Научное приложение. Вып. LII

НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

ИРИНА КАСПЭ

ИСКУССТВО
ОТСУТСТВОВАТЬ

Незамеченное поколение
русской литературы

Москва

Новое литературное обозрение
2005
УДК 821.161.1.09

ББК 83.3 (2Рос=Рус)

К 28

НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

Научное приложение. Вып. LII

Каспэ И.

К 28 Искусство отсутствовать: Незамеченное поколение русской лите-
ратуры. — М.: Новое литературное обозрение, 2005. — 192 с.

Б. Поплавскому, В. Варшавскому, Ю. Фельзену удалось войти в историю
эмигрантской литературы 1920—1930-х годов в парадоксальном качестве не-
замеченных, выпавших из истории писателей. Более чем успешный В. На-
боков формально принадлежиттому же «незамеченному поколению». По-
казывая, как складывался противоречивый образ поколения, на какие
стратегии, ценности, социальные механизмы он опирался, автор исследует
логику особой коллективной идентичности — негативной и универсаль-
ной. Это логика предельных значений («вечность», «смерть», «одиноче-
ство») и размытых программ («новизна», «письмо о самом важном», «брат-
ство»), декларативной алитературности и желания воссоздать литературу
«из ничего». Характерно, что модель «незамеченного поколения», возник-
шая в условиях институционального кризиса, но высокого статуса наци-
ональной литературы, активно используется в 90-е и 2000-е для описания
современных сюжетов.

УДК 821.161.1.09

ББК 83.3 (2Рос=Рус)

ISBN 5-86793-380-6

© И. Каспэ. 2005

© Художественное оформление. «Новое литературное обозрение», 2005
ОТ АВТОРА

Прежде чем перейти к высказываниям от лица благодушно-
нейтрального исследовательского «мы», я хочу поблагодарить всех,
кто помог мне в написании этой книги.

Она без преувеличения обязана своим появлением вниманию
и участию моих учителей — Сергея Николаевича Зенкина и Бори-
са Владимировича Дубина. С ними исследование обсуждалось на
всех стадиях и на всех уровнях — от методологических вопросов до
фактологии.

Я также крайне признательна за поддержку Галине Ивановне
Зверевой, у которой училась четкости в формулировке поставлен-
ных задач.

Я благодарна Николаю Алексеевичу Богомолову и Екатерине
Евгеньевне Дмитриевой за подробные уточнения, содержательные
дополнения и меткую критику; эти замечания были чрезвычайно
важны для меня на последнем этапе работы и в большинстве сво-
ем учтены в окончательной редакции.

Хотелось бы искренне поблагодарить Леонида Ливака, Пола
Верта, Уилларда Сандерленда, Олега Лекманова, существенно об-
легчивших поиск малодоступных материалов.

Значимой для меня была возможность представить свою работу
и получить отклики на семинарах Института европейских культур
и Института высших гуманитарных исследований (РГГУ), а также
участвовать в проектах АИРО-ХХ и Института русской и советской
культуры им. Ю.М. Лотмана Рурского университета.

Особая благодарность моим друзьям и коллегам Оксане Гаври-
шиной, Аркадию Перлову, Борису Степанову, Татьяне Дашковой,
Юле Лидерман, Джамиле Мамедовой, Наталье Самутиной, Кирил-
лу Кобрину — не только за ценные соображения, возражения, от-
зывы, но и за неизменную готовность помочь; Святославу Каспэ,
прочитавшему все варианты, все редакции этого текста; и моим
родителям — за понимание.

Наконец, глубокая признательность Ирине Дмитриевне Про-
хоровой и сотрудникам «Нового литературного обозрения» (изда-
тельства и журнала) за доброжелательное отношение к моему ис-
следованию.
ВВЕДЕНИЕ

Мифы о людях, затерянных в истории, выпавших из общества,
незамеченных, неизвестных, способны внушать смутные опасения.
Чтобы вызвать интригующее чувство опасности, слепые пятна,
конечно, должны обладать семантикой коллективной судьбы: «це-
лое поколение» незамеченных уже не просто призрак, но фантом-
ная реальность, территория непрочитанных смыслов. В то же вре-
мя эта территория — значимый ресурс самоотождествления и
самооправдания, она неизменно напоминает «сегодняшнюю ситу-
ацию», «наши дни» и придает любой неудаче статус культурной
ценности.

«В России растет потерянное поколение?» — так назывался
один из относительно недавних выпусков программы Михаила
Швыдкого «Культурная революция»1. Имелись в виду, как неслож-
но догадаться, отнюдь не эпигоны Хемингуэя или Ремарка. Участ-
никам передачи и ее зрителям предлагалось разделить ощущение
разорванного прошлого (растет поколение, никогда не жившее в
Советском Союзе), тревожного настоящего (растет детская пре-
ступность), непредсказуемого будущего (пространству чужого и не-
понятного предстоит в конце концов вырасти до размеров «акту-
альной реальности»). Все эти симптомы социальной дезориентации
свободно умещаются в расхожую метафору потерянного поко-
ления.

У этой метафоры есть аналог отечественного происхождения —
близкий, хотя и не синонимичный; обычно он служит для описа-
ния событий, имеющих непосредственное отношение к литерату-
ре, скажем: «Поэтическое поколение 90-х оказалось незамечен-
ным»2. Напомним: «Незамеченное поколение» — название книги
Владимира Варшавского, впервые опубликованной в Нью-Йорке
в 1956 году. Ее жанр, как и вынесенный в заголовок образ поколе-
ния, определяется апофатически — не вполне мемуары, не вполне
историческая хроника, совсем не исследование, скорее ретроспек-
тивный манифест. Варшавский возвращается к поколенческой
риторике, популярной среди эмигрантских (особенно парижских)

1 Канал «Культура», 10 мая 2004 г.

2 Ольшанский Д. Не пишите элегии — я элегия сам: Дмитрий Воденников
как явление исповедальной лирики // Сегодня. 2000. 14 авг.
интеллектуалов в межвоенные годы, и прежде всего — к едва ли не
основному предмету окололитературных публичных дискуссий:
возможны ли в эмиграции «новые», «молодые» литераторы, «сме-
на» тех, кто успел реализоваться еще в России? Об этой «новой»,
некогда «молодой», генерации, к которой причислялся и причис-
лял себя Варшавский, он и пишет книгу, прочно закрепляя за сво-
им поколением репутацию «незамеченного».

В дальнейшем конструкция «незамеченное поколение» не толь-
ко утверждается в качестве термина, но и приобретает очертания
уникального и в то же время универсального образца, с которым
удобно идентифицироваться: «...Есть пример, когда несостоятель-
ность и слабость преодолели время, вернее, безвременье; когда по-
коление, задуманное историей как незамеченное, смогло состоять-
ся как бы в ином измерении. В истории литературы попытка
единственная, возможно, что повторить ее никогда не удастся —
опыт “молодых” литераторов русского зарубежья первой волны
слишком похож на чудо. Но вселяет надежду то, что, если отсчи-
тать шесть десятилетий назад и пересечь пространство, оказавшись
по ту сторону России, мы во многом получим зеркальное отраже-
ние наших дней»3, — полагает исследователь эмигрантской литера-
туры Мария Васильева. Вообще образ таинственного мира «по ту
сторону России», эмигрантского Зазеркалья, нередко позволяет
говорить о социальных катаклизмах последних лет — так в эссе
Леонида Костюкова Москва 1990-х плавно перетекает в «русский
Париж» 1930-х4. В основе этой аналогии будут изолированность,
одиночество в «новой», «чужой» стране, отсутствие понимающей
аудитории, нищета — все те знаки верности себе, из которых скла-
дывается описанный Варшавским сюжет незамеченности. При по-
мощи метафоры «незамеченного поколения» может обозначаться
разрыв между «состоявшимися шестидесятниками» и «тусовочным
постандеграундом»5, между «пожинающим ныне лавры постсовет-
ским авангардом» и «незамеченным поколением 95-го»6 — в любом
случае апелляция к «незамеченному поколению» должна вернуть
ускользающее ощущение современности, чувство причастности к
актуальному. Такой «пример», образец поколения незамеченного,
но вто же время известного, поколения непризнанного, однако не
забытого, позволяет придать статус существования всему, что ка-
жется недовоплощенным или невыразимым.

3 Васильева М.А. Неудачи «Чисел» //Литературное обозрение. 1996. № 2.
С. 64.

4 Костюков Л. Русский Париж // Независимая газета. 1996. 25 дек. С. 8.

5 Васильева М.А. Неудачи «Чисел» //Литературное обозрение. 1996. № 2.
С. 63.

6 Полищук Д. «Она, должно быть, из Китая» // Новый мир. 2000. № 1.
* * *

Итак, речь дальше пойдет об образе литературного поколения,
возникшем в послереволюционной эмиграции. Этот коллективный
образ может обозначаться по-разному, но всегда расплывчато, при
помощи соотносительных дефиниций. Интересующее нас «поко-
ление» называют «молодым», «младшим» (по отношению к «стар-
шему»), «вторым» (по отношению к «первому»); наконец, эпитет,
предложенный Варшавским, тоже указывает — на этот раз с отчет-
ливым укором — на стороннюю инстанцию: для появления «неза-
меченного поколения» необходимы те, кто его не заметил.

Такие предельно общие термины, как правило, привязывают-
ся к четким хронологическим координатам, а нередко и к конкрет-
ному месту действия. Время «незамеченного поколения» отсчиты-
вают с середины 1920-х до начала 1940-х годов, при этом часто
имеют в виду только Париж, хотя литературные сообщества рус-
ских эмигрантов существовали и в Берлине, Праге, Харбине. Бо-
лее того, образ поколения способен сужаться до довольно тесного
круга литераторов — завсегдатаев монпарнасских кафе и авторов
журнала «Числа»7; в этом случае роль «идеолога» и «наставника
молодых» отводится Георгию Адамовичу, «выразителем умона-
строений», «легендой поколения» признается Борис Поплавский.
Однако поколенческая риторика остается гибкой: так, ровесник
Поплавского Газданов или почти ровесник Набоков, предпочитав-
шие дистанцироваться от монпарнасского круга, могут и причис-
ляться к «молодой эмигрантской литературе», и противополагать-
ся ей — в зависимости от ситуации.

Иными словами, исследователь здесь имеет дело с некоей кол-
лективной литературной репутацией, которая, во-первых, плохо
поддается описанию, а во-вторых, противоречива. Значимость
групповой идентичности манифестируется и отстаивается, однако
ключевые способы самоопределения связаны с категориями либо
универсальными (молодость, новизна), либо негативными (вто-
ричность и собственно незамеченность). Границы поколения то до-
статочно жестко отсекают «чужих» от «своих», то оказываются пре-
дельно размытыми. Общая констатация неуспеха «целого поколе-
ния» сочетается с настойчивым поиском его «ярких фигур»: к
поколению, «которое самой историей было обречено на несостоя-

7 На титульном листе «Чисел» значится слово «Сборники», однако совре-
менниками это периодическое издание безусловно распознавалось как журнал.
Как журнал «Числа» фигурируют и в «Кратком биографическом словаре рус-
ского зарубежья» {Вильданова Р.И., Кудрявцев В.Б., Лаппо-Данилевский К.Ю.
Краткий биографический словарь русского Зарубежья // Струве Г.П. Русская
литература в изгнании. 3-е изд., испр. и доп. Париж: YMCA-Press; М.: Русский
путь, 1996. С. 408). На это определение мы и будем опираться дальше.
тельность и исчезновение»8, по всем формальным признакам сле-
дует отнести сверхуспешного, сверхпопулярного Набокова. В конце
концов сам термин «незамеченное поколение» парадоксален — его
активное употребление уже указывает на то, что речь идет о лите-
раторах, в той или иной степени замеченных.

Вряд ли удастся разрешить эти противоречия, не выяснив, как
конструировалось «поколение» и как конструировалась его «неза-
меченность», как создавалась столь легко воспроизводимая и столь
проблематичная для исследователя коллективная репутация, как
складывался образ литературного явления — целостного и раз-
мытого, состоявшегося и незамеченного одновременно. Под кон-
струированием, конечно, подразумевается не целенаправленная и
согласованная стратегия, а проявление установок и ценностных
предпочтений, наиболее популярных поведенческих практик, наи-
более востребованных способов самопрезентации — общий резуль-
тат индивидуальных, не обязательно осознанных выборов и соци-
альных действий. Здесь важно, кто и с каких позиций говорит о
поколении, кому адресовано высказывание, какие цели при этом
преследуются, какая риторика используется, какие символы выби-
раются в качестве поколенческих, как ищутся и находятся основа-
ния поколенческой общности.

На все эти вопросы заведомо не может быть одного ответа.
Было предложено несколько образов «молодой эмигрантской ли-
тературы», но лишь одному из них удалось завоевать доминирую-
щее положение, а позднее получить наименование «незамеченно-
го» — именно он окажется в центре нашего внимания. Нас прежде
всего интересует та самая «парижская», «монпарнасская» среда
(«парижская школа», «парижская нота»), которая столь охотно
отождествляется с поколением в целом. Это не значит, что место
жительства тех или иных литераторов будет считаться критерием
принадлежности к «незамеченному поколению». Во-первых, рам-
ки «парижского» сообщества, разумеется, не совпадали с геогра-
фическим Парижем: в связи с этим сообществом принято упоми-
нать стихи Юрия Иваска или Игоря Чиннова, хотя оба провели
20—30-е годы в странах Балтии. Во-вторых (и в-главных), мы
вообще не ставим своей целью разрешить проблему «принадлеж-
ности к поколению», тем более — перечислить и изучить всех воз-
можных его представителей. И в «Незамеченном поколении» Вар-
шавского, и в мемуарах других, некогда «молодых» литераторов, и
в работах историков русской эмигрантской литературы можно
встретить длинные списки имен, призванные очертить предмет

8 Васильева М.А. Неудачи «Чисел» //Литературное обозрение. 1996. № 2.
С. 69.
разговора, а фактически указывающие на его неисчерпаемость. Мы
постараемся не столько расширить, сколько сузить круг героев ис-
следования. В их число вполне сознательно не будут включены
многие из тех литераторов, чьи имена принято связывать с обра-
зом «молодого» («младшего», «второго», «незамеченного») поколе-
ния, даже в его «парижском» варианте: Юрий Мандельштам, Вик-
тор Мамченко, Раиса Блох, Александр Гингер, Анна Присманова.
В качестве основных источников нами отобраны публицистичес-
кие и мемуарные тексты, в которых образ «поколения» деклариру-
ется, отстаивается, опровергается, то есть так или иначе выражен
достаточно ярко; кроме того, мы рассмотрим собственно литера-
турные произведения, получившие наибольшее количество рецен-
зий, упомянутые в статьях-манифестах, признанные ключевыми,
знаковыми для «поколения» или спровоцировавшие дискуссии о
«новой эмигрантской литературе». Участвует в подобных дискусси-
ях и создает для них поводы вполне ограниченный круг литерато-
ров, который преимущественно и попадет на страницы этой кни-
ги. При этом нашими героями станут и наиболее «замеченные»,
«известные», «признанные», «изученные» авторы (к прочно укоре-
нившемуся термину «набоковедение» не так давно добавилось
«газдановедение»9, заявили о себе исследователи Поплавского10,
Довида Кнута11, Нины Берберовой12), и те, кто активно формиро-

9 Dienes L. Russian Literature in Exile: The Life ad Work of Gajto Gazdanov.
Munchen: O. Sagner, 1982. На русском-.Диенеш Л. Гайто Газданов. Жизнь и твор-
чество / Пер. с англ. Т.К. Сабиева. Владикавказ: Изд-во Сев.-Осет. ин-та гума-
нитарных иссл., 1995. См. также: Кабалоти С. Поэтика прозы Гайто Газданова
20—30-х годов. СПб.: Петербургский писатель, 1998; Газданов и мировая куль-
тура: Сборник статей / Ред. и сост. Л.В. Сыроватко. Калининград: ГП «КГТ»,
2000; Возвращение Гайто Газданова: Научная конференция, посвященная
95-летию со дня рождения / Сост. М.А. Васильева. М.: Русский путь, 2000;
Матвеева Ю.В. «Превращение в любимое»: Художественное мышление Гайто
Газданова / Науч. ред. Л.П. Быков. Екатеринбург: УрГУ, 2001; Орлова О.М. Гайто
Газданов. М.: Молодая гвардия, 2003. (Серия «ЖЗЛ»); Семенова Т.О. Система
повествования Г.И. Газданова: Автореф. дисс.... канд. фил. наук. СПб.: Пед.
ун-т им. Герцена, 2003; см. также сайт «Общества друзей Газданова»: http://
www.hronos.km.ru/Droektv/gazdanov/index.html.

10 Наиболее капитальные исследования здесь — диссертации: Menegaldo Н.
L’univers imaginaire de Boris Poplavski. Doctorat d’etat. Paris: Universite de
soutenance, 1981; Yetter S. The Orphic Theme in the Poetry of Boris Julianovic
Poplavskij. Madison: University of Wisconsin, 1992; Андреева H.B. Черты культу-
ры XX века в романе Бориса Поплавского «Аполлон Безобразов»: Автореф.
дисс.... канд. филос. наук. М.: Моск. гос. ун-т, 2000.

11 Хазан В. Довид Кнут: Судьба и творчество. Lyon: Centre d’etudes Slaves
Andre Lirondelle, Universite Jean-Moulin, 2000.

12 См. материалы коллоквиума, посвященного Нине Берберовой (Арль,
октябрь 2001): http://www.rusmysl.ru/2001 IV/4383/438330-Nov01 .html.
вал образ «поколения», но традиционным литературоведением дол-
жен был бы считаться «вторичным», недостаточно ярким (вдвой-
не незамеченным) писателем, — скажем, автор «Незамеченного
поколения» Владимир Варшавский, Юрий Терапиано, Василий
Яновский, Юрий Фельзен, Екатерина Бакунина.

Выбор столь узкого предмета исследования легко мотивировать
тем, что интересующий нас «частный случай» отсылает к глобаль-
ным сюжетам культурных кризисов и катастроф. В самом деле, это
и определения межвоенного десятилетия как времени общеевро-
пейских переломов — социальных, политических, эстетических (от
кризиса либеральной системы и формирования тоталитарных ре-
жимов до появления «новейшего», «модернистского» романа); и
популярные уже во второй половине XX века метафоры «современ-
ного», а точнее, «постсовременного» сознания, на первый взгляд
удивительно совпадающие с символами эмигрантской идентично-
сти — «культурный шок», «заброшенность», «оставленность», «оди-
ночество и свобода»; и, наконец, ситуация распада социальных
институтов, слома норм, побуждающая принять послереволюцион-
ную эмиграцию едва ли не за идеальную модель «переходного»,
«промежуточного» общества и провоцирующая всевозможные
параллели между русским Парижем 30-х и новорусской Москвой
90-х. Ключевым во всех случаях будет слово «перелом». «Перелом-
ность» («промежуточность», «рубежность») ситуации, в которой
оказались русские литераторы-эмигранты (в терминологии Викто-
ра Тернера такую ситуацию следовало бы назвать «пограничной»,
«лиминальной»), в последнее время все чаще подчеркивается ис-
следователями «молодого поколения первой волны» (включая
предложение заменить столь громоздкое определение емкой мета-
форой «поколение полтора»13), а иногда и квалифицируется как
уникальный поколенческий опыт14.

Казалось бы, неуспешность, «незамеченность» такого поколе-
ния должна подразумеваться сама собой. Пожалуй, единственная
на сегодняшний день развернутая попытка увидеть здесь не акси-
ому, а исследовательскую проблему была предпринята канадским
славистом Леонидом Ливаком. Рассматривая «незамеченность» как

13 Кондаков И.В., Брусиловская Л.Б. Оттепель в культуре русского зарубе-
жья (опыт позднего Газданова) // Газданов и мировая культура: Сб. статей / Ред.
и сост. Л.В.Сыроватко. Калининград: ГП «КГТ», 2000. С.4—11.

14 Хазан В. Незаметный писатель «незамеченного поколения» (о прозе
В.С.Варшавского) // Вторая проза: Сборник статей / Под ред. И.З.Белобров-
цевой, С.Н.Доценко, Г.А.Левинтона, Т.В.Цивьяна. Таллин: ТРЬ Kiijastus, 2004.
С.225.
особую стратегию, практикуемую несколькими молодыми эми-
грантскими писателями, он убедительно очерчивает круг кон-
текстов, которые эту стратегию формируют; с такой точки зрения
«незамеченность» — литературная маска, заимствованная у фран-
цузских современников и адаптированная к языкам, актуальным в
эмигрантском литературном сообществе15. В этой книге мы тоже
постараемся показать, что далеко не достаточно признать «незаме-
ченное поколение» обреченным на неудачу «самой историей». Даже
если под персонифицированной историей понимаются вполне
конкретные — в самом деле сложные, трагические, — события и
обстоятельства. Однако наша задача — обнаружить не столько дис-
курсивные, сколько нормативные, ценностные, институциональ-
ные контексты «незамеченности». В этом смысле термин Вар-
шавского указывает не на безжалостную историю, но и не на
дискурсивный фантом, а прежде всего на проблематичность сим-
волов социального успеха и неудачи. При таком ракурсе не возни-
кает потребности доказать «масштабность», «уникальность» или
«типичность» той ситуации, которую мы исследуем; значимо дру-
гое: как в «частной» ситуации, по-своему уникальной и по-своему
типичной, создаются и работают механизмы социализации, реали-
зации, успеха, что представляет собой «путь в литературу».

Литература для наших героев — одновременно область невоз-
можного и область должного. «В эмиграции писателей больше, чем
можно было бы ожидать»16, — замечает (кажется, не без иронии)
Джон Глэд, автор нескольких книг о русской эмигрантской лите-
ратуре. Вопрос о том, что такое литература в эмиграции, что озна-
чает здесь желание стать «русским писателем», откуда берутся ли-
тераторы, которым как будто бы не для чего и не для кого писать,—
звучит наивно, однако он может быть задан как вопрос о культур-
ном статусе литературы вообще и национальной литературы в ча-
стности. Попытка «войти в историю русской литературы» и одно-
временно из нее выпасть едва ли не больше говорит о том, чем была
и, возможно, осталась русская литература, нежели о ее незамечен-
ном, невидимом, отсутствующем поколении. Василий Яновский,

15 Livak L. How It Was Done in Paris: Russian emigre Writers and French
Modernism. Madison, Wis.: Univ, of Wisconsin Press, 2003; Livak L. A Mirror for
the Critic: Two Aspects of Taste and One Type of Aphasic Disturbance in Vladimir
Nabokov’s “Despair”. 11 Canadian-American Slavic Studies. Vol. 34. №4. 2000.
p. 447—464; ЛивакЛ. К истории «парижской школы». Письма Анатолия Штей-
гера. // Canadian-American Slavic Studies. Vol. 37. №1—2. 2003. p. 86—87.

16 Глэд Дж. Беседы в изгнании. Русское литературное зарубежье. М.: Книж-
ная палата, 1991. С. 281.
один из тех, кто активно манифестировал собственную принадлеж-
ность «молодому», а затем и «незамеченному» поколению, в се-
редине 50-х на страницах нью-йоркской газеты провозгласил:
«Самим своим появлением... молодые писатели отрицали все ма-
териалистические основы эстетики, не могущей, как уверяют, раз-
виваться из ничего»17. Выясняя, как и когда знаки поражения, не-
востребованное™, незамеченности начинают проступать сквозь
поколенческие манифесты, мы так или иначе будем сталкиваться
с литературой, декларативно сделанной «из ничего». Это и есть
конечная цель наших изысканий — ценности, на которые опира-
ется столь шаткий конструкт, а возможно, и ценности, которые
вытесняются, не замечаются, не называются, помечаются словом
«ничто».

Таким образом, отобрать необходимый для наших задач инст-
рументарий позволят несколько проблемных блоков. Один из них
задается проблемой «поколения» как особой формы групповой
идентичности, особого режима социализации, особого способа
структурировать историю, особой мифологии. Эта проблема —
отправная точка нашего исследования, и о ней мы поговорим под-
робнее, чем об остальных.

Истоки исследовательского взгляда на поколение как на рам-
ку культурной, исторической, социальной, а не онтологической или
биологической общности обычно связывают с Дильтеем и его ин-
терпретацией немецкого романтизма, но основы «теории поколе-
ний» — довольно разработанной на сегодняшний день области
социологических, историко-культурных, антропологических изыс-
каний — закладываются после Первой мировой войны, как раз в
актуальные для нас годы. «Поколения» вызывают интерес во Фран-
ции — в 1920-м вышел пространный труд последователя дюркгей-
мовских традиций Франсуа Мантре18; в Испании — немногим
позднее Мантре свой вариант «метода поколений в истории» пред-
ложил Ортега-и-Гассет19; наконец, в Германии публикуется очерк

17 Яновскии В. Мимо незамеченного поколения // Новое русское слово.
1955. 2 окт. С.2.

18 Mentre F. Les generations sociales. Paris: Bossard. 1920

19 Ortega у Gasset J. El tema de nuestro tiempo. Madrid: Revista de Occidente,
1923; Ortega у Gasset J. En torno a Galileo: esquema de las crisis. Curso dado en 1933
en la Catedra Valdecillas, de la Universidad Central. Madrid: Revista de Occidente,
1956. На русском: Ортега-и-Гассет X. Тема нашего времени // Он же. Что та-
кое философия? / Пер. с исп. под ред. М.А. Кисселя. М.: Наука, 1991. С. 3—
50; Ортега-и-Гассет X. Вокруг Галилея // Избранные труды / Пер. с исп.
А.М. Руткевича. М.: Весь мир, 1997. С. 233—403.
Карла Мангейма20, наметивший отправные точки современных
социологических подходов к «проблеме поколений». В те же годы
понятие поколения обсуждается и в России, в кругу теоретиков
ОПОЯЗа: инструментальные возможности поколенческой терми-
нологии живо интересуют Эйхенбаума, Шкловского и вызывают
иронию Тынянова21.

Эта волна внимания к понятию поколения прежде всего ли-
шает его прозрачности. «Поколение» перестает казаться удобным
измерительным прибором, привязанным к определенной системе
дат, обладающим отчетливыми границами и однородной структу-
рой. В этом смысле Февр призывает вообще «отбросить» ритори-
ку «поколений»22, наиболее радикально выражая общие сомнения
исследователей школы «Анналов» в инструментальной надежнос-
ти поколенческих конструкций. Предпочитая проблематизировать
эту тему, Ортега уточняет, что принадлежность к поколению опре-
деляется не только совпадением возраста, «места в историческом
времени», но и «места в пространстве», причем возраст должен
вычисляться не «математически», а именно «исторически»23. Ис-
пользуя язык социологии, Мангейм тоже описывает поколенчес-
кую общность как определенное «место», «положение», «нишу» в
культуре или, точнее, в социальной системе24. При этом он не
ограничивается указанием на единство культурного, историческо-
го опыта и вводит еще одну категорию — «общей судьбы», «обще-
го ответа на вызовы». С признанием, что поколения возникают
(или — что важно — не возникают) в результате социальных дей-
ствий, поколенческая риторика утрачивает ту онтологическую ос-
новательность, с которой Франсуа Мантре рассуждает о генераци-
ях животных и насекомых, но приобретает большую четкость и
всрифицируемость.

20 Mannheim К. Das Problem der Generationein // Kolner Vierteljahrshefte fur
Soziologie. 1928. № 7. S. 157—185, 309—330. На русском: Мангейм К. Пробле-
ма поколений Ц Очерки социологии знания / Пер. Е.Я. Додина. М.: ИНИОН,
2000. С. 8—56; Мангейм К. Проблема поколений / Пер. В. Плунгяна и А. Ур-
манчиевой // Новое литературное обозрение. 1998. № 30. С. 7—47.

21 Об этом: Чудакова М.О. Социальная практика, филологическая рефлек-
сия и литература в научной биографии Эйхенбаума и Тынянова // Тынянов-
ский сборник. Вторые Тыняновские чтения. Рига: Зинатне, 1986. С. 109—131.

22 Цит. по: Нора П. Поколение как место памяти / Пер. Г. Дашевского.
Новое литературное обозрение. 1998. № 30. С.55.

23 Ортега-и-Гассет X. Вокруг Галилея // Избранные труды. М., 1997.
С. 261-263.

24 Мангейм К. Проблема поколений // Новое литературное обозрение.
1998. № 30. С. 18.
В дальнейшем испанские, немецкие и в особенности француз-
ские традиции поколенческих исследований продолжают интен-
сивно развиваться; в 1950—1970-х годах формируется довольно
влиятельная англоязычная школа. В то же время складывается и
поддерживается общее коммуникативное поле, с общими ресурса-
ми цитирования, что собственно и позволяет (со значительной до-
лей условности) говорить о «теории поколений» в единственном
числе25. В последние годы появляются трактовки «проблемы поко-
лений» на русском языке — с позиций истории культуры26, истории
литературы27, истории идей28, социологии29.

Во всех этих исследованиях так или иначе определяются рам-
ки, при помощи которых удается сузить, конкретизировать размы-
тую «проблему поколений». Одна из таких рамок связана с особен-
но занимавшей Мантре темой «выразителей поколения», элиты,
способной предстательствовать за всех остальных. Иными слова-
ми, речь идет о поколенческой дифференциации внутри отдельных
институтов, о коллективных «движениях», «течениях», «школах»,
которые по тем или иным причинам приобретают статус поколен-
ческих и обычно обладают полномочиями формировать образы,
мифологию «поколения в целом». Особенно активно пишется ис-
тория политических поколений, но у литературных поколений тоже
есть некоторая историография30.

25 Подробные исторические и историографические обзоры «проблемы по-
колений», анализ наиболее востребованных исследовательских языков см.:
Spitzer А. В. The historical problem of generations// American Historical Review. 1973.
№ 78. P. 1353—1385; Jaeger H. Generations in history, reflections on a controversial
concept // History and Theory. 1978. № 2. P. 273—292; Attias-DonfutC. Sociologie des
generations. Paris: Press Universitaires de France, 1988; Савельева И.М., Полета-
ев A. В. Смена поколений // Они же. История и время. М.: Языки русской куль-
туры, 1997. С. 360— 371; Дубин Б.В. Поколение: социологические границы поня-
тия // Мониторинг общественного мнения. 2002. № 2. С. 11 — 15.

26 Савельева И.М., Полетаев А.В. История и время. М.: Языки русской куль-
туры, 1997. С. 360-371.

27 Чудакова М.О. Заметки о поколениях в советской России // Новое ли-
тературное обозрение. 1998. № 30. С. 73—91.

28 Зенкин С.Н. «Поколение»: опыт деконструкции понятия // Материалы
международной конференции «Смена поколений в социокультурной динамике
XX века». 28—30 июня 2004, Москва. (В печати).

2<)Левада Ю.А. Поколения XX века: Возможности исследования // Мони-
торинг общественного мнения. 2001. № 5. С. 7—14; Он же. Заметки о «пробле-
ме поколения» // Мониторинг общественного мнения. 2002. № 2. С. 9—11;
Дубин Б.В. Социальный статус, культурный капитал, ценностный выбор: Меж-
поколснческая репродукция и разрыв поколений // Мониторинг обществен-
ного мнения. 1995. № 1. С. 12—16; Он же. Поколение: социологические гра-
ницы понятия // Мониторинг общественного мнения. 2002. № 2. С. 11 — 15.

зо Petersen J. Die literarischen Generationen. Berlin: Junkerund Diinnha, 1930;
Peyre H. Les generations litteraires. Paris: Bowin, 1948; Wyka K. Pokolenia literackie.
Krakyw: Wydawn Literackie, 1977.
Другая исследовательская рамка (как правило, она дополняет
первую, но может использоваться и независимо от нее) задается
при помощи тех или иных хронологических координат, указы-
вающих на определенные «исторические события», «повороты»,
«вехи», «декады». Здесь важно, какой этап поколенческого сюжета
отмечает ключевая дата, что именно выбирается за основание
общности: это может быть год рождения («сыны века», «baby-
boomers», «дети перестройки»), или некий особый, общий куль-
турный опыт («поколение 1914 года»), или же момент «реализа-
ции» поколения, время, когда поколение «проявляет себя» («люди
1930-х годов», «шестидесятники»). Понятно, что во всех трех слу-
чаях конструируются принципиально различные модели поколен-
ческой идентичности. К нашей теме имеет непосредственное от-
ношение подробная монография Роберта Уола, посвященная
мифологиям «поколения 1914 года» в разных европейских странах
и прежде всего во Франции31.

Наконец, наиболее важная для нас рамка в каком-то смысле
совпадает с самыми традиционными границами «поколения» и в то
же время имеет непосредственное отношение к понятию современ-
ности — принадлежность к «поколению» здесь прежде всего под-
разумевает определенный возрастной статус. В этом контексте
«поколения» исследуются как феномен «нового времени», «совре-
менного», «модернизированного» общества, трансформировавший
представления о неизменном и непрерывном чередовании жизнен-
ных стадий, возрастных периодов. «Современный» образ поколе-
ния (как он складывается к концу XIX века) включает в себя пред-
ставления о разных «стадиях жизни», но доминирующее значение
приобретает «молодость».

Одна из первых обстоятельных концептуализаций этой пробле-
мы была предпринята на языке социальной психологии — Эрик
Эриксон практически избегает термина «поколение», однако его
концепция «стадий взросления» и анализ культурного статуса мо-
лодости32 оказали безусловное влияние на поколенческие исследо-
вания. В макросоциальном масштабе место «возраста» и «молодо-
сти» в культуре описывает Шмуэль Айзенштадт в капитальной
монографии «От поколения к поколению». Демонстрируя, что воз-
растные определения всегда расплывчаты (представляют собой не

31 Wohl R. The Generation of 1914. Cambridge, Mass.: Harvard Univ. Press,
1979.

32 Erikson E.H. Childhood and society. New York: W.W Norton, 1950; Erikson
E.H. Identity: Youth, and Crisis. New York: W.W. Norton, 1968. На русском: Эрик-
сон Э. Детство и общество / Пер. и науч. ред. А.А. Алексеев. 2-е изд., испр. и
доп. СПб.: Речь, 2000; Эриксон Э. Идентичность: юность и кризис / Пер. с англ.,
под общ. ред. А.В. Толстых. М.: Прогресс, 1996.
детальное описание роли, а общую канву для ролевого конструи-
рования33) и всегда взаимодополнительны («Возраст описывается
только через отношение к другим возрастам, возраста — только в
терминах друг друга»34), Айзенштадт задается вопросом о том, поче-
му именно эти ускользающие категории включены в базовый
антропологический образ, и выясняет, в каких типах общества воз-
растные различия наделяются повышенной значимостью. Соб-
ственно проблема поколений, поколенческой общности решается
как проблема возрастных, прежде всего молодежных организаций,
движений, групп, которые в XX веке приобретают массовый харак-
тер. С точки зрения функционалистского подхода, которому сле-
дует Айзенштадт, в «современных» обществах возрастные категории
осуществляют связь с «традиционными», «семейными», «партику-
лярными» ценностями, а возрастные группы позволяют соединить
аскриптивные характеристики и достижительные ориентации,
«эмоциональную безопасность» и взаимодействие с «другими»,
«чужими»35. Семантика переходности, закрепленная за возрастны-
ми категориями, позволяет Айзенштадту описать с тех же позиций
и особенности эмигрантского сообщества — признать «молодеж-
ную группу» механизмом адаптации к «новым социальным услови-
ям»36. Некоторые итоги этого этапа исследований подводит сбор-
ник «Молодость: Изменение и вызов», выпущенный под редакцией
Эриксона; в числе авторов — Эриксон и Айзенштадт, Толкотт Пар-
сонс и довольно известный исследователь «проблемы молодости»
Кеннет Кенистон37.

На вторую половину 1960-х и начало 1970-х годов по вполне
очевидным причинам приходится пик внимания к проблемам мо-
лодости и поколения, или, точнее, к проблемам молодости и поко-
ления одновременно. Основной модус постановки этих проблем,
опирающийся на риторику «изменения и вызова», довольно точно
выражен в названии демографического исследования 1968 года:
«Молодость как сила в современном мире»38. Нас здесь будет ин-
тересовать не столько непосредственно тема «разрыва поколений»,
«поколенческого бунта», «молодежной революции»39, сколько

33 Eisenstadt. S.N. From Generation to Generation: Age Groups and Social
Structure. Glencoe, Illinois: Free Press, 1956. P. 24.

34 Там же.

35 Там же. С. 45.

36 Там же. С. 174.

37 Youth: Change and Challenge I Ed. by E.H. Erikson. N.Y.: Basic Books, 1963.

38 Moller H. Youth as a Force in the Modern World 11 Comparative Studies in
Society and History. 1968. № 10. P. 237—260.

39 Наиболее капитальные исследования на эту гему: Feuer L.S. The Conflict
of Generations: The Character and Significance of Student Movement. New York:
предпринятые на волне обсуждения этой темы опыты историче-
ского и социологического анализа представлений о молодости40.
Молодость начинает рассматриваться не только как переходный
период и, более того, не только как стадия жизни41, но как специ-
фический, изменчивый набор культурных смыслов (включая «со-
временность», «новизну», «невинность», «бунт» и пр.), наконец, как
особый институт, который формируется в эпоху первых европей-
ских революций, а ко второй половине XX века автономизируется,
приобретает статус «субкультуры» или даже «культуры»42.

Несложно заметить, что слово «поколение» может указывать
на метод исследования («поколенческий подход») или на его пред-
мет (собственно «проблема поколений»), причем далеко не всегда
удается с уверенностью отличить одно от другого. Впрочем, ближе
к 1980—1990-м годам понятие поколения постепенно утрачивает
контовскую инструментальность, более востребованным становит-
ся вопрос, «как сделаны поколения?»43 — он будет определяющим
и в этом исследовании. Методологически значимой окажется фор-
мулировка, предложенная французским историком культуры Пье-
ром Нора: используя уже встречавшуюся нам метафору «места»,
Нора описывает поколение как «место памяти»44. Концепция «кол-

Basic Books, 1969; Mead М. Culture and Commitment: A Study of the Generation
Gap. Garden City, N.Y.: Published for the American Museum of Natural History,
Natural History Press, 1970; показательный проект — антология под общим на-
званием The Youth Revolution: The Conflict of Generations in Modern History I
Ed. and with an introd, by A Esler. Lexington, Mass.: Heath, 1974.

40 Musgrove F. Youth and the Social Order. Bloomington: Indiana Univ. Press,
1965; Riley M. V., Johnson M., FonerA. A Sociology of Age Stratification. N.Y: Russell
Sage Foundation, 1972; Gillis J.R. Youth and History: Tradition and Change in
European Age Relations, 1770 — present. N.Y, L.: Academic Press, 1974.

41 Психоаналитические и социопсихологические трактовки «молодости»
как «стадии жизни» см., например: Lowenthal M.F., Thurnher М., Chiriboga D.
Four stages of life. San Francisco: Jossey-Bass Publishers, 1975; The Course of Life:
Psychoanalytic Contributions Toward Understanding Personality Development I Ed.
by Greenspan S.I. and Pollock G.H. Washington, DC: US Government Printing
Office, 1980. Volume II: Latency, Adolescence, and Youth.

42 Nora P. Generation // Les lieux de memoire. T. III. Les France. Vol. 1. Conflits
et partages. Paris, 1992. На русском: Нора 77. Поколение как место памяти //
Новое литературное обозрение. 1998. № 30. С. 48—72. В числе относительно
недавних исследований также: Attias-Donfut С. Sociologie des generations. Paris:
Press Univ, de France, 1988; Pilcher J. Age and generation in modern Britain. Oxford,
N.Y: Oxford Univ. Press, Clarendon Press 1995; Youth culture in late modernity / Ed.
by Forruis, J. and Bolin G. London: Sage Publications, 1995.

43 См., например: Wohl R. The Generation of 1914. Cambridge, Mass.: Harvard
Univ. Press, 1979. P. 5.

44 Nora P. Generation // Les lieux de memoire. T. III. Les France. Vol. 1. Conflits
et partages. Paris, 1992. На русском: Нора П. Поколение как место памяти //
Новое литературное обозрение. 1998. № 30. С. 49.
лективной памяти» подразумевает, что исследователь имеет дело с
определенными историческими моделями (в нашем случае — по-
коленческими): они не только особым образом конструируются,
поддерживаются, транслируются, но и наслаиваются друг на дру-
га, формируя актуальные для той или иной культуры способы опе-
рировать понятием поколения, воспринимать историю в поколен-
ческих категориях.

Итак, говоря о «поколении», мы будем иметь в виду следующее.
С одной стороны, речь пойдет о поколенческой риторике — в этом
смысле правомерен вопрос, почему именно такой способ выстраи-
вать отношения с историей популярен, почему именно при помо-
щи поколенческих терминов задаются те или иные ценностные
координаты. С другой стороны, нас будет интересовать конкретная
модель, конкретный образ поколения — а значит, механизмы иден-
тификации с этим образом, во-первых, и механизмы его распозна-
вания, во-вторых.

Мы практически не будем упоминать о возрасте наших геро-
ев. Историки эмигрантской литературы часто замечают, что По-
плавский родился в один год с Газдановым (1903), а Владимир Вар-
шавский — в один год с Василием Яновским, автором известных
воспоминаний о некогда «молодом» поколении литераторов-эмиг-
рантов45 (1906). Гораздо меньшее внимание привлекают другие воз-
растные совпадения. Юрий Фельзен, один из центральных персо-
нажей «молодого», «незамеченного» поколения, — ровесник тех,
кто пытался (с разной степенью успешности) играть роль «старших
наставников», «учителей»: Георгия Адамовича, Георгия Иванова,
Николая Оцупа, Марка Слонима (1894). Марина Цветаева, кото-
рая для «молодых литераторов» олицетворяла не только другое,
«старшее» поколение, но и другой, «неэмигрантский» мир, — ро-
весница Юрия Терапиано, активно отождествлявшего себя с «мо-
лодой эмигрантской литературой» (1892). Оба моложе других
«молодых литераторов» — Екатерины Бакуниной (1889), Сергея
Шаршуна (1888). При этом Шаршун родился всего на два года
позже «старших», «авторитетных» критиков — Владислава Ходасе-
вича и Альфреда Бема (1886), и т.д. Очень осторожно мы будем
оперировать и категориями «общей судьбы», «общего прошлого»,
«общих биографических вех» — как мы увидим, характеристики
недавнего прошлого в данном случае размываются до универсаль-
ного понятия катастрофы; из поколенческих манифестов выпада-
ют какие бы то ни было упоминания о революционных событиях
или Гражданской войне, хотя в ней и успели принять участие не-

45 Яновский В. Поля Елисейские: Книга памяти. Нью-Йорк: Серебряный
век, 1983.
которые из «молодых». Напротив, образ поколения декларируется
через отторжение популярной в первые годы эмиграции мемуарной
риторики, привязывается к символам настоящего, к координатам
1930-х годов. Иными словами, для нас будут прежде всего важны
те модели общности, те режимы коллективной идентификации,
которые включаются в декларируемый образ поколения — мы бу-
дем исходить из допущения, что поколение возникает в тот момент,
когда его существование декларируется.

В то же время мы намереваемся учитывать, что смысловой го-
ризонт понятия поколения для наших героев гораздо шире откры-
тых деклараций, что именно неоднозначность поколенческой ри-
торики делает ее востребованной, что чувство поколенческой
общности существует на пересечении нескольких смысловых узлов.
Здесь следует сослаться на исследование Бориса Дубина, который
определяет место поколения как «поле напряжений — напряжений
между представлениями о традиционно-иерархическом (его об-
раз — семья), модерном (“общество” и элита, активные группы как
его воплощение) и постмодерном (масса как продукт деятельнос-
ти анонимных всеобщих институтов) обществе»46. К близким за-
ключениям, хотя и с иных исследовательских позиций, приходит
Сергей Зенкин, подчеркивая «логически нечистый характер» поня-
тия поколения, коль скоро оно «используется для описания соци-
окультурных фактов, но этимологически отсылает к природным
процессам (смене живых особей)»47. В этом смысле конструкт «мо-
лодого поколения эмигрантской литературы» включает в себя и
аскриптивные возрастные характеристики, связанные с «семей-
ным», «псевдоприродным» временем, и романтический образ ли-
тературной элиты, призванной выразить «дух эпохи», предложить
собственный проект «нового человека», а отчасти и формирующи-
еся вместе с массовыми институтами коллективные образы моло-
дости («студенчество», «новобранцы» и т.д.).

Наконец, для нас будет важно, что модель поколения конструи-
руется не только теми, кто готов себя с нею отождествить, но и
теми, кто пытается описывать ее с позиции «старших». Тема сосу-
ществования, взаимодействия, комплементарности поколений,
актуальная для Ортеги, и в особенности для Мангейма, в дальней-
шем продолжала исследоваться и переопределяться. С этой точки
зрения поколенческая терминология позволяет обозначить различ-

46 Дубин Б.В. Поколение: социологические границы понятия // Монито-
ринг общественного мнения. 2002. № 2. С. 13.

47 Зенкин С.Н. «Поколение»: опыт деконструкции понятия // Материалы
международной конференции «Смена поколений в социокультурной динамике
XX века». 28—30 июня 2004. Москва. (В печати).
ные позиции в социальной иерархии48, поколенческие сюжеты
представляют собой сюжеты социализации49, а драматургия «поко-
ленческого конфликта» — состязание за «пространство актуально-
го», за «право делать историю»50. Все это имеет непосредственное
отношение к еще одному проблемному блоку — к проблемам «ус-
пеха», «реализации» и «непризнанности», «незамеченности».

Анри Пейр, автор вышедшей в 1948 году книги о литературных
поколениях, посвящает заключительную главу «поколениям, дос-
тигшим успеха». Бегло констатируя в финале существование дру-
гих, неуспешных, «неталантливых», «бесплодных» поколений,
исследователь считает вопрос закрытым: «разные поколения полу-
чают неравные дары», и «никакого материалистического или эко-
номического объяснения этому феномену дано быть не может»51.
Спустя тридцать лет Роберт Уол, реконструируя мифологию «поте-
рянного поколения», приводит известную цитату из воспоминаний
Хемингуэя: «Все поколения были потерянными». Для Уола это
утверждение указывает на специфику поколенческого языка как та-
кового (речь, конечно, идет о «современном» языке, отсылающем
к событиям Великой французской революции, а в 1930-е обрета-
ющем устойчивость литературного жанра): все поколения прине-
сены в жертву, фатально обречены, обделены историей и в то же
время обременены особой миссией52.

В самом деле, поколенческая риторика не только не обходит-
ся без категорий успеха и поражения, но и прочно их соединяет.
Успех обычно кажется оборотной стороной поражения: в пантеон
успешных (то есть «в Историю») включаются поколения, которые,
собственно, из истории «выпадают», «выламываются», «преодоле-
вают жестокое время» и именно поэтому распознаются. Напротив,
поражение («забвение потомками», «списание со счетов», «утрата
актуальности») расценивается как закономерное следствие поко-
ленческой реализации. Здесь важно, что при помощи категорий

48 См.: Riley М. W., Johnson М., Foner A. A sociology of age stratification. N.Y.:
Russell Sage Foundation, 1972; Bettelheim B. The Problem of Generation // Youth:
Change and Challenge / Ed. by E.H. Erikson. N.Y: Basic Books, 1963. P. 89; Attias-
Donfut C. Sociologie des generations. Paris: Press Univ, de France, 1988. P. 99;
Pilcher J. Age and generation in modern Britain. Oxford, N.Y: Oxford Univ. Press,
Clarendon Press, 1995.

49 Об этом: Eisenstadt S.N. From Generation to Generation: Age Groups and
Social Structure. Glencoe, Illinois: Free Press, 1956.

50 Об этом: Нора П. Поколение как место памяти // Новое литературное
обозрение. 1998. № 30. С. 48—72.

51 Peyre Н. Les Generations litteraires. Paris: Bowin, 1948. P. 202.

52 Wohl R. The Generation of 1914. Cambridge, Mass., 1979. P. 41, 203.
успеха и поражения связываются разные ракурсы поколенческого
образа: под реализованным (нереализованным) поколением, ко-
нечно, понимают прежде всего элиту, узкие группы или даже от-
дельные, наиболее громкие имена, но эта шкала проецируется на
предельно размытые аскриптивные, возрастные, фазовые характе-
ристики. Доминирование в поколенческой риторике аскриптивных
кодов может быть соотнесено с доминированием сюжетов пора-
жения или, точнее, с непопулярностью сюжетов успеха: с такой
точки зрения Дубин интерпретирует особенности отечественных
способов говорить о поколениях. Исходя из концепции запаздыва-
ющей модернизации, он констатирует «несамостоятельность»,
«неавтономность» отечественных элит и специфически «партику-
лярный», аскриптивный ракурс поколенческого языка как преиму-
щественно навязанного извне, с позиции «старших». Таким обра-
зом, популярность этого языка указывает на дефицит механизмов
«инновации и репродукции» («поддержания и передачи достиже-
ний»), иными словами, на разлаженность социальных механизмов
успеха; за поколенческими терминами скрывается история точеч-
ных, импульсивных «обвалов», «быстрого исчерпания любого ре-
сурса перемен без подхвата и дальнейшей передачи импульса»; при
этом между «критическими точками общих переломов находятся
пропущенные, потерянные, нереализовавшиеся поколения (всегда
нагруженная в России метафорика безвременья, паузы и пр.)»53.

Эта концепция, безусловно, значима для нашей темы. Однако
мы для разговора о «неуспешном поколении» выберем иной мас-
штаб и соответственно иной угол зрения. Нас в первую очередь
будет интересовать микросоциология и микроистория поколе-
ния — как представления о статусе писателя и индивидуальные
мотивации литературного письма включаются в общую поколен-
ческую модель, способную балансировать между символами успе-
ха и неудачи, и какое место на этой шкале занимает категория не-
замеченности.

Итак, кратко напомним о тех исследовательских языках, кото-
рые не могут не учитываться в связи с темой поражения и успеха.
Здесь, конечно, не имеет смысла говорить о сколько-нибудь еди-
ном поле исследований — как в случае с «поколением», — но вы-
делить несколько опорных точек нам все же удастся.

Инструментарий, позволяющий перевести эту проблему на
язык социологии, задается опять же Мангеймом. Особенно подроб-

53 Дубин Б.В. Поколение: социологические границы понятия // Монито-
ринг общественного мнения. 2002. № 2. С. 13; Он же. Сюжет поражения //
Слово — письмо — литература. М.: НЛО, 2001. С. 271—272.
но — в работе «О природе экономических амбиций»54. Вопрос «Что
есть “успех”?», вынесенный в название одной из главок, подразу-
мевает вопросы о режимах удостоверения успеха (механизмах при-
знания), критериях его измерения и оценки (объективациях соци-
альных норм), наконец, о доминирующих социальных позициях, с
которых такая оценка будет возможной. Встраивая «успех» в нор-
мативную структуру общества, Мангейм различает две полярные
стратегии: на одном полюсе окажется «стремление к успеху», пред-
ставляющее собой рациональное освоение социальной реальнос-
ти, на другом — отсутствие амбиций, «сумеречное» погружение в
«бездонные глубины души». Для «бродяг, цыган и нищенствующих
монахов», не думающих о завтрашнем дне и не устремленных к
успеху, «мир проявляется <...> лишь через посредство смутных “ат-
мосферных” впечатлений»55. Иными словами, за границами успе-
ха распадается язык и начинается территория невыразимого.

Исследовательская традиция, основывающаяся на интересе к
этой территории невыразимых смыслов, слепых пятен побуждает
расценивать неудачу как революционное действие, слом стереоти-
пов и метанарративов, а применительно к литературе — как про-
рыв к более подлинной реальности, преимущественно полити-
ческой: именно с этих позиций Делёз и Гваттари комментируют
дневниковую запись Кафки о «малых», «второстепенных» лите-
ратурах56.

Но акценты могут быть расставлены и иначе. Согласно другой
логике идея неуспешной, маргинальной, непризнанной современ-
никами, «проклятой» литературы связана с обособлением лите-
ратурного пространства, с его автономией от других институтов или
социальных областей. Только в этом случае формируются ценност-
ные механизмы поддержки и компенсации непризнанности — ска-
жем, инстанция идеального, будущего читателя. Это направление
размышлений намечено Сартром в книге «Что такое литература?»57,
а позднее воспроизведено в «полевой теории» Бурдье58. Существен-

54 В кн.: Mannheim К. Essays on the sociology of knowledge / Ed. by P. Kecs-
kemeti. London: Routledge a K.Paul, 1952. На русском: Мангейм К. О природе
экономических амбиций и значении этого феномена в социальном воспита-
нии человека / Пер. Е.Я. Додина // Очерки социологии знания. М.: ИНИОН,
2000. С. 109-162.

55 Там же. С. 136.

56 Deleuze G., Guattari F. Kafka: pour une litterature mineure. Paris: Ed. de
Minuit, 1975.

57 Sartre J.-P. Qu’est-ce que la litterature? // Sartre J.-P. Situations II. Paris, 1948.
P. 55—330. На русском: Сартр Ж.-П. Что такое литература? / Пер. Н. Полто-
рацкой. СПб.: Алетейя, 2000.

58 Bourdieu Р. Le Champ litteraire // Actes de la recherche en sciences sociales.
1991. № 89. P. 3—46; Bourdieu P. Les regies de 1’art. Seuil, 1992; Bourdieu P. The
но расширив представления об атрибутах и символах признания,
Бурдье и его последователи59 рассматривают неуспех как своеобраз-
ную форму стратегии успеха, как свободно избранную «позицию в
литературном поле», позволяющую так или иначе получать «сим-
волическую прибыль».

Как видно из этого беглого обзора, с проблемой «успеха и по-
ражения» связано несколько смежных проблем. Одна из них —
проблема «социального» и «асоциального», «внешнего» и «внутрен-
него», «мейнстрима» и «маргинальности». Основная призма, сквозь
которую мы намереваемся рассматривать подобные оппозиции, —
теория публичных и приватных пространств. На макросоциологи-
ческом уровне эта теория активно разрабатывалась Эдвардом Шил-
зом и его школой60; в числе наиболее известных исторических ис-
следований — переведенная на русский язык монография Ричарда
Сеннета «Падение публичного человека»61. Другая значимая для
нас проблема — собственно риторика умолчания, недоговоренно-
сти, невыразимости, проблема негативной идентичности и апофа-
тических определений. Сошлемся на сборник статей, непосред-
ственно посвященный этой теме, — «Языки несказуемого: Игра
негативности в литературе и литературной теории» под редакцией
Вольфганга Изера и Сэнфорда Бадика62.

Интересующие нас сюжеты разворачивались преимуществен-
но в Париже — городе, открытом для эмигрантов; однако собствен-
ное положение однозначно распознавалось нашими героями как
уникальное. Еще один проблемный блок (им мы и завершим эту
вступительную часть) — социальные, антропологические, культур-

Field of Cultural Production, Columbia U.P., 1993. На русском: Бурдье П. Поле
литературы // Новое литературное обозрение. 2000. № 45. С. 22—87.

59 Charle Ch. Situation du champ litteraire // Litterature. 1981. № 44; Via la A.
Naissance de I’dcrivain: Sociologie de la litterature a 1’age classique. Paris: Editions
de Minuit, 1985. На русском: Виала А. Рождение писателя: социология лите-
ратуры классического века. // Новое литературное обозрение. 1997. № 25.
С. 7-23.

60 Shils Е. Privacy and Power // Shils E. Center and Periphery: Essays of
Macrosociology. Chicago: University of Chicago Press, 1975. P. 317—344; Bulmer M.
The Boundaries of the Private Realm: Limits to the Imperium of the Center// Center.
Ideas and Institutions. Chicago, London: The University of Chicago Press, 1988.
P. 160-172.

61 Sennet R. The Fall of Public Man. N.Y.; London: W.W. Norton a Co, 1974.
На русском: Сеннет P. Падение публичного человека / Пер. О. Исаева, Е. Руд-
ницкая, Вл. Софронов, К. Чухрукидзе. М.: Логос, 2002.

62 Languages of the Unsayable. The play of Negativity in Literature and Literary
Theory / Ed. by S. Budick and W Iser. N.Y: Columbia Univ. Press, 1989.
ные определения эмиграции; анализ возможных в эмиграции
структур индивидуальной и групповой идентичности.

Это исследовательское поле начинает особенно активно раз-
рабатываться в последние десятилетия — на волне интереса к об-
разу постколониального, глобального мира63. Эмиграция, во-пер-
вых, утверждается в качестве одной из рубрик minority-studies64,
во-вторых, все чаще представляет собой своеобразную метафору
актуальной культурной идентичности вообще. Эмиграция стано-
вится идеализированным воплощением «культурной открытости»,
«коммуникации поверх границ», «критической дистанции» по от-
ношению к любым формам власти, а в самых радикальных трак-
товках — по отношению к любым культурным установкам как
таковым65. Эти представления, как правило, персонифицирует
фигура «номада», странника, посредника между культурами; про-
блема эмигрантской идентичности здесь решается прежде всего
как проблема идентичности индивидуальной. В тех случаях, ког-
да в центре исследования оказывается сообщество («диаспора»),
могут акцентироваться иные культурные смыслы, закрепленные
за эмиграцией: виктимность, несчастье, незащищенность, изоля-
ция. Хотя признается и возможность «накопления новой творчес-
кой энергии в вызывающем, плюралистическом контексте вне
родного отечества» — ресурс для формирования диаспоры нового
типа, диаспоры «периода глобализации»66. В каком-то смысле
образы эмиграции (диаспоры, изгнания, кочевничества) приобре-
тают ту же неоднозначность, что и понятие поколения: с одной
стороны, соотносятся с символами открытости, мобильности, не-
зависимости (или, в негативной модальности, — одиночества,
оставленности), с другой — символизируют замкнутость, ограни-
ченность, консервативность, верность традиционным ценностям,
групповую солидарность.

63 Один из наиболее заметных проектов — сборник Displacements: Cultural
Identities in Question / Ed. Angelika Bammer. Bloomington: Indiana Univ. Press,
1994.

64 См., например: HallS. Cultural Identity and Diaspora// Colonial Discourse
and Post-Colonial Theory / Eds. P. Williams and L. Chrisman. N.Y: Columbia Univ.
Press, 1994. P. 392-403.

65 Said E. Reflections on Exile // Out There: Marginalization and Contemporary
Cultures / Ed. Russell Ferguson et al. Cambridge: MIT Press 1990. P. 357—366;
Maffesoli M. Du nomadisme. Vagabondages initiatiques. Paris: Le Livre de poche,
1997; Chambers I. Migrancy, Culture, Identity N.Y; London: Routledge, 1994; Joseph
M. Nomadic Identities. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1999.

66 Cohen R. Diaspora and the Nation State: from Victims to Challenge //
International Affairs, 1996. Vol. 72. № 3. P. 509. См. также: Cohen R. Global
Diasporas: an Introduction. Seattle: University of Washington Press, 1997.
Намереваясь избежать размытых метафор номадического со-
знания, мы посмотрим, что происходит на пересечении этих про-
тиворечивых смыслов. Имея в виду массовый отъезд из послере-
волюционной России, исследователи (как правило, эта тема инте-
ресует историков, реже — культурологов и социологов67) могут
оперировать различными моделями эмиграции: от статичной, вы-
строенной по классическим лекалам (так, Андрей Азов принимает
за образец для сверки «иудейскую ноту»68), до динамичной, отра-
жающей особую культурную ситуацию (так, Ирина Сабенникова
концептуализирует и подробно характеризует «феномен массовых
антитоталитаристских эмиграций»69).

В любом случае (и это показывает предпринятая чуть выше
попытка описать проблему в общих чертах) разговор об эмиграции
требует терминологических уточнений и обычно начинается имен-
но с них. В самом деле, слово «эмиграция» способно приобретать
различные смысловые оттенки в зависимости от тех или иных язы-
ковых традиций и отсылает ко множеству других терминов: «бежен-
ство»70, «изгнание»71, «диаспора»72. С выбором терминов связана
необходимость решить как минимум две задачи. Прежде всего —
определить статус персонажей исследования. Здесь мы остановим-

67 Подробную историографию см.: Бочарова З.С. Современная историо-
графия российского зарубежья 1920—1930 гг. // Отечественная история. 1991.
№ 1; Пивовар Е.И. Российское зарубежье XIX— первой половины XX в.: не-
которые итоги изучения проблемы // Исторические записки. 2000. № 3 (121).
С. 237—253; Хитрова Е.В. Русская эмиграция во Франции 20—40-х гг в исто-
рической литературе // Россия и Франция XVIII—XX вв. / Под ред. П.П. Чер-
касова. М.: Наука, 2000. Вып. 3. С. 241—252.

68 Азов А.В. Проблема теоретического моделирования самосознания худож-
ника в изгнании: русская эмиграция «первой волны». Ярославль: ЯГПУ, 1996.

69 Сабенникова И.В. Российская эмиграция (1917—1939). Тверь: Золотая
буква, 2002. С. 328-332.

70 Simpson J.H. The refugee Problem. L.; N.Y.: Oxford Univ. Press, 1939; из
относительно недавних исследований: Goodvin-Gill G.S. The refugee in inter-
national law. Oxford: Clarendon Press; N.Y.: Oxford Univ. Press, 1996.

71 Tabori P. The Anatomy of Exile: A Semantic and Historical Study. London:
Harrap, 1972.

72 См. материалы журнала «Diaspora», в особенности: Safran W. Diaspora
in Modern Societies: Myths of Homeland and Return // Diaspora, Spring. 1991.
Vol. 1. P. 83—99; Toloyan K. The Nation-State and its Other // Diaspora, Spring.
1991. Vol. 1. P. 3—7; а также: Cohen R. Diaspora and the Nation State: from Victims
to Challenge // International Affairs. 1996. \bl. 72. № 3. P. 507—520; Cohen R. Global
Diasporas. Seattle: University of Washington Press, 1997; Clifford J. Diasporas //
Routes: Travel and Translation in the Late Twentieth Century. Cambridge, Mass.:
Harvard University Press, 1997; Тишков B.A. Исторический феномен диаспоры
И Исторические записки. 2000. № 3 (121). С. 216—236.
ся на «эмигрантах»: для наших целей потребуются не юридические,
а наиболее ходовые и нейтральные определения.

Другая, более сложная задача — обозначить основания, на ко-
торых выстраивается образ эмигрантского сообщества, тем самым
признав, что это сообщество существует. В качестве синонимов
«русской эмиграции» нередко фигурируют «русская диаспора»,
«русское зарубежье», «зарубежная Россия». «Русское зарубежье» как
исследовательский конструкт складывается отчасти из основных
«географических центров», отчасти — из многочисленных внутри-
эмигрантских сообществ — и формальных, и неформальных. Од-
нако в конечном счете этот образ представляет собой нечто боль-
шее, чем конгломерат сообществ, и даже нечто большее, чем единое
сообщество.

«Одна и та же Россия по составу своему как на родине, так и
за рубежом. <...> Представители всех классов, сословий, положе-
ний и состояний, даже всех трех (или четырех) поколений в рус-
ской эмиграции налицо»73, — утверждала Зинаида Гиппиус в 1930
году, когда контакты с Советской Россией начали прерываться, а
созданные эмигрантами институции — прежде всего пресса —
развивали все большую активность. Образ миниатюрной копии
исчезнувшего государства охотно и, как правило, без ссылок на
Гиппиус воспроизводится исследователями («в сущности, в эмиг-
рации были представлены все классы и сословия распавшейся
Российской империи»74), значительно реже — уточняется («за гра-
ницей были представлены практически все слои русского дорево-
люционного общества, хотя и в несколько измененных пропорци-
ях»75); этому образу вполне отвечает исследовательский термин
«Россия № 2» — не столь уж неожиданный, если вспомнить, что
в публицистической риторике 1910—1930 годов Россия обладала
способностью раздваиваться76, а согласно несколько более по-
здним метафорам — подлежала транспортировке (образ России,

73 Гиппиус 3. Наше прямое дело. Париж, 1930. С. 12.

74 Костиков В.В. Не будем проклинать изгнанье... (Пути и судьбы русской
эмиграции). М.: Междунар, отношения, 1990. С. 43.

75 Raeff М. Russia abroad: a cultural history of the Russian emigration, 1919—
1939. New York: Oxford University Press, 1990. Цит. по русскому изд.: Раев М.И.
Россия за рубежом: История культуры русской эмиграции 1919—1939 / Пер. с
англ. А. Ратобыльской; Предисл. О. Казниной. М.: Прогресс-Академия, 1994.
С. 15.

76 Мережковский Д.С. Две России // Было и будет. Дневник 1910—1914. Пг.:
Т-во «Труд», 1915; Вейдле В.В. Три России // Современные записки. 1937. № 65;
см. также журнал: Третья Россия: Орган пореволюционного синтеза /
Ред.П.С. Боранецкий (Группа Третьей России). Париж, 1932—1939. № 1—9.
«унесенной на подошвах»77). Логика, допускающая существование
таких проективных образов России, предполагает поиск подлин-
ного среди мнимостей — вопрос о том, какая же из Россий явля-
ется настоящей, Марк Раев, один из наиболее авторитетных ис-
следователей русской эмиграции, решает при помощи инверсии:
«Из двух Россий, возникших вследствие политических событий,
именно Россия за рубежом, которая проявила твердую решимость
и недюжинную доблесть, продолжая быть Россией, оказалась бо-
лее “подлинной” и более продуктивной в культурном отношении.
Хотя это общество представляется несколько искаженным и не-
полным, особенно <...> по своему демографическому составу,
эмигранты воспринимали себя как представителей единого обще-
ства, а Русское Зарубежье — как свою страну»78. На мнимость,
условность образа эмигрантского государства здесь указывает
лишь модальность восприятия («эмигранты воспринимали себя
как...»); апелляция к восприятию, разумеется, важна, поскольку
влечет за собой попытку описать институциональные и коммуни-
кативные ресурсы, которые такое восприятие поддерживают.
В монографии, посвященной эмигрантским сообществам в Чехо-
словакии, Елена Чинаева предпочитает использовать для решения
той же задачи терминологию Бенедикта Андерсона и обнаружива-
ет каналы, формирующие «воображаемое сообщество»79. Впрочем,
уже само существование таких самостоятельных эмигрантских
институтов, как пресса, литература, церковь, система среднего и
высшего образования, иногда признается свидетельством соци-
альной общности. Елена Менегальдо, автор книги «Русские в Па-
риже», завершает одну из глав, названную «Зарубежная Россия —
миф или реальность?», следующим выводом: «...Противоречия,
изначала присущие этому необъявленному государству, гораздо в
большей степени, чем политический антагонизм, объясняют про-
вал Зарубежного съезда (4—11 апреля 1926 года), созванного в
Париже ради создания настоящих “генеральных штатов эмигра-
ции”. Начиная с этого времени политика отходит на задний план,
уступая место культуре. Официально учредить Русское государство
в изгнании эмигрантам не удается, зато они преуспевают в дру-

77 См., например: Гуль Р. Я унес Россию: Апология эмиграции: В 3 т. М.:
Б.С.Г.-ПРЕСС, 2001.

78 Раев М.И. Россия за рубежом: История культуры русской эмиграции
1919—1939 / Пер. с англ. А. Ратобыльской. М.: Прогресс-Академия, 1994.
С. 15-16.

74 Chinaeva Е. Russians outside Russia: the emigre Community in Czecho-
slovakia, 1918—1938. Munchen: R. Oldenbourg Verlag, 2001. P. 33.
гом: они создают различные структуры, необходимые для жизни
сообщества»80.

Предполагается, что связь между различными «институцио-
нальными структурами», «географическими центрами», «соци-
альными слоями» эмиграции, между многочисленными нефор-
мальными группами, всевозможными ассоциациями, организаци-
ями и кружками осуществляет «культура» в узком значении этого
слова, «культура», противопоставленная «политике». При этом,
согласно распространенному мнению, поддерживается не только
чувство этнической или групповой идентичности, но и «восприя-
тие Русского Зарубежья как своей страны». Механизмы, позволив-
шие «культуре» занять в воображаемой эмигрантской России мес-
то отсутствующих институтов власти, чаще описываются как «на-
циональная память», «ориентация на сохранение национального
богатства», «верность традициям». В трактовке Марка Раева эмиг-
ранты «остались за границей и создали Зарубежную Россию имен-
но для того, чтобы передать своим детям взгляды на сущность ис-
тинной русской культуры. <...> Какие бы разногласия о сути рус-
ской культуры и ее традициях не возникали среди эмигрантов, они
преодолевались ради молодого поколения, которому, как они счи-
тали, предстоит в будущем создать новую свободную Россию»81.

Хотя признать «русское зарубежье» законсервированным сооб-
ществом соглашаются далеко не все исследователи, образ сообще-
ства изолированного практически не вызывает разногласий. Уже
самые первые описания русских эмигрантов строятся вокруг их
закрытости и нежелания ассимилироваться в новой среде82. Это
мнение по сей день явно преобладает. В одном из относительно не-
давних исследований «русская эмиграция» определяется как «об-
щина закрытого типа»83. Редкие попытки доказать обратное, как
правило, ограничиваются перечислением тех или иных событий
«межкультурного взаимодействия» и даже одной лишь констатаци-
ей «культурных связей»84.

80 Menegaldo Н. Les Russes a Paris 1919--1939. Paris: Ed. Autrement, 1998. Цит.
по русскому изд.: Менегальдо Е. Русские в Париже 1919—1939 / Пер. с фр.
Н. Поповой, И. Попова. М.: Наталья Попова, «Кстати», 2001. С. 44.

81 Раев М.И. Россия за рубежом. М., 1994. С. 65.

82 См., например: Оогё М., Gessain R. Facteurs compares d’assimilation chez
des Russes et des armeniens 11 Population. 1946. № 1. P. 99—116.

83 Шулепова Э.А. Проблемы адаптации российской эмиграции (первая вол-
на) // Культурное наследие российской эмиграции: 1917—1940 / Под общ. ред.
Е.П. Челышева и Д.М. Шаховского. Кн. 1. М.: Наследие, 1995. С. 168—176.

84 Мулярчик А.С. Литература русской эмиграции во взаимодействии с куль-
турой стран Запада // Культурное наследие российской эмиграции: 1917—1940
/Под общ. ред. Е.П. Челышева и Д.М. Шаховского. Кн. 2. М.: Наследие, 1995.
С. 244-251.
В своей работе мы будем исходить из посылки, что в некоторых
измерениях социальной реальности «эмиграция» как общность,
безусловно, существовала — этот целостный образ не только лежал
в основе нереализованной идеи «зарубежного государства», но и во
многом определял идеологию возникающих в эмиграции институ-
тов, активно поддерживался прессой, а значит, с большой вероят-
ностью становился частью повседневной мифологии. Именно в
этом смысле мы будем говорить об «эмигрантском сообществе»,
избегая, впрочем, всевозможных метафор «второй России». Оче-
видно, что образ эмигрантского сообщества выстраивался в первую
очередь по отношению к образу родины и претерпевал постоянные
трансформации, коль скоро Советская Россия оставалась для эмиг-
рантов непредсказуемым «черным ящиком». Имея это в виду, мы
позволим себе использовать термины «диаспора» и «метрополия».
С другой стороны, представляется важным, что этот условный или
воображаемый образ эмигрантского сообщества, хотя и транслиро-
вался влиятельными инстанциями, не мог быть закреплен оконча-
тельно, что он возникал на пересечении разных сообществ, в отсут-
ствие единого структурообразующего центра.

Итак, нам предстоит определить, какое место занимала в этой
ситуации «литература»: реорганизованный в эмиграции институт,
узкий круг знающих друг друга людей, драматургия отношений
между конфликтующими группами, набор определений, приписы-
ваемых тексту. Иными словами — как размечалось литературное
пространство, скрывающееся за авторитетной риторикой «сохра-
нения России», и каким образом разыгрывался в нем сюжет «сме-
ны поколений», появления «молодых эмигрантских литераторов».

Но прежде имеет смысл остановиться на том, как исследуется
«русская зарубежная литература» вообще и «молодая литература»
в частности — отчасти в продолжение историографической темы,
однако наша ближайшая цель — не «историография вопроса».
В первой главе речь пойдет о языковых штампах, неотрефлексиро-
ванных мифах, о проблемах, привлекающих наибольшее внимание
литературоведов и историков, о ходовых путях разрешения этих
проблем. Подчеркнем — не о «слабых местах» того или иного ме-
тода, а об «общих местах», объединяющих различные исследова-
тельские традиции. Таким образом мы предполагаем обнаружить
следы тех стратегий, тех способов заявить о себе, которые более
полувека назад использовались идеологами «молодого», «второго»,
«незамеченного» поколения.
Глава 1
ГРЯДУЩИЙ ИСТОРИК

...Вот представьте себе того грядущего исто-
рика, о котором я уже говорил в своей пре-
дыдущей статье, вообразите себе ту жадную
пытливость, с какой он набросится когда-
нибудь на пожелтевшие страницы наших
эмигрантских журналов, чтобы уяснить ту
горькую жизнь, которой мы дышали в из-
гнании...

Василий Федоров, «Точки над г»1

Пожелтевшие страницы эмигрантских журналов способны
подарить пытливому читателю неповторимые ощущения — время
от времени он обнаруживает, что опубликованные более полувека
назад тексты обращены непосредственно к нему. «Грядущий исто-
рик» — едва ли не самая распространенная адресная инстанция
окололитературной публицистики 1930-х и написанных после Вто-
рой мировой войны мемуаров.

Фразы, преисполненные надежд на грядущего историка, ста-
новятся удачными эпиграфами — так, Елена Чинаева предпосыла-
ет своей монографии четверостишье Юрия Терапиано:

Печальную повесть изгнанья,
Быть может, напишут потом,
А мы под дождя дребезжанье
В промокшей земле подождем2.

Эта риторика легко воспроизводится в послесловиях — так,
Вячеслав Костиков в завершение рассказа о «путях и судьбах рус-
ской эмиграции» замечает: «Когда-нибудь — и, вероятно, не в
очень отдаленном будущем — о русской эмиграции будет написа-
на большая, обстоятельная книга, та самая “золотая книга” русской
эмиграции, о которой мечтал Георгий Адамович. Для этого потре-
буется труд многих авторов, ибо исчерпать одному этот трагичес-
кий колодец памяти нет ни возможности, ни сил»3.

1 Федоров В. Точки над i // Меч. 1934. № 15—16. С. 9—11.

2 Chinaeva Е. Russians Outside Russia: the emigre Community in Czecho-
slovakia, 1918—1938. Miinchen: R. Oldenbourg Verlag, 2001. P. 3.

3 Костиков В.В. He будем проклинать изгнанье... М., 1990. С. 418.
Замысел капитального каталога, исчерпывающей Книги, с од-
ной стороны, и признание неисчерпаемости темы, определение
собственного труда как пробного опыта, первого подхода, с дру-
гой — характерный способ говорить об эмигрантской литературе.

Между тем первая «большая и обстоятельная» книга на эту
тему была написана не «грядущим ученым», а участником литера-
турной жизни послереволюционного эмигрантского сообщества —
в 1956 году в Нью-Йорке вышла «Русская литература в изгнании»
Глеба Струве. Здесь необходимо сделать еще одну методологичес-
кую оговорку, по всей видимости, последнюю. «Незамеченное
поколение» Варшавского появляется в том же 1956 году, «Одино-
чество и свобода» Адамовича — только на год раньше, «Поля
Елисейские» Яновского — много позднее, в 1983-м. Понятно, что
в данном случае грань между основными источниками и «литера-
турой вопроса» особенно условна. Для нас здесь определяющую
роль будет играть не «полнота изложения», не «доказательность»,
иными словами, не критерии «научного» или «критического» язы-
ка (которые сами по себе проблематичны), а модальность выска-
зывания — значимость авторского «я», выясняющего отношения
с воссоздаваемым коллективным образом эмигрантской литерату-
ры. Под выяснением отношений, конечно, подразумевается не
только идентификация с когортой «молодых» или «незамеченных»
литераторов, но и противопоставление себя этому коллективному
образу — так, статьи и воспоминания, в которых Зинаида Шахов-
ская активно отрицает собственную принадлежность «незамечен-
ному поколению», будут рассматриваться в следующих главах,
вместе с основными источниками, в то время как книга Струве,
практически лишенная личных местоимений, подчеркнуто дис-
танцированная от описываемых литературных событий, — вместе
с исследованиями «грядущих историков».

Итак, жанр солидного тома Струве обозначен как «Опыт исто-
рического обзора зарубежной литературы». В оглавление вынесе-
ны опорные точки рассказываемой истории — ее географические
координаты, периоды, поколения и имена — по этим рубрикам и
производится инвентаризация литературных событий. Тот же
принцип, те же рубрики явно доминируют в последующих моно-
графиях и сборниках. Заглавия этих книг (часто взаимозаменяе-
мые, а нередко дословно совпадающие друг с другом), как прави-
ло, не столько обозначают проблему, сколько называют предмет
исследования: «Русская литература в эмиграции», «Литература рус-
ского зарубежья», «Русское литературное зарубежье», «Литера-
турное зарубежье», «Литературные центры русского зарубежья»,
«Культурное наследие российской эмиграции», «Культура россий-
ского зарубежья». Едва ли не самая распространенная форма, в
которой преподносится история «русской литературы в эмигра-
ции», — энциклопедия, справочник4. Разумеется, один из обшир-
ных энциклопедических словарей был озаглавлен «Золотая книга
русской эмиграции»5. За последние десять лет в России выходит
множество учебных пособий6, а одно из наиболее объемных изда-
ний по нашей теме — монографию «Литература русского зарубе-
жья» Олега Михайлова — легко принять за учебник, увидев харак-
терные цитаты на форзаце.

И установка на самоочевидность, самодостаточность предме-
та исследования, и популярные способы трансляции исторического
знания — от энциклопедии до учебного пособия — отсылают к
определенному типу истории. Это история, не просто создающая,
но и присваивающая свой предмет через опись, тотальную катало-
гизацию одних фактов культуры и упразднение, отсечение дру-
гих, — история, востребованная в периоды становления нацио-
нальных государств и возникновения национальных культур,
актуальная в XIX веке, существующая прежде всего как инструмент
власти. Конечно, наиболее явные попытки присвоения «эмигрант-
ской литературы» связаны с ее «возвращением на Родину», «запол-
нением белых пятен», то есть с риторикой постсоветского време-
ни; в некоторых случаях такое присвоение приобретает гротескные
масштабы: «Сегодня в ожидании рассвета верится, что духовные
ценности этой единой литературы помогут России пережить
тяжелую пору нравственных сумерек: культа животных наслажде-
ний и вещизма, безудержного стяжательства и сгущения метафи-
зического Зла»7. Однако для нас важны особые традиции обраще-

4 Кодзис Б. Литературные центры русского зарубежья. 1918—1939: Писа-
тели. Творческие объединения. Периодика. Книгопечатание. Munchen: Sagner,
2002. 320 с.; Литературная энциклопедия русского зарубежья (1918—1940):
В 3 т. / Гл. ред. и сост. А.Н. Николюкин. М.: РОССПЭН, 1997—2002; Русская
литература зарубежья: Лит. ситуации. Писательские судьбы, факты, докумен-
ты, воспоминания, размышления. (Уч.-справочное пособие) / Авт. и сост. Ки-
чигин В.П. Белгород, 1993.

5 Русское зарубежье: Золотая книга эмиграции. Первая треть XX в. Эн-
циклопедический биографический словарь / Общ. ред. В.В. Шелохаева. М.:
РОССПЭН, 1997.

6 Агеносов В.В. Литература русского зарубежья (1918—1996). М.: Терра;
Спорт, 1998; Барковская Н.В. Литература русского зарубежья (первая волна).
Екатеринбург: Урал. гос. пед. ун-т; «Словесник», 2001; Бочарова З.С. Судьбы
российской эмиграции: 1917—1930-е годы. Уфа: Вост, ун-т, 1998; Квакин А.В.
Общее и особенное в положении российской диаспоры первой волны. Тверь:
ТГУ, 1992; Мышалова Д.В. Очерки политературе русского зарубежья. Новоси-
бирск: ЦЭРИС, 1995; Соколова Л.В. Литература русского зарубежья. Сыктыв-
кар: Коми гос. пед. ин-т, 1998.

7 Михайлов О.Н. Литература русского зарубежья. М.: Просвещение, 1995.
С. 7.
ния с «эмигрантской литературой», складывающиеся задолго до
того, как она получает статус едва ли не учебной дисциплины. Не-
обходимость удостоверить существование «эмигрантской литерату-
ры», написав абсолютно исчерпывающую ее историю, в той или
иной степени ощущается практически каждым исследователем, ко-
торый занимается этой темой. Распространенный прием — пере-
числение персоналий, длинные списки имен, превращающие
исследование в памятник или братскую могилу8 (аналогичным об-
разом скрупулезными перечнями имен неоднократно прерывают-
ся мемуары Романа Гуля: «...Всех не перечислить, обрываю», «Как
всегда при таких перечислениях я, наверное, кого-нибудь пропус-
тил. Да не разгневаются пропущенные»9). Распространенная фор-
ма апелляции к источникам — скрытое цитирование, нередко оче-
видное только для специалистов, всеми остальными текст должен
восприниматься как непрерывный поток априорно известных фак-
тов и само собой разумеющихся оценок. Тонкая грань между вла-
дением материалом и овладением им истончается до предела при
попытках ответить на безусловно ключевой для конструирования
образа «литературного зарубежья» вопрос, в конце 1970-х годов оп-
ределивший тему женевской конференции: «Одна или две русских
литературы?»10. По наблюдению Елены Тихомировой, «в вынесен-
ной для обсуждения проблеме проблемы как таковой, по существу,
для участников дискуссий не было. Все они сходились в том, что
русская литература по ту и другую сторону границы — едина»11. Та
же «противоречивая целостность» утверждается и в упрощенной
формулировке начала 1990-х годов: «Одна литература и два лите-
ратурных процесса»12. Для нас здесь значимо, во-первых, то, что

8 См., например: Эткинд Е.Г. Русская поэзия XX века как единый процесс
И Одна или две русские литературы? Междунар, симпозиум, созванный фа-
культетом словесности Женевского ун-та и Швейцарской академии слави-
стики; Женева, 13—15 апр. 1978. Lausanne: L’age d’homme, 1981. С. 25; Нико-
люкин А.Н. Русское зарубежье и литература // Русское литературное зарубежье.
М.: ИНИОН РАН, 1991. Вып. 1. С. 10; Дельвин С. Первая волна русской лите-
ратурной эмиграции: особенности становления и развития //Демократизация
культуры и новое мышление: Сб. статей / Рос. акад, упр., каф. теории и исто-
рии культуры. М., 1992. С. 105; Мышалова Д.В. Очерки по литературе русско-
го зарубежья: Уч. пособие. Новосибирск: ЦЭРИС, 1995. С. 19. и др.

9 Гуль Р. Я унес Россию: В 3 т. Т. 2: Россия во Франции. М., 2001. С. 117,
176.

10 Одна или две русские литературы? Междунар, симпозиум, созванный
факультетом словесности Женевского ун-та и Швейцарской-академии слави-
стики; Женева, 13—15 апр. 1978. Lausanne: L’age d’homme, 1981.

11 Тихомирова Е.В. Проза русского зарубежья и России в ситуации постмо-
дерна: В 2 ч. М.: Народный учитель, 2000. Ч. 1. С. 6.

12 Чагин А.И. Противоречивая целостность// Культурное наследие россий-
ской эмиграции: 1917—1940 / Под общ. ред. Е.П. Челышева и Д.М. Шахов-
ского. Кн. 2. М., 1995. С. 23.
утверждению единства сопутствуют упоминания о двойственности.
Во-вторых — то, что «зарубежная литература», возникая как ис-
следовательский конструкт, активизирует представления о лите-
ратуре как о некоей изначальной и потенциальной целостности;
поэтому и сюжет раздвоения передается при помощи категорий,
наделенных семантикой внутреннего единства — «литературный
процесс». Более того, это представление о литературе выражается
на самых разных исследовательских языках: скажем, Лазарь
Флейшман, используя структуралистскую терминологию, опреде-
ляет эмиграцию и эмигрантскую литературу как «распад системы
на подсистемы»13. Под онтологически целостной литературой
здесь, конечно, подразумевается литература национальная: «Поня-
тие “литература эмиграции”, “литература русского зарубежья” воз-
никло и существует в противоположность литературе в “метропо-
лии”, в России. Однако смысл его вовсе не в том, чего больше в
русской литературе, советской или, напротив, западной, и не толь-
ко в том, что в западной есть то, чего нет в советской и наоборот.
Культурологический феномен заключен именно в самом факте от-
личия части от целого, когда часть (советская либо зарубежная) не
дает достаточного представления о целом»14.

Иными словами, «грядущий историк» обладает полномочиями
не только конструировать или реконструировать свой предмет, но
и присваивать ему те или иные модусы существования. «Противо-
речивая целостность» подразумевает, что, вопреки непреодолимым
трудностям, литература, о которой идет речь, являлась, с одной
стороны, русской, с другой стороны — эмигрантской, то есть так
или иначе безусловно была, существовала. Это утверждение суще-
ствования «литературы за рубежом» становится своеобразным от-
кликом на актуальную для эмигрантской публицистики 1920—
1930-х годов мессианскую риторику: под «миссией литературы»
могло пониматься либо сохранение всего «подлинно русского»,
либо, в чуть более радикальной трактовке, — культивирование
чего-то «подлинно эмигрантского»15. В обоих случаях речь идет о
национальной идентичности; однако из структуры национального
устраняется центральная инстанция власти, способная задать
границы национальных институтов, координировать их взаимодей-
ствие, утвердить те или иные нормативные определения. Регу-

13 Флейшман Л.С. Несколько замечаний к проблеме литературы в эмигра-
ции // Одна или две русские литературы? Lausanne: L’age d’homme, 1981.С. 63.

14 Николюкин А.Н. «Не в изгнании, а в послании»: миссия литературы Куль-
турное наследие российской эмиграции: 1917—1940: В 2 кн.. М., 1995. Кн. 2.
С. 10-11.

15 Об этом: Тихомирова Е.В. Проза русского зарубежья и России в ситуа-
ции постмодерна: В 2 ч. М., 2000. Ч. 1. С. 3—5.
лятивные, нормативные функции и проецируются на фигуру «гря-
дущего историка». «Грядущий историк» здесь призван решить про-
блемы не столько личностной идентичности эмигрантского писа-
теля, тоскующего по русскоязычному читателю, сколько проблемы
идентичности групповой, коллективной. Как представляется, ме-
тафора времени, наделенного способностью расставлять окон-
чательные акценты, не только подсказывала ожидаемые ответы на
актуальные для эмигрантских литературных кругов вопросы
(о читателе, о литературной преемственности и пр.): пожалуй, это
была единственная метафора, которая могла использоваться для
обращения к властной инстанции, для разговора с властью. Важ-
но, что эта инстанция не находится внутри выстраиваемого лите-
ратурного пространства (волей обстоятельств в высшей степени
тесного и замкнутого) и указывает на существование других реаль-
ностей за его пределами. Именно благодаря столь сложному спо-
собу смотреть на себя — глазами «грядущего историка» — эта ли-
тература обретает необходимые, непременно внелитературные
свойства и предикаты, становится «русской» и/или «эмигрантс-
кой». Со своей стороны, историки склонны присваивать статус
центральной инстанции литературе или русскому языку, который,
как правило, в конечном счете все равно отождествляется с лите-
ратурой: «Конечно, литературное произведение легче всего распро-
странить и “экспортировать”, а язык — главная черта, определяю-
щая единство нации»16. В этом смысле интересно наблюдение
Елены Менегальдо: «Безграничная любовь русской диаспоры к
родному языку побуждает превратить 6 июня, день рождения Пуш-
кина, в свой национальный праздник — вопреки воле Церкви, ко-
торая настаивала на том, чтобы выбрать для этого 28 июля, день
святого Владимира — в этот день в 988 году князь Владимир Свя-
тославович обратил в христианство Киевскую Русь»17.

Нам осталось выяснить, какое место в столь герметичной систе-
ме могут занимать представления о «молодой литературе». Прежде
всего отметим, что нередко именно поколенческие категории по-
зволяют выстроить сюжет разорванной целостности. Противопос-
тавление эмиграции и метрополии часто преподносится «как тра-
гедия одного поколения, росшего на одних и тех же этических

16 Раев М.И. Россия за рубежом. М., 1994. С. 124.

Менегальдо Е. Русские в Париже 1919—1939. М., 2001. С. 67; О языке, и
в первую очередь литературном языке как пространстве, в котором возникает
и реализуется идея культурной миссии эмиграции: Грановская Л.М. Русский
язык в «рассеянии». Очерки по языку русской эмиграции первой волны. М.:
Институт русского языка, 1995. См. также: Кожевникова Н.А. О языке писате-
лей эмиграции // Культурное наследие российской эмиграции: 1917—1940:
В 2 кн. М., 1995. Кн. 2. С. 43-51.
ориентирах, но волею истории расколотого не только географиче-
ски, но и нравственно»18. С другой стороны, вопрос о состоятель-
ности, самодостаточности, то есть «целостности» эмигрантской ли-
тературы тоже решается как вопрос о поколениях: в этом случае
констатируется «тоска по живой целостности литературного про-
цесса с характерным для него триединством “народ-писатель-чита-
тель”, со сменой поколений, последовательно выполняющих —
каждое — выпавшую на его долю эстетическую задачу»19. Понятие
поколения помогает зафиксировать эмигрантские отклонения от
обычных, «нормальных» условий существования литературы и язы-
ка: «Если в нормально развивающемся языке, опирающемся на
язык трех поколений, литературно-нормативное определяется ори-
ентацией на среднее поколение, то в эмиграции носителем норм
стало старшее, отодвинувшее границу литературности далеко назад
и отразившее в своей речевой практике особенности того куль-
турного слоя, который был воспитан на классической литературе
XVIII—XIX вв.»20, или, напротив, описать «эмигрантскую литерату-
ру» как механизм, продолжающий «нормально», «естественным
образом» функционировать: «Миссия эмигрантской литературы
<...> не исчерпывается старшим поколением писателей, но есте-
ственным образом обращена и к молодым»21. Так или иначе «по-
коление» — традиционная единица «литературного процесса» в
рамках того языка описания, для которого значимы «процессуаль-
ность», «развитие», «эволюция» — имеет непосредственное отно-
шение к нормативности. За темой «второго» или «молодого поко-
ления» эмигрантских литераторов 1920—1930 годов, конечно,
неизбежно скрывается разговор о литературных нормах, о том, чем
вообще являлась и могла являться литература в эмиграции. Иначе
говоря, если мессианская идеология связывается с авторитетной
риторикой «старших», то программа реализации этой идеологии
отыскивается в риторике «молодых».

Понятия поколения и молодости при этом, как правило, не
только не удостаиваются пояснений, но могут приобретать само-
достаточную ценность. Для исследователей важно, что их героям
удалось «преодоление размытости, распыленности целого поколе-
ния, которое самой историей было обречено на несостоятельность

18 Чагин А.И. Противоречивая целостность // Там же. С. 22.

19 Эткинд Е.Г. Русская поэзия XX века как единый процесс // Одна или
две русские литературы? Lausanne: L’age d’homme, 1981. С. 14.

20 Грановская Л.М. Русский язык в «рассеянии». М.: Институт русского
языка, 1995. С. 5.

21 Николюкин А.Н. «Не в изгнании, а в послании»: миссия литературы //
Культурное наследие российской эмиграции: 1917—1940: В 2 кн. М.: Наследие,
1995. Кн. 2. С. 14.
и исчезновение»22; а доверие к слову «молодость» в отдельных слу-
чаях уникально: «Пожалуй, никогда в истории русской литературы
не было такого обилия молодых поэтов, как во время эмиграции
1920-1939 годов»23.

В свою очередь, преодоление размытости и распыленности тер-
мина «молодая литература» кажется непосильной задачей. Крите-
рии различения «молодых» и «старших», в общем, остаются непро-
ясненными. Историки эмигрантской литературы часто ссылаются
на статью Марка Слонима «Молодые писатели за рубежом», а еще
чаще просто воспроизводят предложенную в ней градацию. Со-
гласно этой статье, написанной в 1929 году, «молодым» писателя де-
лает нечто среднее между возрастом и литературным статусом:
«...Речь идет о лицах, начавших свою литературную деятельность в
эмиграции и принадлежащих к поколению, не достигшему или едва
перешагнувшему за третий десяток». Впрочем, Слоним тут же при-
знает, что эта схема вполне уязвима: «Нельзя считать молодым пи-
сателем, не обращая внимания на возраст, только тех, кто высту-
пил на литературную арену лишь в эмиграции; по этому признаку
пришлось бы к молодежи отнести, например, Алданова, который,
конечно, гораздо более связан со старшим поколением. Нельзя в
то же время ограничиться одним только возрастным пределом:
например, Г. Иванов и Г. Адамович еще не достигли его, но, как
поэты, проявили себя в России и до эмиграции. Между прочим,
именно Г. Иванов, Г. Адамович и несколько других поэтов и про-
заиков (Лукаш) составляют как бы промежуточную группу между
старшим поколением и молодежью»24. Собственно такой зазор
между возрастом и репутацией и создает ту притягательную неза-
вершенность, которой обладает категория поколения.

Контуры «молодой литературы» часто очерчиваются при по-
мощи стереотипных для поколенческого языка формул «отцы и
дети», «традиция и новация». Упоминания о «классическом кон-
фликте “отцов и детей”»25, о «традиционном для русской литера-
туры споре “отцов” и “детей”»26, вполне согласуясь и с публици-

22 Васильева М.А. Неудачи «Чисел» //Литературное обозрение. 1996. № 2.
С. 69.

23 Бочарова З.С. Судьбы российской эмиграции: 1917—1930-е годы: Уч.
пособие. Уфа: Восточн. ун-т, 1998. С. 73.

24 Слоним М. Молодые писатели за рубежом // Воля России. 1929. № 10/
11. Цит. по публ.: Критика русского зарубежья: В 2 ч. / Сост., предисл., преам-
булы и примеч. О.А. Коростелева, Н.Г. Мельникова. М.: Олимп, ACT. 2002. Ч. 2.
С. 99.

25 Glad J. Russia Abroad: Writers, History, Politics. Washington, Tenafly:
Hermitage a Birchbark, 1999. P. 256.

26 Воронина Т.Л. Спор о молодой эмигрантской литературе (Вступ. статья
к публикации) // Российский литературоведческий журнал. 1993. № 2. С. 184.
стической риторикой 1920—1930-х годов, и с образом «эмигрант-
ских сыновей» из воспоминаний Варшавского, задают определен-
ную оптику, предполагающую, что «молодые» и «старшие» лите-
раторы реализуют различные модели поведения. Характерно, что
в нашем случае молодость чаще всего означает инфантильность:
персонажам исследования, скажем, может приписываться «ми-
ровоззрение молодое (выделено в оригинале. — И.КГу неустоя-
вшееся»27. Некоторые речевые обороты и впрямь представляют
«молодых литераторов» беспомощными и явно малолетними деть-
ми, оставленными без надлежащего присмотра взрослых: «Отцы
воссоздали декорации того мира, который был знаком по России.
Они заполняли собственными произведениями значительными и
малозначительными — все свободные полосы и страницы, и это
давало им иллюзию былой влиятельности. Вокруг них кипела сти-
хия настоящей французской жизни, с которой они почти не со-
прикасались. И на самой периферии их бытия копошились их
собственные дети»28.

Грань между «традицией» и «новацией» прочерчивается гораз-
до менее отчетливо. Напрашивающееся отождествление молодого
с новаторским, а старого с традиционным29 устраивает далеко не
всех. О том, что самим эмигрантам эта тема не представлялась
столь однозначной, свидетельствует статья Владимира Вейдле в
одном из первых сборников, призванных подвести итоги «эмиг-
рантской литературы»: «Задачей эмиграции было и традицию со-
хранить и новизну оберегать. Коренного противоречия тут нет.
Традиция без обновления не жива, а при ее отсутствии и обнов-
лять нечего: таланту не от чего оттолкнуться и не к чему прим-
кнуть. Но традиция и новация составляют все же, хоть и нераз-
рывное, но двустороннее единство, и совершенно ясно, что для
эмиграции, желавшей сохранить свою русскость, его обращенная
к прошлому сторона представлялась поначалу и дороже, и нужней;
тем более что в ранние ее годы самые безудержные и прямолиней-
ные из отечественных “новаторов” объявляли себя, да и считали
себя революционерами, а революция еще не принялась вышибать
из них эту дурь. В зарубежье нашем промелькнула лишь тень ре-

27 См. сводное описание дневников, статей и романов Бориса Поплавско-
го: Семенова С.Г Экзистенциальное сознание в прозе русского зарубежья (Газ-
данов, Поплавский) // Вопросы литературы. 2000. № 3. С. 96.

28 Костиков В.В. Не будем проклинать изгнанье... М.: Междунар, отн.,
1990. С. 220.

29 См.: Михайлов О.Н. Литература русского зарубежья. М., 1995; Мышало-
ва Д.В. Очерки политературе русского зарубежья. Новосибирск, 1995.
волюций...»30. Итак, описать «эмигрантскую литературу» в коорди-
натах традиция/новация оказывается непросто. В первую очередь
этому препятствует неустойчивость определений традиционного и
соответственно новаторского: в данном случае под традицией мо-
жет пониматься и «XIX век» в целом («классическая русская лите-
ратура»), и «Пушкин», «Лермонтов» или «шестидесятничество» в
частности, и, что немаловажно, «декадентская» или радикально-
экспериментаторская литература начала XX века (показательно
замечание Зинаиды Шаховской о Маяковском и Хлебникове:
«Они тут (в эмиграции. — И.К.) казались, пусть и талантливыми,
но весьма устарелыми “новаторами”»31). Коль скоро эмиграция
воспринимается как сбой в «литературном процессе», как разру-
шение «исторической логики» (скажем, Марк Раев, констатируя,
что «почти все оказавшиеся в изгнании известные прозаики при-
надлежали реалистической традиции русской литературы», под-
разумевает выпадение некоего звена литературной истории —
«Серебряного века», успевшего оказать влияние на «молодое поко-
ление»32), вопросы «традиции и новации» решаются скорее пара-
доксально. Согласно распространенной точке зрения, «молодые
эмигрантские литераторы» не олицетворяют радикальное новатор-
ство и находятся в специфических отношениях со своими предше-
ственниками: «Чрезмерное великолепие старшего поколения было
очевидно для всех, и для молодых писателей было естественно
подражать таким признанным литературным мастерам. И когда
надежда на возвращение начала рушиться и молодые литераторы
начали осознавать себя как последних проклятых носителей факе-
ла русской культуры, это стремление скорее к соревнованию, чем
к новаторству, еще более укрепилось»33.

С другой стороны, упоминания о «западной литературе» прак-
тически всегда подразумевают семантику новизны; вне зависимо-
сти от тех или иных характеристик иноязычных текстов это — поле,
которое постепенно осваивается эмигрантами. Поэтому описание
эмигрантских литературных новаций (когда они все же, с оговор-
ками, признаются) обычно совпадает с самыми обобщенными хре-
стоматийными образами «модернистского романа»: «Насколько я
могу судить, особый вклад авторов младшего поколения заключал-

30 Вейдле В.В. Традиционное и новое в русской литературе XX века // Рус-
ская литература в эмиграции / Под ред. Н.П. Полторацкого. Питсбург: Отдел
славянских языков и литератур Питсбургского ун-та, 1972. С. 10—11.

31 Шаховская З.А. Литературные поколения // Одна или две русские лите-
ратуры? Lausanne: L’age d’homme, 1981. С. 58.

32 Раев М.И. Россия за рубежом. М., 1994. С. 144.

33 Glad J. Russia Abroad: Writers, History, Politics. Washington, Tenafly:
Hermitage a Birchbark, 1999. P. 251—252.
ся не столько в стилевых новациях и экспериментах, сколько в
выборе тем и способе их раскрытия. В области языка и стиля они
оставались прямыми продолжателями традиций классической рус-
ской прозы XIX века. Вместе с тем они отошли от узкого понима-
ния натурализма, все чаще делая акцент на психологии отдельной
личности, ее реакции на чуждое и необычное окружение. Более
важно, пожалуй, что они обнаружили большой интерес к таким
проявлениям человеческой психики, которые не могут быть объяс-
нены со строго материалистических, натуралистических и рацио-
налистических позиций. Влияние Пруста и Кафки они ощу-
щали, быть может, даже более сильно, чем старшее поколение
воздействие духовных исканий авангардистов и модернистов 10—
20 годов»34; «Эта литература стремилась к углубленным исследова-
ниям тех процессов, которые развиваются в натуре и психике че-
ловека в результате длительного одиночества, малоизученных,
мучительных заболеваний как бы шестого чувства, служащего че-
ловеку для координации своего поведения с поведением других
людей»35. В ту же схему укладывается сравнение с французским эк-
зистенциализмом — в свое время оно было задним числом предло-
жено Николаем Оцупом36 и в последние годы приобретает все боль-
шую популярность37. Эта аналогия позволяет соединить «новые
западные веяния» и «вечные русские вопросы»; новизну «тем»,
новизну «проблематики» и стертость «формы»: «Трагическая экзи-
стенциальная проблематика личности в ее отношениях со смертью,
с временем, природой, с Богом и богооставленностью, с абсурдом
и с «другими» — это было действительно нечто новым (так в тек-
сте. — И.К.), новой нотой, плохо воспринимающейся старшими
наставниками»38.

Здесь мы сталкиваемся с конструкцией не менее размытой, чем
«молодое поколение», — «парижская нота». Обсуждение проблемы

34 Раев М.И. Россия за рубежом. М., 1994. С. 146.

^Дельвин С. Первая волна русской литературной эмиграции: особеннос-
ти становления и развития //Демократизация культуры и новое мышление. М.,
1992. С. 122.

36 Оиуп Н. Персонализм как явление литературы // Современники. Нью-
Йорк: Орфей, 1986. С.231-253.

37 См., например: Жердева В.М. Экзистенциальные мотивы в творчестве
писателей «незамеченного поколения» русской эмиграции (Б. Поплавский,
Г. Газданов). Автореф. дисс.... канд. филол. наук. М.: МПГУ, 1999; Семенова С.Г
Экзистенциальное сознание в прозе русского зарубежья (Газданов, Поплав-
ский) И Вопросы литературы. 2000. № 3. С. 67—106; Кодзис Б. Экзистенциаль-
ная нота // Он же. Литературные центры русского зарубежья. Miinchen: Sagner,
2002. С. 51-56.

зк Семенова С.Г Экзистенциальное сознание в прозе русского зарубежья
(Газданов, Поплавский) // Вопросы литературы. 2000. № 3. С. 70.
новаторства, как правило, демонстрирует, что за понятием «лите-
ратурного поколения» скрывается метонимия: речь, конечно, идет
не о поколении в целом. Под «молодыми литераторами» могут под-
разумеваться последователи Адамовича или авторы парижского
журнала «Числа», но чаще всего вполне конкретные группы и ин-
ституции, переплетаясь на страницах одного исследовательского
текста, вместе составляют «парижскую ноту» — явление с пробле-
матичным стаусом, нечто, определимое только словом «феномен»:
«Парижская нота была литературным феноменом нового типа.
Строго говоря, ее нельзя назвать привычными историко-литератур-
ными терминами: школа, направление, течение»39. В самом деле,
попытка подобрать «феномену» подходящую дефиницию законо-
мерно приводит к бесконечному, тавтологичному нагромождению
всех этих терминов: «Парижская школа» не создала направления.
Однако за многообразием художественных ориентаций улавлива-
лась общность проблем настроения или «ноты», по выражению
Б.Ю. Поплавского, характерного именно для парижских предста-
вителей «незамеченного поколения»40. Кризис языка описания не-
редко оправдывается таинственной скрытностью участников «па-
рижской ноты», их принципиальным нежеланием говорить о себе:
«В самом настроении “ноты” присутствовала та степень утон-
ченности и недоговоренности, которая по своей заданности избе-
гала слишком жирных контуров, манифестов, популяризации»41.
Вписать этот расплывчатый образ в историю литературы действи-
тельно удается лишь при помощи слов из лексикона Бориса По-
плавского — «нота», «настроение», «атмосфера», «товарищество»:
«...Формально около Георгия Адамовича не было никакой литера-
турной группы. Поэтому явление парижской поэзии можно было
бы назвать “товариществом”»42; «Видимо, нота все же существова-
ла — но не на уровне единого мировоззрения или единой школы,
а на уровне общей (минорной) тональности и общей (не вычурной)
инструментовки поэтического текста... Предельная простота, от-
сутствие формальных изысков, близость стихотворного текста че-
ловеческому документу»43. Обнаруживая лакуну в языке традици-

39 Крейд В.П. Парижская нота и «Розы» Георгия Иванова // Культура рос-
сийского зарубежья / Под ред. А.В. Квакина и Э.А. Шулеповой. М.: Россий-
ский институт культурологии, 1995. С. 175.

40 Буслакова Т.П. Русский Париж глазами современников (Предисловие)
// Русский Париж. М.: МГУ, 1998. С. 12.

41 Крейд В.П. Парижская нота и «Розы» Георгия Иванова // Культура рос-
сийского зарубежья. М.: Российский институт культурологии, 1995. С. 175.

42 Михайлов О.Н. Литература русского зарубежья. М., 1995. С. 83.

43 Мосешвили Г.И. Между человеком и звездным небом //Литературное
обозрение. 1996. № 2. С. 5.
онного исторического литературоведения, исследователи «париж-
ской ноты» пытаются описать что-то среднее между литературным
сообществом и литературным текстом. Положение усложняется
тем, что имеются в виду тексты прежде всего поэтические, в то
время как рамки сообщества задает вовсе не принадлежность к
поэтической среде, не единая концепция поэтического, а расплыв-
чатое совпадение настроений и общность атмосферы. Таким обра-
зом, разговор о поэзии легко переходит в разговор о прозе.

В тех редких случаях, когда «парижская нота» не оказывает
магнетического воздействия на своих исследователей, разрушая
привычный для них язык, когда предметом исследования изначаль-
но становится не неизвестный науке феномен, а конвенциональ-
ное «литературное течение», происходит обратное — разрушается
коллективный образ «парижской ноты». Так, Джон Глэд, реконст-
руируя историю «парижской ноты» — от возникновения этой му-
зыкальной метафоры в акмеистических кругах 1910-х годов до ли-
тературной программы Георгия Адамовича («поэт должен избегать
радикальных экспериментов ради простоты через работу с такими
“внутренними” темами, как жизнь, Бог, любовь и смерть»44) — при-
ходит к убедительному выводу, что «доминирующая роль “париж-
ской ноты” как течения была преувеличена; поэты этого периода
были далеки от унификации собственных творческих методов»45.
С этой точки зрения логика описания литературной среды, кото-
рой придерживались сами эмигранты, оказывается несостоятель-
ной, и исследователь вынужден предложить собственную типоло-
гию — Глэд, например, различает среди эмигрантских писателей
«экспериментаторов», «реалистов», «исторических новеллистов» и
т.д. Некоторые отечественные исследователи проделывают (хотя,
может быть, и с меньшей тонкостью) аналогичную операцию, на-
зывая ее «группировкой поэтов»: «Младшее поколение группиру-
ют часто по географическому признаку. В таком (возрастном и гео-
графическом) структурировании поэтического “поля” есть свой
резон. Так, феномен “парижской ноты”, спор о пушкинском и лер-
монтовском направлении в развитии поэзии, явление так называ-
емого “незамеченного поколения” — все это характерно для па-
рижских молодых поэтов. Однако более глубокой представляется
группировка поэтов по эстетическим принципам»46.

44 Glad J. Russia Abroad: writers, history, politics. Washington, Tenafly: Hermitage
a Birchbark, 1999. P. 260.

45 Ibid. P. 264.

46 Барковская H.B. Литература русского зарубежья (первая волна): Уч. по-
собие. Екатеринбург: Уральский гос. пед. ун-т; «Словесник», 2001. С. 14. См.
также: Федоров Ф.Н. Поэзия первой русской эмиграции: младшее поколение
Итак, мы имеем дело с историей, в центре которой — предель-
но размытый, мерцающий конструкт, лишенный четких границ и
устойчивых референций. «Молодая литература» легко отождеств-
ляется с «парижской нотой», «парижская нота» — с журналом
«Числа», журнал «Числа» — с «незамеченным поколением». Все эти
определения плавно перетекают друг в друга, смешивая самые раз-
личные модусы разговора о литературе: далеко не всегда можно
установить, что именно пытается описать тот или иной историк —
конкретную поэтическую школу или образ поколения, стратегию
поведения в литературном сообществе или стратегию создания
литературного текста.

С другой стороны, как бы ни назывался этот ускользающий
предмет исследования — «молодой литературой», «парижской но-
той» или «незамеченным поколением» — за ним безусловно закреп-
лен некий особый набор предикатов. Прежде всего это предикаты
с семантикой невыразительности или даже отсутствия — любовь к
полутонам, нелюбовь к радикальным экспериментам, подчеркну-
тая безыскусность письма, умолчание, нежелание говорить о себе,
асоциальность вплоть до сопротивления любым формам коллек-
тивной идентичности: «Все, что обобщает, ставит личность в ка-
кой-то ряд, возводит в тип, определяется через класс, тип, корпо-
рацию, даже нацию и народ, растворяет в них, — все это для
писателей этой генерации сфера неистинного существования»47, —
заметим, что понятие «генерации» здесь, судя по всему, не воспри-
нимается как типологизирующее и обобщающее.

В том же ряду предикатов, безусловно, исчезновение, гибель:
«В целом этому поколению русских зарубежных писателей свой-
ственно постоянное обращение к смерти, апокалипсису, вселен-
ской катастрофе»48; более того, смерть настойчиво обнаруживает
себя за пределами литературных текстов: «Характерно, что самые
одаренные из них ушли из жизни рано. Не столь уж важно, что
было причиной каждой отдельной смерти: ранний диабет или ко-
лесо метропоезда: в самой атмосфере “потерянного поколения”
таилось нечто удушающее»49. «Каждая отдельная смерть» превра-
щается в метафору или становится менее значимой, чем коллектив-
ный образ наполненной смертью «атмосферы»: «Ощущение горе-

// Русская литература первой трети XX века в контексте мировой культуры:
Материалы I Международной летней филологической школы / Отв. ред.
В.В. Эйдинова. Екатеринбург: Изд-во ГЦФ Высшей школы, 1998. С. 103.

47 Семенова С.Г. Экзистенциальное сознание в прозе русского зарубежья
(Газданов, Поплавский) // Вопросы литературы. 2000. № 3. С. 68.

^Дельвин С. Первая волна русской литературной эмиграции //Демокра-
тизация культуры и новое мышление. М., 1992. С. 112.

49 Михайлов О.Н. Литература русского зарубежья. М., 1995. С. 386.
чи пополам с надеждой вызвано у А. Штейгера отнюдь не смертель-
ной болезнью, а принадлежностью к определенному поколению»50.
При этом, конечно, совмещаются два способа говорить о смерти:
с одной стороны — коллективная смерть, практически лишенная
индивидуальных и телесных характеристик, с другой — постоянные
упоминания об индивидуальной, подчеркнуто «нелитературной»
трагедии, самоубийстве, смертельной болезни. На пересечении
двух этих модусов и выстраивается преимущественно история «мо-
лодой литературы»: чаще всего она представляет собой сочетание
коллективных мифов и идеологем с отсылками к «реальным судь-
бам», «реальным трагедиям». Очевидно, именно такая двойная
оптика позволяет время от времени менять знаки и транслировать
миф о том, как пустота и смерть приобретают новое качество:
«Медленное расщепление жизни переходит в свою противополож-
ность», — утверждает, например, Мария Васильева и связывает эту
метаморфозу с тем, что, в отличие от литераторов-декадентов,
представители «незамеченного поколения» совершали «не “пляс-
ку смерти” от переизбытка, перенасыщенности внешней жизни, а
нечто совсем другое»51. Понятно, что «другим» здесь может являть-
ся лишь «переизбыток внешней смерти», иными словами — образ
удушающей атмосферы, коллективного умирания: «целое поколе-
ние» обречено, и обречено «самой историей».

Здесь важно, что описанная таким образом ситуация обычно
оценивается как уникальная, предельная, никогда и нигде прежде
не случавшаяся: «Споры, развернувшиеся вокруг судьбы молодо-
го поколения эмигрантской литературы, имели под собой реальные
основания. Они, в сущности, являлись попытками осмысления
уникального опыта существования русской литературы в изгнании.
Опыта, которым (может быть, за исключением польской литерату-
ры, перенесшей свое изгнанничество в совершенно иных истори-
ческих условиях) не обладала ни одна из молодых литератур»52; «Их
опыт — это пример доселе неизведанного духовного одиночества в
чуждой, иностранной среде»53; «Из всех этих потерянных и разру-
шенных судеб русские эмигрантские дети были самыми лишними
и самыми потерянными. О них никто на Западе не говорил, никто
не думал, никто не писал. У “потерянных” героев Ремарка и Хе-
мингуэя было отечество, их мятущиеся сердца были разбиты у себя

50 Агеносов В.В. Литература русского зарубежья (1918—1996): Уч. пособие.
М.: Терра; Спорт, 1998. С. 41.

51 Васильева М.А. Неудачи «Чисел» //Литературное обозрение. 1996. № 2.
С. 67.

52 Воронина Т.Л. Спор о молодой эмигрантской литературе (Вступ. статья
к публикации) // Российский литературоведческий журнал. 1993. № 2. С. 184.

53 Раев М.И. Россия за рубежом. М., 1994. С. 147.
дома. В довершение всего нигде разрыв между отцами и детьми не
был так глубок, как в эмиграции»54.

Несложно заметить, что основной интригой истории «молодой
эмигрантской литературы» оказывается «разрыв», «полемика»,
«спор», «конфликт». За стереотипными формулами литературных
конфликтов, о которых мы уже говорили, — «отцы и дети», «тра-
диция и новация» — скрываются отсылки к вопросам, горячо
обсуждавшимся в межвоенные годы, и едва ли не с еще большей
эмоциональностью акцентированным в книге Варшавского. Пред-
метом исследования нередко становятся публичные дискуссии
(статьи Адамовича и Ходасевича о «молодой литературе»55) и скры-
тые противостояния (история взаимоотношений «молодых» и
«старших»56, или Набокова и авторов журнала «Числа»57). Но даже
когда реконструкция того или иного конфликта не преподносится
как основная исследовательская задача, повествование строится
вокруг конфликтных зон: бедность, изолированность, отсутствие
читателя, отсутствие издателя, закрытость всех возможных «путей
в литературу» — русскую, эмигрантскую или французскую. Расска-
зываемая таким образом история — это прежде всего история про-
тивостояния: тяготам эмиграции, оккупировавшим литературное
пространство «старшим», более успешным литераторам-сверстни-
кам и т.д., вне зависимости от того, на чьей стороне предпочтет
оказаться исследователь. История противостояния может сочув-
ственно переписываться или, наоборот, оспариваться («Существен-
но важным был, конечно, тот факт, что и ведущие издания в Па-
риже стали чаще открывать свои страницы для литераторов так
называемого “второго” поколения эмиграции. Парижские “Чис-
ла”, появившись <...> в необычайно богатом, подчеркнуто эсте-
тическом оформлении, <...> осуществили сотрудничество всех
эмигрантских поколений (в том числе и “незамеченного”, по само-
оплакивающему выражению В.С. Варшавского)»58), однако образ

54 Костиков В.В. Не будем проклинать изгнанье... М., 1990. С. 225.

55 Коростелев О.А. Георгий Адамович, Владислав Ходасевич и молодые
поэты эмиграции: Реплика к старому спору о влияниях // Российский лите-
ратуроведческий журнал. 1997. № 11. С. 282—292.

56 Чагин А.И. Литература в изгнании: Спор поколений // Литературное
зарубежье: Национальная литература — две или одна? М.: ИМЛИ-РАН, 2002.
Вып. 2. С. 216-224.

57 Швабрин С.А. Полемика Владимира Набокова и писателей «парижской
ноты» // Набоковский вестник. СПб.: Дорн, 1999. Вып. 4. С. 34—41; Мельни-
ков Н.Г. «До последней капли чернил»... Владимир Набоков и «Числа» //Ли-
тературное обозрение. 1996. № 2. С. 73—81.

58 Андреев Н. Об особенностях и основных этапах развития русской лите-
ратуры за рубежом (Опыт постановки темы) // Русская литература в эмигра-
ции. Питсбург, 1972. С. 27.
«молодой литературы» («незамеченного поколения», «парижской
ноты») не становится отчетливей.

В этой истории агрессивной асоциальности, интенсивного со-
противления непобедимым обстоятельствам собственно литератур-
ность приобретает особые очертания. Оппозиция «содержание-
форма» здесь становится особенно значимой. Изощренная «форма»
в данном случае столь же неприемлема, как и формализация отно-
шений в «товарищеском» литературном сообществе, как любая
оформленность вообще. «Новое содержание», лишенное «новой
формы», размывается до «вечных тем», удерживается на высоте
«главных вопросов» и на глубине «внутренних проблем личности».
Через призму мессианской риторики такое «экзистенциальное вне-
дрение в личность, в самые глубокие ее извивы, самое сокровенное
и скрытое, в последние ее вопрошания, стенания и метафизическое
отчаяние» выглядит как «исполнение эмигрантского задания сво-
ей литературе: стать существенным дополнением и коррективом к
искусству метрополии, к тому, чего в нем не было или было недо-
статочно»59.

Конечно, исследования, опубликованные в постсоветской Рос-
сии, оказываются более восприимчивы и менее критичны к мифо-
логии «незамеченного поколения». Литература, вытесненная в иде-
ализированное пространство «русского зарубежья», в самом деле
может вселять надежду на восполнение недостачи, защиту от ме-
тафизического зла и смутного времени и вообще преодоление кри-
зисных ситуаций, так или иначе связанных с «рубежностью». В то
же время вполне можно говорить о некоем образе, объединяющем
самые разные исследовательские традиции. Это образ существовав-
шей, реализовавшейся и одновременно несуществовавшей, исчез-
нувшей, никем не замеченной литературы. На наш взгляд, имен-
но проблема существования здесь является ключевой.

«Молодая литература», с одной стороны, позволяет выстроить
сюжет смены литературных поколений и, следовательно, оправды-
вает существование истории эмигрантской литературы в целом.
С другой стороны, этот сюжет не только оказывается странным и
уникальным, но и с трудом поддается описанию, он алогичен, ме-
стами невыразим и, более того, легко выходит за пределы литера-
турности. Такое ощущение сбоя, разрушения литературной исто-
рии и поддерживает репутацию поколения, наделенного особой
миссией: «Изгнанничество обострило поиски самопознания и са-
моопределения. Традиционный для русской литературы спор “от-
цов” и “детей”, конкретные проблемы существования данного ли-

59 Семенова С.Г. Экзистенциальное сознание в прозе русского зарубежья
(Газданов, Поплавский) // Вопросы литературы. 2000. № 3. С. 106.
тературного поколения в данных исторических условиях перепле-
лись с общими, “вечными” вопросами, встающими перед любым
писателем. Реальным итогом разрешения этих проблем явилось
само творчество эмигрантских писателей предвоенного поколения,
значение которого определяется присутствием его в общем потоке
русской литературы XX века»60. Иными словами, эта литература,
охотно описывающаяся в категориях значимости, значима постоль-
ку, поскольку она «присутствует».

60 Воронина Т.Л. Спор о молодой эмигрантской литературе // Российский
литературоведческий журнал. 1993. № 2. С. 184.
Глава 2
ТРАГЕДИЯ НЕЗАМЕЧЕННОСТИ:
СЮЖЕТЫ И РОЛИ

Каждому из нас случается, вероятно, думать
о таинственном собирательном лице, по
имени «будущий историк». Что скажет «бу-
дущий историк» о нашем времени, кого воз-
величит, кого осудит? В частности, что ска-
жет он о русской эмиграции, как оценит ее
заслуги и ее ошибки? Лет через сто или хотя
бы пятьдесят, признает ли он, что от эмиг-
рантской литературы кое-что должно бы
навсегда остаться?

Георгий Адамович, «Сомнения и надежды»'

Задачи этого исследования меньше всего хотелось бы опреде-
лять в терминах «деконструкции мифов». В наши намерения не
входит поиск незамеченных фактов или, напротив, зияющих пус-
тот, скрывающихся за расплывчатым, противоречивым, но тем не
менее чрезвычайно востребованным термином «молодое поколе-
ние эмиграции». Нас будет интересовать, из чего складывается
подобная терминология, почему именно такой исследовательский
язык оказывается наиболее удобным, что предшествовало бытую-
щим в литературоведении образам «молодой» и «незамеченной»
эмигрантской литературы, что спровоцировало их возникновение,
какие смыслы в данном случае связаны с понятиями молодости,
поколения, незамеченности. С этой точки зрения «история лите-
ратуры» в тех версиях, о которых шла речь в предыдущей главе, —
финальный этап существования некоего литературного режима,
конечный результат работы механизма, запущенного в межвоенные
годы. Мы уже убедились в том, что этот режим настойчиво на-
поминает о себе, что эта литература охотно воспринимается как
целостный «феномен» и в то же время легко ускользает от опреде-
лений. Осталось выяснить, каким образом эмигрантским литера-
торам 1920—1930-х годов удалось добиться подобного эффекта. Для
чего нам потребуется прежде всего описать публичные, предьявля-

1	Адамович Г. Одиночество и свобода. Нью-Йорк, 1955. Здесь и далее цит.
по изд.: Адамович Г. Собр. соч. СПб.: Алетейя, 2002. С. 287.

4.	Заказ № 1637.
емые образы «молодой эмигрантской литературы» — образы, появ-
ляющиеся в «ключевых», «полемических», «итоговых» статьях, в
манифестах и воспоминаниях.

Исследуя «спор о молодой эмигрантской литературе», Татьяна
Воронина замечает: «До начала 30-х годов сами молодые писатели
фактически не принимали участия в начавшейся на страницах
прессы дискуссии»2. Существовали ли «молодые эмигрантские
писатели» до начала 1930-х годов? Когда оформляется конструкт
молодого поколения? Когда начинающие литераторы-эмигранты
приобретают возможность такой самоидентификации? Эти вопро-
сы мы и намереваемся задать своим источникам, предполагая об-
наружить следы превращения «молодого поколения» в «незамечен-
ное». Размышляя о поколениях советского времени и о способах
поколенческой идентификации вообще, Мариэтта Чудакова вос-
производит, пожалуй, наиболее признанную версию возникнове-
ния «незамеченного поколения»: «Структурный, формирующий
поколение признак проявляется либо в критические моменты жиз-
ни общества, когда происходит резкое отмежевание, выделение
некоей общности людей — с “роковой”, героической, трагической
и т.п. судьбой, либо по истечении времени — в ретроспективе: “не-
замеченное поколение” (В.С. Варшавский) могло получить свое
именование лишь после достаточно длительного “незамечания”»3.
Сторонники противоположной точки зрения заявляют о себе уже
тогда, когда «Незамеченное поколение» готовится к печати, а
«Опыты» и «Новый журнал» публикуют отрывки из будущей кни-
ги4: «Теперь г. Варшавский говорит, что их не заметили. Какая
досадная неправда. Их очень даже заметили»5. Однако и сейчас во-
прос о том, было ли не замечено «незамеченное поколение» вос-
принимается как дискуссионный. Для нас важно не столько зафик-
сировать моменты успешной, или, во всяком случае, состоявшейся
литературной реализации — хотя эта цель представляется вполне
достижимой, — сколько проследить историю незамеченности, ис-
торию тех литературных стратегий, которые сделали возможной

2 Воронина Т.Л. Спор о молодой эмигрантской литературе // Российский
литературоведческий журнал. 1993. № 2. С. 153.

1 Чудакова М.О. Заметки о поколениях в советской России // Новое ли-
тературное обозрение. 1998. № 30. С. 73—74.

4 Варшавский В. Незамеченное поколение // Новый журнал. 1955. № 41.
С. 103—121; Варшавский В. О Поплавском и Набокове // Опыты. 1955. IV.
С. 65-72.

5 Кускова Е. О незамеченном поколении // Новое русское слово. 1955.

11 сент. С. 2; см. также: Слоним М. «Незамеченное поколение» // Новое рус-
ское слово. 1955. 31 июля. С. 8.
предложенную Варшавским формулу самоопределения. Трагедия
незамеченности будет интересовать нас постольку, поскольку она
разыгрывалась в публичном пространстве и, следовательно, подра-
зумевала существование зрителей (включая, конечно, «грядущего
историка»), выстраивалась из определенного набора сюжетов и
требовала особого распределения ролей.

Наравне с «молодым писателем» («молодым поэтом») главным
действующим лицом этой трагедии становится «старший» литера-
тор-союзник, а впоследствии — и «старший» литератор-недобро-
желатель; иногда от старших союзников отличают представителей
«среднего поколения» — литераторов-посредников, имеющих све-
жий опыт существования в «декадентских» сообществах начала
века. Такая, довольно жесткая, система амплуа начинает склады-
ваться в середине 1920-х годов, когда идея «молодого поколения»
приобретает особую популярность, что прежде всего выражается в
готовности известных, успешных литераторов взять на себя роли
союзников, посредников, наставников, в готовности представить
достаточно тесному и замкнутому эмигрантскому литературному
сообществу новое, молодое поколение, в готовности говорить за
это поколение, но не от его имени. Потребность в следующем по-
колении, в «смене» задается выбранными моделями литературно-
го поведения — особую значимость приобретают задачи структури-
рования литературного пространства, трансляции собственных
представлений о литературных нормах. С начала 1920-х будущие
наставники молодого поколения так или иначе пытаются воспро-
извести эти поведенческие модели в эмиграции: функцию центра
«литературной жизни», управления «литературным процессом»
отчасти берут на себя парижские «Воскресенья» (начало 1920-х —
1940), а позднее «Зеленая лампа» (1927—1939) — собрания, устраи-
ваемые Зинаидой Гиппиус и Дмитрием Мережковским; Георгий
Адамович становится организатором недолго просуществовавше-
го эмигрантского «Цеха поэтов» (1923—1926), четко разделенного
на постоянных членов, мастеров, опытных литераторов и свобод-
ных слушателей, то есть «начинающих». Понятно, что сценарии, в
той или иной степени ориентированные на «развитие литературно-
го процесса» (в первую очередь — через процедуры обучения, пе-
редачи опыта), в эмигрантской ситуации лишаются устойчивости,
и «молодое поколение» представляет собой загадку, задачу, требу-
ющую разрешения: неясно, по какую сторону границы должна
теперь «развиваться» литература, проблематичны мотивации, спо-
собные побудить «молодых», начинающих литераторов писать по-
русски. Первые поиски неизвестного молодого поколения, разуме-
ется, заканчиваются неудачей, — потенциальным наставникам
приходится с горечью констатировать «ужасающее отсутствие та-
лантливой и, главное, живой, ищущей молодежи»6.

В то же время появляются первые эмигрантские сообщества
дебютантов, вполне активно стремящихся «войти в литературу».
Это скорее маргинальные объединения, охотно заимствующие об-
разцы литературной радикальности у советского авангарда и отча-
сти у французского сюрреализма — «Палата поэтов» (1921 — 1922),
«Гатарапак» (1921 — 1922), «Через» (1923—1924). В 1925 году в стра-
тегию самопрезентации включается слово «молодость»: возникает
«Союз молодых поэтов и писателей»; под молодыми здесь под-
разумеваются «еще не реализовавшиеся» литераторы, те, кого об-
ходит вниманием основанный в начале 1920-х «Союз русских пи-
сателей и журналистов», соответственно — те, кто нуждается в
поддержке. Так же как и «взрослый» союз литераторов-эмигрантов,
«Союз молодых поэтов и писателей» занимается в основном орга-
низационной, благотворительной, издательской деятельностью.
Заявляя о существовании «парижских молодых поэтов», первый
председатель Союза, Юрий Терапиано, пишет отнюдь не о возник-
новении общности, а об уникальности каждого: «Союз молодых
поэтов и писателей в Париже, существующий второй год, являет-
ся организацией профессионального типа и не выдвигает никакой
определенной литературной программы. Благодаря своей “литера-
турной надпартийности” Союз может примирять и объединять в
своей среде представителей самых различных школ и направлений,
как в организации профессиональной. Но для Парижа типично,
что почти каждый из молодых поэтов идет своим, индивидуальным
путем, и потому, в сущности, говоря о Союзе, я должен говорить не
о литературной группе, а об отдельных молодых поэтах»7. При рет-
роспективном взгляде эта ситуация выглядит, разумеется, иначе —
вот как она описывается тем же автором в воспоминаниях 1953 го-
да: «В то время поэтическая атмосфера эмигрантского поколения
только еще смутно намечалась. В Союзе шла острая борьба между
последователями Пастернака <...>, представителями имажинизма
и футуризма и той группой, к которой примыкал и я, — стремив-
шейся вернуться к ясности и простоте, к традиции начала XIX века.
Знакомство с Ходасевичем оказалось чрезвычайно полезным для
многих тогдашних молодых поэтов. Он решительно отмежевался от
формализма и левизны, и группа “неоклассиков” приобрела в его
лице сильного союзника»8. Заметим, что эта попытка различить в

6 Слоним М. Литература в эмиграции // Воля России. Прага. 1924. № 2.
С.175.

7 Терапиано Ю. Парижские молодые поэты // Своими путями. 1926. № 12—
13. с. 44-47.

8 Терапиано Ю. Встречи // Встречи 1926—1971. М.: Intrada, 2002. С. 72.
неоднозначном прошлом смутные контуры единого поколения
связана с фигурой наставника, поощряющего не повторение лите-
ратурных экспериментов 1910-х годов, не ориентацию на литера-
туру советской России, но те тенденции, которые еще не вполне
оформлены, не вполне озвучены и потому могут быть названы спе-
цифически эмигрантскими.

К концу 1920-х фигура старшего наставника становится не-
отъемлемым элементом всех эмигрантских институций, так или
иначе отождествлявших себя с «молодой литературой». Это может
быть объединение, созданное усилиями «старшего лидера» (так
«Кочевье» (1928—1939) было организовано Марком Слонимом);
или литературная группа, соотносящая себя с некоей авторитетной
инстанцией (участники «Перекрестка» (1928—1937) воспринима-
лись исключительно как последователи Ходасевича); или сообще-
ство с более размытыми границами, которое менее отчетливо за-
являет о своих предпочтениях, идеологах и лидерах, вообще менее
отчетливо заявляет о себе как о сообществе, однако возникает и
существует в результате интенсивной коммуникации «молодых» и
«старших», делает эту коммуникацию одним из основных сюжетов
своей истории (что впоследствии, скажем, позволило говорить о
«парижской ноте» как «о школе Адамовича»). Наконец, предпри-
нимаются попытки «сплотить оба поколения», впрочем, не слиш-
ком успешные (объединение «Круг» (1935—1938). Точно так же во
всех «молодых» журналах, о которых пойдет речь в этой главе, обя-
зательно печатаются известные, давно завоевавшие признание ав-
торы. Иными словами, имеет смысл говорить о публичном образе
«молодого эмигрантского поколения» как о совместном проекте,
формирующем идентичность и «молодых», и «старших», побужда-
ющем литераторов идентифицировать себя с одним из поколенче-
ских полюсов и тем самым конструировать другой.

Но прежде чем обратиться к источникам, мы бегло наметим
опорные точки поколенческой риторики: напомним те историче-
ские модели «молодого поколения», которые не могут не учиты-
ваться нашими героями при построении собственной. Базовой, ко-
нечно, становится романтическая модель — тем более значимая,
что она имеет прямое отношение к эмигрантским символам. В тех
случаях, когда преемственность рефлексируется и акцентируется,
романтический образ поколения оказывается эталонным — разу-
меется, это высокий образ, образ, задающий планку высокого. Иг-
рая роль идеального образца, «поколение революций» восприни-
мается отстраненно и опосредованно — прежде всего через призму
русских неоромантических трактовок: так, Владимир Варшавский
предваряет книгу пространной цитатой из «Confession d’un enfant
du siecle» Мюссе, позаимствованной, в свою очередь, у Аполлона
Григорьева. Конечно, романтическая традиция задает образец по-
коления постольку, поскольку формирует особый тип поколенче-
ского сознания, особый способ переживания истории9, связывает
идею поколения с собственно «литературностью», обеспечивает
возникновение понятия литературного поколения10, в том числе и
в его российской версии.

Этап зарождения отечественной риторики «литературных по-
колений» для наших героев, безусловно, важен: недаром одно из
центральных мест в пантеоне «новой эмигрантской литературы»
занимает Лермонтов: «...Все удачники жуликоваты, даже Пушкин.
А вот Лермонтов — другое дело. <...> Лермонтов, Лермонтов, по-
мяни нас в доме Отца твоего! Как вообще можно говорить о пуш-
кинской эпохе! Существует только лермонтовское время, ибо даже
добросовестная серьезность Баратынского предпочтительнее Пуш-
кину, ибо трагичнее!»11 Заметим, что поколенческая риторика
появляется в русской литературе одновременно с образом идеаль-
ного, деятельного, реализовавшегося, но уже недостижимого, ухо-
дящего в прошлое «пушкинского поколения», — именно по отно-
шению к нему настоящее выглядит так «печально», а грядущее —
«иль пусто, иль темно». Характерно, что «лермонтовское время»
распознается «молодыми эмигрантами» именно как неуспешное и
трагичное.

С другой стороны, поколенческую рамку коллективной иден-
тичности подсказывает язык «шестидесятников» — один из доми-
нирующих языков эмигрантской публицистики 1920—1930-х (да-
леко не только литературной), язык, на котором охотно говорят
«старшие наставники» и который вынуждены освоить «входящие
в литературу», «молодые» литераторы. Образ нищей, бунтующей
молодости, несущей кардинальное обновление и разрушающей
привычные представления о границах литературы, плотно включен
в нормативные характеристики жизнеспособного общества. Для
нашей темы существенно, что текстуальное оформление такого
восприятия молодости впоследствии приписывается прежде всего
Тургеневу и Достоевскому12 — иными словами, шестидесятниче-

9 Об этом, например: Мангейм К. Проблема поколений // Новое литера-
турное обозрение. 1998. № 30. С. 7—47.

10 См., например: Нора П. Поколение как место памяти // Новое литера-
турное обозрение. 1998. № 30. С. 48—72.

11 Поплавский Б. О мистической атмосфере молодой литературы в эми-
грации // Числа. 1930. Кн. 2—3. Цит. по публ.: Поплавский Б. Неизданное:
Дневники, статьи, стихи, письма/Сост. и коммент. А. Богословского и Е. Ме-
негальдо. М.: Христианское изд-во, 1996. С. 257—258.

12 См., например: Wohl R. The Generation of 1914. Cambridge, Mass.: Harvard
Univ. Press, 1979. P. 204.
ский образ молодого поколения закрепляется с позиции «взгляда
извне», усваивается через апофатические определения, через сим-
волы отрицания и фигуры негативности13.

Еще один всплеск интереса к понятию поколения — в конце
XIX — начале XX века — связан с именем «наставника молодых
эмигрантских литераторов», Дмитрия Мережковского. В хрестома-
тийной статье «О причинах упадка и о новых течениях современ-
ной русской литературы», обозначая разрыв с позитивистской, «ре-
алистической» традицией, Мережковский предлагает образ нового,
но не вполне определившегося, смутно различимого поколения —
это поколение, соединяющее «величайшую силу» с «величайшим
бессилием»14, наделенное «тихим голосом <...> так, что далекая
толпа не может услышать»15, поколение, у которого «в груди нс
хватает дыхания, в жилах — крови»,16 жертвенное поколение, ко-
торому, вполне возможно, «ничего не удастся сделать»17, однако «в
чем бы ни обвиняли современное поколение, как бы над ним ни
смеялись, оно исполнит свое героическое призвание — умереть,
передав следующему, более счастливому поколению искру новой
жизни»1*.

В каком-то смысле из идеи жертвенного, вторичного литера-
турного поколения выстраивается конструкт «Серебряного века»
(напомним, что возникновение этого термина нередко связывают
с эмиграцией, а авторство приписывают Николаю Оцупу, редак-
тору журнала «Числа»). Омри Ронен в известном научном рассле-
довании выводит этимологию «металлургических метафор» из
концепции циклов, чередующихся в истории литературы, и обна-
руживает эту концепцию в нескольких формально не связанных
друг с другом источниках 1920-х годов: в текстах Мандельштама,
Иванова-Разумника и Пяста. Во всех трех источниках появляется
образ «тихой», «вторичной», «второй» и в этом значении «младшей»
литературной эпохи, которая может определяться только по отно-
шению к яркой, первичной, «старшей»19. Для наших целей не столь
важно, были ли знакомы идеологи «молодого» («второго», «незаме-

13 О тургеневских «Отцах и детях» в этом контексте: Дубин Б.В. Поколе-
ние: социологические границы понятия // Мониторинг общественного мне-
ния. 2002. № 2. С. 14-15.

14 Мережковский Д. О причинах упадка и новых течениях современной
русской литературы. СПб.: Типо-литография Б.М. Вольфа, 1893. С. 36.

15 Там же. С. 54.

16 Там же.

17 Там же. С. 40.

18 Там же. С. 56.

19 Ронен О. Серебряный век как умысел и вымысел / Авт. пер. с англ. М.:
ОГИ, 2000. С. 66-67, 88.
ценного») поколения именно с этими текстами, важнее, что сам
принцип подобного восприятия литературной истории приобретает
особую популярность в эмигрантских кругах.

Наконец, важна актуальность поколенческой риторики, воз-
растающая в самых разных интеллектуальных сообществах меж-
военной Европы20 одновременно с потребностью структурировать,
перевести в нормативную систему координат непроясненные сви-
детельства принципиально нового культурного опыта. Наши ге-
рои не раз ссылаются на чувство «заброшенности», объединившее
молодых европейцев после Первой мировой21, при этом образ
«нового человека», «человека тридцатых годов», ассоциируется
прежде всего с Селином и его Бардамю: «Замечательная книга Се-
лина своим названьем “Путешествие в глубь ночи” как бы очер-
чивает пределы того порочного круга, в котором, волей-неволей,
должны жить послевоенные поколения <...> Послевоенные люди
не могут закрыть глаза на зияющую перед ними пустоту; никакое
благополучие невозможно в современном мире»22. В уже цитиро-
вавшейся нами статье Марк Слоним сопровождает описание
«эмигрантской молодежи» выразительной фразой Ремарка: «Мы
стали грубыми, скорбными и поверхностными: я думаю, мы по-
гибли»23, но сами «молодые эмигранты» воспринимают Ремарка
скорее как «массовое чтение», наравне с Дэвидом Лоуренсом24.
Упоминание о «потерянном поколении» (а точнее, обо «всех по-
терянных поколениях Европы и Америки») появляется позднее, в
книге Варшавского25 — тогда же, когда бывшее «молодое поколе-
ние» впервые преподносится в качестве «незамеченного». Иными
словами, интересующие нас сюжеты эмигрантской литературной
жизни при желании вполне можно описать как одну из многочис-
ленных вариаций истории «поколения 1914 года» (что отчасти и
пытается сделать Владимир Варшавский). По мере того как эта
модель поколения формируется, оттачивается, приобретает из-
вестность, наши герои охотно заимствуют ее атрибуты, связанные
с «заброшенностью», «гибелью», «опустошенностью», «потерянно-

20 Wohl R. The Generation of 1914. Cambridge, Mass., 1979.

21 Например: Фельзен Ю. Письма ©Лермонтове //Числа. 1930—1931. № 4.
С. 75.

22 Терапиано Ю. Путешествие в глубь ночи // Числа. 1934. № 10. С. 210—
211.

23 Слоним М. Молодые писатели за рубежом // Воля России. 1929. № 10/
11. Цит. по публ.: Критика русского зарубежья: В 2 ч . М.: Олимп, ACT. 2002.
Ч. 2. С. 99.

24 Алферов А. Доклад, прочитанный в «Зеленой лампе» // Числа. 1933.
Кн. 9. С. 204.

25 Варшавский В. Незамеченное поколение. Нью-Йорк, 1956. С. 15.
стью». Однако «потерянное поколение» подчеркнуто трансна-
ционально, в основе его мифологии лежит бытовой анекдот,
«мелкий случай», указывающий на универсальность массовых ин-
ститутов: владелец гаража из французской деревушки называет
своего автомеханика представителем воевавшего и потому поте-
рянного для общества поколения, формулу запоминает Гертруда
Стайн и воспроизводит ее в обществе американских писателей (во
всяком случае, именно так выглядит эта история в пересказе Хе-
мингуэя). Таким образом, для Стайн поколенческие термины
фиксируют то смещение культурных масштабов и перераспределе-
ние институциональных границ, которое было спровоцировано
Первой мировой войной, — молодой французский автомеханик и
молодой американский писатель-эмигрант в этом смысле нахо-
дятся в равном положении. Что означало «молодое поколение»
для русского эмигрантского сообщества, какие ожидания связы-
вались с этим образом русскими эмигрантами-литераторами, мы
и намереваемся выяснить дальше.

Поиск молодого поколения, безусловно, начинается с расте-
рянных поисков новой русской литературы вообще («Существует
ли новая русская проза? Не хронологически, а качественно но-
вая?»26) и новой литературы «на новых местах», в эмиграции: «Мо-
жет показаться странным, что наша литература на новых местах, за
шесть лет, дала сравнительно мало нового»27; «10 лет не малый срок
по нашим временам. <...> Значит, мы очень можем заняться рас-
смотрением, что произошло с эмиграцией за 10 лет. Не выросло ли
в ней чего-нибудь нового?»28. Отсчет проведенных в эмиграции лет
становится одним из самых расхожих риторических приемов, од-
ним из самых удобных способов заявить о необходимости под-
ведения итогов, чаще неутешительных — «...За тридцать лет эми-
грантского блуждания мы не создали ни одного литературного
направления, ни одной крупной художественной ценности и не
выдвинули ни одной живой идеи»29. С одинаковой озабоченностью
произносятся цифры «десять», «тринадцать», «шестнадцать»,
«тридцать». Со своеобразным неврозом новизны — с постоянной
ревизией новых, специфически эмигрантских «достижений», с от-
чаянным отстаиванием права на собственную историю — связаны

26 Мочульский К. Новая проза // Звено. 1926. № 201. 5 дек. С. 1—2.

27 Крайний Антон. Полет в Европу // Современные записки. 1924. № 18.
Цит. по публ.: Критика русского зарубежья: В 2 ч . М., 2002. Ч. 1. С. 50.

28 Зеленая лампа: Беседа II. Доклад З.Н. Гиппиус «Русская литература в
изгнании»//Терапиано Ю. Встречи 1926—1971. М.: Intrada, 2002. С. 311.

29 Слоним М. Заметки об эмигрантской литературе // Воля России. 1931.
№ 7/9. Цит. по публ.: Критика русского зарубежья: В 2 ч . М., 2002. Ч. 2. С. 118.
настойчиво повторяющиеся вопросы о возможностях приобщения
к «современному» в эмиграции и определениях «современной
литературы» («Я решительно готов оспаривать, что “современ-
ность” — это исключительно привилегия советской литературы»30),
вообще настойчиво повторяющаяся тема современности; чрезвы-
чайно значимы заимствованные из философской публицистики
концепции «нового времени» и «нового человека». Подробнее мы
поговорим об этом в следующей главе, пока же важно констатиро-
вать повышенное, болезненное внимание к «новому», объединяю-
щее литераторов из самых разных эмигрантских кругов.

С другой стороны, ожиданию «смены» сопутствует неприятие
идеи поколенческого разрыва: важна генеалогия, преемствен-
ность — русская литература эмигрировала, но не исчезла. В статье,
открывающей известный цикл с общим названием «Коммента-
рии», Георгий Адамович предлагает компромисс: «Часто приходит-
ся слышать: — Нет хороших и дурных эпох в искусстве. Никто не
прав и никто не виноват. Каждое поколение отрицает наследие
предыдущего. Каждый истинный художник должен быть художни-
ком-революционером... И прочая, и прочая, и прочая. Эта легко-
мысленная теория имеет и свою формулу: ход коня. Основная
мысль ее (о неизбежности смен) правильна. Действительно, в мире
все происходит так. Но вывод о “непротивлении злу” по природе
своей нигилистичен. Нежели человеческий разум окончательно
решил склониться перед фактами и отказывается управлять ими?..
Если художник не шут и не ребенок, то он знает, что у искусства
есть цель. И тогда у него есть некоторый “критерий оценки”. В ис-
кусстве были эпохи упадка и просветления. Это не может не пом-
нить поэт первой четверти двадцатого века, определяя свое место
в истории. И совершенно безразлично, разрушает ли он традиции
или “топчется на месте”. Это зависит от того, чем занимались его
ближайшие предшественники: можно ли взять их с собой в дорогу
или необходимо “сбросить с корабля современности”»31. Вполне
прозрачно намекая на «формалистскую» концепцию поколения
(обыгрывая название недавней книги Шкловского «Ход коня»),
Адамович противопоставляет ей собственную, подчеркнуто оце-
ночную, «субъективную», в полном соответствии с требованиями
«субъективной критики», версию: смена поколений онтологичес-
ки неизбежна, но этим процессом можно рационально управлять,
причем точкой отсчета для выстраивания правильной поколенче-

30 Бем А. Мысли о современной русской литературе // Своими путями.
1925. № 6. С. 19-22.

31 Адамович Г. Комментарии // Цех поэтов: Альманах. Берлин. 1923. № 4.
С. 59—64. Цит. по изд.: Адамович Г. Собр. соч. СПб., 2000. С. 254—255.
ской стратегии становится фигура «ближайшего предшественни-
ка» — тут же приобретающая повышенную значимость.

Журналы «Новый дом» (1926—1927), «Новый корабль» (1927—
1928), отчасти издательство «Новые писатели» (1929) пытаются
удовлетворить эти противоречивые ожидания, добросовестно со-
вмещая «новизну» и «преемственность». Редакция «Нового дома»
(Нина Берберова, Довид Кнут, Юрий Терапиано, Всеволод Фохт)
объявляет, что журнал «основан молодыми силами», эти силы стре-
мятся «вновь стать идейными» и убеждены: «В единении поколе-
ний возникает непрерывная преемственность идей»32. Редакция
«Нового корабля» (Владимир Злобин, Юрий Терапиано, Лев Эн-
гельгардт) декларирует: «Слово, слишком часто повторяемое, —
“новый” — мало внушает доверия: привычка к старым колеям
сильна. Но мы и не претендуем на новизну ab ovo, “без роду без
племени”. Хотя мы не включаем себя ни в какие установленные
рубрики литературы (“идеалисты”, “реалисты”, “символисты”,
“эстеты” просто и т.д.), не включаемся также ни в какие определен-
ные группы эмиграции, — мы имеем свою родословную в истории
русского духа и мысли. Гоголь, Достоевский, Лермонтов, Владимир
Соловьев — вот имена в прошлом, с которыми для нас связывает-
ся будущее»33. Принципы, по которым формируется пантеон, как
и пагубность привычки к старым колеям, не требуют пояснений —
образы отталкиваемого и принимаемого прошлого размыты, коль
скоро размыт коллективный образ новых, молодых сил.

Ключевым для сборки этого образа оказывается слово «идея».
Желание «стать идейными» прежде всего отсылает к риторике
«Воскресных» собраний — статья Зинаиды Гиппиус, осуждающая
«отсутствие общих идей», «отталкивание, до презрительного трепе-
та от самого слова — “идеология”»34, опубликована в первом же
номере «Нового дома». Риторика «идейности», позволяющая по-
чувствовать собственную причастность философским, теологиче-
ским, политическим практикам и отложить нерешенные вопросы
о том, как теперь следует действовать в литературном пространстве,
охотно включается в монолог «молодого литератора». Тем более что
при этом возникает возможность апеллировать к уже сформировав-
шемуся за пределами института литературы образу «молодого эмиг-
рантского поколения» — к стратегии «младоевразийцев». Юрий
Терапиано восклицает: «Даже евразийцы поняли, что будущее пой-
дет полинии не только политического, но непременно религиоз-
но-общественного движения; что необходимо проявить волю к

32 Новый дом. 1926. № 1. С. 3.

33 Новый корабль. 1927. № 1. С. 3.

34 Гиппиус 3. Прописи //Новый дом. 1926. №1. С. 17—20
осознанию миссии русского народа и понять, что мы не мертвецы
и не беженцы <...>. Почти все наши журналы и газеты издаются
политическими группами. Литература и отделы статей — почетный
привесок — в журналах; в газетах — и того хуже. <...> Нет объеди-
няющего духовного стержня, нет единства устремления. <...> Стар-
шее — в смысле последовательной смены течений, и самое новое
поколения нашли между собой точки соприкосновения, тогда как
среднее — последователи вещности и формализма выпали из игры.
<...> Сближение произошло во имя духа и личности, во имя нача-
ла идейности, в свое время полностью или частично отвергнутых
представителями поколений предшествовавших»35. Так или иначе
«новые» журналы предлагают не столько конструкцию и даже не
столько идеологию «молодого литературного поколения», сколько
«идею» о том, что это поколение может и должно возникнуть. «Мо-
лодое поколение» предстает как еще нереализованный, неясный
проект, однако, несомненно, как проект оптимистический: «Испо-
ведуя оптимизм как мировоззрение <...>, мы счастливы в нынеш-
них трудных условиях»36.

В то же время на страницах «Нового дома» и «Нового корабля»
отрабатываются особые стратегии самопрезентации — начинаю-
щий литератор заявляет о своей эмигрантской идентичности и не
отделяет себя от «нынешних трудных условий»: «Живя на чужбине
и не забывая России, мы, однако, не тоскуем по ее “березкам” и
“ручейкам”. Она с нами, она в нас самих... Но и Европа — старая
сокровищница мировой духовности дорога нам»37. «Трудные усло-
вия», включенные в структуру идентичности, диктуют два способа
говорить о себе (отчасти противоположных, отчасти пересекаю-
щихся). Во-первых — выстраивание образа «я» (или «мы») через
фигуры самооправдания: «Часто жалуются на отсутствие “голосов
из публики”, указывают, что нет признаков грядущей “смены”, хотя
бы из поколения тридцатилетних. Но молчание — еще не означает
отсутствия жизни. Мы стали скупее на слова, суровее. ...Молодежь
учится в условиях крайне тяжелых, но учится упорно»38. Второй
способ — связать образ «мы» с безусловно позитивным, хотя и
«трагическим», «героическим», образом эмиграции. Так, Николай
Фрейденштейн (кажется, это единственная его публикация, подпи-
санная настоящим именем, — более известен псевдоним «Юрий

35 Терапиано Ю. Журнал и читатель// Новый корабль. 1927. № 1. Цит. по
публ.: Терапиано Ю. Встречи 1926—1971. М.: Intrada, 2002. С. 178—179.

36 Новый дом. 1926. № 1. С. 3.

37 Там же.

зк Терапиано Ю. Журнал и читатель// Новый корабль. 1927. № 1. Цит. по
публ.: Терапиано Ю. Встречи 1926—1971. М., 2002. С. 178 — 179.
Фельзен») завершает статью об эмигрантском происхождении ро-
мантизма жизнеутверждающей кодой: «В теперешних условиях
предпосылки те же. Буду надеяться, что эта параллель — символ»39.

Обе стратегии привлекают внимание «старших наставников»,
далеко не уверенных в возможности литературы в эмиграции, од-
нако же убежденных в особой миссии такой литературы. Лите-
раторы-дебютанты, готовые определять себя в этом диапазоне,
охотно распознаются в качестве долгожданной смены. «Особых
“достижений” от них никто не ждет», — замечает Адамович о «мо-
лодых» эмигрантских литераторах40; «Принято говорить, что с
эмиграции многое спросится»41, — подчеркивает он же.

Второй, условно говоря, «позитивной» стратегии самопрезен-
тации следует Нина Берберова, когда, выступая от имени «литера-
турной молодежи» на одном из первых заседаний «Зеленой лампы»,
превращает приверженность «нынешним условиям» во вполне убе-
дительную программу письма:

«Я позволю себе сказать несколько слов по поводу литератур-
ной молодежи в эмиграции. Само существование ее многим ка-
жется спорным. За старшими писателями признается право на су-
ществование, — они якобы заряжены российским еще зарядом;
молодежь прежней России не знала и поэтому, оторванная от Рос-
сии, не может “описывать” Россию. <...> Правда, все это исходит
от людей, не имеющих прямого касательства к творчеству. А в это
же время единственные компетентные судьи — старшие писате-
ли — с любовью и вниманием следят за творчеством молодых. Они
не требуют от «молодежи» ни описательства, ни новизны ради но-
визны. Сегодняшний день, сегодняшний час — для литературной
эмигрантской молодежи самый важный. Сейчас, унеся в себе Рос-
сию, она становится “лицом к Европе”, где почитали за счастье
жить лучшие русские писатели. <...> Мы слышали здесь, что в Ев-
ропе не о чем писать, кроме как о джаз-банде. На это нечего отве-
тить. Хочется сказать одно: можно всю жизнь писать и о джаз-бан-
де, оставаясь русским писателем. Надо только писать в духе русской
литературы. Литературная эмигрантская молодежь проникнута, в
большей степени, этим духом и жаждет единения и преемствен-
ности»42.

39 Фрейденштейн Н. Французская эмиграция и литература // Новый ко-
рабль. 1927. № 1. С. 30.

40 Адамович Г. Литературные беседы // Звено. 1927. № 208. С. 1.

41 Адамович Г. О французской «iniquietude» и русской тревоге // Последние
новости. 1928. 13 дек. С. 2.

42 Зеленая лампа: Беседа III //Терапиано Ю. Встречи 1926—1971. М.:
Intrada, 2002. С. 325-326.
Очевидные адресаты берберовской реплики — «компетентные
судьи», — конечно, должны были признать существование литера-
турной молодежи, даже если до сих пор у них имелись сомнения на
этот счет: готовность писать о «сегодняшнем дне» заявлена так, что
подразумевает и «идею», и «преемственность», и «новизну», — но
не «ради новизны», иными словами, не ради литературных экспе-
риментов, а ради самого переживания современности. Эта про-
грамма легко переводится на язык «старших писателей»: молодежь
занялась наконец осмыслением нового, сложного и трагического
культурного опыта и предпочитает «эмигрантские темы». Именно
обнаруживая «несколько затеплившихся дарований, не чуждаю-
щихся эмигрантских тем», Михаил Цетлин утверждает: «Автору
этих заметок приходилось скептически высказываться о возможно-
сти появления в эмиграции достойной смены старшему поколению
писателей-беллетристов <...>. Но <...> литература, как все живое,
пластична и многообразна. Ростки ее пробиваются и на неблаго-
приятной почве и вот-вот готовы разрастись, назло хорошо воору-
женному доводами скептицизму»43. Итак, «молодое поколение» су-
ществует, коль скоро может быть увидено глазами «старших».
«Наша молодежь, прожившая за границей семь-восемь лет и толь-
ко здесь по-настоящему вошедшая в жизнь, естественно и творче-
ство свое связывает с этой жизнью, а не с московской или сибир-
ской. <...> Нина Одоевцева сюжеты своих женских рассказов тоже
берет исключительно из жизни русских в Париже»44, — возникший
в сознании Сергея Постникова курьезный сплав Нины Берберовой
с Ириной Одоевцевой, безусловно, один из первых обобщенных
образов «молодой литературы».

Четыре года спустя после выступления Берберовой Марк
Слоним замечает: «...Изображения эмиграции <...> равно избега-
ют и старые, и молодые»45. Возможно, не все согласились бы с
таким радикальным утверждением, однако «молодое поколение» в
самом деле очень скоро перестает распознаваться через интерес к
«эмигрантским темам», во всяком случае, этот критерий явно от-
ходит на второй план. Напротив, все большей популярностью
пользуется другой способ говорить об «эмигрантской молоде-
жи» — связывающий «трудные условия» с трудностями самопре-
зентации, с затрудненностью речи. С этой точки зрения кон-

43 Цетлин М. Эмигрантское // Современные записки. 1927. № 32. Цит. по
публ.: Критика русского зарубежья: В 2 ч . М., 2002. Ч. 2. С. 207—208.

44 Постников С. О молодой эмигрантской литературе // Воля России. 1927.
№ 5/6. С. 215-225.

45 Слоним М. Заметки об эмигрантской литературе // Воля России. 1931.
№ 7/9. Цит. по публ.: Критика русского зарубежья: В 2 ч . М., 2002. Ч. 2. С. 121.
структ «молодого поколения» принимается постольку, поскольку
подразумевает уязвимость и даже инфантильность, потребность в
помощи, одобрении, снисхождении, поощрении, поддержке: «Ли-
тературу, конечно, надо бы ценить и судить, не внося в нее посто-
ронних соображений. Но за литературой есть человек. И сама
жизнь, история, судьба, — не знаю, как сказать яснее, — требует
сейчас литературного снисхождения для этих, в своем роде “бес-
призорных детей” России»46; «Косноязычный стих, нелепая стро-
фа могут быть значительнее самых “гладких” строк. Да, молодые
поэты говорят невнятно, часто неразборчиво; среди них нет осле-
пительных дарований, им далеко до совершенства, но они за-
ставляют прислушиваться к себе. Им есть что сказать. Эта воля
выразить себя в слове, пожалуй, самая характерная черта их твор-
чества. Вот почему судить их можно не только по делам, но и по
намерениям» 47. Значимым оказывается сам факт письма, само
намерение «молодых» быть поэтами. За образом «молодого поко-
ления» прочно закрепляются атрибуты литературной вторично-
сти — «бедный язык», «слабый голос», что, впрочем, вполне со-
гласуется с литературными программами «компетентных судей»,
«наставников»: с идеями «простоты и ясности» (Вячеслав Ходасе-
вич), «письма о главном» (Зинаида Гиппиус, Дмитрий Мережков-
ский) и более радикальными концепциями молчания, немоты,
неявного высказывания (Георгий Адамович). Заметим, что поэты
и критики, совсем недавно олицетворявшие «декадентскую лите-
ратуру», — прежде всего Адамович — шумно заявляют об устало-
сти от «словесных орнаментов». «Среднее поколение», казалось
бы, «выпавшее из игры», постепенно перестает ассоциироваться с
«формальными» экспериментами — цепь литературной преем-
ственности восстановлена.

Иными словами, из двух определений литературной молодо-
сти — молодое как «современное», существующее «здесь и сейчас»,
и молодое как младшее, неопытное, вторичное, остро нуждающе-
еся в старших наставниках, — предпочтение явно отдается второму.
Так или иначе к началу 1930-х годов образ «молодого эмигрант-
ского поколения» если не окончательно сформирован, то, во вся-
ком случае, полностью принят, прочно укоренен в публицистиче-
ской риторике. Определен набор ожиданий, которые следует
связывать с «молодой литературой», оценен горизонт ее возможно-

46 Адамович Г. Новые писатели («Колесо», повесть В. Яновского) // По-
следние новости. 1930. 20 февраля. Цит. по публ.: Адамович Г. Собр. соч. СПб.,
2002. Кн. 1. С. 299.

47 Мочульский К. Молодые поэты // Последние новости. 1929. 13 июня.
стей. Именно в эти годы в статье с недвусмысленным названием
«Молодые писатели за рубежом» Марк Слоним предлагает «усло-
виться насчет самого термина “молодые писатели”»48. Описанный
Слонимом способ различать «молодое поколение», «старшее» и
«промежуточное», который по сей день воспроизводится истори-
ками эмигрантской литературы, основывается, как мы выяснили
в предыдущей главе, на двух критериях — возрастном и статусном.
При всей противоречивости этого совмещения (один критерий
аскриптивный, другой достижительный), оно вполне укладывается
в логику поколенческого языка: возраст и статус в данном случае
объединяет их универсальность, повторяемость, воспроизводи-
мость. Коль скоро «молодое эмигрантское поколение» не вос-
принимается в качестве носителя особых, присущих только ему
ценностей и установок, логично предположить, что сюжет инфан-
тильной молодости должен смениться сюжетом взросления: «“Мо-
лодых” пришлось признать, о них пришлось заговорить даже тем
из критиков, которые в начале относились к ним с плохо скрытым
презрением. Их творчеством заинтересовались и представители
старшего поколения. Имена многих из молодежи проникли в ши-
рокую публику. Им пора уже из “молодых писателей” становиться
просто писателями. Вместе с известной степенью самоутверждения
приходит и повышение требований к их произведениям: молодость
или неопытность уже перестают быть оправданием и извинением
художественных недостатков и промахов»49. Хотя несколькими
строками выше Слоним упоминает об организованном им же «мо-
лодом» объединении «Кочевье», констатация признания подразу-
мевает для него, что разговор о «молодых» (как, впрочем, и о «стар-
ших») писателях исчерпан.

Вскоре после этого заявления в свет выходит первый номер
«Чисел» с еще одним гипотетическим проектом «новой литерату-
ры»: «Было бы нескромно со стороны организаторов “Чисел”
утверждать, что вокруг сборника непременно возникнет что-то но-
вое и ценное. Но у нас есть надежды на это, и думается, что эти
надежды не так уж трудно обосновать»50. При этом редакция пред-
стательствует за «сыновей», «лишенных веры отцов», а среди авто-
ров явно преобладают те, кто совсем недавно был признан в каче-
стве «молодых литераторов» (Юрий Терапиано, Борис Поплавский,
Юрий Фельзен). Разумеется, «Числа», несмотря на очевидный пат-
ронаж «старших», были восприняты как «молодой» ответ респек-

48 Слоним М. Молодые писатели за рубежом // Воля России. 1929. № 10/
11. Цит. по публ.: Критика русского зарубежья: В 2 ч. М., 2002. Ч. 2. С. 99.

49 Там же. С. 101.

50 Числа. 1930. Кн. 1.С. 6.
табельным «Современным запискам»: «Они <...> мыслили себя
органом, преимущественно нового поколения, духовно формиру-
ющегося в эмиграции. Скажем просто, они желали быть моложе и
менее маститыми, чем ‘"Современные записки”»51.

В то же время первые отзывы рецензентов проникнуты не-
доумением. Кроме обещанной молодости и новизны, внимание
привлекает имя Пруста, неоднократно повторенное на страницах
журнала, но в остальном «Числа» кажутся потоком практически не-
считываемых смыслов. Стратегия, предложенная в редакционном
предисловии, как и общая стратегия составления номера, призна-
ется неопределенной, невнятной, непоследовательной, несуще-
ствующей либо заведомо обреченной на провал: «Одинока в жур-
нале и пока совершенно не оправдана программная статья, хотя и
придан ей стиль литературного манифеста доброго старого време-
ни. <...> После прочтения ее остается впечатление, что забил це-
лительный ключ, но не найдена болезнь, от которой он должен
исцелять»52; «К сожалению, ни поэтические, ни прозаические про-
изведения “Чисел”, ни статьи журнала не указывают, в чем имен-
но видят создатели и руководители журнала то новое мировоззре-
ние, то формирующееся художественное течение, которому они
хотели бы служить <...>. Думается, что для самих руководителей
журнала совершенно неясно, в какую сторону идти журналу. Этим,
вероятно, объясняется приглушенный тон статей, отсутствие каких
бы то ни было резких и четкий высказываний, какая-то внутрен-
няя компромиссность, производящая очень досадное впечатле-
ние»53; «Организаторам “Чисел” <...> хочется быть зачинателями
“какого-то нового мировоззрения или чего-то еще неуловимого”».
Затруднения только в том, что никаких идей, ни общих, ни специ-
ально-литературных у них нет, — и они сами это мужественно при-
знают <...>. Они составляют партию, в надежде, что идеи в ней
заведутся. Нам кажется, что высказывать такую надежду со сторо-
ны журнала неосновательно и невыгодно. <...> Было бы много
лучше, если бы устроители журнала не брали бы на себя явно не-
посильных задач <...> и <...> просто сказали, что в эмигрантских
журналах тесно, особенно молодежи (настоящей и так называе-
мой) — а потому “Числа” и возникают»54.

Тем не менее «Числам» (и в гораздо меньшей степени своеоб-
разному клону «Чисел», журналу «Встречи» (1934)) очень скоро

51	Литовцев С. [Поляков С.] Числа// Последние новости. 1931. 2 июля. С. 2.

52	Савельев А. «Числа». № 1 // Руль. 1930. 26 марта.

53	Слоним М. Новый эмигрантский журнал («Числа») // Воля России. 1930.
№ 3.

54	Ходасевич В. Летучие листы. «Числа» // Возрождение. 1930. 27 марта.
С. 3.

5.	Заказ № 1637.
удается превратить собственную версию «молодого поколения» в
центральную, доминирующую на литературной сцене.

Прежде всего «Числа» упраздняют «широкого читателя». Ак-
тивно подхватывая встревоженные разговоры о том, что читатель-
ские предпочтения в эмиграции все чаще отдаются не элитарным,
а массовым жанрам, авторы «Чисел» переводят размышления на
эту тему в другой регистр — заявляют об отсутствии читателя, о
смерти читателя. «...На его могильной плите красуется надпись
“русский интеллигент”. <...> Конечно, он был наивен, анархичен,
нигилистичен, в голове у него был сумбур, но все-таки, с тех пор
как стоит мир, лучшего читателя в мире не было»55, — модель «ли-
тературы без читателя», описанная Георгием Ивановым, может
трактоваться в других материалах журнала как трагическая неиз-
бежность («Читателей нет, издателей нет»56) или сознательный вы-
бор («Молодая эмигрантская литература замкнулась в себе <...> не
дав читателям ни одного хоть сколько-нибудь приемлемого для них
произведения»57), но в любом случае традиционная читательская
инстанция выносится за рамки того литературного пространства,
в котором намереваются действовать «Числа». Помимо читателей-
призраков — умершего и еще не родившегося, грядущего читате-
ля — в этом пространстве остается только читатель-литератор, чи-
татель-профессионал.

Именно на профессиональных, подготовленных, посвященных
читателей ориентирована стратегия недоговоренности, полунаме-
ков, полуобещаний, загадок и парадоксов. Если подчеркнуто доро-
гое («роскошное», «богатое») оформление журнала отсылает такого
читателя к петербургскому «Аполлону», то программная статья, от-
крывающая первый номер, — к эмигрантской риторике бездомно-
сти и нищеты. Самые чувствительные струны задеты, и остается
только гадать: предложат ли «Числа» столь недостающую идею мо-
лодого эмигрантского поколения или создадут новую школу, на-
правление, течение, идентифицируются, наконец, с определенной
«литературной рубрикой», утолив ностальгию по «добрым старым
временам». Интонации манифеста в сочетании с неопределеннос-
тью и недосказанностью побуждают коллег-литераторов ловить
скупо брошенные слова и выдвигать собственные предположения о
стратегии нового журнала. Эти предположения ревностно собира-
ются и с готовностью публикуются «Числами»: будь то упрек в

55 Иванов Г. Без читателя // Числа. 1931. Кн. 5. С. 148—149.

56 Варшавский В. О «герое» эмигрантской молодой литературы // Числа.
1932. Кн. 6. С. 167.

57 Алферов А. Доклад, прочитанный в «Зеленой лампе» // Числа. 1933.
Кн.9. С. 204.
аполитичности и асоциальности, высказанный Зинаидой Гиппиус58,
неодобрительная статья Георгия Федотова «О смерти, культуре и
“Числах”»59, обзор рецензий на «Числа»60 или подборка «Откликов
отовсюду», написанных, конечно, не случайными читателями, а на-
чинающими, прежде не печатавшимися в «Числах» литераторами61.
Рецензенты ломают голову над названием журнала? Прекрасно.
«Отчего не “Зарубежные записки”, не “Светлые зори”, не “Вдали от
Родины”, например? Догадкам не было конца»62, — удовлетворен-
но констатирует обозреватель «Чисел» и, разумеется, не сообщает
разгадку, ссылаясь на пушкинскую любовь к названиям, «которые
ничего не значат», и цитируя Блока: «Я отворю... Но пусть немного
еще помучается он!» Уже во втором номере появляется сообщение о
вечере, посвященном «Числам» и «Современным запискам»: «По-
чти все <...> отмечают, что “Числа” принесли с собой “какую-то но-
вую атмосферу”»63. Название вечера характерно: «Чего они хотят?».
Итак, самопрезентация «Чисел» выстраивается при помощи умело
предъявленных высказываний других — как правило, этим выска-
зываниям предшествует намек, техника осторожного балансирова-
ния между многозначительностью («я отворю...») и стиранием
смысла («это ничего не значит»). Собственный образ, увиденный
через призму чужого взгляда, становится объектом пристального
внимания, любования, обсуждения. При этом иллюзия умолчания,
нежелания говорить о себе поддерживается при каждом удобном
случае, — скажем, Борис Поплавский в очередном манифесте, оза-
главленном «Вокруг “Чисел”», подчеркивает: «Трудно написать о
нас самих. <...> Символисты и сюрреалисты бесконечно много на-
писали о себе. Новая эмигрантская литература — почти ничего»64.

Однако стратегия умолчания срабатывает только в сочетании
с резкими жестами. Чтобы заставить литературное сообщество хо-
дить «вокруг “Чисел”» и угадывать, чего же они, собственно, хотят,
потребовались не только намеки, но и манифестации радикальных
намерений — негромкие по сравнению с практиками русского
авангарда или французского сюрреализма, но ясно различимые в
эмигрантской литературной среде. На фоне «Нового дома» и «Но-
вого корабля» «Числа», безусловно, воспринимаются как enfant

58 Крайний Антон. Литературные размышления // Числа. 1930. Кн. 2/3.
С. 148-154.

59 Федотов Г. О смерти, культуре и «Числах» // Числа. 1930—1931. Кн. 4.
С. 143-145.

60 По рецензиям // Числа. 1930—1931. Кн. 4. С. 210—211.

61 Отклики отовсюду И Числа. 1934. Кн. 10. С. 249.

62 По рецензиям // Числа. 1930—1931. Кн. 4. С. 210—211.

63 Числа. 1930. Кн. 2/3. С. 278-279.

64 Поплавский Б. Вокруг «Чисел» // Числа. 1933. Кн. 9. Цит. по публ.:/7о-
плавский Б. Неизданное. М., 1996. С. 299.
terrible. Ощущение конфликта создается при помощи смены зна-
ков — если прежде с образом «молодого поколения» связывался
неопределенный, но оптимистический интерес «ко всем областям
жизни»65, то вместе с «Числами» появляется другой вариант «раз-
говора о главном» — столь же неопределенный, но скорее песси-
мистический: «...У всех, кто не хочет принять современной жизни
такой, как она дается извне, обостряется желание знать самое про-
стое и главное: цель жизни, смысл смерти»66. Мы уже знаем, как
было прочитано это заявление, что именно показалось в нем новым
и провокативным: подчеркнутая асоциальность и слово «смерть».

Декларируя намерение издавать журнал «вне политики», «Чис-
ла», конечно, прямо обращаются к своим политизированным на-
ставникам — обращение было услышано и воспринято именно как
вызов. Из этой декларации, однако, не следует, что политика вы-
носится за рамки индивидуальной системы ценностей или даже за
пределы представлений о литературе. Идеи аполитичности и «чи-
стой литературности» авторам «Чисел» в равной степени не близ-
ки — отказ от политики в данном случае означает прежде всего
отказ от четко обозначенных ориентиров, отказ оттого, что услов-
ный «эмигрантский читатель» традиционно распознавал в качестве
«позиции» периодического издания. «Числа» предпринимают
поиск такой территории самоопределения, которая могла бы про-
тивостоять любой социальной оформленности, всему тому, что
принято связывать с отношениями господства и подчинения, с
символами поражения и успеха.

Именно на этой утопической территории обитает «новый че-
ловек», поколенческий герой, антропологию которого активно раз-
рабатывают авторы журнала. И «эмигрантом 30-х годов», и «геро-
ем эмигрантской молодой литературы» признается прежде всего
«внутренний человек», «подпольный человек», нищий духом и без-
денежный, — не имеющий отношения ни к каким формам «авто-
ритетного распределения ресурсов», если воспользоваться лако-
ничным определением власти, предложенным Дэвидом Истоном.
«Кто является героем этой литературы? Это действительно как бы
“голый” человек, и на нем нет “ни кожи от зверя, ни шерсти от
овцы” <...>. В социальном смысле он находится в пустоте, нигде и
ни в каком времени»; «Современный человек <...> нищ и наг, по-
тому что совестлив. Мне кажется, эта воля — отказ, обеднение, ре-
шимость выдерживать одиночество, выносить пустоту — самое зна-
чительное, что приобрело новое поколение»67. За намеченным

65 Новый корабль. 1927. № 1. С. 3.

66 Числа. 1930. Кн. 1. С. 6.

67 Варшавский В. О «герое» эмигрантской молодой литературы // Числа.
1932. Кн. 6. С. 164; Терапиано Ю. Человек 30-х годов // Числа. 1933. Кн. 7/8.
С. 212.
сюжетом разрыва поколений скрывается, с одной стороны, рито-
рика непослушания, с другой — растерянность, непроясненность
задач, непонимание того, каким образом можно использовать об-
ретенную свободу.

Борис Поплавский, усиленно пытавшийся заполнить образ
пустого, подпольного пространства, прежде всего провозглашая,
как в свое время Мережковский, появление «новой атмосферы» —
«мистической», «религиозной», антипозитивистской68, в статье «О
смерти и жалости в “Числах”» признается: «Точной идеологии еще
нет, но не пора ли мистической молодежи открыто и как можно
резче заявить о заветной своей тенденции. Но как раз резкости и
отчетливости, даже необходимой непримиримости и грубости, еще
не научился “эмигрантский молодой человек”, хотя бы у “братьев”
своих сюрреалистов. Нужно бороться, может быть, даже некультур-
ными средствами, нужно среди грохота кричать о своем. Ибо наше
поколение вскипело, и пора ему уже вырваться на поверхность, или
сердце его разорвется, и оно погибнет»69. Иными словами, резкость
и отчетливость жеста должны предшествовать возникновению точ-
ной идеологии, в качестве основного условия поколенческой реа-
лизации провозглашается конфликт как таковой, противостояние
как таковое. С этой точки зрения самым радикальным субъектив-
ным действием и впрямь может быть только смерть («Как жить?
Погибать»70), а идеальным способом интерсубъективного взаимо-
действия — только жалость. Тема трудных эмигрантских условий
окрашивается в апокалиптические тона; подразумевается уже не
просто тяжелое, но предельное, пограничное существование, суще-
ствование на грани гибели, на грани катастрофы.

Одновременно с декларативной маргинализацией «молодого
поколения» свои позиции на литературной сцене укрепляет поко-
ление «среднее», «промежуточное». Малейшие признаки поколен-
ческого разрыва охотно фиксируются, поскольку разрыв в данном
случае подразумевает возникновение новой ниши — возрастает
роль сторонней, но заинтересованной инстанции, способной не
только увидеть и описать сюжет взаимоотношений «старших» и
«молодых», но и принять в нем участие. Сложившийся образ ин-
фантильной, несамостоятельной «молодой поросли» предполагает,
что поколенческий конфликт должен описываться как история

68 См., например: Поплавский Б. О мистической атмосфере молодой ли-
тературы в эмиграции // Числа. 1930. Кн. 2—3. С. 308 —311.

69 Поплавский Б. О смерти и жалости в «Числах» // Новая газета. 1931.
1 апр. Цит. по публ.: Поплавский Б. Неизданное. М., 1996. С. 264.

70 Поплавский Б. О мистической атмосфере молодой литературы в эми-
грации Ц Числа. 1930. Кн. 2—3. Цит. по публ.: Поплавский Б. Неизданное. М.,
1996. С. 257.
оставленное™, одиночества, неприкаянности. Георгий Адамович
восклицает: «“Дети” предоставлены сами себе, они с отцами не-
сравненно вежливее, чем были предыдущие поколения, но они не
знают, о чем с ними говорить. Миры рушатся, а те все описывают
природу...»71. «Среднее поколение» с готовностью оказывает «мо-
лодым» необходимую поддержку, окончательно закрепляя за обра-
зом «старшего литератора» набор негативных значений: нечувстви-
тельность к новому, косность, безучастность, замкнутость; «им все
равно, есть ли у них смена»72, — подчеркивает Владислав Ходасе-
вич. Сюжет вторичного, но столь значимого для эмиграции «моло-
дого поколения» обогащается интонациями жалости и метафора-
ми смерти: «Если эти ростки не погибнут — придется признать, что
они всем обязаны только себе. <...> Если эмиграция даст зачахнуть
молодой словесности, она не выполнит главного и, может быть,
единственного своего назначения. Но и в этом случае будущий
историк с любовью и удивлением преклонится перед подвигом тех,
о ком я говорю: перед талантливыми и бездарными, перед умны-
ми и неумными одинаково, ибо в доброй, благой, в прекрасной
воле своей они все равны»73.

В то время как «старшим литераторам» отводится роль баллас-
та, неустранимого препятствия, перекрывающего «доступ в печат-
ные органы»74, скорректированный образ «молодого поколения»
вновь оказывается «подлинно эмигрантским», на него, разумеется,
проецируются все надежды, так или иначе связываемые с эмигра-
цией. Однако и Ходасевич, обвиняющий «старшую» литературу в
том, что она «не сумела стать подлинно эмигрантской»75, и Адамо-
вич, заявляющий, что «молодая» литература переживает «самый
эмигрантский период»76, имеют в виду, конечно, не те «эмигрант-
ские темы», которые ожидал увидеть в произведениях писателей-де-
бютантов М.О. Цетлин (тему «эмигрантского труда», «разнообраз-
ных и неожиданных профессий», «существования в чужой обста-
новке» и т.п.77). На сей раз имеется в виду не столько «тема», сколько

71 Адамович Г. О литературе в эмиграции // Современные записки. 1932.
№ 50. С. 327-339.

72 Ходасевич В. Литература в изгнании // Возрождение. 1933. 27 янв., 4 мая.
Цит. по публ.: Критика русского зарубежья: В 2 ч . М., 2002. Ч. 1. С. 348.

73 Ходасевич В. Подвиг // Возрождение. 1932. 21 апр. Цит. по публ.: Лите-
ратурные статьи и воспоминания. Нью-Йорк, 1954. С. 281.

74 Там же.

75 Ходасевич В. Литература в изгнании // Возрождение. 1933. 27 янв., 4 мая.
Цит. по публ.: Критика русского зарубежья: В 2 ч . М., 2002. Ч. 1. С. 345.

76 Адамович Г. Парижские впечатления //Парижские новости. 1934. 12 апр.
С. 2.

77 Цетлин М. Эмигрантское // Современные записки. 1927. № 32. Цит. по
публ.: Критика русского зарубежья: В 2 ч . М., 2002. Ч. 1. С. 211—212.
«идея» эмигрантскости, эмигрантский «стиль»78, который требует
не отражения, не изображения, а воплощения. «Эмигрантскость»
подразумевает особую (хотя и не вполне понятно, какую) поведен-
ческую модель, особый (хотя и весьма смутно представимый) спо-
соб определять себя в литературном пространстве. Иначе говоря,
формула «молодое поколение — единственная надежда эмиграции»
постепенно подменяется другой: «молодое поколение — единствен-
ный носитель эмигрантского стиля». Для конструирования образа
этого поколения уже недостаточно таких универсальных характери-
стик, как возраст или статус: не всякий «молодой» или «начинаю-
щий» литератор может быть признан «подлинно эмигрантским».
Однако и «точная идеология» — мы это помним — существует толь-
ко в модальности обещания и чаяния. Итак, чтобы продолжать опи-
сывать борьбу за ключевые, влиятельные позиции на литературной
сцене в терминах именно поколенческого конфликта, а значит, и
признать за «молодым эмигрантским поколением» право на даль-
нейшее существование, мало просто обнаружить это поколение —
необходимо очертить его контуры.

«Молодые» авторы «Чисел» — не без активной помощи «сред-
него поколения» — пытаются выполнить, конечно, именно эту за-
дачу. «Числа» говорят о себе так, чтобы сквозь предъявляемый об-
раз «поколения вообще» смутно угадывались черты достаточно
узкой литературной группы. Взору читателя предстает то «поколе-
ние», то «литературное течение». Предъявленное сообщество то
расширяется до общеевропейских масштабов и определяется через
символы новой «послевоенной эпохи», то сужается до монпарнас-
ского кафе — места встреч «парижских молодых эмигрантов». Жиз-
неспособность этому мягко мерцающему образу придает жесткое
отсечение «чужих» — литературных конкурентов, врагов, тех, кто
в принципе может, но ни в коем случае не должен быть причислен
к «молодому поколению». Оборона границ предпринимается уже
в первом номере «Чисел» — практически все читатели-рецензенты
замечают немотивированно резкий, выходящий за рамки конвен-
циональных норм, отзыв Георгия Иванова о Набокове-Сирине.
Иными словами, разрабатывается своеобразная стратегия присво-
ения образа «молодого поколения», а вместе с ним и образа «мо-
лодой литературы».

Об успешности этой стратегии свидетельствуют попытки напи-
сать историю «молодой эмигрантской литературы» как историю
нескольких сменяющих друг друга «волн»: «новые тенденции»
1930-х годов (которые в первую очередь ассоциируются с «Числа-

™ Ходасевич В. Литература в изгнании // Возрождение. 1933. 27 янв., 4 мая.
Цит. по публ.: Критика русского зарубежья: В 2 ч . М., 2002. Ч. 1. С. 346.
ми») противопоставляются «старым», «формалистским» и просо-
ветским тенденциям 1920-х79; симпатии при этом, конечно, вызы-
вает «новое».

Заметим, что для отсечения неподходящих (обычно — недо-
статочно «эмигрантских») образов «молодой литературы» исполь-
зуется тот же сценарий, при помощи которого неоднократно кон-
струировался конфликт «молодых» и «старших». В центре этого
сценария — позитивная оценка поэтической (писательской) неуда-
чи, слабого голоса, а возможно, и неталантливого письма. Знако-
мая нам формула «косноязычный стих, нелепая строфа могут быть
значительнее самых “гладких” строк» активно включается в рито-
рику литературного спора: «Сирин “блестящими романами” роняет
“Современные записки”, а Берберова романом неудачным их укра-
шает, потому что первый пишет с той же плоской целью написать
“покрепче”, “потрафить”, что и капитан Лукин (разница только в
средствах), а вторая еле слышно шепчет “не тебе кланяюсь, стра-
данию твоему кланяюсь”, и ее слабый голос тем самым есть уже
голос России»80; «...В искалеченных строчках Червинской творче-
ства больше. Или точнее: у нее есть хоть какой-то, слабый проблеск
творчества, есть обещание, есть предчувствие, в конце концов,
может быть, только отчаяние от сознания его недоступности, а в
грубых самоуверенных подделках Голенищева-Кутузова нет его и
следа»81.

Став множественным, образ «молодой литературы» продолжает
раздваиваться и дальше. Так, попытка журнала «Меч» (1934) объ-
единить парижских, варшавских и пражских литераторов закан-
чивается скандалом: бурное обсуждение и в конце концов пре-
кращение совместного проекта спровоцировала статья Василия
Федорова, в которой отстаиваются права «провинциальной моло-
дой литературы», ущемленные «столицей», то есть Парижем. Для
предъявления очередного образа «молодого поколения» воспроиз-
водятся все те же аргументы «перекрытого доступа» к актуальным
литературным институциям, все та же апелляция к предельным, ка-
тастрофическим «условиям» («никогда и никому из русских писа-
телей не приходилось жить в столь стесненных условиях <...>, не
было такого душевного одиночества, зависимости и подневольно-
сти»82), все те же метафоры никем не замеченной гибели («бесшум-

79 Ходасевич В. Литература в изгнании // Возрождение. 1933. 27 янв., 4 мая.
Цит. но публ.: Критика русского зарубежья: В 2 ч . М., 2002. Ч. 1. С. 348, 352;
Адамович Г. Парижские впечатления // Последние новости. 1934. 12 аир. С. 2.

80 Иванов Г. Без читателя // Числа. 1931. Кн. 5. С. 149.

81 Адамович Г. Жизнь и «жизнь» // Последние новости. 1935. 4 аир. С. 2.

s2 Федоров В. Бесшумный расс1рел // Меч. 1934. № 9/10. С. 8—9.
ный расстрел»), однако на этот раз в роли коварных монополистов
литературного пространства оказываются сами «Числа». Провин-
циальному литератору остается «работать в молчании, стиснув зубы
<...>, с оглядкой на русских классиков, а не на искривленное их
отражение в западноевропейских литературах»83. Заметим, един-
ственная сколько-нибудь содержательная программа, которую по-
лучается противопоставить столичным «Числам», связана с возвра-
щением к русским традициям. Образ «парижской литературы»
вообще и «Чисел» в частности настолько герметичен, настолько не-
проницаем, настолько неуловим для стороннего наблюдателя, что
эту литературу не в чем упрекнуть, кроме подчеркнутого интереса
к Прусту и внятно заявленного стремления к новому. Впрочем, и
защитники «Чисел» вынуждены констатировать только, что эта
литература «бродит “около важного1'»84.

Итак, история «Чисел» выстраивается как череда сменяющих
друг друга полемик, создающих и оттачивающих коллективный
образ «новой литературы». Им, как правило, предшествует прово-
кационный намек, исподволь брошенный авторами журнала. Од-
нако «Числам» всякий раз удается разыграть роль страдательной
стороны, готовой принять удар и ответить на обвинения. Тем са-
мым поддерживается возможность использовать для манифестации
собственных взглядов риторику оправдания и обороны, подразуме-
вающую скорее отрицание чужих аргументов, чем утверждение
собственных: «Мысли о смерти — не признак упадочничества. <...>
Мысли о смерти окрашивают жизнь определенным светом, это
мысли о жизни»85; «“Числа” не против политики, а против ее ти-
рании»86; «Путь внутреннего опыта и внутреннего человека <...>
вовсе не означает, как многие думают, бегства от страшной ре-
альности»87; «Личное не означает эгоизма»88 (вспомним ритори-
ческую конструкцию, предложенную Юрием Терапиано в середи-
не 1920-х годов: «Молчание — еще не означает отсутствия жизни»).
Полемика с «провинциальной литературой» — последняя в ряду
этих литературных споров. Противопоставление «столицы» и «про-
винции» становится поводом не только для обвинений, но и для
разоблачения «Чисел». «Числа» предлагают фиктивный образ «мо-

83 Федоров В. Бесшумный расстрел // Меч. 1934. № 9/10. С. 8—9.

84 Мережковский Д. Около важного (о «Числах») // Меч. 1934. № 13/14.
С. 5.

85 Оцуп Н. Вместо ответа // Числа. 1930—1931. Кн. 4. С. 158—160.

86 Оцуп Н. Из дневника // Числа. 1930. Кн. 2/3. С. 155.

87 Фельзен Ю. О судьбе эмигрантской литературы // Меч. 1934. № 13/14.
С. 18.

Там же.
лодого поколения»: «пустоту»*9, «тень»89 90, «обман»91, «иллюзию ли-
тературной атмосферы»92 — во всяком случае, так утверждают
«старшие» литераторы Варшавы и Праги, не утрачивающие надеж-
ду на появление другой, настоящей, подлинной молодежи.

То же несоответствие между «молодым поколением» и «Числа-
ми» обнаруживает Владислав Ходасевич, осуждая «литературное
делячество», «литературное интриганство», «хлопоты», которым
придается видимость нового литературного движения93, необосно-
ванные «притязания на гегемонию»94 — то есть достижительные
стратегии, не подкрепленные, в глазах критика, собственно «дос-
тижениями»95. «Их литературный лиризм уныл, а не трагичен. В ос-
нове его лежит не трагедия, а всего только неудача — личная и со-
циальная. Мещанская слезная драма»96. Иными словами, «Числа»
отвергаются не в последнюю очередь потому, что представляют
собой сниженный вариант идеального «молодого поколения» —
недостаточно трагический, недостаточно эмигрантский. А при от-
сутствии интереса к «литературной теории» авторы «Чисел», по
Ходасевичу, попадают в замкнутый круг, «как бы нарочно стараясь
неудачную жизнь выразить в неудачных стихах»97. Георгий Адамо-
вич не столько оспаривает эту характеристику, сколько указывает
на ее безжалостность и противопоставляет ей образ жертвенного
поколения, призванного «вспахивать самую почву искусства ради
того, чтобы хоть когда-нибудь могло на ней что-то живое вырас-
ти»98. Чем, конечно, вызывает ответные упреки Ходасевича в «жа-
лостливости, жестокой и обидной», поскольку «молодой эмигрант-
ской литературе» предлагается послужить лишь материалом для
будущих «настоящих стихов и настоящих романов»99. Фактически
хрестоматийный «спор Ходасевича и Адамовича» представляет со-
бой состязание в жалости, а едва ли не центральная (хотя и не

89 Бем А. Письма о литературе. Соблазн простоты // Меч. 1934. № 11/12.
С. 14-16.

90 Философов Д. Письма к неизвестным: В защиту «г.Федорова из Чехо-
словакии» // Меч. 1934. № 13/14. С. 5—8.

91 Бем А. «Столица» и «провинция» // Меч. 1937. № 39. 10 окт. С. 6.

92 Там же.

93 Ходасевич В. О задачах молодой литературы // Возрождение. 1935. 19 дек.
С. 3.

94 Ходасевич В. Книги и люди. Новые стихи // Возрождение. 1935. 28 мар-
та. С. 3-4.

95 Там же.

96 Там же.

97 Там же.

98 Адамович Г. Жизнь и «жизнь» // Последние новости. 1935. 4 апр. С. 2.

99 Ходасевич В. Жалость и «жалость» // Возрождение. 1935. 11 апр. С. 3.
выраженная эксплицитно) тема этого публичного диалога — во-
прос об определениях и оценках «неудачи», «трагедии», «неуспеха».

Столь значимая для Ходасевича грань между трагедией и ее
сниженным аналогом, неудачей, стирается в октябре 1935 года в
статьях, написанных на смерть Бориса Поплавского. Скоропос-
тижная смерть (в разных версиях — наркотическое отравление,
передозировка, самоубийство) одного из наиболее активных при-
верженцев идеи «новой литературы» была воспринята практически
всеми участниками и постановщиками сюжета о «молодом эми-
грантском поколении» как буквальное воплощение ходовых мета-
фор последних лет: молодость в самом деле связана с гибелью.
Возможность отождествить поколенческий сюжет с личной исто-
рией впервые позволила увидеть его законченным, завершенным —
и именно в этот момент отчетливо произносится слово «незамеча-
ние». Владислав Ходасевич подчеркивает: «С самого начала моло-
дежь наша по отношению к старшим повела себя не только почти-
тельно, но и любовно, как пример приведу предисловие редакции
к первому выпуску “Нового дома”. Что же она получила в ответ?
Отнюдь не вражду, но нечто гораздо более тяжкое: величественное
незамечание, оскорбительное невнимание»100. Георгий Адамович не
без вызова предлагает сравнить прозу Поплавского, публиковавшу-
юся лишь отрывками, и «другие романы, почтенные, удостоивши-
еся хвалебных критических разборов, отмеченные и замеченные»101.

Для нас важно, что при этом не только подводятся итоги мно-
голетнего «конфликта поколений», не только предлагается связная,
последовательная история этого конфликта (начиная с выхода
«Нового дома»), но и очерчиваются контуры иной истории — ис-
тории незамеченности, неуспешности как особого режима суще-
ствования литературы. Активным, действующим субъектом здесь
признается не тот, кто не замечает, а тот, кто оказывается незаме-
ченным. Именно поэтому ответ на вопрос «Кто, собственно, не
заметил “незамеченное поколение”?» со временем становится все
неопределеннее. Идея добровольного выбора несчастной судьбы
(нищеты, неуспеха и пр.) и прежде время от времени высказыва-
лась наиболее радикальными «молодыми литераторами». Она про-
читывается в заглавии вышедшего в 1925 году поэтического сбор-
ника Бориса Божнева — «Борьба за несуществование»; становится
предметом для размышления в статье-манифесте Юрия Терапиа-
но («Былое имущество роздано, богатый евангельский юноша стал
нищ и наг. Не знаю, согласился ли бы он получить назад свое бо-

100 Ходасевич В. О смерти Поплавского // Возрождение. 1935. 17 окт. С. 3

101 Адамович Г. Памяти Поплавского // Последние новости. 1935. 17 окт.

С. 2.
гатство? <...> Думаю, не захотел бы и даже если бы захотел — не
смог»102); наконец, четко выражена собственно Поплавским в фи-
нале его не опубликованного при жизни романа «Домой с небес»
(«Выдержал ли бы твой дух иную судьбу, иную жизнь, построенную
не на сплошном отказе от воплощения, проявления-реализации, не
на шомаже, непечатности, нищете, эмиграции, а на знаменитости,
счастье, деньгах и власти. <...> Если бы революции не случилось,
ты был бы сейчас, в тридцать один год, старый, растраченный, из-
любившийся, исписавшийся человек, и ничего не было бы в тебе
напряженного, аскетического, электрического, угодного Богу. <...>
Ободрись, лохматый, матерый лев»103). В 1935 году эта идея, ка-
жется, впервые озвучивается «старшими наставниками», таким
образом утверждаясь в качестве тенденции. «Европейская поэзия
давно уже перестала быть поэзией личных творческих удач, превра-
тившись в поэзию творческих катастроф»104, — замечает Георгий
Адамович, легко вписывая разговор о Поплавском в контекст рас-
суждений о «проклятых поэтах»: «Кстати, и его обожаемый Рембо
был гулякой, да еще таким, что нашим теперешним за ним, пожа-
луй, не угнаться! Прошло, однако, полвека, и люди того же самого
склада, которые его когда-то презирали, теперь, надев очки, изу-
чают каждую его запятую и переплетают его стихи в тысячефран-
ковые сафьяны»105.

Во второй половине 1930-х годов разыгрывается заключитель-
ный акт трагедии «молодого эмигрантского поколения». С одной
стороны, под «молодым поколением» подразумевается «парижская
литература», или, что то же самое, литература «Чисел». Этот образ
вполне устойчив — метафора «парижской униформы», предложен-
ная Ходасевичем, быстро становится популярной, а Михаил Цет-
лин не только размышляет о «каноне», сформировавшемся под
безусловным влиянием Адамовича, но и сам воспроизводит уже
известные нам каноны говорения о «молодежи»: «Не потому ли в
отрывочных жалобах, в “нытье” парижан больше “онтологичнос-
ти”, ощущения основных сущностей жизни, чем в талантливой и
яркой книге Головиной»106. С другой стороны, «молодежь» — ин-
станция, к которой следует обращаться с наставлениями. Форму-
лировка «задач» превращается в своеобразное критическое кли-
ше — именно ему следует Федор Степун, выстраивая в модальности

102 Терапиано Ю. Человек 30-х годов // Числа. 1933. Кн. 7/8. С. 210—212.

103 Поплавский Б. Домой с небес: Романы. СПб.: Logos; Дюссельдорф: Го-
лубой всадник, 1993. С. 338.

104 Там же.

105 Там же.

106 Цетлин М. О современной эмигрантской поэзии // Современные запис-
ки. 1935. № 58. С. 452—260. Цит по публ.: Критика русского зарубежья: В 2 ч.
М., 2002. Ч. 1. С. 228.
долженствования собственный образ «молодой эмигрантской ли-
тературы»107. Иными словами, складываются абсолютно стабиль-
ные образы «молодого поколения»: унифицированный, подчинен-
ный канону, и идеальный, долженствующий быть, отражающий
систему норм и представлений «старших», как правило, наиболее
консервативных литераторов.

Последний резкий жест, связанный с сюжетом «молодой эмиг-
рантской литературы», — попытка вывернуть этот сюжет наизнан-
ку, доказать его отсутствие. Гайто Газданов публикует статью,
согласно которой не только «Числа» представляют фиктивную «мо-
лодую литературу», но и сам конструкт «молодой эмигрантской ли-
тературы» оказывается фикцией: «Уже не впервые за последние
годы нам приходится присутствовать при одном удивительном спо-
ре, в котором спорящие высказывают суждения общего и частно-
го порядка, излагают программы, намечают пути и т.д. Удивитель-
но в споре, однако, не это, а то, что предмета спора вообще не
существует. Вместо него есть чисто абстрактное представление о
том, что должно быть — и что, стало быть, есть — либо явное не-
доразумение, либо, наконец, чрезвычайно произвольное толкова-
ние слова “литература”. Это спор о молодой эмигрантской литера-
туре»108. Впрочем, это заявление не столь радикально, как может
показаться на первый взгляд: «Было бы, конечно, неправильно
сказать, что за границей совершенно нет молодого литературного
поколения. Есть, конечно, “труженики” и “труженицы” литерату-
ры; но только какое же это имеет отношение к искусству?»109 —
Газданов всего лишь разводит образы «нового поколения» и «новой
литературы», при этом «литература» понимается вполне традици-
онно — как система высоких, бессмертных достижений. Такая ли-
тература в эмиграции невозможна: «За шестнадцать лет пребыва-
ния за границей не появилось ни одного сколько-нибудь крупного
молодого писателя. Есть только одно исключение — Сирин, но о
его случае следует поговорить особо»110.

Итак, поиск «талантливой молодежи» начинается с констата-
ции неуспеха и завершается ею же. Интонации газдановской ста-
тьи вызывают раздражение Адамовича, однако ему приходится
признать: «В сущности, верно, почти верно»111. В самом деле, не-

107 Степун Ф. Пореволюционное сознание и задача эмигрантской литера-
туры И Новый град. 1935. № 10. С. 12—28.

108 Газданов Г. О молодой эмигрантской литературе // Современные запис-
ки. 1936. № 60. Цит. по публ.: Критика русского зарубежья: В 2 ч . М., 2002.
Ч. 2. С. 272.

109 Там же. С. 277.

110 Там же. С. 272.

111 Адамович Г. Литературные впечатления. // Современные записки. 1936.
№ 61. С. 207.
существующая, «не получившаяся»112 литература, которую разоб-
лачает Газданов, мало чем отличается от жертвенной литературы,
которую столько раз отстаивал Адамович. «Среднее поколение»
пытается смягчить удар, ссылаясь на отсутствие не только эми-
грантской, но и советской и даже «мировой» литературы: «Ошиб-
ка, по-видимому, в том, что мы считаем свое время исключитель-
ным в истории, а зарубежную литературу отделяем от общерусской.
<...> Никакой трагедии в этом нет; после стольких и таких гранди-
озных разрушений стройка требует долгого времени и смены по-
колений; есть только личная трагедия поколений промежуточных,
к которым принадлежит Газданов, как и молодые авторы советс-
кие. <...> Кстати, где новые гении литературы мировой? <...> Все-
гда страшно болтаться в случайном отрезке истории, думая, что
только наше время попало в ее мясорубку»113, — убеждает «моло-
дых авторов» Михаил Осоргин. «Значит, сейчас вообще нет русской
литературы»,114 — обреченно заключает Адамович.

В предвоенные годы, когда метафоры отсутствующей литера-
туры ощутимо вытесняют энергичную мессианскую риторику, ког-
да подчеркнуто нейтральные, эмоционально стертые заголовки
статей («Русская литература в эмиграции», «Литература в изгна-
нии», «О молодой эмигрантской литературе») все чаще уступают
место прямым декларациям безысходности («Несостоявшаяся про-
гулка», «В тупике», «Перед концом», «Немота», «Сопротивление
смерти»), — по инициативе Зинаиды Гиппиус и Дмитрия Мереж-
ковского издается сборник «Литературный смотр», призванный
стать символическим «салоном отверженных», подчеркнуть беспре-
цедентность коллективной гибели. Важно, что трагедия, гибель,
умирание связываются именно с коллективным образом, с образом
«целого поколения»: «...Русские в России — это одно, а русские в
чужой стране — совсем другое. Тогда, там, отдельные начинающие
писатели могли гибнуть (и гибли, вероятно), но чтобы гибло целое
молодое поколение — об этом и речи быть не могло. А сейчас <...>
можно опасаться и этого»115, — констатирует Гиппиус во вступи-
тельной статье к книге и предпринимает крайний шаг для спасения

112 Газданов Г. О молодой эмигрантской литературе // Современные запис-
ки. 1936. № 60. Цит. по публ.: Критика русского зарубежья: В 2 ч . М., 2002.
Ч. 2. С. 272.

113 Осоргин М. О «молодых писателях» // Последние новости. 1936. 19 мар-
та. Цит. по публ.: Критика русского зарубежья: В 2 ч . М., 2002. Ч. 1. С. 140—
142.

114 Адамович Г. Литературные впечатления // Современные записки. 1936.
№ 61. С. 207-208.

115 Гиппиус 3. Опыт свободы //Литературный смотр: Свободный сб. / Ред.
З.Н. Гиппиус и Д.С. Мережковский. Париж, 1939. С. 12.
гибнущих писателей и гибнущего конструкта «молодого поколе-
ния»: приглашает «молодых литераторов» и их ближайших (разу-
меется, тоже отверженных) наставников написать эссе на любую,
но обязательно «самую важную», «самую интересную» для них тему.
Уникальность проекта очевидна — сборник преподносится как
последняя возможность сказать последние слова. Читателям пред-
лагается не замутненная никакими сторонними смыслами неуда-
ча, чистое отчаяние, голос смерти.

В то время как «молодые» авторы сборника (Лидия Червин-
ская, Юрий Фельзен, Юрий Терапиано) охотно и привычно «бро-
дят около важного», воспроизводя темы и штампы последнего
десятилетия, Георгий Адамович начинает собственный текст с нео-
жиданного для идеолога молодого поколения вопроса: «А если
меня ничего не интересует?». Комментируя редакционное задание
с усталой иронией («Сборник о самом важном! Самое важное в
недоумении — есть ли у нас важное и что это такое»), и тем не ме-
нее пытаясь поддержать давно обещанный «разговор о важном»,
Адамович обнаруживает непреодолимое препятствие — рамки от-
веденного для этого разговора публичного пространства; в конеч-
ном счете рамки коммуникации как таковой, языка как такового.
«Как пишется статья, как сочиняется доклад или “берется слово”
в прениях? К сожалению, это всегда театр — и оттого настает вре-
мя, когда это перестает волновать <...> Если во мне — в любом из
нас — что-то еще теплится, я безотчетно задуваю огонек, едва беру
перо в руки. Самое важное, что я не знаю, как соединить одно с
другим, — и пишу сейчас эти строки, зная, что я этого не знаю»116.
Разоблачение процедур говорения и письма как неподлинных, ус-
ловных, театральных, вообще акцентированная театральность ли-
тературного сообщества подразумевает, что спектакль окончен.
Трагедия «молодого поколения» разыграна.

В 1942 году, называя себя одним из «немногих счастливцев,
спасшихся из европейского ада» и, кажется впервые, закрепляя за
«парижской поэзией» статус школы, Георгий Федотов замечает:
«Наше поколение, рабочая пора которого пришлась между война-
ми 1919—1939 — свое слово договорило до конца. Для будущего
историка само оно и эпоха его, смутная и сумеречная, уже очерче-
ны до последнего штриха»117. Хронологические границы размече-
ны, время существования поколения — не только «молодого», но

116 Адамович Г. О «самом важном» //Литературный смотр. Париж, 1939.
С. 16.

117 Федотов Г. О парижской поэзии. Ковчег. Нью-Йорк, 1942. С. 189. Цит.
по публ.: Критика русского зарубежья: В 2 ч. М., 2002. Ч. 1. С. 354.
«эмигрантского поколения» вообще — четко определено. Подчерк-
нем: через призму поколенческой риторики на сей раз описывает-
ся эмигрантская литература в целом; «старший наставник» с готов-
ностью использует язык «молодых», говоря о «нашем поколении»;
иными словами, поколенческий сюжет явно остается самым зна-
чимым в драматургии литературной жизни истекшего двадцати-
летия.

Впрочем, попытки перевести сюжет «молодого эмигрантского
поколения» в режим повествования о прошлом вновь оказывают-
ся драматичными. Кажется, этот конструкт слишком плохо при-
способлен для традиционного исторического нарратива: эпитет
«молодое» с течением времени становится все более неуместным и
все чаще подменяется вариациями — «младшее», «второе поколе-
ние»; но и эти, тоже соотносительные, определения не указывают
на сколько-нибудь специфическую «роль в истории». Подводя оче-
редные итоги эмигрантской литературы (на сей раз тридцатилет-
ней), Георгий Адамович с неудовольствием замечает: «Милюков в
“Очерках по истории русской культуры” <...> посвятил десятки
страниц разбору советских романов. <...> Об эмиграции, в частно-
сти о втором ее поколении, — ни слова. <...> Милюков был исто-
риком. В данном случае исторического беспристрастия он не про-
явил»118. Именно неудовлетворенность предложенными версиями
истории межвоенной эмигрантской литературы побуждает Влади-
мира Варшавского к написанию собственной книги — автор «Не-
замеченного поколения» ревностно фиксирует знаки незамеченно-
сти: Николай Ульянов, выступая на «Днях русской культуры» в
Касабланке, проигнорировал существование «молодых» эмигрант-
ских литераторов, упомянул только Нину Берберову и Романа Гуля,
но и их причислил к «дореволюционному поколению»; Марк Сло-
ним «в своей работе “Modern Russian Literature” (том чуть ли не в
500 страниц) уделил “младшим” эмигрантским писателям всем
вместе около двух страниц»119.

Подсчет страниц, отвоеванных «молодой» («младшей», «вто-
рой») эмигрантской литературой у истории, связан с требующей
неотложного решения проблемой: как соединить ценностно окра-
шенное отношение к истории, восприятие истории через символы
«признанных достижений» с концепцией неуспешного, бесславно
погибшего поколения. Если Адамович мягко уклоняется от реше-
ния этой проблемы («Об отдельных творческих успехах или неуда-
чах — когда-нибудь в другой раз! Несомненно успехи были, и по-

118 Адамович Г. Одиночество и свобода // Собр. соч. СПб., 2002. С. 35.

119 Варшавский В. Незамеченное поколение. Нью-Йорк, 1956. С. 164.
рой значительные...»120), то книга Варшавского целенаправленно
утверждает неуспех как нечто достойное высокой истории. Тут уже
недостаточно ссылок на сафьяновые корешки «проклятых поэтов»,
Варшавский апеллирует к канонизированным, «классическим»,
«великим» образцам: «В мистическом искусстве никогда не может
быть полной удачи — слишком несоизмерим с человеческими сло-
вами изображаемый “предмет”. Но если бы не было в Гоголе, До-
стоевском и Толстом безумной жажды, приведшей их к этим “не-
удачам”, то не было бы и того огромного дыхания жизни, которое
поддерживает весь мир их творчества, и русская литература не была
бы чудом, сравнимым, как это справедливо указывалось, с чудом
Греции или готических соборов, со всем самым великим, что было
создано людьми»121. Той же цели служит цитата из Мюссе, позаим-
ствованная у Аполлона Григорьева, — Аполлон Григорьев заверша-
ет ею книгу воспоминаний, Варшавский, напротив, с нее начина-
ет: «Все эти дети были капли горячей крови, напоившей землю: они
родились среди битв. В голове у них был целый мир: они глядели
на землю, на небо, на улицы, на дороги — все было пусто, и толь-
ко приходские колокола гудели в отдалении»122.

Таким образом, превращая «молодое поколение» в «незамечен-
ное», Варшавский предлагает, а точнее, учитывает сразу несколь-
ко модусов «незамечания». Все они так или иначе фигурировали в
полемиках 1920—1930-х годов, но, пожалуй, впервые оказывают-
ся столь тесно переплетены между собой. Во-первых, романтизи-
рованный образ «мистического искусства», слишком живого,
слишком подлинного для того, чтобы быть признанным. Во-вто-
рых, образ поколения, принесенного в жертву истории, сконструи-
рованный отчасти по аналогии с «потерянным поколением», отча-
сти в подражание героическим, почти мифическим enfants du sidcle.
В книге Варшавского, как и в мемуарах других участников эмигран-
тской литературной жизни межвоенных лет (Юрия Терапиано,
Василия Яновского, Нины Берберовой, Ирины Одоевцевой, Рома-
на Гуля, Зинаиды Шаховской), уже не актуальна борьба за иден-
тификацию с «молодым поколением». Варшавский не задумывает-
ся о границах «поколения», этот конструкт становится предельно
широким, открытым практически для любых имен, причем не
только литературных: «Незамеченное поколение» — памятник «сы-
нам эмиграции» вообще. И наконец, еще один, третий уровень
«незамеченности» — повседневный образ эмигрантов-неудач ни-
ков, чья интеграция в литературное сообщество была затруднена

120	Адамович Г. Одиночество и свобода // Собр. соч. СПб., 2002. С. 41.

121	Варшавский В. Незамеченное поколение. Нью-Йорк, 1956. С. 225.

122	Там же. С. 17 -18.

6.	Заказ № 1637.
многочисленными препятствиями или, точнее, не облегчена ожи-
даемой помощью: «Для молодых не делалось ничего»123. Именно
«равнодушие старших литераторов» показалось первым читателям
Варшавского основной интригой повествования о незамеченности.
Уже отрывки из книги, напечатанные в «Новом журнале» и «Опы-
тах», спровоцировали серию публичных оправданий и обвинений.
Пожалуй, самое показательное высказывание на эту тему принад-
лежит Василию Яновскому: «Нас печатали, но не любили»124. Ины-
ми словами, даже сам факт публикации в авторитетном журнале не
является убедительным доказательством замеченности; «незаме-
ченность» — территория, на которой не работают рациональные
доказательства. Это возможно постольку, поскольку Варшавский
предлагает множественный образ незамеченности, не сводимый к
противопоставлению «молодых» и «старших». Конечно, незамеча-
ющая инстанция в данном случае — не только «старшее поколе-
ние», но и «современники» вообще, «история», «судьба», «СССР»,
«Франция», «эмигранты других волн»; мы имеем дело с принципи-
ально открытым конструктом, способным вмещать в себя все но-
вые и новые значения, — история незамеченности бесконечна.

Важно и то, что в книге Варшавского «старшие», успешные,
признанные, профессиональные л итераторы-эмигранты перестают
быть основными адресатами повествования о «молодых», неуспеш-
ных, неизвестных, начинающих писателях и поэтах. Трагедия не-
замеченности теперь обращена непосредственно к тем, кто пишет
историю эмиграции, и этот имплицитный читатель обречен посто-
янно сверяться с другим, эксплицитным адресатом — с идеальным,
недостижимым образом «грядущего историка», с единственной
инстанцией, способной заметить незамеченное поколение. «Гадать
о том, что останется от молодой эмигрантской литературы, еще
слишком рано. <...> С этой оговоркой, я готов даже согласиться,
что это поколение неудачников»125 — «незамеченность» остается
вечным поводом для написания новых историй. Конструкт поко-
ления, сформировавшийся в 1920—1930-х годах и отточенный в
книге Варшавского, «остается в истории» постольку, поскольку
несет на себе отпечаток прошлой и настоящей незамеченности. Той
незамеченности, которая непременно окупится в идеальном бу-
дущем.

Итак, за сюжетом неуспешного поколения скрывается вполне
достижимый успех, в мангеймовском понимании этого слова —

123 Там же. С. 172.

124 Яновский В. Мимо незамеченного поколения // Новое русское слово.
1955. 2 окт. С. 2.

125 Варшавский В. Незамеченное поколение. Нью-Йорк, 1956. С. 165.
«контроль над ключевыми позициями и сопутствующими возмож-
ностями влиять на события в целом»126. Узкому кругу писателей,
поэтов и критиков удается сделать риторику неудачи одним из до-
минирующих языков эмигрантского сообщества — и с ее помощью
решать проблемы распределения позиций в литературном про-
странстве. Эта же риторика делает «незамеченное поколение»
неуязвимым в глазах «грядущих историков». Найденная формула
успеха может бесконечно варьироваться, всякий раз заново пере-
определяя границы поколения, но сохраняя его основной стер-
жень — образ всепобеждающей неудачи: «Действительно, кроме
блистательной удачи некоторых книг В. Набокова-Сирина, не на-
зовешь ни одного произведения, художественно вполне закончен-
ного и без срывов. Но нужно быть совсем глухим, чтобы не чувство-
вать, что неудача, например, Поплавского бесконечно ближе к
абсолютной подлинности искусства, чем успех, например, Эрен-
бурга и ему подобных»127; «Не забудем, однако, того, что сказал Бе-
линский незадолго до смерти: для русского человека слабая книга
с хорошим замыслом всегда будет дороже книги блестящей с за-
мыслом сомнительным»128.

Структура этого оксюморона остается неизменной, несмотря
на постоянно меняющиеся определения обманчиво успешного
«другого». В центре формулы обязательно оказывается внешняя
инстанция — будь то «Россия», «творчество», «сущность жизни»,
«абсолютная подлинность искусства» или Виссарион Белинский, —
инстанция, способная совершить волшебное превращение неуда-
чи в успех. Образ «молодого» («второго», «незамеченного») по-
коления можно описать практически только через призму внешне-
го взгляда. В тот момент, когда доброжелательные наблюдатели
должны были бы перестать говорить за «молодое поколение», пре-
доставив ему возможность взрослеть, появляются «Числа», вклю-
чившие такой взгляд извне в стратегию самопрезентации. Это по-
коление легко исчезает из поля зрения, его история вполне может
выстраиваться как последовательное удостоверение отсутствия:
отсутствия живой и талантливой молодежи в эмиграции, отсутствия
внятной идеологии новой литературы, — вплоть до удостоверения
пустоты, скрывающейся за фальшивым образом «молодого поко-
ления». Но ситуация столь же легко переворачивается, становясь
историей незамечания, недостаточно внимательного взгляда.

126 Мангейм К. О природе экономических амбиций и значении этого фе-
номена в социальном воспитании человека // Очерки социологии знания. М.,
2000. С. 120.

127 Варшавский В. Незамеченное поколение. Нью-Йорк, 1956. С. 165.

124 Адамович Г. Одиночество и свобода // Собр. соч. СПб., 2002. С. 41.
Характерно, что «молодые» литераторы охотно подхватывают
столь беспокоящую «старших» тему поиска идеологии: идеология,
воспринятая как отчужденная категория, оказывается еще одним
способом смотреть на себя со стороны — поиск идеологии завер-
шается ее ожиданием. Заинтересованно наблюдая за собой и ожи-
дая зарождения новой идеологии, «молодое поколение» усиленно
охраняет собственные рубежи от воздействия «чужих» — каких бы
то ни было — идеологий. Единственная идеология, допущенная в
структуру предъявляемого образа «мы», — идеология «простого»,
«главного», «важного», редуцирующая символические определения
реальности к набору предельных значений. Пространство такой
идеологии может быть определено исключительно как «подполь-
ный», «внутренний» мир, мир недоговоренного и несказуемого, а
значит, любая реализация — даже реализация в качестве «незаме-
ченного поколения» — обеспечивается лишь при посредничестве
взгляда извне. Только внешняя инстанция может сообщить о гибе-
ли целого поколения и призвать к состраданию. Постоянное балан-
сирование между «внутренним» и «внешним», то есть перенос пред-
ставлений об интимном, приватном в сферу публичности, делает
риторику «молодого поколения» обратимой: оборотной стороной
важного неизбежно оказывается негативно оцененная театраль-
ность, подлинное грозит обернуться чем-то обманчивым и фаль-
шивым.

Конечно, ускользающий и мерцающий образ «молодого поко-
ления» — поле непрерывного состязания «старших» литераторов.
Способность влиять на «молодых» кажется значимым подтвер-
ждением статуса, единственно приемлемым оправданием и един-
ственно мыслимой мотивацией «эмигрантской литературы». «Мо-
лодое поколение» становится зеркалом самых противоречивых
ожиданий: от новизны до преемственности, от исполнения эмиг-
рантской миссии до провала, доказывающего, что литература в
эмиграции невозможна. Распадение старых и отсутствие новых
нормативных определений успеха, своеобразный невроз ожиданий,
предполагающий заниженные и завышенные требования одновре-
менно, — все это прямо сказывается на тех моделях поведения, тех
стратегиях самопрезентации, которые избирают начинающие ли-
тераторы-эмигранты. Для того чтобы этому поколению «дали сло-
во», оно должно было в конечном счете стать незамеченным.
Глава 3
ИНСТИТУТ НЕЗАМЕЧЕННОСТИ:
НОРМЫ И АКТОРЫ

Конечно будущий историк во многом нас
оправдает...

Только нам от этого ничуть не легче.

Анатолий Алферов,
доклад на заседании «Зеленой лампы»'

Мотивы, которые вынуждают начинающих литераторов разыг-
рывать трагедию незамеченности, кажутся Владиславу Ходасевичу
парадоксальными: «Молодые поэты не учитывают того, что Адамо-
вич в своих статьях последователен, а они нет. Адамович исходит
из того положения, что эмигрантская молодая литература обрече-
на гибели. Но ведь сами поэты хотят быть писателями и не чувству-
ют себя неспособными к литературной деятельности»1 2. В предыду-
щей главе речь шла о том, как — при помощи каких стратегий —
образ «молодой эмигрантской литературы» был связан с символа-
ми незамеченности. Следующая задача — выяснить, почему это
произошло, какие установки, мотивации, модели реальности под-
держивают конструкт «незамеченного поколения», что именно
побуждает двадцати-, тридцати-, сорокалетних эмигрантов иденти-
фицироваться с гибнущей литературой.

В глазах своих наставников наши герои представляют именно
литературное поколение. В предисловии к сборнику «Одиночество
и свобода» Георгий Адамович противопоставляет героических мо-
лодых литераторов и «молодежь иного, более обычного склада. Для
нее, в целом, русская литература за рубежом оказалась лишена
интереса a priori, — ибо представлялась она ей каким-то донкихот-
ством, пусть и благородным, но смешным, ни к чему ощутимому
не ведущим»3. Однако для самих «молодых литераторов», как мы
помним, было важно ощущать себя «людьми 30-х годов». Такую
неоднозначность поколенческих терминов мы будем учитывать, и,
прежде чем перейти к разговору об институте литературы, опреде-
лениях литературы и литературном сообществе, поговорим о двух
компонентах, из которых собственно складывается «поколение»: о

1 Алферов А. Доклад, прочитанный в «Зеленой лампе» // Числа. 1933. Кн. 9.
С. 204.

2 Ходасевич В. Новые стихи // Возрождение. 1935. 28 марта. С. 3—4.

3 Адамович Г. Одиночество и свобода // Собр. соч. СПб., 2002. С. 12.
специфическом чувстве причастности к определенному времени и
о специфическом переживании общности. Эти темы нам уже при-
ходилось так или иначе затрагивать, теперь мы остановимся на них
подробнее.

«Незамеченное поколение»
и определения времени

Поколенческая риторика, начиная с романтической, связыва-
ет переживание причастности эпохе с проблематизацией «истории»
и «актуальности» — это общее место теоретических работ, так или
иначе имеющих дело с понятием поколения. Разделение на моло-
дых и старших, детей и отцов здесь подразумевает вопрос о праве
«делать историю» и монополизировать пространство «современно-
го», «актуального».

В этом смысле Клодин Аттиас-Донфю пишет об устойчивой
иерархии возрастных стадий: зрелость занимает доминирующее
положение, а молодость, впрочем, как и старость, — «маргиналь-
ное»4. Более сложную схему предлагает Пьер Нора: он выделяет не-
сколько исторических фаз изменения статуса молодости начиная
с французской революции 1789 года. Согласно этой типологии два
интересующих нас десятилетия следовало бы отнести к своего рода
промежуточному этапу (его хронологические рамки задаются кон-
цом XIX века, с одной стороны, и событиями 1960-х годов, «интер-
национальным бунтом молодежи» — с другой). Уже произошло, в
терминологии Нора, «открытие» молодости как силы, которая мо-
жет «взять на себя роль взрослых» и обеспечить «динамику поли-
тических и социальных трансформаций», но в то же время моло-
дость еще не превратилась в «упорядочивающий принцип общества
в целом», не утратила «возрастной символичности» и семантики
«переходного периода в жизни»5. На этом этапе «приобщение мо-
лодежи к социальной ответственности взрослых происходит в бур-
ном или регулярном, гладком или бешеном ритме смены поколе-
ний. <...> Все молодежные движения и организации конца XLX и
первой половины XX века, от скаутских движений до католических
и коммунистических организаций, были более или менее всего
лишь каналами зависимости или интеграции молодежи в общество
взрослых, в его структуры, идеологии, партии»6.

4 Attias-DonfutC. Sociologie des generations. Paris: Press Univ, de France, 1988.
P. 99.

5 Нора П. Поколение как место памяти // Новое литературное обозрение.
1998. № 30. С. 57-58.

6 Там же.
Такая типология, в общем, согласуется с опорными пунктами
исследований Джона Гиллиса, предложившего, пожалуй, наиболее
развернутый вариант истории молодости7. Один из этапов этой
истории Гиллис датирует первой половиной XX века и описывает
как «эру юности». С начала прошлого столетия «юность» не толь-
ко прочно утверждается в качестве особой возрастной стадии8, но
и пополняет представления о молодости новыми смыслами — от
юных (и молодых) ожидают «невинности», «свежести», «естествен-
ности», с одной стороны, и «проступка», непослушания — с другой.
И то и другое — проявления культа молодости, в котором, по мне-
нию Гиллиса, отразились грезы и страхи «европейского общества»
эпохи индустриализации9. Итак, и Нора, и Гиллис, говоря об исто-
рических статусах молодости, помечают первую половину XX века
как эру зависимости, несамостоятельности: молодость сохраняет
повышенную значимость и ауру «идеальной поры» постольку, по-
скольку воспринимается через призму взросления, перехода к ос-
новной стадии жизни — зрелости10. В целом именно с этими пред-
ставлениями имеют дело Эриксон и Айзенштадт, определяя
молодость как стадию формирования «взрослых» сценариев пове-
дения, выбора и отработки будущих «взрослых» ролей и т.д.11

1920—1930-е годы впоследствии были описаны при помощи
метафор «кризиса современности». Заданная инерция бурных, со-
крушительных перемен проявляется в идеологическом отождест-
влении «молодого» и «нового»12: молодость представляется если не
действующей силой, то, во всяком случае, площадкой для отыгры-
вания новых смыслов. Вместе с тем молодость может восприни-
маться через символы «потерянности», «заброшенности», «утраты
ориентации» в изменчивом мире, а «общество взрослых» — как
неспособное удовлетворить предъявленные ему ожидания, поддер-

7 Gillis J.R. Youth and History: Tradition and Change in European Age Relations,
1770 — present. N.Y; L.: Academic Press, 1974.

8 См., например: Hall G. S Adolescence: its Psychology, and its Relation to
Physiology, Anthropology, Sociology, Sex, Crime, Religion and Education. New York:
D. Appleton, 1904.

9 Gillis J.R. Youth and History. N.Y; L.: Academic Press, 1974. P. 182-183.

10 О парадоксальности этих представлений: Naegele K.D. Youth and Society:
Some Observation // Youth: Change and Challenge. N.Y: Basic Books, 1963. P. 46,
61.

11 Eisenstadt. S.N. From Generation to Generation. Glencoe, Illinois, 1956;
Эриксон Э. Детство и общество / Пер. и науч. ред. А.А. Алексеев. 2-е изд., пер.
и доп. СПб.: Речь, 2000; Эриксон Э. Идентичность: юность и кризис / Пер. с
англ, под общ. ред. А.В. Толстых. М.: Прогресс, 1996.

12 О формировании такого языка в послереволюционной России: Чудако-
ва М.О. Заметки о поколениях в советской России // Новое литературное обо-
зрение. 1998. № 30. С. 73-91.
жать «естественный» процесс передачи норм и ценностей. Идеоло-
гия обновления соседствует с риторикой «заката Европы»: первые
попытки написать историю европейской культуры именно как ис-
торию современности сближают значения современности и гибе-
ли, отрефлексированная «современность» уже оказывается синони-
мом старого и недолговечного.

Эмигрантская публицистика межвоенных лет не только посто-
янно оперирует такими понятиями, как «новизна», «одиночество»,
«гибель Европы», но и усиливает скрывающуюся за ними семанти-
ку катастрофы. «Пока мир пережил одну катастрофу, мы пережи-
ли две»13, — настаивает Зинаида Гиппиус в статье «Современность».
Умножающееся количество катастроф в данном случае предпола-
гает умножающееся количество образов нового — советская Рос-
сия описывается нашими героями как территория пугающей и не-
понятной новизны. О такой фобии новизны и связанном с ней
преувеличенном внимании к новому пишет один из авторов «Чи-
сел»: «Мы боимся тамошних новых людей (даже в фотографии
близких вглядываемся с недоверием) и часто принимаем за новое
то, чего прежде не заметили»14. Ужас восприятия «нового» как «чу-
жого», страх перед необратимыми изменениями, которым подвер-
жены «близкие», «свои», оставшиеся на захваченной территории,
может отчасти компенсироваться при помощи моделей нелиней-
ной истории. В этом случае метафора молодой России подразуме-
вает не поступательную смену времен, а возвращение к уже прой-
денному этапу, омоложение. Именно в таком смысле Георгий
Адамович говорит об изменении «культурного возраста» России,
пусть и не желая при этом вступать «в общие культурно-историче-
ские споры» и ограничиваясь исключительно «областью поэзии»:
«До сих пор Россия жила, так сказать, в уровне с Европой — хотя,
конечно, в жизни этой участвовал лишь верхний тонкий ее слой.
Сейчас, с прорывом этого слоя, она отброшена назад»15.

С проблематичностью и шаткостью представлений о современ-
ности и историческом времени связано то повышенное значение,
которое приобретает собственно «эмигрантская» история, в нашем
случае — история «эмигрантской литературы». Это история с чет-
ко обозначенным началом (1917 год — именно от него ревностно
отсчитывается количество проведенных в эмиграции лет) и посто-
янно ожидаемым концом. Метафоры жизненного цикла не толь-
ко удостоверяют существование этой истории, но и становятся

13 Крайний Антон. Современность. // Числа. 1933. Кн. 9. С. 142.

14 Алферов А. Доклад, прочитанный в «Зеленой лампе» // Числа. 1933.
Кн. 9. С. 202.

15 Адамович Г. Немота// Последние новости. 1936. 24 сент. С. 3. Цит. по
публ.: Критика русского зарубежья: В 2 ч . М., 2002. Ч. 2. С. 54.
единственным способом ее символического продления. Молодость
значима здесь не потому, что с ней связывается возможность адап-
тации ко «взрослой реальности»; в замкнутой эмигрантской исто-
рии за категорией молодости закрепляются скорее компенсатор-
ные, чем адаптивные функции. В отсутствие того, что Эриксон
называет «витальной перспективой», взросление лишается стиму-
ла и достаточной мотивации, молодость нельзя конвертировать в
те или иные формы «взрослой» активности, ее можно только про-
длить. Вернувшись к типологии Гиллиса или Нора, мы увидим, что
культурный статус молодости как механизма интеграции в обще-
ство взрослых сочетается в нашем случае с нивелированием харак-
теристик переходного возраста — каналы «перехода», «взросления»
своевременно блокируются, запущенная машина молодости начи-
нает работать вхолостую. Эмигрантское «молодое поколение» мо-
жет быть только единственным и последним.

Писатели и поэты, желающие включиться в замкнутую систему
«эмигрантской литературы», вынуждены постоянно акцентировать
атрибуты собственной молодости и в то же время подчеркивать ме-
тафоричность, условность возрастных категорий, принятых для
описания отношений внутри литературного сообщества. «Иные
молодые люди дожили до седых волос», — восклицает Борис По-
плавский и предлагает заменить термин «молодая литература» тер-
мином «новая»16. Однако и слово «новизна» влечет за собой оговор-
ки — рецензируя книгу того же Бориса Поплавского и обнаруживая
в ней «очарование новизны», Георгий Иванов замечает: «К чести
Поплавского (и тех, кого его стихи привлекают), новизна эта мень-
ше всего заключается в блеске каких-нибудь новых приемов <...>.
Настоящая новизна стихов Поплавского заключается совсем не в
той “новизне” (довольно, кстати, невысокого свойства), которая
есть и в его стихах и которой, очень возможно, сам поэт и придает
значение, хотя совершенно напрасно»; образ другой, «настоящей»
новизны так и остается непроясненным, однако прямое отношение
к нему имеет завершающая рецензию формула предназначения по-
эта: «Создать “кусочек вечности”, ценой гибели всего временно-
го — в том числе нередко и ценой собственной гибели»17. Не впол-
не логичное, как кажется, высказывание Иванова соответствует
понятному для его первых читателей определению «нового», «со-
временного» как «вечного». Этот столь значимый для Бодлера спо-
соб говорить о современности18 активно воспроизводит Зинаида

16 Поплавский Б. Вокруг «Чисел» // Числа. 1933. Кн. 9. Цит. по публ.: По-
плавский Б. Неизданное. М., 1996. С. 301.

17 Иванов Г. (Рец.) Б. Поплавский, «Флаги» // Числа. 1931. Кн. 5. С. 231 —
233.

|х См.: Бодлер Ш. Об искусстве / Пер. с фр. Н.И. Столяровой, Л.Д. Лип-
ман: Под ред. Ю.Н. Стефанова. М.: Искусство, 1986.
Гиппиус: «Поэт не “отдает дань своему времени” (что за нелепая
фраза!) он просто в нем, своем, живет. Вечное преломляется для
него в этом времени; и таким, не иным, он вечное видит. Оттого и
“нов” каждый подлинный поэт и новым остается навсегда: ведь он
дал новый образ вечного»19. Ценность «вечности» как оборотной
стороны «современности» подтверждает Николай Оцуп: возвраща-
ясь к этой теме несколько десятилетий спустя, он доводит ее до ло-
гического предела и литературного штампа — провозглашает свои-
ми современниками Пушкина и Данте20.

На способности современного оборачиваться вечным основы-
вается и та самая идея «подпольной», «внутренней», скрытой от
посторонних глаз современности, которая культивировалась авто-
рами журнала «Числа». Так, в описании Владимира Варшавского
«эмигрантская литература», «лишенная социального и внешнего,
<...> существует реальнее, чем многие «факты» и, находясь на сто-
роне «сущности» против общественности, — тем самым является
современной литературой»21. Объявляя о своем намерении следо-
вать подобной стратегии, эмигрантские литераторы ни в коем слу-
чае не считают ее эскапистской — Юрий Фельзен подчеркивает:
«Обвинять эмигрантских писателей в каком-то “искусстве для ис-
кусства”, в отходе от действительности, в робости перед жизнен-
ной борьбой не справедливо и просто неверно: именно они на-
столько охвачены реальностью, как никакие их предшественники
и современники»22. В хронике очередного вечера, посвященного
«Числам», читаем: «Докладчик (Юрий Софиев. — И.К.) отметил с
удовлетворением, что среди сравнительного литературного благо-
получия произошел раскол, разделивший молодых писателей на
два лагеря: одни считают самым важным ежедневное писание сти-
хов, “ремесло”, другие, следуя за “Числами”, хотят говорить и ду-
мать не о “красивом” или “злободневном”, а о самом главном, о
какой-то последней правде»23. Для нас сейчас важен не столько хре-
стоматийный спор Ходасевича (сторонника «литературного ремес-
ла») и Адамовича (апологета «человеческого документа»24), угады-

19 Крайний Антон. Литературные размышления // Числа. 1931. Кн. 4.
С.152.

2(1 Оцуп Н. Персонализм как явление литературы // Оцуп Н. Современни-
ки. Нью-Йорк: Орфей, 1986. С. 231—253.

21 Варшавский В. О «герое» эмигрантской молодой литературы // Числа.
1932. Кн. 6. С. 167.

22 Фельзен Ю. О судьбе эмигрантской литературы // Меч. 1934. № 13/14.
С. 18

23 Закович Б. Вечер Союза молодых поэтов: «О “духе” “Чисел”» // Числа.
1930-1931. № 4. С. 258.

24 Подробно об этимологии этого определения и посвященных ему иссле-
дованиях: Маликова М.Э. Набоков: авто-био-графия. СПб.: Академический
проект, 2002. С. 126.
вающийся за этим противопоставлением, сколько то, что на одном
полюсе размещаются и «злободневность», и «красота», тогда как на
другом — «какая-то последняя правда». Речь идет о незамутненном
переживании реальности, которое не должно умещаться в конвен-
циональные рамки «эстетического», «политического», «социально-
го». «Последняя правда» как модус актуальной реальности и акту-
ального литературного текста включается в ретроспективный образ
эмигрантской литературы, воссоздаваемый начиная с 1950-х годов
в мемуарах и сборниках статей. На полюсе «последней правды»
Георгий Адамович обнаруживает «“современность” в истинном
смысле слова»: «В такие эпохи, как наши, — эпохи-экзамены, эпо-
хи-испытания, — современно то, что на умственном и эмоциональ-
ном уровне ее, вовсе не только то, что именно о ней говорят»25.
Владимир Варшавский апеллирует к идее «последней правды»,
«последней реальности» для того, чтобы подтвердить верность ре-
алистическим традициям русской литературы XIX века, коль ско-
ро они определяются как «рассказ о самой сущности, о самом
“факте” жизни, а не только о ее преломленных отражениях в со-
циальном и интеллектуальном плане»26.

Итак, внутренняя, скрытая, подлинная, настоящая современ-
ность противопоставляется внешней, наносной — слишком оче-
видной, слишком конвенциональной (будь то литературная кон-
венция или, шире, социальная). Именно такой образ современ-
ности вместе с сопровождающей его аурой вечности и знаками
«непрочного существования»27, «как бы вне времени и простран-
ства»28, «где-то вне истории, сбоку»29, вне «цепи поколений»30, при-
нимается в качестве поколенческой программы. Другой способ го-
ворить о современном — как о возможности действовать «здесь и
сейчас» (мы писали об этом восприятии «современности» в преды-
дущей главе в связи с выступлением Нины Берберовой на заседа-
нии «Зеленой лампы») — явно не привлекателен для коллективной
идентификации. Нечастые попытки утвердить приоритет настоя-
щего перед прошлым и будущим заканчиваются провалом и сме-
шением времен: «Будущее (прошлое) перестало казаться нам един-
ственно возможной реальностью, рассчитывать мы можем только
на себя, на свою волю к правде, на настоящее (выделено авто-
ром. — И.К.) — все это мы почувствовали давно, но осознали толь-

25 Адамович Г. Одиночество и свобода // Собр. соч. СПб., 2002. С. 19—20.

26 Варшавский В. Незамеченное поколение. Нью-Йорк, 1956. С. 211.

27 Яновский В. Поля Елисейские. Нью-Йорк, 1983. С. 158.

28 Терапиано Ю. Встречи // Встречи 1926—1971. М.: Intrada, 2002. С. 119.

29 Варшавский В. Незамеченное поколение. Нью-Йорк, 1956. С. 183.

М)Там же.
ко теперь, и нет нам больше покоя. Не сегодня, так завтра (выде-
лено мной. — И.К.), мы должны стать на новый путь — каким он
будет нам пока еще трудно сказать, но мы уже предчувствуем его,
и нам страшно, и не только за себя, но уже и за других, и очень
больно»'1. Настоящее заполняется предчувствиями, страхом, бо-
лью, но категория сколько-нибудь результативного действия соот-
носится исключительно с будущим — причем, что немаловажно,
труднопредставимым, неподконтрольным будущим.

Здесь чрезвычайно кстати оказывается метафора, которую
Мережковский в 1893 году использовал, конструируя образ жерт-
венного поколения, провозвестника «грядущего идеализма»: «Так
иногда под тяжестью камня пробиваются побеги молодого расте-
ния. Кажется, что они неминуемо должны погибнуть, подавленные
камнем. Но нет в мире такой силы, которая могла бы остановить
их упорный, непобедимый рост. Младенчески-слабые и беспомощ-
ные, они рано или поздно вырвутся и подымут, если надо, силою
жизни огромную мертвую тяжесть камня»31 32. При помощи похожей
метафоры Борис Поплавский вводит в свой роман поколенческое
измерение, заставляя фикционального героя идентифицироваться
с воображаемым сообществом посетителей реальных монпарнас-
ских кафе: «Ты один из тех, кто сейчас остановлены в стороне,
которые упорно растут, как хлеб под снегом, которые удостоятся,
может быть, войти в ковчег мирового потока — мировой войны.
Ковчег, который ныне строится на Монпарнасе»33. Наконец, обли-
чая «парижское», «монпарнасское» литературное сообщество, мо-
нополизировавшее образ «молодого эмигрантского поколения»,
Василий Федоров описывает незавидную судьбу других, провинци-
альных литераторов, вынужденных «расти “под кирпичом”, как
растут под ним на лугу весенние травы, расти вкривь и вкось, но
расти во что бы то ни стало. <...> Есть все же какая-то доля надеж-
ды, что кирпич будет сдвинут <...> и полузадушенный, полураздав-
ленный эмигрантский писатель скажет, наконец, свое слово»34.
Вообще любые объективации внешних воздействий — будь то «ис-
тория», «судьба», «катастрофа», «тяжелые условия», «старшее по-
коление», «столичные литераторы» — как правило, оказываются
связаны с семантикой гнета или, по меньшей мере, авторитетного
давления. Нашим героям приходится либо «выносить» на своих
плечах («одиночество», «нищету»), либо «учиться» («у истории», «у

31 Алферов А. Что случилось? // Меч. 1934. № 1/2. С. 23.

32 Мережковский Д. О причинах упадка и новых течениях современной
русской литературы. СПб., 1893. С. 36.

33 Поплавский Б. Домой с небес. СПб.; Дюссельдорф, 1993. С. 338.

34 Федоров В. Бесшумный расстрел // Меч. 1934. № 9/10. С. 8—9.
самой жизни», у «русской» или «западной» литературы): «Моло-
дежь учится в условиях крайне тяжелых, но учится упорно»'5. Под-
черкнем, что если и намечаются какие-то каналы взаимодействия
с окружающим эмигрантов «западным миром», то они чаще всего
определяются именно как ученичество35 36. При этом целью обучения
объявляется не столько ориентация в новом социальном простран-
стве или адаптация к нему, сколько приобретение «опыта», способ-
ного обогатить когда-нибудь «русскую литературу» или оправдать
и утвердить конструкт литературы «эмигрантской»: «Наше скиталь-
чество окажется не напрасным, если мы хотя бы соберем матери-
ал. Решать же будет Россия <...>. Здесь французы могут кое-чему
нас научить»37; «Мы на Западе научились уважению, французско-
му уважению к себе и к своей личной жизни, мы смеем ее описы-
вать точно, откровенно, подробно, серьезно, и вокруг "‘полноцен-
ности жизненного опыта” мы сговорились в ‘"Числах”»38. Таким
образом, основной формулой социальной активности становится
«упорный рост» — иными словами, консервация молодости. Если
для Мережковского метафора роста предполагала появление сле-
дующих, более сильных поколений-преемников, то «полузадушен-
ным эмигрантским писателям» в этом смысле действительно при-
ходится «рассчитывать только на себя» и всячески продлевать
иллюзию существования в безвременьи.

Итак, мотивы, которые традиционно приписываются объеди-
нениям, группам, коллективным проектам молодых эмигрантов, —
адаптироваться к новой социальной реальности, обозначить точки
разрыва с «родительскими» базовыми установками, непригодными
в новых условиях 39, — в нашем случае если и присутствуют, то явно
отходят на второй план. Не ориентируясь на «западные» ценности,
а учась «западному» языку для того, чтобы говорить по-русски,
наши герои пытаются остаться членами диаспоры, но заявить о
себе как о «молодых», «новых», «вторых». Интеграция в существу-
ющее замкнутое литературное сообщество и дистанцирование от

35 Терапиано Ю. Журнал и читатель // Новый корабль. 1927. № 1. Цит. по
публ.: Терапиано Ю. Встречи 1926—1971. М.: Intrada, 2002. С. 178—179.

36 О конструкции «Запада» как источника новых культурных образцов:
Гудков Л., Дубин Б. Понятие литературы у Тынянова и идеология литературы
в России //Тыняновский сборник. Вторые Тыняновские чтения. Рига: Зинат-
не, 1986. С. 208-227.

37 Адамович Г. О французской «iniquietude» и русской тревоге // Последние
новости. 1928. 13 дек. С. 2.

зх Поплавский Б. Вокруг «Чисел» // Числа. 1933. Кн. 9. Цит. по публ.: По-
плавский Б. Неизданное. М., 1996. С. 304.

39 См.: Eisenstadt S.N. From Generation to Generation. Glencoe, 1956. P. 174—
него кажутся им в равной степени необходимыми и в равной сте-
пени невыполнимыми задачами. Сохраняя это шаткое положение,
начинающие литераторы балансируют между риторикой преем-
ственности поколений, связанной с XIX веком и русским пантео-
ном, и — как правило, апеллируя к французской литературной тра-
диции («романтизм», «модернизм», «сюрреализм») — риторикой
бунта, разрыва, ухода. Все необходимые ритуалы, по которым дол-
жно распознаваться новое поколение, соблюдены, ожидаемые зна-
ки нового предъявлены — будь то высказывания о «литературных
новациях» или конструкция «нового человека». Однако за знаками
нового скрывается отрицание «злободневной новизны», а кон-
струкция «нового человека», «поколенческого героя» оказывается
декларативно пустой. Иными словами, литераторы круга «Чисел»
предпринимают попытку включиться во все ускоряющийся темп
продуцирования «новаций» (коль скоро именно со сменой новаций
соотносятся представления об истории литературы) и в то же са-
мое время прервать эту линию, прекратить продуцирование ново-
го, остановившись на «последней новизне», «последней правде».
Особую привлекательность приобретает промежуточная позиция
между двумя, безусловно связанными с идеологией непрерывного
обновления, негативными образами современного: между пугаю-
щим образом молодой, новой России и не менее тревожным об-
разом стремительно стареющей и, вполне вероятно, гибнущей
Европы.

Образ «старшего поколения» определяется нашими героями
через приверженность фиктивным, иллюзорным моделям времени:
сохранение символов несуществующей России и воспроизведение
прошлого — с одной стороны, надежда на исполнение эмигрант-
ской миссии в гипотетическом будущем — с другой. Но таким мо-
делям противопоставляются метафоры не менее иллюзорного без-
временья, своеобразной лакуны во времени или течения времени,
скрытого от посторонних глаз. В этом времени не происходит ниче-
го, кроме упорного роста, однако с будущим связывается ожидание
качественных изменений. Иначе говоря, будущее выносится за пре-
делы актуальной идентичности, на него нельзя повлиять, его нельзя
рационально планировать и выстраивать; в определенном смысле
будущее — «идеальный другой», от которого следует ждать ответа на
еще не решенные вопросы. При этом именно в будущее переносят-
ся достижительные упования, именно в будущем должен оконча-
тельно оформиться, закрепиться, реализоваться коллективный об-
раз поколения, только в будущем он может быть зафиксирован и
описан. Категория прошлого, напротив, практически не имеет от-
ношения к коллективной идентификации. Прошлое помечается
как область индивидуального переживания; реконструкция про-
шлого, чрезвычайно значимая для многих литераторов-эмигрантов
(достаточно вспомнить Набокова или Газданова), призвана выя-
вить особые свойства индивидуальной памяти, индивидуального
опыта. «Молодое поколение» не имеет общих воспоминаний, за ис-
ключением тех, которые могут описываться лишь апофатически —
«катастрофа», «разрыв», «лишение». Это поколение, «лишенное
веры отцов»40 и существующее в «неслыханной социальной пустоте,
нигде, ни в каком обществе»41, в «безвоздушном пространстве»42.

Конечно, модели времени, включенные в декларативный об-
раз «молодого поколения», прямо противоречат той программе
формирования «позитивной идентичности», с которой Эриксон
связывает социальные функции молодости. Застывшее настоящее,
неуправляемое будущее, неустойчивое, лишенное ценностных ори-
ентиров прошлое явно не соответствуют восприятию молодости
как способа интеграции во взрослую реальность, как инструмента
взросления43. Показательно замечание Георгия Адамовича: «Им
<...> не прощали отсутствия энергии, бодрости, энтузиазма, тех
свойств вообще, которые в нормальное время украшают молодость.
А откуда было им взять их?»44 Если наши герои и олицетворяют
молодость, то в весьма специфической версии. Это молодость не
имеющая преемников, но зависимая от предшественников. Дей-
ствительно, участвовать в истории «литературной эмиграции» в
данном случае означает — удостоверять зрелость «старших», быть
признанными и, одновременно, отвергаемыми «старшим поколе-
нием», быть «подстарками» (именно так, согласно воспоминани-
ям Адамовича, определяла парижских «молодых литераторов» Зи-
наида Гиппиус)45, — то есть навсегда остаться последним звеном
этой истории. С такой точки зрения понятно, почему Зинаида Ша-
ховская утверждает, что могла существовать «только одна эми-
грантская литература, молодая», и отказывает эмигрантам других,
более поздних волн в способности или даже праве писать «специ-
фически эмигрантские» книги: «Первая эмиграция оказалось веч-
ной. “Подстарки” успели состариться к концу Второй мировой. На
них и заканчивается та отрасль русской литературы, которая мне
кажется единственной в своем роде. Она не оставила продолжате-
лей, ее дети могли стать, некоторые и стали, русистами, литерату-

40 Числа. 1930. Кн. 1. С. 6.

41 Варшавский В. Незамеченное поколение. Нью-Йорк, 1956. С. 174.

42 Шаховская 3. Литературные поколения // Одна или две русские лите-
ратуры? Lausanne: L’age d’homme, 1981. С. 61.

43 Эриксон Э. Идентичность: юность и кризис. М., 1996.

44 Адамович Г. Одиночество и свобода // Собр. соч. СПб., 2002. С. 37.

4S Там же. С. 30.
роведами, но ни один из них уже не мог стать русским писателем
или поэтом»46. Объявив себя «молодым», «новым» поколением, ли-
тераторы-эмигранты лишаются возможности когда бы то ни было
идентифицироваться и ассоциироваться с деятельной зрелостью.
Перестав быть «молодыми», они сразу становятся «старыми», или,
в другом варианте, «вторыми», или, наконец, «незамеченными».

«Незамеченное поколение»
и определения общности

Размытость, или, в терминологии Айзенштадта, «диффузность»
ролевых значений, которые задаются категориями молодости, но-
визны и, разумеется, незамеченности, компенсируется тем, что
интересующий нас проект поколения опирается на более опреде-
ленные представления об общности. Как мы помним, с середины
1920-х годов за конструктом поколения стоит одна или сразу не-
сколько институций (литературный салон, группа, союз, журнал).
Позднее, по мере возникновения развернутой поколенческой
мифологии, сквозь нее начинают просвечивать черты довольно уз-
кого неформального сообщества, для определения которого ис-
пользуются территориальные ориентиры («парижская нота», «мон-
парнасское царство»). Наконец, за этим сообществом закрепляется
статус школы, или, как уточняет в своих воспоминаниях Василий
Яновский, «антишколы»47, объединенной фигурой учителя — Геор-
гия Адамовича.

Однако — коль скоро речь идет о замкнутой среде парижской
диаспоры — можно предположить, что «молодые» сообщества и
объединения распознаются прежде всего через имена активных
участников. Во всех «молодых» проектах участвуют фактически
одни и те же литераторы; но это не устойчивое групповое ядро, а,
скорее, несколько растерянных акторов, волей обстоятельств ока-
завшихся рядом, пытающихся всякий раз заново обозначить осно-
вания для коллективной идентификации, переформулировать об-
щие задачи и, главное — заново определить собственное место в
разыгрываемом сюжете. В числе прочего именно поэтому конст-
рукт «молодого поколения» оказывается впоследствии столь попу-
лярным и столь неуловимым: все «молодые литераторы» вроде бы
известны наперечет, и в то же время их способы определять себя по
отношению к «молодой литературе» постоянно меняются. Понят-

46 Шаховская 3. Литературные поколения // Одна или две русские лите-
ратуры? Lausanne, 1981. С. 61, 58.

47 Яновский В. Поля Елисейские. Нью-Йорк, 1983. С. 108.
но раздражение Владислава Ходасевича, который, ожидая увидеть
новое «литературное течение», обнаруживает «кружковщину (ее
можно было бы назвать и более жесткими именами)», лишенную
«идейной связи»48, — ведь общность «молодых литераторов» утвер-
ждается на основе сразу нескольких, отчасти связанных между со-
бой, отчасти противоречащих друг другу образцов.

Безусловно образцовой остается стратегия «декадентских» или
«авангардных» групп — стратегия утверждения литературных нова-
ций через коллективное самоопределение, различимая по таким
характерным атрибутам, как манифест литературного течения, из-
дание собственного журнала и т.д. Однако не менее важна мифо-
логия Монпарнаса, способная регламентировать распорядок дня
«проклятого поэта», «богемного литератора» — нищего и отвер-
женного, но обретающего в монпарнасском кафе приют и интерес-
ных собеседников. Обвинения Ходасевича, вполне заслуженно
предъявленные «литературной группе», оказываются совершенно
неуместны применительно к «праздному», «богемному» сообще-
ству, подчеркнуто неформальному, неструктурированному, размы-
тому и не вполне отрефлексированному49. Сетуя в своих мемуарах,
что к 1925 году прежний «блистательный Монпарнас» был «уже
легендой», Юрий Терапиано тем не менее видит русских писателей
и поэтов «среди <...> веселой, в большей части — элегантной ин-
тернациональной толпы (в ней иногда встречались подлинные
большие художники, писатели, критики, журналисты, кинемато-
графические артисты всех стран)» и признает: «Публике, особен-
но “заграничной”, т.е. в других странах русского рассеяния, Мон-
парнас рисовался каким-то бодлеровским “искусственным раем”,
о жизни парижских литераторов ходили самые невероятные рас-
сказы — “еще бы, среди богемы, в Париже!”»50. Образ кофейного
сообщества утверждается тем прочнее, что в нем угадывается «тяж-
кое наследие упадочного петербургского общения»51, «тень “Бро-
дячей собаки”, петербургской эстетики предреволюционных лет»52.
Отвергая «формальные эксперименты», «словесные орнаменты» —
все те способы письма, вокруг которых складывалась общность
петербургских литераторов, — герои нашего исследования испыты-
вают особую тоску по устойчивым сценариям поведения, приня-

48	Ходасевич В. Новые стихи // Возрождение. 1935. 28 марта. С. 3—4.

49	См.: Аронсон О.В. Богема: Опыт сообщества (Наброски к философии
асоциальности). М.: Фонд «Прагматика культуры», 2002.

50	Терапиано Ю. Встречи 1926—1971. М., 2002. С. 80—81.

51	Осоргин М. О душевной опустошенности // Последние новости. 1936.
10 авг. С. 3.

52	Шаховская 3. Отражения. Париж: YMCA-Press, 1975. Цит. по изд.: Ша-
ховская З.А. В поисках Набокова. Отражения. М.: Книга, 1991 С. 144.

7.	Заказ № 1637.
тым в «литературном Петербурге». Адамович пишет об этой тоске,
вспоминая свои беседы с одним из «парижских молодых литерато-
ров», Анатолием Штейгером: «...Утонченный, трагически-беспеч-
ный, обреченный богемно-литературный Петербург последних
предреволюционных лет представлялся ему чем-то вроде потерян-
ного рая, и не раз он вздыхал, что поздно родился. Уступая его
просьбам, я припоминал мелочи, далекие мимолетные встречи,
обрывки чужих речей. Он слушал жадно и все переспрашивал»53.
Значимость такого переживания подтверждает Владимир Варшав-
ский: «“Молодых” влекло к “петербургским поэтам” чувство, что
это совсем особенные люди, еще заставшие то легендарное время,
когда возвращались на землю последние из “отважных и гениаль-
ных аэронавтов”. Желание дослушать в пустыне эмигрантского
одиночества повесть об этом великом и безумном полете и поро-
дило “парижскую школу”»54.

Иными словами, это тоска не по прошлому, а по долженству-
ющему быть, легендарному, мифологическому, недостижимому.
Зинаида Шаховская, не желая отождествляться с русскими завсег-
датаями Монпарнаса, подчеркивает: «Этот Петербург-Петроград
накануне своего умирания казался мне очень искусственным на-
саждением на почве монпарнасских кафе. Кроме “властителей
дум” молодого поколения, Георгия Адамовича и Георгия Иванова
<...>, в сущности, петербуржцев среди них не было, больше было
уроженцев юго-западного края, и ностальгия их по столице русской
империи казалась мне неудачным шаржем, <...> чем-то искусствен-
ным и неоправданным»55.

Такое существование между двух наделенных точными про-
странственными координатами литературных легенд — «петербург-
ской» и «монпарнасской» — самими участниками «монпарнасских
разговоров» осознается через символы предельной «неприкаяннос-
ти», «бездомности», «изолированности». Варшавский замечает:
«Даже тут, в монпарнасской гостеприимной мешанине “племен,
наречий, состояний”, даже у стоек ночных баров, этого последнего
пристанища всех спившихся неудачников, погибших гениев и вся-
кого рода проходимцев, сутенеров и проигравшихся картежников,
они выделялись своей странностью — не отнесешь ни к какому
установившемуся разряду людей. <...> Социально это были какие-
то тени, “живые трупы”. Их столик всегда казался отделим от всех
остальных невидимой чертой. Обломок другой планеты, перенес-
шийся через невообразимое расстояние»56. Попадая на «чужую»,

53 Адамович Г. Одиночество и свобода // Собр. соч. СПб., 2002. С. 278.

S4 Варшавский В. Незамеченное поколение. Нью-Йорк, 1956. С. 180.

55 Шаховская З.А. В поисках Набокова. Отражения. М., 1991. С. 144.

56 Варшавский В. Незамеченное поколение. Нью-Йорк, 1956. С. 176.
уже освоенную и уже превращенную в миф территорию, наши герои
лишаются свободы перемещений — перейти «невидимую черту»,
перекраивающую пространство монпарнасского кафе, почти также
невозможно, как обрести потерянный петербургский рай. Огово-
римся, что нас сейчас интересуют не столько причины изолирован-
ности как таковой (бедность, плохое знание языка, подозрительное
отношение к эмигрантам из России — хотя, казалось бы, и они
должны были бы раствориться «в монпарнасской гостеприимной
мешанине»), сколько причины, побуждающие «молодых литерато-
ров» постоянно маркировать замкнутость своего сообщества.

Своеобразную защитную функцию выполняет метафора «брат-
ства», способная оградить «странное», то есть фактически лишен-
ное собственных свойств, сообщество литераторов-эмигрантов от
проникновения «чужих» символов. Эта метафора отсылает, с одной
стороны, к идеализированным представлениям о военном («офи-
церском», «белогвардейском») товариществе, с другой — к идее
мистического братства, которая в эмиграции активно отыгрывается
самыми разнообразными сообществами (от масонской ложи до
«Братства святой Софии»), а в свое время была значима для сим-
волистов57. Какие механизмы на пересечении всех этих образ-
цов поддерживают ощущение общности, мы и попытаемся вы-
яснить.

Переживание общности, конечно, имеет для наших героев по-
вышенную ценность. В начале этой книги мы говорили о том, что
история межвоенной диаспоры пишется в первую очередь как ис-
тория групп, организаций, объединений — разумеется, далеко не
только литературных. Марк Раев подчеркивает: «Как всегда быва-
ет с людьми, оказавшимися в чужом окружении, личные контак-
ты и индивидуальные связи играли значительную роль как для са-
мосознания эмигрантов, так и просто для их выживания»58. При
этом групповая идентичность становится не только предметом
индивидуального выбора, но и темой коллективного, публичного
обсуждения. Язык таких полемик и обсуждений задается прежде
всего эмигрировавшей «русской философией»: характерное соеди-
нение теологии, политики, культурной истории позволяет исполь-
зовать оппозицию коллективное/индивидуальное в довольно раз-
нообразных контекстах. «Молодые литераторы» могут иронично
отзываться об этой риторике и дистанцироваться от тех или иных
философско-религиозных и философско-политических групп,

57 Об этом: Богомолов Н.А. Русская литература начала XX века и оккуль-
тизм. М., 1999; Нефедьев ГВ. Русский символизм и розенкрейцерство // Но-
вое литературное обозрение. 2001—2002. № 51, 56.

5К Раев М.И. Россия за рубежом. М., 1994. С. 61.
однако прочно усваивают не только терминологические штампы
(«соборное сознание»), но и стереотипные представления о «рус-
ской общинности» (православной соборности, большевистском
коллективизме) и «западном индивидуализме» (его расцвете, зака-
те, кризисе). С этими представлениями смешиваются отголоски
споров о «чистом искусстве» («общественное», «общее», «типич-
ное» против «субъективного», «частного»), а кроме того, языки
персонализма, философии жизни и совсем свежих на рубеже 1920—
1930-х годов теорий «массового человека». Маска поэта, литератора
притягивает к себе значения уникальности, элитарности, экзистен-
циального одиночества, наконец, эмигрантской отверженности.
Таким образом, в эпицентре обсуждения оказывается, с одной сто-
роны, особое эмигрантское чувство общности, с другой — особое
эмигрантское чувство одиночества. «После всех оговорок нужно
повторить: главное в опыте молодых — чувство отверженности и
одиночества. На это скажут: поэты всегда одиноки. Но эмигрант-
ское одиночество совсем другого рода, чем овеянное романтиче-
ской славой гордое одиночество Чайльд Гарольда <...> Не участвуя
по-настоящему в жизни общества, эмигрант лишен всех тех сил
жить и действовать и того чувства укрепленности в чем-то прочном,
которые даются таким участием»59. По мнению Владимира Варшав-
ского, именно повышенное внимание к «личному» и «внутренне-
му», «утверждение абсолютной ценности человеческой личности»
удерживает «молодых литераторов» от участия в профашистских
или просоветских объединениях, столь привлекательных для мно-
гих других эмигрантов, тоже называющих себя молодыми60.

Неудивительно, что попытки собрать предъявляемые образы
«молодого литературного поколения» в некое концептуальное це-
лое обычно приводят исследователей к констатации «парадокса»,
«конфликта», «неснимаемого противоречия» — так, Андрей Азов,
намереваясь реконструировать «самосознание» русских эмигрантов
преимущественно на основе их публичных высказываний о себе,
заключает: «Социализация художника в изгнании представала: с
одной стороны, индивидуализмом, отказом от активной воли,
утверждением в своем одиночестве и созерцательностью, а с дру-
гой стороны — стремлением к коммуникации, социальным акти-
визмом, дающим иллюзию преодоления одиночества, которое в
итоге оказалось неснимаемым»61.

59 Варшавский В. Незамеченное поколение. Нью-Йорк, 1956. С. 186.

60 Там же. С. 188, 227.

61 Азов А.В. Проблема теоретического моделирования самосознания худож-
ника в изгнании... Ярославль, 1996. С. 194.
Действительно, создавая идеальный образ нового литературно-
го сообщества, наши герои пытаются вместить его в то сужающее-
ся, то расширяющееся пространство между коллективным и инди-
видуальным. Последняя категория настолько значима, что Зинаида
Гиппиус именно с ее помощью описывает появление «новой лите-
ратуры» и настолько актуальна, что при этом удается разграничить
«субъективизм» начала века и «индивидуализм» конца 1920-х годов:
«...Субъективизм — тупик, а от индивидуализма широкая дорога»62.
Более того, возвращаясь в одной из своих поздних статей к теме
некогда молодого поколения эмигрантов, Николай Оцуп развивает
типологию Гиппиус и, в свою очередь, замечает «персоналистские»
тенденции внутри «индивидуализма»: эмигрантская «персоналист-
ская» литература середины 1930-х годов устремлена к «интеграль-
ному», к «свободе в Боге», которую Оцуп предлагает отличать от
«эгоистической свободы»63. Так, дробясь на подвиды, «личное» все
больше приближается к «общественному».

«Бродя “около важного”, молодая литература очень упорно
бродит около вопроса о “личности и коллективе”»64 — этот факт в
глазах Дмитрия Мережковского вполне оправдывает существова-
ние журнала «Числа». В самом деле, с завидным упорством раз-
мышляя над этим вопросом, авторы «Чисел» разрабатывают свое-
образный проект сообщества одиноких. Выстроить очередную
оксюморонную конструкцию и позволяет идея «братства», «това-
рищества», тесного дружеского круга. Борис Поплавский провоз-
глашает: «На самом деле, вероятно, ни чистой личности, ни чис-
того общества, противопоставленного ей, нет вовсе. <...> Ни того
ни другого в чистом виде, ибо повсюду видимы кружки, тесные
группы, дружеские компании, семьи, вообще живая бесформенная
“среда”, и, во всяком случае, не абстрактное равенство. Нет, один
человек бесконечно ценнее другого не вообще, а по роли своей
около любящего его»65, «Настоящая общественность есть тоже фор-
ма “частного дела”, форма дружбы и товарищества между челове-
ком и его знакомыми»66. Любые проявления эмигрантской общно-
сти тщательно фиксируются и становятся частью утопии братства:

62 Зеленая лампа: Беседа II. Доклад З.Н. Гиппиус «Русская литература в
изгнании» //Терапиано Ю. Встречи 1926—1971. М., 2002. С. 314.

63 Оцуп Н. Персонализм как явление литературы // Оцуп Н. Современни-
ки. Нью-Йорк, 1986. С. 242-251.

64 Мережковский Д. Около важного (о «Числах») // Меч. 1934. № 13/14.
С. 5.

65 Поплавский Б. Человек и его знакомые // Числа. 1933. Кн. 9. Цит. по
публ.: Поплавский Б. Неизданное. М., 1996. С. 293.

66 Поплавский Б. Вокруг «Чисел» // Числа. 1933. Кн. 9. Цит. по публ.: По-
плавский Б. Неизданное. М., 1996. С. 299.
Поплавский воображает «апокалипсическое тайное общество, ко-
торым могла бы стать эмиграция»67 и включает в свои романы об-
разы коллективной солидарности — «шоферского братства», «пол-
кового товарищества». Немаловажно, что наши герои активно
отстаивают свое право говорить о «братстве», использовать имен-
но эту риторику: «Братство — вот слово (самое прекрасное слово
на земле), которое можно сопоставить с “личностью”, но ни в коем
случае не противополагая ей. Братство есть высшая форма закреп-
ления личности»68, — утверждает Анатолий Алферов; «Если рань-
ше необходимым казался выбор между личной жизнью и обще-
ственной <...>, то теперь смутно осознается возможность третьего
понятия — среды, семьи <...>. Слово “братство” утеряло какую-то
стыдливость»69, — декларирует Лидия Червинская. «Третье по-
нятие» привлекает и «старших литераторов» — не в последнюю
очередь именно идея тайного братства, замаскированного под дру-
жескую среду, вдохновляет организаторов общества «Круг» в их
попытке объединить «молодую литературу» и «новоградскую» ре-
лигиозную философию. Георгий Федотов, активный участник об-
щества и постоянный автор одноименного альманаха, в статье с тем
же самым названием «Круг» пишет: «Есть разные позиции перед
лицом смерти. Самая распространенная в наши дни состоит в том,
чтобы “раствориться в коллективе”. Другая позиция — одиноче-
ство <...>. Мне хочется сказать, что возможна третья позиция, ко-
торая выражена в слове “Круг”. <...> Если смерть неизбежна, ее не
страшно встретить вместе. А если предположить невероятное —
придет помилование — круг друзей сомкнется для общей работы,
для новой жизни. И может быть, круг найдет свой центр, — вернее,
увидит, Кто стоит в центре всякого круга. Мечты?»70

Публицистика 1920—1930-х годов усиленно конструирует сооб-
щества — будь то эмигрантское сообщество в целом, литературное
сообщество в частности или более узкие конфликтующие между
собой литературные группы. Но среди множащихся, расходящих-
ся, а нередко и подменяющих друг друга в пылу полемики «кругов»
всегда несложно распознать тот, который наши герои признают или
могли бы признать своим. За пределы своего сообщества выносит-
ся то, что Владимир Варшавский называет «сферой действия»: «об-
щая работа» откладывается до будущих, лучших времен, пока же
происходит коллективное погружение на «более глубокий уровень

67 Поплавский Б. Среди сомнений и очевидностей // Утверждения. 1932.
№ 3. Цит. по публ.: Поплавский Б. Неизданное. М., 1996. С. 283.

68 Алферов А. Что случилось? // Меч. 1934. № 1—2. С. 23.

69 Червинская Л. Мы // Числа. 1934. Кн. 10. С. 220—221.

70Федотов Г. Круг// Круг. 1938. Кн. 3. С. 163—164.
реальности, скрытый от людей, занятых «делами»»71. Слово «брат-
ство», понятное «старшим литераторам» и способное вызвать их
одобрение, выполняет чрезвычайно значимую для «молодых» ав-
торов «Чисел» роль — легитимирует уже хорошо знакомый нам
образ «внутреннего пространства». Заимствованная у сюрреалис-
тов идея приобщения ко «всеобщему», «надиндивидуальному»,
«интерсубъективному» через погружение во «внутренние глубины
личности»72 превращает «внутреннее пространство» в единственно
возможное поле взаимодействия: «Чувствуя, что “общий мир” не
может быть единственной действительностью, сознание обращает-
ся внутрь самого себя. Но чем больше оно углубляется, тем яснее
предчувствует свою соединенность на самом дне с источником всей
жизни, всего существующего и всего совершающегося и слышит
пугающий, непонятный здравому смыслу, но неотразимый и вос-
хищающий призыв вернуться в мир для действия среди людей <...>.
Что-то проскальзывало иногда в полуночных монпарнасских раз-
говорах, отчего вдруг охватывало странное волнение и начинало
казаться, что участники сборища сквозь жизнь снов, сожаления и
скуки уже смутно слышат далекий призыв, что-то знают о нем,
помнят, предчувствуют»73.

Конечно, такой режим коллективной идентификации не уни-
кален, и для его описания разработано несколько исследователь-
ских языков. Один из них непосредственно связан с сюрреалисти-
ческим отождествлением «внутреннего» и «всеобщего», поскольку
восходит к философии Жоржа Батая. Заметим, что Батай имел
определенное отношение к русской диаспоре — он не только при-
знавал себя учеником Шестова, но и (как убедительно демон-
стрирует Елена Гальцова) много лет оставался близким знакомым
Ирины Одоевцевой, Георгия Иванова, а возможно, и Георгия Ада-
мовича74. На размышлениях Батая о «внутреннем опыте» и идеаль-
ных моделях общности основывается философия «неработающе-
го сообщества», «1а communaute desoeuvr6e» (по Жан-Люку Нанси),
«неописуемого сообщества», «1аcommunaute inavouable» (по Мори-
су Бланшо) — сообщества, не столько вписанного в системы соци-
альных взаимодействий (включая маргинальность), сколько их

71 Варшавский В. Незамеченное поколение. Нью-Йорк, 1956. С. 204.

72 Об этом заимствовании: Менегальдо Е. Борис Поплавский — от футуриз-
ма к сюрреализму // Поплавский Б. Автоматические стихи. М.: Согласие, 1999.
С. 20.

73 Варшавский В. Незамеченное поколение. Нью-Йорк, 1956. С. 226—227.

74 Гальцова Е. На грани сюрреализма. Франко-русские литературные встре-
чи: Жорж Батай, Ирина Одоевцева и Георгий Иванов // Сюрреализм и аван-
гард: Материалы российско-французского коллоквиума, ИМЛИ. М.: ГИТИС,
1999. С. 105-132.
преодолевающего, им противостоящего. «Сообщество не является
редуцированной формой общества, равным образом оно не стре-
мится к общностному слиянию <...>. В противоположность любой
социальной ячейке, оно чурается производства и не ставит перед
собою никаких производственных целей. Чему оно служит? Да
ничему, разве что оказанию помощи другому даже в миг его смер-
ти, чтобы этот другой не отошел в одиночку»75, — замечает Блан-
шо. Нанси подчеркивает: такое противопоставление «общества» и
«сообщества» отличается от классической схемы Тенниса, соглас-
но которой в современном, модернизированном мире Gesellschaft
(«общество») приходит на смену Gemeinschaft («общности», «сооб-
ществу»); общность, которую имеют в виду и Нанси, и Бланшо,
тесно связана с «индивидуализмом», этот тип общности не разру-
шается и не утрачивается обществом, а «следует за ним»76. В такой
трактовке сообщество призвано задавать границы потенциально
бесконечной и неисчерпаемой личности, подвергать сомнению и
тем самым удостоверять ее существование. Место вытесненных
достижительных установок заполняется конструкциями с семанти-
кой предельности — здесь важно, что, согласно Батаю, «любое со-
общество способно существовать лишь на высоте гибельной напря-
женности, оно распадается, как только перестает постигать особое
величие смертельной опасности»77. Оставаясь «тайной, лишенной
таинственности, действующей посредством недеяния»78, идеальное
сообщество оказывается неустойчивым, существующим только на
грани исчезновения, внутренне противоречивым и неописуемым
извне.

В рамках другой — преимущественно англоязычной — иссле-
довательской традиции проблема «внутреннего» и «внешнего» ре-
шается как проблема «приватного» и «публичного»79. Оперируя
этими категориями, английский историк Ричард Сеннет связыва-

75 Blanchot М. La communaute inavouable. Paris: Editions de Minuit, 1983. Цит.
по изд.: Бланшо M. Неописуемое сообщество / Пер. с фр. Ю. Стефанова. М.:
МФФ, 1998.

76 Nancy J.-L. La Communaute desoeuvree. P.: C. Bourgois, 1986. Цит. по изд.:
Nancy J.-L. The Inoperative Community / Ed. by P. Connor; translated by P. Connor,
L. Garbus, M. Holland and S. Sawhney. Minneapolis, MN: University of Minnesota
Press, 1991. P. 11.

77 Цит. по: Бланшо M. Неописуемое сообщество. M., 1998.

7S Там же.

79 Shils Е. Privacy and Power // Shils E. Center and Periphery: Essays of
Macrosociology. Chicago: University of Chicago Press, 1975. P. 317—344; Public and
Private in Social Life / Ed. by S.L Benn and G.E Gaus. London: Croom Helm; N.Y.:
St. Martin’s Press, 1983; Bulmer M. The Boundaries of the Private Realm: Limits to
the Imperium of the Center// Center. Ideas and Institutions. Chicago; London: The
University of Chicago Press, 1988. P. 160—172.
ет с востребованностью романтических представлений о неисчер-
паемых, непредсказуемых, непознаваемых глубинах личности свое-
образный невроз невыразимости: «Выражение перед другими того,
что вы чувствуете, кажется в то же время и очень важным, и совер-
шенно бесформенным, формообразующее и объективирующее
выражение как будто бы лишает выражаемые чувства их подлин-
ности. <...> Из страха перед объективацией импульсов и производ-
ством знаков человек устраивает свою выразительную жизнь так,
что обязательно терпит крах при передаче другим того, что явлено
для него самого, и обязательно обвиняет их в этой неудаче»80. С
этой точки зрения общение не устраняет, а, напротив, укрепляет
невроз: «...Тем самым укрепляется убежденность, что ваши соб-
ственные импульсы — единственная реальность, на которую вы
можете положиться»81. Определив такое состояние как «нарцисси-
ческое», Сеннет прослеживает — вплоть до середины XX века —
возникновение особых типов общности, не только не способству-
ющих, но и препятствующих совместной деятельности: проникно-
вение символов интимного, приватного пространства в публичную
сферу подразумевает стремление отдалить любое достижение по-
ставленных целей как потенциальную угрозу объективации, завер-
шенности, исчерпанности.

Понятно, что утрированное в обеих теориях переживание общ-
ности как чего-то остро необходимого и в то же время невозмож-
ного в эмигрантской ситуации в самом деле оказывается особенно
актуальным. Предпринимая попытку описать «молодое поколение»
именно как сообщество, с установленными нормами коммуника-
ции и закрепленными формами совместного времяпрепровожде-
ния, Георгий Адамович замечает: «Здесь вообще больше музыки в
словесном общении, больше понимания с полуслова, и потому
каждое договоренное слово или логически развитая мысль кажут-
ся ненужными и именно грубыми. Но это иллюзия, самообман.
Есть где-то у Ницше замечание, что “жизнь плохо выдерживает
соседство со смертью” и “не умеет так прекрасно одеваться”. Здесь
происходит что-то в этом роде. Только, пожалуй, вместо понятия
смерти надо здесь поставить родственное ему понятие одиноче-
ства»82. В таком сообществе «разговор съеден иронией», а если
вдруг «расширяется», то «лучше слушать не самые слова, а голоса,
тон, внутренний напев речей: особенность только в этом»83. По-

80 Сеннет Р. Падение публичного человека / Пер. О. Исаева, Е. Рудниц-
кая, Вл. Софронов, К. Чухрукидзе. М.: Логос, 2002. С. 388.

81 Там же.

*2 Адамович Г. Парижские впечатления // Последние новости. 1934. 12 апр.
С. 2.

м Там же.
зитивные значения общности задаются при помощи романтиче-
ской метафоры музыки, столь значимой и для Адамовича, и для
Поплавского, и в конце концов определившей выбор одного из
самоназваний — «парижская нота». Негативные, сниженные смыс-
лы, связанные с общением, концентрируются вокруг метафоры те-
атра — напомним, что Адамович заговаривает о театре в тот мо-
мент, когда намеревается разоблачить иллюзорность публичных
высказываний. Аналогичным образом при помощи метафоры те-
атра теней Василий Яновский описывает в своих мемуарах «жесто-
кий социальный опыт», открывшийся ему на вечере «Чисел» во
время антракта: «Увы, нигде снобизм, чинопочитание, местниче-
ство не развиваются так безобразно-болезненно, как в безвоздуш-
ной, беспочвенной среде, лишенной реального, казенного пирога.
<...> Противнее всего склока там, где совершенно нет разумных
причин для какого бы то ни было соревнования. Именно в царстве
грез осуществляется самый жестокий бой — китайских теней на
стене»84. Суть опыта заключалась в том, что, вопреки кажущейся
бесформенности, в литературном сообществе обнаружилась стро-
гая иерархия статусов и репутаций. Яновский с горечью замечает:
даже в частном, приватном общении более успешные литераторы
предпочитают игнорировать менее успешных.

Итак, «свое» сообщество то воспринимается нашими героями
как некий единый организм, членов которого объединяет внутрен-
няя связь, невыразимая эмпатия, то представляется случайным со-
бранием одиноких, непроницаемых друг для друга личностей —
тогда маркированным модусом общения оказывается «ирония»
(или, в чуть более жесткой версии, «снобизм»). Согласно этим пред-
ставлениям, общность должна выражаться на музыкальном языке
чувств и предчувствий, разобщенность — на театральном языке
действий, поступков, любых проявлений достижительной ориента-
ции. Конструирование сообщества превращается в поиск сверхцен-
ных сценариев совместного поведения, которые позволили бы со-
единить две стороны распавшегося образа поэта, литератора, —
«одиночество», «уникальность», «неисчерпаемость личности», во-
первых, и потребность в реализации, во-вторых. Коль скоро инсти-
туциональные механизмы, обычно выполняющие роль такой связ-
ки85, в эмиграции атрофируются, утрачивают мотивацию, их место
занимают мифы о литературной жизни (петербургской или монпар-

84 Яновскии В.С. Поля Елисейские. Нью-Йорк, 1983. С. 263.

85 Об «успехе» как об одном из таких механизмов: Дубин Б.В. Классиче-
ское, элитарное, массовое: начала дифференциации и механизмы внутренней
динамики в системе литературы // Новое литературное обозрение. 2002.
№ 57. С. 14.
насекой) и дистанцированные от собственно института литературы
множественные, неустойчивые, противоречивые модели сообще-
ства. Мы имеем дело с сообществом слишком праздным для того,
чтобы быть принятым в качестве новой литературной группы,
слишком структурированным для того, чтобы раствориться в мон-
парнасском кафе, слишком аморфным для того, чтобы стать сек-
той. Не утверждается в качестве сверхценного и тип поведения,
сформировавший хемингуэевское «потерянное поколение» (цинич-
ная мужественность, мужественная взаимопомощь и т.д.), — наши
герои могут идеализировать и поэтизировать «военное товарище-
ство», но этот опыт сообщества так и не становится общим. При
помощи идеализированных образов «братства», «товарищества»,
«дружбы» транслируются представления о сообществе, существую-
щем вне социальных иерархий. Тем болезненней переживается ра-
зочарование, «жестокий социальный опыт», разоблачение корыст-
ных мотиваций, на самом деле руководящих членами сообщества.
Иными словами, конструкция сообщества разрушается при попыт-
ке описать основания для совместного действия, а образовавшиеся
пустоты обозначаются как свидетельства подлинного, предельного
существования, не знакомого никаким другим группам. В бесспор-
но неработающем и неописуемом сообществе «молодых эмигрант-
ских литераторов» все предельно — предельная степень единения,
предельная степень одиночества, предельная степень осмысленно-
сти бытия, предельная степень нищеты.

Пожалуй, единственным безусловным, не подвергающимся
сомнению, признаваемым всеми знаком общности остается «раз-
говор» — наши герои разговаривали друг с другом, и только это мы
можем утверждать с уверенностью. «Разговор», который Адамович
предлагает воспринимать как музыку, непременно описывается в
мемуарах некогда «молодых» литераторов: разговор здесь — нечто
большее, чем обмен сообщениями, нечто большее, чем коммуни-
кация в узком смысле этого слова. Это своеобразный коллектив-
ный ритуал, во время которого — «незаметно, безо всякой предна-
меренности, сам собою»86 — возникает особый «духовный климат»,
особая «атмосфера», наконец, «странное волнение, предчувствие
возможности содружества и братства»87. Иными словами, значения
сверхценного совместного действия редуцируются до разговора как
такового, общения как такового. Результаты этого действия аморф-
ны, плохо поддаются вербализации, важен сам процесс разгово-
ра — он воспринимается как единственный доступный способ
осознать себя членом сообщества и в то же время как единствен-

86 Терапиано Ю. Встречи 1926-1971. М., 2002. С. 81.

47 Варшавский В. Незамеченное поколение. Нью-Йорк, 1956. С. 180.
ная возможность коллективного взаимодействия с «другим», за-
предельным, иррациональным. «Монпарнасские разговоры» сра-
зу же привлекают внимание «чужих», сторонних наблюдателей
(«“Ах, как вас здесь много и какие все ведутся у вас разговоры!”» —
воскликнула одна пражская поэтесса, в первый раз оказавшись на
Монпарнасском собрании»88) и чаще всего вызывают при этом раз-
драженное неприятие (так, Роман Гуль замечает: «Мне все эти РАЗ-
ГОВОРЧИКИ были совершенно чужды, я их не только не
любил, но находил какой-то безвкусной кощунственной болтовней.
Нормально, если человек думает о Боге, нормально, если человек
пишет о Боге, нормально, если человек проповедует Бога. Но ду-
шевно противно, когда на каком-то собрании люди РАЗГОВАРИ-
ВАЮТ о Боге»89). Таким образом, способность (готовность, жела-
ние) вступить в разговор, признав его особый статус, и очерчивает
рамки интересующего нас сообщества.

Именно потому, что сверхценным действием становится выра-
жение невыразимого, для наших героев равно значимы два рито-
рических регистра: «проговаривание» («откровенность», стремле-
ние «называть вещи своими именами», внимание к «очевидному»,
нечувствительность к тавтологиям и повторам) и «недосказан-
ность» («ироничность», декларативное нежелание «говорить о
себе», активное использование кавычек и вообще любых маркеров
«чужого слова», уклончивые высказывания, провокации и намеки).
Общность формируется через постоянное проговаривание «само-
го важного» — ключевое слово здесь не «важное», а «проговари-
вание».

С этой точки зрения понятно, почему Георгий Федотов исполь-
зует метафору круга с невидимым, еще не обретенным центром:
ценностные ориентиры, о которых говорят «молодые литераторы»,
объединяют их лишь в момент говорения и лишь благодаря гово-
рению. В конечном счете эти ориентиры не имеют значимости
сами по себе, самое значимое для участников разговора — непрес-
танное ожидание иных, еще не проявленных смыслов. Именно
поэтому настойчивые «разговоры о Боге», тем более когда они
предъявляются в качестве поэтической программы, могут, на пер-
вый взгляд парадоксально, интерпретироваться «старшими литера-
торами» как «новый нигилизм», «новое ницшеанство», «утвержде-
ние Ничто». Несколько лет спустя после распадения «Круга»
Федотов пытается описать особенности «парижской школы» (или
«школы Адамовича») следующим образом: «В радикальном аске-
тизме отрешенности Адамович требовал отрешения от поэзии. Он

8К Терапиано Ю. Встречи 1926—1971. М., 2002. С. 82.

84 Гуль Р. Я унес Россию: В 3 т. Т. 2: Россия во Франции. М., 2001. С. 173.
не уставал повторять, что поэзия умерла, что надо перестать писать
стихи. Но если писать, то нужно забыть, что их пишешь. Менее
всего думать об искусстве, о форме, а только о том, для выражения
чего она служит. Но так как это “что-то” еще не найдено, то часто
кажется — для большинства со стороны всегда казалось, — что этот
путь есть чистый нигилизм, разложение»90. Невидимость, непро-
явленность центра компенсируется постоянным уточнением и ак-
центированием границ, при явной фобии какой бы то ни было
оформленности и ограниченности. «Молодым эмигрантским лите-
раторам» важно чувствовать себя изолированными — на несокру-
шимость этого чувства обращает внимание Михаил Осоргин:
«Писатели здешние, имея в своем распоряжении весь мир, за вы-
ключением собственного дома, не находят в этом мире ничего, кро-
ме душевной пустоты и утверждения своего “одиночества”»91.

Конструкт поколения, по определению Ортеги-и-Гассета
представляющий собой «динамичный компромисс между массо-
вым и индивидуальным»92, становится своеобразным алиби для
наших героев. Он позволяет признать «одиночество» коллектив-
ным переживанием, причем характерным не только для замкнуто-
го круга эмигрантских литераторов, но и для обобщенного «чело-
века 30-х годов». Более того, вместе с конструктом поколения
закрепляются приоритетные формы идеального взаимодействия:
возможность эмпатии, понимания друг друга с полуслова. Заявляя
о своей принадлежности одному поколению, участники «монпар-
насских разговоров» заявляют и о том, что они «говорят на одном
языке». С такой точки зрения общий язык вырабатывается сам
собой, без сознательных усилий, что и позволяет сохранить за го-
ворением особый статус — статус ритуала, коллективного обраще-
ния к запредельному и невыразимому.

Литература как институт незамеченности

«Путь в литературу» описывается нашими героями — прежде
всего, конечно, Владимиром Варшавским в его «Незамеченном
поколении» — как сопряженный с повышенными трудностями.
«Путь в литературу», как мы уже выяснили, подразумевает здесь

90 Федотов Г. О парижской поэзии. Ковчег. Нью-Йорк, 1942. Цит. по публ.:
Критика русского зарубежья: В 2 ч. М., 2002. Ч. 1. С. 359.

91 Осоргин М. О душевной опустошенности // Последние новости. 1936.
10 авг. С. 3.

92 Цит. по изд.: Ortega у Gasset J. The Importance of Generationhood // The
Youth Revolution: The Conflict of Generations in Modern History / Ed. by A Esler.
Lexington, Mass.: Heath, 1974. P. 3.
стремление включиться в сообщество эмигрантских литераторов,
при этом переструктурировав его, определив существующую «ли-
тературу» как старшую и противопоставив ей абстрактную моло-
дость. Признанные литераторы, которые с появлением «молодого
поколения» превращаются в «старших», безусловно, поддержива-
ют замкнутость своего сообщества, это среда с распределенными
ресурсами и ролями, среда, блокирующая каналы восходящей мо-
бильности.

В то же время именно из-за узости круга сам процесс социали-
зации начинающих поэтов и писателей значительно упрощается:
сильно огрубляя, можно сказать, что в замкнутом эмигрантском со-
обществе легче оказаться замеченным. Тут важно, что эмиграция
деформирует механизмы разграничения «актуальной» и «второсте-
пенной» литературы, «мэйнстрима» и «маргинальности». Марк
Слоним замечает: «В России мы хорошо умели отличать литератур-
ную “столицу” от литературной “провинции”: здесь, за рубежом,
все объявлены столичными жителями, все принимается всерьез
<...>. В эмиграции и читатель, и средний критик твердо взяли ли-
нию на литературную провинцию»93. Понятно, что ущербность
института литературы (дезориентация, отсутствие устойчивых эта-
лонов, снижение критериев оценки, фобия «провинциальности»,
фобия «тупиковости») в данном случае осознается в той же мере, в
какой кажутся ущербными все прочие вывезенные, реконструиро-
ванные в эмиграции социальные институты. «Столица» и «провин-
ция» неразличимы не только и даже скорее не столько в простран-
стве литературы, сколько в социальном пространстве вообще. Идея
«зарубежного государства», «единого государства эмигрантов», с
одной стороны, активно поддерживается интеллектуальной элитой
(в частности и в особенности литературной), а с другой, сохраняет
статус мифа, метафоры, миража94 — и только в таком качестве мо-
жет быть принята. Институционализация «зарубежного государ-
ства» вызывает отторжение далеко не только у Слонима, известного
своими просоветскими симпатиями. Так, Юрий Терапиано пишет:
«Создалось государство в государствах, определимое даже террито-
риально, новая славянская страна, наподобие какого-нибудь бал-
канского государства. Сами того не замечая, мы выпустили из рук
великодержавный масштаб прежней России и подменили его ме-
рой несравненно меньшей, но жизненно стойкой. Именно то об-

93 Слоним М. Заметки об эмигрантской литературе // Воля России. 1931.
№ 7/9. Цит. по публ.: Критика русского зарубежья: В 2 ч. М., 2002. Ч. 2. С. 123.

94 См., например: Слоним М. Заметки об эмигрантской литературе // Воля
России. 1931. № 7/9 С. 616—627; Адамович Г. О литературе в эмиграции //
Последние новости. 1931. 11 июня. № 3732. С. 2.
стоятельство, что в рассеянии мы сумели организовать свой устой-
чивый быт, свою прессу и свою зарубежную литературу, повело,
при недостаточности внимания к себе, к превращению Исхода в
новообразование <...>. Ужасно, если так окажется»95. Иными сло-
вами, наши герои осознают свою принадлежность призрачному
государству, но это воображаемое гражданство не только приобре-
тает отчетливый уничижительный оттенок (явное обмельчание по
сравнению с масштабами российской империи), но и легко может
быть подвергнуто сомнению. Стать центром такой фиктивной стра-
ны пытаются самые разные институции и институты (от «Русско-
го эмигрантского комитета» до собственно «литературы»). Однако
ни одна из этих организаций или инстанций не обладает полномо-
чиями перевести идею зарубежного государства из публицистиче-
ской модальности в политическую96, связать в единую систему
осколки тех эмигрировавших институтов, которые продолжают
определяться через национальную атрибутику. Понятно, что поло-
жение компенсируется, с одной стороны, акцентированным пере-
живанием «одиночества и свободы», а с другой — постоянным
подчеркиванием, утрированием «национального» на наиболее офи-
циальных, авторитетных уровнях.

Что происходит в этой ситуации с ролью «молодого литерато-
ра», с представлениями о литературном успехе, о «пути в литера-
туру»? Отвергая образ эмигрировавшей, законсервированной лите-
ратуры, наши герои противопоставляют ему образ «литературы в
эмиграции», литературы, призванной «развиваться в новых усло-
виях», в «подполье» и «катакомбах»97, стать «Ноевым ковчегом»
посреди прошлых и грядущих потрясений98. Казалось бы, здесь и
должны срабатывать механизмы, описанные Бурдье в терминах
«автономизации литературного поля»: литература как социальная
практика формирует собственные символы успеха и признания, не
зависящие от внешних, коммерческих или идеологических вызовов
(крайний пример — «искусство для искусства»). Однако литература
существует в подобном режиме лишь в том случае, если ее грани-
цы четко очерчены, если ей отводится определенное, устойчивое
место среди других социальных областей, наконец, если отлажены
те самые каналы экономических или политических поощрений, с

95 Терапиано Ю. «На Балканах» // Числа. 1933. Кн. 9. Цит. по публ.: Тера-
пиано Ю. Встречи 1926—1971. М.: Intrada, 2002. С. 185.

96 Об этом: Менегалъдо Е. Русские в Париже 1919—1939. М., 2001. С. ДО-
45.

97 См.: Адамович Г. О литературе в эмиграции // Последние новости. 1931.

11 июня. С. 2. Цит. по изд.: Адамович Г. Литературные заметки // Собр. соч.
СПб., 2002. Кн. 1. С. 519.

98 См.: Поплавский Б. Домой с небес. СПб.; Дюссельдорф, 1993. С. 338.
которыми может конкурировать собственно литературный «капи-
тал». И в условном зарубежном государстве, и в столь же условном
зарубежном подполье такая независимость становится для «моло-
дых литераторов» не менее шаткой позицией, чем ангажирован-
ность. В этом смысле любая сколько-нибудь отчетливая позиция,
предполагающая то или иное видение места литературы в системе
других практик и институтов, начинает казаться либо устаревшей
и провинциальной, либо недостаточно эмигрантской. С этой точ-
ки зрения, скажем, Мережковский и «старшее поколение» вообще
представляются слишком политизированными, Набоков — слиш-
ком искусственным, а раскупаемая, «потворствующая массовому
вкусу», литература ущербной вдвойне, поскольку обслуживает зам-
кнутый круг читателей-эмигрантов. Конечно, метафоры подполья
или ковчега не только указывают на замкнутость литературного
сообщества, под ними подразумевается не только «литература для
избранных» — в отличие от «башни из слоновой кости», эти тер-
ритории бегства отсылают к образу большой литературы, которая
была разрушена или разрушается в настоящем, но непременно
должна возродиться в будущем.

Итак, «входя в литературу», собираясь стать «литераторами в
эмиграции», наши герои оказываются в лакуне между «маргиналь-
ностью» и «мэйнстримом». Постоянная угроза ощутить себя про-
винциалами по отношению к метрополии или маргиналами в чу-
жой стране предотвращается самыми разнообразными способами:
будь то известная формула «мы не в изгнании — мы в послании»,
или распространенное представление о том, что «вывезен весь цвет
русской литературы», или популярная в кругу «молодых литерато-
ров» идея особой эмигрантской идентичности, близкой по своей
структуре к разорванной идентичности «нового», «послевоенного»
европейца. Общая растерянность и дезориентация побуждают в
поисках актуальной литературы перекраивать призрачное зарубеж-
ное государство. В то время как за парижской диаспорой закреп-
ляется статус литературной столицы («...Столица русской литера-
туры не Москва, а Париж»99 — это заявление Довида Кнута, в
1927 году прозвучавшее провокационно, позднее неоднократно ци-
тировалось), эмигранты из Чехословакии преподносят себя в каче-
стве незаслуженно обиженных провинциалов и провоцируют лите-
ратурный скандал. Показательна реакция Ходасевича: по его
мнению, именно «парижан», предъявивших необоснованные пре-
тензии на гегемонию, следует считать истинными «провинциала-

99 Зеленая лампа: Беседа III //Терапиано Ю. Встречи 1926—1971. М., 2002.
С. 325. Подробнее об этом см.: Хазан В. Довид Кнуг: Судьба и творчество. Lyon,
2000. С. 149-150.
ми»100. Наставник пражских «молодых литераторов» Альфред Бем
со своей стороны замечает: «Устраним прежде всего одно недора-
зумение. Вряд ли кто-нибудь пытался оспаривать у Парижа его
значение “мирового центра”. Дело шло о другом: в какой мере рус-
ский литературный Париж имеет право претендовать на гегемонию
в литературе только потому, что он находится в Париже? А что, если
русский литературный Париж вовсе не “столица”, а такая же “про-
винция”, как и все остальные центры русского рассеяния? <...> Во
всяком случае, черты провинциализма, правда, особого “столично-
го провинциализма”, для русского литературного Парижа весьма и
весьма характерны»101.

Таким образом, риторика, при помощи которой структуриру-
ется и размечается пространство «эмигрантской литературы», ре-
дуцирована до базовых символов, реликтов распавшегося в 1917 го-
ду общества. В начале этой главы мы говорили о том, как при по-
мощи метафор жизненного цикла скрепляются рассыпающиеся
характеристики времени, поддерживается иллюзия «существования
в истории». Точно так же шкала столица/провинция имитирует
географическую закрепленность «зарубежного государства» и его
литературы. Однако столица и провинция легко меняются мес-
тами — мы имеем дело с крайне значимыми, но не слишком устой-
чивыми ориентирами. Чтобы выяснить, как наши герои предпо-
лагали действовать в этом пространстве, как мотивировался, опре-
делялся, выстраивался их «путь в литературу», нам потребуется
вернуться к категориям приватного и публичного.

Для Шилза и его последователей проблема «приватного» и
«публичного» непосредственно связана с проблемой «центра» и
«периферии»: баланс между сферой приватного и сферой публич-
ного поддерживается постольку, поскольку существует «централь-
ный», доминирующий язык, задающий рамки публичной жизни; в
свою очередь, «периферия может использовать приватность как
щит, противодействующий доминантным тенденциям центра»102.
Обитатели призрачного «зарубежного государства» охотно превра-
щают приватное в сферу, которую непонятно от чего скрывать, а
публичное — в сферу, которую непонятно зачем выстраивать. Это
смещение выражается в описаниях эмиграции как «одной семьи»
и в метафорах «подпольного», «внутреннего» существования, в

100 Ходасевич В. Новые стихи // Возрождение. 1935. 28 марта. С. 3—4.

101 Бем А. «Столица» и «провинция». Меч. 1937. № 39. 10 окт. С. 6. Цит. по
публ.: Критика русского зарубежья: В 2 ч. М., 2002. Ч. 1. С. 308.

102 Bulmer М. The Boundaries of the Private Realm: Limits to the Imperium of
the Center// Center. Ideasand Institutions. Chicago: London: The Univ, of Chicago
Press, 1988. P. 171.
популярности сообществ, которые помечаются как тайные и в спе-
цифическом культе «открытости», «прямоты», «искренности».

Вторжение интимного в сферу публичного трактуется в инте-
ресующих нас кругах как конфликт, неизбежный для подлинного
литератора, — именно с этих позиций автор «Незамеченного поко-
ления» пишет о стратегии «самого эмигрантского из всех эмигрант-
ских писателей», Бориса Поплавского: «Вместо того чтобы подчи-
ниться требованиям общества и писать так и то, чего ждет и хочет
“публика”, единственное, что могло бы дать ему “признание” и
спасти от мучившего его комплекса униженности, — Поплавский
пытался правдиво рассказать подлинную историю своей жизни, не
скрывая даже самого интимного, в чем не принято признаваться.
Он должен был знать, что этим он мог только усилить свою отвер-
женность, так как общество не прощает нарушения своих правил
и условностей»103.

Зинаида Шаховская вспоминает о другом конфликте, тоже
имевшем непосредственное отношение к Поплавскому, — о курь-
езном вторжении сферы публичного в сферу приватного: «Мне
помнится один из балов, устроенный в пользу Объединения моло-
дых писателей и поэтов <...>. Почетным гостем на этом вечере был
киноактер Инкижимов, прославившийся фильмом “Буря над Ази-
ей”. Под утро залы опустели. А в заднем зале, в приятном для него
уединении со своей дамой, сидел Инкижимов. Вот туда забрел слу-
чайно Поплавский и пригласил даму на танец. Дама вежливо при-
глашение это отклонила. Поплавский настаивал. Наконец Инки-
жимов заметил: “Да молодой человек, вы же видите, что дама
танцевать не хочет?” На что Поплавский, размахнувшись, ударил
по лицу почетного гостя. И, сразу протрезвев, вернулся в большой
зал, где находились главным образом члены Союза, где и расска-
зал о случившемся. Всей группой начали обсуждать событие. Дело
мое было маленькое, я ведь приезжая, но все-таки позволила себе
заметить, что поскольку свидетелей происшествия не было <...>, то
лучше всего сделать вид, что ничего не случилось. Георгий Иванов
как признанный авторитет столичных приличий с этим не согла-
сился и решил, что все члены Союза, мужчины и женщины, долж-
ны отправиться сразу же к Инкижимову и принести ему публичное,
коллективное извинение. Группа двинулась в соседний зал, куда я
не пошла. Через несколько минут оттуда вышла вся литературная
братия, страшно возбужденная и возмущенная. <...> Оказалось, что
Инкижимов, сидящий со своей дамой на том же месте и продол-
жавший с ней нежный разговор, услышав коллективное извинение:

103 Варшавский В. Незамеченное поколение. Нью-Йорк, 1956. С. 212—213.
“Мы чрезвычайно сожалеем о том, что вас оскорбили действи-
ем”, — встал и по-русски выругался»104.

Отсутствие фильтров, барьеров, позволяющих различать при-
ватное и публичное, недоверие и в то же время повышенное вни-
мание к системе правил и условностей, одержимость идеей само-
выражения, самовоплощения, вплоть до полного отождествления
автора и его текста, — все это, конечно, делает проблематичным
существование сколько-нибудь устойчивых критериев оценки ли-
тературных произведений. Характерно постоянное ожидание под-
воха, обмана, симуляции, постоянная боязнь, что прочитанные
слова ничего не означают, ни к чему не отсылают. «Как великолеп-
но он умеет говорить, чтобы сказать... ничего! Потому, что сказать
ему — нечего»105, — восклицает Гиппиус-Крайний, имея в виду На-
бокова-Сирина. То же опасение выказывает Альфред Бем, размыш-
ляя на сей раз об авторах «Чисел»: «...Объединяет их, пожалуй, то,
что они хотят своей поэзией больше сказаться, чем сказать»106. Гип-
пиус раздражена тем, что за «сеткой слов» не видит самого автора.
Бема, напротив, не устраивает поэзия, которая является «только
“отдушиной” для личных переживаний», он предпочел бы «актив-
ный процесс преобразования мира и собственное его постижение».
Гиппиус выстраивает и отвергает идеальную модель абсолютной
публичности, Бем демонстрирует фобию абсолютной приватности,
но в обоих случаях речь идет о непосредственной угрозе смыслу.
Иными словами, именно неустойчивость границ между приватным
и публичным придает особую актуальность и особую безысход-
ность противопоставлению «содержания» и «формы».

В такой ситуации литература определяется либо как «ремесло»
(версия Ходасевича), либо как «человеческий документ», фиксация
«живой жизни» (версия Адамовича). Эти определения не только
конкурируют, но и дополняют друг друга. Первое привлекает вни-
мание к публичному, конвенциональному модусу литературы, ни-
как не проблематизируя индивидуальные мотивации письма; вто-
рое задает механизмы выражения смысла, оставляя незаданными
координаты его понимания, считывания (популярной становится
метафора «рукописи в бутылке» — сама возможность прочтения,
расшифровки рукописи не подвергается сомнению). Так или ина-
че и Ходасевич, и Адамович предлагают собственный проект упро-
щения формы — для реализации первой стратегии от литераторов
требуется «классическая ясность», для реализации второй «форма

104 Шаховская 3. Отражения. Париж, 1975. Цит. по изд.: Шаховская З.А.
В поисках Набокова. Отражения. М., 1991. С. 151.

105 Крайний Антон. Современность// Числа. 1933. Кн. 9. С. 143.

106 Бем А. Письма о литературе. Соблазн простоты // Меч. 1934. № 11/12
С. 14-16.
не важна, важно, что ты выражаешь». И то и другое предположи-
тельно должно привести к появлению или, скорее, проявлению
новых «тем», новых «идей», новых смыслов. «Молодые литера-
торы» поддерживают позиции Ходасевича (группа «Перекресток»),
или — возможно, более активно — Адамовича (авторы «Чисел»),
или, что тоже случается, и того и другого одновременно. Однако
результаты ученичества описываются практически одним и тем же
образом: форма кажется предельно простой, «новые темы» класси-
фицируются либо как «вечные», либо как «эмигрантские», а лите-
ратурный успех, разумеется, остается недостижимым.

Разрабатывая свои программы письма, и Ходасевич, и Ада-
мович, безусловно, опираются на образцы литературного самооп-
ределения, которые могли бы утвердить право на неудачу. Идея
поэтического или писательского ремесла непосредственно связана
с семантикой вторичности: в постромантическую эпоху апелляция
к ремеслу, как правило, подразумевает затрудненность или даже не-
возможность творчества — подобной стратегии, скажем, следует
Элиот в своем проекте «критической поэзии». Стратегия, намечен-
ная Адамовичем и детально продуманная его сторонниками,«мо-
лодыми» авторами «Чисел», отсылает к идее непризнанной лите-
ратуры, литературы, ориентированной не на сиюминутный успех,
а на грядущую славу, обладающей не злободневной, а вечной цен-
ностью. Такой тип самоопределения, заданный романтиками и за-
крепленный «проклятыми поэтами», обладает характерными ат-
рибутами, удачно совпавшими с особенностями эмигрантской
идентичности: весьма кстати оказывается эстетизация одиночества,
нищеты, преждевременной гибели, вообще любых символов уми-
рания, увядания, разрушения.

Однако все эти ранее опробованные стратегии неуспеха вы-
рабатывают значимый механизм компенсации — «неуспешная ли-
тература», как правило, «сложная»107, недоступная профанам, не-
понятная современникам, неразгаданная критиками; именно
сложность способна сделать удачу оборотной стороной неуспеха.
Соединяя «простоту» и «неудачу», наши герои получают «незаме-
ченность». В одном случае в качестве «литературы» (по Ходасеви-
чу), в другом случае в качестве «самой жизни» (по Адамовичу) вос-
принимаются слепые пятна, области нерезультативного или, по
меньшей мере, незаметного действия. Конструируя инстанцию
«грядущего историка», литераторы-эмигранты не задают ориенти-
ров, критериев, при помощи которых «грядущий историк» смог бы
выделить, заметить, «оправдать» написанные ими тексты, придать
этим текстам новый, более высокий статус. Основным модусом

107 Подробнее об этом: Урнов Д.М., Урнов М.В. Литература и движение
времени. М.: Худож. лит., 1978. С. 144.
существования поэта или писателя назначается «подвиг» — это
слово часто использует Ходасевич; с той же решимостью Поплав-
ский призывает «среди грохота кричать о своем»108. Речь идет об
экстремальной задаче выдержать, выстоять, продержаться, исклю-
чающей какое бы то ни было взаимодействие с инстанцией «дру-
гого». Сартр, говоря о «проклятой» линии французской литерату-
ры, обнаруживает, что на инстанцию «будущего читателя» автор
проецирует представления о «той горстке читателей, которой он
располагает в настоящем»109. В интересующем нас случае «горстка
читателей» уменьшается до узкого «круга друзей» или подменяет-
ся образом самого автора, упорствующего в своей шаткой позиции.

С этой точки зрения понятно, почему «подвиг» Ходасевича
кажется «молодым литераторам» скорее скучным («Несмотря на
весь свой подвиг, Ходасевич “школы” в эмиграции создать не мог.
Вернее, ту “школу”», которую он создал, не стоило защищать»110, —
замечает Василий Яновский), а провозглашенная Адамовичем про-
грамма «умирающей поэзии», казалось бы никак не совместимая
с желанием писать стихи, — столь привлекательной. Из высказы-
ваний Ходасевича следует, что мотивации «подвига», мотивации
занятия литературой в столь экстремальных условиях относятся
исключительно к сфере индивидуального выбора, индивидуального
решения. Адамович, как это ни парадоксально на первый взгляд,
предлагает программу превращения литературы в коллективный
поиск рациональных оснований действия; точнее, незаметного
действия, почти бездействия. Коллективное умирание здесь приоб-
ретает мотивацию — наиболее лаконично она выражена в редак-
торском предисловии к «Числам»: «...У всех, кто не хочет принять
современной жизни такой, как она дается извне, обостряется же-
лание знать самое простое и главное: цель жизни, смысл смерти.
“Числам” хотелось бы говорить главным образом об этом»111. Уми-
рающая литература провозглашается способом коллективного об-
ретения осмысленной смерти — именно на этом уровне реализуют-
ся образцы военного или религиозного братства (речь, конечно,
идет об особом, эсхатологическом типе религиозности).

Итак, «входя в эмигрантскую литературу», наши герои (в отли-
чие, скажем, от Набокова, активно дистанцировавшегося от рус-

108 Поплавский Б. О смерти и жалости в «Числах» // Новая газета. 1931.
1 апр. Цит. по изд.: Поплавский Б. Неизданное. М., 1996. С. 264.

109 Сартр Ж.-П Что такое литература? / Пер. Н. Полторацкой. СПб.: Але-
тейя, 2000. С. 144.

110 Яновский В. Поля Елисейские. Нью-Йорк, 1983. С. 109.

111 Числа. 1930. Кн. 1. С. 6.
ской диаспоры) связывают себя с осколочным институтом — в тер-
минологии Виктора Тернера эту шаткую социальную реальность
следовало бы назвать «пороговой», «лиминальной», «антиструктур-
ной»112. Разорваны или лишь эпизодически поддерживаются кана-
лы связи с другими социальными институтами, нет четких границ
между актуальной и второстепенной литературой, между инстанци-
ями автора, критика и читателя — «Мы живем ведь одной семьей
и так надоели друг другу»113. В такой ситуации легко экспроприи-
руются, хотя и остаются отрывочными, фрагментарными «чужие»
определения литературы, связанные с более или менее устойчивы-
ми моделями поведения: так, образ фланера или завсегдатая мон-
парнасского кафе позволяет освоить карту Парижа, закрепить соб-
ственное присутствие в этом городе. Характеристики литературной
среды, литературного сообщества либо задаются через подчеркну-
то целостные символические конструкции (литература выносится
за пределы повседневности, отождествляется с «раем», «ковчегом»,
«катакомбами», «подпольем»), либо, напротив, возникает непрео-
долимое желание рационализировать, вскрыть механизмы, управ-
ляющие литературой (активно обсуждаются проблемы «репута-
ции», «карьеры», «организации литературного процесса»). Все эти
характеристики снабжаются предикатами с семантикой несуще-
ствования или неполноценного существования: рай оказывается
утраченным, ковчег — недостроенным, «методы управления лите-
ратурой» — провинциальными.

Будучи вместилищем отрывочных представлений о литерату-
ре и утрачивая очертания института литературы, такая среда впол-
не успешно работает как институт незамеченности. По отноше-
нию к символам незамеченности, гибели, нищеты выстраиваются
системы ролей, оценок и мотиваций; разрабатываются модели по-
ведения на «незамеченной территории», выпавшей из повсе-
дневного пространства и повседневного времени. Становясь лите-
раторами, наши герои получают возможность оперировать уже
сложившимися образцами стратегии неуспеха («непризнанный ге-
ний», «проклятый поэт»). Однако все эти образцы основываются
на идеологии автономных элит, на готовности предъявлять себя в
качестве маргинальной и именно поэтому «настоящей» элиты: не-
успех здесь либо подчеркнуто индивидуален («непризнанный ге-
ний»), либо объединяет узкую, замкнутую группу («салон отвер-
женных»). Это литература для тесного круга ценителей, зрелая и

112 Turner V. The Ritual Process: Structure and Anti-Structure. Chicago: Aldin
Pub.Co, 1969.

113 Алферов А. Доклад, прочитанный в «Зеленой лампе» // Числа. 1933.
Кн. 9. С. 204.
потому свободная от знаков сиюминутного успеха. Переживание
поколенческого единства с такой литературной стратегией если и
связывается, то не прямо и не категорично. Наши герои, заим-
ствуя маску непризнанного литератора, пытаются соединить ее с
поколенческой риторикой, с сюжетами жертвенного, обреченно-
го, проклятого и вместе с тем избранного самой историей поко-
ления. Собственно говоря, проблематичной для них оказывается
не только литературная реализация — разлажены и механизмы
поражения, декларативной неудачи. Как мы видели, авторы «Чи-
сел» старательно следуют амплуа enfant terrible, настойчиво демон-
стрируют маргинальность, асоциальность и готовность в перспек-
тиве бросить вызов существующему литературному сообществу,
но при этом претендуют на роль законных и единственных на-
следников «старших литераторов» — другому «молодому поколе-
нию», взяться, как выяснилось, неоткуда. Таким образом, атрибу-
тика литературной неудачи, сохраняя легкую ауру элитарности, в
то же время распространяется на «целое поколение», а сама лите-
ратура превращается в институт, который социализирует, мобили-
зует и производит «незамеченных». Именно эти смыслы обнару-
живаются за словами Зинаиды Гиппиус: «Тогда, там, отдельные
начинающие писатели могли гибнуть (и гибли, вероятно), но что-
бы гибло целое молодое поколение — об этом и речи быть не
могло»114.

Символы ранней, преждевременной гибели, позаимствованные
из сюжета о непризнанном гении, приобретают дополнительный,
чрезвычайно важный для наших героев смысл: заменяя проблема-
тичные символы взросления, они оставляют «молодое поколение»
вечно молодым. На раннюю смерть обречена вся генерация — та-
ков героический вариант истории вечной молодости, вечной вто-
ричности, вечной незамеченности.

14 Гиппиус 3. Опыт свободы //Литературный смотр. Париж, 1939. С. 12.
Глава 4
«МОЛОДАЯ ЭМИГРАНТСКАЯ
ЛИТЕРАТУРА»: ТЕКСТЫ

Мне еще далеко до тридцати, и вот сего-
дня — признан. Признан! Благодарю тебя,
отчизна, за чистый.... Это, пропев совсем
близко, мелькнула лирическая возмож-
ность. Благодарю тебя, отчизна, за чистый
и какой-то дар. Ты как безумие... Звук
«признан» мне, собственно, теперь и не ну-
жен: от рифмы вспыхнула жизнь, но рифма
сама отпала...

Владимир Сирин, «Дар»

Благодарю тебя, отчизна,
за злую даль благодарю!
Тобою полн, тобой не признан,
я сам с собою говорю...

Там же'

В предыдущих главах нашей целью была реконструкция более
или менее целостного образа или, точнее, образов литературного
сообщества — мы говорили о стратегиях, при помощи которых эти
образы создаются, отшлифовываются, транслируются; иными сло-
вами, нас прежде всего интересовали языки публичной презента-
ции и самопрезентации.

Образ «мы», предъявлявшийся в модусе манифеста, деклара-
ции, полемики, конечно, получал поддержку в собственно литера-
турных произведениях. Наиболее последователен здесь, без сомне-
ния, Борис Поплавский, за которым прочно закреплен статус
«идеолога», «легенды поколения», его «ключевой фигуры». В сво-
их романах («Аполлон Безобразов», «Домой с небес») Поплавский
не только воспроизводит те же символы, которые в статьях пред-
лагает считать поколенческими («мистическая атмосфера», «жа-
лость», «нищета» и, конечно, непризнанность), но и активно кон-
струирует модели идеального сообщества: будь то «рай друзей», или

1 Сирин В. Дар // Современные записки. 1937—1938. № 63—67. Здесь и
далее цит. по изд.: Набоков В. Русский период // Собр. соч.: В 5 т. / Сост.
Н.И. Артеменко-Толстой. СПб.: Симпозиум, 1999—2000. Т. 4. С. 216, 242.
завсегдатаи монпарнасских кафе — «нахально-нищенски-элегант-
ная компания, поэтическая банда», или утопическое «шоферское
братство» — воплощение всей «зарубежной России», а заодно и
всей «подлинной», вечно молодой России вообще («Лети, кибит-
ка удалая! Шофер поет на облучке. <...> Мы все та же Россия, Рос-
сия-дева, Россия-яблочко, Россия-молодость, Россия-весна»2).
Менее педантично, но более прямолинейно поколенческие симво-
лы вводит в свои книги и Юрий Фельзен — отрывок из его романа
«Письма о Лермонтове», напечатанный в одном из выпусков «Чи-
сел», легко принять за очередное полемическое эссе3.

Отчасти аналогичной стратегии следует Довид Кнут, печатав-
шийся в «Числах», но близкий скорее «кругу Ходасевича». После
выхода первой книги Кнут приобретает особую и прочную репу-
тацию автора стихов «в очень еврейском духе», но позднее к на-
стойчивым символам еврейства с не меньшей настойчивостью до-
бавляются символы эмигрантского «молодого» сообщества, уже
знакомые нам по предыдущим главам — будь то особая символи-
ка «нищеты», «благословенной бедности» («Мы постепенно стали
отличать / Поддельные слова от настоящих. / Мы разучились пла-
кать и кричать, / Мы полюбили гибнущих и падших. / И стало все
пронзительней, трудней, / И стало все суровее и проще, слова —
бедней, молчание — нежней...4») или метафора «рукописи в бутыл-
ке» («Бросаю, как бутылку в океан, / Безмолвный крик, закупорен-
ным крепко, / О гибели моей, моей и вашей»5).

Если Поплавский, Фельзен и в меньшей степени Кнут сред-
ствами фикционального письма продолжают конструировать образ
«нового поколения», нового эмигрантского сообщества, то Лидия
Червинская этот образ скорее испытывает, удостоверяет, вводит в
оборот. Ее поэтический сборник «Рассветы» открывается эпигра-
фом из Георгия Адамовича и завершается стихотворением, посвя-
щенным Адамовичу же: рамки восприятия поэтического высказы-
вания задаются через апелляцию к авторитетной фигуре учителя,
наставника «молодых парижских поэтов». То, что Лидия Червин-
ская добросовестно следует наставлениям, для ее первых читателей

2 Поплавский Б. Домой с небес. СПб.; Дюссельдорф, 1993. С. 78—81.

’ Фельзен Ю. Письма о Лермонтове. Письмо 6 // Числа. 1930—1931. № 4.
С. 75.

4 Кнут Д. Нищета // Насущная любовь: Стихи. Париж: Дом русской кни-
ги, 1938. Цит. по публ.: Русская Атлантида. Поэзия русской эмиграции. Млад-
шее поколение первой волны / Сост., библиогр. и комментарии С.А. Ивано-
вой. М.: Интрада, 1998. С. 108.

5 Кнут Д. «Уже давно я не писал стихов...» // Парижские ночи: Стихи.
Париж: Родник, 1932. С. 40.
очевидно — скажем, другой, более ранний сборник поэтессы,
«Приближения», Михаил Цетлин признает «очень характерным для
парижан, словно нарочно написанным для иллюстрации их кано-
на» (Адамович несколькими абзацами выше объявляется «духов-
ным вождем» этого сообщества)6.

Вполне очевидно и имя писателя, который придерживался пря-
мо противоположной тактики: в прозе Набокова-Сирина публич-
ные образы эмигрантской, «парижской», «молодой» литературы
подвергаются не слишком доброжелательному пародированию.
Особенно прозрачна такая тактика, конечно, в «Даре». Георгий
Адамович не видит затруднений в интерпретации этого романа:
«Пародия — самый легкий литературный жанр <...>. Ясно, что
Линев — это такой-то, Христофор Мортус — такой-то»7. Более
поздним интерпретаторам Набокова ситуация, конечно, не видится
столь однозначной — этой теме посвящено не одно исследование,
причем объектом пародии все чаще признаются не отдельные лич-
ности и даже не их дискурсивные стратегии, а публичное простран-
ство эмигрантской литературы как таковое. Частью этого простран-
ства, — а оно помечается Набоковым как замкнутое, ограниченное,
«провинциальное»8, — безусловно, является «молодая литература»9.

Однако речь дальше пойдет несколько о другом. Конечно, для
большинства эмигрантских литераторов, которые по тем или иным
причинам, в те или иные годы причислялись к «молодым», конст-
рукт нового поколения если и существовал, то исключительно в
сфере публичных полемик, возможно — «монпарнасских разгово-
ров», а позднее — мемуаров. У нас нет оснований утверждать, что
поколенческая риторика глубоко затрагивала и тем более опреде-

6 Цетлин М. О современной эмигрантской поэзии // Современные запис-
ки. 1935. № 58. С. 452—260. Цит по публ.: Критика русского зарубежья: В 2 ч.
М., 2002. Ч. 1. С. 219-220.

7 Адамович Г. (Рец.) Современные записки. Кн. 67 // Последние новости.
1938. 10 ноября. С. 3. Цит. по: Классик без ретуши. Литературный мир о твор-
честве Владимира Набокова: Критические отзывы, эссе, пародии. М.: Новое
литературное обозрение, 2000. С. 156.

8 Набоков В. Дар // Русский период. Собр. соч.: В 5 т. СПб., 2000. Т. 4.
С.516.

9 О набоковской иронии по отношению к «молодой эмигрантской лите-
ратуре» и ее символам см.: Мельников Н.Г. «До последней капли чернил»...
Владимир Набоков и «Числа» //Литературное обозрение. 1996. № 2. С. 73—
81; Livak L. A Mirror for the Critic: Two Aspects of Taste and One Type of Aphasic
Disturbance in Vladimir Nabokov’s «Despair» // Canadian-American Slavic Studies.
2000. Vol. 34. № 4. P. 447—464; Ливак Л. К истории «парижской школы». Письма
Анатолия Штейгера // Canadian-American Slavic Studies. 2003. Vol. 37. № 1—2.
P. 86-87.
ляла идентичность этих людей, мы знаем только, что она подразу-
мевала способы литературной социализации, модель существова-
ния в литературном сообществе, устанавливала более или менее
определенные границы общего социального пространства, выход
за которые угрожал «выпадением из литературы».

В круг наших источников по-прежнему попадут статьи, опуб-
ликованные в эмигрантских изданиях 1920—1930-х годов, но теперь
в центре внимания будут собственно проблемы литературности —
благо якобсоновский термин «литературность» наши герои актив-
но используют, нередко — в кавычках. Основными же источника-
ми этой главы станут тексты, которые так или иначе отождествля-
лись с «молодой эмигрантской литературой», и первые рецензии на
них. Говоря о наиболее замеченных произведениях (преимуще-
ственно изданных отдельной книгой, получивших отзывы крити-
ков, признанных показательными или, напротив, особыми), мы
рассмотрим, как ищется приемлемый модус литературности, как
задаются характеристики основных повествовательных инстанций
(автор, персонаж, читатель), как связываются между собой раз-
личные определения актуальной литературы — те, которые утвер-
ждаются в качестве нормативных, и те, которые признаются инди-
видуальными. Под всем этим будет подразумеваться не единая
«молодая эмигрантская литература», но коммуникативный режим,
общая среда, в которой поддерживаются и транслируются опреде-
ленные установки, представления, ценности. Именно такие прояв-
ления общности — не включенные в публицистическую конструк-
цию поколения, оставшиеся за ее пределами, — мы и постараемся
зафиксировать.

Нам придется иметь в виду тексты, отсылающие к очень разным
литературным традициям — от «реалистического» и «психологичес-
кого» романа (таковы, например, первые книги Нины Берберовой)
до гораздо более радикальных экспериментов в духе русского или
французского авангарда (скажем, проза Сергея Шаршуна, стихи и
романы Бориса Поплавского). Но не эти различия будут сейчас важ-
ны. Тем более что литературные образцы, актуальные для наших
героев, уже описывались: исследуя глобальные контексты эмигрант-
ской межвоенной литературы — русский литературный пантеон,
французский модернизм, литературу метрополии, — Леонид Л ивак
убедительно показывает, как новейшие литературные языки адапти-
руются к риторике XIX века, как французская исповедальная проза
или «автоматическое письмо» согласуются с «правдивостью» и «ис-
кренностью» русских шестидесятников10. Заметим, что авангар-
дистские претензии на тотальное ниспровержение норм здесь прак-

10 Livak L. How It Was Done in Paris. Madison, Wis., 2003.
тически отсутствуют, всякие проявления литературного экстремиз-
ма обязательно опираются на уже существующий опыт — сюрреали-
стический, футуристический и пр. Мы будем учитывать эти контек-
сты, но для наших целей более значим вопрос о выборе тех или иных
образцов: почему именно они оказались востребованными?

Отвечая на этот вопрос, мы обнаружим много общего между
теми, кто формирует нормативные образы «эмигрантской литерату-
ры» («авторитетные критики», «влиятельные учителя»), и теми, кто
пытается адаптироваться к нормативной риторике (условно отне-
сем к этой группе авторов «Чисел»), и даже теми, кто подчеркнуто
дистанцируется от любых форм коллективного самоопределения
(как Владимир Набоков или, в меньшей степени, Гайто Газданов).
В центре исследования, конечно, останется маска непризнанного
литератора, неудачника, но дальше мы намереваемся выяснить, как
она соотносится с другими популярными литературными стратеги-
ями, в первую очередь — с демонстративной стратегией успеха, воп-
лощением которой трудно не признать Набокова.

От нуля и ниже: модусы письма

Ключевые слова, которые — нередко в качестве синонимов —
принято использовать для разговора о «молодом» («втором», «па-
рижском» «незамеченном») поколении: «простота», «искренность»,
«исповедальность», «человеческий документ». Именно вокруг «про-
стоты» концентрируются надежды, возлагаемые эмигрантскими
литераторами на «новое поколение». Актуальность простоты может
мотивироваться разными способами: «сложные», «формальные»
литературные эксперименты полностью утратили неожиданность
и свежесть и вообще оказались своего рода ошибкой, тупиковой
ветвью литературы11; новый культурный опыт настолько труден,
что для его выражения требуются максимально простые средства:
«Нельзя современную жизнь, страшную и суровую, вынизывать
бисером и рисовать завитушками»12; наконец (по нашим наблюде-
ниям, эта версия проговаривается значительно позднее), «детям
эмиграции», остается лишь сохранять некий лингвистический ко-
стяк, языковую основу — «Эта нота была нотой Георгия Адамови-
ча. Он утверждал: мы — дети эмиграции, которые смутно помнят
Россию, живут на чужбине. Родной язык усвоили, но все же их рус-

11 Адамович Г. О простоте и «вывертах» // Последние новости. 1928. 13 сент.
С. 3.

12 Бем А. Мысли о современной русской литературе // Своими путями.
1925. № 6. С. 19-22.
ский словарь ограниченный. Они должны писать просто, не могут
экспериментировать в поэзии, да это и не нужно»13.

В любом случае простота — это ценность, имеющая прямое
отношение к самому важному, главному, универсальному. Пре-
пятствием на пути к главному объявляется метафора, троп. И для
Адамовича, «духовного вождя молодых парижских поэтов», и для
Альфреда Бема, отказавшегося признавать «парижский» образ мо-
лодого поколения, именно метафора становится воплощением из-
быточности14. Это, в общем, понятно — в социологии литературы
метафора описывается как механизм перевода, перекодировки
культурных значений, как инструмент интериоризации и индиви-
дуализации нормативных смыслов15. Призыв к устранению метафо-
ры подразумевает призыв к «сохранению основ», не только и не
столько языковых или «литературных», сколько ценностных, коль
скоро ценностные основы кажутся расшатанными. Заведомо обре-
ченная на провал борьба с метафорой — конечно, сама по себе сво-
его рода метафора, указывающая на необходимость упрощения си-
стемы кодов, облегчения процедур считывания смыслов. Идея
«искренней» литературы в нашем случае предполагает прежде все-
го, что намерения автора максимально прозрачны, что они не тре-
буют сложной расшифровки. Адамович оговаривается: «нельзя, по-
нятно, “простоту” отождествлять с безличностью, с унылой и
бесплодной гладкостью. Писатель выражает свое отношение к
миру, или, как говорят теперь на нашем ужасающем литературном
воляпюке, “выявляет себя”. Все неясное, неустановившееся, непо-
нятное должно отразиться в стиле, и бессмысленно тут было бы
протестовать. Эта нестройность может быть и прекрасна, если
оправдана творческой необходимостью»16. Впоследствии, однако,
«парижская школа» будет ассоциироваться прежде всего с концеп-
цией «экономии средств», подробно изложенной Адамовичем в
конце 1950-х17, и восприниматься скорее как лаборатория для со-
здания универсального, нейтрального, предельно стертого, почти
«нулевого» языка: «Идея <...> “парижской ноты” состояла в про-

13 Иваск Ю. (Из переписки с Дж. Глэдом) // Глэд Дж. Беседы в изгнании.
М., 1991. С. 35.

'Мдомовм*/ Г. О простоте и «вывертах» // Последние новости. 1928. 13 сент.
С. 3; Бем А. Мысли о современной русской литературе // Своими путями. 1925.
№ 6. С. 19-22.

15 См., например: Гудков Л.Д. Метафора и рациональность как проблема
социальной эпистемологии. М.: Русина. 1994. С. 351—402.

16 Адамович Г. О простоте и «вывертах» // Последние новости. 1928. 13 сент.
С. 3.

17 Адамович Г Невозможность поэзии. // Опыты. 1958. № 9. С. 33—51.
стоте, в очень ограниченном словаре, который был сведен к глав-
ным словам, самым главным, незаменимым»18.

Апология «буквальных», «подлинных» значений не обязатель-
но направлена против категории вымысла, однако все, что связа-
но со столь важной для Набокова «работой воображения», в эми-
грантской критике определяется заимствованным у формалистов
словом «прием», и в принципе эта тема не подлежит дальнейшей
детализации, не вызывает особого интереса. Раздраженное недо-
умение первых рецензентов Сирина сводится, в общем, к вопросу
«О чем это?»19; проясняет и, насколько возможно, сглаживает си-
туацию найденный в конце концов более или менее удовлетвори-
тельный ответ: «о творчестве»20, «о литературе», иными словами —
«о приемах»21.

Конечно, в эмиграции не забывают о существовании того, что
в современной терминологии следовало бы назвать метаязыком, но
вытеснение любых свидетельств авторской работы над текстом
объявляется правилом хорошего тона. «Усилье подлинного худож-
ника направлено к тому, чтобы скрыть все “швы”, спрятать все
концы в воду. Пушкин писал “просто”, но по черновикам его мы
знаем, чего эта простота ему стоила»22, — иными словами, литера-
турность, которую воплощают метафора и метаязык, согласно Ада-
мовичу, следует не столько преодолеть, сколько скрыть. Два года
спустя, в первом номере «Чисел» Адамович высказывается более
радикально: «Пушкина точил червь простоты. <...> Что было бы
дальше, если бы Пушкин жил, — кто знает? — но пути его не вид-
но, пути его нет <...>. Оставалась проза. Но кто с таким даром со-
скользнул с одной ступеньки на другую, докатился бы и до конца:
это — к великой чести Пушкина, как и всех, кому хоть вдалеке
мерещится “непоправимо белая страница”, после которой еще
можно жить, но уже нельзя писать»23. На сей раз простота интер-
претируется как прямая угроза литературе: «И стоит только писа-

18 Чиннов И. (Интервью) // Глэд Дж. Беседы в изгнании. М., 1991.С. 25.

Адамович Г. (Рец.) Современные записки, Кн. 52 // Последние новости.
1933. 1 июня. С. 3. Цит. по: Классик без ретуши. Литературный мир о творче-
стве Владимира Набокова: Критические отзывы, эссе, пародии. М.: Новое
литературное обозрение, 2000. С. 105.

20 Вейдле В. (Рец.) Современные записки. Кн. 44 // Возрождение. 1930.
30 окт. С. 2; Ходасевич В. (Рец.) Современные записки. Кн. 56 // Возрождение.
1934. 8 ноября. С. 3; Вейдле В. (Рец.) В. Сирин, «Отчаяние» // Круг. 1936. Кн. 1.
С. 185.

21 Ходасевич В. О Сирине // Возрождение. 1937. 13 февраля. С. 4.

22 Адамович Г. О простоте и «вывертах»// Последние новости. 1928. 13 сент.
С. 3.

23 Адамович Г. Комментарии // Числа. 1930. Кн. 1. Цит. по изд.: Адамович Г.
Собр. соч. СПб., 2000. С. 267.
телю “возжаждать вещей последних”, как литература (своя, личная)
начнет разрываться, таять, испепеляться, истончаться и превратит-
ся в ничто. Еще: ее может убить ирония. Но вернее всего убьет ее
ощущение никчемности. Будешь снимать листик за листиком: это
не важно и то не важно (или нелепо — в случае иронии), это —
пустяки и то — всего лишь мишура, листик за листиком, в предчув-
ствии самого верного, самого нужного, а его нет. Одни только ли-
стья, будто кочан капусты. Простота есть понятие отрицательное,
глубоко-мефистофелевское и по-мефистофелевски неотразимое»24.

Заметим: губительной, отрицательной, негативной величиной
оказывается не только простота (искренность, одержимость «са-
мым важным»), но и ее антипод — ирония. Собственно, в том же
смысле Адамович говорит об иронии, описывая времяпрепровож-
дение «молодых литераторов»: «разговор съеден иронией»25. «Эмиг-
рантская ирония», позднее не раз фигурировавшая в мемуарах,
воспринимается как оборотная сторона «эмигрантской искренно-
сти» и точно так же, как искренность, является маркером «предель-
ного» или, точнее, запредельного существования, «поколебленных
основ», «оставленности», «одиночества». С этой точки зрения па-
родия, воплощающая совсем другой модус комического, — дей-
ствительно «самый легкий жанр», бесцельное «штукарство», «фиг-
лярство», «фокусничество». Если ирония кажется нашим героям
способом утонченного общения на полутонах («бывает слух, для
которого все грубо, бывает зрение, для которого все плоско»26), то
пародия, напротив, должна представляться безапелляционным
обнажением скрытого.

Однако вернемся к теме исчезновения литературы — для пояс-
нения этой мысли Адамовичу необходимы категории центра и пе-
риферии: «Как не хотеть простоты и как достичь ее, не уничтожив-
шись в тот же момент! Все непросто. Простота же есть ноль,
небытие. <...> Представьте себе окружность с радиусами. Литера-
тура — на концах радиусов, где поле обширное и необозримое, где
тысячи случаев, тем, настроений, тонов, ритмов, сюжетов. Удача
выбора, оправданность его во всей этой сложности и есть свойство
таланта, и чем безграничнее материал выбора — т.е. чем дальше
скольжение по радиусам — тем больше радости в творчестве, сво-
боды в игре. Но бывает желание в душе человека: спуститься к цен-
тру (“Не хочу пустяков — хочу единственно-нужного”). <...> Чело-

24 Адамович Г. Комментарии //Числа. 1930. Кн. 1. Цит. по изд.: Адамович Г
Собр. соч. СПб., 2000. С. 265-266.

25 Адамович Г. Парижские впечатления // Последние новости. 1934. 12 апр,
С. 2.

26 Там же.
век ищет “настоящих слов”, простоты и правды <...>. Наконец он
у центра. Но центр есть точка, т.е. отрицание пространства, и в нем
можно только задохнуться, умолкнуть. Настоящих слов в языке нет,
а передумывать поздно, да и невозможно»27.

Авторы «Чисел» (прежде всего Борис Поплавский, но он здесь
не одинок) придают антилитературности статус литературной про-
граммы, активно используя для этих целей словарь сюрреалистов
(«автоматическое письмо», «фотография», «сон», «иллюминация»,
«опыт» и, разумеется, «документ»), а также ссылки на «новый», как
сказали бы сейчас, «модернистский» роман: «Что есть собственно
литература, где начинается она и где кончается? Что, например,
отделяет ее от публицистики <...>? Все это темно и теперь, особен-
но после того, как мы познакомились с новым западным романом,
типом которого является “Улисс” Джойса или “Парижский крес-
тьянин” Луи Арагона, этой энциклопедией быта, острот, легенд,
снов, статей и рассказов о двадцати персонажах. Все больше хочет-
ся думать, что литература есть документ тем более ценный, чем
более полный, универсально охватывающий человека снимок, сле-
пок, стенограмма, фотография. Но что же тогда с отбором, с выбо-
ром стоящего и не стоящего? Стоящее есть полное заинтересован-
ностью духовно-конкретное»28; «С какою рожею можно соваться с
выдумкой в искусство? Только документ. И разве святые и мисти-
ки выдумывали?»29

Шаткий образ литературы, преодолевающей литературность,
утверждается в качестве нормы не только потому, что опирается на
традиции русского шестидесятничества и французской поэзии от
Верлена до сюрреалистов: его шаткость компенсируется другой,
гораздо более устойчивой конструкцией. Идеология литературно-
го ремесла (которая — напомним — ассоциировалась в основном
с Владиславом Ходасевичем), с одной стороны, отвечала актуаль-
ным требованиям простоты, серьезности, подлинности и, главное
для нас, незаметности (настоящее мастерство незаметно), а с дру-
гой — оставалась неизменным фоном, поддерживающим представ-
ления о высоком статусе литературы.

Итак, значения, которые присваиваются актуальному письму,
непрерывно балансируют между областью высоких ценностей и
категориями небытия, отсутствия, отрицания. Литература сохраня-

27 Адамович Г. Комментарии // Числа. 1930. Кн. 1. Цит. по изд.: Адамович Г.
Собр. соч. СПб., 2000. С. 266—267.

2S Поплавский Б. Среди сомнений и очевидностей // Утверждения. 1932.
№ 3. Цит. по публ.: Поплавский Б. Неизданное. М., 1996. С. 283.

29 Поплавский Б. По поводу... Джойса // Числа. 1931. Кн. 4. Цит. по публ.:
Поплавский Б. Неизданное. М, 1996. С. 273.
ет свой высокий статус, только будучи невидимой, незаметной,
вытесненной. В распоряжении книжных и журнальных рецензен-
тов, утративших интерес к «приемам» (к «литературности»), оста-
ется фактически единственный критерий оценки вверенных им
произведений: иногда он определяется как «душа». В зависимости
от измеряемой на глаз степени душевного усилия произведения
могут быть либо «живыми» (искренними, подлинными, реаль-
ными), либо «мертвыми» (просчитанными, механистическими,
книжными). Собственно, признаки постоянно вытесняемой лите-
ратурности более или менее четко определены: литературность —
пространство выбора, свободного конструирования смыслов, ины-
ми словами — деятельности. Вытесняющая литературу «реаль-
ность», напротив, скорее ограничивает выбор: это опыт, который
можно познать, испытать, пережить, зафиксировать, но которому
нельзя сопротивляться, и тем более его нельзя выстраивать по соб-
ственному усмотрению.

Текст, прочитанный в полном соответствии с наставлениями
авторитетных эмигрантских критиков, мог бы поставить своего
читателя в тупик — рецензент «Современных записок», говоря о
романе Юрия Фельзена, проницательно обнаруживает возможные
затруднения: «Мы настолько привыкли к общепринятому кодексу
литературных условностей, что совершенно их не замечаем. Роман
Тургенева, по очень приблизительному воспроизведению жизни,
может быть, столь же наивный, как детская сказка, развертывает-
ся для нас в живые и полновесные образы. И наоборот — обна-
женная проза Розанова, “косноязычие от искренности” Андрея
Белого оказываются в конечном счете чистой и изощренной лите-
ратурой. Есть какое-то противоречие, некая внутренняя бессмыс-
лица в подобном стремлении уложить человеческие мысли и чув-
ства в слова с такой тщательностью, чтобы между материалом и его
конечной формой не ощущалось промежуточных стадий труда.
<...> И напрасно Юрий Фельзен, выбирая, примеривая и выиски-
вая самые “верные” слова, напрасно загромождает свою повесть
отступлениями, бесполезными психологическими деталями, при-
знаками, полагаясь на их сочиненную непосредственность, — во-
ображаемый герой его задыхается в разреженном литературном
воздухе»30. Противоречие заключается в том, что любая попытка
освоить новые, еще не интериоризованные литературой определе-
ния реальности будет выглядеть искусственной, намеренно скон-
струированной, а значит, «литературной». Тем самым становится
понятно, почему всякий жест, предъявленный эмигрантскому со-

30 Ал. Новик [Хохлов Г.]. (Рец.) Юрий Фельзен, «Обман» // Современные
записки. 1931. № 46. С. 500.

9.	Заказ № 1637.
обществу в качестве новаторского, опирается на уже существую-
щие, уже отработанные литературные языки (Юрий Фельзен, за-
воевавший репутацию «самого верного прустинианца», тут далеко
не исключение). Именно конвенциональная литература оказыва-
ется в конечном счете невидимой, незамечаемой, неосознавае-
мой — тем самым слепым пятном, которое так легко совпадает с
представлениями о реальности.

Таким образом, мы можем сказать, что литература сохраняет
безусловную ценностную значимость, в то время как любые ее
атрибуты (от метафоры до метаязыка) ценностную значимость пол-
ностью утрачивают. Именно поэтому к литературе могут быть при-
менены только — воспользуемся эпитетом Адамовича — «отрица-
тельные» операции (от упрощения до искоренения), и именно
поэтому она воспринимается как путь и одновременно как препят-
ствие на пути к «самому важному». Такие нормативные установки
будут выражаться через декларативное стремление к «индивидуаль-
ному», «шероховатому», «невнятному» языку и параллельно — че-
рез декларативное стремление к языку «универсальному», «нейт-
ральному», «нулевому», «ясному». Оба полюса («письмо для себя»
и «письмо для всех»), как мы помним, становятся ресурсами фор-
мирования мифологии незамеченности.

Теперь посмотрим, что происходит с образом литературы на
менее декларативных, менее отрефлексированных уровнях. Не-
сложно заметить, что под «новой эмигрантской литературой» под-
разумевается прежде всего «новая эмигрантская поэзия». Вопрос
«Какие должны быть стихи?»31 здесь обычно синонимичен вопросу
«Какая должна быть литература?». Понятно, что при этом имеется
в виду именно «лирика», как сказали бы сейчас, «малая поэтиче-
ская форма», — самый «автономный» литературный жанр, наиме-
нее зависимый от символов сиюминутного успеха32, воплощающий
«чистую», «высокую» литературность. Однако явное доминирова-
ние поэтического сочетается с попытками «превратить стихи в про-
зу», максимально приблизить их к прозаической, то есть, в пони-
мании наших героев, нелитературной речи. Иными словами, мы
вновь сталкиваемся с пустым, но чрезвычайно значимым образом
литературы: знаки литературности преобладают — и при этом опу-

31 Адамович Г. Комментарии // Числа. 1930. Кн. 1. Цит. по кзл.\Адамович Г.
Собр. соч. СПб., 2000. С. 264.

32 Bourdieu Р. Le Champ litt6raire // A:tes de la recherche en sciences sociales.
1991. № 89. P. 3—46; Бурдье П. Поле литературы // Новое литературное обо-
зрение. 2000. № 45. С. 22-87.
стошаются, вычищаются, опровергаются, нивелируются. «Поэзия
не вмещается ни в литературу, нив жизнь, — объявляет Констан-
тин Мочульский, — “звуки сладкие и молитвы”, а кругом пус-
тота»33.

Поэтическое высказывание популярно еще и постольку, по-
скольку оно традиционно способно казаться прямым, искренним,
«от первого лица». В прозе «молодых эмигрантских литераторов»,
разумеется, чрезвычайно востребованы модальности искреннего
письма — дневниковые, эпистолярные, исповедальные. Произво-
дя впечатление недвусмысленных и прозрачных, эти тексты в
самом деле испещрены маркерами серьезности, во-первых, и мар-
керами иронии, во-вторых: характерно, что для обоих целей ис-
пользуются одни и те же средства.

Роль таких недвусмысленных ориентиров играют знаки препи-
нания, в первую очередь кавычки, которыми язвительный Набоков
обильно украсил рецензию Христофора Мортуса34. Хотя ощутимое
количество кавычек в нашей книге вызвано далеко не пародийны-
ми намерениями, нам придется скрепя сердце уделить особое вни-
мание этой теме. Невероятно популярные в критических статьях
1920—1930-х годов кавычки сигнализируют обо всем, что выходит
за рамки нейтрального модуса высказывания: с их помощью, ко-
нечно, помечается «чужое», «другое», но, кроме того, и наиболее
значимое — «самое важное». Из публицистики кавычки переносят-
ся в художественную прозу, обрамляя не только высказывания того
или иного персонажа, но и отдельные слова в речи основного нар-
ратора. Особенно привержен такому способу письма Юрий Фель-
зен, его пунктуация напоминает о Прусте и о Георгии Адамовиче
одновременно. В романах Фельзена, имитирующих личный днев-
ник («Обман») и частную переписку («Счастье», «Письма о Лер-
монтове»), кавычки создают ироничную дистанцию по отношению
к тем или иным стереотипам, общим местам («...“Выводы”, “при-
лежное всматривание”, вообще прилежание мне даются необычай-
но тяжело: я от природы ленив и рассеян, <...> что скрываю от всех,
особенно от преуспевающих “тружеников”...»35) и в тоже время
маркируют смыслы настолько серьезные, что их можно выразить
только при помощи штампов («...Среди стольких прославленных
людей меня пленяют и трогают все одни и те же <...> только они
нуждаются в том беспокойном, непрерывно-ищущем и несчастли-

33 Мочульский К. (Рец.) Георгий Иванов, «Розы» // Современные записки.
1931. №46. С. 501.

34 Набоков В. Дар // Русский период. Собр. соч.: В 5 т. СПб., 1999—2000.
Т. 4. С. 477-479.

35 Фельзен Ю. Счастье. Берлин: Парабола, 1932. С. 107.
вом внутреннем движении, которое мы называем “божественным
огнем”, “творческой способностью”...»36).

В поэтических текстах функцию опознавательных знаков вы-
полняют скобки. Создавая иллюзию разговора с собой, настойчи-
вого автокомментирования («О всех оставленных, о всех усталых...
/ (Я здесь, я близко, вспомни, назови!)»37; «Какой-то голос (совес-
ти?) затих»38; «Есть зачарованность разлуки / (Похоже на любовь
во сне)»39), скобки могут восприниматься и в качестве «ироничес-
ких» — именно так характеризует пунктуацию Анатолия Штейге-
ра Юрий Иваск («И надо жить, как все, но самому / (Беспомощ-
но, нечестно, неумело)»40).

Таким образом, знаки препинания регулируют степень вклю-
ченности повествовательного и поэтического «я» в тот процесс
объективации смыслов, который представляет собой высказыва-
ние, — то есть вызывают эффект присутствия (скобки) или отстра-
ненного взгляда (кавычки). В обоих случаях пунктуация фиксиру-
ет точки разрыва между заданными характеристиками речи и
идентичностью говорящего — на языке наших героев этот разрыв
определялся бы как несоответствие между «содержанием» и «фор-
мой»: «форма» явно не поспевает за «содержанием», требует допол-
нительных комментариев, пояснений, оговорок, указаний на то,
что задействованные «средства выражения» недостаточно точны и
убедительны, вообще недостаточно приемлемы. Иными словами,
и кавычки, и скобки сообщают о неготовности предпринять опе-
рацию перевода, освоения и присвоения смыслов: в результате этой
операции исчезла бы и потребность в отстраненном взгляде, и не-
обходимость дополнительно создавать иллюзию авторского присут-
ствия через постоянные самоуточнения, самопояснения, оговорки.
Фиксация разрыва между говорящим и процессом говорения, меж-
ду пишущим и письмом вообще чрезвычайно значима для наших
героев. Постоянный интерес вызывают вполне «модернистские»
темы невыразимости, затрудненности или даже невозможности

36 Фельзен Ю. Обман: Роман. Париж: Поволоцкий и К, 1930. С. 48—49.

37 Адамович Г. Твоих озер, Норвегия, твоих лесов... // Единство: Стихи
разных лет. Нью-Йорк: Русская книга, 1967. Цит. по изд.: «В Россию ветром
строчки занесет...»: Поэты парижской ноты / Сост., предисл., примеч.
В.П. Крейда. М.: Молодая гвардия, 2003. С. 63.

38 Червинская Л. От зависти, от гордости, отболи... // Приближения: Чис-
ла, Париж, 1934. Цит. по изд.: «В Россию ветром строчки занесет...». М., 2003.
С. 181.

39 Червинская Л. Над узкой улицей серея... // Рассветы. Париж, 1937. Цит.
по изд.: «В Россию ветром строчки занесет...». М., 2003. С. 208.

4(1 Иваск Ю. Предисловие // Штейгер А. Дважды два четыре: Стихи 1926—
1939. 2-е изд. Нью-Йорк: Russica, 1982. С. 8.
речи: так, Юрий Терапиано приветствует появление в «новой эмиг-
рантской литературе» формул «не знаю», «не умею», «не могу об
этом говорить»41.

В отсутствие этого разрыва или, точнее, опознавательных зна-
ков, на него указывающих, нередко возникают ситуации коммуни-
кативного сбоя — литературный текст начинает производить впе-
чатление игры без правил, искренность оказывается невозможно
отличить от иронии, а самопародию — от стилистической нелов-
кости.

Нечто подобное происходит, например, в прозе Екатерины
Бакуниной. Ее роман «Тело» написан в соответствии с тщательно
разработанными во французской литературе и активно модернизи-
ровавшимися в 1930-х годах канонами исповеди, но эмигрантски-
ми критиками был воспринят как уникальный «человеческий до-
кумент» — собственно, этот роман и явился одним из поводов к
хрестоматийному спору Адамовича—Ходасевича. Биография геро-
ини (а это именно героиня, отделенная от имплицитного автора
тонкой ширмой другого, хотя и созвучного имени — Елена) пред-
ставляет собой последовательную победу неумолимых обстоя-
тельств над нереализованными возможностями. Эти возможности
переносятся в область воспоминаний и безнадежных мечтаний, а
характеристики настоящего времени задаются через образы невы-
носимой повседневности, через подчеркнутое внимание ко всему,
что может быть воспринято как ужасы быта — от похода на рынок
до подробно описанной технологии стирки. Однако модус искрен-
ности, максимального («фотографического») правдоподобия в гла-
зах читателей легко приобретает комичный оттенок. Иронизируя
над «Телом», Ходасевич замечает: «Любопытно при этом (и весь-
ма характерно), что обыденности своей сексуальной истории эта
героиня отнюдь не сознает, в то время как бытовой фон, в действи-
тельности, составляет самую интересную, и даже единственно ин-
тересную сторону книги. <...> Мысль о необходимости делать полы
в кухнях несколько наклонными, чтобы вода при мытье стекала, —
чрезвычайно удачна»42. Сейчас, более полувека спустя, детальная
реконструкция повседневности вряд ли способна кого бы то ни
было удивить или рассмешить, но роман Екатерины Бакуниной по-
прежнему вызывает ощущение несогласованности, хаотичного —
то есть, по Ходасевичу, «неосознанного» — наложения высоких и
низких регистров. Стремление к однозначности нередко оборачи-
вается двусмысленностью, сквозь подробности эмигрантского быта
просвечивают неожиданные смыслы. Среди кухонной утвари по-

41 Терапиано Ю. Человек 30-х годов // Числа. 1933. Кн. 7/8. С. 211.

42 Ходасевич В. «Тело» // Возрождение. 1933. 11 мая. С. 3.
является, например, сниженный образ популярной русскоязычной
газеты, на страницах которой регулярно публиковались рецензии
Адамовича, в том числе и на «Тело»: «Постоянно ржавеющую плиту
надо натирать постным маслом и “Последними новостями”»43, —
«грядущий историк» вряд ли сможет определить, послужили ли
здесь «Последние новости» предметом легкой иронии или просто
оказались под рукой.

Точно так же нельзя с уверенностью сказать, в какой мере иро-
нично, в какой мере простодушно неожиданное восклицание глав-
ного героя романа Поплавского «Домой с небес»: «Работать... Я —
работать?... Да разве иппогрифы, единороги и Левиафаны работа-
ют...»44. Неожиданность, нарушение читательских ожиданий в по-
добных случаях трудно охарактеризовать как запланированный
(сознательно подстроенный) эффект. Поскольку буквальность дек-
ларируется как прием, любое разоблачение масок, смещение пер-
спектив, вообще любой намек на игру значений может вызывать
недоверие.

В поэзии комичные, гротескные ситуации, вызванные внезап-
ным снижением «высоких» смыслов или возвышением «тривиаль-
ных», выглядят скорее как результат осознанной тактики. Опубли-
кованное лишь вместе с архивными материалами четверостишие
того же Бориса Поплавского написано явно не без влияния да-
даистов:

Садится дева на весы

Свой задний вес узнать желая
И сходит человек в часы
Из вечности, то есть из рая45.

С точки зрения современного исследователя, подобные ситуа-
ции, конечно, вполне «литературны», хотя и тут возможны сомне-
ния:

«...В поэзии Поплавского не всегда ясно, где — “оторванность
от живой стихии русского языка” (М. Цетлин), в чем его часто уп-
рекали критики, а где — нарочитая неуклюжесть, порой напомина-
ющая обэриутов»46.

Но эмигрантская критика либо вообще этих ситуаций не за-
мечает, либо в самом деле опознает их как неудавшийся, стилисти-

43 Бакунина Е. Тело. Берлин: Парабола, 1933. С. 92.

44 Поплавский Б. Домой с небес. СПб.; Дюссельдорф, 1993. С. 320.

45 Цит. по изд.: Поплавский Б. Сочинения / Общ. ред. и комментарии
С.А. Ивановой. СПб.: Летний сад, Журнал «Нева», 1999. С. 288.

46 Ермилова Е.В. Поплавский // Литература русского зарубежья. 1920—
1940. М.: ИМЛИ — Наследие, 1999. Вып. 2. С. 235.
чески неполноценный литературный опыт. Именно так — предель-
но буквально — Юрий Терапиано интерпретирует стихотворный
сборник Бориса Божнева, названный самым показательным для
нашей темы образом, — «Борьба за несуществование». Признавая,
что книга «является результатом усидчивости и внимательной ра-
боты над внешней формой»47, Терапиано оговаривается:

«Целый цикл стихотворений в книге Божнева, посвященный
нарочито отталкивающим, “противным” темам — для характери-
стики — хотя бы стихотворение: “пишу стихи при свете писсуа-
ра” — или:

Стою в уборной... прислонясь к стене,
Закрыл глаза... Мне плохо... Обмираю...
О, смерть моя... Мы здесь наедине...

Но ты — чиста... Тебя не обмараю... —

не радует ни своей полной хронического бессилия эротикой, ни
плохой выдумкой. Какое-то пассивное, патологическое отклонение
преследует поэта»48.

Конечно, к моменту написания «противных» стихов писсуар
уже был введен Дюшаном в круг арт-объектов. Однако подобного
рода провокации, в отличие, скажем, от «автоматического письма»,
для эмигрантского литературного сообщества в целом так и оста-
ются «плохой выдумкой». Как мы помним, тема литературной не-
удачи, неполноценного искусства волнует наших героев больше,
чем тема искусства провокативного, нарушающего запреты.

Здесь уместно будет вспомнить известную статью Владислава
Ходасевича «Ниже нуля»: провозглашая существование «гениев
бездарности», «гениев с другой стороны», Ходасевич полагает ди-
аспору благотворной средой для процветания «поэтических бредов
и ужасов» и обнаруживает лишь одну аналогичную публикацию в
советской печати — стихи Заболоцкого, впрочем, с оговоркой, что
эти стихи могли быть «сознательною насмешкою над редакцией
журнала, в котором они появились»49. Со смесью ужаса и восторга
демонстрируя образцы из собственной коллекции «бездарных, но
гениальных» стихов, Ходасевич придает статус яркого, заслужива-
ющего внимания события той поэзии, которую считает неполно-
ценной, некачественной, неконвенциональной. Он вскользь ого-
варивает, что бездарные гении обычно «не имеют понятия ни о

47 Терапиано Ю. Парижские молодые поэты // Своими путями. 1926. № 12/
13. Цит по публ.: Терапиано Ю. Встречи: 1926—1971. М., 2002. С. 166.

4К Там же. С. 167.

49 Ходасевич В. Ниже нуля // Возрождение. 1936. 23 янв. С. 3.
стихосложении, ни о грамматике», однако Ходасевича гораздо
больше занимает другая тема (впоследствии на нее не раз указывали
исследователи «примитивного», «непрофессионального» искусст-
ва): его герои вступают в особые отношения с большой литерату-
рой, они способны ощущать себя прямыми преемниками Пушки-
на и склонны «к решению огромнейших и сложнейших проблем
религиозного, философского и исторического порядка»50. Иными
словами, речь вновь идет о смешении «высокого» и «низкого»,
большой литературы и неумелого письма, и в этом смысле «бездар-
ный гений» — кривое зеркало «молодой эмигрантской поэзии», с
ее «бедным словарем», «косноязычием», «неловкими строфами» и
интересом к «глубоким», «последним» темам. Именно в этом ряду
оказывается Заболоцкий.

Таким образом, мы обнаружили два безусловно связанных меж-
ду собой модуса литературного высказывания. Один из них полу-
чает одобрение критики и определяется как искренность, другой
либо не замечается, либо существует на правах неудачи, в которой,
однако, время от времени начинают подозревать сознательную
насмешку. При этом неудача имеет отношение скорее не к «фор-
ме», а к «содержанию», к «темам», иными словами, регистрируется
как смысловой сбой, смысловой сдвиг. Эта вилка отчасти соотно-
сится с тем, что происходит во французском авангардном искус-
стве, с его исследованием пограничных зон литературности, вни-
манием к надреальному, во-первых, и тривиальному, во-вторых.
Однако более четко выражены интересующие нас модусы в лите-
ратуре советской. С одной стороны, на период становления совет-
ского государства приходится интерес к «литературе факта», рас-
цвет «исповедальных» жанров51, с другой — появляется литература,
которая заявляет о себе как о «реальном искусстве», которая по-
зднее будет описываться преимущественно при помощи категорий
«бессмыслицы», «абсурда» и которую поэты с иным опытом лите-
ратурной жизни («старшие современники») могли отождествлять с
неумелым письмом (Ходасевич, как известно, тут был не одинок52).
Обозначая разрыв между «обыденным языком» и «реальностью»,
испытывая на прочность не только пределы литературности, но и
пределы смысла, вообще имея дело с предельными значениями,
обэриуты концептуализируют те способы письма, которые в «мо-

50 Ходасевич В. Ниже нуля // Возрождение. 1936. 23 янв. С. 3.

51 Чудакова М.О. Судьба самоотчета-исповеди в литературе советского
времени 1920—1930 гг. // Поэтика. История литературы. Лингвистика. Сб. к
70-летию Вяч. Вс. Иванова. М.: ОГИ, 1999. С. 340—373.

52 Об этом, например: Шубинскии В. «Прекрасная махровая глупость» (Ли-
дия Гинзбург, обэриуты и Бенедиктов) // Новое литературное обозрение. 2001.
№ 49. С. 408.
лодой эмигрантской литературе» сохраняют статус не вполне доз-
воленных и недоосуществленных. Разумеется, мы сейчас не пыта-
емся анализировать литературу обэриутов и оперируем довольно
общими схемами, но дня наших целей этого достаточно — нам важ-
но зафиксировать стремление к «реальной» литературе через поиск
прямых, буквальных смыслов, который, в своих крайних формах,
может распознаваться как бессмыслица.

Дело, конечно, не в мистических связях между метрополией и
диаспорой, и даже не только в связях интертекстуальных — понят-
но, что литераторы, пишущие на русском языке, по обе стороны
границы оказываются в ситуации распадения норм в том числе ин-
ституциональных: инстанция адресата не прояснена, а соотноше-
ние между сферой приватного и сферой публичного не урегулирова-
но. Применительно к советской России рубежа 1920—1930-х годов
Мариэтта Чудакова описывает эту проблему как проблему «скрыто-
го» и «открытого»: «неопределенность требований власти» ставит
литераторов в тупик, поскольку «отсутствуют четкие представления
о том, что должно быть выражено открыто, а что следует скры-
вать»53. В прошлой главе мы видели, как неустойчивость границ
между приватным и публичным связана с прямо противоположным
культурным переживанием — переживанием «одиночества и свобо-
ды». Иными словами, при всех разительных, чаще полярных разли-
чиях между литературной жизнью метрополии и диаспоры, общей
реакцией на социальную катастрофу, ситуацию перехода и институ-
циональный сбой становится маска искреннего литератора, неред-
ко с ясно различимыми чертами нелепости, ущербности, юрод-
ства, — маска банальности и непредсказуемости, позволяющая
нарушать шаткие границы между приватным и публичным.

В замкнутом эмигрантском сообществе, предъявлявшем к сво-
ей «молодой литературе» завышенные и заниженные требования
одновременно, маска юродивого литератора не получает кон-
цептуального обоснования, однако легитимируется через образ
«последнего из первых» и «первого из последних» («Последние и
первые» — так, явно имитируя «Униженных и оскорбленных», на-
зывался ранний роман Нины Берберовой). Мы имеем в виду далеко
не только статью о «бездарной гениальности», об «отрицательном»
даре, который побуждает поэта нелепо говорить о высоком. Раз-
драженный оксюморон Ходасевича мог находить понимание у
читателей постольку, поскольку дня эмигрантской литературы и эс-
сеистики вообще характерно постоянное акцентирование предель-
ных — «высоких» и «низких» — значений.

53 Чудакова М.О. Судьба самоотчета-исповеди в литературе советского
времени 1920—1930 гг. // Поэтика. История литературы. Лингвистика. М.,
1999. С. 340-373.
Основной областью смешения высокого и низкого становит-
ся то, что современники в метрополии могли бы назвать «бытом»54:
повседневность, частное, домашнее пространство. Основная опе-
рация, которая производится со значениями, — их одомашнивание
(от «Пишу стихи при свете писсуара» до «Небо похоже на застиран-
ное полотенце»55). Тут наши герои вдохновляются опытами Васи-
лия Розанова, полагая, что «только тот, кто у себя дома в рваном
пиджаке принимает вечность и с ней имеет какие-то мелкие и жа-
лостно-короткие дела, хорошо о ней пишет»56. Именно в этом
смысле литература как социальная практика провозглашается лиш-
ним посредником между вечностью и поэтом, но как «частное
письмо, посылаемое наудачу неведомым друзьям»57 — приобрета-
ет повышенную, почти культовую ценность.

Позиция ремесленника, мастера, профессионала, противосто-
ящая одомашненному и в то же время высокому образу письма,
как известно, объединяет Ходасевича и Набокова. При этом, в от-
личие от Ходасевича, Набоков демонстративно предпочитает
«сложность» «простоте», а «многозначность» или, точнее было бы
сказать, «многозначительность» — ясности. Идее прямого, бук-
вального высказывания Набоков противопоставляет многочис-
ленные, всегда тщательно продуманные метафоры. Ирония уме-
ло растворена в тексте, однако при известной доле внимания ее
можно распознать, следуя за авторскими подсказками. Дневнико-
вые и эпистолярные модусы письма либо жестко определяются
как нелитературные (герой «Подвига» настолько далек от литера-
туры, что не пишет «ничего, кроме писем»), либо разоблачаются
как ущербная литература, недолитература (таков «худосочный
дневник», в который в конце концов превращается повествование
одержимого страстью к литературе карикатурного персонажа «От-
чаяния», или напоминающие о Кафке письма, которые адресует
немецкому другу и одновременно потомкам не менее карикатур-
ный персонаж «Соглядатая»). Модус автобиографии, безусловно
интересующий Сирина и чрезвычайно притягивающий Набоко-
ва, — в данном случае абсолютно лишен «исповедальных» инто-
наций. Мы еще вернемся к этой теме, пока же отметим, что лич-
ная история здесь конструируется с другой целью и другими

54 Об этом: Зенкин С.Н. Открытие «быта» русскими формалистами // Лот-
мановский сборник III. М.: ОГИ, 2004.

55 Бакунина Е. Тело. Берлин, 1933. С. 39.

56 Цит. по публ.: Поплавский Б. Из дневников. 1928—1935 // Неизданное.
М., 1996. С. 94.

57 Поплавский Б. Среди сомнений и очевидностей // Утверждения. 1932.
№ 3. Цит. по публ.: Поплавский Б. Неизданное. М., 1996. С. 285.
средствами, во всяком случае, не выдается за правдивый, искрен-
ний рассказ о себе58.

Все это, однако, преподносится как частный протест против
публичной, коллективной литературной жизни. Задавшись вопро-
сом, из чего сделана литература Набокова, мы вынуждены будем
признать особое значение каламбуров, шарад, литературных игр —
того материала, который Тынянов мог бы отнести, наравне с лич-
ными дневниками и письмами, к «фактам литературного быта», к
«бытовым» ресурсам литературы59. Позитивный образ литературы
вновь оказывается камерным, домашним, «своим»; литература и на
сей раз отстаивается как приватное пространство, где писатель
вправе наконец остаться наедине с читателем.

Итак, ценностно окрашенное отношение к литературе может
открыто декларироваться (в случае Набокова) или усиленно опро-
вергаться (в случае авторов «Чисел»). Но в любом случае литератур-
ное высказывание нуждается в дополнительном оправдании, в до-
полнительной рамке и обязательно поддерживается апелляцией к
окололитературным формам обращения со словами — будь то мо-
дусы личного дневника и частного письма, прочно экспроприиро-
ванные французской и русской литературами, или модусы загадки,
шарады, игры, более востребованные в литературе английской.
Точно так же маска писателя, поэта, пусть даже и «проклятого»,
обычно не удовлетворяет наших героев и дополняется маской тео-
лога (Поплавский), медика (Яновский), шахматиста, а позднее —
энтомолога (Сирин-Набоков). Эти маски, в самом деле имеющие
отношение к образу жизни «молодых литераторов» или позаим-
ствованные из их наиболее известных произведений (как это про-
изошло с «Защитой Лужина»), указывают именно на особый «ме-
тод» письма, с их помощью описываются наиболее характерные для
того или иного автора «приемы»: Поплавский исследует мистиче-
ские возможности слова, Яновский цинично препарирует челове-
ческую сущность, проза Набокова напоминает шахматную задачу
или коллекцию умерщвленных бабочек и т.д. Такие внелитератур-
ные или окололитературные метафоры сообщают о том, что лите-
ратурная конвенция, некая, условно говоря, Большая Литература
в представлении наших героев тесно связана с нормативными опре-
делениями реальности, возможно, вообще олицетворяет устойчи-
вую реальность. Для того чтобы проявить себя в этой невидимой,

58 Сравнение двух автобиографических стратегий — набоковской и, услов-
но говоря, розановской — см.: Маликова М.Э. Набоков: Авто-био-графия.
СПб., 2002. С. 176-198.

59 Об этом: Зенкин С.Н. Открытие «быта» русскими формалистами //Лот-
мановский сборник III. М.: ОГИ, 2004.
но безусловной реальности, то есть перевести ее в индивидуальный,
приватный модус, согласовать с актуальными образами повседнев-
ности, но избежать вопроса о границах и рамках литературы, не-
обходимы дополнительные маркеры процесса письма. Очевидно,
именно с этим связано набоковское стремление усилить, сделать
более заметными знаки литературности или, наоборот, желание
нивелировать их, вытеснить, подменить, одолевающее авторов
«Чисел».

Они интереснее романа:
герой, персонаж, читатель

Чтобы заявить о себе как о поколении, «молодым эмигрант-
ским литераторам» пришлось предъявить своего героя, особую ан-
тропологическую конструкцию, «человека 30-х годов». Инструмен-
ты для такого конструирования у них, безусловно, были. Для
историков европейского романа межвоенные годы — период актив-
ных экспериментов с инстанцией персонажа, с повествовательной
оптикой, со способами манифестации нарративного «я»60: именно
представления о человеке оказываются в центре тех литературных
событий, которые позднее будут названы «кризисом традиционно-
го повествования». В эмигрантском литературном сообществе все
эти темы артикулируются, хотя, возможно, и не самым радикаль-
ным образом. Первые попытки посмотреть на историю литерату-
ры как на область культурной истории опираются именно на кон-
струкцию героя, персонажа: «герой» здесь — точка пересечения
культурных трансформаций, которые претерпевают представления
о личности, с одной стороны, и о литературе — с другой61. В рецен-
зиях, обзорах, очерках именно «герой» вытесняет проблемы «ком-
позиции», «сюжета», «стиля», «детали» — всех тех «приемов», о
которых эмигрантским литераторам неинтересно говорить. «Герой
интереснее романа» — заглавие неопубликованной полностью кни-
ги Сергея Шаршуна довольно точно характеризует ситуацию.

С таких позиций и создается образ «молодой эмигрантской
литературы» в целом: обозначить «новую литературу» как особое
явление можно, только дав определение ее герою, причем герой
призван персонифицировать и новый культурный опыт, и новые

60 Об этом, например: Zeraffa М. Personne et personnage: [Revolution esthe-
tique du rdalisme romanesque en Occident de 1920 a 1950. P.: Klincksieck, 1969.

61 См., например: Бахтин H. Разложение личности и внутренняя жизнь
// Числа. 1930—1931. Кн. 4. С. 176—184; Бицилли П. Венок на гроб романа//
Числа. 1933. Кн. 7/8. С. 166-173.
техники литературной манифестации этого опыта. Иными слова-
ми, конструкция героя позволяет объявить одновременно о появ-
лении нового поколения и новой литературы, а значит, именно
этой конструкции мы обязаны тем, что образы «литературной шко-
лы» и «поколения» в данном случае столь сложно переплетаются и
в принципе неотделимы друг от друга. Каким оказался новый ге-
рой в описании «молодых» критиков, мы выяснили в предыдущих
главах — его черты задаются при помощи метафор несуществую-
щего существования. «Внутренний», «подпольный» человек оби-
тает в «социальной пустоте» и собственно сам пуст, нищ, наг,
бесформен62. Способ утвердить пустую, стертую конструкцию в ка-
честве поколенческого символа — ее героизация. Тема героя уси-
ливается темой героизма: «внутренний», незаметный герой совер-
шает свой незаметный «внутренний подвиг»63.

Понятно, что, читая Набокова-Сирина, апологеты «нового ге-
роя» регистрируют прежде всего «отсутствие человека»64. Более
пространно и более образно ту же претензию высказывает Адамо-
вич, прочно закрепляя за Набоковым амплуа кукловода, создате-
ля роботов, коль скоро его героям недостает «чего-то неуловимого
и важнейшего: последнего дуновения или, может быть, проще:
души»65. Та же недостача — «отсутствие человека», — хотя и не-
сколько иным образом, обнаруживается у Газданова: в рецензиях
на его прозу явно господствует образ холодного наблюдателя, без-
различного к своим героям, из-за чего «у действующих лиц нет
никакой судьбы» (Вейдле), «каждый персонаж как будто застыл в
навязанной ему позе» (Адамович)66. Собственно конструкция героя
и позволяет противопоставить холодный талант живому, хотя и
невнятному, несовершенному творчеству: Набоков, по всеобщему
признанию, умеет «строить сюжет», «не в пример многим вводит в
свои произведения фабулу»67, о Газданове говорят как о мастере

62 Варшавский В. О «герое» эмигрантской молодой литературы // Числа.
1932. Кн. 6. С. 164—172; Терапиано Ю. Человек 30-х годов // Числа. 1933. Кн. 7/
8. С. 210-212.

63 Терапиано Ю. Человек 30-х годов // Числа. 1933. Кн. 7/8. С. 210—212.

64 Терапиано Ю. (Рец.) В. Сирин. «Камера Обскура» // Числа. 1934. Кн. 10.
С. 287-288.

65 Адамович Г. Перечитывая «Отчаяние» // Последние новости. 1936. 5 мар-
та. С. 3; см. также: Адамович Г. (Рец.) «Современные записки». Кн. 56 // По-
следние новости. 1934. 8 ноября. С. 3.

66 Об этом: Федякин С.Р. «Непрочитанный»: 6 декабря 1903 г. родился Гай-
то Газданов // Независимая газета. 1993. 8 дек. С. 7; Он же. Неразгаданный
Газданов: 95 лет назад родился писатель, который на наших глазах становится
классиком // Ex libris НГ. 1998. 3 дек. С. 3 (11).

67 Балакшин П. В. Сирин: Критические заметки // Новое русское слово.
1934. 1 апр. С. 8. Цит. по: Классик без ретуши. М., 2000. С. 105.
ритма и стиля, но все эти умения обычно кажутся рецензентам вто-
ростепенными, если не бессмысленными. Газданов, безусловно,
оказывается тут в более выгодном положении — вместе с маской
наблюдателя он получает право числиться героем собственных
произведений и пусть равнодушно, поверхностно, но все же фик-
сировать реальное; Набоков же, по мнению его первых критиков,
манипулирует тенями и соглядатайствует лишь в выжженном мире
своего воображения.

Итак, с конструкцией героя, персонажа связано несколько
интересных для нас проблем. Подчеркнем — пока мы говорим
только о литературной критике, то есть о тех высказываниях, ко-
торые имеют отношение к сфере должного и формируют представ-
ления о норме. Во-первых, эта конструкция позволяет задать цен-
ностную шкалу, используя знаки и атрибуты литературы и в то же
время их ниспровергая: вверху шкалы окажется некая тавтологи-
ческая фигура, героический герой, воплощающий в себе символы
поколения, живой, реальный, хотя и не вполне заметный; внизу —
лишенный души персонаж, робот, марионетка, игрушка в руках
равнодушного автора.

Во-вторых, шкала герой/персонаж проецируется на область
«внутренних», «субъективных» переживаний и ощущений (откры-
тия «новейшего», «модернистского» романа присваиваются через
заимствованную у Достоевского метафору «подполья»). В резуль-
тате такого наложения из разговора о литературном тексте вытес-
няются категории поведения, действия, а следовательно, и моти-
вации, цели, ролевой структуры, конфликта. Речь о персонаже как
действующем лице и о литературном тексте как сцене, на которой
разворачивается действие, может идти только применительно к
нижним уровням шкалы. И в этом случае территория действия
помечается как иллюзорная, обманчивая, а чаще всего — мертвая,
выжженная; все происходящее здесь неописуемо — обычно пото-
му, что лишено смысла, иными словами — не мотивировано. Это
пространство авторской памяти или авторского воображения, и
чем большую роль в нем играет вымысел, тем менее живым кажется
ландшафт, тем несамостоятельнее, послушнее, бездушнее персона-
жи — в пределе они превращаются в зеркальных двойников авто-
ра: «..Место действия — не тот или иной город, а душа автора, па-
мять» (Николай Оцуп о «Вечере у Клэр» Газданова)68; «...Сейчас он
(Сирин. — И.К.) находится как бы в зеркальной комнате, где даль
бесконечна и где бесконечное число раз повторяется все то же
лицо» (Георгий Адамович об «Отчаянии»)69. Только высокий образ

68 Оцуп Н.А. (Рец.) Г. Газданов, «Вечер у Клэр» // Числа. 1930. Кн. 1. С. 232.

69 Адамович Г. (Рец.) «Современные записки». Кн. 56 // Последние ново-
сти. 1934. 8 ноября. С. 3.
героя, «внутреннего человека» способен поглотить безжизненное,
бессмысленное, пустое пространство, стереть дистанцию, отделя-
ющую автора от множественных персонажей-двойников. Пред-
ставления о тексте стягиваются к одной повествовательной инстан-
ции — это одновременно и автор, и нарратор, и действующее лицо
(фигура «героя» тут становится настолько влиятельной, что Хода-
севич считает необходимым напомнить: «Герой есть Автор минус
Поэт: Автор, лишенный своего поэтического, творческого нача-
ла»70; однако такая сухая формула слишком далека от «живых» эк-
спериментов с поколенческой атрибутикой). Характеристики, при
помощи которых выражается неприятие текста как территории
действия, — пустота, бессодержательность, бессмысленность —
включаются в конструкцию «нового человека» и, будучи персони-
фицированными, охотно принимаются. Ликвидируя неинтересные
вопросы о том, как устроен текст, замещая собой все его атрибуты,
«эмигрантский молодой человек» (мы по-прежнему имеем в виду
идеальный, декларативный конструкт, не встречающийся, да и не
возможный ни в одном конкретном произведении) не знает рав-
ных, не сталкивается с «другими», то есть оказывается по ту сторону
символических характеристик действия: «...Отказ, обеднение, ре-
шимость выдерживать одиночество, выносить пустоту — самое зна-
чительное, что приобрело новое поколение»71. Таким образом обес-
цениваются механизмы драматического проигрывания смыслов,
значимые для модернистских «внутренних пространств», позволив-
шие впоследствии воспринимать европейскую «эстетическую рево-
люцию» межвоенных лет как открытость множеству точек зрения,
множеству реальностей и ролей,— в этом смысле, скажем, Питер
Бергер говорит о «человеке без свойств» как о «человеке возмож-
ности»72. Мишель Зераффа описывает эти драматические ресурсы
как разрыв и взаимодействие между двумя категориями самости:
«ролью» и «существованием», «бытием». «Внутреннее», «психоло-
гическое» существование не совпадает с многочисленными «соци-
альными» ролями, в рамках которых личность предъявляет себя
другим73. При помощи шкалы герой/персонаж эмигрантские кри-
тики превращают личностный конфликт в институциональный:

70 Ходасевич В. Автор, герой, поэт // Круг. 1936. Кн. 1. С. 167—171. Цит. по
изд.: Ходасевич В. Собрание сочинений: В 4 т. М.: Согласие, 1996. Т. 2. С. 379.

71 Терапиано Ю. Человек 30-х годов // Числа. 1933. Кн. 7/8. С. 212.

72 Berger Р. The Problem of Multiple Realities // Phenomenology and Sociology:
Selected Readings / Ed. byT. Luckmann. Harmondsworth; New York: Penguin Books,
1978. P. 230—231; См. также: Kennedy A. The Protean Self: Dramatic Action in
Contemporary Fiction. L.; N.Y: Macmillan, 1974. P. 93.

73 Zeraffa M. Personne et personnage. P, 1969. P. 12, 61, 74—75.
литература героя, литература существования противопоставляется
той литературе, в которой «отсутствует человек» и разыгрывают
роли бездушные персонажи.

«Новейшие», «модернистские» представления о литературном
персонаже как о конгломерате различных оптик и соответственно
различных ролей игнорируются эмигрантской критикой, но актив-
но осваиваются эмигрантскими литераторами. Впрочем, посколь-
ку в центре нашего внимания остается «персонаж», методологичес-
ки уместнее будет дальше говорить не о «литературе» в целом, а
преимущественно о прозе, о нарративе. Разрыв между «существо-
ванием» и «ролью», или, говоря иначе, утрата устойчивой идентич-
ности, невозможность посмотреть на себя глазами другого — в ху-
дожественной прозе помечается именно как проблема, конфликт.
Эта проблема не только конституирует повествование, не только
устанавливает сложные отношения между различными нарратив-
ными инстанциями, но и отчетливо проговаривается, причем одна
и та же риторика явно объединяет книги Яновского, Поплавско-
го, Шаршуна и, что немаловажно для нас, Сирина-Набокова: «Но
кто это “я”, Шелехов? <...> Я могу себя убедить, что я — не я! Я —
мой отец. <...> Что же ты? Где ты? По чему узнать свое я? Чем ты
докажешь себя? Почти ничем»74; «Кто я? Не кто, а что. Где мои
границы? Их нет, ты же знаешь, в глубоком одиночестве, по ту сто-
рону заемных личин, человек остается не с самим собою, анис чем,
даже не со всеми. <...> Вслед за исчезновением тысячи женщин и
тысячи зрителей исчезаешь и ты сам, два пустых зеркала не могут
отличить себя друг от друга... Где ты сейчас?»75; «Нырнувши на дно
водоема, видя себя, он вопрошает: “Что такое — я? Кто — я?” <...>
Зеркало — разбилось. Небо — разорвано. Долголиков — погиб в
хаосе, перестал существовать»76; «Ведь меня нет, — есть только ты-
сячи зеркал, которые меня отражают. С каждым новым знаком-
ством растет население призраков, похожих на меня. Они где-то
живут, где-то множатся. Меня же нет»77.

Эмигрантские романисты действительно настойчиво выдают
своих героев за «людей без свойств», в то же время материал, ко-
торым заполняются эти вроде бы пустые матрицы, современники
легко принимают за автобиографический. Полярные модусы пись-
ма — «искренность» и «пародия» — провоцируют чтение, ориен-

74 Яновский В. Мир. Берлин: Парабола, 1931. С. 213.

75 Поплавский Б. Домой с небес. СПб.; Дюссельдорф, 1993. С. 248.

76 Шаршун С. Долголиков: Поэма. Из эпопеи «Герой интереснее романа».
Париж: Числа, 1934. С. 49.

77 Сирин В. Соглядатай // Современные записки. 1930. № 44. Цит. по изд.:
Набоков В. Русский период. Собр. соч.: В 5 т. СПб.. 1999—2000. Т. 3. С. 93.
тированное на поиск портретного, биографического, фактографи-
ческого сходства. Первые читатели этой литературы без труда рас-
познают намеки, ссылки на общеизвестные факты, иногда —
совпадения между фактуальными (публицистическими, дневнико-
выми) и литературными, фикциональными текстами одного и того
же автора. Случается, что игра в собственных персонажей продол-
жается за пределами литературного произведения: именами своих
героев подписывают статьи и Поплавский, и Набоков. Иными сло-
вами, тем самым зеркалом, в котором постоянно отражается «пус-
той», «лишенный свойств» персонаж, становится узнаваемая лич-
ность писателя; и поскольку она узнается замкнутым, тесным
сообществом, границы «я» при этом вновь оказываются устойчи-
выми, а идентичность — обретенной.

Подведем некоторые итоги. В прозе самых разных писателей —
от Набокова до Поплавского — доминируют, с одной стороны, сим-
волы диффузного или негативного самоопределения, с другой —
настойчивые знаки авторского присутствия. В то же время критики,
включившие эти смыслы в конструкцию «внутреннего героя» или
«внутреннего пространства», а позднее и исследователи склонны
различать две стратегии обращения с литературным персонажем,
или шире — две модели нарративной идентичности. Одна из проти-
востоящих друг другу позиций прочно закрепляется за Набоковым,
другая — за условным сообществом парижских «молодых литерато-
ров». Газданов занимает неустойчивое промежуточное положение —
иногда противопоставляется Набокову, иногда — апологетам «но-
вого эмигрантского человека», авторам «Чисел». Историки литера-
туры обычно вспоминают при этом героя «Дара», одаренного спо-
собностью или, точнее, декларирующего способность вживаться в
роль других персонажей; набоковская стратегия определяется, та-
ким образом, через интерес к «другому», соответственно все, что
этой стратегии противостоит, будет связываться с «равнодушием к
присутствию другого (Другого) в мире»78. Нам, однако, не хотелось
бы сводить разговор к метафорам идентичности. В конечном счете
за подобными метафорами, за постоянными инверсиями значений
«я» и «другого» скрывается нарративная инстанция, о которой мы
много говорили в предыдущих главах, но пока лишь бегло упомина-
ли в этой, — инстанция реципиента, читателя.

Как именно предлагается читателю смотреть на литературно-
го героя и на текст в целом? Как конструируется образ адресата, как
он соотносится с инстанциями персонажа и автора? Здесь в самом

78 Трофимов Е.А. «Ушедшая Россия» в романах Набокова «Дар» и Газдано-
ва «Вечер у Клэр» // Газданов и мировая культура: Сб. ст. / Ред. и сост. Л.В. Сы-
роватко. Калининград: ГП «КГТ», 2000. С. 147.

10.	Заказ № 1637.
деле имеет смысл сравнить стратегии Набокова и, условно говоря,
авторов «Чисел» — точнее, тех из них, кто следовал особой, доста-
точно согласованной, как мы намереваемся показать, концепции
«читателя». Мы остановимся именно на очевидных, ярко выражен-
ных стратегиях; позиция того же Газданова здесь гораздо более
сдержанна и гораздо менее оригинальна: эксперименты с сюжетом,
с историей, с самим процессом рассказывания79 позволяют Газда-
нову воспроизводить относительно стабильную и достаточно тра-
диционную схему отношений между различными нарративными
инстанциями — повествователь наблюдает и рассказывает истории,
персонажи действуют, читатель соответственно слушает.

Набоковский же способ выстраивать отношения с читателем в
исследованиях последних лет все чаще определяется при помощи
эмоционального термина «тирания автора» или, не столь эмоцио-
нально, как «тотальный контроль»80. Коммуникативная процедура,
которой явно отдает предпочтение Набоков, неоднократно описы-
валась: автор зашифровывает, «прячет» сообщение, но оставляет
читателю ключи, тем самым запуская и регулируя механизмы ин-
терпретации. При этом фигура интерпретатора — рецензента или
биографа (аналог «грядущего историка») — нередко вводится не-
посредственно в повествование, причем почти всегда в уничижи-
тельной, негативной модальности. Косному, ограниченному, не-
внимательному критику/биографу и должен противостоять тот
самый «проницательный читатель», которого время от времени
заговорщицки окликает автор. В результате этих манипуляций чи-
татель, вознамерившийся стать проницательным, вынужден следо-
вать за автором, перенимая его оптику и язык. Одно из последствий
такой декларативной тоски по идеальному читателю — известное
представление, что о Набокове «нельзя писать просто», усиленное
изобретение экстравагантных, то есть адекватных случаю языков81.
Таким образом, конструируя своего читателя, Набоков формиру-
ет не только определенную логику прочтения текста, но и опреде-
ленную модель идентичности. Своеобразный синдром соответ-
ствия побуждает читателей говорить «как Набоков», примерять
маску Набокова, Набоков охотно принимается за образец хорошего
вкуса, за воплощение вкуса, а значит, ситуация легко переворачива-

79 Об этом: Dienes L. Russian Literature in Exile: The Life ad Work of Gajto
Gazdanov. Miinchen: O. Sagner, 1982. На русском: Диенеш Л. Гайто Газданов.
Жизнь и творчество. Владикавказ, 1995.

80 См., например: Маликова М.Э. Набоков: Авто-био-графия. СПб., 2002.
С. 4—5; Паперно И. Как сделан «Дар» Набокова // Набоков: Pro et Contra. СПб.:
РХГИ, 1997. С. 512-513.

81 Среди таких экспериментов, например: Шульман М. Набоков, писатель:
Манифест. М.: Изд-во «Независимая газета», 1998.
ется: читательские представления о вкусе могут приписываться
Набокову, отождествляться с Набоковым и через отсылку к Набо-
кову приобретать право на существование.

Для нас важно, что едва ли не основным полем приложения
герменевтических усилий имплицитного (проницательного) и эк-
сплицитного (непроницательного) читателя становится личная
история автора. Эта история создается и превращается в «автор-
ский миф»82 при помощи автобиографических модусов высказы-
вания и карикатурных имитаций биографического письма83; за-
шифровывается при помощи скрытых ссылок на реальные, невы-
мышленные события, при помощи анаграмм собственного имени
и других, самых разнообразных знаков авторского присутствия84;
наконец, личная история воспроизводится, дублируется через мно-
гочисленные автоцитаты и автопародии85. Иначе говоря, инстан-
ция читателя конструируется одновременно с личной историей,
обязательным условием этой истории провозглашается ее прочте-
ние, то есть — литературный успех.

Залог долгосрочности успеха — затрудненность считывания
смыслов; этот процесс должен быть растянут во времени. Иссле-
дуя автобиографические тексты Набокова, Мария Маликова обра-
щает внимание на интересный факт: в «Speak, Memory» в качестве
второстепенного персонажа фигурирует молодой эмигрантский
писатель Сирин. Конечно, эта мистификация слишком прозрачна
для русскоязычных читателей и потому не включается Набоковым
в «Другие берега»; некоторая странность, однако, в том, что чита-
тели англоязычные заведомо не способны поддержать игру. По
признанию самого Набокова: «Я только потому и мог так к этому
делу подойти, что имя это (Сирин. — И.К.) никому, кроме двух-трех
экспертов, не знакомо»86. Итак, зашифровывая свои сообщения,

82 Tammi Р. Problems of Nabokov’s Poetic. A Narratological Analysis. Helsinki:
Suomalainen Tiedeakatemia, 1985. P. 230—240.

83 Об этом: Grabes H. Fiction Biographies: Vladimir Nabokov’s English Novels.
The Hague: Mouton, 1977; Stuart D. «Speak Memory»: Autobiography as Fiction
// Stuart D. Nabokov: The Dimensions of Parody. Baton Rouge and London:
Louisiana State University Press, 1978. P. 163—191; Diment G. Vladimir Nabokov and
The Art of Autobiography // Nabokov and His Fiction. New Perspectives / Ed. by
J.W. Connolly. N.Y.: Cambridge University Press, 1999. P. 36—53; Маликова М.Э.
Набоков: Авто-био-графия. СПб., 2002.

84 Об этом: Tammi Р. Russian Subtexts in Nabokov’s Fiction. Tampere: Tampere
University Press, 1999; Shapiro G. Setting his Myriad Faces in His Text: Nabokov’s
Authorial Presence Revisited // Nabokov and His Fiction. New Perspectives / Ed.
by J.W. Connolly. N.Y.: Cambridge University Press, 1999. P. 15—34.

85 Об этом в кн.: Tammi Р. Russian Subtexts in Nabokov’s Fiction. Tampere,
1999.

86 «Дребезжание моих ржавых русских струн...... Из переписки Владими-
ра и Веры Набоковых и Романа Гринберга (1956—1975) // In Memoriam. Ис-
Набоков адресуется к довольно широкой аудитории, открытому
сообществу читателей — как и любой литератор, ориентированный
на успех. Однако инструменты, необходимые для считывания
смыслов, разгадывания загадок, могут сводиться к узнаванию,
опознаванию — к операции, которую способны произвести толь-
ко избранные, причем не элитарные читатели вообще, а отчаянные
поклонники Набокова и специалисты по русской эмигрантской
литературе. Признав это, мы обнаруживаем, что автор моделирует
хорошо знакомую нам ситуацию — для ее описания так подходят
метафоры замкнутости, изолированности, узкого круга друзей, тай-
ного братства. Между этими полюсами Набоков и выстраивает
свою стратегию: потенциально широкая аудитория становится ре-
сурсом вербовки проницательных читателей, в идеале во всем под-
ражающих автору, в пределе — обладающих тем же сознанием, тем
же опытом, иными словами, полностью совпадающих с самим
Набоковым.

Так или иначе читатель Набокова оказывается втянут в слож-
ную систему отношений между автором/творцом/создателем лите-
ратурной реальности и ее обитателями/персонажами. Эти отноше-
ния постоянно акцентируются Набоковым, во многих его романах
удваиваются и разыгрываются на сюжетном уровне и, кажется,
досконально изучены87. В определенном смысле читателю предла-
гается (причем достаточно жестко) стать одним из персонажей,
одним из обитателей набоковского мира: исследователи Набокова
констатируют, что «герменевтика чтения» в данном случае сближа-
ется с «герменевтикой жизненного опыта»88. Говоря по-другому, ав-
тор тщательно продумывает сюжет, в соответствии с которым сле-
дует читать его книгу, и роль, в соответствии с которой должен
определять себя читатель.

Читатель «Чисел» и книг, выпущенных постоянными авторами
этого журнала, вряд ли будет способен отыскать подобную опору.
Его положение окажется далеко не однозначным и отнюдь не
устойчивым. С одной стороны, читатель здесь, без сомнения, имеет
дело с фиктивной, условной реальностью. К тому же метафоры
творения мира и в этой прозе могут акцентироваться и персо-
нифицироваться: так, Поплавский наделяет своих главных героев

торический сборник памяти А.И. Добкина. СПб.; Париж, 2000. С. 375. Цит. по:
Маликова М.Э. Набоков: Авто-био-графия. СПб., 2002. С. 34—35.

87 См., например: Connolly J.W. Nabokov’s Early Fiction: Patterns of Self and
Other. N.Y.: Cambridge University Press, 1992.

88 Alexandrov V.E. Nabokov’s Otherworld. Princeton: Princeton Univ. Press,
1991. На русском: Александров B.E. Набоков и потусторонность: метафизика,
этика, эстетика / Пер. с англ. Н.А. Анастасьева; Под ред. Б.В. Аверина и
Т.Ю. Смирновой. СПб.: Алетейя, 1999.
способностью «грезить» и тем самым создавать, «эманировать»
остальных, второстепенных персонажей89. С другой стороны, по-
вествование начиняется символами исповедальности и настойчи-
во выдается за правдивый рассказ о неизбежных, независящих от
воли автора обстоятельствах. При этом знаки авторского присут-
ствия и вообще любые манипуляции с невымышленным, факто-
графическим материалом не зашифровываются, как у Набокова, а,
напротив, предъявляются с максимальной «искренностью», «от-
кровенностью», «прямотой». Иначе говоря, как и в романах Набо-
кова, инстанция автора опознается по стремлению во что бы то ни
стало присутствовать, оставить живой, реальный отпечаток в лите-
ратурном тексте (на языке Поплавского — писать «животно, салом,
калом, спермой, самим мазаньем тела по жизни»90) и вместе с тем
по попыткам привлечь внимание к собственной роли создателя,
творца новой реальности. Однако в «искренней», «исповедальной»
литературе «Чисел» эти авторские маски не совмещаются друг с
другом, предполагают разные логики, разные мотивации повество-
вания91. Читатель способен уверенно установить, какой реакции от
него ждут, только тогда, когда одна из логик выражена более явно —
когда модус исповеди вытесняет все прочие модусы письма. В та-
ких крайних случаях (например, в прозе Екатерины Бакуниной)
едва ли не единственной реакцией, на которую ориентировано
повествование, конечно, будет сопереживание, сочувствие.

Этим, однако, сложности читателя не исчерпываются. Демон-
стративная прямота высказывания, узнаваемость невымышленных
имен и событий, портретное сходство автора и его героя (как пра-
вило, протагониста) компенсируются особым образом: простое,
буквальное, незащищенное сообщение помечается как непредназ-
наченное для чужого взгляда. Так, Юрий Фельзен, придавая сво-
им романам форму дневника или частного письма, конструирует
образ единственного читателя, а точнее, читательницы этих запи-
сей — герой-повествователь адресуется исключительно любимой и
«понимающей» женщине, перспектива быть прочитанным кем-то
еще вызывает недвусмысленный ужас: «...Мне всегда казалось, буд-
то мои тетради непременно попадут в посторонние руки (я часто
приходил в ужас, что дома к ним подберется Зинка, или какой-
нибудь любопытствующий, ожидающий меня знакомый, или же

89 Аллен Л. О судьбе и прозе Бориса Поплавского // Поплавский Б. Домой
с небес. СПб.; Дюссельдорф, 1993. С. 13.

90 Цит. по публ.: Поплавский Б. Из дневника. 1934. Париж// Неизданное.
М., 1996. С. 201.

91 Подробнее об этом в нашей статье: Каспэ И. Ориентация на пересечен-
ной местности: Странная проза Бориса Поплавского // Новое литературное
обозрение. 2001.№ 47. С. 187—202.
что нечаянно — одурев от трудной работы — их сам оставлю в
кафе), я никому записок не давал, мне даже некому их показывать,
но я хотел сохранить надежду, возможность найти понимающую
читательницу, “оценщика”, мною же выбранного, — тогда я успел
бы вырвать (конечно, припрятав для себя) единственную опасную
страницу, зачеркнуть немногие лишние слова»92. Ракурс, в котором
текст виден читателю извне, как тетрадь или стопка бумаг, чрезвы-
чайно важен и для Поплавского: «Ты, неизвестный солдат русской
мистики, пиши свои чернокнижные откровения, перепечатывай их
на машинке и, уровнив аккуратной стопой, складывай перед две-
рью на платформе, и пусть весенний ветер их разнесет, унесет и,
может быть, донесет несколько страниц для будущих душ и времен,
но ты, атлетический автор непечатного апокалипсиса, радуйся сво-
ей судьбе»93. Очевидно, что именно лежащий перед читателем текст
романа наделяется способностью описывать себя со стороны, чи-
тателю приходится участвовать в своеобразной игре в прятки и
вопреки непосредственному эмпирическому опыту воспринимать
этот текст как закрытый, запечатанный, принадлежащий будуще-
му. Аналогичным образом, читатель вынужден тайно подсматри-
вать за протагонистом: внешность главного героя удается деталь-
но рассмотреть лишь при помощи дополнительных оптических
приспособлений, будь то зеркало («Тело» Екатерины Бакуниной)
или подзорная труба («Долголиков» Сергея Шаршуна) — в любом
случае акцентируется запретность процесса разглядывания.

Итак, образ литературы без адресата, — литературы, «понево-
ле ни к кому не обращенной», а потому особенно «трезвой» и «ис-
кренней»94, и в то же время способной стать «посланием в бутыл-
ке» для грядущего, непременно «понимающего» читателя, — не
только конструируется в публицистике, но и активно поддержива-
ется в художественной прозе. Этот образ гораздо более последова-
телен, чем кажется на первый взгляд: имплицитный читатель здесь
должен постоянно убеждаться в собственном отсутствии и никог-
да не сможет полностью совпасть с идеальным и столь ожидаемым
эксплицитным адресатом послания. Петр Пильский, рецензируя
книгу Фельзена, описывает свои читательские ощущения следую-
щим образом: «Задумываешься, недоумеваешь: эту записную книж-
ку как будто хотели сделать невнятной и одновременно ясной, пе-

92 Фельзен Ю. Обман. Париж: Поволоцкий и К, 1930. С. 175.

93 Поплавский Б. Домой с небес. СПб.; Дюссельдорф, 1993. С. 336.

94 Варшавский В.О «герое» эмигрантской молодой литературы // Числа.
1932. Кн. 6. С. 167; Терапиано Ю. Человек 30-х годов // Числа. 1933. Кн. 7/8.
С. 210-212.
редать смутность душевных переходов в отчетливых словах, — не
повесть, а ночная беседа с самим собой, взаперти»95.

Фактически единственную возможность оправдать и объяснить
присутствие читателя предоставляет уже знакомая нам гиперболи-
зированная конструкция «героя», абсорбирующая различные нар-
ративные инстанции. Очевидное сходство между протагонистом и
автором смягчается неожиданной отсылкой к традициям «реалис-
тического романа» — узнаваемые характеристики протагониста
объявляются типичными, универсальными: «То, что я пишу от пер-
вого лица, вовсе не значит, что я пишу о себе. Мое “я” потеряно и
заменено образом женщины, отлитой по типовому образцу. В этой
женщине я тщетно пытаюсь найти исчезающее, расплывающее-
ся — свое. А нахожу чужое, сходное с другими. Следовательно, рас-
сказывая о себе, я говорю о других. Мне так удобнее рассматривать
этих других через себя. Виднее. Так нет ничего ошибочного, лож-
ного, выдуманного», — предуведомляет свою книгу Екатерина Ба-
кунина96. Близким утверждением завершается один из романов
Юрия Фельзена: «Я пытаюсь и вынужден передавать только затра-
гивающее, задевающее, обобщенно личное»97. То, что мы имеем
дело с некоей более или менее стройной концепцией, подтверждает
эссе Лидии Червинской: акт литературного письма преподносит-
ся как намерение «рассказать об опыте случайно личном, который
мог бы быть и Вашим»98. Таким образом, заимствуя у реализма ри-
торику «типичного», а у сюрреализма — идею «сверхличного», «все-
общего» сознания, просвечивающего сквозь те или иные индиви-
дуальные жесты, эмигрантские литераторы конструируют своего
читателя. Реципиент, воспринимающая инстанция вводится в
структуру центрального персонажа — «быть таким, как другие»,
«таким же, как все» здесь, конечно, подразумевает «быть как чи-
татель».

Так или иначе мы выяснили, каковы в данном случае основ-
ные функции читателя, какие ожидания призван воплотить чита-
тельский взгляд: инстанция читателя позволяет автору-нарратору-
персонажу увидеть себя со стороны, подглядывать за собой и в то
же время ощутить свою сопричастность миру, собственную вклю-
ченность, собственное присутствие во всех измерениях реально-
сти, иными словами, освоить универсальную позицию «всевидя-
щего ока», которая традиционно связывается с категорией «твор-
чества».

95/7-й П. (Рец.) Юрий Фельзен, «Обман»//Числа. 1930—1931. Кн. 4. С. 267.

96 Бакунина Е. Тело. Берлин, 1933. С. 3.

97 Фельзен Ю. Счастье. Берлин: Парабола, 1932. С. 194.

Червинская Л. Мы Ц Числа. 1934. Кн. 10. С. 217-221.
Именно на таком раздвоенном взгляде обычно основывается
столь актуальный для авторов «Чисел» сюжет гибели, умирания.
Определенный канон говорения о смерти был задан Георгием Ива-
новым в поэтическом цикле «Розы»99:

Глядя на огонь или дремля
В опьяненьи полусонном —
Слышишь, как летит земля
С бесконечным, легким звоном.

Слышишь, как растет трава,
Как джаз-банд гремит в Париже, —
И мутнеющая голова
Опускается все ниже.

Так и надо. Голову на грудь

Под блаженный шорох моря или сада.
Так и надо — навсегда уснуть,
Больше ничего не надо100.

Сравнив этот текст, скажем, с написанным в России несколь-
кими годами позже известным стихотворением Ахматовой «Твор-
чество» из цикла «Тайны ремесла»:

Бывает так: какая-то истома;

В ушах не замолкает бой часов;
Вдали раскат стихающего грома.
Неузнанных и пленных голосов мне чудятся и жалобы и стоны,
Сужается какой-то тайный круг,
Но в этой бездне шепотов и звонов
Встает один, все победивший звук.

Так вкруг него непоправимо тихо,
Что слышно, как в лесу растет трава,
Как по земле идет с котомкой лихо...
Но вот уже послышались слова
И легких рифм сигнальные звоночки, —
Тогда я начинаю понимать,
И просто продиктованные строчки
Ложатся в белоснежную тетрадь»101, —

99 Об этом: Крейд В.П. Парижская нота и «Розы» Георгия Иванова// Куль-
тура российского зарубежья. М., 1995. С. 175—188.

100 Иванов Г. Розы. Париж: Родник, 1931. Цит. по изд.: Иванов Г. Собр. соч.:
В 3 т. / Под ред. В.П. Кочетова. М.: Согласие, 1994. Т. 1. С. 256.

101 Цит. по изд.: Ахматова А. Сочинения: В 2 т / Сост. В.А. Черных. М.:
Худож. лит., 1990. Т. 1. С. 196.
мы увидим, насколько может быть близка вполне традиционная
символика поэтического всеведения (в русской литературной тради-
ции она ассоциируется прежде всего с пушкинским «Пророком») к
тому образу алкогольного, сновидческого, а в конечном счете —
предсмертного всеведения, который приковывает внимание Ивано-
ва. Чтобы превратить риторику творчества в риторику умирания,
потребовалось декларативно упразднить инстанцию читателя, но
фактически оставить за ней функцию подглядывания, подслушива-
ния и сопереживания («жалости», как сказал бы Борис Поплав-
ский). Погружаясь в глубины и соприкасаясь с предельным, наши
герои оставляют на поверхности преданного наблюдателя — идеаль-
ного, понимающего адресата. Важно, что под опытом смерти здесь в
первую очередь подразумевается опыт умирания — опыт балансиро-
вания между смертью и жизнью, попытка посмотреть на смерть гла-
зами умирающего и глазами тех, кому предстоит жить дальше.

В поэтических текстах Поплавского подобная оптика, пожалуй,
определяющая («<...> Все так же мир высок и прекрасен, / Ярок и
предан своей судьбе./ Все так же напрасен подвиг, напрасен, / Все
так же больно Тебе. <...> Птицы носятся над садом, / Тихо начал
глаз рябить. / Ничего Тебе не надо — / Только все забыть»102). Весь-
ма охотно она воспроизводится и другими литераторами, которые
причислялись к «молодому поколению» и «парижской школе».
К примеру, в стихотворении Владимира Смоленского:

Плывет луна в серебряном огне,
Плывет душа, качаясь в звездной пыли.
И далеко внизу — на самом дне —
Шумит толпа, гудят автомобили.

Земное утверждая бытие,
Ребенок плачет и стучит рабочий.
Плывет душа по волнам вечной ночи
В последнее пристанище свое.

На ледяной постели, у окна,

Спит человек, скрестив на сердце руки,
В его глазах, открытых смертной муке,
Бессмертие, усталость, тишина103.

102 Поплавский Б. «В горах вода шумит; под желтыми листами...» // Снеж-
ный час: Стихи 1931 — 1935. Париж, 1936. Цит. по изд.: Поплавский Б. Сочине-
ния / Общ. ред. и коммент. С.А. Ивановой. СПб.: Летний сад, Журнал «Нева»,
1999. С. 105-107.

103 Цит. по изд.: Русская Атлантида. Поэзия русской эмиграции. Младшее
поколение первой волны / Сост., библ, и коммент. С.А. Ивановой. М.: Интра-
да, 1998. С. 87.
В прозе двойная оптика — желание в одно и то же время уви-
деть «себя со стороны» и «мир как он есть» — скрывается за попу-
лярными панорамами большого города (обычно позволяющими
заглянуть в чужие окна), за многочисленными описаниями город-
ской толпы, в которой осознает себя главный герой. При помощи
таких освоенных в бальзаковском романе парижских ракурсов104
авторы «Чисел» выделяют самые значимые моменты повествова-
ния — чаще всего начало или финал книги. Нередко суггестивные
свойства панорам усиливаются падением дождя или снега. Париж-
ские осадки, в изобилии заполняющие «молодую эмигрантскую
поэзию», — «Тихо падает снег / На шляпы, трамваи, крыши / Тихо
падает снег. / Все глуше, белее, тише»105; «Дождь летит у фонарей
трамвая / Тонкою прозрачною стеной»106 — перекочевывают на
страницы романов: «Шел дождь, не переставая. Он то отдалялся,
то вновь приближался к земле, он клокотал, он нежно шелестел.
<...> Он шел, как идет человек по снегу — величественно и одно-
образно. Он то опускался, как вышедший из моды писатель, то
высоко-высоко пролетал над миром, как те невозвратные годы,
когда в жизни человека еще нет никаких свидетелей. <...> Казалось,
он идет над всем миром, что все улицы и всех прохожих соединяет
он своею серою солоноватою тканью»107; «Падал снег. Большими
серыми хлопьями, — как подстреленные лебеди? — падал снег.
Стелился мягко и густо на тротуары, на провода, на вывески, и
рассказывала эта косо опускающаяся завеса о том — о том, что
опять и опять наступает зима»108. Щемящее чувство, которое воз-
никает при чтении этих мест, если не объяснимо, то во всяком
случае предсказуемо — неприкаянный читатель вряд ли сможет
отождествить себя с протагонистом, за которым вынужден подгля-
дывать, но вполне способен занять позицию снега или дождя. Соб-
ственно это спокойное, мягкое движение, обволакивающее роман-
ный мир, и есть ожидаемая реакция идеального, всё понимающего,
всё прощающего читателя — читателя, который появится несмот-
ря ни на что, вне зависимости от тех или иных свойств литератур-
ного текста. Просто потому, что так заведено в природе — «посла-
ние в бутылке» должно быть распечатано.

104 Об этом в кн.: Stierle К. Der Mythos von Paris: Zeichen und Bewusstsein
derStadt. Munchen: C. Hanser, 1993.

105 Кнут Д. Снег в Париже // Моих тысячелетий. Париж: Птицелов, 1925.
Цит. по изд.: Русская Атлантида. М., 1998. С. 109.

106 Поплавский Б. Флаги спускаются // Снежный час: Стихи 1931 — 1935.
Париж, 1936. Цит. по изд.: Поплавский Б. Сочинения. СПб., 1999. С. 145.

107 Поплавский Б. Аполлон Безобразов //Домой с небес: Романы. СПб.;
Дюссельдорф:, 1993. С. 20—21.

108 Яновский В. Мир. Берлин: Парабола, 1930. С. 285.
О результатах такого обращения с читателем можно судить по
тем исследовательским языкам, которые преобладают в разговоре
о Борисе Поплавском (другие авторы «Чисел» гораздо реже при-
влекают внимание филологов и историков литературы). Читатель-
ский/исследовательский интерес к Поплавскому нередко наделен
отчетливым оттенком маргинальности — как если бы маска «про-
клятого поэта», упорно примерявшаяся Поплавским, вновь ока-
залась непривычной и неожиданной, вопреки вековой литератур-
ной традиции. Поплавский неизменно оказывается на обочине
литературы — то в качестве неумелого литератора, графомана109,
то в качестве философа и религиозного деятеля. Выясняется, что
его литературные тексты практически невозможно идентифици-
ровать. Их границы размыты: «В принципе и <...> романы, и
дневники, и статьи, и бесконечные блистательные монологи (ос-
тавшиеся в пересказах современников <...>) — представляют одно
целое»110. Дефиниции соотносительны: Поплавский назывался и
«русским Рембо», и «русским сюрреалистом», сравнивался и с
Джойсом, и с Прустом. Поиск интертекстуальных связей здесь
настолько результативен, что Поплавский в конечном счете ока-
зывается зеркалом «модернизма», воплощением едва ли не всех
процессов, которые происходили в литературе с конца XIX века
до 1930-х годов включительно111. Все эти распространенные под-
ходы объединяет одна установка — процедура интерпретации, по-
иска новых смыслов по отношению к литературным текстам По-
плавского кажется избыточной. Эти тексты непонятно зачем,
непонятно как, непонятно с какой точки зрения интерпретиро-
вать: вопросы об их задачах и мотивациях, о регистрах, воздей-
ствующих на читателя, пожалуй, наименее востребованы, а если
ставятся, то с целью разоблачения «лже-дискурса», который по-
зволяет «субъекту завлечь адресата внутрь текста, превратив его
таким образом из собственно адресата общей коммуникации в
объект своих личных манипуляций»112.

Заметим — и авторы «Чисел», и Набоков подвергают идентич-
ность своего читателя серьезному испытанию. В одном случае чита-

109 См., например: Гальцева Р.А. Загадка Бориса Поплавского // Культуро-
логия: Дайджест/ Редколлегия: Галинская И.Л. и др. М.: ИНИОН РАН, 1999.
№ 1. С. 160.

110 Ермилова Е.В. Поплавский // Литература русского зарубежья. 1920—
1940. М.: ИМЛИ - Наследие, 1999. Вып. 2. С. 243.

111 Андреева Н.В. Черты культуры XX века в романе Бориса Поплавского
«Аполлон Безобразов»: Автореф. дисс.... канд. филос. наук. М.: Моск. гос.
ун-т, 2000.

1I2A/7ukw/ К.Ю. «Поплавский» дискурс в дискурсе Поплавского//Дискурс.
1998. №7. С. 21.
тель не знает, что ему делать с текстом, в другом — наоборот, знает
слишком хорошо и вынужден следовать скрытым указаниям авто-
ра. В обоих случаях конструируется образ идеального — «понима-
ющего» или «проницательного» — адресата, а значит, подчеркива-
ется особая ценность процедур прочтения и интерпретации. В то
же время эти процедуры обозначаются как сложные, сопряженные
с препятствиями и в конечном счете подавляются: либо через уста-
новку на тотальный контроль за возможными вариантами проч-
тения текста, либо через демонстративную закрытость, недо-
ступность сообщения — текст помечается как непроницаемый,
обращенный к читателю исключительно краями и поверхностями.
Так или иначе основной целью всех этих манипуляций будет автор-
ское присутствие, пребывание в тексте — представления о мемори-
альных свойствах литературы здесь лишаются модуса условности,
наши герои не просто воздвигают себе нерукотворный памятник,
но мумифицируют разнообразные элементы образа «я», оставляя
в тексте следы реального имени, реальной судьбы, реального опы-
та. Ситуация самопредставления и самоконструирования оказыва-
ется не условной, но скрытой, завуалированной.

Собственно говоря, возможность скрыть эту ситуацию, тем са-
мым переводя ее в «литературный» режим, и предоставляют две
различные стратегии: стратегия успеха, выбранная Набоковым, и
стратегия демонстративной неудачи, привлекающая авторов «Чи-
сел». Если набоковский адресат приобретает уверенность в своих
силах, то авторы «Чисел» наделяют имплицитного читателя нега-
тивной идентичностью. Если Набоков постоянно стремится рас-
ширить аудиторию, отлаживая, впрочем, механизмы отбора, поис-
ка «своего» читателя в общей массе «чужих», то авторы «Чисел»
ориентируются на предельно узкое, предельно замкнутое сообще-
ство, однако сохраняют надежду на неведомого, грядущего адреса-
та. Иными словами, Набоков активно создает идеального читателя,
в то время как для его оппонентов эта инстанция персонифициру-
ет нереализованную потребность во внешней оценке, поощрении,
признании. Здесь важно, что такая потребность в принципе не
может быть реализована — ни отзывы критиков, ни относительная
популярность «Чисел» в читающей эмигрантской среде не способ-
ны полностью ее удовлетворить, «молодые литераторы» все равно
будут говорить о себе как о непризнанных. Аналогичным образом
даже самый «проницательный» читатель никогда не убедится в том,
что разгадал все загадки Набокова и понял причину его успеха.
«Поражение» и «успех» в данном случае — значимые ресурсы не-
понимания, области, где автор может ощутить невыразимость соб-
ственного «я», а значит, если не победить, то во всяком случае ком-
пенсировать одну из основных фобий эмигрантского литературно-
го сообщества: фобию «беседы с самим собой, взаперти».

В полную силу набоковская машина успеха начинает работать
уже в поздней, англоязычной прозе, но, как мы видели, и в меж-
военные годы эти полюса — «успех» и «поражение», «мертвенный
блеск таланта» и «тихий, но подлинный голос», «Признан! Благо-
дарю тебя, отчизна» и «Благодарю тебя, отчизна, / за злую даль
благодарю! / Тобою полн, тобой не признан, / я сам с собою гово-
рю» — структурируют жизнь литературного сообщества русской
диаспоры.

Неудивительно, что Газданов, не уделивший должного внима-
ния этим полюсам, приобретает репутацию холодного, равнодуш-
ного наблюдателя: на фоне всеобщей одержимости инстанцией
адресата читатель Газданова способен почувствовать себя обделен-
ным. Действительно, в газдановской прозе эта инстанция откры-
то не манифестируется. Знаки авторского присутствия вводятся
далеко не так настойчиво, как у Набокова или Поплавского. «Ис-
кренность» «Вечера у Клэр» (именно с этим «прустинианским»
романом имя Газданова ассоциировалось прежде всего в эмигрант-
ских литературных кругах) позднее сменяется стиранием, нивели-
рованием личностных характеристик: представив своего протаго-
ниста читающей публике и тем самым оправдав ее ожидания,
Газданов задает инерцию восприятия всех последующих текстов,
как правило написанных от первого лица. Их герой и повествова-
тель — таксист или журналист, классический посредник между
мирами, коллекционер историй, человек неопределенной нацио-
нальности (говорящий по-французски так хорошо, что никто не
признает в нем русского — эта неузнанность всегда особым обра-
зом подчеркивается), едва ли не единственные его черты — чувство
собственного достоинства, способность внушать доверие собесед-
никам и военное прошлое.

Чтобы описать рецептивные механизмы этой прозы, нам, в
общем, потребовалось бы отвлечься от интересующих нас тем:
Газданов соединяет повествовательные техники зарождающейся
«массовой литературы»113 (а для русских эмигрантов в категорию
массового чтения, как мы помним, попадал и Ремарк) с образом
«нового», «пустого» и «героического» человека (ориентиры здесь
те же, что и в манифестах «Чисел», — Пруст, позднее Селин114);
причем рамкой такого соединения становится верность «высокой»

113 Об этом: Березин В.С. Газданов и массовая литература // Газданов и
мировая культура. Калининград, 2000. С. 12—17.

1,4 Об этом: Livak L. How It Was Done in Paris. Madison, Wis.: Univ, of
Wisconsin Press, 2003.
и «автономной» литературности (именно эти представления Газда-
нов отстаивает в скандальной статье об отсутствии эмигрантской
литературы и именно их позднее будет транслировать в передачах
о русской классике на радио «Свобода»). Для нас здесь важно, что
Газданов, с одной стороны, обращается к эмигрантскому сообще-
ству и в целом не опровергает, а, напротив, воспроизводит симво-
лы «новой», «молодой» литературы. С другой стороны, все это
проделывается под маской одинокого волка, гордого воина, всем
чужого и ни от кого не зависящего. Эмигрантские критики виде-
ли в Газданове одного из «молодых парижан» и в то же время
сравнивали с Сириным, столь же независимым и ни на кого не
похожим. Следы этой двойной репутации сохраняются в исследо-
ваниях последних лет, причем риторика успеха/незамеченности
наконец настигает Газданова: о нем говорят как о «непонятом»,
«непрочитанном», «неразгаданном», «маргинальном» писателе, но
нередко сверяют его статус с безусловным успехом Набокова —
возникает стремление доказать, что Газданов «интереснее»115, а
значит, более достоин признания. Все это, безусловно, поддер-
живает образ загадочной прозы, которая либо «самодостаточ-
на»116, закрыта для интерпретации («Текст существует для тек-
ста»117), либо, напротив, таит возможности уникального, почти
«ритуального»118 взаимодействия автора и читателя — но читате-
ля особого, наделенного повышенной эмоциональной чувстви-
тельностью119. Так знаки маргинальности и избранности переходят
от автора к читателям, в очередной раз актуализируя риторику
«тайного братства», «ордена посвященных», — Юрий Нечипорен-
ко, основатель «Общества друзей Гайто Газданова», подчеркива-
ет: «Имя Газданова звучит для любителей его прозы как пароль,
знак принадлежности к некоему сообществу. С другой стороны,
знание Газданова можно рассматривать как определенную награ-
ду, свидетельство литературного вкуса и полноценных представ-
лений о литературе XX века»120.

115 См., например, сообщение о конференции «Литература русской диас-
поры» (Варшава): http://www.hronos.km.ru/proekty/gazdanov/index.html.

116 Фраи Л/. Гайто Газданов и теория виртуальной личности, http://www.hro-
nos.km.ru/statii/2001/gazdan25.html.

117 Трофимова И.В. Рассказ «Судьба Саломеи»: сюжет и герои // Газданов
и мировая культура. Калининград, 2000. С. 32.

1!8 Нечипоренко Ю.Д. Таинство Газданова // Возвращение Гайто Газдано-
ва: Научная конференция, посвященная 95-летию со дня рождения / Сост.
М.А. Васильева. М.: Русский путь, 2000. С. 186.

1,9 См.: Никоненко Ст.С. Гайто Газданов: проблема понимания //Там же.
С. 198.

,2,) Нечипоренко Ю.Д. Таинство Газданова // Там же. С. 186.
* * *

Общее место социологических описаний диаспоры — указание
на разрыв между ценностной системой, которая связана с образом
родины и нуждается в консервации, и новыми, более актуальными
определениями реальности121. Эмигрантская литература может ис-
следоваться как промежуточная территория, территория бегства,
территория изгнания, территория поддержания «старых» смыслов и
освоения «новых». В этом случае будут акцентироваться характери-
стики литературы как «воображаемого мира», особую значимость
приобретут тропы, иными словами, литература изгнания окажется
концентратом литературности122. Создавая такой обобщенный и, на
наш взгляд, достаточно идеализированный конструкт «нарратива
изгнания», Майкл Зайдель связывает его с теми или иными извест-
ными персоналиями: в круг имен, конечно, попадает Набоков и,
конечно, не попадают другие русские эмигранты, пытающиеся за-
ниматься литературой в 1920—1930-е годы, — подобный подход во-
обще мало применим к разговору о сообществе.

Как мы видели, «литературу» наши герои в самом деле актив-
но противопоставляют «реальности», — однако под этим противо-
поставлением могут пониматься довольно разные веши. «Моло-
дые» эмигрантские литераторы усваивают сверхценный образ
национальной литературы (о чем свидетельствует желание писать
на русском языке, обращаться к русскому читателю, в идеале — к
грядущему читателю, потомку, живущему в России), но столь «ес-
тественный» образ не может быть привит к новому опыту. Ощущая
такое противоречие, автор литературных текстов вынужден специ-
ально обозначать свое намерение стать «русским писателем» и вряд
ли будет способен уверенно осознавать себя в этом качестве — в
качестве полноправного носителя, а значит, и нарушителя культур-
ных норм. Значимость сюжетов успеха и поражения резко повыша-
ется: потребность во внешней санкции, внешней оценке литератур-
ной деятельности превращается в требующую незамедлительного
разрешения проблему. Маска литератора здесь обязательно подра-
зумевает «большие амбиции», установку на «достижения» — ведь
нашим героям приходится транслировать исключительно высокий
образ русской литературы, а следовательно, соотносить себя толь-
ко с ее «вершинами», только с ее пантеоном. Но поскольку при
этом невозможны четкие представления о мере, критериях, пока-

I2! Eisenstadt S.N. From Generation to Generation. Glencoe, Ill.: Free Press,
1956. P. 174-175.

122 Seidel M. Exile and the Narrative Imagination. New Haven and London: Yale
University Press, 1986.
зателях успешности, наибольшей популярностью пользуется сюжет
неудачи, или, что то же самое, — отсроченного успеха123.

Мы говорили о двух ярко выраженных стратегиях поведения в
такой ситуации. Одна из стратегий — ей следует Набоков — связа-
на с попыткой присвоить, «одомашнить» сверхценную «литерату-
ру», наделить ее характеристиками приватного пространства и тем
самым придать ей актуальный статус. В конечном счете это про-
странство обособляется настолько, что существует вне эмигрант-
ского сообщества и вне родного языка — возникает возможность
интегрироваться в другие литературы и вообще определять себя как
«писателя-космополита». Знаки литературности в этом случае дей-
ствительно всячески подчеркиваются и соотносятся с самыми важ-
ными, непременно позитивными смыслами.

Другая стратегия тоже связана с приоритетом «домашнего»,
«приватного» — однако на сей раз значение частной территории
закрепляется не за «литературой», а за противопоставленной ей
«реальностью». Происходит своеобразная инверсия: определения
«реального» приобретаются за счет усвоения и негативной оценки
представлений о «литературном». Иными словами, «внутреннее
пространство» авторов «Чисел» — последнее прибежище реально-
сти и подлинности — окружено необозримыми просторами нацио-
нальной литературы. Традиционные мотивации литературного
письма и характерные установки —«литература как творчество»,
«литература как самовыражение», «литература как памятник» —
продолжают воспроизводиться, но лишаются опоры. Собственно,
слово «литература» из этих моделей выпадает, — на его место и под-
ставляется слово «смерть» или любые другие конструкции с семан-
тикой предельности. Такая стратегия в высокой степени зависит от
доминирующих, нормативных языков, принятых в эмигрантском
сообществе для разговора о литературе, и постоянно согласуется с
этими языками, апеллирует и адаптируется к ним. Декларативное
неприятие литературной конвенции здесь сочетается с поиском
коллективных форм самоопределения, в результате чего «молодая
эмигрантская литература» провозглашается существующей и несу-
ществующей одновременно. В статье, написанной за двадцать лет
до «Незамеченного поколения», Владимир Варшавский очерчива-
ет границы «новой литературы» следующим образом: «В известном
смысле она существует именно потому, что ее нету: нету как мате-
риала для историко-литературных и формально критических иссле-

123 См. о «давлении интегральной литературной идеологии» в России как
факторе формирования специфических — возможных только в модусе «вечной
классики» — конструкций успеха: Дубин Б.В. Сюжет поражения //Дубин Б.В.
Слово — письмо — литература. М.: НЛО, 2001. С. 262—272.
дований; нету как общественного факта, вообще ее нету на повер-
хности бытия. В каком-то смысле она существует почти только как
ненаписанная белая страница, и тем не менее — она существует
реальнее, чем многие “факты”, и, находясь на стороне “сущности”»
против общественности, тем самым является современной лите-
ратурой»124.

124 Варшавский В. О «герое» эмигрантской молодой литературы. // Числа.
1932. Кн. 6. С. 167.

11. Заказ № 1637.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Итак, мы имели дело с весьма специфическим объектом иссле-
дования. Более или менее оформившись в полемических статьях с
предельно общими названиями («О литературе в эмиграции», «Во-
круг “Чисел”», «Около важного», «Человек 30-х годов») и получив
несколько десятилетий спустя благодаря Владимиру Варшавскому
имя, он настоятельно требует внимания грядущих историков; но ни
одна монография не лишит его главного — способности всякий раз
оставаться невидимым и незаметным. Роль грядущего историка,
призванного восстановить справедливость, никогда не сможет быть
сыграна удовлетворительно — любого, даже самого отчаянного уси-
лия недостаточно для того, чтобы вернуть «незамеченному поколе-
нию» отнятую «самой историей» славу.

Зазор между славой и неизвестностью, в который вписано
«незамеченное поколение», появляется задолго до книги Варшав-
ского: этот зазор создают постоянные ревизии достижений, рев-
ностный подсчет ярких фигур и проведенных в эмиграции лет, не-
прерывное выяснение размеров внесенного вклада, тревожные
вопросы о том, состоялась ли «эмигрантская литература». Для нас
здесь важна безоговорочная убежденность в том, что вклад должен
быть внесен, и немалый, а яркие фигуры — предъявлены. Варьи-
руя знаки, указывающие на невозможность литературы в эмигра-
ции — отсутствие издателя, читателя, гонорара, естественной язы-
ковой среды или «родной почвы», способной сделать «творчество
писателя радиоактивным»1, — наши герои пытаются в короткие
сроки сконструировать маленькую модель большой (великой, вы-
сокой) литературы. Время, отпущенное этой маленькой Литерату-
ре, действительно измеряется годами: в идеале — до возвращения
в Россию, фактически — до первых признаков ассимиляции.

В ситуации распада институциональных связей образ малень-
кой Литературы позволяют удержать и, собственно, «сохранить для
потомков» лишь жесткие узы групповой идентичности — эта лите-
ратура существует (или декларативно «выпадает из истории») толь-
ко как коллективный проект. Идеальной моделью исторической
памяти при этом будет нечто среднее между пантеоном и братской

1 Цетлин М.О. Эмигрантское // Современные записки. 1927. № 32. Цит.
по публ.: Критика русского зарубежья: В 2 ч. М., 2002. Ч. 1. С. 213.
могилой: ориентация на высокие достижения сочетается с герои-
зацией самого факта письма в тяжелых условиях, в нищете, в чу-
жой стране, после катастрофы — такому письму позволительно
быть «слабым», «бедным», «вторичным». Задачи, которые должен
решить мемуарист, а затем и грядущий историк, противоречивы:
поиск ярких фигур накладывается на необходимость «упомянуть
всех», реконструировать эмигрантскую литературу в мельчайших
подробностях. Любое упущение здесь будет расценено как очеред-
ное свидетельство незамеченности. Характерный выход из положе-
ния — определить наших героев как «пушкинскую плеяду без Пуш-
кина»2: таким образом помечается место, на котором должна быть
великая литература, но устраняются собственно атрибуты величия.

Метафоры «места», «пространства», «территории» играли осо-
бую роль в нашей книге. С их помощью мы старались описать,
как — на разных уровнях — создавался образ литературы-призра-
ка, состоявшейся и отсутствовавшей одновременно. При этом мы
имели дело с самыми различными конструкциями «окраинного»,
«маргинального», «внутреннего» существования. Мы видели, как
маска «одинокого», «непонятого» поэта соединяется с маской от-
верженного, «всему чужого» эмигранта; как элитарные атрибуты
«проклятой» литературы накладываются на сюжет о непризнанной,
подавляемой «старшим поколением» молодости; как совмещается
символика праздного, богемного сообщества и тайного мистиче-
ского братства. Но, используя эти символы, наши герои заявляют
о себе как о «столичных» литераторах и претендуют на статус дол-
гожданной «смены», единственной надежды русской эмиграции.
Связывая себя с осколочным институтом «эмигрантской литерату-
ры», они попадают в среду, в которой разлажены не только кана-
лы социального успеха, но и демонстративной неудачи, элитарной
маргинальности. Поэтому вполне понятно чувство разочарованно-
сти, недоумения, возмущения, которое выражают постаревшие
«молодые» литераторы, говоря о собственной незамеченности: об-
раз неудачников позволил им в свое время претендовать на доми-
нирующие позиции в «эмигрантской литературе», но парадоксаль-
ность ситуации заключается в том, что, пожиная плоды этой
стратегии, приходится в самом деле довольствоваться положением
отверженных маргиналов.

Описать проект «молодого» (а позднее — «незамеченного»)
поколения действительно можно только как «парадокс», «конф-
ликт», «противоречие» — между символами маргинальности и ста-

2 См.: Райс Э. О Борисе Поплавском // Дальние берега: Портреты писа-
телей эмиграции / Сост., предисл. и коммент. В.П. Крейда. М.: Республика,
1994. С. 298.
тусом мейнстрима; между пестованием невнятной, неразборчивой
речи и поиском предельно стертого, простого, универсального язы-
ка; между доверчивой искренностью и искушенной иронией; меж-
ду умолчанием и беспрерывным проговариванием «самого важно-
го». Между этими полюсами и возникает особая стратегия, особый
способ заявить о своем существовании при помощи разнообразных
фигур отсутствия, наконец, особый тип идентичности, в основе
которого — стремление увидеть себя «чужими глазами» и в то же
время скрыться, спрятаться от «чужого», «внешнего» взгляда. В схе-
матичном описании этот тип идентичности будет выглядеть как
закольцованный нарциссический сюжет, сюжет бесконечного и бе-
зысходного подсматривания за собой. Такой способ выстраивать
образ «я» (или «мы») может определять и драматургию публичной
жизни литературного сообщества, и принципы литературного по-
вествования. Грядущий историк, будущий читатель должен «воздать
по заслугам», «расставить точки над i», но предъявленная структу-
ра идентичности предполагает сбой критериев оценки и механиз-
мов интерпретации. Этот проект противоречив постольку, посколь-
ку располагается у полюсов идеи «невыразимости»: на одном
полюсе окажется невыразимость универсальных смыслов, «само-
го важного», «главного», «всеобщего», на другом — невыразимость
«субъективного», «личного», «уникального», «интимного». Письмо
о «самом важном» и «самом сокровенном» — одновременно и за-
явка на небывалый успех, и оправдание неминуемой неудачи.

Важно, что этот тип идентичности — прежде всего поколенче-
ский, что универсальное понятие «молодости» здесь практически
полностью вытесняет любые другие формы коллективного самооп-
ределения, за исключением разве что пространственных ориенти-
ров («парижская нота», «парижская школа») и негативных дефини-
ций (собственно «незамеченность»). Тотальность поколенческого
языка превращает замкнутое, изолированное сообщество в идеаль-
ное поколение, отражение всех предыдущих и всех последующих,
самое жертвенное и обреченное: «судьба незамеченного поколе-
ния» напоминает Владимиру Варшавскому «судьбу всех “лишних
людей” русского прошлого и всех “потерянных” поколений Евро-
пы и Америки»3. Героям нашего исследования не приходится реф-
лексировать над употреблением поколенческой терминологии: она
усваивается эмигрантской публицистикой вместе с языком русских
«шестидесятников»; поколенческие градации востребованы прак-
тически во всех интеллектуальных кругах послереволюционной ди-
аспоры — не только в собственно литературных, но и в политиче-
ских, философских (впрочем, граница между этими сообществами

3 Варшавский В. Незамеченное поколение. Нью-Йорк, 1956. С. 15.
часто условна); наконец, с поколенческими категориями непосред-
ственно связаны общеевропейские символы переломного межво-
енного времени. Конечно, Гертруда Стайн, говоря о воевавших и
потому «потерянных для общества» молодых европейцах, имеет
дело с иным понятием поколения, нежели, скажем, сменовеховцы.
Для русских эмигрантов «поколение» подразумевает в первую оче-
редь возможность символического продления национальной ис-
тории; при помощи поколенческих терминов обозначается сбой
репродуктивных механизмов и одновременно надежда на их восста-
новление. Конструкция «молодой эмигрантской литературы» здесь
не является исключением. Желания писать по-русски уже достаточ-
но для того, чтобы наши герои стали «поколением» — олицетворе-
нием «молодости», «новизны», «смены».

Вместе с амплуа «молодого литератора» они приобретают воз-
можность выстраивать собственный образ в модусе неизбежности
и предопределения. Воплощением социального действия становит-
ся «история» и/или «судьба», которая управляет поколениями, из-
бирает их для особой миссии, обделяет возможностями, удачей и
счастьем, связывает рамками общего времени и пространства. В то
же время, благодаря заимствованной маске «проклятого поэта», в
поколенческий сюжет о несчастной судьбе включается инстанция
адресата, читателя, а функции описания, объективной оценки, ра-
ционального освоения роковой истории персонифицируются в
идеальном образе грядущего историка. Традиционные репродук-
тивные мотивации («существование для потомков», «ради переда-
чи опыта», «подготовки почвы для грядущих поколений») осмыс-
ляются в категориях индивидуальной достижительной стратегии
(необходимость быть «понятым», «признанным», «прочитанным»
если не современниками, то «будущим читателем»). Иными слова-
ми, фигура будущего читателя, замещая проблематичную фигуру
потомка, присваивает ее аскриптивные, «псевдоприродные» (если
воспользоваться терминологией Сергея Зенкина) свойства. Буду-
щий читатель неизбежен, как смена жизненных циклов и времен
года, — и в силу именно таких онтологических характеристик не-
достижим.

Конечно, за инстанцией будущего читателя вообще или про-
фессионального читателя, грядущего историка в частности скры-
вается ценностно окрашенный образ литературы. В отечественной
традиции «литературное поколение», как правило, определяется
через фигуру сильного предшественника. Тем самым устанавлива-
ется предел возможностей новой генерации («серебряный век» сле-
дует за «золотым», «бронзовый» — за «серебряным»), но за счет
такого ограничения отвоевывается устойчивое место в высокой,
большой литературе. В этой книге — и в особенности в последней
ее главе — мы старались показать, что «незамеченное поколение»
с его декларативной алитературностью обязано своим появлением
высокому и устойчивому статусу национальной литературы. При-
нимая разные обличья, воплощая историю, судьбу, родину, реаль-
ность, великая национальная литература задает основные рамки и
основные способы самоопределения. «Поколение», о котором шла
речь в нашем исследовании, не замечено постольку, поскольку не
может быть приписано к чему бы то ни было, соотнесено с чем бы
то ни было, — за исключением иллюзорного образа национальной
литературы. Это поколение вторично по отношению ко всей рус-
ской литературе, в пику всей русской литературе несчастно и, по
сравнению со всей русской литературой, не признано.

♦ * *

Сюжет, описанный в поколенческих терминах, преподносится
как уникальный и вечный. С бесконечным повторением жизнен-
ных (а значит, в рамках этой логики, и культурных) циклов — «мо-
лодые приходят на смену старикам», «дети восстают против отцов»,
«традиция разрушается новацией» и т.д. — связана превосходная
степень, в которую обычно возводится уникальность того или ино-
го поколения. Коль скоро поколенческие сюжеты унифицируют-
ся, то наиболее ходовой способ отличить собственное поколение
ото всех прочих — признать его «самым» (самым страдающим, по-
терянным, незамеченным). Обращаясь к грядущему историку, к
будущему читателю, наши герои подчеркивают уникальность «не-
замеченного поколения», но рассчитывают на дальнейшее воспро-
изведение поколенческих сюжетов: «Братья и сестры последующих
боен и мятежей, услышите ли вы наш живой голос?»4. В этом смыс-
ле мы поступим наконец, как и подобает грядущему историку: ого-
ворим, чем сюжеты, которые фигурировали в нашем исследовании,
могут напоминать сценарии литературной жизни последних лет.

Первое, что бросается в глаза, — риторика поколений явно
востребована при попытках структурировать образ актуальной по-
эзии. Проект, а точнее, комплекс проектов под общим названием
«Вавилон» («Союз молодых литераторов»), который с 1989 года,
пожалуй, наиболее активно претендовал на решение этой задачи,
был основан именно на поколенческих градациях. К концу 1990-х
приверженность поколенческой идентичности оформляется как
манифест: «В недавнее время произошло важнейшее событие: осоз-
нало себя новое поколение в литературе или, точнее, несколько
близких поколений, в которых оказались люди, родившиеся с кон-
ца 50-х по конец 70-х»5. Несколько лет спустя, сообщая о закры-
тии проекта, организатор «Вавилона» Дмитрий Кузьмин довольно
подробно рассказывает о том, как конструировалось это собы-
тие, — о причинах, формах, границах такого самоопределения6.
Граница, отделяющая многосоставное «поколение 90-х» от его
предшественников, прочерчена вполне определенно — предше-
ственники «успели войти в литературу до того, как все поменя-
лось»7. Но образ «старшего поколения», «старших наставников»,
«учителей» далеко не отчетлив. Символы преемственности соотно-
сятся здесь с «самиздатовской», «неподцензурной» литературой,
литературой «внутренней эмиграции», незамеченной, почти неви-
димой, но, безусловно, высокой: «Современная русская литерату-
ра переживает бурный расцвет, сопоставимый по своей мощи с “зо-
лотым веком”. Расцвет этот мало кто замечает, хотя продолжается
он уже давно. Произошел этот расцвет, конечно, не в советской
печати, а в первую очередь в русской неподцензурной литературе»8.
Иными словами, претендуя стать голосом нового поколения (или
даже новым поколением как таковым), «Союз молодых литерато-
ров» оказывается в ситуации практически зеркальной той, в кото-
рой была провозглашена «молодая эмигрантская литература». По
другую сторону радикальных перемен (крушения, обвала, слома
старых институций) на сей раз остается существование в модусе не-
заметности; возникновение «молодого поколения» связано с неза-
метностью «старшего». Но в поколенческих терминах выражается
уже знакомая нам задача создать литературу «из ничего», баланси-
руя между двумя в равной мере проблематичными, некогда отчет-
ливо обозначенными, а теперь размытыми зонами — между «мар-
гинальностью» и «мейнстримом»9. При помощи поколенческого
языка узкое сообщество утверждает собственные полномочия на
поиск «новых имен» и «организацию литературного процесса», не
проясняя основания общности. Единственным критерием, позво-
ляющим отличить «своих» от «чужих», признается «инновация»,

5 (Декларация): http://www.vavilon.ru/textonly/decl.htm; См. также: Куку-
лин И. Прорыв к невозможной связи: Поколение 90-х в русской поэзии: воз-
никновение новых канонов // Новое литературное обозрение. 2001. № 50.
С.439.

6 Кузьмин Д. «Вавилон» будет торжественно закрыт в феврале 2004 года /
Беседа с Л. Горалик: http://www.russ.ru/krug/20031118_dk.html

7 Там же.

8 (Декларация): http://www.vavilon.ru/textonly/decl.htm.

9 Подробнее об этом: Каспэ И. Бегство от власти: литературный журнал в
эмиграции и в интернете. «Числа» (Париж) и «TextOnly» // Культура и власть.
Форум немецких и российских культурологов / Под ред. К. Аймермахера,
Г. Бордюгова, И. Грабовского. М., 2002. С. 335—347.
«прорыв к новым смыслам» — критерий тем более неустойчивый
и произвольный, чем менее однозначны представления о «тради-
ции». Фактически наиболее действенным способом обозначить
рамки сообщества будет перечисление персоналий — не случайно,
утратив интерес к сайту «Вавилон», его основатели открывают се-
тевую галерею «Лица русской литературы». Предложенный образ
«русской литературы» декларативно открыт, но с оговоркой: «Ку-
раторы проекта не работают с материалом массовой литературы и
оставляют за собой право не включать в галерею изображения лиц,
чьи достижения на собственно литературном поприще представля-
ются им незначительными — хотя бы даже мера известности (или,
лучше сказать, “раскрученности”) этих лиц была достаточно вели-
ка»10. Лица «известных» (авторитетных, успешных и даже «раскру-
ченных») литераторов, конечно, соседствуют в галерее с портрета-
ми людей, узнаваемых лишь тесным кругом «своих» и, возможно,
столь же тесным кругом недоброжелателей. Иными словами, эта
литература опознается прежде всего по знакомым лицам, а на-
стойчивые попытки каталогизировать и охарактеризовать «новую
поэзию» если не связаны с метафорами возраста («молодость», «ин-
фантильность»), то подчеркнуто соотносительны («новая искрен-
ность», «постконцептуализм»). Гораздо менее нейтральные опреде-
ления — «литература менеджеров», «литература копирайтеров»,
«литература яппи» — указывают на ту же непроясненность прин-
ципов общности. В последней главе этого исследования мы гово-
рили о «внелитературных» масках — медика, теолога, шахматис-
та, — при помощи которых описывалась «молодая эмигрантская
литература». Этот «запрещенный» или «упрощенный» прием — в
определенном смысле тоже следствие поколенческой риторики,
коль скоро она облегчает вторжение в те области, которые автор,
возможно, предпочел бы пометить как внелитературные или даже
приватные. Торжественное закрытие «Вавилона» и публичное при-
знание исчерпанности поколенческого языка ознаменовалось «Пе-
редачей эстафеты» (именно так называлась акция, устроенная в
клубе «Б-2») новому «молодому поколению» — вне зависимости от
того, будут ли эти поэты определять себя в поколенческих терми-
нах, поэзия остается пространством вечной молодости.

Однако важнее для нашей темы параллели менее очевидные, но
и менее окказиональные. Они имеют лишь косвенное отношение
к поколенческой риторике, но самое прямое — к сверхценному
статусу литературы и одновременно к характерному нивелирова-
нию ее атрибутов. Образ «литературы существования», литературы
вне литературы, подлинной, живой, реальной, не связанной инсти-
туциональными ограничениями, в последние годы активно мани-

10 (О проекте): http://gallery.vavilon.ru/about/.
фестируется и столь же активно продается. Рекламируя книжную
серию «Трэш-коллекция», издатель Александр Иванов в интервью
журналу «Критическая масса» замечает: «...Дуновение смерти ря-
дом, потому что все очень поверили — в силу жизни, образованно-
сти, чтения — в то, что у литературы есть своя история. Что это от-
дельный элемент культурного пространства, у которого есть своя
история. А вот если в это поверить — то литература заканчивает-
ся. Феномен Пушкина, например, сложился из ощущения, что у
литературы нет своей истории. Что история есть у чего угодно: у
любви, у политики, у науки даже есть своя история, но у литерату-
ры... То есть литература в каком-то смысле — это всё. Всё — в ба-
нальном смысле»11. Такое вольное переложение Маркса вроде бы
ничего не прибавляет к общим местам: у литературы не может быть
устойчивых определений и безусловных норм. Но эмоциональный
накал этому высказыванию придает высокий образ, не слишком
тщательно скрытый за релятивистской риторикой. Чтобы легити-
мировать трэш, здесь потребовался Пушкин — имеется в виду, ко-
нечно, Литература, особая область бытия, не соизмеримая ни с
какими социальными практиками, только с самой Реальностью.
Поскольку этот тип говорения о литературе обладает полемическим
пафосом, он формирует довольно отчетливый образ противника —
кажется, альтернативной позицией должна быть позиция «ремес-
ленника», «холодного профессионала», «кабинетного писателя»,
оторванного от настоящей жизни и приверженного тем самым
скучным, конвенциональным атрибутам письма, для обозначения
которых русские эмигранты 1920—1930-х пользовались словом
«прием».

Говоря о «незамеченном поколении», мы видели, насколько
связаны между собой эти образы литературы: «ремесло» (в позитив-
ной модальности — героическое, хотя и незаметное служение, в
негативной — мертвое штукарство, фокусничество) и живой «чело-
веческий документ». Создавая драматическое напряжение, превра-
щая литературное пространство в зону «полемик», «интриг» и «кон-
фликтов», эти полюса, конечно, дополняют друг друга. Пожалуй,
можно сказать, что в обоих случаях приобретают болезненные фор-
мы представления о социальном действии. Символы социального
действия либо гипертрофируются, становятся самоценными (в слу-
чае «ремесла»), либо вытесняются, определяются как нечто непод-
линное и искусственное. Разумеется, идеальный грядущий историк
«незамеченного поколения» не позволил бы себе даже с оговорка-
ми утверждать, что это поколение сконструировано: «сконструиро-

11 Иванов А. «Мы попробовали посмотреть на литературу как не на лите-
ратуру»: Беседа с В. Шухминым // Критическая масса. 2004. № 1. С. 19.
ванное», «сделанное» для идеологов человеческого документа, бе-
зусловно, являлось синонимом «ненастоящего».

В этой книге нас интересовала литература, у которой есть ис-
тория. Более того, мы старались показать, что история приобрета-
ет особую значимость именно тогда, когда, казалось бы, не оста-
ется ничего иного, кроме как из истории «выпасть». Мы говорили
о литературе как о способе формировать образ истории, опериро-
вать определениями реальности — в этом смысле она не «лучше»
и не «выше» других социальных действий. Речь прежде всего шла
о проблемах адресации, взаимодействия с читателем, выбора стра-
тегий. Это не значит, что литература видится нам цепью после-
довательных манипуляций. Но если читатель, зная, что им ма-
нипулируют (или, другими словами, что автор преследует свои
собственные, и возвышенные, и не слишком возвышенные цели),
при этом продолжает испытывать благодарность, сопереживание,
сочувствие — видимо, здесь и имеет место то уникальное событие,
которое не могло и не должно было являться предметом нашего
исследования.
ОСНОВНЫЕ ИСТОЧНИКИ

Адамович Г. Одиночество и свобода. — Нью-Йорк: Изд-во им. Чехо-
ва, 1955.

Адамович Г. Собрание сочинений / Редколлегия: О.А. Коростелев
и др. — СПб.: Алтейа, 1999. — Т. 1 — 12.

Бакунина Е. Любовь к шестерым: Роман. — Париж: Поволоцкий и К,
1935.

Бакунина Е. Тело: Роман. — Берлин: Парабола, 1933.

Бакунина Е. Стихи. — Париж: Родник, 1931.

Берберова Н. Курсив мой: Автобиография: В 2 т. — 2-е изд., испр. и
доп. — Нью-Йорк: Russica, 1983. — Т. 1—2.

Берберова Н. Повелительница: Роман. — Берлин: Петрополис, 1932.

Берберова Н. Последние и первые: Роман. — Париж: Поволоцкий и
К, 1930.

«В Россию ветром строчки занесет...»: Поэты парижской ноты / Сост.,
предисл., примеч. В.П. Крейда. — М.: Молодая гвардия, 2003.

Варшавский В. Незамеченное поколение // Новый журнал. 1955.
№41.- С. 103-121.

Варшавский В. Незамеченное поколение. — Нью-Йорк: Изд-во им.
Чехова, 1956.

Варшавский В. О Поплавском и Набокове // Опыты. 1955. IV. —
С. 65-72.

Газданов Г. Собрание сочинений: В 3 т. / Сост., подготовка текста
Л. Диенеша, С.С. Никоненко, Ф.Х. Хадоновой. — М.: Согласие, 1996. —
Т. 1-3.

Глэд Дж. Беседы в изгнании. Русское литературное зарубежье. — М.:
Книжная палата, 1991.

Гуль Р. Я унес Россию: Апология эмиграции: В 3 т. — М.: Б.С.Г.-
ПРЕСС, 2001. — Т. 2: Россия во Франции.

Дальние берега: Портреты писателей эмиграции. Мемуары / Сост.,
предисл. и коммент. В.П. Крейда. — М.: Республика, 1994.

Иванов Г. Собрание сочинений: В 3 т. / Под ред. В.П. Кочетова; сост.,
подгот. текста Е.В. Витковского, В.П. Крейда; Коммент. Г.И. Мосешви-
ли, В.П. Крейда. — М.: Согласие, 1994.

Классик без ретуши. Литературный мир о творчестве Владимира На-
бокова: Критические отзывы, эссе, пародии / Под общ. ред. Н.Г. Мельни-
кова; сост., подгот. текста Н.Г. Мельникова, О.А. Коростелева; предисл.,
преамбула, коммент. Н.Г. Мельникова. — М.: НЛО, 2000.
КнутД. Вторая книга стихов. Париж: Тип. «Наварр», 1928.

КнутД. Моих тысячелетий. Париж: Птицелов, 1925.

Кнут Д. Насущная любовь. Париж: Дом русской книги, 1938.

КнутД. Парижские ночи: Стихи. Париж: Родник, 1932.

КнутД. Сатир. Париж: Монастырь муз, 1929.

Кнут Д. Собр. соч.: В 2 т. / Сост. и коммент. В. Хазана; вступ. статья
Д. Сегала. — Иерусалим: Еврейский ун-т, 1997. — Т. 1,2.

Критика русского зарубежья: В 2 ч. / Сост., предисл., преамбулы и
примеч. О.А. Коростелева, Н.Г. Мельникова. — М.: Олимп, ACT, 2002. —
Ч. 1-2.

Кускова Е. О незамеченном поколении // Новое русское слово. 1955.
11 сент. — С. 2.

Литература русского зарубежья. Антология: В 6 т. / Сост. В.В. Лавро-
ва. — М.: Книга и бизнес, 1991. — Т. 1—6.

Литературный смотр: Свободный сборник / Ред. З.Н. Гиппиус и
Д.С. Мережковский. Париж: Б.и., 1939.

Мережковский Д. О причинах упадка и новых течениях современной
русской литературы. — СПб.: Типо-литография Б.М. Вольфа, 1893.

На Западе. Антология русской зарубежной поэзии / Сост.
Ю.П. Иваск. — Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1953.

Одоевцева И. На берегах Сены. — Париж: La Presse libre, 1983.

Оцуп Н. Современники: Статьи. — Париж: Cooperative etoile, 1961.

Оцуп Н. Современники: Статьи. — Нью-Йорк:. Орфей, 1986.

Набоков В. Русский период. Собрание сочинений: В 5 т. / Сост.
Н.И. Артеменко-Толстой. — СПб.: Симпозиум, 1999—2000. — Т. 1—5.

Поплавский Б. Собр. соч.: В 3 т. / Подгот. текста, коммент. А.Н. Бо-
гословского, Е. Менегальдо. — Т. 1—3.

Поплавский Б. Домой с небес: Романы / Сост., вступ. ст., примеч.
Л. Аллена. — СПб.: Logos; Дюссельдорф: Голубой всадник, 1993.

Поплавский Б. Из дневников 1928—1935. — Париж: Т-во объединен-
ных издателей, 1938.

Поплавский Б. Неизданное: Дневники, статьи, стихи, письма / Сост.
и коммент. А. Богословского и Е. Менегальдо. — М.: Христианское изда-
тельство, 1996.

Поплавский Б. Сочинения / Общ. ред. и коммент. С.А. Ивановой. —
СПб.: Летний сад, Журнал «Нева», 1999.

Русская Атлантида. Поэзия русской эмиграции. Младшее поколение
первой волны / Сост., библ, и коммент. С.А. Ивановой. — М.: Интрада,
1998.

Слоним М. «Незамеченное поколение» // Новое русское слово. 1955.
31 июля. — С. 8.

Терапиано Ю. Встречи 1926—1971. / Сост., вступ. статья, коммент.,
указатели Т.Г. Юрченко. — М.: Intrada, 2002.
Фельзен Ю. Обман: Роман. — Париж: Поволоцкий и К, 1930.

Фельзен Ю. Счастье: Роман. — Берлин: Парабола, 1932.

Фельзен Ю. Письма о Лермонтове: Роман. — Париж: Поволоцкий и
К., 1935.

Ходасевич В. Литературные статьи и воспоминания. — Нью-Йорк:
Изд-во им. Чехова, 1954.

Ходасевич В. Собр. соч: В 4 т. / Редколлегия: В.П.Кочетов и др. — М.:
Согласие, 1996—1997. — Т. 1—4.

Червинская Л. Приближения: Стихи. — Париж: Числа, 1934.

Червинская Л. Рассветы: Стихи. — Париж: Б.и., 1937.

Шаршун С. Долголиков: Поэма. Из эпопеи «Герой интереснее рома-
на». — Париж: Числа, 1934.

Шаршун С. Путь правый: Роман. — Париж: Числа.

Шаршун С. Заячье сердце: Лирическая повесть. — Париж: Изд. авто-
ра, 1937.

Шаховская 3. Отражения. Париж: YMCA-Press, 1975.

Штейгер А. Этот день: Стихи 1927—1928. — Париж: Е. Сияльская,
1928.

Штейгер А. Эта жизнь: Стихи. Книга вторая. — Париж: Б. и., 1931.

Штейгер А. Неблагодарность: Стихи. — Париж: Числа, 1935.

Штейгер А. Дважды два четыре: Стихи 1926—1939 / Биогр. заметка

А. Головиной; предисл. Ю. Иваска — 2-е изд. — Нью-Йорк: Russica, 1982.

Яновский В. Колесо: Повесть. — Париж; Берлин: Новые писатели,
1930.

Яновский В. Мир: Роман. — Берлин: Парабола, 1931.

Яновский В. Мимо незамеченного поколения // Новое русское сло-
во. 1955. 2 окт. — С. 2

Яновский В. Любовь вторая: Повесть. — Париж, 1935.

Яновский В. Поля Елисейские: Книга памяти. — Нью-Йорк: Сереб-
ряный век, 1983.

Яновский В. Сочинения: В 2 т. / Примеч. О.А. Коростелева,
Н.Г. Мельникова. — М.: Гудьял-Пресс, 2000. — Т. 1—2.

Периодические издания

Возрождение: Ежедн. газ. / Ред. Ю.Ф. Семенов. — Париж, 1927—1940.

Воля России: Еженедельник / Ред. В.И. Лебедев, М.Л. Слоним,
Е.А. Сталинский. — Прага, 1922—1932.

Встречи: Ежемес. журн. / Ред. Г.В. Адамович и М.Л. Кантор. — Па-
риж, 1934. № 1—6.

Круг: Альманах. — Берлин; Париж, 1936—1938. Кн. 1—3.

Меч: Еженедельник / Ред. Д.В. Философов и Д.С. Мережковский. —
Варшава, 1934—1939. № 1/2—20.
Новый дом: Лит. журн. / Редколегия: Н.Н. Берберова, Д. Кнут,
Ю.К. Терапиано, В.Б. Фохт. — Париж, 1926—1927. № 1—3.

Новый корабль: Лит. журн. / Ред. В.А. Злобин, Ю.К. Терапиано,
Л.Е. Энгельгардт. — Париж, 1927—1928. № 1—4.

Последние новости: Ежеднев. газ. / Ред. П.Н. Милюков. — Париж,
1921-1940.

Современные записки: Ежемес. обществ.-полит, и лит. журн. / Ред-
коллегия: Н.Д. Авксентьев, И.И. Бунаков, М.В. Вишняк, В.В. Руднев. —
Париж, 1924-1940. № 18-70.

Числа: Сб. / Ред. И.В. де Манциарли, Н.А. Оцуп. — Париж, 1930—
1934. № 1-10.
ЛИТЕРАТУРА

Азов А.В. Проблема теоретического моделирования самосознания
художника в изгнании: русская эмиграция «первой волны». — Ярославль:
ЯГПУ, 1996. — 224 с.

Александров В.Е. Набоков и потусторонность: метафизика, этика,
эстетика / Пер. с англ. Н.А. Анастасьева; под ред. Б.В. Аверина и
Т.Ю. Смирновой. — СПб.: Алетейа, 1999.

Аликин К.Ю. «Поплавский» дискурс в дискурсе Поплавского // Дис-
курс. 1998. № 7. - С. 21-23.

Аллен Л. О судьбе и прозе Бориса Поплавского: Вступ. статья // Бо-
рис Поплавский. Домой с небес: Романы. — СПб.: Logos; Дюссельдорф:
Голубой всадник, 1993. — С. 3—18.

Андреева Н.В. Черты культуры XX века в романе Бориса Поплавско-
го «Аполлон Безобразов»: Автореф. дисс.... канд. филос. наук. — М.: Моск,
гос. ун-т, 2000.

Аронсон О.В. Богема: Опыт сообщества (Наброски к философии
асоциальности). — М.: Фонд «Прагматика культуры», 2002.

Березин В.С. Газданов и массовая литература // Газданов и мировая
культура: Сб. ст. / Ред. и сост. Л.В. Сыроватко. — Калининград: ГП «КГТ»,
2000 . - С. 12-17.

Бланшо М. Неописуемое сообщество / Пер. с фр. Ю. Стефанова. —
М.: МФФ, 1998. (Впервые: Blanchot М. La communaute inavouable. Paris:
Editions de Minuit, 1983.)

Богомолов Н.А. Русская литература начала XX века и оккультизм. —
М.: НЛО, 1999.

Бочарова З.С. Современная историография российского зарубежья
1920—1930 гг. // Отечественная история. 1991. № 1.

Бурдье П. Поле литературы / Пер. с фр. М. Гронаса // Новое литера-
турное обозрение. 2000. № 45. — С. 22—87. (Впервые: Bourdieu Р. Le Champ
litteraire // Actes de la recherche en sciences sociales. 1991. № 89. — P. 3—46.)

Буслакова Т.П. Русский Париж глазами современников (Предисло-
вие) // Русский Париж. — М.: МГУ, 1998. — С. 3—18.

Васильева МА. Неудачи «Чисел» // Литературное обозрение. 1996.
№ 2. - С. 63-69.

Возвращение Гайто Газданова: Научная конференция, посвященная
95-летию со дня рождения / Сост. М.А. Васильева. — М.: Русский путь,
2000.

Воронина Т.Л. Спор о молодой эмигрантской литературе (Вступ. ста-
тья к публикац.) // Российский литературоведческий журнал. 1993. № 2. —
С. 152-184.
Газданов и мировая культура: Сборник статей / Ред. и сост. Л.В. Сы-
роватко. — Калининград: ГП «КГТ», 2000.

Гальцева Р.А. Загадка Бориса Поплавского // Культурология: Дайджест
/ Редколлегия: Галинская И.Л. и др. — М.: ИНИОН РАН, 1999. — № 1. —
С. 154—168. (Серия «Теория и история культуры»).

Гальцова Е. На грани сюрреализма. Франко-русские литературные
встречи: Жорж Батай, Ирина Одоевцева и Георгий Иванов // Сюрреализм
и авангард: Материалы российско-французского коллоквиума, ИМЛИ. —
М.: Изд-во «ГИТИС», 1999. - С. 105-126.

Гудков Л.Д., Дубин Б.В. Понятие литературы у Тынянова и идеоло-
гия литературы в России // Тыняновский сборник. Вторые Тыняновские
чтения. Рига: Зинатне, 1986. — С. 208—227.

Гудков Л.Д. Метафора и рациональность как проблема социальной
эпистемологии. — М.: Русина. 1994. — 430 с.

Дельвин С. Первая волна русской литературной эмиграции: особен-
ности становления и развития //Демократизация культуры и новое мыш-
ление: Сб. статей / Рос. акад, упр., кафедра теории и истории культуры;
Отв. ред. Т.М. Сурина, В.В. Савельев. — М., 1992. — С. 105—125.

Диенеш Л. Гайто Газданов. Жизнь и творчество / Пер. с англ. Т.К. Са-
биева. — Владикавказ: Изд-во Сев.-Осет. ин-та гуманитарных исслед.,
1995. (Впервые: Dienes L. Russian Literature in Exile: The Life ad Work of
Gajto Gazdanov. Munchen: O.Sagner, 1982.)

Дубин Б.В. Классическое, элитарное, массовое: начала дифференци-
ации и механизмы внутренней динамики в системе литературы // Новое
литературное обозрение. 2002. № 57. — С. 6—23.

Дубин Б.В. Поколение: социологические границы понятия // Мони-
торинг общественного мнения. 2002. № 2. — С. 11 — 15.

Дубин Б.В. Сюжет поражения // Он же. Слово — письмо — литера-
тура. — М.: НЛО, 2001.

Ермилова Е.В. Поплавский //Литература русского зарубежья. 1920—
1940. — М.: ИМЛИ — Наследие, 1999. — Вып. 2. — С. 233—249.

Жердева В.М. Экзистенциальные мотивы в творчестве писателей «не-
замеченного поколения» русской эмиграции (Б. Поплавский, Г. Газданов).
Автореф. дисс.... канд. филол. наук. — М.: МПГУ, 1999.

Зверев А.М. Повседневная жизнь русского литературного Парижа.
1920—1940. — М.: Мол. гвардия, 2003.

Зенкин С.Н. «Поколение»: опыт деконструкции понятия // Матери-
алы международной конференции «Смена поколений в социокультурной
динамике XX века». 28—30 июня 2004, Москва. — В печати.

Зенкин С.Н. Открытие «быта» русскими формалистами //Лотманов-
ский сборник III. — М.: ОГИ, 2004.

Кабалоти С. Поэтика прозы Гайто Газданова 20—30-х годов. — СПб.:
Петербургский писатель, 1998.
К.аспэ И.М. Бегство от власти: литературный журнал в эмиграции и
в интернете. «Числа» (Париж) и «TextOnly» // Культура и власть. Форум
немецких и российских культурологов / Под ред. К. Аймермахера, Г. Бор-
дюгова, И. Грабовского. — М.: АИРО-ХХ, 2002. — С. 335—347.

Каспэ И.М. Ориентация на пересеченной местности: Странная про-
за Бориса Поплавского // Новое литературное обозрение. 2001. № 47. —
С.187-202.

Каспэ И.М. Проза Бориса Поплавского и идея эмигрантского сооб-
щества И Русское Зарубежье: Приглашение к диалогу: Сб. науч, трудов /
Отв. ред. Л.В. Сыроватко. — Калининград: КГУ, 2004. — С. 152—162.

Кодзис Б. Литературные центры русского зарубежья. 1918—1939: Пи-
сатели. Творческие объединения. Периодика. Книгопечатание. — Мйп-
chen: Sagncr, 2002.

Кондаков И.В., Брусиловская Л.Б. Оттепель в культуре русского за-
рубежья (опыт позднего Газданова) // Газданов и мировая культура: Сб.
статей / Ред. и сост. Л.В. Сыроватко. — Калининград: ГП «КГТ», 2000. —
С. 4-11.

Коростелев О.А. Георгий Адамович, Владислав Ходасевич и молодые
поэты эмиграции: Реплика к старому спору о влияниях // Российский
литературоведческий журнал. 1997. № 11. — С. 282—292.

Костиков В.В. Не будем проклинать изгнанье... (Пути и судьбы рус-
ской эмиграции). — М.: Междунар, отношения, 1990.

Крейд В.П. Парижская нота и «Розы» Георгия Иванова // Культура
российского зарубежья / Под ред. А.В. Квакина и Э.А Шулеповой. — М.:
Российский институт культурологии, 1995. — С. 175—188.

Литература русского зарубежья, 1920—1940 / Отв. ред. О.Н. Михай-
лов. — Вып. 1. — М.: Наследие, Наука, 1993.

Литература русского зарубежья, 1920—1940 / Отв. ред. О.Н. Михай-
лов — Вып. 2 — М.: ИМЛИ — Наследие, 1999.

Ливак Л. К истории «парижской школы». Письма Анатолия Штейгера
И Canadian-American Slavic Studies. 2003. Vol. 37. № 1—2. — P. 83—119.

Маликова М.Э. Набоков: Авто-био-графия. — СПб.: Академический
проект, 2002.

Мангейм К. Очерки социологии знания: Проблема поколений — со-
стязательность —экономические амбиции / Пер. Е.Я. Додина. — М: ИНИ-
ОН, 2000. (Впервые: Mannheim К. Essays on the sociology of knowledge / Ed.
by P. Kecskemeti. London: Routledge a K. Paul, 1952.)

Матвеева Ю.В. «Превращение в любимое»: Художественное мышле-
ние Гайто Газданова / Науч. ред. Л.П. Быков. — Екатеринбург: УрГУ, 2001.

Мельников Н.Г. «До последней капли чернил»... Владимир Набоков
и «Числа» //Литературное обозрение. 1996. № 2. — С. 73—81.

Менегальдо Е. Русские в Париже 1919—1939 / Пер. с фр. Н. Поповой,
И. Попова. — М.: Наталья Попова, «Кстати», 2001. (Впервые: Menegal-
do Н. Les Russes a Paris 1919—1939. Paris: Ed. Autrement, 1998.)
Михайлов О.Н. Литература русского зарубежья. — М.: Просвещение,
1995.

Мосешвили Г.И. Между человеком и звездным небом //Литератур-
ное обозрение. 1996. № 2. — С. 4—10.

Мулярчик А.С. Литература русской эмиграции во взаимодействии с
культурой стран Запада // Культурное наследие российской эмиграции:
1917—1940 / Под общ. ред. Е.П. Челышева и Д.М. Шаховского. — М.:
Наследие, 1995. - Кн. 2. - С. 244-251.

Нефедьев Г.В. Русский символизм и розенкрейцерство // Новое ли-
тературное обозрение. 2001—2002. № 51, 56.

Нечипоренко Ю.Д. Таинство Газданова // Возвращение Гайто Газда-
нова: Научная конференция, посвященная 95-летию со дня рождения /
Сост. М.А. Васильева. — М.: Русский путь, 2000. — С. 179—186.

Николюкин А.Н. «Не в изгнании, а в послании»: миссия литературы
// Культурное наследие российской эмиграции: 1917—1940 / Под общ. ред.
Е.П. Челышева и Д.М. Шаховского. — М.: Наследие, 1995. — Кн. 2. —
С. 6-16.

Николюкин А.Н. Русское зарубежье и литература // Русское литера-
турное зарубежье. — Вып. 1. — М.: ИНИОН РАН, 1991.

Нора П. Поколение как место памяти / Пер. Г. Дашевского // Новое
литературное обозрение. 1998. № 30. — С. 48—72. (Впервые: Nora Р.
G6ndration // Les lieux de mdmoire. T. III. Les Frances. Vol. 1. Conflits et
partages. Paris, 1992.)

Одна или две русские литературы? Междунар, симпозиум, созванный
факультетом словесности Женевского ун-та и Швейцарской академии
славистики; Женева, 13—15 апр. 1978. — Lausanne: L’age d’homme, 1981.

Орлова О.М. Гайто Газданов. — М.: Молодая гвардия, 2003. — (Серия
«ЖЗЛ»).

Ортега-и-Гассет X. Вокруг Галилея // Избранные труды / Пер.с исп.
А.М. Руткевича. — М.: Весь мир, 1997. — С. 233—403. (Впервые: Ortega у
Gasset J. En torno a Galileo: esquema de las crisis. Curso dado en 1933 en la
Catedra Valdecillas, de la Universidad Central. Madrid: Revista de Occidente,
1956.)

Ортега-и-Гассет X. Тема нашего времени // Что такое философия? /
Пер. с исп. под ред. М.А. Кисселя. — М.: Наука, 1991. — С. 3—50. (Впер-
вые: Ortega у Gasset J. El tema de nuestro tiempo. Madrid: Revista de Occi-
dente, 1923.)

Паперно И. Как сделан «Дар» Набокова // Набоков: Pro et Contra. —
СПб.: РХГИ, 1997. - С. 491-513.

Пивовар Е.И. Российское зарубежье XIX — первой половины XX в.:
некоторые итоги изучения проблемы // Исторические записки. 2000. № 3
(121). - С. 237-253.

Раев М.И. Россия за рубежом: История культуры русской эмиграции
1919—1939 / Пер. с англ. А. Ратобыльской; предисл. О. Казниной. — М.:
Про гресс-Академ ия, 1994.
Ронен О. Серебряный век как умысел и вымысел / Авт. пер. с англ. —
М.: ОГИ, 2000.

Российское зарубежье: история и современность / Под ред. А.В. Се-
регина и др. — М.: Рос. ин-т культурологии, 1998.

Русская литература в эмиграции / Под ред. Н.П. Полторацкого. —
Питсбург: Отдел славянских языков и литератур Питсбургского ун-та,
1972.

Русское Зарубежье: Приглашение к диалогу: Сб. науч, трудов / Отв.
ред. Л.В. Сыроватко. — Калининград: Изд-во КГУ, 2004.

Русское литературное зарубежье: Сб. обзоров и материалов / Редкол-
легия: А.Н. Николюкин и др. — Вып. 1,2.— М.: ИНИОН РАН, 1991 —
1993.

Сабенникова И.В. Российская эмиграция (1917—1939). — Тверь: Зо-
лотая буква, 2002.

Савельева И.М., Полетаев А.В. Смена поколений // Они же. История
и время. — М.: Языки русской культуры, 1997. — С. 360—371.

Сартр Ж.-П. Что такое литература? / Пер. Н. Полторацкой. — СПб.:
Алтейа, 2000. (Впервые: Sartre J.-P. Qu’est-ce que la littdrature? // Sartre J.-P.
Situations II. Paris, 1948. P. 55—330.)

Семенова С. Г. Экзистенциальное сознание в прозе русского зарубе-
жья (Газданов, Поплавский) // Вопросы литературы. 2000. № 3. — С. 67—
106.

Семенова Т.О. Система повествования Г.И. Газданова: Автореф.
дисс.... канд. фил. наук. — СПб.: Пед. ун-т им. Герцена, 2003.

Сеннет Р. Падение публичного человека / Пер. О. Исаева, Е. Рудниц-
кая, Вл. Софронов, К. Чухрукидзе. — М.: Логос, 2002. (Впервые: Sennet R.
The Fall of Public Man. N.Y.; London: W.W. Norton b Co, 1974.)

Струве Г.П. Русская литература в изгнании: Опыт исторического об-
зора зарубежной литературы / Общ. ред. В.Б. Кудрявцева, К.Ю. Лаппо-
Данилевского; сост., вступ. статья К.Ю. Лаппо-Данилевского — 3-е изд.,
испр. и доп. — Париж: YMCA-Press; М.: Русский путь, 1996.

Тихомирова Е.В. Проза русского зарубежья и России в ситуации пост-
модерна: В 2 ч. — М.: Народный учитель, 2000. — Ч. 1.

Тишков В.А. Исторический феномен диаспоры // Исторические за-
писки. 2000. № 3 (121). - С. 216-236.

Трофимов Е.А. «Ушедшая Россия» в романах Набокова «Дар» и Газ-
данова «Вечер у Клэр» // Газданов и мировая культура: Сб. ст. / Ред. и сост.
Л.В. Сыроватко. — Калининград: ГП «КГТ», 2000 . — С. 140—147.

Трофимова И.В. Рассказ «Судьба Саломеи»: сюжет и герои // Газда-
нов и мировая культура: Сб. ст. / Ред. и сост. Л.В. Сыроватко. — Калинин-
град: ГП «КГТ», 2000 . - С. 26-32.

Урнов Д.М., Урнов М.В. Литература и движение времени. — М.: Ху-
дож. лит-ра, 1978.

Федоров Ф.Н. Поэзия первой русской эмиграции: младшее поколе-
ние // Русская литература первой трети XX века в контексте мировой куль-
туры: Материалы I Международной летней филологической школы / Отв.
ред. В.В. Эйдинова. — Екатеринбург: Изд-во ГЦФ Высшей школы, 1998.

Федякин С.Р. «Непрочитанный»: 6 декабря 1903 г. родился Гайто Газ-
данов // Независимая газета. 1993. 8 дек. — С. 7.

Федякин С.Р. Неразгаданный Газданов: 95 лет назад родился писатель,
который на наших глазах становится классиком // Ex libris НГ. 1998.
Здек.-С. 3(11).

Флейшман Л.С. Несколько замечаний к проблеме литературы в эми-
грации // Одна или две русские литературы? Междунар, симпозиум, со-
званный факультетом словесности Женевского ун-та и Швейцарской ака-
демии славистики; Женева, 13—15 апр. 1978. — Lausanne: L’age d’homme,
1981.- С. 63-76.

Хазан В. Довид Кнут: Судьба и творчество. — Lyon: Centre d’etudes
Slaves Andre Lirondelle, University Jean-Moulin, 2000.

Хазан В. Незаметный писатель «незамеченного поколения» (о прозе
В.С.Варшавского) // Вторая проза: Сборник статей / Под ред. И.З. Бело-
бровцевой, С.Н. Доценко, Г.А. Левинтона, Т.В. Цивьяна. — Таллин: ТРЬ
Kiijastus, 2004. - С. 216-245.

Хитрова Е.В. Русская эмиграция во Франции 20—40-х гг. в историче-
ской литературе // Россия и Франция XVIII—XX вв. / Под ред. П.П. Чер-
касова. — М.: Наука, 2000. — Вып. 3. — С. 241—252.

Чагин А.И. Литература в изгнании: Спор поколений // Литературное
зарубежье: Национальная литература — две или одна? — М.: ИМЛИ-РАН,
2002. - Вып. 2. - С. 216-224.

Чагин А.И. Противоречивая целостность // Культурное наследие рос-
сийской эмиграции: 1917—1940: В 2 кн. / Под общ. ред. Е.П. Челышева и
Д.М. Шаховского. — М.: Наследие, 1995. — Кн. 2. — С. 17—24.

Чудакова М.О. Заметки о поколениях в советской России // Новое
литературное обозрение. 1998. № 30. — С. 73—91.

Чудакова М.О. Социальная практика, филологическая рефлексия и
литература в научной биографии Эйхенбаума и Тынянова //Тыняновский
сборник. Вторые Тыняновские чтения. — Рига: Зинатне, 1986. — С. 109—
131.

Чудакова М.О. Судьба самоотчета-исповеди в литературе советского
времени 1920—1930 гг. // Поэтика. История литературы. Лингвистика. Сб.
к 70-летию Вяч. Вс. Иванова. — М.: ОГИ, 1999. — С. 340—373.

Швабрин С.А. Полемика Владимира Набокова и писателей «париж-
ской ноты» // Набоковский вестник. — СПб.: Дорн, 1999. — Вып. 4. —
С. 34-41.

Шулепова Э.А. Проблемы адаптации российской эмиграции (первая
волна) // Культурное наследие российской эмиграции: 1917—1940 / Под
общ. ред. Е.П. Челышева и Д.М. Шаховского. Кн. 1. М.: Наследие, 1995. —
С. 168-176.
Эриксон Э. Детство и общество / Пер. и науч. ред. А.А. Алексеев. —
2-е изд., пер. и доп. — СПб.: Речь, 2000. (Впервые: Erikson Е.Н. Childhood
and society. New York: W.W. Norton, 1950.)

Эриксон Э. Идентичность. Юность и кризис / Пер. с англ.; общ. ред.
А.В. Толстых. — М.: Прогресс, 1996. (Впервые: Erikson Е.Н. Identity: Youth,
and Crisis. New York: W.W. Norton, 1968.)

Эткинд Е.Г. Русская поэзия XX века как единый процесс // Одна или
две русские литературы? Междунар, симпозиум, созванный факультетом
словесности Женевского ун-та и Швейцарской академии славистики;
Женева, 13—15 апр. 1978. — Lausanne: L’age d’homme, 1981. — С. 9—30.

Attias-Donfut С. Sociologie des gdndrations. — Paris: Presses Universitaires
de France, 1988.

Berger P. The Problem of Multiple Realities // Phenomenology and
Sociology: Selected Readings / Ed. by T. Luckmann. — Harmondsworth; New
York: Penguin Books, 1978. — P. 215—233.

Bourdieu P. Les rdgles de Part. — Paris: Editions du Seuil, 1992.

Bourdieu P. The Field of Cultural Production: Essays on Art and Lite-
rature. — N.Y.: Columbia U.P., 1993.

Bulmer M. The Boundaries of the Private Realm: Limits to the Imperium
of the Center // Center. Ideas and Institutions. — Chicago; London: The
University of Chicago Press, 1988. — P. 160—172.

Chambers I. Migrancy, Culture, Identity. — N.Y; London: Routledge, 1994.

Chinaeva E. Russians Outside Russia: the dmigre Community in Czecho-
slovakia, 1918—1938. — Munchen: R. Oldenbourg Verlag, 2001.

Clifford J. Routes: Travel and Translation in the Late Twentieth Century. —
Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1997.

Cohen R. Diaspora and the Nation State: from Victims to Challenge //
International Affairs. 1996. ХЫ. 72. № 3. - P. 507-520.

Cohen R. Global Diasporas: an Introduction. — Seattle: University of
Washington Press, 1997.

Connolly J.W. Nabokov’s Early Fiction: Patterns of Self and Other. — N.Y:
Cambridge University Press, 1992.

Diment G. Vladimir Nabokov and The Art of Autobiography // Nabokov
and His Fiction. New Perspectives / Ed. by J.W. Connolly. — N.Y: Cambridge
University Press, 1999. — P. 36—53.

Deleuze G., Guattari F. Kafka: pour une littdrature mineure. — Paris:
Editions de Minuit, 1975.

Displacements: Cultural Identities in Question / Ed. Angelika Bammer. —
Bloomington: Indiana Univ. Press, 1994.

Dore M., Gessain R. Facteurs compares d’assimilation chez des Russes et
des armdniens // Population. 1946. № 1. — P. 99—116.

Eisenstadt. S.N. From Generation to Generation: Age Groups and Social
Structure — Glencoe, Illinois: Free Press, 1956.
Feuer L.S. The Conflict of Generations. — N.Y.: Basic Books, 1969

Gillis J.R. Youth and History: Tradition and Change in European Age
Relations, 1770— present. — N.Y; L.: Academic Press, 1974.

Glad J. Russia Abroad: Writers, History, Politics. — Washington, Tenafly:
Hermitage A Birchbark, 1999.

Goodvin-Gill G.S. The Refugee in International Law. — Oxford: Clarendon
Press; N.Y: Oxford University Press, 1996.

Grabes H. Fiction Biographies: Vladimir Nabokov’s English Novels. — The
Hague: Mouton, 1977.

Hall S. Cultural Identity and Diaspora // Identity: Community, Culture,
Difference / Ed. J. Rutherford. — L.: Lawrence a Wishart, 1990. — P. 222—235.

Jaeger. H. Generations in History, Reflecions on a Controversial Concept
I I History and Theory. 1978. № 2. — P. 273—292

Joseph M. Nomadic Identities. — Minneapolis: University of Minnesota
Press, 1999.

Kennedy A. The Protean Self: Dramatic Action in Contemporary Fiction. —
London; New York: Macmillan, 1974.

Languages of the Unsayable. The Play of Negativity in Literature and
Literary Theory / Ed. by S. Budick and W. Iser. — N.Y.: Columbia Univ. Press,
1989.

Livak L. A Mirror for the Critic: Two Aspects of Taste and One Type of
Aphasic Disturbance in Vladimir Nabokov’s «Despair» // Canadian-American
Slavic Studies. 2000. Vol. 34. № 4. - P. 447-464.

Livak L. How It Was Done in Paris: Russian emigre Writers and French
Modernism. — Madison, Wis.: Univ, of Wisconsin Press, 2003.

Lowenthal M.F., Thurnher M., Chiriboga D. Four Stages of life. — San
Francisco: Jossey-Bass Publishers, 1975.

Maffesoli M. Du nomadisme. Vagabondages initiatiques. — Paris: Le Livre
de poche, 1997.

Maffesoli M. Du nomadisme // Socidtds.l991. № 34. — P. 403—412.

Mead M. Culture and Commitment: A Study of the Generation Gap. —
Garden City, N.Y.: Published for the American Museum of Natural History,
Natural History Press, 1970.

Menegaldo H. L’univers imaginaire de Boris Poplavski. Doctorat d’etat. —
Paris: University de soutenance, 1981.

Mentrd F. Les generations sociales. — Paris: Bossard,1920.

Moller H. Youth as a Force in the Modern World // Comparative Studies
in Society and History. 1968. № 10. — P. 237—260.

Musgrove F. Youth and the Social Order. — Bloomington: Indiana Univer-
sity Press, 1965.

Naegele K.D. Youth and Society: Some Observation // Youth: Change and
Challenge. — N.Y: Basic Books, 1963. — P. 43—63.

Nancy J-L. La communaute desoeuvree. — Paris: C. Bourgois, 1986.
Petersen J. Die literarischen Generationen. — Berlin: Junker und Diinnha
upt1930.

Peyre H. Les generations litteraires. — Paris: Bowin, 1948.

Pilcher J. Age and Generation in Modern Britain. — Oxford; N.Y: Oxford
Univ. Press, Clarendon Press, 1995.

Public and Private in Social Life / Ed. by S.I. Benn and G.F. Gaus. —
London: Croom Helm, N.Y.: St. Martin’s Press, 1983.

Riley M. V., Johnson, M., Foner, A A Sociology of Age Stratification. —
N.Y: Russell Sage Foundation, 1972.

Safran W. Diaspora in Modem Societies: Myths of Homeland and Return
// Diaspora 1991. Vol. 1. Spring. — P. 83—99.

Said E. Reflections on Exile // Out There: Marginalization and Contem-
porary Cultures / Ed. Russell Ferguson et al. — Cambridge: MIT Press 1990. —
P. 357-366.

Seidel M. Exile and the Narrative Imagination. — New Haven and London:
Yale University Press, 1986.

Shapiro G. Setting His Myriad Faces in His Text: Nabokov’s Authorial
Presence Revisited // Nabokov and His Fiction. New Perspectives / Ed. by
J.W. Connolly. — N.Y: Cambridge University Press, 1999. — P. 15—34.

Shils E. Privacy and Power // Shils E. Center and Periphery: Essays of
Macrosociology. — Chicago: University of Chicago Press, 1975. — P. 317—344.

Simpson J.H. The Refugee Problem. — London; New York: Oxford Univ.
Press, 1939.

Spitzer A. B. The Historical Problem of Generations // American Historical
Review. 1973. № 78. - P. 1353-1385.

Stierle K. Der Mythos von Paris: Zeichen und Bewusstsein der Stadt.
Munchen: C. Hanser, 1993.

Stuart D. «Speak Memory»: Autobiography as Fiction // Stuart D. Nabokov:
The Dimensions of Parody. — Baton Rouge and London: Louisiana State
University Press, 1978. — P. 163—191.

Tabori P. The Anatomy of Exile: A Semantic and Historical Study. —
London: Harrap, 1972.

Tammi P. Problems of Nabokov’s Poetic. A Narratological Analysis. —
Helsinki: Suomalainen Tiedeakatemia, 1985.

Tammi P. Russian Subtexts in Nabokov’s Fiction. — Tampere: Tampere
University Press, 1999.

Toloyan K. The Nation-State and its Other // Diaspora 1991. Vol. 1.
Spring. — P. 3—7.

Turner V. The Ritual Process: Structure and Anti-Structure. — Chicago:
Aldin Pub. Co, 1969.

The Course of Life: Psychoanalytic Contributions Toward Understanding
Personality Development / Ed. by Greenspan S.I. and Pollock G.H. — Washing-
ton, DC: US Government Printing Office, 1980. — \Ы. II: Latency, Adolescence,
and Youth.
The Youth Revolution: The Conflict of Generations in Modern History /
Ed. and with an introd, by A Esler. — Lexington, Mass.: Heath, 1974.

Wohl R. The Generation of 1914. — Cambridge, Mass.: Harvard Univ. Press,
1979.

Wyka K. Pokolenia literackie. — Krakyw: Wydawn Literackie, 1977.

Yetter S. The Orphic Theme in the Poetry of Boris Julianovic Poplavskij. —
Madison: University of Wisconsin, 1992.

Youth: Change and Challenge / Ed. by E.H. Erikson. — N.Y: Basic Books,
1963.

Zeraffa M. Personne et personnage: L’dvolution esthetique du realisme
romanesque en Occident de 1920 d 1950. — Paris: Klincksieck, 1969.
ИМЕННОМ УКАЗАТЕЛЬ

Авксентьев Н. 174

Агеносов В. 33, 45

Адамович Г. 8, 19, 31—32, 38, 42—
43, 46, 49, 51, 53, 58, 61, 63,
70-72, 74-81, 83, 85, 88, 90-
91, 93, 95-96, 98, 103, 105—
108, 110-111, 115-117, 121-
122,	124-128,	130-134,

141-142, 171, 173

Азов А. 26, 100, 175

Айзенштадт Ш. (Eisenstadt. S.N.)
16-17, 21, 87, 93, 96, 159, 181

Алданов М. 38

Александров В. (Alexandrov V.) 148,
175

Аликин К. 155, 175

Аллен Л. (Allain L.)149, 172, 175

Алферов А. 56, 66, 85, 88, 91-92,
102, 118

Андреев Н. 46

Андреева Н. 10, 155, 175

Арагон Л. 128

Аронсон О. 97, 175

Артеменко—Толстая Н. 120, 172

Ахматова А. 152

Бакунина Е. 11, 19, 133—134, 138,
150-151, 171

Балакшин П. 141

Бальзак О. де 154

Баратынский Е. 54

Барковская Н. 33, 43

Батай Ж. (Bataille G.) 103

Бахтин Н. 140

Белинский В. 83

Белый А. 129

Бем А. 19, 58,74, 113, 115, 124-125

Берберова Н. 10, 59, 61—62, 72,
80-81, 91, 123, 137, 171, 174

Бергер П. (Berger Р) 143, 181

Березин В. 157, 175

Бицилли П. 140

Бланшо М. (Blanchot М.) 104, 175

Блок А. 67

Блох Р. 10

Богомолов Н. 99, 175

Богословский А. 54, 172

Бодлер Ш. 89

Божнев Б. 75, 135

Боранецкий П. 29

Бочарова 3. 26, 33, 38, 175

Брусиловская Л. 11, 177

Бунаков И. 174

Бурдье П. (Bourdieu Р.) 23—24,
111-112, 130, 175, 181

Буслакова Т. 42, 175

Варшавский В. 6—9, 11—12, 19, 32,
38, 46, 50, 53, 56,66, 68, 80-83,
90-91, 95, 98, 100, 102-103,
107, 109, 114, 141, 150, 160—
161, 162, 164, 171

Васильева М. 7, 10, 38, 45, 175

Вейдле В. 27, 39-40, 126, 141

Верлен П. 128

Виала A. (Viala А) 24

Вильданова Р. 8

Витковский Е. 171

Вишняк М. 174

Воронина Т. 38, 45, 48, 50, 175

Газданов Г. 8, 10, 19, 77—78, 95,
124, 141-142, 145-146, 157—
158, 171
Гальцева Р. 155, 176

Гальцова Е. 103, 176

Гваттари Ф. (Guattari Е) 23, 181

Гингер А. 10

Гиппиус 3. (Крайний А.) 27, 51, 57,
59, 63, 67, 78-79, 88-90, 95,
101, 115, 119, 172

Глэд Дж. (Glad J.) 12, 38, 40, 43,
171, 182

Гоголь Н. 59, 81

Голенищев-Кутузов И. 72

Головина А. 76

Грановская Л. 36—37

Григорьев А. 54, 81

Гудков Л. 93, 125, 176

Гуль Р. 28, 34, 80-81, 108, 171

Данте А. 90

Делез Ж. (Deleuze G.) 23, 181

Дельвин С. 34, 41, 44, 176

Джойс Дж. 128, 155

Диенеш Л. (Dienes L.) 10, 146, 171,
176

Достоевский Ф. 54, 59, 81, 142

Дубин Б. 15, 20, 22, 55, 93, 106, 160,
176

Дюшан М. 135

Ермилова Е. 134, 155, 176

Жердева В. 41, 176

Заболоцкий Н. 135—136

Закович Б. 90

Зверев А. 176

Зенкин С. 15, 20, 138, 165, 176

Злобин В. 59, 174

Иванов А. 169

Иванов Г. 19, 38, 66, 71-72, 89, 98,
103, 114, 152-153, 171

Иванова С. 121, 134, 153, 172

Иванов-Разумник Р. 55

Иваск Ю. 9, 124-125, 132, 172

Инкижимов 114—115

Истон Д. (Easton D.) 68

Кабалоти С. 10, 176

Кантор М. 173

Кафка Ф. 23,41, 138

Квакин А. 33, 177

Кнут Д. 10, 59, 112, 121, 154, 172,

174

Кодзис Б. 33, 41, 177

Кожевникова Н. 36

Кондаков И. 11, 177

Коростелев О. 38, 46, 171-173, 177

Костиков В. 27, 31, 39, 46, 177

Костюков Л. 7

Кочетов В. 171

Крайний А. (см. Гиппиус 3.)

Крейд В. 42, 132, 152, 171, 177

Кудрявцев В. 8

Кузьмин Д. 167

Кукулин И. 167

Кускова Е. 50, 172

Лавров В. 172

Лаппо-Данилевский К. 8

Лебедев В. 173

Левада Ю. 15

Лермонтов Ю. 40, 54, 59

Ливак Л. (Livak L.) 11 — 12, 122—

123, 157, 177, 182

Литовцев С. (см. Поляков С.)

Лоуренс Д. 56

Лукаш И. 38

Маликова М. 90, 139, 146—148, 177

Мамченко В. 10

Мангейм К. (Mannheim К.) 14, 20,

22-23, 54, 82-83, 177

Мандельштам О. 55

Мандельштам Ю. 10

Манциарли И. де 174

Маркс К. 169

Матвеева Ю. 10, 177

Маяковский В. 40
Мельников Н. 38, 46, 122, 171—173,
177

Менегальдо (Menegaldo Н.) 10, 28—
29, 36,54, 103, 111, 172 177, 182

Мережковский Д. 27, 51, 55, 63, 73,
78, 92, 101, 112, 172, 173

Милюков П. 80, 179

Михайлов О. 33, 39, 42, 44, 177, 178

Мосешвили Г. 42, 171, 178

Мочульский К. 57, 63

Музиль Р. 143

Мулярчик А. 29, 178

Мышалова Д. 33—34, 39, 178

Мюссе А. 54, 81

Набоков В. (Сирин В.) 8—9, 46,
71-72, 83, 95, 112, 1 15, 117,
120, 122, 124, 126, 131, 138—
142, 144-148, 156-160, 172

Нефедьев Г. 99, 178

Нечипоренко Ю. 158, 178

Николюкин А. 33-35, 37, 178, 179

Никоненко С. 158, 170

Ницше Ф. 105

Новик Ал. (см. Хохлов Г.)

Нора П. (Nora Р.) 18-19, 21, 54,
86-87, 89, 178

Одоевцева И. 62, 81, 103, 172

Ольшанский Д. 6

Орлова О. 10, 178

Ортега-и-Гассет X. (Ortega у Gasset

J.) 13-14, 20, 109, 178

Осоргин М. 78, 97, 109

Оцуп Н. 19,41,55,73,90, 101, 142,
172, 174

Паперно И. (Paperno I.) 146, 178

Парсонс Т. (Parsons Т.) 17

Пастернак Б. 52

Пивовар Е. 26, 178

Пильский П. 150—151

Полетаев А. 15, 179

Полищук Д. 7

Полторацкий Н. 39. 179

Поляков С. (Литовцев С.) 65

Поплавский Б. 8, 10, 19, 39, 42, 54,
64, 67, 69, 75-76, 83, 89, 92-
93, 101-103, 111, 1 14-115,
1 17, 120-121, 123, 128, 134,
138-139, 144-145, 149-150,
153-155, 157, 172

Постников С. 62

Присманова А. 10

Пруст М. 41, 65, 73, 130-131, 155,
157

Пушкин А. 36, 40, 54, 67, 90, 126,
136, 153, 163, 169

Пяст В. 55

Раев М. (RaeffM.) 27-29, 36, 40-
41, 45, 99, 178

Райс Э. 163

Ремарк Э. М. 6, 45, 56, 157

Рембо А. 76, 155

Розанов В. 129, 138

Ронен О. 55, 179

Руднев В. 144

Сабенникова И. 26, 179

Савельев А. 65

Савельева И. 15, 179

Сартр Ж.-П. 23, 117, 179

Селин Л.-Ф. 56, 157

Семенов Ю. 173

Семенова С. 39, 41, 44, 46, 179

Семенова Т. 10

Сеннет Р. (Sennet R.) 24, 104—105,
179

Серегин А. 179

Сирин В. (см. Набоков В.)

Слоним М. 19, 38, 50, 53, 56—57,
62, 64-65, 80, 110, 172, 173

Смоленский В. 153

Соколова Л. 33

Соловьев Вл. 59

Софиев Ю. 90

Стайн Г. 57, 165
Сталинский Е. 173

Степун Ф. 76—77

Струве Г. 32, 179

Сыроватко Л. 10, 176, 179

Тамми П. 147, 183

Терапиано Ю. 1 1, 19, 31, 52, 56,
59-60, 64, 68, 73, 75-76, 79,
81, 91, 93, 97, 107-108, НО-
111, 133,135,141,143, 150, 172,
174

Тихомирова Е. 34—35, 179

Тишков В. 26, 179

Толстой Л. 81

Трофимов Е. 145, 179

Трофимова И. 158, 179

Тургенев И. 54

Тынянов Ю. 14, 139

Ульянов Н. 80

Урнов Д. 116, 179

Урнов М. 116, 179

Февр Л. (Fdvre L.) 14

Федоров В. 31, 72-73, 92

Федоров Ф. 43, 179

Федотов Г. 67, 79, 102, 108—109

Федякин С. 141, 180

Фельзен Ю. (Фрейденштейн Н.)
11,19, 56, 60-61,64, 73,79, 90,
121, 129-132, 149-151, 173

Философов Д. 74, 173

Флейшман Л. 34, 180

Фохт В. 59, 174

Фрай М. 158

Фрейденштейн Н. (см. Фель-
зен Ю.)

Хадонова Ф. 171

Хазан В. 10-11, 112, 172, 180

Хемингуэй Э. 6, 21, 45, 57, 107

Хитрова Е. 26, 180

Хлебников В. 40

Ходасевич В. 19, 46, 52-53, 63, 65,

70-72, 74-75, 85, 90, 97, 112-
113, 115-117, 121, 126, 128,
133-138, 143, 173

Хохлов Г. (Новик Ал.) 129

Цветаева М. 19

Цетлин М. 62, 70, 76, 122, 134, 162

Чагин А. 34, 37, 46, 180

Челышев Е. 29, 178, 180

Червинская Л. 72, 79, 102, 121 — 122,
132, 151, 173

Чиннов И. 9, 125—126

Чудакова М. 14—15, 50, 87, 136—
137, 180

Шаршун С. 19, 123, 140, 144, 150,
173

Шаховская 3. 32, 40, 81, 95—98,
114-115, 173

Шаховской Д. 29, 178, 180

Швабрин С. 46, 180

Швыдкой М. 6

Шестов Л. 103

Шилз Э. (Shils Е.) 24, 104, 113, 183

Шкловский В. 14, 58

Штейгер А. 45, 98, 132, 173

Шубинский В. 136

Шулепова Э. 29, 177, 180

Шульман М. 146

Эйхенбаум Б. 14

Элиот Т.С. 116

Энгельгардт Л. 59, 174

Эренбург И. 83

Эриксон Э. (Erikson E.H.) 16—17,
87, 89, 95, 181, 184

Эткинд Е. 34, 37, 181

Юрченко Т. 172

Яновский В. 11, 13, 19, 32, 81-82,
91, 96, 106, 117, 139, 144, 154,
166, 173
Alexandrov V (см. Александров В.)

Allain L. (см. Аллен Л.)

Attias-Donfut С. 15, 18, 21, 86, 181

Bammer А. 25, 181

Bataille G. (см. Батай Ж.)

Benn S.I. 104, 183

Berger Р. (см. Бергер П.)

Bettelheim В. 21

Blanchot М. (см. Бланшо М.)

Bourdieu Р. (см. Бурдье П.)

Budick S. 24, 182

Bulmer М. 24, 104, 113, 181

Chambers I. 25, 181

Charle Ch. 24

Chinaeva E. 28, 31, 181

Chiriboga D. 18, 182

Clifford J. 26, 181

Cohen R. 25-26, 181

Connolly J.W. 148, 181

Deleuze G. (см. Делез Ж.)

Dienes L. (см. Диенеш Л.)

Diment G. 147, 181

Dord M. 29, 181

Easton D. (см. Истон Д.)

Eisenstadt. S.N. (см. Айзенштадт

Ш.)

Erikson E.H. (см. Эриксон Э.)

Esler A. 18, 184

Feuer L.S. 17, 182

Fdvre L. (см. Февр Л.)

Foner A 18, 21, 183

Gaus G.F. 104, 183

Gessain R. 29, 181

Gillis J.R. 18, 87, 89, 182

Glad J. (см. Глэд Дж.)

Goodvin-Gill G.S. 26, 182

Grabes H. 147, 182

Greenspan S.I. 18, 183

Guattari F. (см. Гваттари Ф.)

Hall G.S. 87

Hall S. 25, 182

IserW. 24, 182

Jaeger H. 15, 182

Johnson M. 18, 21, 183

Joseph M. 25, 182

Kennedy A 143, 182

Keniston K. 17

Lowenthal M.F. 18, 182

Maffesoli M. 25, 182

Mannheim К. (см. Мангейм К.)

Mead M. 18, 182

Menegaldo H. (см. Менегальдо E.)

Mentrd F. 13-15, 182

Moller H. 17, 182

Musgrove F. 18, 182

Naegele K.D. 87, 182

Nancy J-L. 103-104, 182

Nora В (см. Нора П.)

Ortega у Gasset J. (см. Ортега-и-Гас-
сет X.)

Bapemo I. (см. Паперно И.)

Parsons T. (см. Парсонс T.)

Petersen J. 15, 183

Реуге H. 15, 21, 183

Pilcher J. 18, 21, 183

Pollock G.H. 18, 183

Raeff M. (см. Раев M.)

Riley M. 18,21, 183

Rutherford J. 182

Safran W. 26, 183

Said E. 25, 183

Seidel M. 159, 183

Sennet R. (см. Сеннет P.)

Shapiro G. 147, 183
Shils Е. (см. Шилз Э.)  Simpson J.H. 26, 183  Spitzer АВ. 15, 183  Stierle К. 154, 183  Stuart D. 147, 183	Viala А (см. Виала А.)  Wohl R. 16, 18, 21, 54, 56, 184  Wyka К. 15, 184  Yetter S. 10, 184
Tabori В. 26, 183  Tammi В (см. Тамми П.)  Thurnher М. 18, 182  Toloyan К. 26, 183	Zeraffa М. 140, 143, 184

Turner V. 11, 118, 183
ОГЛАВЛЕНИЕ

От автора................................................5

Введение.................................................6

Глава 1. Грядущий историк...............................31

Глава 2. Трагедия незамеченности: сюжеты и роли.........49

Глава 3. Институт незамеченности: нормы и акторы .......85

«Незамеченное поколение» и определения времени...86

«Незамеченное поколение» и определения общности..96

Литература как институт незамеченности......... 109

Глава 4. «Молодая эмигрантская литература»: тексты.... 120

От нуля и ниже: модусы письма.................. 124

Они интереснее романа: герой, персонаж, читатель. 140

Заключение............................................ 162

Основные источники.................................... 171

Литература............................................ 175

Именной указатель..................................... 185
Каспэ Ирина Михайловна

ИСКУССТВО ОТСУТСТВОВАТЬ

Незамеченное поколение русской литературы

Редактор

В. Гаспаров
Дизайнер обложки
П. Конколович
Корректор
Э. Корчагина
Компьютерная верстка
С. Пчелинцев

Налоговая льгота —
общероссийский классификатор продукции
ОК-005-93, том 2;

953000 — книги, брошюры

ООО «Новое литературное обозрение»

Адрес редакции:
129626, Москва, И-626, а/я 55
Тел.: (095) 976-47-88
факс: 977-08-28
e-mail: real@nlo.magazine.ru
http://www.nlo.magazine.ru

Формат 60x90/16
Бумага офсетная № 1
Печ. л. 12. Тираж 2000. Заказ № 1637
Отпечатано с готовых диапозитивов
в ООО «Чебоксарская типография № 1»
428019, г. Чебоксары, пр. И. Яковлева, 15