилетней, в которой приняла участие едва ли не половина европейских госу- дарств, Тридцатилетняя — от наполеоновских войн, напо- леоновские— от первой и второй мировых войн,— отли- чаются, притом существенно, и состояния мира. Мир мо- жет быть прочным или хрупким, опираться на равновесие сил потенциальных противников или на устойчивое пре- восходство одного из них, отличаться полнокровием (с точки зрения условий для развития экономических свя- зей и культурного обмена) или анемией. Возьмите хотя бы известное каждому со школьных времен историческое понятие «Версальский мир». За эти- ми двумя словами скрывается целая бездна обществен- ных явлений, характеризующих состояние Европы между первой и второй мировыми войнами. Это и экономическая разруха, истощение главных воюющих сторон, и величай- шая социалистическая революция в России, и новая си- стема отношений между Европой и Соединенными Шта- тами Америки, и очередной раунд борьбы империалисти- ческих держав за передел мира, и нацистская диктатура в Германии, и формирование новых этнических обществ в рамках вновь созданных или перекроенных государств. Это был мир, структура которого повлияла на самый ши- рокий круг условий человеческой жизни, привела к су-
38 На фронтах идеологической борьбы щественным изменениям в образе мыслей, в быту, в обы- чаях и даже в языке ряда народов. Словом, мир не просто отсутствие войны, но опре- деленное общественное состояние, и эта истина, верная всегда, приобрела новое значение в нашу эру, эру мировых войн и оружия массового уничтожения, ибо никогда еще война или угроза войны не оказывала столь сильного и разностороннего влияния на все сторо- ны общественной и личной жизни. А с другой стороны, как прямая реакция на это приобрело невиданный ранее размах сопротивление кровавому МоЛоху со стороны его потенциальных жертв. Великий революционный процесс, начатый Октябрь- ской революцией и принявший, по существу, глобальный характер, вывел на арену истории и сделал активными непосредственными участниками исторического действия многомиллионные народные массы. Мы часто упоминаем этот факт, но не всегда делаем из него должные выводы. Между тем именно благодаря этой новой роли народных масс антивоенная идея впервые соединилась с идеей ан- тиугнетательской, идеей социального и национального освобождения. Здесь, между прочим, и кроется принци- пиальное различие между буржуазным пацифизмом и широким антивоенным движением. Буржуазный паци- фист (да и не только буржуазный, ведь пацифизм не изо- бретение нового времени, были его проповедники и в древние времена) отрицает войну, с которой связаны ужас, мрак, хаос, разорение, кровь и угроза смерти. Он не хочет ничего иного, кроме как сохранить сущее со- стояние мира, в котором так удобно и вольготно жить, обладая определенным достатком. Иное дело — воля к миру простого люда. Отвергая войну, он в то же время гроша ломаного не даст за сохранение чуждого себе мира,— мир-то ему нужен совсем другой, преобра- женный, в котором он сумеет найти достойные для себя условия существования. Теперь сделаем над собой умственное усилие и поста- раемся слить в своем сознании два различных понятия, обозначаемых словом «мир». Мир как отсутствие войны и мир как все мировое сообщество. Каким мы хотим его видеть? Ответ очевиден каждому: справедливым и про- цветающим. В этом — вся суть проблемы: огромное боль- шинство человечества видит будущее в двух измерениях,
Пусть никогда не наступит «ядерная полночь» 39 оно не согласно со старым миром, требует нового мира и нового мирового порядка. Любой расчет обойти это тре- бование, ограничиться предотвращением войны (то есть, по сути дела, сохранением старого мира) иллюзорен. Спасти старый мир не удастся никакими заклинаниями, никаким нагнетанием страха перед ядерной опасностью, никакой самой изощренной политической стратегией и пропагандой. Это — неразрешимая задача. Есть только единственный путь работать на предотвращение ядерной войны — сознательно и целеустремленно способствовать действию объективного исторического процесса, удовле- творению чаяний подавляющего большинства человече- ства. Вся суть нашей переходной эпохи сводится в конеч- ном счете к решению сложной, но разрешимой задачи — перейти от состояния мира к новому, без войны. Четко и лаконично выражена эта мысль в «Делийском послании» VII конференции глав государств и прави- тельств неприсоединившихся стран: «Центральными про- блемами нашего времени являются мир и мирное сосу- ществование, разоружение и развитие. Однако мир дол- жен базироваться на справедливости и равенстве, потому что установленные колониализмом и империализмом не- выносимое неравенство и эксплуатация остаются главны- ми источниками напряженности, конфликтов и насилия в мире». О СУВЕРЕНИТЕТЕ И МИРОВОМ ПРАВИТЕЛЬСТВЕ Какие же политические условия могут обеспечить по- добное развитие? Здесь мы имеем дело уже с другой кар- динальной проблемой нашего времени — соотноше- нием национального и интернациональ- ного. В этом вопросе Шелл примыкает к распростра- ненному в западной политической мысли течению, видя- щему источник всех бед в национальном суверенитете, а якорь спасения — в мировом правительстве. Ядерные державы, говорит он, сохраняют и наращи- вают свои вооруженные силы не для того, чтобы гаранти- ровать мир, а для того, чтобы обеспечить свои националь- ные интересы и устремления, в последнем же счете — уве- ковечить саму систему суверенных государств. Офици- альным мотивом ассигнований на военные цели является
40 На фронтах идеологической борьбы защита национальной безопасности, а в это понятие вкла- дывается на деле все что угодно. Так, США объявили зо- ной своей национальной безопасности район Персидского залива, и президент Картер в свое время объявил: «Лю- бая попытка со стороны внешних сил установить конт- роль над районом Персидского залива будет рассматри- ваться как удар по жизненным интересам США. Такой удар будет отражен всеми необходимыми средствами, включая военную силу». Таким образом, резюмирует Шелл, Соединенные Штаты готовы были пойти на приме- нение ядерного оружия под предлогом защиты нацио- нальной безопасности, в то время как в действительности речь шла об американской заинтересованности получать ближневосточную нефть. К этому мы могли бы добавить, что американское руководство объявило зоной нацио- нальных интересов США Латинскую Америку и Ближний Восток, Западную Европу, Океанию, Японию, Юго-Вос- точную Азию и т. д. Проводя параллель между отдельным обществом и системой международных отношений, Шелл говорит, что при переходе от природного состояния к гражданскому индивидуумы уступили свое право на насилие централь- ной власти, которая в соответствии с определенными установлениями использует совокупные ресурсы на общее благо. К сожалению, такого «общественного договора» не было заключено в мировом масштабе. Поскольку здесь нет никакой центральной власти, процесс принятия реше- ний остался децентрализованным и, по существу, каждый член этого сообщества, каждое государство может нало- жить вето на дальнейшее существование человеческого рода. И мы, восклицает он, считаем такую систему вер- хом государственной мудрости! Не знаю, как обстоит дело с американскими теорети- ками, а мы не считаем эту систему верхом мудрости. Она, конечно же, нуждается в радикальном усовершенствова- нии. Но сколь ни возмущайся и ни размахивай руками, дело от этого не изменится. Система суверенных нацио- нальных государств не злокозненная выдумка каких-то негодяев, задумавших таким путем извести человечество, а объективный результат действия законов общественно- го развития, которые предопределили возникновение наций и организацию общественной жизни в рамках на- ционально-территориальных общин. Безусловно, это не
Пусть никогда не наступит «ядерная полночь» 41 венец развития, а всего лишь один из его этапов. Устано- вившаяся ныне система должна будет уступить место бо- лее совершенному миропорядку, но это возможно лишь на стадии победы социализма во всем мире. Однако Шелл, как и другие теоретики буржуазного клана, хочет мирового правительства, отнюдь не желая социализма. Возможно ли мировое правительство без со- циализма? Давайте и здесь прибегнем к мысленному экс- перименту. Предположим, все страны независимо от их общественной системы согласились отдать свою судьбу в руки мирового правительства, чтобы устранить опас- ность всеобщего уничтожения в ядерном пожаре и ре- шить Другие насущные проблемы, вставшие перед чело- вечеством. Взявшись за дело, мировое правительство неизбежно должно будет заняться плановым учетом, рас- пределением и перераспределением ресурсов, чтобы обе- спечить в более или менее короткий срок ликвидацию голода, болезней, нищеты, разрыва между слаборазвиты- ми и развитыми странами4. Как же отнесутся к этому те же США? Их реакцию нетрудно вычислить. В США господствует, как известно, крупный капитал, прочную опору которого составляет так называемый средний класс. Речь идет о довольно значительной части населения, которая в большей или меньшей мере приоб- щена к потреблению американского богатства. Не будем касаться сейчас вопроса, каким путем оно нажито, чего в нем больше — созданной трудом стоимости или спеку- лятивных прибылей от продажи оружия, технического ге- ния или доходов, выкачиваемых корпорациями из слабо- развитых стран, американской деловитости или даровых преимуществ, проистекающих из бреттон-вудской систе- мы (то есть принятия доллара за основу валютной систе- мы всего капиталистического мира, фактического возве- дения этой бумажки в ранг чистого золота). Как бы то ни было, не только хозяева Уолл-стрита, но и миллионы зажиточных американцев находятся в привилегирован- ном положении по сравнению с миллиардами других жи- телей планеты. Согласятся ли эти люди, пользующиеся 4 Кстати, именно с этого начало свою работу мировое прави- тельство, сформированное уже после атомной катастрофы... в рома- не Г. Уэллса «Освобожденный мир».
42 На фронтах идеологической борьбы такими привилегиями при существующей в США частной предпринимательской системе, на более справедливое распределение мирового богатства? Неужели американские теоретики из буржуазного ла- геря не задаются этими вопросами, ратуя за мировое пра- вительство? Полагать так было бы полной наивностью. Все дело как раз в том, что, ополчаясь на суверенитет, они видят в нем не столько препятствие для разоружения, сколько рогатку на пути распространения тотального американского влияния. В их представлении, Америка именно потому может рискнуть пойти на ликвидацию су- веренитета, что на ее стороне подавляющий перевес в экономическом и научно-техническом могуществе, кото- рый должен обеспечить господствующее положение аме- риканскому бизнесу, корпорациям, науке, технике, поли- тической системе, массовой культуре, вкусам. Иначе го- воря, под ликвидацией суверенитета и мировым прави- тельством понимают все то же американское руководство обществом, о котором назойливо твердят едва ли не все политические деятели и идеологи этой страны. Причем идеология американского империализма представляет собой вершину буржуазного эгоизма. Ей абсолютно несвойственны какие-либо отступления от же- лезных законов коммерции, она чужда какого бы то ни было христианского милосердия, которое нет-нет да и дает о себе знать в идеологии буржуазии Старого Света. Это особенно наглядно выражается в том, что, претен- дуя на руководящую роль, американские идеологи в мас- се своей не считают США обязанными в обмен взять на себя ответственность за участь отстающих народов, пой- ти на какие-то жертвы. Ничуть не бывало: «Мы имеем право на руководство, потому что это право вручено нам самим господом богом». 9 августа 1945 года Трумэн, выступая по радио перед своими соотечественниками, заявил: «Мы благодарим бога за то, что бомба появилась у нас, а не у наших про- тивников, и мы молим о том, чтобы он указал нам, как использовать ее по его воле и для достижения его цели». Что это, как не откровенное богохульство — ссылаться на всевышнего, намереваясь вступить на путь ядерного шан- тажа. И спустя сорок лет святоши из Белого дома, поми- нутно поминая всуе имя господа, твердят, что одна Аме- рика достойна руководить миром, провозглашают про-
Пусть никогда не наступит «ядерная полночь» 43 грамму открытого вмешательства в дела других госу- дарств, насаждения американских интересов, порядков и нравов. Вот вам и реальное наступление на суверенитет, с той лишь разницей, что в отличие от расчетов Шелла оно не может привести ни к чему иному, как к усилению опасности войны5. Нельзя не отметить такой любопытный факт. На про- тяжении многих десятилетий буржуазная пропаганда об- виняла Советский Союз в мессианстве, в намерении на- вязать всем «советскую модель», использовать идею со- циализма для насаждения «русского империализма» и «русского духа». Что же мы видим на практике: многооб- разие экономических и политических форм в странах ре- ального социализма, богатая палитра методов преобра- зований на социалистическом пути в группе развиваю- щихся государств, широкий спектр теоретических пред- ставлений о будущем у партий рабочего класса, борю- щихся за социализм в капиталистических странах. А с другой стороны, именно США, с их имперской идеоло- гией, пытаются подогнать мир под свой ранжир, подчи- нить своей воле. Американский конгресс и администрация уже сейчас часто ведут себя так, как если бы они были провозглаше- ны мировым правительством: выражают недовольство законом о профсоюзах, принятым в Польше; разражают- ся бранью по адресу сальвадорских партизан; рекомен- дуют западногерманскому избирателю остановить свой выбор на христианских демократах или требуют, чтобы румынское правительство облегчило выезд из своей стра- ны эмигрантам. Наглости этой публике не занимать. Вполне вероятно, что лично Шелл не имел в виду мировое правительство в подобном виде. Но так уж получается: даже хороший лозунг, выдвинутый не в свре время, ста- новится не только утопическим, но и реакционным. Ядерная опасность — это опасность сегодняшнего дня, 5 Вот что писал патриарх московский и всея Руси Пимен в своем открытом послании президенту Рейгану: «Разве можно оправ- дывать словом Божьим безумную гонку орудий массового истреб- ления? Разве можно быть верным заповеди «Не убивай!» и одно- временно говорить о допустимости «ограниченной ядерной войны», о «всеобщей ядерной войне», о «первом ядерном ударе», О «победе в ядерной войне» и прочих преступных и греховных помыслах?» («Известия», 1983, 5 апр.).
44 На фронтах идеологической борьбы и следует не гадать о том, как она могла бы быть пре- дотвращена в иных политических условиях, а искать реальные пути решения этой проблемы сейчас. С ЛЮБОВЬЮ И СТРАХОМ Усмотрев в суверенитете главный источник ядерной угрозы и объявив ему священную войну, Шелл с сарказ- мом пишет о «реалистах», которые «советуют нам при- знать суверенитет за нечто неизбежное, называя любую другую альтернативу нереалистичной и утопичной». По его словам, как раз реалисты, с их искаженным образом мышления, не способны признать основную реальность нашего века — яму, в которую рискует угодить человечес- кий род; утопическим они именуют любой план, дающий человечеству шанс избежать самоуничтожения... Поли- тические мероприятия, которые ставят мир на грань ка- тастрофы, объявляются ими умеренными и приемлемы- ми, тогда как серьезные предложения, могущие отвести на несколько шагов от края пропасти,— экстремистскими или радикальными. Используя подобные устрашающие эпитеты, продолжает Шелл, «сторонники сохранения статус-кво поддерживают анахроничный образ мыслей и стремятся блокировать революцию в мышлении и дейст- вии, необходимую для того, чтобы человечество могло продолжать свое существование». Здесь мы оказываемся в деликатном положении. С од- ной стороны, нельзя не сочувствовать Шеллу, ибо, по сути дела, его филиппики направлены и против тех в американском истеблишменте, кто упорно цепляется за догмы имперской политики, не желая осознать, что они в полном смысле слова играют с огнем. С другой стороны, как ни оскорбляется Шелл тем, что его идеи могут отнести к разряду утопии, но так ведь оно и есть, никуда от этого не денешься. Серьезная абер- рация зрения допускается уже тогда, когда он обвиняет во всех смертных грехах защитников самой идеи сувере- нитета. Между тем эта идея играет чрезвычайно прогрес- сивную роль для народов развивающихся стран, которые вынуждены в упорной борьбе отстаивать право быть хозяевами своей судьбы, защищать свою независимость от того же американского империализма.
Пусть никогда не наступит «ядерная полночь» 45 Если же говорить о «реалистах», к которым Шелл не- корректно относит всех защитников суверенитета, то и здесь дело обстоит не так просто. Ему бы следовало оставить в покое тех, кто резонно полагает, что идея ми- рового правительства на данном этапе неосуществима, и сосредоточивает внимание на поисках реальных путей урегулирования существующих конфликтов, ослабле- ния военных угроз. И направить свои стрелы в тех те- оретиков и политических деятелей, которые под предло- гом защиты суверенитета и национальной безопасности пытаются навязать миру американскую систему. Расплывчатость, неопределенность, слабость буржу- азного пацифизма, может быть, с особой силой обнару- живают себя в позитивной программе, формулируемой американским публицистом. По его мнению, чтобы изба- виться от ядерной опасности, необходимо преобразовать отношения между людьми, приспособив их к жизни в «ядерном общем мире». Первым принципом этого «ядерного общего мира» должно стать «уважение к человеку, родившемуся и не- родившемуся, основанное на общей любви к жизни и об- щем риске, связанном с нашими разрушительными сила- ми и склонностями». Второй принцип — уважительное отношение к Земле, осознание экологического закона, согласно которому ок- ружающая среда рассматривается не просто как стихия, в которой более или менее приятно жить, но как основа человеческой жизни. Наконец, третий-принцип — «уважение к богу или к природе, мирозданию, к чему угодно другому, чем пред- почтут называть космическую пыль, которая сотворила нас или стала нами. Нужно помнить, что ни как индиви- дуумы, ни как существа мы не создали самих себя и что наша возросшая мощь не созидательна, а лишь разру- шительна». Итак, программа рассчитана на всех. В ней есть место и для верующих и для атеистов (по крайней мере пантеистов), она экономна, абстрактна и, увы, отличает- ся отсутствием творческого воображения. В самом деле, вдумаемся, какую перспективу Шелл возводит в идеал: это — всеобщая любовь, питаемая прежде всего общим страхом, как если бы группа путешественников оказа- лась неподалеку от жерла вулкана в канун извержения
46 На фронтах идеологической борьбы и проповедник сказал им: возлюбим друг друга, братья, ибо нам угрожает неминуемая гибель. Впрочем, стоит процитировать пояснения самого Шел- ла. Рассуждая насчет того, какой именно закон имеет больше шансов утвердиться в ядерном мире — закон любви или закон страха,— он приходит к выводу, что в конечном счете один вытекает из другого. Почему? По- тому что закон страха опирается на любовь к самому се- бе. «Любовь, эта духовная энергия, которую человечес- кое сердце противопоставляет физической энергии, вы- свобожденной из материи, может создать, взлелеять и спасти то, что может быть уничтожено и превращено в мертвую пустыню в результате всемирной катастрофы. И все же фактически сейчас нет необходимости (по край- ней мере с практической точки зрения) выбирать между законом страха и законом любви, потому что в конечном счете они ведут к одному и тому же». После этого не ос- тается сомнения, что в основе модели спасенного от ка- тастрофы «общего ядерного мира» лежит не что иное, как классическая религиозная догма, согласно которой че- ловек должен пребывать в постоянном страхе перед бо- гом за содеянные им грехи, и именно в этом заключается единственная для него возможность спасти себя. Нет, не стоило Шеллу выдвигать свою позитивную программу, если его воображения хватило лишь на то, чтобы воспроизвести евангельский миф. Ну а как наш автор мыслит себе способ «переправы» по ту сторону ядерной опасности, в его идеальный мир всеобщей любви, основанной на всеобщем страхе? Да никак. И прямо заявляет об этом: «В этой книге я не пы- тался дать политическое решение проблемы ядерной опасности; в мою задачу не входили широкий пересмотр основ политического мышления, необходимый для того, чтобы мировые политические институты соответствовали глобальной реальности, в рамках которой они действу- ют, или разработка практических мер, при помощи кото- рых человечество, впервые в истории действуя совместно, сможет реорганизовать свою политическую жизнь. Эти сложнейшие, не терпящие отлагательства задачи, кото- рые возлагает на нас история, я оставляю другим». Не станем сетовать, автор честно очертил круг своих возможностей. И, думается, при всех пробелах и слабо- стях его книга сыграет положительную роль, еще раз
Пусть никогда не наступит «ядерная полночь» 47 обратив внимание рядовых американцев на ядерную опасность, напомнив им об их ответственности за судь- бу земли. Поскольку же Шелл предоставляет другим решать реальные политические проблемы противодействия ядер- ной угрозе, воспользуемся этим любезным предложением и скажем, что сейчас задача первостепенная и неотлож- ная — остановить гонку ядерных вооружений и сделать первые шаги к действительному разоружению. В прямое противоречие с этой насущной для всего че- ловечества задачей вступает курс Вашингтона на нара- щивание военных мускулов. В 1985 году расходы США на вооружения составили около 320 миллиардов долла- ров. Согласно статистической таблице, распространен- ной Белым домом, в 1987 году на военные цели планиру- ется выделить 354 миллиарда, а в 1988 — свыше 400 мил- лиардов. Если такая прогрессия сохранится, то к 2000 году США будут расходовать на вооружения от одного до по- лутора триллионов долларов. Можно представить, как это отразится на перспективе сохранения мира. Очевидно и то, что подстегивание империализмом гонки вооружений вынудит и социалистические, а также развивающиеся страны принять дополнительные меры к обеспечению своей безопасности. Иначе говоря, в топку Молоха и дальше выбрасывались бы колоссальные сред- ства, которых с лихвой хватило бы, чтобы накормить сот- ни миллионов голодающих, резко продвинуться в реше- нии таких насущных для человечества задач, как ликви- дация неграмотности, нищеты, отсталости, эпидемических заболеваний, преодоление глубокого разрыва между экономически развитыми и слаборазвитыми странами. Всякий разумный человек, размышляя над всем этим, не может не прийти к твердому убеждению: такое поло- жение нетерпимо, надо принять какие-то экстренные ме- ры, чтобы повернуть течение международных событий. От вооружений — к разоружению. От враждебности — к взаимному доверию. От накопления взрывного матери- ала — к очищению международной атмосферы, к сотруд- ничеству в совместном решении острых глобальных про- блем. Осознание этих истин общественностью западных стран нашло выражение в мощной волне антивоенного движения, в выступлениях врачей, ученых, писателей и
48 На фронтах идеологической борьбы художников, видных политических и общественных де- ятелей, выражающих обеспокоенность усилением воен- ной угрозы и требующих принять неотложные меры к оз- доровлению международной атмосферы. Что касается социалистических стран, то их убеж- дать в этом нет нужды. В документах Политического кон- сультативного комитета государств — участников Вар- шавского договора содержится комплекс конструктив- ных инициатив, позволяющих продвинуть вперед дело разоружения по всем направлениям. Как известно, в начале 1985 года начались перегово- ры между СССР и США по всему взаимосвязанному ком- плексу вопросов ограничения гонки вооружений. Если с американской стороны будет проявлена готовность ис- кать взаимоприемлемые решения на основе принципа равенства и одинаковой безопасности, то был бы взят хороший старт. Миллионы людей надеются на поворот к лучшему в мировых делах. Присоединимся же и мы к этим надеждам. Крупнейшим международным событием стала совет- ско-американская встреча в Женеве на высшем уровне в ноябре 1985 года. Впервые после шестилетнего переры- ва руководители крупнейших держав встретились, чтобы попытаться остановить бег к пропасти. И хотя в Женеве не удалось достичь решения практических вопросов разоружения, принципиально важно, что М. С. Горбачев и Р. Рейган договорились добиваться прекращения гонки вооружений на земле и недопущения милитаризации кос- мического пространства, что обеими сторонами была признана недопустимость развязывания ядерной войны, в огне которой погибли бы цивилизация и сама жизнь на планете. Надо сказать, что основная часть прессы и мировое общественное мнение достаточно точно оценили итоги Женевы. С одной стороны, встреча вселила надежду на возможность положить начало процессу, который привел бы к восстановлению разрядки международной напря- женности, к контролируемому, осуществляемому поэтап- но разоружению. С другой стороны, был сделан вывод, что силам мира еще рано праздновать победу. Понадо- бится приложить немало усилий, чтобы приостановить, а затем повернуть вспять материальную подготовку войны.
Пусть никогда не наступит «ядерная полночь» 49 Два мира, представленные в Женеве, провозгласили свои миролюбивые намерения. Время должно показать их реальную цену. Москва уже подтвердила свою добрую волю. Мы имеем в виду заявление М. С. Горбачева от 15 января сего года, в котором изложена комплексная поэтапная программа разоружения до двухтысячного года. Этот выдающийся документ нашел продолжение и развитие в Политическом докладе ЦК КПСС XXVII съез- ду партии, в решениях высшего партийного форума, где обоснована внешняя политика нашей партии на современном этапе. Сердцевину ее составляет тезис о том, что в условиях ядерной эры задаче предотвращения войны должен быть отдан абсолютный приоритет по сравнению со всеми другими проблемами эпохи. В 1985 году была отмечена десятая годовщина Обще- европейского совещания по безопасности и сотрудниче- ству. Принятый в Хельсинки главами государств и пра- вительств 32 стран Европы, а также США и Канады За- ключительный акт с полным основанием получил назва- ние кодекса мирного сосуществования. Он наглядно по- казал, что при наличии доброй воли и сознания ответ- ственности за судьбы народов можно находить решения, отвечающие интересам всех государств независимо от их социально-политических систем.
Гр. Оганов МУЗЫ И БИЗНЕС Жизнь есть сущность искусства. Из реальной жизни черпает искусство все — идеи, краски, геро- ев. И отдает жизни, ее стремительному бегу всю свою страсть, нее эмоцио- нальное богатство своего поэтического мироощу- щения, свой пафос. Это не простой обмен веществ, а чрезвычайно сложный процесс эстетического ос- воения мира, «тонкая тех- нология», выплавка из руды многообразных жиз- ненных впечатлений чи- стого металла правды, способной взволновать, увлечь, выпрямить. И, ес- ли нужно, повести в бой. Обращение художни- ка к самым острым, са- мым актуальным пробле- мам действительности, живые контакты литера- тора, артиста, музыканта с народными массами, с жизнью народа, его нрав- ственные побуждения, на- правленные на отыскание и утверждение идеала, прямо связаны с важней- шими для нас понятиями народности и граждан- ственности. Говоря об этих понятиях, неотдели- мых от самого существа литературы и искусства, мы называем имена на- ших великих соотечест- венников, тех, кого вели- чают классиками отнюдь не только в хрестоматий- ном смысле и кто навсе-
Музы и бизнес 51 гда с нами. От радищевского «Путешествия из Петер- бурга в Москву» до «Тихого Дона» Шолохова, от необъ- ятного, хрустального цельного мира пушкинской поэзии до взрывных, пульсирующих кровью сердца строк Мая- ковского, от чарующей и глубокой лирики Чайковского до высочайшего драматизма симфоний Шостаковича, от репинских «Бурлаков» до «Рабочего и Колхозницы» Веры Мухиной, от древних рун «Калевалы», от «Давида Сасунского» и «Витязя в тигровой шкуре», от народных былин и песен о Стеньке Разине до горьковского «Буре- вестника» раскинулся великий океан отечественной ли- тературы, отечественного искусства. Это подлинно мыслящий Океан, не холодный, мрачно- таинственный, каким предстает перед читателем лемов- ский «Солярис», а бесконечно добрый, мудрый и живи- тельный, открывающий людям мир красоты и гармонии. И в то же время беспощадный по отношению к злу и жестокости, неукротимый в битвах за лучшее будущее человечества, за судьбу личности, вскипающий лавой — по образному выражению Владимира Владимировича. Действенность искусства, сила его гуманистического влияния — качество, особо ценимое нами, коммунистами. В принятой XXVII съездом партии новой редакции Про- граммы КПСС отмечено, что «усиливается влияние ис- кусства на жизнь общества, его морально-психологиче- ский климат»'. Разумеется, речь идет об искусстве подлинном, честном, глубоком, искусстве реалистиче- ском. То есть искусстве, оперирующем не абстрактными истинами, не знаками-символами, заменяющими образ и затемняющими смысл, и, с другой стороны, не одной лишь правдивостью деталей, а отличающемся эстетиче» ской определенностью, внутренней завершенностью и гармонией. Речь идет об искусстве, способном живо, ярко, убедительно воспроизвести правду характеров и правду обстоятельств. «Типичных характеров в типичных обстоятельствах», как писал Фридрих Энгельс в своем знаменитом письме к английской писательнице Маргарет Гаркнесс1 2. Знание этого условия, а главное, глубокое, далекое от всякого начетничества и догматической узости пони- 1 Программа Коммунистической партии Советского Союза. М., 1986, с. 59. 2 См.: Маркс К-, Энгельс Ф. Соч., т. 37, с. 35.
52 На фронтах идеологической борьбы мание необходимости его соблюдения вооружают худож- ника перед лицом многих опасностей, подстерегающих каждого мастера на тернистом пути творчества. Сегодня это еще более верно, чем в пору, когда Энгельс доказал писательнице, что недостаточность знания предмета при- вела к недостаточности реализма ее рассказа. Ибо сегод- ня к опасностям естественным, вытекающим из самой природы творчества и особой чувствительности нату- ры художника, прибавляется целая система мер, при- меняемых капитализмом для «нейтрализации» искусства, для того чтобы выхолостить, изжить, свести на нет спо- собность искусства давать верный, нелицеприятный пор- трет своего времени. Буржуа инстинктивно боится прав- ды,— сегодняшний капитализм готов пойти на любое преступление, любую подлость, чтобы скрыть правду о себе, о своей антигуманной, звериной сущности, о своих людоедских планах и намерениях. Вот почему, в частно- сти, так справедлива и сегодня формула-приговор Марк- са, гласящая, что «капиталистическое производство враждебно известным отраслям духовного производства, например искусству и поэзии»3. Американский журнал «Ю. С. ньюс энд уорлд рипорт» приводит высказывания старейшего композитора и му- зыкального критика Виджила Томсона. «Культура ока- залась в руках дельцов — спонсоров,— говорит Том- сон,— а отнюдь не художников. За малым исключением, боссы делают погоду в искусстве. Издатели контролиру- ют, что пишут писатели. Торговцы картинами, богатые коллекционеры и попечители музеев определяют, что должно быть нарисовано, что — продано, а что попол- нит музейную экспозицию. Программы симфонических оркестров составляются в соответствии с волей звукоза- писывающих корпораций... Это,— продолжает Том- сон,— трехголовая гидра: музыкальный руководитель, коммерческий директор и люди, привыкшие считать, что это они выколачивают прибыль. И тот, кто контролиру- ет деньги,- тот и заказывает музыку». Томсон — не «ле- вак», даже не прогрессист, он — типичный представи- тель истеблишмента, признанный в мире американского искусства музыкант. И он приходит к горестному выводу: 3 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 26, ч. 1, с. 280.
Музы и бизнес 53 коммерция убивает искусство. «Удивительно ли, что ев- ропейцы отворачиваются от нашей культуры...» 4. Природная враждебность искусству, страх перед ним подсказали капитализму методику подчинения себе ху- дожника, методику хитроумную, включающую как тради- ционные приемы найма и подкупа, так и соблазнения не- кими новейшими мифологизирующими «теоретически- ми» построениями, призванными будто бы раскрыть «извечные тайны творческого акта», раздвинуть перед искусством некие «новые горизонты». И то и другое, как известно, направлено к одной цели: прервать связь ху- дожника с реальной действительностью, помешать ему надлежащим образом выполнить свой долг перед людьми. Конечно, ни изыски самого разнузданного модер- низма, ни нарочитая примитивизация искусства, подделы- вающегося «под народ», не были, собственно, прямым, непосредственным изобретением капитализма. Авторст- во тут, бесспорно, принадлежит «интеллектуальной эли- те», свихнувшейся на стремлении поражать неслыханной «новизной», с ее патологической тягой к низвержению авторитетов. К юродствующим интеллектуалам быстро, как это всегда бывает в таких обстоятельствах, прима- зались и те ловкие «делатели искусства», кто во все вре- мена умеет прикинуться личностью артистической. Но и умалять роль, предприимчивость и хватку служителей золотого тельца не следует. Мир дельцов и коммерсан- тов мгновенно учуял, какие неисчислимые прибыли сулит ему умелая, с размахом поставленная поддержка и экс- плуатация обоих направлений: «высокого» модернисти- ческого умничанья и пустой развлекательности духовно- го ширпотреба — так называемой массовой культуры. Причем прибыли не только коммерческие. Характерно свидетельство знаменитого американско- го эстрадного певца-негра Гарри Белафонте, пытавшего- ся выступать с песнями протеста против расовой дискриминации. «Хозяева телевидения,— писал он,— не устают повторять мне: «Послушай, зачем ты баламутишь воду? Успокойся, уйми свои порывы и знай только одно занятие... соблазняй публику, и ты будешь загребать кругленькие суммы, все будут любить тебя» 5. 4 «U.S. News and World Report», 1984, 9 Jan., p. 61. 5 «За рубежом», 1968, № 30, с. 23.
54 На фронтах идеологической борьбы И если сегодня индустрия буржуазной массовой культуры, приносящая миллиардные доходы владельцам зрелищных предприятий, издательств, киностудий, уси- ленно загрязняет духовную среду обитания человека отбросами искусства, изготавливаемыми серийно, «на фабричный манер», как выражался Маркс, то модернизм, особенно в его крайних проявлениях, иссушает живой родник художественности, лишает искусство не только смысла, но и чувства, простой человеческой эмоции. Фак- тически так происходит обкрадывание человека, прини- жение его духовных потребностей. Массам навязывают и всячески поощряют самые низменные, самые примитив- ные вкусы и запросы, их «развлекают», не давая заду- маться о реальных условиях и перспективах жизни. Изо дня в день, из года в год мощная «индустрия развлечений» Соединенных Штатов, других капиталисти- ческих держав выпускает, выплескивает, выбрасывает на коммерческий рынок все новые и новые десятки, сотни, тысячи изделий массового потребления. Впечатление та- кое, что в мире, в общественной жизни человека, в кру- ге его забот и интересов нет ничего более важного и достойного внимания, чем бесконечные погони и крова- вые драки, коварные заговоры и сенсационные ограбле- ния, сексуальные извращения и злодейские убийства. По- рок и страх, секс и навилие господствуют тут, порождая множество фильмов, спектаклей, радио- и телепередач, рисованных комиксов — разливанное море’ так называе- мой «массовой культуры». Характерная особенность этой эрзац-культуры: ее произведения без конца повторяют друг друга. Похожие как две капли воды сюжеты, до предела стандартизиро- ванные герои, снова и снова воспроизводимые ситуации, примитивный, вульгарный, «обиходный язык». Более то- го, одни и те же герои (как, например, пресловутый гол- ливудский сверхчеловек Джеймс Бонд) переходят из фильма в фильм, из телепередачи в телепередачу порой на протяжении многих лет. Эта повторяемость имеет определенный утилитарный смысл: ее цель — приучить массового читателя, зрителя, слушателя к воспроизводимым в этих произведениях «идеям», к примитивному, а по сути дела, социально ис- каженному представлению о мире, о будто бы чисто би- ологическом разделении человеческого общества на
Музы и бизнес 55 «своих» и «чужаков», на «людей» и «пришельцев» или на «патриотов-янки» («патриотов-самураев» и прочих) и на «зловредных красных». Человека приучают и к полнос- тью аморальной «морали», проповедуемой в фильмах и книжках «массовой культуры», к любой жестокости и ци- низму. Мы не погрешим против истины, сказав, что если заправилы современного капиталистического мира еще лишь мечтают о создании в массовом порядке типа че- ловека-робота, то к формированию человека, чьи взгля- ды, потребности и стремления запрограммированы напе- ред в интересах большого бизнеса, они уже приступили. Виртуозам эксплуатации нужен человек, примирив- шийся с существующими в современном буржуазном об- ществе порядками, видящий смысл жизни в доступных ему наслаждениях, в потребительстве. Он не «сует свой нос» куда не просят, он опасается смутьянов, «красных» и всячески избегает социальных конфликтов, а тем более политической борьбы. Это послушный, смирный, легко управляемый, одним словом, идеальный раб капитали- стической системы, или, употребляя более «гибкую» за- падную терминологию, образцовый член «общества по- требления». Надо сказать, что механизм такого приспособления человека к нормам «потребительского общества», пре- вращения его в конформиста-потребителя, чей горизонт социального видения ограничен мещански-индивидуали- стическим мироощущением,— такой механизм отработан довольно тщательно. И так называемая «массовая куль- тура» занимает не последнее место в этой технологии приручения. Само это словосочетание — «массовая культура» — имеет вполне определенный привкус. При всей демаго- гичности оно, бесспорно, отражает, передает свой дву- смысленный характер; вы яснб чувствуете, что речь идет о некой культуре второго сорта, будто бы единственно доступной широким массам. А вернее, о подмене подлин- ной культуры, подлинных духовных ценностей, накоплен- ных человечеством за века своего развития, неким эр- зацем. Манипуляции подобного рода, по сути дела, ведут к обкрадыванию в культурном отношении широких трудя- щихся масс в капиталистических странах, к низведению их до уровня потребителей примитивной духовной по-
56 На фронтах идеологической борьбы хлебки. Однако идеологические повара буржуазии стре- мятся отыскать некие «научные» обоснования этой под- мены. Они находят их в особенностях человеческого восприятия. Проповедники духовных стандартов буржуазного мира пытаются доказать, что так называемый простой средний, или, иначе, «массовый», человек в силу ряда обстоятельств не способен проникнуться высокими иде- алами литературы и искусства, он не обладает эстети- чески развитыми чувствами, да и, будучи задавлен тя- готами повседневной жизни, не расположен к постиже- нию тонкостей подлинного искусства. Ему, представите- лю массы, мол, куда приятнее и полезнее потреблять художественную продукцию крайне облегченного типа. Ему нужны отдых, развлечение в формах, вполне доступ- ных ему, требующих лишь простейших, примитивных эмоций, рассчитанных на неразвитый интеллект. Спекулятивность этих рассуждений очевидна, однако ложь приводимых «доводов» вовсе не просто опровер- гнуть. В самом деле: миллионы людей на буржуазном Западе являются постоянными потребителями самого пошлого варева «массовой культуры». И неизменным коммерческим успехом пользуются эти сработанные по устоявшимся стандартам кинофильмы-боевики, в боль- шинстве своем — вестерны с благородными ковбоями, коварными злодеями и пальбой, фильмы о гангстерах, душещипательные любовные истории и откровенно сек- суальные ленты. Эти телевизионные шоу, пышные и без- вкусные эстрадные зрелища. Эти знаменитые комиксы, приключения в картинках, рассчитанные на младенчес- кое сознание взрослых. Эта так называемая поп-музыка, шумная и однообразная, напетая и наигранная модными бит- и рок-ансамблями, дискозвездами. Наиболее удач- ливые из исполнителей становятся с помощью рекламы «идолами», вызывая истерические восторги юных поклон- ников и поклонниц. И конечно же, чтиво — легкое, за- нимательное, не требующее никаких мыслительных уси- лий чтиво. Как правило, это захватывающий детектив, где таин- ственные, жуткие преступления расследуются смелыми сыщиками, где маньяки инопланетяне охотятся за людь- ми, где безжалостные супермены (герои-сверхчеловеки) разделываются со злодеями, столь отвратительными, что
Музы и бизнес 57 их и жалеть нечего. Книжонки эти, сдобренные изрядной долей эротики, выпускаются сериями в миллионах экзем- пляров и продаются по сравнительно дешевой цене. У них стандартные, продуманные размеры: книжка должна уместиться в кармане плаща или куртки, в дамской су- мочке. И сориентированы эти книжки весьма четко, по строгим законам конъюнктуры на определенные катего- рии читателей: есть чтиво для подростков-тинейджеров 6 и для деловых людей, желающих «отвлечься», для семей- ных матрон и для молоденьких продавщиц и секретарш. Тиражи подобных произведений бьют все рекорды; это в буквальном смысле слова серийная продукция, ко- торая изготовляется набившими руку профессионалами авторами индустриальным, конвейерным способом и при- носит неслыханные прибыли владельцам издательских корпораций. Вот что нужно людям, говорят коммерсанты от «массовой культуры», выбрасывая на духовный ры- нок эту макулатуру, и в самом деле пользующуюся не- снижающимся спросом. Поскольку речь идет о бизнесменах, наживающихся на индустрии развлечений, все более или менее ясно. Презрение к «серой массе» вполне соответствует у них циничному отношению к культуре. Но даже они стремят- ся обеспечить себе алиби и не быть обвиненными в наме- ренном распространении духовной отравы. И пускаются в демагогию. Так, ответственность за существование без- нравственной эрзац-культуры опять возлагается не на тех, кто заинтересован в массовом распространении ее продукции, не на тех, кто ради прибыли готов отбросить любые доводы разума, любые нравственные нормы, не на беспринципных издателей и хищные телевизионные и кинокомпании, а на массы. Они, дескать, сами хотят быть оболваненными. А для нас, бизнесменов, желание потребителя — закон! Взгляд на искусство, предназначенное для широких масс, как на своего рода духовный ширпотреб, как на товар, имеющий смысл лишь в той степени, в какой он является коммерческой ценностью и способен приносить прибыль,— этот циничный взгляд получил в феномене 6 Тинейджеры — социально-возрастная прослойка молодежи от 12 до 19 лет, сформировавшаяся в результате относительного роста материального благосостояния «одноэтажной Америки».
58 На фронтах идеологической борьбы «массовой культуры», оформившейся в своем «класси- ческом» виде в послевоенные годы, наиболее яркое вы- ражение. Но еще более полувека назад эту характерную особенность подметил А. В. Луначарский — что капита- лист... готов забавлять, если это приносит ему доход; он делает это с таким же усердием, с каким продает любой товар, с каким отравляет массы алкоголем. Отравляет... Применительно к той роли, которую ка- питализм отводит культуре-развлечению, эта сторона де- ла выходит на первый план. Было бы наивно полагать, что продукция «массовой культуры» предназначена толь- ко для того, чтобы развлечь, развеселить обывателя, удовлетворить его потребность в приятном, чуть щекочу- щем нервы времяпрепровождении. Занимательность — это лишь внешняя, коммерчески выгодная сторона дела; ее задача — соблазнить, привлечь как можно большее число людей, потому она и выставляется напоказ. Но есть другая, скрытая от поверхностного взгляда, куда более существенная' функция буржуазной «массо- вой культуры». Главной, определяющей ее целью, ее по- литической «сверхзадачей» является отвлечение, увод миллионов людей от действительности, от подлинных проблем, от неумолимых вопросов бытия, встающих се- годня перед человеком, живущим в современном бур- жуазном обществе. Есть у этой программы и своего рода «позитивная» часть: не просто отвлечь, выключить чело- века из сферы повседневных забот и тягот существова- ния, а погрузить его в иллюзорный мир, игнорирующий факты, приукрашивающий нравственную неприглядность буржуазного образа жизни. Именно поставленная пре- выше всего развлекательность в «массовой культуре» должна исказить, свести на нет важнейшую обществен- ную функцию искусства, которую Маркс определял как задачу духовно-практического освоения мира 7. От этого бесконечно далека практика буржуазной культуры. Отнюдь не вдумчивое художественное преломление действительности, а создание мифов объявляется ее це- лью. И «научной» опорой здесь служат бесконечно об- новляемые, модернизируемые рассуждения 3. Фрейда, выводившего необходимость мифов, иллюзий, «замени- телей удовлетворения» из неких свойств «массовой ду- 7 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 12, с. 728.
Музы и бизнес 59 ши», из тезиса о будто бы естественном тяготении масс к иррациональному, к мистике. «Осовременивание» фрей- дистских постулатов сводится к абсолютизации подсозна- тельного и жажды удовольствий, к утверждению все- властия инстинктов, а робкая надежда Фрейда на посте- пенное совершенствование человека, на врачевание социальных язв отбрасывается его современными толко- вателями за «ненужностью». На такой основе можно любую пакость назвать «произведением искусства», лю- бую духовную отраву выдать за «социальный заказ» масс. В то же время человека отвращают, отпугивают от высокого искусства, от подлинной культуры их мнимой усложненностью, непостижимостью, специально демон- стрируемой на примерах бессмысленных модернистских поделок, таких, как груда силикатных кирпичей, при- сланных заокеанским «скульптором» в знаменитую лон- донскую галерею Тэйт и выставленных там в качестве выдающегося достижения, или эмалированный тазик с водой, в котором плавают две дохлые мухи,— образец «концептуального искусства» с нашумевшей выставки «Документа-6», или знаменитый предшественник этих новаций — обыкновенный фарфоровый писсуар, на кото- ром поставил свою подпись Марсель Дюшамп, в ту пору глава «дадаистов», в силу чего писсуар сразу же при- обрел статут произведения; перечень такого рода шедев- ров можно продолжать сколько угодно. Все это, конечно, являлось и является шарлатанством чистейшей воды, грубым мистифицированием публики, но заикаться об этом нельзя. Во-первых, потому, что многочисленная и чрезвычайно активная орда «теорети- ков» модернизма давно «обосновала» трансценденталь- ную эстетическую ценность этих творений и готова под- вести мудреную философическую основу под любой вы- вих извращенного модернистского воображения. А, во- вторых, потому, что, отвергая эти, мягко говоря, сомни- тельные художества, вы посягаете на святая святых — «свободу творчества». И если вы будете настаивать на необходимости хоть чуточку считаться со здравым смыслом и чувством прекрасного, вам обеспечен позор- ный ярлык ретрограда и держиморды. Такую ситуацию можно было бы проигнорировать как блажь, пусть и наглую, или как агрессивную реакцию мафии от искус-
60 На фронтах идеологической борьбы ства, наживающейся на шарлатанстве. Но здесь, в сфере искусства, творчества, культуры, проходит один из важ- нейших фронтов ожесточенной идеологической борьбы. Реакционная идеологическая направленность «массо- вой культуры» вполне очевидна, хотя в бесконечной че- реде ее произведений можно выделить относительно «не- винные» рядом с махрово-пошлыми, развращающими, а то и яро антикоммунистическими, антисоветскими поста- новками, романами, фильмами. Эта «специфическая» характеристика произведений «массовой культуры», рассчитанных на максимальные тиражи, максимальный охват, особенно сильно проявилась в годы подготовлен- ной и взлелеянной империализмом «холодной войны». Не случайно же излюбленными сюжетами западных, в осо- бенности англо-американских, бульварных романов и приключенческих фильмов стали в ту пору похождения неуловимых «секретных агентов» — суперменов, занятых тем, что они преследуют неких «коммунистических раз- ведчиков», а еще лучше — соблазнительных «красных шпионок», готовящих заговоры, похищения, взрывы и всякие другие беды «ничего не подозревающей», «миро- любивой» и «беспечной» Америке. К этой детективно-приключенческой продукции анти- советского толка надо прибавить и так называемые фильмы-катастрофы, повествующие о гигантских пожа- рах, наводнениях, землетрясениях, взрывах пассажирских лайнеров, кораблекрушениях, межпланетных войнах. Здесь тоже дают себе волю антисоветские, антисоциали- стические фантазии, цель которых — запугать западного обывателя призраком «красной опасности», настроить их агрессивно-шовинистически. Попутно в этой эрзац-литературе, в этом эрзац-искус- стве всячески рекламируется западный образ жизни. И все вместе густо замешано на эротике и насилии. Кар- тины умопомрачительных потасовок, садистских убийств воспроизводятся предельно натуралистично, подробно; зритель, читатель прямо посвящается в «технологию» самых изощренных, самых гнусных и. кровавых зверств. Надо ли говорить о влиянии, которое такое искусство оказывает на зрителя, особенно молодого? Видные за- падные педагоги, врачи отмечают пагубные последствия этой уродливой свободы — свободы развращать, когда ею пользуются в фильмах и телевизионных передачах,
Музы и бизнес 61 адресованных детской и подростковой аудитории. За- падногерманская журналистка Эва Виндмеллер отмечает как результат поглощения такого рода информации «раннее развитие и вместе с тем скудость воображения», а также «нервные расстройства, депрессивные состояния у подростков 10—12 лет». Вырастая, пишет она, дети «с разочарованием убеждаются, что в наше время им слишком редко предлагают высокие образцы для под- ражания» * 8. Американский психиатр Уэрсем пишет: «Ни одно по- коление не сталкивалось когда-либо и где-либо с таким потоком насилия, как нынешняя американская моло- дежь». Он приходит к выводу, что «сознанием публики, запрограммированной на насилие с детства... легко ма- нипулирует машина пропаганды»9. Любопытно, что и образованная под давлением общественности специаль- ная президентская комиссия по вопросам насилия и средств массовой коммуникации пришла в результате длительных исследований к выводу, что неограниченный показ сцен жестокости, драк и убийств стимулирует на- силие и способствует повышению преступности в США. Человеку в современном буржуазном обществе труд- но противостоять агрессивному натиску «массовой куль- туры», изо дня в день внушающей: мир жесток, но он таков, какой *он есть, и не надо пытаться его изменить; успех сопутствует сильным; ради успеха, ради денег можно идти на все; жалость, сочувствие к слабым — предрассудок. Ему трудно сориентироваться в мутных волнах клеветы на социализм, разобраться в той лжи, из которой сотканы шаблонные сюжеты дешевой литера- туры, запугивающей западного обывателя. Целенаправ- ленное использование произведений «массовой культу- ры», особенно с помощью мощных средств массовых ком- муникаций, таких, как кино и телевидение, делает этого обрабатываемого человека жертвой. Оно его духовно ка- лечит. В этом и заключается главное преступление буржуаз- ной псевдокультуры против человека, против человечно- сти. Всей своей сутью она воюет против подлинных инте- ресов человеческой личности, против стремления челове- 8 «New York Times», 1966. Apr. 4, p. 116. 8 Mass Media and Violence. Vol. 9. N.Y., 1969, p. 243.
62 Не фронтах идеологической борьбы ка к свободе и к нравственному совершенствованию, против умения критически оценить предложенные буржуазным обществом жизненные нормы и духовные стереотипы. Искусство — оружие. В современном мире, в истори- ческом противоборстве двух миров, двух противополож- ных по своей социальной сущности систем — тем более. В Политическом докладе Центрального Комитета КПСС XXVII съезду партии отмечалось: нынешняя обстановка характеризуется острым противоборством социалистиче- ской и буржуазной идеологий. «Развязанная империализ- мом «психологическая война» не может квалифициро- ваться иначе, как особая форма агрессии, информацион- ного империализма, попирающих суверенитет, историю, культуру народов» 10. И одним из элементов этой войны стал вопрос о духовных ценностях, о культуре и цивили- зации, о долге и возможностях художника. Необходимо четко представлять себе подлинный смысл «массовой культуры», порожденной современным эксплуататорским обществом, все ухищрения ее «теоре- тического» обоснования. В 60-е годы, в частности, на Западе получили хождение взгляды на «массовую куль- туру» как на некое соответствующее веку научно-техни- ческой революции воплощение Народной культуры. Дес- кать, то, что в былые времена рождалось В самом наро- де, в плавном течении сельской жизни, что корнями сво- ими уходило в седую старину и получало статус фольклора, сегодня должно привноситься в народ «из- вне»—из той самой индустрии развлечений, которую вовсю раскрутили оборотистые дельцы от кинематогра- фа, телевидения,эстрады. Примечательно, что буржуазные пропагандисты сво- дят содержание и критерии этой «культуры» к убогому набору жанров, пользующихся наибольшей коммерческой популярностью, и к тому весьма низкому художествен- ному уровню, который определяется вкусами и разви- тием «человека с улицы». Американский исследователь Дуайт Макдоналд так и характеризует эту тенденцию: «Подравниваться по самому низкому уровню своих со- ставляющих — самых низменных и примитивных своих членов, чей вкус наименее чувствителен и наиболее неве- 10 Горбачев М. С. Политический доклад ЦК КПСС XXVII съезду КПСС, с. 111—112.
Музы и бизнес 63 жествен». Более того: «Массовая культура, как фабрич- ный продукт, постоянно тяготеет к удешевлению и стан- дартизации» п. Но главным является вот что: подлаживаясь под та- кие вкусы, эксплуатируя их, современные западные куль- туртрегеры отказываются даже от мысли поднять уро- вень отсталых слоев населения, эстетически воспитывать людей, прививать интерес к подлинным духовным цен- ностям. Наоборот, многие из западных буржуазных ученых считают несчастьем приобщение масс к культуре, требуют немедленно провести четкую разграничительную черту между «безликой толпой» и «избранными», един- ственно достойными наслаждаться высоким искусством. В этих сомнительных теориях, а еще более в самой практике духовного потребительства капиталистический мир выражает свою отвратительную антигуманистичес- кую сущность, опять-таки сваливая вину за проведение политики духовного обкрадывания масс на сами массы. Между тем банальность духовных запросов, низменность вкусов вовсе не врожденное свойство людей, эти вкусы воспитываются, навязываются обществом, сделавшим рыночные отношения уделом литературы и искусства и озабоченным лишь защитой привилегий власть имущих и охраной священного права на прибыль. Что же касается утверждения об аристократичности «высокой» культуры, ориентированной на избранных, на некую духовную, интеллектуальную элиту, то сама по себе эта мысль не нова. Простому народу, толпе — бала- ган, лубок, непритязательные куплеты, а «аристокра- там» — возвышенную оперу, одухотворенную поэзию, тонкую живопись... Такого рода разделение существова- ло давно, и оно вполне вписывается в классическую для частнособственнического мира картину порабощения на- родных масс, угнетаемых не только материально, но и духовно. Заслуживающей внимания новизной в данной ситу- ации является как раз то обстоятельство, что современ- ная «элитарная культура», искусство западного «неоаван- гарда» вовсе не так далеки от культуры «массовой», как 11 Mac Donald D. A theory of mass culture.— In: Mass culture. N. Y„ 1965, p. 70, 73.
64 На фронтах идеологической борьбы это пытаются утверждать буржуазные теоретики. Их близость при всей разноплановости форм и средств вы- ражения заключается прежде всего в общем стремлении к уходу от действительности, от реальных проблем бытия в призрачный, иллюзорный, придуманный мир. И если в поделках «массовой культуры» этот иллюзорный мир банален, упрощен, «очищен» от социальных проблем, а в модернистском искусстве элиты — болезненно усложнен, иррационален, обессмыслен, то в обоих случаях *мы сталкиваемся с заранее обдуманным намерением — де- гуманизацией искусства. То есть практически с изгна- нием из сферы искусства человека — с его реальными земными заботами, с нормальными человеческими чувст- вами и страстями, с его общественными интересами и видением перспективы. В этом смысле примитивный, безнравственный супер- мен из пошлых коммерческих фильмов или комиксов — это лишь своеобразный перевертыш, зеркальное отобра- жение несчастного, страдающего от фатальной отчуж- денности, одинокого, безвольного существа — антигероя из модернистских пьес театра абсурда или антироманов, не говоря уже о «живых мертвецах» гиперреализма — новейшего направления в живописи и скульптуре нео- авангарда. Все чаще и чаще в последние годы мы наблюдаем факты прямого симбиоза этих двух главных разновидно- стей буржуазной культуры, особенно когда автор тех или иных произведений обращается к проблемам об- щественно-политическим. Причины этого нового явления заключаются, в частности, в том, что не все слои общест- ва, не всех «средних» американцев удовлетворяют низко- пробные поделки «масс-культа». Чуткие к колебаниям на зрелищном рынке бизнесмены пытаются в какой-то степени «осерьезнить» произведения «массовой культу- ры», придать им видимость содержательности, проблем- ности. Делается это, конечно, на спекулятивном уровне. Например, будущее в произведениях такого рода трак- туется в апокалипсическом духе, как цепь разного рода катастроф, ожидающих человечество,— от атомного безумия до глобального нравственного вырождения люд- ского племени... В такого рода случаях модернистическая многозначительность прекрасно уживается с вульгар- ностью сюжетных разработок, с явным упрощением про-
Музы и бизнес 65 блематики, с примитивностью мотивировок, с раскрепо- щением самых низменных инстинктов. Симптоматично: высоколобый элитарный модернизм опускается сегодня до рыночного уровня «массовой культуры», которая в свою очередь пытается обрести внешне значительную содержательность. Но при этом отраженные в том или ином произведении фактические уродства жизни, бесчеловечность общественных отноше- ний объясняются не социальными причинами, не самим существом капиталистической системы, а роковой при- родой человека, будто бы изначально присущими ему хищными инстинктами собственничества и разрушения, агрессивностью и аморальностью. В этом еще раз нахо- дит свое подтверждение антигуманизм буржуазной куль- туры, как бы ее ни делили — «массовой» или «элитар- ной». Антигуманизм, превращающий эту культуру, по образному выражению видного поэта XX века Пабло Неруды, в «напиток, содержащий все сорта ядов». Рассматривая процессы, происходящие в духовной жизни современного человечества, мы отмечаем их слож- ность и пестроту, поразительное многообразие видов и форм, а порой и прямую противоположность направлений этого развития. И неудивительно. Эти процессы отра- жают острую, непримиримую борьбу двух противопо- ложных культур, двух идеологий — социалистической и буржуазной. В этом историческом противостоянии для коммуни- стов, для художников, умом и сердцем воспринявших идейную убежденность марксистов-ленинцев, для комму- нистических и рабочих партий, направляющих ход куль- турного развития общества, надежным ориентиром яв- ляется ленинское учение о двух культурах в каждой национальной культуре антагонистического общества. В буржуазном обществе, раздираемом противоречиями, столкновениями классовых интересов, наряду с культу- рой господствующих эксплуататорских классов, культу- рой буржуазной, носящей в наше время отчетливый отпечаток упадочничества, вырождения, реакционности, существуют и развиваются элементы народной, демокра- тической культуры — прогрессивной, тяготеющей к соци- ализму. Именно в этих прогрессивных элементах наци- ональных культур, как и в классическом культурном наследии, видим мы те истинные духовные ценности, 3 № 2019
66 На фронтах идеологической борьбы которые составляют гордость нации и входят на века в сокровищницу мировой культуры. В ходе революционных преобразований происходит стремительное развитие этих элементов, перерастающее в закономерный и неотвратимый процесс смены буржу- азного типа духовного производства социалистическим. Для того чтобы это произошло, нужна революция, пере- ход власти в руки рабочего класса, в руки трудящихся. И не случайно подлинный расцвет культуры, основанный на преимущественном, бурном развитии демократичес- ких, прогрессивных начал, В. И. Ленин связывал с зада- чей установления такого общественного строя, «который способен создать красоту, безмерно превосходящую все, о чем могли только мечтать в прошлом». Ленин мечтал о «великом коммунистическом искусстве», о культуре, которая не только будет доступна широким народным массам, но и станет культурой самих этих масс 12. Важно подчеркнуть также, что Ленин придавал ог- ромное значение преемственности в развитии культуры в противовес леваческому отрицанию всей предшествовав- шей культуры и строительству на голом месте новой, пролеткультуры. Эти выдумки Ленин называл сплошным вздором. Великий вождь терпеливо разъяснял, что «мар- ксизм отнюдь не отбросил ценнейших завоеваний бур- жуазной эпохи, а, напротив, усвоил и переработал все, что было ценного в более чем двухтысячелетнем разви- тии человеческой мысли и культуры» 13. При этом Ленин категорически отметал все попытки «упрощения» в рас- смотрении сложных проблем культуры, приспособления ее к отсталым, неразвитым вкусам; наоборот, он мечтал о духовном обогащении народных масс, о социалистичес- ком возвышении их эстетических вкусов, уровня культу- ры и сознательности. Он провидел то время, когда народ- ные массы будут не пассивными потребителями культу- ры, а приобщатся к сознательному творчеству, к созда- нию духовных ценностей новой культуры. Социализм сделал эти мечты, эти предвидения явью. Что же касается провозглашаемого буржуазией и ее «учеными» слугами извечного деления людей на «из- бранных» и «безгласую толпу», так же как и обоснован- 12 В. И. Ленин о литературе и искусстве. М., 1969, с. 666, 685. 13 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 41, с. 337.
Музы и бизнес 67 ного этим ложным тезисом будто бы обязательного, не- избежного разделения культур на «массовую» и «эли- тарную», то это — злостная выдумка буржуазии. Соци- альный смысл такого разделения весьма характерен: это попытка утвердить своеобразную духовную сегрегацию — орудие интеллектуального порабощения масс. В сегодняшнем мире непреходящее значение ленин- ского учения о двух культурах играет особенно актуаль- ную роль. Оно, с одной стороны, полностью опровергает миф «единого потока», буржуазную теорию некой «единой» национальной культуры, игнорирующую клас- совую борьбу и ее прямое влияние на развитие культуры, а с другой стороны, разоблачает империалистический характер практики унизительного «выделения» для тру- дящихся низкопробных поделок «массовой культуры». Еще и еще раз подтверждается, что, только вооружив- шись этим ленинским учением, можно выяснить истину. А истина, в частности, заключается в том, что люди тру- да, те, кто создает материальные ценности, безусловно, заслуживают чего-то большего, чем просто зрелища, они достойны настоящего, большого искусства. Скажем прямо: мы никогда не рассчитывали на не- кое «идеологическое благоволение» наших буржуазных оппонентов и всегда готовы к содержательному беском- промиссному спору. В свое время об этом предупреждал В. И. Ленин, предвидевший, что в неминуемых идеоло- гических схватках будущего капитализм против нас «выдвинет знамя свободы» 14. Но спор спору рознь, и та недостойная свистопляска вокруг проблем идеологических вообще, а культуры и творчества в частности, которую развязала империали- стическая реакция «в рамках» объявленного нынешним хозяином Белого дома «крестового похода» против ком- мунистических идей, против социализма, отражает уже не только степень ожесточения антикоммунистов, но и вполне рыночный уровень мышления духовных защитни- ков капитализма. Мы сталкиваемся и с прямым иска- жением картины художественной жизни в СССР и со злобным, клеветническим толкованием основополага- ющих принципов искусства социалистического реализма, в частности с отрицанием его гуманистической направ- 14 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 38, с. 347. 3*
68 Не фронтах идеологической борьбы ленности и эстетической широты, сталкиваемся и с по- пытками подрыва духовных основ нашего общества, на- вязывания нам нравственно ущербных стандартов и ноом буржуазного мира. Е Надо, конечно, хорошо себе представлять, что наибо- лее злобные, заушательские инвективы, прямую клевету в адрес советского искусства допускают те профессио- нальные советологи от культуры, кто давно находится на содержании либо спецслужб, либо пропагандистских центров империализма, и отрабатывать свой хлеб жела- емым хозяину способом они обязаны. А глубокая низость мысли всегда была характерна для «интеллектуальных» слуг реакции. Но мы должны учитывать и тех субъектив- но честных людей из числа деятелей культуры Запада, кто явно заблудился в лесу сложных проблем творчества и в какой-то мере находится под влиянием советологи- ческих измышлений. Мало знакомые (или, лучше сказать, совсем незна- комые) с реальным содержанием социалистического об- раза жизни, с социальной атмосферой нашего общества, с духовной практикой социализма, они превратно толку- ют понятия партийности и народности искусства; в клас- совой определенности мировоззрения художника, в его политической сознательности видится им некий «идеоло- гический пресс», подчинение творческой индивидуально- сти грубому диктату. Вы, коммунисты, говорят они нам, требуете, чтобы результатом творческого процесса были произведения реалистические, проникнутые социальным смыслом, отражающие конкретную реальность. Но разве это не принижение божественного дара творчества, не подрезание крыльев искусству, призванному воспарить над убогой прозой жизни? Разве политическая ангажи- рованность не является прямой противоположностью творческой свободе? Не будем удивляться «наивности» этих вопрошаний. Их авторы живут в обществе, где все еще существуют социальные и интеллектуальные перегородки, мешающие не только общению и пониманию друг друга, но и сужа- ющие горизонт философского, художественного и всякого иного видения. В этом обществе творческой элите пре- подносят порочное, ложное право на «свободу самовы- ражения», доведенную до вседозволенности, до «осво- бождения» от всякой необходимости отражать в своих
Музы и бизнес 69 произведениях действительность, то есть ту реальную картину мира, которая могла бы прозвучать как обви- нение существующему порядку вещей. В этом обществе произведения реалистические объявляются «низким жан- ром», недостойным настоящего художника. Видимо, на- мекают гонители, автор безнадежно отстал, он просто старомоден, а может быть, и вообще неталантлив. С тех пор он не получает литературных премий, о его произве- дениях молчит пресса. В конечном счете от него отвора- чиваются издатели, для него не находится места на вы- ставках, в галереях, в сценарных отделах киностудий. Бывает и хуже. Мы помним, как травила американ- ская реакция Чарли Чаплина, вынудив его буквально бе- жать из Соединенных Штатов. Помним, как подло и трусливо уничтожались замечательные фрески мексикан- ца Сикейроса, не пришедшиеся по вкусу воротилам боль- шого бизнеса. Мы не забыли запрета великому сыну Америки Полю Робсону выезжать из страны на гаст- роли и помним, как ему не давали петь в Штатах. Пом- нит мир и гнусный разгул маккартизма в Соединенных Штатах — массовую травлю прогрессивных деятелей культуры, истерические поиски «агентов Москвы», про- бравшихся, как уверяли в разгар «холодной войны» беснующиеся «патриоты», аж в госдепартамент и Белый дом. Скольких людей тогда затравили Маккарти и его присные! «Временем негодяев» назвала эти годы талант- ливый драматург Лилиан Хеллман, сама подвергшаяся унизительным преследованиям. Но разве это время прошло, кануло безвозвратно в Лету? Вовсе нет,— все чаще и чаще за последние годы мыслящая, отвергающая интеллектуальные шоры Аме- рика приходит к выводу, что маккартизм жив, а времена правления администрации Рейгана по многим парамет- рам превосходят удушающую атмосферу пятидесятых. Совсем недавно Американская библиотечная ассоциация устроила в одной из библиотек штата Мэриленд книж- ную выставку. На первый взгляд в ней не было ничего необычного: на полках стояли «Иллиада» Гомера и «Бо- жественная комедия» Данте, шекспировский «Король Лир» и «Алиса в стране чудес» Льюиса Кэрролла, «При- ключения Тома Сойера» и «Приключения^ Гекльберри Финна» Марка Твена, «Гроздья гнева» Стейнбека, «Над пропастью во ржи» Сэлинджера и многое другое столь
70 На фронтах идеологической борьбы же хорошо знакомое всей читающей публике. Необыч- ным было вот что: все эти книги, в которых не сумеет найти ничего предосудительного ни один здравомысля- щий критик, в разное время и по разным причинам... за- прещались в Соединенных Штатах. Особенно яростно ограждалась от них младая поросль американцев; в школьных дворах под наблюдением мракобесов из спе- циальных попечительских комитетов и сегодня устраива- ются книжные «аутодафе» — костры, в которых, как в далекие средневековые или недавние гитлеровские вре- мена, сгорают книги — создание человеческого разума. Не от им^ени ли этих мракобесов, не от лица ли уль- трареакционеров и невежд, вершащих сегодня судьбы крупнейшей капиталистической державы, пытающихся вернуть страну во «времена негодяев», а мир поставить на грань ядерного апокалипсиса, нам осмеливаются чи- тать мораль о свободе творчества? Поистине нет пределов лицемерию торгашей! Как, например, расценить такой факт: на большом и, что осо- бенно вызывает тревогу, телевизионном экране США, других капиталистических стран господствует тема на- силия. Это и жестокие полицейские детективы, и пресло- вутые вестерны, и вошедшие в моду бесконечные, пре- дельно кровавые «звездные войны». Статистики подсчи- тали, что за свою жизнь средний американский телезри- тель успевает увидеть на домашнем экране до 30 тысяч убийств, поданных со смаком, подробно, с живописанием мучительства, самой «технологии» убийства. И, надо ска- зать, никто из сверхбдительных стражей нравственности, по чьим наущениям сжигаются книги Твена и Сэлиндже- ра, не протестует против столь очевидного насилия над сознанием миллионных масс. Прогрессивная общественность США много раз под- нималась в бой против антигуманной программной прак- тики телевизионных корпораций, но все оставалось по- прежнему. Конечно, с точки зрения закоренелых расистов из Алабамы или Техаса, описанная американским клас- сиком дружба белого мальчишки с черными — это кра- мола, которую надо выжечь дотла. А приучение к кро- вавым расправам, к жестокости и насилию чуть ли не патриотический долг. Надо ли говорить, что агрессивный, авантюристический курс вашингтонской администрации полностью соответствует такого рода умонастроениям?
Музы и бизнес 71 И именно в контексте надвигающейся угрозы ядерной воины должны мы сегодня рассматривать существенней- шие вопросы культуры, духовного развития, в том числе и проблему свободы творчества. Сегодня уже недоста- точно приводить теоретические аргументы ложности буржуазной идеи «абсолютной свободы творческого са- мовыражения». Свободы, отрицающей любую обуслов- ленность — развитием ли общества, характером истори- ческого момента, пристрастиями ли художника, где важ- нейшую роль играет его мировоззрение. Ибо буржуазная апология стихийности, аполитичности творчества давно уже не заблуждение, не уловка в академическом споре, а осмысленная и злонамеренная ложь. Проповедь произвола, анархии в творчестве нужна для «оправдания» того надругательства над моралью, человечностью, нравственностью, которое производит коммерческое «развлекательное искусство» в своих кон- вейерных поделках. Что же касается «аполитичности», то реакция понимает под ней отчужденность именно от прогрессивных идей, от попыток постановки проблем че- ловеческого существования. И разве не прогрессивными позициями выдающегося поэта-коммуниста Луи Арагона объясняется мелкая месть французских правых, добив- шихся переименования площади Арагона в городке Шо- виньи в Почтовую площадь и пытающихся обосновать эту подлость тем, будто политические убеждения перво- го поэта Франции «повредили» его творчеству? Какая уж тут аполитичность! Вот так четко прорисовываются пределы тех отчаян- ных вольностей, которые по-ярмарочному фальшиво про- возглашаются нашими идеологическими противниками. «Интеллигенту в буржуазном обществе,— свидетельст- вует известный итальянский поэт-авангардист Э. Санги- нетти,— платят за то, чтобы он изображал, даже разыг- рывал роль свободного человека. Более того, его с этой целью подталкивают пинками в зад» 15. Наше понимание свободы творчества противостоит лицемерию буржуазных кривотолков. Раскрытая Лени- ным диалектика взаимосвязи художественного творчест- ва с передовыми идеалами эпохи показывает, что твор- 16 Неоавангардистские течения в зарубежной литературе. М., 1972, с. 288.
72 На фронтах идеологической борьбы ческая свобода художника тем полнее, тем плодотворнее чем четче представляет он себе осознанно избранный им общественный идеал, чем принципиальнее и убежденнее отстаивает его в своих произведениях, чем ярче и талант- ливее утверждает в своем творчестве. Шокирующая на- ших идеологических оппонентов партийность художника есть мера его внутренней свободы; именно она помогает ему ориентироваться в сложном круговороте жизни, в ее противоречиях и конфликтах, решать самые сложные, самые масштабные творческие задачи. На теоретическом уровне этот спор давно решен, а практика искусства со- циалистического реализма дала убедительнейшие дока- зательства эстетической высоты и гуманистической силы его произведений. Сегодня вопрос стоит куда острее. Злой волей импе- риалистической реакции мир подведен к краю ядерной катастрофы. Лик смертельной опасности встал перед людьми со всей очевидностью. В этих обстоятельствах все западные общества оказались разделенными сегод- ня — вдобавок к извечному противостоянию труда и ка- питала — на «партию войны» и «партию мира». Может ли художник, кто бы он ни был — католик или буддист, человек консервативных убеждений или приверженец «новой волны»,— отсиживаться в скорлупе «самоанали- за» и «самовыражения», отгородиться от бурлящей жиз- ни в пору, когда проблематичным стало само существо- вание цивилизации? Когда уже не просто о судьбе ху- дожника и не о его творческой свободе, сколь бы важно это ни было, идет речь, а о том, останется ли на Земле хоть один читатель, зритель, слушатель? Не зовет ли сегодня художника, к каким бы школам и течениям он ни принадлежал, трубный зов тревоги? Не в общем ли строю, вместе со всеми, кому дороги человек, улыбка ребенка, цветение вишни, крик птицы в небе,— его место? Не в слове ли, вдохновенном, призывном, ра- зящем,— его оружие, оружие искусства, самое гуманное оружие в мире? Эти вопросы не могут не встать сегодня перед каж- дым деятелем культуры, не заполыхать в сердце огнен- ными письменами. Ответив на эти вопросы, ответив сначала себе, а по- том — людям, ответив честно, западный художник раз- решит для себя многие свои недоумения. И по части того,
Музы и бизнес 73 являются ли антиподами чувство долга и чувство свобо- ды; и что нравственнее — бесстрастная созерцательность, замкнутость на самого себя или готовность к действию, к протесту, к срыванию всех и всяческих масок; и что достойнее миссии художника, властителя дум,— косми- ческий пессимизм духа, парализующий мысль и волю, или героический пафос созидания и борьбы. Борьбы за прочный и справедливый мир. За лучшую долю человека. За саму Жизнь.
К. Мяло на путях бунта: ОТ ПРОТЕСТА К ТЕРРОРУ В 1970 году на экраны мира вышел фильм Ми- келанджело Антониони «Забриски-пойнт» —свое- образное художественное осмысление молодежного бунта, привлекавшего в конце 60-х годов всеоб- щее внимание и ставшего для немалой части твор- ческой интеллигенции За- пада объектом интенсив- ного и мессиански окра- шенного мифотворчества. Этот мессианский миф за- печатлел и Антониони, особенно ярко и вырази- тельно— в финале филь- ма, где его героиня бук- вально испепеляла взгля- дом преданный прокля- тию старый мир, это быв- шее тогда на устах у всех «общество потребления». Созданный разрядом ее ненависти, поднимался ог- ромный ядерный гриб, круживший обломки мер- твой рухляди, а навстречу солнцу нового мира улы- балось прелестное юное лицо: «И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали...» Странное чувство воз- буждает сейчас этот апо- калипсический экстаз раз- рушения и восторженное любование им. вся эта ми- стика и эстетика хаоса, когда яркие краски 60-х годов сменились сумрач- ной, насыщенной страхом атмосферой восьмидеся-
На путях бунта: от протеста к террору 75 тых и когда столь видимо усилилась угроза всемирной термоядерной катастрофы. «Впервые в истории,— заявил недавно в одном из своих интервью Альберто Моравиа,— человечество должно жить с мыслью о своей близкой кончине... Есть что-то дьяволь- ское в этой угрозе, которая нависла над человеком и надо всем творением» *. Конкретизация апокалипсиса как фактора крушения апокалипсического мифа — так можно определить тему размышлений Моравиа в этом интервью, где писатель высказал также и глубокое сожа- ление по поводу былой нечеткости своего отношения к терроризму. Переход внешне неожиданный, но внутренне законо- мерный: о том, с какой силой террористы на протяжении последних десяти лет поистине терроризировали общест- венное сознание, свидетельствуют сейчас многочисленные материалы. В частности, совсем недавно, в сентябре 1984 года, еженедельник «Экспресс» опубликовал ре- зультаты опроса общественного мнения, согласно кото- рым большинство опрошенных итальянцев считают терроризм важнейшим событием последних пятидесяти лет в жизни страны. Он обошел даже фашизм, и, если по сути такую оценку явления можно оспаривать, сам по себе подобный факт убедительно говорит о силе устра- шающего воздействия терроризма, который не случайно представляется теперь Моравиа одной из ипостасей «дья- вольской» силы разрушения. С начала 80-х годов лавинообразный поток арестов и провалов положил начало процессу демистификации терроризма, сделав очевидным, что общество имеет дело не с неуловимыми демонами или «карающими ангела- ми», не со сверхъестественными существами, а с людь- ми, и притом самыми обыкновенными, даже обыденными и заурядными, о чем выразительно писала газета «Уни- та»: «За фанатическими лозунгами и потрепанными эм- блемами, за всем этим истерическим прикрытием—-лю- ди. Люди с самыми обыденными лицами, в очках и с уса- ми, в сползающих носках, люди с дефектами произноше- ния, которые то и дело повторяют «значит», а иногда го- ворят на римском диалекте»1 2. 1 «Le Nouvel Observateur», 1984, 15—21 juin. 2 «Unita», 1983, 2 febbr. Эталоном литературного языка в Ита- лии является тосканский диалект.
76 На фронтах идеологической борьбы Однако, как показали события, и в этой своей сни- женной и демистифицированной разновидности терро- ризм сохранил характерное для него стремление к устра- шению и сопряженной с этим своего рода «эстетике устрашения», к церемониалу и ритуалу жестокости. В один из январских дней 1983 года в редакцию «Паэ- зе сера» позвонил молодой голос и с характерным рим- ским выговором, отчетливо скандируя, произнес: «Мы — представители вооруженной пролетарской власти. Мы ликвидировали Джерману Стефанини... Борьба продол- жается!» Джермана Стефанини — простая работница из тюрьмы Ребиббиа, где содержится большинство терро- ристов, но для нее, писала «Паэзе сера», был организо- ван «тот же мрачный ритуал, которым сопровождалось убийство Моро: труп лежал в багажнике «Фиата-131», и кровь вытекала струйкой из пулевого отверстия за ухом...» Эта символика, несомненно, должна была под- черкнуть преемственность новой волны терроризма по отношению к определенной традиции, дать недвусмыс- ленный ответ на все вопросы о предполагаемом наступ- лении эпохи «посттерроризма». Вопросы острые и больные — и для всего общества и, как о том свидетельствуют их собственные заявления, для самих террористов. «Реквием» по «красным брига- дам» исполнили сами «красные бригады», писала в ян- варе 1983 года «Унита», комментируя заявление группы заключенных «бригадистов», подписанное, в частности, одним из основателей «бригад» и самым известным их лидером Ренато Курчо. Авторы документа предлагали «надеть траур по годам вооруженной борьбы». Валерио Моруччи, глава римской «колонны» времен «дела Моро», заявил о своем разрыве с терроризмом, по крайней мере в его нынешнем виде «кровавого лобби». Разочарование в своем террористическом прошлом и отход от него де- кларировали и представители других группировок. Ро- берто Россо, один из идеологов и основателей едва ли не самой жестокой среди них, «Первой линии», заявил: «Не думаю, чтобы пролитая нами кровь послужила че- му-либо». Однако оптимизм, который могли бы вызывать в об- ществе эти факты, гасится явлениями совершенно проти- воположного свойства. «Не выступает ли пятое поколе- ние террористов?» — спрашивала тогда же, зимой 1983
На путях бунта: от протеста к террору 77 года газета «Унита» и указывала на идущую в террори- стическом подполье перегруппировку сил, на новую стратегию и тактику террористов, на их углубившиеся связи с организованной преступностью — мафией и Ка- моррой. В свой черед туринская «Стампа» писала: «...«крас- ные бригады» потерпели крах, теперь у терроризма но- вое имя — каморра». И в самом деле, материалы, посвященные мафии и каморре, этим двум крупнейшим и традиционным для Италии формам организованной преступности, начали заметно теснить безраздельно господствовавшую в пре- дыдущие годы тему терроризма. Однако вернее было бы сказать, что эта рубрика начинает поглощать рубрику «терроризм», что отражает реально идущий процесс бы- строго сближения политической и уголовной преступно- сти— сближения не только организационного, практиче- ского, но, если можно так выразиться, и «стилистическо- го». Ц. Кин в своей недавно вышедшей книге рассказы- вает о своеобразной реакции писателя Леонардо Шаша на убийство мафистами генерала Далла-Кьеза. «Ша- ша сказал, что по кодексу «старой мафии» генерала не могли убить, так как старые мафиози уважали смелость и мужество противника. Новая мафия, видимо, таких ве- щей не признает. Настал «день стервятника»,— говорил Шаша»3. Если вспомнить, например, классику неореа- лизма, посвященную сицилийской мафии, то трудно от- делаться от впечатления, что Шаша, пожалуй, несколь- ко идеализирует «старых мафиози». Однако некая об- щая тенденция к «дню стервятника» налицо, и она же от- четливо прослеживается в терроризме 80-х годов; в по- следнее время обозначилась заметная тенденция даже к определенной героизации «первого призыва» террори- стов, противопоставления их по-военному жестокого стиля действий сумеречному коварству и уголовной бес- принципности эпигонов — беспринципности, столь ярко обнаружившей себя в жестоком и бессмысленном убий- стве Стефанини. Важно и другое: связи терроризма с ми- ром закулисных, «теневых» структур власти мощно раз- рослись (что, впрочем, отличает и мафию), и, например, Валерио Моруччи полагает, что терроризм в его нынеш- 3 Кин Ц. Алхимия и реальность. М., 1984, с. 391.
78 На фронтах идеологической борьбы нем виде не более чем орудие в руках этих могуществен- ных и хорошо законспирированных сил. Открещиваясь от всего этого, группа заключенных террористов (и в их числе — Моруччи и идеолог терроризма, видный полито- лог профессор Падуанского университета Антонио Нег- ри) писала летом 1983 года: «Как не видеть глубокого различия между терроризмом последних лет и терро- ризмом предыдущего десятилетия? Тогда вооруженная борьба выступала как крайнее ответвление общего пото- ка движения за социальные преобразования и сохраняла по крайней мере видимость антагонистического проекта подобных преобразований, обретая подобие самолегити- мации в остроте классовых конфликтов. Ничего подобно- го больше не существует ныне. Нынешний терроризм — это всего-навсего ответвление более широкой и общей тенденции к становлению закулисной, катакомбной по- литики» 4. Таким образом, то, что в памяти общества запечат- лелось как полоса террора, в собственном смысле сло- ва — «ужаса», в глазах террористических лидеров пред- стает чуть ли не «золотым веком», эпохой совместной борьбы за «социальные преобразования». И будь то об- ман или самообман (дать однозначный ответ здесь, не- легко), но миф этот до сих пор живет в определенных кругах, затрудняя не только нравственное самоочищение общества, но порой и работу правосудия. Так, одна из ведущих итальянских газет, «Коррьере делла сера», в августе 1984 года поместила интервью с министром вну- тренних дел Италии Скальфаро, подвергшим резкой критике позицию Франции, отказывающейся выдать ук- рывающихся здесь итальянских террористов, а в особен- ности— ту атмосферу почти восхищения, которой окру- жает их часть интеллигенции. «Это весьма негативный факт... Когда я вспоминаю, что во Франции к тремстам террористам относятся как к преследуемым фашистами братьям по крови, я зеленею от негодования». При таком мифологизирующем подходе вот уже поч- ти полуторадесятилетняя история левацкого терроризма как бы разрывается на две внутренне не связанные меж- ду собой эпохи. Первую олицетворяют «потерянные дети» бунта 60-х годов, «несчастные ангелы апокалипси- 4 «Espresso», Roma, 1983, 26 giugno.
На путях бунта: от протеста к террору 79 са», движимые праведными целями, хотя и идущие не- правильными путями, другую — циничные наемники, «дельцы от насилия». Неоправданность такого искус- ственного членения целостного исторического явления очевидна, и, например, «дело Моро», столь тесно, как по- казал процесс, увязанное с «закулисной, катакомбной по- литикой» (столь тесно, что процесс отнюдь не вскрыл все эти связи), в свое время вызвало бурное и безуслов- ное одобрение Ренато Курчо, в героическом мифе о тер- роризме сейчас разделяющего пальму первенства с Уль- рикой Майнхоф. Есть также много данных, позволяю- щих думать, что и сейчас существуют интенсивные кон- такты между «нераскаявшимися» представителями пер- вого поколения и новыми кадрами террористического подполья — преемственность сохраняется. Однако еще более важным представляется другое — то «нечто», что присутствовало у самых истоков терро- ризма и что обусловило эту легкость слияния двух ви- дов преступности под знаком «стервятника». Это «не- что» есть влечение к преступлению как таковому, и оно, реализуясь сейчас в формах столь прагматичных и гру- бых, у истоков присутствует как порой очень изощрен- ная метафизика. Поставить вопрос таким образом — значит коснуться одного из самых болезненных и сравни- тельно с другими малоизученных аспектов левацкого терроризма, проблемы его духовного генезиса и его глу- боких внутренних связей с определенной, очень сильной в культуре Запада традицией. Авторы цитированного меморандума, Негри и Мо- руччи, отнюдь не ошибаются, когда указывают на связи левацкого терроризма 70-х годов с общей стихией анти- буржуазного протеста 60-х — начала 70-х годов. Сам де- бют левацкого терроризма в капиталистических странах Запада был отмечен тем же стилем стихийности, не- предвиденности, ошеломляющей внезапности, который отличал и сам молодежно-студенческий бунт. «Уже любить нам недосуг, Мы ненавидеть станем»5,— казалось, эти слова Георга Гервега стали девизом тех «детей цветов», которые стремительно и, как представ- лялось многим, неожиданно от языка любви обратились 5 Пер. Б. Пастернака.
80 На фронтах идеологической борьбы к языку оружия, от эзотерических исканий в области духа — к отрывистому и однозначному стилю военных коммюнике, от «раскованного» существования в лоне романтической богемы — к жесткой субординации и во- енной дисциплине глубоко законспирированного подпо- лья. Но каков был смысл этих связей, каково было от- ношение к обществу, которое можно было различить у истоков левацкого терроризма и которое формировалось на основе устойчивого и характерного для левоэкстре- мистского идейно-психологического комплекса влечения к насилию как таковому? * * * Несомненно, сама ненависть к «буржуазному» — от- нюдь еще не гарантия человеколюбия, и это прекрасно доказали в свое время сюрреалисты, соединявшие стра- стную непримиримость ко всему буржуазному с восхи- щением «сюрреалистской личностью» Адольфа Гитле- ра. Так назвал главу кровавого рейха Сальвадор Дали, и уже до второй мировой войны в Европе сформировал- ся тип левого интеллигента, одержимого этой ненави- стью, ненавистью столь страстной, что она готова скорее примириться с вселенской катастрофой, нежели со зре- лищем довольных своим существованием так называе- мых «маленьких людей». Замечательное представление об этом духе «кровавой любви к человечеству» дает ро- ман Т. Манна «Волшебная гора», с его образом иезуита- революционера Нафты, и уже интеллектуальная атмос- фера 20—30-х годов была насыщена этим «антигумани- стическим гуманизмом», при котором, если перефрази- ровать известное выражение, человека скорее готовы были видеть мертвым, чем «буржуазным». Такая отзы- вающаяся ницшеанством ненависть к «человеческому, слишком человеческому» заметно окрасила и молодеж- ный бунт 60-х годов, в недрах которого пророс и заявил о себе левацкий терроризм. Десятилетний юбилей майского движения 1968 года, в свое время воспринятого «бунтующей молодежью» Запада как наиболее полное, блистательное и стилисти- чески завершенное выражение ее протеста, совпал с тем шоком общественного мнения, который вызвало похище- ние и убийство Альдо Моро террористами из «красных
На путях бунта: от протеста к террору 81 бригад». Вопрос о связях «красного» терроризма с дви- жениями 60-х годов настоятельно требовал ответа, и са- ма страстность, с которой порой отрицали подобную связь, говорила о его актуальности. Так, обозреватель еженедельника «Нувель обсерватер» Жан Даниэль пи- сал: «Являются ли «красные бригады» детищем мая? Никоим образом. Конечно, всякое было в мае шестьде- сят восьмого. Но тогда меньше говорили о том, чтобы разрушать, нежели о том, чтобы быть, меньше о том, что- бы убивать, нежели о том, чтобы жить. Борются против авторитетов, иерархии, власти, государства, но в этой борьбе утверждаются средствами диалога и празднест- ва... Кон-Бендит повторит вслед за американским йиппи Джерри Рубином: «Революция — это театр на улице»6. Однако именно автор этого лозунга, Джерри Рубин, за- долго до убийства Моро писал, с завистливым восхище- нием глядя на Ли Харви Освальда и Сирхана Сирхана: «И я подумал про себя: Кеннеди — бриллиант Америки, и вот одна пуля — и красота, деньги, власть, слава — все ушло, исчезло. Долой!»7 Ссылка Даниэля на Джерри Рубина исходит, как из чего-то само собой разумеюще- гося, из безобидного, игрового значения слова «театр». Между тем «театр на улице», характерный для эстетики 60-х годов, был явлением иного порядка и предполагал непосредственное, прямое и зачастую жестокое (в духе очень популярного в эти годы артодианского «театра жестокости») воздействие на жизнь. Он тяготел к тому, чтобы быть мистерией, то есть рассказываемым средст- вами театра основным, сакральным мифом той или иной культуры, и то, что «молодежная культура» в мае 1968 года в качестве такового мифа избрала миф об очисти- тельном насилии, вряд ли поддается опровержению. В отличие от апологетов движения этого не скрывали и не скрывают его лидеры. «На этом празднестве носились идеи взятия власти... Немало фантазмов ружья»,— вспоминал в том же 1978 году Ален Жейсмар, участник родившейся из недр «Мая» квазитеррористической груп- пировки «Пролетарская левая». Можно отметить извест- ный парадокс: если история знает движения, трагически разрешавшиеся в насилии, но первоначально мечтавшие • «Le Nouvel Observateur», 1978, 15—21 mai. 7 Rubin J. Do it!
82 На фронтах идеологической борьбы обойтись без него, то в «Мае» соотношение замысла и практики было иным. Реально он действительно не был движением, с которым связываются представления о многочисленных жертвах, но в своей идеальной ипоста- си, в том, чем он хотел быть, он яростно устремлялся к насилию в экстремальной его форме — к убийству. На том карнавале освобожденных инстинктов, како- выми и до сих пор многим видится «Май», жажда крово- пролития занимала отнюдь не последнее место. В экс- прессионистский, праздничный период движений проте- ста это находило выражение главным образом в словес- ных призывах «убей!» и угрожающих жестах. Развора- чивается сценическое действие, мистерия «революцион- ного насилия». Но так ли уж велико расстояние, отде- ляющее этот «театр на улице» от реальных действий, буйное празднество шестидесятых от сумрачного терро- ристического подполья семидесятых? Еще древние знали, что там, где проходит Дионис, льется не только вино, но и кровь, что там «пахнет смер- тью». В новейшей истории это продемонстрировал миру фашизм, и такое двуединство дионисийства и кровопро- лития получило яркое художественное воплощение в фильме Висконти «Гибель богов». Дионис, сообщает Еврипид,— это Лиэй («освободи- тель»), он освобождает людей от мирских забот, снима- ет с них бремя быта, рвет оковы и сокрушает преграды. Но он умеет также и карать, и тогда он страшен. Так покарал он царя Фив Пенфея, хотевшего запретить вак- хические празднества и растерзанного за то вакханками. Одной из сенсаций театральной жизни конца 60-х го- дов стал спектакль молодого американского режиссера Ричарда Шехнера «Дионис-69» — весьма своеобразная интерпретация «Вакханок» Еврипида, задуманная ре- жиссером как античная реплика дионисийской моло- дежной культуре протеста. Однако Шехнер, хотевший создать апологию дионисийства, неожиданно для себя пришел к иным выводам. По его собственным словам, в «Дионисе-69» он намеревался «исследовать политику эк- стаза... Многие молодые люди верят, что нерепрессивное, сексуализированное общество — это прекрасная утопия. Нагота, сексуальная свобода, групповые, а не семейные союзы, гипертрофированная чувственность — все это становится темами политики... Демонстрируется новый
На путях бунта: от протеста к террору 83 образ жизни. Но мы знаем, что такой же экстаз царил на Нюрнбергских ралли и в Аушвице. Там, в лагерях уничтожения, тоже предавались экстазу. Смутный страх, который внушает мне новый образ жизни, питается его подозрительным сходством с экстатическим фашизмом... И я вынужден закончить неделикатным вопросом: созре- ли ли мы для свободы, которую так жадно схватили? Можем ли мы пуститься в дионисийскую пляску и не кон- чить как Агава — водрузив головы наших сыновей на вакхические тирсы?»8 После полутора десятилетий терроризма ответ на этот «неделикатный вопрос» получен, и сравнительно не- давно итальянский художник Джулиано Россетти, вы- пустивший в свет серию рисунков, посвященных 1968 го- ду, вспоминал о нем как о «празднестве, ставшем пре- людией к годам свинца и крови»9. Один из известных писателей современной Франции, наследник десадовской метафизики «благодатного пре- ступления» Жан Жене еще до «дела Моро» писал в сво- ем панегирике в адрес западногерманских террористов: «Насилие и жизнь — это почти синонимы. Росток, раз- рывающий оцепенелую землю, птенец, пробивающий скорлупу яйца, оплодотворение женщины, рождение ре- бенка— все это суть явления, которые можно назвать насилием. Всякая организованная социальность прони- зана «брутальностью», жестокостью, всякое «спонтанное насилие жизни», естественно продолжаемое революци- онным насилием, стремится разбить эту «организован- ную жестокость». Мы обязаны Андреасу Баадеру, Уль- рике Майнхоф, Хольгеру Майнсу, РАФ 10 в целом тем, что они заставили нас понять — не словами, а своими 8 Цит. по кн.: Croyden М. Lunatics, lovers and poets. N.Y., 1974, p. 115. 9 «Годы свинца» («Anni di piombi»)—итальянская калька на- звания известного фильма западногерманского режиссера Марга- реты фон Тротты «Свинцовые времена». По словам фон Тротты, выбранный ею образ из Гельдерлина («Die bleierne Zeit») должен был обозначать 50-е годы в ФРГ, с их гнетущей атмосферой. Но- история распорядилась им по-своему, и в Италии он стал расхожим для обозначения «проклятых семидесятых» как лет терроризма. 10 РАФ — «Роте Арме Фракцьон» («Фракция красной Ар- мии»), первая и самая известная левацкая террористическая груп- пировка в ФРГ. Получила широкую известность под именем «груп- па Баадер — Майнхоф».
84 На фронтах идеологической борьбы действиями: лишь насилие может покончить с жестоко- стью. Вооруженная фракция представляется и противо- положностью мая 1968 года и его продолжением. В осо- бенности его продолжением (курсив мой.— К М.). С са- мого начала студенческий бунт — но не забастовки на заводах — принимает фрондерский тон, что находит вы- ражение в стычках, где противники, полиция и манифе- станты стремятся избежать непоправимого. Ночные игры на улицах более напоминают танец, нежели битву»п. РАФ, по мысли Жене, как бы воплощает эту злове- щую пантомиму в реальность, слово и ритуальный жест мистерии — в деяние, развивая в таком деянии сокро- венный смысл этого слова и этого жеста. Однако при та- ком развитии майский карнавал, утрачивая свою безобидную театральность, начинает напоминать знаме- нитые «трагические фарсы» в романе Рабле, то есть эпи- зоды внешне карнавальные, но заканчивающиеся реаль- ным, отнюдь не условным и не фарсовым убийством. Иг- ровой, карнавальный жест оборачивается здесь жестом прикрытия, за которым разворачиваются события совсем не карнавальные, и закономерен вопрос одного из по- страдавших: «Кто вы такие: борцы, бойцы или уже убийцы? Это потешный, по-вашему, бой? Убой это, а не бой потешный». Передавая рафовцам знамя бунта, поднятое «Маем» 11 12, Жене с чуткостью художника фиксировал ту духовную ось, по которой совершился переход от театра к дейст- вию, от карнавального эпатажа — к военной операции, от «клюквенного сока» — к крови. Эту духовную суб- станцию бунта, унаследованную террористами, можно было бы определить как «право на насилие» или, еще точнее, «право на преступление». Связующим звеном между идеологией бунта и идео- логией терроризма стало выработанное в русле «новых левых» движений теоретическое положение (в общем потоке протеста присутствовавшее как субъективно-пси- хологическое ощущение) о «системном терроре». Это по- 11 Genet G. Violence et brutalite.— «Le Monde», 1977, 2 sept. 12 Разумеется, этой стороной не исчерпывается ни весь ком- плекс идей «Мая», ни тем более движений протеста 60-х годов, к которым в большой мере восходят также современные пацифист- ские движения. Это их крайний левый фланг, на котором метафи- зика разрушения прозвучала со всей своей убийственной силой.
На путях бунта: от протеста к террору 85 нятие получило широкое распространение в конце 60-х годов, а обозначить оно могло очень широкий, по сути же, безграничный спектр явлений: от прямой полицей- ской репрессивности до «потребительского террора», «сексуального отчуждения» и т. д. Огромную роль в формировании такого взгляда сыг- рали идеи представителей Франкфуртской школы, в ча- стности Г. Маркузе, о чем уже много и основательно пи- салось в советской литературе. Значительное влияние оказало также творчество известного, недавно скончав- шегося философа-структуралиста Мишеля Фуко, после- довательно изучавшего различные аспекты буржуазной цивилизации как структуры, призванные «карать» и «над- зирать». В сочинениях Фуко, которому принадлежит так- же и приобретший шумную известность тезис о «несу- ществовании человека», был осуществлен уникальный перевод мистики бунта как вечного и самого истинного начала бытия на язык по видимости строгой науки и спе- циальных терминов структуралистской философии. Од- нако с тем большей силой обозначилась сама эта мисти- ка с центральным для нее образом расплавленной и не желающей застывать в каких-либо предписанных той или иной культурой формах магмы страстей и желаний. Эта магма и есть то самое драгоценное, чему надлежит дать самую дикую и неограниченную свободу самоизлия- ния и что сковывается и ограничивается исторически ус- ловным понятием «человек». Наиболее близкое своему понимание свободы Фуко обнаруживал у де Сада, ко- торого склонен был считать до сих пор еще «не оценен- ным пророком» истинного освобождения, и с особым тщанием изучал и описывал психиатрические и пенитен- циарные институты буржуазного общества как меха- низмы регулярного изъятия неконформных элементов. Пациенты этих заведений и заключенные, согласно та- кой логике, являются в потенции наиболее или даже единственными подлинно революционными элементами, ибо только их «система» не смогла кооптировать и по- глотить. Этот взгляд получил довольно широкое распро- странение в террористических и близких к ним кругах и в той или иной мере реализовался в их практике. Для подобным образом ориентированного сознания «система», подлежащая насильственному разрушению и уничтожению,— это вся совокупность экономических,
86 На фронтах идеологической борьбы политических, социальных, правовых, этических и куль- турных установлений. Все это — прутья, образующие решетку репрессивности: прямой, то есть государствен- но-полицейской, и скрытой, но наиболее жестокой, осу- ществляемой через хитросплетения этических норм и культурных ценностей и идеалов. При таком восприятии действительности «терро- ризм» выступает как ответ на «системный террор», и тем самым ему как бы заранее выдается индульгенция, от- пускающая его прегрешения. К сожалению, подобный взгляд получил широкое распространение не только среди самих террористов (где он приобрел силу догма- та), но также и в довольно широких кругах сочувствую- щей террористам левой интеллигенции. Так, обращение сорока видных представителей итальянской интеллиген- ции по делу руководителей «Организованной автономии» газета «Унита» в свое время назвала «манифестом соли- дарности с террористами». Своего рода образцом хресто- матийного упрощения психологии терроризма в духе ге- роического мифа стал уже упоминавшийся фильм «Свинцовые времена», возбудивший бурную полемику в европейской, особенно итальянской печати. Вряд ли будет преувеличением сказать, что таким образом осуществляется вторичная мифологизация про- блемы в терминах элементарных соотношений «добра и зла», «белого и черного», «гонимых и гонителей», «свя- тых мучеников» за правду и жестокосердных «слуг фа- раоновых». Не случайно для объяснения террористиче- ской психологии рядом исследователей как ключевое было введено понятие «комплекс Робин Гуда». В свое время Баадер заявил, цитируя Камю: «Человек и исто- рия творятся самопожертвованием и убийством». Герои- ческий миф о террористах, всячески акцентируя «само- пожертвование», предпочитает не замечать «убийство», а в особенности — то ритуально-символическое значение, которое в определенной традиции придается ему как средству «личностного освобождения». Как свойственно вообще всякому мифу, абсолютно не воспринимаются любые факты, не укладывающиеся в жесткую схему. Так, Том Хейден, один из самых вид- ных лидеров леворадикального студенчества США 60-х годов, а позже сенатор от демократической партии, пи- сал о причинах возникновения «везерменов» — хроноло-
На путях бунта: от протеста к террору 87 гически первой террористической группировки, офор- мившейся из стихии молодежного бунта: «Когда наш ле- гальный протест был подавлен дубинками, они порвали с законом. Когда наши жалкие попытки организовать мирную конфронтацию были пресечены, они приняли на вооружение тактику наступательных партизанских дей- ствий». Совсем иначе звучит, однако, собственное заяв- ление лидера «везерменов» Бернардины Дорн, сделан- ное ею в связи с нашумевшим в свое время убийством «сатаной» Мэнсоном и его бандой актрисы Шарон Тейт и ее гостей. «Представьте себе — сначала они приканчи- вают этих свиней, а затем обедают в той же комнате, а потом еще втыкают свинье Тейт вилку в живот. Здоро- во!..» Ей вторит аноним: «Какое прекрасное чувство — убить «свинью». Это, должно быть, потрясающее ощу- щение, когда убиваешь «свинью» или взрываешь здание. Мы против того, что в белой Америке считается «доб- рым и приличным». Мы будем сжигать, грабить и раз- рушать. Мы те, кто являлся в ночных кошмарах вашим матерям». Этот поиск экзистенциального удовлетворения на пу- тях насилия, в вышеприведенном заявлении декларируе- мый с какой-то людоедской откровенностью, это стрем- ление отождествиться с силами разрушения и хаоса, стать поистине персонификацией сатаны в целом играли столь большую роль у истоков терроризма, граничившая с психопатологией экзальтация преступления была здесь столь велика, что, анализируя генезис левацкого терро- ризма, абсолютно недопустимо игнорировать данный ас- пект проблемы. В 1981 году один из участников «Мая», бывший «маоист» писатель Мишель Ле Брис, вспоминая об этих событиях, особо подчеркнул специфический пси- хологический комплекс влечения К насилию как один из самых существенных компонентов движения. «Кто не хотел тогда быть одновременно и либертином и маркси- стом?»— вспоминает Ле Брис. От либертинажа здесь была идея неограниченной и садически повернутой сво- боды желания; от марксизма, на взгляд Де Бриса,— стремление управлять ходом истории. Разумеется, такое истолкование марксизма упрощено и превратно, оно со- вершенно элиминирует ту нравственную гуманистическую цель, которой в марксизме должно служить управление историческим процессом, однако в левацких кругах оно
88 На фронтах идеологической борьбы получило широкое распространение. Дикий синтез са- дизма и понимаемого таким образом марксизма и осу- ществил терроризм у своих истоков, и этот-то люцифи- ческий бунт угадал и приветствовал Жене в деятельно- сти рафовцев «первого призыва». Несовместимое и взаимоисключающее сплетены здесь в один клубок: нравственный максимализм и бес- принципная жестокость, сильный религиозно-аскетиче- ский элемент в детстве и ранней юности в сочетании с метафизически, в духе «Степного волка» Г. Гессе, пере- осмысленным распутством, проклятия поколению отцов, «поколению Освенцима»,— и решающая встреча в баре со знаменательным названием «Волчье логово» с неона- цистами, у которых было куплено первое оружие. Траги- ческая развязка (коллективное самоубийство в тюрьме Штаммгейм, продолжающее вызывать много сомнений) усугубила драматизм немецкого варианта левацкого терроризма и в огромной мере содействовала героизации и хрестоматийному его упрощению. За трагизмом конца исчезало начало — отмеченный интонациями мефисто- фельского глумления хепенинг конца 60-х годов. Поскольку понятие «театр» неотъемлемо сопутствует терроризму13, как оно сопутствовало и леворадикаль- ным движениям 60-х годов, на этом вопросе следует ос- тановиться несколько подробнее. Это тем более важно, что, как уже отмечалось, для многих слово «театр» слу- жит своего рода алиби, указывающим на полную невоз- можность развития терроризма из карнавальной стихии протеста. Между тем одной из самых ярких и своеобраз- ных черт леворадикального бунта 60-х годов было орга- ническое слияние в нем «эстетики» и «политики», цели которых формулировались примерно одинаково: как то- тальное освобождение подавленного буржуазной соци- ально-политической системой, но в еще большей мере — буржуазной культурой подлинного, «инстинктивного» человека. Именно в точке пересечения — форма теат- рального действия, которое должно было возникнуть непроизвольно, спонтанно, быть импровизацией на наи- 13 Терролог Б. Дженкинс даже сформулировал афоризм: «Тер- роризм — это театр». Не говоря уже о той (весьма неоднозначной) роли, которую играют по отношению к терроризму пресса и теле- видение, он сам по себе органически связан со сценическим эффек- том, с тем впечатлением, которое производят его секции.
На путях бунта: от протеста к террору 89 более острые (желательно политические) темы и оказы- вать непосредственное, преобразующее воздействие на саму жизнь. В огромной мере хепенингом был «Май», черты хепе- нинга были также присущи многим демонстрациям и во- обще формам политической деятельности леворадикаль- ного направления.. Эстетика хепенинга очень сильно отличала и стиль западноберлинской «Коммуны-1» — образования, раз- вившегося на крайне левом фланге леворадикального движения в ФРГ, «культивировавшего новый образ жиз- ни». Основателем ее был студент Фриц Тойфель, уже знаменитый своими сольными хепенингами, которым и тогда уже был присущ оттенок глумливости и жестоко- сти. Гамбургский леворадикальный журнал «Конкрет», «первым пером» которого была Ульрика Майнхоф, пи- сал, воздавая должное провоцирующей деятельности Тойфеля: «В антиавторитарном движении протеста уча- щихся, студентов и молодых, рабочих Фриц Тойфель и Райнер Лангханз являются чем-то вроде манежных кло- унов. Само собой разумеется, ни одна демонстрация, ни один «сит-ин», ни один конгресс не обходятся без их оча- ровательных, причудливых розыгрышей, раздражающих власти». Этим «очаровательным розыгрышам» принадлежала огромная роль на том повороте, который отмечает пере- ход от общей риторики протеста к насилию, а преступ- ное и невинное сливались здесь порой столь тесно, что последний, роковой шаг, за которым начинался мир под- полья, некоторые делали неощутимо для себя 14. Основание «Коммуны-I» стало для Тойфеля сигна- лом к тому, чтобы поставить вопрос о хепенинге как 14 «Я был уверен, что делаю бомбы для киношников: ведь все было совсем как в кино»,— показывал позже Дьерк Хофф, дизай- нер и гравер, знаменитый своими «бэби-бомбами», которые терро- ристки, имитируя беременность, проносили под платьем. «Все мы вошли в политику как в продолжение студенческих хепенингов. Сценарии Тойфеля заменила книга Маригеллы, а практику в Берли- не пройти нетрудно: надо только знать кое-какие бары»,— писала позже в своих «Воспоминаниях о банде Баадер — Майнхоф» сту- дентка-физик Беата Штюрмер. Путь от дискотеки хепенингов через «кое-какие бары» и жизнь в «Коммуне» прочерчивает и бывший рафовец Михаэль Бауман, показания которого впервые приоткрыли частную жизнь террористов.
90 На фронтах идеологической борьбы средстве осуществления революции. На первой встрече участники «Коммуны-1» — девять мужчин, пять жен- щин и двое детей — обсудили перспективы революцион- ного движения в Западной Европе и выбрали имя «Вива Мария группа» (что было напоминанием о фильме Луи Малля, в котором Брижитт Бардо и Жанна Моро делали революцию в Мексике). Этот прямой ход с киноэкрана в жизнь выразительно характеризует органичность слия- ния эстетики богемы и детектива с идеей тотального бунта против буржуазной цивилизации, характерную для зарождающегося терроризма. Не случайно среди пионеров этой «группы» с опереточным названием был Руди Дучке, один из ведущих теоретиков «новых левых». Однако игровые элементы сочетались в «Коммуне» с принципами жесткого уравнительства, абсолютной общности имущества и группового брака. Члены ее арен- довали большой спортивный зал, где не было ничего, кроме тюфяков для спанья; при этом ни один из членов коллектива не мог претендовать на индивидуальное владение которым-нибудь из них. Столь же обязатель- ный характер имел догмат группового брака, что позже побудило некоторых участников «Коммуны» говорить об «уныло-принудительном» характере провозглашенной здесь сексуальной свободы. По-своему органично «новый стиль жизни» и полити- ческий радикализм сливались и в журнале «Конкрет». Журнал, пользовавшийся большим успехом в кругах ле- вой интеллигенции и студенчества (хотя этот успех не был лишен скандального оттенка), являл собою велико- лепный симбиоз культурно-сексуального радикализма и политической левизны. «Гвоздевые» интервью с Сартром и Руди Дучке перемежались статьями на темы вроде «Любовь среди ацептов ЛСД», а фотография обожжен- ных напалмом вьетнамских детей непосредственно со- седствовала с порнографией. Заголовки гласили:.«Секс и политика», «Секс и революция: освобождает ли любовь» («Macht Liebe frei») 15. Знаменитая фотография мальчика из варшавского гетто с поднятыми вверх руками иллю- стрировала текст статьи о «пилюле для тинейджеров» с 15 В последнем нельзя не усмотреть парафраз известной надпи- си на воротах Освенцима: «Arbeit macht frei» — и не поразиться ёрническому контексту, в котором она упоминается.
На путях бунта: от протеста к террору 91 ее основным тезисом о «сексе как средстве освобожде- ния». Журнал программно писал: «Голые груди и крас- ные знамена — что общего между ними? Что может объ- единять политику и секс?! Все!» — отвечают «новые ле- вые», ученики Маркузе и Дучке... «Make Love, not War!» 16 Этот пафос «сексуального освобождения», столь ха- рактерный для движений протеста 60-х годов, ни в коей мере не следует понимать упрощенно, в духе элементар- ной бытовой распущенности. Он был выражением цело- стной философии, в которой такое освобождение-высво- бождение магмообразной, расплавленной энергии бытия представлялось инструментом радикального переустрой- ства мира. При этом, несмотря на лозунг «Make Love, not War!», в программном дионисийстве «Коммуны-I» и наи- более радикальной части «новых левых» вообще Эрос виделся величайшей жизненной силой, которая, подобно танцующему Шиве, созидает и губит миры и всегда пра- ва в своей созидательной и губительной мощи. Наконец, и «Конкрет» и «Коммуну», эти две матрицы не только западногерманского, но и западноевропейского левацкого терроризма, отличал также характерный для всего духа движения 60-х годов «тьермондизм», повышен- ное внимание к «третьему миру» и желание самоотож- дествиться с ним в страдании, но особенно — в мести. В левоэкстремистской идеологии 60-х годов особое место занял культ «маргиналов», «отверженных» как носителей энергии социокультурного распада, образ которых рисо- вался в символах неизбывной вражды Каина и Авеля, «проклятого» и «благословенного». Отверженные — для бунтарей 60-х годов почти исключительно представители стран Азии, Африки и Латинской Америки (региона, ко- торый в ту эпоху было принято именовать «третьим ми- ром»); это дети Каина, для которых настанет час мщения. Поэтика такого рода была прекрасно воплощена Шарлем Бодлером в его знаменитом стихотворении «Каин и Авель», самый ритм которого как бы выбивает сухую и четкую барабанную дробь беспощадного мщения всему миру и его творцу. Перевод Брюсова, хотя и не передаю- щий жуткую ритмику стихотворения, все же позволяет почувствовать его пафос: 16 «Занимайся любовью, а не войной!»
92 На фронтах идеологической борьбы «Авеля дети! Но вскоре! Но вскоре! Прахом своим вы удобрите поле. Каина дети! Кончается горе, Время настало, чтоб быть вам на воле. Авеля дети! Теперь — берегитесь! Зов на последнюю битву я внемлю. Каина дети! На небо взберитесь, Сбросьте неправого бога на землю!» Сходные ноты звучат и в стихотворении поэта-битни- ка Грегори Корсо «Кафе Сакре-Кёр». «Алжирцы черны от взрывов, сверкают зубами. Настоящий притон — кафе «Сакре-Кёр». Здесь хозяева напоминают хозяев в «Отверженных». И мне кажется, что я Жан Вальжан, когда прихожу сюда. Я, слава богу, не толстосум и не сыщик. Я вхожу, недавний каторжанин, у которого нет угла, Сажусь от людей подальше и жую черный хлеб, Ожидаю Козетту — хрупкий портрет вечности, Ах, но в кафе «Сакре-Кёр» пластик цветной на столах... И нет у хозяев Козетты, только жирный сын, Круассаны жующий целыми днями. И алжирцы Не бывают в кафе «Сакре-Кёр» 17. В ключе «Каина и Авеля» было выдержано и знаме- нитое предисловие Сартра к книге Франца Фанона «Проклятьем заклейменные»,— оно, подводя этическую и философскую основу под культ самодовлеющего на- силия, оказало огромное влияние на политическое созна- ние будущих террористов. Эстетика провоцирующего хепенинга и идеология «тьермондизма» неразрывно сплелись в документах, ко- торые обозначают самую точку перехода акта провока- ции в террористическую акцию. 22 мая 1967 года в Брюсселе загорелся большой уни- вермаг «Инновасьон». Это произошло в промежутке ме- жду визитами в Западный Берлин вице-президента США Хэмфри и шаха Ирана. Оба визита были ознаменованы 17 Современная американская поэзия. М., 1975, с. 376—377.
На путях бунта: от протеста к террору 93 демонстрациями протеста, и во время последней из них, 2 июня 1967 года, был убит студент Бено Онезорг. С этим убийством некоторые исследователи связывают острую реакцию радикалов, развернувшуюся в терроризм. Тем более показательно для настроений, вызревав- ших в недрах молодежного бунта, что уже 24 мая 1967 года (то есть до убийства Бено) среди студентов Сво- бодного университета в Западном Берлине распространя- лись четыре листовки, подписанные «Коммуной-I». Одна из них рисовала происшествие как чрезвычайно удав- шийся хепенинг. Она гласила: «Новые формы демонстра- ций, впервые опробованные (курсив мой.— К. М.) в Брюсселе. В ходе крупномасштабного хепенинга демон- странты в защиту Вьетнама создали условия, близкие к военным, на целых полдня в самом центре Брюсселя. Этот сильнейший за многие годы пожар в Брюсселе был тщательно подготовлен и отрежиссирован: перед универ- магом шествовали с плакатами и произносили речи, в то время как внутри рвались зажигательные бомбы». Дело- вито сообщалось, что катастрофа застигла около четырех тысяч человек и «магазин превратился в океан пламени и дыма». Всюду метались живые факелы, иные выбра- сывались из окон и разбивались насмерть, другие умира- ли от удушья. Свидетель сообщал: «Это было видение Апокалипсиса». Листовка заканчивалась выражением нетерпеливого пожелания: «Когда же загорятся берлин- ские универмаги?» Другая давала своего рода обобщение: «Наши бель- гийские друзья наконец разработали план, согласно ко- торому население сможет разделить радости Вьетнама: они поджигают большой магазин, и триста пресыщенных буржуа заканчивают свою жалкую, трепещущую жизнь с поистине вьетнамскими ощущениями. Брюссель — Ханой... Брюссель дал нам единственно возможный ответ: «Гори, Товарный склад, гори! «Коммуна-1», 25 мая 1964 года» *8. Этот выбор универмагов в качестве первых объектов террористических акций и уверенность в том, что идущие 18 Цит. по кн.: Combats fetudiants. Р., 1969, р. 112. «Товарный склад» — здесь очевидная метафора для обозначения «общества потребления».
94 На фронтах идеологической борьбы туда люди заслуживают смерти на костре, несомненно, в огромной мере был подготовлен бесчисленными толками о «потребительском терроре» и взглядом на пресловуто- го «одномерного человека» как своего рода «недочелове- ка». Что же касается метода — поджогов, то он был ес- тественным для эстетики хепенинга, который иногда даже называли «живописание огнем». В то же время в этом культе карающего огня явственно звучали апока- липсические ноты: «И ниспал огонь с неба от Бога, и по- жрал их». Слово «Апокалипсис» совсем не случайно про- звучало в листовке от 24 мая. Желание карать явно до- минировало здесь над желанием благодетельствовать, Карл Моор — над Робин Гудом: «И благо тому из вас, кто будет всех неукротимее жечь, всех ужаснее уби- вать!» Архаическая мистика очистительной силы огня и вос- хищение его театральностью, грозное и легковесное от- лично уживаются у автора лозунга «Революция — это театр на улице!» Джерри Рубина: «...огонь — это бог ре- волюции. Огонь — это спонтанный театр. Никакие слова не могут сравниться с огнем. Жги, жги, жги!» Это был тот потаенный и двусмысленный пласт в сознании «но- вых левых», на котором сочувствие «униженным и оскорбленным» отступало перед не лишенным садоэро- тических оттенков стремлением увидеть беспощадного мстителя с обагренными кровью руками, а в еще большей мере — стать им. Именно такой идейно-эмоциональный комплекс и за- явил о себе 2 апреля 1968 года, когда в порядке ответа на вопрос: «Когда же загорятся берлинские универма- ги?»— был подожжен крупный универмаг во Франкфур- те-на-Майне. Объявленный официально его мотив — «за- жечь факел в честь Вьетнама»; неофициально двое из поджигателей, Гудрун Энслин и Андреас Баадер, заяви- ли, что намеревались «зажечь свой свадебный факел»,— характернейшая для атмосферы зарождающегося терро- ризма смесь праведного гнева и эгоцентрического произ- вола, нравственного суда над обществом и ёрнического хихиканья. Виновники поджога — Андреас Баадер, Гуд- рун Энслин, Торвальд Прёлль и Губерт Шёнляйн — были близки к «Коммуне-П», прямой преемнице «Коммуны-1», и «Коммуна-П» уже заметно приблизила тактику прово- каций к роковому барьеру, активно практикуя такие фа-
На путях бунта: от протеста к террору 95 шистские по своему стилю акции, как сожжение и ос- квернение книг, глумление над профессорами и т. д. Вме- сте с тем каждый из этих четырех человек по-своему представлял те элементы, слияние которых и привело к возникновению феномена терроризма. Андреас Баадер был «маргиналом», лицом без определенных занятий, внутренне готовым к совершению уголовных преступле- ний, которые идеология анархического бунтарства позво- ляла возвеличивать и возводить в ранг «революционных акций». Гудрун Энслин, дочь пастора, студентка Тюбин- генского и Берлинского свободного университетов, была носительницей «апокалипсического духа», олицетворени- ем максималистской требовательности и характерного для такого типа безмерного презрения к «маленьким людям». Наконец, Прёлль и Шёнляйн, представители «нового искусства», привнесли в акцию дух и приемы хе- пенинга. Так, Губерт Шёнляйн еще в 1961 году основал в Мюнхене «Театр действия», в котором был сценари- стом, режиссером и единственным актером. Успеха те- атр не имел, однако идея действия политического, теат- рально-эффектного и разрушительного вызревала не один год. Хепенинг разыгрывался на протяжении всей операции, а затем и в зале суда: гримасы, прыжки, кло- унские реплики. Франкфуртский поджог вызвал раскол среди «новых левых». Его категорически осудил СНСС («Союз немец- ких студентов-социалистов»), однако одобрили многие экстремистски настроенные студенты и очень большая часть тех, кого в ФРГ именуют Schicke linke («Шикар- ные левые»): творческая интеллигенция, артистическая богема и т. д. Свою безоговорочную поддержку акции выразила «Коммуна-1». 8 апреля 1968 года журнал «Шпигель» опубликовал документ под названием «Вы- ражение позиции Коммуны-I», в котором отмечалось: «Коммуна говорила о политических поджогах, чтобы по- разить воображение; с тех пор ситуация изменилась к худшему... Нынешняя ситуация требует политических поджогов. Мы убеждены, что осуждение франкфуртских поджигателей не дискредитирует применение политиче- ского поджога в будущем...» Среди тех, кто положительно оценил франкфуртскую террористическую акцию, была и Ульрика Майнхоф. Ее суждение, совпадающее с позицией «Коммуны-I», более
96 На фронтах идеологической борьбы значимо, однако, для понимания духа рождающегося терроризма, ибо переносит центр тяжести с вынужден- ной агрессивности, которую якобы навязывает ситуация, на абсолютную ценность преступления как наилучшего способа разрушения системы. «Прогрессивное значение пожара в универмаге,— доктринерски заметила Майн- хоф,— заключается не в уничтожении товаров 19, оно за- ключается в преступности акта, в правонарушении как таковом»; остается в силе то, что Фриц Тойфель заявил на конференции СНСС: «А все-таки лучше жечь универ- маги, чем управлять ими». Фриц Тойфель иногда удиви- тельно умеет попасть в точку. «Преступить» — вот эта точка, нервный узел терро- ризма, в котором соединяются его индивидуально-психо- логический, политический и юридический аспекты и ко- торый тесно связует его с целым пластом буржуазной политической и философской традиции. * * * Сакралйзация бунта и даже преступления — состав- ная часть политической философии буржуазной эпохи в ее леворадикальном варианте. Именно буржуазия при- несла с собой идею абсолютной индивидуальной свобо- ды, по отношению к которой любая власть является, по сути дела, тиранией. В период великих буржуазных ре- волюций этот бунт во имя свободы был направлен пре- жде всего против монархии и церкви (как политически полновластной организации). Однако его задачи не ис- черпывались и не ограничивались только этим. В идеале он мыслится как перманентный бунт против любых огра- ничений эмпирической свободы индивида. Так, Т. Джеф- ферсон писал в своем известном письме У. Смиту: «Пусть избавит нас бог от того, чтобы мы еще двадцать лет оставались без восстания. Древо свободы должно время от времени освежаться кровью патриотов и тира- нов. Это его естественное удобрение»20. Джефферсон пи- 19 Универмаг был подожжен вечером, когда и продавцы и по- купатели уже покинули его. Пожар случайно застиг работающую здесь группу оформителей витрин. Жертв не было, однако в част- ном порядке поджигатели заявили, что не стремились во что бы то ни стало избежать таковых. 20 Американские просветители. Т. 1. М., 1968, с. 57. Сама ми- стика очистительной и плодоносящей силы пролитой крови восхо-
На путях бунта: от протеста к террору 97 сал изнутри общества без монарха, «в его словах звучит мысль о том, что и общество и человек должны время от времени находить своих «тиранов», дабы не погряз- нуть в рабстве. «Malo periculosam libertatem quam quietam servitutem» («Опасную свободу предпочитаю спокойному рабству»),— писал Джефферсон в письме к Мэдисону. Но как далеко может простираться эта сво- бода, вступающая в роковое противоборство со столь же имманентной буржуазному духу идеей «закона»? В перфекционистской (то есть исходящей из пред- ставления о естественно доброй человеческой природе) линии Просвещения нарастание свободы, пусть даже и через благодетельные для нее регулярные «освежения кровью», видится как неуклонное нарастание добра. Од- нако уже в XVIII веке обозначалась и другая линия, ис- ходящая из представления о человеке как вместилище разрушительных и несущих смерть инстинктов, которым тем не менее надо даровать свободу. С уникальной по- следовательностью эта посылка была доведена до своих крайних выводов в творчестве маркиза де Сада. В фи- лософии де Сада «свобода» как абсолютная ценность укрепляется не кровью «тиранов», но кровью любого че- ловека, которую другой человек пожелает пролить во имя утверждения собственной свободы. «Примите свобо- ду преступления,— писал Сад,— и вы навсегда войдете в состояние бунта, как входят в состояние благодати»21. В 60-е годы лидер американских хиппи Эммет Гроган сочинил гимн, в котором, хотя и в вульгаризованной форме, отчетливо слышатся отголоски всего этого круга идей: «Вы — граждане народа, Граждане народа, где есть законники, делающие законы, Законы, приказывающие быть свободными, Свободными ходить в школу до шестнадцати лет. Свободными нести обязательную военную службу, Свободными платить налоги на армию, Свободными видеть, как за нашей свободой следят шпики, дит к древнейшим представлениям, и она всегда с большой силой звучала в регициде (см., например: Фрезер Д. Золотая ветвь. М., 1980, гл. XXIV, XXVIII). 21 Цит. по кн.: Camus A. L’Homme revolte. Р., 1951, р. 40. 4 № 2 019
98 На фронтах идеологической борьбы Это ваши друзья, охраняющие вас От бродяжничества, от бунта и разрушения, От желания быть самим собой». Культ бунтующей жизненной силы, которая всегда, даже в самых своих человекоубийственных проявлени- ях, права, то и дело заявляет о себе в устойчивом стрем- лении поставить знак равенства между жизнью и наси- лием, между творчеством и разрушением, между свобо- дой и преступлением. В пределе же — между полнотой свободного самоосуществления и актом уничтожения другого, то есть убийством, когда оно трактуется не как «преступление», по необходимости влекущее за собою «наказание», а как почти мистический акт откровения. Один из героев романа Мальро «Завоеватели», испове- дующий эту религию насилия, замечает о русских писа- телях: «У них у всех один недостаток: они никого не уби- ли. Если их герои страдают, совершив убийство, значит, мир не изменился для них. В действительности же, я ду- маю, они должны были бы увидеть мир полностью пре- образившимся, изменившим все свои измерения. Не мир человека, который «совершил преступление», но мир че- ловека, который убил». Именно в это русло и направился экзистенциальный и политический поиск некоторых из самых крайних ради- калов 60-х годов, отлившийся затем в терроризм. Отправляясь от общего для «новых левых» представ- ления о репрессивности правовых и этических установ- лений существующего общества, рафовцы уже самый момент любого их нарушения, трансгрессии считали мо- ментом осуществления абсолютной свободы, тем самым приближаясь к садовскому отождествлению свободы и преступления. Эту возрожденную в 60-е годы садиче- скую интерпретацию бунта Мишель Ле Брис сформули- ровал как альтернативу «полного конформизма в систе- ме или убийства другого». Не случайно террористы так часто и со всей откровенностью подчеркивают момент наслаждения, даруемого террористической акцией и всем складом нелегального существования. «Безгранич- ный терроризм обеспечивает безграничное наслажде- ние»!— этот лозунг, выдвинутый в 1969 году неким «об- ществом любителей гашиша», был, как сообщил Миха- эль Бауман, очень популярен в подпольных и близких к ним кругах. Ульрика Майнхоф, уже проходя тренировку
На путях бунта: от протеста к террору 99 в лагере для террористов, заявила: «Насколько интерес- нее учиться грабить банки и выскакивать на полном хо- ду из машины, чем сидеть за пишущей машинкой». Это было продолжение того же романтического бунта про^ тив серых «мещанских» будней, который заставлял ког- да-то девочек-подростков из сложившегося вокруг Уль- рики элитарного кружка упиваться словами «Степного волка»: «Во мне загорается дикое желание сильных чувств, сногсшибательная злость на эту тусклую, мел- кую, нормированную и стерилизованную жизнь, неисто- вая потребность разнести что-нибудь на куски, напри- мер собор или самого себя,— совершить какую-нибудь лихую глупость, сорвать парики с каких-нибудь почтен- ных идолов, снабдить каких-нибудь взбунтовавшихся школьников билетами до Гамбурга, растлить девочку или свернуть шею нескольким представителям мещан- ского образа жизни». Такому исполненному экзистенци- ально-романтической напряженности восприятию враж- дебна всякая устоявшаяся, обретшая спокойные, а ста- ло быть, и рутинные формы жизнь-бытие, ставшее бы- том. Прорваться в сферу свободы — значит выйти за его границы, «преступить» их. А поскольку «общество» — это не абстракция, а живые люди, такой порыв приобре- тает специфическую человекоубийственную направлен- ность. Культ хаоса и насилия, противопоставляемого упорядоченным «мещанским будням», как творческое начало бытия — умерщвляющему, достигает своей куль- минации в культе акта убийства,— возможно, также и самоубийства. Отсюда совершенно особый, «вампириче- ский» характер такого рода акций, когда, убивая дру- гого, убийца переживает единственно возможный для него момент истины, обретает смысл жизни. В этом своем экстремальном варианте бунт во имя жизни оборачивается практикой смерти. «Ворвемся ды- ханием смерти в больную систему»,— гласил «Мани- фест группы социалистических пациентов» гейдельберг- ского врача-психоневролога Губера, сделавшего небез- успешную попытку направить наиболее агрессивные формы поведения душевнобольных в русло терроризма. Свою «революционную деятельность» Губер начал с то- го, что организовал бунт своих пациентов против дирек- тора клиники, подписавшего приказ о его увольнении. Двадцать восемь больных захватили административное 4*
100 На фронтах идеологической борьбы помещение и, угрожая коллективным самоубийством, поставили ультиматум: содержание доктора Губера на государственном жалованье до конца 1970 года (шел фев- раль) ; предоставление на этот же срок его группе поме- щения для научно-терапевтической деятельности. Ди- ректор сдался, и к июню Губер подготовил цитирован- ный «Манифест...», а также и соответствующий курс «психотерапии», который распадался на два цикла. Первый — диалектика, сексология, основы теологии — подводил «теоретическую базу» под практику, подготов- ка которой обеспечивалась вторым циклом: обучение дзюдо, каратэ, фотографии, работе со взрывчаткой. Именно эта группа осуществила в 1975 году захват по- сольства ФРГ в Стокгольме, сопровождавшийся пожа- ром и человеческими жертвами. Стокгольмскую акцию, ставшую важной вехой в истории современного левоэк- стремистского терроризма, бывший канцлер ФРГ X. Шмидт назвал «самым серьезным вызовом нашей де- мократии за 26 лет ее существования». В деятельности пациентов Губера сошлось слишком много важнейших нитей, для того чтобы ее можно было просто сбросить со счетов как преступную психопатоло- гию22, поступки безумных одиночек. Взгляд на совре- менное западное общество как на исправительное заве- дение, как на психиатрическую лечебницу, призванную «исцелять» (на самом деле — уродовать и убивать) лю- дей, наделенных подлинной жизненной силой и активно- стью, в течение ряда лет был очень распространен среди западной интеллигенции и, в частности, получил худо- жественное воплощение в знаменитом фильме Милоша Формана «Пролетая над гнездом кукушки». Рассказ о жизни душевнобольных построен здесь таким образом, чтобы ср все нарастающей силой создавать у зрителя впечатление безумия и преступности медицинского пер- сонала, естественности и человечности пациентов. В этом поединке непримиримых начал один из двух главных героев фильма становится жертвой жестокой операции, умерщвляющей его душу; другой, индеец (и это знаменательно), взломав герметически закрытое окно клиники, свободный и непокоренный, уходит в дев- 22 Сам Губер позже был, вместе с женой, приговорен к тюрем- ному заключению за участие в убийстве полицейского.
На путях бунта: от протеста к террору 101 ственные леса — предварительно уже во плоти умертвив своего друга, чья душа была похищена медиками-пала- чами. Фильм Формана был поставлен по роману американ- ского писателя Кена Кеси, внесшего немалый вклад в формирование основных догматов молодежной контр- культуры 60-х годов. В частности, будучи ярым привер- женцем «религии ЛСД», он превратил приемы «кисло- ты» в театрализованный ритуал, и в таком именно виде этот ритуал выключения собственного сознания был адаптирован общинами хиппи. Эти реминисценции пред- ставляются здесь сугубо важными: речь ведь идет не о том, чтобы установить какие-то прямые связи между знаменитым фильмом и деятельностью Губера, но лишь о том, что и в романе Кеси и в фильме Формана ярко предстал очень распространенный, социально значимый и политически острый комплекс настроений. Не случай- но при всей их «экстравагантности» акций «социалисти- ческих пациентов» отнюдь не вызвали ни осуждения, ни отталкивания со стороны других террористических груп- пировок, да и сами эти пациенты, во всяком случае часть их, позже вошли в состав РАФ, которая, подобно «красным бригадам» в Италии, стала олицетворением левацкого терроризма в целом. В числе их был и Холь- гер Майнс, которого с таким пиететом называет Жене и который позже скончался во время тюремной голодовки. В системе взглядов, где единственной положительной ценностью является ценность отрицательная — разруше- ние, альтернативой может быть только апокалипсис — или самоубийство, реальное или духовное. Об этом го- ворил создатель РАФ Хорст Малер, будучи уже в тюрь- ме: «...РАФ не представляла никого, кроме самой себя. Среди тех, кто симпатизировал ей, она порождала тот же феномен «антиполитики», многих вела к преступно- сти, наркомании и самоубийству. Презрению к жизни других, так же как и к своей собственной. Те, кто сего- дня разыскиваются по обвинению в терроризме, имеют одно кредо: жизнь лишена смысла, единственный поло- жительный смысл, который заключен в ней,— это убить свинью»23. 23 Цит. по кн.: Sole R. Le defi terroriste. Les lemons italiennes a 1’usage de 1’Europe. P., 1979.
102 На фронтах идеологической борьбы Слово «свинья», столь излюбленное в лексиконе тер- рористов,— это не просто ругательство, это в традиции, восходящей к Лютеру и архаической народной симво- лике, олицетворение зла и скверны, каковым террори- стам, утрачивающим связи с сообществом других людей, начинает видеться весь мир. И тогда появляются при- зрак ядерного шантажа, кошмарные проекты бактерио- логических катастроф24, а бунт, начатый некогда под знаком борьбы против милитаризма, завершается апо- феозом войны. * * Но это лишь одна сторона террористического демо- низма, один вариант развития питавшей его мистики бунта и преступления. Есть и другой, и в свете тех тен- денций, которые бурно обозначились в Италии с начала •80-х годов, его можно считать сейчас доминирующим. В замечательном романе кубинского писателя Алехо Карпентьера «Погоня», опыте философских размышле- ний автора о проблемах индивидуального террора, его безымянный герой отражает в своей трагической судьбе поэтапную эволюцию «времен Трибунала»: «И со сту- пеньки на ступеньку, направляемый все более решитель- ной рукой, он постепенно дошел до бюрократии терро- ра. Былая одержимость, клятва мстить предателям, сло- ва «Нос erat in votis!»25 26, мысленно произносимые над трупами приговоренных,— все превратилось в работу, сулящую быстрое обогащение и высоких покровителей». «Убийство стало для нас ремеслом,— заявил в своих показаниях самый известный из «раскаявшихся» терро- ристов, бывший глава туринской «колонны» Патрицио Печи.— Это звучит ужасно, но это так». Обыденность, рутинность насилия — вот что сразу бросается в глаза как отличительная особенность итальянского террориз- ма. «Один убитый — каждые двадцать дней, один ране- 24 Что касается шантажа, то его цинизм хорошо передает Ми- хаэль Бауман: «Тот, у кого в руках такая штуковина, сможет за- ставить федерального канцлера плясать канкан на столе». Атмосферу человекоубийственного бреда характеризует проект группы «Баадер — Майнхоф» рассылать сибирскую язву по почте. 26 Здесь: «Такова была клятва» (латин.).
На путях бунта: от протеста к террору 103 ный — каждые пять, одно покушение — ежедневно. Та- кова статистика этого времени смерти и крови, послед- них пяти лет свинца в столице»,— писала «Унита» ком- ментируя досье, составленное коммунистами Рима. Что сталось с «романтикой бунта», когда уже само количе- ство совершаемых акций, эта индустрия террора, потре- бовало не экзальтации фанатичных одиночек, а органи- зованных и строго регламентированных действий? Когда как неизбежное следствие этого в мире террористов по- явилось и все больше стало углубляться расслоение на «руководителей», посылающих свои распоряжения из-за письменного стола и находящихся в каких-то тайных от- ношениях с миром «большой политики», и рядовых, пу- шечного мяса терроризма, дело которых —эти распоря- жения выполнять? Между тем романтизация бунта и насилия у истоков итальянского терроризма была не менее сильна, нежели в истории РАФ, и тема «очарования вооруженной борь- бы и подпольности» не раз звучала в заявлениях самих террористов. О том, сколь элементарным было зача- стую это «очарование», хорошо сказал Бауман: «Когда у тебя за поясом пистолет, ты с самого начала ощуща- ешь превосходство. Последний слабак чувствует себя сильнее, чем Мухаммед Али. А все, что от вас требует- ся,— это спустить курок. Любой идиот может это сде- лать. Но здесь есть соблазн, которому многие поддают- ся». И те, кто поддавались этому соблазну, выражались иначе: «Ты оставляешь мать, идешь стрелять, но дела- ешь это, чтобы жить, чтобы жизнь имела смысл. Тем са- мым ты даешь материальное воплощение своему отка- зу»— так было сформулировано кредо насилия одной из террористок26. Вместе с тем интонации этого культа насилия были в Италии существенно иными, свободными от «шопен- гауэровской» сумрачности, отличавшей РАФ. Домини- рующим эмоционально-психологическим фоном было очень традиционное для южнороманских стран отожде- ствление «мужественности» и «оружия» («махизмо», ко- торому так много внимания уделил Грэм Грин в своем романе «Почетный консул»). 26 26 Имеется в виду «Великий отказ» — лозунг и символ веры бунта 60-х годов.
104 На фронтах идеологической борьбы Этот «махизмо» в Италии к тому же исторически укоренен в устойчивом стереотипе неповиновения госу- дарству. «Унита» писала в этой связи: <Фечь идет о ста- ринном зле, корни которого нелегко вскрыть в меандрах веками раздробленной страны, общества «без государст- ва». Наследием этой истории явились специфический взгляд на насилие как орудие лично, без вмешательства юридических институтов государства творимого право- судия и его роль как «суррогата неполных и потерпев- ших поражение народных революций». Немалое значе- ние имело и то, что эти революции устойчиво олицетво- рялись крестьянством, и поэтика традиционного, «не оскверненного» индустриальностью существования в ус- ловиях резкого разрыва между промышленным Севером и аграрным Югом в 60—70-е годы зазвучала с новой си- лой. Великолепные ее образцы явила поздняя эссеистика и поэзия П.-П. Пазолини: «Мы увидим заплатанные штаны и багровые закаты над селениями, где не встретишь ни одной машины... У бандитов окажутся детские лица, и коротко постри- женные волосы, и глаза, наполненные тьмой лунных но- чей, как у их матерей,— вооружены же они будут только кинжалами...»27. Такой стереотип «народного мстителя», столь ярко представленный в итальянской истории фигурой Фра: Дьяволо, и лег, хотя и не без существенных дополнений в духе «новых левых», в основу того очень условного пролетариата, именем которого террористы вершили свои акции. Весь этот комплекс идей наиболее выразительное во- площение получил в творчестве очень популярного в 60-е годы политолога Антонио Негри, позже обвиненного в участии в террористической деятельности. «Пролетари- ат» для Негри — это некая мистическая, наделенная ча- рующей, бестиальной силой сущность, юный хищник, ко- торый должен пробудиться и явить себя миру во всей своей дикой, стихийной красоте. Это «самовыявление» (так можно перевести ключевое в концепции Негри сло- во «autovorizzazione») должно обязательно осущест- виться через насилие. «Полное жизни животное, свире- 27 Цит. по: Богемский Г., Богемская А. Метаморфозы Пазоли- ни,— «Иностр, лит.», 1975, № 3.
На путях бунта: от протеста к террору 105 пое со своими врагами, свободное и дикое в своих стра- стях,— такой мне хочется видеть коммунистическую дик- татуру». Свое видение пробуждающегося хищника Негри ил- люстрировал строками Рембо (поэта, вообще очень лю- бимого террористами), посвященными мятежному Па- рижу: «Париж! Закружившийся в яростной пляске, Сраженный ударами сотен ножей, Хранящий во взоре весеннюю ласку Прозрачных и светлых звериных очей...»28. Насилие, на взгляд Негри, ценно само по себе, как выражение этой дикой и свободной силы, и не нуждает- ся в оправданиях. Для того же, кто присоединяется к нему, здесь открывается источник особо интенсивных и, как это было и для западногерманских террористов, эро- тически окрашенных ощущений: всякий раз, когда я'на- деваю passamontagna (маска альпинистов и горнолыж- ников, используемая террористами.— К. М.), я ощущаю животное тепло пролетарского сообщества. Возможный риск меня не тревожит, напротив, я ощущаю лихорадоч- ное возбуждение, как если бы я ожидал встречи с лю- бовницей. Боль противника меня не смущает: пролетар- ское правосудие обладает собственной творческой силой и собственной доказательностью. Вся эта патетика, отзывающаяся Ницше и иезуи- том-террористом Нафтой, рисовала образ пролетариата как орудия кровавого террора, как тарана, призванного сокрушить твердыню буржуазного общества. Однако сейчас ни у кого, и в первую очередь у самих террори- стов, не вызывает сомнений, что сами трудящиеся от- вергли предлагавшуюся им роль мистической персони- фикации сил бунта и разрушения. С особой силой этот разрыв между террористами и «народом» обнаружился в дни «дела Моро». Националь- ная реакция на преступление террористов была исклю- чительной по своим масштабам и своему единодушию. Масштабы этого национального потрясения поразили, в частности, Федерико Феллини, специально изучавшего сны итальянцев периода «дела Моро» — сны, свидетель- 28 Пер. автора статьи.
106 На фронтах идеологической борьбы ствовавшие об исключительной в своем роде травме со- знания. Кровь, пролитая террористами, писала позже «Стам- па», пролилась на алтарь «пролетарской борьбы», кото- рую «пролетариат всегда осуждал». Но по мере того, как углублялась социальная изоляция терроризма, по словам раскаявшегося Марко Барбоне, в нем все более явно обозначался процесс, который начинался уже в Германии, но в силу быстрой гибели основного ядра РАФ мало отразился в их биографиях, составляющих основу героической легенды. Это процесс его бюрократи- зации, превращения романтического «приключения» в тягостную рутину; это становление жесткой военной дис- циплины и полная утрата индивидуальной свободы, той самой свободы, во имя которой начинался бунт. Такие элементы уже присутствовали в немецком тер- роризме, и первым предал их гласности Михаэль Бау- ман; как он сообщал, личная воля члена группы полно- стью подавляется — от него требуется беспрекословное повиновение приказам сверху. Рядовые члены группы могут обсуждать технические детали предстоящей опе- рации, но не ее цель и тем более — не ее глобальный' стратегический замысел. Вступающего в группу преду- преждают, что выйти из нее он уже не сможет: обрат- ный путь ведет только на кладбище. Предатели уничто- жаются, и убийство в июне 1974 года двадцатидвухлет- него Ульриха Шмюкера, заставившее много говорить о Нечаеве и «Бесах» Достоевского, было лишь первой ак- цией такого рода. Поскольку террористы, организованные в узкие группы, вынуждены проводить вместе много времени, почти не соприкасаясь с внешним миром, возникает си- туация крайнего нервного напряжения и отчуждения друг от друга. Люди перестают разговаривать между со- бой о чем-либо не относящемся к «делу». Порою напря- жение становилось, по словам Баумана, '«просто невы- носимым», и ссоры вспыхивали по малейшему поводу, например однажды — о том, куда пойти завтракать. В другой раз заспорившие между собой Баадер и фон Раух уже схватились за револьверы, и только звон раз- битой Бауманом бутылки разрядил атмосферу. Слож- ные отношения складывались между теми, кто испове- довал коллективную любовь, и теми, кто был против.
На путях бунта: от протеста к террору 107 Взаимное раздражение доходило до ненависти, и членов группы удерживала вместе только необратимость из- бранного пути. Жизнь в террористическом подполье — это «ад», вспоминал другой отступник, Ганс Иоахим Клейн. «Это безумие. Чем больше этим занимаешься, тем больше вязнешь в дерьме». Все эти элементы в укрупненном виде предстали в итальянском терроризме, где, как уже говорилось, сама численность подпольных кадров, их военная организа- ция, сложная сеть баз, явок, квартир, снабжения, внеш- них контактов быстро вели к превращению «террористи- ческой вселенной» в карикатурного двойника государ- ства, с уродливо гипертрофированными «карательными» и «надзирательными» функциями. Бюрократизировался, отлившись в зловещий ритуал, и сам процесс террористического судопроизводства, впервые описанный судьей Марио Сосси. Представшее перед ним судилище более всего напоминало инквизи- ционный трибунал: жуткие фигуры в черных капюшо- нах, «ураганные» допросы, не дающие подсудимому со- браться с мыслями, мелочная казуистика, ритуальные формулы, наконец — презумпция виновности, то есть по- стулат, согласно которому само наличие обвинения уже является доказательством вины. На террористических процессах обвиняемые лишены права на защиту. Во всех деталях этой судебной процедуры и в приемах обраще- ния с приговоренными (что достигло кульминации в «деле Моро») явно сказывался тот факт, что прогрес- сирующая изоляция террористов и связанное с этим бы- строе расширение круга их потенциальных жертв вели к полной дегуманизации, при которой эти «враги» вообще перестают восприниматься как люди. Уже сама брань, которой щедро уснащен язык тер- рористов,— все эти свиньи, канальи, собаки, щедро раз- даваемые налево и направо,— свидетельствует об их специфическом мироощущении неких праведников в тол- пе «поганых», об остром чувстве окружающей их «сквер- ны». Эта резкая обособленность от всего остального мира иной раз отзывается чем-то янычарским. Терро- рист ощущает себя холодной сталью, у которой одно на- значение— резать. «Поверить в вооруженную борьбу,— значит приобрести способность противостоять ловушкам
108 На фронтах идеологической борьбы чувства. Я никогда и ни к кому не испытываю ненависти. Выстрелить для меня — то же, что-для хирурга восполь- зоваться скальпелем, иначе нельзя победить болезнь». В полном соответствии с таким складом чувств находит- ся то, что сами слова «убийство», «смерть» начинают ис- чезать из лексикона террористов, заменяясь «техниче- ской терминологией»: «ликвидация» (термин, которым, как известно, пользовались нацисты), «это дело» и т. д. «Это дело» стало выполняться профессиональными «киллерами» — убийцами, что не должно было оставлять места ни для каких эмоций. Не должно было оставлять, но оставляло, и для многих раскаявшихся толчком к это- му было именно осознание непоправимости смерти и ценности жизни. Роберто Сандало, «киллер» из «Первой линии»: «Когда я увидел этого человека, который мне ровным счетом ничего не сделал... перед тем как выстре- лить в него, я попросил у него прощения. На следующий день я пошел в полицию». Марко Барбоне; «Дни, после- довавшие за убийством, совершенно истерзали меня. Я не осмеливался прикоснуться к оружию, я физически ощущал ужас того, что мы совершили. У меня было чув- ство полного краха, я не осмеливался взглянуть моим близким в лицо. И тогда я решил сотрудничать с право- судием. Я хотел освободиться от этой тяжести». «Историей человеческого и политического убожест- ва» назвал Барбоне историю терроризма, который, пре- вращая людей в знаки и символы, присвоил себе право убивать. Эта тенденция отождествлять человека и вы- полняемую им в «системе» функцию, столь сильная в среде «новых левых», была в полной мере унаследована и развита террористами. Ульрика Майнхоф в своем на- шумевшем интервью журналу «Шпигель» сформулиро- вала это так: «Мы утверждаем, что человек в унифор- ме— свинья, а не человеческое существо и мы можем покончить с ним. Большая ошибка — вообще говорить с этими людьми, а вот стрелять вполне допустимо». Это низменно-уголовное неуважение к противнику, которое Шаша считает симптомом наступления «дня стервятни- ка», в терроризме к тому же дополняется прогрессирую- щей тенденцией к сведению счетов со «стрелочниками» системы. Чувством социальной изоляции и ощущением очевидной политической бесплодности своей стратегии устрашения и было продиктовано убийство Стефанини,
На путях бунта: от протеста к террору 109 которому попытка оформить его в стиле жестокого и устрашающего ритуала придала особо циничный и от- талкивающий характер. Эта пятидесятисемилетняя работница из тюрьмы Ре- биббиа, страдая тяжелой формой ревматизма, почти всю жизнь прожила на иждивении отца, инвалида войны и водопроводчика по профессии. После его смерти нужда вынудила Джерману, какое-то время почти голодавшую, искать посильную для себя работу. Совершенно чуждая политике, она приняла предложенное ей более чем скромное место, не подозревая, что надетая ею «унифор- ма» в чьих-то глазах превращает ее во врага, подлежа- щего уничтожению. Какое безумие могло побудить уви- деть в этой женщине, обойденной и судьбой и общест- вом, символ «репрессивного» государства? Перед убий- цами— существо поистине обездоленное и которое даже не в состоянии понять, чего от него хотят. Перед ними, если угодно, действительно человек из того разряда «от- верженных», именем которых когда-то клялись террори- сты. И этот человек, только потому, что ради куска хле- ба ему пришлось надеть «униформу», оказывается ви- новен более даже, нежели тот, кому счет в банке позво- ляет не идти на службу к государству. «Обвинение почти мистическое, как обвинение в сговоре с дьяволом, и не поддающееся опровержению. Судьи неумолимы — и безмерно циничны. «Стефанини. Я рассказала вам всю мою жизнь, неужели вы отнимете ее у меня? Я ничего больше не знаю. (Плачет.) Голос. Перестань реветь! Нам на это наплевать! Перестань реветь, заткнись, тебе говорят. (Выстрел.)» «Бессмысленная месть, чудовищное преступле- ние...» — писала «Унита». К тому же, как это нередко бывает, непреклонная жестокость убийц отнюдь не со- четалась со столь же безмерной отвагой. По словам по- лиции, в момент ареста они были перепуганы «почти до шока». Быстрое расширение круга жертв терроризма, оби- лие случайных или совсем незначительных фигур среди них (перечень их бесконечен — от охраны Моро до бан- ковских служащих, просто прохожих, посетителей кафе и т. д.) —все это имел в виду режиссер Марио Мисси- релли, автор телевизионной постановки «Преступления и
110 На фронтах идеологической борьбы наказания». Этот роман в 70-е годы приобрел очень боль- шую популярность в Италии, хотя в связи с современным терроризмом чаще всего вспоминают «Бесов». Раскольни- ков, продолжал режиссер, «поставил себя выше обще- принятой морали и во имя идеологии, которую мы на- звали бы безумной, убивает старуху процентщицу, сим- вол социального зла для него. Но вместе с ней он уби- вает ее сестру, смиренную и безвинную. Здесь есть тре- вожное сходство между тем, что было вчера, и нашим сегодняшним днем...». Рассказы самих террористов об их душевном состоя- нии после «акций» — убедительное свидетельство того, что не исчерпала себя не только тема «преступления», но и тема «наказания». Однако это наказание не все пере- жили в форме невозможности жить и дышать «после этого», как говорил Барбоне. Явилась и другая, быть мо- жет, еще более страшная его разновидность — духовное умирание заживо, постигающее убийцу. Эмоциональное оскудение, как бы душевное «иссыхание», столь резко контрастирующее с экзальтацией первого периода,— одно из самых сильных впечатлений, вынесенных наблю- дателями террористических процессов. «Наша жизнь,— показывал Барбоне,— становилась все больше отмечен- ной печатью полного человеческого убожества. Дегума- низацией, которая низводила нас на уровень прямо-таки скотский, и это особенно сильно обнаружилось, когда в тюрьмах начались убийства по малейшему подозрению в отступничестве». Чудовищные примеры такого рода изобилуют, и этой примитивизации, какой-то прямо-таки рептильности на душевном уровне соответствует прогрессирующее пере- рождение терроризма в бизнес насилия на уровне соци- альном. Провал ставки на индустриальный пролетариат, социальная изоляция, потребности самофинансирова- ния— все это стимулировало быстро идущий процесс «мафизации» терроризма, превращения его в специфиче- ский «бизнес смерти». Тенденция эта обозначилась до- вольно быстро, и уже в середине 70-х годов исследова- тели констатировали возникновение феномена «жирных» террористов, лично не участвующих в вооруженной борьбе. «Grassi» — традиционное обозначение мафист- ских боссов, к которым сходятся многочисленные нити и которых многие рядовые члены банды не знают даже
На путях бунта: от протеста к террору 111 в лицо. Такая же тайна окутывает и «жирных» от терро- ризма, владельцев комфортабельных вилл и роскошных автомобилей. Эти заправилы «кровавого лобби», как на- звал нынешний терроризм Валеро Моруччи, избегают авансцены, и порою неизвестны ни их имена, ни их био- графии. Неясно даже, принадлежат ли они к миру терро- ризма или какими-то загадочными путями властвуют над ним извне. Другое ответвление этого процесса мафизации пред- ставляет усиливающееся сближение террористов и ка- морры. Закамуфлированная на какое-то время ритори- кой «пролетарской революции» апология уголовного пре- ступления снова выходит на первый план — теперь, од- нако, не в романтических одеяниях, взятых напрокат у шиллеровских «Разбойников», а на уровне деловом и прагматическом. «Террористам еще предстоит урегулиро- вать отношения с каморристскими боссами,— писала «Унита»,— они ищут и находят новых союзников». «На- лицо два явления, которые могут стать макроскопически- ми,— заявил Сандро Морелли, секретарь римской фе- дерации ИКП,—это союз между преступностью и терро- ризмом и возможность углубления связей между «крас- ным» и «черным» терроризмом». Иными словами, суще- ствует опасность, что терроризм, разбитый политически, явится в новой форме, крадущейся и неявной». Подобное сращивание идеологии преступления и пре- ступного бизнеса явилось закономерным развитием по- стулата о «праве на насилие» и апологии стихийного бун- тарства. «Вы начинаете с отречения от собственной че- ловечности, а кончаете отречением от собственных поли- тических идеалов» — так резюмировал этот процесс Г.-Й. Клейн, жизнью заплативший за свое прозрение. Од- нако идеалы были у отдельных людей, увлеченных ре- волюционной фразеологией и жаждой немедленного пре- образования общества. Терроризм же как таковой про- демонстрировал свою абсолютную безыдеальность и со- циальную бесперспективность. Он, кроме того, еще раз убедительно показал, в сколь тесном родстве находятся порой нигилистический антибуржуазный бунт и буржуаз- ный чистоган. Отринув «буржуазную» культуру и этику, право, про- тивопоставив им свой, сумеречный и жестокий мир, этот бунт кончает тем, что возводит на трон пресловутого зо-
12 На фронтах идеологической борьбы лотого тельца. Что ж, ведь и жизнь столь любимого тер- рористами гениального поэта Рембо, который писал в «Пьяном корабле»: «Я больше не могу, о воды океана, Вслед за торговыми судами плыть опять...»29, продолжил Рембо-негоциант, одержимый жаждой сколо- тить состояние и весьма притом неразборчивый в средст- вах. По меткому замечанию Камю, само по себе это было худшим богохульством, чем все его проклятия в адрес бога и мира, ибо величайший певец нигилистического бунта сам, в себе, воплотил то умирание духа, которое является его итогом. «Эстетика жестокости» переживает сейчас коммерче- ский бум, и дельцы не стесняясь создают «моду на терро- ризм», зачастую уже неотличимую от «моды на милита- ризм», столь распространенной в среде панков и охотно пользующейся нацистской символикой,— здесь вовсю идет тот процесс конвергентности «красного» и «черного» насилия, на опасность которого указал Сандро Морелли. Американский публицист М. Зельцер, посвятивший спе- циальное исследование этой моде на терроризм и жесто- кость, приводит знаменательные высказывания ее твор- цов. Так, Роберт Керри, в прошлом активист-шестидесят- ник, а сейчас модный дизайнер стиля жестокости, пояс- нил автору, что умонастроение террористов чрезвычайно привлекательно, ибо «это люди, которые выбиваются за черту повседневности». Ему вторит его коллега Колин Берч: «...терроризм будоражит воображение. Он увлека- телен. И он учит людей, что будущее нашего мира не бес- конечно. Насилие будет распространяться в мире, пока мы не взорвем себя и не разрушим землю»30. За всем этим, констатирует Зельцер, зияет огромная душевная пустота, с неизбежным своим детищем — скукой. «Мне скучно, бес... Все утопить». Героический миф о терроризме предпочитает не замечать проделанной эво- люции и этих новых гримас демонизма. Журнал «Эспрес- со», комментируя последнюю книгу Антонио Негри, «Письма из Ребиббиа», отмечал, что насилие по-прежне- му остается для него объектом религиозного культа. Нег- 28 Пер. М. Кудинова. 30 Selzer М. Terrorist die. Exploration of violence in the seven- ties. N.Y., 1979.
На путях бунта: от протеста к террору 1'3 ри не заметил крови, которую пролили «карающие и да- рующие надежду ангелы», как скромно именует он себя и своих товарищей. Не заметил он ни «жирных», ни «мо- ды на терроризм». «Пассамонтанья», «Р-38» и винтовки семидесятых все еще являются для него «символами мас- сового катарсиса» и «средствами освобождения созна- ния»,— пишет «Эспрессо». Он снова скандирует лозунг «Жги, товарищ, жги!», столь опасный в нынешней ситуа- ции. Но на авансцену уже выступил тот банальнейшего вида «джентльмен», тот двойник демонизма, который го- ворил Ивану Карамазову: «Воистину ты злишься на меня за то, что я не явился тебе как-нибудь в красном сиянии, «гремя и блистая», с опаленными крыльями, а предстал в таком скромном образе... Что делать, молодой чело- век?»
Н. Маньковская ИСКУССТВО И/ИЛИ НТР? Дружба. Вражда. Де- ловое партнерство. Тако- ва амплитуда мнений в полемике о взаимоотно- шениях НТР и искусства, ведущейся в современной Франции. Эта полемика является частью более широкой дискуссии о ме- сте и роли науки и техни- ки в современном обще- стве, о проблеме челове- ка, о судьбах современно- го искусства. Влияние НТР на об- щественную жизнь, ду- ховный и нравственный мир человека в условиях буржуазного общества ог- ромно, но неоднозначно. Новый этап современной НТР, связанный с разви- тием микроэлектроники, информатики и биотехно- логии, способствует науч- ному прогрессу, освоению богатств природы, изме- няет характер производ- ства, преобразует формы труда, что должно было бы вроде благоприятство- вать социальному про грессу, всестороннему развитию личности, улуч- шению условий житии трудящихся. Однако □ ус- ловиях капиталистиче- ской эксплуатации плоды НТР используются правя- щим классом в антигу- манных целях. Ее нега- тивные тенденции в на- иболее острой форме про- являются в создании все новых и новых видов
Искусство и/или НТР! 115 оружия массового уничтожения, угрожающих существо- ванию человека и человечества. Сложные экологические проблемы, загрязнение окружающей среды, стандартиза- ция среды обитания, ускорение производственных ритмов за счет физической и нервной перегрузки трудящихся, усиление манипуляции сознанием посредством всепрони- кающих средств массовых коммуникаций — таковы на- иболее существенные издержки НТР при капитализме, ведущие к невосполнимым нравственным потерям. Эстетика и искусство чутко отражают острый идео- логический характер проблемы взаимосвязей между ис- кусством и наукой, техникой. В искусстве утвердилась сама тема НТР, художественными средствами иссле- дуется противоречивый характер ее влияния на все сфе- ры жизни. Анализируется воздействие технических нов- шеств на традиционные виды искусства, изучаются его новые виды и жанры, возникающие под влиянием НТР, Характер этого анализа и выводы из него в буржуазно- либеральных, ультраправых, праворевизионистских и леворадикальных эстетических теориях, с одной стороны, марксистской и прогрессивной эстетической мысли — с другой, диаметрально противоположны. Еще Бальзак говорил, что все, что расширяет науку, расширяет и искусство. В наши дни эта мысль предана забвению как сциентистско-позитивистским, так и анти- сциентистско-антропологическим направлениями в бур- жуазной эстетике, внешне противостоящими друг другу. Первое абсолютизирует успехи частных наук, принижая роль гуманитарного знания, культуры, искусства. Неопо- зитивистская эстетика ограничивается идеалистической трактовкой языка искусства, прагматистская — его ути- литарным использованием. Второе направление гипер- трофирует роль искусства, подчеркивает ограниченность науки, ее чуждость и враждебность сокровенной сути человека. Ему присущ агностицизм, иррационализм. Лишь в марксистской эстетической теории преодолевает- ся метафизическое противопоставление НТР и искусства, вырабатывается реальная позитивная основа их союза на благо человека, неразрывно связанная с культурной политикой ФКП, борьбой за демократию и социализм. Апологетическая технократическая концепция куль- туры превращает культурнические иллюзии о всесилии научно-технического прогресса в один из аспектов по-
116 На фронтах идеологической борьбы литики консенсуса, социального и национального согла- сия. Ее философско-эстетическая основа — идеи амери- канского прагматизма. «Усовершенствование» капита- лизма связывается с успехами НТР, «технотронным об- ществом», «постиндустриальной эрой». Искусству же приписывается роль делового партнера НТР. Согласно технократической концепции, главный ориентир «пост- индустриального общества» — не труд, но досуг, развле- чения, захватывающие массовые зрелища. Искусство сводится к «массовому искусству», культура утилита- ристски рассматривается как один из факторов эффек- тивной производственной деятельности, релаксатор, по- зволяющий восстановить рабочую силу в сфере досуга. Личность искусственно расчленяется на «человека тру- да» и «человека досуга», необходимость ее гармониче- ского развития игнорируется. Идея о том, что досуг — центральный продукт совре- менной цивилизации, лежит в основе концепции циви- лизации досуга. Свободное время предстает в ней как «эрзац-действительность», призванная компенсировать бесцветность и непривлекательность рабочих будней. В реакционно-утопических теориях играющего, «лу- дического» общества, «лотократии», абсолютизирующих компенсаторную функцию искусства, культура превра- щается в один из способов социального приручения, средство отвлечения трудящихся от реальной действи- тельности, от борьбы за свои права, своего рода опиум, наркотизирующий умы. Связывая надежды на освобож- дение от классовой эксплуатации лишь с НТР, а не клас- совой борьбой, обещая близкое освобождение от труда, коллективный праздник, технократическая концепция проповедует аполитичность искусства. Усиливающимся тенденциям политизации западного искусства противо- поставляется искусство коммерческое, «искусство-товар». Гипертрофируется гедонистическая функция искусства, проводится псевдодемократическая идея свободы куль- турного потреблений. Один из ее критиков, Ж. Перек, отмечает, что буржуазное общество — это общество по- требления не только вещей, но и объектов культуры. Пе- рек— автор романа «Вещи» (премия Ренодо, 1965 г.) был одним из первых художников, почувствовавших опасность бездуховности, таящуюся в современном ве- щизме. В его романе «Жизнь. Способ применения»
Искусство и/или НТР! 11 7 (1978) сделана попытка показать современное общество в разрезе. Рассказчик путешествует по многоквартирно- му дому, начиненному самыми разнообразными веща- ми— свидетелями жизни и судеб людей, принадлежа- щих к различным социальным слоям. Социальная лест- ница овеществляется в обычной лестнице, покрытой ков- ровой дорожкой лишь на нижних этажах, где обитают «верхи» общества. Стеклянная дверь отделяет их от «ни- зов», ютящихся под крышей. Современное общество по- требления предстает в виде изящного столика с перла- мутровой инкрустацией, чья ножка изъедена червями и вот-вот рассыплется в прах. Один из персонажей запол- няет пустоты в ножке стола быстро застывающим спе- циальным раствором и, удалив трухлявое дерево, полу- чает слепок жизнедеятельности паразитов, подточивших свое пристанище. Перек, как и многие другие деятели литературы и искусства, пытается исследовать причины и следствия потребительского отношения к жизни, к дру- гим людям, к эстетическим ценностям. Один из каналов проникновения прагматистских эсте- тических идей — усугубляющаяся американизация куль- турной жизни Франции, так называемая «кока-колони- зация». Идеологическая и экономическая экспансия США в области культуры и искусства нацелена на даль- нейшую коммерциализацию культуры, ее подчинение буржуазным идейно-эстетическим стандартам, отрыв от национальных корней, нейтрализацию идеологического влияния прогрессивной культуры. Направленный на формирование «среднего человека» по-американски, «колонизацию души и воображения» в духе прагматистского культа НТР, американский бур- жуазный коммерческий кинематограф проникнут «цен- ностями» американского образа жизни, культом насилия и секса, идеями конформизма, потребительства, социаль- ного эскейпизма, милитаристским, гегемонистским духом. Эксплуатируя научно-техническую проблематику, все- возможные космические одиссеи, звездные войны/филь- мы-катастрофы деформируют представления о сущности и подлинном назначении НТР, о связях между НТР и искусством. Французское буржуазное искусство и эстетика испы- тывают сильное влияние идей американского неоконсер- ватизма, наложившего свой отпечаток и на технократи-
118 На фронтах идеологической борьбы ческую концепцию культуры. Французские «новые пра- вые», принадлежащие к крайне правому крылу неокон- серватизма (среди них — публицисты А. де Бенуа, Ж.-К. Валла, М. Мармен, историк П. Вьяль, политический дея- тель М. Понятовский, писатели Э. Ионеско, М. Бардеш, Л. Повель и другие), охотно прибегают к наукообразным рассуждениям о новейших достижениях генетики для оправдания «естественного неравенства» между людьми. Адепты «новой правой», выступающие под знаменем НТР с технократическими лозунгами, стремятся фаль- сифицировать и, таким образом, обезвредить научные идеи, способные, овладев массами, превратиться в ма- териальную силу, ведущую к революционным обществен- ным преобразованиям. Выступая апологетами сущест- вующего порядка вещей, «новые правые» исходят из фа- тального, наследственного характера социального нера- венства, биологической предопределенности и неустрани- мое™ культурной сегрегации. «Новые правые» организо- вали сенсационную шумиху вокруг псевдойроблемы соз- дания особой расы людей, рожденных от отцов — Нобе- левских лауреатов и будто бы наследующих от них вы- сокий «коэффициент интеллектуальности». Антинаучные идеи неоевгеники, «гениократии» направлены на даль- нейшее подавление свободы личности. Рассуждая о «консервативной революции», «новые правые» создают неоконсервативную технократическую утопию, являющуюся в их доктрине условием «консер- вативного возрождения». Спецификой технократической футурологической концепции «информатизированного общества» (модернизированного варианта концепций «постиндустриального», «технотронного» общества), ак- тивно разрабатываемой М. Понятовским *, является со- хранение и закрепление в «телематическом» обществе элиты, правящей группы, иерархии, естественного отбо- ра между людьми и между нациями. Рассуждения «новых правых» о ведущей роли индо- европейской расы сочетаются с попытками насадить в жизни и искусстве культ сверхчеловека, героя, сверхода- ренной личности. «Новые правые» допускают свободу художественного творчества лишь для интеллектуальной элиты, «новой 1 См.: Poniatowski М. L’avenir n’est ecrit nolle part. P., 1978.
Искусство и/или НТР1 119 аристократии», создающей «правое» искусство, проник- нутое идеями реакционной реидеологизации, крайне пра- вой политической ангажированности, сочетающее апо- логетику неокапитализма с неофашистской идеологией, культом «сверхчеловека». Массам же предназначаются эстетические суррогаты, бездуховные зрелища. В «мас- совом искусстве» «новые правые» выше всего ценят раз- влекательность, сюжет ради сюжета, культ спортивно- сти и физической силы. Такое понятие, как реализм, пре- дается анафеме. О подлинном характере трактовки «новыми правыми» проблемы художественного творчества свидетельствуют книги одного из их лидеров — Луи Повеля. То, что один из их главных идеологов — мистик, выглядит парадок- сальным лишь на первый взгляд. Сциентизм в доктрине «новых правых» эклектически уживается с иррациона- лизмом. Повель претендует на соединение новейших до- стижений НТР с магией, объяснение современных науч- ных открытий при помощи мифологии. В «фантастиче- ском реализме» Л. Повеля, выдававшемся за «новую на- уку», эклектически соединились спиритизм, астрология, фрейдистская трактовка подсознания, дзен-буддизм, сюр- реализм, неоевгеника и многие другие элементы старых и новых иррационалистических течений, обработанных в духе НТР. Речь шла и о внеземных цивилизациях, и о космическом происхождении человеческой культуры, и о древнекитайских космонавтах, живших за 45 тысяч лет до нашей эры, и об открытии атомной бомбы халдей- скими астрономами. При помощи подобных сенсацион- ных публикаций читателям исподволь внушалась мысль об отсутствии прогресса в науке, об эпигонском характе- ре НТР XX века по сравнению с культурой древности. Повель апеллирует к генетике и физиологии мозга, новейшим достижениям биологии, призванным, по его мнению, перестроить структуру личности, привести к воз- никновению супермена — Гиперантропа. Безыдейность и аполитичность Гиперантропа возво- дятся Повелем в высшие добродетели, ведущие к «ново- му Гнозису»—-слиянию человеческого разума с божест- венным мировым разумом. Соединяя религиозный ми- стицизм с неофрейдизмом, он утверждает, что души умерших будут изливать свое либидо на живых путем «галактических культурных передач», в результате ко-
120 На фронтах идеологической борьбы торых на земле и появится «новое искусство» ансамбль фантазий, мечтаний, аллегорий, легенд. Писатель, поэт, художник, музыкант для Повеля результат превращении высшего разума, петляющего во вселенной. Однако гениев можно сотворить и другим способом — путем вживления электродов в мозг обыч- ных людей и достижения таким образом любого психи- ческого абсолюта — будь то любовь или поэтическое вдохновение-опьянение. Эклектическое соединение в доктрине лидера «новых правых» сциентизма, иррационализма, мистицизма дало в эстетической области симбиоз сверхсвободного безум- ца и сытого крепыша с железными мускулами и ровно бьющимся сердцем, провозглашающего, что жить при- ятно. Таким образом, антинаучность и антигуманность «новых правых» оказывается применительно к искусству и эстетике апологией буржуазной «элитарной» культу- ры, оправданием бездуховности буржуазной «массовой культуры», попыткой внедрить в современное искусство расистские и неонацистские идеи. ♦ * * Технократическая концепция культуры в различных своих модификациях тяготеет к превращению искусства в придаток НТР. «Гуманитарная» теория абсолютизирует автономность искусства и эстетики, противопоставляя их науке и технике. Такое противопоставление характерно для ряда ведущих течений французской буржуазной эсте- тики XX века. В иррационалистическом учении А. Берг- сона на первый план выдвигалась интуиция как основа художественного творчества и высшая форма познания. Идеалистическое сведение восприятия к гипнотическому внушению аудитории эмоциональных состояний худож- ника, мифотворческая концепция природы искусства сближали интуитивистскую эстетику Бергсона с мисти- цизмом и религией. Бергсоновский интуитивизм предвос- хитил практику модернистов, оказал значительное влия- ние на такие формалистические течения в литературе, как «поток сознания», «новый роман», кубизм и абст- ракционизм в живописи. Теория бессознательного слу- жила основой фрейдистской эстетики, биологизировав-
Искусство и/или НТР! 121 шей творческий процесс, подменявшей социальный ана- лиз психоанализом, фрейдистская психология творчест- ва игнорировала роль сознания, делая акцент на ком- пенсаторной функции искусства, в соответствии с кото- рой художественные образы — это символы, в которых зашифрованы сублимированные первичные инстинкты пола и разрушения. Антиреалистическая, фрейдистская концепция искусства наложила отпечаток на творчество многих литераторов, деятелей театра и кино, с особой на- глядностью проявившись в сюрреализме. Фрейдизм и ин- туитивизм в эстетике, противопоставлявшие искусство как сферу эмоций и интуиции науке и разуму, активно ас- симилированы современной буржуазной художественной культурой. В эпоху НТР антагонистами науки и разума высту- пили экзистенциализм и феноменология. Философии и эстетике экзистенциализма свойственны стремление ди- скредитировать знание и разум, антисциентизм, анти- историзм, метафизичность, пессимизм, обусловленный кризисом современного капиталистического общества. Своеобразной антитезой технократической концепции явились эстетические взгляды Альбера Камю на пробле- му «человек и природа». У истоков творчества Камю лежала концепция сою- за, слияния с матерью-природой, восходящая своими корнями к античному синкретизму. Однако ценность прекрасной природы заключается для него именно в том, что она противопоставляется истории, обществу, циви- лизации, науке и технике как способ бегства от них. Проблема связей между человеком и природой ока- залась в центре феноменологической эстетики Микеля Дюфренна. Для нее характерны элементы критики ин- дустриального капиталистического общества эпохи НТР, подавляющего личность, губящего природу. Жестокая техника предстает как инструмент насилия над челове- ком и природой. Являясь приверженцем антиинтеллек- туализма, Дюфренн противопоставляет науку и искус- ство, разум и интуицию, «искусственное» и «естествен- ное». Считая искусство высшим типом познания, он ви- дит в нем единственный способ преодоления деперсона- лизации человека и дегуманизации буржуазного общест- ва. С позиций абстрактного гуманизма предлагается оче- ловечить технизированный мир посредством эстетиче-
122 На фронтах идеологической борьбы ского опыта, возвращающего человека в естественное — эстетическое или поэтическое — состояние. Развивая, по- добно Камю, руссоистскую традицию, Дюфренн уповает на возврат к природе, счастливое единение с миром по- средством эстетического опыта, снимающего конфликты между человеком и миром. Считая подлинно современным лишь модернистское искусство, Дюфренн объявляет безнадежно устаревши- ми традиционные искусство и эстетику. Творчество, по его мнению, не должно быть подчинено ясному проек- ту— ведь концепт порождает не искусство, а враждеб- ную ему индустрию. Разум может лишь вторично осо- знать то, что дико родилось в искусстве. Искусство нео- авангардизма наделяется пифической функцией, позво- ляющей приоткрыть завесу над иным миром, совершить посредством эстетического опыта утопическое приключе- ние. Обретая форму, фантазмы художника переполняют сферу эстетического и переливаются из практики контр- культуры в повседневность, благодаря чему сегодня сно- ва возможно творчество. Концепция артизированной культуры уводит искус- ство и его творцов от реальной действительности в «дру- гую реальность» утопического воображения, реализую- щегося через хепенинг, игру, карнавал, коллективное действо. Эстетические взгляды М. Дюфренна были ак- тивно ассимилированы леворадикальным сознанием. Не прошли они бесследно и для буржуазно-либеральной «гуманитарной» концепции культуры, разрабатывающей идеи растворения искусства в жизни. Современная «гуманитарная» концепция, с ее куль- том искусства, художественного творчества, недоверием к знанию, науке, технике, усвоила антисциентистские эстетические идеи спиритуализма. Ее политический смысл состоит в том, чтобы приписать пороки капитализ- ма издержкам НТР, индустриального общества как та- кового независимо от общественного строя. Искусство в ней резко противопоставляется полити- ке, экономике, науке и технике. Соблюдая видимость критичности, либерализма, плюрализма взглядов, ее сто- ронники навязывают трудящимся представления о том, что мир изменит не классовая борьба, но «индивидуаль- ная алхимия» творчества, растворенного в повседнев- ности, придающего ей «культурное измерение».
Искусство и/или НТР! 123 По контрасту с наукой эстетике и искусству приписы- вается роль новой религии, наркотизирующей умы. В своих попытках превратить искусство в один из способов интеграции трудящихся в систему буржуазно- либеральная «гуманитарная» концепция культуры ори- ентирована на консервативные традиции прошлого. Кос- венным свидетельством тому являются периодически сменяющие друг друга моды — ретро, неоромантизм и т. д. Романтизм повседневности объявляется единствен- ным прибежищем личности, способом поэтизации обще- ства потребления, порабощенного НТР. Неоромантизм претендует на роль главной силы, противостоящей низ- ведению человека до роли машины в условиях современ- ной цивилизации. Превратно толкуя традиции романти- ческой эстетики и искусства прошлого, современные нео- романтики— М. Лё Бри, П. Бийар, А. Пейр, Б. Дельвай и другие — противопоставляют разуму, смыслу, науке — мечты, сон, тайну, отрывают искусство от общества, по- литики, истории. Прояснению сути пассеистских тенденций «гумани- тарной» концепции культуры способствует изучение ее религиозной модификации. Католические мыслители и художники противопоставляют издержкам НТР культур- ное измерение жизни. Критикуя отдельные пороки бур- жуазного общества, они видят их причину в прогрессе науки, научной мысли, презрительно третируемой за «интеллектуализм». Решительно отвергается понятие культуры как образования; искусство, противопостав- ляемое науке, провозглашается царством гуманизма, да- рованным богом. Ностальгически обращаясь к средневе- ковью, деятели католической культуры идеализируют докапиталистические отношения. Современного челове- ка, живущего в развитом индустриальном обществе, мо- жет спасти лишь более широкое и глубокое распростра- нение религиозности, чему и призваны способствовать искусство и эстетика,— таково кредо католических при- верженцев «гуманитарной» концепции культуры. Религиозный вариант «гуманитарной» концепции культуры представляет собой ее правое крыло. Однако и оно подвергается критике со стороны тех, кто стоит на еще более правых позициях как в политике, так и во взглядах на культуру и искусство. К их числу принад- лежит известный французский писатель и критик, член
124 На фронтах идеологической борьбы Французской академии Жан Дютур. Его книги, пропи- танные антисоветизмом и шовинизмом, имеют антидемо- кратическую, антигуманную направленность. Человек будущего — это человек прошлого, изменить удел чело- веческий невозможно, революции бесперспективны, науч- ный прогресс умер, внушает своим читателям Ж- Дютур. Социальные движения и НТР привели к всеобщему упадку французского общества, деградации духовной жизни. Техника наступает на искусство, лишая его тай- ны; чем сложнее техника, тем примитивнее искусство. Дютур выступает против всего нового в общественной жизни, науке, технике, искусстве и эстетике. Новатор- ство губит искусство, ломает его инструментарий. Свой- ственная его взглядам враждебность прогрессу в общест- венной жизни, науке, искусстве — явление в современной Франции не единичное. В конце 70-х годов шумная рек- лама сопровождала деятельность «новых философов», открыто выступивших приверженцами иррационализма и мистики, врагами науки и разума. Считая науку, знания опасным оружием в руках тру- дящихся, пытаясь помешать им вести идеологическую борьбу на научной основе, «новые философы» пытаются подменить борьбу идей борьбой против идей. Проповедуя иррационализм, обскурантизм, «новый» мистицизм, «но- вые философы» — Б.-А. Леви, Ж.-М. Бенуа, Ж.-П. Дол- ле, М. Гэрен, А. Глюксман, Г. Лардро и другие — провоз- глашают науку «репрессивной», выступают против про- гресса, разума, рационализма. Главная мишень «рас- каявшихся марксистов» — марксизм и социализм. Их раздражение вызывает «невыносимый рационализм» марксизма. «Теоретические» оправдания антикоммуниз- ма и антисоветизма черпаются в средневековых идеях, разоблаченных еще в XVIII веке французскими филосо- фами-материалистами. Научному познанию «новые философы» противопо- ставляют религию, веру, выдавая свои агностические идеи за плод божественного откровения, «новое Еванге- лие», «предупреждение Ангела»2. За антисциентистской направленностью «новой фило- софии» скрывается страх перед наукой, знанием, науч- 2 См.: Jambet С., Lardreau G. Ontologie de la revolution I. L’Ange. P., 1976, p. 83.
Искусство И/или НТР! 125 ной идеологией. «Мысли —это динамит, чреватый рево- люционным взрывом, мы обращаемся с идеями, как пи- ротехники» 3,— признается Глюксман. «Новые философы» утверждают, что рациональное познание мира принципиально невозможно, так как он существует лишь в фантазиях, символах, видениях, ми- фах и образах. Искусство — изолированное царство слов, оторванное от науки, общества, политики, сопротивляю- щееся наступлению технократии. Единственно современ- ным и перспективным они считают искусство модерниз- ма, в котором их привлекает разрыв связей с действи- тельностью, общественной жизнью. Именно поэтому они избрали его испытательным полигоном для своих взгля- дов на художественное творчество. «Новые философы» приветствуют тенденции дегума- низации современного модернистского искусства, призы- вают художников ограничиться изображением «голого существования», «вещей, как они есть», превратить свое творчество в бесстрастное свидетельство бессмысленно- сти и абсурдности существования. Нигилистическое отношение к искусству прошлого, враждебность к прогрессивному, реалистическому искус- ству— одно из звеньев, объединяющих эстетические по- зиции крайне правых и ультралевых, имеющих немало точек соприкосновения как в политической практике, так и во взглядах на искусство. Леворадикальная эстетика резко отрицательно оценивает достижения цивилизации, считая влияние НТР убийственным для искусства. Агрессивная «подрывная» культура уподобляется со- циальному динамиту, призванному взорвать как бур- жуазную, так и прогрессивную французскую культуру, якобы удушающую спонтанные творческие порывы. В своей нашумевшей книге «Удушающая культура» (1968) художник-авангардист Жан Дюбюффе призывал к созданию «институтов обескультуривания», «нигили- стических гимназий», позволяющих освободиться от культурного наследия и создать «дикое искусство»4. 3 Glucksmann A. Les maitres penseurs. Р., 1977, р. 139. 4 Идеал последнего Ж- Дюбюффе видел в «творчестве» сумас- шедших. Тридцать лет коллекционировал он их «произведения», со- ставившие фонд в четыре тысячи экспонатов Музея «дикого искус- ства» в Лозанне.
126 На фронтах идеологической борьбы Попытки разрушения границ между искусством и жизнью, культ non finito тенденции депрофессионализа- ции искусства в леворадикальной эстетике сочетались с идеей «антитехничности» искусства. У искусства два врага — государство и технократизм, утверждает один из активных теоретиков контркультуры Мишель Рагон. М. Рагон, как и другие леворадикальные эстетики, рассматривает искусство как игру, коллективный празд- ник, утопию, открывающую реальность по ту сторону социального. Истинное искусство питается иррациональ- ным, поэтическим, воображаемым, эротическим, его ду- ховная сущность — в интуиции, мифическом, утопиче- ском прозрении. В индустриальном обществе любое го- сударство независимо от общественного строя «удушает», «убивает» живое творчество, противопоставляя ему ути- литарное, бездуховное, кодифицированное, морализатор- ское официальное искусство. В духе анархо-синдикализ- ма Рагон отвергает государство как таковое, призывает к «дезэтатизации» культуры. Этатизм ассоциируется с технократизмом. Предостережения против «гипноза тех- нологии» сочетаются с пассеистской идеализацией дока- питалистического способа производства. Антигуманная механическая, машинная цивилизация секретирует тех- ницистскую эйфорию, порождает мифы прогресса, ути- литаризма, функционализма в искусстве. Промышленная эстетика, дизайн тщатся соединить прекрасное с полез- ным. «Однако полезный инструмент не всегда красив, произведение искусства не обязательно полезно. Хотя, пожалуй, его полезность заключается в красоте»5. Усложненная технология вносит в современное общест- во магический элемент, тенденции сближения искусства и науки свидетельствуют о возрождении средневекового единства искусства и магии. «Технологическая магия» конкурирует с традиционным искусством, образуя своего рода «параллельное искусство». Такое «бунтующее» ис- кусство раздражает власть имущих, как назойливое на- секомое, и они стремятся превратить творца-волшебника в техника, архитектора — в инженера, художника — в технолога, культуру — в усыпляющий массы транквили- затор. «Пусть искусство соединится с индустрией, ду- мают капиталисты, и тогда мы наконец избавимся от 5 Ragon М. L’art: pour quoi faire? Ed. 3-е. P., 1978, p. 134.
искусство H/или НТР! 127 художников-паразитов, превратив их в наших «сотруд- ников» 6. Рагон подчеркивает, что наука и техника сами по себе.не разрушают искусство; напротив, именно с появ- лением фотографии живопись, освободившись от портре- тирующей функции, достигла своего апогея в импрессио- низме, символизме, экспрессионизме, фовизме, футуриз- ме, кубизме, абстракционизме. Поиски не загрязненного технократизмом искусства стали формой его самозащи- ты. Искусство по самой своей природе стоит по ту сто- рону технической эволюции. Смерть искусства наступит лишь с его совершенством, подобно тому как умрет че- ловечество, достигнув политического совершенства. Леворадикальная идеалистическая эстетика, проти- вопоставляющая изменение человека коренному пере- устройству общества, эстетизированную перманентную конфронтацию с «технизированным истеблишментом» реальной конкретной исторической социальной револю- ции, свидетельствует о бесперспективности мелкобур- жуазного анархизма, далекого от магистрального пути общественного развития. Леваческий негативизм по отношению к НТР и пра- воревизионистская критика научно-технического про- гресса—две стороны одной медали, о чем свидетель- ствует эволюция эстетических взглядов Роже Гароди. В качестве альтернативы науке и разуму Гароди предлагает сложный, внутренне противоречивый конгло- мерат религиозной веры, утопии, искусства. Гароди пре- тендует на создание «философии любви», а сам — на роль своего рода «анти-Декарта». Что же противопоставляется «чертовой мельнице» НТР, ужасному «фосфоресцирующему идолу» ТВ, отчуж- дающим стереотипам школьного обучения, «самому му- чительному пережитку прошлого» — семье? В качестве примера западной цивилизации в духе ле- ворадикальной эстетики противопоставляется .чувствен- ная, женственная, целостная восточная культура, не за- мутненная влиянием НТР. Пример раскованности тела и духа Р. Гароди, автор фильма «Черный Дионис», видит • Ragon М. L’art: pour quoi faire?. p. 64. Слово «collaborateur» .имеет в этой цитате двойной смысл — «сотрудник» и «коллаборацио- нист».
128 На фронтах идеологической борьбы в современных «дионисиях» — хепенингах, танец пред- ставляется ему метафорой жизни, которую нужно «вы- танцовывать». Противопоставление утопии науке, религиозного и эстетического экстаза реальному изменению общества, «культурной» революции революции политической, со- циализма с «божественным» лицом реальному социализ- му свидетельствует о крайнем субъективизме реакцион- но-утопических взглядов Р. Гароди, находящихся в без- надежном конфликте с реальным ходом исторического развития, его полном разрыве с марксизмом и переходе на богоискательские позиции. Призывы «обогатить» на- учный социализм «библейскими, евангельскими постула- тами» подтверждают реакционно-охранительную функ- цию его утопии. * * * Критический анализ эстетических взглядов теорети- ков и практиков буржуазной культуры, считающих НТР враждебной искусству, можно было бы продолжить. В их политических, философских, эстетических воззре- ниях содержится фрагментарная критика отдельных по- роков современного капитализма и объективных издер- жек НТР. Однако с каких бы позиций, от леворадикаль- ных до крайне правых, она ни велась, критика эта не носит конструктивного характера. Корни таких реаль- ных явлений, как углубляющаяся разобщенность людей в капиталистическом обществе, усиливающаяся дегума- низация буржуазного искусства, ищут не в сущности эксплуататорского антагонистического строя, враждеб- ного культуре и искусству, но в побочных негативных факторах, связанных с НТР. При этом полностью игно- рируется как наличие двух культур в буржуазном об- ществе, так и возможность органического соединения достижений науки и техники с преимуществами социа- лизма, чья наивысшая цель — всестороннее развитие человека. Неспособность капитализма поставить дости- жения научно-технического прогресса на службу чело- веку выдается за несовместимость НТР с гуманизмом, с интересами личности, приписывается мнимой несостоя- тельности самой НТР, имеющей объективный характер. Технократическая и различные варианты «гумани- тарной» концепции культуры противоположны лишь
Искусство и/или НТР! 1 2 9 внешне. Тенденция к апологетическому прославлению НТР, превращению ее в фетиш или панацею с позиций философии и эстетики прагматизма, наиболее характер- ная для периодов экономического подъема, переплетает- ся с изощренной, замаскированной охранительностью иррационалистических философско-эстетических тече- ний, выступающих на передний план в периоды эконо- мического кризиса. Путь к гармонизации взаимосвязей между НТР и искусством — не в их противопоставлении, не в идолои- зации НТР и не в индивидуальном самосовершенство- вании при помощи искусства, но в активной социальной борьбе всех трудящихся, в том числе представителей научной и художественной интеллигенции, за демокра- тию и социализм. Эта истина является краеугольной для марксистской эстетической мысли, разделяется предста- вителями прогрессивной французской эстетики в целом. Марксистская эстетика выступает за гармонизацию взаимосвязей между научным и художественным твор- чеством. НТР не противопоставляется художественному творчеству, определяемому как оригинальный способ присвоения действительности, незаменимое измерение духовного обогащения личности. С другой стороны, от- вергаются представления о «дополнительной» роли куль- туры и искусства по отношению к НТР, в соответствии с которыми искусство лишь уравновешивает якобы ан- тигуманную по самой своей природе науку. Научно-тех- нический и культурный прогресс нерасторжимы, наука и искусство — друзья, а не враги. Резко критикуются технократическая и «гуманитар- ная» концепции культуры, выявляется их научная несо- стоятельность, политико-идеологическая реакционность. Эстетик-марксист Жерар Беллуэн подчеркивает недопу- стимость противопоставления науки и техники культуре и искусству. Технократическая теория подтверждает, что в буржуазном обществе «гармоническое развитие инди- вида не является конечной целью индустриализации, противоречащей удовлетворению человеческих потребно- стей»7. «Гуманитарная» концепция стремится превратить искусство в убежище, недоступное влиянию общества, воздействию НТР, новые небеса, «эрзац, предоставляю- 7 Bellion G. Culture, personnalite et societes. P., 1973, p. 72. 5 № 2019
130 На фронтах идеологической борьбы щий лишь ограниченное поле возможностей развития индивида по сравнению с возможностями, заключенными в его подлинном освобождении»8. Наступательная критика^ буржуазных и ревизионист- ских эстетических концепций, искажающих характер свя- зей между наукой и искусством, сочетается в марксист- ской эстетике с позитивной научной разработкой много- образных аспектов их взаимодействия. Взаимосвязям между искусством, наукой и техникой уделяет большое внимание эстетик-марксист Ив Эйо. Он выступает за научный подход к эстетическим проблемам, освобождение эстетики от религиозных наслоений. На- учный подход характеризуется не только способом раз- решения вопросов, но и их постановкой. Эстетика не на- ходится вне мира.. Она должна развиваться в связи с до- стижениями других наук, гуманитарных и естествен- ных,— истории, психологии, социологии, этнографии, ар- хеологии, палеонтологии, биологии и др. Эйо подчерки- вает необходимость определения места эстетики в систе- ме наук9. Одно из последствий влияния НТР на искусство и эстетику Эйо видит в тенденции замены понятия «твор- чество» понятием «производство». Слово «творчество» в французской эстетике долго носило религиозную окра- ску, трактовалось идеалистически. Творец уподоблялся богу, вдохновение объявлялось божественным даром. Этим объясняется то, что некоторые материалистически мыслящие эстетики наложили табу на слова «творчест- во», «вдохновение», «прекрасное», заменив «творчест- во»—«производством». Анализируя понятия «духовное производство», «эстетическое производство», Эйо предо- стерегает против вульгарно-социологического приравни- вания художника к рабочему, подмены художественного творчества производством, понятым как технология. Он критикует эстетические взгляды Жака-Андре Бизэ, счи- тающего, что «произведение искусства — продукт прак- 8 Belhon G. Culture, personnalite et societes, p. 78. 9 По мнению Эйо, в историческом срезе первичным является влияние техники на искусство, а через него — на магию и язык, воз- действие же магии на искусство вторично. Аналогично влияние тех- ники и магии на язык первично, воздействие языка на технику и магию вторично (см.: Euot Y. Genese des phenomenes esthetiques. P., 1978, p. 119).
Искусство и/или НТР! 131 тики (художественного производства), преобразующей сырье (поставляемое другой практикой, например поли- тической, технической, идеологической, моральной, рели- гиозной и т. д.) средствами специфического производства (технология каждого вида искусства) в определенных общественно-исторических условиях» 10. По мнению Эйо, прогрессивной эстетике еще предстоит определить, что такое «художественное производство», какова специфи- ка эстетического производства. На заводах Рено творят прототипы серийного воспроизводства, но данный твор- ческий акт не является эстетическим. Однако анализ ге- незиса эстетических феноменов позволяет сделать вывод о том, что и научно-техническое и художественное твор- чество объединяет радость творческого труда. Одним из аспектов проблемы «НТР и искусство» яв- ляется вопрос о соотношении умственного и физического труда. Борьба за их постепенное сближение — одно из важных направлений культурной политики ФКП. Этот вопрос находит свою разработку в трудах эстетика-мар- ксиста Ролана Леруа. Он отмечает, что для эпохи НТР характерны интеграция и специализация научного зна- ния. Наука тяготеет к глобальному осознанию законов природы и общества. Однако господствующая идеология стремится навязать ученым позитивистскую философию, воспрепятствовать созданию подлинно научной картины мира, ограничить научное и художественное творчество, подчинить их закону прибыли. Наука в наши дни стано- вится непосредственной производительной силой. Проб- лемы НТР нельзя рассматривать в отрыве от характера производственных отношений, капиталистической формы собственности на орудия и средства производства. Госу- дарственно-монополистический капитализм нуждается в интеллигенции, но одновременно и в ее эксплуатации. Статус деятелей науки и искусства меняется, они стано- вятся наемными работниками, что создает объективные основы сближения и союза между рабочим классом и интеллигенцией. Однако союз не означает нивелирова- ния— нельзя недооценивать специфической роли интел- лигенции в обществе. В сближении умственного и физического труда боль- шую роль играет эстетическая деятельность. Черты ум- 10 «L’Humanite», 1969, 31 oct. 5*
132 На фронтах идеологической борьбы ственного труда у работников физического труда прояв- ляются и в их приобщении к созданию художественных ценностей в процессе общественной деятельности — кра- сочных афиш, лозунгов, листовок и т. д. Р. Леруа подчеркивает необходимость исторического, классового подхода к проблеме взаимосвязей между ис- кусством и НТР, являющейся объектом острой идеоло- гической борьбы. При рассмотрении проблемы «НТР и искусство» нельзя обойти молчанием вопрос о культур- ном наследии. Нигилистическое отречение от него обо- рачивается отказом от диалектики, материализма, ра- ционализма в науке, отрицанием реалистических тради- ций в эстетике. Леваческая концепция «культурной ре- волюции» представляет собой «культурную реакцию»11. Подлинная культурная революция предполагает расцвет науки и искусства на основе лучших традиций прошлого. Культурное наследие — не погасший очаг, не зола, но горячие угли. Его нельзя ни отвергать, ни канонически «бальзамировать». Научный и художественный прогресс связан с творческим критическим усвоением культуры прошлого. Фетишизация либо НТР, либо искусства в буржуаз- ных эстетических концепциях может породить лишь ре- акционные утопии. «Нельзя требовать, чтобы культура заменяла общественные преобразования, которые одни способны положить конец таким социальным бедам, как эксплуатация, бедность, неравенство, жестокая конку- ренция, порожденная погоней за прибылью. <•••> Науч- но-техническая революция сама по себе не может при- вести к ликвидации пороков капитализма и фундамен- тальной модификации отношений между массами и куль- турой» 11 12. Лишь при социализме искусство и наука, раз- виваясь свободно, будут способствовать всестороннему гармоническому развитию личности. Вопрос о свободе научного и художественного твор- чества является в прогрессивной эстетике одним из клю- чевых. Анализируя взаимосвязи и специфику научного и художественного творчества, эстетики-марксисты под- черкивают право творцов на поиск, эксперимент. Искус- ство воплощает стремление человека к творческой свобо- 11 См.: Leroy R. La culture au present. P., 1972, p. 26. 12 Leroy R. La culture au present, p. 157—158, 172.
Искусство и/или НТР! 133 де, изобретению, открытию, предвидению будущего. По- рой оно предвосхищает грядущие научные открытия, приоткрывает завесу над ходом исторических событий. Творческий поиск углубляет и обогащает познаватель- ную функцию искусства. Литература — мощное средство познания, отмечает эстетик-марксист Клод Прево13. В его книгах дан аргументированный анализ взаимосвя- зей между искусством и политикой, идеологией, наукой, подчеркнута познавательная, просветительная функция искусства, способствующего взаимопониманию между народами. Исследуя взаимосвязи между научным и ху- дожественным творчеством, НТР и искусством, прогрес- сивные эстетики отмечают, что всесторонне развитый человек будущего, обогащенный наивысшими достиже- ниями науки и искусства,— высшая цель общественного развития, главное богатство нового общества. Всеобщий кризис капитализма распространяется и на область культуры, искусства, затрагивает научные ис- следования. Руководствуясь не идеями научного про- гресса, но законом прибыли, буржуазное государство подчиняет ему фундаментальные и прикладные исследо- вания. Изощренные идеологические кампании, ведущие- ся против науки и разума, силятся приписать НТР от- ветственность за антигуманное использование ее дости- жений при капитализме, направленное на усиление экс- плуатации трудящихся. Их цель — противостоять союзу науки и прогресса, деморализовать трудящихся, внушить им чувство пессимизма и безысходности. «Но кто экс- плуатирует? Машина или капитал? Кто загрязняет? Хи- мия или тресты? Кто угнетает? Информатика или власть? Кто угрожает? Атом или империализм? В действитель- ности главный вопрос сегодня заключается в том, чтобы освободить и науку и труд от закона прибыли» 14. Позитивистский утилитаризм, техницистский лже- оптимизм переплетаются с антинаучным катастрофиз- мом. Французские марксисты резко критикуют катастро- фические концепции науки и культуры, мальтузианский подход к науке и искусству, оправдывающий духовную сегрегацию французских трудящихся. Они справедливо усматривают корни апокалипсических теорий в истори- 13 См.: Prevost С. Litteratures du depaysement. Р., 1979, р. 11. 14 Les intellectuels, la culture et la revolution. P., 1980, p. 360.
134 На фронтах идеологической борьбы ческом пессимизме нисходящего класса. Субъективист- ские, индивидуалистические эстетические концепции, ме- тафизически разрывающие науку и искусство, культуру и общество, исходят из ложных перспектив, ведущих к научному и художественному регрессу. Французские марксисты определяют современную эпоху как эпоху революций, эру перехода от капитализ- ма к социализму, период становления новой цивилиза- ции. Они ставят перед собой задачу создания нового исторического облика французской культуры. Культура определяется как органическое единство достижений на- уки, техники, искусства, обогащающее человечество. На- строениям скептицизма и примирения с действитель- ностью, культу иррационализма и нигилизма проти- вопоставляются ясные цели, широкие перспективы борь- бы всех трудящихся, в том числе научной и художест- венной интеллигенции, за новый ренессанс Франции и ее культуры. В соответствии с ленинским учением о двух культурах анализируется противоречивый характер со- временной французской культуры, ее классовое содер- жание. Использование достижений НТР на благо человека, расцвет науки, культуры, искусства неотделимы от борь- бы за повышение культурного уровня трудящихся, их образования, популяризацию научных знаний, эстетиче- ское воспитание. «Накопление знаний, научно-техниче- ская революция открывают невиданные возможности, глубоко воздействуют на личность»,— подчеркивается в резолюции XXV съезда ФКП (1985) 15. Отмечается орга- ническая связь революционных общественных преобра- зований и научно-технической революции, революции- культурной. Их плоды направлены на благо человека, широких народных масс. Наука, техника, культура и искусство должны служить идеалам гуманизма и про- гресса. Прогрессивная французская интеллигенция вно- сит свой вклад в борьбу за использование достижений НТР в интересах прогресса и мира, за повышение со- циальной ответственности искусства, за демократию и социализм. Прогресс человечества связан с социализмом, буржуазия воплощает собой антипрогресс. 15 Resolution du 25е congres.— «L’Humanite», 1985, 12 fevr.
Искусство и/или НТР! 135 Французские эстетики-марксисты отмечают, что ре- альный социализм осуществил не имеющий равных в истории взлет народного просвещения, широкий доступ трудящихся к великим творениям литературы, искусства, современной науки и техники. В резолюции Националь- ного совета ФКП «Интеллигенция, культура и демокра- тический путь к социализму» (1980) подчеркивается: «Социалистические страны доказали, что на протяжении жизни одного поколения можно покончить с неграмот- ностью, заставить отступить социальную и этническую сегрегацию и в невиданных масштабах обеспечить до- ступ к культуре, освободить умственный труд от тирании денег. Упорно игнорировать их современный вклад в культуру, от развития науки и техники до художествен- ного творчества и спорта,— значит наносить вред нашей собственной культуре» 16. Марксистской эстетике и прогрессивному искусству присущ исторический оптимизм. Диалектическое рас- смотрение ими взаимосвязей между искусством, НТР, политикой и идеологией позволяет наметить пути по- строения демократической, социалистической культуры во Франции. 16 Les intellectuals, la culture et la revolution, p. 375—376.
В момент редкостного душевного откровения из- вестный американский драматург Теннесси Уиль- ямс признался: «Все мы отбываем заключение в одиночной камере своего «Я». Писательское твор- чество антисоциально, ибо писатель может говорить свободно только наедине с самим собою. Для того чтобы оставаться самим собой, он должен запе- реться в одиночество, а для того чтобы устано- вить контакт с современ- никами, он должен по- рвать всякие контакты с ними — и в этом всегда есть что-то от безумия». Оставим в стороне вопрос о безумии и зададимся другим: в какой мере именно такая философ- ская позиция соответству- ет строю мышления со- временной западной ин- теллигенции, остро вос- принимающей кризис лич- ности в буржуазном об- ществе? И можно ли в конце концов признать вслед за Уильямсом, что у художника — человека вообще—нет на Западе иного нравственного вы- бора, кроме создания ин- тимного мира пережива- ний, оказывающегося, по словам того же Теннесси Уильямса, «моим убежи- щем, моим укрытием, моей пещерой». Что же, порой подоб- Н. Покровский ОДИНОЧЕСТВО В ЗЕРКАЛЕ „ ФИЛОСОФСКОЙ КУЛЬТУРЫ
Одиночество в зеркале философской культуры 137 ный взгляд на мир и человека действительно служит субъективной искренности источником вдохновения, но вдохновения, при всей его возможной субъективно?! ис- кренности и художественной продуктивности, отмечен- ного неистребимой печатью тлена. И сколь бы «убеди- тельными» ни были доводы в пользу неизбежности этого духовного тлена, сама родовая природа человека бун- тует, она не приемлет и не может принимать идеи упад- ка, деградации, смерти. Не потому ли принцип «пещер- ного» одиночества, ставший своеобразным знамением целых течений в буржуазной культуре XX века и отра- жающий господство неискоренимых центробежных сил, раскалывающих западное общество, порождает у каж- дого честного художника последовательное и естествен- ное неприятие. Далеко не всегда это неприятие обре- тает отчетливо выраженные философские и тем более политические грани, но его генеральная направленность не вызывает сомнений. Перед нами не что иное, как са- моотрицание буржуазной культуры в одном из ее глав- ных и вместе с тем наиболее уязвимых звеньев. Вспо- мним в этой связи слова из нобелевской речи Уильяма Фолкнера, художника, сполна воплотившего в своем творчестве разительные противоречия американской действительности, но мужественно и прозорливо увидев- шего гуманность иного строя нравственных и эстетиче- ских ценностей, нежели те, которые доминируют в куль- туре современной Америки. «Я отказываюсь принять конец человека...— говорил писатель.— Я верю в то, что человек не только выстоит: он победит. Он бессмертен не потому, что только он один среди живых существ обладает неизбывным голосом, но потому, что обладает душой, духом, способным к состра- данию, жертвенности и терпению. Долг поэта, писателя и состоит в том, чтобы писать об этом. Его привилегия заключается в том, чтобы, возвышая человеческие серд- ца, возрождая в них мужество и честь, и надежду, и гор- дость, и сострадание, и жалость, и жертвенность — кото- рые составляли славу человечества в прошлом,— помочь ему выстоять. Поэт должен не просто создавать летопись человеческой жизни; его произведение может стать фун- даментом, столпом, поддерживающим человека, помо- гающим ему выстоять и победить». Буржуазная идеология никогда не была и не могла
138 На фронтах идеологической борьбы быть явлением однородным. Пестрота и противоречи- вость различных направлений буржуазной мысли, в ко- нечном счете коренящиеся в социальной неоднородности буржуазии и тех «промежуточных классов» (В. И. Ле- нин), которые входят в ее орбиту, порождают порой не только расчетливо сконструированные антигуманистиче- ские учения, но и попытки либо в философской теории, либо в художественной практике создать идейный анти- под этим учениям. Стремление возродить гуманизм в рамках буржуазного общества — по крайней мере не на- рушая его глубинных классовых основ — непременно проявляется и в массовых движениях протеста, и в ху- дожественной литературе, в искусстве, и в тех или иных теоретических построениях. Стремление это, однако, весьма редко поднимается до осознания великой преоб- разующей роли социальной революции и ее движущей силы — рабочего класса, который, будучи подлинно гу- манистической силой общественного прогресса, освобож- дая себя, освобождает все человечество. И все же нельзя говорить о бесплодии этого стремления, аккумулирую- щего в себе подчас мощный духовный потенциал, спо- собный при известных условиях и в особом идейном пре- ломлении дать марксистско-ленинской идеологии веские аргументы в борьбе против буржуазного миропонимания. Одной из кардинальных тем, четко обозначающих противостояние марксизма и буржуазной идеологии, а также обнаруживающих серьезные, принципиальные расхождения в среде буржуазной научной и художест- венной интеллигенции, стала так называемая «проблема человека», заключающаяся, по существу, в определении судеб эволюции личности в западном мире. И больным, особенно больным вопросом этой дискуссии предстает феномен одиночества. Одиночество принадлежит к числу тех понятий, ре- альный жизненный смысл которых, казалось .бы, отчет- ливо представляется даже обыденному сознанию. Но эта интуитивная ясность обманчива, ибо она скрывает слож- ное, подчас противоречивое философское содержание понятия, как бы ускользающего от рационального опи- сания. Бесспорно, пожалуй, что одиночество можно рассмат- ривать как наиболее фундаментальный антипод самим основам человеческого общежития, гуманным межлич-
Одиночество в зеркале философской культуры 139 ностным отношениям, в конечном счете —самой сущно- сти человека. Ведь недаром Аристотель афористично и метко заметил, что человек вне общества — либо бог, либо зверь. Разумеется, центробежные силы, вырываю- щие личность из присущего ей социального контекста и ставящие в положение «бога» или «зверя», связаны и с такими феноменами, как индивидуализм, эгоцентризм, изолированность, отчуждение и т. д. Но в итоге все эти разнопорядковые факторы, отражающие сложные про- цессы социального развития общества, приводят к еди- ному для них результату — к устойчивому состоянию одиночества, связанному с переживанием личностью своей трагической «атомарности», затерянности, никчем- ности и заброшенности на безбрежных и теряющих для нее смысл просторах социума. В отличие от объективно возникшей изолированности, которая может субъектив- но и не восприниматься таковой, одиночество прежде всего фиксирует внутренний, рефлективный разлад че- ловека с самим собой, сосредоточение на неполноценно- сти своих отношений с миром «других» людей,— иными словами, самоотчуждение. Но все эти необходимые усло- вия и признаки возникновения одиночества венчаются «кризисом ожидания», раскрывающимся в виде потери всякой надежды и разочарованием в любой возможной перспективе. Внутренний мир человека высвечивается опустошенностью. Буржуазная