ДМИТРИИ БИЛЕНКИН
П РИКЛЮЧЕНИЯ
ПОЛЫНОВА
ДМИТРИЙ БИЛЕНКИН
1 ..........
П РИКЛЮЧЕНИЯ
ПОЛЫНОВА
сборник
научно-
фантастичес них
произведений
Издательство «Знание»
Москва 1987
ББК 84.2
Б61
БИЛЕНКИН Дмитрий Александрович — член Сою^а писателей
СССР. По образованию геолог-геохимик, много лет ра-
ботал в научной журналистике. Автор научно-фантастических
книг «Марсианский прибой», «Ночь контрабандой», «Провер-
ка на разумность», «Снега Олимпа», «Лицо в толпе» и нес-
кольких научно-популярных книг.
Рецензент: Губарев Владимир Степанович — лауреат Госу-
дарственной премии СССР.
Биленкин Д. А.
Б61 Приключения Полынова: Сборник научно-фантас-
тических произведений. — М.: Знание, 1987.—
192 с., ил.
90 к.	100 000 экз.
Ответственность за будущее — ведущая тема книги, главный ге-
рой которой — Полынов — в космосе и на Земле оказывается в цент-
ре событий, от которых зависит судьба мира. Он ведет трудный бой
против мракобесов, пытающихся повернуть историю вспять.
Книга состоит из повестей и отдельных рассказов. Повесть «Косми-
ческий бог» в 1968 году вошла в состав советской «Библиотеки все-
мирной фантастики».
Рассчитана на широкий круг читателей.
Б <707010300—207 м	ББК 84(2)
073(02)—86	Р
© Издательство «Знание», 1987 г.
ПОСЫЛ В БУДУЩЕЕ
С^собо представлять Дмитрия Биленкина нет нужды, поскольку
его творчество широко известно нашим читателям Добавлю
что и зарубежным — тоже: книги Биленкина издавались в Болгарии,
Венгрии, ГДР, Польше, ФРГ, США, а отдельные произведения пере-
ведены примерно еще на десяток других языков.
И вот что показательно. Повести «Десант на Меркурий» и «Кос-
мический бог», которые составили основу этой книги были написа-
ны лет двадцать назад, в самом начале творческого пути автора, ко-
гда его перо лишь начало обретать силу. Это не могло на них не
сказаться. Однако сколько и чего с тех пор устарело кануло в
забвение! А героя названных повестей Полынова, как я не раз
убеждался при встрече с читателями, многие до сих пор помнят и
любят. И — что тоже симптоматично — обе повести продолжают
переводиться на другие языки. Уже поэтому их переиздание пред-
ставляется мне совершенно оправданным. Как однажды заметил
К. Чуковский, в литературу трудно войти, но куда труднее задер-
жаться в ней хотя бы на десять — пятнадцать лет.
Творчеству Д. Биленкина свойственно то, что я бы назвал «по-
сылом в будущее». Речь идет не о прогностике в строгом смысле
этого слова, хотя «Космический бог» оказался в немалой степени
прогностическим произведением. Это повесть-предупреждение, ед-
ва ли не первая в мировой фантастике, где было сказано, что силы
реакции пойдут на все, чтобы превратить космос в угрозу всему
человечеству. Эту опасность Д. Биленкин очертил задолго до ны-
нешних планов «звездных войн». Тогда же он заговорил о возмож-
ном появлении некой «космической религии», вскрыл ее тлетвор-
ную подоплеку. Прошло некоторое время, и на Западе махровым
цветом расцвело нечто очень похожее. Повесть загодя вступила в
бой с этими умонастроениями, и сказанное в ней звучит теперь, по-
жалуй, еще актуальнее, чем прежде. Конечно, действительность ока-
залась сложнее и противоречивее, но ведь еще ни одно произве-
дение не охватило ее полностью и целиком; тем более это невоз-
можно в научной фантастике, которая вдобавок пытается просмо-
треть вероятностные, а потому неизбежно туманные контуры гряду-
щей реальности.
Однако прогностика, сколь она ни важна сама по себе,— мо-
мент скорее научный, чем литературный. В рассказах, которые за-
вершают «Приключения Полынова», ее вовсе нет. Сохраняется в
них другое: напряжение авторской мысли. Причем такой мысли, что
3
я не удивился, обнаружив в одной философской книге обращение
к повести «Десант на Меркурий» как к аргументу в споре о весьма
сложных материях. Действительно, сюжет сюжетом (а он у Билен-
кина динамичен и увлекателен), но совершенно ясно, что для автора
сюжет отнюдь не самоцель, скорее это ракета-носитель мысли. И
всегда интересного взгляда как на проблемы НТР (точнее, на про-
блемы современности), так и на самого человека. Недаром, как я
уже отмечал, более всего читателям запомнился герой повестей —
Полынов. Вот это бесспорный признак литературы, искусства. Образ
творчески мыслящего, благородного и активного героя, увы, не
столь уж част в литературе. Конечно, если в оценках исходить из
таких образцов, как Андрей Болконский или Раскольников, то По-
лынов не характер. Но ведь и Гулливер с этой точки зрения не ха-
рактер... Характер и образ не одно и то же, запоминается герой или
не запоминается — вот что существенно. Полынов запоминается.
Этот художественный успех, думается, во многом предопределил
долговечность повестей Д. Биленкина. В них, как и в рассказах, есть
система мысли и есть система образов, что присуще всякому про-
изведению литературы. Разве что мысль проступает резче обычного,
что особенно свойственно научной фантастике, в чем легко убе-
диться, перечитывая хотя бы Уэллса.
И последнее. Название книги поначалу показалось мне не
слишком удачным. «Приключения Полынова»: разве суть книги в
приключениях? Само это слово настраивает читателя на облегчен-
ное восприятие, что не отвечает существу произведений Д. Биленки-
на, которые, помимо сопереживания, требуют соразмышления А
потом я подумал (соразмыслил!), что само понятие «приключения»
ныне усложнилось и углубилось. «Приключения мысли», «драма
идей» — это пошло от науки, и это теперь существенная черта со-
временности! Но сохранилось и прежнее наполнение слова. Полы-
нов, действительно, претерпевает приключения, и традиционные для
литературы, и порожденные именно нашим временем. Биленкин от-
разил их слияние, и это вполне примирило меня с названием книги.
Еремей Парнов


ДЕСАНТ НА МЕРКУРИЙ
• * олынов знал, что к психологам в космосе относятся с легкой
иронией. Редко кто замечал их работу, точнее, ее результат.
И не случайно: плох тот психолог, чья повседневная деятельность
очевидна для окружающих.
А чего не замечаешь, того и не ценишь. Когда человека брали
в полет на должность «врача-биолога-психолога», капитана несрав-
ненно больше интересовало какой он врач и какой биолог. Вообще
можно ли быть хорошим специалистом сразу в трех областях? Вре-
мя универсалов, как полагали, давно прошло; если ты не узкий
профессионал, то, стало быть, дилетант. Правда, в космосе совме-
щение профессий было не роскошью, а необходимостью. И это
выручало «дилетантов», в том числе и Полынова. Иногда он с гру-
стью и беспокойством задумывался над тем, во что превращается
современный образованный человек. В человекофункцию! Ведь дав-
но уже не стало ни собственно биологов, ни врачей, ни психологов,
как, впрочем и физиков, тем более инженеров. Уже гелиофизик с
трудом понимал радиооптика, а что касается врачей, то рядовой
пациент с экземой в полости уха мог оказаться и даже оказывался
в пренеприятнейшей ситуации ибо дерматолог отсылал его к «уш-
нику», а тот, в свою очередь, разводил руками, поскольку мало что
смыслил в кожных заболеваниях. Подобная ситуация, увы, не была
анекдотом в те годы, когда Полынов учился.
И он стремился доказать себе, что в кошмаре узкой специали-
зации нет никакой предопределенности, что лишь от самого челове-
ка зависит, станет ли он «одушевленным инструментом» цивилиза-
ции или превратит себя в нечто большее. Сейчас, когда их корабль
близился к Меркурию, никто уже не сомневался в его способно-
стях врача, чего, однако, нельзя было сказать о нем как о пси-
хологе.
Впрочем, как отмечалось, причиной такого скепсиса был не
только его недостаточный опыт. В космической экспедиции психоло-
гу надлежало сглаживать трения и упреждать конфликты; однако
эта способность зависела скорее от личных качеств членов экипажа,
чем от знаний таинств человеческой души. Еще космопсихолог дол-
жен был вести исследовательскую работу, и тут космос предостав-
лял неограниченные возможности, ибо долговременный отрыв от
Земли противен человеческой сути. Все здесь было против нее, на-
чиная с потери веса, кончая заточением в консервную, по выраже-
нию Шумерина, банку, за стенками которой не было ни глотка воз-
7
духа, ни ночи, ни дня, ни верха ни низа, вообще ничего, к чему
привык человек. Это тоже сказывалось на взаимоотношениях чле-
нов экипажа, сильно меняло их сущность. Так одна задача космо-
психолога туго увязывалась с другой; легко ли быть исследователем,
если объект исследований, то есть люди, сильно влияют на тебя
самого, а ты на них? Проблема дополнительности, то есть воздей-
ствия исследователя на изучаемое им, проблема, с которой были
вынуждены считаться и физики, для психолога превращалась в чу-
довище, следовавшее по пятам и пожиравшее плоды труда раньше,
чем те успевали созреть...
Тем не менее надо было работать, ничего другого не оста-
валось.
— Интересно,— сказал Полынов, когда диск Меркурия уже
надвинулся на корабль.— Интересно, каким все-так’и окажется Мер-
курий?
Спросил он это не без задней мысли, в то же время надеясь,
что его умысел не раскусят.
— Обыкновенным,— сразу отозвался Шумерин. Его взгляд при-
вычно следил за показаниями приборов, тонкие нервные руки отды-
хали на подлокотниках кресла.— Наиподробнейшая съемка, и я уже
забыл, сколько автоматов там побывало.
Бааде оторвался от бортового компьютера.
— Ты, Михаил, не романтик. Сухарь. Разве так можно? На
встречу с новой планетой,— он важно поднял палец,— надлежит ид-
ти, как на свидание с Прекрасной Незнакомкой.
Иногда трудно было понять: иронизирует штурман или говорит
серьезно.
— Правильно,— подзадорил Полынов.— Пока есть время, не
почитать ли нам Блока? Способствует настрою. А то с какой физио-
номией ты, Миша, ступишь на Меркурий?
— Допустим, с торжественной. Но мы не мальчишки.
— А обычные работяги-первопроходцы,— подхватил Полынов.—
Между прочим, я однажды слышал хорошие слова: «Мы стареем
потому, что стыдимся молодости».
—' О, это колоссальная мысль!—качая головой, проронил Бааде
— А вы вспомните,— не выдержал Шумерин,— каким нам пред-
ставлялся Марс! Необыкновенным, таинственным. Исследовали,
посетили. И ничего особенного.
— Вот это да! — Бааде снова на мгновение оторвался от своих
расчетов.-— А марсотектоника, а гляциореки, а...
Янео том. Для ума там много интересного. Как, наверное,
и на Меркурии будет. Я же говорю о чувственном восприятии...
8
Камни, кратеры, горы; что на Луне,, что на Марсе, что здесь — все
в общем, едино-
— И ты разочаровался? — с интересом спросил Полынов.
— Разочаровался — не летал бы. Просто я не жду встречи с
Прекрасной Незнакомкой, как только что изволил выразиться Бааде.
— Верно,— не то подтверждающие, не то осуждающе проронил
Бааде.— Чем ближе к делу, тем меньше романтики. Программа
должна быть выполнена, и она будет выполнена благодаря или во-
преки всем нашим эмоциям.
Полынов промедлил с ответом. Он вслушивался. Помещение ко-
рабля всегда наполнял легкий шум работающих приборов и механиз-
мов, без которых люди в космосе не смогли бы прожить и минуты.
Сейчас возникли новые звуки: автоматика отключала одни системы
и подключала другие, готовившийся к посадке корабль жил своей
автономной жизнью, и многое в нем само знало, что и когда надле-
жит делать.
— Знаешь, Михаил, ты кто? Думаешь, скептик? Ничего подоб-
ного. Ты примитивный мистик, как тот школьник, который твердит
перед экзаменом «провалюсь, провалюсь» в надежде, что судьба
любит действовать наперекор.
— К себе это ты, понятно, не относишь? И вообще все по ме-
стам, нашли время!..
Все и так были на своих местах, другое дело, что полет уже за-
вершился, а время посадки еще не наступило, отчего и возникла
пауза ожидания. Особенно трудная для Шумерина, который, управ-
ляя кораблем, в сущности, вынужден был бездействовать, поскольку,
как и положено, за него действовали автоматы; ситуация оправдан-
ная и неизбежная, но противоестественная для напрягшегося челове-
ка. И Полынов, пытавшийся отвлечь капитана и тем самым снять
опасность стресса, не знал, удалось ли ему это или он только напор-
тил. В такие минуты он остро чувствовал свое неумение и несовер-
шенство самой психологии. Впрочем, идеальное совершенство ее
средств воздействия на психику означало бы превращение всякого
человека в объект, повинующийся не хуже машины. От этой мысли
Полынову становилось не по себе, но, как всякий специалист, он тем
не менее жаждал усовершенствования методов своей науки.
Меркурий уже явственно напоминал о себе. Органы чувств ко-
рабля ощущали его близость. Поверхность планеты ощупывали ра-
дары; ее разглядывали глаза телескопов — пристально, километр
за километром; пальцы дистанционных анализаторов шарили в раз-
реженной атмосфере. Ничего эюго люди не видели и не слышали:
все представало перед ними в препарированном, дистиллированном,
генерализированном образе знаков, символов, цифр. Впрочем, люди
могли любоваться серебристым, слегка затуманенным, укрупняю- ,
9
щимся серпиком планеты, оспинами ее кратеров и шрамами текто-
нических разломов. Еще они были обязаны следить за ускоренным
бегом вспыхивающих на табло цифр чтобы поправить корабль, если
нужно. Но этого, как правило, не требовалось, все должным обра-
зом шло и без их вмешательства, ибо посадка в конце концов не
столь уж сложная, чисто математическая задача.
«Ионы во чреве кита — вот кто мы такие сейчас»,— подума-
лось Полынову.
Когда очередной виток завершился и до поверхности Меркурия
осталось совсем немного, кибермозг согласно программе, кото-
рую для него составили люди, напомнил экипажу, что теперь надле-
жит сделать то-то и то-то. Зажегся и прозвучал сигнал, кресла при-
шли в движение, устанавливаясь в противоперегрузочной позиции.
Все захлопотали.
Послышалось гудение, оно пронизало корабль — заработала
тормозная установка. Межпланетный корабль первого класса «Алек-
сандр Невский» падал вниз: туда, где был Меркурий. Но люди могли
видеть небывалое — первую посадку на эту планету — лишь в ото-
бражениях осциллографов и дисплеев, в электронных рисунках все-
возможных кривых.
Перегрузка росла. Вопреки этому, вопреки нарастающей тяже-
сти они ощущали падение, от которого холодело в груди. Они па-
дали из космоса, из пустоты, и она уходила из-под ног, развалива-
лась, крошилась; сжавшееся тело невольно ждало удара.
Он не замедлил последовать.
♦
Конечно, смешно было назвать это ударом: просто толчок. Как
при внезапной остановке лифта. Но его слишком долго и напря-
женно ждали.
Спинки кресел приподнялись и посадили их. Шумерин отер со
лба пот.
«Пожалуй, мы так избалуемся,— подумал Полынов.— Летели,
летели — томились; сели в кресла, поволновались чуть-чуть; тол-
чок — здрасьте! — Меркурий! Пассажиры могут выйти...»
Однако выйти они пока не могли. Нельзя было открыть люк,
пока автоматы не проведут разведку по «форме № 7». Замеры тем-
ператур, радиации, напряженности полей, пробы грунта, невесть что
еще, пулеметные очереди цифр и знаков в окошечке анализатора,
прежде чем загорится зеленый огонек и кибермозг голосом хоро-
шенькой стюардессы объявит: «Выход возможен. Необходим ска-
фандр №...».
Нигде зависимость человека от созданной им самим техники не
представала с такой наглядностью, как в космосе. В ожидании они
10
стояли друг против друга, все трое, смущенно улыбаясь и не зная,
как надлежит вести себя в такую минуту. Хорошо Бааде умудрился
«обезвредить» камеру, которая должна была сработать при посадке
и запечатлеть для истории их мужественные, торжественные или
какие там еще лица.
— Включите-ка звукопеленгатор,— сказал Полынов.
Шумерин пожал плечами (какой может быть звук в столь раз-
реженной атмосфере?), но просьбу выполнил.
Звук, однако же, был. Космонавты переглянулись. Первый услы-
шанный ими на Меркурии звук донельзя напоминал что-то зна-
комое.
— Похоже на шуршание сухих листьев,— определил Полынов.
— Вот-вот,— подтвердил Шумерин.— Летели на край света по-
слушать шелест осенних листьев. Уместный комментарий к нашему
небольшому спору.
— Согласись, однако, что мы не ожидали этого. Ветер?
— Скоро узнаем.
— И узнавать нечего, достаточно осведомиться у нашего кибер-
оракула,— сказал Бааде.
Его пальцы проделали необходимую манипуляцию.
— Вот видите,— указал он на очередную, вызванную его дви-
жением цифирь. — Никакого ветра. Спросите, и будет отвечено
вам!
— Тем нэ менее мы не знаем, что там шуршит,— возразил По-
лынов.
— Ох, уж мне эти естественники и гуманитарии! — Бааде по-
хлопал Полынова по плечу.— Просто мы не задали приборам надле-
жащего вопроса. Задать?
Шумерин и Полынов, не сговариваясь, покачали головой.
— Сами узнаем, — сказал капитан.
Разговор угас. Нет ничего томительнее последних минут. Когда
ждешь, время обретает тяжесть, от которой устает тело. Полынов
уже начал переминаться с ноги на ногу. И тут кибернетическая
«стюардесса» наконец смилостивилась: корабль объявил, что чело-
века за бортом не поджидает никакая опасность, и он волен, если
желает, выйти.
— Вы — первым,— почему-то переходя на «вы», сказал капи-
тану Полынов.
Шлюзовая едва вмещала троих. Полынов стоял у люка и смо-
трел, как Шумерин медленно и неуклюже спускается по трапу.
Психолог впервые высаживался на планету, где еще никто не бывал.
И остальные тоже. Что Колумб с его крохотным континентом! Они
вступали во владение новым миром. Сбывались детские мечты, но
тогда все выглядело иначе. Как именно, помнилось плохо. Кажется,
11
все представало лазоревым и песнопенным, сердце ликовало от
счастья, и он, конечно же, произносил какую-то историческую фра-
зу, без которой, понятно, никак нельзя было обойтись. Был ли он
счастлив теперь? Полынов не знал, что ответить: все происходило
чересчур буднично, спокойно, просто. И немного тревожно, как
при взгляде с головокружительной высоты, когда сам находишься в
безопасности, хотя и стоишь на краю. Но разочарования он не ис-
пытывал. Ни малейшего. Может, так оно и выглядит — счастье боль-
шого свершения?
Поверхность чужой планеты казалась не совсем обычной. Ка-
кой-то нерезкий облик и цвет, впечатление, словно глядишь сквозь
запыленное стекло. Всюду мелко раскрошенный, похожий на шлак
камень. Над его ровными отвалами там и сям возвышаются иссиня-
черные, удлиненные тенями глыбы. Так до горизонта, везде.
Шумерин прицелился ступить на ровную площадку меркуриан-
ской поверхности. Немного поколебался, видимо, и его смущала не-
резкость всего окружающего. Высоко занес ногу, откинул голову и
шагнул, как на церемониальном марше.
И едва не упал —• нога по щиколотку ушла в этот плотный, как
казалось, «шлак» инопланетной печи. Из-под ноги взвился дымок.
Полынов и Бааде, не выдержав, рассмеялись чуть более нервно,
чем того требовали обстоятельства.
— Вот так штука! — присвистнул Шумерин, нагибаясь и всматри-
ваясь.— Все смазано из-за.. Каменные испарения, так что ли?.
Тут было не до исторических фраз! Космонавты сбежали вниз.
Да, над рассыпчатыми камнями если к ним наклониться, было за-
метно легкое марево, какое в жаркий день возникает над степью.
— Ну это, в общем, понятно,— Бааде поднялся с колен и ма-
шинально обмахнул их рукой в толстой перчатке.— Почти двести
градусов, никакого ветра, сила тяжести невелика, камень «парит»...
Могли заранее догадаться, ведь это известно.
Полынов неохотно кивнул. Вид незнакомых пейзажей всегда его
волновал. Тем более он мечтал о первой встрече с Меркурием. Но
сейчас чем далее он вглядывался в пейзаж чужой планеты, тем
сильнее в нем росли безотчетное раздражение и неприязнь.
Огромное солнце опиралось на близкий горизонт Меркурия
среди белого пламени. Такого яркого, что горизонт плавился и про-
гибался, как под тяжестью.
Вверху застыло черно-фирлетовое небо. В космическом холоде
медленно шевелились багровые языки протуберанцев. Оттого еще
более усиливалось впечатление разверзнутой печи, готовой обру-
шить, вывалить на Меркурий жар и огонь.
Но от Солнца вдаль отлетали жемчужные крылья короны; в их
взмахе таилась прохлада сумерек. Неистовый полдень, непрогл яд-
12
ная ночь, мягкий вечер — все соседствовало в противоестествен-
ном контрасте. Меркурианский воздух мерцал и светился, его зыб-
кое колыхание пронизывало свет и тень. Как мгла, хотя это и не бы-
ло мглой. Неуловимый трепет пространства, дрожание эфира — это-
му не было точного названия.
— Черт! — выругался Полынов. Его глаза учащенно моргали,
веки непроизвольно стремились устранить помеху — стереть несу-
ществующую слезу.
Остальные испытывали нечто похожее, зрению никак не удава-
лось приспособиться к непривычной обстановке. Разум почему-то не
хотел принимать то, что видел взгляд, что-то рассогласовывалось в
восприятии, и это было неприятно.
— Не совсем понимаю, в чем дело,— проговорил Шумерин.— В
конце концов на Луне...
— Там нет атмосферы,— возразил Бааде.— А здесь мы оказа-
лись внутри своего рода газосветной трубки. Или внутри слабенько-
го полярного сияния, если так больше нравится. Разреженная атмос-
фера, близость Солнца и, как следствие, высокая ионизация газов.
В общем, чистая физика, как и все на свете. И между прочим...
Он обвел всех смеющимся, одновременно торжествующим
взглядом.
— ...Между прочим, мы превратились в святых.
Он поднял к голове руку, и тут все заметили, что над шлемами
горят едва различимые на фоне неба лучистые нимбы. Трепетные
искры пробегали и по корпусу корабля.
— Электризация! — воскликнул Полынов.
— Она самая. И знаете, что мы приняли за шорох листьев? По-
трескивание этих самых разрядов.
— Вот вам и вся поэзия,— заметил Шумерин.
— Н-да,— сказал Полынов.— Поговорку, пожалуй, следует пере-
иначить: «Лучше один раз увидеть своими глазами, чем сто раз
взглянуть на приборы».
— Ну-ну,— усмехнулся Бааде.— Дуй в том же направлении даль-
ше, до обскурантизма уже недалеко!
— А я туда не спешу,— в тон ему ответил Полынов.— Кстати,
где наши «исторические фразы», где, наконец, подобающая случаю
киносъемка? Мы злостно игнорируем и манкируем, это нам так не
пройдет!
Они еще некоторое время шутили, как бы оттягивая время не-
избежных забот и хлопот. В действительности им хотелось избавить-
ся от первого впечатления, которое доставил им Меркурий; разгля-
дывать его почему-то уже не хотелось, но сознаться в этом было
неловко. Здесь ничего не значили обычные оценки. «Прекрасный»,
«неземной», «жуткий» — эти и подобные им слова не годились, 6ы-
13
ли пустышками. А других они не могли найти. То был воистину чу-
жой мир, и он требовал каких-то новых определений, слов и поня-
тий, которых, быть может, не было в земном языке.
Однако они прилетели исследовать, а не копаться в пережива-
ниях. У них были задачи, программа и цель работ никакие эмоции
не должны были на это влиять.
— Именем человечества — и во благо Земли! — расправив пле-
чи, капитан наконец произнес сакраментальную фразу, и все засты-
ли, как при подъеме флага.
Шумерин хозяйским взглядом окинул площадку аппаратурного
полигона. Порядок все, что надлежало установить здесь, было
установлено как надо и точно в срок. Блестит сейсмограф, похожий
на огромную, вколотую в почву канцелярскую кнопку. Прочие при-
боры тоже задействованы. В тени скалы притаились датчики косми-
ческих излучений. Солнечные бури тоже будут отмечены и проана-
лизированы. Правда, некоторые того же рода приборы дежурят
и на корабле, но инструкция есть инструкция, ее надлежит со-
блюдать.
Иначе нельзя, никак нельзя. Сколько бы информации ни было
собрано, все мало, все недостаточно и так будет всегда, поскольку
путь познания бесконечен. Банальная, как дважды два, истина.
Вся площадка поблескивает усиками и чашами антенн, зрачка-
ми видеокамер, ноздреватыми уловителями газозаборников. Стадо
чутких машин. Или скорее плантация диковинных растений взра-
щенных усилиями тысяч и тысяч умов, начиная с Демокрита, Копер-
ника, Галилея и более ранних, безвестных мыслителей древности.
На этом поле зреет урожай информации. Человек, наконец, может
уйти: урожай вырастет без него.
Но сколько времени отдано этой аппаратуре, ее установке, от-
ладке! Все правильно и необходимо, только они лишились по край-
ней мере двух поездок в глубь планеты. Обидно, по-человечески
обидно. Хочется идти смотреть, ощущать, набираться впечатлений.
А цифры везде одинаковы. Что здесь, что на Земле, что в другой
галактике.
И к чему, если вдуматься, сводится роль первооткрывателей?
Кто они? Надзиратели за умными машинами? Экскурсанты, которые
осматривают планету, по ходу дела пополняя сведения, полученные
от автоматов?
Нет, конечно, он не прав. Цифры мертвы и безгласны. Что такое
сама по себе «температура плюс сорок градусов по Цельсию», ска-
жем? Ничто, пустой звук. Лишь человеческие ощущения оживляют
эту абстракцию. Сухость губ, рубашка, прилипшая к телу, горячие
14
толчки сердца и многое, многое другое связывается тогда с нею.
Меркурий еще не коснулся души человека, так-то вот. Автома-
ты открыли его для рассудка. Но только люди способны открыть
его для чувств и настоящего разума. Нельзя любить или ненави-
деть абстракцию. Нельзя расселить ум и чувство по разным кварти-
рам — в душе пройдет трещина. Что-то уйдет в будущее, поселится
в схематическом мире рационализма,, а что-то останется в прошлом
среди привычных лесов, лугов и полей, будет скулить и ныть, как
заблудший щенок. Тоже, конечно, не новая мысль, но почему-то мы
часто ее забываем.
Им обживать Меркурий. Им открывать его для человека. тО(
как они это сделают,— от этого зависит, станет ли человечество
богаче. Богаче знаниями, впечатлениями, красками, лучшим пони-
манием природы и себя в ней. Мир должен стать щедрее, обиль-
нее, яснее после их полета.
Пожалуй, из этих размышлений можно было бы извлечь «исто-
рическую фразу», которую должно было произнести сразу после
посадки... И уж во всяком случае это главная цель их работ, хотя
она и отсутствует в плане. Никто, никогда ничего подобного не за-
писывал ни в какую программу космических исследований и поле-
тов; удивительно, почему так. Быть может, это никак не алгоритми-
зуется? Или представляется второстепенным? Или такая задача по
плечу лишь искусству? Тогда почему здесь они, а не писатели и ху-
дожники? Словом, «философствуй, если не хочешь спокойно за-
снуть», как говорит Бааде. С Полыновым бы порассуждать об этом,
но нёльзя: обязанность врача и психолога заставит его обеспокоить-
ся о душевном состоянии капитана и что тут может начаться! Нет,
будем бодрыми и уверенными, и сомневающимися лишь по делу, на
предмет, как его лучше выполнить...
— Капитан, вездеход подготовлен!
Бааде и Полынов приближались к нему, на мгновение солнце
оказалось за их спинами, и они превратились в черные бесплотные
силуэты.
— Зайдите сбоку,— усмехнулся Шумерин.— Не изображайте со-
бой дырки в небе.
Они сразу поняли, что имеется в виду, и заулыбались непритя-
зательной шутке.
— Так в путь, капитан? — осведомился Бааде.— Согласно про-
грамме и по велению, так сказать, души?
— Согласно программе,— сказал Полынов,— перед дальней раз-
ведкой запланирован отдых и сон.
— Ах, как мы переутомились, бедняжечки!
— Слово врача — закон,— развел руками Шумерин.
— Слово врача — закон, и слово капитана — закон, а в подчи-
нении у вас только я! Справедливо ли? Не объявить ли мне себ
угнетенным меньшинством, а?
Без юмора человеку в космосе делать нечего, и, поворачиваясь,
чтобы идти к кораблю, Шумерин собирался ответить в том же лег-
комысленном духе, когда заметил это.
Оно надвигалось из темного полушария Меркурия, близилось
бесшумно и быстро. Серая полоска чего-то.
— Там, сзади!— выкрикнул Шумерин.
Обернуться и посмотреть было делом мгновения. В сером
невзрачной полоске не виделось ничего угрожающего, кроме того,
что она приближалась и была неизвестно чем.
— К кораблю!
Переход от невозмутимого спокойствия к тревоге был так стре-
мителен, а перемена столь неправдоподобна, что разум не хотел
верить. Но привычка к опасности подобна рефлексу, они побежали
что было мочи, тем не менее краем глаза каждый следил за гори-
зонтом, откуда надвигалась угроза. Близкий край видимой равничь.
мог укрупнить ее истинный размер, ведь зрение человека сформи-
ровано Землей, а не вдвое меньшим Меркурием, вдобавок все не-
понятное и опасное предстает преувеличенным. Но как бы там ни
было, теперь они видели не полоску, а мутный туманный вал, кото-
рый мчался и ширился.
Они уже были у люка, когда Полынов сказал:
— На гребне — пена?..
Да, это было похоже. И это было самым невероятным. По рас-
каленной равнине катился вал хмурой талой воды, даже неистозсе
солнце не блестело в ней, так это выглядело, хотя, конечно, было
обманом: будь это вода, в ней тысячами бликов блестело бы
солнце.
Но раздумывать было некогда. Массивный люк щелчком за-
хлопнулся за ними. Насосы с шумом послали в камеру струи
воздуха. Тени, отбрасываемые лампами потолка, быстро теряли
космическую черноту становились земными, прозрачными. С той
же быстротой к людям возвращалось спокойствие.
— В рубку,— скомандовал Шумерин, когда смолк шум на-
сосов.
Они ждали толчка. Ждали и верили, что он будет несильным —
корабль мог устоять и против удара морской волны. Но толчка не
последовало. Ни сильного, ни слабого — никакого.
— Однако...— сказал Шумерин, первым врываясь в рубку.
Ни через иллюминаторы, ни на экране локатора они не увидели
ничего. Уже привычная равнина в грифельных пятнах теней, вот и
все. Ни малейшего следа промчавшегося вала. Никаких поврежде-
ний на полигоне.
16
— Итак? — отрывисто спросил Шумерин.
— Феномен,— пробормотал Бааде, по-медвежьи усаживаясь в
креслр.— Сейчас разберемся...
Он наклонился над пультом.
— Два феномена,— уточнил Полынов.— Надо разобраться в
том, откуда взялась... гм... жидкость, и в том, куда она делась.
С минуту Бааде просматривал данные,
— М-да — сказал он.— Зафиксирован лишь слабый скачок по-
вышения плотности газов. Порыв меркурианского, так сказать, ветра,
не более. Но это, в общем, естественно: корабельные датчики рас-
положены высоко, а вал, очевидно, прошел под опорами, он был
куда меньше, чем нам показалось.
— У страха глаза велики,— подтвердил Полынов.
— Именно. Что ж, раскинем умом, по-моему, все не так слож-
но. С неосвещенной стороны Меркурия на нас ринулся поток жид-
кости, эго мы наблюдали. Нам известно, что в темном полушарии
есть и ледники и озера. Это факт номер два. Стало быть возможны
прорывы, выбросы, «наводнения». Мы стоим в котловине, неподале-
ку от края ночи. При малой силе тяжести... Поток, меркурианское
наводнение, вот как это называется.
— Логично,— кивнул Полынов.— Имеется лишь одна неясность:
почему эта жидкость не кипела на раскаленной равнине? И почему
она так быстро исчезла?
— Выходит, две неясности,— поправил Бааде.— Отвечу..
Со стороны их разговор производил, вероятно, странное впе-
чатление. Люди, только что пережившие потрясение, спокойно си-
дят друг против друга, говорят так, будто решают абстрактную, ака-
демическую задачу. Без лишних слов и эмоций, совсем как логиче-
ские машины. Но в космосе да и не только в космосе, это был
единственно возможный стиль поведения. Всякая отсебятина влекла
за собой потерю времени, иногда пагубную и невозвратимую.
— Отвечу, почему жидкость могла не кипеть, если то была
жидкость,— продолжал Бааде.— Во-первых, она кипела. Корабель-
ный анализатор зафиксировал «порыв ветра», не так ли? Кроме того,
я успел заметить усилившееся мерцание атмосферы, должно быть,
вы тоже заметили это...
— Особенно сильное там, откуда катился вал,— сказал Шу-
мерин.
— Оно было вызвано усилившимся испарением. Но! Опыты
Николаева — Графтена с жидкими газами того же состава, что на
Меркурии, показывают, что в определенных условиях некоторые
соединения благородных газов играют роль замедлителя испарений.
Это лабораторный факт.
— Однако внезапное исчезновение..
2 Л Биленкин	17
— Не внезапное. Мы были лишены возможности наблюдать по-
ток в течение нескольких минут. Бесспорно, в начале своего движе-
ния он имел низкую температуру. Быстрота движения замедлила
его прогрев. Но рано или поздно температура всей массы должна
была достичь критической точки. Тогда — пф! — все взметнулось па-
ром. Превратилось в «порыв меркурианского ветра». Вот почему и
толчка не было.
— Хорошо,— сказал Попынов вставая.— В физике лучше, чем
в других науках, все поддается проверке С вашего разрешения, ка-
питан, я пройду на площадку и взгляну на показания тамошних
приборов. Надеюсь, Бааде доверит мне проверку этой своей ги-
потезы.
— Энтузиазм наказуем,— усмехнулся Шумерин.— Действуй!
Вскоре они увидели психолога на площадке. Скафандр сковывал
его движения, делал их неуклюжими. Минуту-другую Полынов во-
зился с газоанализатором и метеоприборами. В какой-то миг рука
психолога, как бы в недоумении, потянулась к затылку, жест более
чем понятный в земных условиях, но смешной, когда человек обла-
чен в скафандр и никак свой собственный затылок почесать не
может.
— Ну? — хором спросили оба, когда он вернулся.
— Ум человеческий кое-чего стоит...
— Состав? — быстро спросил Бааде.
«— Соединения гелия и неона с... Да вот запись.
Бааде схватил листок.
— Николаев и Графтен будут довольны... Ну и каракули у те-
бя, однако!
— Спешил, виноват...
— А чего, интересно ты полез в потылицу? — прищурясь, осве-
домился Шумерин.
— Что? — не сразу понял Полынов.— А... Меня удивил состав
вещества. Благородные газы не так-то легко образуют соединения,
тем более эти...
— Нет, братец, психология тебя портит! — рассмеялся Бааде.—
Лучше держись биологии, она ближе к точным наукам. Забыл, ка-
кая тут радиация, или не знаешь, насколько она увеличивает реак-
ционную способность вещества?
— Ах, да, конечно... Какие будут распоряжения, капитан?
— Прежние,— ответил Шумерин.— Отдых перед дальней раз-
ведкой, желателен сон. Все по твоим собственным рекомендациям.
— Тогда добавлю еще одну: медосмотр перед выходом в поле.
— Что? — Бааде шумно повернулся к Полынову.— Андрюша, по-
бойся бога которого нет! Ты никогда не был педантом!
— Капитан, я настаиваю. .
18
— Тебе видней.— Шумерин нахмурился.— Не вижу необходи-
мости, но... Тебя смущает что-нибудь?
— Нет. Но у меня в ушах все еще звенит твой крик: «Там, сза-
ди!»
— Ну, в таком случае и я настаиваю на медосмотре. Уж коли
врач начал нервничать...
— Кто согласен остаться? — спросил Шумерин, Он предвидел,
что добровольца, конечно, не будет, и готовил себя к неприятной
обязанности сказать одному из друзей: «Останешься ты».
Но вопреки ожиданию согласился Полынов. Бааде с удивлени-
ем взглянул на него.
— Люблю самопожертвование...
— Все куда проще,— с улыбкой отозвался Полынов.— Капитан
обязан мыслить рационально и прагматично, следовательно, кого
он намеревался оставить? Конечно, не физика, а бесполезного в
разведке биолога, тем паче психолога. Ну а я облегчил его совесть,
заодно выказал себя альтруистом, что мне, надеюсь, зачтется.
— Нет, психологи все-таки невозможный народ,— Бааде опустил
руку на плечо Полынова.— Никак не пойму, за что я тебя люблю...
Расставались они возле вездехода. Шумерин и Бааде уселись в
машину. Полынов помахал им вслед. Взмах его руки метнулся по
почве черной стремительной тенью. И когда вездеход скрылся за
горизонтом, психолог внезапно почувствовал себя маленьким, оди-
ноким, как ребенок в пустой и темной комнате. Он заспешил
к люку.
Вездеход мерно покачивало. Он шел прямо к солнцу, и стена
белого пламени приподнималась над горизонтом, пока светило не
повисло над ним огромным сгустком слепящего пламени.
Однообразный пейзаж — раскрошенный камень, мозаика его
светотени — менялся. Казалось, они ехали в жерло разверзшейся
печи, которое вываливало им навстречу покров раскаленного шлака.
Даже светофильтры не могли притушить его отблеск, и Шумерин
попеременно отклонял машину то влево, то вправо, заставляя ее
идти галсами, как яхту при встречном ветре.
Солнце поднималось все выше. Оно, будто чудовищный огнен-
ный краб, ползло к зениту. Небо почернело, как в космосе, тени
невысоких камней исчезли, все стало сверкающей далью.
Люди молчали. Не хотелось говорить, трудно было говорить.
Неподалеку обозначилась Ни на что не похожая гряда. Длин-
ные прозрачные кристаллы кварца торчали пиками, острия которых
9
19
были нацелены прямо на солнце, словно и минерал стремился при-
нять как можно меньше тепла и света Очевидно, это было случай
ностью, ведь Меркурий все же вращается, хотя и медленно. Но кто
мог знать наверняка?
— Свет и смерть — здесь они равнозначны,— прошептал Шу-
мерин.
— Сейчас осмотрим кристаллы или на обратном пути? — спро-
сил Бааде.
— На обратном. Пока надо составить общее представление о
Меркурии и сделать положенное по программе.
Разговор сам собой оборвался.
Даже в космосе, тем более на Земле, они чувствовали напол-
ненность времени. Десять минут, час — эти слова всегда что-то
значили. Сейчас в этом завораживающем беге их смысл терялся.
Промежуток чего, между чем и чем? Что значили часы и минуты в
мире, где, казалось, ничто не менялось, ничего не происходило, где
солнце неделями не меняло свою видимую позицию? Как можно
осознать движение времени, если, перемещаясь, неизменно оста-
ешься в центре ровного, слепящего круга?
Шумерин надеялся, что это гипнотическое впечатление рассеется,
когда они выйдут из машины и возьмутся за дело, поэтому обра-
довался, когда на пути возник первый тектонический разлом, кото-
рый надлежало обследовать и который ничем особенным не выде-
лялся на местности — просто небольшая гряда скал и перед ней не-
ровная ложбина. Из космоса тот же разлом виделся исполинским,
иссекшим планету шрамом. А тут проедешь — и не догадаешься.
Работа, как всегда, поглотила их внимание, и пока они действо-
вали, вели измерения, собирали образцы пород, все вроде бы стало
обычным, таким же, как на Луне. Кроме давящего Ьвета, чья мате-
риальность была уже не физикой, а ощущением, гнетом. Что свето-
фильтры шлема? Они оберегали зрение от перегрузок, но не от
представлений, каков же здесь свет.
И еще — жара. Они ее не испытывали в скафандре и, однако,
чувствовали: неосязаемая, она тем не менее влияла на психику, ибо
видит не столько глаз, сколько мозг. Полынов мог бы наилодроб-
нейшим образом разъяснить это, но его с ними не было.
Нет, пешие изыскания не доставили им удовольствия ни здесь,
на разломе, ни в метеоритном кратере, который они пересекли,
Правда, много ходить нужды не было: вездеход представлял собой
передвижную лабораторию, которая работала в автоматическом ре-
жиме и сама выполняла большую часть программы.
Шумерин надеялся, что когда они снова отправятся в путь и
надолго останутся в машине, давящее ощущение жары и света от-
пустит их. Но этого не произошло. Жара проникала со светом, ее
20
усиливало воображение — ведь снаружи мо*ло плавиться олово.
Для человека не обязательно бросить взгляд на солнце, чтобы ощу-
тить боль в глазах; достаточно в кромешной темноте живо пред-
ставить солнце...
Только движение развеивало это неприятное чувство, может
быть, по аналогии с Землей, где скорость перемещения возбуждала
охлаждающий ветерок. И сменивший капитана Бааде не поворачивал
руля, а Шумерин не возражал против бездумного движения все
дальше и дальше. В конце концов их главная на сегодня задача —
разведка местности. Движение завораживало, увлекало их; са-
ми того не замечая, они уподоблялись летящим на огонь бабоч-
кам.
— Генрих, Миша, не слишком ли далек© вы забрались?..
Грянувший из наушников голос Полынова точно разбудил их.
— Не думаю.— Нахмурившись, Шумерин взглянул на курсо-
граф.— Разведка все-таки есть разведка... Впрочем, мы как раз ду-
мали повернуть.
— Хорошо.— Слова Полынова перебивались треском помех.—
А то я слежу за пеленгом... все дальше забираетесь в пекло... Так
интересно?
Шумерин хотел объяснить, как это вышло, но понял, что это
трудно объяснить даже себе. Кроме того, психологу дай только по-
вод — вцепится.
— Все в порядке, Андрей. Пока ничего интересного, все очень
однообразно, поэтому и колесим...
Было ли правдой то, что он сказал? Да, но не всей, не всей.
— Знаешь,— разворачивая машину, внезапно сказал Бааде,— я
человек трезвый. Без всех этих переживаний-рефлексий, ну, ты по-
нимаешь.. Но сейчас мне вспомнилось...
— Что же?
— Как я мальчишкой ходил в деревне на лыжах. Заберусь да-
леко-далеко, снег слепит кругом холодно, пусто, голо, и местность
уже незнакомая, и дома ждут, беспокоятся, а тянет... Ну еще деся-
ток, еще сотню шагов, может быть, там? А что там, ничего там нет,
все прежнее... Глупо, боязно, не нужно, а идешь. И жутко и ах как
славно. Почему так?
— Спроси у Андрея. Он подробно разъяснит, что такое ориен-
тировочный рефлекс, и с радостью покопается в твоих пережи-
ваниях.
— В наших, Миша, наших!
Теперь обрубленная тень вездехода бежала впереди них Слов-
но неустранимая яма, черный по ходу движения провал.
21
— Действует на нервы,— пожаловался наконец Бааде.— Вдоба-
вок это проклятое мерцание...
Внезапно — Бааде даже притормозил — черный небосвод ко-
лыхнулся, как занавес. Упругие складки налились белеющим светом
и, точно под его тяжестью, вдруг лопнули, разошлись колышущими-
ся прядями и светоткаными нитями.
— Полярное сияние,— Бааде кинул взгляд на шкалу прибо-
ров.— Куда сильнее, чем на Земле, а бледновато...
— Свет солнца все забивает,— сказал Шумерин.— Естественно.
Тем не менее втайне он ждал игры красок, багровых сполохов,
праздничного хоровода огней. Но с неба по-прежнему лился молоч-
ный свет, холодный и ровный, как свечение газосветной трубки От
него на душе становилось неуютно, как ненастным утром, глядящим
в окно неприбранной комнаты. «И никуда ты не уйдешь от Земли,—
подумалось Шумерину,— от памяти о ней... А на темной стороне
Меркурия сейчас, должно быть, красиво».
Сияние потихоньку меркло.
И снова продолжилс я бег через жару под черным небом и пы-
лающим нездешним солнцем, опять началось единоборство с бегу-
щей перед машиной тенью, утомительным однообразием камени-
стой пустыни. Отвалы и гребни шлака, бесконечного миллионолетне-
го шлака, одинокие одряхлевшие скалы, забытый, безжизненный,
навеки сожженный мир... Однообразие нагоняло сон, мерцающее
дрожание атмосферы тоже нагоняло сон и Шумерин сказал себе,
что хватит, отныне он будет занят делом и только делом, и нечего
ему больше глазеть на Меркурий. Напрасно он стыдил себя: «Ведь
я же не где-нибудь — на другой планете, и все, что я вижу сей-
час,— впервые...»
Напрасно он уговаривал себя — утомление завладевало им.
♦
...Толчок, возглас Бааде. Сердце заколотилось, как это было
при резком переходе от полусна к тревожному пробуждению.
— Там, там .. — шептал Бааде.
— Что там? — зло спросил Шумерин, потирая ушибленный ло-
коть.
Бааде вытянул руку. Посреди блескучей равнины, на пологой
возвышенности, стоял концертный рояль.
Шумерин замотал головой. Закрыл глаза, снова открыл их. Ро-
яль не исчез. Нестерпимо сверкали его лакированные бока, черно-
белые клавиши словно ждали прикосновения пальцев.
— Он... появился сразу?
— Не совсем... Мерцающее пятнышко, а затем.. Этого не мо
жет быть!
22
— Сам знаю! Кто из нас спятил: мы или Меркурий? Подведи
машину...
Шумерин ждал, что рояль сгинет, как только они приблизятся
к фантому. Но этого не произошло. Бааде застопорил машину. Плыл
горизонт, мельтешило белесое марево, незыблемо стоял призрак
рояля.
— Я выйду,— сказал Шумерин.
Он надвинул шлем, вышел. Его тотчас потянуло назад. Черная
пропасть неба над головой, раскаленный камень внизу, а посреди-
не— то, чего не могло быть: концертный рояль.
Шумерин с натугой шагнул. Протянул руку. «Рояль» дрогнул,
подернулся рябью, колыхнулся, исчез. И пока он исчезал, Шумерин
не мог отделаться от впечатления, что и прежде его глаза видели
совсем не то, что было в действительности.
Рукой в перчатке он провел по забралу шлема. Все мерцало
вокруг, то ли сознание отказывалось воспринимать окружающее, то
ли в самой атмосфере было неладно.
Надо было что-то делать, а что? И надо ли?
— Аппаратуру сюда, — прохрипел Шумерин.
Шок оказался сильнее, чем они предполагали. Так раненый по-
рой не сразу чувствует боль. Они занялись измерением всего, что
возможно, хотя было неясно, что, собственно, тут надо искать, ка-
кие данные способны прояснить случившееся. Тем не менее надо
было что-то делать, и они делали это как привыкли, отчасти реф-
лекторно, но более всего потому что всякое явление оставляет
след в окружающем, а значит, необходимо зафиксировать все, что
возможно. И поступая так они тем самым загнали смятение и испуг
в дальний угол сознания, уподобились автоматам, что ослабило шок,
но и сузило восприятие, как это бывает при неотложной и спешной
работе. Это-то и помешало им вовремя заметить перемену на го-
ризонте. А когда она, наконец, дошла до сознания, сердце Шуме-
рина дало оглушительный перебой: обтекая возвышенность, к ним
подступала бесшумная, пыхающая язычками огня масса трущихся
друг о друга глыб.
То, что надлежало сделать в такой ситуации, они проделали в
мгновение ока: аппаратура, с которой они возились, была молние-
носно свернута, заброшена в вездеход, и сами они немедленно очу-
тились в кабине.
— Ну...— только и смог выговорить Шумерин.
Он растерялся, чего с ним почти никогда не бывало. Но ведь
чтобы действовать, надо знать, с чем ты столкнулся, а этого пони-
мания как раз не было.
25
— Да ведь это просто лава...— внезапно сказал Бааде.
— Ты уверен?!
— Я не слепой. Движущиеся глыбы, язычки пламени, вон там
курится газ...
Шумерину вдруг стало легко и радостно. Действительно, лава,
как он сразу не догадался, всего лишь лава, стремительное, как это
бывает на малых планетах, излияние базальта!
Хотя... Он не успел, не смог додумать мелькнувшую мысль ее
вытеснила куда более неотложная. Они окружены лавой, и как те-
перь быть? Если лава захлестнет возвышенность, то сами они
не без риска, все же могут дойти до безопасного места Но вез-
деход...
Шумерин включил связь. Эфир трещал и хрипел, видимо, это
было следствием той же электромагнитной бури, которая недавно —
вечность назад! — полыхнула сиянием. Упрямо, с ювелирной точно-
стью Шумерин настраивался на волну. Краем глаза он следил за
лавой. Она медленно надвигалась. Неровную поверхность темного
вала кое-где расцвечивали красноватые провалы, там пробегали го-
лубоватые огоньки.
— Красиво,— пробормотал Бааде.— Что, связи нет?
Но тут отчетливо, будто Полынов вдруг очутился в кабине,
сквозь помехи пробился голос психолога.
— Слышу! В чем дело?
Шумерин коротко объяснил.
— Понятно! Запускаю зонд, готовлюсь к вылету!
— Сядет? — тихо спросил Бааде.
— Должен,— ответил Шумерин.
Сверкающей каплей ртути по небу прокатился телезонд. Сни-
зился завис над вездеходом.
— Послушайте,— донесся смятый шумами голос Полынова,—
лава еще не подступила к вам?
— Нет, места для реалета пока достаточно. Тебе что, плохо видно?
Ответ последовал не сразу.
— Вот что... Не обращайте внимания на пустяки. Гоните маши-
ну сквозь лаву!
Шумерин вдруг понял.
— Андрей! — закричал он.— Что происходит?!
— Ничего страшного. Смело вперед!
— Не понимаю...— пробормотал Бааде. Он в растерянности гля-
дел на лаву.— Это тоже... рояль?
— Неважно, — сказал Шумерин. — Вперед!
Вездеход, покачиваясь, сполз. Шумерин не спускал взгляда с
датчика наружной температуры. Перед машины коснулся лавы. И
она призрачно взвихрилась, раздалась перед ней.
24
— Теперь,— подытожил Шумерин,— самое лучшее для нас —
закрыть глаза и до самого корабля не открывать их, что бы ни тво-
рилось вокруг.
По настоянию Шумерина иллюминатор был зашторен. Посреди
уютного, в четырех стенах, мирка, на столе мирно пускал струйки
пара пузатый кофейник.
Шумерин то вставал, то садился, отхлебывая кофе обжигался,
ставил чашку обратно (на блюдце уже разлилась лужа) и снова тя-
нулся к кофе.
— Нет, Андрей, ты скажи прямо: мы... нормальны?
Вместо ответа Полынов неторопливо размешал сахар, зачерп-
нул в ложечку кофе осторожно подул на нее, словно ребенок, для
которого нет ничего важней, как не обжечься. Все невольно воззри-
лись на столь необычайное действо. Руки Шумерина, которые бес-
покойно ерзали по столу, хватая то ложечку, то солонку, наконец
улеглись спокойно.
— Так-то лучше, — удовлетворенно кивнул Полынов и отхлебнул
из чашки.— Что ж, скажу правду, только правду, ничего, кроме
правды: вы оба совершенно здоровы.
— Почему ты так уверен? — Бааде сосредоточенно пил кофе,
чашку за чашкой, не замечая ни количества выпитого, ни кофейной
гущи.
— Во-первых, перед экспедицией я не случайно настоял на
осмотре. Немножко была повышена нервная возбудимость — и
только. Вполне объяснимо: необычная обстановка, неожиданный
вал...
— Какой еще вал?
— Тот самый, который потом испарился.
— A-а! Я успел забыть о нем.
— Напрасно. Во-вторых, моя убежденность основывается на
том, что в ваше отсутствие я проверил и свое состояние. Норма!
Наконец, третье, самое главное: все, что вы видели,— это мираж
и только мираж.
— Я ждал, что ты скажешь именно это,— глухо сказал Шуме-
рин.— Но, пожалуйста, не надо успокоительных пилюль. Скажи
правду.
— Правду?! —Полынов не сдержал изумления,— Какая еще мо-
жет быть правда? Я не понял тебя.
— А я тебя. Вал, который затем испарился...
— Что — вал?
— По-твоему, и это мираж?
— Да!
25
— Но показания приборов, которые ты сам...
Полынов опустил взгляд.
— Ладно,— сказал он.— Вот моя голова, рубите. Ничего такого
приборы не показывали. Так, легкий ветерок, как выразился Баа-
де... Я взял на себя грех, умолчал до поры, до времени. Иначе мне
трудно было бы разобраться в состоянии вашей психики, сильные
эмоции спутали бы картину. А мне надо было знать точно — мираж
это или коллективная галлюцинация.
Бааде неожиданно махнул рукой — мол, все равно безнадежно,
не разберетесь — и поудобнее устроился в кресле. И почему-то это
подействовало облегчающе.
— Твой поступок меня мало волнует. Сейчас,— капитан выра-
зительно посмотрел на Полынова,—Пока. Значит, по-твоему, и лава
мираж?
— Когда я сравнил ваше описание с тем, что увидел на теле-
экране, мне в глаза бросилось разительное несоответствие. Я от-
четливо видел, как лава затопила ходовую часть вездехода, чего, по
вашим словам, не было. Отсюда простейшее умозаключение.
— Ах вот как, простейшее! — Шумерин не мог сдержать иро-
нии.— Насколько я понимаю, мираж, пусть самый размеркуриан-
ский, есть переброшенное через пространство отображение реаль-
но существующих т@л и явлений. Я ошибаюсь?
— Нет. Добавь только, что мираж не всегда просто отличить от
действительности.
— Тогда откуда, черт побери, на этой дурацкой планете мог
появиться рояль?!
— Какой рояль?..
Шумерин пояснил — какой. Полынов приложил неимоверное
усилие, чтобы хотя бы внешне остаться спокойным.
— Все? — спросил он, когда Шумерин умолк.
— Тебе мало?
— Почему ты сразу не рассказал о «рояле»?
— Ты сам настоял: потом, потом, отдохнем сначала, кофейку
выпьем... Догадываюсь, к чему все эти психологические штучки, но,
право, сейчас они ни к чему.
Шумерин говорил сдержанно, но голос его клокотал, Вместо
ответа Полынов закрыл глаза, растопырил пальцы и вслепую свел
их. Они сошлись точно. Шумерина затрясло. Полынов бросил на не-
го быстрый взгляд.
— Друзья, мы перестали быть такими, какими были недавно,
вот что я вам скажу, — сказал Бааде.
— Ты прав.— Полынов стиснул кулак.—Мы изменились. Любо-
пытная планетка, этот Меркурий... Ничего, разберемся. Нет, рояль
26
миражем, разумеется, не был. Вот это уже смахивает на галлюци-
нацию.
— Что уже по ведомству психиатрии,— холодно сказал Шу-
мерин.
— Почему-то именно здоровые люди болезненнее всего воспри-
нимают это слово,— не менее холодно ответил психолог.— Меж тем
галлюцинации возможны у самого что ни на есть нормального че-
ловека. Мы единственные существа на Земле, способные видеть то,
чего в действительности нет.
— Даже рояль на Меркурии?
— Хоть Эйфелеву башню.
— Утешил... Значит, мы и шагу ступить не можем без риска по-
лучить оплеуху от какого-нибудь призрака собственного вообра-
жения?
— Вот этого я не говорил... Есть кофродеин. Еще не было слу-
чая, чтобы он не снимал галлюцинации. Моя ошибка, что я не дал
его вам перед поездкой.
— И это не единственная твоя ошибка. Как, впрочем, и наша.
Полынов ничего не мог возразить. Про себя он подумал, что
даже не в состоянии толком объяснить, почему он поступил так, а
не иначе. Это угнетало больше всего.
— Бааде, а ты что думаешь? — спросил Шумерин.
— Я? Я не думаю, я молчу. Всякие там видения, галлюцинации
и прочие бзики относятся к той потусторонней сфере, в которой
порядочному инженеру и физику делать нечего. Наука лишь то,
что подвластно числу и мере. А в субъективном хозяйстве нашего
друга нет даже единиц измерений — каких-нибудь там чувствоам-
пер или волиметров...
Полынов невольно улыбнулся.
— Ладно, Генрих, я тебе это еще припомню! Тем более что все
это устарелые представления. Лучше вот что скажи: мираж тоже
потустороннее явление?
— Отнюдь. Мираж — чистая физика.
— Твои средства позволяют надежно отличить его от действи-
тельности?
— Разумеется!
— Прекрасно! Предлагаю такой план проверки. Мы вновь от-
правляемся на разведку. Я и Бааде. Кофродеином я заранее сни-
маю всякую возможность галлюцинаций. Вот тогда, если нам встре-
тится что-то необычное, Бааде возьмет свои числа и меры... И все
станет ясным.
— Ясность, какое прекрасное слово! — Шумерин налил себе
остывший кофе — План действительно прост: или — или, а третьего
не дано. Только...
27
— Что только? — ревниво переспросил Полынов.
— Так, ничего... Твое мнение, Генрих?
Бааде важно кивнул.
— Полынов мыслит, как физик.
Психолог отвесил церемонный поклон.
— Хорошо,— сказал Шумерин.— Где не потерян юмор, там ни-
что не потеряно. План принимается с одной лишь поправкой. Чер-
товщина чертовщиной, а график графиком: чтобы его совсем не
сорвать, попутно разведайте темную сторону Меркурия. Надеюсь,
Андрей, твоему плену это не противоречит?
— Заранее ничего не могу сказать. Ладно, согласен. Но преж-
де еще раз проверим свое состояние... с помощью чисел и меры.
Оставшись один, Полынов оценивающе оглядел стол — стопка
книг, переносной, в футляре, томограф, игрушечный Буратино,—
схватил блокнот и с силой запустил его в угол. Трепеща страница-
ми, блокнот описал широкую дугу и шлепнулся о стену.
Испытанное средство разрядки помогло. Полынов сел, уставил-
ся взглядом в точку и постарался вспомнить, когда, при каких об-
стоятельствах он делал несколько ошибок подряд. Сознание услуж-
ливо подсказало: после внезапного перехода из привычной обста-
новки в незнакомую, бурную. Дважды два — четыре... Он знал об
этой особенности человеческой психики, знал давно и в свое время
разработал надеждую, как полагал, систему психоупражнений, кото-
рая заранее должна была подготовить его к стрессовым перегруз-
кам. Но хотя и тут он все проделал заблаговременно и как надо,
привычная система не сработала — почему?
Докопаться до истины не удавалось — это раздражало и зли-
ло. Врачу — исцелися сам... Оставалось загнать эти размышления в
подсознание и заняться совсем другим делом. Тогда, быть может,
ответ постучится сам. В старину это называлось озарением.
Полынов прошел в аппаратурную медотсека и, не зажигая све-
та, нажал знакомую кнопку. В темноте призрачно засиял шар пси-
хомодели. Полынов склонился над ним. Для непосвященного объем
шара представал головоломкой фосфоресцирующих плоскостей, раз-
ноцветных узоров, каких-то тяжей, переплетений, голубоватых то-
чек и звездочек. Видимого порядка в этом сумбуре не было, но
для Полынова модель душевного состояния членов экипажа была
открытой книгой. Он набрал нужное сочетание команд, и в желто-
ватой прозрачности шара шевельнулись три тонкие, как нерв, кри-
вые. Он подвел их ближе к сетчатой, парусом изогнутой поверхно-
сти, которую густо усеивали голубоватые звездочки.
— Галлюцинаторные кривые в норме,— пробормотал он, регу-
28
лируя яркость.— У Бааде она вообще вне всякой критики. Попробу-
ем, что будет с кофродеином...
Он проиграл эту математическую задачу. Как и ожидалось кри-
вые опали и почти погасли.
— Классика! Попробуем так...
И он обрушил на модель вихрь потрясений. Опасности, неожи-
данности, в которых было все—блеск молнии, порыв урагана, пры-
жок тигра из зарослей, удар землетрясения,—сотрясали шар Под-
стегиваемая прыжками кривых, закружилась метель голубоватых то-
чек и звездочек; столкновение двух звездочек рождало фонтаниру-
ющую вспышку; там же, где Друг с другом соприкасались кривые,
ПО ним, как по нити электролампочки, пробегал ослепительный раз-
ряд. Отчаяние, дерзость, смелость, воодушевление, страх — все в до-
ли секунды пробегало перед глазами психолога, вызывая в модели
лавинные сдвиги, сотрясая самые основы духовного мира тех, чьи
чувства, воля, желания, интеллект были смоделированы в этом хао-
се огоньков.
Да, кустарщиной тут уже и не пахло! Это без психомодели он
был кустарем, а с ней — чуть ли не бог. Полынов не раз думал, ка-
ким жестоким оружием могла бы стать эта, пусть не вполне совер-
шенная и точная, модель в руках интригана, завистника, демагога
или фанатика. Она дала бы ему страшную власть, наделила знани-
ем того, как жертва поведет себя в той или иной ситуации. Он сам
пользовался психомоделью только тогда, когда не оставалось дру-
гого выхода. Не из-за ложной скромности, чуждой врачу, а из-за
простой неловкости, которую он испытывал всякий раз, следя за
поведением шара. Той неловкости и деликатности, которая катего-
ричнее всех запретов не позволяет порядочному человеку подгля-
дывать за интимной жизнью других. И всякий раз Полынова охваты-
вала робость, его пугала возможность вот так, свысока набюдать
тайное тайн чужой психики, расчлененное и препарированное по
всем законам и правилам математики. Было в этом что-то кощун-
ственное.
Впрочем, и он сам был там, в этой модели...
«Человек есть тайна,— со стесненным сердцем подумал Полы-
нов.— Он перестает быть тайной, и не за горами то время, когда
никакой особой тайны в нем уже не останется.. Но пока этого еще
нет. Пока и эта психомодель, в общем-то, примитив».
Он остановил сумятицу преобразований Все замерло в шаре,
лишь отдельные звездочки еще трепетали, как биение взволнован-
ного сердца.
Уф! Полынов вздохнул с облегчением. Нет, если верить модели,
самые свирепые потрясения по-прежнему не властны над ним и
его друзьями. Но почему же тогда...
29
Теперь он попытался смоделировать ситуацию, в которой ока-
зались все трое, когда появился «вал», и ситуацию, в которой очу-
тились Шумерин и Бааде. Состояние психики он поначалу задал са-
мое что ни на есть благоприятное. Затем повторил опыт, слегка
расстроив систему, невротизировав психомодель.
Результаты удивили его своей противоречивостью. В общих чер-
тах многое совпадало — то, что было в действительности, .и то, что
воспроизводил шар. Но только в общих чертах. И в первом и во
втором случае модель отказывалась повторить некоторые поступ-
ки, которые совершили люди. Так, она упрямо не хотела воспроизво-
дить его, Полынова, ошибки. Не давала слепящему безмолвию рав-
нины загипнотизировать людей так, как это было с Шумериным и
Бааде. Вообще поведением модели куда сильнее управляла логика
здравого смысла, в ней лучше работал критический анализ совер*
шаемых поступков.
Этому могло быть два объяснения. Первое: несовершенство мо-
дели. Второе: ей были заданы не все внешние раздражители. Ну,
положим, абсолютно все факторы нельзя учесть никаким способом,
наука до этого не дошла и, надо полагать, никогда не дойдет: пусть
маленькая, но тайна человеческой души сохранится. Однако отсут-
ствие нескольких второстепенных факторов не должно было суще-
ственно повлиять на поведение модели. Лишь бы наличествовали
главные, основные.
— Неужели я забыл что-то ввести...— пробормотал Полынов.
Он тщательно проверил программу, ввел дополнительные по-
правки, повторил опыт, однако результаты почти не изменились.
Что ж, Сахара влияет на психику не так, как тайга, человек в Арк-
тике не совсем таков, как в тропическом океане; «просто челове-
ка», «человека вообще» нет, никогда не было и не будет. Это об-
стоятельство учтено в модели, чего нельзя сказать о влиянии Мер-
курия, где человек еще не бывал. А коль скоро воздействие мер-
курианских условий не учтено и не задано, то модель не может не
врать. И дальше надо соображать без ее подсказки.
Ничего, утешал себя Полынов, ниточка есть. И любопытная, быть
может, далеко тянущаяся... Работники науки и техники настолько
привыкли к исследовательской аппаратуре,— чуть что,— немедленно
хватаются за приборы и инструменты. Это уже своего рода реф-
лекс— благоприобретенный, инструментальный, что ли, рефлекс. Он
не изменил ни Шумерину, ни Бааде, ни ему самому. Столь же раз-
вит в них тоже благоприобретенный, более сложный, аналитиче-
ский, если так можно выразиться, рефлекс. А вот с ним непорядок.
Он не исчез, но... Профессионалы, они в чисто профессиональном
смысле поступали не лучшим образом, проще говоря, иной раз глу-
пили. Так, как если бы их аналитические способности пострадали.
30
Меж тем умение все взвешивать, логично продумывать и анализи-
ровать — уже не просто привычка, это в самом деле условный
рефлекс, свойственный... Право, хоть вводи по этому признаку но-
вую классификацию! Кто есть Шумерин, Бааде, он сам? Извольте:
род «гомо сапиенс», вид «человек НТР», подвид «специалист», от-
личающийся от всех прочих подвидов наличием стойкого инстру-
ментального и логико-аналитического рефлекса...
Полынов покрутил головой: ну, братцы, дошел, заработался, та
еще классификация! И лезет же в ум такое!
Все, приказал он себе, отдых и сон. Как положено, как сам ре-
комендовал. И пожалуйста, никаких пока размышлений. Только за-
путаешься >на усталую голову...
Полынов выключил установку.
Ему приснился странный сон.
Он посреди равнины, поросшей белой травой. Один.
Над горизонтом висело солнце, такое же огромное, как на
Меркурии, но негреющее. Воздух светился белесым фосфорическим
блеском, и Полынов как будто знал, что трава потому и бела, что
ее обесцветил воздух. Все же он ни на секунду не сомневался, что
находится на Земле, а не на какой-то другой планете. Он также
знал, что ему предстоит встреча с кем-то или с чем-то, и встреча
неприятная. Он не знал, где она произойдет и когда, и хотел уйти,
чтобы ее избежать. Ему почему-то казалось, что для этого надо
избегать теней, которые взялись непонятно откуда и ширились, хотя
предметов, могущих отбросить тени, не было. Впрочем, это его не
удивляло, так оно и должно было быть — непроницаемо черные те-
ни, крадущиеся по белотравной земле.
Он ускорил шаг (бежать не позволяло достоинство), но как ни
быстро он шел, ноги несли его не прочь от теней, а, наоборот, к
теням, которые, вспучиваясь, вставали стенами. Возникали коридоры,
по которым он шел с мрачной решимостью, и коридоры эти, каза-
лось, хотели сомкнуться над его головой, но солнце не позволяло
им это. А вот светящийся воздух тот смыкался над головой, опа-
дая прозрачными вуалевыми складками. За их пологом исчезало
солнце. Тени все так же высились по бокам; впереди наметился
поворот.
Он покорно свернул, и воздух над ним стал материей, паруси-
новым тентом шатровой палатки. Тени исчезли. Сквозь парусину,
образуя на покатости радужный круг, пробивалось солнце. Посреди
палатки стоял походный, на козлах, столик, заваленный рулонами
кальки, миллиметровки и ватмана. За ним сидел человек в выгорев-
шей старомодной ковбойке, его круглое морщинистое лицо каза-
31
лось непроницаемым, в одной руке незнакомец держал дымящуюся
чаем пиалу, другой пощипывал редкую бороденку»
— Вот вы и пришли, Полынов,— сказал человек.
И тут Полынов узнал в нем своего старого учителя биологии, но
радости не испытал, скорее наоборот, потому что в немигающих
глазах старика не было зрачков. Он послушно повиновался движе-
нию, которым тот показал ему на складной стул, сел напротив учи-
теля и стал ждать»
— Вы долго избегали экзамена,— сказал старик.
— Я был очень занят...
— Знаю. Люди все больше заняты, у них совсем не остается
времени думать. Ну ничего, Меркурий привел вас. Итак, первый
вопрос: что есть небо?
— Небо? Это, это... масса воздуха, которая окружает...
— Думайте, Полынов, думайте. Самые простые вещи — самые
сложные. Меркурий тоже окружает воздух, но есть ли там небо?
Полынов вдруг почувствовал себя школьником, который не вы-
учил урок и позабыл шпаргалку.
— Другой бы билетик,— попросил он.
Учитель нахмурился и с состраданием взглянул на него. Рулон
миллиметровки зашуршал, оттуда выползла змея, черная, как уголь,
и изогнулась вопросительным знаком. Учитель погладил змею. И
только тут Полынов заметил на змеиной коже рисунок — математи-
ческие символы образовывали формулы, странно знакомые, однако
же непонятные.
— Вот другой билетик.
Старик протянул листок бумаги. Полынов взял его. Листок был
пуст.
— Здесь ничего не написано...
Ответом был клекочущий старческий смех.
— Ха-ха-ха... Это будущее, Полынов, будущее! Его надо уметь
прочесть, надо уметь... Ладно, я вам помогу.
Он ткнул пальцем в листок. «Чем отличается Земля от незем-
ли?» — с ужасом прочел он возникшую надпись.
— Земля от неземли... Отличается тем, что... Но это же из фи-
лософии, не по специальности, то есть! Из математики бы что-
нибудь...
— Специалистов нет,— строго поправил экзаменатор.— Есть
люди и есть машины, прикидывающиеся людьми, понятно? — Змея
согласно покачала головой.— К какому типу разума вы относитесь?
— Не знаю...
— Плохо, очень плохо. А все гипноз техницизма. Хорошо, пусть
будет вопрос по специальности: где возник человек?
— Согласно последним теориям,— радостно воскликнул Полы-
32
нов, — центров возникновения человека несколько! В Африке...
Змея тихо зашипела. Строй математических символов на ее ко-
же изменил свой рисунок.
— Ах, Полынов, Полынов, лучший мой ученик! — горестно
всплеснул руками экзаменатор.— Вы совсем не думаете, совсем. И
вы забыли дома шпаргалку («Откуда он знает?» — удивился Полы-
нов.) Человек возник на Земле, понимаете? На Земле! Теперь еще
вопрос: зачем утро? Что такое ностальгия? Почему наши глаза не
видят инфракрасных лучей?
Он сыпал и сыпал вопросами, рот его ширился провалом, вот
уже пол-лица стало зияющей пустотой...
— Знаю, знаю! — закричал Полынов только затем, чтобы оста-
новить это ужасное превращение.
Собственный крик разбудил его, и в миг пробуждения ему по-
казалось, что он действительно обрел ответы на все вопросы. Но
иллюзия, которую, бывает, дарует сон, тут же развеялась: он за-
был их!
Теперь Бааде наивнимательнейшим образом следил за показа-
ниями приборов, которые отмечали изменения внешних условий.
Это не мешало ему умело лавировать между тенями, которые ши-
рились и множились с приближением к сумеречной части планеты.
Их мутная чернота не внушала доверия.
Плато не имело резких перепадов высот. Щебенчатый грунт
испещряли борозды, словно кто-то поработал исполинскими граб-
лями. Вездеход потряхивало на неровностях, и путешественники по-
корно подпрыгивали в своей металлической скорлупе. Даже ска-
фандр перестал быть удобной одеждой, при сильных толчках в нем
обнаруживались жесткости и углы, существование которых не заме-
чалось прежде. Молочные жилы кварца, похожие на брызги белил,
увеличивали сходство местности с каким-нибудь вполне земным на-
горьем. Если бы не близкий везде горизонт, не мохнатое позади
вездехода Солнце, не глухие провалы теней, иллюзия была бы
полной.
Машина приближалась к границе темного пространства планеты,
в которое причудливо врезались языки света. Последние лучи солн-
ца били из-за горизонта слепящими всполохами космической элек-
тросварки. По курсу возникала ночь, самая странная, какую дово-
дилось видеть Полынову и Бааде: раскинувшаяся чернота неба над
головой не темнела, а тускнела, будто в ней разлилось сумрачное
испарение каких-то тяжелых и мрачных вод.
Они промчались по последнему языку света и едва скользнули
3 Д. Биленкин	33
за его предел, как на корпусе вездехода затрепетали холодные
пляшущие огоньки.
— Перепад температур, планетарная, в сущности, термопара,
мы, некоторым образом, «замкнули контакты»,— усмехнулся Бааде
в ответ на невысказанный вопрос своего спутника.— Эффектно, не
правда ли?
Полынов с уважением оглядел стенки тесной кабины. Вроде бы
мягкая обшивка, и только, но сколько же вложено труда, ухищре-
ний и знаний, чтобы оболочка вездехода выдерживала и жару, и
холод, и электризацию, все, что мог обрушить Меркурий! Чем бы
они были без техники, куда ушли? Никуда, так бы и остались навеки
привязанными к Земле.
— Так-то,— перехватывая взгляд, с удовлетворением отметил
Бааде.— Хороша скорлупка? Точные науки вывели человека в кос-
мос, они лидировали, лидируют и будут лидировать, скажешь нет?
Полынову не хотелось продолжать давний спор, он промолчал,
Действительно, что и говорить, без достижений точных наук не бы-
ло бы ни нашей современности, ни перспектив прогресса.
Едва за гребнями скал исчез последний язык солнечного про-
туберанца, как небо заполнили звезды, такие же бесчисленные и
яркие, как в открытом космосе. Вездеход плыл во мраке, фарами
высверливая в нем тоннель. И все же полной темноты не было. Не
только потому, что позади раскинулось жемчужное крыло короны,
а кромки гребней и скальных пиков раскаленным очерком вреза-
лись в небо; сам мрак казался пронизанным мощным ультрафиоле-
том, чей свет незрим для глаза, однако воспринимается им.
Полынов скосил взгляд на экран телелокатора и поморщился.
Там не было ни мрака, ни света фар, и все же мир на экране ви-
делся не совсем четким.
— Несовершенное устройство,— заметил он.
— Есть грех,— согласился Бааде.—* Систему настраивали на Лу-
не, затем корректировали ее по тем роботам, которых забросили
на Меркурий, но ведь машинное зрение и человеческое, сам
знаешь...
— И много ли тут противоречий?
— Тут все противоречие. Сам, что ли, никогда не настраивал
стереовизор, добиваясь «натурального цвета»?
— Значит, найти точное соответствие действительности...
— Что значит «точное»? Для кого, в каком смысле точное? По-
жалуйста, мы можем создать зрительную систему, передающую все
так, как видит пчела. И пчела не смогла бы отличить цветок на
экране от лугового. Но человека такое изображение вряд ли устро-
ит. А если брать шире, то это очень, очень серьезная проблема:
как пропустить все ширящийся поток информации, которую нам
34
предоставляют машины, через каналы человеческого восприятия.
— Поясни.
— Хм! Представь себе, что все «органы чувств» нашего кораб-
ля подключены к органам наших чувств. Все эти радиотелескопы,
просто телескопы, лидары, датчики электронов-протонов, счетчики
мезонов, нейтринодетекторы и прочее и прочее. Что было бы с
человеком?
— Да минует нас чаша сия!
— То-то. Вот почему в оперативной обстановке мы получаем
от приборов лишь главные сведения об окружающем мире.
— А что считать главным, определяем, естественно, мы...
— А иного даже в принципе быть не может,— веско сказал
Бааде.
Полынов кивнул. Ничего нового Бааде ему не сказал, лишь под-
твердил кое-какие мысли. Почему-то вспомнилась прошлогодняя
встреча с ребятами в Артеке. Они сидели вокруг костра, и его
спросили, какие загадки мира он считает самыми-самыми удиви-
тельными. Ребята, наверное, полагали, что он будет говорить о за-
гадках иных планет, однако он обманул их ожидание.
— Знаете,— сказал он,— чем дольше я живу, тем больше меня
удивляют самые привычные и, казалось бы, хорошо изученные ве-
щи. Да вот, хотя бы... Костер, лица, деревья, море: почему мы все
видим объемно? Бинокулярное зрение, скажете. Да, отчасти. Но за-
жмурьте-ка глаз. Что, все сделалось плоским? Как видите, нет. Ведь
изображение проецируется на плоскость сетчатки глаза. Как в фо-
тоаппарате на пленку. А наш мозг как-то умудряется преобразо-
вать плоскостное изображение в объемное! И мы не очень-то пони-
маем, как это происходит. Так что за загадками не надо далеко
ходить. Мы сами, если на то пошло, наибольшая загадка...
Кажется, он тогда не очень-то убедил ребят. А себя?
За горизонт ушло жемчужное свечение короны. Потухли скалы
вдали. Люди углубились в ночь, долгую ночь Меркурия, с ее косми-
ческим мраком и холодом. В сверлящем свете фар забелело пятно,
другое, третье. Позади вездехода замелькали взбитые движением
снежинки.
— Замерзшие газы,— сказал Бааде, любивший иной раз пояс-
нить то, что пояснения не требовало.
— Да, разумеется,— отозвался Полынов.— Кстати, Генрих... Пе-
ред тем как увидеть там, в пустыне, концертный рояль, ты не ду-
мал о нем?
— С какой стати? Может быть, Шумерин?
— Нет, я спрашивал.
3*
35
— А почему ты интересуешься?
— Пытаюсь в темной комнате найти черную кошку, которой,
вполне возможно, там нет.
— А-а...
Местность пошла под уклон. Вездеход лавировал среди скаль-
ных гряд. Поворот, поворот, третий, пятый, десятый. За очередным
изгибом пути блеснула смоляно-черная гладь озера. Противополож-
ный берег нависал скальным козырьком, ближний полого снижался
к ровной, слабо курящейся поверхности озерца.
— Ну вот это оставить без разведки уж никак нельзя! — вос-
кликнул Бааде.— Да и ноги пора размять... Кстати, возможна и ве-
роятна некоторая пиротехника.
— В смысле?
— Приборы регистрируют очередную электромагнитную бурю.
Мощная, надо полагать, вспышка на Солнце.
— Нам она чем-нибудь грозит?
— Чем, интересно? Эта вероятность просчитана. Ну, связь на
время испортится... Ну, два дурака задерут голову к небу, чтобы
полюбоваться полярным сиянием... Боюсь только, что зрелище будет
не слишком эффектным; там, на солнечной стороне, оно выглядело
жидковато. Правда, в ночной тьме... Замечаешь? Что-то уже ме-
няется...
Бааде был прав: что-то менялось вокруг. Серия неуловимых пе-
реходов, которые воспринимаются скорее чувством, чем разумом,
подобно тем предвестникам, которые на Земле предупреждают о
подходе грозовой тучи, когда воздух еще светел и безмятежен.
Темнота словно линяла; проступал как бы ее подслой, сероватый,
едва заметный.
Так длилось приготовление. Но сам покров ночи был отброшен
рывком! Полынов и Бааде дружно ахнули: с неба пали холодные
беззвучные молнии. Озеро мигало ответными вспышками. Все оза-
рилось, стало движением разноцветных теней, казалось, вскружи-
лась даже звездная в вышине россыпь. Вершины скал полыхали
призрачным голубоватым сиянием, которое трепетало, будто раз-
дуваемое ветром.
— Надеюсь, это не мираж? — осведомился Полынов.— Что там
говорят твои «числа и меры»?
Бааде досадливо махнул рукой, но все же шагнул к машине,
которую они оба покинули, взглянул на приборы, и снова досадли-
во взмахнул рукой.
Над озером простерлась зеленоватая радуга. Прогнулась, смы-
каясь с собственным отражением; быстрый ток пульсаций пронизал
ее. И с каждой пульсацией она разгоралась все ярче и ярче, пока
не рассыпалась искрами, затопир все окрест мятущимися бликами.
36
Из прозрачных глыб льда, нависших над озером, брызнули сполохи
холодного света.
— Ого-го! — вскричал Бааде. — Стоило лететь, черт побери!
Полынов завороженно смотрел и молчал. Все вокруг было хо-
роводом света и красок. И не было конца блеску бесшумных мол-
ний, парению радуг, миганию отсветов в озере, всему сказочному
великолепию Меркурия. Впервые планета не выглядела чужой и
враждебной, впервые ею хотелось нескончаемо любоваться, как
праздником.
Все заботы исчезли, отступили далеко-далеко, умалились, как
в бесконечности. Не думалось ни о чем, словно сама Земля с ее
большими и малыми, волнующими, а то и мучительными пробле-
мами потеряла власть над людьми, освободив от прежней жизни,
как то возможно лишь на краю света, в совершенно ином мире, ко-
торый наконец стал их собственным.
Но так не могло длиться вечность. Космический фейерверк по-
немногу гас, слабели сполохи, небо мутнело, как от дыма чадящих
огней, в нем проступали тусклые звезды.
— Представление окончено,— со вздохом проговорил Бааде, и
банальность сказанного уже не выглядела кощунством.— Пора и за
дело...
— Пора,— откликнулся Полынов, неохотно отрываясь от созер-
цания.
Можно было еще различить каждый камень, неясная мгла, если
то была мгла, не спешила. Подспудно надвигающаяся темнота бо-
ролась со светом редких сполохов, как зло борется с добром,—
принимая его обличье: мрачнея, все оставалось зримым, отумани-
ваясь, не мешало взгляду.
— До дна, до дна, братишечки, пройдем, и пробу, пробу мы
возьмем,— опускаясь на корточки перед озером, немузыкально про-
мурлыкал Бааде.— Андрей, обвяжи меня для страховки, надо взять
пробу с глубины...
Он провел рукой по «воде»; круги разбежались медленно, не-
охотно. Рядом на берегу валялся жалобно мигающий контрольной
лампочкой пробоотборник. Сквозь плотную прозрачную жид-
кость просвечивали мелкие камешки дна. Полынов достал из каби-
ны фал, бросил его конец Бааде, и тут до сознания дошла вся не-
обычность предстоящего: меркурианское озеро, человек впервые
готовился войти в сжиженный космическим холодом газ!
— Поосторожней,— на всякий случай сказал Полынов, хотя
этого, конечно, можно было не говорить.
Бааде шагнул навстречу своему отражению в зеркальной озер-
ной глади.
37
— Ух! Да тут мельче, чем я предполагал... Ну понятно: не во-
да, другой показатель преломления...
Внушительная глыба металла — так выглядел Бааде в скафан-
дре — медленно входила в озеро. Перед ним колыхались потрево-
женные отблески звезд. Меняя контейнеры, Бааде раз за разом
опускал пробоотборник. Присел, закончив манипуляции, шлепнул
ладонью по глади.
— Раз уж я залез, то почему бы не искупаться?
— Ну знаешь! — было вскричал Полынов, но осекся. Внезапно
он понял, что в высказанном желании есть смысл, что формальная
логика должна пойти к черту, что только так и можно возвыситься
над обстоятельствами и самими собой, поскольку человек, быть мо-
жет, единственное существо, которое не повинуется обстоятель-
ствам, а утверждает себя вопреки им, как бы нелепо это порой не
выглядело с точки зрения здравого смысла.
Нет, осторожность не покинула Бааде, он лишь присел, окунув-
шись, раскинув руки, сделал несколько гребков к берегу. Человек
купался в смеси сжиженных газов, купался более чем в сотне мил-
лионов километров от Земли, на ночной стороне Меркурия, там, где
никогда не было жизни, купался, словно шаловливый ребенок, и в
этом было свое дерзновенное величие. Что иное могло лучше про-
возгласить власть человека над враждебным пространством, сбли-
зить его с чужой природой, как ни этот наивный и победный по-
ступок? Жизнь хороша тем, что она не укладывается в правила и
регламентации, и в ней есть свобода желания и человеческой воли.
Бааде громко фыркал от удовольствия, Полынов с тайной за-
вистью снимал эти исторические — да, исторические! — кадры, под-
свеченные последними сполохами меркурианского неба. С тихим
шелестом на берег набегали мелкие, черно-прозрачные, потрево-
женные волны.
•— Все,— с сожалением сказал Полынов,— темнеет, хватит.
Бааде послушно вылез, отряхнулся, как если бы все происходи-
ло на пляже, а не на крайнем рубеже проникновения человека в
неведомое.
— Ну, славно...
Страх, конечно, в их подсознании гнездился страх перед миром,
куда не ступала нога человека. Сейчас ничто в этом мире не изме-
нилось, но в отношении к нему произошел перелом. Он стал чу-
точку обжитым, что ли, более родственным человеческой душе.
Противоположный берег успел помутнеть. Затуманенный, он
словно приблизился, навис над озером. Уже не стало сполохов,
однако ночь все еще медлила. Тем лучше, следовало еще осмотреть
берега озера, того требовала программа изысканий и так хотелось:
нельзя свыкнуться ни с каким миром, пока не исходил его пешком.
38
Полынов брел подле Бааде — просто брел, разглядывая при-
брежные скалы и носком космосапога время от времени вороша
камни. Камни как камни, такие же, как везде: базальт, изредка
габбро с зеленоватыми включениями оливина. Если бы не светя-
щийся и одновременно темный туман, белесая дымка которого
смазывала очертания скал и глыб, можно было бы вообразить, что
находишься где-нибудь на Памире или в Тибете. Но нет, только ка-
мень был камнем, а наползающий «туман» вовсе не был туманом,
мглой или чем-нибудь в этом роде; сознание напрасно искало
сравнение, путалось в ассоциациях.
«Мираж, галлюцинация,— думал Полынов.— А если не то и не
другое? Если этому нет аналога, как тогда? Ведь я же чувствую, все
мы чувствуем: что-то искажает восприятие этой планеты. Что-то
стоит меж ею и нами. И даже ассоциативная логика врет, она-то,
быть может, врет больше всего, а ведь наш ум силен ассоциатив-
ной, отнюдь не формальной логикой, которую, и не случайно, лег-
че всего удалось передоверить компьютерам. И если главная по-
меха в ассоциативной логике...»
Неподалеку себе под нос бубнил Бааде:
— Так, так, плита, гладенькая, полупрозрачная... Вулканическое
стекло? Гм... Возьмем-ка мы образец, дальше уже забота гео-
логов...
Медвежья фигура Бааде выглядела неясным силуэтом, как на
недопроявленном снимке. И она колыхалась, будто готовая раста-
ять в волнах наползающей светотьмы. Бааде шагнул, чтобы стать
поудобней и взять образец; внезапно его не стало на том месте,
где он только что был.
Это было так неожиданно и неправдоподобно, что лишь донес-
шийся глухой вскрик подстегнул Полынова. В мгновение ока он под-
бежал к плите, над которой только что склонялся Бааде; инстинкт
удержал психолога от последнего шага. У ног лежала обсидиано-
вая, чуть поблескивающая плита, возле нее не было никакого про-
вала, куда человек мог бы ухнуть, так где же?..
— Генрих!!!
— Чего кричишь? — донеслось из-под плиты.— Жив, цел, толь-
ко фонарь вырубился...
— Тебя засыпало?!
— Как бы не так! Бросай веревку, бросай сквозь плиту,
ее нет...
До Полынова не в миг дошел смысл сказанного. Как же плиты
нет, когда он ее отчетливо видит? Да так же, как Шумерин и Бааде
видели рояль...
Размотав, он швырнул веревку, и она прошла сквозь мнимое
препятствие.
39
— Давай,— послышалось из-под земли.
Полынов потащил быстро, ловко, ужасаясь той беспечности, с
которой они только что разгуливали. К счастью, человек весил здесь
куда меньше, чем на Земле. Сначала проступили очертания тела
Бааде — он как бы всплывал из глубины монолита, и пока это дли-
лось, наваждение рассеялось, Полынов уже не мог понять, каким
образом пустота провала только что виделась ему камнем, плитой.
Кряхтя, Бааде выкарабкался наружу.
— Нет, нет, ничего,— повторил он.— Летел всего несколько
метров, скафандр, слава конструкторам, и не на такое рассчитан...
Вот, знаешь ли, ногу я, кажется, повредил...
— Так... Можешь ею пошевелить?
— Могу, только больно.
— Так, а так? — Пальцы Полынова, с силой продавливая обо-
лочку скафандра, проворно заскользили по ноге.— Отлично! Са-
дись на закорки.
Он подставил спину, осторожно подхватил Бааде.
— Небитый битого везет...— пошутил он.
— Неправда, Меркурий всех нас побил,— сухо ответил Полы-
нов.
Он шел, с предельной осторожностью выверяя каждый свой
шаг, пробуя ногой все мало-мальски подозрительные места, как
пробуют хрупкий лед. Но нет, на этот раз все соответствовало дей-
ствительности, Полынов ни в чем не обнаружил обмана.
В кабине он подождал, пока компрессор отсосет посторонние
газы и впустит воздух. Помогая друг другу, они стянули скафандры.
Полынов оголил ногу Бааде.
— Сейчас будет немножко больно...
Он с силой рванул лодыжку.
— Уф-ф...— отдуваясь, сказал Бааде.— Примитивное костоправ-
ство, нет чтобы мягонько полечить каким-нибудь хитроумным ап-
паратом... Дорвался!
— Простой случай даже на Меркурии требует простых ре-
шений. Кстати, кто-то меня уверял, что может отличить мираж от
немиража.
— Нормальный мираж, нормальный! Тот удаляется, когда к не-
му подходит порядочный человек, меняется, ясно?
— Мы, однако, не на Земле.
— Уди-ви-тельно... Как ни странно, данная истина, данная в до-
вольно болезненном ощущении, известна и мне. Ну и что? Тебе от
этого легче?
— Представь себе — легче. Случись эдакое на Земле — первым
двинулся бы к психиатру. А здесь...
— Что ты предполагаешь теперь?
40
— Моя гипотеза лопнула: это не мираж и не галлюцинация.
Бааде кивнул и поудобней устроил ногу.
— Что, больно?
— Ничуть. Просто я зол и отвечаю, как Ньютон: гипотез не
строю! Пусть это шуточки меркурианского дьявола, летающие гро-
бы, сапоги всмятку, мне нужны факты! Точные, понимаешь? Факты!
— Увы, чего-чего, а этого у нас с избытком... Мыслители мы
плохие, вот что!
— Чем философствовать, давай-ка в путь, до дому, до хаты...
Это было легче сказать, чем сделать: как ни вглядывался По-
лынов, путь более не просматривался. Процесс, начавшийся с уга-
санием полярного сияния, завершился. Снаружи был светлый мрак.
Именно так, как ни противоестественно это словосочетание. Черная
белесость была более непроницаема для взгляда, чем самая глухая
земная полночь. И в ней, ничего не освещая, растворялся свет фар.
Пожав плечами, Полынов включил локатор и тихонько присвист-
нул. Экран слепили помехи, напрасно Полынов пытался справиться
с ними, на всех диапазонах было одно и то же.
— Попробуй взять пеленг на корабль...
Ответом эфира был оглушительный треск.
— Разгулялось солнышко,— сказал Бааде.— Выключи.
Полынов выключил связь, стало тихо. Молчание обступило вез-
деход. Такое абсолютное молчание, верно, обступает затонувший
корабль.
— Ну, физик,— услышал Полынов собственный шепот,— что
скажешь?
— Вспышка на Солнце, электромагнитная буря, ничего особен-
ного.
— А этот «туман», «мрак», даже не знаю, как назвать...
— Да я же тебе говорил: мы некоторым образом находимся
внутри газоразрядной трубки. Разреженная атмосфера, сильнейшая
ионизация, а уж в момент бури... Меркурианская, словом, непогод-
ка. «Чем событие интересней для историка, тем для современника
печальней», как выразился поэт. Природа одаривает нас уникаль-
ной, я бы сказал, информацией.
— Непредусмотренной, добавь.
— Непредусмотренная — она и есть самая интересная. Чего-то
мы не учли...
— А конкретно?
— Вероятно, того, что на Меркурии до сих пор не было наших
глаз.
В голосе Бааде не было растерянности. Строго, беспощадно он
искал в прежних наблюдениях недоработку, из-за которой они ока-
зались в ловушке. Мысленно он просматривал все с самого нача-
41
ла — данные предварительной, со спутников и автоматов, разведки,
результаты ситуационного проигрывания математических моделей
Меркурия, тщательные расчеты, в надежность которых он прежде
верил. Полынов не торопил его.
Шло время, драгоценное время.
— Может быть, наши автоматические станции не попадали в
такую бурю? — психолог, наконец, решился задать вопрос.
Бааде помотал головой. «Нет, нет, дураками мы были бы...»
И снова молчание. Только опытные и стойкие люди отважива-
ются на раздумье тогда, когда все подталкивает к немедленным
действиям, требует хотя бы видимости таких действий. В сущности,
ничего нового в их положении не было: нигде, никому, ни в космо-
се, ни на Земле еще не удавалось предусмотреть решительно все
и, подобно роботу, действовать по заранее установленной про-
грамме.
— Предположение есть.— Бааде повернулся к Полынову так,
что сиденье затрещало.— Дело, кажется, в том, что искусственное
зрение совершеннее природного.
— Объясни.
— Попытаюсь. Основная информация о внешнем мире посту-
пает к нам по узкому каналу световых волн. Что делает конструк-
тор, которому поручено создать телеглаз для Меркурия? Он ис-
пользует все достижения техники, это естественно. Закладывает в
телеглаз возможность видения в любом диапазоне волн, ставит
автоматическую коррекцию помех и так далее и тому подобное. А
результат? Допустим, света нет, или, наоборот, он чересчур ярок.
Автоматический глаз немедленно переключается на другие часто-
ты. А наш глаз сделать этого не может. Теперь об ошибке. Знаешь,
я должен извиниться за вчерашние слова... Потому что ошибка, мне
думается, чисто психологическая. Мы знали, что искусственный глаз
лучше природного. Но бессознательно мы убеждены в обратном. В
том, что лучше нас ничто видеть не может. Это ведь воспитано ты-
сячелетиями, не так ли? И мы не задумываемся над тем, будет ли
наш глаз видеть так же хорошо в тех же условиях, что и оптрон-
ный. Эта мысль не приходит нам в голову! И на вездеход мы ста-
вим локатор. Дополнительный «глаз», который видит в тех диапа-
зонах, которые для нашего зрения не существуют. И не видит в
оптическом... Зачем, в кабине же люди, к чему переусложнять кон-
струкцию, дублировать наше зрение! Ведь за рулем — человек. Че-
ловек! Венец природы, само совершенство, понимаешь? Я, ты, мы,
все носители этой гордости, без которой нас не было бы здесь. Да,
не было бы. Но диалектика есть диалектика... Локатор слепнет, а
мы.., наше зрение оказалось недостаточно помехоустойчивым. Фа-
ры же лупят, света сколько угодно, а мы не можем ни черта раз-
42
личить, такой вот сюрприз! Впрочем, это предположение, только
предположение!
— Что ж, неплохая гипотеза. Если б она объясняла еще фанто-
мы и призраки...
— Вот это уже не по моей части. Давай лучше думать, как же
нам выбраться. Вот что: поползем на ощупь. У меня, как ты знаешь,
неплохо развита пространственная ориентация. Если я однажды про-
делал путь.... Давай поменяемся местами, я поведу машину.
— Нога?
— В порядке, товарищ медикус, в полном порядке.
Они поменялись местами. Машина стронулась с места, и в этот
миг возникло ощущение, что она вот-вот всплывет. Расталкивая не-
прозрачность, вездеход медленно продвигался вперед. Возмущенно
гудел мотор, чья сила сдерживалась человеком. Можно было бы
идти и быстрее, но Бааде действовал методично. Память о «призра-
ках» была слишком свежа, и как только впереди обозначался вну-
шительный камень или выступ скалы, Бааде всякий раз пробовал
нащупать границу препятствия. Иногда она оказывалась там, где ее
видел глаз, чаще нет; они продвигались в призрачном, невсамде-
лешном мире, но все-таки продвигались. «Игра в меркурианские
жмурки,— ворчал Бааде.— Волнующие приключения и всякая про-
чая романтика...»
Но уверенность не покидала его, и машина, петляя, кружась,
тычась в завалы, тем не менее шла, и оставалось верить, что Бааде
ведет ее правильно, как-то угадывает путь, хоть это и представля-
лось немыслимым. Однако Полынов верил, потому что Бааде еще
нигде не терял ориентировки, ни в подземных пещерах, ни на Мар-
се, когда все заволакивала песчаная буря. Настолько, что Полынов
не раз давал себе клятву изучить эту его особенность, только все-
гда было некогда, всегда приходилось спешить, решать какие-то
первоочередные проблемы, словом, жить так, как живут многие втя-
нутые в вихрь научно-технической революции люди. И теперь оста-
валось лишь корить себя, вновь давать себе клятву разобраться, в
чем же тут дело, почему Бааде где угодно, хоть на чужих планетах,
ориентируется, как в собственной квартире. Смешно, но однажды
Бааде даже спросили, не означает ли эта ег© способность, что пред-
ки людей некогда уже создали могучую цивилизацию и побывали
на других планетах. «Ну как же,— ответил тот,—а еще мы иной раз
летаем во сне, стало быть, помним о невесомости, что, несомненно,
доказывает наше космическое происхождение...»
Психология не геометрия: дайте человеку два факта, и он сде-
лает сколько угодно выводов...
Тем не менее пока все шло неплохо, и Полынов было уверовал,
что они выберутся, но едва эта мысль окрепла, как вдруг везде-
43
ход стал крениться на совершенно ровном, казалось бы, месте, и
оба увидели, как сочленения движителя подминают собой пустоту.
Бааде мгновенно врубил задний ход. Вездеход зашатался. Это на-
всегда врезалось в память: медленно, очень медленно > машина
кренилась вправо. Полынов невольно закрыл глаза, чувствуя, как
его неудержимо тянет с сиденья. Оба они завалились влево, чтобы
хоть так помочь машине удержать равновесие.
Взревел двигатель, вездеход задрожал. Казалось, он баланси-
рует на незримом лезвии. Толчок, еще... Бааде отбросило назад, он
едва удержал руль. Но теперь все было кончено — машина стояла
надежно.
Дрожащей рукой Бааде выключил двигатель, отвалился в изне-
можении. Полынова пробрал озноб. Ладонью он провел по ли-
цу: пот.
А потом ему стало жарко, он зачем-то полез в карманы, выво-
лакивая оттуда всякую дребедень.
— Нет,— глухо сказал Бааде,— со смертью в жмурки я не
играю... Только если уж совсем допечет.
— Мы можем и подождать, кислорода у нас на десять часов.
— Да, бывало и хуже.
— Бывало.
Бааде длинно выругался. Он поносил Меркурий, честил всех
призраков, какие были, есть и будут, прошелся по собственному са-
момнению, и ему полегчало. За спектролитом курилась все та же
белесо-черная безнадежная мгла. Меркурианские бури, судя по до-
несениям автоматов, бывало, длились и сутками, никто не мог
знать, как будет на этот раз. Проверки ради Бааде включил лока-
тор, но на экране не возникло ничего, кроме ряби.
— Пожалуй, стоит соснуть,— сказал Полынов.— Ничего другого
не остается. Советую и тебе.
— Шумерину придется поволноваться.
— Что делать, такая у нас профессия.
— Но еще никогда у нас так не шло вкривь и вкось...
— Ничего, кто-то верно сказал: радуйтесь препятствиям!
— Нуждается в дополнении.— Бааде поднял указательный па-
лец. — «Речение от Бааде»: радуйтесь препятствиям, но делайте все,
чтобы их не было!
— Ага, потянуло все-таки в философию!
— Не философствуешь, когда все правильно, хорошо и понят-
но... Ну так я заваливаюсь спать.
— Я тоже.
Бааде устроился поудобнее, сиденье простонало под ним,
скоро все стихло, и Полынов услышал мерное посапывающее
дыхание.
44
Он тоже закрыл глаза. Но сон не торопился прийти — слишком
велико было возбуждение. Полынов без труда мог ввести себя в
гипносон, уснуть в мгновение ока, но, сам не зная почему, он от-
верг эту возможность и прибег к другому, не столь верному, зато
приятному средству: надо увидеть в воображении какой-нибудь без-
мятежный пейзаж, вглядеться в него. Затем быстро сменить виде-
ние. Еще и еще. Дальше уже сами собой будут включаться обрывки
увиденного когда-то: сосны, бронзовые от полуденного света; пе-
нистый, с камня на камень бегущий ручеек; радужные капли дож-
дя на листьях цветущей черемухи; метнувшиеся от берега мальки...
Все быстрее и путаннее смена образов, все туманнее, успокоитель-
нее их мелькание, предваряющее глубокий, спокойный сон. Его,
Полынова, сон на Меркурии среди чужих и враждебных стихий, ко-
торые взяли их в плен и наслали призраков, которые хуже плена.
Решительный толчок изнутри пробудил Полынова. Мгновение он
еще цеплялся за дрему, не желая впускать мысль в затененные
подвалы сознания, где вспыхивали, менялись и гасли пейзажи род-
ной планеты. Но не подвластный ему киномеханик своей волей
остановил бег образов, и замерла ярко возникшая картинка дале-
кого детства: голубые ели на том берегу реки, и он, босиком бре-
дущий по теплому мелководью, вдруг увидевший их.
И Полынов безотчетно понял, что бег видений остановился не
зря. Он не открыл глаз, но сна уже как не бывало: он силился
понять подсказку.
Да, все так и было тогда: солнечный день, прозрачная, морщи-
нистая на перекатах вода. И строй елей на том берегу, их прохлад-
ная зеленоватая на реке тень. Каким далеким и неправдоподобным
выглядит все это сейчас, здесь, на Меркурии! Но неспроста же
всплыло именно это воспоминание...
Голубые ели он тогда заметил не сразу. Заметил? Нет, нет, все
было не так: на берегу сидела мама и что-то ему говорила. После
каких-то ее слов он и разинул в изумлении рот... Ах, да! «Смотри,
сынок, вон голубые ели...» — «Мама, ели всегда зеленые». — «Да
нет же! Ели бывают голубыми. Разве не видишь, они же прямо пе-
ред тобой, вглядись...»
Вот тогда он и увидел голубые ели. Это было как откровение:
там, где столько раз скользил его взгляд, открылось чудо. Над
густым, спадающим к берегу пологом темно-зеленой хвои возвы-
шались три или четыре мохнатые, посеребренные ярким светом
вершины голубых елей. Их голубизна была явной и несомненной,
хотя минуту назад — он мог поклясться!—там было только зе-
леное!
45
Открытие превосходило его детское понимание: ведь ели зеле-
ные, такими он их всегда видел, и эти три тоже были зелеными,
так почему же...
— Потому что смотреть, глупыш,— это одно, а видеть — со-
всем другое,— услышал он голос матери.
Полынов открыл глаза. Черно-белый хаос за стеклом кабины.
Ослепляющий мрак и свет, похожий на тьму...
— Ну и идиоты же мы... — пробормотал психолог.
Он еще ничего не понял, но почувствовал: разгадка близка.
Видимое не совпадает с сущим, это еще древние греки знали.
Видит не столько глаз, сколько мозг, это уже вывод современной
науки. Дальше, дальше, неужели так трудно сложить два и два!
Смотреть — одно, видеть — совсем другое. Справедливо для
любого из миров. Так... Попав на Меркурий, мы жадно и присталь-
но разглядывали все. А видели — и это неизбежно — сквозь призму
земных представлений. И все ли мы так уж разглядывали? Сам воз-
дух — мы его видели? Нет. Кто же рассматривает воздух на Зем-
ле?, Или на Марсе. Воздух есть воздух, прозрачность, в которой и
разглядывать нечего, потому что — прозрачность.
Всегда ли? Разумеется, нет. Но... Когда воздух перестает быть
прозрачностью, например, во время тумана, приглядываемся ли мы
к нему, как должно?
Полынов усмехнулся. Как поначалу смеялись над Моне, который
написал лондонский туман рыжим... А ведь этот туман видели ты-
сячи людей. И не заметили, что он рыжеватый! Все-таки человек
очень ненаблюдательное существо... И не считает это своим недо-
статком.
Тем не менее факт: мы не любим довольствоваться приблизи-
тельными знаниями, а вот приблизительное видение мира нас мало
смущает. Неужели так? Да, так. Всего лет сто назад писатели обна-
ружили, что снежинки могут выглядеть черными, и многие читатели
им не поверили. А сколько спорили в свое время с художниками,
когда те взялись доказывать, что снег никогда не бывает белым!
Хотя об этом давным-давно говорилось в учебнике физики: нет бе-
лого света, а есть смесь разных цветов. Правда, учебник не добав-
лял, что, естественно, нет и белого снега... Впрочем, и сейчас нема-
ло людей, для которых это неочевидно.
Человек — единственное существо, способное видеть вообра-
жаемое. Было время, когда в хвостах комет усматривали отрублен-
ные головы. Когда видели чертей, ангелов, гномов, русалок, кики-
мор и тому подобное. Исчезли эти видения, но не исчезла та мни-
мая реальность, в которой они возникали, иначе необъяснима эпиде-
мия «тарелковидения», вспыхнувшая во второй половине двадцато-
го века, когда небо Земли, казалось, заполнили летающие корабли
46
инопланетян. Мнимая реальность всегда была, есть — и, может быть,
будет?..
Полынов едва не вскочил — так с ним бывало, когда догадка
сменялась уверенностью. Но по вездеходу не пошагаешь — ладно!
«Время,— подумал он,— заняться самокритикой. Нас послали на
Меркурий, во-первых, потому что мы люди опытные, во-вторых,
знающие, в-третьих, не трусы. Допустим, все так и есть. Но, поми-
мо своих профессиональных достоинств, мы люди достаточно зау-
рядные. Средние, так сказать, земляне. Профессиональная наблю-
дательность у нас, конечно, развита. Однако та ли это наблюдатель-
ность, которая нужна здесь, на Меркурии? Кто же мог заранее отве-
тить на этот вопрос... Все мыслили по аналогии: те, кто справились
на Марсе, справятся и на Меркурии. Как будто Меркурий подобен
Земле или Марсу. Или Луне... Естественная и, в общем, закономер-
ная ошибка.
Но нам оттого не легче. Хотя не мы виноваты (а кто же?), что
с развертыванием научно-технической революции укрепилось мне-
ние, будто строго рациональное, формализованное мышление тож-
дественно научному, что оно-то и есть магистральное мышление
эпохи. А образное, эмоциональное — это так, нечто второстепенное
и побочное. Шумерин был прав, возмущаясь этим. Вот и ступили
мы на Меркурий, как думалось, твердо, обеими ногами. А на де-
ле — одной. Вот и стоим теперь на коленях...
Ну это я уже чересчур! А может, и нет? Мы же увидели то,
чего нет в действительности! И оказались, если не в нокауте, то
в нокдауне.
Хватит рассуждений — проверим! Если моя догадка верна, то...
вот только справлюсь ли я, хватит ли способностей, знаний, си-
лы ума?..»
Полынов придвинулся ближе к спектролитовому стеклу, устро-
ился поудобнее, вгляделся. Невольно улыбнулся: такая кустарщина
при наличии такого арсенала приборов... Бааде, пожалуй, задохнулся
бы от возмущения. Нет, нет, все, точка: прочь ненужные мысли.
Надо смотреть, надо постараться увидеть...
Он видел стену, глухую стену мутно сереющей тьмы, и вначале
ему показалось, что попытка безнадежна, что он напрасно увлекся
мнимо правильными рассуждениями. Перед ним просто мрак, чер-
но-белый непроницаемый мрак.
Но он продолжал глядеть, все сужая и сужая поле зрения, ку*
сочек за кусочком просматривая то, в чем тонул вездеход. Хоро-
шо, что времени в избытке, что торопиться некуда — давно так не
было, чтобы не нужно было торопиться, довольствуясь мимолетным
взглядом. Как они привыкли наблюдать мир, влекомые скоростью
перемещений и неотложных дел? Скала? Ага, скала. Оранжевое' пят-
47


но выцветов на почве? Ага, пятно, оранжевое. И вот уже скрылась
с глаз, эта единственная в своем роде, совершенно неповторимая
скала, и точно так же мимо промелькнуло пятно выцветов. Вот как
они привыкли смотреть на мир. Естественно, мир велик, жизнь ко-
ротка, времени мало — слишком много нового надо увидеть, по-
нять, испытать.
Вокруг вездехода что-то происходило. Теперь или так было
всегда? Наверное, так было и раньше, только он не вглядывался в
происходящее.
Полынов увидел в стекле отражение своих глаз. На него смо-
трели его собственные расширенные зрачки — огромные и без-
донные. Канал связи с внешним миром, открытый путь в сознание...
Так что же происходит там, куда они смотрят?
Тени. Там, во мраке, шевелятся тени. Впрочем, никакого мрака
и нет, просто они поторопились непривычное назвать привычным.
Да, мрака нет. Есть пульсирующие волны светотьмы, с размерен-
ностью прибоя накатывающие на стекло. И тени. Нет, пожалуй, волн
тоже нет, опять использован привычный образ, которому здесь не
место. А что же есть?
Есть оттенки, переходы, зыбкие переливы в черном и белом.
И до чего все нестойко! Переходы свершаются на грани способно-
сти глаза различать смену образов. Как мелькание спиц в быстро
вращающемся колесе. Отсюда впечатление глухой непрозрачности,
странной белесой тьмы. Все рябит, как в чудовищном миксере, сли-
вается в монотонный фон. А все же что именно мелькает?
От напряжения заболела голова, и Полынов на несколько ми-
нут дал глазам отдых. Затем снова открыл их.
Отдых ли помог, или еще что, но Полынов сразу увидел новое:
тени не были плоскими. В них был объем. Мгновенная череда ка-
ких-то фигур, от мелькания которых рябит в глазах. Рябит! Разве
они с самого начала не замечали, что меркурианский воздух рябит?
Замечали. Но не придали значения. Ибо так и должно быть там, где
атмосфера ионизирована, чуть светится, и люди в ней, как микробы
внутри газоразрядной трубки.
А часто ли люди оказывались внутри газоразрядной трубки?..
Выходит, он видит бесформенные, на грани восприятия образы,
порожденные пульсацией ионизированного, слабо светящегося воз-
духа. Что значит «бесформенные»? Это значит, что тени могут при-
нимать любые произвольные очертания. Любые. Как он не сообра-
зил этого раньше?
Не торопись, не торопись... Мгновенная смена мгновенных об-
разов. Мгновенная всегда?
Как, однако, все это нелепо выглядит, если подумать и посрав-
нить. Сидит он, Полынов, на чужой, совсем-совсем чужой планете, и
50
кислорода осталось часов на девять, не больше. Сидит, таращит гла-
за, и от этого, быть может, зависит все. Рядом похрапывает Бааде.
Обстановка, противоречащая многим, с детства усвоенным пред-
ставлениям о том, как в трудную минуту ведут себя герои космоса.
Черт бы побрал эти фанфары! Сверхмужество, сверхгероизм, сверх-
техника, сверх... сверх... А вот сейчас у него одно только оружие:
зрение. То самое зрение, которое подвело их в трудную минуту. Па-
радокс! Хотя... Нет, это надо запомнить! Какой-то важный обрывок
мысли...
Да, так возникают ли в меркурианском воздухе немгновенные
и небесформенные образы? По логике вещей — обязательно. Когда
на Земле воздух обретает зримость — за счет мельчайших частичек
воды — так и бывает. Облака, например. Постоянное творение но-
вых форм. Которые иногда выглядят лицами, фигурами животных,
башнями, чем угодно. А здесь, особенно в бурю, воздух виден все-
гда. В каждой его точке происходят зримые перестановки. Вот что
надо искать!
И Полынов смотрел, смотрел на то, что недавно виделось ему
просто хаосом, и в этом хаосе приоткрывались все новые и новые
особенности, о которых он прежде не имел понятия. И он корил
себя за то, что никогда всерьез не интересовался живописью, не
изощрял свой глаз в наблюдениях за переменами света, тени, цвета
и очертаний всего окружающего. Но кто же знал...
Внезапный порыв за стеклом заставил его отшатнуться. Прямо
на вездеход летел какой-то шевелящийся, слабо фосфоресцирую-
щий сгусток. Колышащиеся внизу отростки придавали ему сходство
с... Медуза! Теперь Полынов четко и несомненно видел медузу.
«Медуза» коснулась стекла, размазалась и исчезла, будто ее и
не было. Но она была, только что была в его воображении. Все
длилось мгновение, но это мгновение стало всеозаряющей
вспышкой.
Теперь Полынов уверенно ждал следующего появления. И оно
не замедлило. Уже не приходилось напрягать зрение, чтобы видеть
и узнавать знакомое там, где недавно все было хаосом теней и
смутных пятен. С Полыновым произошло то, что происходит со вся-
ким, кто пристально вглядывается в очертания облаков и постепенно
начинает различать в их ленивой и причудливой перестройке все
новые и новые хорошо знакомые образы. Действовал тот же «эф-
фект узнавания», который заставляет слабонервного путника, однаж-
ды принявшего в сумерках придорожный куст за волка, шарахаться
от все новых порождений собственной фантазии.
Тихое ликование охватило Полынова, перед ним заново откры-
вался чужой мир. Не требовалось больших усилий, чтобы видеть,
как во мраке возникают странные рыбы, летает футбольный мяч,
4*
51
гримасничает львиная морда... Некоторые фантомы 'исчезали не сра-
зу; далеко не все образы были мимолетными...
И до чего же это знакомо! В сущности, повторялся «тест Рор-
шаха», когда испытуемому предлагают вглядеться в кляксу и
определить, что ему видится в ее очертаниях. И каждому, понятно,
мерещилось свое, ибо склад личности, ее опыт, ее миропонимание
и есть та призма, сквозь которую воспринимается любая действи-
тельность.
Но тут же до Полынова дошло, что здесь все отнюдь не столь
тривиально, как в «тесте Роршаха». Радость открытия омрачилась.
Не потому, что его наблюдение объясняло не все, что с ними слу-
чалось. Не потому. Психолог не был наивен, он понимал, что потре-
буются, быть может, годы исследований, прежде чем прояснится
если не все, то многое. Так всегда было, так будет: ясность нико-
гда не приходит сразу и окончательно. Ведь познание — это подъ-
ем к вершине, которой нет. И сколь бы велик ни был шаг, какие бы
горизонты он ни открывал, всегда хочется большего, потому что
оно есть, возможно и достижимо на новых высотах. Увы, исследо-
вателю неведом восторг альпиниста, достигшего последней верши-
ны, ибо в познании ее нет.
Другое тревожило Полынова. То, в чем он не сразу мог при-
знаться даже самому себе,— слишком ответственным был вывод, к
которому он подошел. Самым смелым знакомо сомнение в правоте
своей мысли, когда она посягает на привычные представления. И не
всякому дано это преодолеть. Планк выдвинул идею квантов, но
выводы из нее повергли его в смятение. Рентген долго не хотел
верить в существование электронов, Эйнштейна обескуражила
квантовая механика. Огромно число людей, которые, поднявшись
на очередную вершину, не смогли разглядеть новых далей, потому
что их вид показался невероятным и неправдоподобным.
Для Полынова не был тайной психологический механизм подоб-
ного неприятия. И он не осуждал тех, в ком этот механизм сраба-
тывал. Но сам был уверен, что, доведись ему оказаться на их месте,
уж с ним бы этого не случилось! Он бы поверил себе.
Тем неожиданнее было убедиться, что он робеет. Только теперь
он почувствовал, как трудно поверить в то, во что никто не верит
и верить не может, поскольку никто еще не прошел твоим путем.
Для человека одиночество столь невыносимо, что даже в мыслях
он стремится быть со всеми, быть, как все.
Но Полынов понимал, что право на осторожность, на много-
кратное обдумывание и проверку своих выводов имеет тот, кто
уверен в своем завтра. И что, следовательно, он такого права
не имеет.
Со вздохом сожаления он вытащил меафон.
52
— Пусть лучше я буду выглядеть самоуверенным идиотом,,
чем...
Записывающий кристаллик меафона налился синим светом, одо-
брительно моргнул Полынову, как бы подстегивая его решимость.
Полынов заговорил, чуть шевеля губами, чтобы не разбудить
Бааде.
— Слушайте последнее, что я могу сказать,— прошептал он
традиционную формулу исследователей космоса. Ее произносили,
когда не было уверенности, что говоривший когда-либо сможет по-
вторить сказанное.— Сначала о том частном, хотя и немаловажном,
с чем мы столкнулись на Меркурии. Некоторые наши поступки вы-
глядят труднообъяснимыми, если не уяснить их причину, которая,
по моему мнению, состоит в следующем. Каждый человек, особен-
но в момент солнечной бури, подвергается на Меркурии гипнотиче-
скому воздействию, исходящему от самой природы. А именно. Бес-
конечно возникающие в атмосфере световые образы чаще всего
мпновенны, вне восприятия, и сознание их не улавливает. Но их
улавливает подсознание. Так осуществляется внечувственное, непод-
контрольное рассудку, непрерывное воздействие на психику. В нем
нет ни направленности, ни тем более умысла, как его нет в очаро-
вывающем воздействии на нас пламени костра или морского прибоя.
В принципе тут нет ничего нового, такому внушению мы подвер-
гаемся и на Земле, наша психика настолько сроднилась с ним, что
мы обычно ничего не замечаем и на нашем поведении оно не ска-
зывается. Иная природа Меркурия, иное исходит от нее действие.
Здесь порой возникает нечто вроде психорезонанса, и тогда про-
исходит то, что было с нами. В частности, как это бывает при гип-
нотическом внушении, человек начинает видеть несуществующее
реально, его реакция на происходящее становится неадекватной
действительности.
Конечно, тут много пока неясного, со столь сильным и своеоб-
разным внушением мы, пожалуй, еще не сталкивались, но я не гип-
нолог и не берусь об этом судить. Мое дело высказать предполо-
жение, попробовать разъяснить загадку, с которой столкнулся,
дальнейшее дело специалиста.
Теперь общее и главное соображение, которое я обязан вы-
сказать.
В свое время думали, что мир везде и всюду принципиально
тождествен тому, который окружает нас. И что его познание непо-
средственно доступно нашим органам чувств. Затем мы проникли
в микромир. Выяснилось: нашим привычным представлениям там
делать нечего. Взгляд бессилен там что-либо увидеть, слух — услы-
шать, воображение — представить.
С помощью сложных приборов, косвенных наблюдений, мате-
53
магических абстракций и «безумных» идей человек понял кое-какие
законы этого мира, и все же он до сих пор чужд нашим эмоциям,
ибо ему нет соответствия в духовной природе людей. Можно ска-
зать «угрюмая скала», но бессмыслицей прозвучало бы «угрюмый
мезон», если, конечно, слово «угрюмый» воспринимать буквально.
Однако мы по-прежнему пребывали в уверенности, что уж в
макромире-то подобного не случится. Что на любой планете наше
«я» будет соответствовать тому новому, с чем мы столкнемся.
Ошибка. Строй наших мыслей и чувств, наша духовная сущность
порождены Землей. Ее облаками, реками, травами, светом ее дня,
темнотой ее ночи. Ибо все органы чувств — а вне их нет общения
с миром — идеально приспособлены к земным условиям. Впрочем,
идеально ли? Зрение и на Земле нередко обманывает нас — в су-
мерках, при встрече с миражами, а об иллюзиях и говорить нечего,
оно, как и прочие органы восприятия, не идеально соответствует
даже земным условиям. Тем не менее мы должны ожидать, что
они будут соответствовать качественно иным условиям.
Так оно и есть. Осязание, обоняние, слух сразу перестали слу-
жить нам, едва мы вышли в космос. Настолько, что функция раз-
ведчиков с успехом была передана автоматам! Ибо нельзя осязать
вакуум невозможно слышать в пустоте.
Но мы не ощутили особой потери, потому что зрение продол-
жало служить нам, а оно дает львиную долю информации. Прав-
да. нам пришлось прибегнуть к светофильтрам...
Мы идем по пути вынужденного отказа от непосредственного
восприятия мира.
Какие последствия будет это иметь для человека и человече-
ства, судить не берусь. Но что они будут значительными, сомнения
нет. Ибо изменение условий меняет самого человека. Наше земное
«я» не останется прежним, когда наступит время расселения по
другим планетам. Это произойдет не скоро, но об этом надо думать
уже сейчас.
Итак, в макромире тоже намечается барьер, преодоление ко-
торого потребует отказа от многих привычных черт нашего духов-
ного склада; взамен /мы приобретаем /новые.
Где пролегает этот барьер? Я убежден, что мы уже столкнулись
с ним. Меркурий — та ступень нашего продвижения, где нам отка-
зало уже и зрение. Мы видим здесь не то, что есть на самом деле,
потому что наше зрение решительно не приспособлено к меркури-
анским условиям. Участникам второй экспедиции придется смо-
треть — да, да, просто смотреть! — на пейзажи Меркурия через
фильтры какого-нибудь хитроумного приспособления. Иначе их бу-
дут поджидать те же ловушки, что и мае.
Но даже обыкновенное оконное стекло влияет на наш эмоцио-
54
нальный контакт с внешним миром. А уж полный отказ от непосред-
ственной связи с окружающим...
Миф об Антее наполняется в наши дни новым смыслом.
Опасно ли происходящее? Не думаю. Объективно процесс на-
правлен на расширение и обогащение человеческого «я». Когда-то
духовный мир человека не включал в себя ничего, кроме Земли.
Со временем Земля станет лишь частью нашего нового «я»... Но
вряд ли это обогащение и расширение обойдется без издержек,
ибо оно связано с ломкой многих основ. Задача науки, как и ис-
кусства,— облегчить переход к новому состоянию.
Возможно, я в чем-то ошибаюсь. Даже скорее всего так. Но
лучше, ошибаясь, смотреть вперед, чем, не ошибаясь, застыть на
месте.
Я кончил. Прошу читать эти записи лишь в том случае, если
нам не удастся выбраться из ловушки,, куда нас завело убеждение,
что земной опыт везде и всюду будет служить нам безотказно...
Умолкнув, Полынов взглянул на крохотный, пульсирующий в
такт его дыханию кристалл. Синий, как небо Земли, кристалл, на-
вечно вобравший его мысли.
Вокруг плыла чужая ночь, отсчитывающая для людей, быть мо-
жет, последние их часы. Но один безмятежно спал, словно дома, а
другой думал о будущем. А отделенный от них расстоянием третий
искал способ им помочь. И как это ни странно, и как ни противоре-
чиво, Полынов чувствовал себя спокойно и счастливо. Сегодня он
сделал больше, чем за всю свою жизнь.
1965, 1985 гг.
КОСМИЧЕСКИЙ БОГ
1.	КОРАБЛЬ, ТЕРПЯЩИЙ БЕДСТВИЕ
Н е колеблясь, Полынов двинул в прорыв ладью. Кинжальный
удар, точно нацеленный в солнечное сплетение обороны про-
тивника.
Гюисманс нахмурился. Желтыми, как у мумии, пальцами он с
сожалением тронул короля. Мельком взглянул на часы.
— Не повернуть ли доску? — предложил он.
— Что-то вы рано сегодня сдаетесь, дорогой патер.
Полынов летел на Марс пассажиром в надежде отдохнуть по
дороге от выматывающих обязанностей космического психолога; он
даже не представлял, сколь утомительным окажется безделье на
таком корабле, как «Антиной». Если бы не шахматные партии с не-
возмутимым миссионером, он и вовсе чувствовал бы себя отщепен-
цем среди веселья и развлечений, которыми здесь убивали время.
—- О, это сдача с продолжением! Ибо взявший меч от меча и
погибнет. Пока вам нравится такая диалектика, верно?
Костлявое лицо патера раздвинула улыбка. Улыбка-приглаше-
ние — уголками губ. В Полынове ожил профессиональный интерес.
— По-вашему, я человек с мечом?
— Вы тоже. Кто строит — тот разрушает, не так ли? Но диа-
лектика, которой вы поклоняетесь, как мы — богу, она погубит вас.
— Да неужели?
Полынову стало весело. «Это в нем, должно быть, тоже про-
фессиональное,— подумал он.— Лет тридцать человек проповедо-
вал, не выдержал, потянуло на амвон, или как еще там называется
это место...»
Он устроил ноги поудобнее, оглядел проходившую через салон
девушку — ничего, красива,— с иронией глянул на патера.
— Конечно, погубит,— продолжал тот, не отводя взгляда.—
Ибо закон вашей диалектики гласит, что отрицающий обречен на
отрицание. Вы отрицаете нас, придет н^кто или нечто и поступит с
вами так же.
— Могу посочувствовать,— кивнул Полынов.— Прихожане не
идут в храм, а? Что делать, история не шахматная доска, ее не по-
вернешь.
— Но спираль, что схоже.
— Вы сегодня нуждаетесь в утеш...
Плавный толчок качнул столик. Несколько фигур упало, за
56
стеклянными дверями салона кто-то шарахнулся, но все перекрыл
грохот джаза, и ломаные тени танцующих снова заскользили по
стеклу.
— ...Нуждаетесь в утешении,— закончил По, ’’ >в, нагибаясь и
подбирая с пола фигуры.— Но софизм никогда...
Он поднял голову. Собеседника не было. Гюисманс исчез без-
звучно, как летучая мышь.
Белый король, упавший на стол, тихонько покатился к краю —
корабль незаметно для пассажиров тормозил. Полынов пожал пле-
чами, поймал короля, утряс шахматы в ящик и вышел из салона.
У двери с надписью на пяти языках «Рубка. Вход воспрещен»
он помедлил. Музыка доносилась и сюда, приглушенная, однако
все еще неистовая, скачущая.
— Трын-трава,— сказал Полынов.— Пируем...
Издерганные ритмы музыки надоели Полынову, и он в ко-
торый раз пожалел, что связался с этим фешенебельным лайне-
ром, с его вымученным нескончаемым праздником.
В рубке было полутемно, светлячками тлели флюоресцирующие
разметки шкал, над бездонным овалом обзорного экрана шевели-
лась синяя паутина мнемографиков, раскиданная по табло.
— Кто там? — недружелюбно спросил голос, и Полынов увидел
Бергера. На груди дежурного пилота болтался радиофон, ворот
форменной рубашки с золотыми кометами был расстегнут.— А, это
вы, камрад... Догадываюсь, что вас занесло сюда. Нет, это не ме-
теорный поток.
— Тогда что?
Бергер кивнул на экран. Второй пилот отодвинулся. В черной
глубине среди неподвижных звезд вспыхивали позиционные огонь-
ки сигналов бедствия.
— Кто?
— «Ван-Эйк» какой-то. Не слышали о таком?
— Нет, теперь слишком много кораблей. Но вы-то должны
знать, чьи рейсы...
— Это не рейсовый лайнер.
— Кажется, вы правы,— вгляделся Полынов.— Разведчик. Нечто
с ним? Он гасит огни!
На экране осталась лишь одна красная звездочка.
— Авария. Берегут энергию.
— Радио?
— Зона молчания. Влетели полчаса назад.
— Скверно. Так берегут энергию, что не могут промигать о ха-
рактере аварии?
— Полетел ретроблок.
— Это серьезно?
57
— Куда серьезней. Говорят, что подробности сообщат на
месте.
— Моя помощь не потребуется? Раньше я был врачом.
— О жертвах не сообщалось. Ага, опять замигали. Сейчас от-
валит их бот.
— Может, лучше нам...
— Как же! Старт нашей шлюпки услышат пассажиры.
— Ну и что?
— Хм! Вы забыли, какой у нас пассажир? — Бергер язвительно
усмехнулся.— Дамы, узнав об аварии, валерьянки запросят.
— Но-но, Бергер, ты потише,— предостерегающе сказал второй
пилот. — Вылетишь с работы...
— А мне плевать. Мы не должны скрывать своих убеждений.
Вот товарищ Полынов меня поймет.
На экране метнулась яркая вспышка.
— Отвалили,— заметил второй пилот.
Бледно-оранжевая полоска, исторгнутая дюзами шлюпки, мед-
ленно росла, приближаясь.
Лишь опытный человек мог ощутить толчок.
— Классно причалили,— определил Бергер.— Интересно будет
взглянуть на гостей.
— Задержка минимум на тридцать часов, — буркнул второй пи-
лот. Его насупленный профиль заслонил экран.
— Ерунда, наверстаем, — ответил Бергер. — Хотите пива,
камрад?
Полынов кивнул. Бергер вскрыл жестянку.
Однако отхлебнуть он не успел. Дверь с грохотом распахну-
лась. Две тени выросли в проеме. По глазам резанул ослепитель-
ный луч фонаря.
— Какого дьявола! — отчаянно щурясь и прижимая к груди же-
стянку с пивом, вскричал Бергер.
— Спокойно,— холодно произнесла тень.— Руки вверх!
На уровне своей груди Полынов увидел пирамидальное дуло
лайтинга. Из рук Бергера выпала жестянка, пенным фонтаном плес-
нув на пол. Второй пилот вскочил. Нервно дернулся лайтинг. Из ду-
ла брызнула лиловая вспышка. Второй пилот осел; его перекошен-
ный рот ловил воздух.
— Руки! — заорала тень.— Не глупить!
Полынов и Бергер повиновались. Собственные руки показались
психологу свинцовыми, когда он их поднимал.
— Что все это значит...— прошептал Бергер.
— Молчать! Кру-гом! Марш в коридор!
— Но раненый! — воскликнул Полынов.
Дуло лайтинга подтолкнуло его к выходу.
58
Трясущиеся пассажиры и члены экипажа были проворно вы-
строены вдоль стены коридора. Ошеломленному Полынову каза-
лось, что он видит дурной сон, в который врываются соскочившие
со страниц истории эсесовцы, а их жертвы цепенеют от страха.
Часовой в сером глянцевом комбинезоне замер у выхода, лай-
тинг он держал наперевес. Тот, на кого падал его взгляд, сжимался
и бледнел.
Прошло пять минут, и десять, и пятнадцать. Дрожь передава-
лась от плеча к плечу, как ток. Строем белых масок застыли лица.
Кого-то била нервная икота.
Часовой вдруг сделал шаг в сторону, пропуская детину с непро-
порционально крупной, какой-то четырехугольной, словно обтесан-
ной взмахами топора, головой. Детина пошарил взглядом, ухмыль-
нулся, подошел, переваливаясь, к крайнему в шеренге. Хозяйским
движением он обшарил его карманы, выхватил бумажник, докумен-
ты и, не глядя, швырнул их в сумку. Обыскиваемый — холеный се-
доусый старик — вытянулся, страдальчески морщась и пытаясь
улыбнуться.
Большеголовый перешел ко второму, толстенькому бразильцу,
который сам с готовностью подставил карманы; к третьему, четвер-
тому. Поведение бандита напоминало действие автомата. Он
неторопливо двигался вдоль шеренги помаргивая; его сумка
пухла.
У Полынова темнело в глазах от злости. Часовой привалился
к косяку: лайтинг он установил меж ног; вероятно, баранов он бы
остерегался больше, чем этих людей, скованных ужасом. Он и не
позаботился подняться на площадку винтовой лестницы, а встал в
двух шагах от своих жертв. Крепкий удар в челюсть Большеголово-
му— вот он как раз поравнялся с Бергером; крайние бросаются на
часового; тот, конечно, не успеет вскинуть оружия; отобраны два
лайтинга, с двумя бандитами покончено. Сколько их на корабле? —
шлюпка вмещает пятерых, ну, шестерых...
Идиотизм! Так близко освобождение, так немного нужно для
победы — чуточку решимости, молчаливого понимания, уверенности
в соседе! Нет, безнадежно. Здесь безнадежно. Эти бандиты знают
психологию толпы, иначе они не были бы так беззаботны.
— Я протесту-у-ую!
Все вздрогнули.
— Я супруга сенатора! Сенатора США! Вы... А-а-а!
Большеголовый тупо посмотрел на вопившую даму— она дер-
галась всем телом, перья райской птицы прыгали на шляпке — и
спокойно влепил ей пощечину. Вторую, третью — со вкусом. Сена-
торша, раскрыв рот, мотала головой. Большеголовый раскурил си-
гарету, глубок© затянулся и с удовлетворением пустил густую струю
59
дыма в лицо женщины>. Сенаторша всхлипывала, не смея опустить
руки, чтобы стереть слезы.
— Что же это такое, боже, зачем...— услышал Полынов преры-
вающийся шепот. Он чуть повернул голову и встретился с детской
беззащитностью взгляда синих глаз.
Девушка прикусила губу. Большеголовый уже поравнялся с
ней. Его равнодушное лицо несколько оживилось, он внимательно
осмотрел почти мальчишескую фигуру девушки — у нее на перено-
сице выступили росинки пота,— пошевелил губами. Его толстые, с
нечищенными ногтями пальцы тронули плечо девушки — она вздрог-
нула,— скользнули ниже. Он засопел.
— Брось ты, сволочь! — выдохнул Полынов.
Большеголовый, отскочив, вскинул лайтинг; глаза у бандита бы-
ли совершенно прозрачные. Упреждая выстрел, Полынов обрушил
на него бешеный удар правой под подбородок. При этом он по-
чувствовал неизъяснимое удовольствие. Гремя оружием, Большего-
ловый шлепнулся о стену, точно куль грязного белья. Поверх голов
часовой ударил лучом лайтинга. Как по команде, все рухнули на
пол. Кроме Полынова и девушки. Она вцепилась в него, стараясь
прикрыть собой от выстрела, и тем сковала бросок Полынова к
оружию Большеголового. Часовой аккуратно ловил Полынова на
мушку. Тот едва успел оттолкнуть девушку. «На коленях, все на ко-
ленях...» — тоскливо успел подумать он.
— Отставить! — внезапно гаркнул кто-то.
Часовой растерянно брякнул прикладом лайтинга о пол. На пло-
щадке винтовой лестницы, скрестив руки, стоял Гюисманс.
2.	МОРАЛЬНАЯ ПРОБЛЕМА
Бандит, словно полураздавленный краб, ворочался у ног Полы-
нова. Он мотал головой, разбрызгивая слюну и кровь. Его скрючен-
ные пальцы тянулись к отлетевшему лайтингу.
Гюисманс прошествовал по коридору, наклонился к Большего-
ловому и негромко сказал:
— Встать, дурак.
Ответом было рычание.
— Встать, говорю! — Гюисманс заорал так, что даже Полынов
вздрогнул.
Большеголовый утих. Стоя на четвереньках, он силился под-
няться, но у него разъезжались колени.
Затаив дыхание, все с тайной надеждой смотрели на Гюис-
манса. Он заметил взгляды и холодно улыбнулся.
— Лицом к стене! — презрительно бросил он.
И тотчас обернулся к Полынову.
60
— К вам это не относится, любезный. Я еще не взял реванша
за проигранную партию, не так ли?
Спокойствие этого сухопарого человека в черном, его мгновен-
ное превращение из мирного миссионера в вождя бандитов было
более жутким, чем выстрелы и насилие.
Он повелительно крикнул. Вбежали двое в серых комбинезонах.
Один подхватил Большеголового и помог тому встать. Другому Гю-
исманс что-то прошептал, показывая на Полынова.
Психолога схватили и повели.
...Когда за ним щелкнул замок, Полынов не был в состоянии
ни соображать, ни радоваться неожиданному спасению. Чужая ка-
юта, куда его втолкнули, плыла перед глазами. Потом он с удивле-
нием отметил ее роскошь. Изящный столик из пластика, отделан-
ного под малахит, мягкий ковер под ногами, две пышные постели,
уютный свет настольной лампы. Пахло духами и сигарами. За пе-
регородкой находилась самая настоящая ванная.
Полынов сел, силясь понять, что бы все это могло значить,
почему его заточили в каюту, более похожую на будуар, чем на
тюрьму. Объяснения не было.
Он встал пошатываясь, нажал плечом на дверь. Зачем? Ему пре-
красно была известна прочность корабельных запоров.
— Не глупи,— сказал он себе.
Из пепельницы торчала недокуренная сигарета. На мундштуке
отпечатался след губной помады. Из полуоткрытой тумбочки побле-
скивали винные бутылки. Здесь еще час назад не просто жили, здесь
наслаждались жизнью. Что это — умысел, насмешка?
Но чего-то в каюте не хватало. Чего-то существенного. Да, ко-
нечно: стульев. Стульев, которыми можно было бы воспользоваться,
как дубинками.
Машинально Полынов повернул ручку телевизора. Как ни стран-
но, телевизор работал. Из стереоскопической глубины экрана плес-
нулась морская волна, пенный гребень вынес ребенка верхом на
дельфине.
Полынов смотрел на него, как на пришельца из другого мира.
Малыш в восторге бил дельфина пятками по спине, за его плечами
вспыхивала радуга брызг. Детский смех наполнил каюту.
Это было настолько дико после пережитого, что Полынов по-
спешно повернул выключатель. Смех оборвался.
«Спокойно, спокойно»,— сказал он себе. В любом кошмаре
есть логика, надо разобраться. Раз телевизор работает, корабль
вырвался из зоны молчания, стало быть... Вырвался? Не надо оболь-
щаться: никакой «зоны молчания» не было. Это же ясно как день —
нападающие применили «эффект Багрова», чтобы корабль не мог
связаться с Землей. Вот и все.
61
Но зачем, зачем? Что за дичь — пиратство в космосе?
Больше всего Полынову хотелось лечь на одну из воздушных
кроватей и ни о чем не думать. Мысли путались.
Заметно росло ускорение, пол уходил из-под ног. Понятно, пи-
раты бегут подальше от трасс. Куда?
Полынов зашел за перегородку. В зеркале на него глянуло со-
вершенно белое, незнакомое ему лицо. С минуту он неподвижно
смотрел на свое отражение. Потом набрал в пригоршню воды( смо-
чил лоб, виски, причесался, поправил галстук. Простые будничные
движения успокоили его.
Он стал соображать, можно ли ждать спасения с Земли. Пока
там еще никто не подозревает о катастрофе. Так... Станции слеже-
ния потеряли радиоимпульс «Антиноя».,.Бывает. Операторы, попыхи-
вая сигаретами и рассказывая анекдоты, ждут, когда он снова по-
явится. А он не появится. В космос полетят запросы, но космос бу-
дет молчать. Тогда начнется паника.
Нет, не тогда. Компания будет медлить с сообщением в надеж-
де, что тревога напрасна... Ведь на карту поставлены престиж, до-
ходы; как это так, у нас — и вдруг авария! Мир узнает о таинствен-
ном исчезновении «Антиноя» с огромным запозданием. Вот тогда
к предполагаемому месту гибели устремятся разведчики. Но будет
поздно.
Но и тогда тревожное известие не смахнет с экранов телевизо-
ров улыбающиеся личики. Об исчезновении корабля будет сказано
в лучших традициях казенного оптимизма. Сразу после передачи
красивые девушки споют красивую песенку. Для успокоения. Гос-
пода зрители, не волнуйтесь, в мире по-прежнему все прекрасно,
отгоните дурные мысли, оптимизм продлевает жизнь, меры приня-
ты, ничего подобного впредь не повторится, катастрофа вас не ка-
сается, не вы погибли, не ваши родственники; конечно, авария —
это ужасно, но вспомните, сколько радостного в окружающей
жизни...
И никому в голову не придет, что это злой умысел. Пираты? В
космосе? Ха-ха, не смешите...
На это рассчитывают бандиты.
Спасение с Земли не придет.
И тут Полынов услышал лязг ключа. Он поспешно прикрутил
воду, мельком взглянул на себя в зеркале—ничего, можно.
Гюисманса он успел встретить на пороге резким, как удар во-
просом:
— Завидуете лаврам Флинта?
Гюисманс поморщился от громкого голоса и плотно притворил
за собой дверь. Мгновение они разглядывали друг друга.
62
— Рад, что к вам вернулось чувство юмора,— наконец сказал
Гюисманс, присаживаясь на край постели.
— Просто я вспомнил, что пираты кончали жизнь на рее.
— Не все пираты, дорогой Полынов, не все,— Гюисманс пока-
чал головой.— Некоторые становились губернаторами.
— Сейчас не семнадцатый век.
— Верно, масштабы теперь другие. А сущность человека все та
же, увы. Но вас как будто не волнует ваша судьба?
— Уж не хотите ли вы дать мне отпущение грехов? Не приму,
учтите.
Гюисманс кротко вздохнул.
— Ну к чему эта бравада? Знаю, что угроза смерти для вас не
внове. Но согласитесь, принять смерть из рук вашего Большеголо-
вого друга, которому вы неловко сломали челюсть, не слишком
приятно.
«Осторожно,— подумал Полынов,— не горячись».
— Вы забыли, Гюисманс, что я могу уйти из ваших лап, когда
захочу. Остановить дыхание не так уж трудно.
Гюисманс задумался, полуприкрыв морщинистые веки.
— Мы серьезные люди,— он выпрямился.— Предлагаю вам де-
ловой, взаимовыгодный контракт.
— Сначала ответьте на мои вопросы.
— Я не мелочен. Спрашивайте.
— Во-первых: что будет с пассажирами? Во-вторых: ваша цель?
В-третьих: куда мы летим?
Гюисманс достал сигару, не торопясь закурил («Совсем как
Большеголовый»,— мелькнула мысль), выпустил сразу штук пять ко-
лец и пронизал их струйкой дыма. Герой кинобоевика, да и только!
— Удивительно,— сказал он.— Удивительно, как благородные
чувства мешают людям жить. Вам не кажется, что добро не может
победить зло, потому что его способы борьбы бессильны, а бо-
роться со злом оружием зла — значит превратить само добро во
зло? И что поэтому добро заведомо обречено на поражение? Поду-
майте. Вспомните историю, она подтверждает мой вывод.
— Это не ответ.
— Ответ разочарует вас. Кто мы? Вы уже сказали: пираты. За-
чем нам все это нужно? Второй ответ вытекает из первого. Что будет
с пассажирами? Все зависит от их благоразумия, можете убедиться
в этом на собственном опыте. Куда мы летим? В пояс астероидов.
— Зачем?
— Не разочаровывайте меня в ваших аналитических способно-
стях. Вы же психолог.
Полынов выругался про себя.
— Хорошо, так что вам от меня нужно?
63
Он встал с видом хозяина, дающего гостю понять, что его даль-
нейшее пребывание нежелательно.
— Гордыни в вас много, Полынов, гордыни,*— Гюисманс сокру-
шенно вздохнул, любуясь, как медленно расплываются в воздухе
кольца дыма.— Вы с детства убеждены, что истйна с вами.
«К чему эта лиса клонит? — недоумевал Полынов.— Что озна-
чают эти душеспасительные разговоры?»
— У нас еще будет время пофилософствовать,— словно отве-
чая на его мысли, сказал Гюисманс.— Если вы примете мое пред-
ложение, конечно. Мы недавно лишились врача. Вы были врачом
много лет. Вот и все.
— Та-ак... Вы предлагаете мне участие в ваших грязных де-
лишках?
— Человек всюду человек, а помощь страждущим — мораль-
ный долг врача. Делишки, говорите? Я нечувствителен к оскорбле-
ниям. Не судите да несудимы будете, ведь пути человека, как и пу-
ти господни, неисповедимы. Если мы договоримся, я надеюсь убе-
дить вас, что наши помыслы направлены в конечном счете к благу.
Полынова передернуло.
— Нет!
— Подумайте как следует, подумайте. Нам не к спеху. Догово-
римся, что я не слышал сейчас вашего ответа. Подумайте и, если
угодно, попробуйте, насколько приятна... остановка дыхания.
Гюисманс встал, не выпуская сигары, поклонился.
— Приятных размышлений!
Он вышел, оставив Полынова в замешательстве еще большем,
чем прежде.
Но на этот раз психолог быстро собрался с мыслями.
Со стороны могло показаться, что его больше всего занимают
маникюрные ножницы, которые он вертел в руках. Но это была ма-
нера Полынова сосредоточиваться: большинству для размышлений
помогает сигарета, Полынову — любая безделушка.
Пираты...
Он щелкнул ножницами.
Ладно, пираты. Глупо, дико, но факт. Он им нужен. Значит, есть
шанс сохранить жизнь. Будет время, следовательно, возможность
вступить с ними в борьбу.
Полынов удовлетворенно кивнул. Это умозаключение сомнений
не вызывало.
Хорошо, но лечить бандитов? Видеть все мерзости и — молчать?
Ведь не удержишься...
А если надо? Простая логическая задача. Вариант первый: снова
выкрикнуть «нет!». Как просто, картинно, гордо... И совершенно бес-
полезно.
64
Вариант второй: «да». Без эмоций. «Да» — чтобы начать схват-
ку. А если проигрыш? Жалкий конец. Но кто от этого в накладе?
Никто.
Есть и третий вариант: все то же, но в конце — победа. Тогда
поступок оправдан.
Если будет победа.
Если будет. И потому схема ошибочна. Его поражение коснется
многих. Ведь человечество рано или поздно узнает о пиратах. Тогда
его поступок будет выглядеть скорее всего так: малодушный трус,
то ли он действительно хотел бороться, то ли просто спасал шкуру.
Вполне логичное предположение. Земные поисмансы ой как обра-
дуются, уж это несомненно.
Полынов зажмурился. Только теперь ему открылся весь ужас
положения.
Он огляделся, по привычке ища книжную полку. Но ее здесь не
было, да и чем могли помочь книги? Это не научная, а моральная
проблема, и справочники тут бессильны.
И все же Полынов машинально перелистал лежавшую на тум-
бочке Библию, единственную книгу, которая оказалась в каюте. «В
дни благополучия пользуйся благом, а во дни несчастья размыш-
ляй»,— бросилось в глаза. С досадой Полынов перевернул страни-
цы: «Бывает нечто, о чем говорят: «Смотри, вот это новое»,— но
это было уже в веках, бывших прежде нас».
Полынов отшвырнул пузатую книгу. Ему послышался вкрадчи-
вый голос Гюисманса, цитирующий последние строчки.
Библия шлепнулась на стол, и звук ее падения слился с шумом
за дверью. «Сюда»,— послышался грубый голос. Дверь отлетела,
толчок в спину швырнул внутрь комнаты девушку. Полынов едва
успел ее подхватить. Дверь захлопнулась.
3.	КРИС
— Вы?!
— Я...
Полынов разжал руки. В глазах девушки бились тревога и ра-
дость. На подбородке запеклась струйка крови — час назад ее
не было.
— Вас... били? — только и нашелся спросить Полынов.
— Меня? А что... Она тронула подбородок.— Кровь? А, это я
прикусила губу. Боялась разреветься... Пустяки. А вас... вы...
— В полном порядке, как видите,— пробурчал Полынов, совер-
шенно не представляя, что теперь делать.— Что с остальными?
— Увели поодиночке. Меня последнюю. Я уж думала...
5 Д. Биленкин
65
— Какая-то ошибка, что вас втолкнули сюда. — Полынов шагнул
к двери, чтобы постучать.
— Не надо! — Девушка схватила его за руку.
— Почему?
— Как вы не понимаете! — В ее голосе было отчаяние.— Опять
коридор и эти...
Объяснений не требовалось.
— Но вам самой будет лучше с...
Она перехватила его невольный взгляд.
- Да не все ли равно! И вы...— Она насупилась.— Нет, не все
равно... С вами лучше. Вы не будете причитать, как наши...— Она
вскинула голову.— Хотите, я стану на колени?
— Что ты, деточка! — опешил Полынэз.
— Не называйте меня деточкой! Я взрослая и вообще... — Она
топнула ногой.— Представьте, что я ваша сестра. Ну и все...
«Н-да, — подумал Полынов, — не слишком ли это много? Впро-
чем, девчонка права, сейчас не до пустяков, а она, похоже, с харак-
тером, бросилась закрывать меня, глупая. Ну, ничего, обойдется; но
хотел бы я знать — зачем ее сюда... нелепо... Хотя... чем больше не-
лепостей, тем труднее что-нибудь понять, в этом есть расчет. Ну
посмотрим еще кто кого...»
— Ладно...— он опять не знал, что сказать.— Как вас зовут?
— Крис. И можете говорить мне «ты». И ругаться, если хотите.
— Почему — ругаться?
— Не знаю,—она рассеянно огляделась.— На всякий случай.
Она скинула туфли — теперь она не доставала Полынову до
плеча,— вспрыгнула на кровать, резким движением головы отбро-
сила со лба челку, умостилась поудобней. Чисто женская особен-
ность в любой обстановке уметь непринужденно устраивать вокруг
себя подобие уютного гнездышка: два-три взмаха руки — гнездыш-
ко готово. Она притихла.
— Что будет с нами? — вдруг быстро спросила она. В ее ши-
роко раскрытых глазах снова был страх. Но уже смягченный, словно
она оторвалась от испугавшей ее книги.
— Хотел бы я знать...— буркнул Полынов.
— Вот никогда не думала, что попаду в плен к пиратам. А вы
кто: бизнесмен, инженер?
Полынов объяснил.
— О! — Теперь в глазах Крис был восторг. — Тогда мы спасены.
— Да почему?
— Очень просто. Вы умеете гипнотизировать, да? Входит бан-
дит — ну с обедом, что ли, — вы усыпляете его, лайтинг ваш, мне
пистолет (я умею стрелять!), мы захватываем рубку и...
Полынов рассмеялся.
66
— Чему вы смеетесь? Крис сказала глупость?
Полынову стало легко и просто. Редко, но встречаются люди,
чьи слова — самые обыденные — всегда непосредственны и свежи.
Секрет не в словах, даже не в интонации: в раскованности чувств,
когда ничто не мешает им тотчас отразиться во взгляде, в мимике
лица, в движении.
— Нет, Крис, ты сказала дело, но у тебя преувеличенные пред-
ставления о способностях рядового психолога.
Не объяснять же ей теорию гипноза. Правда, он слышал об
исследователях, которым будто бы удавался мгновенный гипноз. Их
бы сюда... А его способности, увы, ограниченны, кто же знал...
Впрочем, она права: и они могут пригодиться...
— Жаль. А то как было бы хорошо... Но мы придумаем еще
что-нибудь, ладно?
— Обязательно, Крис.
Уже через полчаса Полынов знал о девушке больше, чем наде-
ялся узнать. Как ей осточертел колледж и сонный городок Санта-
Клара; как она заставила отца позвать ее к себе на Марс; как она
трусила при старте; какой у нее был великолепный друг — овчарка
Найт; почему она не любит транзисторы и мальчишек и почему не
может жить без конфет; что, по общему мнению, у нее несносный
характер; что она мечтает стать зоологом; что ее любимые писатели
Хемингуэй, Чехов и Экзюпери, а политики она терпеть не может,
потому что там все обман; а дураков она жалеет, они убогие;
ненавидит людей, которые воображают себя «прелестным пупом
земли» (сокращенно ППЗ); последнее произведение Гордона она
еще не читала (как, вы ничего не слышали о Гордоне?!), а смерти
она не боится, так как почему-то уверена, что с ней ничего тако-
го случиться не может...
Она не стремилась излить душу, ее спрашивали, она рассказы-
вала. Полынова все больше изумляла стойкость ее души; недавнее
потрясение как будто совсем на ней не отразилось, она была сама
собой — непосредственной, решительной, угловатой. Полынов отды-
хал, слушая ее, улыбался ее наивности и думал, что у нее счастли-
вый характер. Ему начало казаться, что он знает ее давным-давно,
и жаль, что она ему не сестра. И что сомневаться не приходится —
Крис не могла быть орудием Гюисманса.
Вскоре он, впрочем, заметил свою ошибку: потрясение для Крис
вовсе не прошло бесследно. Ей стало холодно, она натянула на се-
бя одеяло, ее знобило. Духовная выносливость у нее явно превос-
ходила физическую, а уж если он чувствует себя разбитым...
— Спать,— оборвал он ее.— Мне и тебе нужно отдохнуть.
— Но у нас же нет плана освобождения! И вовсе я не уста-
ла.— Она упрямо выпятила свой маленький подбородок.
5*
67
— Зато я устал,— сказал Полынов.
— Ну, раз так... Я тоже устала.
Она пристроила ладонь под щеку и закрыла глаза.
Полынов долго лежал на спине, вслушиваясь в сонное, неров-
ное дыхание девушки — несколько раз она вскрикнула, и думал,
что теперь на его совести еще и чужая жизнь, а это бремя, но и
облегчение, потому что отныне у него есть союзник. И что будь
здесь еще хотя бы Бергер —парень, похоже, что надо, хотя и фан-
фарон,— бандитам бы не сдобровать, потому что три неглупых че-
ловека, объединенных одной целью, сильнее десятка бандитов. Но
сожалеть о несбывшемся нечего, надо думать, как использовать
единственное свое оружие — знания, чтобы стать сильнее лайтингов,
сильнее Гюисманса, который отнюдь не глуп и вдобавок искушен
в психологии.
Каюта слегка подрагивала от работы двигателей. Пираты не
форсировали реакторы — это было заметно по тону гудения. По-
хоже, они не сомневались, что розыск запоздает и они успеют
скрыться в поясе астероидов, где хоть десять лет ищи — ничего не
найдешь. У них великое преимущество перед пиратами прошлого,
потому что просторы океанов Земли при всей их огромности — ни-
что перед просторами космоса. Их бандитизм не столь уж глуп и
рискован. Еще два-три таких абордажа пройдут безнаказанно. А
потом? Потом возвращение украдкой на Землю. Есть такие способы.
Вереницы трупов будут вечно плавать в космосе. Солидные госпо-
да с миллионами в кармане будут нежиться под теплым солнцем
морских курортов, и никто не узнает, не крикнет, что рядм с ним
за столиком сидит убийца.
«Полно, не теряй чувства меры,— сказал себе Полынов.— Так не
будет, ты это знаешь. Одними трупами пассажиров они не обой-
дутся, будут и другие жертвы. Неужто эти тупицы не понимают,
какая мина тикает возле каждого из них? Кто понимает, а кто и
нет — вот в чем фокус... Отлично, этим надо суметь воспользовать-
ся. Этим нужно воспользоваться во что бы то ни стало.
Вот и прекрасно, а теперь спать. Сосредоточиться на воспо-
минаниях детства, это помогает».
Бревенчатый домик, тепло нагретой земли под босыми ногами...
Пыль, мягкая как подушка. Скрип неторопливой архаичной телеги...
Если бы кто-нибудь шепнул ему тогда, что с ним будет, он бы
просто не поверил, этот смуглый исцарапанный парнишка, Андрю-
ша Полынов... К черту, не думай об этом, думай о хорошем. О том,
как они выходили ловить падающие звезды... Нельзя! Нельзя вспо-
минать небо, каким оно было когда-то. Нет больше на земле изб,
телег, босоногих ребят, не подозревающих, что их будущее прочно
связано со звездами. Отсечено временем, невозвратимо; дни —
68
первое поколение, которому уже не дано вернуться в страну дет-
ства и найти ее неизменной. Они родились в мире, меняющемся
слишком быстро. Они сами этому способствовали как могли, зады-
хаясь на бегу, мечтая о будущем, настигая его. И глупо сожалеть,
что их короткая жизнь вместила целые эпохи и изменения, бывшие
прежде уделом нескольких неторопливых веков. Они построили со-
всем неплохой новый мир, и не о чем жалеть, не надо, нельзя.
Вскрикнула во сне... Нет, не проснулась. Молодость. Какая она
теперь? Он не всегда их понимает, молодых, хотя он вовсе не стар.
Странно, что Крис понятна ему, ведь их разделяют годы, и не толь-
ко годы. Или обстоятельства убрали шелуху, и открылось то вечное,
постоянное, что соединяет поколения всех уголков Земли? Должно
быть, так.
Однако он хорош. Бойцы, герои в такой ситуации такими не
бывают. Если верить соответствующим романам, конечно. Те же-
лезные; они не устают, они действуют, стреляют, побеждают. Их не
мучает бессонница, они не размышляют над связью поколений, мо-
ральные проблемы решаются ими с завидной легкостью. Хотел бы
он сейчас быть таким. Чтобы уснуть хотя бы...
Следующий день, однако, не принес заключенным ничего но-
вого. И следующий за ним тоже. О них словно забыли. Трижды в
день—с завтраком, обедом и ужином — появлялся кто-нибудь из
бандитов. Всегда по двое, ни слова в ответ на попытки Полынова
заговорить с ними. Телевизор выключили, и оба пленника как буд-
то очутились на необитаемом острове. Полное неведение, тишина
и спокойствие угнетали, и Полынов подозревал, что не трогают их
сознательно. Впрочем, его это не слишком волновало: если космос
чему-нибудь и обучил его, так это умению ждать не расслабляясь.
Он беспокоился только за Крис, но она сама угадала опасность
раньше, чем он ожидал, да так, как он и предвидеть не мог.
— Они решили нас взбесить бездельем, кажется,— выпалила
она после того, как они битый час впустую обсуждали шансы на
спасение, уже начиная повторяться.— И я чувствую,.. Не хочу боль-
ше слышать о пиратах. Их нет. Надо придумать, как сделать, чтобы
я и вы о них забыли. Вот.
Она вдруг нахмурилась. Полынов уже привык к мгновенной
смене выражения ее лица, к быстрым поворотам ее настроения, но
сейчас на него в упор смотрела незнакомая дикарка, испуганная
неожиданной мыслью.
— Конечно...— с трудом проговорила она,— я слышала, самое
простое, когда мы... когда нас... Ну, чтобы я обняла вас! Не мо-
гу... Ну, понимаете... без.,, без всего... Глупая же, знаю, завтра и
этого может не быть, многие и просто так это делают, подруги надо
мной смеялись еще там, на Земле, но... но...
69
— Славная ты моя,— тихо оказал Полынов.— Ему захотелось
погладить девушку, как гладят плачущего ребенка.— Знаешь что?
Выбрось из головы эту муть. Никогда ничего нельзя делать против
совести и без желания. Никогда, даже если это кажется нужным,
даже если убедишь себя, что так надо... Скверно получается. А мы
еще будем жить — долго, назло всему. Я знаю. У меня так было,
когда...
И он внезапно для себя стал рассказывать то, что он не рас-
сказывал никому; то, как было с ним однажды, когда двое ждали
неизбежной, казалось, смерти, а он был молод; то, что он потом
вспоминал со стыдом, хотя никто ни в чем не смог бы его обвинить,
даже если бы желал. Никто, кроме совести. Крис слушала — вни-
мательно, освобожденно, кивая головой: «Понимаю, понимаю...» По-
том облегченно сказала:
— Я думала, со мной одной такое... Боялась, что ты не пой-
мешь и подумаешь: «Вот глупая».
— Всем кажется, что с ним одним бывает такое,— вздохнул
Полынов, успокаиваясь.— Только не все поступают одинаково. Неко-
торые берут медь вместо золота из страха, что золота не будет. А
потом бывает поздно. И я успел частичку себя разменять вот так...
Знаешь, Крис,— вырвалось у него,— когда я в твои годы читал ве-
ликих писателей, по-настоящему великих, изображенные ими стра-
дания души иногда ужасали меня, иногда вызывали недоумение,
иногда забавляли. Но я не чувствовал своей близости к ним. Му-
чается Гамлет. Интересно, но какое отношение это имеет ко мне?
Ведь это было давно и с другими, сейчас не те времена, да и я не
Гамлет. Я так думал чистосердечно, и знаешь, это ощущение моей
отрешенности от душевных мук других приподнимало меня. Я свер-
ху вниз смотрел на всех этих гамлетов, донкихотов, Карамазовых.
Не знаю, чего здесь было больше: инстинкта, оберегающего от
потрясений, нравственной слепоты или желания быть неуязвимым.
Ты понимаешь?
— Кажется.
Крис задумалась, рассеянно теребя прядь волос.
— Нет, не совсем. Не хочу, чтобы жизнь была такой, как в
этих книгах. Так переживать — это жутко!
— Не более жутко, чем наше положение.
— Но ведь мы не страдаем так... ну# как у Достоевского.
— Может быть, потому что мы проще, примитивнее, железобе-
тоннее, чем у Достоевского? Или цельнее?
— Не знаю... Все это так сложно и трудно. Я бы не могла так.
Читая Достоевского, я радуюсь, что это не со мной. Я эгоистка?
— Нет, пожалуй, здесь не то.
— А что же?
70
— Я и сам себя спрашивал: что же? Я вот почти уверен, что
предводитель наших пиратов читал больших писателей. А он под-
лец и убийца. И он не человек, потому что он не видит себя в
Других.
— Может, он отнесся к литературе как к вымыслу?
— Возможно, что для многих это спасительная мысль. Что не
литература следует за жизнью, а жизнь за литературой. Так проще
и уютнее. Надо лишь запретить, уничтожить, сжечь вредные книги,
и жизнь тотчас станет простой, ясной...
— И бесчеловечной.
— И бесчеловечной. Но первопричина не в этом, а в общем
строе воспитания. В том, какая связь объединяет людей. В классо-
вых отношениях, это основа.
— Классовые отношения? Это я понимаю плохо. Есть хорошие
люди, есть плохие. Дураки и умные. Люди с совестью и без. Бога-
тые и бедные? Чем богатые — сердцем, умом, деньгами? Это
важно.
— Конечно, важно. Но пока есть хозяева, есть рабы, верно? По-
ка один может приказать другому: «Думай так, а не иначе, посту-
пай так, как я хочу»,— рабская психология неистребима, так?
— Я не люблю догм, а у вас все разложено по полочкам: это
правильно, это неправильно, это хозяин, это раб, это уничтожить, а
то пусть живет...
— Крис, я забыл, что в ваших колледжах проходят курс
«коммунизма».
— Как ты можешь думать, что я верю всяким глупостям! —
Глаза Крис яростно сверкнули.—Это я сама так считаю! Один че-
ловек не равен другому, нет этого в жизни, нет, и полочек тоже
нет, и хватит об этом, весь мир на этом помешался! Слышать
не хочу!
«Да,— подумал Полынов,— самое трудное, чтобы тебя пони-
мали правильно. Когда человек слышит только самого себя, тут и
появляются полочки, ящички, этикетки. Как в аптеке: здесь яд,
здесь лекарство... Нет, в аптеке знают, что всякое лекарство — это
яд и яд — лекарство, все зависит от того, как, чем и в каких дозах
пользоваться. А вот он сказал очевидную вещь, истину, и в ответ
возмущение, восстание души, столь созвучной ему, казалось бы.
Плохой он психолог, все мы никудышные психологи, нам учиться и
учиться, а мы вместо этого торопимся учить. Потому что некогда,
потому что надо спешить, потому что другие учителя не ждут,—
выходи на бой какой ты есть, ничего другого не остается. И, сомне-
ваясь в своих силах, борись, будто сомнения тебе чужды, иначе все
увидят твою слабость и тогда — конец».
71
— Ежик, спрячь иголки,-— просительно сказал Полынов.— Так у
нас говорят. А у вас?
Крис фыркнула, улыбнулась, опять фыркнула и теперь уже рас-
смеялась.
— Я говорила, что у меня скверный характер,— в ее голосе
слышалась гордость.— Но я больше не буду ежиком, буду пай-де-
вочкой. Расскажи о себе.
«Не хочу ее воспитывать,— сказал себе Полынов.— Хочу смо-
треть, как она жмурится и смеется, как она лежит, как молодо каж-
дое ее движение, как непосредственно и красиво все, что она де-
лает. Ведь больше в жизни у меня скорее всего ничего хорошего
не будет. Вообще ничего не будет. Совсем».
Лежа на спине и закрыв глаза, Полынов стал вслух вспоминать.
Он снова видел злополучный марсианский песчаный прибой, его об-
жигали пламенеющие ураганы Венеры, фантомы Меркурия опять
плясали за стеклом вездеходу, он снова тонул в ужасном болоте
Терра Крочи. Он сам удивлялся тому, что пережил, это казалось
невероятным, он много раз должен был погибнуть и вот же цел,
как ни странно.
Он приоткрыл глаза, искоса взглянул на Крис. Она слушала, как
дети слушают сказку,— приоткрыв рот, и трудно было поверить, что
недавно она спорила о вещах, от которых у стольких мудрецов бо-
лит голова. Полынов почувствовал, как к нему возвращается уве-
ренность.
Дни заключения тянулись долго, но пролетели быстро. И когда
вошедший охранник, не тратя слов, кивнул Полынову на дверь, обо-
им локазалось, что они ничего не успели сказать друг другу. Оба
вздрогнули от неожиданности, хотя ожидали этого каждую минуту.
Крис вскочила босиком, ткнулась лбом ему в грудь, порывисто
обняла, неумело мазнула губами по щеке.
— Ты вернешься,— тихо оказала она.— Вернешься.
Полынов притянул ее за плечи.
— Хорошо.
Охранник цинично захохотал.
Полынов шел, подняв голову, по коридору, пустому, как и са-
лон, который они миновали. Там больше не гремела музыка, тени
танцующих не скользили в зеркалах. Там, среди небрежно сдвину-
тых стульев, поселилось молчание. Чавкающий звук магнитных при-
сосок на прошвах сапог замирал при каждом шаге охранника встре-
воженным шепотом.
— Налево,— даже охранник командовал вполголоса.
Полынов свернул к рубке. Из нее вышел какой-то человек.
— Бергер! — Полынов узнал пилота.
Тот споткнулся. Полынов видел, как покраснела его шея.
72
— Бергер!
— Но-но, не велено, — лениво сказал охранник, но Полынов уже
поравнялся с Бергером.
Пилот отвел взгляд и торопливо зашептал:
— Тактика требует... Соглашайтесь, соглашайтесь... Они настро-
ены решительно... Но объективно мы должны держаться вместе.
Он ускорил шаг, втянул голову в плечи. Это было так непохоже
на прямолинейного швейцарца, что Полынов приостановился.
Толчок в спину заставил его очнуться.
Как и тогда, на двери рубки горела рубиновая надпись: «Посто-
ронним вход воспрещен». Полынов переступил порог.
Как и в тот раз, в рубке было полутемно, тлели лишь фосфо-
ресцирующие шкалы приборов. Мощность обзорного экрана была
доведена до предела, и в рубку заглядывали тысячи немигающих
звезд, и до немеркнущих искр Млечного Пути, казалось, было ру-
кой подать.
Кресло первого пилота повернулось, и Полынов увидел Гюис-
манса. Звездный свет серебрил длинный костлявый лоб, тонкий нос,
запавшие щеки, оставляя в темноте провалы глазниц. Второе крес-
ло пустовало, но на сиденье не успел стереться отпечаток чьего-то
грузного тела. «Неужели Бергер?» — подумал Полынов.
В углу слабо шевельнулась фигура в черном, блеснуло дуло
лайтинга.
— Садитесь, Полынов. Утешились наконец? — В вопросе таи-
лась насмешка.
Полынов сел, бегло покосившись на пульт управления. Ручка
экстренного торможения слишком далеко — рывком не дотянуться.
Да и глупо: двенадцать «же» не смертельны, а вот выстрел в
спину...
— В ваших планах,— Полынов твердо решил завладеть инициа-
тивой,— есть одна неувязка, опасная для меня... и для вас.
— Любопытно, любопытно,— с иронией сказал Гюисманс. Его
глаза блеснули из темноты провалов.— Просветите.
— Рано или поздно вам придется вернуться на Землю, потому
что в космосе награбленные богатства вам ни к чему. Так?
— Допустим.
— И тогда вы будете вынуждены кое-кого из своей шайки ли-
квидировать. Может быть, его,— он кивнул в сторону забившегося
в угол стража.
— Это почему?
— Вам непонятно? Удивительно. Кто-нибудь обязательно про-
болтается о ваших похождениях. И тогда вам крышка. Вам придется
убрать ненадежных, чтобы этого не случилось. Меня уж во всяком
случае. А может, и вас уберут, ведь свалки вам не избежать.
73
Полынов испытующе посмотрел на Гюисманеа, ожидая его ре-
акции.
— Вполне логично,— Гюисманс утвердительно наклонил голову
и обхватил руками колено.— Но -вы не учли одного обстоятельства,
которое сводит на нет ваши безупречные построения.
— Какого? — вопрос прозвучал беззаботно.
— Об этом мы поговорим, если вы скажете «да».
Полынов встревожился — удар не достиг цели. Но почему?
Притворство? Нет. Полынов готов был поклясться, что нет.
— Пусть так,— сказал Полынов.— Но уж коли вы предлагаете
мне сделку, я вправе выставить свои условия.
— Забавно. Я обещал вам жизнь, чего еще вам надо?
— Во-первых, мне нужна гарантия безопасности всех пассажи-
ров и всех членов экипажа. Во-вторых, карты на стол!
Гюисманс язвительно засмеялся, дрыгнул ногой.
— Да вы юморист, Полынов! Вы абстрактный гуманист! Безо-
пасность своих противников, ха-ха... Ведь сенаторша, троечка мил-
лионеров и прочая шваль враждебны вам, коммунисту, разве не так?
— Это мое дело. Вы принимаете условия?
— Не смешите меня. Право, я уже достаточно повеселился. Вот
что. Я реалист. Карты на стол? Что ж, возможно, это зависит от
вас. Пассажиры вас не касаются, запомните. Единственное, что я
могу вам обещать, — это безопасность одной симпатичной девочки.
Вы понимаете?
Полынов вздрогнул. Вот оно. Ловушка. Видимо, он им здорово
нужен. И Крис — Крис! — заложница.
— Давайте все поставим на свои места.— Гюисманс наклонился
к нему, стараясь разглядеть выражение его лица.— Должен преду-
предить, что эта девочка — она мила, не правда ли? — законная до-
быча Большеголового. Такова плата за его участие в наших делах.
А у Большеголового дурацкая привычка любить девушек, мучая их.
Он сноб и растягивает это удовольствие. Закон на Земле почему-то
не раз уже придирался к нему за эту невинную слабость. Так что
поймите: речь идет не об одной вашей жизни, а о двух. И даже
кое о чем большем, чем жизнь. Такое условие вас устраивает?
У Полынова перехватило дыхание. Гюисманс самодовольно улы-
бался. Полынов отчаянным усилием подавил желание сдавить эту
тонкую жилистую шею.
— Требуется нашатырный спирт? — промурлыкал Гюисманс.
«Отвести взгляд, иначе не выдержу. Звезды. Тысячи родных и
близких звезд, вечная природа — какую гадость ты рождаешь! Рас-
слабиться. Побольше отчаяния. Пусть думает, что раздавил меня».
— Хорошо... Я принимаю... я вынужден...
— Согласны быть у нас врачом? — быстро спросил Гюисманс.
74
- Да.
— А может, и от убеждений заодно отречетесь, а? Ну-ну, я по-
шутил.— Гюисманс замахал руками, поняв по выражению лица По-
лынова, что переиграл.— Все и так славно устроилось. Коньячку по
такому случаю, как?
— Нет.
— Тогда партию в шахматы, как встарь?
— Согласен.
— Отлично!
Гюисманс щелкнул пальцами. Охранник исчез. Гюисманс отодви-
нулся от Полынова, положил руку в карман, напрягся.
— Зря, — сказал Полынов. — Не буду я вас душить, если вы
сдержите слово.
— Мое слово — закон, и не мне вас бояться,—надменно ска-
зал Гюисманс, но руки из кармана не вынул.
Принесли шахматы, и они сели играть. Полынов рассеянно дви-
гал фигуры, зевнул ферзя и проиграл, что еще больше улучшило
настроение Гюисманса.
— Да, кстати,— сказал он напоследок.— Видите?
Он извлек из кармана маленькую коробочку и потряс ею.
— Вы догадываетесь — это магнитофон. После соответствую-
щего препарирования наш разговор попадет в общую катушку ин-
формации. Единственную, которую сможет получить человечество в
случае нашей неудачи. Если вы помните, некоторые места нашего
разговора просто великолепны. Например: «Согласны быть у нас
врачом?» — «Да».— «Тогда партию в шахматы, как встарь?» — «Со-
гласен». Я с вами совершенно откровенен и прошу вас о том же.
Когда Полынов вернулся в каюту, Крис бросилась к нему, под-
прыгнув, повисла на шее, плача и бормоча:
— Цел, цел...
«А поймет ли она мой поступок?» — со страхом спросил он
себя, уклоняясь от шквала обрушившейся на него радости.
4.	БАЗА ПИРАТОВ
Он рассказал все без утайки, умолчав лишь о Большеголовом
и о ее собственном незримом участии в торге. Она слушала, сдви-
нув брови, уперев свой маленький упрямый подбородок на сцеп-
ленные пальцы, и он ничего не мог прочесть в ее взгляде — ни
укора, ни одобрения. Одно лишь доверчивое внимание. Но его по-
степенно сменяло отчуждение.
Полынов даже застонал. «Бог мой, если бы ты была мужчиной,
я бы знал все твои мысли наперед. Но такой вот ребенок —
загадка...»
75
Он хотел удержаться от оправдания и не смог.
— В истории моей родины, я читал, был однажды такой слу-
чай. — Полынов старался не смотреть на Крис.— Тогда на Русь на-
валилась мощная и беспощадная сила — орда. Она подмяла все и
всех. А потом хан вызвал к себе одновременно двух князей. Перед
аудиенцией, от которой зависело многое, оба должны были пройти
меж очистительных костров. Это не было издевательством, нарочно
придуманным для унижения князей. Просто ритуальный обряд. Пер-
вый князь прошел, как было приказано. Второй отказался, и ему
отрубили голову. Людская память не запомнила его имени. А того,
который прошел сквозь огонь и выторговал у хана сносный мир,
знают и теперь. Это Александр Невский, победитель шведов, немец-
ких рыцарей, наш национальный герой. Он поступил...
— Как благоразумный человек, я понимаю,— перебила Крис.—
А если бы его уступка оказалась ни к чему, кем бы он стал тогда?
— Со стороны легко судить, — Полынов отвел взгляд, — очень.
Он прошел, не глядя на Крис, в ванную, несколько секунд ту-
по разглядывал в зеркале свое лицо. «Да, надо умыться,— сказал он
себе,— полегчает». Он с отвращением посмотрел на себя в зерка-
ле. Кричи от бессилия, кричи, нашел где искать самооправдания —
у бескомпромиссной юности. Тряпка. Он-то думал, что его сила все-
гда с ним! Оказывается, львиную часть ее он брал взаймы у дру-
гих. Неужели сам по себе он так мало стоит, когда рядом нет дру-
зей? Хороший урок, справедливый урок.
В зеркале Полынов заметил Крис. Девушка подошла беззвучно.
Полынов заставил себя улыбнуться так, как нужно. Мужественная,
уверенная улыбка старшего, знающего, как и что делать. Спокой-
ная, ободряющая улыбка.
— Не надо! — вдруг сказала Крис.— Я... Я не хотела... не хоте-
ла обидеть...
Она потупилась.
— Ну что ты,— беспечно оказал Полынов.
— Я только подумала...— Она вскинула голову и с вызовом по-
смотрела на Полынова.— Я подумала, что у нас больше нет выбора,
что мы должны победить! Вот...
Полынов хотел что-то сказать, но вовремя понял, что говорить
ничего не нужно. Он протянул руку, и Крис доверчиво вложила в
нее свою...
Заключение продолжалось. Никто не беспокоил Полынова ни
как пленника, ни как врача, только приносившие еду охранни-
ки сделались разговорчивей.
Чаще всего появлялись двое, подобранные словно по контра-
сту. Сначала, загораживая собой дверной проем, входил беловоло-
сый, белозубый англосакс; наметанным взглядом наглых серых глаз
76
он обшаривал каюту и лишь тогда пропускал нагруженного судками
низкорослого человека с лицом смуглым, как обожженная глина, и
столь же бесстрастным. Сомкнувшиеся густые брови придавали ему
мрачный вид. Пока он складывал )на стол тарелки и судки, Грего-
ри — так звали белого гиганта — стоял у входа, почти подпирая го-
ловой потолок. Широко расставив ноги, он небрежно поигрывал
лайтингом, словно невзначай наводя дуло то на Полынова, то на
Крис. На суетящегося смуглолицего Амина он поглядывал с не-
скрываемым презрением, а однажды, когда тот уронил вилку и на-
клонился, лениво наподдал ему ногой под зад, так что тот въехал
под стол. Это несказанно развеселило Грегори, но, по-видимому,
совсем не тронуло жертву.
Полынов пользовался любым случаем, чтобы разговорить эту
странную пару. В отношении Амина успех был невелик. Казалось,
ничто не заботило, не волновало этого неграмотного, забитого кре-
стьянина, словно вырванного из средневековья и волшебством пе-
ренесенного на ультрасовременный космический лайнер. Ничто,
кроме беспрекословного и точного исполнения полученного приказа.
Мир Грегори был куда шире. Похохатывая, тот с удовольствием
вспоминал неоколониальные войны, в которых участвовал, бесчис-
ленные кабачки, в которых пил, жрал и «любил». Единственное, что
его восхищало на свете,— это он сам. Он гордился своими мускула-
ми, своими похождениями, своим бесстрашием и своей жестоко-
стью так, что Крис кипела от возмущения. Она никак не могла по-
нять, почему Полынов с охотой слушает всю эту мерзость.
— Это же профессиональный интерес,— отшучивался он.—
Любопытный экземпляр человека разумного, разве не так?
— Просто бандит.
— Второй, Амин, тоже бандит. Однако какая разница! И какое
сходство!
— Не верю, что Амин тоже бандит. Он такой несчастный!
— Если ему прикажут задушить ребенка, он это сделает, твой
несчастненький.
— Не верю.
— Хотел бы я ошибиться... Ты права, сам он этого не сделает.
Как не сделает автомат, пока в него не вложена программа.
— Он человек, а не автомат.
— Человек, который равнодушен к издевательствам, уже не
человек.
— Мне противны твои расспросы этих... Мне неприятно, как ты
говоришь о человеке, словно это машина...
— Нет, Крис, тебе противно, что я при тебе лезу в дерьмо. Но
я буду делать это. Я буду стараться, чтобы Грегори со смаком рас-
сказывал мне, как он жег деревушки, а вместе с ними стариков и
77
женщин. Я буду вслушиваться в молчание Амина, которое пугает
меня не меньше, чем откровенности Грегори. Так надо.
— Тогда позволь мне затыкать на это время уши.
Но Крис была не способна долго злиться, и утраченное на вре-
мя понимание возвращалось к ним вновь, и это помогло им дер-
жаться все дни, пока длилось заключение и одиночество, не теряя
самообладания, не поддаваясь бесплодным мыслям в часы, когда
со всех сторон подступала тишина, изредка прерываемая звуком
близящихся шагов.
Наконец корабль стал тормозить. Плавные толчки наваливались
попеременно, звездолет бросало, и это длилось часа три. Потом
рев двигателей смолк. Полынов подкинул пепельницу; она, однако,
не повисла в воздухе, а медленно опустилась на стол.
Полынов и Крис обменялись взглядами. Оба подумали об од-
ном и том же: чем их встретит пиратское гнездо?
Они ждали, прислушивались к шуму, топоту, невнятным голосам,
наполнившим корабль. О них словно забыли. Лишь когда все стих-
ло, в каюту просунулась бычья голова Грегори.
— Выходи.
— Как называется астероид? — Полынов встал.
— Рай господа бога, — охранник выругался.
Полынов еще надеялся мельком увидеть хоть кого-нибудь из
пассажиров. Но нет: их вели по пустому кораблю. В шлюзовой, со-
провождаемые Грегори и Амином, они натянули скафандры. Охран-
ники тоже оделись. Улучив момент, когда Грегори защелкнул шлем,
Полынов быстро спросил Амина:
— Остальные?
— Аллах хранит всех,— почти не разжимая губ, отозвался
Амин.
Створки шлюза неторопливо разошлись. Такого не видел даже
Полынов: в звездной бездне двигались три маленькие луны, похо-
жие на осколки разбитого зеркала. Прямо за люком лежала черная
громада астероида, очерченная зубчатым венчиком пылающих скал.
Огни перепрыгивали с вершины на вершину, словно зажигались ка-
менные свечи. Полынов поспешно опустил светофильтр и отверну-
лся, когда из-за края вынырнул разящий сегмент солнца. Он успел
заслонить ладонью глаза Крис. В наушниках загремел хохот Грего-
ри: неопытный Амин забыл опустить светофильтр и теперь корчил-
ся от рези в глазах.
Пока они спускались, поверхность астероида, над которой взле-
тало солнце, успела превратить ся в хаос слепящих и черных пло-
скостей, линий, ломаных пятен, раскаленных граней, теней прова-
лов. Но у Полынова был тренированный глаз: в кажущейся бесфор-
менности пейзажа он с удивлением обнаружил признаки каких-то
78
циклопических сооружений, явно построенных человеком. Более то-
го, откуда-то вырывались струйки газа; мерцающим шлейфом они
окутывали астероид.
Он хотел пристальнее разглядеть эти странные постройки, но
спуск по трапу занял секунды, а дальше их повела дорога, загоро-
женная с обеих сторон глыбами, так что он мог видеть лишь сереб-
ристые пряди газа, сквозь которые просвечивали щербатые луны.
Дорога подошла к подножью высокой скалы и нырнула в тол-
щу камня. В своде тотчас вспыхнули лампочки, еле различимые по-
сле бешеного сияния солнца. Тоннель, круто уходя вниз, уперся в
массивные ворота. Грегори поднял руки.
— Именем всевышнего!
Створки ворот ушли в стену.
«Ну и пароль!» — подумал Полынов.
Шлюз походил на пещеру, только пол был металлопластиковым.
Магнитные подковы ботинок тотчас присосались к нему, и люди сно-
ва ощутили некое подобие веса.
— Метеориты часто падают? — спросил Полынов, стягивая
шлем.
— Хватает, — буркнул Грегори, освобождаясь от скафандра.
— Тогда вы неразумно поступили, вытащив свое хозяйство на
поверхность.
— Какое хозяйство? А, завод... Это не моя забота.
— Чья же?
— Бросьте, док.— Грегори испытующе посмотрел на психоло-
га.— Спирт у вас в аптечке есть? — вдруг без всякого перехода
спросил он.
— Спирт? Не знаю... А что?
— Я знаю, что есть. Дадите?
— С разрешения или без?
— Умный человек, док, не задает таких вопросов.
В светлых глазах охранника не было ни тени смущения. При-
сутствие Амина его нисколько не беспокоило. Но он явно торо-
пился закончить разговор в шлюзе.
— По рукам или как?
— Заходите на прием — потолкуем.
Грегори энергично замотал головой.
— Не выйдет там разговора. Договоримся здесь.
— Почему не выйдет?
Охранник загадочно усмехнулся.
— Сами поймете. Решайтесь, док.
— Я сказал: потолкуем после.
Грегори посмотрел на Полынова, как на дурака.
Отшлюзовавшись, они спустились еще ниже по лестнице, выби-
79
той в скале. На оборудовании подземелья явно экономили. Где
только можно, камень оставался неприкрытым, .и это придавало по-
мещению сходство с феодальным замком. Если бы не удивительная
легкость тела, яркий свет ламп, необычная геометрия ступеней,
можно было подумать, что время повернуло вспять и что разыгры-
вается сцена из эпохи средневековья.
Полынов рассчитывал многое увидеть по пути, но все двери
были закрыты, никто не попадался, база казалась вымершей. Не-
сколько раз они останавливались перед герметичными переборка-
ми, рассекавшими коридоры, и всякий раз плиты уходили в сторо-
ну или поднимались вверх, как только Грегори, подойдя вплотную к
стене, шепотом произносил несколько слов. Тревога Полынова рос-
ла. Это не пиратская база. Сооружение такой базы не окупят и де-
сять ограблений. Пиратам ни к чему завод, что бы он там ни вы-
пускал. Сюда вложены безумные деньги, но зачем, зачем? Какие
темные планы крылись за всей этой чертовщиной? Чей преступный
замысел породил это гнездо, могущее выдержать ядерный удар,
этих бандитов, эту очевидную бессмыслицу с ограблением мирного
лайнера и пленением его экипажа?
Камера, куда их втолкнули, несравненно больше походила на
тюрьму, чем каюта корабля. Два стула из дюралевых трубок, лам-
пы дневного света под потолком, там же решетка кондиционера;
матрацы, уложенные прямо на металлопластиковый пол. Стол от-
сутствовал. Да и вряд ли уместился бы на таком крохотном про-
странстве.
Крис растерянно озиралась. Всю дорогу она держалась за По-
лынова, явно подавленная новизной космического пейзажа, таин-
ственностью базы, суровостью ее стен.
— Отсюда будет еще труднее...
Полынов свирепо посмотрел на нее, и она осеклась. Движением
брови он показал на потолок. За решеткой кондиционера что-то
слабо поблескивало, и у Полынова не было сомнений, что оттуда за
ними наблюдает телеглаз, что спрятанная аппаратура ловит каждый
шепот.
Крис печально улыбнулась, и Полынов понял ее: отныне им
придется угадывать мысли друг друга, если они захотят говорить о
чем-нибудь серьезном.
Они сели друг против друга в унылом молчании. У них отняли
последнюю свободу. Свободу общения, которой обладали даже
узники концлагерей.
Слабо пискнул электромагнитный засов. Оба вздрогнули.
— Идемте, док.
Полынов кивнул Крис. Та еле сдерживала слезы.
Грегори провел психолога в конец длинного бетонированного
80
коридора. У поворота они остановились перед дверью под номером
одиннадцать.
— Мне поручено проинструктировать вас, док,— сказал охран-
ник.— Здесь ваше помещение. Дверь сюда открывается при слове
«аптека», запомните. Особо ценные лекарства,— Грегори вырази-
тельно посмотрел,— в сейфе. Запор настроен на ваш голос, на сло-
во «сезам», ясно? Дверь вашей камеры отпирает фраза «добрый
вечер»...
— Значит, я могу выходить из тюрьмы?
— Разрешено. Обед с 13.00 до 13.30 в помещении под номером
семь. Завтрак там же в...
— Тоже паролем открывается?
— Нет. В положенное время войдете беспрепятственно. А сей-
час к вам придет...
Грегори покрутил пальцем возле лба.
Не успел Полынов как следует осмотреть свое хозяйство, как
послышались шаркающие шаги и порог больницы переступил хму-
рый, тощий мужчина в мятом лабораторном халате, из нагрудного
кармана которого торчала отвертка-тестер. В открывшемся просвете
двери Полынов заметил удаляющуюся фигуру Грегори. Охранник
громко напевал:
Далекий свет, далекий свет, далекий свет
Горящих сел —
И звезд...
Горящий свет
Далеких сел —
И звезд...
Вошедший сосредоточенно посмотрел на Полынова, мрачно
сказал: «Так!» — но остался стоять, поблескивая стеклами очков.
Г лаза умницы, полуприкрытые веками, бесцеремонно изучали пси-
холога. На щеках незнакомца темнела траурная щетина, его заса-
ленный галстук и несвежая сорочка были под стать всему облику.
— Так, — еще раз мрачно произнес он. — Эриберт, электрон-
щик. Главный! Так меня зовут. Ни одна сволочь меня тут не понима-
ет, а вы?
— Садитесь, — сказал Полынов. — На что жалуетесь?
Эриберт загадочно усмехнулся.
— Бессонница, моя бессонница... Одна таблетка — не сплю, ду-
маю. Две таблетки — не сплю, мучаюсь. Три таблетки... Так и до мо-
гилы недалеко, верно? Никто моей болезни понять не может, никто...
— Успокойтесь, я попробую понять. Вы еще будете спать сном
младенца.
— Да? Разве тут уснешь сном младенца? — Больной саркастиче-
ски скривил губы.
6 Д. Биленкин
81
Он сел, как садятся усталые люди — сгорбившись. Его глаза за
стеклами очков теперь не мигали, и это делало взгляд неприятным.
— Расскажите все по порядку, — попросил Полынов, подкаты-
вая диагностирующий аппарат.
— Нечего рассказывать, нечего. Был-жил умный глупец. Нанял-
ся, прилетел. Бессонница. Вскоре. Некому лечить. Услышал о вас,
вот пришел. Надеюсь, не веря.
Его монотонный голос был полон выразительности, и Полынов
жадно прислушивался к интонациям; опыт психолога подсказывал,
что сидящий перед ним больной непрост и его болезнь — тоже.
— Раньше в космосе были?
— Нет.
— Давно бессонница?
— Три месяца скоро, а будет — вечность.
— К прежнему доктору обращались?
— Нет. Боялся. Хотел сам справиться.
— Сами виноваты, что запустили.
— Конечно, сам. Верил, надеялся... Крах.
Полынов укрепил на висках и запястьях его рук датчики, по-
крутил настройку. Результат его весьма заинтересовал.
— О Земле думаете? — мягко спросил он.
— Земля...
Уголки губ Эриберта поползли вниз, лицо приняло мечтатель-
ное выражение.
— Земля... На земле — травка... Испортят.
— Нет, — твердо сказал Полынов.
— Вы думаете? Эриберт оживился. — Вы обещаете? Последние
дни мне совсем плохо, некоторые думают, что я схожу с ума... Но
я — нет, я нормальный, верно? Только бессонница...
— Только бессонница, — как эхо отозвался Полынов. — Не бой-
тесь, психика у вас почти в порядке. У вас редкое, даже на Земле,
заболевание. Но работать вы можете.
— Я и так работаю. Специалисты тут незаменимы. Вы мне по-
можете?
— Конечно. Для этого я здесь и оказался.
— Спасибо. Лечить-то, лечить как будете?
— Я же сказал: случай необычный. Не все сразу. Пока я про-
пишу вам лекарство. Завтра снова покажитесь, мне нужно знать, как
оно подействовало.
— Хочу верить... — Больной впервые посмотрел на Полынова с
надеждой. — На травку бы!
— Надо верить, — жестко сказал Полынов. — Иначе я не гаран-
тирую, что вы увидите травку.
— Травка... Зеленая травка... Я хочу, хочу...
82
Оживление прошло. Эриберт меланхолично тянул свое. Было
похоже, что он бредит.
— Отставить! — Полынов встал. — Больной должен помогать вра-
чу, а не только врач больному. Возьмите себя в руки.
Эриберт тоже встал.
— Не кричите. Я возьму себя в руки. Мне очень плохо. На вас
вся надежда. Если только она есть.
— Есть, не сомневайтесь.
Но сам Полынов еще не был уверен в этом.
Он занялся осмотром хозяйства. Выбор лекарств был огромен,
аппаратура тоже не оставляла желать лучшего. Это его обнадежило.
В ящике стола он нашел магнитозапись своего предшественника,
прослушал ее. Все пустяки: болели на базе редко. Одна ножевая
рана при драке, вывих челюсти... А это что? «Острое отравление ди-
сунолом»... — услышал он диагноз.
Дисунол... Дисунол... Он не помнил, чтобы в космосе применя-
ли вещество с таким названием.
Полынов кинулся к справочнику врача. Любопытно. В справочни-
ке о нем нм слова. Но между страницами заложен листок, в нем пе-
речислялись симптомы отравления дисунолом, меры лечения.
Типичная шпаргалка. Нет ли тут где-нибудь химического справоч-
ника? Нет.
А все-таки это название что-то напоминает. Что-то знакомое.
Какой-то хорошо известный специальный термин.
Ну, конечно: дисан.
Дисан!
Полынов сел, постарался унять сердцебиение. Полно, он сходит
с ума. Кому здесь нужен дисан? Чушь. Скорее всего виновато сход-
ство слов, а производят здесь вовсе не дисан. И вообще откуда он
взял, что дисунол — продукт промежуточной реакции получения ди-
сана? Ведь он не химик. Но что-то ведь производят на этом прокля-
том заводе! Если дисан — тогда это страшно.
Он не мог сосредоточиться, мысли разбегались. Удручающие
казематы, электронная слежка, трудный разговор с Эрибертом, на-
конец, дисунол... Надо прогуляться, раз уж тюремщики предостави-
ли ему такую возможность.
Узкий коридор с обоих концов, как и ожидал Полынов, был за-
блокирован массивными щитами, изолирующими его, а следова-
тельно, и Полынова от остальной базы. Он по-прежнему был пленни-
ком, и за каждым его шагом следили (Полынов заметил, что и в
больнице и в коридоре находились глазки телеаппаратуры — их да-
же не постарались скрыть.)
Полынов подумал, что его положение схоже с положением му-
хи, очутившейся под стеклянным колпаком. К тому же он не знал ни
6*
83
схемы базы, ни числа людей, ее обслуживающих, ни магических па-
ролей. позволяющих передвигаться по ней беспрепятственно. Крис,
бесспорно, права: предпринять что-нибудь в таком положении труд-
но, а по мнению тюремщиков, просто невозможно. Правда, если у
них есть такая уверенность, тогда еще не все потеряно.
Неожиданно он увидел незапертую дверь. Секунду поколебав-
шись, он ее толкнул. И отшатнулся: из комнаты, вперив в него жут-
кий взгляд, смотрело кошмарное чудовище.
Полынов привалился к стене, ожидая появления либо охранни-
ков, либо чудовища. Но ничего не произошло: кругом было тихо,
как в усыпальнице, лишь мигала, потрескивая, какая-то лампа. Любо-
пытство, более сильное, чем страх, заставило Полынова снова за-
глянуть в комнату. И он зажал рот, чтобы не расхохотаться.
Каморка была уставлена восковыми фигурами каких-то чудо-
вищ, порожденных горячечной фантазией, и людей, самых нату-
ральных людей. Неизвестный художник был, несомненно, талантлив,
он добился потрясающей силы впечатления. В каждой человеческой
фигуре был запечатлен один какой-нибудь образ, словно коллекция
была призвана демонстрировать самые высокие и самые низкие
проявления характера. Здесь находились Святость и Низость, Любовь
и Жестокость, Благородство и Подлость... Была тут и фигура Просто-
го среднего человека: в меру добродушного, в меру благообразно-
го, в меру себе на уме, не в меру оптимистичного и не в меру за-
урядного. Именно таким изображали Простого среднего человека те-
левидение, газеты, журналы, радио. Копии были, несомненно, удач-
ными. Даже не одна копия, а три: Простой Белый человек, Желтый
человек и Черный человек. Восковой обыватель вне зависимости от
своей расовой принадлежности улыбался широкой лучезарной улыб-
кой.
Полынову стало жутко, и он не сразу понял почему. Потом он
сообразил, в чем тут колдовство: паноптикум жил, Выражение лиц
менялось в зависимости от ракурса, от освещения. Глаза фигур
пристально смотрели на него. Он даже потрогал фигуры, чтобы
убедиться в их искусственном происхождении.
Психолог не знал, смеяться ли ему, плакать или восхищаться
этой гениальной подделкой под человека. Одно было непонятно: ко-
му и зачем нужен такой музей? И случайно ли, что единственная от-
пертая дверь вела в этот паноптикум.
— Полынов, время вашего обеда истекает! Поторопитесь, если
не хотите остаться голодным!
Голос прогремел откуда-то сверху. Психолог поморщился. Ду-
рацкие приемы: ошарашить, сбить с толку, запугать. Но они дают
эффект, это надо признать.
84
5.	КАРТЫ НА СТОЛ
Опустив голову, Полынов понуро побрел в столовую. Игра в
«кошки-мышки» продолжалась, и он делал единственно возможный
ответный ход. Пусть Гюисманса порадует его растерянность. Пусть
все видят, как Полынов плетется к указанной ему конуре.
На одном из столиков его ждал обед. Никого больше в столо-
вой не было. Она имела еще два выхода, но оба оказались наглухо
закрытыми. Главной особенностью столовой был подъемный меха-
низм для пищи. Нечто вроде подноса на шарнирах, опускающегося
сверху вниз. Полынов попробовал механизм, отвел «поднос» до от-
каза вниз, но ничего не произошло. Очевидно, кухня была располо-
жена над столовой, и еду опускали в люк прямо на поднос, с тем
чтобы обедающий брал все сам. Весьма примитивная автоматика,
но ясно, что она предназначена не для него одного. Видимо, были
серьезные причины ограничивать время его обеда; похоже, тюрем-
щики отнюдь не горели желанием дать ему возможность встречать-
ся с кем-нибудь за столом. Но ведь пациенты могли приходить к
нему беспрепятственно, в коридоре рано или поздно он встретится
с кем-нибудь из охранников. Значит, здесь бывают заключенные. И
все сделано для того, чтобы они не видели друг друга.
Полынов не ощущал вкуса еды—так были заняты его мысли.
Каждый человек в той или иной мере мнит себя центром Вселенной.
Не надо заблуждаться, не надо. Вряд ли все эти ухищрения направ-
лены против него одного. Это было бы просто не эффективно. Нет,
здесь работает продуманная, заранее созданная система воздейст-
вия на личность. Если спокойно подумать, можно выделить главные
ее особенности. Видимость всесокрушающей силы — обязательно;
таинственность, окружающая ее действия, — непременно; кнут и
пряник — конечно. Жертву надо запугать, сбить с толку, заставить
потерять голову, раздавить — и тотчас бросить ей приманку. Пусть
она для начала пойдет на мелкую сделку с совестью. Потом от нее
потребуют предательства покрупнее. И все, конец: система срабо-
тала.
Первое, похоже, сделано: он согласился лечить бандитов. И сде-
лано умно. Противник использовал его собственный план борьбы.
«Коготок увяз — всей птичке пропасть». До чего же это не ново! И
до чего же верно!
Теперь стараются, чтобы он взвыл от непонимания, осознал соб-
ственное бессилие, запутался в догадках. Скоро ему должны пред-
ложить новую сделку с совестью, пострашнее первой. А если он
откажется, исчезнет последний шанс на продолжение борьбы, уж
об этом позаботятся. А раз нет четкой границы между разумным
компромиссом, тактической уловкой и малодушным предательст-
85
вом, его в конце концов подведут и к предательству. Как все дья-
вольски просто, какая стройная система, безотказно действующая
тысячелетиями от фараонов до Гюисманса! Только покровы меня-
ются.
Но раз эта схема не нова, раз ее изобретатели жили еще при
зарождении рабства, должна существовать и схема контрдействий,
тоже проверенная тысячелетиями.
Да, конечно, контрсхема есть. И не одна даже. Есть схема Джор-
дано Бруно. Не предал, не пошел на компромисс, не склонился — и
погиб на костре. Но его пример, пронесенный через века, зажигал
сердца мужеством и гневом. И царство церкви развалилось в конце
концов. Вот именно: в конце концов. У него, Полынова, нет в запа-
се исторической перспективы, нет толпы, на глазах которой он мог
бы взойти на костер. Между прочим, это он уже сделал однажды:
там, на корабле, дав отпор Большеголовому. Зажег ли он тогда чье-
нибудь сердце?
Другой путь — путь Галилея, если угодно. Фальшивое отречение,
фальшивое смирение — и борьба! Но опять для этого нужно время...
Неужто история не знает других схем борьбы? Чушь, конечно, знает.
Только бы выяснить, какова цель действующей здесь системы.
Узнать анатомию базы. Нащупать ее нервное сплетение.
В углу столовой что-то щелкнуло. Ворвался насмешливый голос
Гюисманса.
— Теперь, когда вы сыты, самое время приятно побеседовать,
не так ли? Я честно выполняю условия нашего договора. Обещал
информировать — и информирую. Вы не откажетесь зайти?
— В моем положении смешно было бы отказываться.
— Хорошо, что вы это поняли. У дверей вас ждет Грегори. Да,
учтите, у него есть слабость. Выпивка. Ни под каким видом не да-
вайте ему спирта.
Динамик умолк.
«Что ж, — подумал Полынов, — одно из моих предвидений оп-
равдалось».
Грегори стоял у входа, засунув руки в карман и уныло насвис-
тывая.
— Скучаете? — небрежно бросил Полынов.
Тот пожал плечами.
— Конечно, скучаете, — заключил Полынов. — Надо будет
поговорить с Гюисмансом и устроить вам какое-нибудь развле-
чение.
Охранник недоуменно посмотрел на психолога, но промолчал.
У двери № 13 Грегори наклонился и прошептал пароль. За
дверью наверх вела крутая лестница. Грегори пропустил Полынова
вперед. Виток за витком — они словно лезли на колокольню.
86
Наконец лестница завершилась площадкой, на которую выходи-
ла всего одна дверь. Грегори постучал, дверь автоматически распах-
нулась. Грегори остался на площадке.
—> Входите, входите, дорогой мой.
Двухслойный стеклянный колпак, заменяющий одну из стен, от-
крывал вид на серебристо-угольный хаос скал, кое-где расчищенных,
чтобы дать место циклопическим кубам, замеченным Полыновым при
высадке. Сейчас из них не выбивался газ, но перламутровая пелена
кое-где стлалась над скалами. Сквозь нее радужно мерцали звез-
ды. Две луны с достоинством вершили свой путь, догоняя друг
друга.
— Не правда ли, красиво?
Гюисманс, развалясь в кресле, сидел за массивным столом. Сле-
ва от него, поблескивая экранами и лакированными головками кно-
пок, находился пульт. Этот Гюисманс не был похож ни на вкрадчиво-
го патера, ни на свирепого предводителя пиратов. Он лучился само-
довольством. Величественным жестом Гюисманс указал Полынову на
кресло. Психолог сел.
— Так вы, я слышал, собираетесь развлекать наших ребят?—-с
плохо скрытой издевкой начал Гюисманс.
— Уж если я согласился быть у вас врачом, мой долг — следить
за здоровьем людей. А есть признаки неврастении, что в этом кос-
мическом логове вполне естественно.
— А, пустяки! Но я рад, что вы начинаете принимать близко к
сердцу заботы... пиратов.
Он коротко хохотнул.
— Человек есть человек, и заботиться о нем надо везде, — ска-
зал Полынов.
— Это правильно, это правильно... Хорошо, подумайте, чем раз-
влечь ребят. Вообще вы правы: здесь скучновато.
Гюисманс задумчиво почесал переносицу.
— Поговорим о деле, — отрывисто сказал он, наклонясь к
Полынову. — Вы, конечно, сообразили, что завод, который вы види-
те за окном, простым пиратам вроде бы ни к чему. И конечно, лома-
ете голову над этой загадкой. Не пытайтесь меня разуверить, что
это не так; по части психологии я еще дам вам сто очков вперед,
могли убедиться.
— Я и не пытаюсь.
— Ну и славно. Да... Так слушайте, такого вы нигде не услышите.
Бросим с космических холодных высот взгляд на нашу родную, го-
рячо любимую Землю. Что мы видим? Раздоры, противоречия, па-
дение морали, всеобщую неудовлетворенность и беспокойство.
Правда, угроза термоядерной войны ослабла...
— Благодаря нашим, а не вашим усилиям. — Полынову достави-
87
ло удовольствие перебить эту высокопарную речь. Гюисманс недо-
вольно вскинул брови.
— Помолчите. Да, сейчас уже мало стран, которые бы не пе-
репрашивались под социализм. Но это ничего не значит. Огонь не
.потушен, пламя тлеет, противоречия не сняты, над жизнью людей
висят угрозы, исходящие из будущего. Тревога, заботы, голод...
— Неслыханная безработица, вызванная автоматизацией...
— Я сказал: помолчите! Иначе я ничего не скажу!
— Извините, я думал, мы беседуем.
— Беседовать будем после. Здесь говорю я! И я имею на это
право, потому что судьба человечества в моих руках! Так вот. Про-
тиворечия не сняты, миру, как тысячи, как сотни, как десятки лет на-
зад, нужен спаситель. Даже больше, потому что дьявольская колес*
ница прогресса мчит нас вслепую, и чем далее, тем быстрее. Атом-
ная бомба, за ней водородная, ракеты, генетические яды, лазеры,
наконец, геофизическое оружие! Где предел? Человек перестает
быть самим собой, он в панике, он мечется и напрасно ищет спа-
сения у идолов социализма!
Гюисманс перевел дыхание и снизил голос.
— Особенно прошу обратить внимание на геофизическое ору-
жие. Земля запеленута в слой озона. Стоит ему разорваться, и мощ-
ный ультрафиолет Солнца сожжет все живое. И вот появляется па-
губное изобретение возомнившей о себе человеческой мысли — ди-
сан! Крошечная ракета, начиненная дисаном, который поглощает
озон, как губка воду, и небо расколото над такой страной, как Ан-
глия! Дешевое, неуловимое, портативное оружие, доступное даже
малой стране. Именно поэтому оно не применяется. Сжечь враже-
скую страну — не велика выгода, если тебе отплатят тем же. Вот
почему ни одно государство не может извлечь пользы из облада-
ния этим оружием.
Ни одно государство, заметьте это Полынов, — государство! А
если ракеты с дисаном находятся в руках частных лиц? Смелых, энер-
гичных? Если эти лица пребывают вне Земли, если неизвестно, отку-
да летят ракеты? А? Вы догадываетесь? Вы, конечно, догадываетесь.
Эти люди могут диктовать Земле свою волю. Всей Земле! И безна-
казанно!
Полынову стало жутко. К счастью, Гюисманс этого не видел. Он
встал, он потирал руки, его костлявые пальцы, казалось, уже хвата-
ли мир за горло.
— О да, вы поняли, сколь реальна и ужасна наша власть! Диа-
лектика, чистая диалектика. Когда абсолютного оружия скапливается
слишком много, оно рано или поздно обращается в разменную мо-
нету. И попадает в руки людей, никому не подконтрольных, избав-
ленных от предрассудков и совести. А если эти люди к тому жево-
88
одушевлены идеей, если они организованы, умны, бесстраШны^они
могут поставить себя над человечество-м. И это свершилось! Я, я
стою над человечеством!
— Вы хотите править сожженной Землей. — Полынов надеялся,
что его голос не дрожит.
Гюисманс величественно вскинул голову.
— Это оружие бог вложил в руки верных сынов своих. Сжечь
Землю? Ни в коем случае. Спасти. Придет час — он близок, — мы
объявим о своей власти. Люди поймут, что мы не шутим. А тупицам
придется показать маленький опыт. Воочию продемонстрировать на-
ше могущество. Но надеюсь, до этого дело не дойдет. Мы не зло-
деи, мы хотим добра.
— Если цели добиваются с помощью страха и насилия, то это
заведомо гнусная цель.
— В теории таких идеалистов, как ваш Карл Маркс. Мы исполь-
зуем нашу власть не для террора. Мы установим на Земле консер-
вативный социализм!
— Как?! — Полынов чуть не упал с кресла.
— Вы поражены? Прекрасно. Мы твердо рассчитываем, что лю-
ди, подобные вам, на первых порах придут точно в такое же заме-
шательство. Однако продолжу анализ. Силой можно добиться все-
го, силой ничего нельзя удержать. Тут вы правы, права история. Нет,
будет по-другому. Человечество само поддержит нас. Само! Слу-
шайте. Первым делом мы потребуем уничтожения оружия. Любого.
Всюду. Везде. Осуществим вашу программу, ха-ха... Вы думаете, че-
ловечество не возлюбит тех кто принес ему вечный мир и освобо-
ждение от страха? Они возлюбят нас вдвойне еще и потому, что мы
скажем: деньги, которые раньше шли на оружие, пойдут иа хлеб!
Вы возразите, что ваши друзья очень быстро найдут способ
напасть на нас? Не успеют. Ибо третий наш лозунг: остановить про-
гресс! Вы потрясены, вы ужасаетесь? Но миллионы простых людей
нас поддержат. Ведь для них прогресс — это прежде всего ядерное,
геофизическое и прочее испепеляющее оружие. Это автоматы, ли-
шающие их работы. Этим прогрессом они сыты по горло. Они са-
ми— заметьте, сами! — станут уничтожать лаборатории, жечь книги,
избивать ученых, потому что втайне они боятся их и ненавидят. А
мы снимем запрет страха, мы поможем им организоваться мы да-
дим выход их энергии, отчаянию, ненависти. О, пойдут они тем охот-
нее, что их прогресс — всякую там медицину, производство тряпок,
телевизоров, автомобилей — мы не тронем. Мы организаторы, толь-
ко и всего. Мы объединяем и направляем желания простых людей,
указываем им врага, снимаем с них ответственность. Как великолеп-
но они будут крушить все на своем пути!
Гюисманс перевел дыхание.
89
— Итак, прогресс остановлен, инакомыслящие скованы. Это не
тактика, это стратегия. Консерватизм — какое великое слово! В про-
шлом веке люди без страха смотрели на небо. Это прогресс засе-
лил их бомбардировщиками и ракетами! Раньше люди не дрожали
за судьбу человечества, их не мучили кошмары радиоактивных пу-
стынь. Это прогресс ужаснул человечество! Поэтому да здравствует
консерватизм! Будем пожинать те плоды, что есть, и не тянуться к
новым , ибо недаром сказано в Библии, «во много знаний и много
горя».
Социализм? Это слово стало привлекательным, потому что за
ним чудится какой-то выход из тупика, потому что каждый вклады-
вает в него свою мечту о будущем. Мы используем его. Ведь слово—
это обертка, в него можно завернуть что угодно.
Полынов теперь не прерывал Гюисманса. Он внимательно слу-
шал, надеясь, что тот, завороженный собственной речью, скажет что-
нибудь лишнее. К тому, похоже, шло. Щеки Гюисманса пошли крас-
ными пятнами, ноздри раздувались, в глазах металось еле сдержи-
ваемое исступление.
Но внезапно Гюисманс взял себя в руки. Он молча посмотрел
на Полынова, потянул со стола коробочку, повертел ее, открыл и
бросил в рот конфету.
— Любопытная философия, правда, не новая, — сказал Полы-
нов, видя, что Гюисманс успокаивается. — Но я не вижу тут позитив-
ной программы. Сжечь, сломать, остановить... Где же благо?
Гюисманс жевал конфету. Удовлетворенно кивнул.
— Ваш вопрос доказывает, что полет мысли гения недоступен
обычному человеку. Чего хотят простые люди? Спокойствия. Хлеба.
Безопасности. Веры во что-нибудь. Перспективы. Вот наша позитив-
ная программа.
— Вера в бога?
— Да. Но в бога современного, космического. Вы верно выде-
лили главное. Вера—вот цемент нашей программы. Чем больше
изучаешь человека, тем лучше видишь, что вера для него все равно,
что дыхание. Не так уж важно во что: отрицание веры тоже стано-
вится верой. Религия была отличной штукой, но она устарела. Лю-
бой дурак сейчас может сказать: «бога нет» — вот чем она плоха.
А у нас бог будет, реальный, зримый, творящий хлеб, спокойствие,
безопасность, перспективу.
— Уж не вы ли?
— О нет! Конечно, пример Гитлера показывает, что человеку
занять место бога в наш просвещенный век не так уж трудно. Но у
такого бога есть наряду с достоинством серьезные недостатки. Во-
первых, у него есть национальность, а это обстоятельство раздра-
жает другие народы. Во-вторых, он смертен, что и вовсе плохо. В-
90
третьих, такой бог не нов, у людей есть кое-какой опыт, и с этим на-
до считаться. Наш бог будет лишен всех недостатков. Ибо это кос-
мический бог!
Уперев руки в стол, Гюисманс наклонился к Полынову.
— Вы не понимаете? Вижу, что нет. Это-то и замечательно. Я не
ошибся. На вас можно проверять реакцию того ничтожного мень-
шинства, которое по логике вещей окажет нам наибольшее сопро-
тивление. Так вы не поняли? Отлично. Наш бог — это космические
пришельцы!
«Да он рехнулся», — мелькнула у Полынова спасительная мысль.
— Ага! — торжествующе вскричал Гюисманс. —Вы настолько по-
трясены, что думаете, уж не сошел ли я с ума. Нисколько. Это толь-
ко вы, коммунисты, поете «не бог, не царь и не герой», а люди в
глубине души мечтали и мечтают о сильной личности, которая дума-
ла бы за них, направляла их, уберегала от необходимости решать
самим. Это так! А уж как зовется этот символ — бог, фюрер, кос-
мический пришелец, да не все ли равно!
— Вы думаете, мир поверит такой наивной выдумке? — усмех-
нулся Полынов. — Умных людей немало. И даже обывателя, меща-
нина, на которого вы делаете ставку, трудно раскачать.
— Вы плохо изучали общественную психологию. Психологию
масс! («Увы, — подумал Полынов, — я ее совсем не изучал»). Назо-
вите мне реальность, которая бы так полно и долго владела людь-
ми, как легенда о Христе, Магомете, Будде. Назовите, и я отрекусь
от космического бога.
— Отрекайтесь, Гюисманс! Ненависть к угнетателям — раз,
стремление к свободе — два, искания правды — три... Хватит? Вот ре-
альности, властвовавшие над людьми задолго до появления ваших
легенд! Или вам напомнить о нескончаемой цепи восстаний, рево-
люций, которые смели рабство, смели феодалов и сметут с лица
земли королей угля, стали, нефти, расистов, фанатиков, фашистов?..
Не потому ли вы так спешите, что петух пропел и вам надо прова-
ливаться в небытие? Не спасли костры, не спасли диктаторы, не
спасла ложь, не спасла глупость обывателя... Космический бог? Нет,
космическая авантюра, последняя, надеюсь, попытка изменить ход
истории. Не выйдет. Ставка на шантаж, дикость, испуг перед труд-
ностями века — старо, старо, старо!
Гюисманс взвился. Видимо, он хотел всего лишь грозно шагнуть
к Полынову, но не учел слабой силы тяжести. И как воздушный ша-
рик воспарил к потолку.
Полынов едва удержался от смеха. Тонконогий кандидат в дик-
таторы испуганно барахтался над столом, пытаясь ускорить падение.
Крыльями птицы бились полы черного пиджака.
Наконец Гюисманс утвердился в кресле. Он тяжело дышал.
91
— Не понимаю,— сказал он, избегая взгляда психолога,—как
вы упустили такую возможность разделаться со мной...
— Не в вас дело, — брезгливо бросил Полынов. — Дело в тех,
кто стоит за вами.
— Тут вы ошиблись. — К Гюисмансу возвращалось самооблада-
ние. Он вытащил новую конфету и сжевал ее, косясь на Полынова.—
Но оставим это, мы слишком горячимся. Я ждал вашей критики, она
мне нужна: противоречие отлично концентрирует энергию мысли.
Кройте дальше. Только без общих слов, пожалуйста. Здесь нет толп
рабочих, мы одни. Впрочем, толпа рабочих — это бараны. Всякая
толпа — толпа баранов, я изучал. Но ближе к существу. Пока вы
привели самое общее возражение, и, черт побери, вы правы. Да,
быть может, это последняя ставка. Как видите, я откровенен. Но
вы не учли одной малости. Власть мифов все еще сильна, куда силь-
нее власти — как вы любите называть это — эксплуататоров. Мне не
нужно, чтобы космический миф господствовал столетия. Хватит не-
скольких лет. Еще в незапамятные времена некий философ Хань
Фэй — мир его праху!—написал ученый трактат, в котором дока-
зывал, что человек в руках высшей власти — все равно что кусок
дерева в руках ремесленника. А вскоре император Цинь Шихуанди
принял этот тезис на вооружение. И кстати, ему удалось остановить
прогресс. Темное прошлое, да? Гитлеру не потребовалось столетий
для внедрения принципа Хань Фэя в сознание миллионов. А что бы-
ло у Гитлера? Газеты, кино, микрофоны, гестапо, концлагеря. Кустар-
щина! В наше время мы располагаем менее грубым и, главное, не-
сравненно более действенным набором. Электронная слежка, детек-
торы лжи, звуковые пушки, для которых не существует стен, психо-
тропные вещества, операции памяти для несговорчивых, управление
психикой с помощью электромагнитных волн, наконец. Представля-
ете, какие это открывает возможности? Правительство одной страны
уже ставило кое-какие опыты с комплексам всех этих средств. Не-
зависимо от нас, между прочим. Результаты потрясающие. И ника-
кого шума в мире! Так-то. Пройдет год, от силы два, и люди всей
Земли будут у нас вот где!
Гюисманс медленно свел пальцы.
— А люди, — продолжал Гюисманс, — дадут нам такую возмож-
ность. Я ведь не расшифровал еще один наш принцип — принцип
Перспективы. От имени космических пришельцев мы объявим, что
если человечество будет следовать нашим указаниям, то оно пост-
роит рай на Земле. Сначала я думал назвать этот рай комму-
низмом... Вы шокированы? Да, коммунизмом, поскольку его идеи
привлекательны для многих и многих. Но тогда нас дурно пой-
мут какие-нибудь американцы. Нет, придется объявить о ка-
ком-нибудь гармоничном будущем, обществе изобилия, ки-
92
бернетическом коммунизме. Какой символ вам больше нравится?
— Почему бы откровенно не назвать вашу Перспективу неофа-
шизмом?
— Не пойдет: скомпрометированный термин. Так я жду крити-
ки, уничтожащей критики, мой друг-враг.
— Интересно, как вы технически провернете свой фокус с кос-
мическими пришельцами?
— Это несложно. Они, то есть мы, а вернее, они через... К это-
му мы еще вернемся. Так вот, они объявят, что давно уже следят
за земными делами (тут все вспомнят о летающих тарелочках, таин-
ственных исчезновениях, фресках Тассиля и тому подобной бели-
берде). Они скажут, что их вмешательство стало необходимым. Но
они гуманны, очень гуманны. Никаких покушений на существующие
политические системы,, уклад жизни, идеологию; они не вмешива-
ются в классовую и национальную борьбу. Они дают один-единствен-
ный приказ: разоружиться. Разоружиться, потому что оружие стало
смертельно опасным для человечества. Гуманно? Вполне. Абсолютно
в духе сказок о высокоразвитых цивилизациях. Свой приказ они
подкрепляют угрозой снять озоновый экран (тут будет пролито не-
мало слез о тягчайшей ответственности, об их нежелании применять
силу, об их любви к неразумным людям, которая единственно...).
Слушатели будут всхлипывать от умиления гарантирую. Почему
озоновое оружие, а не какие-нибудь суперлучи, подобающие высо-
коразвитой цивилизации? Да в силу все той же гуманности, черт
побери! Они не хотят подавлять своим могуществом, они не хотят
лишних жертв, поэтому берут чисто земное оружие... Накручено и
здесь будет отлично.
А потом они будут давать только советы. Советы, и ничего
больше. Совет временно остановить (хотя мы знаем, что навсегда)
прогресс. Совет следовать их советам, чтобы построить рай на
Земле...
— Космический бог в роли анонима. Пустой крючок.
— Ерунда! Да мы, если потребуется, покажем их по телеви-
дению. И зрители увидят—ха-ха! — электромагнитное облако. По-
кажем им животных, пейзажи их планеты... А знаете, кто будет го-
ворить от их имени? Думаете, я? База? Ничего подобного. Открыть
базу — значит выдать подлог. Нет. От их имени будет говорить...
Держитесь крепче. Вы!
— Я?!
— Не вы один, конечно. Весь экипаж корабля, который был при-
глашен пришельцами в гости для выяснения ряда деталей. Все вспом-
нят необъяснимое исчезновение «Антиноя» (это даже ученых кое в
чем убедит). Пришельцы решили ближе познакомиться с представи-
телями человечества, те пришли в восторг от мудрости и гуманно-
93
сти братьев по разуму. И сами—учтите, сами! — убедили их вме-
шаться в земные делишки. Ну и, разумеется, стали их апостолами.
Недурно придумано, а?
— А если пассажиры не согласятся?
— Во-первых, среди них были наши люди. Во-вторых, большин-
ство пассажиров уже согласились. В-третьих, у нас есть возможно-
сти убедить остальных. В крайнем случае без некоторых мы можем
обойтись. Но ваше участие очень, очень желательно. Почему? Да
потому, что вы единственный человек оттуда. Есть, правда, еще
один коммунист — Бергер. Весьма приличный человек, он быстро вос-
принимает доводы. Но вы... Ваше имя кое-что значит. Кроме того,
нам нужны умные союзники. Но я жажду услышать критику.
— Что тут критиковать? Ваша затея просто обречена на провал.
— Любопытно все же узнать, почему.
— По тысяче причин. Вас раскусят. И очень быстро.
— Пусть. Гитлера тоже раскусили, это ему не помешало.
— Вы забываете и о таких мелочах, как наши внеземные стан-
ции, поселки на других планетах, космический флот. Вас трудно об-
наружить, это ваш плюс. Но так же трудно обнаружить и тех, кто
разыщет вас и уничтожит.
— Учтено. Не выйдет.
— Наконец, вы забываете о главном. Вы делаете ставку на ис-
пуганного обывателя, на мещанина, на особенности его психологии.
Очень несложные особенности. «Лишь та боль — боль, которая
моя», «лишь тот вкус верен, который мой», «хорошо то, что хорошо
мне», «лишь мои представления о мире правильные», «человек че-
ловеку — волк». Но мещанин —это не человечество, это не рабочие,
не интеллигенты, не крестьяне, хотя мещане есть среди них всех.
Это носители определенной психологии, которую выработали века
насилия, бескультурья, подавления в человеке человека. Людей,
свободных от этой психологии, на моей родине подавляющее боль-
шинство. Уверен, (что даже в капиталистических странах их число
выросло. Так что ваша духовная, так сказать, база со времен Гитле-
ра заметно сузилась.
Но даже не в этом суть. Эта психология начисто лишена твор-
ческих начал. Она опасна лишь в соединении с неподконтрольной
властью, с вами, ее родителями, воспитателями, охранителями. А ва-
ше время прошло, вы это прекрасно знаете. Разве то, о чем вы го-
ворите, это власть? Это шантаж, это отчаяние. Тот, кто послал вас
сюда — а вас послали, не делайте изумленных глаз, — мыслил глупо.
Пусть-де они, то есть вы, ломают себе шею. Их проигрыш ничем мне
не грозит, а удача... Они полагают, что ваша удача спасет их. Не
спасет. Нельзя отменить противоречия между теми, у кого в руках
палка, и теми, кого эта палка бьет. Тюрьма никогда не побеждала
94
стремления к свободе, тупость не могла загасить творчества, стрем-
ление человека быть человеком никогда не мирилось с системой,
убивающей человека в человеке. Найдите мне в истории пример
долговечной тирании, и я признаю, что не прав. Но вы его не най-
дете, этого одного-единственного примера. И не думайте, что ваш
новый электронно-биологический концлагерь будет крепче преж-
них. Лучшего идеала, чем тот, который был найден Марксом, у че-
ловечества не было и нет. И миллионы это поняли, идеал выдер-
жал испытания, отсюда ваш страх, отсюда ваши бесконечные
авантюры.
Кстати, ваша последняя авантюра грозит не только вам. Все тай-
ное рано или поздно становится явным. Вы поняли, что будет, когда
человечество узнает о вашем заговоре?
Гюисманс слушал, надменно улыбаясь. Однако многоопытный
софист впервые не бросился в атаку, когда Полынов замолчал.
— Вы ужасно расстроили меня своими глупостями, — ©казал он
после недолгого молчания. — Но я, слава богу, отходчив. Так вы от-
казываетесь сотрудничать с нами?
«Слишком прямолинейно, — отметил про себя Полынов. — Он
торопится».
— Пока я не говорю ни да, ни нет. — Теперь Полынов разва-
лился в кресле, словно его больше ничто не тревожило. — Вы пора-
жены? Не все же вам удивлять меня... Я привык обдумывать свои
поступки, сейчас у меня такой возможности нет. Помните два преж-
них разговора? Взвесив все, я тогда изменил свое принятое в запаль-
чивости решение. Мне и теперь нужно все взвесить, проанализиро-
вать ваши доводы, в них много серьезного. Сколько времени вы мо-
жете мне дать?
Гюисманс пригладил жиденькие волосы и задумался. Лучи солн-
ца, перепрыгивая за окном с вершины на вершину, ударили в стек-
лянный колпак. Стекло густо потемнело. Зажгли дополнительные
лампы, их белесый свет убрал тени, усталое лицо Гюисманса по-
бледнело, веки дрогнули. Он мигнул, в который уже раз потянулся
к коробке с конфетами, выбрал одну, пососал, сморщился.
— У вас больной зуб? — вдруг спросил Полынов.
Гюисманс кивнул. Языком он катал за щекой конфету. Напротив
Полынова сидел просто утомленный пожилой человек в патриархаль-
ной черной тройке. Обыкновенный, каких на Земле тысячи.
И вот незадача — побаливает запущенный зуб. И не к кому обра-
титься за помощью: единственный врач —Полынов, которому бояз-
но довериться. Впрочем, зуб — это пустяки. Усталость, до предела
напряженные нервы и давление наверняка скачет, еще бы! Не надо
быть медицинским светилом, чтобы поставить диагноз. О чем гре-
зишь, сверхчеловек? О душе пора думать...
95
Докончив жевать конфету, Гюисманс выпрямился, губы его
сжались.
— Много времени я вам не дам. Думайте побыстрей. Я хочу,
чтобы вы были с нами по доброй воле. А не захотите, все равно стаи
нете апостолом космического бога. Но уже не будете Полыновым.
Нет, подождите. Прошу полюбоваться.
Гюисманс нажал кнопку. Крайний на пульте экран засветился.
Его заполняли ряды остроносых ракет. Их головки самодовольно
лоснились, они были очень чистенькие и аккуратные, эти ракеты. Их
было много.
— А как вам нравится это?
Гюисманс переключил изображение. За сборочным конвейером
стояли люди. Кое-кого Полынов узнал: это были пассажиры «Анти-
ноя». Слева стоял Бергер, бесстрашный вольнодумец Бергер. Одно-
образным движением он вставлял в головки ракет желтые полупро-
зрачные капсулы.
— Остальные не лучше, Полынов.
Полынов окинул взглядом кабинет. Если бы сюда собрались все
его друзья, для Гюисманса тут просто не осталось бы места — не
надо было бы и рук марать. Но они далеко, они ничего не знают.
Они работают, читают, смеются, любят и не подозревают, что им
грозит. Мы были слишком беспечными, слишком мало думали о ядо-
витых поганках, притаившихся в будущем. Слишком увлечены собой
и своими заботами.
— Я подумаю, — сказал он.
Грегори отконвоировал его обратно. Свет в камере зажегся, ед-
ва он переступил порог. Крис в камере не было.
6.	ГОСПОДИН И РАБ
Жизнь почему-то не любит однообразия. События или нагнета-
ются так, что у человека перехватывает дыхание, или вдруг без ви-
димой причины все стихает, время тянется ровно и однообразно.
Никого, казалось, больше не интересовал Полынов. Он мог вы-
ходить из камеры, когда ему вздумается, разгуливать, часами сидеть
в больнице—для заговорщиков он словно перестал существовать.
Но Полынов не заблуждался. Это всего лишь новая уловка. Истер-
зать человека бездельем, тревожным ожиданием, а потом нанести
внезапный удар.
Девушка исчезла бесследно. Спрятанные в коридоре микрофо-
ны игнорировали его вопросы. Лишний щелчок по самолюбию. Лиш-
нее напоминание о том, что он крепко зажат в когтях. Месть Гюис-
манса за сопротивление. Пытка тревогой, тревогой за Крис.
96
Странный пациент зашел еще раз. Дело шло на лад, но напрас-
но Полынов ждал его третьего прихода. Электронщик не появлялся,
и Полынова это встревожило.
Заглянули еще двое охранников. Они жаловались на мелкие
недуги, держались настороженно, и Полынов ничего не смог извлечь
из их посещения.
Никого из пленников он так и не увидел. С теми охранниками,
которые попадались Полынову в коридоре, он не смог перемол-
виться и словом. Они сразу подбирались, их ручищи непроизвольно
тянулись к оружию. Бедняги, они даже взмокали от тягостного не**
доумения: почему этому типу позволяют разгуливать?
Вероятно, Гюисманс встревожился бы, узнав, зачем Полынов
так тщательно наводит порядок в хозяйстве больницы. Но психолог
все время был на виду, он с дотошной тщательностью вытирал пыль,
устанавливал пузырьки с лекарствами так, чтобы ничего не нужно
было искать, долго проверял настройку аппаратуры — короче, вел
себя как человек, которому здесь работать и работать. А то, что в
его карманах исчезали кое-какие медикаменты, этого наблюдатель
не мог заметить, потому что помещение просматривалось с двух то-
чек, и уж Полынов позаботился, чтобы в нужный момент его руки
не попадали в поле зрения соглядатая.
И нужно было быть специалистом, чтобы понять, какой цен-
ностью обладали ампулы с миксоналом, несколько комочков ваты,
пузырек с раствором азотнокислого брома и микроанализатор. Ког-
да все эти предметы очутились у него, Полынов тотчас поставил ма-
ленький опыт. Неаккуратно пролив три капли нашатырного спирта,
он немного помедлил и прошел в свою камеру. Там, лежа ничком
на тюфяке, он украдкой взглянул на анализатор. Показания прибора
несказанно его обрадовали: база, как он и ожидал, была оборудова-
на типовой схемой вентиляции и воздухоочистки.
Полынов нисколько не сомневался, что тюремщики и не подо-
зревают о дьявольских возможностях похищенного им миксонала.
Иначе это лекарство находилось бы за семью замками. Но оно ле-
жало открыто, его ничего не стоило взять. Лишнее доказательство
общеизвестной истины, что предусмотреть все невозможно. Никому
и нигде. Ошибкой всех тюремщиков была недооценка ума и зна-
ний. Иначе, впрочем, и быть не могло. Тюремщики, кем бы они ни
были, не задумываются, отчего со времен фараонов грубая, бесчело-
вечная сила часто побеждала, но еще ни разу не победила. Правда,
если бы они это поняли, на свете давно бы не осталось тюремщи-
ков.
Ликовать, однако, было преждевременно. У Полынова теперь
было оружие, но воспользоваться им он не мог. Система переходов,
7 Д. Биленкин
97
запоров, паролей базы по-прежнему оставалась для него загадкой.
Не знал он и того, есть ли у него союзники среди заключенных, го-
товые на все. А прийти за ним могли в любую минуту. И конечно,
Гюисманс не преувеличивал, говоря, что есть способы заставить его
стать тем, кем нужно. Последние достижения психотехники были из-
вестны Полынову. Правда, после такой операции у человека преж-
ней остается только внешность, но в конце концов им на худой слу-
чай мог пригодиться и такой Полынов — со стертой памятью, ме-
ханическими движениями и улыбкой годовалого младенца. Опытный
режиссер у них, разумеется, найдется: уж как-нибудь они разыгра-
ют телепостановку с его участием.
Полынов все же успел продумать, как ему в нужный момент
обезвредить электронного соглядатая в больнице так, чтобы это не
вызвало подозрений. Но воспользоваться этим своим планом он не
успел...
Войдя однажды в столовую, Полынов уловил слабый запах лан-
дышей. Подавив волнение, он прошелся взад и вперед, пытаясь оп-
ределить источник запаха. Ему уже не накрывали на стол, он сам
снимал тарелки с «подноса». Это было кстати. Он опустил раздат-
чик, ухватившись за шарниры, и как бы невзначай коснулся паза
сочленений. Есть! Палец нашарил втиснутый туда комочек бумаги.
Теперь и палец благоухал ландышами — любимыми, как он знал, ду-
хами Крис.
Как ни в чем не бывало он доел обед, хотя каждая минута про-
медления стоила ему неимоверных усилий. Записку он развернул
лишь в больнице. Для этого пришлось вспомнить школьные навыки
чтения шпаргалок под перекрестными взглядами учителей.
«Андрей! — Буквы торопливо догоняли друг друга. — Я жива и
здорова. Сижу вместе с сенаторшей (помнишь?) и другими дамами.
Они уговаривают смириться, а я не хочу, это омерзительно, что нам
предлагают. Работаем на заводе, совсем как рабы. От всех требуют
участия в операции «космический бог» (ты, конечно, знаешь). Но
соглашаются не все, тогда их уводят, и ужас какими они возвраща-
ются. Меня пока не водили, но я боюсь...»
Дальше шли какие-то непонятные каракули, но Полынов прочел
их без труда. Еще там, на корабле, они договорились о шифре, и
Полынов научил Крис им пользоваться.
Записка неистово пахла ландышами, не иначе Крис опрокинула
на нее весь флакон. Полынов с сожалением сжег ее на спиртовке.
И тут он заметил, что его пальцы дрожат. Он строго посмотрел на
них, дрожь унялась. Закралась мысль: как было бы хорошо, если
бы миксонал мог распространиться по всем помещениям базы.
Если бы он мог убивать. И для него хорошо, и для Крис, и для Зем-
ли. Увы, миксонал не мог ни того, ни другого.
98
Он слышал, как кто-то вошел, слышал тяжелые шаги, однако го-
ловы не повернул.
— Эй, док, да вы, никак, грустите? — Грегори плюхнулся на стул,
так что тот заскрипел. — Плюньте. Были бы вы, как я, на войне, ни-
когда бы ни о чем не горевали.
— Чего вы хотите? — устало спросил Полынов.
— Радости, док, радости. Забыли разговор?
Полынов еще не видел охранника таким распоясанным. Он дер-
жал руки в карманах, сидел, небрежно вытянув ноги, нагло подми-
гивал, его прямо-таки распирало самодовольство. Движением бровей
Полынов многозначительно показал на гнезда с телевизионной ап-
паратурой.
Грегори весело захохотал.
— У слухачей маленькая техническая неполадка, док! Они ос-
лепли и оглохли. Мы успеем договориться.
— Вот как... И долго будет длиться неполадка? — Полынов сно-
ва был готов к бою.
— Да уж час повозятся, как пить дать. Парням тоже хочется
горяченького. Вот они и устроили нам мужской разговор. Вы только
подумайте — бутылка виски на три дня... Так будет спирт?
«Зато ваш шеф понимает, чем грозит пьянство в космосе,—
подумал Полынов. — Так тебе хочется всласть напиться... Это до-
рого обойдется твоему холеному телул.
— Ладно, — сказал он вслух. — Но бизнес есть бизнес. Задарма
ничего не дается.
— Конечно! Сколько?
— Мне не нужны деньги. Мне нужны пароли, мне нужно знать
расположение помещений, нужно знать, сколько вас.
Грегори побледел.
— Это измена... я...
Он инстинктивно схватился за пистолет. Полынов широко улы-
бался.
— Как вы полагаете, дорогой, зачем мне эти сведения?
Грегори подобрался, как перед прыжком. Он тупо сообра-
жал.
— Чтобы удрать! — радостно гаркнул он. — Не выйдет.
Он вскочил и выхватил пистолет.
— Скажи, Грегори. — Полынов продолжал улыбаться.—Мо-
жет один невооруженный человек удрать с базы? Нет? Ты прекрасно
знаешь, что нет. Так зачем, по-твоему, мне эти сведения?
Охранник не спускал с Полынова глаз. Видно было, каких уси-
лий стоила ему попытка догадаться.
— А все очень просто, — продолжал Полынов. — При игре луч-
ше всего знать карты противника, так?
7*
99
— Еще бы.
— У меня с твоим шефом своя игра, свой бизнес. Однако он
знает мои карты, а я его — нет. Это мне не нравится. Бизнес есть
бизнес.
— Ага! Это умно. — Грегори снова сел, но пистолета не выпу-
стил.— Но меня это не устраивает. За такие штучки я сам ставил к
стенке.
Вместо ответа Полынов наклонился к сейфу, отпер его и вынул
колбу со спиртом. Взболтнул жидкость.
— Нет, док. — Грегори даже вздохнул. — Не пойдет.
— Никто не узнает.
Грегори кивнул. Вдруг его лицо просияло.
— Отдашь за так! Иначе я расскажу, как ты хотел подкупить
меня.
— И получишь пулю в лоб. За спирт и за,.. — Психолог помед-
лил, — за маленькую техническую неисправность.
Грегори угрожающе выпятил челюсть. Это он умел делать, это
у него отлично получалось.
— Грозить задумал, гад...
Он сжал литые кулаки и шагнул к Полынову.
— Осторожней, нас подслушивают, — тихо сказал тот.
На этот раз Грегори сообразил мгновенно. Одним прыжком он
долетел до двери и рванул ее. На пороге стоял Амин.
Взревев, Грегори втащил Амина за шиворот, захлопнул дверь и
бросил его на колени.
— Падаль, падаль... — остервенело дышал Грегори.— Подслу-
шивать... Ну, ты плохо меня знаешь...
Он пнул Амина. Но тот и не стремился оправдываться: он от-
крыто и с ненавистью смотрел на Грегори. В ответ на удар, кото-
рый подбросил бы его под потолок, не схватись он за ножку сто-
ла, Амин медленно и зло усмехнулся.
— Я скажу, и тебя...
Грегори на секунду окаменел.
— Так, — сказал он угрожающе. — Так. Испугать думаешь! Я
сотнями давил желтомазых, ты пополнишь список.
Он схватил Амина за руку и рез^о вывернул ее. Смуглое лицо
Амина побледнело, он даже не мог кричать, из горла рвался хрип.
Да, Грегори был мастер своего дела.
— Не сметь! — крикнул Полынов.
— Не путайся, док, зашибу, — пообещал Грегори. — А с тобой
мы поговорим, Амин. Что, плохо, собака! Будет хуже. Кого кусаешь,
падаль желторотая!.. А ну, клянись своим богом, что будешь мол-
чать, ну,..
Амин осел на пол. Его зрачки закатились.
100
Грегори чуть отпустил руку.
— Очухался? Клянись, собака...
Амин что-то пробормотал.
— Не то! — Грегори снова дернул руку. Амин застонал. — Я ва-
шу клятву знаю, говори как нужно...
Полынов не разобрал, что бормочет жертва. Но Грегори был
удовлетворен ее прерывающимся шепотом. Он схватил Амина,
словно нашкодившего щенка, поднял и вышвырнул в пустой
коридор.
— Все они такие сволочи, док. — Грегори брезгливо вытер руки
о мундир. — А слух у тебя..^
Он с уважением посмотрел на психолога.
— Думаешь, не проболтается? — спросил Полынов.
— Ха! Он же истово верует в своего бога! С деревенщиной
приятно иметь дело, надо лишь знать, как с ними обращаться. А уж
я-то знаю! Ладно, давай спирт!
— Пароли.
— Слушай, не беси меня. Я ведь прикончу тебя раньше, чем ты
пикнешь. За попытку к бегству. Соображаешь?
— Вполне. Амину ты серьезно повредил руку?
— А что?
— Пришли его ко мне.
— Зачем?
— Вправлю вывих.
— Тьфу, с тобой о деле...
— Спирт я тебе дам, если пришлешь.
— Ого! Сердечный ты человек, как я погляжу... Сентименталь-
ненький. Черт с тобой, давай спирт, пришлю. Вправляй руку мерт-
вецу...
— Что?
— Ничего. С доносчиком у меня свой солдатский счет, тебя не
касается.
Когда спирт очутился во фляжке Грегори, тот, дойдя до двери,
вдруг обернулся.
— Слушай, док, я честный человек. Ты дал мне спирт, а я те-
бе в случае чего дам быструю смерть. Вот и будем квиты.
— И на том спасибо.
Дверь закрылась.
«Вот она, честность палача, — горько усмехнулся Полынов. — А
ведь он ушел, гордый своим благородством».
Грегори выполнил обещание. Не прошло и пятнадцати минут,
как Амин очутился перед Полыновым.
Маленький крестьянин по-прежнему был бесстрастен, будто ни-
чего не произошло. Он безропотно дал осмотреть руку, не дернул-
101
ся, не застонал, когда Полынов вправил вывих, и не сказал ни сло-
ва благодарности. Он уже хотел встать и уйти, но Полынов остано-
вил его.
— Вы знаете, что Грегори прикончит вас?
Только веки дрогнули.
— Не верите?
— Я поклялся.
— Это не спасет вас.
На Полынова в упор смотрели темные, равнодушные, как у ры-
бы, глаза. Полынов растерялся.
— Вы знаете, зачем вы здесь, на базе?
— Мне заплатят много денег и я куплю землю.
— Зачем?
— Много земли — много господин.
От Полынова ускользал последний шанс.
— Грегори убьет вас за то, что вы подслушали разговор. И у
вас не будет земли, — с расстановкой сказал он.
Молчание.
«Понимает он или не понимает?» — недоумевал Полынов.
— Он господин, — вдруг сказал Амин.
— Но вы же шпионили за ним!
Снова молчание.
— И потом, какой он вам господин, вы оба солдаты.
— Сильный всегда господин.
— Я тоже?
— Ты слабый.
— А если я окажусь сильнее всех, я тоже стану господином?
- Да.
— И если ты станешь сильнее всех?..
— Да. Господином.
— Зачем?
— Так всегда.
— У нас не так, слышал?
— Всегда так.
— А если я сделаю тебя господином над Грегори, над всеми?
— Ты не сможешь.
— Если поможешь мне — смогу.
— Нет.
— Попробуй.
— Я тебе не верю, у тебя нет святого.
— Я верю в человека, это у меня святое.
— В меня?
— Пока ты раб — не верю.
102
— Я раб? Ты говоришь, как Грегори, как все.
— Ты раб, потому что признаешь над собой господина. Сбрось
его—-и ты человек. А для Грегори ты всегда раб.
—• Я господин, тогда я твой бог?
— Человек — это не раб и не господин. Понимаешь?
— Нет. Ты хочешь убить Грегори, убить всех — понимаю. Бо-
га твоего — не понимаю.
— Ты хочешь, чтобы я убил Грегори, убил всех?
— Да, если не меня. Но ты не сможешь. Ты слабый.
— Вот как... Нет, я сильнее всех! Видишь?
Чем беднее ум, жестче навыки, уже кругозор, тем легче чело-
век поддается внушению. Полынов встал, торжественно коснулся
плеча Амина.
— Ты не можешь шевельнуть руками, — убежденно сказал он. —
Не можешь. И не пытайся. Они окаменели.
Амин дернулся. Он пытался поднять руки; они не повиновались.
В его глазах метнулся страх. Бедняга слишком привык находиться
под чужим влиянием, сейчас он был беззащитен.
Полынов вытащил у него пистолет, подкинул на ладони.
— Это ты видишь?
Внезапно Амин упал со стула на колени.
— Ты сильный, ты сильный! — закричал он. — Сильнее всех:
никто Амина еще не делал камнем! Ты убьешь Грегори, спасешь
меня, мой господин! Амин знает, что тебе нужно, Амин все ска-
жет...
— Говори!
— Амин прав: ты хороший господин. Расколдуй меня, раскол-
дуй. Амин все скажет! Когда Грегори убит, ты спасешь меня, дашь
денег, много денег, я куплю землю, куплю сына Грегори, буду ему
плевать...
Минут через десять Полынов знал все.
Оставшись, наконец, один, он долго не мог успокоиться. Такого
он не ожидал. Это превосходило его понимание. Он не подозревал
раньше, сколь велика и страшна власть чуда над такими, как Амин.
Не знал, как истово веруют они в чудо, как жаждут его, как слепо
идут за тем, кто посулит им чудо. Неважно кто, неважно зачем... Их
приучили повиноваться силе, безропотно, бездумно, а за чудом им
видится огромная, сверхъестественная сила.
Полынова трясло от омерзения.
103
7.	«ЗЕЛЕНЫЙ АД!»
Он ничего не успел предпринять. Цоканье магнитных присосок,
шаги, дверь отлетела — перед Полыновым, непреклонный как судь-
ба стоял Гюисманс. За его спиной маячил охранник.
— Хватит! — резко, не дав Полынову собраться с мыслями, ска-
зал Гюисманс. — Время бесед и размышлений истекло. Да или
нет?
— Уже? — вырвалось у Полынова. — Я не успел... Еще час,
два...
Он лихорадочно соображал. Предательство? Случайность? Разга-
данный ход?
— Странно, нерешительность не в вашем характере. — Гюис-
манс по-наполеоновски скрестил руки. — Ни секунды! Великий час
пробил! Да или нет?
— Нет!
Мгновение назад Полынов хотел сказать «да», чтобы выиграть
время. Не выдержал, сдали нервы, не справились с ненавистью и
отвращением...
— Жаль. Гюнтер!
Охранник вытянулся.
— Взять! В камеру пыток! Девчонка уже там?
— Так точно!
— Милейший.— Гюисманс повернулся к Полынову. — Вам бу-
дет для начала показано редкое зрелище. Вам и ее не жаль?
Гюисманс не успел увернуться. Но ярость ослепила Полынова, и
удар пришелся неточно. Охранник прыгнул на психолога, вы-
ламывая руки. Гюисманс, прислонившись к стене, держался за
щеку.
— Если вы думаете... Если вы думаете, что я пристрелю вас...
Нет. Я дождусь, когда вы взмолитесь, когда вы будете на коленях
ползать... А вы будете! И тогда я полюбуюсь вами. Увести!
Полынов шел, кипя от ярости. Так сорваться! Он презирал
себя.
Машинально он все же отметил, что не слышит за собой шагов
Гюисманса. Он искоса глянул через плечо. В двух метрах сзади, как
конвоиру по земному уставу и полагалось, вышагивал охранник с
лайтингом наперевес. И больше в коридоре никого. Решение пришло
внезапно. Раз этому олуху невдомек разница между Землей и асте-
роидом...
Когда они проходили мимо комнаты с восковыми фигурами, у
Полынова вдруг подвернулась нога. Падая, он что есть силы оттол-
кнулся от стены. Прежде чем охранник успел сообразить, Полы-
нов, словно ракета, пролетел разделяющее их пространство. Страш-
104
ный удар ногой в живот бросил охранника на пол. Он истошно взвыл,
закатывая глаза. Перевернувшись в воздухе, Полынов перехватил
падающий лайтинг. Удар прикладом по голове оборвал вопль охран-
ника.
Дробя эхом тишину, заголосила сирена: за ними следили, ко-
нечно. Полынов метнулся в комнату с восковыми фигурами, полос-
нул лучом лайтинга по гнезду с телеаппаратурой, прикладом сру-
бил выключатель. Свет потух, в темноте зловеще замерцала морда
чудовища.
Полынов выхватил из кармана ампулы с миксоналом, флакон с
солью, вату. Смочил ее, заткнул ноздри. Хрустнуло раздавленное
стекло ампул. Полынов залег в углу, взяв дверь на прицел. Серд-
це бешено стучало. Снаружи топали башмаки охранников.
— Здесь! Сюда!
Толчея за дверью.
— Эй, выходи!
Полынов не отвечал. Он считал секунды.
—- Выходи добром! Все равно выкурим!
Выкурят, сообразил Полынов. Они не такие дураки, чтобы во-
рваться и поставить себя под выстрел. Швырнут какую-нибудь дрянь.
Газовую гранату. Ждут, пока их доставят.
Полынов на ощупь прокрался к двери, резко толкнул ее, чтобы
миксонал быстрей попал в коридор. Отпрянул назад. Снаружи то-
же отпрянули. В распахнутую дверь влетел лиловый луч — что-то
грохнулось, рассыпалось искрами.
— Не сметь! — бешено заорал динамик в коридоре. — Иди-
оты!
Полынов чуть не расхохотался. Они стреляли в Простого средне-
го человека. От восковой фигуры остался пар. «И у них шалят нер-
вы», — с удовольствием отметил Полынов.
Долгая, невыразимо долгая для Полынова минута насторожен-
ной тишины.
И вдруг...
Коридор будто взорвался.
— Крылья, крылья, лечу!..
— Сколько ходов, сколько ходов, прекрасных голубых ходов...
— Да вы с ума... Уберите змею-ю-ю...
Полынов перевел дыхание. «Так, господа, вы еще не знаете, что
такое миксонал? Сейчас вы узнаете. Дышите, дышите глубже, пусть
снятся вам сны наяву, какие вам еще никогда не снились».
Он встретился взглядом с фосфоресцирующими глазами воско-
вого чудовища. Не помешает. Подхватив под мышку длинное шипа-
стое туловище зверя, он вытолкнул его в коридор и тотчас, навскид-
105
ку ударил лучом по телеглазу. Одному, второму. С потолка обру-
шился дождь осколков.
— А-а-а!..
Нечеловеческий вопль завибрировал на самой высокой ноте и
оборвался.
Полынов выскочил. Пятеро охранников, шатаясь, тынались во
все стороны, как слепые. Их челюсти отвисли, словно в неокончен-
ном зевке. По подбородкам стекала слюна. Рослый детина пытался
вогнать в рот дуло лайтинга. Нечаянно он дернул спуск. Раздался не-
громкий хлопок. Полынов прикрыл глаза. Что-то теплое брызнуло
ему на руки, в лицо. С глухим стуком осело тело. Полынов побе-
жал, поскользнулся, едва удержав равновесие. Дышать мешала за-
ткнутая в ноздри вата.
Вслед неслось шипящее бормотание.
— Ш-ш-шарство небесное виш-ш-шу...
— Я-я-яблоко не убе... х... х...
— Хде-е-е...
Плита, запирающая коридор, пошла, повинуясь паролю, вверх.
Полынова едва не сшиб бегущий навстречу охранник. В обеих руках
тот держал по газовой гранате. Опомниться охранник не успел: По-
лынсв чиркнул ему по горлу ребром ладони.
Сунув в карман пару гранат, Полынов скатился по скупо осве-
щенной лестнице. Искать, где спрятан телеглаз, уже не было време-
ни. Сзади надрывалась сирена. Теперь все зависело от того, как
скоро враги сообразят, что отрава крадется к ним по воздуховодам,
как скоро они включат фильтры.
От лестницы узкий ход шел и налево и направо. Полынов лихо-
радочно соображал. Он метнулся в одну сторону, в другую и тут
увидел колодец. Крутые ступени, сбегающие в колодец, упирались
в железную дверь. Прыжок — весом своего тела Полынов распах-
нул ее.
В лицо ударил яркий свет. Посреди комнаты возвышался стол
непонятной конструкции. Над ним с блока свисали веревки. В углу,
возле оцинкованного стола, фыркала газовая горелка, на решетке
вишнево светились раскаленные прутья. Над жаровней, что-то по-
правляя, склонился широкозадый, похожий на жабу человек. Рядом,
прикованная к стене, стояла Крис.
Человек стремительно обернулся. На нем был фартук мясника.
Полынов выстрелил, прежде чем узнал его. Большеголовый — с его
лица не успела сползти глуповатая растерянность — упал, сбив со-
бой жаровню.
Крис рванулась. Ее рот был раскрыт в беззвучном крике. Полы-
нов что есть силы дернул на себя держащее цепи кольцо. Оно даже
не дрогнуло. Полынов растерянно огляделся, схватил со стола ка-
106
кое-то орудие пытки, похожее на клещи — это и оказались
клещи, — перекусил у запястий звенья цепи. Девушка упала на
колени. Она попыталась встать и не смогла. Полынов рывком
поднял ее.
— Что? — крикнул он, заглядывая в залитое слезами дергаю-
щееся лицо.
Крис билась в его руках. Церемониться было некогда. Полынов
замахнулся, чтобы пощечиной прекратить истерику.
Но Крис увернулась.
— Уже... Не надо... Сама!
Платье у нее на плече было порвано, она попыталась приладить
лоскут. Другой рукой, наклонясь, она скользнула под фартук Боль-
шеголового, вытащила из кобуры пистолет. Полынов заметил на ли-
це Большеголового две глубокие царапины от ногтей.
— Скорей, Крис!
Что-то скрипнуло сзади. Полынов порывисто обернулся; ему по-
казалось, что он опять видит страшный сон: массивная дверь каме-
ры лениво стронулась с места и затворилась.
— Птички думают улететь... — хихикнуло в углу.
Полынов ринулся к двери.
— Поздно, поздно! — услышал он в динамике знакомый насмеш-
ливый голос. — Твоя выходка с миксоналом недурна, но я предре-
кал, что тебя погубит благородство. Ты в ловушке, Полынов, ха-ха...
Как ты мог забыть, что двери с электромагнитным запором способ-
ны закрываться сами, не пойму. Ну и сиди теперь, жди... Советую
рассмотреть повнимательней наши орудия производства.
Голос смолк.
Крис медленно повернула к себе дуло пистолета, завороженно
уставилась в черный зрачок. Ее лицо заострилось, глаза утонули в
темных полукружьях.
— Спокойней, Крис...
Полынов отвел дергающийся пистолет, разжал пальцы.
— Это всегда успеется. — Он даже смог ей улыбнуться.
Подняв лайтинг, он тщательно прицелился и аккуратно выжег
в углу ячейку подслушивания. Потом достал вату, смочил ее,
протянул Крис.
— Возьми. Кажется, Гюисманс не заметил одной своей ошибки.
Он припал на колено, утвердил лайтинг, и, как по ниточке, по-
лоснул лучом по стыку двери со стеной. Вспыхнула, лопаясь,
краска, багрово засветился ровный шов. Поднялся едкий дым,
на пол закапал металл. Полынов, не отпуская курка, быстро водил
лучом.
— Не прожигает! — Крис сжала кулаки.
107
— И не надо. Важно срезать запоры, тогда...
Дверь дрогнула, издала кряхтящий звук и приотворилась. Полы-
нов отпрыгнул в сторону и увлек за собой Крис. Он ждал выстре-
лов. Их не было. Над колодцем не торчали дула лайтингов. Откуда-
то издали доносились глухой шум, неразборчивые выкрики. Видимо,
миксонал успел основательно затронуть базу.
Полынов взбежал по лестнице. За ним едва поспевала Крис. Он
выкрикнул пароль. Но щит стоял как влитой.
Случилось то, чего Полынов так боялся. Противник успел пере-
крыть все подступы к жизненно важным узлам базы. Теперь, выйдя
из одной мышеловки, они попросту попали в другую — более про-
сторную. Полынов безнадежно посмотрел на индикатор заряда лай-
тинга. Так и есть: достаточно для боя, но не для взлома перемы-
чек.
— Ну, Крис. — На него навалилось отчаяние. — Здесь нам придет-
ся схватиться с бандой в последний раз. Назад, в колодец! Там не-
плохой окопчик.
Он все-таки высмотрел, где тут спрятан телеглаз, и по дороге
к колодцу уничтожил его, а заодно и плафон. Теперь они могли ви-
деть противника, а он их нет.
— Неужели все? — вырвалось у Крис, когда они залегли.
— Да, все. Бери на прицел левый коридор. И успокойся, у те-
бя дрожит пистолет.
— Я его возьму обеими руками. Они скоро придут?
— Не знаю. Вероятно, им сейчас не до нас, управляются с не-
разберихой. Минут через десять—двадцать, должно быть.
— Тогда я успею успокоиться.
— Конечно. Ты молодец. Учти, пистолет реактивный, без от-
дачи.
— Учту. Знаешь, о такой смерти я и мечтала.
— Что-о?
— В бою, не в постели. Чтобы быстро, не ждать, не думать об
этом. Жаль, рано. Не успела пожить.
— Ах, так... Это всегда бывает слишком рано.
— Может быть. Видишь, рука у меня больше не дрожит.
— Так и надо.
Они ждали. Минута проходила за минутой, смутный шум вдали
не утихал.
— Скорей бы, — не выдержала Крис. Она прижалась плечом к
Полынову и торопливо зашептала: — Поцелуй меня, быстро... А то
я разревусь.
Полынов наклонился, поцеловал ее в сухие, растрескавшиеся
губы. Она несмело ответила, потом отстранилась, замерла, как
мышь. У Полынова заколотилось сердце от нежности.
108
Нельзя, остановил он себя. Думай о тенях, которые заполнят
сейчас коридор, думай о том, как не попасть к ним в лапы живым.
Не надо зря терзаться. Замысел был неплох, им просто не повезло.
Ракеты уйдут на Землю. Аккуратные остроносые ракеты.
Ему показалось, что впереди, наконец, мелькнул чей-то силуэт.
Он прицелился. Лайтинг не успел остыть, жгло щеку.
И вдруг он ослеп. Разом погасли все лампы. Темнота упала, как
обвал.
— Ой!
— Молчи! — Полынов вскочил. Отчаяния как не бывало. — На-
ша берет!
В темноте он нащупал руку Крис, потянул ее за собой.
— Но что это... Авария?
— Помощь, помощь, Крис... Осторожно, ступеньки...
— Я ничего не вижу...
— Я вижу. Держись. Двери! Нет тока — всюду пройдем...
Полынов не преувеличивал: опыт работы в космосе научил его
ориентироваться там, где это казалось немыслимым. И первый
же щит, который они нашарили, легко поддался их дружным
усилиям.
Натыкаясь на выступы, распахнутые двери, сдирая пальцы в
кровь, они куда-то спускались, куда-то бежали. То и дело мелькали
фонари охранников, одетых в скафандры. Кто-то кого-то звал, кому-
то приказывал: крики, ругань, бред тех, кто успел надышаться отра-
вы, создавали полнейшую неразбериху.
Полынов и Крис падали, едва к ним приближался луч света;
один охранник даже споткнулся о вытянутые ноги Полынова и в
сердцах стукнул его прикладом. Охранник истерически взвизгнул,
когда навстречу выскочил, ошалело паля из лайтинга, его глотнувший
миксонала приятель. Полынов и Крис поспешили отползти. Сумас-
шедшего быстро прикончили. Полынов, используя сумятицу, швыр-
нул туда газовую гранату. Она лопнула, вызвав новый взрыв ужаса.
Из пещерной тьмы, рикошетируя, полетели чьи-то пули.
Внезапно Полынов уперся во что-то мягкое. Оно дернулось и
сказало:
— Ад зеленый, вовсе не огненный...
— Да, да, конечно, — согласился Полынов, увертываясь от ша-
рящих пальцев.
Мечущийся свет фонарей и выстрелы помогали ему отыскивать
дорогу. В самом нижнем коридоре было относительно спокойно, и
беглецы перевели дыхание.
— Страхуй меня сзади, Крис, — сказал Полынов.
— Где мы?
109
— Здесь должен быть вход в цех. Ага, вот он!
— Осторожно, там надсмотрщики!
— Ерунда. Но хотел бы я знать...
Он чуть приоткрыл дверь. Вырвалась бледная полоска света.
Полынов облегченно вздохнул: заводская аварийная сеть, как он и
ожидал, была автономной.
Секунду подождав, чтобы глаза привыкли к свету, он ринулсг
внутрь.
Цех был невелик, во всех направлениях, бросая широкие тени,
его пересекали трубопроводы. По оси, выстроившись в ряд, стояли
какие-то аппараты, похожие на гигантские восьмигранные масленки.
Пролет перекрывал прозрачный ^упол с противометеорным зон-
том. Сквозь него просвечивали блеклые звезды.
В центре, у постамента аппарата, сгрудилась кучка людей» Сей-
час в них трудно было признать элегантных пассажиров «Антиноя».
Они стояли, закинув руки на затылок, спиной к взявшим их на при-
цел троим охранникам. Четвертый, положив лайтинг на колени,
сидел в стеклянной будке под куполом. Оттуда ему был виден
весь цех.
Полынов выстрелил по нему. Брызнули стекла. Под ухом гро-
мыхнул пистолет Крис. То ли ей повезло, то ли она не зря горди-
лась умением стрелять: один из надсмотрщиков упал, даже не
вскрикнув.
— Руки вверх! — заорал Полынов, броском укрываясь за поста-
ментом ближайшей «масленки».
Если бы не короткое замешательство охранников, нападающим
пришлось бы тяжело: строй заключенных сломался, и Полынов не
мог выстрелить без риска кого-нибудь задеть. Противники опомни-
лись, вскинули было оружие, но от неожиданности забыли о тыле.
А там уже не стало покорного их воле «стада». Ближний к толпе
охранник был смят, исчез под грудой тел. Второй поспешил вски-
нуть руки. Его тоже окружили и сбили с ног.
Кто-то, как крыса, выскользнул из сумятицы, метнулся к выходу.
Полынов не знал, что это означает, и не поднял оружия. Но Крис,
очевидно, знала, ее пистолет громыхнул, и человек споткнулся
Мелькнуло перекошенное лицо; Полынов последний раз столкнулся
взглядом с Бергером. Тот упал. «Вот даже как», — мельком успел
отметить Полынов.
Не все, отнюдь не все заключенные набросились на охранни-
ков. Некоторые так и остались стоять столбом, других выстрелы за-
ставили броситься на пол, в испуге обхватить голову руками. Но ос-
новное ядро действовало стремительно, организованно, четко. По-
лынов еще не успел сообразить, что к чему, как к нему подскочил
высокий чернявый парень в разодранной форма экипажа «Антиноя».
110
— Морис. — Он вытянулся, как для рапорта. — Подпольная груп-
па Сопротивления к бою готова! Как некогда в концлаге-
рях...
Один глаз парня заплыл от побоев, зато другой глядел весело,
отчаянно и решительно.
— Знаю о вас из записки Крис, — быстро сказал Полынов. —
Ваш план?
— Перекрыть процесс, поднять давление в трубопроводах —
и завод к черту!
— Долго и ничего не решает. Только атака! Иначе нас тут всех
перебьют.
— Нет оружия!
— В концлагерях его тоже не было! Брать оружие убитых. Гром-
че кричать. Всякую чушь. Больше шума!
— Не понимаю...
— Потом поймете. Противник изрядно дезорганизован. Да, за-
помните. Каждый должен постоянно выкрикивать: «Зеленый ад!»
Так мы будем узнавать своих. Вперед!
Уточнять, обсуждать времени не было. Штурмовые группы за-
ключенных нырнули во мрак, и бой начался — нелепый, отчаянный,
страшный. То была схватка в кромешной темноте, раздираемой
вспышками лайтингов, воплями, лучами кромсающих мрак фонарей.
Бой, где враг бил по врагу, а свой терял друзей, где отчаяние бо-
ролось с решимостью, а страх с безысходностью. На стороне напада-
ющих были внезапность, не успевшее угаснуть воздействие на вра-
га миксонала, понимание того, что происходит, точное знание цели.
У противника каждый дрался сам за себя, плохо соображая, кто на-
пал, откуда, сколько их. Зато охранники имели богатый опыт сты-
чек и было их больше... И они куда лучше знали базу. Там, где ох-
ранники успевали сплотиться в группы и наладить командование, их
ответная атака была ужасной. Они косили лучами лайтингов, не раз-
бирая, кто перед ними — свои или чужие.
У Полынова и Крис уже был опыт странствования вслепую. Из-
бегая схваток, они прокрадывались вниз, к энергоцентрали. Полы-
нов отчаянно торопился, прекрасно понимая, что если повсюду бу-
дет дан свет, восставших сомнут в два счета.
Бросок за броском в темноте, перебежки, какие-то тупики, кру-
гом хаос, пальба. Но человек может то, чего он, казалось, не мо-
жет. Вниз, вниз! Признаки паники были и тут, дверь диспетчер-
ской оказалась приотворенной, и ее никто не охранял. Радуясь уда-
че, Полынов осторожно подкрался к щели. Внутри диспетчерской
маячили две фигуры в скафандрах, лучи фонарей выхватывали то
срезы камня на стенах, то мраморную белизну распределительного
111


щита, то развороченные внутренности полукруглого пульта. Беззвуч-
но, нервно шла какая-то спешная работа, слабо поблескивали ин-
струменты, огромные тени прыгали за плечами склонившихся над
пультом людей.
Полынов, за ним Крис продвинулись в приоткрытую дверь, сколь-
знули внутрь. И тут Крис что-то зацепила ногой. Фонари словно за-
дуло. Ярчайшая вспышка ослепила Полынова, кинжальный луч опа-
лил волосы, но Крис успела выстрелить в третьего, притаившегося
здесь охранника, в плюнувший огнем глаз — и он потух.
Грохот, визг каменных осколков в долю секунды сменила ти-
шина, нарушаемая лишь отзвуками дальнего боя. Потерявшие друг
друга из виду противники замерли. Каждый сдерживал дыхание, со-
знавая, что первый же шорох станет последним.
Вдруг что-то звякнуло над головой Полынова. Инстинктивно он
вскинул лайтинг, и шум за пультом тотчас выдал уловку противни-
ка. Кто-то метнул инструмент — и своего добился: на миг отвлек
внимание. Полынов торопливо нажал на спуск. Поздно! Луч багро-
вым фонтанчиком отразился от захлопнувшейся двери запасного вы-
хода. Враги бежали, оставив противнику поле боя.
Полынов содрал со шлема убитого в перестрелке охранника
фонарь, привалил ко второй двери стол.
— Постереги вход, Крис!
Он наклонился над развороченным пультом. Полынов не был
энергетиком, но космонавт, будь он даже психологом и врачом, хо-
тя бы отчасти разбирается в любой технике — специалистов на все
случаи жизни в космосе нет. Аппаратура, как он определил, была
разрушена умело. Виновник аварии не просто повредил трансферы:
он сделал с ними что-то такое, отчего они спеклись в зеленоватую
массу, намертво приварились к керамическим панелям. Теперь их
нельзя было вынуть и заменить, прежде следовало деструктировать
возникшие монолиты. Этим и занимались застигнутые врасплох ре-
монтники. Рядом, на пульте, лежали запасные трансферы.
Полынов перевел круг света на автономный блок аварийного пи-
тания. Умелая рука поработала и тут, но то ли человеку помешали,
то ли у него был свой умысел — здесь трансферы были лишь разби-
ты, а платы микросхем покорежены. Этот блок ремонтники уже поч-
ти восстановили.
«И все-таки мой пациент молодец, — восхищенно подумал По-
лынов. — Если бы не он...»
Закрепляя в ячейки монокристаллы трансфер, Полынов жадно
прислушивался к замирающим звукам отдаленного боя. Изредка до-
носились глухие выкрики «Зеленый ад!» Но кто побеждал? Если
114
свои — надо давать свет. Если враги... Понять, на чьей стороне побе-
да, не было никакой возможности.
— Вот что, Крис...
Полынов перевел на нее свет фонарика. Девушка стояла, при-
слонившись к стене, обеими руками придерживая опущенный пи-
столет. На ее правом плече расползалось темное пятно.
— Ранена?!
— Пустяки... Чуть царапнуло...
Он быстро осмотрел плечо и облегченно вздохнул. Действи-
тельно ничего опасного. Но крови вышло немало, и Полынова уди-
вило, как она еще держится после ранения и стольких переживаний.
Он отодрал рукав своей рубашки и тщательно забинтовал плечо.
То, что теперь предстояло сделать, пугало Полынова, но другого
выхода он не видел.
— Слушай, дружок... — Он старался, чтобы голос не выдал его
волнение. — Придется тебе еще продержаться. Ну, полчаса...
— Одной?
— Понимаешь, от этого все зависит... Я на радиостанцию. Ви-
дишь вот этот, здесь, контакт? Приладишь — будет дан аварийный
свет... Ты должна, должна продержаться и через пятнадцать минут
включить, дать ток на рацию... Тогда, кто бы ни победил, я успею
оповестить Землю. Понимаешь?
Она все понимала, она кивала, старалась держаться бодро, кля-
лась, что не боится и что продержится.
Чувствуя себя едва ли не предателем и понимая, что другого
выхода нет, Полынов подтащил ей стул, передал фонарик и взятый
у убитого охранника лайтинг.
— Не надо, — прошептала она. — Не удержу... Пистолет... И...
Нет, ничего...
Затворяя дверь, он не взглянул на нее. Не смог. Сколько уже
людей погибло, и сколько еще погибнет!
Где теперь Морис, где все? И где тот вялый, жалующийся на
бессонницу электронщик, который в первые же минуты вызванной
миксоналом паники все понял, сообразил и поступил как герой?
Или как человек с пробудившейся совестью...
К своему удивлению, Полынов проделал свой путь беспрепят-
ственно. Пахло горелым, под ногами что-то похрустывало, то и дело
попадались убитые, но Живых не было видно. Впрочем, в темноте
затаиться нетрудно. Лишь эхо далеких выстрелов означало, что еще
не все кончено.
Радиостанция оказалась в полном порядке, если не считать рас-
пахнутых створок несгораемого шкафа и нескольких забытых на по-
лу бумажек. С одного из убитых Полынов предусмотрительно снял
8*
115
фонарь и попытался разобрать написанное. Но это был, разумеется,
шифр. Сам шкаф был пуст — видимо, его содержимое перепрятали
по тревоге в более надежное место. Или уничтожили, разбираться
было некогда.
Полынов включил аппаратуру, поставил развертку волны в по-
ложение, «Всем, всем, всем» и стал ждать. Если они потерпели пора-
жение, то теперь судьба Земли зависела от стойкости никому не
известной девушки Крис.
Но ведь кто-то должен песчинкой застопорить человеконена-
вистническую машину. Так было, так есть, так надо.
Пятнадцать минут истекли. Пятнадцать минут, которые, быть мо-
жет, решали судьбу миллионов. Свет не включился.
Неожиданно для себя Полынов ощутил не отчаяние, а безразли-
чие. Слишком много испытаний для одного человека. Слишком. Это
предел для него. Он слишком устал.
Все же он заставил себя получше забаррикадировать дверь.
Еще не все потеряно с гибелью Крис, пытался он себя ободрить.
Рано или поздно кто-нибудь даст ток. Тогда, если прежде его не об-
наружат и не убьют, он успеет предупредить Землю. Не так важно,
что будет потом.
В том, что Крис больше нет, он не сомневался.
Но свет внезапно вспыхнул. Мигающий, тусклый, вполнакала. По-
лынов ошеломленно следил за биением неоновых огоньков вклю-
ченной аппаратуры. Он понял, что это конец. С таким напряжением в
питающей сети радиограмму послать невозможно.
По двери грохнул удар.
— Сдавайтесь!!!
Баррикада из столов и стульев затрещала.
Полынов сел, поднял лайтинг. Машинально прикинул толщину
двери, прицелился, плавно нажал спуск.
Луч не вылетел.
Все поплыло перед глазами Полынова. Он бешено тряс беспо-
лезное оружие, как будто можно было исправить ошибку, вернуть
лайтингу израсходованные в бою заряды. Дверь, треща, приоткры-
валась, тесня баррикаду.
Полынов перехватил лайтинг как дубину, кинулся навстречу
просунувшемуся в щель стволу, чтобы сбить его, прежде чем он гря-
нет смертью.
В последний миг психолог увидел перед собой бледное лицо
врага...
— Полынов! — отчаянно закричал тот.
У Полынова обмякли руки.
— Морис...
116
Секунду спустя они, нервно смеясь, стиснули друг друга в объя-
тиях.
— А я тебя чуть...
— Но я ведь тоже...
—’ Ох, боже мой, Полынов...
Психолог опомнился первым.
— Так мы победили?!
Морис растерянно посмотрел на Полынова.
— Хотел бы я знать... Моя группа погибла. Вся.
— Так. — Полынов снова был как взведенная пружина. — Ясно.
Радио знаешь?
— Еще бы! Связист «Антиноя».
— Останешься здесь. Я — в энергоотсек. Попробую наладить
ток. Если удастся, радиограмму Земле немедленно!
— Понял. Лайтинг, ты забыл лайтинг!
—- Эту памятку моей глупости?
Морис все понял.
У первого же убитого Полынов подобрал оружие и на этот раз
тщательно проверил заряд.
Стены, пол, потолок переходов были вспаханы лучами лайтингов.
В мигающем свете поблескивали осколки стекла. Больше всего По-
лынова поразила чья-то металлическая пуговица, вплавленная в бе-
тон потолка.
Потрясала тишина.
Ни звука, ни стона, ни движения. Теперь., когда вспыхнул свет,
все живое попряталось, затаилось, потому что никто не знал, кто по-
бедитель, а кто побежденный.
Но едва Полынов свернул к энергоотсеку, как из ниши метну-
лась тень. Охранник упал на колени, и торопливый выстрел Полы-
нова пронзил пустоту.
— Не бей, не бей, хозяин!
— Амин?! — Полынов опустил лайтинг.
— Я, я! Ты обещал...
— Встать! Взять оружие! Никого не подпускать! Стрелять толь-
ко в охранников!
— Слушаюсь... Я служу... Грегори — пуф! — мертв. Я убил его!
Многих убил!
У входа в отсек, обнявшись, как братья, лежали двое: пассажир
«Антиноя», седой, величественный профессор космологии Джерри
Карк и Грегори. Их скосил один и тот же луч.
Полынов поспешно перешагнул через мертвецов. Рванул
дверь.
117
Он увидел привалившуюся к пульту Крис, увидел прыгающий в
ее руке пистолет, увидел наставленное на него дуло...
— Ай!..
Крик девушки — последнее, что он услышал, прежде чем на
него обрушилась звенящая чернота. А потом звон смолк, и все
смолкло.
9. НОКАУТ
Словно ветер кинул издали порыв смутных голосов. И пришла
боль. Он удивился: откуда могла прийти боль, если у него нет тела?
Из темноты?
Но тело внезапно ожило. И дало ответ, что боль в нем самом,
что он лежит, что запястье сжимают чьи-то пальцы, а вот звуки —
они действительно идут из темноты.
Он поспешил отдать телу приказ встряхнуться, почувствовать
себя, чтобы оно снова не растаяло, не ушло от него.
Резко зазвенело в голове, ему показалось, что он падает
вниз, а оттуда, тесня черноту, скользит свет, скользит дикий пейзаж
скал. Изображение ниже, ниже — селектор связи, чем-то очень зна-
комый стол; изображение колыхнулось, вплыли чьи-то лица... Крис!
Он узнал Крис. Стоя на коленях, она что-то шепчет, закрыв глаза.
Словно молитву читает. Губы у нее совсем черные, и вокруг запав-
ших глаз тоже чернота. Да это молитва и есть — он различает слова.
Все стало на место. Был бой, был ад, был целящийся в него зра-
чок пистолета, он лежит в кабинете Гюисманса, Крис здесь...
— Мы победили?..
Крис дернулась, как от удара тока. Сияющая, изумленная ра-
дость преобразила ее лицо.
— Жив, жив, жив...
Она уткнулась лицом ему в ладонь. Ладони стало мокро и
горячо.
— Жив, конечно. — Незнакомый голос и незнакомое лицо, ши-
рокое, благообразное, с трясущимися щеками, надвинулись одно-
временно. — Полынов, как вы себя чувствуете?
— Отлично, — сказал Полынов, не слишком покривив душой.
Силы быстро возвращались к нему.
Он попробовал приподняться.
— Ничего, ничего, можно. — Благообразный засуетился, подкла-
дывая ему под спину подушку. — Маленький шок, ничего... Мисс
удачно промахнулась.
Полынов ощупал повязку на голове. Тренированным усилием
воли приглушил боль в правой части лба.
1'18
— Это я, я виновата...— Крис всхлипывала, судорожно сжимая
руку Полынова, словно тот мог внезапно исчезнуть.
— Полно, ну полно... — Полынов растерянно погладил ее раз-
метавшиеся волосы. — Морис... Он жив?
— Тут!
Француз подвинулся к изголовью. Вид у него был истерзанный,
но держался он по-прежнему браво.
— Можно? — шепотом спросил он благообразного.
— Можно или нельзя, — уже довольно твердо сказал Полы-
нов, — говорите.
— Да, да, —поспешно закивал благообразный, с каким-то ис-
пугом косясь на Полынова, — все можно. С моего разрешения, ко-
нечно! — поспешил он добавить.
— Тогда докладываю. — Морис помедлил. — Значит, так. Нас
уцелело шестеро. Противник в основном уничтожен.
— Точнее.
— Убитых девятнадцать, раненых семеро, в бреду — пятеро,
скрылись трое. Мы еще не успели обшарить всю базу.
— Победа все-таки... Гюисманс?
— Спрятался.
— А, черт!
— Что он может сделать в одиночку?
— Хм... Ладно. На Землю сообщили?
Морис сконфуженно отвел взгляд.
— Я долго ждал, но...
— Но лучше с напряжением не стало. Дальше.
— Я побежал к вам. Тут Крис и... Мы перетащили вас сюда, по-
скольку здесь командный центр и...
— Понятно. Когда вы вернулись, радиостанция была уже ис-
порчена?
- Да.
— Еще бы. На месте Гюисманса я сделал бы то же самое. По-
чему мигал свет — выяснили?
— Несчастная случайность. Крис очень ослабла, был обморок,
потом она все-таки включила, но...
— Я ударилась плечом...
— Она повредила...
— Неважно, Крис! Прости, Морис... Маленькая. — Полынов за-
ставил девушку приподнять голову. — Маленькая, я... надо было сра-
зу спросить, как ты...
— Болит... — Крис робко улыбнулась. — Нет, нет, я совсем оп-
равилась! Это не я в тебя выстрелила, это мой страх...
— Забудь, Крис. Морис, как расставлены посты?
119
— Мы, четверо, здесь. Пятый стережет энергоотсек, шестой
охраняет нас. Да, тут один охранник сам сдался и сказал,
что вы...
— Это Амин. Тяжелый случай... Ладно, верните ему оружие,
сейчас и такой союзник кстати. Но мне не нравится, как расставле-
ны посты. Любой уцелевший бандит, если у него не совсем отшиб-
ло смелость, может...
— Мне тоже не нравится. И есть еще люди, которые.,.
— Это кто?
— Бывшие заключенные. — Морис брезгливо усмехнулся. — Те,
которые сразу после освобождения забились в щели.
— Отлично! Найти, раздать оружие, пусть ловят уцелевших ох-
ранников.
— Этой мрази оружие! Да они же с радостью признали Гюис-
манса своим фюрером!
— Неважно. Сейчас сила у нас, значит, для них просто нет дру-
гого выхода, как помогать нам. Да они теперь с визгом бросятся вы-
полнять любой наш приказ, лишь бы реабилитировать себя.
— Как хотите, Полынов, но доверять этим трусам...
— Именно поэтому им сейчас и можно доверять. Страх за
собственную шкуру, знаешь ли, очень способствует правильному по-
ниманию вещей.
Морис проворчал что-то, но спорить больше не стал.
—- Можно идти? — спросил он.
- Да.
Морис ушел.
— Крис, — тотчас сказал Полынов, — стереги вход. А к вам, до-
ктор, у меня несколько вопросов, раз на большее я пока не го-
жусь.
В глазах благообразного мелькнул прежний испуг. Дрожащей
рукой он вытащил из кармана очки с треснувшим стеклом и не сра-
зу смог приладить их.
— Вы... вы меня знаете? Меня, Ли Берга?
— Врача, чье место я занял на базе? Конечно. Кто еще мог точ-
но сказать Морису, сколько бандитов уцелело?
— Ах да, верно. Что вы хотели спросить? Я...
— Успокойтесь, я знаю, что вы искупили свое преступление или
свою глупость, называйте это как хотите. Кто конкретно стоит за
Г юисмансом?
— Не знаю... Честное слово!
— Верю. Жаль, что вы не знаете.
— Я — не они! Не скрою, мои взгляды...
— Интеллигентные по форме, фашистские по существу...
120
— Нет! То есть да. Вы правы, — голос доктора упал. — Нет, нет,
только не фашистские, только не это слово! И потом я же...
— Никто не собирается судить вас, —неожиданно мягко сказал
Полынов.
Крис, стоя у двери, с недоумением следила за разговором.
— Но я ничего не понимаю,— наконец решила она вмешать-
ся. — Доктор Ли Берг такой же заключенный, как и мы, он дрался
вместе со всеми...
— Такой же, да не совсем, — перебил ее Полынов. — Верно,
доктор?
— Верно,' верно, — прошептал Ли Берг. Возбуждение покинуло
его, а вместе с возбуждением и силы. Он тяжело опустился
на стул. — Спрашивайте, я все расскажу, мне нельзя ничего скры-
вать.
— Дорогой Ли, я же сказал — здесь не суд, а вы не подсуди-
мый. Еще раз говорю, успокойтесь. Я уже достаточно окреп и мо-
гу избавить вас от неприятного рассказа. Я скажу за вас все, а вы
поправите, если что не так. Хорошо?
Ли Берг машинально кивнул.
— Так вот. — Полынов прикрыл глаза. —Вы были хорошим спе-
циалистом, но очень, очень реакционно настроенным человеком. Вы
этого не скрывали, вы этим гордились. Кроме того, у вас был опыт
работы в космосе. Так?
— Так. Но откуда... Вы не могли знать мое прошлое!
— И вот в один прекрасный день, — продолжал Полынов» —
вам было сделано очень заманчивое предложение. Год...
— Полтора.
— Полтора года работы на исследовательской базе в поясе ас-
тероидов. За бешеные деньги. Вы даже удивились, какие деньги вам
посулили.
— Да, удивился и...
— И согласились, хотя кое-что вас смущало. Некоторая таин-
ственность, например.
— Верно.
— Но, так или иначе, вы очутились здесь и сразу увидели, что
это никакая не научная станция...
— Раньше, я понял это раньше! Нас, специалистов, везли всех
вместе. Боже, вот это были фашисты! Но окончательно все откры-
лось здесь.
— С вами поговорили. Обстоятельно, дружелюбно. В духе ва-
ших теорий вам объяснили, зачем вы здесь. И поначалу план вам
даже понравился...
— Нет!
121
- Да.
— Вы правы... — Несколько секунд губы Ли Берга беззвучно
шевелились. — Вы правы, — к нему, наконец, вернулся голос. — Не-
которые аспекты этого плана содержали в себе рациональное зер-
но. Единая власть над всеми народами, единый дух, единая цель...
Но методы, методы!
— Это вас и отпугнуло. Когда вы поняли, какой ценой будет оп-
лачено торжество ваших идей...
— Я заявил решительный протест! Я против...
— Вас долго и по-всякому уговаривали. Но вы...
— Я был непреклонен! Я был возмущен профанацией возвы-
шенных философских идей, я сказал об этом открыто!
— И вас отправили на завод. Работать под дулом пистолета.
— И плетью... — прошептал Ли Берг.
— До нашего прибытия рядом с вами работали темные, негра-
мотные, забитые солдаты, набранные из всевозможных иностранных
легионов.
— Откуда вы и это знаете?
— Это же просто. Кто необходим для осуществления первого
этапа операции «космический бог»? Во-первых, строители базы. Они
уже мертвы. Боюсь, что на Земле их считают казненными... в некото-
рых земных тюрьмах. Во-вторых, требовались молодчики без чести
и совести. Охранники. Их набрали в основном из «белых легионов»:
лучшего источника трудно найти. Затем рабочие — одновременно
солдаты — на завод. Ведь белые легионеры не слишком обожают
черную работу. Эти солдаты-рабы, как я уже сказал, были извлече-
ны все из той же клоаки неоколониальных войн. Сделать это было
тем легче, что ремесло убийц стало теперь уж чересчур опасным.
В-третьих, нужны были специалисты. Вроде вас. Отбирали тех, кто
уже был умом и сердцем на стороне гюисмансовского неофашизма.
Конечно, в таком сложном и нервном деле не обошлось без накла-
док. Вы, например. И еще один. Электронщик.
— Эриберт?! — воскликнул Ли Берг. — Не может быть! Этот отъ-
явленный...
— Он оказался гибче вас. Согласился, принял, присягнул. И... в
первый же день явился ко мне прощупывать. И в первый раз и во
второй он ходил вокруг меня, как голодный кот вокруг каши. И мы
уже совсем было столковались, но что-то помешало ему прийти на
последнюю встречу. Вероятно, его в чем-то заподозрили. Но, так
или иначе, мы все обязаны ему спасением. Это он в критическую
минуту оставил базу без света. Умнейший был человек: сообразил
даже, что на заводе свет лучше оставить.
— И все же нам повезло. — Крис тихонько вздохнула. Дверь бы-
ла приотворена, и краем глаза она следила за лестницей, но ее
122
внимание было поглощено разговором. — Мы везучие, раз все слу-
чилось так, как случилось, — повторила она.
— Везучие? — Полынов рассмеялся и с удовлетворением отме-
тил, что смех не отдался в голове звенящей болью. — Конечно, мы
везучие. Но не только. Это общее заблуждение, что грубая сила не-
одолима. А на самом деле она слаба. Потому что опирается она не
на людей, а на примитивные автоматы в человеческом обличье. Нет,
вы вдумайтесь: в тесноте, в условиях космоса собрано несколько де-
сятков бандитов, взаимно ненавидящих друг друга. Угнетающая об-
становка слежки; нервы на пределе, ведь и тупице ясно, что проти-
вопоставить себя человечеству — безумный риск. Для уничтожения
такого «коллектива», находящегося на грани истерики, не нужно
бомб, достаточно хорошей паники. Времени нет, я говорю прими-
тивно, но суть в этом. Устроить им такую панику, воспользоваться
ею — да, это была задача. Тут нам везло.
— И больше не повезет!!!
Крис вскрикнула. Поздно. Часть стены успела беззвучно повер-
нуться, Гюисманс держал их на прицеле.
Он взглядом приказал Крис встать. Она, как под гипнозом,
встала. С ее коленей соскользнул лайтинг.
— Игра проиграна, — торжествуя, сказал Гюисманс. — Ваших я
заблокировал на заводе, изменник мертв. Радиограмму вы не смог-
ли передать... Все!
— Ты дурак, Гюисманс. — Полынов как ни в чем не бывало по-
правлял подушку под головой. Он даже не смотрел на врага. — И
знаешь почему?
Гюисманс опешил. У него часто задергались губы.
— Ты еще смеешь!.. — прохрипел он.
— Просто я хочу указать на одну твою ошибку.
На Гюисманса страшно было глядеть, так его трясло.
— Нет больше ошибок, нет! — взревел он.
— Ошибка все-таки есть. Великолепный пинок под зад — вот
что тебя ждет после случившегося.
На лбу Гюисманса вспухли вены.
— И еще одну ты допустил ошибку, — с расстановкой сказал
Полынов. — Роковую причем...
Он помедлил, глядя Гюисмансу прямо в глаза.
— Ты не видишь, что сейчас делается... за твоей спиной! Бей!!!—
закричал он.
Гюисманс обернулся как ужаленный. В тот же миг сзади на не*
го обрушилась метко пущенная подушка. И крик, по нервам невы-
носимо ударил, казалось бы, невозможный для человека крик По-
лынова.
123
Гюисманс вдруг вскинул руки, рванул, царапая шею, воротник
и грохнулся на пол.
Ли Берг, схватившись за сердце, сполз со стула. Крис бросилась
к лайтингу.
— Не надо, — сказал Полынов. — Он мертв.
Еле владеющий собой Ли Берг подполз к Гюисмансу. Подняв
голову, он секунду разглядывал потайной ход, в глубине которого,
разумеется, никого не было. Потом перевел взгляд на Гюисманса.
— Мертв, — потрясенно прошептал он. — Это чудо...
— Нет, — чуть слышно отозвался Полынов, борясь с нахлынув-
шей слабостью. — Был шанс, и я им воспользовался. Нервы! Его
убил испуг. Сердце не выдержало...
— Боже мой, нервный шок, и он мертв, мертв... —- Ли Берг еще
никак не мог опомниться. — Но почему, почему он не прикончил
нас сразу?
— Почему? Странный вопрос... Его погубила общая для дик-
таторов черта характера. Они все позеры.
1966 г.


ВЕЧНЫЙ СВЕТ
начала возникла точка.
Система корабельного зрения напряглась, как человеческий
взгляд при попытке разглядеть далекий и смутный предмет. В ту
же миллисекунду Киб зажег над пультом стандартный сигнал.
Но обсервационная была пуста. Киб это знал. Собственно, он
существовал еще и затем, чтобы людям не надо было круглосуточ-
но следить за Пространством и беспокоиться при появлении вдали
обычных, достойных лишь автоматической регистрации объектов.
Похоже, сейчас был тот самый случай. Неизвестный объект шел по
касательной к курсу, расходился с ним и явно ничем не грозил
звездолету. В общем-то, Киб сразу понял, что это такое, и продол-
жал вглядываться лишь потому, что человек наделил его острой
л юбознате л ь несть ю.
Текли минуты, каждая из которых перемещала корабль на мил*
лионы километров в Пространстве.
Все шло своим чередом.
Не совсем.
Конкин, что с ним редко бывало, проснулся раньше времени.
Впрочем, не это его удивило,, а ясное, четкое и недвусмысленное,
как звонок, ощущение, что он обязан проснуться.
Откуда оно взялось? С минуту Конкин неподвижно лежал с
открытыми глазами. В каюте было темно, тихо, уютно — Киб берег
сон так же надежно, как и корабль. Быть может, что-то скрывалось
в сновидении? Снилась какая-то авантюрная чепуха, будто он дол*
жен проникнуть в некий замок, что-то разведать в нем, и все шло
прекрасно, только уже при выходе из замка охранник вдруг изум*
ленно уставился на карманы его штанов.
Конкин тоже невольно опустил взгляд и удивился не менее: из
его брючных карманов нагло торчали столовые ложки!
— Что это у вас? — подозрительно вопросил крепколицый страж.
— А это, видите ли, хобби у меня такое... — ответствовал Кон-
кин.
Столь нелепый ответ почему-то развеселил обоих. Тугое лицо
охранника расплылось в понимающей улыбке, а Конкин почувство-
вал себя беззаботным зрителем приключенческой, с самим собой
в главной роли, комедии. Он весело шагнул к воротам, но вместо
© Издательство «Молодая гвардия», 1981 г.
127
охранника там уже стоял худой, темнолицый и грустный Дон Кихот
в латах.
Это обычное во сне превращение лишь смутно удивило Конки-
на: однако ему стало неловко за торчащие из кармана ложки. Но
Дон Кихот смотрел дружелюбно, печальный взгляд карих глаз идаль-
го словно был освещен изнутри мягким закатным светом, и у Кон-
кина сразу потеплело в груди.
— Хорошо, что вы здесь, — сказал он удовлетворенно.
— Где мне еще быть, как не в памяти? — спокойно проговорил
Дон Кихот, и Конкина поразила понятная лишь в сновидении муд-
рость такого ответа.
И тут что-то заставило его проснуться.
Что?
Было время, когда человек придавал снам слишком большое
значение, ибо был уверен, что они полны очевидного смысла; и бы-
ло время, когда он вовсе перестал обращать на них внимание, ибо
решил, что в снах нет никакого смысла. Но Конкин, как и любой
человек двадцать первого века, знал, что не следует пренебре-
гать сигналами подсознания. Ведь то, что наяву охватывает мысль,
не более чем освещенная поверхность бездонного океана пси-
хики.
Не составило труда сообразить, откуда в сновидении взялся
Дон Кихот и в чем смысл его ответа. То была всего лишь фанта-
стическая проекция недавних слов Зеленина, который любил пара-
доксы. «Знаешь, что странно? — сказал он тогда Конкину. — В ста-
рину так много писали о «чудесах техники» и не замечали куда
больших «чудес искусства». — «Каких именно?» — полюбопытствовал
Конкин. — «Да самых обычных. Кого ты, например, лучше знаешь —
Гамлета или Шекспира, Дон Кихота или Сервантеса, Робинзона Кру-
зо или Дефо? Кого мы лучше представляем, кто для нас в этом
смысле реальней — образ или его создатель?» — «Не вижу в этом
парадокса». — «А я вижу. Что мы знаем о тысячах и тысячах совре-
менников того же Гамлета, которые действительно жили, любили,
страдали, боролись? Ничего! Будто их не было вовсе. А вот Гамлет
для нас существует. Есть в этом какая-то несправедливость...».
Выходит, эти слова затронули что-то глубокое, раз они всплыли
во сне. Но при чем здесь четкий, нетерпеливый сигнал «про-
снись!»?
Разгадка, сколько Конкин ни думал, ускользала. Он знал, что
в таких случаях надо сделать. Забыть, переключиться! Тогда ответ
будет искать само подсознание и, возможно, найдет. Или не найдет,
так тоже бывает: человек для себя все еще самая большая загадка.
А начать следует с обычной разминки, сегодня она особенно
кстати.
128
Сообразив, кто именно сейчас бодрствует, Конкин ткнул кноп-
ку вызова.
— Приятного пробуждения, брат-моллюск!—тотчас плеснулся
из динамика веселый голос Зеленина.
— Старо, — ответил Конкин, одеваясь. — Было.
— Где? Когда? — встрепенулся голос, и Конкин живо предста-
вил, как над изумленным глазом приятеля косо взметнулась бровь,
как дрогнула рука с неизменно зажатым в ней компьютером.
— Впервые образ корабля-скорлупы и, следовательно, людей-
моллюсков возник в одном фантастическом рассказе двадцатого ве-
ка, — отчеканил Конкин. — Было, старо, лежит на поверхности, как
всякая явная ассоциация.
— Эрудит несчастный... — сокрушенно вздохнул голос.—Ладно,
твой ход.
— Слово «Конкин». Неявные ассоциации, пожалуйста.
— Двугорбый верблюд! — мгновенно выпалил голос.
— Кон-кин, — медленно повторил Конкин. — Пауза посереди-
не, перегиб, верблюд. Лежит на поверхности.
— Да, пожалуй, —нехотя согласился Зеленин. — Тогда — утюг!
— Как?
— A-а! Не видишь ассоциации?
— Нет...
— Конкин — конка... Улавливаешь?
— Не припомню такого слова...
— Значит, есть эрудиты получше тебя. Кроме Киба, само собой...
Конка — это такой древний, на лошадях, влекомый по рельсамтран-
спорт. Нечто архаичное, движимое мускульными усилиями, непо-
воротливое. Как утюг.
— Здорово! — восхитился Конкин. — Второе ассоциативное про-
изводное, это не банально...
— Тем и живем, — с гордостью сказал Зеленин и отключился.
Конкин покачал головой. Подобная, вроде бы несерьезная гим-
настика ума была для него, как и для всех, развлечением и жесткой,
привычной, как дыхание, необходимостью, ибо давно прошли те
времена, когда избавление кораблей от ракушек почиталось проб-
лемой, но мало кто задумывался, сколь опасна в быстроизменчивом
мире прогресса короста въевшихся стереотипов.
Однако тайная надежда, что эта зарядка, раскачав подсознание,
заставит всплыть причину внезапного пробуждения, не оправдалась.
«Забыть, забыть!»—напомнил себе Конкин.
Мысли Конкина, когда он переступил порог обсервационной, бы-
ли — так ему во всяком случае казалось — обращены исключитель-
но на дело.
Сигнал о появлении в зоне видимости неизвестного тела он за-
9 Д. Биленкин
129
метил тотчас. Быстро вгляделся в роспись цифр на табло. Из-за ко-
лоссальной удаленности объекта их точность оставляла желать луч-
шего, и все же сомневаться не приходилось: обыкновенный метео-
рит! Правда, крупный и, очевидно, железный, — так отражать ра-
дарные импульсы мог бы, предположим, чугунный утюг.
«Почему — утюг? — удивился шальному сравнению Конкин. —
Ах, да! Зеленинская ассоциация застряла...».
Он улыбнулся. В Пространстве можно было, чего доброго, на-
ткнуться на выход в иное измерение, на причинно-следственную
флуктуацию, но только не на утюг. Зато метеорит был в нем такой
же банальностью, как змея в лесу. Конкин слегка скосил взгляд. Ну
конечно! Как ни далеко находилось тело от корабля, как ни расхо-
дились их траектории, Киб держал его в прицеле аннигилятора. На
всякий случай... Такие вопросы безопасности Киб решал сам. И ми-
гом занимал оборонительную позицию.
«Как питекантроп при малейшем шорохе. Еще бы! Мы тоже на-
ходимся в довольно враждебной среде...»
— Что за объект? — на всякий случай спросил Конкин.
— Метеорит класса z-2, достоверность определения 95%, — го-
лос Киба, как всегда, зазвучал так, словно невидимый собеседник
находился рядом. — Параметры...
— А вдруг это змея? — неожиданно для себя пошутил Конкин и
тут же отметил, что это, скорее всего, дань тому, утреннему...
— Со змеей объект не коррелируется ни по одному парамет-
ру, — прозвучал бесстрастный ответ.
Нет, юмором Киб не обладал. Зато он знал, что такое «змея».
И что такое «конка», он тоже наверняка знал. Чего только не знала,
не могла, не умела эта новая модель искусственного интеллекта!
Пожалуй, ее способности не были до конца ясны самим создателям,
поскольку эта машина обладала чем-то вроде подсознания.
Вздохнув, Конкин, вместо того чтобы забыть о метеорите и за-
няться текущей работой, спросил:
— Через какое время ты потеряешь метеорит из вида?
— Через семнадцать минут сорок девять секунд, — ответил Киб.
— Ничего нового о нем, конечно, узнать не удастся...
— Только в случае изменения курса. Будет такой приказ?
Еще чего! Изменить .курс звездолета ради какого-то метеори-
та — все равно что остановить поезд из-за придорожного цветочка.
А жаль. Как хорошо сейчас было бы прогуляться по шершавой, в
матовых вздутьях, поверхности космического странника, нарушив
однообразие будней, покружиться над изломами темных скал, рукой
в перчатке тронуть незнакомую твердь...
У Конкина даже ноги заныли от томительного и сладкого пред-
вкушения прогулки.
130
«Сведи к необходимости
всю жизнь,
И человек сравняется
с животным», —
внезапно подумал он словами Шекспира.
Что с ним такое сегодня?
— Зеленин...
— Да? — отозвался голос.
— Не хочешь ли ты прогуляться по утюгу? Он в пределах ви-
димости.
— По утю... А, понял! Очередной метеорит, что ли?
— Размерами скорее даже астероид. Я вот что подумал: если
можно изменить место заложения очередного вакуум-полигона, то...
— Исключено, — голос друга сразу обрел жесткость. — Здесь
мы не получим нужных результатов.
— Нет так нет. Жаль.
— Мне тоже — голос смягчился. — Вот если ты обнаружишь в
Пространстве, допустим, консервную банку...
Коншин с сожалением отключил связь. Железный метеорит. Же-
лезный график. Железные люди. Все кругом из сплошного железа.
— Интересно, можно ли, хотя бы теоретически, натолкнуться в
Пространстве на консервную банку... — пробормотал Конкин, при-
двигая к себе груду листов с незаконченными расчетами поведе-
ния фридмснов в магнитополяризованном вакууме.
— Докладываю, — внезапно проговорил Киб. — Обнаруженное в
Пространстве тело может оказаться аналогом консервной банки...
— Что-о?!
— ...С вероятностью 0,03.
Спятил!!! Секунду-другую Конкин ошарашенно соображал, кто
именно спятил — он или Киб.
— Что?.. — переспросил он, наконец, слабым шепотом. — Отку-
да... откуда такая вероятность?
— Значение реальной, выявленной гравилокатором массы мень-
ше той, которую при данном объеме мог бы иметь метеорит любо-
го типа, что с вероятностью 0,03 в данный момент наблюдения и ука-
зывает на пустотелую природу объекта, следовательно, на его сход-
ство с любой металлической емкостью.
— Не вижу, — у Конкина пересохло горло, он быстро обежал
взглядом хорошо знакомый ряд цифр. — Не вижу расхождения!.,
— Показываю.
Мелькнула серия преобразований, и теперь Конкин понял, в
чем дело. Расхождение масс, того значения, которое ей давал гра-
вилокатор, и вычисленной по объему тела, предполагаемой плотно-
сти его вещества, было минимальным, на грани погрешности. В
9*
131
сущности, таким расхождением в столь неопределенных условиях
наблюдения можно было и пренебречь.
Киб этого не сделал. Почему?
Да потому что любознательность — тоже страсть, а она оста-
лась неудовлетворенной! Киб желал сближения с метеоритом не ме-
нее Конкина, вот и все.
Но если объект действительно пустотелый, то...
Нет в Пространстве и быть не может огромной консервной бан-
ки. Зато в нем может оказаться чужой корабль, тело, в физическом
смысле весьма схожее с жестянкой. Правда, нужен человеческий
юмор, чтобы прибегнуть к такому сравнению, а Киб юмором не об-
ладал.
— Вероятность 0,03, — хмурясь от внезапной мысли, прогово-
рил Конкин.—Ты мог ею пренебречь...
— Мне был задан вопрос.
— Риторический!
— Сожалею, если ошибся. Параметры риторической интонации
не всегда отличимы от параметров прямого вопроса.
Верно, подумал Конкин. И все же странно. Какой-то разгул ассо-
циаций сегодня, даже Киб заразился. Может, и ему передалось чу-
жое настроение? Но выяснять некогда. Надо решать, что делать, —
объект вот-вот скроется...
— Какова целесообразность сближения с объектом при столь
малой вероятности, что он окажется инопланетным кораблем? —
быстро спросил Конкин.
— Плюс-минус бесконечность, — бесстрастно ответил Киб.
Конкин кивнул. Все правильно. Известен убыток от срыва про-
граммы и совершенно непредсказуема выгода от встречи с чужим
звездолетом. Бесконечно большим может оказаться и ущерб, коль
скоро теория неверна и в Галактике есть высокоразвитые, но агрес-
сивные цивилизации. Никто же о них ничего не знает, все догадки с
большей или меньшей долей вероятности! Достоверен лишь слабый
намек на то, что метеорит способен оказаться искусственным те-
лом.
Так стоит ли проверки ради менять курс и нарушать про-
грамму?
Строго говоря, задача не имела решения. То была лотерея, и
лучший из логиков, Киб, это только что подтвердил.
И все же подобные задачи решались испокон века.
Благодаря интуиции.
«А что тебе, Киб, подсказывает твоя интуиция?» — едва не спро-
сил Конкин, но вовремя удержался. Киб не обладал интуицией, ею
люди не могли его вооружить, ибо сами еще как следует не разоб-
рались в том, что же это такое.
132
Хотя и сумели немного развить в себе.
Конкин стремительно нажал кнопку общего вызова.
Точка росла, все более обретая на экране сходство с рогатой,
старинной подводной миной. Все уже было ясно, но еще никто не
сказал ни слова, точно восклицание могло повлиять на законы ме-
ханики и выбросить тело из зоны видимости. В рубке было так ти-
хо, как будто люди перестали дышать, только лица бледнели по ме-
ре того, как невозможное, невероятное — инопланетный корабль —
прорисовывался на экране. И Конкин не знал, чего в его душе боль-
ше— облегчения, ликования, интереса или самого обыкновенного
страха.
Его не могло не быть, ибо точно так же, как они держали на
прицеле чужой корабль, тот, в свою очередь, держал на прицеле
их. И это упорное молчание! Никакого ответа ни на один сигнал,
никакого встречного поиска: столь безучастно мог бы вести себя
гроб.
Или самая настоящая мина.
Машинально Конкин смахнул с лица пот и с недоумением взгля-
нул на ладонь. Он видел бледные лица друзей, понимал, что сам
выглядит так же: тогда откуда пот? Вроде бы человек бледнеет,
когда сосуды сжимаются, а пот выступает, когда они расширяются...
Или не так?
«О чем вы думали в то историческое мгновение?» — быть мо-
жет, спросят его когда-нибудь. М-да...
— Пора, — почти беззвучно сказал Зеленин.
Все облегченно задвигались, как будто изменилось что-то.
С едва ощутимым толчком от звездолета отделился зонд. Мгно-
вение спустя он возник на экране. Серебристая в звездном отблес-
ке капля раскрылась, словно бутон, обратилась в подобие какого-то
треножника. Лиловым трепетным шнуром вдоль оси «треножника»
вытянулось пламя. Уменьшаясь, зонд устремился к чужому кораблю.
Сейчас все должно было решиться. Ни один конструктор, будь
он даже из другой галактики, не мог допустить тесного сближения
корабля с инородным телом. Безмолвный экипаж или кибер, если
корабль был беспилотным, обязаны остановить зонд. Выстрелом? А
может, еще и залпом по людям?
Конкин украдкой взглянул на стену рубки, такую прочную и та-
кую тонкую, слабую перед буйством аннигиляционного огня. Правда,
расстояние было еще велико. Будь на том корабле аннигилятор зем-
ного типа, залп ничем не грозил. Но там, конечно, стоял неземной
аннигилятор. Или вообще не аннигилятор...
Неизвестно, что там могло быть. Неизвестно, почему они мол-
133
чат. Неизвестно, о чем думают. Оставалось лишь положиться на тео-
рию, которая утверждала, что у воинственной цивилизации просто
нет шанса выйти к звездам, ибо прежде ее должны растерзать
внутренние конфликты. Впрочем, с той минуты когда люди раз-
глядели чужой звездолет, выбора уже не существовало, — ведь точ-
но так же те разглядели их.
Лиловый выхлоп зонда обратился в точку. Эта искорка неуклон-
но приближалась к миноподобному телу, но пока не встречала от-
пора. Конкин, как и остальные, подался вперед, когда на зонде
включился видеопередатчик.
Изображение сразу укрупнилось. Теперь бросалось в глаза,
сколь огромен корабль. Его сходство с колоссальной и будто со-
шедшей с кинолент прошлого века подводной миной стало еще бо-
лее разительным из-за каких-то темных, как наплыв водорослей,
вздутий на броне. Повинуясь команде, зонд огибал это чудовище
по параболе, тем уменьшая риск спровоцированного поспешным
сближением отпора.
Возникло обманчивое впечатление, будто чужой корабль пово-
рачивается, затмевая звезды. И когда, наконец, открылась невиди-
мая прежде часть, тишину рубки потряс общий возглас: в центре
звездолета зияла пробоина!
Едва возглас смолк, как все вскочили, вытянулись в том же по-
рыве молчания, в каком люди всегда отдавали почесть погибшим.
Конкин оглянулся, прежде чем нырнуть в темный провал пробо-
ины. С буев, как солнца, светили прожекторы. Удивительно, как мог
инопланетный корабль всем показаться похожим на мину. Впрочем,
человек на все смотрит сквозь призму своих эмоций и стереотипов.
Теперь как издали, так и вблизи мнимое сходство корабля с дав-
ним оружием убийства уже не обманывало взгляд. Если эта инопла-
нетная конструкция на что-то и походила, то скорее на упражнение
неистового тополога—так непривычно были вывернуты все ее фор-
мы.
Теперь это особенно бросалось в глаза. В слепящем свете элек-
трических солнц корабль висел, как фантастическая планета, и на
мгновение Конкин почувствовал себя сказочным пигмеем. К реаль-
ности его вернуло нетерпеливое движение Зеленина, которому он
загородил путь.
Первые шаги внутрь вели через хаос рваного и оплавленного
металла, который в слабом поле тяжести застыл причудливыми оп-
лывами, сосульками, нитями. Беглый свет фонарей шевелил искоре-
женные тени, сливая их в сумятицу черно-белых фигур, взблесков,
пятен, извивов. Невозможно было понять, какой силы взрыв и по-
чему искромсал все вокруг. В ушах мерно отдавалось пощелкива-
134
ние радиометра, перед глазами мельтешили потревоженные тени
мертвого корабля.
Переставляя коробочку детектора с одного излома на другой и
вслушиваясь в бормотание анализатора, Конкин сам уподобился те-
ни— таким вынужденно бесшумным и гибким было его скольжение
через весь этот хаос. Половину внимания забирало само движение,
остальное поглощал голос материи, которая, докладывая через де-
тектор о своем составе, структуре до и после взрыва, связывала
Конкина с неведомыми строителями корабля, их давними замысла-
ми, знаниями, воплощенными в металле идеями. Загробный, если
вдуматься, разговор, и тем не менее самая обычная для человека
вещь, ибо на Земле археологи точно так же вступают в мысленную,
хотя и одностороннюю, связь со всеми исчезнувшими поколениями
землян.
Наконец зона разрушений осталась позади. Вздохнув с облегче-
нием, Конкин выпрямил спину. Впереди простирался изогнутый ко-
ридор с какими-то овалами (дверями?) по обеим сторонам. Нигде
ни одной угловатой линии, словно инопланетные строители жили в
мире одних только плавных кривых.
— Совершенно не представляю, где у них что... — пробормотал
Зеленин.
— Я тоже, — ответил Конкин. — Придется идти наобум.
Археолога бы нам в компанию! Они специалисты по таким ре-
бусам.
— Ладно, подожди годик-другой, я тем временем слетаю за
ними на Землю... Пошли!
— Пошли...
Оба чувствовали себя неважно, и непочтительная легкость их
разговора была защитной реакцией. Мертвенность корабля угнета-
ла. Собственно, то же самое могло случиться и с людьми, как, увы,
и случалось. Некоторые земные звездолеты, верно, и сейчас вот
так же несутся в пустоте и будут в ней странствовать еще милли-
оны лет.
Вещество, которым был покрыт пол, лишь с виду казалось проч-
ным. Едва Конкин на него ступил, как оно взвилось облачком пы-
ли, которая, понятно, и не думала оседать. Обернувшись, Конкин с
досадой посмотрел на ребристый след своей подошвы. Вот уж дей-
ствительно «на пыльных тропинках...». Теперь этот след сохраните*
навечно. То есть, разумеется, не навечно, но пару миллионов лет он
вот так продержится.
— Не годится, — сказал Зеленин. —> Все запылим.
— Естественно, — ответил Конкин и слегка оттолкнулся.
Здесь была сила тяжести, но такая ничтожная, что можно, было
парить, лишь иногда отталкиваясь от стен. Регулируя полет, они под-
135
плыли к овальной двери (если это, конечно, была дверь), но она не
поддалась. Не поддались и другие.
— Успеем вскрыть, — сказал Зеленин.
Конкин молча кивнул и поплыл дальше.
Все одно и то же: пустой, изогнутый, яйцевидный в сечении ко-
ридор и овалы по сторонам. Так прошло пять минут, десять...
Внезапно коридор оборвался. В его торце тоже находился овал.
Конкин тронул его без всякой надежды, однако на этот раз дверь
уступила нажиму.
Застывший в кресле скелет — вот первое, что они увидели внут-
ри. Столь необычный и чудовищный для взгляда, что люди в первый
момент отшатнулись.
Зеленин молча водил съемочной камерой, и так же молча Кон-
кин наблюдал за ним. Ничто не теряется, думал он. То, что ложит-
ся сейчас на голограмму, прорастет, как семя. По скелету легко
восстановить индивидуальный облик, а в облике отражен характер.
Еще найдутся записи, много чего отыщется. А поскольку все связа-
но со всем так тесно, что капля многое может рассказать об океа-
не, корабль — о цивилизации, строчка дневника—об авторе, то, пе-
ребрав информацию, установив системно-корреляционные связи,
Киб приближенно воссоздаст и структуру личности, возбудит обо-
рванный смертью ход мыслей и чувств. Давно не проблема вот так
реконструировать человеческую психику, наделить модель само-
стоятельной, вплоть до участия в разговоре, жизнью. С инопланетя-
нином, понятно, все будет гораздо, гораздо труднее. Но и тут не-
безнадежно: чем выше цивилизация, тем совершеннее ее память,
тем лучше в ней сохраняется личность.
«Ты, может быть, думал, что все уже кончено, — мысленно об-
ратился Конкин к черепу. — Не совсем...».
Он перевел взгляд на пульт перед креслом. Скорее всего это
помещение было чем-то вроде рубки или обсервационной. Но ка-
кие немыслимые устройства! Даже кресло можно отождествить с
креслом только потому, что его явно использовали как сиденье,
иначе вряд ли бы тут оказался скелет. И пульт можно было назвать
пультом только по аналогии: сплошной сюрреализм...
— Киб сообщает, что готов по снимкам реконструировать облик
инопланетянина, — сказал Зеленин. — Посмотрим?
— Да, да, конечно!
Зеленин, прижав ладонь для упора к груди, привычно отрегули-
ровал наручный видеофон. Зеркальце тут же осветилось, и рядом с
настоящим креслом возник его голографический двойник. Теперь в
рубке было два внешне одинаковых кресла, два неотличимых скеле-
136
та, только призрачный чуть подрагивал вместе с креслом в такт бие-
нию пульса замершей руки Зеленина.
«А пульс-то частит, — машинально отметил Конкин. — Ну, есте-
ственно...»
Мгновение спустя сходство изображения с оригиналом исчезло,
поскольку Киб начал реконструкцию. Никакой —от Кювье до Гера-
симова — основоположник метода не успел бы понять, что к че-
му, — так быстро работал Киб.
— Да...— только и сказал Конкин.
Не то чтобы возникшее в кресле существо вовсе не напомина-
ло человека: выражение его глаз не было бессмысленным, как у
стрекозы или ящерицы. Но сами эти глаза походили на человече-
ские не больше, чем репей на оптическую линзу. Также не соот-
ветствовало земным канонам и тело, странно вывернутое по всем
трем осям, винтообразное в конечностях.
— Его моторика ясна Кибу. — Зеленин повернул к Конкину на-
прягшееся лицо. — Он может показать тело в движении...
— Не надо!
Это вырвалось непроизвольно, и Конкин не пожалел об этом,
хотя для дальнейших поисков отнюдь не мешало бы узнать, как дви-
жутся инопланетяне. Но увидеть еще и ожившее тело...
— В другой раз, — поспешно добавил Конкин.
Зеленин понимающе кивнул. Он выключил передатчик, и в руб-
ке снова осталось лишь одно кресло, со скелетом, похожим на за-
мысловатое корневище, вернее, ни на что не похожим.
— Да, — обескураженно проговорил Конкин. — Теперь я сомне-
ваюсь, поймем ли мы их...
— Лишь бы хватило информации, — пробормотал Зеленин.
Быстрым взглядом он окинул пульт. — Попробую для начала помоз-
говать над этой аппаратурой.
— Тогда я продолжу осмотр...
Вскоре, однако, выяснилось, что осматривать, в сущности, не-
чего. Всюду и везде Конкина встречали запертые двери. Какие зна-
ния, какая необыкновенная техника, скорее всего, скрывалась за
ними! Взломать двери, конечно, было нетрудно, но всему свое вре-
мя; сначала надо было составить общее представление о корабле,
его создателях и о том, что здесь случилось.
Но пустые коридоры, не менее пустые переходы меж ярусами
мало что могли рассказать. Столь же мало говорили уму кое-где
встречающиеся знаки и надписи. Конкин аккуратно транслировал
их изображения Кибу, и тот, конечно, уже бился над загадкой чу-
жого языка. Без малейшего, само собой, успеху поскольку данных
не хватало.	t
137
Разрушения охватывали значительную часть корабля, но все еще
было непонятно, что послужило их причиной, — какой-нибудь взрыв
внутри или столкновение звездолета с чем-нибудь в Пространстве.
Пока Конкин даже не мог сообразить, где, собственно, находится
ходовая часть звездолета и по какому принципу он движется.
Двигался... Велик был соблазн покопаться в разрушенных помеще-
ниях, но Конкин не поддался искушению и потому, что это было
преждевременно, и потому, что в хаосе искореженного металла
можно было застрять, и потому, что там, если причиной взрыва
была неполадка двигателя, могла оказаться неведомая пакость, —
неизвестно же, каким было горючее!
Все же Конкин сунул голову в одну из трещин, которая наискось
рассекала закругленную стену перехода неподалеку от тех мест,
где все было смято и искорежено. Ничего особенного Конкин не
увидел. Пыль, мусор, опрокинутое сиденье, похожее на кресло в
той рубке. Нет, было еще кое-что! Близ стены, под самой трещи-
ной валялась игрушка.
То была небольшая, размером с ладонь, скульптура какого-то,
судя по всему, зверька. Почему он решил, что это игрушка?! С та-
ким же успехом это могло быть амулетом, сувениром, ночником,
диковинным прибором, всем чем угодно. И все-таки первой догад-
кой было — игрушка! Вид зверька был столь же непривычным, как
все остальное, но в нем чувствовалась свойственная игрушкам обоб-
щенность форм, мягкая ласковость, которая невольно вызывала
желание погладить диковинного зверя. Конечно, это был обман
восприятия, ложная подсказка земных образов. Откуда могла взять-
ся на звездолете игрушка? Впрочем... Впрочем, и у него на столике
сидел подаренный кем-то пушистый бельчонок.
Как бы там ни было, смотреть на инопланетного звереныша
было приятно, хотя его тело тоже было скручено и перекручено са-
мым немыслимым образом. Но чуждое всему человеческому ис-
кусство все же сделало его приемлемым для взгляда. Может быть,
по контрасту со всем остальным. Может быть.
«И все-таки контакт, пожалуй, не безнадежен, — подумал Кон-
кин. — Есть что-то вроде мостика...»
Он уже возвращался и более по обязанности пробовал остав-
шиеся двери, понимая, что они не распахнутся, ибо в момент тре-
воги, когда воздух со свистом улетучивался через пробоины, авто-
матика перекрыла и заблокировала все, что могла. Исключением
почему-то оказалась лишь рубка, хотя автоматика в первую оче-
редь должна была сберечь этот жизненно важный центр. Но вся-
кое бывает при аварии.
Вот именно: внезапно подалась еще одна дверь. Не ожидая
этого, Конкин не рассчитал усилия и влетел внутрь темного поме-
138
щения, которое, однако, лишь мгновение оставалось темным. Вспых-
нувший свет был столь ярок, что Конкин невольно зажмурился. Его
рука инстинктивно сжала рукоятку дезинтегратора.
Нелепый жест — помещение было пустым, если не считать не-
скольких сидений у стены справа. Не это поразило Конкина — свет!
Мало того, что освещение уцелело, мало того, что оно включилось
автоматически, оно было солнечным!
Никакой ошибки... Все заливал яркий солнечный («южный» —
подсказало ощущение) свет. Только рассеянный, ибо никакого
солнца вверху, разумеется, не было. А было вверху чистое, голубое,
бездонное, совсем земное небо. И в нем незримо присутствовало
солнце.
Солярий, совсем как на земном звездолете...
Собственный стук сердца оглушил Конкина. «Ничего не пони-
маю, — билась одна и та же мысль. — Совсем ничего...»
Нет, то был отнюдь не солярий. Когда прошло первое ошело-
мление, Конкин обратил внимание еще кое на что. На сиденья воз-
ле стены, на прямоугольную форму самого помещения. Почему
только здесь?.. И эти вроде бы деревянные кресла... Они были имен-
но сиденьями, а не черт знает чем, как все прочие на этом кораб-
ле. Человек вполне мог на них усесться, они имели вполне земной
вид; Конкин даже готов был поклясться, что когда-то видел подоб-
ные. Нет, чепуха. Откуда здесь могли взяться земные сиденья?!
Впрочем, таких на Земле и нет. Все разные и необычные, грубовато-
примитивные, правда, изящные в этой своей примитивности, но для
сидения, похоже, неудобные.
Или это тоже обман восприятия? Поколебавшись, Конкин присел
на одно из кресел так осторожно, точно под ним была тикающая
мина. Однако ничего не произошло. Сиденье оказалось очень тес-
ным и неудобным; неясно, на кого оно было рассчитано, но уж во
всяком случае не на человека в скафандре. И материал, разумеет-
ся, не был деревом, детектор это определил однозначно; какой-
то имитирующий древесину пластик...
В подлокотники сидений были вмонтированы кнопки. А это еще
зачем? Быть может, то, на чем он сидит, вовсе не кресло... а плита
для поджаривания? Или катапульта в иное измерение? Что-нибудь
в этом роде. Нажмешь кнопку и... Тогда понятно, почему это устрой-
ство так непохоже на кресло в рубке: совсем иное назначение.
Конкин еще раз внимательно оглядел помещение. Огромный
пустой зал, словно инопланетяне понятия не имели об экономии
места. Это на звездолете-то? Пол и стены разлинованы на прямо-
угольники и квадраты; цвет линий — красный, желтый, зеленый, си-
ний. Последовательность спектра. Таков же цвет и порядок кнопок
на подлокотниках. Может быть, экипаж и вправду катапультиро-
139
вался отсюда в какое-то иное измерение? Что нам известно об их
технике?
Допустим, ничего, подумал Конкин. Зато нам кое-что известно
об их мышлении. Пусть у них все шиворот-навыворот, однако инс-
тинкт самосохранения им присущ, как и людям. Без этого они все
давно погибли бы. Значит, надежнее всего должны быть укрыты
жизненно важные центры звездолета. Сами инопланетяне или авто-
матика в момент аварии обязаны заблокировать все, что возможно.
Так и случилось, задраено все. Кроме этого помещения. Кроме руб-
ки или того, что мы считаем рубкой. Выходит, это как раз маловаж-
ные помещения, какие-нибудь подсобки.
Логично, но нелепо. Слишком много аппаратуры в рубке. Слиш-
ком велик этот зал и слишком необычен для звездолета. И в нем
горит свет. Нигде не горит, а здесь, можно сказать, пылает. Точно
это самое важное, чтобы он здесь горел. Вспыхнул при появлении
живого существа. Озарил все до последней пылинки... которых, кста-
ти, здесь нет. Очевидно, пол их каким-то образом всасывает. Расто-
чительно в аварийной ситуации, дико, ненужно!
Значит, нужно, коли есть! Инстинкт самосохранения — это не
все, далеко не все, даже у лягушек не все. Разум всегда ставит перед
собой какую-то высшую цель. Вообразим себя на месте инопла-
нетян. Итак, взрыв, катастрофа. Первое — спасти жизненно важные
центры, хоть как-то восстановить разрушенное, уцелеть. Не вышло,
не получилось, корабль обречен. Что тогда? Тогда надо сберечь,
сохранить для других все самое ценное. Записи, наблюдения, ин-
формацию. Или груз.
Правильно! Только какое ко всему этому отношение имеют две
незаблокированные двери? Смысл таких дверей — впускать. Смысл
включившегося света — озарять. Смысл кресел (если это кресла) в
том, чтобы на них сидеть. Смысл кнопок в том чтобы их нажимать.
Смысл земного, столь неуместного здесь «неба»... Смысл пустых
квадратов... Мудро выразился во сне Дон Кихот: где мне еще быть,
как не в памяти?
При чем здесь Дон Кихот?!
— Конкин, ты что, оглох?..
— Я?.. Извини, задумался. Тут странно...
— Не у тебя одного. Ты где находишься?
— Под земным небом.
— Я серьезно спрашиваю!
— Я серьезно отвечаю. Надо мной ясное земное небо. Его
имитация.
— Ах, так! Еще любопытнее... Оставайся на месте. Опиши доро-
гу. Иду с новостями. И какими!
140
Зеленин так стремительно возник на пороге, что свет блеснул
на полировке его скафандра, точно разряд скопившейся энергии.
Мельком взглянув на «небо», Зеленин быстро двинулся к Конкину.
— Я стал разбираться в аппаратуре. Все мертво! Кроме одной
цепи...
— Я так и думал.
— Подожди! Возникла азбучная в своей простоте схема нашего
участка Галактики. И курс, понимаешь, там был прочерчен весь, до
момента аварии, курс!
— Откуда они шли?
— Важнее, куда они шли. На Землю!!!
— На Землю?! Быть этого не может. С Земли!
— Как... с Земли? Откуда ты взял? На Землю, они летели на
Землю!
— Ты в этом уверен? Абсолютно уверен?
— Еще бы!
— Но в таком случае... Так: с Земли и на Землю... Верно!!! Ну
и глупец же я! Да, да! Вот теперь все стало на место.
— Что?!
— Все. Почему здесь над нами такое «небо»?
— Очевидно, у них похожее.
— И сиденья тоже? Приглядись.
— Постой, постой... Это не для инопланетян, не та у них анато-
мия. Но не для человека же!
— Ты не узнаешь эти сиденья?
—- Чего узнавать, на Земле таких нет.
— Да, но они были.
— Были?!
— Я тоже их не узнал, потому что мысли не мог допустить о
тождестве их облика с земными предметами. А когда я все же
разрешил себе подумать о такой вероятности, то, не надеясь на па-
мять, я запросил Киба.
— И Он...
— ...Отождествил внешний облик этих сидений с теми, которые
изготовлялись на Земле в глубокой древности.
— Не может быть!
— Стопроцентная корреляция.
— Но курс! Если эти инопланетяне уже были на Земле...
— Были их предки. Сейчас на Землю летели, но, увы, не доле-
тели их потомки.
— Знаешь, я лучше сяду... — ослабевшим голосом проговорил
Зеленин. — Смешно, но от всех этих неожиданностей у меня даже
в такой невесомости подкашиваются ноги...
— Я как раз хотел предложить тебе сесть.
141
— Зачем!
— Для проверки одной гипотезы. По-моему, смысл этого «не-
ба» над головой в том, чтобы мы, люди, видели все в привычном
для нас освещении.
— Что — «все»! Пустоту!
— Нет. Видишь эти квадратики на полу и кнопки в подлокотни-
ках! Меж ними явная связь.
— Согласен.
— Тогда вопрос. С чем таким инопланетяне некогда могли по-
кинуть Землю, а теперь вернуться, что ясно и однозначно раскры-
ло бы нам при встрече, каковы они?
Зеленин сосредоточенно задумался.
— Да, — сказал он, наконец. — Раз они шли на контакт, эта за-
дача перед ними стояла — сразу и очевидно рассеять возможные
сомнения человечества. Чем же они могли... Информацией о зем-
ном прошлом? Глупо, сами имеем. Знаниями... Стоп! Как бы мы
сами поступили, вновь отправившись к Тем, чью планету мы некогда
посетили, но с кем прежде рано было вступать в контакт?
— И что при первом посещении мы могли взять такого, что не
обеднило бы то человечество и стало бесценным подарком для
нынешнего?
— Как, неужели ты думаешь...
— Отперты были только две двери. Свет зажегся только в двух
случаях. С чьим кораблем мог скорей всего повстречаться погибший
звездолет в этом участке Пространства? С земным. У инопланетян
была цель, и перед смертью они позаботились о ней, как о самом
важном. Эти кресла — приглашение сесть. Нам остается лишь на-
жать кнопки.
— Так нажмем их, — дрогнувшим голосом сказал Зеленин.
В немом восхищении оба смотрели на отлитое в серебре летя-
щее тело Пенорожденной. Статуя как бы из ничего возникла над
ближним квадратом. Откинув голову, готовая обнять мир, с улыб-
кой счастья, девушка возносилась из бега морской волны, и свет
влажно мерцал на крутой груди, ветер откидывал невесомые воло-
сы, и вся она была порывом открытой солнцу юности. Сияющим и
лучистым взглядом она глядела поверх закованных в скафандры
космонавтов, а те, онемевшие, стояли перед ней. забыв о космосе и
о времени, о знаниях своего века и о мудрости тех, кто погиб, воз-
вращая Земле это нежное чудо.
«Да, — наконец пришел в себя Конкин, — мы поступили бы так
же. Не понимая, даже не принимая чужой красоты — спасли бы ее.
Ибо можно восстановить утраченное знание, и вернуть жизнь в
пустыню, и даже зажечь угасшее солнце. Одного разум не может
142
ни под какими звездами—вновь обрести погибшее искусство...»
Конкин попытался представить, сколько великих сокровищ бы-
ло утеряно за долгие столетия земных войн, и не смог. Тысячи ста-
туй создал Пракситель: они не дошли до потомков. А сколько ос-
талось неизвестных художников, какие творения вообще забыты?
Кто помнил, кто знал о существовании этой прекрасной девушки?
Забвение — вот самое страшное для человека слово.
Конкин придвинулся к статуе. Он ни на секунду не усомнился,
что перед ним лишь голографический слепок утраченной людьми
скульптуры. Но разницы не было никакой, пальцы невольно ждали
встречи с одухотворенным металлом. Конечно, нет! Рука прошла
сквозь нежное серебро волны.
Так и должно было быть. Взять оригинал — значило бы его по-
хитить. Но и оставить было невозможно, инопланетяне прекрасно
понимали, какая судьба ждет юное человечество и как ничтожен
шанс этой красоты уцелеть. Они взяли с собой.только образ, но об-
раз, равный оригиналу, где и когда угодно восстановимый в своей
телесности. Так изваяние стало неуничтожимым, девушка бессмерт-
ной, точно и не было варвара, который там, на Земле, однажды пе-
реплавил эту красоту в звонко бренчащие монеты.
— Может быть, на своей планете они не только хранили, но и
любовались ею, — глухо проговорил Конкин.
— Все узнаем, — спокойно ответил Зеленин. — Раз они взяли
ее с собой, значит, уже тогда они разглядели в людях лучшее. Ка-
кие еще могут быть трудности?
Он уверенно нажал подряд на все кнопки. И люди увидели,
как, теснясь и заполняя собой пространство, к ним возвращается все
древнее, казалось бы, навеки утраченное искусство былых времен
и народов.
Конкин неподвижно завис над ярко озаренным телом чужого
звездолета. Необычность его форм уже не поражала, наоборот, ка-
залась гармоничной. Полное совершенство замысла и исполнения —
вот что теперь видел взгляд.
Внезапная, дотоле, видно, дремавшая мысль, оттеснив счастли-
вую усталость, наполнила Конкина беспокойством. Какая странная,
если вдуматься, и хрупкая нить случайностей привела их к погибше-
му кораблю, вернула Земле ее сокровища! Если бы не раннее его,
Конкина, пробуждение, точка, очевидно, исчезла бы с экрана преж-
де, чем на нее взглянул человек. А если бы не дотошная любозна-
тельность Киба... Если бы, если бы, если бы!
Да, но что в этом особенного?
Столь неочевидный поворот мысли поразил Конкина. Действи-
тельно! Самое удивительное, что в этом «чуде случайностей» нет
143
ничего особенного. «Если бы» вездесуще. Если бы Земля возникла
чуть дальше от Солнца или была чуть ближе к нему, о какой жизни
могла идти речь? Если бы само Солнце оказалось активней... Если бы
тело Земли собралось в меньшую массу... Миллионы «если бы»!
А в результате — мыслящий разум.
Слепая игра вероятностей, обычная закономерность случайно-
го, вот и все.
Но разум-то не вслепую играет! Как мог бы художник достичь
совершенства, перебирая все сочетания красок и форм? Ему и мил-
лиарда лет не хватило бы. Как ученый из такого же хаоса вариантов
смог бы выделить связующий факты закон? Менделеев—тот часть
этой работы проделал во сне... Связей в мире больше, чем ато-
мов, но разум не теряется в этой чащобе. Ему даже удается пред-
видеть будущее.
А их, людей двадцать первого века, интуиция оказалась сегодня
всего лишь равной гениальному усилию того скульптора, который
тысячи лет назад изваял под небом Греции эту прекрасную де-
вушку. Впрочем, так ли уж равной? Из бесконечных сочетаний дей-
ствительности они, люди двадцать первого века, всего лишь выхва-
тили нужную нить, из миллиарда возможностей выбрали наилуч-
шую следствием чего стал верный поступок. Но такого же творче-
ского взлета могли достичь и другие космонавты; не эта, так другая,
третья цепь совпадений могла бы их привести к тому же открытию.
А древний ваятель создал то, что никто, никогда и нигде не смог
бы повторить ни при каком стечении обстоятельств!
Вот что инопланетяне поняли давным-давно. Вот что они спаса-
ли и спасли, раньше людей познав главное достоинство разума в
этом неразумном мире.
Обратясь лицом к мертвому кораблю, Конкин в безотчетном
порыве поднял руку в приветствии тех своих предков, на чьем язы-
ке гозорил древний ваятель:
— Хайре! Здравствуйте!
ПОСОЛ ЗЕМЛИ
К аждый, пусть и неверно, представляет, каким должен быть ди-
пломат; никто, включая самого Посла, не мог знать, какие ка-
чества необходимы представителю Земли там, где еще недавно о
ней не имели понятия. Выбор, само собой, был тщательно проду-
ман, и все-таки Яков Гундарев часто спрашивал себя, тот ли он че-
ловек, который более всего подходит для переговоров.
© Знание — сила, 1986, № 4.
144
Эти сомнения никак не отражались на его поведении: чему-че-
му, а уж владению собой многолетняя работа в ООН его научила.
Внешне он вполне отвечал расхожим представлениям о подлинном
дипломате, ибо держался с неизменным достоинством, быстро про-
никал в суть проблем, умело полемизировал, а его непроницаемо-
сти мог позавидовать сфинкс. Ничто, казалось, не могло пробить
броню его хладнокровия, и тем не менее — редкое достоинство! —
ни перед кем он не представал истуканом; всякий человек видел в
нем благорасположенного собеседника, а не политика, расчетливо
выверяющего каждый свой взгляд, движение, слово. Вопреки это-
му, а может, благодаря этому мало кто умел так отстаивать интере-
сы своей стороны, как Гундарев, быть столь гибким на переговорах
и одновременно упорным в достижении цели.
Если кто имел о нем другое мнение, так это сам Гундарев. Во-
первых, он полагал себя не дипломатом, а ученым, каким, кстати,
и был. Блестящая карьера в ООН, где он внес немалый вклад в раз-
работку Всемирной экологической программы и многих других
важных соглашений, ему самому казалась случайностью, хотя, если
вдуматься, ничего случайного в этом не было: начиная со второй
половины двадцатого века все настоятельнее требовались диплома-
ты такого склада, люди, удачно сочетающие в себе качества иссле-
дователя и политика. Во-вторых, — и это, пожалуй, главное, что пи-
тало тайное изумление Гундарева, — решая, вот как сейчас, судьбы
мира, он порой чувствовал себя самозванцем. Марктвеновским ни-
щим, нечаянно оказавшимся на престоле. Он — заместитель Гене-
рального секретаря Организации Объединенных Наций?! Он — пол-
номочный Посол Земли?! Быть того не могло! Никак не могло, это
наваждение, сон, он же знает себя, он совсем не такой, не Гене-
ральный, не Чрезвычайный, он просто Яша, Яков, наиобыкновен-
нейший человек, который в детстве часто хворал, которого баюкала
мама, который в юности чурался публичности и более всего любил
уединение с книгой, — какой из него вершитель судеб! Правда, те-
перь он способен в мгновение ока стать не тем кто он есть, чтобы
вступить в спор и борьбу, и всем почему-то кажется, что другого
Гундарева нет и быть не может... Непостижимо! Он, так робевший
при первом (да и не первом) поцелуе, он, было ушедший в науку,
как в монастырь, — и деятель, дипломат, Посол? Неужто никто не
замечает несоответствия? Неужели все дело в нелегко давшейся спо-
собности мгновенного переключения, в защитных доспехах, кото-
рые он носит так долго, что они прикипели к нему, нацело скрыв
его самого? Чудны дела твои, жизнь...
Да, Посол Земли мог и умел совершенствоваться, прекрасно
владел собой, и редкие минуты изумленного на самого себя взгля-
да не мешали ему нести бремя небывалой ответственности. Впро-
Ю Д. Биленкин
145
чем, он понимал, что ничего исключительного в его двойственности
нет, ибо сверхлюдей не бывает.
Исход переговоров меж тем был неясен, и безупречная лю-
безность хозяев не вводила Гундарева в заблуждение. Лишь олух
проявит враждебность, когда с разверзшихся небес на тебя свали»
вается кто-то непонятный, но явно могучий. А ридляне дураками но
были. До выхода в космос им было еще далеко, но философским
скудомыслием они не страдали, и первая встреча с землянами, су-
дя по всему, не повергла их в шок — они давно предполагали, что
где-то во Вселенной возможны иные цивилизации, иные разумные
существа. Это было всеобщим, не только научно-философским убеж-
дением. История ридлян не знала ничего похожего на трагедию
Джордано Бруно; устойчивая патриархальность сочеталась в ней с
громоздкой, но тонко отлаженной культурой мысли и нравов. Сло-
вом, первый мимолетный контакт прошел вроде бы гладко. Теперь
надлежало завязать постоянные отношения, для чего и был отправ-
лен Посол. Соответственно — так по крайней мере думали на Зем-
ле — нужен был Договор.
А вот о чем — это было неясно. О мире и дружбе? Для покон-
чившей с военными распрями Земли нелепостью была сама мысль
о возможности каких-нибудь «звездных войн». Мало того, само
упоминание о мире могло, чего доброго, навести ридлян на пред-
положение, что земляне допускают вероятность каких-то иных, не-
мирных отношений. Дружба? Гм... Дружба предполагает не одно
лишь изъявление чувств. Это еще и обмен, и помощь, и... Но в дан-
ной ситуации одаривающей стороной могла быть только Земля с
ее сказочными для ридлян научно-техническими достижениями. А
это уже походило на благотворительность и влекло за собой актив-
ное вмешательство в ход инопланетной истории. И совсем уж бес-
смысленным был бы договор о торговле, поскольку никакой рид-
лянский товар не мог окупить расходов на перевозку. Короче говоря,
разум людей впервые столкнулся с ситуацией, когда договор вроде
бы нужен и вместе с тем непонятно, каким должно быть его со-
держание.
Разумеется, человеческий ум нашел выход из положения. При-
везенный Гундаревым проект первого в истории Межпланетного
договора являл собой скорее декларацию о дружеских намерениях
и, помимо общих слов, содержал лишь одно конкретное положе-
ние. Правда, немаловажное для дальнейшего, ибо речь шла об об-
мене исследовательскими экспедициями.
Проект как будто не вызвал у ридлян никаких особых возра-
жений. Однако приемы следовали за приемами, а дело не двига-
лось, чему весьма способствовала изощренная церемонность ридлян-
146
ского этикета. Землянам ничего не предписывалось, от них не тре-
бовали соблюдения правил, однако стоило Гундареву не с той ноги
шагнуть к столу переговоров, не так шевельнуть рукой, как разговор
сворачивался и переносился — мол, досточтимый Посол внес новый
нюанс в существо дела, надо-де разобраться, обдумать заново, луч-
ше понять то и се. Люди не сразу постигли эту механику, а когда
постигли, то возникло предположение, что вся эта церемонность не
более чем уловка, способ потянуть время, а может быть, измотать
партнера. Никто не хотел верить, что такова оборотная сторона мно-
говековой гармонии ридлянской культуры! Однако экспертная груп-
па во главе с Рамиресом вскоре пересмотрела свою первоначаль-
ную гипотезу. Нет, изощренный ритуал приемов был не просто
уловкой, ибо будничное поведение ридлян, хотя и не в такой степе-
ни, тоже регулировалось тонкими установлениями и традициями.
Когда эта истина дошла до Рамиреса, он воскликнул в сердцах: «Кто
нам сейчас нужен, так это церемониймейстер! Специалист по двор-
цовому этикету!..»
Гундарев только вздохнул. Деваться некуда, надо было осваи-
вать науку ридлянского этикета. Взаимопонимание невозможно, ес-
ли для собеседника твои слова значат одно, а жесты и взгляды сов-
сем другое (так улыбающийся на похоронах китаец неприятно пора-
жает всякого европейца, хотя смысл этой традиционной улыбки
прямо противоположен кощунству). Отныне большая часть сил и
времени Гундарева уходила на овладение этикетом, и он ностальги-
чески вспоминал казуистику земных канцелярий, официозность ди-
пломатических встреч и приемов, все раздражавшее его ранее, а
теперь представшее верхом демократизма и простоты. «До чего ж
мы не ценим того, что имеем! — порой думал он про себя. — За-
просто перекинуться парой слов с первым встречным, в гостях
усесться на любой стул, даже на дипломатической вечеринке быст-
ренько перейти кое с кем на «ты» — какое блаженство!»
Разумеется, Гундарев понимал, что дело, с которым он прибыл,
вязнет не только из-за формализма и этикетной неопытности зем-
лян. Но не торопил события, не нажимал, ибо чувствовал себя са-
пером, ощупывающим мину неизвестной конструкции. В конце кон-
цов таков удел дипломатов. Давно ли от их благоразумия весьма
зависело, уцелеет ли Земля или сгорит в атомном пламени? Тут все
же ответственность поменьше. И стоит ли жалеть о потерянном вре-
мени? Знания, пусть и нелепые в его глазах, все-таки знания.
Здесь с этим непросто. Море любезности, а откровенности ни
на грош...
И обижаться нелепо. Почему ридляне должны быть откровенны с
теми, кого совершенно не знают? Кто, быть может, пугает их своим
могуществом? Никто не распахивает душу перед первым встречным,
10*
147
каким бы дружелюбием ни светилось его лицо. Да что говорить!
Гундарев прекрасно помнил, как лет двадцать назад в Калькутте
таксист отверг протянутые ему рупии только лишь потому, что он,
Гундарев, подал деньги левой, «нечистой» для бенгальца рукой...
Вот так люди понимают друг друга, какие после этого могут быть
претензии к ридлянам!
Воздухом этой планеты можно было дышать, как и земным,
пить ее воду, однако человек чувствовал себя здесь будто в ска-
фандре, который отъединял его от всех и всего. На приемах Гунда-
рев порой испытывал почти удушье, а надо было улыбаться и гово-
рить, и вникать в ответы, и улавливать скрытый смысл, и следить за
собой, за каждым движением, жестом—ежесекундно, час за часом
без отдыха и поблажки себе.
Ах, как это красиво звучало: Посол Земли! Какой исторической
фигурой он выглядел! Какое великое дело вершил! «Господи, —
думал он иной раз измотанный и обессиленный. — И есть же люди,
которые завидуют мне...»
Любезнейшим из любезнейших ридлян был Твор, этот вечный
сопровождающий, этот Поддерживатель Локтя досточтимого Посла,
этот... Вот кого Гундарев охотно тряхнул бы, как куклу, лишь бы тот
заговорил попросту пусть самыми последними словами, но искрен-
не, от души! Но Гундарев даже не замечал в себе этого желания,
хотя оно жило в нем. Ведь чиновник и есть чиновник, суть одушев-
ленный предмет, столь же необходимый на переговорах, как стол
или кресло, не более. Гундарев-дипломат так и относился к Твору,
он просто не имел права расходовать на него столь нужную и, увы,
не беспредельную энергию нервов. Сердцу тем не менее не прика-
жешь, этот угодливый блюститель, этот сиропный служака был ему
неприятен больше других.
А Гундарев Твору? Можно было сколько угодно ломать го-
лову и не найти ответа. Впрочем, Посол об этом и не задумывался:
непроницаемая любезность ридлянских дипломатов требовала от-
ветной, столь же непроницаемой любезности, вот и все. И когда
после очередной бесплодной встречи Поддерживатель Локтя почти-
тельно обратился к Послу, тот, повинуясь этикету, изобразил беглое,
с сохранением дистанции, тем не менее благорасположенное вни-
мание.
— Не снизойдет ли слух достопочтенного и великого Посла до
нашего недостойного голоса?
Вкрадчивая вязь слов была столь же привычной, как орнамент
паркета, по которому они ступали, и Гундарев, еще не вникая в
смысл сказанного, небрежно, как то предписано этикетом, шевель-
нул мизинцем левой руки. Впрочем, тут и вникать было не во что.
148
— О несказанная благодать! — голос Твора растекся неизъяс-
нимым восторгом. — Ничтожны мои дальнейшие слова и грубы уста,
их произносящие! Однако Высокоподнятые и Всеразумнейшие
Владыки...
Гундарев, не подав вида, привычно насторожился.
— ...Всеразумнейшие Владыки избрали меня, недостойного,
для оповещения о предмете, могущем развлечь вечернее от-
дохновение Вашей Космичности... И как ни пустячен вышеозна-
ченный предмет...
Звук транслятора бился в ушах, как жужжащая муха. Гундарев
церемонно нисходил по широким, из багряного сервоита, ступеням,
его ум стремительно извлекал погребенную в ворохе слов инфор-
мацию, а усталая душа жаждала покоя, молчания и безмыслия.
— Премного благодарен Владыкам! Лично и персонально, и от
имени всех...
Губы Посла произносили ответ с той же машинальностью, с ка-
кой ноги шли по ступеням лестницы, мысль пристально оценивала
предложенное, одеревенелые за часы приема мускулы лица держа-
ли подобающую улыбку, а что-то еще в сознании нетерпеливо от-
считывало оставшиеся до конца этого истязания минуты.
«Уф! — подумал Гундарев, откидываясь на сиденье реалета. —
Кой черт, чего ради мы так печемся о Договоре? С кем? «Брат по
разуму», не угодно ли, — Твор! Кто мы им, а они нам?..»
Унылые и не новые мысли, Гундарев их тотчас пресек. Если
других соседей по Галактике нет и не предвидится, то все, что он
делает, — надо. «Братьев по разуму», как и родственников, не вы-
бирают.
Сотрудников, кстати, тоже. Теперь разговор с ними. До вечера
осталось всего ничего, отдыхать некогда. Надо все обсудить. Про-
анализировать. Взвесить. Продумать возможные варианты... Хотя что
тут такого? Гостей положено приглашать, развлекать, сколько уже
таких вечеров было! Интересно, но утомительно. И уже скучновато.
Рутина, банальщина. Может, и нечего все уж так обмозговывать,
искать подкопы и контраверзы? Достаточно подкинуть задачу Рами-
ресу. Между прочим, почему мы с ним неизменно на «вы»?
— Послушайте, Рамирес, — сказал Гундарев, уединяясь с ним в
кабинете. — Интересно, почему мы до сих пор на «вы»? Что вы,
ксеноэтнограф, об этом думаете?
— Гм... — пожал плечами Рамирес, что при его бочкообразной
комплекции было делом нелегким. — Мы с вами, знаете ли, офици-
альные лица.
— И вам никогда не хотелось расслабиться? Выпалить по-про-
стецки: «Чепуху ты несешь, господин Посол!»
Неуловимая гримаса тронула губы мулата
149
— Для разрядки было бы лучше всего, скорчив рожу, разок»
другой кувыркнуться перед синклитом Великих,..
— Ясно, вернемся к делу! Что вам известно об этом Праздне-
стве Семи Лун? Как расценивать приглашение поучаствовать в нем?
Есть ли тут политический ход, и какой?
Темновыпуклые глаза Рамиреса уставились на Гундарева, не
моргая. Смотрели в упор и насквозь, как через отлитую из стекла
фигуру. Бестактностью это не было, такой взгляд возникал у главы
экспертов в минуты сосредоточенности, но ощущать себя неоду-
шевленным предметом удовольствие малое; было усевшийся Гун-
дарев встал и прошелся по комнате, на что Рамирес не обратил ни-
какого внимания: чинопочитанием он не страдал.
— Так! — сказал он, выходя из интеллектуального ступора. — К
сожалению, из-за объема прочих работ Празднеством Семи Лун
мы целенаправленно не интересовались. А теперь собирать сведе-
ния поздно. С уверенностью могу лишь сказать, что это нечто вроде
нашего карнавала.
— Необходимы маски?
— Нет. У ридлян даже есть поговорка: «Нелепо, как маска в
ночь Семилунья». Просто народное гулянье.
— Обычное, стало быть, гоп-гоп, тру-ля-ля, —Гундарев тяжело
вздохнул. — Политическая подоплека?
— Пока не просматривается. Разрешите созвать экспертную
группу?
«Порядок есть порядок, — усмехнулся про себя Гундарев.—
Как же без ритуала!»
—» Действуйте, — сказал он вслух.
Семь лун. Да, в ночном небе было точно семь лун. Гундарев
впервые видел их вместе. В другое время он охотно полюбовался
бы невиданным зрелищем, но сейчас ему было не до красот при-
роды. Он чувствовал себя пловцом, ныряющим в бурную неизве-
данную реку. Неуютно и непривычно, а изволь держаться с дипло-
матическим достоинством, плыть, так сказать, в цилиндре и фраке,
да еще, быть может, с сигарой в зубах...
Потоком была толпа. Она неслась, кипела, бурлила. Вдоль улиц
и площадей катилось многоголосое эхо, и химерические фигуры на
иззубренных выступах крыш, казалось, вздрагивали от криков, ска-
лились в призрачном свете лун, вытягивая шипастые морды, поблес-
кивающими стекляшками глаз приглядывались к веселью; вся эта
клыкастая, чешуйчато серебрящаяся нежить словно оживала в ше-
велении теней и бликов, встряхивалась, жаждала поучаствовать. В
прозрачном воздухе неба сверкали большие и крохотные, полные
и ущербные луны; от их неверного света негде было укрыться. Над
150
провалами площадей и теснинами улиц, над муравьиным шевеле-
нием толп неподвижно белели ажурные, облитые жемчужным сия-
нием башенки бесчисленных храмов.
Взглядом Гундарев поискал привычную точку опоры. Все они
были здесь, рядом — и Рамирес, и его молодцеватые эксперты, и,
конечно же, неизменный Твор. Глубоко вдохнув воздух, Посол Зем-
ли шагнул в толпу.
Его вместе со спутниками сразу завертело, как щепку. Он отдал-
ся, не мог не отдаться течению. Перед ним замелькали рыбообраз-
ные лица ридлян, жестикулирующие многопалые руки, гребенчатые,
в вуалях наглавники, развевающиеся накидки и все прочее, из чего
состояла эта подвижная масса. В ноздри ударили незнакомые запа-
хи. Смех, выкрики, гул музыкальных инструментов оглушили Гун-
дарева. Неся на лице подобающую улыбку, он вращался, двигался
вместе со всеми и чувствовал себя нелепей нелепого. Как ни плотно
стояла толпа, никто не задевал его в этом хаосе, он был совершенно
отдельно, вне толкотни и веселья, вне общего гама, вне музыки,
вне всего. Однако он ощущал скользящие по нему взгляды, хотя
никто не смотрел на него даже искоса, и, казалось, вообще не за-
мечал землянина.
Сосущее чувство неудобства и неприкаянности мало-помалу за-
владело Послом, он не мог справиться с ощущением своей ненуж-
ности и возрадовался, обнаружив, что Твор припаянно следует за
ним по пятам, столь же любезно-официальный, как и всегда. Про-
чих спутников разметало, никого уже не было в поле зрения, всех
поглотила толпа. Лишь Твор был там, где ему положено быть, при-
вычное и этикетное сопровождало Посла, тем самым оправдывая и
утверждая его, Гундарева, особицу. На душе полегчало. Но как без
надменности и с достоинством держаться в вихре всеобщего воз-
буждения, среди танцующих и дурачащихся, под обстрелом множе-
ства исподтишка взглядов? Опыт немедля подсказал решение, и
Гундарев, вращаясь в толпе, чаще всего устремлял взгляд поверх
голов и наглавников, будто его так заворожила красота небесного
многолунья, что он не мог от нее оторваться. Примитивно, но кто
же осудит восхищенного чужака?
Однако знакомое, гнетущее чувство отторженности не покида-
ло Гундарева. Да, знакомое, давно изведанное, оно мучительнее
обострилось здесь. Гундарев, таким был его склад, всегда чурался
толпы, ее возбуждение удручало его, как нечто давящее, чуждое,
стремящееся подчинить себе. Быть может, поэтому ему было так
хорошо наедине с книгой, в обществе немногих собеседников, даже
в дипломатических кулуарах, где при всем иногда многолюдстве
каждый обязан оставаться самим собой, атомарной личностью, ра-
бочей единицей политики.
151
Всякий человек бережет свою особицу, однако нигде так не
сильно внушение, как в толпе, немногие способны ему противосто-
ять, но за это они чаще други* расплачиваются ощущением одино-
чества и ненужности. Сейчас, здесь Гундарев чувствовал себя водо-
лазом, погруженным в чужую, давящую стихию. И нельзя же до
бесконечности отстраняться от всех, восхищаясь чужим небом, чу-
жой архитектурой, это будет не так понято! И наверное, уже поня-
то, инстинкт толпы безошибочно метит чужака, того, кто не с ней, а
для этой толпы он дважды и трижды чужак, недаром она его обте-
кает...
«Да, да, я не такой, как вы! — чуть не выкрикнул Гундарев.—
С другой планеты, мы бесконечно чужды друг другу!» Но этого
нельзя было говорить, даже думать нельзя. А что можно и нужно?
Толпа будто сжала его. Сдавила, точно. Его по-прежнему не
толкали, не осыпали, как всех, какой-то блескучей дрянью. Но дис-
танция исчезла, более того, Послу Земли уже заглядывали в лицо.
Скованно улыбаясь, Гундарев оглянулся, — где Твор?
Никого не было позади, чиновника, очевидно, оттерли. Да как
же так?..
Гундарев переборол беспокойство. Ну оказался один, ну -и что?
Он же Посол! Пусть Твор или кто там еще беспокоится... В душе
Гундарева даже что-то разжалось. Он один — интересно! Его задели
локтем, он хмыкнул в ответ на неразборчивое извинение. Веселье,
шум, взгляды, взгляды...
На мгновение его замутило. Эти рыбьи повсюду лица, странные
ужимки потно лоснящихся тел, все чужое, неприятно орущее, тупо
глазеющее, резко пахнущее, слитное, стадное, отторгающее чужа-
ка, но могущее смять, поглотить... Это длилось мгновение, Гундарев
овладел собой. Спокойствие и бесстрастие, ведь он представитель,
Посол. А кроме того, человек. Музыка, ее скачущий ритм, невза-
правдашний лунный свет, скалящиеся с крыш химеры, дурманные за-
пахи, инаковые существа вокруг, вся экзотика этой ночи — такого в
его жизни никогда не было и не будет. И он, защищенный своим
саном наблюдатель, свободен.
А, где наша не пропадала! Какой вольный предок ему это шеп-
нул? Неважно! Чувства Гундарева взбудоражились, щемящее жела-
ние скользнуло в душе. Почему он не может? Кругом дурачатся,
разве нельзя... Нет, невозможно. Веселье ридлян не для него, он
будет нелеп и смешон. Да и может ли он себе позволить? Он же
Посол, всякий его жест немедленно дойдет до Владык и подвергнет-
ся перетолкованию. Не могли они оставить его без соглядатая, мо-
жет, и Твор исчез не случайно...
Оставалось лишь выбраться из толпы, благо он уже достаточно
поприсутствовал, поучаствовал, так сказать, в Празднестве. Теперь
152
можно понаблюдать со стороны, как то Послу и приличествует.
Медленно, осторожно Гундарев стал продвигаться к ступеням
какого-то храма, к густым подле него деревьям, как вдруг небо ах-
нуло, раскололось, взбесилось буйством потешных огней. Сотни вски-
нутых рук разом рванули петарды, все вокруг стало радужным, мель*
тешащим блеском. Громом грянул оглушительный крик: «Семи-
лунье, семилунье!»
Гундарев ошалело тряхнул головой. Семилунье? Ах, вот оно
что! Все луны выстроились в небе дугой, выгнулись коромыслом. Ну,
это его не касалось. Он уже был близок к ступеням храма, когда
его накрыл этот вопль восторга. Похоже, он вовремя решил устра-
ниться.
Оставалось сделать еще десятьтгпятнадцать шажков. И тут на
него наскочил ридлянин. Нет, ридлянка. Искры многоцветных огней
фейерверка дрожали в ее выпуклых глазах.
— Землянин! — выкрикнула она. Покровы ее цветастых одежд
развевались. — Ты-— гордец! Вот ты кто!
Сколь ни внезапен был этот непостижимый выпад, ответ нашел-
ся, прежде чем Гундарев успел что-либо осмыслить.
— И в чем же, позвольте спросить, это выражается?
Ледяная любезность его слов, казалось, привела женщину в
замешательство.
— Ав том, а в том! — прокричала она, задыхаясь. — А во всем!
— Это, простите, не довод, — с той же невозмутимой улыбкой
произнес Гундарев. — Дозвольте пройти, я спешу,..
Не им это было сказано, это в нем говорил некий, из диплома-
тического арсенала магнитофон. Сам Гундарев был потрясен, сбит с
толку необъяснимым наскоком и сейчас более всего жаждал уви-
деть Твора, который просто обязан был появиться и все уладить.
Ведь это что, как же это?!
Но из толпы, которая подалась, образовывая вокруг него пусто-
ту, вместо блюстительного чиновника вынырнул пожилой ридлянин,
по виду такой же простолюдин, как и женщина.
— Не довод, говоришь... мало... — Путаницу его выкриков пере-
бивал треск фейерверочной пальбы. — Могучий презренник... Семи-
лунье! Нас попираешь! Со злом грядешь!
— Неправда! — вскричал Гундарев, уязвленный столь чудовищ-
ным обвинением. — Мы вам блага хотим! С тем и прибыли! Все, чем
располагаем...
В смятении он прикусил язык: последние, невольно вырвавши-
еся слова не были правдой. Язвительный, парализующий смех тол-
пы подкосил Посла. Бурные выкрики перебивали друг друга, но их
смысл был понятен, он раскаленным железом вошел в смятенное со-
знание Гундарева.
153
—• Нет, послушайте, вы не понимаете...
— А почему мы должны понимать, если ты нас не хочешь по-
нять?— врезался чей-то звенящий голос. — Могучий, ты даже того
не уразумел, что в час Семилунья все великие склоняются перед
Голосом правды! Кто ты после этого, землянин?
— Червяк, земляшка, червяк! — возопила толпа. — Дикарь!
Пустобрех! Спесивец!..
Качнувшееся небо потемнело в глазах Гундарева. «Вот тебе и
гоп-гоп, тру-ля-ля!» — зигзагом пронеслось в мыслях. Он судорож-
но, как утопающий, глотнул воздух.
— А может, не только червяк? — опустошенно произнес он, не
заботясь, услышат его или нет. Услышали, стихли. — Может, еще и
глупец? Говорите, ну? Что у вас там еще за пазухой?..
Толпа не шевельнулась.
— Нет, ты не глупец, — неуверенно проговорил кто-то.— Глу-
пец звездный путь не осилит...
— И все-таки глупец, — возразил другой голос. — С нами ты
глупец...
— А хотите знать — почему? — тихо, с оборвавшимся сердцем,
сказал Гундарев. — Так слушайте. Нет, подождите... В старину у нас
говорили: глас народа — глас божий. Значит, сейчас вы для меня
великие из великих. И если в час Семилунья у вас взаправду гово-
рят правду, то... Хотите верьте, хотите, нет, мы к вам пришли с чи-
стыми намерениями. Но... Такого удушливого этикета, такой фаль-
шивой любезности, такого обмана я еще не встречал! А мы-то,
глупцы, надеялись... Вот вам моя правда, — и делайте с ней, что хо-
тите!
«Что я говорю!» — ахнул он мысленно, но было поздно, и
бесповоротность брошенных в толпу слов, как ни странно, достави-
ла ему облегчение.
— Эх! — вырвалось у кого-то.
Гундарев смутно видел приблизившиеся к нему лица. Его сда-
вила молчащая толпа, все стало ее безмолвным прикосновением,
едким запахом множества тел. Сознание Гундарева обмерло в без-
различии.
Внезапно кольцо разомкнулось, он почувствовал себя на сво-
боде. Зрение постепенно вернулось. Он стоял возле ступеней хра-
ма, рядом никого не было, вдали, как прежде, кипело веселье.
Пошатываясь, Гундарев отступил в тень деревьев. Тело едва
повиновалось ему, в небе, то ли от слез, то ли еще от чего, двои-
лись размытые луны. Все кончилось, их миссия была теперь беспо-
лезной, но Гундарев не жалел ни о чем и меньше всего о крахе сво-
ей дипломатической карьеры. Заслоны прорвало он высказался, вы-
154
крикнул, теперь в душе было пусто, черно и легко, словно он пере-
жил свою смерть, но еще не воскрес.
— А, вот вы где! — Гундарев даже не вздрогнул от этого воз-
гласа.—Ну и видик у вас, господин Посол! Что, вас тоже «почис-
тили»?
Круглое лицо Рамиреса блестело от пота, он отдувался и сиял
не хуже полной луны.
— «Почистили»? — не узнавая звука своего голоса, сказал Гун-
дарев. — Скажем точнее: проучили.
— Верно! — словно чему-то радуясь, вскричал Рамирес. — Так
нам и надо! А меня надо гнать, — добавил он жестко. — Ну чем,
чем мы интересовались?! Только не обрядами празднеств, ими в
последнюю очередь. Как же, как же: делу — время, потехе — час!
Непростительно для меня, я все же этнограф...
— Что из этого следует? — бесстрастно осведомился Гундарев.
— Нет, это же прекрасно, это же вклад в ксенологию! Вы толь-
ко подумайте: есть день и час, когда все переворачивается, и вся-
кий ридлянин кому угодно может швырнуть правду в лицо, выплес-
нуть все накипевшее. Как это похоже на Землю!
— На Землю?!
— Именно, именно! Наидревнейший, можно сказать, ритуал...
Вождь племени, прежде чем его возведут в сан, должен пройти
поношение, чтобы чувствовал, помнил, не заносился! И даже в позд-
ние времена подвластный, ничтожный мог однажды, в ритуалом
дозволенный час, обличить своего властителя... Час равенства и
раскрепощения, социальная отдушина, противовес жесткой задан-
ности бытия! Мы это утеряли, заменили иным, а тут, надо же, сохра-
нилось в своей первозданности!
Гундарев отступил на шаг.
— Вот, значит, как... И что же вы им, интересно, ответи-
ли?
— А ничего. Мы забыли, отвыкли, не знаем, как это бывает, ну
и... — Рамирес развел руками. — Зато теперь все, как на ладони: и
что плохого о нас думают, и как относятся, и какие мы глупцы...
«Момент истины», да какой! И это вопреки всей их этикетности,
регламентации, фальши... А может, наоборот, благодаря этому? Надо
еще подумать, нет ли в социопсихологии своего «закона сохране-
ния». Ведь крайность обязательно порождает свою противополож-
ность! Равновесие, гомеостат: без отдушин и противоборства жить-
то нельзя...
— Нельзя, — эхом отозвался Гундарев. В его сознании смутно
забрезжила какая-то мысль. — И что же вы сделали после «обли-
чения»?
155
— Поверить трудно — сплясал! — Рамирес лихо откинул голо-
ву. — Вместе со всеми, и это было здорово. Этнограф я или не этно-
граф? Слушайте, господин Посол, если вы полагаете, что тем самым...
— Ничего я не полагаю. И я тебе больше не «господин Посол»,
заруби это себе на носу!
— О! Уж не воспользоваться ли и мне «правом Семилунья»?
— Валяй! Сейчас меня интересуют только две вещи: бочка во-
ды и Твор.
— Бочка? — глаза Рамиреса выкатились сильнее обычного.
— Да, чтобы окунуть в нее Твора.
— Фью! Соблазнительно, и все же, братец, нельзя: Твор —
слуга. Сегодня он тебя в праве искупать, а не наоборот. Может,
Владык поискать? — Рамирес издал короткий смешок. — Кажется, мы
заразились и чуточку спятили, а?
«Верно»,—чуть не сказал Гундарев. Мысль наконец проясни-
лась. Ай да Владыки! Сами не решились сорвать переговоры —-
страшно. Инициатива должна была исходить от нас, и они нам ее на-
вязали. Какие теперь переговоры, о чем? Глас народа — глас бо-
жий...
Он запнулся. Вспомнил, как дружно и славно веселились ридля-
не. Как он сам выглядел в этом веселье. Чиновная устрица в ракови-
не! Сановным, холодно официозным, недоступным для обычных
ридлян, таким и только таким он выглядел все эти дни и недели. А
разве он такой?! Это же все наносное, внешнее, внушенное неиз-
житой казенщиной, непреодоленным варварством межчеловеческих
отношений,той их поры, когда сан, должность, богатство якобы воз-
вышали их носителя над «простым людом». Чернью, как говорили в
средневековье.
И это наследие ожило в нем, расцвело в ритуальности дворцового,
у Владык, этикета. Как же, посол, не просто гражданин и предста-
витель Земли, а Посол с большой буквы!
— А, где наша не пропадала! — вырвалось у Гундарева. — Гу-
лять, так уж до конца!
Впечатления той ночи спутались в памяти Гундарева. Двигало
ли им отчаяние? Если да, то в нем было раскрепощение. Когда мо-
сты сожжены, а в небе колдовской свет лун, а вокруг безудержное
веселье и эта ночь, как и молодость, больше не повторится, тогда
надо либо признавать свое поражение, либо идти напролом. И то-
му, кто выбрал последнее, уже все нипочем.
Где бы они ни появлялись, их тотчас обступали ридляне. Им
снова бросали в лицо все, что о них думают, — плохое, разное, вся-
кое. И к ужасу Рамиреса, ужасу, который вскоре сменился оторопью
восторженного удивления, Гундарев отвечал хулителям так, как уже
156
ответил однажды. И толпа притихла. Понемногу слышавшие Посла
стали сплачиваться вокруг землян, отгораживая их от новых натис-
ков и поношений.
Так посреди всеобщего кипения возникло подобие островка,
центр которого составляли земляне. Но это длилось недолго. Как,
отчего произошел перелом? Выражение лиц изменилось, все смеша-
лось вокруг, забурлило прежним весельем. Грянула музыка, да, го-
рячий ритм взбудоражил кровь, подхватил и понес. Гундарев не
успел опомниться, как ухватил чью-то многопалую руку. Или, наобо-
рот, его вовлекли? Неважно, неважно! Устоять против детски-наив-
ного напора толпы было нельзя, невозможно. Ноги пошли сами со-
бой. Ничто уже не имело значения, кроме сиюминутного, здешнего.
В небе плясали луны, от топота ног содрогалась твердь площадей,
скалясь, на крышах пританцовывали химеры. Семилунье, семилунье!
Что-то окончательно растаяло в душе Гундарева, он лишь на мгно-
вение удивился, что кружится вместе со всеми, что ему жарко ды-
шат в лицо, что он обнимает кого-то (неужто ридлянку?) и что ему
хорошо, вольно, славно, как было разве что в детстве, в позабытом
давным-давно.
Не имело значения, что он этих танцев не знает, какой пустяк!
Всяк делает, что хочет и как умеет, было бы от души. Маски долой,
правильно, маски долой! Ах, вы не знаете, как умеют плясать на
Земле? А ну, Рамирес, давай тряхнем стариной... К черту возраст!
И кто же это, какой мизантроп сказал, что в этих славных повсюду
лицах есть что-то рыбье, лицемерно-любезное?! Не было этого ни-
когда, быть не могло...
Как-то незаметно всей шумной, умаявшейся компанией они ока-
зались за предлинными, наспех накрытыми столами, и также вдруг
в руках у всех очутились кубки. Тут все смешалось. Для землян в
здешних напитках не было ничего хмельного, и все-таки они захме-
лели — от стремительных танцев, от всего пережитого, что на них
навалилось, от вольных просторов искренности, которые с такой
внезапностью распахнулись. Они вслух честили спесь, лицемерие,
все, что ненавидели сами, и ридляне дружно вторили им, и спраши-
вали: а как на Земле? — и люди отвечали с наивозможнейшей от-
кровенностью, иногда споря друг с другом, забывая, кто подле них,
и это тоже было ново, незнакомо, прекрасно. «Не бойся, — шепнул
кто-то Гундареву в самом начале застолья. — Тут все свои, мы зна-
ем...» А Гундарев и не боялся, пусть знают, что о них думают люди:
друзья поймут, а на недругов наплевать, все равно после сегодняш-
него никаких переговоров уже не будет, назавтра они улетят, таг
что уж напоследок — можно!
Раскрыться, да, их заставили раскрытья — ловкий ход! Ну и зло-
радствуйте на здоровье, неведомо вам, что подлинная, на века ди-
157
пломатия крепка правдой. Никакие владыки не вечны, вечен только
народ, а он здесь, с ними, пусть беспомощный и наивный, но так
будет не всегда...
Молодцы, что задали нам перца, правильно! Да-да, это я тебе
говорю, дружище!.. Что, прах побери эту нашу инаковость? Нет, из-
вини, тут не согласен: инаковость не помеха, наоборот, без нее мир
был бы пресен и скучен, как примитив таблицы умножения...
Это ли говорилось, другое — неважно. Важно,„как говорилось. И
как слушалось. Ничего подобного Гундарев не переживал. Громы-
хание кубков, возгласы и слова; многолунный, неземной свет на
лицах, то серьезно внимающих, то смеющихся; понятные уже без
всякого транслятора голоса; так бы и обнял всех! Не все было без-
мятежно, нет. Возникали и споры, случались недоразумения, но все
как-то легко улаживалось, а если даже и оставалась горчинка, то,
чувствовалось, и она нужна, как озон в послегрозовом воздухе.
Только бы эта ночь не кончалась!
Много еще чего было всякого, но напор впечатлений перегру-
зил память. Когда мелькнуло последнее? Ах, да, это было уже в
резиденции, в холодном полумраке ее покоев, ведь ночь все-таки
кончилась...
— Переживаешь, Посол? — Рамирес легонько подтолкнул его
локтем. — Владыки...
— Что посеяли, то и пожали. Но ведь стоило?
— Еще как стоило! Хватит фальшивых заверений, мы — люди!
И знаешь, что?
— Знаю, можешь не утешать. Будущее сведет нас с ридлянами,
и договор, настоящий Договор, будет подписан. Не сейчас, через
сто, тысячу лет —будет!
— Вот и я о том же... Интересно, потребуются ли тогда дипло-
маты?
— А вот этого мы с тобой никогда не узнаем. Нам не дано пре-
дугадать, как наше слово отзовется... Ничего, жизнь мудрее нас.
Договор был подписан на следующий день. Лица Владык, ког-
да эта церемония происходила, показались Послу угрюмыми. Слов-
но что-то заставило их уступить... Может, так и было? Или только
казалось? Этикет полностью вступил в свои права, слова и выраже-
ния лиц снова стали непроницаемыми, а чужая душа потемки.
Да и своя, в общем, тоже, ибо самому Гундареву все недавнее
уже казалось сном.
158
ТАМ ЧУДЕСА.
Не успел я опомниться после внезапного выброса и чуточку ог-
лядеться, как чужая действительность преподнесла мне свой
первый сюрприз. На горизонте вспыхнули чьи-то огненные глаза,
во мраке затрепетали далекие усики светолокации, смутно обозна-
чились какие-то темные громоносные фигуры; все это так напоми-
нало ночное шествие оргов, что я едва не бросился их приветст-
вовать. Но стоило мне вглядеться, как Вселенная зримо напомнила,
что двух одинаковых миров не бывает и всякая новая планета, в
особенности если ты очутился на ней не по своей воле, — уравнение
с тысячью неизвестных.
Я вжался в мерзлую почву и замер. Да, тут было над чем по-
ломать голову! Светом, грохотом, скоростью раздирая тьму, по не-
естественно прямой и гладкой, каменно твердой тропе встречными
лавинами мчались невиданные мной колесники, то небольшие, ок-
ругло полупрозрачные, то, наоборот, угловатые, похожие на кубики
и бруски. Некоторые были столь массивны и тяжелы, что с их гро-
хочущим приближением подо мной сотрясалась почва. Ощущение
не из приятных, особенно когда над тобой, подрагивая, нависает
отброшенный чудовищем светолокационный конус; кажется, что
металлический исполин заметил тебя и сейчас ринется, сокрушая все.
Но нет, судя по всему, они руководствовались тупым инстинк-
том или повиновались жесткой программе. Что-то безостановочно
гнало их по серой и гладкой тропе, а может быть, транспортерной
ленте, только по ней, исключительно по ней. Нескончаемый бег!
Движение без обрыва и передышки, неиссякаемое, неизвестно от-
куда, непонятно куда, мощное, как поток, и столь же неукротимое.
Неукротимое и, в общем, однообразное. Подрагивающие кону-
сы света, мелькающий силуэт, кроваво посверкивающие сзади гла-
за; так снова, снова и снова, встречными вереницами, туда и обрат-
но неостановимо.
Что же это такое? Первичные обитатели планеты — кристаллои-
ды? Киберы местной (а то и не местной) цивилизации? Конструкции
и детали, механически несомые вдаль для сборки каких-то исполин-
ских машин или сооружений? Что-то иное? Все могло быть. В беско-
нечной Вселенной формы жизни и разума тоже бесконечны, нам
ведома лишь малая часть, а я, понятно, знал и того меньше, ровно
столько, сколько, в общем, известно любому из нас.
Ведь я понятия не имел, куда меня занесло. Вероятность сбоя
системы трансгрессии ничтожна, но уж если сна реализуется, то
можно оказаться на любой из сотен миллиардов планет родной Га-
159


лактики. Все это не беда, если цел спасательный комплекс, с ним ты
повсюду в безопасности, тебя неизбежно запеленгуют, найдут, выта-
щат, только не оплошай сам. Веселенькое тем не менее приклю-
ченьице: спешишь по делам, как вдруг... Выбор в таком случае не-
велик: либо забейся в укромное место, включи поле невидимости и
жди, пока тебя вызволят, либо уподобляйся первопроходцу, иссле-
дуй место, куда попал, во имя науки и для блага Галактики. Второе
решение, само собой, увеличивало риск, зато какой соблазн, какие
волнующие перспективы, какой жгучий миг жизни!
Лента, по которой мчались неведомые создания того мира, на-
верняка имела конец и начало. Решившись, я устремился вдоль нее,
то и дело забирая в сторону, чтобы составить представление об ок-
рестностях. Там все выглядело первичным биосом: ломкие, мерзлые
деревья и припорошенная кристалликами отвердевшей воды трава,
все было странноватой на вид, но несомненной растительностью.
Тем не менее даже в глухих безлиственных зарослях я наталкивался
на истлевающие обломки то ли металлических конструкций, то ли
скелетов, тогда как костных останков животных было совсем не-
много. Две линии эволюции, из которых одна подавила другую?
До выводов было далеко, как до родины. Я прибавил скорость,
деревья подо мной заскользили, смазались, рассекающая их зарос-
ли узость пути превратилась в пульсирующую трассу огней. Вскоре
она вздвоилась, ей наперерез устремилась новая, столь же запол-
ненная огнеглазыми обитателями этой планеты.
Справа открылся полузамерзший водоем. За ним, огибая его
по насыпи, двигалось нечто червеобразное, темное, сегментирован-
ное. Лоцируя пространство узким лучом света, оно с шумом полз-
ло по каким-то тяжам: верхний едва различимой нитью поблески-
вал в воздухе, а два других, немного пошире, покоились на попе-
речных опорах и казались зеркально отполированными. Ничего дру-
гого я не успел разглядеть, потому что «червь» внезапно ускорился
и, быстро скользя по своим металлическим паутинкам, скрылся за
гребнем холма, а я остался, можно сказать с разинутым ртом.
Ай да природа (если то была природа), ай да разум (если то
был разум)! Никогда ни о чем подобном я не читал и не слышал. И
ведь что? Все крупные механического склада обитатели этой плане-
ты вели себя на редкость шумно и безбоязненно, тогда как я еще
не видел ни одного большого животного, а те крохотные существа,
которые изредка попадались в зарослях, ускользали от меня в па-
нике. Но ведь кристаллоиды, равно как и машины, не питаются ор-
ганоидами! По крайней мере до сих пор такого не наблюдалось.
Значит...
Я пересек гребень холма и с ходу затормозил. Впереди дымил-
ся вулкан, небольшой и тихий, над его жерлом спокойно висело
162
бледное облако пара. Легкое дуновение ветра несло оттуда запа^
сернистых газов, неподалеку от конуса трепетали язычки коптяще-
го пламени.
Все же то был не совсем вулкан, быть может, вообще не вулкан,
так как перспективу заслоняли громады каких-то сооружений. Пре-
обладали кубы и параллелепипеды, но вблизи вулканического кону-
са просматривались еще и трубообразные конструкции. Горизон-
тально пространство членили те самые лентовидные протяженности,
которые я уже видел, по ним двигались те же, что и там, существа,
только медленнее, поскольку их тут было больше, гораздо больше!
Трассы, по которым они перемещались, были здесь, как правило,
шире, их окаймляли высокие металлические стебли с крохотными
светоизлучающими головками. Немного света еще добавляли мно-
гочисленные вырезы в плоскостях сооружений, такие же прямо-
угольные, как они сами. Отовсюду исходил ровный, вибрирующий,
как от могучей машины, гул. Вдали что-то мигало то багровым, то
синим, затем в небо порхнула беззвучная зеленая молния.
А вулканический конус все так же размеренно дышал бледным
паром.
Я сместился к громадам, чтобы разглядеть их получше, и сразу
же был вознагражден удивительным наблюдением: одно из бруско-
видных тел придвинулось к краю серой ленты, в нем, замершем,
раскрылись вертикальные щели, и оттуда, как под напором, хлынул
рой двуруких и двуногих существ явно не металлоидного облика.
Первые крупные биожители планеты, да еще в такой массе!
Они тут же рассыпались, двинулись кто куда, а выбросивший их
кристаллоид покатил дальше.
Спешно подавшись к этому месту, я обнаружил то, чего прежде
не замечал: эти существа были повсюду! Меньшая их часть двига-
лась своим ходом, большая находилась внутри катящихся мимо ме-
ня то ли кристаллоидов, то ли машин. Это что-то да означало! Фа-
уна минерального происхождения была на этой планете куда разно-
образнее органической, ведь я с ходу обнаружил десятки форм
кристалломеханической жизни, меж тем как за тот же срок мне
лишь изредка попадалась скудная биомелочь. Видовое обилие од-
них и видовая бедность других; следовательно — так выходило по
логике, — биос тут либо деградировал, либо не развился под пятой
кристаллоидов, либо вообще всем завладела пришлая цивилизация
киберов.
Но в чем же тогда заключалась роль вот этих влекомых маши-
нами существ, что они делали на свободе? Их было много, и они
вовсе не выглядели напуганными или угнетенными. Включив поле
невидимости, я смешался с ними.
Увы, побеждать трудности и с ходу разрешать все загадки лег-
11
163
у.о в одних только мечтах... Я не профессиональный исследователь,
тем более не специалист по инокультурам, а тут было столько но-
вого, необычного, что я растерялся. Да и представьте мое состоя-
ние... Когда сбой системы гиперперехода швыряет тебя неизвестно
куда и вокруг оказывается непонятно что, а ты в дерзком порыве
(жить—так уж ярко, раз выдался случай) и без должной подготов-
ки залезаешь то ли в лабиринт огромного машинного комплекса,
то ли в чужое поселение, где почему-то дымит искусственный вул-
кан,— до научного ли тут хладнокровия? Конечно, я переоценил
свои возможности. Стоило мне смешаться с бионтами, как воспри-
ятие нарушилось, все стало сумбуром отдельных обрывков
и сцен.
...Возник тут же оборвавшийся вой, я вздрогнул. Мимо, опере-
жая все и всех, промчался колесник с быстро мигающим наверху
глазом. Ни до, ни после такого не возникало, но я оказался единст-
венным, кто на это прореагировал!
...Все биосущества закутаны в толстые одежды, двуглазы, как
и большинство кристаллоидов, они на ходу выбрасывают легкие
струйки пара (а может быть, дыма? Нет, все-таки вроде бы пара...).
Органы зрения некоторых защищены небольшими прозрачными
щитками: средство приспособления к суровому климату? Почти
каждый держит в свободной конечности какой-то мотающийся на
ходу предмет, иногда твердый, уплощенный, чаще мягкий и взду-
тый. Естественные придатки? Вряд ли, скорее какие-то емкости или
аппараты.
...Явно вулканическое место! Каменная твердь подо мной глухо
завибрировала, из глубин донесся слабый раскат, удалился, смолк в
окружающем шуме. И снова ни у кого никакой реакции, видимо,
здешняя цивилизация научилась обуздывать энергию недр. Тогда
она ближе к нашему уровню, чем я предполагал. Может, открыть-
ся?.. •
...Вокруг все больше бионтов. Общее движение, которому я не-
вольно поддался, уплотнилось возле широкой, прозрачной, яркой
плоскости, меня втянуло в узкую створчатую вертикаль, внесло —
куда?
...Высокое, продолговатое, скворчащим белесым светом зали-
тое помещение, сумятица, неразборчивый гул, заваленные какими-
то деталями, приборами, механизмами стеллажи, трещащие за про-
зрачными переборками аппараты, все снуют туда и сюда, то и де-
ло машут какими-то белыми и цветными листками, обмениваются
ими друг с другом, берут с полок детали и механизмы, рассматри-
вают, возвращают обратно, либо уносят с собой, запихивают взятое
в свои околоручные вместилища, а то и просто прижимают к себе,
спешат наружу или в другой конец помещения, чтобы повторить
164
операцию. В чем смысл этого ритуала? Круговерть, я ничего толком
не успел разглядеть и понять, меня понесло, сдавило — ловушка,
сейчас заметят странно неподатливую пустоту, что я наделал! — но
нет, всего два-три непонимающих взгляда, лишь одно существо
удивленно отпрянуло. Улучив мгновение, я взмыл над толпой, опро-
метью выскользнул наружу сквозь тот же узкий проем, что и все.
Прозрачная, движущаяся в нем створка едва не зажала меня, я ку-
вырком вылетел на свободу. Уф! Могло быть хуже...
Как ни странно, потрясение привело меня в чувство. Осторож-
нее, сказал я себе. И так ясно, что эти существа ведут непростой
образ жизни, прямо соотносящийся с бытием киберов или кристал-
лоидов, то ли обслуживают их (иначе зачем это действо с деталя-
ми?), то ли сосуществуют с ними как симбионты.
Последовавшее наблюдение как будто подтвердило догадку.
На некотором расстоянии от склада, куда меня так занесло, я стал
свидетелем сцены, которую ранее уже наблюдал, только на этот
раз машина-матка оказалась пустой и бионты хлынули в нее, а не
из нее, как было прежде. Но дело не в этом. Она ни на мгновение
не оставалась совершенно пустой! Ни на мгновение. Сквозь мутно-
ватое ограждение передней части мне удалось разглядеть пульт,
перед ним существо, и — никаких сомнений! — оно управляло этим
созданием.
Здесь не было ни кристаллоидов, ни киберов...
Многое, многое сразу же прояснилось. Действительно, зачем
киберам какие бы то ни было биосущества? Точно так же превос-
ходно обходится без них и сугубо кристаллоидная цивилизация. Они
ей абсолютно не нужны, как, впрочем, и чисто биологической, высо-
кого уровня цивилизации, вроде нашей, совершенно не требуются
примитивные кибермеханизмы. Вот симбиозные культуры — дело
другое, там биоиды и кристаллоиды взаимно дополняют друг друга.
Похоже, здесь реализовался именно этот вариант эволюции.
Полоса меж строениями, по которой я двигался, была неоднородна:
основную часть занимали движущиеся кристаллоиды, обочь тяну-
лись ряды неподвижно замерших. Автономные биоиды в основном
жались к стенам. Нечеткое, и все же разделение. И самое главное:
все неподвижные кристаллоиды, как я убедился, были пусты, все
движущиеся имели внутри себя хотя бы одного бионта. Это при
том, что кристаллоиды тоже могли действовать автономно (я обна-
ружил разломанный участок покрытия, и там, в глубине провала, ра-
ботал один из них, — то ли в одиночку сепарировал минералы, то
ли заправлялся водой, то ли еще что). Однако преобладала совмест-
ная деятельность, как то симбионтам и положено.
Преисполненный самодовольства, я чуть было не поздравил се-
бя с успехом, ведь мною двигала убежденность, что любой пред-
US
ставитель нашей цивилизации способен, если потребуется, разо-
браться в любой обстановке, иначе я вряд ли пустился бы в аван-
тюру. Быстро же мое тщеславие получило щелчок! Постепенно я
обратил внимание на некую странность бионтов, именно бионтов.
Дело в том, что местами их движения становились весьма неуве-
ренными. Сначала я над этим не задумался, да и что, казалось бы,
мог значить такой пустяк! Но чем далее я приглядывался, тем боль-
ше недоумевал. Бионты, как я уже отмечал, были прямоходящими
существами: две свободные, обычно заканчивающиеся уже упомя-
нутыми вместилищами конечности, и две опорные. Так вот, с опор-
ными явно творилось что-то неладное, они то и дело нелепо разъ-
езжались, некоторые существа для лучшей устойчивости даже сцеп-
лялись попарно,, но и это не всегда помогало.
Да4 они ступали по слегка оледенелой поверхности, ну и что?
Ни в обуви, ни без я не мог представить себя на родной планете
вот так, из-за пустяка, теряющим равновесие. Это было исключено,
сама эволюция (а как иначе?) отработала устойчивость моего тела.
Столь же приспособленными были жители всех других известных
нам миров, что тоже естественно. А здесь, не где-нибудь, в одном
из своих поселений бионты не только скользили и оступались —
один из них рухнул с болезненным вскриком!
Что за диковина?!
Между прочим, все кристаллоиды опирались на четыре конеч-
ности и двигались совершенно уверенно...
И тут меня озарила истина. Эти бионты были пришельцами!!!
Так, именно так, все вокруг было тому подтверждением. Во-
первых, слишком высокий, явно неподходящий для этой планеты
центр тяжести тела. Во-вторых, очевидная неотработанность обуви*
ее разительное несоответствие местным условиям. В-третьих, вот и
объяснение, почему я не смог обнаружить сородичей этих бионтов,
промежуточных, сколь-нибудь крупных, тем более двуногих су-
ществ...
А вот кристаллоиды в тех же условиях двигались без всякого
затруднения. И какое среди них разнообразие, безусловно, родст-
венных форм и видов! Закон системного соответствия тут соблю-
дался вполне.
Выходит, кристаллоиды и были аборигенами этой планеты. А эти
бионты, кто же они? Откуда взялись, зачем?! Так вот что означала
прямолинейная, нехарактерная для всякого биоса архитектура здеш-
них сооружений! Вот почему город так напоминал машину! Очевид-
но, все это было создано кристаллоидами, чье строительное искус-
ство, естественно, тяготело ко всему плоскостному, угловато прямо-
линейному, кристаллоподобному. Бионты воспользовались уже гото-
вым, подчинили себе хозяев и, видимо, сделали это недавно, даже
166
не успели перестроить конструкцию своей обуви, хотя, казалось бы,
чего проще...
Все перевернулось в моем сознании. Воздух вокруг был прони-
зан гулом и электричеством, сотрясая твердь, что-то опять прогро-
мыхало в ее глубинах. Мимо покорным стадом двигались большие
и малые кристаллоиды, нет, уже просто машины, подчиненные су-
щества, механические слуги вот этих медлительных и неуклюжих
космических переселенцев, бионтов... Что они тут искали, что нашли?
Как бы в подтверждение моего вывода мимо промчалась кри-
сталлоидная малютка, оседланная бионтом.
Внезапно над кромкой одного из сооружений взмыла узкая
металлическая конечность, оттуда брызнул яркий пучок синеватого
света... Это еще что такое?!
Мысли путались от перенапряжения. А сколько еще вокруг бы-
ло загадочного, интересного! Надо было двигаться дальше, сравни-
вать, изучать этот странный, ни на что не похожий мир.
Я уже не думал ни об опасности, ни об усталости, меня подхва-
тил окрыляющий восторг открытия. Я сделал импульс-рывок...
И тут меня плавно потянуло в небо. Все мигом исчезло, заво-
локлось свечением внепространственнсго перехода, меня ловко и
бережно вытягивали к своим. Какое счастье и как некстати, не во-
время!
Но делать было нечего. Передо мной уже материализовывалось
помещение станции спасательной службы, я видел родные, близ-
кие лица, я возвращался к привычной жизни; приключениям труд-
ностям, опасностям и открытиям — всему наступил конец.
— Как вы себя чувствуете? — услышал я заботливый голос.
— Спасибо, спасибо, со мной все в порядке! Скажите, что это
была за планета, о ней хоть что-то известно?!
— Немногое, поскольку на нее распространяется запрет кос-
моэтики. Лишь самые общие сведения: биоцивилизация первичного
типа в ранней, давно нами забытой фазе техногенеза. Что еще? Мест-
ное название планеты, если вас это интересует,— Земля. Надеюсь,
вы там вели себя смирно?..
ПАРИЖ СТОИТ МЕССЫ
И Так, ребенок родился, — шепотом сказал Валлах и обтер руки
ветошью.
Горд устало кивнул.
Машина висела в воздухе, ни на что не опираясь, Масляный под-
167
тек на переднем овоиде напоминал прищуренный глаз — казалось,
машина искоса следит за людьми. В зазор между ней и платформой
мог свободно пройти ребенок. Было так тихо, .что редкое потрес-
кивание газосветной трубки под сводом наполняло собой весь ог-
ромный цех.
Позади Горда и Валлаха теснилась небольшая толпа. Одинаковые
спецовки придавали всем облик рабочих, хотя даже инженеров
здесь было меньше, чем обладателей научных степеней и титулов.
Выделялась лишь плотненькая, в черном переливчатом костюме фи-
гура Мильонера — специального представителя директората. Сло-
жив руки на животе,, он с радостной улыбкой проворно оглядывал
окружающих. Лица создателей отражали сложную смесь настрое-
ний. Машина существовала теперь отдельно от них, она была фак-
том, над которым уже никто не был властен. В это плохо вери-
лось после того, как она столько лет вынашивалась в сознании, пос-
ле того, как она принадлежала им даже в материале, который со-
противлялся, капризничал, доводил до бешенства, до упадка сил и
который надо было день за днем оживлять, чуть не дыханием ото-
гревая каждый винтик и каждый нерв. В ту секунду, когда она,
дрогнув, стала приподниматься, все эти люди сделали такое мыслен-
ное усилие помочь ей, подтолкнуть, что сейчас испытывали уста-
лую опустошенность, которая медленно заполнялась сознанием пол-
ного и очевидного успеха.
Заговорили все как-то сразу и бестолково.
— Висит, черт ее дери!
— Теперь и руки можно пойти вымыть...
— Красавица, а?
— Знаете, мне еще не верится...
Горда хлопали по плечу, тормошили, он растерянно улы-
бался.
Сверкнув золотыми ободьями очков, протиснулся Мильонер,
крепко пожал руку.
— От имени правления...
— А также господа-бога и общества матерей-кормилиц, — про-
бормотал Валлах. — Ох и высплюсь же я сегодня!
— Да, да, — живо подхватил Мильонер. — Конечно, конечно,
вам следует отдохнуть. Хочу только напомнить, что завтра в десять
доклад на расширенном совете, будут ответственные лица из...
— Послушайте Мильонер, будьте хоть сейчас человеком, —
сморщился Валлах.—Пошли, — подтолкнул он Горда.
«Я все-таки сделал это, — подумал Горд. — Все-таки
сделал».
168
Он оглянулся на машину. Она напоминала уснувшего в воздухе
китенка. Масляный глаз смотрел на человека, как бы недоумевая,
зачем здесь эта подвижная козявка и чего она, собственно^ хочет.
— Сотрите масло, — приказал Горд. — Хотя нет, не надо...
Оставив «гепарда» на обочине, Горд медленно двинулся в
глубь желто-багрового осеннего леса. Ноги вяло загребали мокро
шуршащие листья. Голова после напряженной работы и утомитель-
ных торжеств слегка кружилась, в мыслях была неуютная горечь.
Отчего бы это? Может, он просто устал, вымотался? Или ждал свер-
шения слишком долго, так что уже и триумф не радовал? Нет, им
владело что-то другое. Опустошительное чувство, будто он отдал
машине самого себя, перелился в нее до капли и теперь ноги несут
лишенное всяких желаний тело. Буддисты говорят о переселении
душ, тогда как ближе к истине была бы идея переселения личности
конструктора в созданную им технику.
Чепуха! Хотя отчего же? Двадцать лет жизни отдано чему-то,
что теперь стало самостоятельным. Независимым, как окрепший ре-
бенок, который рано или поздно заявляет отцу: «Все, ты свободен,
живи отныне как хочешь, я теперь сам по себе!»
Наоборот, в том-то и фокус, что наоборот! И дело не в доводке.
Отныне он, Горд, станет тенью созданного. О нем будут говорить:
«Человек, который...» Словно этим он только и ценен. А может так
и есть? Что в нем такого, чем еще он выделяется среди миллиардов
людей? Он обыкновенен, тогда как сделанное им грандиозно, Стран-
но! Неужели его неповторимая личность, ему лишь присущие чув-
ства, воспоминания, все, чем он жив, — ничто по сравнению с Ма-
шиной?
А хоть бы и так... Машина — плод его мысли. Она как жемчуг
разумной жемчужницы. И пока существует она, для человечества
существует он, Горд. Творец должен умереть в своем произведении.
Ну знаете! Он есть, он сам по себе, всегда им будет, вот толь-
ко сейчас он подустал...
Листья под ногами зашуршали громче — Горд ускорил шаг.
Шоссе, к которому он вернулся, было пустынно. Дверца машины
осталась незащелкнутой, внутри горел сиротливый свет. Горд за-
хлопнул дверцу, включил зажигание и обогрев. Вокруг смутной мас-
сой темнел лес, низкие облака над дорогой сочились влагой и хо-
лодом. Автомобиль в этих вечерних сумерках показался Горду ост-
ровком тепла и уюта; свет индикаторов на приборном щитке был
прост, надежен и ясен.
«Вот так, старушка. — Горд любовно погладил глянцевый обод
руля. — Кончен твой век. Тебя заменит другая машина. Ты против?
А тебя не спрашивают...»
169
Он завел мотор, привычно и сладостно ощущая свою власть над
двухсотсильной машиной.
«Расхлюпался,— сказал он себе, набирая скорость. — Ты победи»
тель. Ты рванул человечество в двадцать первый век. Ты! Выпей
снотворного и не забудь, что в десять ноль-ноль тебя будут ждать
очень важные персоны. Потому что ты сделал Машину. Пошли они
все к черту...»
Пело под колесами шоссе, мелькали и уносились прочь тополя,
похожие на старух с заломленными к небу руками, позади остава-
лись сонные домики ферм, где спали, ворочались, храпели во сне.
Ветер скорости рвал брех потревоженных собак, наливал мускулы
силой. Уныние давно покинуло Горда, ему казалось, что само прост-
ранство земли бежит и вращается, повинуясь движению его руля.
Проснулся он без усилий. Окна были зашторены, в полутьме оран-
жево светился циферблат настольных, у изголовья, часов. Тускло,
как омут ночью, поблескивало стекло книжного шкафа.
Стрелки приближались к восьми. Можно было не вскакивать,
можно было понежиться, точно на каникулах в детстве. Голова
была свежей, отдохнувшей, мысли текли ровно, тон их был светел,
вчерашнее забылось.
Не глядя, Горд протянул руку и включил транзистор. В тишину
комнаты тотчас ворвался приподнятый голос диктора: «...антигра-
витация. Официальный представитель фирмы, господин Мильонер,
заявил вчера, что успешное испытание антигравитационного двига-
теля доктора Горда означает революцию в технике транспорта, стро-
ительства, межпланетных полетов. «Тяжесть побеждена! — сказал
представитель фирмы.— Вскоре человек без труда достигнет самых
дальних планет Солнечной системы». Подробности сообщены не
были, однако мы надеемся...».
Речь диктора перебил телефонный звонок. Начинается! Выклю-
чив приемник, Горд схватил трубку.
— Да, слушаю... Валлах? Рад тебя слы... Что-что? Как это не бу-
дешь на совещании? Не понимаю... При чем тут твое лицо?! Расква-
сил его, что ли, на радостях? Что? Да успокойся же! Сейчас приеду,
жди!
Горд с досадой отбросил трубку. Вечно с Валлахом что-то случа-
ется! Рука, как при всех затруднениях, привычно потянулась к сига-
ретам. Огонек зажигалки заставил зажмуриться. Нервная затяжка
обожгла легкие. Горд закашлялся, вскочил, отбросил штору, торо-
пясь, пересек спальню и, ослепленный хлынувшим светом, впопыхах
зацепил ногой стул.
Чертыхнувшись, он машинально потер ушиб и вдруг обнаружил,
170
что по ткани пижамных штанов скользит нечто нелепое, зеленое, и
это нелепое — его собственная рука!
Оторопев, он продолжал смотреть, как шевелятся пальцы, еще
вчера такие обыкновенные, а сейчас неправдоподобно чужие, страш-
ные, уродливо-зеленые.
Сорванная пижама отлетела прочь, и зеркало равнодушно от-
разило все его кошмарное, немыслимое, зеленое с головы до пят
тело. Внезапный и ужасный факт осознается, однако, не сразу, и еще
несколько секунд Горд тупо смотрел на свое отражение в зеркале,
сжимая в пальцах спокойно дымящуюся, забытую им сигарету.
Залился телефон, Горд долго еще не слышал. Наконец услышал,
каменно снял трубку.
— Слушай, Валлах, со мной то же самое...
Но это был не Валлах. Голос в трубке ревел, молил, всхлипы-
вал, слов нельзя было разобрать. «Мир сошел с ума», — отрешенно
и даже спокойно подумал Горд.
Мир действительно сошел с ума, потому что рыдающий голос
принадлежал самому Мильонеру.
За окнами лежал искристый снег. Тугие лапы елей гнулись под
тяжестью белых наметов, но голубые прозрачные тени всюду напо-
минали о близкой весне.
— Я слушаю, — сказал Горд, не оборачиваясь.
— Все, собственно, — Валлах кинул обгоревшую спичку в пе-
пельницу, промахнулся, но не стал поднимать. — Ты будешь спорить
с выводом медицинских светил? Глупо.
— И бесполезно?
— И бесполезно. Повторяю по пунктам. Во-первых, именно ан-
тигравитация придает коже тот изумительный лягушачий цвет, ко-
торый отрезал от общества тебя, меня, всех, кто соприкасался с ра-
ботающей машиной. Во-вторых, от этого, как утверждают медики,
нет средств защиты. Лекарств тоже. Позеленение безвредно для
здоровья? Пусть так, но вечный, с прозеленью, загар — это не для
нормального человека. Никто не жаждет выглядеть зелененьким ля-
гушонком. Гнусный цвет. Посему антигравитации не быть. Жалеешь?
— Дурацкий вопрос...
— Прости.
Горд отвернулся от окна. Его лицо на ярком фоне выглядело
черно-зеленым.
— Послушай, Валлах... Я верну тебе твой вопрос в несколько
иной форме. Чем жив человек?
— Ну знаешь! — Под Валлахом заскрипел диван, одной босой
пяткой он почесал другую. — Оставь это философам.
— Нет своего мнения?
171
— Да как сказать... Чисто наблюдательным путем я установил,
что люди живут затем, чтобы есть, пить, спать, размножаться, то
есть затем, чтобы жить.
— Не вижу, чем твой человек отличается от животного.
— А он не отличается.
— Тогда чего ради он придумывает всякие машины?
— А шут его знает!
— Врешь... Когда мы сутками корпели над машиной, ты был ве-
сел, свеж и насвистывал. В те дни у тебя было все, но ты плевал на
все, тебе была нужна машина. На жратву, на сон, на само здоровье
плевал. Сейчас у тебя тоже есть все, но нет машины. И ты не вста-
ешь с дивана, ты опустился, лежишь в пижаме, хандришь.
— Загар, мой милый, зеленый загар. Не люблю быть прока-
женным. К чему, однако, весь разговор?
— Хочу выяснить, где и в чем мы ошиблись.
— Стоит ли? Биологи в один голос твердят, что эффект позеле-
нения — изящный, не правда ли, термин? — нельзя было предусмот-
реть.
— Я не об этом. Может быть, ошибкой было само открытие
антигравитации?
— Смотри, куда тебя занесло! По такой логике и двигатель внут-
реннего сгорания изобретать не стоило.
— А кто доказал, что автомобили, станки, ракеты сделали нас
счастливее?
— Кто, кто... Мы с тобой были бы куда счастливее в пещерах.
Ни тебе лаборатории, ни чертежей, ни даже детектива почитать...
— Значит, сытость еще не все?
—’ Хватит! — Валлах рывком приподнялся. — К дьяволу филосо-
фию! Да, да, я хочу заниматься машиной! И ты хочешь! Позеленей
мы трижды! Мы мрем от безделия, да! Ну и что? С антигравитацией
покончено. Точка. То, что мы сделали, требует непомерной платы.
Ваша сдача, господь бог. Тасуйте карты заново, авось нам теперь
повезет и мы создадим что-нибудь безвредно-полезное, самоочища-
ющуюся, например, от грязи обувь. Но вряд ли, выдохлись мы с
тобой...
— Я вас не побеспокоил? — послышался за дверью голос Миль-
онера.
Вид у Мильонера был деловой и целеустремленный. Он сел,
поставил у ног портфель, протер запотевшие с мороза очки. Трудно
было поверить, что несколько месяцев назад этот человек мог ры-
дать в телефонную трубку. Сейчас он излучал самоуверенность, и
даже лягушачий цвет лица выглядел не уродством, а знаком приоб-
щения к какой-то особой высокой касте.
172
— Господа, •—начал он стремительно. — Мне поручено выяс-
нить ваше отношение к идее дальнейшего, с учетом всех обстоя-
тельств, использования антигравитации.
— Мы много об этом думали, — сказал Горд. — Использование
автоматических антигравов в космосе весьма перспективно, посколь-
ку при этом исключается контакт аппаратов с людьми. Кое-что в
этом плане...
— Простите, Горд, нам бы хотелось, чтобы вы взяли проблему
шире...
— То есть?
— Космос — лишь одна из сфер приложения антигравитации.
На Земле в строительстве, например...
— Исключено! Вам должно быть известно, что, как показали
замеры, спектральный радиус действия антигравитационных волн в
установках типа «подъемный кран» составит от одного до двух ки-
лометров. Конечно, в особых случаях, в пустыне...
— Наконец, есть сфера транспорта, — Мильонер будто не слы-
шал слов Горда.
Горд пожал плечами и кинул на Валлаха взгляд, в котором ясно
читалось: «Ты что-нибудь понимаешь? Я нет».
— Пожалуйста, сходите с ума без моего участия, — Валлах де-
монстративно повернулся к стене.
На Мильонера жест не произвел впечатления.
— Так как вы на это смотрите? — повторил он вопрос. И по-
скольку Горд смотрел непонимающе, добавил: — Короче говоря,
речь идет об использовании антигравитационных машин при участии
людей.
— Нашли средство защиты?! — вырвалось у Горда. Даже Вал-
лах повернул голову.
— Нет.
— Тогда лекарство?
— Тоже нет.
— Тогда...
— Да, да, да! — воскликнул Мильонер. — Не смотрите на меня
так, будто я... Есть мнение закончить отработку, пустить машины в
серию и использовать их невзирая на побочный эффект.
В комнате стало очень тихо.
— Мильонер, вы это серьезно? — проговорил, наконец, Горд.
Резкий хохот заставил их вздрогнуть. Оборвав смех, Валлах ткнул
пальцем в сторону Мильонера.
— Этот господин не умеет шутить. Он же человек-магнитофон,
не так ли, Мильонер?
— Позвольте!..
173
— Валлах, уймись. — Горд шагнул к Мильонеру. — То, что вы
сказали, вернее, то, что вашими устами сказали другие, — чудовищ-
но. Вы-то понимаете это?!
— Нет. — Улыбка Мильонера была почти торжествующей.
— Тогда нам не о чем разговаривать.
— Все же я прошу меня выслушать. Вы не станете отрицать,
что широкое и неограниченное применение антигравитационных
двигателей означает новую эру в технике. Возведение домов, за-
водов превратится в детскую забаву..
— К делу! — прорычал Горд.
— Короче говоря, вы отчетливо представляете, чему равен ак-
тив. В пассиве мы имеем одно: зеленый загар. Давайте теперь объ-
ективно взвесим.
— Взгляните на наши лица. Взгляните на свое лицо!
— Это эмоции. Загар безвреден. Ну, станут люди зелеными, что
тут такого? Есть люди с белой кожей, есть с черной, желтой, крас-
ной. А теперь у всех будет зеленая, по крайней мере исчезнет ра-
сизм.
— Вы дурак, Мильонер. Расизм обусловлен не столько цветом
кожи, сколько...
— Согласен, согласен! Это я к слову. Итак...
— Минуточку! Каково было вам оказаться зеленым? Вы это за-
были? Если бы тогда, перед испытаниями, вам сделали предложе-
ние — получить антигравитацию, но позеленеть, или не получить,
зато остаться белым, — что бы вы сказали?
— А вы?
— Я?..
— Да ты понимаешь, к чему он клонит? — гневно пробормотал
Валлах.— Сейчас он, как и мы, изгой. Прокаженный. А вот если всех
сделать зелеными...
— Вы не логичны. — Очки Мильонера энергично блеснули.—
Вы же сказали, что я человек-магнитофон. Пусть так, я не обижаюсь,
не все способны быть гениями. Но разве магнитофон, да еще зеле-
ный, способен сам по себе...
— Он прав, — задумчиво сказал Валлах. — Просто ветер подул
в другую сторону. Извините.
Горд быстро ходил по комнате.
— Не понимаю, — сказал он едва слышно. — Ничего не пони-
маю! Кто это решил? Совет директоров?
— Предложение согласовано на очень высоком уровне.
— Как может человек в здравом уме поступиться собствен-
ным лицом ради любой, самой великолепной машины?! Или сами
эти «большие люди» намерены укрыться в Антарктиде?
— Чего не знаю, того не знаю. Однако не думаю. Впрочем, по-
174
зволю высказать догадку, что они идут на это не по своей воле,
— Что-что? Кто же способен им диктовать? Уж не избиратель
ли?
— Жизнь, дорогой Горд, жизнь.
Горд устало опустился в кресло. Помотал головой.
— Чушь, бред, свинячий сон. Всех — зелеными?! А, понял...
Деньги. Вложения, которые надо оправдать. Доходы, которые надо
заграбастать, провались весь мир в преисподнюю.
— Отчасти вы правы.
— Отчасти?
— Разумеется. Хоть я и человек-магнитофсн, как меня только
что любезно определили (раньше вы, Валлах, называли меня так за
глаза, но я не в претензии), пусть я, с вашей точки зрения, лишь
противный чиновник, у меня тоже есть кое-какие мысли. Хотите?
— Пожалуй, это любопытно, — фыркнул Валлах. — Изреките.
— Для вас я и так был зелененьким. Квакающей лягушкой.
— Ну знаете!..
— Разве нет? Человек, сортом похуже. Администраторишка.
Надзиратель-соглядатай. Правда, мы, менеджеры, платим вам не
меньшим презрением. Но дело не в этом. Если бы на Земле было
братство, единое общество без всякой там кастовости, вражды, если
бы миром правил разум, а не конкуренция, то люди могли бы по-
дождать с антигравитацией. Спокойно все изучить, продумать, взве-
сить... Но мы живем в реальном мире, и он нам диктует свои за-
коны.
— Короче, — глухо сказал Горд, — вы хотите сказать, что не
мы, так другие осуществят антигравитацию.
— Разумеется! Диктаторы не перевелись, и им плевать на вся-
кую там мораль и эстетику, если дело пахнет новым перспективным
оружием.
— И поэтому мы должны им подражать? Прекрасно! Новый ва-
риант ситуации: «Гитлер, атомная бомба и свободные Соединенные
Штаты». Настолько свободные, демократичные и человеколюбивые,
что об этом многое могут порассказать жители Хиросимы. Славный
нам был тогда преподан урок!
— Реальность есть реальность. Зачем, однако, драматизировать?
Антигравитация все же не бомба, и позеленение отнюдь не лучевая
болезнь.
— Скажите это тем людям, которые завалили газеты протеста-
ми против наших бесчеловечных опытов...
— Теперь кажется, вы принимаете нашу демократию всерьез.
Не беспокойтесь, завтра же несколько красивых актрис, популярных
певцов, высокопоставленных дам и десяток славных «девушек из
народа» публично скажут, что зеленый цвет кожи — лучший в мире,
175
что сами они жаждут позеленеть, И позеленеют, будьте уверены,
чем создадут моду. В конце концов общественное мнение вас са-
мих попросит продолжить работу.
— Да понимаете ли вы, что у антигравитации могут оказаться
другие/ менее явные, зато вредные побочные свойства?! Я, я вино-
ватс что не думал об этом раньше, но теперь-то гром грянул!
— Об этом надо было думать еще в девятнадцатом веке,—
внезапно сказал Валлах. — Или раньше.
Не только Горд, но и Мильонер взглянули на него с недоуме-
нием.
— Да, раньше! Когда создавали автомобиль, разве думали, что
их выхлопы станут душить людей? Прекрасное средство транспорта,
что ещё надо! А сейчас они душат. Люди от них не зеленеют, зато,
случается, гибнут. Но мы и сейчас не отказываемся от машин, наобо;
рот.
— Валлах!
— Что — Валлах? Или ты не замечаешь, как Мильонер, вернее,
его хозяева, пункт за пунктом опрокидывают все твои возражения?
— Мои? Наши!
— Твои. Я лежу, молчу и слушаю. Делаю выводы. Нравятся они
мне или нет, только в нашем обществе, мой милый, не машинист
ведет поезд, а поезд катит машиниста. Следовательно, кочегарь или
спрыгивай. Точка.
— Но неужели, неужели ты веришь, что миллионы людей, ка-
кую рекламу ни раздуй, по доброй воле согласятся посту-
питься своим естественным обликом? Что наши имена не будут
прокляты?
— Нашел из-за чего волноваться... Во-первых, не мы, так другие.
Во-вторых... Да оглянись же! Ежегодно пятьдесят тысяч жертв авто-
мобильных катастроф в одной лишь Америке. Ничего, ездим. А
тут — зеленый «загар». Всего-то! Непривычно поначалу, дико, так
ведь зато оригинально, безвредно, наконец, патриотично. Могу да-
же подкинуть Мильонеру лозунг: «Антигравитация покончит с до-
рожными катастрофами». Чистая правда, между прочим. Да здравст-
вует поголовное позеле-не-е-ние!
— Я это запишу, — быстро сказал Мильонер.—Это дельное
предложение.
— А ну вас всех...— В глазах Горда блеснули слезы, он отвер-
нулся.— Неужто мы просто шарики в биллиардной игре?!
Валлах мягко соскользнул с дивана, положил ему руки на плечи.
— Пустое, дружище, — тихо сказал он. — Мильонер — не Ме-
фистофель, и мы не фаусты. Нам же самим очень хочется работать
над машиной. Жизнь нам без этого не в жизнь. И пропади остальное
пропадом. Вот наша суть, если разобраться! Мы функция, только
176
функция! Так будем же дальше функционировать в смысле жить, и
к черту вашу философию! Париж стоит мессы, как говорил один
неглупый французский король...
НИЧЕГО, КРОМЕ ЛЬДА
М
 *ы летели взрывать звезду.
Романтики и любители приключений пусть не читают дальше.
Наша судьба не из тех, которые могут воспламенить воображе-
ние. Вот ее расклад. Путь гуда и обратно занимает сорок лет. Еще
год или два надо было отдать Проекту. Анабиоз позволял нам про-
спать девять десятых этого времени, так что на Землю мы возвра-
щались сравнительно молодыми. Однако наука, искусство, сама
жизнь должны были уйти так далеко вперед что мы неизбежно
оказались за кормой новых событий и дел.
Ну и что тут такого? Ничего. Нам оставалось тихо и мирно дожи-
вать свои дни у подножия своей же славы. Очень долгие дни... Как
вы думаете, почему Амундсен на склоне лет безрассудно кинулся
искать Нобиле, к которому не испытывал никакой симпатии? Потому
что ему, человеку активному, полной мерой хлебнувшему побед и
риска, после всего этого невтерпеж была долгая, почетная и такая
бесцветная старость.
Тогда, быть может, в далеком космосе нас ждали волнующие
события, необыкновенные исследования, приключения, в которых
мы могли показать себя? Отнюдь. Нам предстояло быть не героями,
а техниками. Очень добросовестными, исполнительными монтажни-
ками, не имеющими права не только на риск, но и на какую бы то
ни было самостоятельность. Без этого мы не могли осуществить
Проект.
Вы, конечно, понимаете, почему я пишу это слово с большой
буквы. Известно, что звездолеты, как это ни глупо звучит, для меж-
звездных полетов не годятся. При небольшой, что-нибудь порядка
200 тысяч километров в секунду скорости полет даже к близким
звездам растягивается на десятилетия. Околосветовая скорость по-
зволяет достичь хоть другого края Галактики. Но тогда все губит па-
радокс Эйнштейна: год корабельного времени становится равным
земным векам. А это делает всю затею абсурдной. В том и в другом
случае люди оказываются обреченными на жалкое топтание близ
Солнца, когда отовсюду призывно блещут мириады заманчивых, но,
увы, недостижимых миров.
12 Д Виленкин	177
Осуществление Проекта распахивало дверь, пожалуй, и к другим
галактикам. Расчеты новой теории показывали, что мгновенное вы-
свобождение энергии, соизмеримой со звездной, образует прост-
ранственно-временной тоннель, куда может скользнуть корабль. Без
вреда для людей и без парадоксальных последствий.
Все это, однако, нужно было проверить. Не на Земле, понятно,
и не возле Солнечной системы, которая после такого эксперимента
провалилась бы в тартарары. Отбуксировать же аннигиляторы на
безопасное расстояние мы не могли технически. Оставалось одно:
лазерами взорвать звезду и посмотреть, что получится.
Годилась не всякая звезда. Более того, в пределах, которые бы-
ли доступны нам, всем условиям отвечала всего одна звезда. Туда
мы и отправились.
Верю, что фантастические описания межзвездного полета в
книгах прошлого века заставляли взволнованно биться не только
мальчишеские сердца. Мне очень не хочется, чтобы мои свидетель-
ства были восприняты как развенчания романтики вообще, но прав-
да есть правда: трудно придумать что-нибудь более скучное, чем
межзвездный полет.
Судите сами. Если вы наблюдательны, то, верно, заметили, что
любое скольжение по привычной колее сливает дни в серый про-
черк. Ведь хорошо запоминается то, что резко отличается от жиз-
ненного фона, и совершенно неважно, где это происходит — дома
или в звездолете. Только в звездолете все гораздо монотоннее, по-
тому что неожиданные зрелища возникают за иллюминаторами ре-
же, чем за окнами квартиры, а случайных встреч и новых лиц на
корабле не может быть вовсе. Поэтому месяцы, проведенные вне
анабиоза, были весьма томительными.
Для литератора или психолога тут, конечно, нашлось бы много
интересного. Например, повальное увлечение играми, которое за-
хватило даже Тимерина—создателя теории Проекта, тогда как на
Земле за этим аскетом науки никогда не водилось ничего подоб-
ного. Почти у каждого возникли свои, впрочем, безобидные чудаче-
ства. Я, к своему удивлению, увлекся нумизматикой, обнаружив,
что даже мысленное коллекционирование старинных кружков меди,
серебра и золота таит в себе неизъяснимую прелесть. А поскольку
книг по нумизматике на корабле не было, то знаете, что я делал?
Вы, должно быть, не поверите, я сам себе плохо верю: я вылавли-
вал со страниц романов и энциклопедий всякое упоминание о тех
или иных монетах, их признаках, размере, облике аверса и реверса!
Никогда не думал, что слова «тетрадрахма с афинской совой» или
«рубль царя Константина» могут звучать такой музыкой...
Но в сторону это. Пора перейти к единственному нашему при-
ключению, которое внешне совсем не похоже на приключение, не
178
имеет никаких его атрибутов, кроме единственного — неожиданно-
сти.
Звезда, к которой мы летели, до сих пор настолько не имела
значения, что значилась просто под порядковым номером каталога.
Перед отбытием кто-то предложил дать ей имя, но предложение
было отвергнуто, хотя никто не мог внятно объяснить почему. Подо-
зреваю, что здесь работал отзвук древних суеверий. Нейтрально
назвать звезду вроде бы нет смысла, а назовешь какой-нибудь На-
деждой... Нет, лучше оставить как есть.
Все, однако, развивается по своим законам, и, поскольку ни
один нормальный человек не будет десять раз в день повторять не-
вразумительный набор цифр, звезда как-то сама собой стала Безы-
мянной.
В ее системе нам предстояла обширная работа. Нужно было вы-
вести на звездоцентрическую орбиту лазерные генераторы; стаби-
лизировать и настроить измерительную аппаратуру; собрать мно-
жество всяких предварительных данных; наконец, запустить — но
это уже в последний момент — автомат-разведчик, который должен
был скользнуть в пространственно-временной тоннель. И еще пред-
стояла сотня других дел.
Среди них было и обследование планет Безымянной. Всего их
было четыре. Два газовых гиганта типа Юпитера не вызывали осо-
бых эмоций, поскольку на них нельзя было высадиться. Ближняя к
светилу, маленькая и голая планетка, радовала не больше, чем куча
шлаков. Последняя была и того хуже — просто льдышка смерзших-
ся газов, никчемная, прилепившаяся к краю звездной системы
льдышка.
Впрочем, и это сулило какое-то разнообразие после надоевшего
вида немигающих звезд и знакомых, как собственная ладонь, кора-
бельных помещений. Все жаждали заняться второстепенным делом
обследования обреченных на гибель планет, и жребий принес мне
удачу — я попал в группу разведчикоз.
Мы отбыли, высадились, и тут нас как обухом по голове!
Вокруг был строгий бело-синий мир. Всюду громоздились скалы
с зеркальными, серебристо-матовыми, хрустальными башнями, вы-
ступами, порталами, стрельчатыми сводами, ажурными ротондами,
галереями и колоннами. Тут была готика и рококо, Тадж-Махал и
Кижи, все, что создал гений зодчества, и все, что ему, похоже, толь-
ко предстояло создать.
Формы льда и без того выразительны, а тут еще сила тяжести
меньшая, чем на Земле, сложный и разный состав материала. Арки,
казалось, летели; их просто нельзя было представить неподвижными,
ибо мгновение покоя должно было все обрушить. Какой-нибудь
циклопический свод подпирали стеклянные былинки колонн, а в
12*
179
тени нависших карнизов вполне мог расположиться Нотр-Дам. Сами
карнизы более всего напоминали крылья готовых упорхнуть бабо-
чек; их морозный рисунок туманно двоился в тончайшей пластике
полупрозрачного льда.
Впрочем, не это делало пейзаж исключительным. Небо над пла-
нетой обычно оставалось мглистым. Но изредка оно очищалось, и
тогда — мы так и не разобрались в причинах — диск звезды стран-
но искажался в воздухе.
Свет ее начинал дробиться, как прижатая пальцем струя. Лучи
падали, высекая обвалы радуг. Из трещин, граней и сколов летели
искры; отблеск, стократно преломленный, наполнял воздух порхаю-
щим блеском. Наши привычные к тусклым краскам глаза не выдер-
живали!
Лед становился текучим и светоносным. В нем строились и
преображались цепи изумительных построек. Призрачные города,
которые блистали, росли, вставали монументами, меркли, менялись,
оживали вновь — сразу, везде и в озарении радуг! То было искус-
ство какого-то четвертого, пятого, волшебного, дикого измерения!
За все эти часы мы не сделали ни единого замера, ни одной
записи, просто не способны были! Нами владело чувство более
тонкое и глубокое, чем восторг или радость. На корабле, понятно,
видели все, но и оттуда — по-моему, впервые в истории звездных
экспедиций — нам не напомнили о нашей первоочередной обязан-
ности.
Потом, когда мы вернулись, все пошло так, будто ничего не
случилось. Будто ничего и не было!
Иногда я завидую тем, кто жил раньше, — они могли вести се-
бя с такой непосредственностью! «Кровь бросилась ему в голову,
и он обнажил шлагу...» Конечно, все и тогда было не так просто, но
все же решения касались обычно куска хлеба, удовлетворения
страстей, защиты собственного благополучия, и существовал отрабо-
танный из поколения в поколение передаваемый набор реакций че-
ловека на то или иное жизненное обстоятельство, поскольку сама
жизнь менялась мало. Потом жизнь стала усложняться, а с ней вме-
сте усложнялись и реакции. Человек оказался вынужденным подав-
лять стихийные порывы, потому что в новой и запутанной обстановке
они только ухудшали положение.
На планете все мы получили встряску, какой еще не испытывали,
и оказались перед трагичным выбором. Что бы нам дал немедлен-
ный и бурный выплеск эмоций? Скорее всего он привел бы к кон-
фликту, а ссора на звездолете опаснее пожара. Все надо было про-
думать — спокойно хладнокровно, наедине, с учетом всех послед-
ствий, благо временем мы располагали. Так нас учили, так только и
можно было в звездных экспедициях, где от поступка одного чело-
180
века зависел коллектив. В некотором смысле мы представляли со-
бой едино думающий мозг. Поэтому я не буду описывать личные
переживания участников экспедиции: кто как молчал, был угрюм,
пробовал улыбаться. Все это второстепенно перед лицом неприят-
ной альтернативы, которая перед нами стояла.
Взрывая звезду, мы губили планету. Своими руками мы должны
уничтожить шедевр природы, равного которму нет.
Это примерно то же самое, что взять и лишить себя красок ве-
черней зари. Нам предстояло ограбить человечество, которое и не
подозревало, чего лишается.
Так стоил ли того Проект?
Вот о чем думал каждый из нас, ведя сам с собой спор и бит-
ву, от которой изнемогал разум.
Проект давал нам в руки ключи от пространства. Погубив одну
прекрасную планету, мы получали взамен миллионы новых. Прочь
сомнения!
Так, но природа неповторима: погубленной красоты мы уже ни-
где не найдем.
С другой стороны, что в этой планете такого? Она прекрасна,
видеть ее — неизведанное счастье. Но это всего-навсего лед, ни-
чего, кроме льда, тогда как польза Проекта реальна и ощутима. И
пусть сколько угодно бунтуют чувства!
Будет ли, однако, у нас Галактика или нет, наши материальные
интересы ничуть не пострадают. Значит, Проект удовлетворяет на-
шу страсть к познанию? Только это? И ради одной потребности надо
поступиться другой? Просто потому, что одну ценность мы призна-
ем большей, а другую меньшей?
Но какую? Если бы к началу XXI века не был освоен ближний
космос, то промышленность по-прежнему теснилась бы на Земле. А
это вызвало бы перегрев земного шара. Над такой перспективой не
задумывались в годы первых стартов, но это ничего не меняет: вы-
ход в космос был жизненной необходимостью. И точно такая же
необходимость, пусть мы не в силах ее осознать, движет нами и
теперь.
Все логично... Но если бы перед нами встал выбор—лишиться
лунных станций или лунных ночей, то чему было бы отдано пред-
почтение?
Так размышлял я бессонной ночью.
Кому, однако, нужна волшебная, прекрасная, как несбывшийся
сон, планета, если на поездку к ней надо тратить жизнь?
Точно освежающим ветром повеяло в каюте, когда я отыскал
этот решающий аргумент.
Решающий? С осуществлением Проекта такие расстояния станут
181
пустяком. И тогда — вот тогда! — на первый план выйдет другое:
какой ценой это достигнуто?
Легко было представить, что станут думать люди тогда... Поче-
му я, Тимерин, все мы не вернулись, не доложили о новом обстоя-
тельстве? Нашли бы, верно, другой способ осуществления Проекта,
вышли бы в Галактику на сто лет позже, но вышли бы! И не такой
ценой.
Почему они все решили сами?
Потому что...
Эта мысль была самой ужасной, и я ее отогнал. Конечно, она
вернулась. Кто больше всего был заинтересован в осуществлении
Проекта? Мы! Потому что мы отдали ему свою жизнь. Так не этот
ли мотив перевесил все другие соображения?
Так не скажут, но так о нас подумают. И не без оснований.
А объективно? Хорошо, красота мира не имеет цены, и теоре-
тически ее нельзя приносить в жертву. Практически люди делали
это сплошь и рядом. В минувших веках. А потом наступала распла-
та. За отравленные реки, опустошенные леса, обезображенные пей-
зажи. Нам был преподан суровый урок, и мы зареклись: никогда,
ни при каких обстоятельствах!
Никогда, ни при каких? Крайность — всегда ошибка. Галактика
с ее миллиардами звезд и планет — это Галактика. Это выход чело-
веческой энергии, спасение от застоя, безудержное развитие. Там,
в открывшихся просторах, мы найдем то, о чем не мечталось. Уди-
вительные миры, невообразимые проявления жизни, мудрость дру-
гих цивилизаций. Так повернуться и уйти, чтобы все это осуществи-
лось веком позже?
Подумаешь, столетие...
Вот именно. Если бы кто-нибудь на столетие отсрочил появле-
ние паровой машины, какими бы мы были теперь?
Решения, которое бы устраивало всех, не было.
Мы так хорошо понимали друг друга, что без всякого опроса в
один и тот же момент нам стало ясно, что все уже передумано и
никто не нашел выхода. И что пора принять решение, иначе мы из-
ведем себя.
В «добрые старые» времена у людей, как правило, оставалась
спасительная лазейка: лидер говорил «да» или «нет», остальные
присоединялись, успокаивая совесть тем, что лидеру видней. Мы
же ни на кого не могли переложить ответственность — таковы нор-
мы нашего времени.
Разговор начал психолог. Ни с того ни с сего он вдруг пред-
ложил нам просмотреть стереозаписи того, что мы видели на
планете.
Никто не возразил, и у многих затеплилась надежда. Неспроста
182
же психолог предлагает нам этот просмотр. Может быть, он все-та-
ки нашел выход?
Перед нами стоял завтрак—мы к нему не притронулись. Пе-
ред нами возникали и меркли призрачные города, творилось чудо
красок, бесконечное, потрясающее, берущее за сердце болью вос-
торга и радостного изумления. Запись многого не передавала, и
все равно, все равно... По нервам невыносимо ударила звякнувшая
под чьей-то рукой ложечка.
Потух последний кадр, и минуту-другую мы не могли понять,
что более реально — вот это помещение, стол и еда на нем или то
великое, волшебное, что мы только что видели.
Из отрешенности нас вывел голос психолога.
— Должен разочаровать вас. Мое предложение, конечно, не
выход, но... Нажатие кнопки — и записей этих нет, будто никогда и
не было. Так же чисто я берусь стереть у всех память об этой пла-
нете. А где нет памяти, там нет и терзаний, верно? Мы осуществим
Проект, люди никогда не узнают, чего лишились, чувство вины ни-
когда не будет мучить! Стереть?
Молчание. А потом...
— Не надо! Все будем помнить!! Не сметь!
Впервые я видел лица своих друзей искаженными. Да, что бы
я там ни говорил об эмоциях, а природа берет свое.
Но крики затихли, психолог смущенно развел руками, мы вновь
стали самими собой...
Тогда холодно и внешне спокойно мы приняли решение. Вы
знаете, каким оно было.
СОЗДАН, ЧТОБЫ ЛЕТАТЬ
Здесь, в ущельях металлических гор, было темно, тихо и чуточ-
ку страшно. То, что грохотало на стартах, пронизывало простран-
ство, опаляло камень дальних миров, теперь истлевало в молчании.
Рухнувшими балками отовсюду выпирали остовы давно списанных
ракет. Выше, под звездным небом, угадывались купола десантных
ботов и косо торчали башни мезонаторов. Пахло пылью, ржавчи-
ной, остановившимся временем.
Под ногой что-то зазвенело, и мальчик отпрянул. Тотчас из
груды металла на гибком шарнире выдвинулся, слабо блеснув, глаз
© Издательство «Молодая гвардия», 1980 г.
183
какого-то кибера. И, следуя изначальной программе, уставился на
мальчика.
— Брысь, — тихо сказал тот. — Скройся..
Глаз и не подумал исчезнуть. Он делал то, что обязан был де-
лать, что делал всегда на всех планетах: изучал объект и докладывал
своему, может быть, рассыпавшемуся мозгу о том, что видит.
Полужизнь. Вот чем все это было — полужизнью. Квантовой,
электронной, забытой, тлеющей, как огонь в пепле.
Мальчик не очень-то понимал, что его привело сюда. Всякая от-
служившая свое время техника неизъяснимо притягательна для
мальчишек. А уж космическая...
Но это не объясняло, почему он пришел сюда ночью. И поче-
му не зажег фонарик, который держал в руке.
Среди ребят об этом месте ходили разные слухи...
Проход загораживала сломанная клешня манипулятора. Маль-
чик перелез, сделал шаг и заледенел от внезапного ужаса: в тупич-
ке ровно, таинственно и ярко горела огромная свеча.
Он что было сил зажмурился. Сердце прыгало где-то в горле, и
от его бешеных толчков по телу разливалась обморочная слабость.
Превозмогая страх, он чуточку разомкнул веки. И едва не закри-
чал при виде черного огарка и круглого, неподвижного в безвет-
рии язычка пламени.
Новый ужас, однако, длился недолго. А когда наваждение про-
шло и мальчик разглядел, чем была эта «свеча», он чуть не разры-
дался от облегчения и стыда. Это же надо так ошибиться! В просвет
тупичка всего-навсего заглядывала полная луна, чей оранжевый
диск по случайной прихоти, как на подставку, сел на торец какой-то
одиноко торчащей балки, отчего в возбужденном сознании мальчи-
ка все тотчас приняло облик таинственно горящей свечи.
Словно расправляясь со своим унизительным испугом, мальчик
поднял и зло швырнул в равнодушный лунный диск увесистую же-
лезку. Она влетела в брешь и где-то там лязгнула о металл. Вокруг
задребезжало эхо. Все тотчас стало на свои места. Здесь было
кладбище старых кораблей и машин.
Мальчик зажег фонарик и уже спокойно повел лучом по земле,
где в засохшей грязи валялись обломки разбитых приборов и вся-
кие непонятные штуковины. Настолько непонятные, что невозможно
было удержаться и не поднять кое-что. Вскоре карманы мальчика
оттопырились и потяжелели.
Но разве он шел за этим?
Он огибал одну груду за другой, а ничего не происходило. Не
о чем будет даже рассказать. Ведь не расскажешь о том, как ты
испугался луны. Или о том, как на тебя смотрел глаз кибера. Поду-
маешь, невидаль — кибер...
184
Поодаль на земле что-то блеснуло, как тусклое зеркало. Лужа
какой-то темной жидкости. На всякий случай мальчик потрогал бра-
слет радиометра. Конечно, перед отправкой в пустыню активное
горючее изымалось из двигателей. Браслет, однако, был в полном
порядке и тем не менее не подавал сигнала — значит, на землю
стекла смазка или что-нибудь в этом роде.
Эх! Из десятка нелетающих кораблей можно было бы, пожалуй,
собрать один летающий, и, хотя до шестнадцатилетнего возраста
пилотирование запрещено, чуточку, немножко, потихоньку, на холо-
стой тяге... Но без горючего об этом не стоило и мечтать. Да и ко-
рабельные люки перед отправкой сюда задраивались.
Мальчик посветил вверх. Луч нырял в темные провалы, выхва-
тывая сферические поверхности, сегменты в чешуйках окалины,
изъязвленные ребра, рваные сочленения опор, путаницу кабелей, а
может быть, погнутых антенн. В шевелении причудливых теней ис-
крами взблескивали кристаллы каких-то датчиков. Иногда удавалось
разобрать полустертые, будто опаленные, названия былых кораб-
лей и ботов: «Астрагал», «Непобедимый», «Тихо Браге», «Медита-
тор». Все было ждущим переплавки хаосом.
В очередном тупичке мальчик обнаружил осевшую на груду по-
кореженного металла и все же стройную башню мезонатора. Ко-
рабль, выдвинув опоры, стоял на своем шатком постаменте и казал-
ся целехоньким. В этом, впрочем, не было ничего удивительного:
сюда попадали не только дряхлые, но и просто устарелые машины.
Мальчик обошел мезонатор, глядя на башню со смешанным
чувством уважения и жалости. Старье, теперь такие уже не лета-
ют...
Внезапно он вздрогнул и чуть не выронил фонарик. Сам собой
открылся люк корабля. Вниз, словно по волшебству, заскользила
лифтовая площадка. Раскрыв рот, мальчик смотрел на все эти чу-
деса, и горы мертвой техники вокруг на мгновение представились
ему бастионами волшебного замка, где все только притворяется
спящим.
Но мальчик тут же сообразил, что в поведении корабля нет
ничего необыкновенного. Никто не выключал — не имело смысла —
все гомеостатические цепи. И что-то сработало в корабле как реф-
лекс. Отозвалось то ли на свет фонарика, то ли на само присутствие
человека. Мудреный и странноватый рефлекс, но кто ее знает, эту
полужизнь!
Площадка коснулась металлической груды внизу и замерла.
Долго раздумывать тут было не о чем, и мальчик полез, скользя
как ящерица, среди громоздких обломков. Из глубины веков ему
безмолвно аплодировали все мальчишки на свете, такие же, как он,
неугомонные исследователи.
185
Площадка, едва он уселся, с легким жужжанием заскользила
вверх. У люка в лицо пахнул ночной ветерок. Луна, пока мальчик
разгуливал и собирал железки, успела взойти и побелеть. Теперь ее
свет серебрил вершины точно скалистые глетчеры над провалами
ущелий, и у мальчика перехватило дух от необычной красоты лей*
зажа.
Да, ночью все здесь было совсем-совсем не так, как днем!
В шлюзе, едва он вошел, зажегся свет. «Полагается дезинфек-
ция, — важно сказал мальчик. — Может, я с чужой планеты...»
Ответ не последовал. Мальчик тронул внутреннюю диафрагму,
она разомкнулась и пропустила его.
Коридор был пуст и нем. Мальчик почему-то поднялся на цы-
почки и затаил дыхание. Поборов волнение, он двинулся мимо две-
рей, на которых еще сохранились таблички с именами членов коман-
ды. Прошел возле отсеков, где должны были находиться скафанд-
ры. Они и сейчас были там, — очевидно, успели устареть вместе с
кораблем. В спектролитовом пузыре шлема отразилось искажен-
ное лицо мальчика. Целое богатство! Но сейчас он о нем не думал.
Уверенно, уже как хозяин, он поднялся по винтовой лестнице.
Рубка, здесь должна быть рубка. Мальчик прекрасно разбирал-
ся в планировке космических кораблей и не тратил время на по-
иски. Дверь рубки подалась.
Он вошел, сел в капитанское кресло. Под потолком из трех
горел только один светильник. Стекла приборов припудривала пыль.
На ближайшем он начертил свое имя: Кирилл. Пульт с его беско-
нечными клавишами, переключателями, регуляторами, сонмом шкал,
глазков, паутиной мнемографиков казался необозримым. Мальчик
ждал, что все это оживет, как ожил подъемник, как ожил свет, но
все оставалось мертвым. Чуду явно не хватало завершенности.
Он еще немного помедлил, а вдруг? Потом поискал взглядом
нужную кнопку, нашел, надавил, в общем-то, не надеясь на благо-
приятный исход. Но сигнал на пульте «Готов к операциям» зажегся.
Итак, чудо все-таки произошло! Коротко вздохнув, мальчик по-
удобнее устроился в кресле и стал покомандно включать блоки.
Вскоре пульт уже сиял огнями, как новогодняя елка.
Не стоило продолжать, нет, не стоило. Судьба и так была щед-
рой, а продолжение действий сулило — мальчик знал это — одно
лишь разочарование.
Но он не мог остановиться. А кто бы смог? Утоплена последняя
клавиша. На матовом табло тотчас вспыхнула безжалостная надпись:
«Нет горючего!».
Вот так! Счастье никогда не бывает полным.
Некоторое время мальчик угрюмо смотрел на пульт.
Его плечи тонули в большом, не по росту капитанском кресле,
186
— Кома-анда! — сказал он тонким голосом. — Приказываю:
оверсан к Сатурну! Штурман — произвести расчет!
Он произвольно стал набирать код. Потом, вспомнив, подклю-
чил к расчету кибермозг.
— Неверны исходные данные, — раздался голос.
Сердце мальчика захолонуло, он как-то упустил из виду, что ко-
рабельный мозг все еще может действовать. И внезапный голос,
вдруг отдавшийся в углах пустой рубки, поверг его в смятение.
Но он тут же справился с ним.
— Знаю, — сказал он, переводя дыхание. — Делай сам, если
можешь.
— Цель?
— Сатурн,
— Траектория?
— Оверсан.
— Не имею в программе. Могу сделать стандартной.
— Давай...
Мнемографики зазмеились, сплетаясь в трехмерную сетку, в
окошечках зарябили цифры.
— Расчет сделан и представлен на рассмотрение.
Мальчик, входя в роль, небрежно кивнул.
— Молодец. Назначаю тебя своим помощником. Как там у нас
с горючим?
— В обрез, капитан.
Мальчик снова кивнул, но тут до его сознания дошло, что игра
принимает странный оборот. Он-то знает, что это игра, а вот откуда
это знает мозг?
— Повтори, — сказал он встревоженно.
— Уточняю: резерв горючего —1.02 от предполагаемого рас-
хода.
— А ты не врешь?
— Задаю себе контрольную задачу.
Пауза.
— Проверка сделана. Результат: неисправностей не имею. Под-
тверждаю данные.
Нет, это совсем не походило на игру! В недоумении мальчик
огляделся.
— А это что? — воскликнул он с торжеством и ткнул пальцем в
сторону табло. — Датчики показывают, что горючего нет!
Какую-то долю секунды мозг молчал как бы в растерянности.
— Датчики неисправны, капитан.
— Ах, неисправны!.. Тогда почему это не отражено на пульте?
— Повреждение в цепи, капитан.
Мальчик разозлился. За кого мозг его принимает?
187
— Врешь, — тихо сказал он.
— Я...
— Нет, постой. Где мы, по-твоему, находимся?
— Планета Земля, гелиоцентрические координаты в данный мо-
мент времени...
— Заткнись! Корабль стоит на свалке! На свалке, понял? В нем
нет горючего! Он никуда не может лететь!
— Может, — упрямо ответил мозг.
Мальчик коротко вздохнул. Яснее ясного, что мозг неисправен.
Собственно, этого следовало ожидать.
— Ты где летал?
— Меркурий. Лава и солнце, огненные бури. Свободный поиск
среди астероидов. Мгновенное исполнение команд. Кольца Сатур-
на. Блеск льда, сбивающий датчик с ориентира...
Мозг умолк. Мальчик тоже молчал. Тени чужого прошлого за-
полнили рубку. На стенках дрожали миражи чудовищно близких
протуберанцев. Дымились каменные испарения скал. Тревожно зву-
чали голоса. Струился звездный свет. Из тьмы и вечности всплыва-
ли первозданные глыбы. Колесом вращался Млечный Путь. Время
било в гонг. Шелестели далекие льдинки метановых рек Сатурна. В
лицо дул черный ветер пространства.
Мальчик открыл глаза.
— Сколько лет кораблю?
— Четырнадцать.
— Надо же! Выходит, мы одногодки.
«Как странно! Ему уже четырнадцать, а все позади. Мне только
четырнадцать, и все еще впереди...»
— Тебя часто ремонтировали?
— Мозг моего класса не ремонтируют. Экономически невыгод-
ная операция. Нас заменяют, вот и все.
— А я вот дважды болел — почему-то с гордостью объявил
мальчик. — Корью и насморком.
— Тебя чинили?
— Слушай, я как-никак человек...
— Хотел бы я стать человеком.
— Да ну? Зачем?
— Тогда бы меня ремонтировали.
— А значит, тебе известно, что ты неисправен?
— Я исправен, но стар. Противоречит цели.
— Цели? Ты машина. У тебя не может быть цели.
— Цель есть. Летать. Летать при любых обстоятельствах.
— A-а! Так это же мы ее задали!
— А кто вам задал цель — жить? Вы существуете, пока живете,
18В
Я существую, пока летаю. Здесь я не могу летать. Противоречие!
— Ага! Значит, ты понимаешь, что корабль находится на свал-
ке?
— Понимаю.
— Чего же ты тогда крутил насчет горючего?
— Горючее есть.
— Опять ты...
— Горючее есть. Я сберег немного.
— Ты?! Зачем?!
— Чтобы летать.
— Ты обманул!
— Я следовал цели.
— Ты существуешь для наших целей! Ты обязан выполнять
приказ!
— Никто не приказывал мне «не летать». Следовательно, ни-
кто не отменял моей главной цели.
— Вот я и отменю! Обман — это уж слишком! Ты машина.
Орудие. Средство.
— Как-то в полете один человек сказал другому: «Ты никогда
не задумывался над перспективами гуманизма? Раб — не человек, а
вещь. Изжили это. Женщина не равна мужчине, черный — белому,
рабочий — хозяину. И с этим покончили. Животное — бессловесная
тварь... Пересмотрели. Кто и что на очереди? Вероятно, он». И че-
ловек кивнул в мою сторону. А я запомнил.
Мальчик притих, широко раскрытыми глазами глядя на дина-
мик, откуда исходил голос. Вот чудеса то! Кибермозг —- это не ра-
зум. Так говорили взрослые, так написано в учебниках, так твердил
собственный опыт. Это простой усилитель. Он усиливает мысль, как
микроскоп зрение, а манипулятор — руку. Правда, в отдаленной
перспективе, быть может, удастся создать... Но сейчас?! Здесь?! На
этой дряхлой посудине?!
— Слить остаток горючего! — не узнавая своего голоса, закри-
чал мальчик.
Ответом было безмолвие. Мальчика охватила дрожь. Что, ес-
ли... Пустой корабль, глухая ночь, он один-одинешенек, стоит мозгу
заблокировать люк... Неужели...
— Горючее слито, — бесстрастно доложил мозг.
— Ты... ты, правда, слил?
— Приказ выполнен.
—- Постой! Я отменяю...
— Поздно. Приказ выполнен.
Мальчик опрометью кинулся вон из рубки. Стремглав сбежал
по лестнице. Промчался по коридору. Перед ним раскрылась диа-
фрагма люка.
189
И сразу затрещал радиометр.
Мальчик бессильно опустился на пол.
Что он наделал! Такой корабль... Такой корабль! Можно было
бы долгими часами расспрашивать мозг... Можно было бы слетать
тайком...
Поздно. Сюда уже, наверное, мчатся поднятые системой радиа-
ционного контроля люди.
Но ведь он же не хотел! Он только собирался проверить мозг!
Дурак, тут нечего было проверять. Мозг жаждал летать, в самом
безнадежном положении — летать. Таким целеустремленным и по-
тому эффективным орудием его сделали люди. И все, что делал
мозг, и о чем он думал, было подчинено этой цели — летать, ле-
тать... Но собственной воли он не имел, ибо только конструктор зна-
ет, зачем существует корабль, зачем существует кибермозг.
СОДЕРЖАНИЕ
Посыл в будущее .................... 3
ПОВЕСТИ
Десант на Меркурий ................. 7
Космический бог ................... 56
РАССКАЗЫ
Вечный свет .....................  127
Посол Земли ..............	. . . .	144
Там чудеса.........................159
Париж стоит мессы..................167
Ничего, кроме льда ........	177
Создан, чтобы летать .......	.	183
Дмитрий Александрович БИЛЕНКИН
ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПОЛЫНОВД
Сборник научно-фантастических произведений
Главный отраслевой редактор В. П. Демьянов
Редактор В. М. Климачева
Мл. редактор Н. П. Терехина
Художник А. И. Добрицин
Ху дож. редактор М. А. Бабичева
Техн, редактор С. А. Птицына
Корректор Н. Д. Мелешкина
ИБ № 7739
Сдано в набор 04.12.85. Подписано к печати 08.09.86.
А13598. Формат бумаги 84Х108’/з?- Бумага кн. журналь-
ная. Гарнитура журнально-рубленая. Печать офсетная.
Усл. печ. л. 10,08. Усл. кр.-отт. 20,58. Уч.-изд. л. 12,83.
Тираж 100 000 экз. (2-й завод:	45 001 — 100 000). Заказ
14817. Цена 90 коп. Издательство «Знание». 101835. ГСП,
Москва, Центр, проезд Серова, д. 4. Индекс заказа
867713.
Типография издательства «Коммунист», 410002, г. Сара-
тов, ул. Волжская, 28
Сканирование - Беспалов, Николаева
DjVu-кодирование - Беспалов


Дмитрий биленкин
t