РОМАН-ЭССЕ

И эт о вот ч то означало:
Все человечество кричало
И в и с ступлен ии з в а л о
И з быть соде я н н ое зл о . . .

Вольфра лt ф о н Эшенбах
«П а р ц и ф а л ь»

МОСКВА

•

COBETCKHJI

ПЖАТЕЛlt

-

f983

Р2
Г49

Л. Г инзбург (1921 -1980) ш и роко известен
чит ател я м как п оэт, переводчик, а втор публици­
стических книг «Цена п е пл а», «Бездн а » , «Поту­
сто р онние встреч и » и др.
« Р а з билось л и ш ь сердце мое . .. » - это по­
следняя р абота п и сателя, з а конченная перед с а ­
мо й его с ме ртью.
Рассказывая о себе, а втор показывает, как
обстоятельства жизни, соеди нившись с особым
строем его п и с а тел ьского дарования, вели его к
перевода м н емецко й поэз и и - к делу, которое
ст ало не только е го профе ссией, но и п р и з ванием ,
судьбой.

Художник Влади.�rир ФАТЕХОВ

г

4702010200-243
23-83
083(02)-83

© Издательство
«Советский
шrсатель»,

1983

г.

ОТ АВТОРА

О чем эти записи? Рассуждения о труде переводч и ка
поэ зии? Страницы воспомина ний? Серия литературных и
житейских новелл? Затрудняюсь ответить ...
Любая человеческая л ичность, как бы ни была о на угне­
тена заботами повседневности , в мещает в себя весь м и р ,
и сто рический опыт поколений, причастна к высочай ш и м
понятиям. Земное и духовное начал а переплетены в жизни
и в каждом из н ас, ежесекундно проникают друг в друга.
Дух, вырываясь из-под ярма бытия, устремляется ввысь ,
и о н же, силой земного притяжения, возвращается к н а м н а
землю. Именно этой причудливой диалектикой объясняется
жизненность и одухотворенность искусства .
Жизнь пе реводчика тысячелетней поэзии показалась м не
н аиболее удобным объектом для наблюдения этих диковин­
ных пе реплетений и взаимосвязей. В силу одного своего
призв а ния он обязан вобрать в себ я культуру, мысль, опыт
столетий и он же должен себя самого - м аленькое свое ,
частное, сформи рованное временем человеческое «Я» - как
бы отдать «вечности», непрерывному потоку и стории.
«Я н амерен п исать не автоб иографию, но и сторию своих
впечатлений; беру себя, как объект, как лицо совершенно
постороннее, смотрю на себя, как на одного из сынов из­
ве стной эпохи»,- обольщал себя в своих «Воспоминаниях»
Аполлон Григо рьев.
Едва ли кому-либо удавалось добиться подобной объек­
тивности. И все же, говоря о себе самом, предаваясь тем
или иным, подчас рвущим сердце личным воспоми на ниям,
я стремился выявить пугавшую меня самого таинственную
связь времен, сходство множества судеб, единую зависи­
мость л юдей о т обстоятельств и прихотей Времени, единую
н ашу ответственность перед ними ...
5

В ПОИСКАХ СВЯТОГО ГРддЛЯ
1
«Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ве­
дая стыда, как желтый одуванчик у забора, как лопухи и
лебеда»,- сказано в известном стихотворении Ахматовой.
А переводы? Из чего произрастают они?
О, конечно, мы знаем: из высокой потребности выска­
заться посредством перевода, устами другого автора, про­
пустив себя через него (а не только его через себя!), из
желания по ведать своему читателю то, что в подлиннике
потрясло вас самого, из необходимости или жажды откры­
вать неоткрытое, неведомое... Но все это - общие положе­
ния, это известно.
На самом деле переводы, как и стихи, непременно рож­
даются из с ора повседневности, из сора жизни, из сора
неприбранного человеческого бытия. При этом побудитель­
ные причины для начала работы могут быть совершенно
разные: увлеченность темой, вдохновение, издательский
заказ...
Немецкие народные баллады я начал переводить, сле­
дуя урокам Маршака, влюбленный в его шотландские и
английские народные баллады, в рамках его школы. Но
хорошо помню, как, прочитав в «Иностранной литературе»
Франсуа Вийона в переводе Эренбурга, с его же предисло­
вием, испытал непреодолимое желание прикоснуться к при­
чудливому средневековому миру, вдохнуть острый аромат
старины, ощутить строптивость свободной поэтической лич­
н ости. Такому восприятию в немалой степени способство­
вала и вступительная статья - одно из ярких эренбур­
говск их эссе на историческую тему.
Эта журнальная подборка стала своего рода толчком
к работе, сыгравшей важную роль в моей литературной
биографии. Внутренняя тема была подсказана, оставалось
6

найти материал, которым и явились немецкие народные бал­
лады, добытые из многих источников и составившие неболь­
шую книжечку.
В первой своей работе над немецкой стари ной я о пирался
и на пастернаковский перевод « Фауста», с его особым
ощущением темных закоулков средневекового немецко�:о
мышления и закоулков средневековых немецких городов :
попав в 1 956 году впервые в Лей пциг и Веймар, я узнал
па стернаковские строки ...
Еще до немецких н ародных баллад в моей жизни про­
изошла встреча с молодым Шиллером, с его ранней лирико й,
:;i затем - с «Лагерем Валленштейна». И все же я считаю
эту встречу всего лишь ( вернее сказать, не «всего лишь»,
а прежде всего) школой для дальнейшего продвижения
вглубь. Надо было вникнуть в Шиллера , чтобы потом по­
пытаться понять и народные баллады, и поэзию Тридцати­
летней войны, и лирику вага нтов. Шиллер приоткрыл мне
то, что име нуется немецким духом, немецкой субстанцией,­
тайну немецкого поэтического воображения.
Но из чего рождаются переводы? Как они возника­
ют? Я еще опишу подробно свои мучения, связа нные с пе­
реводом шиллеровского стихотворения «Раздел земли».
Всего лишь одно словцо - отделяемая приставка «hin» определило тогда и нтонацию стихотворения, судьбу перево­
да, а может быть, и всю мою дальнейшую переводческую
судьбу. Я понял, что, из какого бы «сора » переводное
стихотворение ни росло, вначале все равно должно стоять
слово подлинника.
«Переводя, смотрите не только в бум а гу, но и в окно»,­
справедли в о н а ставлял переводчиков Маршак, предосте­
регая их от мертвой академической книжности.
Однако из этого вовсе не следует, что, «глядя в окно»,
можно з абыть про «бумагу», то есть не контролировать себя
с помощью слова ря, точного знания текста, не располагать
необходимыми л итературоведческими, историческими и про­
чими сведе ниями . В переводе п оэзия встречается с ф илоло­
гией, вдохновенный порыв - с кропотливым исследованием.
Даже на высшей точке вдохновения переводчик в ынужден
остерегаться, что его может унести далеко в сторону от
подлинника, от материи первоисточника.
Все это, разумеется, не сни мает главного требования к
перев одам и переводчикам : таланта, а ртистизма, поэти­
ческого 0liзящества . Перевод, несомненно, является формой
7

л итературоведческого исследования, но только в том случае,
если он художественно состоятелен.
В свой че ред поэт чувствует себя намного свободнее, если
о н в достаточной степени оснащен зна нием . Право на твор­
че скую вольность, на дерзание, на смелый и неожидан­
ный ХОД дает ЛИШЬ ПОЛНОе И в сестороннее владение орИГИ­
НаЛОМ.
Одно связано с другим.
Я переводил ра ннего Шиллер а - «Мужицкую серена­
ду», «Вытрезвление Бахуса», мне надо было выявить
и обосновать фольклорную подоплеку его юношеской лири­
ки, пробиться не к мра морному божеству, не к Шиллеру
бюсто в и па мятников, а к молодому белобрысому лекарю:
нигде так не чувствуешь Шиллера , как на убогом чердаке
его дома в лейпцигском предместье Голис. Но чердак так
бы и о стался музеем, если бы в первооснове восприятия не
лежали ш иллеровские стихи, с их неповторимым л адом,
лекс икой, строфикой ...
В переводе «Ла геря Валленштейна» встреча переводчика
с а втором шла как бы с другого конца . В этой работе
ожил о пыт моих шести с половиной а рмейских лет. Я слышал
р ж а ние коней, скрип повозок, байки полковых балагуров,
р ассудительную речь бывалых солдат. Да, конечно, я пере­
водил не кого-нибудь, а Шиллера , дышал Германией, не­
мецкой музой, п олюбившимся мне «книттельферзом» немецким раешным стихом. Но при мне, со мной были и
приамурские сопки, землянки, мои товарищи, с которыми
я служил. В шиллеровский текст стали входить: «стрель­
бище», «ка раульная будка», «поверка » . Расстрига - капу­
цин в своей по:rешной проповеди кричал : « ... в бога мать ! » дричем делал это в достаточно верном соответствии с тем,
что о н произносил в подл иннике. Отчаянная бесшабашность,
грубость, щемящая нежность, подневольность и повышен­
н ое чувство собственного достоинства - все, что переrvrеша­
л ось в жизни, было записа но Шиллером в его народной
др аме.
Р а бо тая, я меньше всего думал о литературове�ческих
определениях, но, заканчивая тот или иной эпизод, всякий
р аз заглядывал в п особия, чтобы не ошибиться в трактовке
о бразо в, в реалиях или в передаче особенно важных мест,
вплоть до фо рмул, ставших в немецком оригинале класси­
ческими.
Я убежден, что каждый перевод не может не содержать

в себе внутренней темы, которую привносит в свой труд
переводчик, нет перевода без «сверхзадачи ».
Темой немецких народных баллад было для меня гармо­
ническое согласие с жизнью, присущее народному мышле­
нию. В лирике вагантов я читал буйство, протест, активное
неповиновение мертвым догмам, канонам, противопоставле­
ние радости жизни унылому, бездушному и ханжескому
«порядк.у», который на самом деле есть высш и й беспорядок
и вакхан алия ...
Переводы «растут» не ср азу. Между текстом и серд­
цем переводчика может годами не возникать никакого кон­
такта.
«Марата» Петера Вайса я не мог прогрызть около двух
лет, хотя присаживался к столу, чтобы начать перевод,
почти ежедневно. И только однажды, внезапно найдя не­
ожиданную рифму : «театра - психиатра », зажегся так,
что перевел пьесу з алпом, з а месяц.
Поэзия немецкого барокко (XVI I век ) , работа, которой
я из всего, что сделал, придаю едва ли не главное значе­
ние, о ставалась мне долгое время неизвестной, пока на нее
не обратил мое внимание Стефан Хермлин. Точно могу ска­
зать, где и когда это было : в доме у Марга р иты Алигер
7 ноября 1 960 года. Он н азвал мне несколько источников и
среди них книгу Бехер а « Слезы отечества» - антологию
немецкой поэзии XVI-XVI I веков.
Я стал читать т о, чем потом жил - ничего другого дел ать
не мог, только переводил эти стихи,- но тогда глаз даже
не о становился ни на чем, скользил по страница м , не было
ни одного стихотво рения, которое хотя бы одной строкой
просматр ивалось как будущий перевод, пока в 1 96 1 году,
глубо кой зимой, в дни тяжелой болезни моей матери,
не зацепился за строчку сонета Грифиуса - «Мы все
еще в беде, нам горше, чем доселе . .. », не сцепил ее с дру­
гой ...
Так началась книга «Слово скорби и утешения» - рабо­
та, пр актически завершенная лишь в 1 973- 1 975 годах.
В подлиннике содержались р азмышления о судьбах Е вропы,
о п агубе войны и отчаянно м ей противодействии. Но ведь
не только о войне и о м и ре шла здесь реч ь. В стихах
XVI I век а сама война представала как наказание челове­
честву за его слепоту, за греховность, за своекорыстие.
Ставился вопрос: б ыть или не быть, жить или не жить,
а· если жить, то как: в р абстве, в глупости, в темноте или
9

в свободе, в любви, в созидании земных благ? Ставились
большие, кардинальные вопросы жизни и смерти не только
отдельного человека, но и всего человечества, сопричастного
каждому отдельному человеку, причем ставились неистово,
мощно. ..
Име нно этим меня з ахватила поэзия немецкого барокко,
и в пе реводы я «вбивал» именно эту - уже не только Гри­
фиуса, Опйца, Флеминга, Гергардта, но как бы и свою идею ...
Справедливо говорят: важно побывать в стра не поэта
или на месте действия произведения, которое переводишь.
Р аботая над поэзией XVII века, я побывал, кажется, на
местах всех главных сражений Тридцатилетней войны: ви­
дел и Белую гору в П раге, и сожженный когда-то войсками
генерал а Тилли Магдебург, выдержавший осаду Штраль­
зунд, города Силезии, поле битвы под Лейпцигом, в Лют­
цене, где убили шведского короля Густава-Адольфа, кусок
земли, которы й и сейчас еще принадлежит шведскому пра­
вительству и куда ежегодно на торжественную церемонию
съезж аются шведы, видел замок в Хебе (Эгере) , где был
заколо т Валленштейн, и даже трогал рукой наконечник ко­
пья, которым его закололи ...
В музеях хр авятся ржавые ядра, пищали, железные,
с потайными з а мками сундуки войсковых казн·а чеев, вет­
хие, выцветшие шта ндарты . . . И все это, включая, конечно,
архитектуру барокко, нужно было увидеть, все это позже
мне пригодилось. Но гораздо важней было проникнуться тем
тревожным мироощущением, которое и спытываешь, стран­
ствуя по городам и дорога м Европы, приобщаясь ко мно­
жеству судеб, из которых складывалась единая европей­
ская судьба. История здесь взывает к современности: вгля­
дись в мои памятники, в мои могилы, в мои шрамы! .. Да
не пройдет для тебя бесследно мой опыт! ..
Я пс реводил поэтов XVI I века, с их пред9стерегающим,
гражданственным пафо сом, рожденным в пламени Трид­
цатилетней войны, передо мной вставали «священные камни
Европы »: не только а крополи и колизеи, но сизые, сирене­
в ые, серые евр опейские к�менные улицы - дом к дому, бу­
лыжник, б русчатые мостовые. Европа в сЯ каменная, и
«свяще нные камни» - не одни лишь соборы и королевские
замки, но и набитые л юдьми каменные дома, которые могут
вдруг рухнуть, если их не защитить,- посыплются стекла,
погаснут витрины, сгорят книги ...
10

Строки «барочных» стихов словно корчились, кривились
о т боли - не о т этой ли боли их дисгармоничность?
И все же одного этого ощущения для перевода было не­
достаточно.
В лирике барокко о собенно важно воспроизвести приме­
ты стиля - такие, например, как эмблематика , колоризм ,
звукопись. В стихах имитиро в ались шум дождя, ветра, пу­
шечная пальба, треск фейерверка. Были стихи, ка к бы на­
писанные красками - рыжие строки осени, холодная белиз­
н а зимы. Стихи изобиловали эмблемами : « . . .замшел ая сте­
н а, пещера, череп, кость. . . »
Конечно, у переводчика нет ящика с приема м и , с
«изобразительными средствами». Как и о ригинальный поэт,
он берет их из жизни, из о кружающего мира, с той лишь
разницей, что берет только по велению подлинника .
В стихотворении Зигмунда фон Биркена «Осенняя песнь
Флоридана» нужно было передать грохот телег, стук пада­
ющих на землю плодов, звуки и цвета урожа йного празд­
ника ...
Был теплый и влажный, серый сентябрьский день. Бе­
зуспешно проведя несколько часов за письменным столом,
я вышел на улицу. В голове вертелись обрывки немецких
строк.
У овощной палатки разгружали виноград, яблоки, ра­
бочие с грохотом ставили на землю дощатые ящики. Про­
громыхал, подпрыгивая, грузовик с надписью на борту
«убо рочная» . . .
Неожиданно пришедшее слово «громыхать» сделалось
ключевым. Застывшие в тисках оригинала строки сдвину­
лись, пошли:
Загромыхали телеги, подводы.
Ну-ка! )l(ивей ! Начинаются роды!
Все на сносях . И поля, и сады
Ждут не дождутся м гновенья рожденья:
С а м Флоридан собирае т плоды! ..
.

.

Откуда берется лексика перевода, и з чего она склады­
в ается? Неужели перевод есть только перевод значений, или
в него входит собственный словарь переводчика, накоплен­
ный за жизнь, в повседневном быту, вычитанный из книг?
Есть професс ио нальное свойство схватывать свежее слово
на лету, выдергивать его из читаемой книги .
Совсем мальчишкой в дурацкой частушке я услышал
11

словцо «скида вать»... Прошли года, я переводил состоя­
щую из забавных трехстиший народную балладу о том , как
солдаты зашли погреться в корчму. В одно из трехстиший
н адо было уложить такое примерно содержа ние : солдат
снимает с себ я снаряжение, хозяйка наливает ему вина и
подно сит жа реную рыбу.
Я бился над эти ми тремя строчками бесконечно, вертел
их и т ак и сяк - ничего не получалось.
Однажды я ехал по Пи роговке, вдали золотились купола
Новодевичьего монастыря . . . «Хозяйка нал ила вина ... » ,
�вин а хозяйка н алила . . . » , «Вина хозяйка подает .. »
И вдруг из глубины подсознания вынырнуло то забытое, по­
ге рянн ое, оказавшееся спасительным слово:
.

Солд ат сво й ранец скидает.

В ина х оз я й ка подает
И

з апеченно й рыбки . . .

« Когда б вы знали, из какого сора ... »
Перев одчик вмещает в себя множество действительно­
стей, тысячи жизней : а вто ров, персонажей. Разве все это,
по множенное на его собственную жизнь, не достойно стать
предметом рома на?
*

*

*

. . . После войны я вернулся и з армии в Москву, перепол­
ненный стихами . Я писал их каждый день, жил ими.
Я учился н а филологическом ф акультете Московского
у ни верситета, на немецком отделени и . Мы изучали Гердера
и ве рхненеr-л:ецкое передВИ}Кепие сог,п:асных.
Был 1 947-й год.
Герм а ния лежала в развалинах, во м гле. Казалось,
оттуда не дон осился к нам ни один живой поэтически й го­
лос. Немецкие пи сатели-эмигранты, отбыв на родину,
словно про пали из в иду. О современной немецкой поэзии
м ало кто знал.
Однажды, придя в библиотеку, я за глянул в газеты и
журн ал ы, в ыходившие в советской зоне оккупации. Передо
мной были стихи . Много стихов. Они ошеломлял и : болью,
н адеждой ...
12

Я стал ходить в библиотеку ежедневно, переписывал сти­
хи в тетрадку. Они поселились во мне, томили душу. Я дол­
жен был перевыразить их по-русски, как бы отдать - друзь­
ям, родителям, соседям: в то время других читателей у меня
еще не было .
В 1 948 году в Москву пр иехала первая после войны
делегация немецких писателей: Бернгард Келлерман, Анна
Зегерс, Стефан Хермлин . . . Делегация посетила универси­
тет. Ее принимали на филологическом факультете. Хермлин
сказал несколько приветственных слов, но стихи читать
отказался : забыл книжку в гостинице, а по па мяти читать
не умел. Я отважился ему помочь : написал по-немецки на
тетрадном листке «Балладу о Даме Надежде», она вхо­
дила в число первых моих переводов, я знал наизусть
каждое сло во. Хермлин был поражен. В Москве он ока з ался
вперв ые - после подполья, после Испании, после отрядов
, ...
«маки»
Он прочел - по моей записи - балладу в оригинале,
потом я прочел перевод.
С этого началось. Меня стали поддерживать, стали
печатать.
Мои переводы за метил Маршак. Он был старый, боль­
ной, м а ститый поэт, которого знал а вся страна, был перегру­
жен делами, болезнями, заботами. Он р азыскал меня и
попросил зайти. П отом о н подарил мне книжку : « . . . за меча­
тельному поэту ... »
Корней Чуковский на своей книжке написал еще щед­
рее: « ... моему любимо му поэту . . . »
Такая щедрость может показаться расточительной. Но
меня эти сло ва окрылили.
Я входил в литературу в эпоху великих переводческих
открытий, когда мировых ген иев открывал и, как открыв ают
материки, завоевывали, подчиняли себе. Еще жив ы были
Щепкин а-Куперник, Л озинский. Маршак завершал глав­
ный труд своей жизни - перевод Бернса и Блейка. П а с­
тернак пе рев одил «Фауста».
Постепе нно у меня отмерла потребность писать свои
стихи. Не оттого, что переводить легче и приятней. В пере­
водах я полней выражал себя, чем в стихах собственных .
Я стал шутя о бъяснять, что лучше Шиллера я все равно
не напишу, а хуже - нет смысла . Из-под моего пера вы­
ходили гениальные строки - не мои, конечно ... Но - стра ш ­
но подумать ! - ведь и мои, м о и ! . .
13

В пере воде я прожил долгую жизнь.
Помню трудные времена.
На пе рев одчиков н ападали невежды, пытались отлучить
их от литературы. Между тем переводом занимались под­
вижники.
Однажды, в самом начале 50-х годов, я пришел в
Детгиз: выплачивали гонорар за переводы ( боюсь оши ­
битьс я ! ) с а р мя нского - Ашота Граши. В длинной очереди
в кассу впереди меня стояла грузная пожилая женщина в
стоптанных туфлях, в черном пальто с засаленным ворот­
ником. П од мышкой о н а держала большой потертый риди­
к юль. Ее седые волосы б ыли небрежно заколоты старомод­
ными шпильками . Я не видел ее лица. Очередь приблизи­
лась к кассе, женщина протянула в окошечко паспорт, и че­
рез ее плечо я п р очитал: «Ахматова-Гумилева Анна Ан­
дреевна» ...
В одном толстом журнале был изруган пастернаковский
«Фауст»; впоследствии автор рецензии горько сожалел о
своем поступке, корыстном и вынужденном. Спустя неко­
торое время перевод этот было решено в Союзе писателей
обсудить. Собрани е невнятной скороговоркой вел Михаил
З е нке вич, в идный переводчик, в прошлом поэт-акмеист.
П а стернак сидел за круглым столиком в Дубовом зале
Дом а л итераторов, к моему теперешнему удивлению за­
полненном в лучшем случае наполовину... С ним рядом,
подбадри вая его, с идел задиристый и ершистый Асеев . . .
Обсуждение к а к таковое н е клеилось, ораторы, все без
искл ючения хвалившие перевод, выступали слишком сбив­
чиво, робели, и тогда П астернака попросили прочитать
что-нибудь из «Фауста». Он охотно согласился, стал своим
знаменитым тягучим голосом читать сцену с Гретхен в тюрь­
ме и вдруг осексн, всхлипнул, захлопнул книгу и сказал:
- Не могу ... Жаль ее ...
П озднее в а втобиографическом очерке П а стер нака
«Л юди и положения» я прочел слова, напомнившие то дав­
нее обсуждение:
«Я прежде временно р ано на всю жизнь вынес пугающую
до зами рания жалость к женщине ... »
Эти слова многое объясняют в творческой биографии
Пастерн ака. Свет сострадания в равной степени лежит и
н а его стихах, и на его переводах.
14

В статье, гордо озаглавленной «Заметки переводчика»,
о н пояснил, что писание собственной поэмы и «срисовыва­
ние» в русских стихах английских стихов Шекспира, « гени­
альнейших в мире, было задачей одного порядка и одина­
ковым испытанием для глаза и слуха, таки м же з ахваты­
вающим и томящим ... ».
Переводу отдали з начительную часть своего творчества
Арсений Тарковский, Николай Тихонов, Вильгельм Левик,
в переводе - не меньше, а может быть, даже больше, чем
в собстве нных своих стихах,- выражала себ я Мария Пет­
ровых, та, перед которой благоговели лучшие русские по­
эты - ее с овременники ...
Когда мне исполнилось пятьдесят пять лет, в день рож­
дения, томимый мрачными предчувствиями роковых перемен
в моей личной судьбе, едва ли не прощаясь с прожитой
жизнью, я записал в дневнике:
« . . Если вспомнить мое хождение по стихам, то я пытался
с помощью своих переводов сказать, чем жил, что дум ал
о жизни, чего хотел о т нее. Выражал я через них и радость
молодости, и грубое н аслажденье плотью, напор и л ихость,
жившие во мне, тогда молодом. Всегда мне хотелось
хлестнуть читателя ч резмерной, почти недозволенной сме­
лостью (в смысле - грубости, эротической ярости) , но
более всего - в нушить ему идею примирения с б ытием ,
вывести его из состояния у ныния, показать крутые и силь­
ные характеры - в веселье и в гневе, в отчаян и и или в
яростном негодовании, в неистовом отрицании зла и в пот­
ребности прощать, любить, делать добро ... Не часто я бывал
понят даже близкими мне людьми, а критикам и -професси ­
оналами и подавно. Они писали о моей любви к Германии,
об интересе к гер манской культуре, не догадываясь,
наверно, что п росто я в этой культуре, в этом огром ном - за ж изнь - материале нашел нечто близкое себе! .. »
К этому времени я уже выпустил гла вные свои книги,
издал перевод «Парцифаля», з акончил «Рейнеке-л иса» ,
жизнь шла н а ущерб, н о в,сем существом я сознавал, что
мучительные странствия в поисках святого Грааля для
меня только теперь, собственно, и н ачинаются.
.

1

Стихотворный ром а н Вольфрама фон Эшенбаха «Пар,­
цифаль» считается «Фаустом» и «Божественной комедией»
средневековья, однако у нас о н известен главным о б р азом
15

благода ря одноименной опере Рихарда Вагнера, в свое
время весьма популярной. Мало кому приходилось вплот­
ную сталкиваться с 25 тысячами средневерхненемецких
строк, хотя многие, должно быть, слышали, что рыцарь Пар­
цифаль отправился на пои ски Гра аля -- не то священного
камня, не то ч аш и , в которую Иосиф Аримафейский собирал
кровь р аспятого Хр иста. На пути к Граалю этот рыцарь
пережил множество приключений в духе «куртуазной»,
р ыца рско й литературы и романов так называемого «Арту­
рова цикла». П а рцифаль входил в число приближенных
знаме нитого короля Артура и, следовател ьно, принадлежал
к р ыцарям Круглого Стола, за которым Артуровы паладины
р ассказывали о своих похождениях.
Впервые пересказ «Парцифаля» я услышал на первом
курсе от профессора Б. И. Пуришева. Это были незаб ывае­
мые ЛЕ'1щии. Только что окончилась война, в аудитории си­
дели люди , которых н адо было вернуть в а тмосферу научной
сосредоточенности, романтики знаний, приобщить к эсте­
т иче ским сокровища м. Б. И. Пуришев, как и С. И. Радциг,
С. С. Мокульский, Н. К. Гудзий, А. А. Белкин и другие
наши тогдашние профессора, дел ал это с необычайным ис­
кусство м. Не только содержа ние его лекций, но и его речь,
всегда несколько изыска нная, о тл ичавшаяся достоинством
и благо родством, внутренняя одухотворенность, весь его
облик - все как бы уводило в тот поэтический, зачарован­
ный мир, который на языке учебной программы назывался:
«Западноевропейская литература средних веков и Воз­
р ождения » .
С и нте ресо м слушали мы о скита ниях выросшего в лесу
простодушного ю н оши, который превратился потом в не­
у стр аш имого П а рцифаля, о заветах старого воина Гур­
нем а нца ( «рыцарь не з адает праздных вопросов!») , о му­
чениях м ногострадального коро.пя .д"нфортаса в его ска ...
зочном замке Мунсальвеш - хранилище святого Грааля,
о мудрой пророчице Кундри и о верной Сигуне, рыдающей
н ад тело м своего Ш ионатул андер а.
В ту пору наших знаний было явно недостаточно, чтобы
прочитать роман в оригинале, русского же перевода не
существовало, если не считать переложения С. И. Л аврен­
тьевой ( ритмизованной прозой ) для детей, вышедшего в
издании а втора в 1 9 1 4 году в Петербурге.
В 1 969 году издательство «Художественная литература»
предложило мне перевести «Па рцифаля» для соответству16

ю щего тома «Библиотеки всемирной л итературы». Тип изда­
ния, рассчитанного на массового читателя, предусматривал,
что перевод не должен быть полным. Непомерно большо й ,
грандиозный о бъем сделал бы стихотворный роман труд­
ным для восприя тия. Было решено, что повторяющиеся эпи­
зоды, слишком далекие или несущественные ответвления
от сюжета, чрезмерно пространные описания будут л ибо
заменены стихотворным же, сокращенным, пересказом ,
либо опущены.
Идея создания русского «Парцифаля » при надлежит
Б. Л . Сучкову и Р. М. Самарину. Они являлись, п о суще­
ству, моими кураторами и слушателями первых глав пере­
вода, с ними же был согласован принцип сокращения. Хо­
телось, чтобы перевод был н е столько сокр ащенный, сколь­
ко "уменьшенный», то есть чтобы сохранились основные
и побочные линии романа и такие его особенности, как,
скажем, многословие, растянутость, излишняя, с н ашей се­
годняшней точки зрения, подробность в описаниях, все,
вплоть до некоторых «несуразностей», которые, как потом
прояснилось, имели вполне определенный смысл .
Надо б ыло показать европейский рома н на самой р а н ­
ней его стадии, только что вылупившимся из эпоса, и з
героических поэм - т а к называемых жест, песен о деяниях,
житийной литературы ...
Я обложился книгами, пособиями, трехтомным изданием
« П арцифаля» в подлиннике и всеми доступными мне пере­
водами романа на современный немецкий язык.
Увы! Все то, что некогда в университете, в изящном и
кратком пересказе виделось таким увлекательным, овеян ­
ным рома нтическим флером, предстало вдруг в в иде тягу­
чих, слипшихся, почти бесформенных строк.
Страшно было подступиться к этой громадине, спящей
мертвым сном в Бразельянском лесу, во владениях короля
Артура. Да и кого, рассуждал я, могут в наш век в серь­
ез заинтересовать стоверстые описания рыцарских турни­
р ов, давно отзвуча вший стук мечей, сверкание лат, запутан­
ные, подчас нелепые похождения? . . «Парцифаль)} казался
гигантским, неуклюжим кораблем, затонувшим почти восемь
столетий н азад, который мне предстояло поднять со дна
моря ...
Вольфр ам фон Эшенбах родился в 1 1 70 году, своего
«Парцифаля» он начал в 1 200-м, завершил в 1 2 1 0- м . Это
было бе сконечно давно : время Фридриха Барбароссы и
17

Рича рда Львиное Сердце, третьего и четвертого крестовых
походов, совсем незадолго до Батыя и начала татаро-мон­
гольского нашествия на Русь ...
В чем же я должен был искать вдохновение? Что, какую
тему н а йти для себя на сей раз?
Гейне однажды заметил, что и стория литературы - это
большой морг, где всякий отыскивает покойников, которых
любит и с которыми состоит в родстве".
Тем не менее, занимаясь историей литературы и отправ­
ляясь за л итературны м и сокровищами в самые отдаленные
времена и стр аны, следует не гальванизировать литератур­
ные трупы, а возвращать к жизни спящую красавицу Поэзию. Ее т олько нужно уметь разглядеть, под грудой сто­
летий услышать ее дыхание.
И я пытался. Карабкался по средневековым строчкам,
перечитыв ал переводы. Еще ничто не роднило меня ни с
а втором, н и с главным героем, н и со стихом, не было даже
предварительной концепции перевода.
Н а дворе стояли сильные м орозы, но еще больши м хо­
лодом в еяло от бесконечно длинных шестнадцати глав­
песен и от п онятия «Грааль» - умозрительно-бездушного
идеала , который в разные времена провозглашали идеалом
то ч и ст о христианским, то чисто германским, то космиче­
ским с имволом, отображением бытия . При этом Грааль
был еще и неисчерпаемым подателем пищи , земных благ,
своего рода скатертью-самобранкой.
В либретто к опере Вагнера, написанном самим компо­
зитором, Грааль предстает в виде а нтичной хрустальной
чаши. Есть а вторская р емарка : «Ослепительный луч падает
сверху в хрустальную чашу, кото р ая начинает все ярче и
я рче пламенеть, освещая все багряным сиянием ». В другом
месте у В агнера король Анфортас «С п росветленным л ицом
высоко поднимает Г рааль и мягко поводит им во все сто­
р оны. "».
Но в те январские дни, когда я приступал и все никак
н е мог приступить к переводу, еще далеко было не только
до встречи с Граалем, но и с самим Парцифалем".
Надо было решать, каким р азмером переводить текст.
Средневерхненемецкая поэзия не знала строгих размеров,
однако явно чувствовалась ямбическая основа . Роман был
н апи с а н двустишиями, что, с одной стороны, казалось бы,
облегчало перевод, а с другой - могло утомить читателя
монотонн о стью. Правда, Вольфрам фон Эшенбах не был
18

чрезмерно педантичен. Наряду с двустишиями он у потреб­
лял и строфическую фо рму н ародного эпоса. Это предоста в­
ляло и мне известную свободу действий.
Мало -помалу в глубине текста стало прослушиваться
«биение сердца», строки начали как бы пульсировать: там,
внутри, угадывалась своя жизнь, и только какая-то перего­
родка мешала этой жизни прорваться н аружу, р азлиться,
перейти к нам, в наши дни. То был я зыковой барьер и б арь­
ер времени. Бездонная глубина, откуда предстояло извлечь
эту жизнь, этот м и р.
Но что значит «извлечь»? По-русски переписать тысячи
средневерхненемецких строк? Уцепившись за строку, переве­
сти текст из немецкой стихии в русскую? Да, н о что такое в
данном случае - «перевести» в русскую стихию? Ведь
это перевести немецкий текст X I I I века в мир русских лю­
дей, чит а вш их Пушкина и Есенина, воспитанных на Гого­
ле и Толстом. В какую же стихию я этот текст перенесу?
Как не учесть, что моими читателями будут люди не начала
XII I , а 70-х годов ХХ века? Надо и меть в в иду их жизнь,
их время, их и нтересы. Нельзя забывать и о другом : как
бы там ни было, я о бязан показать и м все-таки X I I I
век и и х самих перенести в средневековую немецкую
стихию . . .
В т о время, когда я переводил «Парцифаля» , ученые
все чаще стали требовать от переводчиков уважения к ис­
тории человеческой мысли, к и стории культуры, н р авов,
обычаев. Это было справедливое требование. И в само м де­
ле: по меньшей мере нерасчетливо устра нять в переводе
старинного произведения «моменты» (пользуясь терм и но­
логией одного из авторов статей о мировой культуре и сов­
ременности) , «которые способны породить удивление совре­
менного читателя своею «странностью» ... Напротив, каждая
т акая «странность» бесценна: старина неожиданно обора ­
чивается новизной, обнаруживаешь неведомые поэтические
п р иемы, причудливые повороты сознания. Чем больше
этих «странностей», тем р адостней переводить: хватило б ы
только умения !
В месте с тем, переводчику часто как б ы указывают его
место «посредника» между а втором текста и читателем,
требуя «большей строгости в передаче всех оттенко в стиля
и мировоззрения эпохи, к которой относится переводимый
памя тник».
Возражать не приходится, однако, не обладая с о б19

с т в е н н ы м мировоззрением, с о б с т в е н н ы м стилем,
переводчик ника к не в состоянии справиться с этой задачей.
« . . . Мы с ами ника к бы не столкнулись с немцами.­
писал Гоголь,- если бы не явился среди нас такой поэт,
который показал н а м весь этот новый, необыкновенный мир
сквозь я сное стекло своей собственной природы, нам более
доступной, нежели немецкая. Этот поэт - Жуковский , наша
замечательнейшая ориги нальность ! »
И так, переводчик и - оригинальность! Никакого проти­
воречия в этом, разумеется, нет. Скорее -- важнейшее усло­
вие для того, чтобы стать н астоящи м п о э т и ч е с к и м
посредни ком. Впрочем, иные и не нужны.
С о всей серьезностью передо мной в- н овь встал вопрос
о п р и нципах перевода классики.
Известно, что в 2 0-е годы, в пору господства буквали­
стов, кла ссико в зачастую переводили каким-то удивительно
пыльным, мертвым, старомодным языком, бесконечно дале­
ким от живой современной речи.
В н а ше время возникла и , можно сказать, даже нараста­
ет другая о па сность - амикошонства, панибратского отно­
ш ения к текста м великих п исателей, не просто «осовреме­
нива ния» и не «демократизации», а недопустимого удешевле­
ния и р азжижения лексики мировых кл ассиков.
Снова и снова я вчитывался в седой, древний подлин­
ник: старался понять исконную лексику, почувствовать
стих.
Между тем Вильгельм Штафель, наиболее полно, добро­
совестно и, может быть, даже вдохновенно переложивший
« П а рцифаля» на язык современной немецкой прозы, в по­
слесловии к своему труду утверждал, что вообще нет ни­
какой необходимости переводить роман Вольфрама фон
Эше нбаха современным стихом. Вильгельм Герц, один из
тех, кому лучше, чем другим, удалось перевести «Парци­
фаля» стихами, с точки зрения Штафеля, «даJ1 нам «Пар­
цифаля» XIX столетия». Нет, говорит он, раз уж не удается
полностью, точь-в-точь воспроизвести ф орму, то пусть точь­
в-точь будет передано хотя бы содержание. А это возможно
сделать , только отбросив стих, при котором неизбежны
вынужденные переводческие вольности.
Но р азве содержание и форму можно отъединить друг
от друга ? Разве содержание романа не определяется в из­
ве стной мере звучанием стиха, его интонации, характером
рифмы, ритмическими ходами? Разве образ самого поэ20

та-рассказчика не выражается прежде всего через его
стих? ..
Вот те мысли, которые занимали меня в первые недели
работы, когда я все теснее сходился с фра нконски м рыца рем
и поэтом Вольфрамом фо н Эшенбахом, которого обязан б ыл
заста вить заговорить по-русски.
Ко го склоняет злобный бес
К неверью в праведность небес,
Тот проведет свой век земной
С душой у нылой и больной ...

Так н ачи нался «Парцифаль» - рассуждения на рели­
гиозно-нравственные темы, однако выраженные совершен­
но просто, по-житейски, не без некоторого балагурства
даже.
Из-за кулис глянул на меня живой а втор, подмигнул и
повел за собой туда, в даль своего романа.
Позднее я приметил свойство автора появляться в раз­
гар повествова ния , возникать в нем неизвестно откуда и
неизвестно куда исчезать. Лукавый, всепонимающий, все­
з нающий автор возвышался надо всеми своими персонажа­
ми: о н был их хозяином, и они совершали поступки, повину­
я сь еди нственно его а вторской воле. Он и меня - своего
переводчика - постепенно подчинял себе, навязывая свой
т он, манеру мышления. Он б ыл одновременно и автором,
и как бы персонажем своего романа, одним из наиболее
привлекательных: открытостью, доверчивостью, смелостью
суждений, истинным чувством юмора, то есть способностью
с юмором относиться прежде всего к самому себе. П овествуя,
о н то вступал в разговор с читателем, то стремился защи­
тить повествование от ч итательского любопытства, то таин­
ственным о бразом испытывал ваше внима ние, память, со­
образительность ...
Собственно, большинство б иографических сведений об
Эшенбахе, которыми р а сполагает наука, извлечены из его
рома на: назва ни я мест, где он жил, упоминания о постоян­
ных материальных тяготах и любовных переживаниях, отго­
л оски яростной полемики.
Свое произведение Эшенбах именует не чем иным, как
поп ыткой в соответстви и с и стиной пересказать неокон­
ченную «Книгу о Персевале» провансальского поэта Креть­
ена де Труа, положившую начало жанру рыцарского романа.
По ве рсии Эшенбаха, он всего лишь «излагает» по-немецки
21

то, что у Кретьена «сказано по-провансальски», с измене­
ниями и добавлениями , заимствованными у пота по имени
Киот. В э пилоге о н прямо заявляет, что «немало стои­
ло труда р ассказ Кретьена де Труа ... выправить с таким
р а счетом, чтоб то, что было нам Киотом поведано, вос ­
становить и эту быль возобновить, не высосав ее из
п альца . . . ».
Этот Киот причинил немало беспокойства исследовате­
л ям, пока со всей тщательностью не б ыло выяснено, что
Киот - всего л ишь плод авторской фантазии Эшенбаха,
введенный в роман, видимо, для того, чтобы совместить
леге нду о Персевале ( Па рцифале) с легендой о Граале,
а также использовать литературную мистификацию в ли­
тературной борьбе со штампами, с тем, что уже Эшен­
б аху казалось в рыца рском романе отжившим, отработан­
ным.
Вот, к примеру, начиненный элементами пародии отры­
вок, в котором повествуется о короле Артуре и об очеред­
ных странствиях Па рцифаля:
. ..Однако где же наш герой?
То было зимнею порой.
С негами скоро все покроется...
Как? Разве на дворе не Троица?
Ведь все весной напоено
И все цветет! .. А! Вот оно!
О, стародавние поэты!
Мне ваши ведомы приметы.
У вас в стихах король Артур Изнеженнейшая из натур.
Зефирами он обдуваем.
Он как цветок. О н дышит маем.
Весенний, майский, неземной,
О н только в Троицу, весной,
По вашим движется страницам
На радость голубым девицам !
Н о нет! У нас о н не таков!
С нас хватит .:с ладких ветерков»!
Мы сей рассказ соорудили,
Собрав бесчисленные были
и вымыслы. и так ХОТИМ,
Чтоб - пусть мороз невыносим Герой наш, столь любимый мною,
С Артуром встретился зимою...

Все повествование пересыпано подобного рода полеми­
ческими колкостями, направленными иногда против таких
з наме нитых современников Эшенбаха, как Гартман фон Ауэ,
Генрих фон Фельдеке и другие. Эшенбах не держался в
22

сто роне от литературных событий, в крепости В артбург о н
участвовал в состязании ми ннезингеров, где его· сопернико м
выступил Вальтер фо н дер Фогельвейде.
Однажды я попал в эту крепость на л итературное тор­
жество. Герольды звуками труб возвещали о прибытии
гостей, внутри каменного, похожего на огромную пещеру
зала горели смоляные факелы, на гигантском блюде лежал
зажаренный дикий кабан .. И, как восемьсот лет тому назад,
пр авда уже совсем по иным поводам, спорили, состязались
между собой поэты ...
Воображению не трудно было восстановить картину
того, как Эшенбах, который, как истинный рыцарь, не умел
ни читать, ни писать (в чем он не без бравады признавал­
ся в своем рома не) , заставляет читать себе вслух текст
«перво и сточника» и тут же, импров изируя, диктует писцу
свои «пе ределки», свою «версию» . ..
Научившись при двор ах покровителей французскому язы­
ку, Вольфрам очень дорожит этим свои м знанием, то и
дело (но всегда к месту! ) щеголяет французскими словеч­
ками, которые во французской транскрипции попадают в
немецкий текст.
В прочем , знако м о н не только с французским . Неод­
нократно в рома не встречаются латинские названия камней,
арабские наименования планет... Может быть, его настой­
чивое утверждение, что о н «грамоты не разумеет», тоже
полемический прием, поза, противопоставление себя поэ­
там-книжникам, средство самозащиты? .. Как удалось ему
обработать такое множество теологических, юридических,
медицинских и прочих специальных сведений, которые
вынуждают меня, переводчика, то и дело обращаться. к эн­
циклопедия м и старинн ым стравочникам? . .
Часто, прервав нить повествования, Э шенбах делится
с окружающими его слушателями этими сведениями, п ре ­
дается р азмышлениям п о бесконечному количеству пово­
дов, его авторское «Я», как уже сказано, до п редела актив­
но. Ему ничего не стоит вступить в р азговор даже с «госпо­
жой Аве нтюрой» - то есть с собственной фантазией, с соб­
стве нным, еще неясно р азличаемым з амыслом:
.

Ах, это вы, госпожа Авентюра!
Ну, как там юный друг Артура?
Живет ли в счастье он или в муке?
Прошу: в свои возьмите руки
Сего повествоваиья нить

23

И п о старайтесь нас возвратить

Туда, где мы прервали
Рассказ о Пар цифале...

«даль свободного романа» ( воспользуюсь этой столь
ча сто употребляемо й теперь
пушкинской фор мулой)
б еспр едельна.
Пройти огромное р асстояние по всем его строчкам, от
гла в ы к глаЕ1е, нелегко: в длинной дороге читателю нужен
верный попутчик, рассказчик-друг ...
Смысл «Парцифаля» открывался мне по мере общения
с его создателем. Где-то я прочел, что «Вольфрам фон Эшен­
бах был с амым свободолюбивым человеком средневековой
Германии». Я все теснее связывал его образ с картиной
времени, «помещал» его в гущу конкретных исторических
ф а кто в. Он не мог не слышать о них, не знать ... Герман­
ские кресто носцы разрушили и сожгл и Константинополь с домами, храмами, бесценными библиотеками ... В гор­
ло друг другу вцепились Вельфы и Гогенштауфены ... Ген­
рих Лев .и Альберт Медведь ринулись на славянские пле­
мена . . .
Это е г о окружало, тревожило. Дело н е в том, что в
«Па рциф але» появились внятные современникам намеки,
а некоторые сцены романа напоминали реальные, известные
всем события. Эш енбах понял: мир н астолько насыщен
п реступле ниями, что и м противостоять может разве что свя­
тость. В своей не слишком богато й внешними событиями жиз­
н и он явил необычайную силу духа и высоко поднялся над
временем, одержимый великой мыслью. О н был из тех,
кто в с амом себе способен черпать мощь ...
Есть книги как заброшенные, заросшие травою могилы.
Не то чтобы они были плохо или подло написаны: нет,
uро сто в них не было достаточной нравственной силы, боль­
шой нравственной задачи, а личность авторов слиш­
ком слабо просвечивалась сквозь то, что они сконструиро­
в ал и .
Эшенбах о ст ался. Н е в н е своего произведения, а в нем.
Впрочем, «Вольфрам фо н Эшенбах, в своих прославлен­
н ых стихах воспевший наших женщин милых» просил не
считать его «Па рцифаля» книгой ( «Нет, не книгу я пи­
шу. .. ») . П очему же?
Все, ч то узнал я и постиг,
Я не заимствовал из книг .
24

Видимо, для него существовало нечто большее, чем
книга ,- ЖИЗН Ь .
Родину Вольфрама фон Эшенбаха, городок В ольфраме
Эшенбах, что в переводе означает «Эшенбах Вольфрама»,
мне, к сожалению, удалось увидеть уже после завершения
р аботы над «Парцифалем » .
. . . Ехал из Ансбаха по мягкому мокрому шоссе. Вдоль
обочи н то возникали, то исчезали голые деревья с тем но­
зелеными стволами, редковатый смешанный лес. Здесь-то
и была, наверно, та непроходимая чаща, которую Эшенбах
вообразил заколдова нным Бразельянским лесом. Здесь
стоял замок Мунсальвеш, здесь хранился Грааль.
Великая, как само мироздание, средневековая поэма
рождалась в бава рской глуши, среди крохотных, откры­
точных_, музейных домишек: над ними торчал шпил ь
церк�:m: ...
Улицы носили и мена Вальтера фон дер Ф огельвейде,
Г а ртма н а фон Ауэ, Готфр ида Страсбургского, Та нгейзера ...
Были здесь также улица Титуреля, улица Лоэнгрина, улица
Па рцифаля.
Гнездо миннезингеров . . .
Н а площади Вольфрама фо н Эшенбаха перед церковью
С вятой богоматери возв ышался памятн ик, уста новленный
в XIX веке: препояса нный мечо м Вольфрам - худощавый,
поджарый, с острым насмешливым лицо м , держит в руке
лютню.
Я зашел в церковь.
Н а стене н ад каменной могильной плитой я прочел :
«Оста новись, странник! Ты н аходишься рядом с останками великого поэта Вольфр ама фон Эшенбаха, которые
здесь, в подземелье церкви Святой богоматери, ждут часа
воскреше ния из мертвых ... »
3

Работа строилась так: сначала я читал подлинник, з а ­
т ем - то ж е место в прозаическом переводе Штафеля, по­
сле этого - все варианты стихотворных немецких переводов
(чтобы сравнить р азличные переводческие решения и тра к­
товки) , наконец, относящиеся к данному эпизоду толкова­
ния и комментарии ученых.
Перевод первых двух глав занял несколько месяцев.
25

В с оответствии с подлинником я избрал для начала по­
веепювательную и нтонацию, стараясь, по возможности, не
п е реб ив ать р итм (четырехстопный ямб ) , игнорируя пока
р итмическую шероховатость оригинала. Надо б ыло дать
читателю возможность по накатанным ямбам углубиться в
даль по вество вания, вчитаться, преодолеть первые страницы,
о своиться в рома не и «идти», ч итать дальше.
Однако постепенно меня стало охватывать беспокойство:
уж не слишком ли гладко звучит стих, нет ли недостовер­
ност.и в том, что, переводя «Парцифаля», я «пишу Онегина
р азме ром» - обстоятельство, которое даже Лермонтова
с мущало в «Та мбовской казначейше»? И хотя все немецкие
переводчики «Парцифаля» на современный язык брали
именно этот раз мер и ямб, повторяю, лежал в основе рит­
мическо го р исунка подлинника , надо был о искать спо�обы
усложнения р итма, сбить его, взъерошить, как толькь для
этого н айдется время и место.
Место между тем н е н аходилось. Первая и вторая книги
р ом а н а, целиком посвященные похождениям отца Парцифа­
л я - Г амурета, были с озданы как бы на одном дыхании, не
да вая возможности остановиться, сменить шаг. Строка пере­
ходила в стро ку, один эпизод в другой, насыщенный бит­
вами, путешествиями, любовными приключениями. Мне слы­
ш ался чеканный классический ямб: как иначе передать ве­
личаво сть и вместе с тем лихость, напор, зной, обдать чи­
т ателя ж а р ом битв? .. Не следовало забывать, что я и мею
все же дело с воинами, рыцарями , а не просто с носителями
а вторских идей.
Теперь сошлись они друг с другом .
Колотят копья по кольчугам.
И
древки яростно трещат .
И
ще пки на земл ю летят .
А х, в беспощадной это й р у б ке
Ж дать не приходится уступки ...

Надо только представить себе эту картину: ослепитель­
н ое сверкание до блеска начи щенной стали! В стальных
п а нцир ях - люди, в сталь - вплоть до ушей - закованные
кони. Громыхают, падая наземь, стальные фигуры.
В нескончаемо длинных песнях торжествовали, говоря
словами автора, Л юбовь и Воинское Рвенье, и нельзя было
терять динамики, допускать, чтобы стих увядал в косноязы­
чии, сникал от усталости. Была и другая опасность: чрез­
м е рной о перной пышности, слащавости. Стих мог увязнуть в
26

потоке любовных изъяснений, в описании экзотических кра ­
сот.
Хотелось передать страсть, негу, томленье, чтобы у
читателя перехватывало дыхание, когда «на бархате див а на
сидят отважный Гамурет и королева Белакана», и в то ж е
время н е утратить напряже н ную авторскую мысль о един­
стве людей, будь они христианами или язычниками, «чер­
ными».
В годы, когда полки крестоносцев шли, чтобы в далеких
землях обрушить мечи на «неверных», а язычников подвер­
гали поношениям со всех церковных а мвонов, Вольфрам
фо н Эшенбах в своем романе говорил: «Что значит разность
цвета кожи, когда сердца слились в одно?» Языческие мо­
нархи, языческие рыцари, языческие обряды и обычаи опи­
саны Эшенбахом с симпатией и уважением ...
Я знал, что мысль об общности людей, пройдя через
весь роман, приобретает символическое звучани е в финале,
когда почти все персонажи окажутся связанными между
собою родством. Л инии множества жизней замкнутся на
Парцифале, и от н его же потянутся вдаль новые нити. Это
был образ рода человеческого, непрерывности жизни. И к
такому восприятию надо было приучать читателя уже с
первых гла в ...
Между тем к третьей главе началось такое нагроможде­
ние эпизодов, что я и сам едва удерживал их в памяти.
На меня сыпалось бесчисленное м ножество имен, диковин­
ных географических н азваний.
Под напором сюжетной сумятицы стал наконец посте­
пенно меняться размер, стих все более приближался к сво­
ему есте ству:
. .. Итак , он с ко ролем расс тался
И в комнате один остался,
С каза в послушной с вите:
« Я спа ть ложусь . Вы т оже с пите . .. »
Но тут пажи в бежали
И обувь с ног его усталых сняли.
И, скинув о блаченье,
Он чует облегчень е.

Это, пожалуй, н аиболее точный ритмический «портрет»
подлинника, с озданный не ср азу, а в процессе долгого и
медле иного освоения текста.
Теперь я располагал возможностью в ремя от времени
(желательно как можно чаще) демонстрировать читателю
это первородное звучание, « вписывать» его в условный раз27

мер перевода, подобно тому как «встраивают» куски уце­
ле вших древних стен в современные а рхитектурные а нсамб­
ли.
И ногда в оригинале с а м Эшенбах резко менял, сбивал
стих, вводя в него фольклорные интонаци и : «Ах, знаю
я такую, о коей я тоскую, я тоже безутешен и вроде бы
помеша н». А вот уж совсем почти раек:
Скажу вам без обману.
Его женой я стану.
Лишь он моя отрада
И нам другого короля не надо! ..

Мне эти строки были о собенно дороги, потому что пере­
вод созда вался во внутренней полемике с теми , для кого
«Парцифаль» был произведением только мистическим, бес­
плотным, оторва нным от земных треволнений и насущных
человеческих дел и забот.
Я ста рался использовать в тексте все, что могло послу­
жить опровержением этой, с моей точки зрения, неверной
ко нцепции. Напротив, я был убежден, что «Парцифаль»,
при всем своем мистицизме, имеет под собой прочную народ­
ную, жизненную основу. Эта основа проступала в своеобраз­
ных с южетных построениях,- напри мер, в мгновенных по­
бедах, которые одержи вает герой, б ыло нечто от сказок, от
н а р одных баллад и песен, где как по мановению волшеб­
ной палочки происходит расправа над силами зла и мгно­
венно то ржествует добро, или в чрезвыч айно живом, ядре­
ном р а ссказе о волшебном Клингсоре, наказанном за свое
р аспутство и злодейское бессердечие.
Насмешк а над злой силой - один из любимых народных
мотивов. Перехитрить черта или злого волшебника какая это утеха для народной души, какая вера в свои
собственные силы в эти и стории вложена ! И если у В агне­
ра Клннгсо р - всемогущая м и стическая и неумолимая суб­
ста нция, подвергш аяся некоей таинственной опер ации,
то у Эше нбаха он, скорей, мерзкий похотливый колдун,
и р а спр ава с ним п р оисходит куда более лихо и реши­
тельно:
Сталь сверiшула и - долой
То, чем любовник удалой
Перед женщинами похвалялся! ..
С тех пор Клингсор скопцо�I остался ...

28

В подобных эпизодах стих звучал задорно, в парных
рифмах одна рифма словно на лету подхватывала другую,
чудо что были за парочки : отрубил-протрубил, Азии голубогл азее, храмовник - терновник! Все подсказал под­
линник. . .
З а рифмой важно было следить, н е теряя упругость сти­
ха, и осторожно снижать не из подлинника взятую, а от
чужих немецких переводов идущую чрезмерную патетику,
не меньше остерегаясь забористости, излишней хлесткости и
лихости.
Например, в сцене с Гурнеманцем Парцифаль, п риехав в
крепость Грага рц, чуть не ста новится мужем его дочери прекрасной златокудрой Лиасы, однако о н «В Грагарце. с
нею не о станется, он к новым похожденьям тянется, к не­
ведомым событьям» - и категорическое резюме : «Супру­
гами не быть и м ! »
Рифмы «останется - тянется», «событьям - н е быть и м »
могли н а строить читателя на облегченный, полуюмористи­
че ский лад, который, как мы уже видели, иногда присут­
ствует в о ригинале, о собенно в авторских ком ментариях.
Эту казавшуюся порой неуместной чрезмерную живость у
Эшенбаха всегда нейтрализует таинственная возвышен­
н ость. Так, в сцене с Лиасо й после «супругами не быть и м ! »
шла мотивация :
О н ощущает странный зов,
Идущий прямо с облаков.
Зов, полный обещанья ...
Так пробил час прощанья.

Несмотр я на кажущуюся легкость, многие строки да­
вались с трудом, то и дело возникали неожиданные, почти
непреодолимые препятствия.
Для развития сюжета существенным считается эпи­
зод, в котором П арцифаль, еще наивный юноша , в с шито м
мате рью шуто вском наряде, н е ведая, что творит, убивает
отважнейшего из рыцарей - Красного Итера, случайно по­
пав ему дротиком в глаз. Парцифаль надевает п оверх своей
одежды снятые с убитого «стальные латы боевые», и вот
уже Итер похоронен, а другой р ыцарь, Иванет, сооружает
н а могиле крест из злосчастного дротика, прибитого поперек
какой-то доски,- дело не слишком хитрое, на которое сам
Эшенбах отвел всего несколько строк . . . Однако в переводе
доска никак не «прибивалась» к дротику, вся процедура
29

н е укладывалась в заданный размер. Чего только я не пере­
пробовал ! «Он доску к дротику п р ибил ... », «И дротик при­
крепив к доске ... », «Прибита к дротику доска ... » - все не
то, не видно, что сооружается именно крест. Как это поя­
снить?
Я р аботал над этими строчками почти месяц, до полного
ф изическо.го и знеможения, пока наконец не получилось:
Где Парцифаль? Простыл и след...
Уже он скрылся за г орою...
А тело юного г ероя
Покрыл цветами Иванет.
И по законам здешних мест
Соорудить решил он крест,
Всем в идимый издалека:
Злоtчастный дротик Парцифаля
И поперечная доска
Сей скорбный крест изображали".

Надолго пришлось сделать перерыв . ..
П ятая песнь начиналась с уведомления читателя о
том, что е му предстоит в этой песне узнать, то есть со свое­
образной «аннотации».
Вот - в дословном переводе - тот материал, которым
я в данном случае располагал:
«Тех, кому еще охота услышать о том, куда попадает
тот, кого Авентюра послала в дальние странствия, о жидает
без мерно большое чудо. Пусть дитя Гамурета скачет далее!
У моих участливых слушателей есть причина пожелать ему
удачи, ибо случится так, что он и сп ытает великое бедствие,
однако обретет в конце концов почет и р адость ... »
П реобразуясь в стихи, комья слов рассасываются, ре­
че вые к онструкции облегчаются, содержание вливается в
созданную для него форму:
Спешу заверить тех из вас,
Кому наскучил мой рассказ,
Что расскажу в дальнейшем
О чуде всепервейшем.
Но перед тем, как продолжать,
Позвольте счастья пожелать
Сыну Гамурета Причина есть на это.
Сейчас ему, как никог да,
Грозит ужасная беда:
Не п росто злоключенья,
А тяжкие мученья.
Но я скажу вам и о том,

30

Что все закончится потом
Полнейшею удачей:
Не может быть иначе!
К нему придут наверняка
Почет и счастье... А пока ...

А пока Парцифаль продолжает свой путь п о лесу, среди
нехоженых дорог, очень напоминая собой дюреровского
всадника . . Я же ломал голову н ад тем, как разнообразить
р ифмы н а Парцифаль: сталь, даль, печаль, Грааль, жаль,
хрусталь, скрижаль и даже февраль, все, кажется, кроме
«кефаль», было использовано! ..
В ажное значение имела реставрация сложных м атериа­
лизованных средневековых метафор. Автор мог превратить
в многозначительную метафору самое обычное, ходовое
выражение, употребляемое на каждом шагу, наприме р : «Ты
заключена в моем сердце». Эшенбах тут же ловит сказав ­
шего это на слове: «Подумайте только, что творится! Спо­
собна ль взаправду у меститься большая женщина в м алень­
ком сердце? .. Через какую такую дверцу она в сердце вхо­
дит, как до рогу туда находит? .. »
Безусловно, в такой реализации словесных клише есть
оттенок юмо ра. В романе много непонятных, темных м ест,
и сам Эшенбах вовсе не собирается их р асшифров ыв ать.
Но вот отшельник Треврицент, персонаж в высшей степени
благостный, в р азговоре с П арцифалем утверждает, что
грех Каи н а состоит в том, что он «непорочности лишил
м ать своего отца». «Такого быть не может!» - восклица ­
ет «простец» и в ыслушивает разъяснение - раскрытие ме­
тафоры:
.

Земля, что ДЕВСТВЕННО цвела,
Адаму МАТЕРЬЮ была.
Ну , а причиной срама
Стал Каин, СЫН Адама!
Когда он Авеля у бил ,
Он землю кровью обагрил.
И, кровью орошенная,
Невинности лишенная,
Земля от В НУКА зачала
Первоисток земного з ла.
И это означало
Всех наших бед начало...

В ходе перевода я обнаруживал пристрастие Эшенбаха
к контрастам, . к резким столкновениям материй высоких
и «низких», просторечий и изысканной, придворной лек31

с ики, усложненных метафор и ба нальностей, почти непри­
стойной эротики и необычайного целомудрия. В «Парцифа­
ле» множество р аз рифмуется «wip» и « lip» - в X I I I веке
эта р ифма была столь же избита, как у нас «любовь кровь», но тут же, р ядом,- редчайшие ассонансные рифмы,
диковин ные звукосочетания.
Из бесчисленности контрастов возникало ощущение
бесконечного многообразия мира, изменчивой сущности
человеческой души . В самом начале своего романа Эшен­
бах утве рждал право человека на «сомнение» ( zwieve l ) ,
потому что «порой ужиться могут вместе честь и позорное
бесче стье», что люди подобны сорокам, которые «равно
белые и чернобоки», и что в душах людей «перемешались
рай и ад». Важно лишь не отчаяться, не « извериться вко­
нец», не избрать «один лишь черный цвет».
Только поняв эту великую гу манистическую идею Эшен­
баха, убедившись, что передо мной не просто эффектные
литературные приемы, а суть, я стал все более внимательно
присматриваться к контраста м и по возможности все чаще
использо вать их в переводе.
Конечно, реставрации поддавалось далеко не все. При­
ходило сь удалять куски омертвевшей ткани: утомительные,
длинные и бессодержательные эпизоды, которые уже ничего
не могл и сказать современному читателю, многословие, ког­
да о но становилось н евыносимым. Отчетливо проступали
сюжетные слабости, немотивированность и ных поступков,
ходульные приемы р ыцарских романов. Однако эти свойства
можно было устранять лишь с большой осторожностью, в
с амых крайних случаях. Гораздо чаще их приходилось сох­
р а нять, восстанавливать.
П р ичуды времени, выверты средневековой фантазии ви­
делись в р а ссказе о первых днях супружеской жизни короля
Гамурета:
Носил герой поверх кольчуг и
Рубашку царственной супруг и ,
В которую была она
В часы любви облачена.
И в той священнейшей рубашке
Он в битвах не давал промашки . . .
В конце свидания ночного
Рубашку получа,1 он снова.
И х восемнадцать набралось ,
Пронзенных копьями насквозь.
32

Я опускал в переводе ряд подробностей, но не смог опу­
стить, скажем, подробнейшего перечня камней, который в
одном эпизоде, очевидно, был весьма важен а втору: «Ка­
менья, что украшали кровать, я бы хотел здесь вам назвать.
Итак, это были: карбункул, а гат, сапфир, изумруд, а метист,
гр анат, бер илл, опал, халцедон, алмаз, турмалин, бирюза ,
рубин, топаз . . . » Мне были дороги и такие следы а вторского
мышления, где он посреди п ышной тирады вдруг говорил,
что «лик героя напоми нал ... щипцы » ! Именно щипцы, пото­
му, оказывается, что «подобными щипцами дам, сли ш ко м
ветреных сердцами, вполне возможно удержать, лишь надо
посильнее жать ! .. »
Я читал эти строки в подлиннике и думал о языке пере­
вода : не маловато ли у меня архаизмов?
« Передача» архаизмов давно уже яв.1яется предметом
переводческих дискуссий, хотя никто, конечно, не в состоя­
нии точно сказать, откуда и какие брать для перевода ста­
ринных текстов ста рые слова , не считая затасканных и неиз­
бежных «коль», «сколь», «столь», «ежели», «нежели»,
«вкушать», «вотще» и пр.
Спа сительная лексика начала и первой четверти XIX
века может оказаться слишком современной в переводе
стихов того же XIX столетия и слишком ста ромодной в пе­
реводе текста века X I I I .
Дело, оче видно, н е только в лексике, но и в интонаци и ,
в манере речи, в е е темпе, а также и в том, какой угол
зрения выбирает переводчик. Несомненно одно: подавля­
ю щее большинство произведений, какому бы веку они ни
принадлежали, в оригинале написаны современным ( по­
отношению к своему времени) языком. Дело переводчика
реш ать, что из этого следует: то ли что он должен п одчер­
кнуть удаленность той, некогда живой и современной язы­
ковой стихии от н ашей, сегодняшней, то ли восстановить
изначальную жи вость звучания . . . Память, эрудиция, ху­
дожественный такт, сама жизнь подскажут наиболее под­
ходящие для этого слова.
Что касается меня, то я старался, чтобы груз а рх аиз­
мов не да вил стих, предпочитая тяжеловесным архаиз м а м
легкий, как б ы условный налет старины. В текст архаизмы
лишь вкрапливались. Добрую службу мне сослужил немец­
ко-русский слова рь Тиандера, где ру сский перевод значений
дан на лексическом уровне 1 9 1 1 года. Всевозможные посо­
бия напомнили, что значит бармица, шишак, наручи, в а 2 Л.

Гинзбург

33

лет, кравчий; из них я позаимствовал драгоценную терми­
н ологию: пробный турнир, большой турнир ... В запасе у
меня были и средневековые костюмные терми ны, например :
ш аперон, роб, бегуин, нара мник.
Кстати сказать, неза висимо от того, есть ли на это ука­
зание в подлиннике или нет, переводчик должен хорошо
п редставлять себе внешность персонажей, видеть их жесты,
должен у меть мысленно одевать их в соответствующие
костюмы. Названия блюд, предметов, деталей одежды не
то.11ько обогащают лексику перевода, но и делают ее досто­
верной и естественной.
В «Парцифале» н адо было восстановить и другое: мо­
мент импровизации. Хотелось, чтобы читатель ощутил ат­
мосферу, в которой создавался роман. Так называемый
эффект присутствия достигался самым тщательным воспро­
изведением всех признаков прямого контакта автора с ау­
диторией, с публикой: насмешек, перемигиваний, перебра ­
нок ( «А вы меня не торопите! .. Коль неохота слушать вам,
другому слово передам . . . » ) , авторских замечаний, вызван­
ных реакцией слушателей, а также пауз, когда рассказчик,
заду ма вшись, ищет подходящее слово, неожиданных от­
ступлений от плавного повествования, брошенных вскользь
з амеч а ний, реплик ( « . . . и в том даю вам слово, что часто
голодает... ах! .. Кто? .. Я! Вольфрам фон Эшенбах! .. ») иначе говоря, всего, что только великая сила искусства удер­
живает от того, чтобы стать простым рифмоплетством, бол­
товней в р ифму ...

4

«Парцифаль» отличается нравственным максимализ­
мом. Это гла вное, что интересно нашему времени, этим
роман более всего дорог.
В «Пардифале» духовные поиски и сомнения ведут к
истине через добро, страдание и сострадание.
Суть добра В том, ч тоб душа была добра...

на
34

Эта прописная, казалось бы, истина чрезвычайно и в аж­
и сложна.

В рома не есть и любовь со всеми ее п р ичудами, и вера
в своем вечном столкнозении с неверьем, и рождения, и
смерти, бесконечное множество невосполнимых утрат и чу­
до неожиданных обретений, встреч, возвр а щений. «Пар­
цифаль» - свод человеческих з наний, которые, как выясня­
ется, все, вместе взятые, стоят меньше, чем просто состра­
дание, слово « сердечного участья», представляющего со­
бой высшую этическую ценность.
Попав в Мунсальвеш, молодой Парцифаль оказывает­
ся перед лицо м двух начал: земн ого блаженства, воплощен­
ного в Гра але, и безмерного земного стр ада ния, которое
олицетворяет мучимый страшным недугом, вечно зябнущий
король Анфортас. Памятуя, однако, что рыцарю не пристало
задавать вопросы, Парцифаль не решается спросить нес­
частного, что с ним.
Та ким о бразом, Па рци фаль ставит рыцарское « веже­
ство» выше со страдания - не из жесто к ости или душевной
черствости, а из приверженности строгому рыцарскому
этикету, и наче говоря, ставит официальную сословную этику
выше общечеловеческой.
Роковой этот поступок в один миг круто изменяет его
судьбу. Вместо того чтобы избавить Анфортаса от жесто­
ких мучений (только «В о п р о с, и сполненный участью> мог
принести исцеление) и самому стать королем Гр ааля,
П а рцифаль обречен теперь на тягчайшие испытания, на
неприкаянность, на долгие изнурительные странствип, а
гла вное - н а совершение н овых грехов. В действие вступа­
е т так н азываемый а втоматизм вины, когда тяжелое пре­
ступление неумолимо влечет за собой вереницу других.
В романе отразились некоторые суждения о категории вины
Блаженного Августина. В наказание за совершенный грех
человек теряет нравственную ориентацию ( состояние, кото­
р ое Августин обозначал термином « i gnorantia») и обречен
на с овершение злых · дел. В этом смысле грех, соверше н­
ный П а рцифалем в Мунсальвеше по отно ш ен ию к Ан­
фортасу, я вляется своего рода в озмездием з а еще более
тяжкий грех, совершенный до этого: убийство Красного
Итера ...
В романе Эшенбаха путь к искуплению вины лежит через
мучительное познание ж из ни. Только познав жизнь во всех
ее проя влениях, от возвышенной, святой л юбви ( Сигуна )
до подлого коварства, злодейства и низо сти ( сенешаль
К ей, Клингсо р ) , обретя утраченную было веру, Па рцифаль
вновь попадает в Мунсальвеш, задает Анфортасу спа си2*

35

тельный вопрос, н аходит свою жену Кондвир амур и стано­
в ится владыкой Грааля.
И та к, поиски святого Грааля - труд нравственный,
путь к н ему есть путь познания окружающего мира и само­
го себя, о бретение Грааля - обретение Истины.
Да, я, В ол ь фрам фо н Эшенбах,
З а совесть пел, а не за страх
И за своим героем следом
От поражений шел к победам . ..
Но высшая из всех побед Проживши жиз нь, увидеть свет,
Не призрачный, а настоящий,
От чистой Правды исход ящ ий.
Не просто по миру брести.
А Истину вдруг обрести...

Вот эту а вторскую идею и должен был выразить перевод.
Читатель должен был получить произведение гуманное,
не приемлющее зла ни в каком виде, требующее от человека
не какой-нибудь мелочной и пошлой «отзывчивости», а
готовности бесстрашно ринуться в бой с несправедливостью
и жестокостью, туда, где раздается крик боли, мольба о
п омощи .
. . .Медленно шел п о залу о руженосец, подняв кверху
копье, с о стрия которого стекала красная струя крови.
И это вот что означало:
Все человечество кричало
И в исступлении звало
Избыть содеянное з ло.
Все беды, горести, потери! ..

Какая важная, пронзительная мысль! Как насущно это
требова ние - «избыть содеянное зло», которого в мире на­
копило сь столько, что уже выдержать невозможно - кровь
хлынула. Неужели за оруженосцем закроется сейчас резная
дубов ая дверь и он так и пройдет со своим кровоточащим
копьем, никем не з а меченный? .. Этот оруженосец п оявля­
ется в Мунсальвеше в разгар пиршества, перед выносом
Грааля, как напомина ние, предостережение . . .
Па рцифаль видел и о руженосца, и копье, но молчал. О н
б ыл слишко м добросовестен, слишком кроток ( «Скром­
н ость, а не спесь ему задать вопрос мешает и права спра­
шивать лиш ает») , слишком корректен в своем отношении к
. этому миру («Молчать его заставил свод р ыцарских ста36

ринных правил») , чтобы вмешиваться. Но в мире, где вл а­
ствует зло, общепр инятые добродетели оборачиваются опас­
ными пороками. Так, против собственной воли, П арцифаль
становится пр ичиной страданий и смерти своей горячо лю­
бимой матери Герцелойды, его необдуманные поступки
ранят се рдце Сигуны и Кундр и, он виновник тяжелых пере­
живаний Ешуты и Куневары, невольный убийца Красного
Ите ра. К пятой песне, то есть даже еще до встречи с Ан­
фортасом, невинный, наивный и отважный юноша несет
на себе крест тяжких нравственных преступлений : тако в а
и рационально сть порочного мира. В этом м и р е на ивность
бесконечно опасна, а глупость преступна .
Кто же он, в конце концов, этот «святой простец», как
именует Парцифаля в своем либретто Вагнер?
«Он -- негодяй в сего лишь!» -- восклицает вестница
Кундри, явившаяся «на тощем муле» в блистательное со­
бр ание р ыца рей Круглого Стол а, в момент наи высшего три­
умфа Па рцифаля, чтобы бросить ему в лицо слова стра ш ­
ного обвинения: « ."вас не занимала чужая боль нимало" . »
И са м б о г «вырвет в а ш язык з а тот невьшрикнутый кри к
простого состраданья . . . » .
Очище ние Парцифаля наступает в тот миг, когда о н всем
своим существом осознает Истину, выраженную в наивном
житейском совете, а на самом деле - великом общечелове­
ческом требовани и :
Спе ши, спеши на помощь им ,
Тем, кто обиже н и гоним.
Навек сроднившись с сос траданьем,
Как с первым рыцарским де янье м ! ..

Тем-то и велик Эшенбах, тем-то и заслужил его труд во­
скрешения, что в своем X I I I веке о н понял это требование,
не счел эту истину банальной и не отвернулся от нее высо­
комерно.
Несмотря на обилие кровопролитных турниров, поедин­
ков, убийств, в романе Вольфрама фон Эшенбаха жизнь
предстает как высшее благо . Жизнь богоугодна , если уж
воспользоваться религиозной терминологией ; она сама по
себе, как противоположность смерти,- нравственна. Л и ­
шение жизни - тягчайший из грехов, и убийство, пусть даже
в об ычном для того времени поединке, требует трудного
искупления .
37

Текла жизнь, менялись времена года, чередовались по­
л о,сы удач и неудач. П очти через три года после начала ра­
боты громадина романа поднялась на поверхность.
Н у, а Грааль? Что же он все-таки такое, этот расточи­
т ель щедрот, к оторый «В своей великой силе мог дать, чего
б вы ни просили»? Как понимать эти слова, это дыхание .
тайны?
Светлей шей рад о сти ис ток ,
Он же ко рен ь , о н и р осток,
Райский дар , преиз быток зем но го блажен ства.
В опл о щен ие совершенства.
В о жделеннеИши й кам ен ь Грааль .

... Л юди живут в поисках своего «святого Грааля», во
и м я Исти ны.

ГЕТТИНГЕНСК И Й СЕМИНАР
1

В октябре 1 977 года группа герма нистов из Болгарии,
Польши, Румынии, Советского Союза и Югославии з а ни­
мал ась в Геттингене, в Институте Гёте, проблем ами худо­
жественного перевода.
Геттинген для русских - не пустой звук. В конце
XVI I I - н ачале XIX века в Геттингенском университете обу­
чались молодые русские люди. Здесь были Н . И. и А. И. Тур­
ге невы, Кайсаров, будущие учителя Пушкина - Куни­
цын, Кайданов, Кареев, Пушкиным же воспетый Каверин,
гусар. Может быть, своего Ленского, который «из Герма­
нии туманной привез учености плоды», не случайно наделил
Пушкин «душою прямо геттингенской». Ленский впервые
появляется в «Евгении Онегине» во второй гл аве, Пушкин
завершил ее в 1 824 году. В том же году в «Путешествии на
Га рц» Гейне написал о «зн аменитом своими колбасами и
уни верситетом» Геттингене: «Сам город очень красив и
нравится больше всего, когда обернешься к нему спиною».
Этого в Геттингене не могут простить Гейне и по сей день,
о собенно же утверждения, будто у геттингенок слишком
большие ноги. Свои письма из Геттингена Гейне помечал :
«дыр а Геттинген», и ногда «проклятая дыра Геттинген».
Он жил здесь на Вендштрассе, в голубом особнячке, где
сейч а с в нижнем этаже рыбный магазин «Нордзее» т о е сть «Северное море» - название одного из гейневских
циклов.
Все же Гейне был несправедлив к Геттингену: к этому
городу стоит повернуться лицом. Здесь жили великие поэты,
ученые. К геттингенскому кружку поэтов был близок Гот­
ф рид Август Бюргер, автор знаменитой «Ленары », напеча­
танной в « Геттингенском альманахе муз», и - «Мюнхау­
зена». В России вокруг перевода «Леноры » к ипели литера 39

турные стр а ст и: перевод Катенина вызвал нападки Гнеди­
ч а , Катенина яростно заш.ищал Грибоедов, позже к нему
присоединился Пушкин. )Куковский переделывал свой пе­
ревод «Леноры» дважды.
Бюрге р в Геттингене выступил в поддержку идей фран­
цузской революции, против посягательства н а свободу
человече ской мысли. Это было в 1 789 году. В том же году
П а вел I о собым уложением запретил всем русским обучать­
с я в загр аничных университетах и ввозить в Россию книги
с З апада.
В 1 805 году, однако, Андрей Кайсаров защитил. в Гет­
пшгене докторскую диссертацию - «Об освобождении кре­
стьян в России».
Это б ыл человек редкостной духовной мощи, публицист,
ф илолог, а втор «Ср а внительного словаря славянских
наречий» и в Геттингене, на н емецком языке, изданной {{НИ­
ги - «Славянская и русская мифология».
1 8 12 год застал Кайсарова университетским профессором
в Дерпте. Он вступил в действующую а рмию, при штабе
Кутузова создал первую в истории России фронтовую га­
зету «Россиянин». От «Россиянина» тянулись незримые нити
к р анним декабристским организациям . Кайсаров погиб в
п а ртизанском отряде в 1 81 3 году под Ганау . . .
Геттинген свидетельствует о таинственном переплетении
человеческих судеб, неи споведимых путях истории. Русских
геттингенцев здесь помнят, их биографии и сследует универ­
ситетский профессор Рейнгард Лауэр.
В 80-х годах XVI I I века среди геттингенских студентов
б ыл граф Михаил Милорадович. Впереди его ждала
слава : участие в походах Суворова, победы над турками,
о свобождение Бухареста, Бородинская битва, где он коман­
довал пра вым крылом 1 -й армии ... 14 декабря 1 825 года на
Сенатской площади Петербурга его смертел:ьно р а нил Ка­
ховский.
В 1 792 году в Риге при возвращении из-за границы были
а р естованы обучавшиеся в Геттингене Василий Колоколь­
ников и Максим Невзоров, косвенно связанные с Нови­
ковым. Их доставили в Петропавловскую крепость, где обо­
их п ытал сыскных дел мастер, знаменитый Шешковский.
Колокольников у мер в заключении, в Обуховской больнице.
Н евзоров наказанию не подвергся, ему лишь запретили
ехать врачом в Сибирь. С 1 807-го по 1 8 1 5 год он издавал
журнал «Друг юношества», от которого веяло мрачной
40

религиозной мистикой, печатал слабые многословные побед­
ные оды. Геттинген он н азвал р ассадником крамолы и ате­
изма .
29 января ( 1 0 февраля) 1 837 года у смертного одра
Пушкин а стоял его друг, Александр Иванович Тургенев,
член а рзамасского братства, выдающийся историк, в прош­
лом - геттингенский студент. Тургеневу суждено было со­
провождать тело Пушкина в Святые Горы. Известно, что
царь прислал умирающему Пушкину своего лейб- медика
Арендта ... Дочь Арендта Генриетта вышла замуж за немец­
кого врача русской службы Максимилиана Гейне. В 1 824
году он получал от своего брата Генриха письм а : «проклятая
дыра Геттинген» ...
В мире все связа но между собой, в сё и все.
Когда -то я переводил «Балладу о Генрихе Льве»:
Чего так в Брауншвейге встревожен народ,
Кого про вожают сегодня?
То Генрих Брауншвейгский уходит в поход
На выручку гроба господня . . .

Баллада была записа на в XVI веке, подвергалась неодно­
кратным обработкам, н ародная молва сделала Генриха
Бр ауншвейгского героем фантастических приключений. По­
терпев кораблекрушение, о н расправился с грифом , который
«герцога вынес н а сушу», оказался свидетелем схватки дра­
кона со львом и - «кинулся льву на подмогу». Лев поклялся
служить ему до конца своих дней. З атем следует еще целый
ряд невероятных происшествий. Баллада заканчивается сло­
вами:
Т а к герцог, что проз в ан был Генрихом Львом,
До старости герцогством правил.
А лев, находясь неотлучно при нем,
И в смерти его не остав ил.
Не смог пережить он такую беду
И в тысяча сто со рок третьем году,
Теряя последние силы,
Почил у хозяйской могилы.

Герцог Брауншвейгский - Генрих Лев основал Гет­
тинген. Герб города - три сторожевые башни, под ними с
поднятой лапой лев, увенчанный золотой короной . Он по­
казался мне давним знакомым . . .
Отчего тянет к старине, к фольклору? Гёте писал, что в
ст11рых н ар одных стихах «та ится неопреодолимое очарова41

лие, подобное тому, какое имеет для стариков образ юности
и ю ношеские во споминанию> . К родниковым истокам поэ­
зии пр ипадают, чтобы обрести новые жизненные силы, вы­
слушать суждения, которые выверены временем и поэтому
кажутся вечными, незыблемыми ".
Геттин ге н дохнул на меня романтикой старины, чистотой,
созе рца тельностью. Именно этим проняли меня еще в детслзе
н емецкие народные песни, потянули к себе.
Меня и ногда спрашивают, с чего началось мое увлечение
немецкой поэзией. С Шиллера, с Гейне? Как становятся
герма нистом? .. Я с бла годарностью вспоминаю моих уни­
верситетских профессоров, но первое «ощущение Германии»
пробудили во мне не они.
Когда мне было пять лет, в 1 926 году, в нашей семье
поселилась Иоганна Андреевна Прам, немка, одна из те·х
« немою>, которые водили по бульварам тогдашней Москвы
группы детей. Это был а послереволюционная, последняя по
счету разновидность домашних учителей - сочетание «от­
ме ненных» революцией бонн и гуверна нток с обычными няня­
ми, о бладавшими скорее педагогическим инстинктом, чем на­
выком и образованием. Женщины в основном пожилые
п один окие, они отдавали много души �:своим» детям и в
постоя нном общении приучали их к иностранному языку
«без грамматики». И менно на таком условии, чтобы «без
грамматики», И оганна Андреевна , которую мы все звали
просто Анни, согласила сь меня учить, воспитывать и прово­
дить со м ною весь день - с самого раннего утра до вечера,
пока не укладывала меня спать.
Жила о н а в небольшой комнате при кухне, которая в
старых домах предназначалась специально для прислуги ,
и сразу же обставила эту комнату на немецкий лад, с вышив­
ками и изречениями на стене, одно из которых - в рамке ,
с серебряными готическими буквами на черном стекле я хорошо помню: «Бог помогает, бог помогал, бог поможет
и впредь».
Все это не мешало Анни, может быть с некоторой осто­
рожностью, принимать новые нравы, и, приобщая меня к
п а схе, к рождеству, к немецким пасхальным и рождествен­
ским песням, о н а не з абывал а и о советских, общеграждан­
ских праздничных днях, и вместе со своей Анни я вырезал
из глянцевой красной бумаги звездочки, вплетал красные
ленты в хвойные ветки, чтобы украсить ими комнату
к 1 Мая, 7 ноября или же 22 января, который тогда
42

отмечался как Де нь памяти Ленина, и 9 января 1 905
года.
Кстати , заглянув в календарь за 1926 год, я установил,
что тогда официально отмечались следующие праздники и
п амятные даты: Новый год, День памяти Ленина, Низвер­
жение самодержавия, День Парижской коммуны, День
Интернационала , День пролетарско й революции. Днями
отдыха также считались : в марте - благовещение, в а пре­
ле - страстная суббота и пасха, в июне - вознесение и
духов день, в августе - преображени е и успение, в декаб­
ре - рождество. Религиозные традиции были еще силь­
ны, и над Москвою плыл колокольный звон всех ее церк­
вей. ..
Однако это отступление, очевидно, м ало относится к
предмету моей повести, хотя именно в канун праздников, как
революционных, так и немецко -лютеранских, меня охваты в а ­
л и о собо с ильные, хотя и противоречивые чувства , выража­
емые мною, естественно, по-немецки. Сидя в комнатенке
Анни, скажем, в канун 1 Мая , мы по-немецки пели «Интер­
н ацио нал» и «Марсельезу», и, надев пенсне, о на читала из
книжки заранее з аложенное специальной закладкой сти­
хотво рение или рассказ революционного содержа ния. И в
той же комнатке, в сочельник, мы самозаб ве нно пели: «Ти­
хая ночь, святая ночь».
От Анни я узнал множество немецких песен, песенок,
немецких стишков, сt<азок, детских, наивных, которые спу­
стя долгие десятилетия вернулись ко мне в виде немецкого
фольклора.
Я уже тогда совершенно отчетливо представлял себе
( видел, слышал ) , как мимо скалы Лорелеи «тихо Рейн
течет», фахверковые дома в старинных городишках, даже
их обитателей - у Анни были книжки с картинками . И ког­
да, через целую жизнь, я увидел все это «В натуре»,
воочию, то испытал скорее р адость узнавания, чем удив­
ления.
Среди сказок Анни самой, быть может, трогательной
была сказка ее собственной жизни, со сказочной, недося­
гаемой страной, где в одном старинном городе в маленьком
доме жил о тец Анни - старый сапожник Андреас Прам
и где о сr ались ее добрая старая матушка с двумя дочерь­
ми - сестрами Анни. Я видел эту беленькую старушку и
двух ее дочек, двух прелестных б арышень, которые существо ­
вали в прекрасном, неведомом городе н а желтом песчаном
43

берегу моря. Ра ссказ Анни всякий раз сопровождался де­
мо нстрацией единственной цветной открытки с видом ста­
ринного го рода и фотографиями матушки и прекрасных
б арыше нь -- сестер. Правда, и открытка и фотографии от­
носились к далеким временам. После войны и революции
Анни потерял а всякую связь со своими родными, не полу­
чала от них писем, не писала им сама и вообще не знала,
где о ни и что с ними. И все же Анни верила, что обяза­
тельно еще встретит в этой жизни и свою мать, и сестер,
и о н а пальцем показывала на чер ное стекло с серебряными
готическими буквами.
Анни водила ме ня на Немецкое кладбище. Недалеко от
входа стояла статуя - Гамлет с черепом в руке, на поста­
менте было написано: «Дар Карла Цитемана». Цитеман: был
мо ско вский богач, Анни когда-то служила у него в доме
чтицей при его больной, прико ванной к постели жене. Когда
же на Цитема на умерла, он подарил Немецкому кладбищу
статую Гамл ета,- кажется, она там стоит и сейчас.
Мы бродили между могил, замшелых плит, склепов.
Я читал немецкие э питафии, стихотворные заклинания,
обещания встретиться в ином, лучшем мире. Однажды у
кладби щенской стены Анни показала мне заросшие высокой
тр авой могилы немецких солдат.
Среди песен Анни - по большей части любовных или
шуточных - были две солдатские, про смерть: «0 Страс­
бу рг, о Стр асбург, любимый город мой, лежит здесь, похо­
ронен, солдат молодой . .. » и песня, ночная, жуткая, о том,
что р ассве т сулит смерть : вчера ты еще гарцевал на гордом
ко не, сегодня будешь пронзен пулей в грудь, завтра погре­
б е н в хладной могиле.
Так я ощутил дыхание в оенной н ем ецкой смерти ...
В Анниных р а ссказа х ч асто фигурировал персонаж,
изображенный н а одной из фотографий: плотный, круглоли­
цый мужчина, учитель немецкого языка в классической
мо сковской гимназии,- Артур Кох, дядя Анни и ее покро­
витель, самый близкий ей человек, который увез ее из род­
н ого города в Москву, опекал, заботился о ней и учил мно­
гим мудрым вещам. Ан ни то и дело приводила его рассужде­
ния по самым различным поводам, от мелких житейских,
пр актических советов до философских р азмышлени й о том,
что добро побеждает зло, о силе милосердия и как важно
б ыть бережливым, не будучи скаредным. Этот Аннин дядя,
как о на р а ссказывал а , скоропостижно умер перед самой
44

войной, и она, о ста вшись одна, пошла спер ва служить к
Цитеману, потом в бонны к купцам Вешняковым, от которых
остало сь название станции Вешняки , затем жила в семье
одного профессора, который куда-то исчез, снова лишилась
м е ста, пошла на биржу труда, где встретил а сь с моей м а ­
терью . . . Много позже кто-то из нашей семьи высказал пред­
положение, что Артур Кох был вовсе не дядя , а возлюблен­
ный Анни. Возможно, так оно и было на самом деле. А спу­
стя еще много лет в какой-то букинистической лавке я нашел
и стрепанный сборник упражнени й по неме цкой грамматике ,
составленный Артуром Кохом.
Анни пробудила во мне «немецкое н ачало», задела в
моей душе какую-то немецкую струну, все остальное при­
шло потом . ..
С чего начинается переводчик? Что значит способность
воспринимать чужую жизнь, как свою, обмениваться не
только языками - жизнями?.. Нации, народы, «язьщы »
тянутся друг к другу, как двое королевских детей и з немец­
кой народной баллады. Те стояли на противоположных
берегах глубокой реки, изнывая от невозм ожности прео­
долеть разделяющее их пространство. Королевич бросился
впла вь, тогда королевна зажгла свечу, чтобы ему был виден
берег. Однако злая ста руха черница загасила свеч у , и
« ночь поглотила пловца » ... Кто о ни , эти злые силы, которые
га сят з ажженный любящей рукой огонек? .. Но, может быть,
переводчики - лодочники ? ..
Немецкие народные баллады я переводил с о собым
чувством. Я помнил слова Гейне: «Тот, кто хочет узнать нем­
цев с лучшей стороны, пусть п рочтет их н а родные песни».
Я хотел, чтобы немцев узнали с лучшей стороны. Для это­
го был и свои основания.
Когда моя книга вышл а , я получил пись мо от одной
ж енщины. Она писала, что три года провел а на оккупиро­
в а нной территории. Первые немцы, которых она увидела ,
носили зеленого цвета шинели солдат. Потом пришли
немцы в черных мундирах эсэсовцев .. У этой женщины уби­
ли дочь, муж ее погиб на войне. К немцам о на проникл ась
ненавистью, ей казалось, что на всю жизнь. И вот о на пи­
сал а : «Эти стихи спасли меня от ненави сти. Не может быть
плохим народ, у которого есть такие песни. Не народ, ви­
димо, виноват... »
В скоре я оказался в Кельне, с реди сверстников. Я с
го рдостью показывал и м свою книгу с замечательными,
.

45

в старинном немецком духе выполненными, гравюра­
ми художника Бургункера. Однако ни содер жание кни­
ги, ни иллюстрации не вызывали особого умиления. Кто-то
сказал:
- Нас от этих стихов воротит. Они напоминают нам
гитле ровщину ...
Да, их украли у н а рода : нежную Лилофею, королевских
детей, влюбленного мельника, хитроумного портняжку, пля­
шущего крестьянина, тихое течение Рейна, фахверковые
дома с отвесными крышами, леса, темные силуэты на
верши нах ступенчатых гор,- украли, оприходовали по
ведомству Министерства пропаганды. Изо дня в день, из
года в год н емцам твердили: Германия, родина, кровь,
почва.
Они отдали народные песни своей солдатне, превратили
в м а ршевые. Тысячи хриплых г.11оток ревели : «В глуши
зеленой ч а щи я помню старый дом . . . » Национальную любовь
к пр азднествам, красочным карнавалам, к площадным
действа м о ни использовали для своих истерических массо­
вок и о ргий. Они лгали, что очищают национальную куль­
туру от скверны, от зловредных наростов, возвращают ее
к чистым истокам, но возвр атюш ее не к «истокам», а от­
швырнули на столетия н азад - в ночь средневековых кош­
м а р ов. Они покуш ались на самое сокровенное: на душу
нар ода.
Те, кто поверил им, пошел за ними, пришли: одни в
Сталинград, другие - в Освенци м. Убийцами.
Когда кончалась война, в 1 945 году, Том а с Манн сказал:
«Опуст ивш и сь до жалкого уровня черни, до уровня Гит­
лера, немецкий рома нтизм выродился в истерическое вар­
ва рство, в безумие р асизма и жажду убийства ... »
П рошло более тридцати лет, а свя'Гые слова : родина,
честь. материнство.· н а 'оод, почва - все еще вызывают стра­
шные а сс оir.и а ции. з а ними все еще мерещатся силуэты
лагерных выUiек и крематориев. С идиллических немец­
ких л а ндшафтов в се еще не смыт яд, которым их опрыс­
кали.
В Геттингене одной из первых мы слушали лекцию про­
фе ссора Фера: «Немцы глазами и ностранцев».
В аудиторию вошел элегантный седой господин в сером
ко стюме, с мрачным, серьезным лицом. Он начал так :
- Я р одился 8 ноября 1 91 8 года, в п оследний день
м и ро вой во йны, и поэтому мои родители дали мне имя Гот46

фрид: бог, мир. Прошло немногим более двадцати лет, почти
все мои шкоJ1ьные товарищи погибли в концентра ционных
лагерях, на полях войны. Мира не было. Был .1и бог? .. По­
сле войны я о бъездил все страны Европы, кро ме Албании.
Бывает, что имя « немец» еще вызывает неприязнь, отчуж­
денность. Это не случайно . Гитлер нанес Германии, нем ­
цам такой ущерб, вызвал к немца м такую ненависть, как
никто ни к одному другому народу. И от этой травмы мы
е ще не отделались, хотя стремимся доказать, что мы не те,
какими н а с, возможно, еще представляют...
Он продолжал :
- В отношении тех или иных народов издревле сущест­
вуют предвзятости, расхожие, клишированные представле­
ния. Н апример, многие думают, что итальянцы все обяза­
тельно едят спагетти, они - «макаронники », датча не все
белобрысые. Педантичность, чрезмерная пунктуальность в
равной мере считались н емецкой добродетелью и немецким
пороком. В этих беззлобных клише нет, собственно, ничего
обидного. Немцы - это пиво, немцы - это колбаса. В одном
английском учебнике немецкого языка тридцать четыре уп­
ражнения связаны с колбасой ... После двух мировых войн
для м ногих н ародов немцы стали олицетворением войны, на ­
цией Гитлера, Круппа. В послевоенных английских сказках
для детей злодеи всегда - немцы. На это обратили внимание
педагоги, пресса, началась кампания против а нтинемецких
настроений, против злобы и недоверия. Искоренить их не­
легко ... Невозможно, встретившись с французом, избежать
р азговора о войне, о нацизме. Как выглядит немеt�кая тем а
в передачах французского телевидения? Н а цизм, война ,
оккупация, немного старой немецкой классики и крохотный
процент - сегодняшняя жизнь в ФРГ. Неч:то подобное
происходит и в Италии . . . Голландцы теснее других связаны
с немцами, но голландцы жестоко пострадали от немецкой
оккупации, это н аложило свой отпечаток н а то, как о ни
смотрят н а нас. . . К сожалению, Федеративную Республику
Германии еще плохо знают, о со бенно ее культуру. Культур­
ная жизнь у н ас р ассредоточена, у нас нет культурной сто­
лицы, такой, как, например, П а р иж. П остарайтесь изучить
нас, понять. Мы уповаем на литературу, на переводчико в .
Мало в ысоких слов о дружбе, мало одной доброй воли, для
взаимопо нимания нужны конкретные дела . Чтобы перево­
дить, нужна объективность, нельзя заниматься переводом
книг, руководствуясь предвзятостями ...
47

. . . Первым немецким поэтом, которого я перевел на рус­
ский язык, был (если не считать детских упражнений, проб
пе ра) Иога ннес Бехер. Я разыск2л его новые стихи вскоре
после войны, в газете «Теглихе рундшау». Это были свиде­
тельства об отчаянии, надежде, первых проблесках света.
Гл авная их сила -- спасительная горькая правда . . . С пер­
в ых послевоенных месяцев в потемках, в немыслимом краю
развалин Бехер искал, что еще уцелело от великой немецкой
культуры, что еще можно спа сти. Он вытаскивал из-под
руин, бе режно возвращал соотечественникам слово Гёте,
фуги Баха, холсты Грюневальда ... Он ободрил, привлек к
д елу возрождения немецкого духа престарелого Гергарта
Гауптма на. Он протянул руку поддержки Гансу Ф алладе,
Бе рнга рду Келлерману. Он обратился с призывом сотрудни­
ч ать к писателям, оставшимся в эмиграции,- Томасу и
Генр иху Маннам, Лиону Фейхтвангеру. Его услышали.
Сердце его исходило любовью к немцам, к Германии и ле­
денел о от ненависти к ф ашизму, к обезумевшим от шовини­
зма жестоким кретинам, которые ввергли немецкий народ
в пучину безмерных стр ада ний ...
Он го ворил : Германия - в сердце ...
Гитлер, изгоняя из Германии писателей, ученых, думал,
чт о лишил их Герма нии. Но Германия была в сердце, они
обр ащались к ней на р одном языке, и она, из глубины
се рдца, о твечала им по-немецки.
Ни один из них - ни Бехер, ни Томас и Генрих Манны,
ни Рема рк, ни Брехт, ни Анна Зегерс, ни Вольф - не стал
в изгнании ни хуже писать, ни хуже говорить по-немецки.
З ато Германия, вернее, то, во что превратилась террито­
рия Герма нии,- третий рейх говорил устами фашист­
ских фюреров, с уродливыми , фальшивыми оборотами речи ,
ш аблонами, варварским произношением.
Бехер звал : спасите немецки й язык от порчи ! ..
Б Ге рм а нской Демократической Республиi<е Бехер был
первым министром культуры, его стихи 50 - х годов исполне­
ны предчувствия космическо й эры, но тогда, в тишине
мертвых, неподвижных л етних немецких ночей 1 945 года,
Бехеру слыш ались слова Якоба Бёме: «И если бы горы ста ­
ли горами бумаги, и моря - морями чернил, и все деревья стволами перьев, этого в се равно не хватило бы, чтобы опи­
с ать стр адание, существующее в мире ... »
П оэт революционного аванга рда, спартаковец, один
из видных экспрессионистов 20-х годов, Бехер обратился к
48

с амым простым, исконным формам: к изрече ниям, пропо­
ведям, тихим народным песням. Он писал: «От таких песенок
не следует отмахиваться с высокомерием, свойственным
иным литераторам, ибо о ни , эти песенки, действительно вы­
ражают народные чувства, притом самыми народным и сред­
стваrvш».
О н стоял среди р азвалин, среди тишины, и ему каз а ­
лось, что все немцы, все человечество , весь м и р вопро­
шают:
-- Где была Германия?"
И он ответил:
Как много их, кто и м я «немец» носит
И по-немецки говорит ... Но спросят
Когда-нибудь: - Скажите, где была
Герм ания в ту черную годину?
Пред кем она позорно гнула спину?
Свою судьбу в чьи руки отдала ?
Быть может, т а м , во м гле, она лежала,
Где банда нем цев немцев угнетала ,
Где нем цы, немцам затыкая рот,
Владыкам и себя провозглашали ,
Герм анию в бессл авный бой погнали,
Губя свою страну и свой народ?
Назвать ли тех « Герыанией» мы вправе,
Кто потянулся к дьявольской отраве,
Кто, о пьянев от бешенства и зла,
Нес гибель н а штыке невинным детям
И кро вью залил мир? И мы ответим :
- О нет, не та м Германия была !
Но в камерах, в тюремных казе матах,
Где трупы изувеченных, распятых
Безмолвно проклинали палачей,
Где к ото м щенью призывает жалость,­
Т а м зано во Германия рождалась,
Т а м билось сердце родины моей!
Оно стучало там, за той стеною,
Где узник сквозь молча нье ледяное
Шагал на плаху, твердый, как скала;
В нем о м страданье матерей немецких,
В солдатских пись м ах , в тихих песнях детских,
В тоске по миру - родина жила!
Ее мы часто в идели воочью,
Она являла сь днем, являлась ночью,
Украдкой пробираясь по стране.
О на в глубинах сердца вызревала,
49

Жалела нас н с нами горевала ,
И нас будила в нашем дол гом сне.
Пуска й е щ е в плену, п уска й в оковах,
Она рождалась в наши х смут ны х зовах,
И знали мы, что день т акой пр идет:
По воле про бужденного народа
Во сторжествуют пр авда и сво бода ,
И родину получит наш народ.
О б этом наши предки к нам взывал и,
Гряду щ ее звало из дал ьне й дали:
« Вы призваны сорва ть покровы ть мы!»
И, неп одвласт ны ненавистн ой силе ,
Германию в себе мы сохранили,
И е ю были , е ю ст али - МЫ! ..

Эти стихи я в сегда ч итаю в оригинале и в переводе,
когда выступаю перед любой немецкой аудиторией. Я вспо­
мнил их в связи с лекцией профессо р а Фера ...
Что знач ит: « немцы»? Как понимать слово «немец»? ..
В 1 94 1 году, в июле, н ацистские летчики бомбили Моск­
ву. В большом сером доме в Лаврушинском переулке, н а ­
проти в Третьяковской галереи, стоял у окна человек. Это
б ыл Иоганнес Бехер. Он смотрел на багро1юе зарево, слу­
шал, как грохочут зенитки. На улице женский голос прон­
зительно закричал: «Немец бомбит! .. »
Бехер подошел к письменному столу. Н а л исте бумаги
было н апис а но: «Я - немец ... »
Так озаглавлено его, ставшее хрестоматийным стихо­
творение. У нас оно печаталось м ножество р аз.
В 1 962 году в З ападной Германии вышла книга «На
спине ветр а . Поэзия свободы 1 933- 1 945», составленная
Манфредом Шлессером. В ней есть все, кто пострадал от
гитлеризма или б оролся против н его. Поэты Германии, Ав­
стрии� Ш вейцарии,- ФРГ, ГДР, Западного Берл И:на. Звезды
первой величины и стихотворцы не о чень известные. В этом
сборнике Бехера нет. Впрочем, в книге «Письма немедких
классиков», выпущенной в 1 969 году издательством Кин­
длера в Мюнхене, где есть Геллерт и Клопшток, Лессинг и
Виланд, Гёте и Ш иллер, Гёльдерли н и Клейст, Новалис и
Тик, Гоф м а н и Б рентано, где есть даже Анна Луиза Карш,
нет Генриха Гейне.
Реакция мелочна и мстительна . Она нико му ничего не
прощает.
50

2

Ле�щии о современной западногерманской поэзии читали
на геттингенском семинаре п рофессор а Иорг Древе и Аль­
брехт Шене.
Иорг Древе - в кожаной куртке, худой, узколицый, с
усиками - вошел в аудиторию; не здороваясь, ничего не го­
воря, мелом напи сал на доске свое имя, звездочкой пометил
год рождения : * 1 938.
Он н ачал с тезиса Эрнста Блоха: «Поэзия есть сгусток
прожитого мгновения», з атем стал рассказывать о поисках
новых форм выразительности, о демо кратизации поэтичес­
кого языка, о влиянии биттл-музыки и поп-арта, о попытках
новых поэтов с овместить и ндивидуальное «Я» с полити­
ческим ...
По мнению профессора Древса, в поэзии началось не­
которое оживление, стихов стали больше писать, больше
читать, однако, доба вил он, если наступают хорошие вре­
мена для поэзии, то, значит, неблагополучно в о бществе.
Поэты, стихи которых он р азбирал,- Делиус, Урсула
Крехель, Юрге н Теобальди - люди примерно тридцати тридцати пяти л ет. Это те, кто пережил смену поветрий, кру­
шение экстремистских иллюзий. Когда читаешь их сти­
хи, ощущаешь странную неустойчивость, кажется, что ка­
ч ается пол под ногами.
О ни р а сстались с герметической метафорико й Айха,
Целана, Кроло ва, прозаизировали язык, но иногда это не
те прозаиз мы, которые спасают стихи от высоко парной
красивости, а серая проза повседневной скуки. Теобальди,
н апример, посвятил большое стихотворение и тальянскому
блюду - р авиоли, дешевой студенческой еде, вроде наших
пельменей... И ные сти:хи напоминают мусоросбра сывате­
ли : в них банки из-под консервов, бутылки из-под пива,
о бъедки, окурки. И нтерьер н овейшей поэзии - дешевая сту­
денческая ква ртира, пивная, неуютный накуренный бар.
В таких стихах зябко, как в нетопленой комнате. И чело­
в ек, живущий внутри этих стихов,- продрогший, изнываю­
щий от житейских н еурядиц, в ял ый неудачник.
Можно было представить себе потребителей этой лирики :
флегматичных, однако достаточно добросовестных молодых
людей. Стихами о ни не упиваются - вчитываются в н их. Но
часто вчитываются и вдумываются о ни в пустоту ...
Древе р азбирал стихотворение Урсулы Крехель о жен51

с ко й эмансипации. Оно начиналось так: «Анджела Дэвис,
дева Мария и я лежи м в узких белых кроватях . . . » Христи­
а нская тема присутствовала во многих стихах. Иногда она
приобретала неожиданный ультралевый оттенок. Т о т, кто
однажды «В бело м венчике из роз», сююзь вьюгу, пошел
впереди блоковских двенадцати, превращался здесь в же­
стокого, озлобленного террориста.
Более всего в этих стихах удручало отсутствие живого
чувства , но и заумными их н азвать было невоз можно.
Теобальди придумал стихи о том, как он вместе с Гёте
мчится в м а ши не, включает на полную мощность радио.
Гёте, крайне заинтересованный всем, что видит, кричит:
«Вперед! На природу!», ломает стеклоочистители , м ашина
вкатывается «на природу», пролетев через деревню, выры­
вается в поле, Гёте и Теобальди вываливаются из кабины ...
В чем здесь смысл?
Иорг Древе пояснил : «В уничтожении дистанции между
поэта ми, в упразднении авторитетов».
Я задал в опрос о б отношении к классике, вернее, о вза­
и моотношениях между классикой и современной поэзией.
Профессор вскинулся на меня :
- Что в ы понимаете под кла ссикой? Что значит для
вас - классическая традиция? Для нас это понятие рух­
нуло. Гёте почти никто не читает и не изучает. Шиллер пра к­
тичес1щ мертв. Гораздо важнее Шиллера для меня Бюхнер.
Сейчас ж и выми к л а с с и к а м и, если уж употреблять это
слово, считаются у нас не Гёте и Шиллер, а Клейст, Гёль­
дерлин, Жан-Поль. Гёльдерлина выпустило издательство
« Ротер штер н » ( «Красная звезда» ) - заметьте! ..
Что ж ... Бывают общественные, литературные ситуации,
когда одни классики отходят на ,задний план, уступают
место другим, з атем возвращаютсю Наследие оттого и жи­
вое, что не остается неподвижным .
В Геттингене в витринах книжных м агазинов я видел
уцененные собрания Гёте. Зато возрос читательский спрос
на Клейста, на Жан-П оля. Писатели пользуются иногда
его утешительной мыслью: «Покуда человек пишет книгу,
о н не может быть несчастлив» ... Из авторов ХХ века попу­
ля рнее других стал Герман Гессе. Я бывал во многих профес­
сорских и л итературных домах с большими биб.rшотеками,
случалось, что р азговор заходил о Шиллере, н адо было най­
т и то или иное стихотворение. Шиллера, как правило, не
о казывалось, долго обзванивали знакомых, пока кто-либо
52

не находил у себя ветхий томик, оставшийся еще от роди­
телей, дедов. Кто, однако, из нынеш них западногерм анских
интеллигенто в не за п ел у себя «Жизнь Квинта Фикслейна »
или «Адвоката Зибенкеза » -- острые сатиры Жан-Пол я ?
Классиков можно убить чи нопочитанием, парадными
чествова ния ми, тупой ш кольной зубрежкой, но бывает и так,
что усталое общество уже не в состоянии хранить классику,
духовные ценности выпадают из его обессилевших рук.
Бессмертие классиков - понятие чрезвычайно сложное.
Можно назвать самые высокие и мена и не сразу ответить,
живы ли они или покоятся в сердцах з натоко в . А может
быть, они живут в строках новых поэтов , перешJJИ в них? ..
Пушкинский « Памятник» отвечает на это со всей определен­
ностью : «И сла вен буду я, доколь в под.лунном мире жив
будет хоть один пиит». Не - «хоть один человек», не «хоть
один читатель», а п и и т! .. Хоть один! .. Речь идет о далеком
поэтическом потомке, в чьих жилах его, Пушки на , кровь.
То же происходит, конечно, и с Шекспиром, и с Гёте, и с
Ш иллером - с любым из великих. У каждого - многочис­
ленное потомство, на всех матери ках, во всех стр а на х
света. . .
И з чего создаются стихи?
Профессор Альбрехт Ш ене (пятьдесят два года, уЧился
в США, Канаде, ФРГ, выдающи йся знаток немецкого ба­
рокко) построил свою лекци ю ориги нально. Поэтов о н не
цитировал, включал кинопроекционный аппарат, на экра не
появлялись, допустим, Пауль Целан, или Готфрид Бенн, или
Гюнтер Айх, читали свои стихи. Экран выключался, Ш ене
комментировал, затем экран вспыхивал вновь.
Возник диктор телевидения, о бъявил о начале войны во
Вьетнаме. После этого экра н показал поэта Гергарда Рюма.
О н читал сонет, составленный из тех же слов, что и сооб­
щение диктора, но р итмически о рганизованных так, что
слов а падали на слушателя-читателя, ка к бомбы на кры ш и
Вьетнама. Это был звуковой эффект, н о содержал ли этот
э ффект поэзию? Может быть, за поэзию принимают любую
э моционально окр ашенную речь или же, напротив, суще­
ствует тенденция к возведению в поэзию газетной и даже
канцелярской реч и ? . . На стихи «идут» рекламные проспек­
ты, р асписания поездов, газетные и нформации - из них
выдерги в ают слова, комби ни руют, составляют коллажи ...
Один из поэтов ритмизовал газетную з аметку, помню пер­
вую фразу, начало сонета :
53

Астро навт
Арм стро нr·

в мо ­
ре
ти шины."

Каждый слог сопровождается ударом метроном а .
В прежние времена пошлость в поэзии называли риф­
мованной: о н а бряцала рифмами, рядилась в пышные мета­
форы, у нее был возвышенный слог. Ныне пошлость опро­
стил а сь, прио брела а скетический вид, сна «рационалистка»
и изъясняется преимущественно верлибром.
И з словесной мешанины выплывает иногда крохотная
м ыслишка. Это входит в «правила игры».
В конце 50-х годов Ганс Магнус Энценсбергер писал о
торжествующей накипи :
Пена цветет, ширится,
захлестнула всю землю.
Накипь з абрызгала мир,
и се не выжжет огонь,
ие вырубит меч ...
...И что делать с теми,
кто говорит <Гёльдерлин»,
а втайне думает: «Гитлер»? ..

Энце нсбергера-поэт а вызвало к жизни отвращение к
н акипи, к н агло му самодовольству «экономического чуда»,
к безнаказа нности зла. Он н адеялся выразить себя в проте­
сте, пе репр обовал много « моделей», заблуждался, но не от­
ч аялся. Его выручили трезвый рассудок, скепсис, ирония.
В его книге «Ма взолей» - за скромными инициалами А. Г.,
Ф. Ш ., Ч. Д ., А. М . - встают фигуры тех, кто украсил со­
бой историю человечества, например Александр Гум больдт,
Ф редерик Шопен, Чарлз Дарвин, русский математик Андрей
Андрее вич Марков, многие другие . . . И здесь же - описание
жизней, прожитых зря, во вред остальным . .. Свою поэму
« Гибель «Титани ка » ( 1 977) он горестно назвал - комедия.
Вместе с громадой «Титаника» тонут иллюзии 60-х годов,
тонет л юбовь. Гиб н ет надежда. У поэта хватило мужества
взглянуть на это хотя бы с иронией.
Энценсбергер, как и больши нство современных поэтов
З апада, пишет безрифменным стихом, но рифма ему, по­
жалуй, и не нужн а. Мысль, уткнувшись в рифму, стала бы
54

куцей; в идимо, ей легче переходить из одной нерифмован­
ной строки в другую ...
На геттингенском семинаре мне по-новому открылся
Пауль Целан, поэт, который числился гражданином Авст­
рии, издавался в ФРГ, а жил и умер в П ариже. Я перево­
ДИJI его «Фугу смерти» - скорбное поминание тех, кто за­
мучен в концлагерях, в гетто. Целан в юности познал на­
цистские преследования, все его родные поги бли, образ
с мерти в эсэсовской форме шел за ним по пятам . Он по­
кончил с собой в 1 97 1 году, в возрасте пятидесяти лет . . .
Теперь о н вдруг ожил передо мной на экране - человек
с грустным, спокойным л ицо м. Стихи он читал по книге,
отчетливо, медленно произнося каждое слово. Чтобы по­
нять Цел ана, нужно проникнуть в грунтовые, подзем ные
воды слов. Смысл у него не лежит на поверхности, но его
«тем ная» поэзия противостоит словесной дешевке, истре­
панному языку повседневности. У него есть стра шные ме­
тафоры: мука, перемолотая мельницами смерти, волосы,
которые никогда не станут седыми ...
Поэт Фолькер фон Терне составил стихотворение из
лексических шаблонов третьего рейха ... ВначаJiе эти стихи
могли показаться скучными, даже дешевыми, но, вслушав­
шись, я вдруг подумал о пагубном всевластии шабJiонов.
За каждым из этих словесных клише стояли трагедии
и пороки : беспомощность обманутых, обворованных,
бесстыдство
политиканов,
изворотливость
манипуля­
т оров, цинизм сочинителей грязных статей. Здесь все слова
были преступники : совратител и, обманщики, шулера ,
воры.
В ш аблонах торжествовала в л а с т ь т ь м ы -- гигант­
ское вторжение невежества во все сферы жизни, вытеснение
духовного н ачала, з амещение всегда тонкого по своей при­
роде и скусства грубым а нтиискусством, тупой силой, без­
дарностью, воинствующей скукой.
В пере рыве говорили с профессором Шене о барочной
поэзии: о н считает ее наиболее близкой сегодняшнему со­
стоянию, восприятию. Коллизии XVI I века - это не кон­
фликты между чувством и долгом и.�ш между богатством и
бедностью, а столкновения исключительные, роковые: меж­
ду жизнью и смертью, временем и вечностью, войною и ми­
ром. Одна из величайших трагедий той эпохи - отсутствие
положительного идеала, вернее - какого-либо реального
душевного пристанища, кроме веры в бога. Но и вер а
55

в бога как в высшую спасительную силу, которая с таким
простодушие м выражена в стихах Пауля Гергардта:
Но если кажетсн порой,
Что не при ш,1а подмога,
С вой тяжкий грех м олитвой скрой
И у повай на бога,-

подвергается сомнению у Ангелуса Силезиуса :
Бог жив, пока я жив, в себе его храня.
Я без него ничто. Но что он без менн? ..

В прочем, одно-единственное пристанище остается все­
гда : совесть.
Мы вспоминали Фридриха фон Шпее. Он был иезуит,
в ero о б язанности входило сопровождать на казнь осужден­
ных к сожжению «ведьм». Закончив обряд, он возвращал­
ся домой, запершись в кабинете, писал свои стихи бисер­
ным цочерком, нумеруя строфы. Сторонники Реформации
о тн осились к нему с о собой ненавистью: святоша, пособник
пал.а.чей! .. На его жизнь покушались, он был тяжело ранен,
с трудом выздоравливал. В 1 63 1 году по всей Германии
р азошло сь
а но ни мное латинское
сочинение «Cautio
criminalis». Автор н еопровержимо доказывал, что среди
о сужденных женщин нет ни одной в иновной, признания
вырваны пыткой. Трактат возымел свое действие, после
него сожжение «ведьм», по существу, прекратилось. Авто­
ром этого сочинения был Фридрих фон Шпее - поэт. Но
е сть нечто такое, что выше поэзии,- совесть.
э
В те дни, когда в Геттингене р аботал наш семинар,
Западную Ге рм а нию трясли политические страсти. Не сти­
хала, а , казалось, н аоборот, усиливалась «гитлеровская
волна», неожиданный для посторонних массовый, болез­
ненный интерес к Гитлеру. То и дело выбрасывало на рынок
обломки, сор «третьей и мперии»: дневники Геббельса , ме­
муары Ш пейделя, м емуа ры Августа Кубицека «Адольф
Гитле р - друг моей юности», мемуары Германа Гисле­
ра «Другой Гитлер», мемуары Х. Ф. Гюнтера «Мои впе­
чатления об Адольфе Гитлере», мемуары Гергарда Бука
«Штаб-ква ртира фюрера», «Три завещания Адольфа Гит­
лера» - отде.Тiьной брошюрой . . . На экранах шел ( шестую
56

неделю! восьмую неделю! ) фильм Иоахима Феста « Гитлер.
История ка рьеры» . Продавались предметы наци стского
о бихода. Не было газеты, журнала, иллюстрированного
еженедельника , где в той или иной связи не появлялись бы
фотографии Гитлера, Геринга, Бормана, Гиммлера, Геб­
бельса , Риббентропа . При желании можно было вообр а ­
зить, что время круто повернуло вспять, к тридцать треть­
ему году; нацисты в центре общественного внимания: мо­
жет быть, они уже идут к вла сти? . . Устроители семинара
чувство вали себя неловко, приходилось отвечать на недо­
уменные вопросы.
Молодой доктор Ш . , приложив руку к груди, з аглядывая
в глаза собеседнику проникновенно-умоляющим взглядом,
объяснял:
- Клянусь вам, это преходящая мода, на ней нажива­
ются коммерсанты, не придавайте этому серьезного значе­
ния.
Но, как будто назло, одно з а другим поступали сообще­
ния: лейте нанты бундесвера, под пение «Хорста Весселя»,
сжигали картонные таблички с надписью «еврей», молодой
злоумышленник водрузил в Западном Берлине на Коло нне
победы государственный флаг третьего рейха . Н а цистские
приспешники устраивали эксцессы и в самом Геттингене.
И снова доктор Ш. проникновенно говорил :
- Я сам в отчаянии, но это хулиганство, не более чем
о твратительное хулиганство ... Поверьте . . .
Время было непонятное, беспокойное, по тихим улица м
Геттингена ползла жуть. Однажды ночью неизвестный вло­
мился в гостиничный номер, в котором: жил польский
участник семинара, напал на него, произошла потасовка ;
полиция объяснила, что в гостиницу «забрел» обыкновенный
н аркоман ... Тем не менее из Бонна прибыл и представители
польского посольства, был а направлена официальная нота
протест а.
Все это вторгалось в переводческие проблемы, накла­
дывало на работу семинара свой отпечаток.
Беспокойство усиливалось еще одним обстоятельством.
Кто-то искусно и митировал нарастание «красной опасно­
сти». Вся страна была обклеена плакатами с изображением
красных флагов с серпом и молотом, красных звезд, стены
испещрены революцитшыми лозунгами, улицы полыхали
кумачом ... Полиция разыскивал а террористов, которые тоже
именовали себя красными . Молодые люди в защитного цвета
57

ш инелеобразных п альто раздавали прохожим листовки,
н а которых пылали слова «красное утро» ...
Не каждый мог р азобраться, чьи руки потянулись к
р ев олюци онным символам. Многим начи нало казаться,
что вот-вот р азразится кризис, катастрофа. В чем спасе­
ние? .. Одни тосковали по утраченной силе: Гитлер был, ко­
нечно, плох, но все-таки при нем б ыл «порядою>. У других
сердце холодело от страха: неужели на жизнь снова на­
кинут серую сеть? ..
Журналы проводили опросы: стоит ли в водить смертную
ка31-!ь? Подавляющее большинство ответило : нет. . .
В стра не действовали запреты на профессии. Коммуни­
·стов не допускали на государственную службу, увольняли
из школ, из театров. Это вызвало широкое недовольство.
Об ущемлении демократии открыто заговорили даже уме­
ренные писатели, ученые, деятели культуры. На них наки­
нулись спр ава, объя вили «симпатизантами», втайне со­
чувствующими террористам . . .
Обер-бургомистр Геттингена Артур Леви (социал-де­
мократ) и второй бургомистр Иоахим Куммер (ХДС)
устроили в честь участников семи нара прием в з але старой
городской р атуш и . Речь з ашла о положении в стране, о
з а щите демократии.
Иоахим Кумме р сказал :
- Опыт Вейма рской республики показал, что избыток
свободы, бесконечные дискуссии, критикантство привели к
ф а ш изму. Ко нечно, б ыли и другие п ричины, например ре­
в анши стские притяз а ния, но главное состояло в глубоком
разочаровании в республике, в том, что был решительно
подо р в а н а вторитет существующей государственной власти,
о плеванной, расшатанной со всех сторон.
В какой-то степени эта тема присутствовала и в фильме
Иоахима Феста. Я смотрел этот фильм на последнем сеан­
се, зал был переполнен, хотя фильм демонстрировался уже
около месяца, а Геттинген - город не такой уж большой.
О фестовском «Гитлере» много писали, его ругали, ка­
жется, всюду, дурные отзывы о нем я читал и в ФРГ.
В соответствии с о с ценарием, в фильме разыгрывалась
трагедия н е столько немцев, не столько народов Европы,
сколько мистической личности : мечтател я, фантазера,
а вантюриста, фанатика. Он и сейчас, в этом ф ильме,
возвышался над толпами, н ад горем и кровью миллионов,
н ад могильным р вом где-то в России, в который падали
58

с обрыва тела убитых в ыстрелом в затылок ( в фильме есть
и т акой нечеловеческий документальный эпизод) . Мерзкая
фигура диктатора, ретивого, рьяного, я ростного исполнителя
злой роли темных социальных сил, возводилась в ранг
ш експировского персо нажа, о н з аслонял собой всех.
Но в фильме было и другое. Из цепи событий Фест
в ырвал, крупно показал сумятицу, предшествующую 1 933 го­
ду, аго нию Веймарской р еспублики.
Эта пора привлекает внимание искусства . В разное
время я видел фильмы « Корабль дураков» и «Кабаре».
В кривом зеркале «Кабаре» корчилась предгитлеровская
Герма ния , отравленная ядом слабости, нервозности, мо­
р альной извраще нности, больная, гнилая страна, где пер­
сонажи - завтрашние палач и и жертвы и послезавтраш­
ние «фрицы», которые будут стрелять из ф аустпатронов,
а потом кричать: « Гитлер капут!»; трагедия издерга нной
нации , которая ждала, искала спасителя, а получила
убийцу. В « Ко р абле дураков» - патологически й «сон ра­
зума», слепота, самообман, пошлость, злоба, наглеющий,
жестокий расизм, гнетущее социальное нераве нство.
Корабль, н агруженный такими порока м и , не мог не при­
чалить к Гитлеру ...
У Феста б ыло иное: он п редостерегал от нарушения
политиче ского стереотипа . В сопротивлении, которое о ка­
зывали прущим штурмовикам ротфронтовцы, в схватке
между кра сными и коричневыми, в отчаянной попытке ле­
в ых сил преградить дорогу нацизм у он усм атривал смуту,
состязание «крайних». Тогда победил Гитлер, но кто по­
бедит теперь?
Публика расходил ась после сеанса молча, одни были
озадачены, другие подавлены. В беснующихся толпах, в ох­
ваченных эротическим возбуждением женщинах, которые,
замерев в экстазе, слушаJ1И фюрера или устилали дор огу
его а втомобилю цветами, молодые люди с ужасом узнавали
своих бабок и матерей ...
... И нтерес к фашистскому прошлому в З ападной Герма­
нии действительно крайне возрос, н о вызван о н совершенно
р азличными причина ми.
Через тридцать два - тридцать три года после войны
в благоустроенных квартирах з ападных немцев вдруг за­
звучало э хо далеких выстрелов, там, в Керченской яме,
в Бабье м яру, в б алках с мерти, в глубине тюремных дворов,
в камерах пыток.
59

Молодежь, словно очнувшись, вопросительно взглянула
н а ст арших :
- Кем вы были? . . Кто вы?
Тридцать два года непережев анное, загнанное вглубь
п рошлое набухало, превращалось в гнойник. .. Молчали
школьные учебники, отмалчивались родители . А литерату­
р а ? Отмече нная большими талантами проза? .. Нельзя ска­
зать, что о на молчал а. В 50-х годах Вольфганг Кеппен
на писал свой роман « Смерть в Риме» : фашизм , милитаризм
у него мечутся в а го нии, но и агонизируя продолжают уби­
вать. В романе Генриха Бёлля «Бильярд в половине деся­
того» в сплющенном, сжатом врем ени, во внутренних мо­
н ологах, « буйволиный» ф а шизм подтачивает, разрушает
не только творения человеческих рук, но и пожирает чело­
веческую душу - а гнца. В «Жестяном барабане» Гюнтера
Г р а сс а карлик Маце рат выбивает на жестяном инструмен­
те свою «одиссею» : фашизм - уродство, фашизм - извра­
щение ... Мы знаем книги Зигфрида Ленца, Мартина Валь­
зе ра, публицистику Гюнтера Вальрафа, Бернта Энгельма­
н а . И все же Г л а в н а я к н и г а о самой трагической по­
л осе в и стории немцев создана не была. Много символики,
метафор, сложных стилистических построений, действие
сл ишком замедленно ...
Об этом говорили и на семинаре : традиции реалистов
20-30-х годов и счерпаны, в их ма нере сейчас не пишет
никто, время эпопей , «просторных» реал истических романов
кончилось. Может быть, это и так, но кто не помнит у нас
рома нов Фейхтвангера, Ф аллады, Рем арка, пьесу Ф ридри­
ха Вольфа «П рофессор Мамлою>, «Седьмой крест» Анны
З еге рс? .. О ни потрясали своей достоверностью. Позже к нам
пришел «Доктор Ф аустус» Томаса Манна, он поражал
своей глубиной . . .
Я н едоумевал : крупные писатели Ф Р Г имеют за пле­
чами большой л ичный опыт, им доступно гигантское мно­
жество ценнейших документо в, открыта возможность
встречаться с какими угодно людьми, причастными к жиз­
ни третьего рейха ,- и спользуют ли они эту возможность?..
Почему литер атура ФРГ почти не коснулась конкретных
исторических персон ажей, прошла мимо такой страницы
и стории, как Нюрнбергский процесс? . .
В м е сто писателей, историков, педагогов на страстный
з апрос молодежи отвечал рынок. По размаху «гитлеровская
вол н а» могла соперничать разве что с сексуальной.
60

Однако дело было не только в коммерции. На гребне
«гитлеровской волны» к власти рвались реваншисты, крайне
правые, оголтелые экстремисты в севозможных оттенков ...
Страна переживала какую-то болезнь. Все были в се м
недов ольны . . . О т террористов-экстремистов, от «симпатизан­
тов» t их нечеткой порядочностью до старых гитлеровцев.
Страна нуждалась в успокоении. Все м аялись . . .
Каждое утро, приходя н а семинар, м ы получали кипы
газет: «Франкфуртер альгемайне», «Франкфуртер рундшау»,
«Зюддойче цайтунг», «ди вельт», «ди цайт», к н а ш и м
услугам б ыли университетская и городская библиотеки
(устроители семина ра правильно поняли, что переводче­
ское м а стерство вытекает из знания жизни, ее примет и
реалий) . С газетных страниц отрешенно смотрел на людей
похищенный террористами председатель союза предпри­
нимателей Ганс Ма ртин Шлейер, фигура, кстати сказать,
политически м ало почтенная. Он был без галстука, с при­
пухшим, у сталым л ицом. В руках он держал табличку:
«Тридцать один день под стражей». В левом у гл у фотогра ­
ф и и были две буквы: Б-М. Кажется, это была его послед­
няя прижизненная фотография.
1 3 октября я смотрел телевизионную передачу. Брон­
зоволицый, с толстыми пунцовыми губами негр в смоки нге
в ритме танго гнул к полу ослепительную блондинку. Вдруг
передачу прервали, диктор сообщил, что неизвестные
злоумышленники угнали самолет, который с Майорки сле­
довал во Ф ранкфурт-на-Майне ... Дальнейший ход траги­
ческих соб ытий известен.
И снова перед глазами людей заплясали две буквы:
Б-М, и вновь раздались напугавшие всю Европу зловещие
име на : Бадер - М а й н х о ф . . .
. . . В июне 1 963 года в Гамбурге в поисках м атериала
для очерков я наткнулся на молодежный левый журнал
«Конкрет». Он помещался на третьем, кажется, этаже
дом а на Вильгельмштрассе, над м агазином и грушек.
В тесных редакционных комнатах все кипело. Журнал дела ­
л и с задором, с вызовом. Среди в сеобщего тогдашнего само­
довольства и в нешней благопристойности «Конкрет» вы­
глядел задиристым забиякой. В нем был о перемешано все:
политическая с мелость, сексуальная раско в анность, хлест­
кая критика буржуазных нравов.
То и дело приходили какие-то молодые люди, авторский,
61

должно б ыть, а ктив : они бредили Брехтом, так и клокотали
политической левизной. Магнитофон играл революционные
песни. Все это было для меня тогда ново и неожиданно.
Ниче го похожего в Зап адной Германии я еще не встречал.
Вечером ме ня пригл асили к себе домой, как они выра­
зились, в свою «хижи ну>>, издатели журнал а - Ульрика
М ай нхоф и ее муж Клаус Райнер Рель.
В отличие от скромного редакционного помещения, за­
городная «хижина>> Релей напоминала буржуазную виллу.
Одна ком ната была обставлена в романтическом средне­
вековом стиле, другая - в ультрасовременном, третья был а
детской.
Ульрика Майнхоф была красивой молодой женщи ной.
В ней сочетались о стрый ум и женское обаяние. Она гово­
рила не торопясь, вниматель но и напряженно, с некоторым
оттенком недоверия слушая собеседника, готовая к обсуж­
дению, к беззлобному с пору. Клаус Рель выглядел несколь­
ко в озбужденным, нервным, о н сразу стал заострять раз­
говор , уводить его от литературы к политике.
Супруги были настроены резко отрицательно к стране,
в которой о ни жили, н а столько отрицательно, что казалось,
им действительно не остается ничего, кроме борьбы. Их
прямо-таки снедал а жажда свободы, как если бы они были
невольниками. Они горели жела нием перестроить мир,
м ыслили большими категориями, но в их рассуждениях
отсутствовало одно важное з вено: л ю д и . Человеческие
жизни, представляющие собой все же какую-то ценность.
П озднее, переводя стихи Энценсбергера «0 трудностях
перевоспитани я » , я вспомнил эту встречу в «хижине»,
р а зговоры о необходимости всемирного переустройства .
Все это было б вполне достижимо,
если б не люди ...
"Т!юди только мешают,
путаются под ногами,
вечно чего-то хотят,
от них од ни неприятности ...
Если б не они,
если б не люди,
какая н астала бы жи зн ь !
Как бы нам было легко,
как бы все было просто! ..

Мы с идели, р азговаривали, ели луковый суп. Ко всему
Уль рика Майнхоф оказалась еще искусной кулинаркой ...
62

Когда пришло время уходить, она стала настаивать, чтобы
я непременно взглянул на ее детей-близнецо в . Она при­
открыла дверь в соседнюю комнату, тихо, привстав на цы­
почки, накло нилась над двумя белыми кроватками, в ко­
торых сладко спали ее малыши".
Спустя несколько лет вся З ападная Европа был а бук­
вально терроризи рована анархистской группой Б адера Майнхоф, которая именовал а себя «Фракцией красной ар­
мии». Террористы - выходцы из буржуазных семей, не
связа нные ни с одной из левых политических партий, н и
с рабочим движением, убивали и похищали людей, грабили,
совершали налеты на б а нки. Однажды они пригрозили
взорвать Штутгарт.
На улицах европейских городов появились бронетран­
спортеры, полицейские с автоматами и ручными пулеметами
охр аняли вокзалы, аэродромы.
Душой террористической организации был а Ульрика
Майнхоф.
В 1 972 году страшную террористку схватили. Я видел
фотографию этой женщины, неузнаваемо изменившейся, с
одутловатым лицом и мутным взглядом. Она поко нчила с
собой в тюрьме ...
Теперь, оказавшись в З ападной Германии в дни похи­
щения и убийства Ганса Мартина Шлейера, угона самолета
с з аложниками, загадочного самоубийства в штутгартской
тюрьме Шт аммгейм Бадера, Энслин, Р аспе - ближайших
сообщников Майнхоф, я в спомнил тот далекий вечер в «хи­
жине»-вилле, малюток, спя щих в белых кроватках. . .
Ч е м руководствов ались эти люди? Что их вел о ? В чем
их злое безрассудство? В чем оправдание и есть ли оно? ..
В связи с волной терроризма на Западе возник новый ин­
терес к «Бесам» До стоевского ... Нет, я вовсе не склонен
считать балованного, пресыщенного Бадера современным
немецким Верхо�енским или даже Нечаевым . Меня занима­
л о другое. Что было бы, если бы, разрушив и р азмолов
старый порядок или, вернее, старый непорядок, Бадер и
Ульрика Майнхоф получили возможность установить на­
конец свою, ими продуманную и разработанную с в о б о д у?
Жил в России в 40 - 70-е годы прошлого века умный
человек - цензор, профессор Никитенко Александр В а ­
сильевич, сын крепостного, получивший вольную п р и со­
действии Рылеева, впоследствии видный критик, сотрудник
Некр а со в а и П анаева . Н икитенко был п ротивник всякого
63

р адикализма, и многие его суждения невозможно сейчас
признать верными. И все же вычитал я у него слова, ко­
торые применительно к полемике с теперешними распален­
ными « р адикалами» хотел бы здесь привести.
«Нынешние крайние либералы со своим поваJ1ьным
отрица нием и деспотизмом просто страшны. О ни, в сущно­
сти, те же деспоты, только навыворот. В них тот же эгоизм
и та же нетерпимо сть, как и в ультраконсерваторах. На
самом деле, какой с вободы являются они поборниками? По­
верьте им на слово и возымейте в в ашу очередь желание
быть свободными. Начните со свободы самой великой, са­
мой законной, с амой вожделенной для человека, без которой
всякая другая не имеет смысла,- со свободы мнений. По­
смотрите, какой ужас из этого произойдет, как они на вас
накинутся з а малейшее разногJ1асие, какой а нафеме преда­
дут, доказывая, что вся свобода в безусловном и слепом
повиновении им и их доктрине. Благодарю за такую свобо­
ду! .. »
В газетах появило сь еще одно сообщение: в городе Зауль­
гау со стояло сь послед)iее заседание «Группы 47»; она закон­
чила свое тридцатилетнее существова ние . . .
Н а геттингенском семинаре с докладом о л итературной
с итуа ции в ФРГ выступал Дитер Латман, бывший предсе­
датель западногерма нского Союза писателей, депутат бун­
дестага. Он пояснил :
- Ф а ктически группа распалась давно, она погибла
под уда рами левого студенческого движения . Молодежь
говорил а : « Из вас р астут железные орденские кресты» . . .
А ведь когда-то « Группу 4 7 » едва н е запретили американ­
ские вое нные вла сти: она казалась чересчур левой . . .
И снова передо мной возник 1 963 год, глубокая осень,
м аленький ба варский городок Заульгау, где все было се­
рое - туманы, серые, под туманы, каменные дома, дымы над
крышами. В отеле «Клебер-пост» - очередное заседание
« Группы 47»: прокуренный з ал ; Ганс Вернер Рихтер, как
добродушный старый хозяин, гремя колокольчиком, ходил
между столиков, созывал на собрание. Это было время его
взлета - двадцать пятое заседание созданной им группы,
конгресс н аиболее видных писателей немецкого яз ыка за­
падных стр ан. В З аульгау тогда собрались Эрнст Блох,
Вальтер Ене, Гюнтер Грасс, Вальтер Хеллер, Уве Ионзон,
Зигф р ид Л енц, Петер Рюмкорф, Ганс Магнус Энценсбер64

гер, Фриц Раддац; впервые на заседании группы присутство­
вали гости из Советского Союза, из ГДР - та м я познако­
мился с Иоганнесом Бобровским ... В « Группу 47» входили
также Генрих Бёлль, Ингеборг Бахман, Альфред Андерш,
Гюнтер Эйх, Петер Вайс, Ильза Айхингер . . . Какое было
соцветие! . .
Теперь все это отцвело, осыпалось. По газетной фотогра­
фии Рихтера трудно было узнать: состаривши йся, распол­
невший, с седой мальчишеской челкой. И под фотогра фией
сообщение о роспуске группы. Как некролог.
А

На пе реводческом сем инаре, конечно, не могли не гово­
рить о ма стерстве перевода. Выступали представители Сою­
за писателей и Союз а переводчиков ФРГ ; профессор Шеф­
фель прочитал доклад - «В какой степени перевод означает
и нтерпретацию оригинала?».
- Переводить,- сказал
он,- значит
интерпретировать... Л ютеру во время перевода Библии привиделся
дьявол. Л ютер запустил в него чернильницей, в крепости
Вартбург и сейча с еще можно увидеть на стене коричневое
че рнильное пятно ... В данном случае дьявол - воплощение
дьявольской трудности, которая возникла перед Лютером­
переводчиком и которую и спытывает, должно быть, каждый
из нас. Как преодолеть языковой барьер ? Как истолковать
подлинник п о с в о е м у р а з у м е н и ю, оставаясь, однако,
исполнителем авторской воли? Как сделать перевод яв­
ле нием своей литературы, своего языка, сохраняя при этом ,
как того требовал Вильгельм Гумбольдт, едва за метный
оттенок чужого? И какова допустимая здесь мер а ? ..
С а м Шеффель переводит французов - Флобера, Пруста,
Натали Са ррот, но о н знаком с немецкими переводами рус­
ских классиков. Они производят на него не слишком благо­
приятное впечатление. Чехова стали хорошо переводить
лишь в самое неда внее время, а столь популярный и даже
любимый немцами Достоевский - все же в известной сте­
пени Достоевский «не подлинный», сильно онемеченный пе­
реводом, приспособленный к немецкому языку, а не свободно
живущий в нем.
В пе реводе, наверное, самый тяжкий грех - ложь.
Грех пе ред автором, перед самим собой. Есть ложь пред­
намеренная, когда чужое выдают за свое и свое - за чужое.
3 Л . Гинзбург

65

Есть ложь невольная - от недостатка знания, главным
образом языка. Слово в наши дни, как никогда прежде,
обросло множеством дополнительных значений, смысл,
заложенный в нем , непомерно разросся. Не проникнув в
ядро слова, невозможно и нтерпретировать текст: перевод­
чик читает его слепыми глазами.
В жизни мне приходилось участвовать в разных перевод­
ческих диспутах, всякий раз мы упирали на то, что пере­
водчик - пи сатель. Все это так. Однако геттигенский семи­
нар н апо мнил, что у перевода с воя, отличительная от всех
прочих литературных жа нров, специфика. Перевод пре­
жде всего - перевод. Перевод - синтез: л итературоведения
( интерпретация) , ли нгвистики ( знание языка, чтение тек­
ста на языке ) и самостоятельного творчества ( художествен­
ное воспроизведение подлинника ) . Это - в теории. На
практике же часто одно из звеньев выпадает.
О р игинальный П ОЭТ не обязательно и не всегда может
б ыть хорошим переводчиком, драматург - хорошим акте­
ром, а композитор - музыкантом-исполнителем, хотя исклю­
чения всем известны (Мольер, Булгаков - актеры, Рубин­
штейн , Рахма нинов, Скрябин - великие пианисты) . Но пере­
водчик поэзии в пределах своего жанра, т. е. в переводе,
о ставаться поэтом просто обязан! .. Пишет ли он свои соб­
ственные стихи или нет, в данном случае совершенно не
важно. Важ но, :в какой степени проявляется он как поэт
в перев оде, с како й мерой ответственности относится к
своей переводческой задаче.
Большинство на ших бед происходит оттого, что наруша­
ются гра ницы жанра : н ачинают поэтизировать подлинник,
досочи нять за автора, фа нтазировать или навязывать тексту
свое истолкова ние. Самым же бессовестным нарушением
переводче ской этики я вляется небрежение к подлиннику,
забота о с обственной литературной персоне. У нас иной
поэт-переводчик обеспокоен тем, чтобы его перевод звучал
т ак, как е сли бы и оригинала в природе не существовало:
«звучит как по -русски!» ... Но нет! Надо, чтобы не только
«как по-русски»! Это почуял такой насквозь русский поэт,
как Тва рдовский, когда писал о Маршаке, что тому «уда­
лось в результате упорных многолетних поисков найти как
р аз те инто национные ходы, которые, не утрачивая само­
бытной русской свойственности, прекра сно передают музы­
ку слова, сложившуюся на основе языка, далекого по своей
природе от русского ... ».
66

Твардовский догадался, в чем здесь секрет:
«Такая гибкость и счастливая н аходчивость при вос­
произведе ни и средствами русского языка поэтической тка ни, принадлежа щей и ной языковой природе, объясняется
не тем , что Ма рш ак искусный переводчик - в поэз и и нельзя
быть специалистом-виртуозом,- а тем, что он настоящий
поэт, обладающий полной мерой живого, творческого отно­
шения к родному слову "'·
Вот это живое отношение к родному слову, вдохновенное
подчине ние его «при казу подЛинника» и есть п о э з и я п е­
р е в о д а ! ..
Об о рганизации переводческого дела в ФРГ рассказыва­
л и Розм а р и Титце и Урсула Бринкман. Они говорили, что
в ФРГ есть лишь один переводчик с русского, которы й
в сост оя нии существо в ать на свой литературный зара­
боток.
Я спр осил, собираются л и в ФРГ издавать, скажем , Лер­
монтова, Тютчева. Мне ответили, что вопрос этот, к сожа­
лению, не столько творческий, сколько ком мерческий. Где
тот издатель, который рискнет заказать переводы их стихов,
где гар а нтия, что издания будут рентабельными? . .
Я встречался с некоторым и издателями . . . Может быть,
я подскажу какие-нибудь и мена, книги? " Я «Подсказывал»,
издатели записывали ; стоило, однако, заговорить о поэзии,
о классиках, о русских л итературных мемуарах, о существо ­
вании которых н а З а п аде и ногда даже н е подозревают, как
мои собеседники прятали карандаши . Мало кто верил в
успех, они заранее считали, что спроса не будет. Может п о­
казаться невероятным, н о мне всерьез приходилось чуть л и
н е упрашивать издать стихи Пушкина, Лерм онтова, рекла­
мировать, н апример, мемуары дочери Льва Толстого Татьяны Л ьвовны Сухотиной. Я пытался прибегать к самым
доступным а ргуме нтам: увидите, что раскупят мгновенно,
это же интереснее любого приключенческого романа . Один
уход Льва Толстого из Ясной П оляны чего стоит! ..
Переводчики художественной л итературы в ФРГ живут
трудно. Как бы они ни любил и Пушкина или Тютчева , это
их не прокормит. За стихи почти не платят. Переводы прозы
оплачиваются гораздо ниже, чем технические переводы ...
И тем не менее они переводят. Из л юбви к искусству. Из
бескорыстной нежности к слову. Из потребности отдавать
3*

67

прочита нное, полюбившееся неведомому, невиди мо му чита­
телю . . .
В Геттинген, на семина р , приехал и з Франкфурта-на­
Майне Карл Дедециус. Он выпустил отдельной книжкой
«Облако в штанах» Маяковского: приставил к русским
строчкам свои немецкие - и на глазах у читателя перели­
в ается из одного языка в другой живая поэтическая кровь.
Перевод Дедециуса почти неправдоподобно точен и вы­
р азителен тоже до крайности. Вслед за переводом и п арал­
л ел ьным русским текстом следует немецкий подстрочник и
два предшествующих перевода поэмы - Гуго Гупперта и
Альфреда Тосса. Каждый из этих переводов имеет свои до­
стоинства , во всяком случае они достойно соперничают
друг с другом, а возможность ср авнить их м ежду собой и
сопоставлять с русским текстом таит о со бую радость ...
Сейча с стало модным употреблять в отношении перевод­
чиков термины «доноры», «литературное донорство». Вы­
сокоме рные поэты считают, что жертвуют свою голубую
кровь тем, кого они переводят . ..
Но что значит переводить? Это брать и отдавать. Брать
от другого, отдавать от себя. Перевод - это высшая сте­
пе нь л итературного бескорыстия, высш ая форма понимания
чужого языка, чужой души, чужой жизни, понимания на­
столько , что происходит таинственная мета морфоза : я
становлюсь тобой, ты - мной ...
У Пауля Флеминга есть стихи:
Я жив. Но жив не я. Нет , я в себе таю
Того, кто дал мне жиз нь, в обмен на смерть свою.
О н умер, я воскрес, при своив жизнь живого.
Теперь рол ям и с ним меняемся мы снова.
Моей он смерть ю жив. Я отмираю в нем ...

В этой причудли вой диалектике - существо перевод­
ческого искусства .
Возьми меня всего и мне предайся ты...

Н а семинаре один день был специально отведен Генри­
ху Гейне. Види мо, не случайно. Известно, что в гитлеров­
ские времена Гейне был запрещен, книги его сжигали ;
менее известно, что Гейне тайко м читали - не только в до­
мах, в некоторых гимназиях на это отваживались даже учи­
теля на уроках. На отношении к Гейне проверялась челове­
ческая порядочность. Пока человек жив и остается че68

ловеком, о н сохраняет способность п ротивостоять злу.
Даже тем, что полушепотом читает стихи запрещенного
классика.
Устроители семинара знали, что за границей иногда
складывается впечатление, будто в ФРГ запрет на Гейне не
отменен до сих пор : конфликты вокруг установлений памят­
ников, борьба за присвоение и мени Гейне Дюссельдорфско­
му университету, которая окончилась поражением. Неприя­
тие Гейне - позорное пятн о : р асизм, отвращение к свободо­
мыслию, старые счеты с «французским духом ». Вокруг Гейне
кипит борьба и сегодня. В Дюссельдорфе у далось открыть
научный центр - И нститут Генр иха Гейне, создать общество
его почитателей. Стихи Гейне, положенные на музыку Шу­
бертом, Шумано м, Листом, пели певцы и пев ицы в строгих
концертных залах. Сейчас молодые шансонье-гитаристы в
прокуренных студенческих клубах кричат в микрофон его
тексты - песни протеста.
Профессор Лауэр читал лекцию «Гейне в переводах на
сла вянские языки». В странах Восточной Европы, особен­
н о в России, Гейне всегда был больше чем поэт: символ
свободомыслия, борьбы, страдания. Из России Гейне в
80-х годах пришел в Болгарию, всколыхнув множество сво­
бодолюбивых сердец. В Польше Сенкевич называл его
«боевым союзником», им зачитывалась Мария Коноп­
ницкая. В Хорватии Гейне воспринимался как предшествен­
ник новейшей литературы. В годы войны его книги были у
партизан Югославии.
Его «Книга песен» вошла в песни народов. Стихотво­
рение «Азр а» стало боснийской народной песней. « Краса­
вица р ыбачка» - народной песней грузин, «Хотел бы в еди­
ное сло во" . » - известнейшим русским рома н сом. Его сти ­
х и переводили лучшие поэты славянских стран. Профессор
Л ауэр говорил о переводах Лермонтова, Тютчева, А. К. Тол­
стого, Блока. Из русских переводчиков XIX века он выделил
Михайлова, Аполлона Григо рьева, из переводчиков наших
дней - Тьшянова, Левика. Они, с его точки зрения, нашли
к Гейне наиболее верный ключ.
Чем, однако , близок Генрих Гейне людям нашего време­
ни? Я думаю, остротой, беспощадностью мысли, насмешкой
над напыщенными , бездарными негодяями, над их з атянув­
ш имся, постылым всесилием . Сражаться с ними было опас­
но: расплачиваться п риходилось кровью, жизнью. Навяз­
чивый образ у Гейне - «Епfапt perdu», боец, который, не
69

в ыпуская оружия из р ук, все же гибнет: Nur mein Herze
brach. . . 1
Г оворят: гибну, но не сдаюсь! У Гейне логический акцент
перемещен: не сдаюсь, но гибну ! Отсюда особый трагизм
его горькой иронии.
Нра вственная победа почти всегда дается ему ценой
физиче ской гибел и ; н апример, в «Фортуне» он яростно насе­
дает на саму судь бу:
Я тебя превозмогу !
Я тебя согну в дугу!
Ты вот-вот оружье сложишь ...

И вдруг тут же горестно е признание:
Но и мне у ж не поможешь ...

Цель достигнута , но поэт и стекает кровью; над ним восхо­
дит солнце победы, но голова его никнет.
Я изранен, изможде н,
Дух угаснуть осужден ...

Ч а с торжества означает час смерти. Таково состояние
мира.
В этом мире все ш атко: чувства, настроения, истины,
объявле нные непреложными. Лиризм самых проникновенных
его стихов р азбивается об иро ническую концовку, как ло ­
дочник о скалу Лорелеи. Он и почти непереводим потому,
что обычные слова содержат у него часто иной, глубоко
скрытый смыс.'1. Его л аскатеJ1ьные обращения не поддаются
прямому переводу: mei n Кind, mei n Schatz, mein Liebchen.
Если перевести это как «дитя мое», «мое сокровище» , « моя
любимая», получится слащаво, ф альшиво. Блок попробов ал
переве сти me in Schatz как «моя звезда». Но и это слишком
приподнято, в немецком контексте mein Scha tz
гру стнее,
п роще.
Никто не знает, как о н, в сущности, выглядел. Фриц
Раддац в своей книге « Гейне, немецкая сказка» ( 1 977) под­
метил, что в не зависимо сти от возраста его изображали
то романтическим красавцем с вьющимися светлыми воло­
сами, то полнеющим тоскливым иудеем , то изможденным
ст арцем, то пышущим здоровьем юношей . И только его по­
с мертная маска передала его подлинный облик: шщо рас-

1

70

Разбилось лишь сердце мое... (нем . )

пятого Христа с застывшей на губах улыбкой Мефистофеля.
Его звали Генрих Гейне, но в его метрике стоит имя «Гарри »,
а на его могильном камне начертано имя «Анри».
Гейне открыл закон относительности ценностей в раско­
лотом, разо рва нном мире. Он установил и другое: великая
ми ровая трещпна проходит через сердце поэта ...
5

Инст итут Генриха Гейне в Дюссельдорфе помещается на
Билькерштрассе - это всего в нескольких метрах от Боль­
керштрассе, где стоял дом , в котором Гейне родился. «Этот
дом,- писал он в «Книге Ле Гран»,- некогда будет досто­
примечательностью, и я велел передать старушке, его вла­
делице, чтобы о на ни в коем случае не продавала его. Она
ведь теперь за весь дом едва выручит столько, сколько чае­
вых получит от знатных англичанок в зеленых вуалях та
служанка, что будет показывать и м комнату, где я появил­
ся на свет».
Не знаю, побывали ли здесь знатные англичанки, но в о
время второй ми ровой войны а нглийские бомбардировщики
р азруш ил и именно ту часть дом а , где над колыбелью поэта
«играли вечерние лучи восемнадцатого и первая заря девят­
надцатого столетия». Остался лишь фасад булочной Вей­
дегаупта с укрепленным на нем барельефным портретом
Гейне - инициатива «Союза дюссельдорфских юношей».
В день рождения Гейне, 13 декабря, в 6 часов вечера,
на Болькерштрассе, на эстраде перед булочной Вейдегаупта,
б а р аба нная дробь наполеоновского барабанщика Л е Грана
открывает ка рнавальное шествие. Движутся гейневские
персонажи, от здания ратуши, о гнен но-рыжая , идет, декл а ­
мируя свои стихи, дочь пал ача йозефин а :
Нет,
Нет,
Х очу
Меч,

не хочу н а суку ви сеть,
не хочу в воде тонуть,
пр иложи т ь к губам свои м
отточенны й богом са ми м...

Поэт, худо жник, а т акже присяжный заседатель в го­
родском суде Гаральд Хюльсман з авел меня к себе: его
жена шила костюмы для карнавала, и я увидел фригий­
ский колпак и зеленое, р аспахнутое на груди платье Зеф­
хен ...
Всякий р аз, когда я б ывал в Дюссельдорфе, м еня
71

тянуло на Болькерштрассе, и всякий раз, когда я сюда
попадал, шел проливной дождь. Приходилось прятаться в
р а сположенном напротив ресторане «Золотой котел » ( «Gol­
dener Kesse l» ) , где в з але над деревянными струга ными сто­
л а м и возвышается б юст Гейне: молодой человек с упрямым
н акло ном
головы
и
сосредоточенным
напряженным
взглядом. Бюст этот и меет свою историю. При нацистах
хозяи н р есто рана держал его в тайнике под полом, так
что Гей не находился в п одполье в самом буквальном смыс­
ле этого слова.
И скуш енные в л итературе приезжие, наслышанные о
том , что Гейне в Дюссельдорфе забыт, указывая на бюст,
ин огда провоцируют посетителей и о фициантов вопросом:
(<Кто это ?»
Не избежал этого искушения однажды и я и тут же полу­
чил от одного из офи циантов ожидаемый ответ:
- Какой-то музыкант ...
Я едва ли не обрадовался - выходило нечто вроде: «что
и требовалось доказать», как другой о фициант, удивившись
моему вопросу, воскликнул :
-- Как?! В ы не знаете ? ! Г е й н е! Великий немецкий
поэт ! Он родился в доме на против ...
Н а п р о т и в я был солнечным летни м днем 1 960 года.
По случаю воскресенья булочная была закрыта, я позво­
нил. М икрофон, вмонтирова нный в стену, осведомился: «Что
в а м угодно? », затем электричество отворило железную калит ­
ку. Навстречу м не, пропуская огром ного дога, вышел юноша
в красном джем пере, без рубашки. Я протянул ему визит­
ную ка рточку.
Юноша провел меня во двор, расположенны й позади
дом а : там был свален мусор, виднелись остатки фундамента .
Юноша остановился и сказал:
- Зде сь . . .
В ква ртире булочника, в прихожей на стене, под стеклом,
висела факсимильная копия - написанные рукой Гейне
о стры м готическим почерком слова: « Город Дюссельдорф
очень кра сив, и когда вспоминаешь о нем на чужбине, бу­
дучи к тому же е го у роженцем, как-то чудно становится на
душе. Я там родился, и мне кажется, будто я сейчас дол­
жен пойти домой . . . »
В прихожей было прохладно, на длинных полках стояли
конторские книги, штемпеля, модель парусника. Уютно
пахло ко ндитерской ...
72

К Гейне мое поколение приобщалось перед самой вой­
ной. Он и раньше, как известно, был в России популярен,
любим, н о в конце 30-х годов его в наше сознание внедря­
ли о собенно страстно. Имя его было непосредственно свя­
зано с име нами Ма ркса и Энгельса. Он был ба рабанщик
революции. К тому же он был непризнаваем, r'о ним тол пою
нацио налистов-тупиц.
В ту пору а нтифашистских митингов, политических п ро ­
цессов, конгрессов в защиту культуры и чкаловских, отда­
вавших стальной о боронной мощью беспосадочных перелетов
Гейне был как бы узаконен - в Берлине его сжигают, в
Москве о н воспламеняет молодые сердца : «Я - меч, я пламя! . . »
В школе я читал свои стихи, посвященные Гейне:
Г орода Германии , города на Рейне,
Существуют вот уж много сотен лет.
Пел о них когда-то славный Генрих Г ейне ,
Смелый барабанщик, боевой поэт ...

Дальше, помню, о бличались «дуры Гетти нгена с толсты­
ми ногами», «жирный м и р колбас» - то есть немецкое фи­
листерство; заканчивалось же стихотворение тем, что «В
каменном П ариже» «юный красный докто р» - то есть
Маркс - «им руководит», и м - то есть Генрихом Гейне.
То была л ексика времени, фразеология тех лет, которая
входила и в школьные кл ассы .
... И снов а сладостно за мирает у меня сердце, когда я ду­
маю о своей 240-й школе на Рождественском бульваре. Не­
давно я там был, постепенно возвращались, выплывали из
небытия вестибюль, гардероб, лестница , коридор с тем и
же цветами н а подоконниках. Все, все осталось: те ж е кл ас­
сы, та же уборная, куда тайком ходили курить. Даже я ос­
тался: хожу, смотрю. Вот через эту дверь можно вылезти
на крышу, а потом спуститься по пожа рной лестнице на
школьный дво р. . . Ах, какие там были обвор ожительные дев­
чо нки, у меня и сейча с сердце млеет от воспоми наний неда вно я увидел одну из них - пожилую женщину под
дождем на площади у Белорусского вокзала . . . Бол ьше ни­
кого, кажется, нет.
Я иду по школьному коридору в свой класс. Отворяю
дверь. Меня просят повторить, пройти еще раз: не получи­
лось.
73

- Ну, теперь хорошо . .. Сядьте за парту ...
Телев идение ГДР снимает фильм о Гейне. Я должен рас­
сказать, как в школе научился любить Гейне, приобщив­
шись сначала к его «Лорелее» ...
Так о но, пожалуй, и было, я был влюблен в Элечку Ту­
м з нян и у Гейне в « Книге песен» читал именно про нее,
о н а б ыла прекрасна и б езжалостна, как Л орелея, и на меня
веяло сладкой и стомой от этого Гейне так, что я даже отва­
жился пе ревести несколько его стихотворений. Эти перево­
ды я огJ1асил на занятиях литературной студии в Доме
пионеров среди прочего моего детского стихотворного вздо­
р а . Но когда занятия студии летом подошли к концу, наш
руководитель Михаил Светлов почти уверенно предсказал,
что я стану переводчико м немецкой поэзии. И примерно то
же с амое сказал другой наш учитель, известный в свое
время детский писатель Рувим Фраерман, совершенно рав­
нодуш но пропускавший мимо ушей все мои остальные сти­
хи.
Переводчиком немецкой поэзии я стал, но к стихам Гей­
не, по- н а стоящему, так и не пробился. Ни одним из своих
гейневских переводов я не доволен, хотя продолжал зани­
м а ться и ми всю жизнь . . . Гейне, который казался мне когда­
то ближе в сех немецких поэтов, оказался самым из них
недоступным, недостижимым, а может быть, и непостижи­
мым . . .
На непереводимо сть Гейне сетовал еще Блок, которого
образ Гейне преследовал, должно быть, всю жизнь. В его
записных книжках, о собенно 1 9 1 8- 1 92 0 годов, то и дело
встречаешь лихорадочные записи: «Жар. Много Гейне»,
«Ночью пробую переводить Гейне», «Весь день - Гейне»,
«Весь день я читал Л юбе Гейне по-немецки и помолодел». . .
Из соврем е нных е м у переводчиков Блок выделял Зор­
ге нфрея, поэта символистского круга , сотрудника Блока
по «Всемирной л и тературе». Ему посвящены «Ш аги ко­
ма ндора» и несколько лестных отзывов: «В. А. Зоргенфрей
хорошо переводит», «Перевод Зоргенфрея, кажется, бле­
стящ . . . »
Вильгельма Александровича Зоргенфрея сейчас м ало
кто знает, хотя переводы его возвратились в новые издания
Гейне, а и ные стихолюбы еще хранят в памяти его куплеты
времен голодных петроградских пайков.
Рассказывают , что был о н высок, грузен, говорил глу­
ховато, м едле нно. Изредка грустно улыбался. Замкнутый,
74

добрый человек. Однажды он принес молодому тогда герма ­
нисту В . Адмони рукопись своего перевода «Торквато Тас­
со» Гёте с просьбой сличить перевод с подлинником, выска­
зать замечания. На полях рукописи имелись чьи -то каран­
дашные пометки.
- Не обращайте на них в нимания,- предупредил Зор­
генфрей,- это Александр Александрович.
- Какой Александр Александрович? - встрепенулся
Адмони.- Блок? ! . .
Зоргенфрей кивнул.
- И вы хотите, чтобы я прикасался к этой святыне ? спросил Адмо ни.- После Блока мое вмешательство лишено
смысла ...
- О нет ! - о становил его Зоргенфрей.- Я прошу вас
непременно сверить с о ригиналом ... Александр Александ­
рович не очень хорошо знал немецкий язык ...
Адмони был крайне удивлен. В прочем , он уверял, что
и сам Зоргенфр ей, хоть и был из немцев и всю жизнь за­
нимался немецкой л итературой, немецким языком владел
средне ...
Зорге нфрей канул в ленинградскую ночь. Самые послед­
ние часы его жизни, оборвавшиеся в 1 938 году, нам неиз­
вестны.
Былые, злые пес ни
Про темную с удьбу
Да вайте похорон и м
В большом -большом гробу ...

Эти строки его перевода останутся ...
В 1 956 году 15 ноября умер Георгий Аркадьевич Шен­
гели, поэт, стихотворец, переводчик. Мне поручили составить
некролог, выдали его личное дело.
Шен гели я еще застал : значительное профессорское
лицо, седая шевелюра, очки. На собрани ях секци и перевод­
чиков он вел себя, что называется, актив но : слушая ора­
торов, бросал с места реплики. Чаще всего одобритель­
ные.
Когда-то он был изысканным, нежным крымским поэтом.
Мне помнились его строки:
На нас надвинулась и ная череда.
Томленья чуждые тебя том ят без меры.
И не со мной ты вс я . И ты уйдешь туда ,
Где лер монтовс кие бродят оф ице ры...

75

В 20-х годах н а него накинулись .пефовцы. Шенгели
бросилс я на Маяковского. Маяковский рявкнул:
В русском стихе еле-еле

разбирается профессор Шенгели ...

Он стал переводить Верхарна, Гюго, стихи Вольтера
и Мопассана, издал книгу Гейне «Избранные стихотворе­
ния» с предисловием Лелевича.
П осле войны неистовый ревнитель переводческого мас­
терства Иван Кашкин ударил по его переводу «дон Жуана»
Б а й рона. О н поко рно перешел на Барбаруса, Лахути и
Кару Сейтлиева, а заканчивал жизнь переводчиком турк­
менского эпоса «Шасенем и Гариб».
В л ичном деле хранилась анкета, собственноручно за­
полненная и м 13 м а рта 1 953 года, без единой пом арки кал­
лиграфическим почерко м : 1 894 г. р., сын адвоката, город
Темрюк, юр идический факультет Харьковси:ого университе­
т а, русский (дед по отцовской линии - грузин) , первый
сборник вышел в 1 9 1 4 году ... Далее шли однообразные от­
веты: нет, не со стоял, не был . ..
Затруднения начались где-то на 3-й странице с вопроса,
н аходился ли он или его ближайшие родственники на вре­
ме нно оккупи рованной территории? Шенгели добросовест­
но отвечал : «Я - не н аходился. Мой дядя по матери
В. А. Дыбский, ста рейший профессор Харьковского уни­
верситета, о ста вался в Харькове, где умер от голода, о
чем сообщалось в «Правде». Возможно , там находились и
его дети и внуки, о которых я сведений не имею. . . » Н а
вопро с, есть ли у него за границей родственники, сообщил :
«да . Мой племянник Игорь Шенгели, которого я видел
лишь младенцем, живет в Бейруте, откуда прислал м не в
45 г. через редакцию «Правды» письма, оставленные мною
без ответа». Чистосердечно ответил н а вопрос, лишался ли
он или его ближа йшие родственники избирательных прав?
«Я - н ет. Моя теща, М. В. Косоротова, 1 870 г. р., в конце
20-х гг. на несколько месяцев была лишена избирательных
прав в связи с административной высылкой ее сына ... »
не боец. Я м е рзостно умен.
Не по руке м не хищный эспадрон ...
Я

-

( Шежели.
Я

-

<:Гадле т»)

меч, я - пла м я! ..

( Шенгели. Из Гейне)
76

В некрологе я н апи сал о вкладе покойного в русскую
поэзию и в искусство художественного перевода .
В Институт Генриха Гейне я попал в историческое
мгновение: ди ректор - доктор Йозеф Крузе только что за
21 тысячу ма рок приобрел в букинистической лавке первое
( 1 8 1 5 г.) издание «Эликсира дьявола» Гофмана - малень­
кий ветхий том. На обратной стороне обложки карандашом
было. написа но:
«Мне не хотелось бы начи нать год со лжи. Однако же
дорогому господу богу нашему я бы открыл свою просьбу
подарить В а м часть отмеренных мне лет, но, разумеется,
н-е все, ибо все-таки прекрасно жить в мире, где обитают
девушки - - - ( здесь у меня следуют три черточки )
Остаюсь с уважением и преда нностью, о моя прекрасна я,
мягкосердечн ая Ф а нни.
В а ш Г а р р и г.
0 1 января 1 8 1 6» .
Это был новогодний подарок, который Гейне сдел ал
своей кузине Ф а нни, одной из четырех дочерей гамбургского
банкира Соломона Гейне, родной сестре той самой Амалии,
любовь к которой, зажи га я и испепеляя поэт а , н авеяла ему
лучш ие строки «Книги песен». Тем не менее Гейне успевал
вспыхив ать любовным огнем поочередно ко всем осталь­
ным сестрам, быть может инстинктивно спа саясь от безот­
ветной любви к Амалии .
Нет". Все они р ассудительно вышли замуж за солидных
людей: Ф а нни - за докто ра медици ны Ш редера, Ф редери ­
ка - за банки р а Оппенгеймера, Тереза - за юриста Галле,
Амалия же отдала свое сердце землевладельцу Ф ридлен­
деру . "
Е щ е более ослепительную карьеру сделали единокров­
ные братья Гейне. Густав подвизался при австри йском дво­
ре, получил дворя нский титул, его величали Густав Гейне
фон Гельдерн, его потомки вышли на верхи венгерской зна­
ти, оказавшись в родстве чуть ли не с Габсбургами. Макс
(Мейе р) , тот, кто женился н а дочери лейб-медика Арендта,
жил в Петербурге, дослужился до высоких чинов, выпустил
книгу мемуаров о б алканском походе русской армии «Картины Турции», издавал медици нскую и литературную
газеты. Все о ни, его родственники, были люди инициатив­
ные, напористые, оборотистые, и сам он не мог бы, конечно,
продержаться без их материальной помощи. И все же, по его
77

собственным словам, лучшее, что у них было, это его фа­
милия ...
И так, я оказался первым иностра нцем , которому выпала
честь у видеть еще нико му не известный автогра ф Гейне,
к том у же сделанный на первом издании книги Гофмана.
В и нституте мне показывали гейневские рукописи : обыч­
но - то нким пером, коричневыми чернилами. В Париже,
в «матрацной могиле», лежа на низкой кушетке, куда его
на руках переносили с кровати, и сколотый морфием, о н
пи сал преимущественно н а широких плотных листах, раз­
м а шист ым почерком, ка рандашом.
Я прочитал его последнее письмо матери:
« ... подставь м не твои милые старенькие губки, чтобы
тебя мог от всего сердца чмокнуть твой любимый сын ... »
О н а пережила его на три года . . .
За несколько часов д о смерти в комнату к нему проник
а встрийский поэт Альфред Мейснер. Он осведомился, ка­
ковы его отношения с богом. Гейне, улыбаясь, ответил:
Будьте спокойны. Бог простит меня. Это его профес­
сия . . .
1 7 февраля 1 856 года около четырех часов утра жизнь
его уга сла.
Два года спустя в России вышел первый сборник Ген­
риха Гейне на русском языке: «Песни Гейне в переводе
М. Л . Михайлова. Са нкт-Петербург, 1 858».
Эту книжку хранят в дюссельдорфско м институте как
реликвию . . .
В 1 858 году Россия переживала вешнее в ремя н а ­
дежд, ободряющих слухов, вызревания реформ. Ш л и бес­
конечные толки о предстоящей отмене крепостного права.
Составлялись проекты новых законов, уставов Литературного
фонда, Театрального комитета, нового университетского
у става.
Ожи вле ние царило и в русской л итературе. Тургенев за­
кончил «дворянское гнездо», Гончаров «Обломова», Не­
красо в «Размышления у парадного подъезда».
Жили, писали Толстой, Щедрин, Тютчев, Островский,
Сухо во-Кобыли н, Аполлон Григорьев, Чернышевский .. .
Вот-вот должен был вернуться из ссылки Достоевский . .
Сходились в .11 итературных домах, читали вслух друг дру­
гу рукописи новых романов.
Г р аф и ня Блудова на обеде прочла стихи Аксако в а в
честь будущего освобождения крестьян.
.

78

Михайловский томик Гейне также при надлежал к зна­
мениям времени. Де сять лет назад Жуковский, прочитав
Гейне, с ужасом писал о нем Гоголю как о провозгласителе
«всего низкого, отвратительного и развратного»... Теперь
Гейне стал в России кумиром - произошла переоценка
ценностей.
Многие переводы Михайлова живы поныне : «Два гре ­
надера», «Вопросы», «Женщина » ... Они не всегда точны,
но передают гла вное: настроение, интонацию, мысль. Кажет ­
ся, Михайлов первый внял совету Гейне, который незадол ­
го до смерти сказал фра нцузскому гер м анисту Сен-Рене
Тайандье по поводу своих стихов: «Есть такие вещи, которые
непреме нно нужно перелагать, а не переводить». И верно.
Будь и наче, мы никогда бы не читали: «Во Ф ранцию два
гре надера из русского плена брели ... », не повторяли б ы :
«Когда-то друг друга любили мы страстно . . . Любили хоть
страстно, а жили согласно ... »
На Гейне пошла мода, его переводили, кажется, все,
но часто - плохо. Поэт-сатирик Минаев разнес и Фета, и
Майкова, и Бе рга, и Миллера.
Писарев жестоко бранил переводы Костом арова, упрекал
его в искажении подлинника. Но Всеволод Дмитриевич
Костом а р ов, племянник знаменитого историка, был повинен
в более тяжком грехе: он был доносчико м .
1 4 сентября 1 86 1 года, ночью, арестовали Михаила Ла­
р ионовича Михайлова. Он был доставлен в I I I Отделение,
на Фонтанку. Когда ему предъявили текст составленной
им прокламации «К молодому поколению», он понял, кто
его выдал. Ко стома ро в приходил к нему просить содействия
в своих литературных работах по части самостоятельной и
переводной поэзии. Михайлов доверчиво отдал ему то, что,
возможно, было важней стихов и переводов.
В литературной среде а рест Михайлова вызвал потря­
се IШе. Всего лишь полгода прошло с 5 м а рта, когда на ули­
цах встречные христосовались друг с другом. З а всю свою
тысячелетнюю историю Россия еще не была так свободна !
Пало рабство ! .. В Петербург вернулся прощенный Достоев­
ский ...
Че рез два или три дня после а реста Михайлова у изда­
теля «Русского слова» графа Кушелева-Безбородко собра­
лись почти все петербургские литераторы : как помочь то­
ва рищу, что предпринять? Была составлена петиция ми­
нистру народного просвещения; долго дебатировали, обсуж79

дая те кст, просили допустить к следствию депутата от ли­
тер аторов. П одписалось человек около ста, однако действия
это не возымело никакого ; вручавших петицию чуть было
не посадил и на гауптвахту . . .
Михайло ву вменялось в вину, что его воззвание ставило
целью возбудить бунт против верховной вл асти, вызвать
потрясение коренных учреждений государства. Особо было
отмече но, что «нел ьзя принять в уважение показание Ми­
хайло ва, что при составлении прокламации он и мел един­
ственною целью ослабление цензуры . . . » .
Общество недоу мевало . Те, кто читал прокламацию
Михайлова, по неведению не усматривали в ней ничего
опасного, ее открыто передавали из рук в руки, читали при
посторонних. И за это может грозить каторга? Даже ес­
ли - только в одном э кземпляре? Но как же так? Ведь воля . Ведь - э поха великих рефор м . Ведь - весна : «послед­
ние слезы о горе б ылом и первые грезы о счастье ином»
(Аполло н Майков) . . . Не николаевские же ведь времена ...
Михайлова судил пр авительственный сенат. Он был
переведен в невскую куртину Петропавловской крепости . . .
Дл я н а с Михайлов - поэт XIX века , классик перевода.
В глазах своих судей о н был закосневший в своих пороках
тридцатилетний молодой человек, злоумышлявший против
верховной власти опасный государственный преступник.
Его приго во рили к двенадцати с половиной годам каторж­
ных работ.
Ранним утром, в четверг, 14 декабря ( опять 14 декабря ! )
1 86 1 года в каземат вошли палач с ножницами и бритвой,
кузнец с кандалами, два крепостных офицера. Михайлова
обрил и по-а рестантски, заковали в кандалы ... Он был дво­
рянского звания, и друзья поэта старались избавить его
хотя бы от этой муки. Но генерал-губернатор оставил их
прось бу без последствий, заявив, что имеет на сей счет осо­
бые предписания . . .
Ге нер ал-губернатором Петербурга был тогда князь Алек­
сандр Аркадьевич Суворов-Рымникский, внук Суворова.
Когда-то за короткость с декабристом Одоевским его пере­
вели на Ка вказ, он был в о пале, но уже в 1 830-3 1 годах
отличился при подавлении польского восстания. Став пе­
тербургским генерал-губернатором, князь прослыл, в общем­
то, либералом .
В юнссти о н о бучался в университетах: в Геттингене,
в П а р иже . . .
80

Он б ыл незлой человек . . .
Н а узкой Галерной улице толпа молодежи ждала колес­
ницу с осужденным. Михайлов сидел спиной к вознице в се­
р ой ареста нтской куртке, в арестантской шапке. В це­
пях . . .
В като рге Михайлов продолжал переводить Гейне.
З абытый ч асовой в Войне Свободы,

Я тридца ть ле т свой пост не покидал.
Победы я не ждал , сражаясь годы;

Что не вернусь , не у целею, знал ...

Он уме р в Сибири, в возрасте тридцати шести лет.
Сообщение о его смерти Герцен поместил в «Колоколе»
под возмутительным, ка к это считалось в жандармских
кругах в Петербурге, подстрекательским заголовком
«Убили».
Более полувека имя его находилось под запрето м .
В замечательной а нтологии Гербеля «Немецкие поэты
в биогр афиях и образцах» (СПб., 1 877) м ножество перево­
дов помечено инициалами - «М. М.». Переводы Костом а ­
рова, и з отвращения к доносчику, в изданиях Гейне теперь
никогда более не публикуются . . .
6

В прогр амму работы нашего семинара входила поездка
по стране: Бр ауншвейг, Гамбург, города Рейна и Рура ;
завершало сь все посещением Франкфуртской книжной яр­
ма рки. Мне удалось посетить еще и Мюнхен: повидать дав­
них друзей, возложить цветы на могилу Макса !
В 1 976 году, весной, я виделся в последний раз с моим
другом издателем Максом, который когда-то организов ал
мне мучительные для него и для меня «потусторонние
встречи» с уцелевшими главарями нацистской Германии.
Он понимал, зачем мне это нужно : прикасаясь к вершинам
немецкого духа, я обязан был знать также бездны, мрач­
ные закоулки и тупики немецкой истории.
Макс был тяжело, безнадежно болен, ценил каждый
отпущенный ему день, но считал своим долгом не только
прожить этот день, просуществовать как-то, но прожить со
смыслом, с пользой для других. Втайне он верил, что именно
этим сможет одолеть, пересилить болезнь. Часто он повто81

рял: «Гл авное, чтобы мы были живы, любили друг друга и
о ст авались людьми». Некоторым эта истина казалась ба­
н альной, между тем в ней содержался глубокий смысл: не
так-то п росто л юбить друг друга и оставаться людьми, ког­
да кругом воют волки . . .
М ы ехали с ним в машине, и по всей дороге, прекрасной,
солнечной, в зачарованный апрельский день, вырастали на
каждом шагу предостерегающие знаки : «Lebensgefahrlich ! »
( «Опасно для ж изни ! » ) - желтые таблички с изломанной
красной стрелой.
Макс довез меня до гостиницы, о бнял, мы распрощались,
и я еще раз увидел его в дверях - рыжего, непривыч­
но худого, ставшего вдруг как бы прозрачным. Подняв
руку, он с чувством сказал: «Gott m i t D i r ! » (« Бог с то­
бой ! ») .
Я думаю, что переводчик н е меньше, чем оригинальный
а втор, нуждается в прототипах, в поисках жизненных ситуа­
ций, схожих с теми, которые ему предстоит воссоздать своим
пером, на свое м языке. Перевод возникает на пересечении
двух действительностей - переводчика и автора.
Когда я переводил «Бедного Генриха» Гартмана фон
Ауэ, мне и ногда виделся Макс ... И я спрашиваю себя: так
ли уж далек XI I век о т ХХ? ..
Мы пр иехали в Вольфенбюттель, в библиотеку герцога
Августа, снаружи, да и, пожалуй, изнутри , чем-то похожую
на храм. В этой библиотеке некогда работал Лессинг,
и здесь, в Вольфенбюттеле, он написал те два письма, кото­
рые есть не что и ное, как документ человеческого мужества,
ума и силы духа : горестное утешение в худшем из бед­
ствий .
Первое письмо было написано в новогоднюю ночь, 31 де­
кабр я 1 777 года :
«Мой дорогой Эшенбург,
поскольку моя жена лежит без сознания, п ользуюсь
минутой, чтобы поблагодарить Вас за Ваше дружеское уча­
стие. Радость моя была непродолжительна, мне так не хоте­
ло сь его потерять, этого сына, он был так умен, так умен.
Не думайт е, что н едолгие часы моего отцовства сделали меня
слепо любящим отцом, я знаю, что говорю. Разве не слу­
жит доказательством его ума то, что его удалось вытащить
н а этот свет лишь с помощью железных щипцов? Что он
сразу же заметил подвох? Р азве не служит доказательством
его ума то, что он воспользовался первой же возможностью
82

снова покинуть этот мир? Правда, этот маленький озорник
хочет увести за собой и свою мать, ибо н адежды, что мне
удастся ее сохранить, почти нет. Однажды мне, как всем
другим людям, захотелось узнать простое человеческое сча ­
стье. Н о мне это было н е суждено.
Л е С С И Н Г».
И десять дней спустя, 1 О я нв аря 1 778 года, второе пись­
мо, тому же Иоганну Иоахиму Эшенбургу:
«Дорогой Эше нбург,
моя жен а уме рла. Мне и через это суждено было пройти.
Я поистине рад, что таких ударов мне уже больше н е пред­
стоит. Это очень утешительно. Кроме того, мне приятно, что
я могу не сомневаться в Вашем и остальных наших друзей
в Браунш вейге дружеском участии .
·

Ваш

Л е с с и н г».

Я знал, почему вчитываюсь так в эти письма. Я жил,
застыв то ли в ужасе, то ли в надежде ... Всего несколько
м е сяцев тому н азад я услышал страшный диа гноз. Она
должна была погибнуть, о на была обречена. Операция сде­
лала чудо - ее спа сли. Я о ставил ее в Москве не п росто
вернувшейся к жизни - р асцветшей, она в новь ожила, цве­
ла - долго ли продлится ее цветение? На этот вопрос никто
н е хотел отвечать. Каждые три-четыре дня мы перезванива­
лись, она была в пре восходном расположении духа, бодра ,
н агружала меня милыми забавными поручениями, ждала . . .
О на же сообщила мне, что скоро должен выйти н а ш
«Рейнеке-лис» - вещь, наиболее е ю любимая . . .
... В библиотеке в Вольфенбюттеле на полках белели
корешками старинные фолианты, и нкунабулы.
И вот я держу в руках н а ш е г о «Рейнеке-лиса», н а ­
родную поэму XV столетия, том в переплете из белой телячь­
ей кожи, листаю хрупкие страницы старинного текста, вижу
слипшиеся строчки, как бы врезанные в текст гравюры :
дурашливый с амодовольный лев, избитый мужикам и кот
Гинце, потешная сцена так и не состоявшейся казни хитро­
умного Рейнеке.
Никогда я так не о щу щал значения слова « п одлинник»,
его сладости: подлинное, истинное.
Подли нный «Рейнеке» носил длинное, во весь титульный
лист, назв а ние:
83

Х итро ум ны й

Р е йнек е -л и с

С и е ест ь ве сьм а п ре полез ная, ст оль ж е забавная , сколь и п о­
уч ительная кн и ж ица, в к ое й о би хо дны м , однако л ю без ны м ма­
не р ом п од л ич и но ю ль ва, м едве дя, ли са, волка и про ч и х зве ре й
п р имечательн о изо браже ны и ж и в ы ми краска ми о бр и сов аны
ж из нь и суть пр идворно го , а также в сех п ро ч и х со слови й не
то км о в свет е и х до броде теле й, но более того в све те владе ю­
щ и х и ми п о ро ко в.

В 1 975 году в а нтикварной лавке в Бухаресте я случайно
наткнулся на позднее, уже середины XIX века, изда ние этой
книги , стал читать и тут же с увлечением при нялся за пере­
вод. В древней поэме яростно клокотал неистовый народный
темперамент. В недрах р аешного стиха слышался гул возму­
щения, н адвигавшейся Реформации и Крестьянской войны.
Б алаганный немецкий стих - книттельферз - родила рас­
крепощенная народная душа.
Что, собственно, озн ачает ритм, как не биение сердца,
перешедшее в стих?
Гёте в своей поэме-пересказе загнал юркого Рейнеке­
л иса в гекзаметр. Раешный, ярмарочный книттельферз он
приберег для другого : книттельферз угадывается в стихе,
которым написан «Фауст». «Faust-Vers» - не что и ное, как
материализованный в ткани почти раешного стиха иронич­
ный и трезвый разум народа, который торжествует над все­
ми коллизиями, философскими исканиями и нравственными
выводами Ф ауста.
Не случайно, видимо, книттельферз в наши дни избрал
для пьесы «Марат-Сад» Петер В айс. Над хаосом, над суе­
сло вием, н ад суетой, над мучительными и кровавыми распря­
ми, поисками «абсолютной и стины» , над а б стракцией хохо­
чет книттельферз - здравый на родный смысл в балаганных
.II О Х МО ТЬЯХ райка.
Приз н аюсь, более всего я люблю переводить этот рож­
денный в народной утробе немецкий стих. Современных,
пишущих голым верлибром поэтов я перевожу редко, они
мне даются с трудом. С рифмо ванным немецки м стихом мне
ж аль р асставаться. Помню, как почти физически ощущал
силу р иф мы в поэзии б арокко, особенно в сонетах, где не­
умолимая рифма замыкала строку: приговор, не подлежа­
щий обжалованию. В народных балладах, в лирике ваган­
тов, в ст ихах р аннего Шиллера рифма привносила в хаос
и сумятицу жизни гармонию, блаженное умиротворение.
84

В «Лисе» рифма била током, от нее слова как бы отпрыги­
вали, перебегали в следующую строку. В спотыкающемся
р итме, в н абегающих друг н а друга словах, увенчанных
рифмой-погремушкой, таилась музыка великого карнавала жизни . . .
На этот р аз, встречаясь с з ападногермански м и поэтами,
я задавал все м без исключения один и тот же вопрос:
почему в ы избегаете рифмы? ..
Одни говорили, что немецкая р ифма себя изжила, другие
объясщ1ли это внутренним диссонансом.
В Дюссельдорфе поэт и р исовальщик Рольфр афаэль
Шреер, о стрый, думающий человек, пытался втолковать
мне:
- Рифма сохранилась т олько как средство иронии или
в шансоне. Я не вправе рифмовать. Если я рифмую, то,
з начит, сознаю себя хозяином положения, а я таковым не
я вл яюсь. Я не хозяин даже собственной речи ! .. На каждого
из нас льется такой поток и нформации, что мы не в состоя­
нии его ни осмыслить, ни подобрать для него нужные слова.
Стоит кому-нибудь кашлянуть на другом конце света, как
р адио, телевидение тут же доносят до меня этот кашель! ..
О н говорил о переизбытке информации как о серьезной
человеческой драме ; я добросовестно слушал его, но понять
не мог.
В Эссене, после того как н ас провезли через в есь про­
копченный, продымленный, угольный Рур, для участников
семинара устроили встречу с писателями о круга Оберхау­
зе н - Эссен - Гельзенкирхен. Это были профессиональные
пис атели рабочего Рура : поэтесса Лизелотта Раунер, ста ры й
горняк, поэт и прозаик Иозеф Бюшер, слесарь, поэт Рихард
Лимпе рт, поэт, преподаватель физкультуры в школе Герберт
Сомплецки, руководитель городской библиотеки, поэт Гуго
Эрнст Койфер. Нам вручили биобиблиографические спра­
вочники о писателях земли Северный Рейн - Вестфалия:
«Они пишут между Падеборном и Мюнст ером», «Они пишут
между Гохом и Бонном», «Они пишут между Мерзом и Хам­
мом» ... Именитые и почти безвестные авторы представлены
здесь как с обратья по перу, р а вные перед судьбой и литера ­
турой : ф от ография, краткое жизнеописание, сведения о
литературных премиях ( от Нобелевской до премии вечерней
газеты) , отрывок из произведения, домашний адрес, номер
домашнего телефона, писатель о себе - несколько слов . ..
В тот вечер мы говорили о важных вещах. Как преодо85

леть глупость, н еподвижность мысли, умственный застой,
п ереизбыток «холестерина» в мозгах? . . Подобно тому как
от обжорства и неподвижности страдает организм человека,
так н еподвижность мысли, ожирение ума способны привести
о бщество на край катастрофы.
Когда снова вернулись к литературе, я все же не удер­
ж ался, задал свой вопрос: отчего пишут без рифмы? ..
Это в ыз вало оживление.
Они считают, что это идиоси нкразия: в третьем рейхе
сли ш ко м много было рифмованной лжи, складных лозунгов,
складных изречений среди нескладной, чудовищной жизни.
Лизелотта Раунер ответила :
- В 1 945 году мы сказали: « По сле Освенцима стыдно
п исать стихи».
О на перефразировала изречение Теодора Адорно: после
Освенци м а невозможно зани маться литературой. Я хотел
было возразить ей, но она продолжала:
- Да. Стало вдруг противно. Освенцим, скелеты, тюки
с ж е нскими волоса ми - и вдруг мы, узнав об этом, глядя
на это, должны изъясняться стихами, хореями, ямбами,
а н апе стами, когда все внутри сломано! . . Какая может быть
мелодия, когда внутри - скрежет? . .
... В Бохуме меня пригласили выступить перед студен­
тами-русистами, почитать свои п ереводы .. Я часто слышал,
что нынешняя западногерманская молодежь стихов не лю­
б ит, а классическую поэзию - и вовсе.
Я н ачал с того, что рассказал им о себе, о Москве, о
первой встрече с немецким языком... Моя студенческая
жизнь прервалась ч ерез двадцать семь дней после того, как
м е нЯ, в ыдержа вшего труднейший вступительный конкурс,
приняли в Институт и стории, ф илософии и литературы : на­
чалась вто рая мировая война, нас призвали в армию ... Это
и б ыл мой первый настоящий университет - шесть с поло­
виной лет, шесть курсов. В о громной солдатской семье, со­
бравшейся со всех концов страны, я постигал жизнь, ее
смак, ее горечь. Я вбnрал в себя русскую речь, которой не
обучишься ни на одном факультете, постигал вес русского
слова, его вкус, бесконечность его оттенков . . .
В о т они, м о и любимые немецкие стихи по-русски. Я стал
читать их: Ш иллера, Гюнтера, Флеминга , Гергарта, Гей­
не - по-немецки и сразу - в переводе, по-русски.
Я посмотрел на аудиторию: они жадно слушали, многие
стихи они узнавали впервые. Меня просили читать еще и
.

86

еще, и я приводил к ним их же, немецких поэтов, с их тоской,
с их стра стью . . . .Мне показалось, что - пусть на минуту стихи этих старых немцев сблизили всех, сплотили, косну­
лись каких-то затаенных струн. Что-то, значит, трепещет
в людях, ес.'! и они в состоянии вдруг притихнуть, з амереть,
принизиться перед вечной поэзией? Может быть, она, выра­
жаясь словами русского поэта, и есть как ж изнь: «растворе­
нье нас с амих средь всех других, как бы им в даренье»? ..
Да и не в том ли назначение перевода? ..
Но е сли бы я сейчас сказ·ал только об этом, меня бы не
по няли или бы не согласил ись со мной, потому что все было
накале но и насыщено не поэзией, а политикой : поэзия,
перевод, семинар, даже это мое выступление.
Я гово рил с ними откровенно, серьезно. История чело­
вечества есть история борьбы з а свободу и и стория борьбы
против с.в ободы. Мир захлебывался в крови, горел в войнах.
Л юди уповали на власть слова, которое сильнее власти
денег. Геттингенский публицист и сатирик, который был
также зн аменитым физиком, Георг Кристоф Лихтенберг
писал, что «больше, чем золото, мир способен изменить
свинец, но не тот, который находится в ружейном стволе,
а тот, что лежит в н аборной кассе печатника » . Но если это
так, то, может быть, и от н а с зависит, на что именно пойдет
свинец из наборной кассы? .. Надо учиться думать, сопостав­
лять, в ытр авить из сердца вражду, злые предубеждения . . .
К этой мысли меня самого все возвращал долгий геттинген­
ский семинар.
Чере� три месяца меня вновь пригласили в Бохум.
Было начало янва р я 1 978 года, в окнах еще горели
рожде ственские елки. После затянувшихся праздников люди
медленно разминались, возвр ащались к своим дела м - из
гостей, л:з з агородных путешествий. Страсти, которыми жила
стр ана в октябре, как будто бы улеглись. Притаились ра­
зыскиваемые полицией террористы, с экр а нов сошел фильм
о Гитлере, еще не прочистили горло завзятые крикуны.
Все было тихо. И в этой тишине, в тягучем предрассвет­
ном сумраке, н ад крышами , над переплетениями железных
и шоссейных дорог, над людск.ими жизнями вставал, выплы­
вал из темноты вопрос: а что же дальше?

СЛОВО СКОРБИ И УТЕ Ш Е Н ИЯ
1

Ночь". Все вырублено, выжжено, перебито. В темноте
на ощупь бреду, ищу заступников, сочувствующих, слов
утеше ния. В этой мгле набрел на свои переводы Андреаса
Грифиуса, других поэтов Тридцатилетней войны - Гофман­
свальдау, Опица, Флеминга " . У них противостояние скор­
би - д у х.
Вот они теснятся передо мной, мои поэты, мои друзья.
Чтобы спа сти.
Сме ю ли, однако, искать сп асения, помощи, потеряв
ее? Ведь клялся же, кричал, что теперь - ничего уже боль­
ше не страшно, не нужно уже ничего.
Н ет. Страшно. И - нужно". И от этого еще страшнее.
Ночь. Все происходит ночью.
Был а ночь на 5 января 1 62 1 года. В Силезии над горо­
дом Гло гау бушевала метел ь".
Но сначала была ночь с 1 на 2 октября 1 6 1 6 года , когда
появилс я на свет Грифиус. Понедельник вбирал, всасывал
в себя уходящи й воскресный день. Грифиус родился в тот
миг, когда ч а сы начал и бить полночь. Считалось, что это
дурной знак.
П рошло ме нее пяти .пет. В ГJ1oray вступал «зимний ко­
роль» - Ф ридрих V, р азбитый войсками Католической лиги
под Пра гой, у Белой горы. Королевская свита потребовала
о т протест антской общины сдать драгоценную серебряную
утва рь. Во главе общины стоял отец Андреаса Грифиуса а рхидьяко н Пауль Грифиус.
В ночь на 5 января 1 62 1 года над Глогау бушевала
метель. В за выва нии метели а рхидьяко h-у отчетливо послы­
ш ал ось слово с м е р т ь. Он сказал об этом жене.
Существуют ли вещие сны, голоса, знаки, приметы? Или
все н ашептало предчувствие, как злой доносчик? . .
88

Н а рассвете П ауль Грифиус умер - от приступа удушья ,
внезапно. В городе распростр анился слух, что архидьякон
отравлен.
Это была первая смерть, которая вошла в жизнь Андреа ­
с а Грифиуса. Первый удар. Может б ыть, в ту ночь в нем
впе рвые забрезжил п оэт: там, где другие теряли все, он
обретал. Скорбную мысль. Силу духа.
Мы шли друг другу навстречу триста пятьдесят лет.
Я зн аю жизнь Грифиуса в подробностях и м огу о ней рас­
сказать. Но еще рано.
Я расскажу, как впервые услышал название Г л о г а у.
На дне картонного ящика -- мой армейский архив: пись­
ма родителям, школьным друзьям, стихи. Я не прикасался
к ним почти тридцать лет. Перебирая этот архив в августе
1 978 года, в одном из писем к матери, п рисланных из
Маньчжурии в а вгусте 1 945 года, н ашел описание перепра­
вы через Амур, окрашенный, когда я тогда п исал, «розовы­
ми, вече рними красками». Среди тех, кто толпился на бере­
гу,- «па рень-сержа нт из частей, только что отвоев авших
в Ге рма нии. На груди - полный набор медалей, он подпоя­
сан трофейным ремнем, на пряжке надпись: «Gott mit uпs»,
из-под п илотки чуб, немыслимая для нас, дальневосточни ­
ков, вольность. Он п одошел ко мне, попросил закурить и
лихо стал рассказывать, как брал Глогау".».
П р очитал - и вспомнил страшное, до замирания серд­
ца, ощущение п е р е п р а в ы на тот, другой берег, «в мир
иной». Действительно, в иной мир".
Случается: вдруг так ясно, так вл астно предстает перед
человеком вся жизнь. Начинаешь ее видеть, кажется - мо­
жешь дотронуться рукой до каждого денька, денечка. Но все
это - за толстенным стеклом" . За стеклом".
Вот что было с Андреасом Грифиусом между 1 62 1 и
1 634 годами, вот что он вынес. Есть люди, за которы ми не­
счастья гонятся, как своры псов : догоняют, рвут."
Спустя год после смерти отца мать Грифиуса вышла за­
муж за учителя местной гимназии Эдера .
Вско ре гимназию закрыли по тр ебованию иезуитов.
Через Г логау тянулись колонны ландскнехтов. С шумом
и грохотом занимали дома , становясь на постой. Разда в а ­
л ась стрельба, крики. Т о и дело вспыхивали пожары. Меж­
ду тем это было всего лишь начало Тридцатилетней войны :
первое шестилетие.
В город ворвался драгунский полк. В доме Грифиуса
89

драгуны р азграбили библиотеку отца, перешедшую к отчи­
му. Мальч ик запомнил руки, рвущие книгу.
2 1 м а рт а 1 628 года умерла мать Грифиуса.
С ил а , н а силие отняли :· отца, мать, книги, дом, ш колу.
Н а силие отнимало веру.
Поддержанные драгунским полком, местные иезуиты.
осуществляли
м а ссовое
перекрещение.
Протестантам
предлагалось добровольно возвратиться в ло но католиче­
с ко й церкви . Многие возвращались.
Н а силие несло с собой ложь.
В Глогау жила сводная сестра Грифиуса, жена торгов­
ца. Когда она родила сына , она крестила его по католиче­
скому обряду. Однако втайне в семье исповедовали проте­
стантскую веру. Чтобы не посещать католическую иезуит­
скую школу, мальчик учился дома.
Иезуиты действовали последовательно, неумолимо, да­
вили, бр али, прибирали к рукам власть, жизнь, жизни.
Убежденных п ротестантов изгоняли из города, большин­
ство перебралось в соседнюю Польшу. На вывозимое иму­
щ ество налагалась громадная пошлина. В случа е неуплаты
дет и не могли следовать за родителями.
Учитель Михаэль Эдер направился в деревню Дрибиц пограничное местечко, расположенное уже на польской
территории. Грифиуса он взял с собой. В Дрибице учитель
стал пастором .
. . . Предста вим себе этого человека. Высокий, сутулый,
внутренн е распрями вшись, о н покидает свои роднои город,
чтобы даже формально не подчиниться насилию, не потвор­
ствовать ему, не поступать вопреки своим убеждениям.
П риходит в какую-то польскую деревню с малышами, с
пасынками.
Ч елов еку с юности нужны высокие примеры, поступки,
достойные подражания. Их нельзя навязать. Хорошо , когда
первой ш колой благородства является родительский дом,
когда чувство собственно го достоинства вырабатывается
в подр ажании отцу, матери, друзьям дома. Намного труд­
ней тем, кто вынужден совершенствоваться потом, в тече­
ние долгой жизни, н е и мея соответствующей подготовки с
детств а ...
В 1 629 году Михаэль Эдер женился на Марии Рисман,
восемнадцатилетней дочери королевского судьи в Глогау,
образова нной и набожной девушке. Она любила музыку,
поэзию, в доме собирались, дивно пели псалмы .
u

90

u

Но в этом доме поселилась смерть.
Брак Эдера и Марии Рисман длился всего шесть лет,
в течение которых шестеро их детей либо умерли вскоре
после родов, либо рождались мертвыми. Для Марии Рисма н
Андреас Грифиус стал собственным, родным ребенком.
И она заменила ему мать.
О на умерла, не дожив до двадцати пяти лет. Свои пер­
в ые латинские сонеты Грифиус посвятил ее п амяти.
Это было время всевластия смерти ... В Силезии бушевала
война. Две враждующие армии разоряли страну. С лица
земли и счезали деревни, на пару сапог можно было выме­
нять дом. Поля заросли сорной травой. Сгорел Глогау. Ор­
дам наемников сопутствовали голод, эпидемии - чума, тиф .
З а городскими стенами возводили чумные бараки, рыли
могилы.
Летом 1 632 года стоял невероятный зной. Землю суши­
ло, жгло. Полураздетые, гонимые голодом и ж аждой люди
бродили по мертвым от зноя улицам.
Мертвецов не хоронили по четырнадцать дней. Не хва ­
тало гробов. Гроб можно было купить у солдат за 30-50 ду­
катов. Солдаты по ночам пробирались на кладбище, к све­
жим могилам, выкапывали гробы, перепродавали.
Для чумы не существовало государственных границ.
В Бреславле она уничтожила половину населения. Вторг­
лась в Польшу.
Тысячи людей умирали. Медики лишь беспомощно разво­
дили руками. Внезапно раз несся слух, что найдено спаси­
тельное снадобье. Найдено или будет найдено вскоре . . .
В спыхнула надежда. Те, кто е ще н е з аболел, молились:
только бы дотянуть до появления чудесного зелья ! .. Кто
мог знать, что возбудитель чумы откроют лишь в 1 894 году
и что лишь в середине ХХ века начнут применять более или
менее эффективные средства? ..
Первые искры поэзии Грифиуса возникли среди праха ,
среди н очи отчаяния.
Он учился в гимназии во Ф рауштадте, нынешнем Вшу­
ве, жил в семье врача Карла Отто: был здесь чем-то вроде
репетитора.
В декабре 1 632 года в один и тот же день от чумы умер­
ли жена доктора Отто, двое его сыновей, обе дочери. С а м
Отто потерял слух, паралич навсегда приковал его к посте­
ли".
После долгой осады пал Магд�бург - одно из с амых
91

траги ческих событий Тридцатилетней войны. Озверевшие
солдаты Католической л и ги ворвались в город.
Сто пятьдесят л ет спустя, в своей «Истории Тридцати­
летней войны», Ш иллер писал о гибели Магдебурга со стра­
стностью очевидца :
«Чудовищно, ужа сно, возмутительно было зрелище,
представшее здесь перед человечеством. Оставшиеся в жи­
вых выползали из-под груд трупов, дети, истошно вопя,
и скали родителей, младенцы сосали грудь мертвых матерей.
Чтобы очистить улицы, пришлось выбросить в Эльбу более
шести тысяч трупов ; неизмеримо большее число живых и
мертвых сгорело в огне ; общее число убитых простиралось
до тридцати тысяч . . . »
Говорят: печальная и стория. Скажем иначе: история
печальна.
В гимназии, где учился Грифиус, поощряли стихотвор­
чество, ораторское искусство. Грифиус писал латинскую
поэму - о Вифлеемском избиении младенцев. Он читал
ш кольную проповедь - о р азрушении крестоносцами Кон­
ста нтинополя.
Что значит - жизненный путь? Для одних это - посте­
п енное нисхождение в могилу, для других - восхождение к
вершинам духа, познания, самосовершенствования.
Отчим внушал: в бедствиях надо искать спасение в са­
мом себе.
Бывает камнепад. На голову человека судьба обруши­
ва,ет беды одну з а другой, как град камней; кажется, им
не будет конца , никогда не встанешь. Град камней способен
р азмозжить голову, но не в силах сокрушить дух. Грифиус
уже тогда был свободным человеком, свободной личностью
оттого, что победил в себе зависимость от роковых обстоя­
тельств, даже от смерти. Он яростно писал сонеты, корот­
кие, в четырнадцать строк, выкрики. Ему было восемнадцать
лет, когда он уходил, уплывал из охваченного войной и
чумой Фрауштадта по Одеру в Данциг ...
На камнях Европы до сих пор лежит тень исчезнувших
и мперий, владычеств. Трудно поверить, что Испания владе­
ла Н идерландами, что Вена - столица австрийских Габс­
бургов - приводила в трепет народы, что существовала
Османская империя и - до сравнительно недавнего вре­
мени - турецкое иго, что в Тридцатилетней войне, где, уби­
вая Герм а нию, дрались между собой немецкие католиче­
ские и протестантские князья, участвовала не только
92

Франция, но и грозная Дания, но и могущественна я
Ш веция ...
То было время двуличия, двойной, тройной игры, тайных
переговоров, лжи во всем. Среди сумятицы, интриг, полити ­
ческих комбинаций и расчетов, которые сплелись в страшную
стальную паутину, бились человеческие жизни и метался
т ак называемый человеческий дух, к которому политика
была совершенно безразлична.
Дух был не ее сферой ...
Первой заграницей для меня была Маньчжурия, встре­
ча с Европой произошла чуть позже. В армию меня призва­
ли 27 сентября 1 939 года, нас везли в теплушках восемнад­
цать дней , 1 5 октября выгрузили на небольшой тупиковой
станции. Помню белокаменное, дореволюционной построй­
ки здание вокзала и яркое, кумачовое морозное над ним
зарево. Это был Благовещенск-на -Амуре, крайняя точка на
границе с оккупи рованным тогда Китаем, с Маньчжурией,
именовавшейся в ту пору Маньчжоу-Го . . . На той стороне,
на другом берегу Амура, горели тусклые огоньки «заграни­
цы» : город Сахалян-Хэйхэ.
На Амуре служили долго. Это была огромная, застояв­
шаяся армия. Служили в одних и тех же частях по шесть,
даже по семь лет, в сопках.
Мы именовались дальневосточным ф р о н т о м, то есть
считались как бы фро нтовиками и находились тоже как б ы
н а передовой. И все ж е быт б ыл скорее гарнизонный, ка­
зарменный, построенный в соответствии со строевым и
дисциплинарным уставами. Мы размещались в казармах,
офицеры жили в городке со своими семьями. Работал
ДКА - Дом Красной Ар мии ... Это был самый глубокий
тыл советско-герма нского фронта и передовая линия Даль­
невосточного фро нта, еще не вспыхнувшего, молчавшего,
изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год.
Бездействующая армия отличается от действующей не
столько благополучием, сколько крайним напряжением
нервов. Армия находилась не на отдыхе. Ее держали в на­
пряжении приказы, строевая дисциплина, строгая обста­
новка гра ницы. Перед нами стоял противник. Но гласно его
не называли. Как должен был воспринимать дальневосточ­
ный солдат обращенный к нему с каждой газетной полосы
лозунг: «Смерть н е м е ц к и м оккупантам ! »? . .
Поздно вечером 8 августа 1 945 года по радио вдруг
передали почти забытые песни времен Хасана и Халхин93

Гола о самураях. П отом зазвучал вальс «На сопках Маньч­
журии» ... Через н есколько часов начались военные дейст­
вия против Японии . . .
Я перечитывал свои армейские письма, пылкие клятвы:
«ваш и навсегда ваш», «ваш всегда и везде», заклинания,
что непременно, обязательно, вопреки всему вернусь. И ног­
да это сопровождалось цитатой из Твардовского, Алигер,
Анто кольского, Симо нова, из шульженковских и утесовских
п есен. Некоторые письма родителям были выдержаны в
духе публицистики армейских газет, попадались и такие
фразы: «Спасибо вам за письма, за заботу, за ваше повсед­
не вное, неослабное внимание . . . », «В дальнейшем я прошу
подробнее, детальней и конкретней сообщать о себе . .. » Пей­
зажные зарисовки выглядели так: «На улице - лютый мо­
роз, без снега. От страшного холода стоит туман, и луна,
как ломтик лимона, кажется вмерзшей в фиолетовое без­
донное небо».
Я читал эти письма , видел свое отражение как на дне
колодца глубиной в тридцать пять лет ...
В армии я писал стихи, п ечатал солдатскую лирику в
армейской газете «За счастье родины», во фронтовой газе­
те «Тревога». Печататься было сладостно, стихами отзы­
ваться на то, чем живешь, и тут же без промедления видеть
свои строки набра нными типографским шрифтом в газете.
Конечно, те стихи не поднимались над самым посредствен­
ным уровнем гигантской стихотворной продукции, рожден­
н ой войной. И все же что-то от этих стихов, наверно, оста­
лось, перешло в переводы. Когда вышли «Лагерь Валлен­
штейна», ранние стихи Шиллера, немецкие народные бал­
лады, в рецензиях на мои переводы писали, что мне более
всего дается грубоватый, «плебейский» немецкий народный
стих. Но вот мои собственные строчки армейских лет:
.. .

Я тепе рь во юю, я те н е рь <:ража ю сь

И с врага м и пулей метко й о бъясня ю сь . "

Как бы там ни было, я прослыл признанным - в пре­
делах своей части - поэтом. В архиве я нашел письм о :
младший лейтенант Резник заказывал м н е стихи. «Товарищ
Гинзбург! Так и н апиши : «Тов. Резнику от старшины Гинз­
бурга на память о его любимом брате Мишк6. Хошь день­
гами возьми, хошь п а пиросами . Очень прошу . . . » Мишка
погиб под Кенигсбергом .
На м о и стихи обратили внимание командиры и жившие
94

на Дальнем Востоке поэты : они были ко мне снисходитель­
ны, требовательны, без их поддержки я, наверно, никогда
не пришел бы в л итературу. Во фронтовой газете, к собст­
венному своему уди влению, я увидел статью о себе, которую
написал известный на весь Дальний В осток поэт П етр Ком а ­
ров: добросовестно разбирал м о и строки, учил, поругивал,
кое з а что хвалил.
От августовских дней в Маньчжурии в памяти остались
беспрерывные дожди, теплая, мутная влага . Мошкара жа­
лила мокрые от дождя лица , в сапогах булькала вода . Под
дождем по длинному тракту навстречу нам шли китай цы
с красными повязками на рукавах. Они поднимали кверху
большой палец и говорили : «Ш ибко ша нго ! » (очень хоро­
шо! ) . В одной деревне я увидел, как староста бьет палкой
по спине крестьянина ; тот, кого били, н е сопротивлялся,
напротив, кланялся в пояс, благодарил.
Город СахаJiян-Хэйхэ, на который я смотрел шесть лет
подряд из Благовещенска, оказался типичным дореволю­
ционнным русским городом. Русские вывески с твердыми
знаками и ятями, афишные тумбы с русскими афишами,
булыжные мостовые, «ноч ь, ул ица, фонарь, аптека».
Это было первое узнавание чужой жизни, чужой беды . . .
В декабре 1945 года я краем глаза увидел взъерошен­
ную и взбаламуче нную Европу. На Дальнем Востоке уже
близка была демобилизация, уже можно был о ехать дом ой,
но генерал Гросулов настоял, чтобы я под с амый конец
службы, пусть в качестве его ординарца, поехал с ним хоть
на две недели через В аршаву туда, на Запад, набрал ся
впечатлений: о н был убежден, что у меня есть литературные
задатки и все увиденное мне когда-нибудь еще пригодится.
То была и моя первая творческая командировка .
... Это были места, отходившие или уже отошедшие к
Польше. Поляки, пережившие страшную немецкую оккупа цию, уже вселялись в эти дома, последние немцы эти места
покидали , Е в р о п а лежала в виде груд битого кирпича,
кое-где н ад грудами щебня возвышались полууцелевшие
соборы, кирхи. Заглянув внутрь одного из таких соборов,
я увидел поразив шую меня картину: рухнувший орган,
в ыбитые витражи, через которые влетали вороны, на камен­
ном полу лежал с отколотым крылом каменный а нгел.
Восемнадцать лет спустя, работая над стихами поэтов
Тридцатилетней войны, я переводил сонет Христиана Гоф­
м а нсвальдау «На крушение храма святой Елизаветы»:
95

Колонны треснули. Господень рухнул дом .
Распались кирпичи, н е выдержали балки.
И з в естка, щебень, прах ... И в этот мусор жалкий
Лег ангел каменный, с отколотым крыло м .
Разбиты в итражи. В зияющий пролом
Влетают стаями с надсадным воплем галки.
Умолк о рганный гул. Собор подобен свалке .
Остатки гордых стен обречены на слом . . .

Что это - перевод или зарисовка с натуры, страница
из моей тогдашней записной книжки? В подлиннике есть
все : рухнувший орган, распавшиеся кирпичи, балки, кото­
рые не выдержали. Ангел с отколотым крылом добавлен
мной. Но «лег» о н в стихотворение непроизвольно, естест­
венно: не просто для рифмы . . .
М ы остановились в небольшом городке, в доме, принад­
л ежав ш ем некогда директору гимназии Юлиусу Остерману;
от него на входной двери осталась эмалированная таблич­
ка с его именем и еще одна - тоже эмалированная - таб­
личка : «Милостыню не подают, нищих п росят обращаться
в магистрат, в отдел вспомоществований» . Во дворе немец­
кие пленные пилили дрова, их охранял польский солдат.
Какие-то люди в штатском ж'гли костер из книг, грелись.
Неподалеку от дом а был п арк. При входе щит напоминал:
« D ie Sauberkeit deiner Stadt - in deiner Hand» ( «Чистота
твоего города - в твоих руках») . Щит был изрешечен пуля­
м и , в самом п ар ке с реди нечистот стояли на берегу замерз­
ш его пруда бронзовые Бисмарк и Мольтке, залепленные
грязью. На башне городской церкви бил колокол, близилось
рождество.
Я писал стихи о немецком городе, о директоре гимназии
Остермане, о рождестве. Мне вспомнилась детская песен­
ка - « О Ta nnenbaum, о Ta nnenbaum, wie grun siпd de iпe
B l a tter» - ее знает каждый, кто изучал в детстве немецкий
язык. Я писал :
Б Германии теперь стоит З Иivi a.
В лесах засты вших дико воют волки.
А все никак не в ыйдет из ума
Рождественская песенка о елке,
О том, как первобытную красу
И в декабре седом не потеряла
Та елоч ка, которая в лесу
Близ города немецкого стояла.
Теперь все это кончено . . . Совой
Кричат в ночи охрипшие метели
И молча ходит польский часовой
Вокруг германской истомленной ели.
И в кирхе не поет уже орган -

96

Торжественно, возвышенно, тягуче.
И только шпиль сквозь утренний тум а н
Своим крестом уперся прямо в тучи.
В Герм ании суровая зима .
Здесь каждый день похож на• понедельник,
И выглядят невесело дома
Вот в этот, мно й увиденный сочельник.
Пройдет по тихой улице вдова,
Патрулем ранним поднята с кровати.
Где муж ее? Там, где шумит трава
На берегу неведомой Л овати.
У живописн ых, сказочных озер,
В волшебном сне неповторим ых утр
Угрюмые мужчины жгут костер
Из толстых книг. Читаю: «Мартин Лютер» ...
Т акой предстала предо м ной она,
Знаком ая из песен и молений,
Ж естокая, блаженная страна,
Поставленная нами на колени . ..

Стихотворение помечено 20 декабря 1 945 года.
Возвращался я на попутных грузовиках через испепелен­
ную Польшу.
Была ночь в мертвом, неправдоподобном Быдгоще:
освещенные луной р азвалины, совершенно пустая площадь,
отель «Полония» и вдруг - словно свадьба призраков невеста в фате, жених в цилиндре, карета, толпы поляков
в английской почему-то форме.
И была еще ночь в Варшаве. На Маршалковской живым
было только одно дерево и странно ярко желтели плакаты­
простыни: «Ева Ба ндровска-Турска» - певица, о которо й
я слышал еще в Москве . . . Все остальное было черно, разби­
то, виднелись только о стовы зданий. Я шел по пространству,
которое, видимо, было улицей. В одном из уцелевших домов
я увидел свет: елочка горела в витрине. Я толкнул дверь
и оказался в небольшом помещении. З а стойкой стояла
сильно накрашенная женщина с пунцовыми губами, рядом
за стоJiнком сидел красивый мужчина лет тридцати , с глад­
ко зачеса нными назад волосами, гладко выбритый, похожий
на героя польских довоенных фильмов. З а двумя-тремя
другими столиками с идели женщины.
Когда я вошел, мужчи на спросил меня :
- Что пану угодно? . .
Я сказал, ЧТО ХОЧУ ПОССТЬ И , МОЖеТ быть, ЧТО-Нибудь
выпить.
Мужчина встал и насмешливо, с оттенком угрозы, н а ­
стойчиво спросил :
4 Л. Гинзбург

97

- Тебе нужна женщина? Вот эта? - о н указал на ту,
которая стояла за стойкой.- Но это моя жен а ! Тебе нужна
моя жена?! . .
Я ответил, что его жена мне н е нужна и что о н , очевид­
но, меня просто не понимает.
- Ах вот как,- сказал он.- Моя жена тебе не нужна.
Тебе нужны в с е эти женщи ны.- Он посмотрел на меня
в упор.- А зачем тебе нужны эти женщины? !
И о н уже шел н а меня, готовый к драке или, может
быть, к чему-то худшему. Я стал отступать к двери, обер­
нулся и вдруг увидел, что в проеме двери стоят трое. Не
помню их лиц, помню только чью-то высокую, тощую фигу­
ру. Я понял, что пош1.л в ловушку, но все же сказал:
- Ну зачем вы задираетесь? Я первый раз в Варшаве,
оче нь люблю Польшу."
В се засмеялись.
- Как?! - воскликнул кра сивый мужчина.- Ты любишь Польшу? За что же ты любишь Польшу? ..
- За Мицкевича". За Шопена".
В се притихли". Я стал лихорадочно перечислять:
- За Коперника, Сенкевича , Венявского, Огинского".
З а Элизу ОжешкСi".
Мужчи н а посмотрел на меня с изумлением, потом тор­
жествующе сказал, обращаясь к присутствующим:
- О н и нтеллигент ! " Налейте ему вина ! " А женщину,­
он наклонился ко мне,- можешь найти на Маршалковской.
Это был мой первый «культурный контакт».
1

Гр ифиус в 1 634 году в Данциге. Год для Грифиуса отно­
сительно благо получный.
Данциг - город библиотек, академий, торговли, ис­
кусств.
О н учится в академической гимназии. Говорят: с и л а
д у х а . Но дух бессилен, если его не питают знания. Гри­
фиус учился не просто прилежно - истово. Языкам, мате­
матике, астрономии.
П оэзию и математш{у в гимназии преподавал профессор
П етер Крюге<р, обладатель двух небесных глобусов. Крюгер
составлял для Данцига астрологические прогнозы.
В те времена увлечение астрологией было повальным.
Л юди ощутили свою зависимость от далеких светил. Это
98

было не столько суеверием, сколько смутным осознанием
себя частицей Вселенной.
Астрологом был великий астроном Кеплер, открывший
законы
движения
планет.
Астрология - шарлатанст­
во. Кеплер, однако, шутя говорил : «Конечно, эта астроло­
гия - глупая дочка астрономии. Но, боже мой, что ста­
лось бы с умной матерью, если бы у нее не было этой г.пупои дочки '. . . »
Кеплер в конце жизни, гонимый войной, нуждой, сделал­
ся личным астрологом Валленштейна: посмеиваясь, состав­
ляд для него гороскопы. На годы вперед были расписаны
«славные побоища», предсказано, что «полководец отличит
себя достоинством, храбростью». Валленштейн верил звез­
дам, ве.рил в свою счастливую звезду. В 1 634 году его убили
заговорщики в крепости Эгер.
В Данциге профессор Петер Крюгер знакомил юношу
Грифиуса с учением Коперника. В год, когда Грифиус
родился, совет ка рдиналов внес труды Коперника в и ндекс
запрещенных книг, как не соответствующие священному
писанию. Потом гнули великого Галилея. Известно, что,
находясь под домашним а рестом, страшась дальнейших
преследований, Галил ей уступил, отступился. В том же году,
когда Галилей отрекся от себя, от Коперника, Грифиус
писал пылкие стихи «К портрету Николая Коперника» :
«0, трижды мудрый дух! Муж больше чем великий ... »
Грифиуса пронзило о ткрытие величайшей из истин :
« ...м ы вращаемся вкруг солнца своего !»
Было для него в том году и другое открытие. В Данци­
ге Грифиус встретился с Мартином Опицем.
Опиц был великим поэтом. Его называли герцогом немец­
ких струн, сравнивали с Гомером, с Пиндаром. Сравнение,
вероятно, преувеличенное. Но для немецких поэтов XVI I ве­
ка он значил многое. Он вырвал немецкий стих из латин­
ской оболочки, дал ему возможность говорить н а родном
языке. Поэтика - педантичная наставница поэзии. Н о «Кни·
га о немецком стихотворстве» Опица проникнута сострада­
нием к униженному человечеству, к попранной родной речи.
Сло в а, как и людей, пинают, калечат, мучат. Говорят: слово
способно убить. Можно убить и слово.
Некоторые полагают, что стили создаются теоретиками.
Барокко - больше чем стиль: состояние душ и , мира.
Ужас не в том, что жизнь и смерть, смерть и любовь рядом, что они находятся в постоянном противобор стве,
"

4*

99

а в том, что о ни сосуществуют, что они у ж и в а ю т с я.
И н огда это осознаешь с беспощадной отчетливость ю.
Опиц открыл з акон, бесконечно простой и бесконечно
сложный : в бедствиях н арод, человек нуждаются в утеше­
нии. Эту миссию должна принять на себя поэзия. Врачевать,
п омогать, не докучая своим сочувствием, настойчиво вы­
водить из горя . Это большой, редкий дар. Л юди читали его
«Пе сни утешения средь бедствий войны», слышали рассу­
дительную, мужественну ю, спокойную речь. Сердце - двига­
тель в н у т р е н н е г о сгорания: все сгорает внутри нас.
Н адо призвать на помощь рассудок.
Р а з рушит в р аг твой дом , твой замок уничтожит,
Но мужество твое он обстрелять не может".

Спасение - в чистоте и глубине скорби, в праведности
поступков : в добродете ли.
С чего же мы скорбим, неистовствуем, плачем ,
Р а з в глубине серде ц сокровище м ы прячем? ..

... Бывает: вдруг погружаешься в жуть жизни, в ледяную
ч ерную воду, в то, что прежде было тебе недоступно, что
е щ е вчера было для тебя лишь отвлеченным понятием книгой, искусством.
Видел сон о б утонувшем ребенке. Все в о мне противит­
ся, мечется: нет! нет! нет! нет! Потом в сон, в полусозна­
ние кто-то вдавливает в меня мысль: свыкнись, прими как
должное, р ассудком прими, смирись. И я смиряюсь. Во сне.
Справедливо ли это? Или средневековое средство уте­
ш ения - «смирись!» - устарело? ..
. . . Прошло три шестилетия Тридцатилетней войны. Н ачи­
налось четвертое.
В 1 636 году в и ме нии Шенборн, в Силезии, жил п фальц­
граф Георг Шепборнер �-� человек ВLiсокой учености, сочи ­
нитель книг по истории права, по теории государства, обо­
ж атель поэзии.
Ш енборнер прослышал о Грифиусе, пригласил его к
своим детям воспитателем.
Все как в старинном романе : поместье м агната, молодой
домашний учитель, дочь магната Элизабет.
Молодой учитель влюблен в Элизабет, пишет ей стихи ...
Литературов еды установят, что в с е любовные сонеты
Андреаса Грифиуса были посвящены Е в г е н и и - Элиза­
бет Ш енборнер.
1 00

Потом будет разлука, скитания по дорогам войны,
дальние странствия.
После Лейденского университета, после Амстердама,
Парижа, Рима, Венеции, Флоренции, Страсбурга о н знаменитый поэт, драматург, автор «Екатерины Грузин­
ской», слава отечества - вернется, снедаемый надеждой,
в Силезию.
22 ноября 1 647 года он узнает: Элизабет фон Шенбор­
нер, не дождавшись его, вышла замуж. З а три дня до его
возвраще ния. Она ждала девять лет.
Судьба : не судьба.
Кончится Тридцатилетняя война, заключат мир.
В день провозглашения мира Грифиус в очередном соне­
те «К Евгении» напи шет:
Но без твоей любви ыне даже ыир не впрок.

Там будут и такие слова:
Н о одинок л и я? Ты здесь - в ыечте, во сне.
И пропадает боль ... Так что ж ты значишь въяве ?!

Но это уже 1 648 год. Вернемся к началу.
Шенборнер покровительствует молодому поэту. В городе
Лисса (Лешно) он издает первый сборник его сонетов тоненькую тетрадку.
На этом идиллия обрывается.
Был 1 636 год. Люди тащились по войне, по годам в ой­
ны, по до рогам войны, как матушка Кур аж, впряженная
в свою повозку.
Рядом с имением Шенборнера в одну ночь, за несколько
часо в, сгорел город Ф рейштадт. Пожа р вспыхнул внеза пно.
Первым заметил дым брат Грифиуса Пауль, начал будить
людей, но вместо того, чтобы начать борьбу с огнем, люди
в панике разбегались, среди дыма и пламени сновал и
грабители.
Грифиус направился на пепелище, изучил причи н ы
пожара с дотошностью следователя. Собра нные и м материа­
лы и сегодня еще хранятся в городском архиве В роцлава
(тогда - Бресла вля ) . П ожар не был вызван непосредствен­
но обстоятельств ами войны. Скорее, засухой, беспечностью
сторожей, отсутствием запасов воды, багров, лестниц. Но в
стихотворении Грифиуса «На гибель города Фрейштадта » картиЕа военного втор жения: пороховой дым, гром пушек,
разрушение домов, бесчинства солдатни. Не Фрейштадт го101

р ел , не просто Ф рейштадт, а Германия, охваченная пламе­
нем войны, погрязш а я в пороках, тонущая в крови.
Грифиус бродил среди погорельцев. Слезы ели глаза.
Н о о н сказал : не я плачу - м ы.
С л е з ы о т е ч е с т в а.
Так родилась формула времени.
Перед ним предстали с имволы войны: орды чужеземюл
н ае мников, взбесившаяся картечь, ревущая труба, меч,
ж ирный от крови. Именно ж и р н ы й, а не красный: нена­
сытное чудовище, отъевшееся на крови.
Сонет «Слезы отечества» имеет подзаголовок «Anno
1 636».
Н о теперь я должен рассказать о своей вине перед Гри­
фиусом.
Вот мой перевод его сонета, печатавшийся массовыми
тиражами десятки р аз, неоднократно одобренный крити­
кой ( перевод был сделан в 1 96 1 году) :
Мы все еще в беде, нам горше, чем доселе.
Бесч инства пришлых орд, взъяренная картечь,
Ревущая труба, от крови жирный меч
Похитили наш труд, вконец нас одолели.
В руинах города, соборы опустели�
В горящих деревнях звучит чужая речь.

Как пересилить зло? Как женщин оберечь?
Огонь, чума и смерть
И сердце стынет в теле.
...

О, скорб ный край, где кровь потоками течет!
Мы восем н адцать лет ведем сей страшный счет.
Забиты трупа м и отравленные реки.
Но что по зор и см ерть, что голод и беда,
Пожары, г р абежи и недород, когда
Сокровища душ и р а зграблены навеки?!

П ро шло семнадцать лет. Для меня произошло крушение
мира. Июльской ночью 1 978 года я сопоставлял свой пере­
вод с подлинником. В от из чего состоит текст Грифиуса :
«Мы теперь полностью и даже более чем полностью
о бложены а рмиями. Орды наглых народов, беснующаяся
труб а , жирный от крови меч, гремящая картечь пожрали
наш пот, н аш труд и наши припасы. Башни стоят в огне,
церков ь переобра щена , ратуша повергнута в ужас, сильные
з а рублены, девы опозорены, и куда ни кинешь взгляд, по­
всюду огонь, чума и смерть, про низывающие душу и ум.
Здесь через укрепл ения и города беспрестанно течет свежая
кровь. Уже минуло трижды шесть лет с тех пор, как наши
1 02

реки, отяжеленные множеством трупов, текут замедленно .
Но я еще умалчиваю о том, что хуже, ч е м с а м а смерть,
что ужаснее чумы, пожаров и голода, что теперь сокровища
души у многих разграблены ... »
Все вдруг о светилось, как при вспышке молнии. Беда
моего пе ревода, в котором: соблюдены и размер подлинника,
и система рифмовки, который п о ч т и точен и п р и м е р­
н о воссоздает ту же ка ртину и ту же мысль, что и в под­
линни ке, состоит в приблизительности, в какой-то высшей
неточности, особенно противной оттого, что перев од внешне
благозвучен и в ц е л о м даже у д а ч е н.
Вчитываясь, я сначала обратил внимание на разницу в
числах.
У Грифиуса - «трижды шесть лет», а у меня - «восе м ­
надцать».
3 Х 6 1 8 - в математике. А в поэзии? Может быть,
трижды ш есть равно бесконечности?
Ш е стилетие - мера длины времени.
Бывает, минута кажется вечностью. Бесконечно долог
год. Год за годом. Шесть лет войны. Потом - еще раз
ш есть лет. Нет конца : снова шесть лет. И опять мучительно
медленно тянется новое шестилетие.
Грифиус был выдающимся математи ком. Он знал внут­
ренний смысл чисел.
Посреди медлительного времени едва текут заваленные,
забитые трупами реки.
У меня - «забиты трупами о травленные реки». Есть
имитация барочной звукописи /тр-тр/, но картины оста но­
вившегося времени нет.
« Сколь скорбен край, где кровь потоками течет . . . » строчку можно бы считать крепко сколоченной, с эффектной
звукописью: ск-скр-кр-кр. . . Но у Грифиуса-то не просто
кровь течет потоками, а каждый день стра ну заливает новая,
с в е ж а я кровь. Кровь течет беспрерывно! ..
Перечитываю второе четверостишие:
=

В руинах го рода , соборы опустели.

«В руинах города» - штамп, заимствованный мной из
с обственных переводов с немецкого годо;з 1 94 7-49-го ..
У Грифиуса совершенно конкретно : в огне - церковные баш­
ни и «ратуша повергнута в ужас», то есть мечутся, не знают,
что делать, как помочь, городские советники, отцы города,
мужи, тем более что «сильные зарублены». «Соборы опусте.

1 03

л и » - тоже неправда . Грифиуса печалит не то, что мало
стало прихожаЕ,- и ное: н адругательство н ад верой, насиль­
ственное пе рекрещение, травля протестантской церкви.
И вот семнадцать лет спустя новое приходит решение:
М ы все еще в беде. Нам боль сердца буравит.
Бесчинства пришлых орд, взъяренная картечь,
Ревущая труба, от крови жирный меч,
Все жрет наш хлеб , наш труд, свой суд неправый правит.
Враг наши церкви жжет. Враг нашу веру травит.
Стенает рату ш а ! .. На пагубу обречь
Посмели наших жен! .. Ком у их оберечь? . .
Огонь , ч у м а и смерть . . . Вот-вот н а с жизнь оставит.
Здесь каждый божий день людска:l кровь течет.
Три шестилетия! Ужасен этот счет.
Скопленье мертвых тел остановило реки.
Но что позор и смерть, что голод и беда,
Пожа ры, грабежи и недород , когда
Сокро вища души разграблены навеки ? !

Чем вызвано стремление к точности? Только ли пере­
водческой добросовестностью? Нет. Там, где точность нуж­
н а , стремишься к ней потому, что говоришь з а автора,
берешь на себя стра ш ную ответственность. Он доверился
т ебе, о н вынужден гласить твоими устами, ты единственный
в эту м инуту, кто знает правду - что он хотел сказать.
Смеешь ли ты не сделать все, что возможно, чтобы выпол­
нить свой долг перед ним?
Встреча на пересечении судеб. Его
посмертной и
твоей - прижизненной.
В одну июльскую ночь 1 978 года в N1оскве слово Андреа­
са Грифиуса, произнесенное в Шенборн� близ Фрейштадта
в 1 636 году, достигло твоего слуха. Не ослышься, не отгони
его от себя, вникни в него, сохрани неискаженным и вы­
пусти в сегодняшний мир, в московскую ночь прилетевшее
к тебе из 1 636 года слово немецкое! ..
Итак, с л е з ы о т е ч е с т в а.
Нет, оказывается, ничего священнее человеческой слезы,
н ичего чище. Слезам, как мы теперь поняли, надо верить.
Счастливы те, для кого еще сохранились понятия «оте­
чество», «родина», не р ассыпались, не превратились в тру­
ху. Те, кто еще в состоянии скорбеть за свою родину, кто
р вется ей на помощь в беде, пусть опозоренной, пусть за­
блудшей. Кто не осквернит ее пустыми, холодными славо­
словиями, ни холодной скептической улыбкой. Издевка над
м атерью. В едь тогда действительно конец. Край.
-

1 04

Страшные нити связывают человека с другими жизням и ,
сердцами.
В Москве сонет Грифиуса явился к Иоганнесу Бехеру.
Был 1 937 год.
Бехер ответил Грифиусу двумя сонетами под общим
заголо вком : «Слезы отечества , год 1 937».
Он перечислил разграбленные сокровища души, соста­
вил скорбный реестр : поруганы фуги Баха, холсты Грюне­
вальда, гимны Гёльдерлина - слова, краски, звуки.
Как и триста лет назад, полыхают костры из книг.
Известное изречение Гейне - там, где сжигают книги,
в ко нце концов сжигают людей,- подтверждалось.
Ужасно сожжение книг. Но не менее ужасно неиздание
книг, которые долж ны были быть изданы, нена писание кни г,
которые могли быть написаны. Оставшихся ненаписанными
книг больше, чем сожженных! .. Ужасно, когда мысль вы ­
нуждена оставаться невысказанной!
Мне пи сала вдова Бехера Лили Бехер :
«Хотела бы поставить Вас в известность, что такая ф и гу­
ра, как Грифиус, в течение десятилетий играла большую
роль в творчестве Бехера. Не случайно одно из на иболее
с овершенных его тво рений, написанных в 1 937 году, носит
название «Слезы отечества».
Мотив сонета «Слезы отечества» - мысль о ,том, что
надо сделать так, чтобы раз и навсегда после столетий
страданий высохли наконец слезы отечества,- эта мысль
проходит лейтмоти вом через все стихи, статьи и речи Бехе­
ра с середины тридцатых годов до дня его смерти».
В 1 954 году в Берлине Бехер выпустил антологию немец­
кой поэзии XVI-XV I I веков «Слезы отечества». Тогда же
он заве ршил цикл стихов «Народ выходит из м рака » .
Ш л и из темноты толпы.
У Грифиус а есть сонет «Заблудшие» : еще страшнее, чем
слезы отечества , слепота бредущих во тьме толп . Угасшие,
слепые глаза, в которых нет даже слез . . .
Это написано в миг наивысшего отчаяния.
В ы бродите впотьмах , во власти заблужденья ,
Неверен каждый шаг, цель также неверна.
В о всем бессм ысли ц а , а с м ысла ни зерна.
Несб ыточны мечты, нелепы убежденья.
И отри ца ния смешны , и утвержденья ,
И даль , что светлою в а м кажется , - черна ,

1 05

И кровь, и пот, и т руд, в и на и не вина -

Все ни к чем у для тех , кто слеп со дня рожденья.

Вы з а блуждаетесь во сне и наяву,
Отч аявши сь иль вдруг предавшись торжеству,
Как друга з а в р ага, приняв врага з а друга,
Скорбя и радуясь, в ночной и в ранний час".
Ужели только смерть прозреть заставит в ас
И силой вытащит из дьявольского круга?!

Я переводил этот сонет в Таллине, в гостинице «Ви ру».
Пис ал, п осматр ивая на спящую Бубу. Я любил так работать,
чтобы о н а была рядом, чтобы, подняв гл аза, мог видеть ее
л ицо, почт и всегда светящееся добротой, спокойствием и
р едко раздр аженное, злое. Многие слова и строки я с п и­
с ы в а л с ее прекра сного лица . "
Пото м был а блаженная «немецкая тишина» в Ш и_рке.
Мы с Бубой жили в отеле «Ге нрих Гейне», в городке гномов,
среди го р Гарца. Я зака нчивал истово переводимого «Рей­
неке-л иса ».
Н аконец закончил:
Д а по м ожет нам всем огущий бог! "

Торжественно пометил:
« 1 5.Х. 1 976. 20.00. Дубулты - ПередеJшино - Москва Б ерлин - Ш и рке».
Буба взяла красный карандаш, круглым своим, милым
улыбающимся почерком приписала :
«Во всех этих местах «высиживала>> Рейнеке и я ... »
Нам е ще предстояла долгая жизнь. Поездка в Польшу,
в Силезию.
Стихи Грифиуса о фрейштадтском пожаре вызвали не­
довольство го родских властей. За эти же стихи Шенборнер
возвел его в поэты-лауреаты. Состоялось торжество: Эли­
забет ( Евгения) увенчала Андреаса сплетенным ею самой
ла вровым венком.
Ш енборнер был мрачен: ему чудилось, что католики
посягают на его жизнь, грозят ограбить, разорить имение.
Грифиус с тревогой следил за своим благодетелем : пеле­
на стр аха способна вдруг застлать ясный человеческий
разум.
Но Ш енборнер не скрывал своих предчувствий. Однаж­
ды он объявил Грифиусу, что умрет 23 декабря. За неделю
до н азн аченного срока слег. Грифиус не отходил от его
постели.
1 06

Предсказание оказалось точным. ШенборRер умер на
руках у Грифиуса 23 декабря 1 637 года.
В то время надгробные речи были предметом искусства
так же, как эпитафии. Речь Грифиуса над гробом Шенбор­
нера считалась одной из блистательных. Обращаясь к жене
усопшего, он восклицал:
«С какой пылкой любовью, с каким нежнейшим раду­
ш ием неизме нно встречала она супруга своего! Сколь благо­
рассудительными речами смягчала она его тяжкие огорче­
ния! Сколько горьких вестей, кои приносило с собой сие
тяжкое время, удавалось ей не допустить до его слуха !
Сколь часто ее мудрый совет ограждал его от людской
злобы ! .. »
Осенью 1 976 года в Силезии я стоял возле барочного
мавзолея. К стенам храма лепились надгробия с завитка м и ,
розочками, витиеватыми эпитафиями. Шумела, осыпая лист­
ву, трехсотлетняя липа ...
Прошло немногим более года. Я сидел в комнате, куда
меня пригласил и , чтобы огласить приговор. Безукоризненно
одетый молодой человек за столом смотрел на меня подчерк­
нуто спокойно, убийственно спокойно. Сердце у меня замер­
ло, потом камнем упало в низ живота. Молодой человек
сказал, что надежды нет.
Я спросил :
- Никакой?
Молодой человек ответил:
- Никакой.
Я спрщил :
- Что же делать?
Он промолчал.
На сте не кабинета висел бо.пьшой лист ватм а на : «Памят­
ка по наилучшей о рганизации труда для ИТР и служащих».
БУДЬ ОПРЯТЕН И АККУРАТЕН ВО ВСЕМ.
Н Е СТЫДИСЬ ЭЛЕГАНТНОСТИ.
БУДЬ КРАТКИМ!
НИКОГДА НЕ ТЕРЯИ ПР ИСУТСТВИЯ ДУХА! ..

... Грифиусу о ставаться в Силезии было далее невоз­
можно. 26 июля 1 638 года он был зачислен студентом
Лейденского университета.
Оставим его на время в Голландии. Он вырвался на сво­
боду, вдохнул ее воздух. Набрался сил. Ему предстои т
общаться с великими людьми: с Гуго Гроцием, с самим
1 07

Декартом. Он узнает Рембрандта, который как р а з в это
время п е реживает сч а стл ивей ш и е дни с Саскией. В Лейдене
о н будет изучать философию, право, медици ну. На него
о б р атят в н и м ание. О н в ыступит с блестя щими лекциями
по геометрии , л огике, физиогноми ке, поэтике, а рхеологии.
Он за й мется а строномией и пр актической а натомией . . .
М ы же пе рейдем от высоких предметов к вставному
л и р и ч е скому, можно сказать, даже почти эстрадному эпи­
зоду.
В а рш ава, декабрь 1 973 года.
А р т и с т.

3
С ильвия приехал а з а н а м и в гостиницу с небольши м
о позда нием. Влетел а в вестиб юль - в серой дубленке , яр­
кая бло ндинка, молодая женщина - и буквально втолкнула
н а с в т акси. Ехать до госпиталя было недалеко, м и нут во­
семь, но за этот небольшой срок м ы от нее, а гл авным о б р а ­
зом от шофера, котор ы й говорил по-русски , услышали, что
«П етербургского з н ает весь м и р » , что он написал «Тан го
Мило нга » и «П оследнее воскресенье» - тан го , под которое
в 30-е годы стрелялись безнадежно влюбленные. Узнали мы
и о т ом , что с а м а она певица и что сейча с у них р астет
п я т ил етни й мальчик, которому з автр а отец должен вручить
р ождественский пода рок, и этот пода рок - м отоциклист на
мотоцикле - о на везет в коробке, и что Петербургский не
может есть больнич ную ужасную пищу, о н л юбит поесть
м ало, но вкусно, и она везет ему обед, и что они позна ко ­
м и л и сь в Арге нтине, после того к а к у Петербургского умер­
ла п е р в а я ж е на , и что вот уже шесть лет она снова живут
в П ольш е . .. В се это был о сообщено как необходимая, пусть
и л а ко н ич н ая, информация . . .
Бvдvчи женой з н а м енитости. котооvю «зн а ет весь ыио».
а втор а -«Та нго Милонга » ( оно Же «.Ifoнaa Кл а ра » ) , она · н�
проявл ял а ни какого зазн айства и , не совсем п о н и м а я , кто
я такой - журн ал и ст, п и сатель, композитор или сотрудник
у п р а вл ения по охра не авторски х прав,- говорила со мной
очень у в ажительно, как с московским гостем . . .
Больница воеводская ( по - �;а шему - областна я) , в кото­
р ой л еж ал Петербургский, была обычной больницей, ч и стой,
но казе нной. В 1юридо р е под стекло м был укреплен стенд со
всевозможными
вида м и
почечных
камней - коллекция
стра нных ми нералов . . .
1 08

Петербургский встретил нас на пороге своей отдельной,
предоставленной ему из уважения главным врачом крохот­
ной комнаты, отдельной палаты в этой общей больнице,
среди мрачных людей - мужчин и женщин в скучных хала­
тах. Среди больных были и дети, и все сейчас собирались
в холле, чтобы посмотреть теле визор ...
Петербургский был в красного цвета теплом мягком
халате, из-под которого виднелась розовая ночная пижама,
в мягких кожаных туфлях. Он был очень невысокого роста,
nочти лысый, с чисто выбритым, даже холеным лицом. П од
мышко й о н держал градусник. Петербургский крайне обра­
довался приходу жены, весело расцеловал ее, чуть ли не
подпрыгивая, а когда она объяснила ему, что привезла с
собой гостей из Москвы, так же весело предложил нам
располагаться в его комнатенке. Я начал объяснять, что
да вно хотел познакомиться с п а н о м Петербургским, что
давно, еще мальчиком, слышал его музыку, но он прервал
меня и, притво ривши сь рассерженным, сказал :
- Эй! Оста вь! Какой там «пан», «господин»? ! Я тебя на «ТЫ», ты меня - н а «ТЫ». Чего там? . .
И о н пояснил, что ср азу узнал в нас «родных людей,
артистов», а «л ю д и д у х а» во всем мире узнают друг
друга, и поэтому никаких «ВЫ» б ыть не может - только
«ТЫ» ...
Между тем Сильвия быстро р азвернула привезенные
с собой свертки: подарок, который завтра надлежало вру­
чить сыну, термос с супом, термос со вторым, мясным блю­
дом, большую желтую стеклянную банку с консервирован­
ным компотом и бутылку сока . Все она дел ал а чрезвыча йно
прово рно и ловко, и когда Петербургский начал нако­
нец с а ппетитом есть, счастью его, казалось, не было пре­
дела.
- Ах,- говорил он,- если существуют на свете такие
жены, значит, есть в небе бог! .. Это чудо, это настоящее
чудо ! Это не мамочка, а золото! . .
Н а столике у него стоял складень с фотографиями кра­
савца ребенка ...
Еще до первой мировой войны он о кончил в Вар шаве
гимназию и по-русски говорил совершенно свободно, с лег­
ким польским акцентом. Тогда же, до первой мировой вой­
ны или до революции, он аккомпанировал выступавшему в
Варшаве В е р т и н ь с к о м у, а в зале сидела настоящая
«пани Ирэна», действительно похожая на королеву, и ,
1 09

протягивая руки, В е р т и н ь с к и й обращался с эстрады
именно к ней ...
В 1 926 году был а написана зн аменитая «донна Клара»,
или «Танго Милонга», которую Эл Джонсон пел на Брод­
вее и которая и сейчас входит в золотой фонд эстрадной
музы1ш.
Все это он мне рассказывал, быстро поглощая обед,
и вдруг, посмотрев на меня, спросил :
- Т а к т ы кто - писатель? .. Что ж е ты пишешь? Рома­
ны? Стихи? . . Заработок имеешь? .. Ну, слава богу! ..
Видимо, вопрос о з аработке был для него немаловажным,
и «До нна Клара» не оплаченная потеряла бы для него свою
ценность: чувство мастера, знающего цену своему труду.
Сло ва «до нны Кла ры» в 1 926 году написал в Вене Фриц
Ленер-Беда, поэт, о котором я впервые услышал в Берлине
от п исателя Бруно Апица .
Лене р-Беда, говорил Апиц, в конце концов останется в
и стории н е как автор шлягеров и .пибретrо оперетт, хотя
именно о н н аписал либретто «Веселой вдовы» Легара, а как
а втор песни бухенвальдских узников. Апиц рассказывал мне
о нем с большой нежностью и теплотой, как о человеке заме­
чат ел ьного мужества, душевной красоты, при всей кажу­
щейся внеш ней незащи щенности. Когда в Австрию вошли
немцы, Л енер-Беда был арестован и направлен в Бухен­
вальд, где все немецкие узники знали его как лагерного
поэта : он п исал тексты лагерных песен, он сочинял издева­
тельские э пиграммы на л агерное начальство, он писал лири­
ческие стихи о любви, о разлуке, о надежде на возвращение
домой и о том, как прекрасна свобода.
А пото м его отправили в Освенцим, и там он з акончил
свою жизнь в газовых печах Биркенау- Бжезинки ...
- Это был,- говорил Петербургский,- такой невысо­
кий, подвижный и очень предприимчивый человек, который
работал день и ночь: писа.тr тексты песен, либретто - чего
только он не писал! ..
Когда Петербургский, бывало, приезжал в Вену, они
сидели вдвоем, работали и «выдавали» сводившие с ума
весь м и р текст и музыку: два профессионала, короли шляге­
ров. И даже Легар -- друг Ленера-Беды - не мог им поме­
шать, и Ленер-Беда говорил Легару, что сейчас у него
«этот маленький Петербургский из Варшавы», а значит он занят для всех и пусть Легар позвонит позже . . .
И Петербургский все это рассказывал, вспоминал моло1 10

дые годы, а позади было столько испытаний, что человек,
кажется, не может с ними справиться, выдержать их, но
выдерживает и все же справляется... И Петербургский
смеялся, шутил с женой, острил, вспоминал друзей, хотя
через пять дней ему предстояла серьезная, может б ыть даже
смертельная операция .. И только один раз он нахмурился,
когда вспомнил, что в одном нашем фильме его шлягер
«Донна Клара» играет патефон у нацистов , в гестапо, и
под музыку расстреливают и пытают людей. Когда о н увидел
этот фильм по телевизору, ему стало нехорошо, с ним слу­
чился сердечный приступ ... Как же так? И что бы на это
сказал Ленер-Беда? .. Но прошло время, ах, ничего не по­
делаешь, но все-таки действительно некрасиво получилось,
несерьезно. . И Сильвия сказала:
- Как же так, взять использовать музыку живого еще
композитора в таком ужасном контексте? ..
Но Петербургский уже о тталкивал от себя этот неприят­
ный эпизод, этот невольный инцидент, и рассказывал, что
недавно получил п исьмо от Лени Утесов а , который поздра­
вил его с днем рождения сына и написал : « ... чтобы твой
сын был таким же талантл ивым, как ты».
И
тут я узнал, что в 1 939 году, когда началась вторая
миров ая война , Петербургский попал в Москву и в Совет­
ском Союзе в 1 940 году из-под его пера выпорхнула мело­
дия, песенка, которую потом подхватили фронты и глубокий
тыл, весь народ: «Синенький, скромный платочек . . . »
И Петербургский стал вспоминать Советский Союз,
Москву, Дунаевского, Лебедева-Кумача ...
В ходе нашего разговора он изображал то цыгана, иг­
рающего н а скрипке, то русского певца-эмигранта, то офи­
цианта из ресторана в Буэнос-Айресе, то еврея-флейтиста.
О н сказал, что умеет играть н а всех инструментах, что знает
всю музыкальную классику, мог бы дирижировать симфо­
ническим оркестром и писать серьезную музыку, но избрал
т а нго, избрал песни , легкую музыку, которая пригодилась
людям в самых тяжелых испытаниях ...
.

.

4
В Польшу я тогда приехал, чтобы посетить Освенцим.
Уже были написаны мои книги о зверствах нацистов «Це на пепла» , «Бездна», «Потусторонние встречи»; м ного
111

раз бывал я в Бухенвальде, бывал в Заксенхаузене, Равен­
сбрюке, Дахау, видел балки смерти, рвы смерти , ямы смерти,
мемориалы на месте казненных деревень, перевел пьесу
Петера В айса о процессе над п ал ачами Освенцима «Судеб­
ное разбирательство» ( «Дознание» ) , а в самом Освенциме
почему -то так и не был , хотя Освенцим и есть наивысший
символ страданий, конечная ста нция, на которую привезли
человечество.
Что такое Освенцим?
Прежде всего, название станции. На белой Укестяной
вывеске на сером здании городского вокзала нап исано про­
сто : О с в е н ц и м.
Дальше - автобусом, на такси. Можно - пе шком. По­
т ом . . .
В т о утро метался дикий, холодный, резкий ветер, почти
вьюга.
Совершенно пусто. Пустынно.
Кажется - не помню точно - то ли был понедельник
( Осве нцим закрыт? ) , то ли са нитарный день, то ли ремонт.
Может быть, из-за того, что был ка нун рождества.
Одни мы были.
В новопостроенном помещении - почта, буфет, где рез­
ко п а хло куриным супом и кислой капустой.
И вот - территория, которую столько раз видел в кино,
на снимках, в воображении. :ж:.алкие черные буквы тупого
немецкого изречения : «Arbe i t macht frei»; шест- шлагбаум,
за ним городок военного, га рнизонного типа, состоящий из
двухэтажных оди наковых красных кирпичных домиков,­
неско.т:•::, ко улиц. Это и есть Освенцим.
Описывать экспо наты Освенцима невозможно. Над ни­
ми произ несены миллионы слов : речей, клятв, присяг, сти­
хов, прозвуч ал и миллионы хоралов, псалмов, м олитв, на­
батов.
Над ставшими историческими экспонатами, застывшими
за сте клом гига нтских витрин:
войлоком слежа вшимися, уже утратившими свой первонач аJ1 ьный цвет женскими волосами,
над миллионами пар стоптанной обуви,
над миллионами кисточек для бритья,
над мнллионами оправ для очков,
над миллионами зубных протезов,
над чемода нами (иные, чтоб не потерялись,- с бирка­
ми, с надписями, указывающими нмена владельцев : - «Вай. 1 12

сенберг Цецилия, № 907», «Дори Рейх», «Фишер Томас,
1 94 1 г., ребенок», «Петер Эйслер, 20. I I I . 1 942» ... ) ,
над всем, что остаетс� от человечества после того, как
его уничтожают".
Смотри. Смотри. Но загляни сначала в себя. И шепотом,
так, чтоб никто не слышал, спроси : «Ну, а ты бы мог? . . »
Нет, нет, не палачом, конечно, не комендантом, не офи­
цером охра ны, не капо, не". не".
А если бы заставили ? А если бы т а к с л о ж и л о с ь?
А если бы вдруг по недомыслию, по неведению?
А если бы - с у д ь б а ?
Приходится возвращаться к старой, казалось бы, давно
отработанной теме, в ч е м о н и в и н о в а т ы?
Человек-эсэсовец кажется со стороны просто убий цей.
Отговорка, что о н в сего лишь исполнитель приказов,
давно уже признана юридически несостоятельной. Помимо
приказов, помимо службы, есть еще и друго е : с р е д а ,
понятие чести (эсэсовско-нацистский девиз: «Моя честь моя верность ! » ) , система взаимоотношений - б ы т и е, кото­
рое определяет сознание .
Среда, в которой живет убийца, вовсе не считает себя
ш айкой ба ндитов. Напротив, они спаяны как бы военным,
чуть ли не фронтовым товариществом, они вместе, чувст­
вуя локоть друг друга, идут на боевые операции, например
на проче сывание партизанских районов, связанное с риском
для жизни, на ловлю подпольщиков. Они о перативные ра­
ботники, о ни на о с о б о й службе. Лагерь, Освенцим,-­
страшное место. Здесь страшное, т а й н о е делается дело.
Если тебе т а к о е дело доверили, то ты, з начит, чего-то
стоишь".
Так появляется извращенное понятие профессиональной
этики, когда нельзя р ассл абляться, подводить друзей,
начальство , дело.
Важен лозунг, важна высокая цель. На лезвиях но же й
штурмовиков было выгравировано: «Все для Германии » .
Но с человека, оказывается, строго спрашивают. От него
требуется умение к р и т и ч е с к и м ы с л и т ь, критически
оцени вать среду, приказы, доктрины.
Есть выражение д о к о с т р а . То есть я готов сопро­
тивляться злу, но до костра. Если будут угрожать костром,
я пасую. Но постаrшы вопрос иначе: пасуй, но д о к о с т р а.
1 13

То есть, е сли тебя з аставят вести на костер человека, ты
этого сделать не сможешь ...
От э т о й т е м ы мне трудно уйти.
Выход моего первого сборника поэтов Тридцатилетней
войны - «Слово скорби и утешения» ( 1 963) - по времени
совпал с работой н ад документальной книгой «Бездна», о
процессе над девятью эсэсовскими карателями в Краснода­
ре. Этих в б е з д н у затащили корысть и эгоизм, рожден­
ный «витальным страхом».
Людям трудно вообразить мир без себя. «Да здравствует
мир без меня! » - это хорошо, великодушно сказано, однако
. предпочтительней мир со мной, в крайнем случае я - без
мира. Согл аситься с тем, что мир будет существовать без
тебя, крайне трудно, соз нание этому противится. И тогда у скольких ! - звериная, кошачья хватка : пусть все, что
угодно, тол ь ко бы я! Пусть весь мир перестанет существо­
вать, но лишь бы - я, я, я вот сейчас, вот в эту минуту ! "
Л ишь бы я существовал! "
Чуть отдыша вшись, о н и добавляют: и п р и этом неплохо
чтоб существовал ! " Л ю б о й ц е н о й! "
И тогда им назначают ц е н у".
Что же все-таки есть человек?
В годы Тридцатилетней войны по ули цам Бреславля с
крестом, в терновом венце ходил врач Иоган Шефлер,
1шторый именовал себя Ангелус Силезиус - Вестник из
С и.Тiезии. Прохожие кидали в него камни, со лба его текла
кровь.
Ангелус Силезиус размышл ял о том, что есть человек; он
н е мог скрыть своего изумления " .
Сколь дивен чело век! Н о кем его назвать?
Он м о жет богом б ы ть и чертом может стать.

Что же

в

таком сл уч ае естh «бог»?
Бог жив, пока я жив, в себе его храня.

Я без него ничто, но что он без меня?

Об этих афоризмах тогдашние недоброжелатели отзы­
в ались т ак : «Он пишет для польскцх девок вороньим пером,
обмакнутым в мочу»".
В 1 905 году в Ясную Поляну к Толстому приехал япон­
ский поэт Токутоми Рока. Во время беседы Толстой принес
из своей библиотеки старинную немецкую книжку - «Херу­
вимский странник». Прочел вслух несколько стихотворных
1 14

изречений. Сперва по-немецки. Затем в подстрочном перево­
де по-английски. Токутоми Рока записывал за Толстым
японскими иероглифами изречения Ангелуса Силезиуса н а
своем веере ...
Что есть человек?
В Голландии Грифиуса о стро интересовала анатомия.
Он писал : «И кто бы н е порадовался, увидеn в человеческом
теле ча стицу и модель большого мира?"»
О человеке он писал как о чуде природы, сверхмудром
существе.
Почему человек - в е н е ц творения? Почему -- «д и в е н
человек»?
Н ет ничего сложнее, загадочнее, совершеннее человече­
ской личности, человеческой жизни, даже самой неудав­
шейся.
Неудавшаяся жизнь - тоже чудо.
В Лейденский у ниверситет, после путешествия в Россию
и Персию в составе шлезвиг-гольштейнского посольства ,
приехал Пауль Флеминг. О н увидел ш и р ь: жил в Ревеле,
в Н овгороде, в Москве, в Нижнем, в Астрахани, узнал
русский быт; проникся прияз нью к русским, к эстонцам,
мордвинам , татарам, ногайцам, черке сам, лезгинам. О н на­
писал несколько сонетов, посвященных Москве, желал ей
нетронутого войно й голубого неба, тишина. Вместе с уче­
ным и путешественником Адамом Олеарием он плыл на
кор абле « Фридрих» вниз по Волге, к Каспию, п исал, что
свои м стихом когда-нибудь еще заставит Рейн услышать
мелодию волн Волги " . В стра нствиях он увидел г л у б ь;
всмотрелся в себя:
И счастье, и несчастье лежат в тебе самом ! "

В Москве о н набросал строки :
Будр тверд без черствости, при ветлив без жема нства,
Встань выше зависти".

Он ощущал человека во времени.
Ведь время - это м ы . Никто иной. Мы сами!

Подобно тому как смертный человек воспроизводит лю­
дей, «изжив себя вконец, рождает в ремя - Время». Гряду­
щее зависит от сущего.
Че.'!овек - во власти времени, но он же определяет лик
времени.
115

О н о щущал человека в пространстве. Человеческое «Я»
в сопрнкосновении со множеством других. Стихи пере­
на сыщены местоимениями .
.. .Я потерял се бя. Меня о бъял испуг.
Но в от себя в тебе я обнаружил вдруг ...
С коль о мрачен м о й дух, вселившийся в тебя! ..
... Но от себя меня не отдавай мне боле...
И нет меня во мне, когда я не с тобо й.

Флеминг умер в Гамбурге , на тридцать втором году
жизни. В Голландии ему было тридцать. Грифиус был на
семь лет моложе.
В Голл а ндии о ни встретились.
Голл андия - пестрая, вольная стра на. После силезских
пепел и щ - монументальные ратуши, торговые ряды, рын­
ки, биржи, гильдейские дома, верфи, каналы, мастерские.
На улицах - толпы цветных, запахи азиатских пряностей.
В моду входят чай, кофе . Продают драгоценные ткани,
ковры. Собирают керамику. Покупают картины.
Грифиус жил среди этой п естроты, неся в себе свой
страх, свою скорбь. Э т о никуда не уходило. Отечество
плакало в нем. Болел о в нем. Он нес свой крест: свою роди­
ну, свой жреби й .
Смерть продолжала свирепствовать, н е щадя никого.
Умер любимый брат Грифиуса Пауль, которому он по­
святил вышедшие в Лейдене «Воскресные и праздничные
с онеты», немного позднее умерла Анна -Мария, сестра . ..
Если окинуть взглядом жизнь Грифиуса, можно бы ска­
зать, что скорбь п итает поэта . Смерти, болезни, война , ски­
тания, все, что другого бы опустошило, разрушило, послу­
ж ило для Грифиуса как бы стимулом к творчеству. Страш­
ные уда ры судьбы, страшные утраты, море молотит, молотом
обруш иваются удары - один за други м - на его голову,
но дух не гнется, дух устоял. В чем причина этой духовной,
душ евной крепости? Почему не сошел с ума, не умер тут
же? От инстинктивной ли жажды жизни, от врожденного
ли жизнелюбия, от стоицизма , от мудрости, от смирения
перед всемогущей судьбой? Не для того ли б ез конца раз­
рабатывал вари а ции на тему бренности, чтобы успокоить
себя, других, теряющих самых близких, самое близкое, все,
слов ами о всеобщей бренности ? . .
Мы говорим : поэт - пророк, поэт - трибун, поэт - воин,
поэт - богоборец, поэт - проповедник. Вспомним Грифиуса ,
1 16

Опица, Флеминга и н азовем еще одну функцию: поэт - уте­
шитель. Воинствующий утешитель в минуту самой лютой,
о строй душевной боли, в минуту потери надежды . .. Если в
такую минуту человека хоть немного может утешить слово
поэта, то существование поэта уже оправданно . А тут в
утешительном слове нуждались миллионы . ..
Наконец смерть в плотную приблизилась к нему самому.
Может быть, о н писал о ней слишком часто. Ему было двад­
цать четыре года. Он тяжело заболел. Никто не верил, что
е му уда стся спастись. Он выжил. Обратился с благодарст­
венными стихами к господу богу. И тогда же, в Голл андии,
написал исполненные признательности строки, посвященные
своей больничной сиделке.
В Голла ндии он переводил Данте, овладел одиннадцатью
языками. Он знал испа нский, итальянский, фра нцузский,
а нглийский, польский, шведский, голландский, греческий ,
л атынь, древнеевр ейский . . .
Н о вернусь к своей старой т е м е .
Прокурор Ф а с с у н г е .
5

В Берлине генеральная прокуратура ГДР помещается
на Герма н-Матернштрассе, в черном, зако пченном здании
с кариатидами. Снарядом выгрызло кусок колонны, п овреж­
дена одна из скульптурных групп: старец и м альчик. У обоих
снарядом оторвало головы: безголовый старик, положивший
руку на плечо обезглавленного войной отрока ...
Впервые в прокуратуру ГДР я приехал несколько лет
тому назад в связи с сенсационным делом Блеше.
Тогда, в связи с этим делом, выплыл о вновь известное
всему миру изображение: мальчик в кепке с переломленным
козырьком, с поднятыми вверх руками, с недоумевающей
улыбкой невинной жертвы. За его сп иной смутно м аячит
фигура эсэсовца с автоматом . . .
Самые пронзительные страницы мировой литературы жалость к детям. К Дэвидам Копперфильдам, Оливерам
Твистам, Козеттам, Ильюшечкам, к м аленьким оборвышам.
Дикке нс, Гюго, Достоеnский.
Мальчик у Христа на елке . . .
И вот машина E n d losung
к о н е ч н о г о у н и ч т о­
ж е н и я - придвинулась вплотную, к крайней точке, к без­
з ащитному лицу ребенка.
-

117

М а ш и н а в алила пограничные столбы, сокрушала го­
сударства , армии л юдей, военную технику, у ничтожала все.
Теперь осталось вот это : м альчик...
Зачем был сделан этот снимок? Чтобы показать полное,
тотальное всемогущество национал-соци ализма ? Вот : все
р а стоптано, все сожрали, теперь и это сожрем! " А может
б ыть, и так: дурачились просто, щелкали, хорошая, эффект­
ная композиция - снимок действительно очень выразитель­
ный". А может б ыть, тайная, упрятанная под хохот, под
хриплый с обачий лай, совесть, жел ание запечатлеть злодеиство ",). ..
Снимок стал символом. Говорили: мальчик в кепке, с
п однятыми вверх руками навсегда останется перед глазами
человече ства.
Н о в прокуратуре думали не столько о символах и уж
не с:голько именно об этом мальчике, сколько об эсэсовце
с автома том, который маячил за его спиной. Потому что
в г.цухом городишке в Тюрингии жил тихий семейный чело­
век, горнорабочий Блеше - вскоре после в ойны в ш ахте,
где о н тогда р аботал, произошел обвал, и ему была сдела­
н а пла стическая операция, полностью изменившая его
внешно сть. Он жил, становилсн стариком.
Они все понемногу состарились: биологические законы
распростр а няются на всех.
Можно ли, нужно ли, гуманно ли это - чтобы старика
Блеше? ..
Н о Блеше стал стзриком:, а мальчик не успел стать даже
ю н ошей. И прокурор Фассунге не хотел, чтобы старики,
ко1'орые когда-то были сильными, здо ровыми, молодыми
мужчинами, убивавшими детей,- чтобы эти старики улиз­
нули из жизни, не расплатившись.
Прокурор Ф ассунге погружается· в дела, в криминалисти­
ку, выезжает на место и занимается множеством специаль­
ных вопросов.
Мы познакомились в 1 972 году. Помню, он вошел, чуть
ли не вбежал в каб и нет, румяный, веселый. «Бодрячок
какой-то»,- подумал я. Посмотрел на его руки: обвет­
ренные, кра сные, с крепкими пальцами. Поди из таких вы­
рвись ! ..
В т от р аз я совершал мрачное путешествие п о следам
военных преступлений : в горы Гарца, в Хальберштадт, в
Г арделеге н... Е ще с охранились полусгнившие лагерные
вышки, клочья одежды узников, куски ржавой проволоки.
u

1 18

В Берлине мы присутствовали на судебном процессе:
судили старика, бывшего начальника гестапо, садиста,
во власть которого был отдан средней вел ичины город в
оккупированной немцами Чехослов акии." Старик едва гово­
рил, отвечал на вопросы односложно, однообразно : «Та к
точно», «Не могу вспомнить». Он был в костюме, в галстуке,
но в теплых домашних туфлях. Во время перерыва конвоиры
в ыводили его из зала под руки, он едва волочил ноги.
Что мог значить для этого человека приго вор? " Все в
нем давно уже выстыло, даже страх смерти" . Зачем нужен
был суд? Люди, лишенные совести, никаких угрызени й сове­
сти, конечно, не и спытывают,- речь шла о справедливости.
О том, чтобы предсмертные кр ики жертв: «Придет и ваш
час, палачи!» - не остались пустыми угрозами. О том, чтобы
люди помнили о непостоянстве зла , о том, что всемогущество
зла зыбко.
Мы говорим: век живи - век учись.
Кажется, историю нельзя повернуть в спять, но иногда,
похоже, о на останавливается, пятится назад, поворачивает
обратно к самым худшим временам, словно ничего не прои­
зошло, словно не из чего делать выводы. Это и менуется од­
ним словом: р е а к ц и я. Но это же бывает и в частной жиз­
ни: не делают выводов из собственного горького опыта, не
извлекают уроков. Во всех случаях это гибельно".
Взгляни на себя, на мир новыми, прозревшими глазами ! "
П рокурор Ф ассунге рассказывал м н е и сторию своей жиз­
ни. О н родился в Силезии, примерно в тех же местах, где
жил «МОЙ» Грифиус. Отец Пауля Фассунге был каменщиком,
мать р аботала на табачной фабрике. В девятнадцать лет,
в 1 94 1 году, его призвали, отправили солдатом-радистом на
Восточный фронт, в двадцать один год он попал в плен к
парт изанам, остался в отряде, затем был отправлен в Горь­
кий, в лагерь военнопленных.
В начале 1 945 года с двумя тов арищами его перебросили
через линию фронта. В солдатском ранце у него лежала
рация.
Он носил то же имя, что и прежде, был в той же, что и
прежде, военной форме, находился на родине, среди своих,
только смотрел на все и ными глазами " .
Чьими? Созданного в Советском Союзе национального
комитета «Свободная Ге рмания»?"
Глазами человеческой совести.
П робуди вшись, она способна творить чудеса, способна
1 19

з а ста вить человека пересмотреть всю свою жизнь, порвать
все прежние связи, повести на смертельный риск, одушевить
безумной отва гой.
ЧТО ЕСТЬ ЧЕЛОВЕК!

Ф ассунге р ассказывал :
- В Горьком, в лагере, нашим учителем был один совет­
ский майо р. Это был -- человек! Высокий, с черными жгучи­
ми глазами, о н, казало сь , мог завораживать! По-немецки
о н гово рил лучше многих из нас, поправлял, если мы делали
грамматические ошибки ... Он весь пылал желанием пере­
убедить нас, научить чему-то хорошему. Он верил в нас и
с мотрел н а нас как на товарищей . . . Умел убеждать, под­
чинять своей воле, в о л е с о в е с т и. И не наказания мы
боялись, а недоверия с его стороны, его презрения ... Так я
ст ал немецким солдатом, но совсем иного толка, чем преж­
де. И я говорил себе: «Если тебя т е п е р ь убьют, то ты
хоть погибнешь не зря . .. »
Беседы с прокурором Фассунге мне дали многое. В то
время я надеялся углубить мою кни гу «Потусторонние
встречи ».
Вот, собственно, причины, по которым я обратился за до­
полнительными материалами в прокуратуру ГДР и почему
сове ршил еще одну поездку по местам мучений и зверств.
Но странное дело: погружаясь в следственные и судебные
м атериалы о п реступлениях нацистов, я, к собственному
удивлению, все больше думал о начатой однажды работе
над переводами поэтов Тридцатилетней войны. Немецкий
сем надцатый век звал меня к себе своею болью, главной
своею заботой : о сознаем ли мы себя людьми, кто мы, по
какому пути идем и что нас ждет, если мы не одумаемся? ..
То, что я находил в папках, которые мне показывал Ф а с­
сунге, толкало ме ня к Грифиусу, О пицу, Флемингу.
Я думал о тайне ба рокко. Почему поэзия Тридцатилет­
ней войны ближе нам, чем многое другое, почему иные на­
и новейшие поэтические эксперименты кажутся обветшалы­
ми, а XVI I век поражает новизной поэтических достижений?
П очему далекий Грифиус мне роднее рассудочных, анемич·
ных поэтов наших дней?
Дело в ощущении края пропасти. Пушкин в «Пире во
в ремя чумы» понял, что быв ают времена, состояния духа ,
когда слаще любви, слаще свободы «упоение в бою, и безд1 20

ны мрачной на краю . . . », вот это перехватывающее дыхание
чувство, когда «все, все, что гибелью грозит, для сердца
смертного таит неизъяснимы насл ажденья - бессмертья,
может быть, залог!».
И сч астл ив тот, кто средь волненья
Их о бретать и ведать мог.

Мы обретали, мы ведали.
Н а к р а ю возможно отчаяние, но не сплин, не хандра.
Н е унылое безверие, а горячая вера. Не вялый самоанализ,
а в упор поставленный вопрос: быть нам или не быть, жить
или не жить? Хохот над смертью, ужас перед жизнью, но
только не кривая усмешечка, не скепсис, не дрябл ая ирония.
Не безволие, а вол я. Не пустая трата времени среди без­
временья, а сопоставление времени с вечностью. «Навечно
р ай, навечно ад» - мельче категорий не признавал и .
Последовавший з а XVI I просвещенный XVI I I век поэтов
Тридцатилетней войны почти не помнил, не знал, разве что
мудрый Лессинг открыл политические эпиграммы Фридриха
Логуа. Грифиуса, например, забыли за полтораста л ет:
впервые его имя вновь появилось лишь в 1 806 году в учебной
программе одной из гимназий города Глогау ; спустя еще
восемьдесят лет вышел первый полный сборник его стихо­
творений.
XVI I век более всего оказался близок веку ХХ. Грифиуса,
Опица, Гофма нсвальдау, Флеминга начали истово читать
отравленные ипритом, т е, кто вместо человеческого лица
увидел вдруг ма ску противогаза и ужаснулся от мысли, что
мир может погибнуть. Интерес к поэзии барокко стал воз­
никать после первой мировой войны: тогда-то и начали рас­
пространять термин «барокко>�, заимствованный у архитек­
туры, на музыку, живопись, а затем и на поэзию. Порту­
гальское слово «ба рокко» (от «перол а барака» - жемчужи ­
на неправильной формы) оказалось пригодным н е только
для зодче ства : «неправильность», декорати вность, избыточ­
ность.
По-настоящему, однако, время ба рочных поэтов пришло
по сле 1 945 года. Люди нашли в них как бы товарищей по
несчастью, увидели в них союзников, стали вдумываться в
и х нравстве нные уроки, в понимание ими человечности. Ведь
что такое гуманизм, как не обдуманна я совокупность реаль­
ных мер, предотвращающих войну и убийства, как не попыт ­
ка смягчить нравы, утишить боль, утешить?
121

В есь 1 973 и 1 974 годы, отло�ив в сторону публицисти­
ку, я р а ботал над книгой «Немецкая поэзия XVI I века»,
которая вышла в свет в 1 976 году, в дополненном виде в 1 977-м.
«Сл о во скорби и утешения» - сборник 1 963 года
стр оился в основном на антологии Бехера. Теперь в моем
распоряжении были десятки книг, изданных в ГДР, ФРГ,
Ш вейцарии, Чехословакии, Польше. Вновь я посетил Силе­
зию. Все ш ире открывалась мне жизнь, которая стояла за
строкам и стихов, горестные реалии.
Многие поэты Тридцатилетней войны о плаки вали гибель,
сожжение книг. Это было реальным несчастьем, бедствием
для тысяч людей. Богатейшие библиотеки в Силезии были
не толь ко у поэтов, ученых, вельмож, но и у горожан, у
мещан. Были библиотеки при храмах - например, Марии
Магдалины, святого Христофора, святой Елизаветы в Брес­
лавле. Гу манист Томас Редигер подарил городу огромную
свою библиотеку. Сгорела и она.
Было от чего отчаиваться" . Во Вроцлаве, за железными
дверьми книгохранил и ща, я увидел то, что чудом удалось
спасти от в сех войн, в том числе и от второй мировой.
«Га млет» издания 1 605 года, первое издание Коперника,
первое издание Л ютера - в серой коже, с металлическими
за стежками : «Ветхий завет на немецком:. М. Лютер, Вит­
т емберг». Книгу иллюстрировал Кранах . . . Стихи Коханов­
ского. Первые издания Грифиуса. Изданная в 1 58 1 году в
Лионе книга доктора медицины и доктора философии Ф ран­
цискуса Са нчеса, преподнесенная и м Джордано Бруно: на
титульном: листе - чрезвычайно витиеватая, пышная дарст­
ве нная надпись. На том же титульном листе пометка самого
Джорда но Бруно: наискось, как резолюция: «И этот осел·
еще смеет име новать себя доктором ! » ...
Можно представить себе, что там за книги погибли.
В начале этой гл авы я рассказывал, как переводил сонет
Христиана Гофмансвальдау «На крушение храма святой
Елизаветы». Гофма нсвальдау был бургомистром Б реславля,
позволял себе публиковать только шуточные эпиграммы,
однако тщательно готовил свои стихи для посмертного изда­
ния.
Храм святой Елизаветы во Вроцлаве я увидел в строи­
тельных лесах. Он б ыл разрушен во время Тридцатилетней
войны, восста новлен, снова разрушен, в апреле 1 945 года,
отстроен вновь. Трижды его охватывали страшные пожары;
�

122

в последний раз - за несколько месяцев до моего приезда,
в мае 1 976 года .
И го ворит господь: « З апомни, человек!
Ты бога осквернил и кары не избег.
О, если б знать ты мог, сколь злость твоя мерзка мне!
Те рпенью моему ты сам кладешь предел:
Ты изменил добру, душой окам енел.
Так пусть теб я теперь немые учат к а м н и ! »

Я побывал в т ак называемых «храмах мира». Вестфаль­
ский договор, установивший религиозный мир «на вечные
времена», утвердил принцип: «Cu ius est regio, eius est
rel igio d ispositto» - религия, которую и споведует прави­
тель, р аспространяется на его подданных. Силезия осталась
провинцией католической Австрии. Протестантам запреща­
лось строить церкви с применением метал.11 а и камня: только
без единого гвоздя, только на земляном фундаменте - «хра­
мы мира». Таких храмов в Силезии три. По всем расчетам ,
«храмы мира» могли простоять н е более десяти - пятнад­
цати лет. Они простояли триста.
Здесь все из дерева: ма ссивные колонны, которые кажут­
ся мраморными, пилястры, горельефы, которые невозможно
отличить от золотых, пышные, имитирующие бронзу гигант­
ские люстры.
Храм н апоминает театр призраков: промерзшее, ледяное,
соверше нно пустое помещение, рассчита нное на 4500 чело­
век. Кресла партера. Ложи . Ярусы, расписа нные орнамен­
тами, рису нками на библейские и евангельские сюжеты,
украшенные гербами городов. Все повито паутиной, покрыто
пылью, все во власти холода и запустения.
На стене портрет Лютера .
«Твердыня наша - наш господь».
Я ехал в Лигницу ( Лигниц) по той же дороге, · по кото­
рой уже путешествовал однажды, в 1 945 году. Мерещились
в темноте фигуры; представил себе, как по этим холодным,
унылым, длинным дорогам, меся грязь, шли люди ... Какие?
Кто? Я должен был ощутить их своими братьям и из XVI I ве­
ка, иначе как бы я мог взяться за перо? ..
В Л игнице я заглянул в городской архив. Принесли пыль­
ные черные папки. Толстая бумага. Едва поддающиеся про­
чте нию, с немыслимыми писарскими завитушками, каллигра­
фическим почерком написанные приговоры. Я с трудом раз­
бирал: «Милостию божией, 1 8 февраля 1 63 1 года . .. » Упа в­
ш ие в архив человеческие трагедии.
123

Клоцко был захвачен войсками Католической лиги в
1 622 году. Когда-то это был цветущий город. Он не воз­
родился до наших дней. За три века так и не возросло его
население.
В Стшегоме, в Явуре сохранились документы, свидетель­
ствующие о всеобщем ожесточении, распаде нравов, о бро­
дяжничестве, нищете. По улицам толпами бродили страшные
женщины - проститутки Тридцатилетней войны.
В Ш веднице, некогда богатейшем городе, истрепанном,
и стерза нном в ойной, в м агистрате на медной пластинке были
в ыбиты слова:
Итак, я цвел, но цветы мои облетели, не раскрывшись.
Итак, я высился, однако ноги мои не держали м е ня,
ибо вой на со шведом все ю тяжестью
обрушилась н а ме ня
и в потоках крови у ничтожила мою красоту.

До войны в Силез ии существовала своеобразная де­
мократия. Были выборы: в ратушу, в суд. Теперь «выбирали»
единственного кандидата, назначенного австрийским воен­
ным губернатором. С этой процедурой покончили в XIX ве­
ке: прусское правительство присылало в Силезию на выбор­
ные должности своих чиновников ...
Я добирался до фактов, до того, что мучило моих поэтов.
Из И талии и Ф р анции через Страсбург Андреас Грифиус
в озвращался в с илезский мрак. На Европу о н смотрел угрю­
мыми глазами силезца. В Париже вла ствовал на сцене
Корнель, но ни «Сид», ни «Родогуна» не произвели на Гри­
ф иуса большого впечатления, с раздражением он писал:
«Ни одна трагедия не может обойтись без любви и сводни­
чества . . . » Случайно он 01сазалс:я свидетелем возвращения из
Англии королевы Маргариты-Генриетты, вдовы казненного
Ка рла 1. Гри фиус был потрясен. Он думал о призрачности
все власт ия, изменчивости счастья. Именно тогда у него
возник замысел трагедии «Ка рл Стюарт».
Он был в Риме. Восхвалял в своих стихах красоту веч­
ного города, но тянуло его другое: катакомбы, подзем ные
пещеры, в которых «христианская церковь, залитая кровью
и слезами, зажгла свой свет». Ш ел в полной тьме, держа в
руке то ненькую длинную свечечку. Думал о первохристиа­
нах. О смерти. О мученичестве.
В Венеции мировую сл аву стяжала опера, новый опер­
ный театр. Грифиуса потрясла музыка 1vlонтеверди, устрой1 24

ство сцены: сложная механика, пиротехническое искусство,
быстрая с мена роскошных, необыкновенно живописных
декораций. Сцена, изображавшая райский сад, могла
вдруг превратиться в мертвую пустыню, Олимп - в клад­
бище.
О н размышлял об изменчивости жизни, где все так же
непостоянно, где столько садов стало пустынями. Не напо­
ми нает ли сама наш а жизнь некий театр, не разыгрыв а ется
ли на земле вечный спектакль, где меняются лишь испол­
нители, а действующие лица, в общем-то, все те же? .. Но
кто - постановщик? ..
Во Фло ренции он с восхищением осматривал галерею
Уфицио, но его мучила мысль, что величайшие шедевры
искусства не в состоянии образумить людей, остановить
кровопролитие, утихомирить жестокость.
В трагедиях Грифиуса «Лев Армянин» и «Екатерина
Грузинская» - дворцовые заговоры, перевороты, коварст­
во, мученичество, подлое торжество злодейства.
В драме «Карл Стюарт, или Умерщвленное величество»
он осудил Кромвеля, Карл Стюа рт представился Грифиусу
добрым королем : в слабой этой пьесе он пожалел повержен­
ного, слабого ...
О н был убежден, что человек имеет право на счастье.
Все, что отнимает у человека счастье, есть зло. Видимо, в
этом смысл его громоздких, непригодных для постановки
на сцене трагедий.
Угрюмая сила обвинителя уживалась в нем с блажен­
нейш им чу вством: яростной потребностью кинуться на защи ­
ту обиже нного, страждущего, пусть даже виновного, но в
да нную минуту страдающего, падшего ...
По пути домой, в Глогау, о н задержался на некоторое
время на польской территории во Фрауштадте у своего от­
чима : тот бедствовал, разбитый параличом, уже несколько
лет был прикован к постели . . .
В Силезии война все е ще продолжалась, хотя уже изъ­
е ла, изгрызла себя. У Грифиуса ненасытным чудовище м был
жирный от крови меч. У Фридриха Логау появился другой
образ : ненасытный голод, который пожир ает всех, в конце
концов сожрет и войну.
Преступные полководцы продолжали гнать в бой ланд­
скнехтов. Много написано об их жестокости, жадности .
Известно, что армия Валленштейна жила и сключительно
военной добычей. Но прочтите песни ландскнехтов: ни бра1 25

в ады, ни воинственности, скорее - горькие размышления
о бесприютной солдатской доле, о том, как худо простому
чело веку на войне, в этом жестоком мире. Песни поражают
своей человечностью, р ассудительностью. Когда Ш иллер
писал «Л агерь Валленштейна», он как бы заново осмыслил
солдатский фольклор Тридцатилетней войны. В грубой мас­
се солдат, в этих насильниках и охальниках, он разга­
дал гонимых нуждою людей, почувствовал их затаенное
человеческое тепло, достоинство, отчаянную жажду
в ол и " .
Главное зло - забвение хоть н а м и г , что человек - ме­
ра всех ценностей, что высшую на земле ценность пред­
ставляет собой человек, пусть самый завалящий - «послед­
ний человек», так скажем .
. "Осенью l 978 года я вновь встретился в Берлине с про­
курором Фассунге. Он знал о моей беде, говорил со мной
сдержанно, грустно.
Что е сть предел падения? Распад связей между людьми,
то состояние, когда человек перестает видеть в других
.11юдях л юдей. Убийца, эсэсовец, подбрасывая кверху ребен­
ка и р асстреливая его на лету, не видит в нем человека всего лишь мишень. Для палачей те, кого они прикладами
подталкивают к краю могильного рва, расстреливают,­
не люди. Им это внушено, и наче они не смогут нормально
в ыполнять свою обязанность: убивать.
Между тем они сами перестают быть людьми. Когда
жертвы кричат в лицо палачам: «Вы - не люди! » - это по
существу верно. Их расчеловечивает сложная система идео­
логической обработки. Для начала их отключают от знаний,
от достижений цивилизации, до предела сужают круг сведе­
ний о ми ре, о жизни, в свободные от знаний мозги вводят
яд. При этом лишают доступа к каким бы то ни было проти­
воядиям. Только - «Шварuер кор», только - «Штюрмер»,
т олько - « Фелькишер беобахтер». Персонал концлагеря то­
же н аходится в концлагере. Ежедневно. Постоянно. Только
три-четыре недели в году - отпуск. Потом снова служ­
ба. Аппельплац. Перекличка. Рапорты. Офицерское ка­
зино."
Я спросил Ф а ссунге, приходилось л и ему допрашивать
«интеллиге нтных» преступников?
Приходилось. Врачей, напри мер, которые до нацизма
были обычными врачами, потом вступили в нацистскую
партию, В СС, стали врачами-убийцами. УмерЩВЛЯЛИ «Не1 26

полноценных» узников, проводили опыты над живыми
людьми. А после войны стали снова врачами и лечили лю­
дей. Хорошо умели л ечить. Не хуже, чем умерщвлять. Бес­
чувственно убивали. Бесчувственно ле'{или. Чувства н и при
чем. Это ужа с бесчувственности.
Преступников можно выследить, выловить. Но попро­
буйте выловить саму причину, явление! Существует множе­
ство людских пороков и слабосте й : стяжательство, неужив­
чиво сть, жестокость, сварливость, страсть к склокам, за­
висть, замкнутость - и вдруг· все эти неприятные качества ,
эти признаки несовершенства человеческой: природы мобили­
зуются, ставятся на службу государственной, военно-поли ­
цейской машине, утилизируются! .. Более того, кто н е обла­
дает такими пороками, должен ими постепенно обзавестись,
и н аче его сомнут! . .
Ужас фашизма состоит в том, что о н убивает общепри­
нятую мораль, извечные нравственные нормы, стирает запо­
веди. Что значит для лагерного врача клятва Гиппократа
по ср авнению с приказом, полученным от какого - нибудь
штурмбанфюрера? Что значит «не уби й ! » по сравнению
с за регистрированной в журнале входящей документа­
ции телефонограммой об убийстве очередной: партии боль­
ных, престарелых, недееспособных или признанных тако­
выми? ..
... Пишу эти строки, снова охватывает меня мучительное
состояние горя, страшной: жалости к н е й:, к ее глазам,
рукам, жестам. Почти непереносимая мука.
Но ясно теперь одно: страшны жестокие сердца, преступ­
но· сердце, лишенное сострадания, жалости. Ради священ­
ного со страдания можно пойти на любое унижение, пере�
ступить через самолюбие, святое чувство жалости усмиряет
гнев, обиду ...
Более всего в ней было развито это чувство.
После поездки в Силезию я переводил «Сонет надежды»
Грифиуса, «Строки отчаяния» Гофмансвал ьдау, не пред­
полагая, что предсказываю своими переводам и собственную
судьбу, то, что произойдет вскоре. Что, вчитыв аясь в «Песню
утешения» Гергардта, буду искать сокровенный: смысл в его
строках, приспосабливать эти строки к себе:
. . .С боль но й души о н с нимет гнет .
Возьмет, что дал, что взял - вер нет.
Дарует утеше нье! . .
1 27

6

Пора наконец описать внешность Грифиуса .
Н а единственной известной мне литографии он похож
на Петра П ервого. Одутловатое лицо, угрюмый, пучегла­
зый, кошачьи усы -- торчком в обе стороны; длинные
темные волосы ниспадают на белый, с кружевами, отлож­
ной воротник.
Он уже возвратился в свой Глогау, отвергнув предложе­
ния стать профессором математики , которые поступали к
нему от университетов Франкфурта, Гейдельберга, Упсалы.
Он занимает пост синдика, ему надлежит ведать дела­
ми земских с ословий, осуществлять надзор за соблюдением
ф и н а нсов ого законодательства . Хлопотливая, трудная долж­
ность, которая требует усердия, времени, умения быть дип­
ломатом. Он видит в этом веление судьбы, перст божий,
убежден, что вернулся в Силезию не зря, не случайно.
Господь, отчизну мне ты дал в начале жизни,
Даб ы я знал, что жизнь есть только - жизнь

в

отчизне . ..

Он составляет с вод законов города Глога у - попытка
противостоять католическому абсолютизму австрийцев.
Опа саясь ме стной цензуры, он печатает свод в Польше.
Вопросы права в мире б есправия за нимают его и как драма­
турга . О н пишет п ьесу «Папиниаю> : юрист П апиниан не
соглаш ается юридически обосновать убийство, совершенное
тираном. Вместе со своим малолетним сыном он принимает
мучительную смерть - во имя права. Из груди у него вы­
рывают сердце.
В присутствии выдающихся ученых Грифиус производит
в Бресл а вле вскрытие двух египетских мумий. Разрешение
на вскрытие выхлопотал ему Гофмансвальдау. Это было
н еобычайно СJ1ожно, мумии нри надJ1�жали аптекам, из них
изготовляли дорогие лекарства. Результаты вскрытия Гри­
фиус описал в латинском тр актате . . .
Он женится на дочери богатого купца Разине Дейчлен­
дер.
Он -- маститый сановник, отец семейства . У него семеро
детей.
Четверо один за другим уйдут в вечность, как в чащу
леса, еще в младенчестве: Константи н, Теодор, Ма рия, Эли­
забета.
Анна Розина, люби мица родителей, в пять лет внезапно
128

лишится р ассудка, дара речи, не сможет двинуть ни рукой,
ни ногой. В таком с остоянии она проживет всю оставшуюся
жизнь, пока не угаснет в возрасте тридцати восьми лет в
одном из госпиталей Бресл авля.
Сын Пауль умрет в двадцать четыре года.
И только сын Христиан переживет отца , станет ученым,
поэтом и в конце XVI I века издаст собра ние сочинений
Андреаса Грифиуса.
Несча стья будут преследовать Грифиуса до последнего
часа, словно испытывая прочность его духа.
Но и в поздних его стихах мы не найдем стенаний. Разве
что в со нете «На завершение года 1 648» о щутим томившую
его потребность в передышке, в отдыхе.
Уйди, злосчастный год - исчадье худших лет!
Страдания мои возьми с собой в дорогу !
Возьм и болезнь мою, сверхл ютую тревогу.
Сгинь нако нец ! Уйди з а мертвыми вослед!
Как быстро тают дни . .. Ужель спасе нья нет?
К неу моли мому приблизившись итогу,
В зен ите дней моих, я о бращаюсь к богу:
По времени гасить моей лампады свет!
О, сколь тяжек был избыток
Мук, смертей, терзаний, пыток!
Дай, всевышний, хоть ненадолго дух перевести,
Чтоб в оставшиеся годы
Не пытали нас невзгоды.
Хоть немного радости дай сердцу обрести !

Это было в год подписания Вестфальского мира ...
В Мюнстер, где был подписан Вестфальски й мирный
договор, я впервые попал в конце лета 1 978 года.
Да, был конец а вгуста, и листву, которая начала зеле­
неть еще при ней, уже запылило, уже сжигало, сжирало
лето, уходящее в первую без нее осень.
Но ведь всего два с половиной месяца назад все было не
только не безнадежно, напротив, ярко вдруг блеснула на­
дежда. Я стоял под окнами послеоперацио нного корпуса,
размахивая книжкой журнала «Иностранная литература»,
и тогда н а третьем этаже в одном из окон над чем -то белы м
медленно поднялась и плавно опустилась рука.
Почему смерть бьет в самое неподходящее время, когда
т олько бы, кажется, жить, когда возникают достойные за­
мысл ы и когда наступает пора пожинать плоды долгой,
трудной и, в общем-то, достойной жизни? ..
1 О июня 1 978 года утром меня вызвали в послеопера5 JJ .

Ги н з б у р г

1 29

ционную палату. Буба лежала неподвижно среди голубого
кафеля, с отрешенным взглядом, тяжелым, уже величествен­
ным лицом, с трудом открыла глаза и говорила с трудом ...
П о степе нно я ее «разговориJI», лицо снова стало м о и м,
т о есть родным, миJ1ым мне, е е лицом. Она поправила на
мне накинутый небрежно хал ат, как раньше оправляла
п иджак или воротник пальто. Улыбнулась . ..
Свидание длилось несколыю минут.
Пото м , вечером, я сидел в той палате, в кото рой она
н аходилась до операции и куда ее должны были через
несколько дней возвратить. Вошла профессор М., сказала,
что только что была у нее т а м и считает, что надежда
е сть, безусловно есть. У меня была с собой книжка «Немецкая поэзия XVI I века». От п олноты чувств я успел
сделать дарственную надпись, хотел прочитать вслух «Со­
нет надежды» Грифиуса.
В незапно М. вызвали. Пришл а сестра, что-то шепнула
ей на ухо. М. сказал а :
- Я сейча с вернусь. Подождите.
Я ждал около часа. Никто не появлялся.
П роводя целые дни в больнице, я перечитывал литера­
туру о Грифиусе. Одна из монографий лежала в палате
на тумбочке. Я стал машинально листать книгу, взгляд
остановился на странице, где говорится о пожаре во Фрейш ­
тадте.
В палату вошел молодой врач. Он мялся, не знал,. что
сказать, улыбался вяло. Потом вдруг сказал:
- Вообще дела не очень-то хорошие . ..
Это была первая о становка ее сердца, первая клиниче­
ская смерть. В течение дальнейших дней таких остановок
было се мь.
За ее жизнь отчая нно боролись врачи и она сама. Знаю:
хотел а прорваться ко мне на помощь, не себя спасти, а
меня.
19 июня 1 978 года в 13 часов 50 минут Буба умерла.
Когда соо бщили , что она умерла, я понял, что умерла,
но что-то еще трепыхалось во мне: «да, она умерла, но ... »
Б ыло какое-то нелепое, успокаивающее подсознательное
«НО». Она умерла, но ... идет дождь. .. но я давно это пред­
в идел ... но я сильный человек, я выдержу ...
Но - я умер вместе с ней.

1 30

Н ет ничего страшнее, чем это: « . . . вечно в наших серд­
цах». Вот когда т о л ь к о в с е р д ц а х, т о л ь к о в п а­
м я т и" .
".Итак, я должен «вечно хр анить» е е в своем сердце.
Т о л ь к о в с е р д ц е! "
«Мне твой голос чудится, сердце жаждет речи, вернись,
все позабудется при первой н ашей встрече». Кассетофон
пел, о н а вела машину, мы возвращались из-за города. Е й
предстояло вскоре лечь в больницу на обследование " .
Вдруг вспомнил, к а к в январе 1 978 года м ы ехали с ней
из Кельна. Поезд в Кельне стоит всего три минуты, вещи
с трудом забросили в московский вагон, сами едва успели
вскочить в соседний - в немецкую «сидячку» : темно-синее
грязное мягкое купе." Зайцем ехал какой-то м альчик лет
двенадцати, аккуратный немецкий школьник: бежал из дом а .
П роводник высадил его на ближайшей станции, в Дюссель­
дорфе, сдал в дорожную полицию. В коридоре качались
стра нные типы: один с маленькой синей дамской сережкой
в ухе . . . Сидели в полутьме, в полудреме всю ночь, к утру
на несколько ми нут задремали. Очнулись, направились в
свой мо сковский в агон, выбежали в тамбур - вагон, в кото­
р ом мы ехали, оказался последним, тот, шедший сзади
советский ваго н со всеми нашими веща ми, где-то, видно,
отцепили. За нами зияла пустота, бежали, то переплетаясь,
то расходясь, рельсы.
В Западном Берлине ( «Берлин-Цоо») вышли, ходили
по перро ну.
Она, впрочем, присела: видимо, уже вкралась в нее та
губительная, нео бр атимая усталость, которая называется
смертью.
Мы не знали, как быть." Кто-то из железнодорожных
служащих сказал, что московский вагон, наверно, прибудет
с другим составом, ми нут через двадцать. И действительно,
через двадцать минут в агон прибыл " .
С подножки спускался с флажком проводник. Увидев
нас, сказал :
-- Н е бойтесь. Все в целости. У нас ничего не пропадет.
Вещи - чемода ны, картонки - стояли в служебном купе.
Все было в целости, ничего не проп ал о .
Через полгода я от этих вещей яростно избавлялся,
разда ривал.
5*

131

В декабре 1 977 года мы поехали в Ленинград, город,
который я всегда особенно любил, а она меньше, считала
музейным, предпочитала Москву. Но теперь ее остро прон­
зил Ленинград: все она видела будто впервые, от всего ее
бросало в дрожь: от последней квартиры Пушкина на Мой- ке, где она, конечно, и прежде бывала, но никогда раньше
ни о на, ни я так остро, так мучительно не переживали того
страш ного несчастья, которое случилось с нами со всеми
здесь 29 января ( по ст. стилю ) 1 837 года, когда Жуковский
п и с ал сво и бюллетени . . .
М ы пришли на последнюю квартиру Достоевского (с ним
прощаться ? ) и , стоя в прихожей этой квартиры большой
се мьи, слушали рассказ экскурсовода - молодой женщи ны
со страдальческим лицом - о последнем дне Достоевского,
об этом в наугад раскрытом евангелии найденном - «Н е
у д е р ж и в а Й» ...
П рощались мы на всегда.
Дул в эти дни в Ленинграде, свистел пронзительный,
о стрый, ледяной ветер, гнал снег ... Я подумал о великой
пуш кинской догадке, о его великой метафоре. Пушкина
пресJiедовал образ бурана, метел и, снежного вихря. У него «Буря м гJiою небо кроет, вихри снежные крутя . . . », у него «Бесы», где «вьюга . . . слип ает очи», у н его -- « . .. вьюга ЗJI И лась, н а мутном небе мгла носилась», у него - « . . . как путник
запоздалый» стучится буря в окно, у него - «Метель» в
«Повестях Бел ки на», у него - «Ветер з авыл ; сделалась ме­
тель» в «Капитанской дочке» . . . Видим Пушкина распростер­
ты м на снегу у Черной речки и види м : розвальни мчат тело
Пушкина по снежной дороге в Святые Г оры. Памятник
Пушкину в Москве представляется воображению чаще всего
в зимний день, облепJiенный снегом . . . СJiучайность ли это
или томительно-сладостное предощущение того неотврати­
мого , о чем догадался он в «Пире во время чумы», где зима
рифмуется с чумой:
. . . Как от проказниц ы З имы,
З апремся также от Чумы,-

где зима - и рождественский, р адостный, чуть JIИ не детский
праздник, и . . .
Пушки нская метеJiь воет в «Шинели» Гоголя, гуляет
по Невскому проспекту; Достоевский поставил эпиграфом
к «Бесам» пуш кинские строки ; «Ветер, ветер -- на всем
божьем све те ! » - в «Двенадцати » БJiока. БуJiгаков услышал
132

завывание пушкинской вьюги в «Белой гвардию>, в пове­
стях... Метель метет по стр аницам русской литературы . . .
Хоть убей, следа не видно,
Сбились м ы , что делать нам ? ..

В ажно, мягко тронулся поезд. Мы отъезжали, смотрели
в окно. Так было похоже на Петербург, на «Анну Каренину » :
ш л и по перрону генералы, священник. Шел писатель Распу­
тин ...
Когда ей было двенадцать лет, она вдруг лишилась
родителей, теплой семьи. Через Да ниловский приемник ее
вместе с братом вывезли в ледяной, зимний Рыбинск в дет­
дом, где спали на соломенных тюфяках под байковыми
приютскими одеялами. Всех знобило, все мерзли ... Дирек­
т ор Жуков отнесся к ним со вниманием, жалостью, помогал
расти. Выросли. Вышли в люди, стали инженерами, изыска­
телями, научными работниками. Они не прерывали дружбы
и относились друг к другу с братской, р одственной нежно­
стью.
У их о тцов были легендарные имена , биографи и : они
делали историю и сгорели в ее огне ...
Дети встретились 22 февраля 1 978 года в Москве отмечали сорокалетие со дня прибытия в Рыбинск. Выпусти­
ли стенгазету со ста рыми, детдомовскими фотографиям и :
«Их было тринадцать».
Приехала старая женщина, вдова их директора, п огиб­
шего на фронте. Когда ее провожали домой в Рыбинск, несли
на вокзал тяжелые сумки с апел ьсинами .
Итак, это был конец февраля .
В ма рте все покатило сь, полетело с откоса . . .
Втайне от нее я гадал н а книгах: перед анализами, перед
рентге на ми, перед п осещением врачей, перед операцией.
И - всякий раз! - книги отвечали : разгром, конец, гибель.
За несколько минут до ее с мерти я наудачу раскрыл
«Рейнеке-лиса», это, ка к я уже говорил, б ыла ее любимая
книжка, к тому же смешная, сатирическая, едва л и я мог
напасть на страшное место. Ткнув пальцем в одну из стра­
ниц, прочит ал :
И вот остались м инуты считанные . . .

Мы часто все употребляем слово «смертные», не думая,
что о но о тносится к нам са мим. А ведь сознание краткости
1 33

жизни возлагает на нас высокий долг. В припадке обиды
или р аздражения мы иногда не р азговариваем со своими
близкими, забывая, что потом они, умерев, не смогут раз­
говаривать с н ами вечно. Бойтесь ссор! .. Каждая ссора
может оказаться последней ! Старайтесь простить друг другу
все, что можно простить. Знайте, что высшее счастье, истин­
н ое сча стье - в оз можность видеть любимое существо. Дру­
гих любимых н е б у д е т! ..
«К о н ч е н а ж и з н ь» - последние слова Пушкина.
Только теперь я о щутил это: тридцать лет, тридцать
тяжелых, длинных, трудовых, насыщенных всем тем, что
именуется жизнью, вдруг как бы р азвеяло по ветру, словно
о ни превратились в пепел, в золу, в дым.
Да, т а жизнь сгорел а. Над трубой крематория вился
только слабый дымок ...
Мы живем в надежде, надеждой. За ней, отделенная
от нее глубочайшим рвом, лежит безнадежность. Из обите­
ли безнадежности в обитель надежды возврата нет. Там
вы свободны от боязни утратить надежду, за которую вы так
цепл яли сь.
Что же тогда остается? ..
7

В е стфальский договор, положи вший конец Тридцатилет­
ней войне, был подписа н в Мюнстере 24 октября 1 648 года.
Я р одился 24 октября 1 92 1 года в Москве. Мой отец был
адвокатом, передо мной проходит вереница его клиентов.
Голо сов их не помню, вижу очертания, иногда - лица. Пом­
ню же сты. Немой фильм. Вижу их вереницу с 1 925-26 го­
дов до 1 955-го, когда мой отец умер 30 мая.
Первые, кто приходили, были дамы. Помню вуали, муф­
ты, го ржетки. Приподняв вуаль, дама подносит к глазам
платок . . .
Помню взлохмаченного человека с бородой-моч алкой,
в чесуч овом пиджаке. Руки его дрожат. У этого помню слова .
Его с ын - в Соловках. Человек зачастил к моим родителям,
можно сказать, прижился. Зв<�ли его Абрам Александрович
Иоффе. Оп был выкрест, толстовец. Сын его был православ­
ный свяще нник ...
В ту пору адвокатам еще была разрешена частная прак­
тика н а дому. Мы жили в доме 28 по Печатникову пере­
улку, в кварти ре 1 , номер н а шего телефона был тогда
1 34

2-53- 1 0. Я очень хорошо запомнил этот номер : еще и сейчас
в моем мозгу вспыхивают и ногда цифры 2 -5-3- 1 0 магические знаки времени . Телефон был настольный, с
большой тяжелой трубкой на никелированных рыч ажках.
Кроме телефона в квартире был еще один аппарат: электро­
счетчик фирмы «Си менс-Шуккерт», черна я металлическая
коробка , висевшая на стене в коридоре.
К счетчику прика саться было строжайше запрещено
потому, что, как говорили мои родители, он о п л о м б и р о­
в а н, то есть находится под охраной государственной власти.
Только представитель государственной власти имеет право,
сня в пло мбу, заглянуть в нутро счетчика. Всякий, кто даже
случайно нарушит запрет, вступает в конфликт с властью,
с зако ном, а то, что с законом не шутят, я усваивал с самого
ра ннего детства.
Из р азговоров, которые велись в кабинете отца, до меня
долетали слова «Губсуд», «ГПУ», «Мур», «фининспектор »,­
я догадывался, что все это и меет отношение к закону, к
вла сти, которая в н ашей квартире оставила в напомина­
ние о себе свинцовую пломбу, прикрепленную к счетчику.
Пломба вызывала у меня тайный страх и непреодолимое
желание сорвать ее, что я однажды и осуществил, к собст­
ве нному ужасу ...
Я сам я вился к родителям с повинной, не прося о поща­
де, готовый понести заслуженное возмездие. Я не совсем
отчетливо представлял себе, в чем оно будет выражаться,
но несомненно предполагал, что з а м н о й п р и д у т, как
приходили тогда за теми, о которых я слышал в шепотке
клие нтов отца .
Предста витель власти пришел в тужурке, с черной ко­
роткой бо родкой торчком: электромонтер . И когда я спро­
сил, что меня ждет, он тут же огласил приговор : «десять
лет расстрела солеными огурцами ! » - после чего при крепил
к счетчику новую пломбу и ушел.
К своим кл иентам отец относился с состраданием , за
редким исключением, если преступления были вызваны
жестоко стью, низостью, подлым расчето м . Уби йц не защи­
щал никогда. С отвр ащением р а ссказывал о тех своих п од­
защитных, ко торые нагло дерзили суду. Очень жалел жен
осужденных, матерей, детей, вообще их близких. Но однаж­
ды весь, как бы перед смертью - действительно незадолго
до смерти,- отдался защите одной молодой женщины. Речь
шла о крупных злоупотреблениях, женщи на работала вместе
1 35

с мужем, проходила по делу как его соучастница, дом а у
нее о ста валось двое маленьких детей. Ей грозил один из
а строномических сроков тех л ет. Отец буквально бросился
на ее з ащиту, накануне приговора он говорил: «Если ее
о судят, я пойду за ней " . »
Ее о судили условно, отпустили домой. У меня хра нится
серебр яный подстаканник: «Вы спасли нашу м а му»" .
Естественно, я в идел этих л юдей глазами сына адвока­
т а. Если бы мой отец был прокурором, я, возможно, видел
бы их в совсем другом свете.
П е регово ры по процедурным вопросам длились беско­
нечно долго.
П рекраще ние Тридцатилетней войны становилось не­
отвратимым, уже не было ни сил, ни желания, ни, главное,
смысл а продолжать войну, однако не менее двух лет ушло
на о бсуждение церемониала, порядка обращения друг к
другу, формул приветствия, кого каким титулом величать.
Папский легат остроумно заметил, что охотно бы позволил
всем участникам будущего конгресса называть друг друга
«ваше и мператорское величество», л ишь бы скорей начи­
нали.
Не начинал и . Созывали рейхстаги , ландтаги, пыхтели
над дипл оматической перепиской. П исцы по сто раз пере­
писывали каждую ноту: вносились и справления.
Н ако нец условлено было избрать местом переговоров
Вестфалию: Мюнстер и Оснабрюк. Оба города на время
перегово ров объявл ялись нейтр альными: островки благо­
денствия и вызывающей роскоши среди океана страданий
и крови.
Конгресс должен был начаться в 1 642 году, но вопрос
о статусе герма нских князей и некоторые другие частности
отодви нули официальное открытие еще на год. Впрочем , и
в 1 643 году посланники не спешили. Каждая сторона боя­
л а сь унизиться перед другой, уронить свой престиж, прибыв
на конгресс первой.
Война продолжалась.
В декабре 1 644 года конгресс торжественно открыли.
В Мюнстер прибыло 230 дипломатов. Кроме России, Турции,
Англии, здесь была представлена вся Европа . Мир еще не
зн ал столь гигантского общеевропейского форума . Триумф
м и ролюбия, доброй вол и . Еще не мир, но уже п р а з д н и к
мира.
1 36

Этот «праздник» длился четыре года .
Война продолжал ась. В 1 645 году шло побоище между
датчанами и шведами. В 1 646 году шведы и фра нцузы
вторглись в Ба варию. Все тонуло в крови " .
В то время в Мюнстере было 1 0 тысяч жителей и при­
мерно столько же составляли приезжие дипломаты, их
свита, их охрана. Жили н а широкую ногу, швыряли день­
гами. Как наживались на войне, так теперь наживались
на мире. Это была прекраснейшая пора праздности , выда­
ваемой за деловитость, торжества цинизма и разврата под
маской добродетели и ми ротворчества.
В Мюнстере царил дух н аживы, подкупа, взяточничества.
Стоимость квартир, плата за ночлег возросли в десятки
раз. Со всей Европы в город стекались «жрицы любви»,
фокусники , бродячие а ктеры, шарлатаны , живописцы, писав­
ш ие дорогостоящие портреты участников конгресса. Тогда
же было создано « Ка рнавальное общество», существующее
и поныне.
Никто никуда не спешил: делалось великое дело - уста­
н овление европейского мира «на вечные времена » ! " И нич­
тожные, мелкие люди, преисполненные важности и само­
уверенности, закатывал и балы, развлекались, позировали
льстивым пр идворным живописцам, а война между тем
продолжалась: никому не пришло в голову на время пере­
говоро в о бъявить прекр а щение огня. Война продолжалась,
гибли люди, переменчи вое военное счастье улыбалось то
одной, то другой стороне. Реляции полководцев курьеры
везли в Мюнстер. Представитель стороны , которая взяла
на сей раз верх, восседал за столом в этот день с важной
миной.
Колесница переговоров тащилась чрезвычайно медлен­
но. Сильнее разума было взаимное недоверие, упрямство,
жадность, стремление к господству . Когда переговоры за­
ходили в тупик, наступали долгие месяцы безделья. Дипло­
м аты развлекались. В 1 645 году французы дали представ­
ление «Балет мира»: аллегорическое изображение победы
Согласия над Ра спрей. Граф д'Аво у гощал да м конфетами.
Второй балет б ыл поставлен в феврале 1 646 года по случаю
рождения сына у герцога Лонгевильского, ничтожного
франта.
Да, то был и не лучшие из людей - вершители европей­
ских судеб.
В Зале мира в мюнстерской ратуше, сидя на длинной
1 37

деревянной ска мье, на которой восседали когда-то послан­
ники, я рассматривал их, писанные голландскими мастера­
ми, портреты.
За девяносто лет до конгресса в этом зале вершила свой
суд Мюнстерская коммуна , «Совет двенадцати апостолов».
Иоанн Л ейденский - в недалеком прошлом портной и бро­
дячи й поэт Ян Бокельзон - объявил себя царем Нового
С и о на , в будущем - владыкой всего мира. Мюнстер был
объявл ен городом, избранным богом, оплотом тысячелетнего
царства Христова ... Ремесленники, мелкие торговцы, город­
ска я беднота сплотились, чтобы начать жить по-новому.
Все, что было до них, весь предшествовавший миропорядок,
было делом рук дьявола. Теперь будет полное р авенство,
теперь не будет ни богатых, ни бедных, теперь все будет
общим. Общими будут и жены. Так сказали пришедшие из
Голла ндии, из Лейдена, пророки Ян Матис и Иоанн Лей­
денский. Так сказали ставшие бургомистрами ткач Киппен­
бройк и торговец Книппердолинг. Из Мюнстера идеи ком­
муны р аспространятся скоро по всему миру.
Мюнстерская коммуна знала героику, восторг, знала
жест окость. Книппердолинг р убил головы маловер а м , измен­
никам, стяжателям.
Коммуна знала любовь. Когда Ян Матис умер, его вдова
Дивара стала одной из ш естнадцати жен Иоанна Лейден­
ского.
Коммуна знал а голод, нужду и осаду. Она выдерживала
осаду ш естнадцать месяцев. Она обратилась за помощью
к протестантским князьям. Те предпочли сговориться с
к атолическим епископом .
Комму ну погубил о предательство. В ночь на 2 5 июня
1 635 года оди н из участников о бороны Мюнстера, столяр
Гресбек, провел в город о саждавшие его войска.
Иоанна Лейденского, палача Бернда Книппердолинга
и канцлера коммуны Бернгарда Крехтинга посадили в клет­
ки и возили по городам Вестфалии, показывая народу. По­
том их пытали раскаленными щипцами. Потом казнили.
Клетки с их трупами вознесли над городом, эти клетки висят
и сейча с на башне церкви святого Ламберта, прямо над
ч а с а ми : то ли достопримечательность, то ли предостереже­
ние.
Дивару обезглавили на соборной площади.
В Зале мира под стеклом хранятся туфля одной из жен
Иоанна Лейденского, отрубленная кисть женской руки . . .
1 38

В ыйдя из р атуши , я отправился в церковь святого Л а м ­
берта: почерневший камень, ра нняя готика . Часы , над кото­
рыми в исят клетки, пробили полдень. П р отрубил на башне
трубач.
«Из глубины своих скор б е й к т еб е , господь, взы ва ю

...

»

Ка ждые полчаса бьют часы и трубит трубач над Мюн­
стером.
В годы второй ми ровой войны раздался здесь и ной труб­
ный глас.
Еписко м Мюнстера был тогда именитый вестфалец,
двухметрового роста богатырь, гра ф Клеменс фон Гален.
Среди его предков были военачальники и священно­
служители.
Про него гово рили : вестфальский нрав, вестфальская
кровь! Он обладал несокрушимой волей и нежным сердце м .
К нему льнули дети . Часто о н шел п о городу, окруженный
детьми . Он был известен всей Вестфалии . Казалось, не было
человека добрей.
В 1 933 году епископ фон Гален ото ропел : к власти при­
шли чудовища .
Он обруш ил на них свои про поведи, посл а ни я к пастве.
Еп ископа пытались урезонить. Розенберг, приехав в
Мюнстер, сунулся было к нему, хотел предложить сотрудни­
чество: фон Гален выставил «идеолога партии» з а дверь. ..
Начал а сь войн а . Мюнстер бомбили ночью и днем, под
бомбами рухнула ратуша с Залом мира, пострадала цер ­
ковь святого Ламберта, рушились дом а .
Епископ сидел в своем кабинете, курил трубку с длин­
ным тонким чубуком, работал. Не было случая, чтобы о н
спустился в бомбоубежище. Когда раздавался отбой, он
выходил .на улицу, бродил среди развалин, перевязывал
раненых, утешал отчаявшихся.
В соборе, где он служил, терлись агенты гестапо. Вслу­
шивались в его проповеди, следили за реакцией прихожан.
Епископ говорил о преследовании церкви, о внесудебных
расправах, о б исчезновении людей . Он говорил о противо­
законном всевластии гестапо.
В Берлине не знали, что с ним делать. Арестовать, убить?
Он был слишком з аметной фигурой, слишком популярен
в на роде : здесь следовало, пожалуй, повременить.
Гитлер шипел : «Подлый поп ! .. » Гер и нг послал Галену
письмо, полное скрытых угроз.
1 39

Эта возня вокруг епископа с точки зрения нацистской
этики б ыла преступным слабодушием. Когда нужно было,
сокруш ал и целые страны, убирали кого угодно, а тут какая­
то каланча ходит по Мюнстеру и совра щает народ. И Гим­
млер говорил Герингу : «Что нас губит, так это - мягко­
с ердечие . . . Мы сли шком гуманны . .. »
В окрестностях Мюнстера находилось несколько психиа­
т рических лечебниц. В а вгусте 1 94 1 года епископ Клеменс
фон Гален с амвона церкви святого Л амберта произнес:
- В течение в от уже нескольких месяцев нам сообщают,
что из психи атрических больниц и интернатов по указанию
и з Берл и н а в принудительном порядке увозят пациентов,
которые давно больны и, возможно, считаются неизлечи­
мыми. Как правило, в таких случаях родственники вскоре
получают извещение, что тело кремиров ано и прах может
быть выдан. У всех существует граничащее с уверенностью
подозрение, что эти многочисленные случаи смерти душев­
нобольных происходят пе сами, а вызваны умышленно: что
тут р уководствуются учением, утверждающим , будто так
н азываемую неполноценную жизнь можно уничтожить, то
есть у мерщвлять ни в чем не повинных людей, если кажется,
что их жизнь не представляет никакой ценности для народа
и государства. Страшное учение, оправдывающее убийство
невиновных, принципиально допускающее насильственное
умерщвле ние нетрудоспособных инвалидов, калек, неизле­
чимо больных, преста релых! ..
И далее гремел мюнстерский епископ:
- П р изнать, что люди и меют право умерщвлять своих
«непродуктивных» собратьев, даже есл и пока это касается
только н есчастных и б еззащитных душевнобольных, это
значит позволить в п р и н ц и п е убивать всех непродуктив­
ных, то есть неизлечимо больных, инвалидов труда и войны,
убивать нас всех, когда мы состаримся и будем немощны, а
следовательно, непродуктивны. Тогда ничего не стоит каким­
нибудь тайным распоряжением распространить метод, испы­
танный на душевнобольных, на других «непродуктивных»,
то есть на страдающих неизлеч имой болезнью, на преста­
релых, на инвалидов по старости, на тяжелораненых
с олдат. Тогда в опасности жизнь любого из нас. Какая­
нибудь комиссия может внести его в список «непродуктив­
ных», которые, по ее мнению, «утратили пр аво на жизнь».
И никакая полиция его не защитит, и никакой суд не будет
судить его за уби йство и не подвергнет убийцу заслужен1 40

ному наказанию. Кто сможет тогда доверять своему врачу?
Может быть, он объявил больного «непродуктивным» и
получил указа ние убить его. Трудно представить себе, ка
кое наступит нравственное одичание, какое всеобщее недо
верие, которое проникнет и в семьи, если мы при миримся
с этим страшным учением, если согла симся с ним и будем
ему следовать. Горе людям, горе на шему немецкому народу,
е сли св ященн ая за поведь божья «не уби й ! », которую гос­
подь бог, н аш творец, изначально запечатле.Jk в человеческой
совести, будет не только нарушена, но с этим нарушением
примирятся и будут чи нить его безнаказанно . . .
Епископ ф о н Гален многое предвидел. Нет, своею про­
поведыо он не оста новил топор палача, но он совершил
главное: с д е JJ а л, ч т о м о г. ..
Бывают люди несокрушимые .
... Как ни стран но, убрать фон Галена тогда не решились:
боял и сь брожения на фронте среди солдат, уроженцев
Вестфалии, волнений в тылу. Ждали удобного случ ая :
может быть, в одну из бомбежек . .. Но «подходящий момент»
так и не наступил. Клеменс фон Гален умер в сане карди на­
ла в 1 946 году от приступа аппендицита. До этого о н успел
вступить в острый конфл икт с английскими оккупационными
вла стями ..
Мирный договор подписывали н е в здании ратуши нос ил и н а подпись посланника м на квартиры.
Потом грянули залпы салютов, взвились в небо ракеты
фейерверков, у да рили колокола .
З а что воевали тридцать лет? В 1 648 году первоначаль­
ные мотивы войны были почти забыты. Мы читаем у Шил­
лера: «Бедствия Герма нии б ыли столь ужасающи ми, что
миллионы людей молили лишь о мире и самый невыгодный
мир казался благодеянием небес».
Пустырем отчизна стала,
Слезы выпиты до дна,
Даже с мерть - и та устал а ...
Т ак окончилась во й н а .

Посланники задержались в Мюнстере до февраля 1 649
года.
1 9 февраля в здании ратуши состояла сь церемония рати ­
фикации Ве стфальского договора, затем был устроен не­
обычайно пышный прием.
141

После того как разбомбленную, превра щенную в груду
руин р атушу восстановили в 1 948 году, при входе в Зал
мира укрепили табличку с л атинским изречени ем :
«Ми р - высшее благо » .
Миновало страшное тридцатилетие. Наступали десяти­
летия зыбкого мира.
Л огау беспощадно язвил:
В о йн а - всегда война. Е й трудно быть иною,
Куда опасней м ир, коль он чреват войною.

Томас Ма нн п исал, что Тридцатилетняя война «опусто­
ш ила стр ану и в культурном развитии роковым образом
отбросил а ее назад».
Однако и менно в эти годы Германия дала великих людей :
в л итературе - Грифиуса, в музыке - Шютца.
Андреаса Грифиуса называли силезским Шекспиром.
Он родился в год с мерти Шекспира и Сервантеса, в
1 6 1 6 году, о н умер в год столетия Шекспира.
В Глогау заседал м агистрат ...
« .. 16 июля 1 664 года без четверти пять после полудня
его в присутствии всех собравшихся членов магистрата и
коми ссий поразил столь внезапный и сильный апоплекси­
ческий удар, что он вскоре скончался на руках испуга нных
советников, и, таким обр азом, его жизнь оборвалась в непол­
ных сорок восемь лет без одиннадцати недель при исполне­
нии им своего служебного долга . . . »
.

П ознал огонь и меч, прошел сквозь страх и ыуку,
В отчаянье стенал над сотнями могил.
Утратил всех родных. Друзей похоронил.
М не каждый час сулил с любимыми разлуку.
Я до конца постиг страдания науку:
Оболган, оскuрбJ1�н и uкJiе ветан был.
Так жгучий гнев мои стихи воспламенил.
Мне режущая боль перо вложила в руку !
- Что ж, лайте!
я кричу обидчикам м оим.­
Над пла менем свечей в сегда витает дым,
И роза злобным и окружена шипами.
И дуб был се менем, придавленным землей".
Однажды умерев, вы станете золой.
Но вас переживет все попранное вам и!
-

А ндреас Грифиу с. «Последний соне т»

КОЛЕСО ФОРТУНЫ
1

Главу эту следует, пожалуй, с самой Фортуны и начи­
н ать.
Фортуна помещена в центр своего колеса , в руках дер­
жит свитки, где все уже и предначертано,- судьбы .
На вершине колеса в глупом самодовольстве - человек
в короне, со скипетром , над ним начертано слово regno ца рствую, правлю. Справа от него карабкается к вер ш и не
колеса будущий удачник с лицом, исполненным вожде­
ления: regnabo - буду править ! " Слева - по ходу вра щения
колеса - уже летит вниз тот, к кому относится regnavi я правил. В самом низу, сброшенная колесом , лежит ф и ­
гура по верженного : s u ш sine regno - отцарствовал .
Рисунок « Колесо Ф о ртуны» выполнен цветной тушью,
и м открывается рукопись сборника поэзии вагантов, ко­
торый в 1 803 году при секуляризаци и цер ко вных земель
обнаружили в баварском монастыре Бенедиктбейер н : про­
лежала она в тайнике шестьсот лет.
Слезы катятся из глаз ,
арфы плачут струны.
По свящаю сей рассказ
колесу Фортуны .

Над словами невмы
нотные з наки, подобия ударений.
По назва нию монастыря сборник назвали «Ca rm ina
Burana».
В ыпала мне судьба: с Фортуной, с колесом судьбы встре­
т иться.
Л ирику вагантов я начал переводить в 1 967 году, вну­
тренне даже этому противясь. Отпугивало меня то, что т а м
в основе латынь, какими-то грамматическим и упражнениям и
отдавало, не мог к немецкому началу пробиться, да и все
__,_

1 43

о1ти слова: «веселие», «питие» , «братия, возрадуемся ! », ко­
торые л езли на меня из комментариев и статей, из обрывоч­
ных, для хрестоматий сдела нных чужих переводов, угнетали
книжностью. Все б ыл о пылью присыпано: «обличение па­
пской курии», «зем ные, плотские р адости», «приятие жизни».
Какое уж там п р и я т и е, если, на пример, читал в хресто­
матии Шор в переводе , Осипа Румера:
Осуди вши с горечью жизни путь бесчестный,
Приговор ей вынес я строгий и нелестный .
Создан из м атерии слабой, легковесной,
как лист, что по полю гонит ветр окрестный . . .
Я
-

Нет, мертвое все это было. Не мое. Чужой пир. Книж­
ный.
И вдруг вник в н емецкий текст, затем в латински й:
С чувством жгучего стыда
я, чей грех безмерен,
покаяние свое огл асить намерен.
Был я молод, был я глуп,
был я легковерен,
в наслаждениях м ирских
часто неу мерен . ..

Предшественник переводил:
Мудрецами строится дом на камне прочном,

Я же легкомыслием заражен порочным .

С чем сравнюсь? С извилистым ручейком проточны м ,
Облаков изменчивых отраженьем точным . . .

Я спо рил, дав ал свою версию:
Человеку нужен дом ,
словно камень прочный,
а меня судьба несла,
ч то ручей проточный,
влек меня бродяжий дух,
вольный дух порочный,
гнал, что гонит у раган
листик одиночный ...

Из тьмы в семь веков поманил меня к себе король бро­
дячих поэтов - клириков и школяров - Архипиит Кель­
нский. В с еми вековом отдалении , глухой, темный как ночь,
виделся мне монастырь Бенедиктбейерн. Узилище, в ко­
торое заточили великую рукопись.
1 44

Шли, шли ко мне оттуда те песни.
Выходи в привольный м и р!
К черту пыльных книжек хлам !
Наша роди на - трактир.
Нам пивная - божий хра м .

Го рланили, ревели:
Ночь проведши за стаканом ,
н е грешно упиться в ды м.
Добродетель - стариканам ,
безрассудство - молоды м ! . .

Сначала воспринимал я это как хор.
Име нно в ту пору услышал я кантату Карла О р ф а
«-Carm i na Burana»: три хора - мужской, женский, детский вздымали голо са к небу, светло пел и солисты, все гремело,
б ило в барабаны, в тамтамы, в литавры, в тарелки, звене­
л и колокольца и колокол а .
О, Фортуна! ..

Нет, не только веселье, не только удаль, другое: над ве­
сельем, над удалью, над бесшабашностью, над жалобой и
пл ачем, надо всем - Фортуна. Судьба. Рок. Как еще повер­
нется колесо?
Испытал я на себе
суть его вращенья,
преисполнившись к судьбе
чувством отвращенья.
Мнил я : вверх меня несет !
Ах, как я ошибся,
ибо , сверзшийся с высот ,
вдребезги расшибся
и, взлетев под небеса ,
до вершин почета,
с поворотом колеса
плюхнулся в болото. ..

Пере водил - не думал, что о себе. Не дум ал, что упаду,
что сбросит меня. Меня-то не сбросит. Других сбрасывает,
вот они и лежат внизу на рисунке тушью. А я удержусь. . .
Были 1 967- 1 968 годы, для меня время больших у дач.
Я поехал в Мюнхе н, где чудом, как во сне, одна за другой
удались мне фантастические потусторонние встречи ; в ар­
хивах, в библиотеках сами как бы шли ко мне в руки ред­
кие тексты вагантов. И дом а , в Москве, все было хорошо.
Даже трагические стихи хорошо переводить, когда все в
1 45

порядке... И лишь изредка посматривал я на того, кто в
самом низу, под колесом . . .
Вот уже другого ввысь
колесо возносит.
Эй, приятел ь ! Берегись !
Не спасешься! Сбросит! . .

И вдруг вопросец, тайный вопросец в меня закрался.
Хитрый вопросец. Корыстный. «А вновь на колесо Ф ортуны
тем , кого сбросило, забраться можно? Возможна еще одна
попытка? Или только раз, в сего оди н раз прокатиться мож­
но? .. Или - еще, е ще раз п озволят тебе взять билет на
колесо Фортуны, как н а «колесо обозрения» в Парке куль­
туры? .. »
Не знал я тогда, что з адаю вопрос вопросов. Величай­
ший вопрос ...
Перечитывал я в т о время Книгу Иова. Бог, который, ис­
пытывая праведного Иова, л иш ил его богатства, стад,
родных детей, покрыл проказой, сжалился над ним и дал
ему больше, чем б ыл о взято: верблюдов, волов, ослиц.
И детей дал : семь сыновей и трех дочерей-красавиц. Но
в едь д р у г и х детей дал. Д р у г и х! А те, которых взял,
заменяемы ли? Все ли возместить можно? ... Сколько прожи­
вает человек жизней? ..
Ве ртелось колесо Фортуны.
Пел хор.
«В ага нты» по-русски означает «бродячие». Этих людей
м а гически тянуло из университетских и монастырских кели й
плечами о щутить широту, простор м и р а . О н и шли, смотре­
ли, осмыс.тrяли увиденное. Пели.
Нет, не бродячими ш пильманами-игрецами они были,­
поэтами.
О ни отличались высокой ученостью, знали ветхозавет­
ных пророков и а нтичных философов. Кумиром их был
Овидий.
Отчего же им не сиделось на месте?. .
Неволя начинается с насильственного сужения про­
стра нства, по которому человек имеет право передвигаться.
Есть граница княжества, подворья, кельи, карцера , ка­
зем а та , пыточной ямы. Чем в ыше степень неволи, тем мень­
ше площ адь, по которой тебе дана возможность дви­
гаться.
Средневековые поэты-ваганты громче других своих сов­
ременников выразили неприятие барьеров, границ, оград,
1 46

отдел яющих людей друг о т друга, от живой природы, от
истины.
Они шли по Европе, словно отвоевыв а я для духа все
новые и новые территории.
Бездомные, беспутные, вроде бы беззащитные, они
противопоставляли трактирный р азгул неволе и неподвиж­
ности, чувственный жар и тепло харчевни -- стальному хо­
лоду о ружия, свои хвори и немощи - неумол и мо й силе же­
стокости, свои книжечки, над которыми сами же потеша­
лись,- незнанию и невежеству.
Они пытались выработать формулу свободы: «Жизнь
на свете хороша, коль душа свободна».
Мерещилось шествие. Идут, сбросив с себя прожитые
жизни, уклады, при вязанности, как сбрасывают с себя тря­
пье. Они свободны о т прошлого. Их несет ветер . . .
Средневековье - понятие з ыбкое. Иногда кажется, что
эт и восемь-девять веков - гигантская яма, провал в исто­
рии человечества . Сплошная ночь, озаряемая лишь костра­
ми, на которых сжигают еретиков. Музыка средневековья
для нас - вопли, стоны, молитвенные причита ния.
Был соблазн : с ы г р а т ь лирику вагантов, как буйный,
неистовый праздник среди отчаяния. Факел , вспыхнувший
в ночном мраке. Вот они - вынырнули откуда-то из м глы,
из Х века, и снова канули в ночь, оставив гореть свой огонь.
Я читал сборники. Одни стихи были написаны на латин­
ском языке с немецкой подтекстовкой, другие - на средне­
верхненемецком, иногда с итальянскими вкраплениями.
В некоторых песнях л атынь грациозно переплеталась с
немецким, с фра нцузским. Были стихи, написанные клас­
сическим строгим гекзаметром и сложенные как балаган­
ный р аек. Восьмистопный хорей имитировал ритм церков­
ных гимнов. То был не сумбур - многоголосие.
Вчитывался.
Песня - приз ыв к крестовому походу во имя освобожде­
ния гроба господня - уживалась с богохульной песней
пья ниц во сл аву вина, обжор - во славу обжорства . По­
каяние, чуть ли не молитва - и тут же фарс, в наспех
сколоченных стихах похабный анекдот про попов-ворюг,
попов-бабников. Рев сладострастников, такой, что кажется,
на самом деле всем ми ром правит похоть, вся земля - ее
царство, и вдруг высокий чистый голос девушки : любовь,
целомудрие.
Кто о ни, сочинители этих стихов?
147

Постепенно из хора стали проступать отдельные го­
лоса, очерта ния фигур, лица. Явственно увидел ту молодую
монахиню, которая за стенами монастыря «всей силой сер­
дца своего» грешно взывала к господу: «Казни того, из­
з а кого мон ахиней я стала . .. » Увидел стареющего, чахну­
щего бродягу-клирика, склонившегося над своим дра ным
пла що м : «Ах ты, проклятый балбес! Ты, как собака , облез.
Я - твой несчастяый хозяин - нынче ознобом измаян ...
Как мне с тобой поступить, коль не могу я купить даже
простую подкладку? .. » И примирительно-горестно: «Дай­
ка поставлю заплатку! .. » Увидел проказника школяра, ко­
т орый потешаетс Я над постылой зубрежкой. Студента, по­
кидающего родную Ш вабию :
Во французской стороне ,
на чужой планете,
предстоит учиться мне .
в университете . ..

Речь шла, очевидно, о Париже, где кафедральные школы
слил и сь в одну ассоциацию
Universitas rnagis tro rurn
et sco l a rum P a risensiurn. Парижский университет стал в
X I I веке научным и богословски м центром Европы, неза­
висимым от светского суда и получившим закрепление своих
прав со стороны папской вла сти. Впрочем, подробности сред­
неве ко вой студенческой жизни я узнал уже в ходе работы
над книгой, знакомясь со всевозможными источниками, а то­
гда, н абрасывая первые строки перевода песни «Прощание
со Ш вабией», мало задумывался над исторической подо­
плекой. Меня пронимали непосредственность чувства , наив­
ность, искренность:
-

Вот стою, держу весло ,
через м иг отчалю.
Сердце бедное свело
скорбью и печалью.
Тихо плещется вода голубая лента ...
Вспом инайте иногда
в ашего студент а ! ..

Через несколько лет, положен ная на музыку компози­
тором Тухмановым, эта песня стала у нас шлягером . Ее
играли и пел и на эстрадных площадках, в ресторанах, в
клубах. Под нее танцевали. Популярным сдел алось и не
1 48

известное ранее почти никому слово «вага нты». В виде тан­
цевального этюда песня «П рощание со Ш вабией» попал а
и на экраны телевизоров. В титрах з начилось только : «Сло­
ва народные».
Какого народа ?
На этот вопрос действительно не так просто ответить.
Национальную принадлежность вага нтов можно определить
лишь с большим трудом, приблизительно, на основании
отдельных немногочисленных реалий. Единой для них была
латынь - язык средневекового международного общения,
единой - католическая религия, как бы они в каждом кон­
кретном случае ни относились к ее догмам. Важнее было
другое объеди нявшее их начало: великодушие, ш ирота
воззрений, острая потребность в человеческо м братстве.
Они брали под свое крыло , под свою з ащиту людей всех
вер, с ословий, возрастов, на циональностей, индивидуальных
свойств и качеств, включали их в единую семью, руковод­
ствуясь лишь единственным признако м :
О т монарха самого
до бездо м ной голи л юди мы, и оттого
все достойны воли,
состраданья и тепла. ..

Да, утверждали они, все равны перед богом, перед жизнью
и смертью . Перед т о й, которая, сидя в центре колеса, дер­
жит в руках свои свитки.
О, Фортуна! . .

Мог ли я отнестись к их стихам равнодушно? Кем они
были мне, я - им? Только ли переводчиком , и нтерпрета ­
тором? .. Нет, все более меня охватывало чувство странного
родства с ними, я и своим читателям хотел внушить, что не
чужие о ни нам, эти скитальцы, затерянные в сумраке сред­
невековья : пр иблизим их к себе, облечем в плоть их смутные
тени , протянем им через века свою руку! ..
Все чаще я з адумывался над понятием «средневековье».
Для нас их время - средневековье. А для них? Для них-то
что это было з а время? С а мое наиновейшее, и х время. Они
в с в о е м времени жили, у них с в о я был а история,
с в о и представления о будущем . Как должны судить о
них потомки, те, которые, возможно, не оправдали их ча­
яний?
1 49

Наука да вно уже опровергла высокомерные суждения
о средневековье как о фатальном откате от античной ци­
в илизации. Ни научная мысль, ни художественное творче­
ство не стояли на месте - откуда бы взял ись тогда извест­
ные всем достижения средневековой духовной культуры,
поэзия, зодчество? Разве средневековый человек был лишен
любви, сострадания, жажды свободы? Или же костры, ви­
селицы, дыбы, пытки на _колесе, повсеместная жестокость
вла сти не делали эти чувства еще острее, а их выражение
еще отчетливее, и ст овее? Не делали ли догмы, запреты, офи­
циальная проповедь а скетизма более жарким соблазн?
Уже после того как вышла моя книжка «Лирика ваган­
тов» (М., 1 970) в прекрасном о формлении художника Г. Кло­
дта, издательство «Наука» выпустило в серии «Литератур­
ные памятники» куда более скромно оформленный, но объ­
емистый том «Поэзия nагантов» (М., 1 975) , составленный и
почти целиком переведенный М. Л . Гаспаровым. Эти пере­
воды, в которых искусно сохранен аромат л атинской стари­
ны, должны быть оценены по заслугам, я прочитал их с
восторгом: они достоверны, звучны, в них наука встретил ась
с поэтическим искусством. В послесловии М. Л. Гаспарова
я н ашел неожида нный термин: «средневековый гум а низм»,
которым о н объясняет самое явление вагантов. И он прав,
когда пишет, что «средневековый гум анизм выглядит иначе,
чем гума низм Сократа, Эразм а или Гёте . .. но все они род­
ственны в главном: в уважении к человеку и к его месту
в мире. . . ».
Девять лет спустя после выхода моей книги, 30 мая 1 979
года , попал я нако нец в монастырь Бенедиктбейерн, куда
меня тянуло с тех пор, как я услышал о рукописи
«Caгmina B uгana».
Ехал из Аугсбурга ослепительно ярки м , солнечным,
ж а рким днем. Вдали на фоне Альпийских гор возвышались
две белые башни с медпыми, обшитыми темной кровлей
куполами-луковица м и . Медвяный был воздух. Медовый.
Медно бил колокол. Мед. Медь.
У монастырских во рот в полной тишине застыли машины
посл уш ников. Рядом теснились н адгробья. Среди травы,
среди одуванчиков. Среди тишины.
Монастырь Бенедиктбейерн о казался вел и колепным
стр оением эпохи барокко: ничего средневекового, мрачного.
Снаружи о н с иял изумитель1юй белизной, изнутри поражал
вел иколепием , роскошью мраморных алтарей, росписью
1 50

перекрытий, пышностью з алов скорее похож на дворцо­
вые, чем на монастырские.
Великолепен был и монастырский дво р : подстриженный
ярко-зеленый газон, три могучих дерева - береза, липа, с
черно-красными листьями бук. Величественно шуршал во­
дою огромный фонтан.
Чуть поодаль от монастырской церкви стояло , также
дворцового типа , зда ние бывшей библиотеки.
Именно сюда в 1 803 году из Мюнхена бодро явилась
охваченная французскими революционными веяниями го­
с ударственная комиссия. Мо нахов-бенедиктинцев р азогнал и ,
монастырь закрыл и , библиотеку реквизировали. Рукопись
в агантских песен, никем не прочитанная, среди прочих
фолиантов попала в м юнхенский городской архив. И только
в 1 847 году ее изучил, а затем опубликовал Иоганн Андре­
ас Ш меллер ... Что же касается монастыря, то на целых
сто двадцать семь лет - до 1 930 года ! -- он был превращен
в казарму, после чего вновь стал обителью - на этот раз
монашеского силези'анского ордена.
Все это рассказал мне патер Лео Вебер, л юбезно согл а ­
с ившийся провести меня п о залам, аркадам и служебным
помещениям Бе недиктбейерна. По его убеждению, рукопись
попал а в мо настырь не случайно: здесь, в южной Бава­
рии, проходит граница между итальянской и неме Ц кой
зонами культуры. Сам же сборник был составлен, ско­
рее всего, в епископстве Гурк, в Кернтене, близ Клаге н­
фурта.
Патер Лео Вебер в цивильном костюме, галстуке. Во­
лосы зачесаны гладко назад. Лицо простое, пастушеское,
чист ое. Говорит широко, простодушно улыбаясь. Иногда ,
закинув голову, громко смеется.
С меясь, он сказал :
- Эти стихи сочиняли свободные люди ! .. Более свобод­
ные, чем мы теперь. П одума йте только : ведь это пели откры­
то ! На площадях ! Против папы! Против вла стей! Против
подавления человеческой личности! ..
Он повел меня в помещение бывшей библиотеки ,
где в одном и з тайнико в н ашли великую рукопись. Сейчас
здесь была трапезная. Белые столы были покрыты белыми
скатертями, н а них стояли белые фаянсовые тарелки , белые
кружки. Кравчий р асставлял большие темные бутылки с
виногр адным соком. Близилось время обеда.
Обед братии состоял из суп а с вермишелью, отва рного
151

м я с а с картофелем и с алатом, виноградного сока . По во­
скресеньям полагалось еще вино и пиво.
Послушники носили цивильное платье, многие были в
джинсах, в клетчатых рубашках.
Девушки-по слушницы работали при кухне. Все было
земное.
От патера Вебе р а я узнал, что в Бенедиктбейерне каждое
лето дается под открытым небом представление. Хор и
орке стр исполняют «Carmina Bиrana» - кантату Орфа,
молодые люди в пестрых одеждах водят хороводы : кружатся
как бы живые гирлянды, изображая колесо Фортуны. Очень
кра сочно.
Но музыка вагантов иная.
В келье-радиостудии, опутанной проводами, уставленной
приемниками и м а гнитофонами, я услышал подлинную мело­
дию песен вага нтов. Старинные н отные знаки - невмы удалось
р асшифровать.
Молодой
монах-радиотехник
включил проигрыва тель .
Т о были па родийные хоралы, пародийные гимны, паро­
дийные жалобы и причита ния .
Те ксты, которые я когда-то переводил, представали
передо мной в своем изначальном, исконном звучании .
На заре пастушка шла
берего м , вдоль речки,-

нарочито плаксивым тоном пел тенорок, излагая происше­
ствие, приключившееся с добродетельной пастушкой, встре­
т ившей школяра-оборванца .
« Отпов едь клеветникам» моното нно исполнял мужской
хор:
Хуже всякого разврата оболгать родного брата.
Бог! Лиши клеветников
их поганых языко в .

«Жалоба на своекорыстие и преступления духовенства»
пел а сь н а потешные мотивы, лихо и весело:
Нет, не милосердье
пастыри даруют,
а в тройном усердье
грабят и воруют . . .
1 52

Большинство стихов, написа нных женщинами или, воз­
можно, от лица женщин, женская лирика средневековья,
оказались немецкими народными песнями, залетевшими с
воли под своды монастырей.
О, разлюбезный братец май!
Спаси ! Помилуй ! Выручай ! ..

Песня «Колесо Фортуны» дышала надеждой, радостью,
освобождением от тяжкого, чугунного груза бытия, от не­
человеческой усталости, которая ложится на человеческие
плечи, от горя. Пусть крутится колесо Фортуны ! Подожди,
ты еще взлетишь! Но и тогда, когда ты окажешься в самом
низу, не отчаивайся. Встань. Распрямись. Иди . Стра нствуй!
Отчего возникли эти песни там, в глубине веков, какой
знак подали они нам, наши братья оттуда, что п ытались
внушить?
Верно: страдание обогащает, делает человека выше,
чище. Но человеческий дух не может питаться только скор­
бью, болью и мучениями. Ему нужна и отрада . Ничто так
не несет человека вперед, как счастье, как отдохновение,
как сладостная надежда.
Помни :
Ты м оя, а я - твой,
твой, покуда живой.
Заперта в моем ты сердце,
потерял я ключ от дверцы.
Ночью ли, днем ты всегда будешь в нем .

2

Итак, в 1 967 году я соби рался вагантов с ы г р а т ь.
Свой сборник я переводил, составлял, с т а в и л, ка к режи с­
сер ставит спектакль. У меня был режиссерски й замысел,
был текст. Был жизненный материал. Нужны были пр9то­
типы.
Приме рно в это время мне попалась в руки книжка
«Небо и ад странствующих. Поэзия великих ва гантов всех
времен и народов», изда нная в Штутга рте Мартином Ле­
пельманом. Наряду с собственными вагантами Лепельм а н
включил в свою книгу кельтских бардов и германских скаль­
дов, наших гусляров, а т акже Гомера, А накреона , Архи­
лоха , Вальтера фон дер Фо гельвейде, Ф ра нсуа Вийона ,
1 53

Серва нтеса, Са ади, Ли Бо -- вплоть до Верлена, Артюра
Рембо и Рингельнаца. Среди «песен вага нтов» были и наши,
переведенные на немецкий язык: «Seht iiber Wolga j a gen
die kiihпe Trojka schneebestauьt» ( «Вот мчится тройка уда­
лая по В олге-матушке зимой») , « Fuhr c i nst zum Jahrmarkt
e i n Kaufm a nn kiihn» ( «Ехал на я р марку ухарь-купец»)
и другие.
О сновными признаками поэзии «кочующих» Лепельм а н
назвал «детскую наивность и музыкальность» и непреодо­
л имую тягу к странствиям, возникшую прежде всего из
«чувства гнетущей тесноты, которое делает невыносимыми
путы оседлой жизни», из чувства «безграничного презрения
ко всем ограничениям и канона м житейской упорядочен­
ности».
Есенинское «дух б р одяжий».
Скол ь ко их б ыло, кто уходил, бросал родной очаг? Отче­
го тянуло их вдаль? Отчего не жаль было покидать наси­
женные места? Во скольких сердцах отмирало вдруг поня­
тие «Heimweh» -- тоска по родине? ..
Бы л богатым, стал я нищим,
стал весь мир моим жилищем ...

«Разбитой жизни мне не жаль».
Цыга не.
Был вечер цыганской песни в Доме литераторов, в зим­
ней Москве, среди вьюги. П о каким струна м се рдца удари­
ли длинные смычки? .. Цыганское пение, объявленное зло­
вредным пережитком, в ысмеянное пародистами, вновь стало
постепенно входить в жизнь, к нему потянулись, прислуша­
л и сь. В т олстовском «Жи вом трупе» для многих заветной
стала сцена с цыга нами , где Федя Протасов слушает «Не
вечернюю» и «В час роко вой ... ». Пожалуй, с новых постано­
вок «Живого трупа» и началось в те годы возвращение
цыганской песни.
И вот был такой вечер, и сцена, декорированная плат­
ками цыганских расцветок, гигантскими шалями, и вьюжное,
метельное, бродяжное пение ...
После ко нцерта я подошел к директору театра, предста­
вился, и о н тут же предложил мне всевоз можную поддер­
жку и помощь.
До этого я искал прототипов в субкультуре молодежного
З апада: в битниках, в хиппи, в левых студентах, которые
будоражили тогда З а п ад. Они сочи няли и пели песни про1 54

теста, и ногда их сравнивали с вагантами. Среди них встре­
чались одаренные, бескорыстные и наи вные люди. Были и
такие, кто угнетали своим рационализмом, - инфантильные
идеалисты. Эти изнывали под бременем бессмысленной
воли ... Иные с ами был и не прочь давить и подавлять. Ка­
залось, что их гонит из дома не молодость, а усталость,
опусти вш аяся на человечество.
Мне н адо было переводить разгульную, кабацкую лирику
вагантов, а я видел дно. В .М.юнхене, в ночлежке «Белый
дом», на грязных, в ытоптанных коврах, подобно трупам
валялись хиппи -наркома ны. В Амстердаме хиппи со всей
европы слетались на площадь Дам. Лежали, сидели, стояли,
спали , пели, жевали. Хипп и-негр, который все же ухитрился
отрастить до плеч свои жесткие завитки, бессмысленно и
тупо бренчал н а гитаре. Но, может быть, и его песня дой­
дет до потомков - причита ние, жалоба? . .
Но мне повезло. Я познакомился и подружился с арти­
стами цыганского театра. Слушал их пение. Говорил с ни­
ми.
Что такое цыганская песня? Не знаю, можно ли вообще
вместить ее в привычные рамки того, что м ы называем ис­
кусством. Здесь нет ничего привнесенного, идущего от умы­
сла или замысла, рассчитанного на эффект: она совершенно
безотносительна к реакции слушателя. Цыган даже на кон­
церте поет прежде всего как бы для себя, из потребности
высказаться, выплакаться с помощью песни.
С вагантами цыган роднили острое ощущение судьбы ,
р аскованность чувства, доброта, лихость . . .
И те и другие олицетворяли собой судьбу самого искус­
ства . Его силу. И его бесприютность. Незащи щенность.
В начале второго тысячелетия цыгане оставили Индию.
Как разгадать загадку, отчего одно из индийских пле­
мен вдруг двинулось через горные проходы, соединяющие
Индию с Афганистаном и Персией, через Турцию - на
Балканы, чтобы потом, потом - и Земфира, и Эсмеральда,
и Кармен, и «Три цыга на » Ленау, и Грушенька , и «Ямщик,
не гони л ош адей ... », и рвы, рвы, рвы - и - в музее-кремато­
рии, прислоненный к печи, большой венок с черным и лен­
тами - «Цыганам, погибшим в Дахау» ( 1 /4 цыганского
населения, 500 тысяч человек, в годы второй мировой
войны) ? ..
Была при двор ах и ндийских раджей каста профессио­
нальных плясунов и певцов. При кастовой системе всякое
1 55

за нятие передавалось по наследству. Число потомственных
а ртистов рос.по , наступал переизбыток.
В И ндию вторглись мусульманские захватчики, предки
нынеш них цыган л иш ились своих работодателей - князь­
ков, царьков. Кто нуждался в их песнях и танцах? Все
о стальные профессии был и давно розданы, распределены
между другими кастами. Бездомным оказалось искусство.
О ни попали в разлагающуюся, гибнущую от разврата и
роскоши Визант ию. Здесь еще н а них был спрос . . . Однако
н адвигалось падение Константи нополя . . .
Доверчивое бродячее племя шумно вошло в Европу. И х
встретили с ужасом и недоумением . Их объявили колдунами,
преступниками.
В германских княжествах их пороли бичами. Вырывали
ноздри. Мужчинам б р или бороды, головы. Изгоняли. Те,
кто в озвращались, подлежали сожжению. Это была нена­
ви сть и мущих к неимущим, несвободных - к свободным.
Одна из церковных и нвектив, предававшая анафеме без­
вестного поэта-в аганта, гласил а :
«Нет у тебя ничего, н и поля, н и коня, н и денег, н и пищи.
Годы проходят для тебя, не принося урожая. Ты враг, ты
дьявол. Ты медлителен и ленив. Холодный суровый ветер
треплет тебя. П роходит безрадостно твоя юность. Я обхожу
молч а нием твои пороки - душевные и телесные, Не дают
тебе пр июта ни город, ни деревня, ни дупло бука, ни мор­
ской берег, ни п ростор моря. С киталец, ты бродишь по све­
ту, пятнистый, точно леопард. И колючий ты, словно бес­
плодный че ртополох. Без руля устремляется всюду твоя
злая песня . . »
Они брели под дождем , под ветром. В аганты, цыгане.
Из Лени нграда в Москву часто приезжала цыганская
акти ви стка Рузя , в прошлом организатор цыганских кол­
хозо в, а затем и участница партиза нского движения на
Смоленщине. Приходила ко мне, похожа я скорее на грузин­
ку или а рмянку, смуглая, в стр огом черном костюме. Глад­
ко причесанные, с проседью волосы. Бусы из крупного ян­
таря. Скупой, жесткий жест.
Для многих цыга н она был а непререкаемым авторите­
том, что-то было в ней от предводительющы племени : рас­
с удительность, властность.
Я р а ссказывал ей о своем замысле, о желании понять это
состояние, ко гда приобщаешься к тайне тайн, к фортуне,
когда задаешь вопрос, который мучил вещего Олега : «Что
.

1 56

сбудется в жизни со мною?» Даже просвещенный человек,
увидев цыга нку с картами, приоста новится, задумается :
не узнать ли, как повернется жиз нь? что ждет? дорога л и
впереди и казе нный дом или нечаянная радость? . .
Вага нты и цыгане -- воплощение судьбы . . .
Рузя показывала, к а к гадали н а с т о я щ и е цыга нки
в старину, смеялась:
-- За ка рты спасибо не говорят. Карты позолотить нуж­
но. Гадалка -- профессия серьезная. Если гадают по зер­
калу или по руке -- не верьте. Шарлата нство. Только по
ка ртам.
Но она же говорила :
-- Никому не дано разгадать загадки судьбы. З на ю
только: самое страш ное - обрыв н адежды. И страшно,
когда кусают за сердце . . .
Бывал у меня и Григорий Павлович Лебедев, маленький,
бородатый ста ричок-цыган. Приходил всегда чуть пьянень­
кий, пучеглазый, с красными в прожилках, навыкат белка ми.
Приносил с собой папочку, подсовывал мне старые афиши,
ноты, потом долго сидел, курил и все приговаривал :
- Ах, цыгане, цыгане! .. Это такая чистота, это та кие
дети! ..
Георгий Павлович был в театре «Ромэн» чем -то вроде
хра нителя импровизирова нного музея . В 1 930 году в тече ние
двух ме сяцев ему пр ишлось о бщаться с приехавшим в
Москву Рабиндранато м Та гором. Георгий Павлович уверял,
что тот прибыл в сопровождении дочери Эйнштейна. На
Тагора Георгий Павлович смотрел в буквальном смысле
слова как на бога .
- Когда я впервые увидел его,- рассказывал он,­
т о испытал душевное смятение, ужас. А потом успокоился,
понял, что это - Отец и все мы его дети ...
Тагор высказал тогда мысль, что цыга не первыми при­
несли в Европу индийскую культуру. Но чем ответила над­
менная Европа на бескорыстный, сказочный дар?
Всю свою жизнь Георгий Павлович собирал песни
русских цыга н, которые стра стью, силой чувства при демо­
кратизме и простоте в ыражения влекли к себе и Пушки на, и
Толстого, и Аполлона Григо рьева, и Полонского, и Апух­
тина, и Куприна, и Блока . Он считал, что в России цыган­
ская песня есть не что иное, как цыганская и нтерпретация
русских романсов. Многие композиторы мечтали, чтобы их
песни исполняли цыга не.
1 57

«Яр» и «Стрельня» - знаменитые московские рестораны ,
где купечество устраивало ф а нтастические кутежи, не за­
б ытые ста рыми москвичами,- были, с точки зрения Геор­
гия П а вловича, очагами песенной цыганской культуры.
- П о й мите,- говорил он, и губы его тряслись,- до
чего же все переврано, чего только не плетут! Конечно,
бывали там и безобразные сцены. Но в них разве главное? ..
Судаков, владелец «Яра», имел русский женский и муж­
ской хор, украинскую капеллу, венгерский оркестр и цыган­
ски й хор. Певцы были первокл ассные! И знаете ли вы, что
цыга не были хранителями полковых песен русской армии? . .
М н е эти цыганские м о и встречи давали тогда бесконечно
м н ого: больше чем о щущение судьбы - ощущение ж и з н и,
ее далей, ветра, холода , тепла.
Я узнавал нравы кочевых и оседлых цыган, их песни,
их сказки, узнавал о б их суеверии при полном равнодушии
к рел игии ( цыгане исповедуют веру того народа, среди ко­
торого живут) , узнавал их з ако ны: главными были - ми­
лосе рдие, сострадание к гони мому, к преследуемому, кем
бы он ни б ыл.
Милосердье - наш закон
для слепых и зрячих,
для сиятельных персон
и шутов бродячих . . .

( « 0рден вагантов»)
«Я встретил счастливых ц ыган» . . . Под таким названием
( впрочем, о н назывался еще и «Скупщики перьев») осенью
1 967 года в Югославии шел фильм режи ссера Александра
Петровича .
С ч а с т л и в ы х цыган я встретил в северо-восточном
предместье Бе л града - Душ а новцс, куда привел меня серб­
ский поэт-цыган Слободан Берберский. Зашли в дом, по­
хожий на мазанку: низкий потолок с ввернутой в него лам­
почко й, газовая плита, р епродукция «Тайной вечерю>.
С р азу набилось много народу, с улицы шли , толпились
в дверях. Все ждали какого -то Лацо. Наконец он пришел в че рном костюме, в черной широкополой шляпе; длинные
узкие пальцы в кольцах. Лацо взял аккордеон, другой цы­
га н четырехструнную гитару - и о ни з аиграли «Подмосков­
ные вечера» и «Рябину» - бойко, дешево, как играют спе­
циально для советских туристов.
1 58

Я попросил сыгр ать цыганские песни, и они начали
свои - на наши цыга нские не похожие: тягуче-восточные,
турецкие. Слова был и , видимо, исполнены для них серьезно­
го зн аче ния, так как все слушали очень сосредоточенно,
скорбно... Грустную песню сменила весел ая, потом ресторан­
ного типа танго, потом - зажигательная, которую пели все,
хором : «Ай, ром а нэ! Ай, чаваJ1э!» Музыка была у них в
крови, переполняла их, а они не то чтобы дарили мне ее от
щедрости, а просто выплескивали из себя.
Цыга нская песня бескорыстна. Может быть, ее сил а в
этом почти колдовском, непроизвольном умении вовлекать
в сферу своего настроения. Забудь обо всем ! Вспомни !
Плачь! Радуйся! . .
... Квартира могла быть старомосковская, старопетер­
бургская, с потемневшей дореволюционной мебелью и кар­
тинами, которые не старые, а как бы постаревшие ( стареют
вместе с хозяевам и ) , и - образок, и - обеденный стол,
покрытый клеенкой... Сидит, парализованный, в кресле,
клинышком неподвижной бородки уставившись в серый,
почти петербургский (здесь, в солнечном Белграде) полу­
мрак, Юрий Николаевич Азбукин - бывший присяжный по­
веренный, бывший пианист-аккомпаниатор . Сидит, левой
подвижной рукой листает газету << Политика» ...
Длинным надо идти переходом с изразцовыми стена м и ,
че рез колодезный петербургский дворик, п о петербургской
подняться лестнице на второй этаж, где на двери табличка :
«Ю. Азбукин, О. Янчевецкая - 2 пута, Осетинской Гла ф и ­
ре - зво ни 1 пут».
В 20-30-х годах на весь белый Белград звучал голос
Ольги Янчевецкой. Был а она тогда черноволосая, как цы­
ганка, с дерзким и сильным голосом, и остались от тех лет
ноты с ее фотографией : «Пастух Костя». Исполняется
О. П. Янчевецкой с о громным успехом в «Казбеке». Партия
фортепиано - Ю . Н. Азбукин ... »
В 1 967 году о на еще выступала на эстраде, снималась в
кино.
Когда я в I.)елграде, в Союзе писателей, сказал , что хо­
тел б ы познакомиться с какой-либо цыганской певицей,
мне сразу, в один голос, назвали Янчевецкую.
Говорит она великолепным книпер-чеховским баско м :
- Н у-у, милый друг ...
Закуривая, твердым н акрашенным ногтем сбивает пепел
с сигареты.
1 59

Если сра внив ать с фотографией, время сильно ее измени­
ло. Старая, очень даже старая женщина. Поредевшие,
крашеные волосы. Очки . Но - актриса. И весь дом, с боль­
ным ее мужем,- на ней ...
-- ... Итак, дорогой друг, что же вас �:ривело �о мне?
Ах, вот в чем дело ! Я, видите л и, цыга нскои певицеи стано­
в итьс я не собиралась. Училась в Петербурге у Вирджинии
Домел и. Не думала петь романсы, только так, иногда, для
с ебя пела, для узкого круга друзей. В Петербурге приняли
в музыкальную драму: голос у меня тогда был божествен­
ный, без хвастовства скажу, настоящее оперное меццо­
сопрано . . . Да . . . А оказалась за границей . . . Много я слез
пролил а . Думаете, л егко м не было совсем девчонкой без
р одины о статься? .. Ах, многое что было. Сорок лет прошло.
Это не шутка...
О н а помяла сигарету, закурила, быстро прошлась по
комнате, отпила из чайника, прямо из носика, снова села
за стол .
- Да, все это было, милый друг, было: слезы, носталь­
гия. А теперь -- прошло.
Она снова прошл ась по комнате. У нее и сейчас еще
плотная фигура, полные, кра сивые ноги . И так по-домаш­
нему, по-хорошему уселась против меня: в р оговых очках,
в кра сном хал ате. Сидит, мнет сигарету .
. . . У нее большие серьги, большие бирюзовые кольца на
еще молодых, крепких пальцах. Продолжая перебирать но­
ты, поясняет:
- Вот - Нина Тар асова . . . Н астя Полякова . . . Вертинский ... Мария Александровна Кари нская ... Вяльцева ...
Позвала :
-- Юр ий, как звали Вяльцеву?
Из соседней комнаты высоки м надтреснутым голосом
отозвался неподвижный Юрий Николаевич :
- Ко нечно же Настасья. Настя ! ..
З а гово рили мы с ней о цы ганском пении.
-- Это пение, это умение тебя захватить! .. Впервые я
у слыш ал а цыга н в Петербурге, в Новой Деревне . . . Впе­
чатле ние было колоссальное ... Э, подождите! У меня есть
кое-что для вас. Вот прочтите ...
П ротя нула мне два листочка из отрывного календаря от
22 и 23 я нва ря 1 967 года. На обороте по-русски, с ятями,
с твердыми знаками, было на печатано:
« Цыганский хор. »
1 60

Послыш ался шелест шелковых юбок. Не торопясь, вы­
ходили цыга не. Для них поставили в ряд стулья. Женщи ны
о правлял и пестрые шали; ожерелья и бусы густо покрывали
смуглые шеи. Две цыга нки были молоды и красивы сказоч­
ной и ндусской кра сотой. Они улыбались, показывая белые
зубы. Другие, старые и морщинистые, но тоже с огненными
глазами, сидели неподвижно, как идолы. Одна из них был а
про славленная Тата, семидесятилетняя старуха, полвека
назад своим голосом сводившая с ума Льва Толстого, вели ­
ких князей, Петербург и Москву ... В наступившей тишине
зазве нели гитары и волной хлынула песня. Эта музыка,
дикая и нежная, в олнов ала и будил а безотчетную, щемя ­
щую .тоску».
- Да, милый друг, так оно все и было в Петербурге,
когда я их услышала впервые. Вы перепишите, лучше все
равно не скажешь ... Да, да . . . Когда русский хор запоет,
это действительно - нечто ! Но мы такие большие, что не
надо хвастаться. Хвастаются только те, кто ни ч ерта не
и меет ...
П ока я переписывал, о на достала с полки том Некрасо­
ва, стала листать, наконец прочла вслух:
В ·счастливой Москве, на Неrлинной,
Со львами, с решеткой кругом
Стоит одиноко старинный,
Гербами украшенный дом ...

- Да, это было время. Жили - не тор опились ... А сей­
час все как сумасшедшие! - весело добавила она . - Я толь­
ко что вернулась из Вэнэции ( она так и произносит: «Вэ­
нэция») , там снимали ( она так и говорит: «снимал и » ) меня
на пластинку. Дарю вам последнюю. Но ничего, еще
вышлют! ..
Во время оккупации Белграда к ней пришли немцы.
Предложили петь. Она отказалась.
- «Не могу,- говорю,- поймите, рада бы, да не м огу.
Я из-за бомбежек голос п отеряла. Ну что за певица без
голоса ! » А в ту пору весь Белград знал Ольгу Я нчевецкую.
О го-го! Когда Янчевец к ая, бывало, в «Казбеке» поет, муха
не пролетит, кельнеры не служат. .. Да и теперь любого спро­
сите - все меня знают. Все ! Я в политику не вмешивалась,
но когда вижу такое дело - против России война , я петь и м
н е стала. А у ж как ме ня у прашивал и ! Немецкий офицер о н большой был з наток цыганской музыки - из Берлина
6 Л.

Гинзбург

161

п р иезжал ко мне. Это был единственный случай, когда я
в политику влезла . А так - нет. Уж увольте, пожалуйста ...
Спрашиваю, знает л и о на русскую л итературу, поэзию.
Читает ли.
- О ! Без конца читаем ! Какой у вас замечательный был
писатель Борис Лапин! О Севере писал. Мы его м ного раз
перечитывали. Изумительно! Паустовского, конечно, знаем.
А так все больше классиков. Лермонтов - 'это моя любовь.
Некра со в.
Раз у отца в ка б инете
Саша по рт рет у в идал.
Изоб раже н на по ртр ете
Был молодой генер ал.

Как хорошо! Покой какой исходит! .. Ну, и из поздних, ко­
нечно, тоже: Блок, Рукавишников ...
Александр Петрович, постановщик фильма «Я встретил
счастли вых цыган», говорил м н е:
- Ф ильм не о цыганах - о судьбе поэзии в мире. Она
тр агична, как судьба цыган. Как судьба свободы. Для меня
свобода и поэзия - синонимы.
Ж из нь н а свете хо р оша ,
коль душа свобод н а,
а свободн ая душа
го споду угодн а . . .

Эт и строки «Ордена вагантов» добыты мной не только из
подл и нника.
3

« Когда же Иисус родился в Вифлееме Иудейском во дни
царя Ирода, пришли в Иерусалим волхвы с востока ... »
Волхвов был о трое, три царя . . .
Между 1 1 62 и 1 1 64 годами в Кельн были перенесены
из Мил а н а о станки трех волхвов, увидевших звезду Виф­
леема. Со всей Европы в Кельн устремились религиозные
проце ссии , потоки людей.
На ге рбе го рода Кельна изображены три короны.
В Кельнском соборе оста нки трех волхвов покоятся в
золотой р а ке. В 1 864 и в 1 903 годах раку вскрывали. Изуче­
ние о станков, з авернутых в драгоценную ткань, показало,
что один из волхвов - отрок четырнадцати-пятнадцати лет.
1 62

В XI I веке Кельн стал священным городом. Он соперничал
с Римо м и мог претендов ать на то, чтобы стать резиденци­
ей папы.
Слава Кельна связа на с именем Райнальда фон Дасселя.
О н был а рхика нцлер императора Ф ридриха Барбароссы
и архиепископ Кельна. Он был священник, воин и государ­
ственный муж. Это он в ывез с вященные мощи из захвачен­
ного императорскими войска ми Милана, куда они в свое
время попали из Византии.
Архика нцлер и архиепископ умел разрушать, умел и
строить.
Мил ан, после двухлетней осады взятый штурмом, о н
стер с л ица земли, р а спахал рыночную площадь, а борозды
по сыпал солью в знак того, что здесь навсегда будет пусты­
ня.
Кельн он украсил множеством церковных и епископских
зданий. В Гильдесхайме он возвел каменный мост, коло­
кольню и госпиталь. В Сеете он основ ал женский монастырь.
Он был остроумен, прозорлив, образован. Одетый в шел­
ка, укр ашенный русскими мехами, которые по стоимости пре­
восходили золото и серебро, с белокурыми, вьющнмися во­
лосами, он вызывал всеобщее восхищение.
Фридрих Барбаросса испытывал к нему особое располо­
же ние.
В те са мые годы, а может быть, и в те самые дни ,
когда религиозный экстаз в связи с перенесением в Кельн
мощей трех в олхвов достиг своего апогея, когда в город
толпы богомольцев со всей Европы текл и, чтобы очистить­
ся от земной скверны и приобщиться к высочайшим святы­
ням, в Кельне появились стихи, которые при желании
можно было бы назвать богохульными.
Я желал бы помереть
не в своей квартире,
а за кружкою вина
где - нибудь в трактире.
Ангелочки надо м ной
забренчат на лире :
«Славно этот человек
прожил в грешном мире!
Простодушная овца
из ЛЮДСКОГО стада,
он с достоинством почил
средь хмельного ч ада.
Но бродяг и выпивох
6*

1 63

ждет в раю награда,
ну, а трезвеннико в пусть
гложут муки ада! »
..

Кто дерзнул вложить в уста небесным ангелам такой
текст? Как следов ало отнестись к эти м строкам ?
«Пусть у дьявола в когтях
корчатся на пытке
т е, кто злобно отвергал
крепкие напитки !
Но у господа зато
есть вино в избытке
для пропивших в кабаках
все свои пожитки »
...

Стихи были адресованы Райнальду фон Дасселю.
Архиканцлер и а рхиепископ Кельна не мог не заметить:
а втор величал себя пародийно-опасным, шутовским титу­
лом - «А р х и п и и т Кельнский» ...
До потомков дошло десять стихотворений Архипиита.
Якоб Гримм писал об этих стихах: «Вообще, они кажут­
ся мне лучш ими из того, что был а в состоянии создать ла­
т инская поэзия средневеко вья».
Все десять стихотворений посвящены Райнальду фон
Да сселю.
Что связывало этих людей : А р х и п и и т а и а р х и­
е п и с к о п а? ..
Архипиит окутан тум аном. Никто не знает его настоящего
имени. Да и причудливый его псевдоним сохранился лишь
на одной-единственной рукописи : красными чер нилами,
над текстом стихов.
Где о н родился? Когда и где умер? Как жил?
Спросите кельнские камни, «Кельна дымные громады».
Не скажут. Нет, скажут не сразу.
Сведения о нем надо было собирать по круп ица м. :из
его стихов-и споведей, стихов-проповедей, стихов-челобит­
ных и ж алоб. Не всегда поймешь, говорит ли он всерьез
и л и ерничает. Так ли уж он хвор, нищ, бесприютен и бес­
путен, или это всего лишь м аска , поза? Позиция? Иногда
кажется, что бытие о н принимает с чувством горестной
иронии, и ногда, напротив, с безоглядной беспечностью,
упиваясь молодостью и свободой.
Узнаём: он немец. В одно м из обращений к Дасселю он
говорит: «Ты - н емец, помоги и м не, как немец - немцу».
1 64

Это был о написано, когда оба находил ись по ту сторону
Ал ьп. Во время ита льянских походов Фридриха Барбароссы.
В его ста не.
Узнаём: он - из рода рыца рей, никогда не зна л ся ни с
сохой , ни с заступом. Он книжник. Его наставник - Вер­
ги л ий. О н цитирует Овидия и Горация. Он нашпигован зна­
ниями.
Он музыкант. Он пол учил музыкал ьное образование.
Он сам сочиняет музыку на свои тексты.
Он медик. Он обучал ся в Са лернской школ е, «у знаме­
нитых уче ных, чтобы исцел ять обреченных». Потом бросил
учение, р азуверившись в медицине. Перенес тяжкую бо­
л езнь. Вернул ся в Кел ьн.
Его шатал о от сл абости . И от вина. Ему казал ось, что
земл я не держит его. Он воззва л к Дассел ю: «Всем ока­
завший подмогу, выдел и мне хоть немного . . . »
«Просьба по возвращении из Сал ерно» был а написана не
т ол ько виртуозно, но и расчетл иво . Испрашивая подаяние,
о н старал ся разжал обить и одновременно развесел ить :
тол ько т ак мог о н достичь це л и. Шутовством, озорство м .
Сме лостью, чуть бол ьшей, ч е м дозвол енная. Весь секрет
состоял в том, чтобы точно определ ить степень этого «чуть».
Иначе ты и л и еретик, смутьян, ил и очередной просител ь,
жал кий в своем подобострастии.
Архиепископ вня л просьбе: в ы д е л и л еду, питье.
П л атье, деньги. Коней. Бродячий ш кол яр ста л придворны м
поэтом.
От него не требовал и, чтобы о н измени л образ жизни
и л и п исал и наче. Пусть бродяжничает, пусть воспевает жен­
щин, вино, азартные игры. Пусть утверждает, что винопи­
тие угодно господу. П л отские радости пора примирить с
христианством . Пусть об л ичает пороки. Пусть даже кощун­
ствуе т.
Импе рии нужен с в о й в а г а н т. Город, которым правит
а рхиепископ, о н же архиканцл ер, дол жен иметь и архи­
пиита . . .
Из Ми л ана везл и все но п ые рел иквии. Кожаный хл ыст,
коим истяза л и Христа, наконеч ник копья, коим пронзи л и
его те л о. Дассел ь ве л ел поместить рел иквии в собор в Аахе­
не, там, где коронуются герма нские императоры.
Созерца ние священных рели квий побуждал о л юдей к
очищению, к исповеди. В Аахен, в Кел ьн кающиеся грешники
стреми л ись не меньше, чем в Рим.
1 65

В это время Архипиит выступил с о своей пародийной
«Испо ведью»: перечень школярских добродетелей, пере­
м ежаемых нападками то на духовенство, то на у нылых
пра ведников из мирян.
«Исповедь» звенела сквозными рифмами, словно пере­
ливались серебром строчки :
я унылую тоску

ненавидел сроду,
но зато предпочитал
радость и свободу
и Венере был готов
жизнь отдать в угоду,
потому что для меня
девки - слаще меду! ..

Семье-от лет спустя, переводя «Исповедь», я поражался
богатству аллитерации, нео бычайной игре синонимами,
а н афорами, редкими тогда омонимическими созвучиями.
".Надо исповедь с и ю
завершать, пожалуй,
Милосердие свое
мне, господь, пожалуй!
Всемогущий, не отринь
просьбы запоздалой !
Снисходительность яви,
добротой побалуй.

Архипи ит упи вался латынью, выкидывал граммати­
ческие коленца : « Fe rtur in coпvinium / vinis, vina, vinum;/
mascu linum displicet / atque femin inum,/ sed in neutro ge­
nere / vinum est divinum. . . »
Перевести это дословно немыслимо - получается при­
мерно так: «Ну уж конечно, на пиру - ( мой) «В и н», ( моя)
« в и н а » , ( мое) « в и н О » - мужской род отличается от жен­
ского р ода , но в среднем роде вино божественно ... »
Подступиться к этим строкам было кра йне трудно: как
сохра нить чисто л а т и н с к о е баловство в русском стихе? ..
Одно было понятно, что латынь должна непременно сверк­
нуть: даже великого Б юргера, переложившего на немецкий
язык о трывок из « Исповеди», упрекали, что он утратил
колорит места и времени, изобразив скорее « бунтующего
студе нта» XVI I I века, чем веселого, з агулявшего средне­
веко вого школяра, щеголяющего грамматическими вывер­
т а ми. З н а ние латыни имело для школяра или клирика перво­
степенное значение.
1 66

Где-то я вычитал современный Архипииту шва нк о бро­
дячем монахе, который, заявившись в чужой монастырь,
попросил вина на дурной латыни, перепутав род: «vinus
bonus e st, vina bona est»,- скажем : «Этот в и н хорош , эта
вина хорошая»,- за что и был наказан: ему налили плохого
вина. И лишь когда он исправил ошибку, употребив правиль­
ное «vinum bonum», ему подали хорошее вино со слов а м и :
« Какова латынь, таково и ви но» .. .
В своем переложении я не смог сделать ничего иного,
как за ставить моего а втора просклонять «vinum» - ви но хотя бы в трех падежах :
Ах, винишко, ах, винцо,
v inum, v i ni, v ino !
Ты силь но, как богатырь,
как дитя, н еви нн о .
Д а прославится господь,
сотв ор ив ш и й вина,
повелевший пить до дн а не ДО ПОJlОВИНЫ!
••

Едва появившись, « Исповедь» Архипиита Кельнского
вызвала м ноже ство подражаний. Все стали сочинять ис­
п оведи. Исповедью зачитывались, ею восхищались, на ва­
гантов н ачалась мода. Самые чопорные, отрешенные от
жизни поэты вдруг з ахотели п исать, как ваганты.
Архипиит сделался властителем дум .
Сразу же объявились завистники. Придворные нашеп­
тывали Да сселю: Архипиит - певец распутства, он с пе­
реизбытком вкушает земные радости, он злоупотребля­
ет снисходительностью архиепископа для богопротивного
дел а.
В среде вагантов также шушукались: Архипиит чрезмер­
но подобострастен, о н царедворец, он не поэт, он скоморох,
шут.
Да ссель потребовал , чтобы он сочи нил эпическую поэму
о великих деяниях Ф ридриха Барбароссы: об итальянских
походах, о завоеваниях Милана . . . Архипиит осторожно от­
клонил просьбу мецената в присущем еыу ерническом, полу­
ш утливом тоне, ссылаясь на неуме1ше, на незнание, на то,
что «недостоин». Дело за вершилось сочинением гимна в
честь импе раторской вл а сти, безотносительно к личности
Ф ридриха Барбароссы.
На этом следы Архипиита теряются. Однако само звание
«архипиит» сохра нялось е ще долгое время. Был «архипиит»
1 67

в Бонне, был - при дворе Генриха I I I Английского , пере­
кочевавший впоследствии к Ра йнальду фон Дасселю.
Так кельнский архиепископ и архиканцлер завел нового
«Архипиита» - н а сей раз незначительного, мелкого. Ни­
чего о т его стихов не о сталось.
Как сложилась дальнейшая судьба Архипиита Кельн­
ского - кто знает? Не он ли возникает перед нами в строках
«Стареющего ваганта»?
Люди вол ки, люди з вери ...
Я, возросший на Гомере,
я, было й избранник м уз ,
в олочу проклятья груз.
3 ренье чахнет, дух мой слабнет,
тело немощное зябнет,
ел е теплится душа,
а в кармане - ни ш и ш а !

Ф о ртуна с непроницаемым л ицом следила за ходом со­
бытий . . .
Кумиром европейских вагантов был Пьер Абеляр.
И стория его изве стна. Он был сыном богатого рыцаря,
могуще ственного землевладельца. Его ждали геройские
подвиги в духе «Артурова цикла>> . Он мог стать воином,
крестоносцем, грозным феодалом. Он предпочел филосо­
фию, подался в вага нты, в бродячие школяры, странствовал
в поисках знаний из школы в школу.
Вскоре у него самого появились ученики .
Н е сделавшись рыцарем, он предпочел турниры мысл и
всем видам поединков. Н а холме близ П а ри жа он раскинул
свой «школьный стан ». О кафедральной ш коле святой Же­
невьевы мечтали молодые л юди всей Европы.
В ж изнь Абеляра вошла Элоиза, племянница парижского
каноника Ф ульбера. Абеляр поселился в доме Фульбера ,
cтa.JI учителем, затем в озлюбленным Элоизы, наконец, ее
мужем. О н был подло изувечен нанятыми Фульбером пре­
ступниками, насильственно о скоплен.
Элоиза стала монахиней. В монастырь ушел также и Абе­
ляр.
Он написал «Введение в теологию», трактат «0 боже­
ственном единстве и троичности». Его труды приз нали кощу­
нственной ересью.
Абеляр уда лился в пустынь, в округ Труа, в долину реки
Ардюссона. Из тростника и соломы он выстроил себе мо­
лельню. Узнав об этом , его ученики, ваганты, н ачали сте1 68

каться к нему и , п окидая города и за мки, селиться близ
его молельни, в пустыни. Их тянуло к знаниям больше, чем
к вину. В ме сто просторных домов они строили маленькие
хижины, вместо изысканных кушаний питались полевыми
травами и сухим хлебом, вместо мягких постелей оборудо­
вали себе ложе из соломы, вместо столов дел али земляные
н а сыпи. Ученики обрабатывали поля, чтобы снабдить учи­
теля всем необходимым. Переписывались и распространя­
лись его книги.
Муж, в науках преуспевший,
безраздельно овладевший
высшей мудростью веко в ,
силой знания волшебной,­
восприми сей гим н хвалебный
от своих учеников!

Чем он завоевал их сердца, их умы? Доводами. Он вну­
ш ал : излишни сло ва, недоступны по ни м а нию; нельзя у ве­
р овать в то, чего ты предварительно не понял ; смешны
пропо веди о том, чего ни проповедник, ни его слушател и не
могут постигнуть разумом. Не сам ли господь жаловался,
что по водырями слепых были слепцы?
Наибольшей известностью среди вага нтов пользовались
«Введение в теологию», « Познай самого себя», «диал екти­
ка». Церковному «верую, чтобы понимать» здесь противо­
поставлялось - «понимаю, чтобы верить».
В глазах церкви Абеляр считался опаснейшим из ере­
т иков. Самый дух его учения б ыл порочен. На него доно­
сили, что он з анес ржавчи ну в простые умы. Вместо «живой
веры» он требует рассуждений. Он относится с подозрением
к богу и желает верить только тому, что ра нее исследовал
с помощью разума.
Учеников Абеляра называли бесстыдными, безумн ы м и .
Их образ жизни развр атным и беспорядочным . И х обвиняли
в нагло сти: невежественные школяры смеют рассуждать
о святой троице !
Абеляр в своей новой книге «История моих бедствий»
писал: «Чем шире р аспространялась обо мне слава, тем
более воспла менялась ко мне ненависть». В ней подробно
описана трагедия Элоизы и Абеляра.
Автобиография Абеляра попала к Элоизе. Она читала
ее, уже будучи а ббатисою женского монастыря.
1 69

Она взялась за перо, чтобы написать письмо, быть может
в еличайшее из всех женских п исем :
«Своему господину, а вернее - отцу, своему супругу,
а ве рнее - б рату, его служанка, а вернее - дочь, eto су­
пруга, а вернее - сестра, Абеляру - Элоиза ... »
Тогда в мон а стырях еще не утрачено было право пере­
п и ски, не о тнято. И Элоиза призывала Абеляра ответить
ей, вспо миная при этом Сенеку, п исавшего своему другу
Л юцилию:
«Благодарю тебя за то, что ты часто мне пишешь. Ведь
это единственный для тебя спосо б явиться ко мне. Всякий
р аз, получая твое пись мо, я сейчас же вижу тебя со мной
вмесrе».
П и сьма могут обладать таким чудодейственным свой­
ством. Мы это знаем.
Элоиза писал а :
«Если н ам приятно смотреть на портреты отсутствующих
друзей, ибо эти портреты ожи вляют нашу память о них
и обма нчивым, призрачным видом утоляют тоску по отсут­
ствующим, то еще приятнее письма, в коих мы получ аем
о сяза тельные при меты отсутствующего друга. БлЩ'ода­
р ение богу, никакая злоба не помешает тебе общаться с
нами, хотя б ы этим путем, никакие помехи не воспрепят­
ствуют тебе в этом, и, умоляю тебя, пусть не задержит тебя
и никакая небрежность».
Вот что пи с ала невольная затворница скопцу. Мужу ­
жена. Без всякой надежды увидеться. Быть вместе. Но,
кажется, ничего на свете нет в ыше их переписки.
В сборнике «Ли рика вага нтов» горестные стихи женщин
были навеяны мне образом Элоизы .
. .. Горькие слезы заст л али мне взор.
Хмурое утро крадется, как вор,
ночи nссл ед.
Про кл ято будь наступление дня!
В ремя у водит тебя и м еня
в серы й рассвет.

Судьба разлучила Абеляра и Элоизу, но поставила их
и мена н авсегда рядом:
Абеляр и Элоиза.
Их пе реписка о бычно печатается вместе с «Историей
моих бедствий» . . .
1 70

Вага нты продолжали р а спространять сочинения Абел я ­
ра. Из Фра нции о н и попали в Италию, в Германию, в Ан­
глию. Их дух, дух воли и р азума, живет в о всей лирике
вага нтов.
Правда правд, о истина!
Ты одна лишь истинна ! ..

.. .Я возвращался из Аахена в Кельн. За несколько дней
до этого в самом: сердце Кельнского собор а я в идел сар­
кофаг, в котором покоится прах Райнальда фон Дасселя.
Я видел раку трех в олхвов, украшенную золотыми фигура м и
Моисея, Аа рона, ца ря Соломона , Иеремии, Ионы, Авдия . . .
Изготовле нные аахенскими мастерами в X I I I веке, о н и пор а ­
ж али сходством с а нтичными скульптурами, гармонично­
стыо, естественностью. Это б ыло, выражаясь научным язы­
ком, искусство проторенессанса XII I века. В Аахене в древ­
нем соборе я р а ссматр ивал мр аморный тро н Карла Великого
и Фридриха Ба рбароссы, под которым сквозь специальное
отверстие проползали вассалы, демонстрируя восседавшему
на троне и мператору свою безгра ничную поко рность и пре­
данность. И мператор тем временем наблюдал за богослу­
же нием.
При въезде в Кельн у здания одного из ведомств стоял
«Hungerstre i k a us Liebe ! » ( «Голодовка из-за любви ! .. » )
О н размахивал какой-то книгой.
Что заставило этого человека написать такие слова,
пойти к зданию официального ведомства ?
Безучастно смотрели на него, подходя к окнам , чинов­
ники. Шли м и мо редкие прохожие. Проносились а втомоби­
ли . ..
Я переводил лирику вага нтов. Я знал историю Абеляра
и Элоизы. Я переводил б алладу о графе фон Фаль кен­
штейне: перед юобовью расступились стены крепости , смяг­
чилось се рдце феодала .
Я переводил «Балладу о вейнсбергских женах»: тро­
нутый любовью и верностью, всемогущий кайзер снял о саду
с города Вейнсберга .
Я переводил любовную л ир ику десяти веков. П оэты,
большие и малые, пели о силе любви, о том , что любовь
сильнее смерти, о том, что любовь прочнее всех крепостей,
о том, что перед любовью бессильны решетки, стены, гра­
ницы.
Но вот здесь, передо мной, на кельнском а сфальте сто171

я л молодой человек и взывал : «Hungerstreik aus Liebe! » ГОЛОДОВКА ИЗ-ЗА ЛЮБВ И ! . .
И на это никт о н е обращал никакого внимания.
Это б ыл двадцатый век. Его последняя четверть.
4

О, фортуна ! ..
Трудно разгадать загадки судьбы, уз нать, ч т о б у д е т.
А узн ать, что б ы л о ?
Я вспомнил о б одном автомобильном путешествии в
Прибалтику . . .
. . . Это было похоже н а дво р пожарной команды , с сарай­
ными, выкрашенными в зеленый цвет дверьми гаражей,­
пустынный двор, по которому прохажи вался одинокий де­
журный солдат. Из-за з а бора виднела сь тюрьма с ржавыми
козырьками на окн ах.
Смета нина в к о н т о р е не оказалось, он уехал обедать.
В это время с улицы вошел молодой человек в штатском,
посмотрел на меня с беззлобно-профессиональным в ни м а ни­
е м и осведомился, что мне здесь нужно.
Это и был Сметанин . Не выписывая пропуск, он провел
м е ня к себе, в прохладный с вой кабинет. . .
Собственно гово ря, я сюда з аехал по пути к морю,
хотя по вод уж оче нь был не курортный: история местного
гетто, которую я хотел описать в связи с тем , что в За­
падной Германии нашли бывшего его начальника и гебитс­
ко мисса ра, их вроде бы собирались сейчас там судить,
даже уцелевших свидетелей будто бы вызывали. Обо всем
этом я мельком слышал в редакции «Литературной газеты»
в Москве, но подробности мне посоветовали выяснить прямо
на месте че рез Сметани на , которым все это дело расследовал.
И все же была у м еня еще одна - интимная, можно ска­
зать- причи н а посетить этот город, в котором я прежде
никогда не бывал, но в котором родилась и вышла замуж
за моего отца моя мать и с которым у меня было связано
м ножество семейных предани й. С детских лет я то и дело
слышал от матери, от отца , от дедушки с бабушкой о б
этом городе, где до первой мировой войны (или, к а к тогда
выражались, «В мирное время») о ни жили на Шильдеров­
ской улице, покуда наступление немцев не заставило их в
1 9 1 5 году, то е сть за шесть лет до моего рождения, пере­
браться в Москву и осесть в ней уже окончательно.
1 72

Странное дело, но в раннем детстве Москва казалась
мне намного меньше того провинциального прибалтийского
города, который в моем представлении был беспредельны м ,
к а к мир. Д а это и был своего рода мир, ма нящий м и р ф а ­
м ильных традиций, легенд, праздников и всевозможных
событий, навсегда оставшихся за гра нью истории.
И вот летом 1 966 года, когда никого из тех, кто неко­
гда обитал на Шильдеровской улице, уже не было в живых,
я эту грань переступал, вернее - п е р е е з ж а л, захв атив
с собой жену и детей, которых тоже хотел приобщить к
с емейным преданиям. Но детей почему-то все это мало тро­
гало. Отгороженные от всего, что здесь было, благополуч­
ной жизнью своей среды и своего поколения, о ни думали
о том, как б ы поскорей, проскочив через этот город, попасть
к морю, и, сидя за моей спиной в «Победе», они почти не
смотрели по сторонам, погрузившись в чтение «Тихого До­
на» ( сын) и «Прощай, оружие! » (дочь ) .
Между тем, миновав Смоленск, м ы проезжали по тем
местам и местечкам , о ткуда брали свои истоки три н а ш и
жизни - м о я и м о и х детей и где когда-то, л е т сто назад,
зачин али н ашу биогр афию неведомые нам прабабки и пра­
деды. Напрягая воображение, я старался представить себе
их тени, их смутные образы, но ничего не получалось, и я
в идел перед собой лишь длинное а сфальтированное шоссе,
бегущее мимо сосновых лесов, затем возникали похожие
друг на друга р айцентры с новыми типовыми строени я м и :
прошлое не быльем поросло, его просто н е существовало,
его застроили, как застраивают пустырь.
На ночлег мы остановились в о бластном городе, куда
привезли однажды учиться в ги мназию моего отца, но и
здесь ничем и нтимно родным н а меня не пахнуло: город был
современный, с институтами, техникумами, с заводам и и
ф илармо нией, где, как извещали афиши, выступал в этот
день столичный симфонический о ркестр, и в вестибюле гости­
ницы я встретил одетого во фрак знаменитого московского
дирижера ...
Все ближе и ближе подъезжали мы к городу, в котором
родилась моя мать и в котором мой дед б ыл директором
страхового общества или страхового какого-то банка. В
н ашей московской квартире, расположенной в. перво м
этаже, окно ванной комнаты заделано было о т воров же­
лезной вывеской «Страховое общество «Саламандр а » , и
эта железная вывеска в ме сте с завалявш имися в я щи ке
1 73

письменного стола визитными карточками деда на плотной
кра с и вой бумаге и плюшевым альбомом с фотографиями
мужчин в сюртуках, с крахмальными стоячими воротни­
чками, с бородками и женщин в широкополых шляпах со
страусовыми перьями составляли для меня д о р е в о л ю­
ц и ю.
Дедушку и ногда навещали его земляки и приятели, так­
же перееха вшие в месте со своими сыновьями, дочерьми и
зятьями в Москву. У одного из этих стариков была шуба на
меху пушистого зверька л и р ы, у другого палка с костя­
ным набалдашником, т ретий носил пенсне на тесемочке:
т аким и я их з апомнил. Они сходились по вечерам, играли
в ш е стьдесят шесть, постепенно их становилось все меньше.
Дедушка пережил их всех, он умер последним и, умирая,
в полубреду цар апая пальцами стену, произнес: «Уходит
ста рая гва рдия».
Между тем их дети крепко вросли в московскую почву,
один из них даже стал заместителем н аркома, и его отец
считался в дедушкином кружке самым левым. Он приезжал
на служебном а втомобиле сына и сердился, когда другие
за ка рточной игрой поругивали нынешние времена и поряд­
ки. Словно желая перевоспитать своих сверстников в но­
вом духе, он р а ссказывал им о пользе и ндустри ализации
и о том, к акая это замечательная вещь - метро, которое
сейч а с строят в Москве : «Это чудо, это настоящее чудо! " »
В спыхи вал спор, и бывало, что, распалившись, старик
уходил, громко хлопая дверью, но через несколько дней
вновь появлялся, усажи вался з а стол, тасовал карты, и
все начиналось сначал а " .
П ризн аться, мне всех этих стариков было немного жаль,
и жаль было тот город, кото рый без них казался мне по­
кинутым и осиротевши м. Кто жил сейчас здесь? Кто гулял
по дамбе, возле крепости, куда они под руку со своими
женами ходили по вечер а м слушать военную музыку?
Куда это все провалилось ? "
Посте пе нно в нашей семье ( особенно после смерти де­
душ ки и бабушки ) воспомин ания о городе стали стихать,
а затем и вовсе угасли, и когда он, считавшийся в течение
двадцати лет заграницей, поскольку вход.ил в состав Латвии,
вновь стал советским и, следовательно, открытым для бес­
препятственного въезда, ни моя мать, ни мой отец и не по­
думали воспользоваться возможностью навестить эту, не­
когда ст оль дорогую их сердцу землю.
1 74

Уже ничего, никаких следов не осталось: ни железной
вывески, ни визитных карточек, а за годы войны и эваку­
ации побила сь даже вывезенная «из прошлого» фарф оро­
вая по суда с голубыми цветочками, которую при дедуш ке
ставили н а стол в особо торжественных случаях ; от нее
уцелела одна только суповая тарел ка, и теперь ею пользо­
вал и сь каждый день, буднично . . .
- ... Н у , т а к мы вам это у строим,- сказал Сметании,
выслушав суть моей просьбы, и чуть усмехнулся.- У нас
е сть здесь специ алист по всем эти м делам, зубной техник
Миндлин Симо н Абрамович. Я вас сейчас с ним свяжу.
Сметании, не загл ядывая в записную книжку, по памяти
набрал н омер телефона и вызвал Миндлина. Мы договори­
лись встретиться в гостинице завтра.
Миндлин пришел - старик, лет семидесяти, с коричневой
от загара пятнистой лысиной, с закатанными по локоть ру­
кавами спортивной рубахи и почерневшими от работы
пальцам и . Чем-то он был похож на старого амери канского
ф ермера, и у подъезда гостиницы стоял его «кар» - голу­
бая, новая «Волга».
Потом, сидя с ним рядом, я наблюдал, как о н уверенно
водит машину и го ворит, говорит...
Свой город о н хорошо знал, и все его в этом городе
знали, немного побаивались и уважали по разным, очевид­
но, причин ам. Для одних он был и скусный протезист, для
других - лицо, связанное с властями, для третьих - офи­
циально признанная и как бы узаконенная ж е р т в а ф а­
ш и з м а, ветеран гетто, которого «по этом у поводу» даже
за границу посылают, и по телевизору о н выступал с воспо­
ми наниями ...
Он по-хозяйски за глядывал в м а газины, перебрасывался
одним-двумя сло вами с директором или продавцом , и е м у
тут же в ыносили нужную ему вещь; в центральной гостини­
це, носи вшей н азвание «Москва», ему приветливо улыбаласI>
дежурная, а когда он в поисках живых свидетелей при вел
меня в молельный дом, молящиеся тут же смол кли и
обступили его, словно ожидая очередного распоряжения.
Везя меня по городу, о н то и дело останавливал свой
автомобиль и «на м инуту» заскакивал - в суд, в аптеку,
на почту: всюду е му было нужно.
Рассказывать он начал с места в ка рьер, только рва нул
машину, тут же и пошл о без умолку ...
Откровенно сказать, здесь достав ал ось всем. Этих,-1 75

о н ки внул на дом, расположе нный на другой стороне улицы.­
ровно че рез год взяли в крепость, и они там сапожничали,
а потом их убили айсарги. Ну, одного из мерзавцев я в
сорок девятом году на шел, это был Рокпелнис, айсарг,
я его узнал на улице, побежал за ним, задыхаюсь, но до­
гн ал у проходной будки з авода , вызвали милиционера, я
з во ню в Ригу, за местителю министра , при моих связях это
сделать было нетрудно , вся Латвия носит мои челюсти, и
тогда, п р и Уль манисе, и потом, а сейчас я начальнику
ОБХСС сделал нижнюю челюсть, да, так вот, я немедленно
связываюсь с заместителем ми нистра , из Риги выезжают
прокурор, следователь, и Рокпел ниса берут, судят, ему дают
двадцать пять лет ... А теперь мы едем по улице Райниса, что
в а м рассказывать, вы сами видите, это - красота ! До войны
здесь ничего этого не было, все новостройки, а секретарь
горкома у нас замечательный : очень интеллигентный чело­
век, никогда не повысит голоса, никогда не кричит, я был
у него на приеме, так он мне подал пальто ...
Да, так вот, с с ор ок девятого года я их вылавливаю,
у меня за веден целый архив, я имею двести сорок пять кар­
точе к, работаю, конечно, в ко нтакте с органами, а началось
все с того , что я увидел сон. Мне приснились моя жена и
дочь, девочка четырнадцати лет, красавица, я сплю и слы­
шу, как они меня зовут: «Папа, мы приехали, папа, открой! . »
Я кричу, я падаю с кровати, жена страшно испугалась:
«Что с тобой? » Это была моя вторая жена, тоже из гетто,
мы с ней позн акомились после войны, у 11ее тоже все по­
гибл и : дочка, муж . . . Так вот, моя покойная жена (она,
бедная, умерла в прошлом году - столько переживаний,
кто это может выдержать ? ) говорит: «Знаешь что, отправ­
ляйся в Польшу, в Штутгоф, они тебя зовут, разыщи их
м огилу . . » И вы знаете, я добился : через того заместителя
м и нистра получил паспорт, в изу , все в порядке. я еду в
Ш тутгоф и, конечно, ни каких следов не нахожу. Какие сле­
ды? П а мятник, братская могила - вот и все. Но с тех пор
я немного успокоился и начал действовать . . .
Город, п о которому м ы ехали, был зеленым, нешум ным
и о прятным, как в се прибалтийские города. Сейчас его
перестраивали и расширяли: многие улицы были перекопа­
ны - где прокладывали трамвайную линию, где трамвай­
ную линию снимали. В зелени цветов стояли застекленные
кафе новейшего образца. Но Ш ильдеровская улица
( ныне Юрия Гагарин а ) сох ранила свой прежний облик:
.

..

.

1 76

здесь все дома были старые, трехэтажные, и я тут же за­
селил ее в своем воображении людьми из семейного альбома.
Я прямо-таки, можно сказать, у в и д е л моего деда, направ­
л яющегося к себе в банк, с золотой цепочкой на жилете,
в котелке, с палкой, и мою мать - маленькую девочку
с косичками, с бантом, в гимназическом платье, в высоких
зашнурованных ботинках ...
Миндли н тем временем подвел меня к красному кирпич­
r�ому дому и стал рассказывать, что именно из этого дом а
его вместе с женой и дочерью в августе сорок первого года
вывезли в гетто, в крепость, которую нам предстояло теперь
осмотреть.
Я уже говорил, что в детстве об этой крепости, как о б
одной и з примет и достопримечательностей города, слы ш ал
неоднокр атно, и она мне мерещилась в виде какого -то ры­
царского замка. Впрочем, упоми нали ее и в связи с собы­
т иями 1 905 года : как туда ходили демонстрации с красными
флага ми и требовали освободить заключенных.
Вообще эта крепость, построенная в начале прошлого
века для за щиты западных рубежей державы, н икогда,
собстве нно, по своему прямому назначению не использова­
лась. Николай I превратил ее в тюрьму и содержал там де­
кабристов, позже в крепости сидели участники крестьян­
ских бунтов, з атем народовольцы, вслед з а ними социал­
демократы, потом, в годы первой немецкой оккупации, за­
ложники, во времена буржуазной Латвии - коммунисты,
в гитлеровскую оккупацию здесь было гетто ...
- ."И вот собрали нас здесь пятнадцать тысяч чело­
век,- рассказывал Миндлин,- мы лежали на дворе, тес­
нота и жа ра были страшные - август! - к тому же воду
отключили, и люди у мирали от жажды, под палящим солн­
цем. Можете представить себе, какой стоял гвалт, особенно
маленьких детей было жалко. Мы уже и не ждали для себя
ничего, думали, что так и умрем здесь, и вдруг - спасение,
чудо! Приходит офицер, щеголь: «Ordnu ng! Ruhe! П рекра­
тить безобразие! Кто желает, сейчас же будет отправлен
в Пески ( это - дачное место, кто не ездил на лето в Пе­
ски?) - та м мы разместим вас по-человечески».
Конечно же захотели все, начал ась давка , составляются
списки жел ающих, и каждый норовит в этот список попасть,
и уже активисты нашлись, как в любой очереди, чтобы сле­
дить за порядком и чтобы кто-нибудь, не дай бог, не пролез
в список р аньше него". Словом, что вам тут долго расска1 77

зывать, мы в список так и не попали, н ас и еще десять пятнадцать семей о ставили в крепости, а остальных «счаст·
ливчиков» у везли. Вы знаете, куда их увезли? Вы когда·
нибудь быв али в Песках? Там две тысячи пятьсот детей
б ыло р а сстреляно сразу, там все кругом косточки, если на·
чать копать, зем.JJя закричит от ужаса, мы туда с вами обя­
зат ел ьно съездим ... Н о к чему я вам все это говорю? А к то­
му, что этот офицер был сам гебитскомиссар Ш вунг, которо­
му я 1югда -то сделал золотые протезы, и в связи с его делом
меня в позапрошлом году, как с видетеля, посылали в З апад­
ную Ге рма нию. Нет, я действительно считаю, что жизнь
полн а чудес и что никогда заранее нельзя сказать, как и что
куда пове рнется. Ну, вы представляете себе, что было бы со
Ш вунго м , если бы ему тогда в а вгусте 1 94 1 года, кто-нибудь
показал н а меня, шепнул кто-нибудь, что вот этот несчаст­
ный е вр ей, это страшилище из гетто, этот обреченный смерт­
ник, не только не у мрет, а через двадцать пять лет как сви­
детель от Союза Со ветских Социалистических Республик
приедет к ним в Германию, которая, между прочим, будет
совсем не Германия, как была, а что-то немножечко дру­
гое - 3 а п а д н а я Герма ния ( Германскую Демократиче­
скую Ре спублику я не трогаю) - и он, Швунг, будет дро­
жать при мысли, что я их могу опознать и закричать:
«Вот о н ! »
Но тогда н и о н , ни я даже и подумать об этом не мог­
ли, такая это была бы фантазия. Меня оставили в гетто,
и я два года работал у них по специальности. Не хочу
врать: я имел возможно сть кое-как жить и кормить свою
семью, и даже из Риги ко мне приезжали немцы-заказчи­
ки ...
В а м, н аверно, это покажется странным, но в гетто тоже
был а своя жизнь, и люди, которые; все были обречены на
обязательную смерть, занимали различное положение, как
в жизни. Были и низы и верхи, а некоторые были даже
за секречены, н аходились у немце в на секретной работе.
Каждое утро их куда-то увозили, а вечером привозили
обр атно, никто, ко нечно, не зн ал, в чем состоит их служба,
и только я совершенно случайно узнал об одном из них.
Это б ыл владелец галантерей ного магазина Авербух, мой
бывший пациент. Так хотите знать, к е м он работал? Он
б ыл у с п о к а и в а ю щ и м. Он, когда прибывали на вокзал
эш елоны со смертниками, которых тут же, после разгрузки,
в ыводили за город и убивали, стоял на перроне, хорошо оде1 78

тый, в хорошем костюме, выбритый и причесанный, встречал
приезжающих и в месте с другими, выделенными на эту
р аботу, сопровождал людей до самого места казни и, когда
начинались волнения или паника, успокаивал их и говорил :
«Ну что вы волнуетесь? Видите, я такой же еврей, как и вы,
и ничего со мной плохого не сделали , здесь очень сносные
условия, посмотрите на меня и скажите: разве я похож на
жертву? Перестаньте валять дурака и успокойтесь. " » А по­
том, когда их доставляли, он сдавал костюм на склад,
переодевался в свои л охмотья с желтой звездой и ехал
назад, в крепость ... И так каждый день, пока до него самого
не дошла очередь. И вы знаете, этот Авербух не считал,
что он поступает плохо, он считал, что делает хорошо, по­
тому что люди нуждаются в моральной поддержке, а гебитс­
комисса р Ш вунг и комендант гетто Тауберг радовались, что
избегают паники ... Да, так я отвлекся, а вас, наверно, инте­
ресует, что было со мной в За падной Гер м а нии, потому что
вы пиш ете о реваншизме.
Мы приехали в Дортмунд - семь человек. Ну что вам
гово рить: город шикарный, и приняли нас роско шно. Когда
мы ст али р а ссказывать, секрета рша плакал а , а следователь
взялся за голову : «Me in Gott! Боже мой, какие канальи ! .. »
Я говорю: «Зачем вы хватаетесь за голову? Вы лучше ска ­
жите, что будет с этими разбойниками, где они, дайте мне
на них по смотреть, я их узнаю в лицо, а если вы задер­
ж али Тауберта или Ш вунга, то у Ш вунга мои зубы, а уж
если я делал зубы, т о можете быть уверены, что о н носит
их до сих пор, а я свою работу узнаю. . . »
« Nein, nein - нет,- говорят. - Нельзя. Это может по­
меш ать следствию ... » Warum? Почему помешать? Ну,
понятно, это одн а компания, зачем им нужно, чтобы я их
опознавал, достаточно, что они нас вызвали, допросили и
кормили как на убой: пятьдесят марок суточных, это гро­
мадные деньги, помножьте пятьдесят на семь - триста
пятьдесят марок! Мы одел ись с головы до ног . .. «Ну, так
как с н ашим делом ? » - спрашиваем. Следоnатель делает
серьезное лицо : «Kommt Ze it, kommt Rat» - то есть со
временем все будет в порядке . . . Вот уже два года, как м ы
ждем, никакого суда, конечно, нет. Я им написал, н аверно,
тысячи писем, я и в Нью-Йорк писал, в ООН, ответ только
один: следствие продолжается. С каких это пор, спрашивает­
ся, они стали т акими зако нни ками? Какое еще нужно след­
ствие? Или они хотят их всех подвести под а мнистию? Или
1 79

ждут, пока их на нервной почве хватит инфар_кт и тогда
их нельзя уже будет судить как больных? ! Вот о чем вы
должны написать, вот о чем надо бить во все колокола !
Может быть, обр атиться к Сергею Сергеевичу Смирнову?
К Эренбургу? А может быть, Евтушенко может написать
об этом ст ихотво рение? ..
Я и не заметил, как вокруг нас собралось несколько слу­
ш ателе й : лейтенант, два солдата. Когда Миндлин перевел
нако нец дух и стал утирать платком свою лысину, они по­
смотрели на него с сочувствием-, � лейтенант спросил, не
согласится ли Ми ндл ин выступить перед личным составом
н а политза нятиях, поскольку в плане у них есть тема про
неонацизм . . .
В П ески мы ехали п о той самой дамбе, п о которой лю­
били гулять мои дедушка с бабушкой, да и теперь было
много гуляющих, гла вным образом молодежи. Километрах
в пятнадцати от города начинался дачный поселок, тоже
изве стный мне по р ассказам: я и об этих Песках слышал
в детстве.
- Да, здесь всё был и дачи , всё дачи,- сказал Минд­
л и н.- И в а ш и, наверно, тоже сюда выезжали... Здесь
жил и нженер Гли нтерник, здесь - доктор Лурье, здесь адвокат Ратнер... Это вообще золотые места, о собенно
для гипе ртонико в, я вам рекомендую как-нибудь приехать
сюда отдохнуть всей семьей ... Так вот, вы в идите этот памят­
ник? . .
З а по селком в лесу виднелась скульптурная группа.
М индлин остановил машину и, тяжело накл онившись вперед,
словно его подталкивали, подошел к памятнику. Впервые
я подумал о том, как он все-таки :стар.
- Вот куда их привезли.
Он замолчал, переживая все заново.
- В пятьдесят четвертом году я добился, чтобы поста­
вили памятник, это стоило 1немало хлопот, работали архи­
т екторы, местный скульптор, комиссия принимала, но
п амятник мне не нравится. Это что-то не то, это какие-то
богатыри, в идите? Почему нет детей и измученных людей,
каких здесь р асстреливали? Я считаю этот п а мятник не­
уда чным, и, если вы будете п исать, намекните: почему нет
изображения детей?
Тепе рь он внимательно оглядывал местность, поросшую
1 80

густой зеле ной травой, присматри вался к бугоркам, к хол­
микам и свой разгово р вел с ними, одним им понятный . . .
Походи в между холмами, Миндлин вернулся к машине.
Он был чуть подавлен, потерял прежнее расположение духа,
но, усевш ись за PYJlЬ, отдыш ался и, когда мы вновь проезжа ­
л и че рез дачный поселок, снова собрался с силами.
-- Видите эту дачу? - спро сил он, вертя головой .­
Это была моя дача, я ее сам построил до войны, для жены,
для дочки, но потом, чувствую, не могу сюда возвращаться,
хотя дача осталась целехо нькой, и у меня были все докумен­
ты, и свидетели сохранились. И я мог ее получить назад
в любую минуту ... Нет, это было невыносимо, слишком много
было горьких во споминаний . . .
Он снова вернулся к своей одиссее времен оккупации,
как жил в гетто и как однажды, ценой невероятных уси­
лий и огромного подкупа, перебрался с семьей в город,
спр аведл иво полагая, что гетто вскоре будет ликвидировано,
потому что фронт приближался и всем было совершенно
я сно, что немцы уйдут...
- И в от уже спасение было совсем рядом, мы уже ду­
мали, что спа сены, как нас за метила одна негодяйка , н а ш а
бывшая со седка, я н е знаю, что мы ей плохого сдел али.
Она увидела нас н а улице и тут же стал а во весь голос
о р ать, звать полици ю. Я ее, конечно, потом нашел, разоб­
лачил, о н а отсидела лет пять, а сейчас вернулась и живет,
что ей сделается? Это бык, а не же нщина . . . Да, она живет,
а нас тогда схватили и - никаких разговоров, погнали на
вокзал, там формировался эшелон в Штутгоф, в лагерь
смерти. Нас разлучили, растолкали, и вот в этой толчее
я затерялся, выш мыгнул из толпы, сорвал с себя желтые
латкн и окраинными улицами - никто меня не задержи вал,
не до меня иы было, уже а ртиллери я был а слышна совсем
близко - выбрался за город. . .
Миндлин спросил, что бы мы хотели е ще осмотреть:
достопримечательных мест много, за один раз все не успеть,
можно, конечно, посетить музей или пойти отдохнуть в парк
или на старое кладбище, где у Миндл ина похоронена втора я
его жена и где о н поставил е й лучший на в сем кладбище
памятник. С этим кладбищем у него связано одно воспо­
минание о том времени, когда он выбрался из гетто и долго
не мог найти убежища в городе. Тогда он пришел сюда к
ста рику сто рожу с просьбой помочь ему спрятаться или дать
какой-нибудь совет ...
181

- Так вот, этот старичок сторож говорит: «Знаешь,
Симон, у меня есть яд, все равно тебя убьют, прими яд,
и я теб я похороню как человека, а ты мне отдашь за это
свой костюмчик ... Зачем он тебе, если ты все равно будешь
покойник?» Я т огда подумал: может быть, действительно
стоит так сделать? Но потом все-таки не согласился. Умереть
челове к всегда успеет, а жизнь дается всего один раз . . .
Всего один р а з дается человеку жизнь, н о сколько раз хо­
тят ее у н его отобрать! На каждом шагу ! Это ужас !
Кладбище, п о которому м ы шли, было очень старым, со
м ножеством заброшенных и запущенных могил : осколки
ста ринных н адгробий со стерши мися письменами, вросшие в
землю, н апоминал и надолбы. Очевидно, под одним из таких
камней лежал мой пр адед, и от прикосновения к этой земле
м е ня словно током ударило: впервые в жизни я так реально,
физически ощутил связь поколений, величайшее таинство
бытия, связующее предков со мной, а меня - через моих
детей - с неведомыми мне потомками ...
Угадав мои чувства, Миндлин принялся подробно и об­
стояте льно, как экскурсовод, излагать историю здешних фа­
милий, обращаясь то ко мне, то к моим детям. А они стоя­
ли, у сталые от дороги, от р ассказов Миндлина, разомлевшие
от солнца, которое припекало все жарче, и, дергая меня за
рукав, тихонько просили:
- Едем к морю . . .
П рожита длинная, далекая жизнь ...

5

О , фортуна ! Сжалься! ..
На кого н аваливалась чугунная тяжесть молчания? Кому
ведомо это понятие - н е т, за которым зияет огромная пу­
стота? Кто ощущал прикосновение кончика отточенного меча
к самому сердцу? ..
Ло жь и з л оба м иром прав ят.
Со весть душат, правду травят,
м ертв зако н , у бита честь,
н епотребн ых дел не счесть ...

Карл Орф, положивший н а музыку песни, найденные в
м о настыре Бенедиктбейерн, был прежде всего ч и т а т е л е м.
Н е композитор овладел текстом, скорее н аоборот: текст
1 82

за владел ком позитором, заворожил ритмом, музыкально­
стью. Он слышал текст. Видел.
«Carmina Burana» Орфа - сценическая кантата , музы­
кальное действо. Вот описа ние одной из постановок.
В центре колеса, вставленного в огромное готическое
круглое окн о, восседает на троне Фортуна. Хор в мона­
шеских одеяниях ржа во-кирпичного цвета поет песни ваган­
тов. Сцену заполняют бродячие музыканты, школяры, бур­
ши, ми ннезингеры, сельские девушки. В таверне горла нят
п ьяницы. На зеленом лугу кружатся в хороводе влюблен­
ные.
Потом Фортуна выходит из своего колеса, производит
странные мист ические движения : искушает. Все погружает­
с я в нереальный сумеречный свет, как внутри церкви. Де­
вичьи хороводы становятся плясками смерти, сцена в та­
верне - о ргией демонов.
В апо феозе молодые влюбленные пары воссоеди няются :
мистическая, призр ачная свадьб а .
Фигу ра богини любви сменяется фигурой Фортуны.
В мощном финале - то ли скрытая угроза , то ли тор­
ж ество радости".
Шквал о ваций. Дирижер Герберт Караян подним ает
оркестр.
Критика называет кантату гимном радости жизни, хва­
лебной песнью миру. Дело происходит в Берлине в 1 94 1 го­
ду. Отныне кантате неизменно будет сопутствовать успех, ее
назовут бестселлером музыки ХХ века .
Сам Ка рл Орф признается : «С «Carmina Bura na»
н ачин ается собр а ние моих сочинений.
Рихард Штр аус в письме к Орфу писал о «Carmiпa
Burana», что его потрясла «чистота стиля этого произведе­
ния, его безыскусный язык, лишенный какой-либо позы и
ка кой-либо оглядки налево и направо."».
Изменчивая, как и сама фортуна, кантата в разное время
принимала облик то аллегорической мистерии, то ста ринной
придво рной пасторали, то простонародного действа .в духе
баварского крестьянского театра . В 1 975 году в связи с вось­
мидесятилетием Орфа в ФРГ показал и цветной телефильм:
колесо фортуны с одной стороны крутил ангел с белыми
крылья ми, с другой - весь в черном черт. Игра между не­
бом и адом."
Приступая к переводу лирики вагантов, я думал о Карле
Орфе. Этот загадочный старик пережил третий рейх, не став
1 83

ни его барабанщиком, ни б орцом Сопротивления, ни эмиг­
р а нтом (даже внутренним ) .
Е го «Ca rmina Burana» подсказала мне многие интона­
ционные и ритмиче ские ходы.
Об Орфе я знал не так уж много. Не знал, что он живет
в Диссене-н а-Аммерзее, совсем близко от Гаутинга, где я
столько раз бывал и столько р аз имел возможность с ним
встретиться.
Главное, я не знал, что с ним будет связана моя судьба .
Ф ортуна".
Был путаный, л ипкий, дождливо-душный день в Лих­
т енфельзе, когда ко мне явилась С у д ь б а и протянула в
белом конверте небольшое письмо. Оно касалось простей­
ш их л итературных вопросов. Откуда это: «Эх, без креста ! " »
Из к акого стихотворения Пушкина взяты строки : « Я стал
доступе н утешенью, За что на бога мне роптать " . » Кому
принадлежат слов а : «Рожденный ползать - летать не мо­
жет" .»?
В этот день поэтесса Инге Фольденауэр-Лозе и ее муж
адвокат Конрад Ф ольденауэр-Лозе предложили мне поехать
в близлежащий Бамберг.
С н ач ала мы пили кофе у них дома, в просторном, устав­
ленном прекрасными книгами и цветами кабинете, слушали
Моца рта, Орфа . Музыка звучала мощно, отчетливо, как в
концертном зале.
День рыданий, день стенаний,
Нет пред богом оправданий . . .

Моцарт, «Реквием», Lacrimosa " . И вдруг я понял, что
с у д ь б а пришл а, она здесь.
Мировые гении. Создав свои книги, симфонии, картины,
стихи, о ни вручали их человечеству. Все дальнейшее, что
будет с их детищами, зависело уже не от них".
Конрад Ф ольденауэр-Лозе сказал мне, что Карл Орф
живет в Диссене-на-Аммерзее и что встретиться с ним, оче­
в идно, не составит б ольшого труда. А сейчас мы отправимся
в Б амберг " .
Б амберг знаменит, гла вным о бразом, тем, что в нем на
Ш иллерплац, в узком трехэтажном домишке, с 1 808 по 1 8 1 3
год жил Эрнст Теодор Амадей Гофман.
В Ба мберге Гофман вел свой дневник, начатый еще в
Плоцке, в Польше: лаконичные, нервные записи, иногда
знаки. Ч а ще всего изображение рюмки. Неожиданно в днев1 84

нике появилось сочетание букв : К т х. Ими стала завершать­
ся каждая запись. Бывало, что К т х повторялось дважды,
трижды, словно Гофма н заклинал кого-то:
« . . . К т х - К т х! - Ктх ! ! ! ! - возбужден до безумия . . . »
К т х - означало К е т х е н, Кетхен из Гейльбронна, ге­
роиня одноименной пьесы Генриха фон Клейста .
Име нем Кетхен Гофман п р о себя называл Юли а ну Марк,
юную пе вицу, которую он обучал музыке.
О н был ста рше Юльхен на двадцать лет. Е му было трид­
цать пять, ей пятнадцать. Он был женат.
Л юбовь сжигала его, на него находили тяжелые при­
ступы отчаяния, тоски. Он мечтал о самоубийстве. В днев ни­
ке появилось изображение пистолета. Он пишет: « ... я или
застрелю себя, как собаку, или сойду с ума ! .. », « . . . выходов
два: бежать или убить себя . . . »
Это длилось мучительно долго - несколько лет.
Потом появился некий сын коммерсанта.
« ... Я сознаю, что великая мечта обма нула меня ... »
Пото м была драка с пьяным женихом Юльхен.
Потом она все-таки вышла замуж за «проклятого осла­
торгаш а».
П отом Гофман нанес новобрачно й прощальный в изит молодая чета покидает Ба мберг - и - «безразл и чное,
отвратительное и о пустошенное настроение. Удивительно,
что вс е краски как бы исчезли из жизни, и кажется, что
чувство это про никло гораздо глужбе, чем я это представ­
лял. К т х - К т Х».
Это писалось сто шестьдесят шесть лет тому назад
здесь, в Бамберге.
Это я переписал сегодня .
З а н ам и стояла с у д ь б а .
Ф о ртуна, как в представлении «Carmina Burana», вновь
вышла из своего колеса, чтобы приблизиться к нам вплот­
ную.
Дул ветер. На берегу Майна лепились друг к другу изо­
гнутые от времени дом а . Улыбался каменный святой на Ниж­
нем мосту. В городе было что-то фарфоровое, кукольное:
голубые, розовые дома, девочки в б альных платьицах.
Малая Венеция.
Адвокат р ассуждал о причудах судьбы , о Гофмане.
У Гофмана можно найти ключ к Орфу: Крейслер с гитарой;
гениальный и мпров изатор, бродячий музыкант мастер Абра­
хам из «Кота Мурра».
1 85

Адвокат р ассуждал о добре и зле. Он был высок ростом,
кр аси в, о бладал изыс ка нными м анерами. Все у него б ыло
продума но, тщательно отработан каждый жест: наклон го­
ло вы, улыбка. И ногда он надувал губы, задумывался.
- Человек,- говорил он,- не бывает ни абсолютно
добр, ни а б солютно зол. Все беды происходя1: от неосознания
того, что е сть предел желаний, потребностей, от нежелания
себя огр а ничивать и смиренно принимать -- хотя бы в закон­
ных р амках - предписанную тебе участь . ..
Я слушал его с некоторой долей зависти. Ему жилось
так хорошо, так уютно с женой, на которой он был женат
уже тридцать лет, в особняке с с адом, с прекрасной библи­
отекой, с коллекцией редких вин в погребе.
О н продолжал:
- Добро и зло состязаются между собой в высших
сферах духа, наша жизнь - отражение того, что вне нас,
противоборства изначально враждующих между собою сил.
Блаженны кроткие, такие, как князь Мышкин. Блаженны
н и щ ие духом . Не н арушать главных заповедей нравствен­
ности. Но мы нарушаем их на каждом шагу ...
Ровно через месяц Конрад Фольденауэр-Лозе покончил
с с обой. Выстрелом в висок. В своем в инном погребе. Рас­
сказывал и : запутался в долгах ... Какая-то женщина . . .
Н о в этом ли только дело? Дух, жизнь уперлись в стену,
в тупик. И ссякли последние рез ервы радости ...
С Карлом Орфом я увиделся 1 июня 1 979 года , в день,
когда фо ртуна уже вновь вла стно вторглась в мою жизнь . . .
До рога н а Диссен и з Мюнхена больно напоминала Подмо­
сковье, любимые Бубины места. Придорожные ивы, березы.
Тропинка, ведущая в поле. Пыль. Пр игорок. Лесок. И за­
п ахи летние, подмосковные. И поселок дачный . . .
О рф б ыл похож н а старого садовника, большерукий, с
грубыми узловатыми пальцами, земля под ногтями. Стоял,
улыбаясь, то J1 И бт: 1 же н но, то ли с лукавством.
Он с женой Лизелоттой только что вернулся с огорода.
Большой каменный деревенский дом, в котором они жил и ,
был весь окруже н воздел анной землей , огородами, мы бы
сказали - пр иусадебным участко м .
Чай пили тут же перед домом, н а крытай черепичной
крышей террасе . Орф был в белой рубашке с короткими
рукава м и . Чуть всклокоченные седые волосы. Очки. Дере­
в ян н ая трубочка, кото рую он то и дело раскуривал, шаря
руко й по столу в поисках спичек.
1 86

Нет, о н не выглядел моложе своих лет.
Я сказал, что перевел лирику вагантов , хотел бы понять,
чем захватила рукопись «Carmina Burana» его?
О н ответил :
- Л атынью. Она обладает м агической силой вырази­
тельности. Латынь - это Европа. Когда писали по-латыни
в Герма нии, вас могл и понять и в Париже, и в Лондоне.
Он р ассказал, что именно из-за латыни кантату отверга­
ли, пытались запретить: тогда насильственно насаждалось,
вбивалось в головы все только национальное, чисто нем ец­
кое. Кантате помог вырваться из-под запрета и получить
официальное признание лишь счастливый случай.
Было над чем подумать .
В далеком XVI I веке немецкий язык стонал под гнетом
л атыни, задыхался, о возрождении национального языка
мечтали лучшие у мы Германии. В начале 30-х годов ХХ века
Орф искал утешения в латыни , когда на немецком языке
стал кричать Гитлер.
О музыке своей кантаты Орф сказал:
- Она проста. На нее поразитмьно реагируют дети,
о собенно младшие школьники, где-то около семи лет. Когда
их спраши вают, какая музыка им нравится больше всего,
они часто отвечают: Ка рл Орф, «Carm iпa Bura na » . Хочу
в а м призн аться: все «художе ственное», «артистическое»,
«све рхсложное», то, что находит отклик у немногих цените­
л ей, меня не з а нимает нисколько. Но если какая-то вещь
совершенно бесхитростно воспри нимается детьми, то это уже
нечто . . .
Я спросил о его любимых композиторах. Он назва.1 Мон­
теверди и Моцарта. При и мени Моцарта приложил ладонь
к сердцу. Из русских назвал Стравинского. К любимым пи­
с ателям причислил прежде всего Шекспира, а нтичных авто­
ров, Гёльдерлина.
Теперь я понял : ваганты - дети, цыгане - дети, дети Ромео и Джульетта, Офелия - дитя. Гениальное баловство
Моцарта . . .
О, почему ваганты не достались для перевода Пушкину!
Если бы о н знал их! Какие бы это был и переводы ! Какое
бы сча стье!
П ро стодушие есть высшая форма сложности. В непосред­
ственности таится высшая мудрость". Случайно ли к прит­
че, к сказке, к детской почти л итературе тянуло сложней­
ших писателей мира, философов?
1 87

. . . на этом св е те
все народы - божьи дети . . .

В м и ре Орф известен более всего как педагог, подарив­
ш ий школе и детскому саду универсальную систему худо­
жестве нного воспитания ( через песню, танец, игру в театр,
поэзию) . Он собрал, издал - вместе с музыкой - пятитом­
ную а нтологию детской и фольклорной поэзии.
Это шло от его собственного детства: от кукольного теат­
ра, от уличных представлений, от песен бродячих шар м а н­
щ иков, о т пышных похоронных и свадебных процессий на
улицах ста рого Мюнхен а, от баварских осенних праздников,
от бава рского на речия.
Сейч а с, подни маясь со мной в каби нет, на второй этаж
своего до ма , Орф говорил о незамутненном народном на­
чале, об отвращении к моде.
-- 5I внушаю молодым композиторам: не старайтесь
быть слишком современными, и наче вы быстро устареете . . .
Н езамутненность, наивность в искусстве, примитив зона особой опасности. Идешь как по ка нату. Если сорвешь­
ся - рухнешь в пошлость, в дешевку. Подлинно великое,
высочайшее всегда на гра ни, на волоске от дешевки и
пошло сти. Важно не переступить эту грань. Но как трудно
этой грани достичь ! ..
В кабинете Орфа все было из грубого дерева, все нена­
р очито простое, даже большой черный рояль, за которым
сочинялась «Carm ina Burana», б ыл неполированным ... Мно­
жество книг, нот ... Ка ртина, подаренная Орфу Кандинским ...
Некогда встречались два друга : Ка рл Орф и выдающий­
ся фольклорист профессор Курт Хубер. Они работали
вместе: отби рали народные песни, пытались восстановить
их иско нное звуча ние. Иногда они садились за рояль - то
Орф, то Хубер, играли цвифахеры (баварские танцы с пере­
ме нным ритмо м ) . За дверью, затаив двхание, стояла при­
слуга , слуш ала. Она б ыла родом из Баварии, это были
песни ее родины.
Профессор Курт Хубер стоял во главе тайной антифа­
ш и стской группы в Мюнхенском уни верситете, его перу
принадлежат листовки « Белой Розы», его казнили на эшафо­
те. Карл Орф б ыл официально признанным ком позитором,­
во всяком случае, его не трогали, позволяли работать.
Памяти друга Орф посвятил свою музыкальную драму
« Бернауэрин»: бесчеловечной силе несправедливости про­
т и во стоят любо вь, скорбь, упова ние на высшее милосердие . . .
1 88

Сейча с, в этом каби нете, мне хотелось задать Орфу
вопрос, который непрестанно занимал меня с тех пор, как я
соприкоснулся с явлением Орфа, да и не только Орфа, с
вага нтами : может ли человек творить, создавать мелодии
радости, когда кругом свирепствует тер рор, в царстве не­
воли?
Что такое сопротивление? Есть разные виды сопротивле­
ния . Сила сопротивления - сопротивление силой. Но б ыло
и сопротивление слабостью: неспособностью, невозможно­
стью уча ствовать в насили и . Само й попыткой выжить,
когда тебе полагается умереть. Невозможностью не дум ать,
когда тебе думать не пол агается. П опыткой знать, когда на
тебя на вали вается незнание. Попыткой протащить радость
и просветле ние в зону отчаяния и смерти . Так ли это? ..
Я спрашивал, Орф, чуть печально улыбаясь, кивал то ли
из вежливости, то ли в ответ сво и м собственным мыслям . . .
Я, р азу меется, без труда ответил н а простые вопросы,
поставленные мне в письме в белом конверте: «Эх, без
креста!» взято из «Двенадцати» Блока ; «Рожденный пол­
зать - летать не может»,- из «Песни о Соколе» Горького.
Строки Пушкина - отрывок из стихотворения «Птичка».
Письмо прислала какая-то переводчица из Нюрнберга :
ей нужны были цитаты к роману .. .
6

В Нюрнберге я поселился в отеле «Вердехоф» на ули це
Рам.
О на пришл а в «Вердехоф », высокая, чуть грузная; под­
нималась по лестнице в белых, в ышедших из м оды сабо на
пробковой толстой подошве, в толстых шерстяных носках.
Она переводила с русского прозу, была русского проис­
хождения, родилась, однако, в Германии, в глухом, ночном
Нюрнбе рге, когда 1 945 год уже уперся в декабрь.
У н ее было большое о круглое русское лицо, только гри­
маска немецкая: линия рта, измененная немецким произно­
ш ением. Пухлые бледные губы. По-русски она говорила слег­
ка шепе ля вя, пришепетывая немного. Звали ее Ната ш а .
В зале Высшей н ародной ш колы я читал своих вага нтов
и «Мужицкую серенаду» Ш иллер а, поднял глаза : в самом
верхнем ряду озорной улыбкой вспыхнуло молодое женское
лицо.
1 89

И вот теперь о на была здесь.
В тесном гостиничном номере стояло всего одно кресло.
О н а присела на кро вать, в длинной до пола кра сной юбке.
Мы собирались говорить о том, как переводить цитаты к
рома ну, о технике перевода.
Я смотрел на нее.
У нее были прямые стриженые волосы. Серьезное, тро­
нутое печалью л ицо. Держа в красивых полных пальцах
черный мундштук, о н а курила ровными медленными затяж­
ка ми и вс я олицетворяла собой спокойствие, неторопливость.
О н а р а ссказала , что живет с другом, студентом-соци­
ологом, который вскоре собирается уехать на три месяца
в Новую Гвинею. Это ее страшит. Более всего ее страшит
незащище нность.
Я запо мнил : несколько р аз она произнесла слово «страх».
В то время я еще был обложен пустотой, утром, просы­
паясь, в ыходил из сна в пустоту, плыл в невесомости . Jvlнe
показалось, нас что-то роднит; я протянул ей свои записи . . .
Минувший 1 978 год, который начался болезнью Бубы,
а зате м, в своем зените, в июне, рухнул в небытие, в ее
смерть, когда она лежала в гробу, повязанная коричневой
косынкой, которую когда-то накидывала себе на плечи.­
этот год обвала заканчивался необычайными для Москвы
морозам и : минус сорок два градуса. В кабинете моем было
и днем темно от н амерзшего на стекла в два пальца толщи­
ной серого льда . Все выме рло, вымерзло. Улицы Москвы бы­
л и пустынны. На кухне синими венчиками горели, грели все
четыре газовые конфорки , шло искусственное тепло, я жал­
ся к плите, писал про Грифиуса. Затем наступил 1 979 год.
В квартиру входили, выходили женские фигуры, сейчас по ­
чти не помню их лиц.
Были истерические п исьма, лихорадочные ожидания на
аэродромах,
проводы. была беспомощность, была слабость.
Бь!ла безобра З ная, оскорбительная для нормального чело­
века суета . Испыта ние смертью я выдерживал не самым
достойным образом. Убегал от нее , спасался, хотел юркнуть
в жизнь. Но жизнь не принимала меня, отталкивала, воз­
вращала за тот по рог, за 1 9 июня 1 978 года, за ту грань.
Чем дольше шло время, тем сильнее охватывал меня ди ­
кий страх перед жизнью, перед всесильной и неумолимой
отреза нностью от всего, именуемой одиночеством. И тяжело,
грузно, грустно оседал на дно души истерзанный смертью
образ Бубы . . .
1 90

Я наблюдал за тем, как Наташа рассеянно, в идимо не
совсем понимая, что к чему, читает мои записи, и привычно,
чтобы как-то заполнить окружавшую меня пустоту, потянул­
ся к ней,- обреченный на безнадежность, я жил маленьким и
надеждам и : н а минутное утоление боли, на лучик света. О н а
смотрела н а меня с досадой и состраданием , которым можно
было во спользоваться. Я у своил и это.
Она был а мила мне. Нет, она была дорога мне! Луч и к
света не должен был п огаснуть - сейчас это было б ы невы­
носимо ! ..
Говорившая по-русски почти безупречно, о на сказала
вдруг с неожиданно р езким н емецким акцентом : «Ты гнешь
меня, как металл ! »
М ы расстались в шестом часу утра.
Что ты скажешь другу?
- Скажу, что была у тебя.
- Зачем? Не лучше ли придумать что-нибудь?
О на покачала головой:
- За все надо ш�атить ...
Я недоумевал. Едва ли нам предстояло когда-либо снова
встретиться. З а втра я должен был уехать в Эрланген, оттуда
в Аугсбург и в Мюнхен, затем вернуться в Москву. Поспе­
ш н ая откровенность могла бы только огорчить близкого ей
человека, причинить неприятности ей самой.
- Иногда,- убеждал я ее, - мы вынуждены прибегать
к святой лжи. Мог ли я, например, открыть своей жене, что
у нее рак, что она обречена ? Конечно же, я все скрыл ...
Глядя мне строго в глаза, она сказала :
- Зачем т ы это сделал? Человек имеет право знать
правду, в том числе и о собственной смерти. Зачем ты лишил
ее этой возможности? ..
Я проводил ее к выходу. Мы попроща.rшсь.
Она села в свой крохотный серый студенч еский «рено».
Махнула рукой. Еще одно проща ние".
В девять утра я звонил по телефону - успел записать
номер.
Звонил и из Эрлангена. И из Аугсбурга.
Выступая н а вечерах поэз1ш, я теперь непременно вклю­
чал в свой репертуар « Колесо Фортуны» : впервые за много
месяцев ощутил в себе какое-то движение . . .
Наконец она позвонила сама : в Мюнхене мы можем
провести три дня в месте в квартире ее подруги, котора я
уехала в отпуск.
191

. . . Трое суток я прожил на ничьей земле. Не было для меня
Мюнхена, изныва вшего от июньской жары, окна были за­
крыты снаружи плотными жалюзи , солнце не проникало в
дом, и только на башне соседней церкви то и дело бил,
б ил колокол : первый день, второй день, третий ...
Были эти три дня как долгая совместная жизнь : с острой
влюбленностью, с узнаванием, с отталкиванием , со своим
б ыто м , с при вязанностью, н аконец, с разлукой . ..
На ее жизнь легло много слоев. В самом начале было
гетто для перемещенных лиц в захолустном Форхгейме,
раннее русское детство среди ненавистных и ненавидящих.
Отец пел в эмигр а нтском казачьем хоре. Мать ... Что она
могл а сказать о своей матери ? Это была краси вая черново­
ло сая молодая женщина с глазами, горящими безумным
о гнем. З а помнились пылкие м атери нские ласки, запомнилось
и другое: как мать волокла ее в темные комнаты, запирала,
больно стегала прыгалками, иногда пыталась душить. Ната­
ше не и сполнилось и десяти лет, когда мать покончила с
с обой: осенью, в октябре, н очью утопилась в реке.
На этом русское детство кончилось, началось немецкое:
вместе с младшей сестрой отец отдал ее в католический
монастырский пансион.
Р а спо ряже нием архиепископа Бамбергского ей, право­
сла вной, было разрешено причащаться и исповедоваться по
католиче скому обряду. Считалось, что это большая удача :
ее как бы уравнивали с детьми-немцами. Она переставала
б ыть изгоем. Жадно, доверчи во потянулась к катол ическому
н е м е ц к о м у богослужению. В гимназии каждый урок
начинался с молитвы. В пансионе Наташа провела шесть
лет, испыта в жестокое разоча рование. Она так и осталась
чужой дл я воспитанниц, для учителей, для монахинь. Когда
у де вочек что-ли бо пропадало, подозрение в краже неизмен­
но падало на нее. Во время потасовок ей доставалось боль­
ше других.
О н а вернулась в Форхгейм к отцу, перевелась в тамош­
нюю гим н азию, в вось мой кл асс.
Отец был мрачный, нелюдимый человек. Словно из
камня. Со своими дочерьми он почти не общался. Наташа
так и не узн ала, каким образом ее родители очутились во
время войны в Германии, как жили в России .
Ей и сполнилось шестнадцать лет. О н а была влюблена
в своего соученика Гюнтера. Отец знал об этом. Однажды
поздно вечером он вошел к ней в комнату, присел на кровать,
1 92

упершись рукой в стену, наклонился, дыша в инным пере­
га ром:
- А ну, подви нься !
Она оцепенела от ужаса .
Отец помолчал, подождал. Потом упрекнул угрюмо:
- А Гюнтера бы пустила ...
И пош ел шатаясь.
Теперь он доживаJI свой век в доме дJiя престареJiых.
Е му было 79 лет. Наташа навещала его раз в неделю.
Она заботилась о нем и страшилась за его жизнь.
Н о тогда, вскоре после того вечера, она ушла из дом а ,
бросила ги мназию, поступила телефонисткой н а бумажную
фабрику. Жила в крайней бедности, иногда го л одала.
Через два года она вышл а замуж.
Робе рт, высокий плотный австриец, был на десять лет
старше ее. Он возглавлял на американской фирме отдел
продажи компьютеров для текстильных предприятий. Е го ,
многоопытного, изощренного мужчину, п ривлекла в ней мо­
настырская наивность, детскость. Впоследствии, в течение
всей их совместной жизни, он подавлял ее своим превос­
ходством - до физического отвращения, до рвоты .
Робе рт ввел ее в дом своих родителей, где все дыш ало
приторным, кондитерским венским уютом. Отец, бывший
гаулейтер крупного австрийского города, был теперь худож­
ник, искусно рисовал лошадей . Мать была чем-то вроде це­
лительницы, к ней приходили п ациенты, которых она лечила
с помощью божьего слова . Семья принадлежала к рел иги­
озной се кте « Кристьен сайнс» ( «Христианская наука » ) .
Они не призна вали медицины. Материя - всего лишь гре­
ховное воображение духа . Всякая болезнь е сть боле�нь
воображения. Если исцелить впавшее в грех вообра.же ние,
исцелится и плоть. Они были фанатично религиозны. Точно
так же как в прошлом фанатично преданы нацистской идее.
Н ет, это была не просто семья: целый клан, множество
родстве нников. С недоумением смотрели о ни на о рганичес­
ки чуждое им существо. Мать говорила отцу:
- Мезальянсная с итуация. Впрочем, если Роберт так
настаи вает, что ж . . .
Приходили гости. Отец Роберта целов ал дама м ручки,
шутил :
- Целую ручку, целую ножку, готов поцеловать весь
а нсамбль! . .
Кем б ыли для нее эти люди ? Ее отвращали и х мелоч7

JI . Гиизбурr

1 93

ность, узость, тупой фанатизм . Но вновь перед ней открылась
возможность выйти из числа отверженных. Стать, как она
сама выразилась, легальным человеком , за кон ным членом
общества, в котором о н а жил а, получить как бы офици аль­
ное право на существов а ние. Кроме того , замужество давало
ей возможность без лишних формальностей приобрести на­
ко нец гражданство.
Робе рт преуспева.11. Они сняли большую дорогую квар­
тиру в Мюнхене. Ездил и на двух «мерседесах» . Арендовали
ле сной участок, где Роберт охотился на оленей.
П о степенно она превращалась в молодую немецкую
буржуазную даму.
Оконч и в и нститут и ностр анных языков, она стала дипло­
мированной пе реводчицей с русского. Это открывало широ­
кие перспективы. Она начала за ниматься высокооплачивае­
м ы м и техническими переводам и , сопровождать в ажные офи­
циальные делегации в Москву. . . Можно было подумать, что
о на вся отдается новой, сладостной жизни.
На самом деле о н а эту жизнь ненавидела. В озможно,
оттого, что олицетворением этой жизни был Роберт.
В 1 973 году они разошлись . ..
И менно в ту пору у нее появился друг. Тот студент­
социолог. Она вновь резко меняла среду. Молодые идеа­
л и сты - так, что л и , их назвать? - презирали мещанское
благополучие, житейскую упорядоченность, сытость. Они
поселились в к о м м у н е - две молодые пары сообща вели
хоз:�йство , сообща занимались политической небезопасной
р аботой . . . В коммуне-общежитии попахивало революцион­
н ой бо рьбой. И о стрыми приправами. Впрочем, и на самом
деле часто готовили азиатские блюда: китайские, индийские.
Наташа получал а заказы на перевод от крупных фирм;
иногда часть гонорара шла по извилистым путям в Бан­
гл адеш, на Цейлон, н Лати нскую Америку. Она внушала
себе: «Мы процветаем за счет того, что грабим их».
В ком муне она поверила, что наконец-то нашл а себя.
В пе рвые ее принимали не как чужую, а как товарища . Она
была среди ровесников, среди своих. Жить было просто и
весело. Так могло продолжаться долго ... Но вскоре в нее
стало вползать неясное чувство тревоги. Неуверенности.
Беспричинн ого страха. Почва уходила из-под ног. Казалось,
о на теряет способность ходить, видеть, слышать, дышать.
Потом, как из небытия, выплыло л ицо психиатра ...
Наташ а показал а мне записи, сделанные ею в те дни:
1 94

«Я могу подняться н аверх л ишь после того, как опущусь
на самый низ. А до него мне еще далеко».
«Я спрашиваю себя, почему последние крохи жизни до
сих пор ме ня не покинули? Рушится все, и только я е ще
живу. Болезнь моя в том, что я не могу умереть».
«Быть чужестр анцем - это как быть инвалидо м . Л юди
смотрят на тебя то ли как на выродка , то ли как на экзо­
тическую диковину».
Психоанализ занял три года .
Считалось, что теперь она здорова: может работать,
жить. Она у спешно перевел а два романа, стала писать свою
прозу. Может быть, в ее жизни начинается новая полоса?
Я слушал Наташу, и у меня перехватывало дыха ние от
необычности ее судьбы, от присутствия фортуны. Нет, я знаю,
что делать ! Она станет моей женой ! Мы вместе уедем в
Москву! Преодолеем все трудности, сдвинем чугунные горы !
Нас связывает работа, л юбовь". Все созда но для нашей
муки и для нашего счастья, все вело нас друг к другу : ее
судьба , моя судьба ...
Я выпалил ей все это, она, подум ав, о тветила :
- Научись сперва жить один. Потом тебе станет л егче".
Я предст авил себе свое возвращение в свой дом, где за
год все стало мертвым : мебель, книги, где умерла на кухне
посуда.
Медл енно, безнадежно тащился поезд. По Ф ранконии.
По Ш вабии. Вдоль равнодушного, сейчас мне совершенно
чужого водного простора , именуемого Рейном.
Зажатый между вокзальными сооружениями, в ысился
Кельнский собо р. У самого его подножья змеями извивались
рельсы.
Пыхтел, работал Рур.
Кончался де нь".
Нако нец поезд приполз на раскаленный от июльского
зноя московский перро н.
В летней пустынной Москве вновь обвол акивала меня пу­
стота.
И те же, как после смерти Бубы, утренние пробужде­
ния: из сна - в пустоту.
И - сухие, бессмысленные, мучительные дни-километры.
:жизнь во мне отмирала. Я терял ощущение ее вкуса,
цвета.
Что страшнее : осознание безнадежности или пытка
",)
надеждои . ..
u

7*

1 95

В ысоко в небе, между домами, ясно светила луна. Я по­
вто рял слов а Маяковского из его предсмертной записки :
«Это не способ, другим не советую, но у меня выходов нет».
Повторял Есенина:
В зел еный вечер под окном
На рукаве своем повешусь ...

От осозна ния этой в озможности вдруг стало чуть легче ...
Л унный лик ф ортуны изменчив. На этот раз она обитала
по соседству с Наташей, в одном с ней доме, в Нюрнберге,
на улице Нибелунгов. Фортуна была изображена на листе
ф а неры: уве личенная копия рисунка, которым открывается
сборник песен вага нтов «Ca rm ina Bura na».
Слепая судьба с непроницаемым лицо м .
Сейч а с ей было угодно, чтобы я и з Москвы вновь, почти
неожиданно, перенесся в Нюр нберг.
В одном доме с Н аташей, прямо под ней, в первом этаже
обосновались молодые музыканты - групп а «Раввива » : два
молодых человека и девушка.
Они и сполняли песни вага нтов на первозданный мотив.
Музыка Орфа казалась им слишком изысканной. Они стре­
мились к естеству; и згото вили старинные и нструменты:
колокольцы, колесную л и ру, портатив, трумшейт -- длин­
ную, несуразную предшественни цу скрипки.
В пе рв ые я узнал, что вага нты представляли собой некое
подобие музыкальных групп. В музыке отчетливо услышал
восточные мелодии , з анесенные в Европу из арабских земель
кре стоносца ми.
Я встретился с озорной песней, которую когда-то пере­
водил : так н азываемый макаронический стих, где строки,
написанные на средневерхненемецком языке, потешно пере­
межались латинскими .
Девушка надела на голову венок, оди н из м олодых лю­
дей - серую шляпу с пером , другой - малиновую маги ­
стерскую шапочку, укрепил на колене ремешок с бубенчи­
ками.
Я скромной девушкой бы ла,­

н ачала девушка по-нем ецки .
Вирго ду м фл орежам,-

п одтвердил н а л атыни юноша в серой шляпе.
Нежна, приветл ива, м ил а , 196

с вызо вом пропел а девушка.
Омнибус плацеба м,-

важно добавил юноша.
Все это было удивител ьно .
Удивительней всего было, что рядом со мной сидела На­
таша.
Она улыбалась.
Не сколько дней тому н азад о на встретила меня на аэрод­
роме во Франкфурте. Самолет прилетел с опозданием, мы
не сразу н ашли друг друга , метались, наконец в толпе я
увидел ее то ли р а стерянное, то ли удивленное л ицо. Потом,
спотыкаясь, роняя чемоданы, я запихивал свой багаж в ее
маш ину.
Сейча с я о сваивался в ее кв артире на улице Нибелун го в .
Стра нная это б ыл а кварти ра: коленчатый дли нный кори­
дор, ведущий в комн аты-тупики. Темень. На полу, в спаль­
не,-- постель, плоские подушки, плоские негреющие одеял а ,
сбитые в комок. И з темноты проступ али очертания предме­
то в: нелепый комод, н а котором стояла огромная, сгоревшая
н аполо вину свеча, громадный сундук. По обе стороны ш и ­
рокого пороло нового матраца стояли две л а м п ы : металличе­
ские ко нструкции с движущимися металлически ми абажу­
рами.
Ве ликое множество пл акатов, а фиш украшало стены.
Это носило чуть иронический оттенок: как б ы демонстра ция ми ровой глупости и несбывшихся всемирных надежд от первой, в стиле « модерн», р екламы кока -колы , выпол нен­
ной на зе ркале, до политических лубочных плакатов начала
20-х годов".
Но чувствовалось и иное - следы политических привя­
за нностей. И следы путешествий: матрешки из Москвы ,
маски , привезенные с Цейлон а. В кабинете на гвозде висе­
ло замысловатое мучное издел ие в виде серпа и молота,
купле нное в булочной в глухой греческой деревушке.
Вообще дом отличался бесчисленным количеством пред­
метов, которые в беспорядке громоздились повсюду. Здесь
как бы мстили вещам за их назойливое всевластие. Однаж­
ды я, к своему удивлению, о щутил, как н а меня наседают,
н а валиваются предметы : бутЬLnи, бутылки, пластиковые
пакеты, тюбики. Каждый день почта приносил а горы макула­
туры в виде сорокаполо сных газет, рекламных приложений,
инфо рмационных бюллетеней, проспектов. Могло показать1 97

ся, что гига нтское число множительных аппаратов, прак­
тич е ски доступных каждому человеку, только затем и вы­
брасывает из себя тысячи тонн печатной продукции, чтобы
подчи нить себе чело века.
Как-то у подъезда остановился черный, с тем но -лиловы­
ми поло сами, похожий на катафалк, Наташин микроавто­
бус: из путешествия в Алжир возвр атились ее соседи студе н r ы-социологи . Попросить на дnа, па три месяца мы�ро�
а втобус было в этих !(ругах д:::л он настолько простым, как
е сли бы речь шла, допустим, о пишущей машинке. Даже
незн акомый человек, есл и он с в о й, мог бы попросить о
такой же примерно услуге. Ему бы ответили неизменны м :
«О'кей! » . . .
Это б ыла продума нная, рационально обоснованная фор­
ма протеста, преодоления замкнутости, изоляции людей друг
от друга , собственничества".
На н еубр анной темной кухне сидели, в два ч аса дня
за втр акали юноша с шевелюрой и бородой Карла Маркса,
в линялых голу бых джи нсах, босой, и его подруга, глаза­
стая, н е казистая, в мятой пижа ме, поджав под себя ноги.
Увидев меня, они мотнули головами, не выказав ни малей­
шего удивления, и молча подвинули мне ча шку кофе. Здесь
п р и выкли видеть незн акомых людей ".
Все время я проводил с Наташей: мы вместе работали,
читали. Вначале она сладостно наки нулась на мои пере­
воды, слушала мои рассказы о московской жизни, о литера­
турной московской среде.
Однажды она сказала :
- Т ы открываешь мне ту неизвестную родину, о т отсут­
стви я которой я заболел а " .
Мы нелегко пробивались друг к другу. Самым трудным
для н ас было найти общий язык.
Она требоnал а полного доверия к себе, молотком логики
разби вала окамепе:ашие стереотипы в себе, во мне. Л юбой
по рыв, по ступок она подвергала жестокому анализу, ставила
под контроль рассудка. Потом на нее находили слабость,
жало сть.
П о рой она испытывала ко мне острую неприязнь:
- Ты барахтаешься в мутном болоте эмоций". Боишься
прозрачной воды логики ...
И о на же мне жаловалась на эмоциональную немощь
окруж а вш их ее людей , на мертвую целесообразность, стан­
дартизацию жизни.
1 98

Н икакого р ешения н а будущее мы принять не могли.
О но то пр иближалось к нам вплотную, то отодвигалось в
не доступную ни гл азу, ни разуму даль.
Я стал присм а три ваться к жизни молодых «левых».
П ож алуй, о сновным их стремлением было все осмыслить,
р азложить на составные части, найти для всего четкое, науч­
ное определение, в том числе и для собственных поступков.
Может быть, поэтому социология, политическая экономия,
психология за нимали их куда больше, чем «неточная» худо­
жестве ннап литерату ра . Здесь почти не читали и не знали
поэтов, в разговорах редко возникали имена писателей,
названия книг. Кла ссики, мировые и немецкие, для них почти
не существовали. Зато часами обсуждались зара нее, за два,
за три месяца, на меченные темы: «Страх при ка питализме»,
«Униве рситетская политика с точки зрения неомарксизма»,
«Загрязнение среды и потреб ительское общество».
Они отве ргали пошлые условности мещанской жизни,
наприме р «узы брака», подменив их своими, новыми стерео­
типами. Они не призна вали ни а вторитета церкви, ни автори ­
тета государства, но зачастую оказывались под властью
со всем иного автор!пета : какой-либо полити ческой фигуры,
а то и вр ача-психоаналитика , который все чаще заменял
им исповедника. Им была ненавистна мещанска я чувстви­
тельность, но сами ош1 могли предаться необузданной, дохо­
дящей до и сступления чувственности . Им отвратительны
был и ма ссовые, мещански-ком мерческие с их точки зрения,
празднества, все эти карнавалы, народные пивные гульби­
ща, они веселились по-своему, но, как мне казалось, даже
на их весе.'IИе лежаJ1 оттенок о бдум анной раскованности,
рассчитанного распутства.
Русское лицо Наташи здесь, в Нюрнберге, среди одних
толь ко чужих лиц было родным . Более того, ее пребыва ние
в тисках этой жизни казалось мне проти воестественным,
словно ее сиJюй вырвали когда-то из той природы, которой
о на изначально принадлежала и справедливо должна была
бы принадлежать. Словно ее поместили в некую машину,
которая тридцать четыре года насиловала ее психи ку, лома­
ла ее внутреннюю структуру, пытаясь подчинить ее законам
своего движе ния. И все же не смогла изменить ее до конца.
И то, что оставалось в ней русского, было в ней главным.
Я понял это, когда она при мне перевела стихи Ахматовой
и Есенина. Не зная ни их творчества, ни их биографий,
о на уловила царскосельскую осанку Ахм а то вой, отчаянный
1 99

е сенинский жест и все это выразила в немецких стихах,
внутренне удивительно русских ...
Ме ня то мила потребность в ы з в о л и т ь ее отсюда,
о н а это понимала и то благодарно шла навстречу моему
стремлению, то изощренно ему противилась.
Случило сь, что нам пришл ось разлучиться всего на четы­
ре дня. Но и этих четырех дней было достаточно, чтобы на
ее р усской р ечи р езко проступил немецкий акцент. На мгно­
ве ние я ощутил в себе чуть ли не биологическую ненависть
к языку, еще недавно столь мне близкому.
Н овыми глазами смотрел я на Нюрнберг, который преж­
де был для меня всего лишь исторической достопримеча­
тельностью : город Дюр ера, Ганса Сакса, гитлеровских
п а ртайтаго в и Международного военного трибунала. Меня
не занимали больше ни знаменитая средневековая крепость,
ни «Золотой колодец» на Рыночной площади . П ередо мной
б ыли безликие прямые улицы с темными дом а ми в алюми­
ниевых строит ельных лесах, фабричные здания, сутоло­
ка возле бесчисленных магазинов, громыхающие бежевые
трамваи, несущие большие белые цифры на черных таблич­
ках : большой мрачный город, в котором была заточена
ее жизнь ".
Изредка м ы совершали прогулки . Взявшись за руки,
бл аж енно бродили однажды по парку. Шли по бетонной
дор ожке - парк был р асположен на территории бывшего
«па ртайтагеленде». Мы посмотрели на небо : над мертвым
ч е рным стадионом висели клочья зарева - разодранное
в кровь небо.
В сумерках, под деревом, Наташа небрежно выронила
из рук ключи от машины. Пото м мы долго и скали их в
тем ной траве, жгли списки ".
Нет, чувство неприкаянности не остаВJ1Яло меня : можно
ли, прожи в жизнь, вернуться в юность, восстановить прер­
ва вшуюся навсегда связь времен? Можно ли повернуть
р еку жизни вспять, к своим и стокам ? "
Надвигала сь глубокая осе нь, ветер швырял в спину
оха п ки листьев. Брел п о дорогам, кутаясь в дырявый плащ,
старый вагант:
До чего ж м не, братцы, худо!
Скоро я уйду отсюда
и покину здешний м и р ,
что столь зл обен, гл уп и с и р " .
200

Потом осень сгорела, леса пожаров стали пепелищами,
потом кидало н а с на край отчаяния, с края отчаяния - на
край надежды, бросало друг к другу, потом оттаскивало в
р азные стороны, сводило вновь.
28 декабря 1 979 года дома , в Москве, я доп исывал эту
гла ву. Наташа сидела в столовой, наигрывал а на пианино
немецкие рождественские песни. Я писал о том, как осенью
мы поехали с ней в Форхгейм, в город, в котором она про­
вела свое детство. Писал о том, как молодая немка с рус­
ским лицом, сидя за рулем своего серого студенческого
«рено», гонит машину по ускользающей от меня ночной
дороге.

ВСТР Е Ч И С ШМiJIЛЕРОМ
1

Ш илле р для меня - часть жизни, начало моего пути
и потом, п отом, как то осеннее чудо свершилось ... Р а сскажу
еще, какое чудо . . .
Пока же сдержу слезы и скажу только, что в осеннее
то чудо, в Марбахе, видел я в домике Шиллера под стеклом
больш ое торжественное послание «духовным и светским
вл астям Ма рбаха » от Юбилейного комитета, созданного
в 1 859 году в Москве по случаю шиллеровского столетия ... »
В ся, как принято было говорить, читающая и мысля щая
Россия этот юбилей отмечаJiа ...
И менно в Ма рбахе и приш.ТJ а мне в голову мысль вспом­
нить, что значил Ш иллер для России, почему жарче, довер­
ч и вей, что ли, чем к другим ми ровым классикам, прильнули
к нему русские .IIюди ? Почему, говоря словами Достоевского,
Ш иллер «В душу русскую всосался, клеймо в ней оставил . . . »?
Стал переби р ать в п амяти.
Б аллады Жуковского. Мальчик Лермонтов, увлеченный
переводом «Перчатки». И у Лермонтова же - «Встреча»
( «Н ад м орем кра савица-дева сидит . . . » ) . Пушкинское посла­
ние лицейским друзьям : « Поговорим о буй ных днях Кавка­
за , о ПТиллере, о сла ве, о любви». Шестая rJi aвa «Онегина;;, ,
где в н очь перед дуэлью Ленский «при свечке Шиллера
открыл» и в подр а жа ние Шиллеру написал свое «Куда, ку­
да вы удалились ... » .
Декабристы. Рылеев, слуш а ющий «Гектора и Андро­
маху». Кюхельбекер, который с Шиллером не р асставался
даже в крепости, даже в злосчастном Тобольске. Ну не
перед ликом ли Ш ил.ТJера , не здесь ли, в его доме прочитать,
хотя бы про себя, отч аянные строки последнего стихотво­
рения Кюхельбекера : «Тяжка судьба поэтов всех земель,
но горше всех - певцов моей России ... Бог дал огонь их
202

се рдцу и у му. Д а ! чувства в них восторженны и пылки ;
что ж? их бросают в черную тюрьму, морят морозом без­
н адежной ссылки ... »
К кому же, как не к Шиллеру, взывать? Адвокатом че­
л овечества назвал его Белинский.
П омню, помню ...
«Шиллер ! Благословляю тебя, тебе я обяз а н святы ми
м и нутами начальной молодости» - Герцен.
«Я вызубрил Ш иллер а, говорил и м , бредил им ... » Достое вский.
Тургенев ставил Шиллера как человека и гражда нина
выше Гёте.
Некрасо в в обращении к Шиллеру заклина л : «Наш пад­
ший дух взнеси на высоту!» И у Некрасова в «Подр ажании
Ш иллеру» известная всем формул а : «Строго, отчетливо,
честно, правилу следуй упорно: чтобы словам было тесно,
мыслям - просторно».
Фет в ст ихотворении «Шиллеру» ( «Орел могучих, свет­
лых песен . . . ») восклицал почти по-некрасовски: «Никто так
гордо в свет не верил, никто так стра стно не л юбил ! .. »
Блок в дневнике: «Вершина гум а низма и его кульмина­
ционный пункт - Шиллер ... »
В этом узкогрудом, болезнен ном, пылком молодом чело­
ве ке видели одновременно борца и страдальца. Это он,
в вообр ажении русских, обнажив шпагу, бросался н а о бид­
чиков: « l п tyrannos ! » - и вот уже Несчастливцев в «Лесе»
О стровского пугает помещицу Гурмыжскую м онологом
Карла Моо ра.
Нужны, нужны в ыс окие слова . Нужен пафос. Кто-то
же должен возопить в припадке невыно си мой обиды :
«Люди, люди! По рождение крокодилов ! Ваши слезы вода! Ваши сердца - твердый булат! Поцелуи - ки нжалы
в грудь! » Кто-то же должен восплакать: «Горе, горе мне!
Никто не хочет поддержать мою томящуюся душу! Н и сы­
новей, ни дочери, ни друга ! Только чужие ! » Кто-то же
долже н воззвать: «0, возгорись пла менем , долготерпение
мужа , обернись тигром, кроткий ягненок! » - и повторить
слова Гиппократа : «Чего не исцеляют лекарства, исцеляет
железо ; чего не исцеляет железо, исцеляет огонь» . . .
П исал о «Разбойниках» Лев Толстой :
«Rauber'ы Шиллера оттого мне так нра вились, что
они глубоко истинны и верны. Человек, отнимающий, как
вор или разбойник, труд другого, знает, что он дел ает
203

дурно ; а тот, кто отнимает этот труд признаваемыми об­
ществом законными способами, не признает своей жизни
дурной, и потому этот честный граждани н несравненно ху­
же, ниже разбойника ... »
В ыходила на сцену Малого театра Ермолова - Мария
Стюа рт. То б ыла, как вспоминает одна из мемуаристок, не­
сомненно ш и л л е р о в с к а я Мария: воплощенная красо­
та страдания, героическая смерть, величие сердца, прощаю­
щего в сме ртный час своим врагам. Южин потряс публику
в «до н Ка рлосе». Слова ма ркиза Позы: «Свободу мыслить
дайте, государь ! » - покрыв ались шквалом оваций.
Общество нуждалось в п роповедях. В воскл ицаниях.
В это м : добро - любовь - свобода -- красота - правда ...
Постепенно Ш иллер стал у нас увядать. Вязнуть в ста­
б ильных учебниках, гаснуть в диссертациях. Не припомню
в предвоенные годы новых, ошеломивших кого-либо поста­
новок, почти не тянулись к нему и переводчики . Как-то
пр инято б ыло считать, что он чуть ли не целиком навсегда
за )Куковским, за Тютчевым, за Фетом. За каким-нибудь
Милле ром . . . Ве сь о н там, в XIX веке, в толстых брокгаузо­
вс1шх томах.
В 1 952 году задумали издать первый после войны шил­
л еровский однотомюш. Соста витель (Н. Н. Вильмонт) решил
некоторые старые переводы заменить, и мне, в частности,
было по ручено заново перевести стихотворние «Раздел зем­
ли». Это было мо им первым приобщением к немецкой по­
этическо й классике, и я тщательно готовился к ответствен­
ному делу. Однако первое же четверостишие показало мою
полнейшую беспомощность. По-немецки оно звучало так:
Nehmt !1 i n die \Ve l t ! rief Zct1s von seinen Н бhеп
Den Menschen zu . Nel1mt, sie soll euer sein!
Euch schenk ich s ie zum Erb und ew'gen Lehen Doch te i l t euch bruder l icr1 dare i n.

В самом тексте как будто бы не таилось подвохов, каж­
дая строка был а понятн а :
«Возьм ите землю ( м ир) ! - воскликнул З евс с о своих высот
Л юдям.- Возьм ите, да будет она вашей!
Ее дар ю в ам в наследство и вечное пользование,
Но поделите ее между собой по- братски».

«Nehmt hin d ie Wel t ! » соблазнительно укладывалось в
русское: «Возьмите м и р ! » Правда, оставалось еще семь
204

слогов, в которые нужно было вместить остальную часть
строки : «воскликнул Зевс со своих высот».
П олучалось что-то вроде этого :
«Возьмите м и р ! » - Зевес с высот воскликнул" .

Но тут-то и начались мучения. Строка очень плоха ,
отвр атителен ме ртво-архаичный «Зевес» вместо «Зевс»,
да и «воскликнул» ни с чем не зарифмуешь. Стал перестра и­
вать :
«Возьмите м и р ! » - Зевс как-то молвил л юдям . . .

Тоже очень плохо, тем более что «людям » неизбежно
потянет за собой «будем», которое в да нном случае никак
с текстом не в яжется.
Ча сами сидел я над злополучным четверостишием в
непреодолимом унынии.
«Возьм ите землю!» - м олвил Зевс однажды . ..
« В озьмите земл ю ! » - рек Зевес могучий . ..
Зевс людям говорит: - Возьмите зе млю! ..

Вопреки добрым советам и предостережениям, я не
устоял перед соблазном и в библиотеке отыскал все ранее
существова вшие переводы этого стихотворения. В первом
томе издания Брокгауза и Ефрона перевод Фофанов а :
«Возь м ите м и р! - сказал с высот далеких
Людям Зевес. - Он должен вашим быть.
Владейте им во всех странах широких,
Но только все по- братски разделить».

Нет, это не Ш иллер. ЛюдЯ м, стр ана х, «далеких - широ­
КИХ>> .

Еще хуже перевод безымянного поэта, опубл и кованный
в академическом, с вырванным предисловием, собрании
1 936 года :
«Возьмите мир! - воззвал в благоговенье
С высот Зевес.- Я вам его дарю;
Он в аш , из поколенья в поколенье,
На в ашу братскую сем ью».

В сбо рнике Гослитиздата ( 1 936) помещен перевод А. Ко­
четкова:
«Возьмите м и р! - с величьем неиз м енным
Рек людям Зевс.- Его да рю я в а м .
Пусть будет он наследством в а м и лено м ,
Но братски поделитесь там » .
205

П очему «с величьем неизменным»? У Шиллера этого
нет, и А. Кочетков, видимо, подобно мне, не знал, чем за­
п олнить о ставшиеся семь слогов после сакраментального
восклицания: « Возьмите мир ! »
Уходя дальше в п рошлое, стал я л и стать старые журна­
лы XIX века. В « Русской беседе» за 1 84 1 год - перевод
А. Стр угов щикова. Тот отказался от р ифмы. Да и слова
в ял ые.
Зевес вещал: в оз ь м ите землю , люди,
Возьмите, в а м на вечны времена
Я отдаю со1<ровища зем ные,
ДеJшт�=ся , ка к братья и друзья.

В «Маяке» за 1 842 год нашел перевод И. Крешева.
Здесь уже е сть кое-что, но ритм нарушен, первоначальная
энергия стиха утрачена:
« Возьм ите м и р ! - т а к к людям Зевс гремел
С высот небес.- Он ваш теперь, воз ь м ите!
Дарю его в наследственны й удел;
Н о братскн лишь е го вы разделите! »

Б. Алм азов в журнале « Развлечение» ( 1 859) предложил
такую трактовку:
«Возьм ите м ир ! - он мне не нужен боле.­
Воскликнул Зевс с заоблачных высот.­
Пусть каждый в нем возьмет себе по доле ,
Вл здеет е й из рода в род».

Н ачитавш ись старых переводов, я вновь при нялся за
работу, но теп-=рь к прежним трудностям прибавилась еще
одн а. Неотвязно преследовали меня чужие строки, чужие
решения : «Возьмите мир! -- с величьем неизменным»,
«Возь мите м и р ! - сказал с высот далеких», «Возьмите
мир! - воззвал в благоволенье . .. »
В по�пном отчаянии снова и снова вtrитыва.п:ся и в немец­
кий, непробиваемый т екст". Потом самый текст стал как бы
отбра сывать, предста влять себе карти ну, восстанавлива:гь
происшествие.
Великодуш ный Зевс раздает людям землю. Услышав о
щедром подарке, все от мала до велика спеш ат захватить
свою дол ю : земледелец - ниву, охотник -- леса, купец товары, аббат -- сл адкое вино, король -- мосты и проезжие
дороги, и тол ь ко поэту ничего не достается . Он опоздал .
Пока делили землю, он, погруженный в раздумья, слушал
«гармонию неба», р азговаривал с божеством и забыл о
206

суетных делах. И Зевс, добродушно улыбаясь, ворчит:
«Что делать? Ми р роздан. Уж не мои отныне осень, охота,
рынок». Но выход, оказывается, есть. Зевс предлагает поэту
небо : «Когда б ты ни пришел, оно всегда открыто для тебя . . . »
Дивные стихи ! Гума нные. Сочетание «высокого» и
«низкого», простой разговорной интонации и торжественной
приподнятости. Да и сам Зевс у Ш иллера не далекое, хо­
лодное божество, а веселый хозяи н вселенной , щедро раз­
даривающий людям свои б огатства :
Nehmt hiп die We i t !

Эти слова о н, очевидно, сопровождает широки м
жестом - берите землю, з а бирайте! . . Что, что? Конечно же
не «берите», а «з а б и р а й т е». Как я этого раньше не за­
метил ! Ведь Шиллер пишет не просто: « Nehшt die Welt»
( бе р ите, возьмите м ир ) , а « Nehшt hin», что придает выра­
жению о собый оттенок щедрости, широты, великодушия.
Зевс молвил людя м : «Забирайте землю ! »

И сразу же оформилась строфа :
Зевс м олвил людям: «Забирайте землю !
Ее дарю вам в щедрости своей,
Чтоб вы, в наследство высший дар приемля,
Ка к братья, стали жить на ней » .

Благодаря одному верно угаданному с.лову определи­
лась инто нация всего стихотво р ения, и я , как радист, на­
щупа вший в сумятице эфира нужную волну, уже са м
перешел «на передачу»:
Тут все за суетилось торопливо,
И стар и млад поспешно поднялсп.
Взял земледелец золотую ниву,
Охотник - тем ные леса,
Аббат - вино, купец - товар в продажу,
Ко роль забрал торговые пути,
З а крыл м о сты, везде расставил стражу:
«Торгу еш ь - пошлину плати ! »
А в поздний час издалека явился,
Поту пив взор, задумчивый поэт.
Все роздано. Р аздел земли свершился,
А для поэта - м е ста нет ...

С этого началось мое приобщение к Шиллеру. Я вдруг
ощутил биение его энергичного , живого стиха, которому
в переводе холод и выспренность прямо-таки противопока­
заны.
Однажды мне пришлось вступить в состязание с самим
207

Жуко вским. Речь шла о балладе «Хождение на железный
з а вод», пе реложенной Жуковским в гекзаметрах. Смел ли
я вступить в такое соперничество? Я читал у Кюхельбеке­
р а: «Истинно не знаю, что об этом сказать, однако не под­
лежит никакому сомнению, что с изменением формы пре­
лестной баллады немецкого поэта и характер ее, несмотря
на бл изость перевода, совершенно изменился». И он же
пояснял : «Рифма и рома нтический размер не одни укра ­
шения, а нечто такое, с чем душа моя свыклась с самого
младе нче ства ... »
П р и всем преклонении перед Жуковским, прочитав его
«Суд божий», я отважился на восстановление шиллеров­
ского размера.
У Жуковского :
. . . Там непрестанно о гонь, как будто в адской пучине,
В го рнах пылал, и железо, как лава кипя, клокотало.
День и ночь работники там суетилис ь вкруг горнов,
Пл ам я питая , взвивались вихрями искры; свистали
Стра шно мехи, колесо под водо ю средь брызжущей пены
Тяжко вертелось, и моJют, громко гре м я неу молчно,
Сам как живоii подн11мался и падаJI . . .

В ново м переводе : гр аф - персонаж б аллады -- помчался
в рощу,
. . . где в печи
На жарком пл авятся огне
Подковы и мечи.
Т а м ш�устанно ю руко й
Рабы трудились день-деньской.
Клокочет пла м я, ду ю т парни,
Ка к стеклодувы в стекловарне.
Единство ПJiа мсни и вод
Увидишь в том лесу.
Поток бушу ю щий дает
ВращенLе колесу.
И молоткам немолч ным в лад
Бьет по листу огро м ный млат,
И, разм ягчаемое жцро м ,
)!(елезо гнется под ударо м .

Возможно, мне и удалось восстановить ритм, строфи­
ку, прибл и зи·;ъся к шиллеровской и нтонации, но в свобод­
ном пе реводе-переложении :Ж.уковского какая мощь слова ,
какой гул вечности ! "
Р а ботая впоследствии над новыми переводами Шиллера,
я ча сто задумывался о судьбе с воих далеких предшествен­
ников. Многие из них полностью забыты, и ногда незаслужен208

но. Да и немало ста рых переводов, на которые напластова­
лись последующие, надо бы откопать, прочесть заново. Кто,
например, вспоминает перевод «Песни к радости» Влади ми­
ра Бенедиктова, которому так не повезло в русской крити ке ?
А ведь е г о перевод крепче, свежее, да и внутренне ближе
к Ш иллеру, чем то, что в XIX веке сдел ал Тютчев, а в
ХХ - Л озинский. Или «Мать-убийца» Михаила Милонова.
В 1 827 году, когда вышел его перевод, еще не возбраня­
лось заменять ямб хореем, в наше же время такие воль­
ности редки. Мой перевод «Детоубийцы» ( « D ie Кi ndesmor­
derin») формально точнее:
Слышишь: полночь в колокол забила,
Кончен стрелок кругооборот.
З начит , с богом ! .. В ре м я наступило!
Стражники толпятся у ворот . . .

Но ведь у Милонова -то мо нолог детоубийцы ярче, ис­
ступле нней. Вот она говорит, о безумевшая от ужаса м ать,
прижимая к груди задушенного ею младенца, в миг перед
казнью:
Слышишь? Бьет ужасный час!
Укрепитесь силы!
Вместе к смерти! ищут нас
Брос и ть в ро в м огилы! . .

Пишу это, чувствуя какой-то внутренни й долг п еред
ста рыми переводчиками. Что мы о Еих, собственно, знаем?
Скажем, о Владимире Сергеевиче Печери не ( 1 807- 1 856) .
Ну чем не выдающаяся личность? Поэт, философ, элли­
нист, получи вший образование в Москве и в Берлине. Его
поэ му-ми стерию «Торжество смерти» и спользовал До­
стоевски й в «: Бесах» . Эмигрировал на Запад, в Германии и
в Швейцарии объя вил себя республика нцем, сенсимони­
стом, коммунистом, затем вдруг при нял католичество, стал
монахом, членом иезуитского ордена , в 50-х годах встре­
тился с Герценом, вновь, по собственным словам, обрел
веру в «испо.'Jи нскую демократию». Написал философскую
а втобио1·р<�фию «За могильные записки», революционную
по духу тр<�гедию «Вольдема р». В 1 83 1 году перо Печери­
на выводило строки перевода шиллеровского «дифирам­
ба»:
Боги - поверьте В сегда к нам НИСХОДЯТ
С неб а т олпой.
Б ахус едв а л ишь поя вится м илый,
209

Входит с усмешкой Амур златокрылый,
Феб величавый с ценивни цей златой . . .

В 1 860-х годах редактировал «Са нкт-Петербургский
полицейский л и сток» Александр Гаврилович Ротчев ( 1 8061 873) . Давно уже о ставил о н стихотворчество, в годы Крым­
ской войны з а па мфлет «Пр авда о б Англии» получил «вы­
сочайшую н а гр аду». Но был а когда-то молодость, когда о н,
а втор « стихотворений преступного содержани я на 1 4 декаб­
ря 1 825 года», находился под тайным надзором полиции,
была нищета, был Ш иллер - «Вильгельм Телль», «Мессин­
ская невеста», упоительные строки «Песни альпийского
охотника»:
Чу ! гром покатился, утес задрожал;
Отважный охотник проходит меж скал ...

Борис Николаевич Алмазов ( 1 827- 1 876) , с которым
я состязался в переводе «Раздела землю>, хоть и переводил
Ш илле р а и первым открыл для русских «Песню о Роланде»,
больше просла вился своими пародиями на Пушкина, Лер­
мо нтов а , Панаева и Некрасова , которые печатал под псев­
донимом «Эр а ст Благонравов». Бьш он фигурой заметной,
вращался в озле О стровского, возле актеров Малого театра,
все его знали : «А Алм азов Борька и Садовский П ров водки
самой го рькой выпили полштоф . . . »
Среди ста рых переводчиков Ш иллера есть фигуры более
известные: Гербель, Мей, Мин, Данилевский, не говоря уже
об Аксакове, Михайлове, Аполлоне Григорьеве, Курочкине,
ч ьи переводы печатаются и в наши дни. И уж об одной
пе ре водчице Ш иллера , Каролине Павловой, надо сказать
о собо. Ее перевод «Смерти Валленштейна» так и остался
н епревзойденным .
З а строками перевода - судьба. Детство в доме отца,
профе ссора Яниша, блистательное домашнее воспитание,
пе рвые пе реводческие опыты -- с русского на немецкий,
фра нцузский. Перевел а Пушкина, Баратынского, Вязем­
ского , Языкова еще пр и них, при их жизни. Стихи друзей,
с которыми встречала сь в салоне Зи наиды Волконской.
« Я помню чудное мгновенье » :

«Прор ою> :
210

E i n AngenЬ!ick i s t mein gewesen
Da sta nd'st vor m i r mit e inem Mal,
E i n raschentfliegeпd Wunderwesen,
Der rei nen Schбnhe i t I deal ...
S teh' auf, Prophet! u nd schau, und hбrel
Mein W i l le lenke d ich h info r t ;

Umwa ndle Liinder du und Мееге,
Und zйndend fall' i ns He rz dein Wort ! . .

В 1 832 году, когда ей было всего двадцать пять лет, ее
переводы вышли отдель ной книгой в Германии. Их успел
прочесть и оценить Гёте, о ни привели в восторг Алекса ндра
Гумбольдта. В предисловии она писала : «Я убеждена, что в
метрическом переводе нельзя изменить стихотворные раз­
меры подлинника без нарушения характер а и физиономии
стихотворения ... Я льщу себя тем, что я ни в чем не отступи ­
ла от подлинника и ни одно стихотворение н е потеряло свое­
го коло рита и своего о собого характера ... » Урок переводчи­
кам любых эпох.
В салоне Волконской Ка ролина Яниш влюбилась в
Мицке вича. Блистательная, богатая дворянка и бедный,
незнатный поляк. Они посвящали друг другу стихи. У них
был общий кумир - Ш иллер. Они решили о бвенчаться.
Были помолвлены. Они расстались, чтобы вскоре вернуться
друг к другу. Они не встретились больше никогда. Помеша ­
л о , как это часто бывает, случайное обстоятельство, слу­
чайные ка кие-то с оображе ния, боязнь Каролины Карлов­
ны ущемить имущественные интересы какого-то своего
дяди ... В 1 890 году, глубокой, восьмидесятитрехлетней ста­
рухой, о на писал а сыну Мицкевича, Владиславу: «Воспо­
минание о б этой любви и доселе является счастьем для меня.
Он мой, как и был моим когда-то . . . »
О на вышла замуж за писателя Никол ая Фил ипповича
Павлова. Помним ли мы его ? Его повести «Ятага н», «Име­
нины» не кто и ной, как сам Пушкин, назвал «первыми з а ­
мечательными русскими повестями, ради которых можно
забыть о б обеде и сне». Известна ли нам повесть его собст­
ве нной жизни? .. Павлов был бедный литератор, выходец из
крепостных, сын вольноотпущенника. Жени п шись на Каро­
лине Яниш, он быстро превратился в богатого московского
барина. Через двадцать лет, в середине 50-х годов, Каро­
лина Павлова порвала с мужем, покинула Россию.
В Герм а нии Каролина Павлова переводила на русский
язы к немцев, н а немецкий - русских. В частности, «Смерть
Иоанна Грозного», «Царя Федора Иоанновича» Алексея
Толстого. Ее переводы - чудо. Еще в начале ее перевод­
ческой деятельности Белинский призывал : «Подивитесь . . .
этой сжатости, этой мужественной энергии, бл агородной
простоте этих алмазных стихов , алмазных по крепости и по
блеску поэтическому ... »
21 1

Ка ролина К а рловна П а влова умерла в 1 893 году в Дрез­
дене, в нищете, в забвении . . .
Из гущи, и з варева жизни, из страстей, влечений, раз­
р ывов, мук, метаний, из политических и литературных при­
вязанностей восстал е е Шиллер.
Чего н е переносит человек?
От высших благ, как и от благ ничтожных,
Отв ыкнуть о н сумеет; верх над ним
Всесильное одерживает время."

В 1 793 году студент Московского университета Нико­
лай Са ндунов первым в России перевел шиллеровских
«Разбойников». В « благородном университетском пансио­
не» в М оскве студенты, р а спаленные событиями времени,
р азыгрывали пьесу в его переводе. Благодаря переводу
С а ндунова в университетах и в училищах в Петербурге и в
Москве составлялись «братства освободителей челове­
че ства», которые «клял ись преследовать злодейство и не­
спр аведливость». Впоследствии Са ндунов стал сенатором,
виднейшим профессором-крими налистом, проповедником
духа законности и правосудия. Двери его московской квар­
тиры были открыты для всех ищущих юридической защи ­
ты. Его называли оракулом Москвы.
Ни для одного из русских переводчиков встречи с Ш ил­
лером не прошли даром.
.1

Ш иллера я переводил по ночам в ванной комнате единственном помещении в нашей квартире, где можно бы­
ло курить. Шел 1 952 год, трудное время. Но и в нашей семье,
и в молодежной н а шей компании трудностей старались как
бы не замечать, родители о:г них горьковато отшучивались,
Буба ж е властно стряхивала с ме1Н я приступы уныния. У
нас было двое е ще совсем маленьких, горячо любимых нами
детей : смысл жизни, и сточник счастья. Мы любили друг
друга. В доме всегда было м ноголюдно: родственники,
друзья родителей, наши друзья. Сретенка, начало Печат­
никова переулка, самый центр Москвы, квартира на первом
этаже - удобное место, чтобы по пути забежать, даже не
снимая пальто, о бменяться н овостями, мыслями, иногда
отнюдь не веселыми. Однако никто не хныкал, выручала
и рония, е ще больше - чувство взаимного доверия, привя­
за нности друг к другу.
Моими ближа йшими друзьями в то время были мола212

дые литер аторы, уже успевшие выбиться в люди. Более
всех преуспел Юрий Трифонов, получивший за первый свой
роман ( « Студенты» ) Сталинскую премию - честь по
т огдашним понятиям огромная. Еще совсем недавно непри­
каянный бедный студент, жи вший на иждивении бабушки,
он вдруг купил автомобиль, отстроил загородную квартиру,
женился на певице Большого театра . . .
Все, ч т о писал Тр ифонов еще в студенческие годы, вы­
зывало во мне уважение. Я был убежден, что он настоящий
писатель, то есть владеет тайной письм а , ему пови нуется
сло во, предрекал ему большое будущее. И вот он стал зна­
ме нитостью. Его роман читали все, самого Трифонова по
фотографиям в газетах н а улице узнавали прохожие.
Молодой Евгений Ви нокуров тоже был по - своему зна­
менит. О не м в журнале «Смена» лестно отозвался Илья
Эренбург: « Ка жется, одним поэтом стало больше». Пер­
вый сбо рник Винокурова « Стих и о долге» соответствовал
своему типичному для тех лет названию. В коротких, су­
ровых стихах жило выстраданное за во й ну ощущение
реальност и : долг перед истиной, до которой поэт доходил
неторопливо, вдумчиво, по нехоженым тропа м .
Иосиф Дик прославился кн и жкой для детей «Золотая
рыбка». Он б ыл человек по чти легендар н ый: потер я л на
войне глаз, кисти ру к, но не сдался - смастерил себе при­
способление для письма, для печат а :ш я на пишуще й, машин­
ке, вскоре научилс я водить а втомобиль. Он обладал
каким - то необыч айно напористым, шумны м опти мизмом.
Иосифа Дика я н азывал своей зол отой рыбкой. Он позна­
комил меня со с в оей сестрой, той, которая стала моей
Б убой. Но е ще до этого он первый подхватил мои переводы ,
потащил их куда-то в еще неведо м ые мне издательства ,
редакции , шумно хвалил, возился чуть ли не с ка ждой
моей стр о�ю й , рассказывал обо мне где только мог, сводил с
писат ел ями, ст арался ввести в литературу. Его собствен­
ные п е рвые р ассказы были трогательны, целомудренны и
правди вы.
Чуть позднее к нашему кругу примкнули молодые поэ­
тессы И рин а Снегова и Елена Николаевская, с которыми
я сроднился потом на всю жизнь.
Вспо м и н ая т о время , я не могу не сказать о моем школь­
ном друге Ал ексее Светлаеве, молодом враче. Он был типич­
ный московс к ий па рень с какой-нибудь Сретенки, Петров ­
к и , Мад о й Бро вн ой, Арбата , красивый, отважный, бесш а213

б ашный, о строу мный, чуть хулиганистый. Именно такого
типа ребята почти все погибли в войну, и когда Винокуров
впоследствии написал свое стихотворение «Сережка с Малой
Бр а нной» о погиб ш их московских мальчишках, он, по соб­
ственному признанию, видел перед собой Лешку.
Ч а стым посетителем на шего дом а бьш и уличный буки­
нист
Блок, как мы его называли, дитя города. Он приносил
r
редкие книги, которые легли в основу наших библиотек.
Но не менее ценными были его р ассказы о публике, среди
котор ой он вращался: о завсегдатаях ипподрома, бильярд­
ноl.! в Сокольниках, о подпольных дельцах, игроках в ' «же­
л езку», б арыгах - никто так хорошо не знал мир мо сков­
ских подъездов и подворотен, как он. Блок обогатил нас
� ножеством словечек и оборотов, которые можно обнаружить
в трифоновских моско п ских повестях, например в «Обмене»,
да и я в некоторые свои переводы, в том числе и в «Лагерь
Валленштейна », ухитрился вставить заимствованное у Бло­
ка то или иное словцо .
П очт и все мы, кто сходился тогда в нашем доме, та к
ил и и н аче были обожжены своим временем и войной.
В нашей среде почти не было людей изнеженных, избало­
в анных домашним бла го получием, закормленных. Мы были
молоды, но у каждого из нас уже был а за плечами жизнь.
И спыта ния не искалечили н ас, а сделали взрослее, серьез­
нее, строже к себе и другим. И в то же время беспечнее.
Мне льстило, что мои друзья меня признают, я любил
их, гордился ими, но и сам не хотел от них отставать, то­
же хотел преуспеть, пусть в своем жанре. При этом я старал­
ся для Бубы: она была по-своему тщесл авна, и ее огорчило
бы, если бы ее муж прослыл з аурядностью. То, что мне до­
ве рили переводить самого Ш иллер а, было для нее истин­
ной радостью.
Вот в это-то время, в этом вот кру гу я и перевел ран н ие
стихи Ш иллера - «Колесни цу Ве неры», «Мужи цкую сере­
наду», «Вытрезвление Бахуса» (два последних стихотво­
рени я были моим литературным открытием , до меня их
на русский язык не переводили ) . Для м ногих это был ка­
кой-то новый, неведомый им прежде Ш иллер. Грубоватый,
простонародный, сын бедного лейтенанта и дочери вла­
дель ца маленькой марбахской гостиницы «Золотой лев».
Дура, выгляни в окно!
Ах, тебе не жалко?
Я молил, я плакал, но 2 14

З десь вернее палка.
Иль я попро сту дурак,
Чтоб всю ночь срамиться так
Перед цел ым светом ?
Ноют руки , стынет кровь , ­
Распроклятая любовь
Виновата в этом !
Дождь и гро м , в глазах черно.
Стерва, выгляни в окно! ..

Вперв ые эти переводы были опубликованы в журнале
«Новый мир», а потом стали входить во все русскИе f! :;l да ния Шиллера...
К моему Ш иллеру приглядывались поэты Антокольский,
Марш ак. Ви нокуров поразился шиллеровскому стремлению
и уме нию с самых разных сторон и под разными углами
зрения рассматривать, осмыслять субста нции, предметы,
я вления, поворачивать их разными гранями ( «Достоинство
мужчи ны», «Колесница Венеры» ) . Не без гордости молодой
поэт говорил : «На меня повлиял Ш иллер ! »
Благодаря новым публикациям, среди которых я б ы
прежде вс его назвал переводы Левика и Заболоцкого,
Шилле р по-русски вновь зажил, а на сцене МХАТа в пере­
воде Пастернака
б ыл а поставлена «Мария Стюарт» я ркое событие в тусклой московской театральной жизни
50-х годов, особенно благодаря игре Аллы Тарасовой.
·

С колько нужно отваги,
Чтоб играть на века,
Как играют ов раги,
Как играет река,
Как играют алмазы,
Как играет вино,
Как играть без отказа
Иногда суждено.

Эти пастернаковс1ше строки, посвященные Марии Стю­
арт - Та расо вой, всегда мне приходят на память, когда я
думаю о прологе к «Валленштейну», ч итанном на открытии
вновь отстроенного Веймарского театра в октябре 1 798 года :
Ведь и счезает сразу, без следа
Чудесное творение актера,
В то в ремя как скульптура или песнь
На сотни лет творцов переживают.
С актером вместе труд е го у м рет,
Подобно звуку, ускользнет мгновенье,
В кото ром он являл нам гений свой . . .
Поэтом у о н должен дорожить
215

М и нуто ю , е м у принадле ж ащей ,
Всем существом п ро никнуть в сов ременность,
С родниться с ней и в благода р ных душах
Создать п р и жизни пам ятник себе.
Тем самым он в г р ядущее войдет ...

Русские акте р ы в XIX веке Шиллера играли совсем по­
и ному, чем немецкие. Те декламировали, холодно, неумо ­
л и м о, торжественно, строго несли в зал высокую шиллеров­
скую м ысль. Русские же себя наизнанку выворачивали,
р ыдали в Ш иллере, весь мир несправедливости готовы бы­
ли Ш иллером потрясти, весь лед р астопить жаркой сле­
зой.
Мы н е видели «игравших на в ека» на русской сцене
Мочалова, Яко влева, Каратыгина , Самойлова, Яворскую,
Е р м олову, Яблочкину, Остужева, мы родились слишко м
поздно, н о и д о н а с долетают и х голоса, их внутренний жар .
О н и дорожили принадлежа вшей и м минутой . . .
«Лагерь Валленштейн а» достался м н е случайно, как в
театр е молодому актеру случайно достается ведущая роль
ввиду внезапной б олезни прославленного исполнителя.
В последний м о мент, незадолго до сдачи однотомника в
производство, от р аботы над «Лагерем» отказался Михаил
Зенкевич. Стали срочно искать замену, н икого не на­
шли, рискнули обратиться ко мне, хотя в моем «перечне про­
изведений» значилось лишь несколько поэтов ГДР и
переводы по подстрочнику с татарского языка и с армян­
ского.
Как ни странно, переводы с армянского сослужили мне
в р аботе над «Лагерем Валленштейна» полезную службу.
Дело в том, что о сенью 1 95 1 года я, совсем еще м олодой
пере водчик, был в еликодушно включен в бригаду поэтов,
которой в Ереване предстояло готовить м атериалы - то есть
книги; пик.пы стихов и пр.- для очередной декады армян­
ской литературы и и скусства; подобные декады всех союзных
р еспублик проводились тогда в Москве с необычайной пыш­
н о стью.
В н ашу поэтическую группу входили Илья Сельвинский,
В е р а З вягинцева, Татьяна Спендиарова, Сергей Ш ервин­
ский, Ирина Снего в а, потом нагрянул а шумная, безалабер­
ная ватага обработчиков подстрочной прозы.
Жили хмельно, весело, сдружились с а рмянскими поэта­
м и , легко изготовляли из сыроваты х подстрочников русские
в и рш и . На мою долю в ыпали сатирические басни, где нужны
216

были игра слов, каламбуры, сочная лексика. Это был а хоро­
ш ая школа . Сам того не сознавая, я набирался опыта для
передачи просторечий, смачного словесного озорства , рит­
мической раскованности.
«Л агерь Валленштейна» раньше переводил Л ев Мей его перевод, сделанный в XIX веке, высоко оцененный тог­
дашней критико й , считался теперь устаревшим. Возможно,
тал а нтли вый перевод Мея спасет редактура - осовременят
лексику, устранят не всегда уместные русицизмы («Батька,
смотри - н е случилось бы худа . . . », «Князь он, а л ь нету?
А л и чеканить не может монету?. . «На поле, на воле ждет
доля меня ... » и т. д.) . В . Зоргенфрей перевел «Ла герь», мо­
жет быть, слишком педантично , но зато безукоризненно
точно.
В состязание со своими предшественниками я вступал,
опираясь н а то, что уже было и ми достигнуто . И ное непонят­
ное мне в подлиннике место можно было прояснить, загля­
нув в Мея или Зоргенфрея.
В чем же заключал ась моя задача?
Передо мной было живописное массовое действо, был
полюбившийся мне р аешный стих «книттельферз», была
многоголосица войска : гогот, рев, брань, стон, жалоба ...
Сам вышедший недавно из солдатской среды, я мог, пожа­
луй, передать это достаточно живо. В знаменитом монологе
капуцина, отмеченном у нас и Толстым, и Тургеневым, пере­
мешались пророчества и кал амбуры, латынь и похабщина.
Сумбурное, вздыбленное, б арочное время. Я чувствовал, что,
опир аясь на ш иллеровский текст, одолеваю своих пр�дше­
ственников .
Целомудренного Мея :
То-то не очень-то глотку дери,
Чаще молися: помилу й , Создатель!
Нежели вскрикива й : черт побери!

Корректного Зоргенфрея :
Рот-то разинуть - должен сказать я Так же легко для «господи спаси ! »,
Как и для «дьявол тебя разра з и !» . . .

Я: вколач1-шал :
Ведь к а к будто ничуть не трудне й сказать:
«С нами божья матерь! » , чем «В бога м ать! » ...
217

Радо вался: у меня крепче !
Гл авное, однако, состояло в другом. В том, ·чтобы про­
биться к пе рсонажам, различить в гигантской солдатской
м а сс е л и ца, характеры, судьбы. Шиллер внушал: надо всех
их по нять, не возвышаться над ними. Сочувствовать. Каж­
дый здесь, в этой одичавшей, свирепой толпе, несчастен
по-своему. Всем худо. Все неприкаянны . Всех гони·т «стра ­
шенная сила» - метла войны. Ка ждый заслужив ает снис­
хожде ния. «Жаль их, о ни неплохие ребята " . » «Видит бог,
горемычная жизнь у нас".» «Не для нас золотые колосья
шумят, бе сприютен на свете солдат" .» Такие реплики были
для меня в пьесе дороже всего.
Эх, парень! Дурные пошли времена . . .

Вот в чем, на мой взгляд, таился ключ к пониманию
л а ндскнехтов, которых слепая жажда свободы привела к
В алле нштейну: вахмистра, ки ра сир, аркебузиров, стрелков,
рекрута. Смягчающие о бстоятельства взыскивались и для
шулера-крестьянина, в свою очередь обворова ннqго солдат­
ней, и дл я старого пройдохи, б родячего миссионера -капу­
цина, да и для са мого герцога Валленштейна.
Опутанный приязнью и враждой,
В истории проходит этот о б раз.
Но долг и скусства - к взорам и сердцам,
Как чело века, вновь его приблизить.
Оно, х раня во в се м и связь и меру,
Все кр ай н ости приводит к правде жизни
И в гуще жизни видит человека,
И потому на мрачные созвездья
Оно слагает главную вину".

«Мрачные созвездья» - объективный ход и стории - это
то, что стоит над осозна нными поступками "1юдей, которые
«В гуще жизни », в повседневности, разумеется , несут ответ­
ственность за свои действия, но оправданы могут быть (то
есть поняты, по принципу: понять - простить) одним лишь
искусством.
Не смеет повс едневность
И не должна глум иться над искусством ! . .

Так ш л о время, шел к концу год 1 952-й, бедный внеш ни­
ми событиями, полный предощущений перемен. В тишине
прокуренной ванной комнаты в квартире в Печатниковом
2 18

переулке я чуть ли не круглыми суткам и изо дня в день
общался с Ши.rшером.
И однажды, на раннем рассвете, грянула закл ючитель­
ная песнь всадников:
Друзья! На коней! Покидаем ночлег!
В широкое поле ускачем !
Лшль там не унижен еще человек,
Лишь в поле мы кое-что значим .
И нет там заступников ни у кого,
Там каждый стоит з а себя самого . . .

Я понял, что в моей жизни произошло нечто большее,
чем завершение крупной литературной р а боты: я прошел
еще одну школу.

3

В ноябре 1 959 года в составе делегации Союза писате­
лей я попал на двухсотлетие Шиллера в Веймар.
Веймар был в гирляндах, флажках, в бесчисленных порт­
ретах Шиллера, на голубых транспарантах белели даты:
1 759 - 1 959. В гостинице «Элефа нт». кельнеры в белых пер­
чатках подавали меню: на л ицевой стороне знаменитый
профиль, на обороте перечень блюд ... Каждый нриехавший
в город мог в ообразить себя гостем Ш иллера. Вечером в
глубине его дома , в о всех окнах запылали зажженные све­
чи. Казалось, там идет торжество, стоит только войти ...
Во дворце герцога заседала Академия искусств. В театре
да вали «до н Ка рлоса». Над городом пJJыли мелодии : увер­
тюра к «Эгмонту», ф и нал 9-й симфонии - «Обнимитесь,
миллионы ! » . Улицы были запружены народом: на торжест­
во приехали дел-е гаты из шестнадцати стран, из всех окру­
гов ГДР.
В театре я посмотрел «Валленштейна» - всю трилогию
за один в ечер. «Лагерь» показался мне решенны м удиви­
тельно верно: натиск, напор, человечность. Безбородый капу­
цин произносил свой монолог не только темпераментно, но
и с горь ким са рказмом. В громком солдатском хохоте, кото­
рым встречались е го каламбуры, звучало скрытое сочув­
ствие.
Ф инал - «Песнь всадников» - таил в себе трагедий­
ность.
219

Люди, которым уже нечего было терять и не н а что на­
деяться, ставили на кон последнее: жизнь. Сидя верхом на
дере вянных ска мейках, притопывая сапогам и , они ска нди­
ровал и :
Ста в ь жизнь с вою н а кон в игре бое во й И жизнь сохранишь ты , и в ыигрыш - т во й ! "

Но были ли о ни убеждены в том, что выиграют?"
Р а нним утром 10 ноября к площади перед Вей ма рским
театром, которым некогда руководил Гёте, для которого
п исал Ш иллер и в котором в 1 9 1 8 году провозгласиJш Вей­
ма рскую республику, потянулись, о бнажив головы, делега­
ции с венками.
Пахло торфом, сига р ами, химией -- то был запах Герма ­
нии; Гёте и Ш иллер стояли, окутанные утренними дымками,
взявш ись за руки, в бро нзовых, позел�нев ших камзол ах, в
позеленевш их тупоносых бронзовых туфлях с большими
пряжка ми. Я смотрел на них, и меня охватывало странное
чу вство причастности к ним - через стихи, через кровь,
которая переливается из строк в строки, пугающее чувство
о б щ н о с т и с чем -то беспредельным.
Уже на склоне лет я понял, из чего возникло это чувст­
во. Оно возникло из ощущения всевластия перевода , его,
только ему присущей способности раздвигать или передви­
гать время . Попробуйте по-русски на писать поэму в ма нере
«Медного всадника», точно имитирующую пушкинскую об­
разность, лексику, мелодию его стиха, и вы не создадите
ничего, кроме эпиго нского мертвого сочинения или пародии.
H q переведите того же «Медного всадника » на другой язык,
и сло во оживет в своей первозданной силе. Архаизмы при­
дадут поэме свежесть и новизну, устаревшая форма - бла ­
го родную прочность, и т о, что н а языке подлинника удруча­
ло бы подражательностью. в переводе блеснет, как перво­
открытие. Можно ли по-немецки создать роман в стиле
«Вертера» или пьесу, р а в н у ю ( не по силе, а по словес­
н ому и драма тургическому материалу) трагедиям Ш иллера?
Но приходит П астернак, и «Мария Стюарт» волей перевод­
чика несет в ам достовернейший потрясающий шиллеровский
текст, а в «Вильгельме Мейстере» и «Вертере», переведенном
в н аши дни Ка саткиной, благоухает жи вой XVI I I век! "
На ступеньках перед па мятником школьники пели хорал,
невидимый о рке стр играл Баха . Затем процессия двинулась
н а городское кладбище. По обе стороны аллеи, ведущей к
220

часовне, в подземелье которой важно покоятся в своих
са ркофагах Гёте и Шиллер, склонив факелы, стояли факель­
щики. Бил колокол - кто бы мог не вспомнить сейчас «Пес­
ню О КОЛОКQЛе»?
Впервые я приобщался к немецкому церемониалу.
В тот же день в театре состоялось торжественное засе­
дание. Помню, меня поразило отсутствие так называемого
президиума . На сцене, уто пая в цветах, стоял огромный
бюст Ш иллера, чуть поодаль от него - трибуна.
Один за другим поднимались о раторы. Директор Инсти­
тута ми ровой литературы в Москве. Болгарский ученый.
П рофессор Сорбонны. Писатель-ко ммунист из Нидерландов .
Румынская переводчица . Итальянский исследователь. Поль­
ский др аматург. Председатель Союза писателей Чехосло­
вакии.
Все гово рили примерно одно и то же: Ш иллер - певец
свободы, Ш иллер и соци ализм, Ш иллер и мы, Ш иллер жив,
его ставят, издают, переводят, массовые тиражи " .
Молодой китайский профессор рассказывал, что в Китае
популярны «Разбойники», «Коварство и л юбовь» и что
«В алленштейна» перевел Го Мо-жо .
С того последнего шюIЛеровского юбилея пролетел
двадцать один год. Пути истории, людей, самого Ш иллера
оказались неиспо ведимыми.
Торжества з аканчивались б ольшим правительственным
приемом. Играл оркестр. Кельнеры, одетые поварам и , в
высоких поварских колпаках, разносили изыска нные блюда.
Произно сились тосты. За бессмертие Ш иллера. За братство.
Меня подтолкнули под локоть, я оказался перед совет­
ским по слом Первухиным. Мне надлежало вручить ему
сборник немецких н а родных баллад с дарственной надписью
для передачи Ульбрихту. Первухин полистал книжку, взгля­
нул н а гр авюры: «Хорошо подано".» Потом подвел меня к
Вальтеру Ульбрихту, который как раз в эту м и нуту о чем-то
говорил с а встрийским поэтом и переводчиком Гуппертом .
К Ульбрихту тот обращался на «ТЫ»." Ульбрихт взял м о й
подарок, поблагодар ил и , пожа в мне руку, сказал низким,
хрипловатым голосом:
- В Вейма ре жизнь не изучишь. Поезжайте в село, на
стройки социалистических городов " . Дух Ш иллера - там " .
С тех пор я много р аз бывал в Веймаре, однажды в свя­
зи с переводом стихотворения Гёте «На смерть Мидинга»,
деко ратора Веймарского театра, которого Гёте уравнял в
221

праве н а бессмертие с самыми в ыдающимися мастерами
сце ны : «Он ремесло с искусством примирил». Словно пред­
восхищая изречение Станисл авского или Немировича-Дан­
че нко : «Театр начи нается с вешалки», Гёте показал скрытую
от зрительских глаз внутреннюю жизнь «дома Талию>, с его
всегда пр аздничной дневной суетой, где все - от театраль­
ного плотника и костюмера до актеров и драматурга - во­
влечены в единую игру-работу, поддерживая и вдохновляя
друг друга .
Сумев с в о и м искусством овладеть,
Сл ужитель сцены должен все уметь.
Случается: сам авто р до зари
Тайком от прочих чистит фонари ...

Ко нчина Миди нга, видимо, повергла в подлинную скорбь
если не вейма рское общество, то, во всяком СJ1учае, Веймар­
ский театр. Из стихотворения Гёте встает образ Мидинга труженика сце ны, б ескорыстно преданного искусству, неуто­
мимого в своей изобретательности и трудолюбии. Мы так и
видим его, этого терзаемого постоянным кашлем , коликами
и прочи ми н едуга ми человека то возводящим декорации,
то измышляющим диковинные звуковые эффекты, техниче­
ские новшества, то застаем его в хлопотах в последнюю
ми нуту перед поднятием занавеса.
П артер у ж полон. . . Вот смолкает гул.
Вот дирижер уж палочкой вз махнул,
А он та м где-то на колосниках
Еще хлопочет с м олотком в руках,
Чтоб что -то п рикрепить и подтянуть,
И не страшится сверзнуться ничуть . . .

С трепетным чувством держал я переписанный от руки,
с за витушка ми и виньетками, текст гётевского стихотворе­
ния. Это было факси миле из распростра няемого в один н а­
дцати-две надцати э кземплярах рукописного альм анаха, о
котором его создатели сообщали: « . . . составилось общество
ученых, художников, поэтов и госуда рственных деятелей
обоего пола, и о но вознамерилось представить в периоди­
че ском изда нии на обозрение заинтересованной публи­
ки все примечательное по части политики, острословия, та­
ланта и ума, что рождает наше столь диковинное время ... »
Виланд, Гёте, Гердер. Повеса герцог. Первое блистател ь­
ное вейма рское десятилетие ...
222

Мидинг уме р в 1 782 году.
Сохранились изображения декораци й . Мидинг изготов­
л ял пещеры, деревья, л и ству, скалы. Гёте называл его «ди­
ректор природы».
Я читал за метки Мидинга к постановке «Севильского
цирюльника»:
« ... балкон с погнутою железною подпоркою, одно окно
за балконом, перила , покрашенные наподобие железа, при­
том позолоченные, а также камень для изображения цоко­
ля, кулиса, задник, изображающий окно, высотой 6 локтей
и шириной в 2 локтя ... »
Для по становки гётевских «Совиновинков» о н просил
«за навес из кармазина в 30 локтей с кольцами».
Он придумывал. красочные декорации для «Ярмарки в
Плундерсвейле рне».
По захолустной, одноэтажной, горбатой Якобсштрассе
я направился на кладбище. За низким забором виднелась
пышная кладбищенская зелень : громадные, могучие кашта ­
ны. Это было стари нное кладбище Якобсфрихоф - несколь­
ко уцелевших могил. Неподалеку от выложенной бе­
лой брусчаткой центральной аллеи я отыскал невысокий,
из светло-серого камня памятник Иоганну Мартину Ми­
дингу.
З н ачит, вот где это было. Вот где теснились в тот фев ­
ральский день 1 782 года л юди, пришедшие проводить бед­
ного Мидинга, когда, р а здвигая толпу плачущих актеров,
с большим венком из роз, гвоздик и тюльпанов, увитых
черною лентой, к свежевырытой могиле подошл а к гробу
великая а ктриса Корона Ш ретер:
« ".Горестно скорбя ,
Усопший брат, благодарим тебя ! "»

Гёте описал церемо нию погребения Мидинга во всех
подробностях, как бы напоминая, что и похороны - часть
размеренного человеческого бытия, а посему и в самой
печальной этой процедуре есть нечто примиряющее нас с
ХОДО М Ж ИЗ Н И .

А потом, много лет спустя, в беззвездную майскую ночь
1 805 года на это же кладбище по вымершим улица м Вейм а ­
р а, по Эспланаде, через рыночную плошадь несколько уста­
лых людей несли дешевый, грубо сколоченный гроб с остан­
ками Ш иллера. На другой день состоялось торжественное
отпева ние. Гёте на нем не было: болезнь приковала его к
223

п остели . По край ней мере сутки от него скрывали смерть
друга .
В герцогский склеп н а главном городском кладбище прах
Ш илле ра помести.'! и в 1 827 году.
4
Почему же мысли кладбищенские, почему печаль, поче­
му не пу нше вая песня ? .. Пунш изготовляют из вина, чая,
лимонного сока и сахара. Ка жется, она добавила еще тол­
че ную гвоздику. Она сварила пунш, мы зажгли свечи , и я
читал · еЙ «Пуншевую песню» Ш иллера, где рецепт приготов­
ления пунша дан настолько точный, что его можно было бы
напечатать в пова ренной книге. Но Шиллер писал о «четы­
рех элементах», внутренней связью которых держится мир,
а в « Пуншевой песне для севера» объяснил, что человек
силой своей воли, то есть и с к у с с т в о м, способен сотво­
р ять то, в чем ему отказала природа ...
Итак, она ва рила пунш и из чайника разливала его по
м ал еньким чашечка м. Мы были наконец вместе, я смотрел
на нее и с ужасо м думал о том, как я сейчас счастлив. Дав­
н о уже и не раз испытывал я то с амое чувство страха перед
счастьем, �ю торое в нушил еще шиллеровскому Поликрату
его много опытный и предусмотр ительный гость:
Судь б а и в м илостях мздоимец:
Какой, како й ее л ю б имец
С вой век не б едственно кончал?"

Но впе рвые об этом узнал на себе Бедный Генрих герой одноименной средневековой поэмы Гартмана фон
Ауэ ... Моя собственная жизнь оказалась связанной с ним
необъяснимо стра шно. Было это в 1 97 1 году, когдя я начал
переводить ,,Бедного Генриха» -- поэму о молодом, удачли­
в ом и процветающем швабском рыцаре, внезапно заболев ­
ш ем проказой. Помню, как меня поразила тогда самая
мысль о внезапности несчастья, которое подло врывается на
са мый пир ж изни, в лучшие часы, посреди удачи и благо­
получия. Вцепи вш ись в жертву, злой рок уже и не отпуска­
ет ее, а все ниже пригибает к земле, словно испыты вая
крепость нашего духа . Покориться судьбе или противиться?
А если проти виться, то какою ценой? Какой способ считать
дозволе нным? .. Рассуждать об это м вчуже и переводить
прекр а сную поэму было приятным за нятием, но когда на
224

строчке: «Средь жизни мы в лапах у с мерти» - внезапно
уме р близкий мне человек, я содрогнулся ... Что-то оборва­
лось, что-то кончилось.
Образ Бедного Ге нриха преследовал м е н я. В чем нрав­
ственная вина этого человека, который был наделен всеми
мыслимыми добродетелями, красотой, таланто м ? Не в том
JI И , что свое благополучие, успехи, наконец, возможность
весело и безо всякого для себя ущерба делать добро он счел
нормой, своим естественным правом? ..
В мой еще недавно шумный, обжитой дом , о пустошая
его, одна за другой врывались утраты. Не осталось ничего,
кроме страниц этой книги. Кроме дороги к Ш иллеру ...
Осенью 1 979 года мне предоставилась возможность
посетить его родину - Марбах.
Мы выехали из Нюрнберга, спускаясь к Марбаху по
виноградным дорога м Франконии и Швабии, через Ансбах,
че рез Ш вебиш-Халль. В окружении рыжих лесов высился
на горе белый замок.
Примерно в этих местах р азвертывалось действие «Бед­
ного Генриха», и я представил себе, как, заболев, Генрих
выполз из своего замка.
Вид его, как и у всех прокаженных, б ыл, наверно, ужа­
сен. Выпа вшие волосы, одутловатое, бугристое лицо, квад­
ратный подбородок. Быть может, о н был в одежде, которую
в средние века заставляли носить заболевших проказой :
че рного цвета плащ с белыми нашивками на груди, шляп а
с белой тесьмой. В руках о н должен был держать трещотку,
с помощью которой извещать о своем приближении.
Был а, возможно, такая же осень. Сред и тиш и ны пылали
деревья. Перекатываясь, шуршали опавшие листья. Он шел
пустынной дорогой без оруженосцев, без с ви ты .
Многие помнят сюжет поэмы: Бедного Генриха реш ил а сь
спасти простая крестьянская девочка ценой собственной
жизни, отдав ему свою кровь. Генрих устоял перед искуше­
нием. Он заслонил девочку от занесенного над ней нож а .
О н успел привязаться к ней и к е е несчастны м родителям,
в доме которых нашел приют. В этот м и г к нему пришло
исцеление, господь явил чудо - «проказа с Генриха сполз­
ла».
Выше собственного страдания - долг перед другими.
Обретение высшей нравственной красоты и есть очищение
от проказы. Для Генриха путь к исцелению н ачался с
той минуты, когда о н, выйдя за пределы своего замка,
8 Л.

Гинзбург

225

сопр икоснулся со множеством неведомых ему прежде
жизней.
Но и сцеления ждала и девочка. От влечения к смерти,
от стр аха перед жизнью, который толкал ее под нож. Об
этом почему-то никогда не пишут и сследователи. Их умиляет
са моотве рженность. Но как для Генриха, так и для девочки
исцеление от стр аха внутри себя также состояло в познании
чужой беды, в стремлении и готовности взять чужую беду
н а себя . . .
М ы въезжал и в Марбах. Дорога круто ш л а в гору. Ули­
цы носили имена классиков : Уланда, Мерике, Гёльдерл ина.
Мы решили, что дом Шиллера находится наверху, на Хол­
ме Ш иллера, куда сейчас, в этот в оскресный вечер, верени­
цей т янулись м а ш ины и группами шли празднично одетые
люди. Но на Хо.11ме Ш иллер а стоял не его дом, а современ­
ное, клубного т ипа строение, где сегодня должны были тор­
жественно вручать свидетельства выпускникам ремеслен­
ных учили щ Марбаха, и все эти, встречаемые нами люди
были а втомеха ники, слесари, кузнецы, столяры - мастера ...
Так начинался для меня Марбах, и я вновь вспомнил
«Песню о колоколе», где каждый этап литья колокол а, каж­
дая ступень мастерства , соответствует определенному этапу
чело веческой жизни.
Нет, Марб ах не показался мне провинциальным захо­
лустьем . Тихий, чинный, ремесленный, он произвол.ил самое
отрадное впечатление. Может б ыть, как раз такой город
и должен был дать Ш иллера с его изначально-на родными
предста влениями о порядочности, трудолюбии, набожности,
с о твращением к хаосу и беспутству.
Ф а хве рковый дом с мезони ном в старой части города
лепился к други м подобным домам, но именно здесь, а не в
другом каком-либо доме родился Ш иллер. Именно отсюда
двинулось в жизнь я вление Ш иллер а .
Откуда о н взялся? Каким был ? Что вынес в мир из этих,
теперь пустых комнат, которые был и когда-то спальней,
детской, гостиной? Что могут подсказать эти бедные, с пре­
великими, наверно, усиюш ми собранные экспонаты : косын­
ка м а тери, обручальное кольцо, атласные панталоны Шил­
лера, жилет, трость, кожаная ш апка? Его белесый локон? ..
Наверно, он гово рил на ш в абском диалекте, у него,
очевидно, было отчетливое швабское произношение, как и
у всех здесь, в Ма рбахе. Он был настоящий шваб и гордил­
ся этим, как гордился своим ш вабством Гартман фон Ауэ.
226

«Щит и опора слабыы - недаром бьщ он швабоы» ( «Бед­
ный Генрих») . «Немало их у нас в краю, кто в мире добр
и тверд в бою, кто в Швабии возрос» ( Ш иллер ) .
Он выходил из дома , поднимался чуть в гору, к церкви.
Быт впитывался в него ...
Мы прошлись по главной улице, где, разумеется, б ыл
ресторан « Шиллерхоф», мимо сув енирных лавок, где, разу­
меется, продавали гипсовые бюсты Ш иллера, Гёте, а также
Баха и Элвиса Пресли, и о становились на ночлег в пансионе
госпожи Эльзы Бек, на улице Мюльверг, в комнате с видом
на Некар.
Н езадолго до этого в доме Ш иллера мы, б ыть может не­
произвольно, совершили некую церемонию, некий о бряд.
После того как я в книге для посетителей расписался « . . . переводчик Шиллер а из Москвы», она, то ли из озорства ,
т о ли повинуясь внезапному порыву, строкой ниже написала
свое имя, приставив к нему мою ф а м илию.
На следующий день мы уезжали из Марбаха. В рыжей
Ш вабии все дышало о сенним изобилием. Чуть ли не каждая
деревня выносила я блоки, крупные, как маленькие дыни,
молодое в ино, горячие пироги с луком. По обочинам дороги
стояли деревья, на них, круглые, л итые, будто отполирован­
ные, пылали ярко -красные яблоки. Казалось, не видел я
красивей мест, чем эти. Не видел столь пышной, щедрой
в своем великолепии осени. На всем лежал к тому же е ще
какой-то декоративный оранжевый свет вечернего солнца .
Словно кто-то специально устроил это представление, этот
О сенний Праздник.
Мы ехали, идиллически настроенные, по той же дороге,
по которой, встречаемый ликующими поселянами, возвра­
щался в Швабию из своих скитаний бедный счастливый
Генрих.
Яв ился в кажды й швабски й дом
Ж ела нны й праздник...

Генрих был вознагр ажден за все им пережитые муки.
Он вновь обрел здоровье, почет, богатство, но жить стал
и наче - «достойней, чище, строже». Разумеется, он обру­
чился со своей спасительницей. Счастливейший из ф иналов!
Священники и х о б венчали.
И до старости , без печали,
В согласье свои о ни прожили дни,
И в небесное царство вступили они ...
8*

227

Как не вздохнуть:
Пусть и нам дарует господь эту участь,
М и р но жить, ум ирать не мучась ...

То было состояние духа, которое выше самого счастья:
всеобъемлющая, всесвязующая, всепримиряющая радость . ..
Стихотворение «К радости» Ш иллер на писал в Лейпци­
ге в 1 785 году: он все больше сближался с кружком Кёр­
нера, обретал друзей и, предавшись радушному настроению,
сочи нил длинные стихи, которые сам потом счел настолько
н еудачными, что не включил их даже в первое собрание
своих стихотворений. В письме тому же Кёрнеру в 1 790 го­
ду о н иронизировал : «Радость», на мой нынешний взгляд,
совсе м плоха . . . Но так как я сделал ею уступку дурному
вкусу. . . то о на и удостоилась чести стать некоторым образом
н а р о д н ы м с т и х о т в о р е н и е м...»
Между тем Бетховен в течение тридцати лет мечтал
«положить на музыку песнь бессмертного Шиллера», что
е му в конце концов и удалось: гимн «К радости», став фина­
лом 9-й с имфонии, сделался как бы общепризнанным гимном
чело вечества.
Обнимитесь, м иллио ны! . .

Ди вная искра божества , дочь Элизиума, Радость спла­
ч и вает людей в единую семью братьев, знаменует собой
любовь, мир и прощение.
Семнадцать р аз, начин ая с Карамзина, переводили на
русский язык этот гимн, однако полностью слиться с Шил­
лером не удалось никому.
П ытался переводить песнь «К р адости» и я. Не смог.
А ее и мя из книги посетите.1ей дома Ш иллера вычеркнул
через полгода ее друг . . .

l:ЮЗ3РАЩЕНИIЕ В СОIВРЕМЕН�ЮСУЬ
1

В 1 955 году я переводил стихи к роману Фейхтвангера
«Гойя».
Намечалось его изда ние.
В 1 957 году, в связи с празднованием сорокалетия Ок­
тябрьской революции, редакция журнала « Иностранная
лите ратура» обратилась к за рубежным писателям с прось­
бой высказаться о великой дате.
Фейхтванге р прислал стихотворение « П есня павших»,
сопроводив его следующими строками :
« Эти стихи я написал и обнародовал в о время перво й
мировой войны, за два года до Октябрьской революции .
Ныне, когда революция уже победила и доказала сорока­
летие м своего существования, что она изменила облик мира
на века, строки эти кажутся мне глубоко обоснованны м и :
мертвые пали н е зря, и ожида ния и х были н е напрасны . . . »
«Песню па вших» я переводил по машинописному, при­
сла нному Фейхтвангером тексту:
Мы здесь лежим , жел ты, как воск.
Н а м черви высо сал и мозг . . .

Каким-то образом моя жизнь оказалась связанной и с
Фейхтвангером ...
Книга Фейхтванге ра «Семья Оппенгейм» была первым
немецким романом, прочитанным мною в подлиннике. В ш ко ­
ле, в ста рш их кла ссах, н а уроках немецкого м ы пробо вали
читать выходивший в Москве журнал «Дас ворт». Его ре­
дакторами значились Фейхтвангер, Бредель и Брехт. От
журнала шли на нас волны немецкого язык а : стихи Бехер а ,
Вайнерта, проза Стефана Цвейга . Однажды в жу рнале
«Дас во рт» я увидел стихотворение со стра нным названием
«Мышиная баллада », стра нно подписанное: «Куба » ...
229

Немецкий язык был тогда в Москве популярен. Этс. был
как б ы язык анти ф а шизма, язык Коминтерна, язык Красно­
го Веддинга и Флорисдорфа . В школах его изучали больше,
чем какой-либо другой и ностранный язык. . . Волны немецко­
го языка шли и от песен молодого певца-ротфронтовца
Эрнста Буша - он пел их в Москве перед тем, как отпра­
виться в Испа нию, в интербригаде, на фронт.
Примеч ательно, что тогда м ало кто из нас думал о том,
что на этом же языке произносит свои речи Гитлер . . .
Но впервые живой разгово рный немецкий язык ( не до­
машний, не ш кольный, а «прямо из Германии») я услышал
в кинофильмах «Петер», «Маленькая мама» и « Катерина»,
в которых играл а а ртистка Франческа Гааль.
Тогда я не подозревал, что говорит она по-немецки с
ве нге рским, а еще точнее - с пештским акцентом, что ар­
тистка она вовсе не немецкая, а венгерская, и в будапешт­
ском «Весело м театре» успешно выступила в ролях Элизы
Дулитл в «Пигмалионе», Полли в «Трехгрошовой опере» и
Ани в «Виш невом саде». В начале же 30-х годов, благода­
ря фильму «П априка», она стала звездой экрана.
Ничего я этого, конечно, не знал, когда на фасаде кино­
театра «Форум» вдруг увидел ослепившую меня из кусков
зе ркальных стекол рекламу, а потом, попав в зал, обмер н а э кр ане появил а сь переодетая м альчиком девочка и за­
пела : «Хорошо, когда удач не счесть, хорошо, когда работа
есть . . . »
«Петер» ошеломил Москву. В течение ближайших пяти­
шести лет ми.11лионы зр ителей «Петера» и «Маленькой ма­
мы» рухнули в бездонные пропа сти, погибли в муках, в ог­
не, во мгле. Но это было потом, а в 1 935- 1 936 годах
светилась на экране маленькая фигурка и люди напевали
танго из «Петера» и наслаждались полуторачасовой негой.
Европа двигала сь к пропа ст и в ·ритме танго ...
В Детстве, в ш кольньiе годы, у меня были тайные от
все х игры. Снач ала я сам с собой или сам для себя играл
в суд, печатал на пищущей машинке грозные определения,
приго воры, обвинительные заключения с беспощадной до
зам и р а ния .сердца
подписью:
«Верховный
прокурор
СССР» - даJ!ьше шел росчерк - какая-нибудь выдуман­
ная ф а м илия.
Один из таких «секретных доку ментов» я случайно об­
ронил в ш коле. Бумагу нашли, отнесли к перепуганному
директору, он тут же вызвал моего отца . Они разговаривали
230

долго, при закрытых дnерях : дело могло при нять серь�зный
оборот, попахивало «политически м хулиганством», «дискре­
дит ацией», чем-то еще ... Отец рассказывал, что защищал
меня так: «Дети врачей и грают во врачей, дети юристов в юристов. Это ведь так понятно" .» Может быть, ди ректор
согла сился с этим аргументом, все обошлось, но случай с
«документом» запомнился.
Другой тайной игрой была игра в отметки. Все предме­
ты: литература, история, химия, алгебра - считались участ­
ка ми фронта. Каждый участок имел своего командующе­
го. Я придумывал для них фамилии, имена, рисовал их
изображения. Самым выдающи мся командующим был не­
кто Ва сильев, с пышными уса ми, с густой, р а счесанной на­
двое шевелюрой: нечто вроде нарком а из старых питерских
р абочих. Он отличался успехами в литературе, добиваясь
побед в виде «отлов», поэтому я перебрасывал его на са м ые
трудные участки. Если погибала химия, он возглавлял
химический фронт, если геометрия - геометрический, и он как ни странно! - спасал, вытягивал, хотя бы на «уд».
Помню еще одного, с какой-то нелепой фамилией Меерверт спокойяое, холодное лицо . Он ведал в меру сложной бота­
никой, завоевывал неизменные «хор», на большее и не
претендовал. Я его так и не повышал в должности и лишь
однажды поставил на слабый участок - на черчение. Он и
там принес мне «хор», после чего вернулся на свою бота­
нику."
Н едавно я просмотрел подш и вки газет за те годы: фото­
графии снятых при ярком солнце танкистов в шлемах,
пограничников, летчиков, мужественные лица нарко м ов и
кома ндармо в".
Мать моя куп ил а пишущую маши нку «Монарх», на две­
ри Д•)Ма появилась вывеска : «Переписка на пишущей м а ­
шинке». В дом повалили посетител и, главным образом люди,
посыл а вшиеся из р асположенной неподалеку юридической
консультации. Приходили жалобщики, адвокаты. Один,
откинув назад голову с л ьвино й гр ивой, расхаживал ш и ро­
кими шагами по каби нету, певуче диктовал : «Ка ссационная
жа.'!оба ». Из клиентов матери помню поэта -графома на , бело­
курого молодого человека. Он писал л ирические поэмы.
Другой поэт, болезненно влюбленный в Пушкина, знавш ий
все его стихи наизусть, считавший Пушкина самым гениаль­
ным человеком всех времен и народов, диктовал такие,
запомни вш иеся мне строки для стенной газеты к 8 Марта :
231

«Раньше женщина в загоне жила целый век, а теперь о на
с мужчиной - равноправный человек».
Мои родители не принадлежали ни к числу лиц, как­
либо пострадавш их от революции, ни к теы, кто принимал в
ней участие. Они были рядовые граждане. Среди их близ­
ких и знакомых был и и коммунисты с подпольным стажем,
и люди иных, старых взглядов. Одно время отец занимал
видное положение, но оставался беспартийны м . . . Вокруг
м е ня , однако, были дети партийцев, они гордились боевым
прошлым своих отцов, их орденами, их оружием, их персо­
нальны м и машинами, их властью. Я ощущал известный
ком плекс н еполноценности. Случалось, я врал, что и мой
отец - крупный начальник и у него в столе лежит брау­
н и нг - именное оружие. . . И е го тоже подвозят на м аш ине.
В се это о тносится к классам пятому-шестому. Отчасти седьмому. Когда я учился в восьмом кл ассе, мы уже пере­
стали придумывать своим отцам высокие посты.
1 939-й памятный год наш десятый выпускной класс
встречал в кинотеатре «Уран». Играл джаз под управлением
Самойлова. Потом показали «Катери ну». Рассказывали ,
будто б ы ко нец этой картины обрезан. Острили п о этому
поводу .
«Малень кая мама» - маленькое сретенское счастье
оборвалось в сентябре, когда под ружье ушло поколение,
оста вив свои Кисельные , Печатнико вы, Колокольниковы
переулки , свои Петро вские линии. Еще ничего не началось,
но все уже кончилось. Уже пахло сырой кожей, ш и нельным
сукном, расставанием. Мы еще только начали осознавать,
что значит родной дом, первая любовь, первое прикоснове­
ние к р адости, пе рвая «самая любимая» книга, первая пе­
чаль, как вдруг был и получены повестки, военком поздрав­
лял , тряс руку, все штемпелевалось, нумеро валось ... Время
сладостных фильмов кончилось. В бане на военном пере­
сыльном пункте я увидел большое объявление: ПОЛУЧЕ­
НИЕ МОЧАЛ. Я срифмовал невольно : «Получение мочал
есть начало всех начал». Пожалуй, так оно и было ...
«Маленькая м а м а » , проводи в нас в эшелоны, возвра­
щала сь домой. Но 1 939 год перерезал судьбу и Франчески
Гааль. В Европе было стр ашно. Некуда было сунуться, не­
куда податься. В большом европейском доме все квартиры
был и объяты пла менем .
И среди этого огня пытал ась сохранить свою жизнь
Ф р а нческа или, вернее, Ф р а н ц и ш к а Га аль.
232

1

В Венгрию ехал я из Берлина через ЧССР. Поезд опаз­
дывал, был серый прохладный день, за окном тянулись по­
ля. Все это б ыло когда-то территорией войн, боев, потрясе­
ний. Декорации «театра военных действий» выглядят порой
отнюдь не эффектно: бесконечные у нылые поля, тоскл и вые
деревушки ...
Около двух недель провел я в Ростоке, по деталям вос­
ста навливая жизнь Кубы, того самого поэта, чью «Мыши­
ную балладу» я когда-то увидел в брехтовско-фейхтванге­
ровском журнале «Дас Бо рт».
С Кубой я дружил, переводил его стихи и драматическую
балладу « Клаус Штертебекер». Теперь «Штертебекер» гото­
вили к переизданию, мне предстояло п исать предисловие ,
к тому же еще главу о Кубе для «Истории немецкой лите­
р атуры», выпускаемой в Москве ИМЛИ.
Это был человек-огонь, с о гненными, рыжими волосами,
всю жизнь горевший. Как поэта его сравнивал и с Маяков­
ским, но шел он скорее от Мюнцера. Среди немецких поэтов
я не знал человека, более фанатично преданного идее миро­
вой революци и . Он рвался на баррикады, в пекло кл ассовых
битв. Выходец из самых низов, воспитанный в семье деда деревенского кладбищенского сторожа, потомственный со­
циал и ст, он не признавал никаких компромиссов и обруши­
вался на тех, кого подчас незаслуженно считал оппортуни­
стами, пасующими перед кла ссовым врагом. Спорить с ним
было не возможно: на все у него имелись незыблемые фор­
мулы.
Пьеса «Клаус Штертебекер» была поста влена летом
1 959 года на острове Рюген. Участвовало две тысячи чело­
век - вся округа. Зрительным залом служил гигантский
амфитеатр под открытым небом, сценической площадкой прибрежная полоса и само море.
Вздымая песок, неслись всадники. Гремело морское
сражение. Дале ко в море пылали подожженные корабли.
Штертебекер был пират, действовавший в X I I I веке,
«гроза богачей, надежда угнетенных» - морской Робин
Гуд. Больше всего Кубу занимали исторические персона­
жи «не первого ранга». Им не воздвигали памятников, не
называли их именами улиц и площадей, но они оставили
свой след в истории, в чьем-то сердце и жили не зря . . .
Постановка «Штертебекера» стала событием. Впрочем,
233

кое-кто ворчал: н е слишком л и все это расточительно ка ждый вечер жечь в море два корабля? Не слишком ли
п ышно.·�
Осень;о 1 967 года Куба был одержи м новой идеей.
Н есмотря на тпжелую болезнь сердца, настоял, чтобы Ро­
стокский на родный театр, возглавляемый им и режиссером
Га нсом Ансельмом Пертеном, выехал в Западную Германию.
Соста вленная Кубой к пятидесятилетию Октября программа
«Пятьдесят кра сных гвоздик» должна была представить
за падному зрителю и сторию революции в стихах, песнях,
пантом и м ах. Грандиозное действо! .. Куба задумал дать
бoii рева ншистским зубрам, н ео нацистам, буржуазии ! . .
1 0 ноября 1 967 года о н у мер в о Франкфурте-на -Майне,
в зрительном зале, во время премьеры, освиста нный «спра­
ва», но е ще более «слева». !v\.оJюдым левьш подражателям
китайских хунве йбино в виделись на сцепе рутина, застой,
м е щанство, повторение пройденного, они махали красны м и
флагами и кричал и : «д о л о й ! » Для правых ж е это был
«культурбольшевизм» ... «Ва рш авянка», стихи о мире, «Ка­
зачок» - пятьдесят красных гвоздик! ..
О его смерти м н ого писал и, думали: си мволика, злове­
щий с арказм.
Я ехал перегруженный биогр афически м и сведениями о
Кубе, оживш ими воспоминаниями, видел его во множестве
с итуаций. Во мне звучал его стих.
Но сейчас поче му-то, на подъезде к Франческе Гааль,
из всех его лет высвечивался более всего тридцать девятый
год, конец а вгуста , когда он в Англии, в Уэльсе, писал от­
ч аянное и неж ное письмо Ренке, своей любимой, оставленной им в Праге.
То, что должно было случиться через несколько дней,
было хуже по нятия «война», за которым обычно встают в
воображении батальные сцены. То, что случилось в Европе
l сентября 1 939 года , о прокидывало нечто большее, чем
мирную жизнь: людские надежды, пл аны буквально на
за втр ашний де нь, сжигало назначенные на завтра свидания,
оттаскивало друг от друга влюбленных, вырывало из м ате­
ринских о бъятий детей, навсегда разлучало супругов.
Каждый человек вдруг с особою остротой осознал истину,
что он несвободе н, что все зависит не от него самого, а от
воли других людей : л юбой шаг, любой, самый незначитель­
ный поступок. Не я определяю, что мне сейчас делать, куда
идти, что есть. И это внезапное осозна ние своей несвободы
·

234

было страшнее всех п редстоящих тягот войны. И возможно,
страшнее смерти.
Но огненный, рыжий Куба, Курт Бартель, он, железный
немецкий подпольщик, он, перехитр ивший и щеек гестапо в
Ге рм а нии, Австрии, Югославии, Чехословакии, Польше, о н
верил в себя, и в свою победу, и во встречу с о своей Рен­
кой. И в мою записную книжку рукой вдовы Кубы Рут было
пе реписано то письмо, которое уже после смерти Кубы ей
в Праге отдала Ренка. Ренка умирала, сходила в могилу.
Жизнь истлела, не оставив ей ничего, кро ме ненависти к
бесконечным обидчикам; впрочем, уже и на ненависть не
о ставалось сил, и, умирая, она отдала Рут письмо, получен­
ное ею из Лондона от Эгона Давида ( подпольная кличка
Кубы ) 27 августа 1 939 года.
«Моя дорогая! У людей е сть все : красота, любовь, теп­
ло, у них есть это все, и поэтому им нужно только тепло,
любо вь, доброта, внимание, чтобы полностью раскрыться.
Глупо сокрушаться из-за гнусности этого мир а ! ..
Я отыщу тебя. Когда я чувствую себя одиноким, я думаю
о твоих губах, о твоей близости и о твоей недоступности.
Никогда не печалься, смейся в годину опасности. Мы
живем в бурное время, но постарайся бl!IТь достойн ой
его. Что бы ни случилось, знай: я всегда с тобой. Как все­
гда со всеми, кто в беде. Будь очень храброй, будь очень доб­
рой . . »
Я перечитывал эти строки, и вновь передо мной встав ал
живой Куба : непрошибаемый, твердолобый упрямец с го­
рячим, верным и добрым сердцем . ..
Итак, поезд полз по Чехословакии, и я думал о Кубе,
о пражском периоде его жизни, когда он, беженец из на­
цистской Германии, н очевал под мостом, а днем р азносил
газеты. И менно тогда его заметил поэт Луи Фюрнберг, под­
держал, стал его литературным наставником и ближайшим
другом на всю жизнь.
И я вспомнил, как встретил Луи Фюрнберга единствен­
ный раз - в марте 1 956 года в Веймаре, где Фюрнберг в неда внем прошлом первый секретарь посольства ЧССР в
Германской Демократической
Республ ике - возглавлял
Мемориальный и нститут классической немецкой л итературы.
Был какой-то светлый - п р о с в е т л е н н ы й после­
полуденный час, я только что вернулся из Бухенвальда и
испытывал то состояние, которое, наверно, испытывает вся­
кий, ю:о после бухенвальдского музея смерти вновь возвра.

235

щается в Веймар с его кла ссической у�.�иротворенностью и
гёте вской нев озмутимостью.
В комнату тихо вошел бледный человек в очках, со
слухо вым аппаратом: Фюрнберг выгл ядел намного старше
своих сорока семи лет, он был тяжело болен, но на его лице
лежала печать той же просветленности, которая лежала
сейчас на вс ем Вей м а ре. И в этой просветленности рядом
с бледностью, осторожностью в движениях, болезнью было
что -то от фатального соседства Веймара и Бухенвальда.
Фюрнберг рассказал, что, когда в Чехословакию вошли
немцы , в Праге его арестовали одним из первых. Его поста­
в ил и на грузовик, подвозили к зданиям библиотек и из
о кон сбр а сывали е му на голову « подлежащие изъятию»
книги. Он очнулся в к амере, заваленный тяжелыми том а ми,
полуживой, оглохший.
-- Но книги,-- улыбаясь сказал Ф юрнберг,- обладают
свойством отвечать взаи мностью тем, кто их любит . .. Из
книг я соорудил себе нечто вроде лежака и читал неотрыв­
н о. З а прещенную литературу в тюремной камере! ..
В 1 957 году о н умер за письменным столом, уронив голо­
ву на л и ст бумаги ...
Нет, никогда так остро не чувствовал я единства наших
судеб, как в эти часы, когда поезд медленно шел из ГДР
через Чехословакию в Венгрию. Мы - дети своего времени .
Не так у ж намного отличаются у н а с даты рождения,
не намного, наверно, отличатся и даты смерти .
Н ака нуне моего отъезда в Берлине, в отеле «Беролина»,
душной ночью п р и открытом окне в одном из номеров в
течение часа на ·в есь город отчаянно кричал ребенок: «Mut­
t i ! Mut -ti ! » Но это был крик уже нового, неведомого мне
поколения. Я ж е ехал в Будапешт, чтобы узнать о судьбе
«маленькой м амы».
Я знал: в сорок третьем - сорок четвертом годах Фран­
че ска Гааль пряталась от гестапо, а в дни боев за Буда­
пешт был а спасена советским танкистом.
3

В будапештском киноархиве от Франчески Гааль оста­
л а сь копия фильма «Маленькая м а м а » , почему-то с русскими
субтитрами . В картотеке было помечено, что родилась она
в 1 904- м , у мерла в 1 956 году - в Голливуде. Краткая справ­
ка гла сил а : «Ее непосредственность, обаяние наилучшим
236

обр азом проявлялись в наивных р олях». В тоненькой папке
леж али фотография Франчески Гааль в роли Петера, рек­
лама фильма «Медовый месяц в Париже», несколько газет­
ных вырезок: полускандальная хроника начала 30-х годов,
путаные извещения о смерти. Одни относил ись к 1 956 году,
другие - к 1 973-му. Так и н еп онятно было, когда она
умерла ...
«Маленькую маму» я смотрел, обливаясь слез а м и : что­
то было в этом фильме чаплинское, щемящая тема наивного
маленького человека, который смешон, беззащитен, добр.
Фильм при всей устарелости приемов не показался сл абым.
Может быть, во мне гово рила ностальгия - встреча с самим
собой.
Потом показали клочки из немого фильма «Мышь» ничего больше не было. Все остальные ка ртины сгорели во
время войны.
О Франческе Га аль сотрудники архива не могли сооб­
щить никаких подробносте й : сами они едва слышали о ней,
я был первым, кто за долгие годы проя вил к ней интерес.
Я понял, что историю Фра нчески Га аль придется восста­
навли вать почти из ничего: лента прокручена, отмел ькали
последние белые кадры, публ ика покинула зал . . . Прошло
со рок лет. . .
Позже в Бе рлине, в Москве я смог отыскать и просмот­
реть ленты с ее участием : «Паприка», «Весенний парад»,
«Привет и поцелуй, Вероника ! », «Медов ый месяц в Пари­
же», «Ко рса р». Она был а обворожительна , музыкальна ,
хотя кое- где и повторяла себя: жест, мимику и м а неру сер­
дито-кокетливо понижать и ногда голос до этакого басочка.
Стропти ва я бедняжка с характерным взмахом руки (Ах, бог
с вами! - досада, вспышка обиды, прощение) отдаленно
напоми нала Джульетту Мазину - Кабирию.
В свое время она был а на вершине сл авы, ее пригла шал и
сниматься в Соединенные Штаты Америки, е щ е чаще в Гер­
манию, где с о собым успехом шли ее фильмы. До тех пор,
пока в газете «Фра нкише тагесцейтунг» 1 2 марта 1 934 года
не появилась з аметка: «Еще одна ки ноеврейка должна
и счезнуть с экрана ... »
«Петер», «Маленькая мама», «Катери на» были поставле­
ны на немецком языке уже в Венгрии. Киностудия «Немец­
кий Юниве рсал» стала именоваться «Юниверсал-Гунния».
П еред самым началом второй мировой войны Ф р анческа
Гааль успела сняться в Голли вуде в фил ь ме « Катери на
237

Последняя». Это и был , собственно, ее последний фильм.
В е рнувш ись в хорти стскую Венгрюо, она узнала, что ни
играть на сце не, ни сниматься в кино ей уже не придется.
В городе Дьере тогдашний премьер-ми нистр Кальма н
Да рани призвал готовиться к войне. Вводились запреты н а
профессии, н а замещение ряда должностей.
Во времена премьера Дара н и покончил с собой великий
поэт Аттила йожеф ( 1 937) .
В 1 938-1 939 годах б ыл а создана Палата а ктеров: от
актеров ( так же, как, впрочем, и от представителей многих
других профе ссий) требовали документы с развернутым
доказательством чистоты р асы. Знаменитый а ртист Дюла
Чортош вместо справки о ч истоте расы послал властям
сво ю nизитную карточку. Вы хотите знать, кто я? Изволь­
те! Я - Дюл а Чо ртош ! .. Это был благородный жест, но
заплатил за него Дюл а Чортош дорого: он умер от дистро­
фии в тот самый день, когда Будапешт нако нец взяли совет­
ские войска.
У поэтессы Ж. Р. сейчас еще сохранилась, заложенная
в ст арую библию, таблица - генеалогическое древо, кото­
рую ее отец, директор гимназии, должен был представить в
1 939 году. Я сам видел этот документ: на белой большой
«простын е» красными чернил а ми тщательно выведена за­
мысловатая схема, доказывающая, что в роду - все арий­
цы, все ответвления здоровые, нездоровых - нет.
Ф р а нческа Гааль свое а рийское происхождение ничем
доказать не могла. П одлинное ее имя было - Фанни, фами­
лия - Зиль берштейн или Зильбершпиц. Ее артистическая
карьера обрывала сь ...
Я ходил по будапештским музея м, библиотекам, листал
подш ивки старых газет. Изредка натыкался на рецензии.
Писали о непо вторимом очаровании ее игры, о б ее ошеломи­
тельном успехе в «1'1.альчике Ности». Сп ектакль <<1\'\аленький
м альчик в больших ботинках» с ее участием беспрерывно
показывали 1 25 р аз. З а ней охотились директора горящих
театров, знали, что спасти может только она. Она спасал а :
выходила на сцену, н аивная, м аленькая, звонким голосом
пела . . . В кассу театр а текли громадные деньги .
Кр итик Деже Костолани по поводу премьеры «Матики,
кото рая хотела стать актрисой» писал :
«Главную роль и грает Ф ра нцишка Гааль. Роль была
написа на для нее. Или о ней? У нас нет а ктрисы более
а ртистичной. Сколько т онкой самоиронии, сколько едкого
238

знания жизни открывается в каждом ее хитроватом движе­
нии . . . Она колышется на волнах игры, слоnно приманка для
рыб, то исчезая, то вновь появляясь ... »
Да, это был а целая эпоха - Франческа Гааль, но, когда
я специально ради нее приехал в Будапешт, оказалось, что
о ней уже почти н икто не по мнит. В «Веселом театре», укр а­
шением и ведущей а ктрисой которого она являлась, имя ее
не знали ни режиссер, ни заведующая л итературной ч а ­
стью ... Может б ыть, ее смутный о браз живет лишь в душе ,
в «памяти сердца» москвичей и ленинградцев, оставшихся
от 30-х годов? . .
В т е годы репортерские заметки извещали жадную до
сенсации будапештскую публику об ее частной жизни.
Первым ее мужем был модный либер альный журналист
Ш а ндор Лештян, которого сменил адвокат, доктор Ференц
Дайков иц, серб из Ба ната. Мне повезло: в музее истории
театра я случайно нашел фотографию: Франческа Гааль
и Дайковиц перед зданием нотари альной конторы 8-го райо­
на Будапешта. На Франческе меховой палантин, длинное
темное платье, в руках она держит большой букет белых
роз. Доктор Дайко виц - громадного роста мужчина в ци­
линдре, во фрш{е, в гамашах. Их окружает группа радостно
возбужденных людей. Что с ними стало потом, когда, позд­
равив новобрачных, они р азошлись по своим жизням? . .
В почтовом музее из старых телефонных книг я выписал
адрес адвоката, д-ра Ференца Дайковица . Они жили в доме
No 1 3/ 1 5 по улице Шомоди Бела . Я никак не мог найти дом
под этим н омером, обращался к прохожим. Подошел старик
в белом мятом плаще, в тяжелых ботинках. Спросил, че­
го я ищу ... Долго слушал, силился вспомнить. Потом ска ­
зал:
- Да, да ... Кажется, такая был а ... Кажется, она снима­
л ась в американских фильмах и одну песенку пела по- вен­
герски ... Но это было оче нь давно. И дом , где они жили,
снесли очень давно. В 1 957 году. Это было вот здесь, рпдом,
где сейчас ш кола ...
Я наш ел еще один адрес. Последнее их место житель­
ства перед войно й - улица Хунади Яноша, 23.
Я поехал на окр аину Бу ды, все было в осеннем золоте,
и, несмотря на конец октября, было очень тепло. Раздался
колокольный звон, означавший, что наступил п олдень. Каж­
дый день в это время бьют колокола в напоминание о победе
над турками в 1 498 году. Подо мной были рыже-зеленые
239

холмы, вдали белел Рыбачий бастион, неподалеку от Цепно­
го моста - отель «Хилтон», церкоsъ свптого Матиаша.
В 1 943 году над этим р айоном день и ночь висели бом­
ба рди ровщики. Ул ица Хунади Яноша стала почти сельской
местностью. До:ла 23 на ней больше не было. Остался ноиер
телефона 1 53-293. Можете г:озвонить.
Я навел спр авки в Доме ветеранов сцены, оказалось,
что T CJ M живут нес1юлько челозек, звавших Ф р а нческу
Гааль, даже выступавших с ней вместе в спекта кш1х.
В Доме ветераноn некогда помещался пзвестный бордель
фрау Ф риды, у которой бывал и дипломаты, министры, выс­
ш ая ве нгерская з н ать . Я очутился в шика рной буржуазной
вилле конца XIX века : дубовая лестница , роскош ная доро­
га я мебель, в холле - картины в золотых багетах, стены,
обитые ш елком. На одной из лестничных площадок стояла
обнаженная ка риатида с непомерно большим бюстом.
В нижнем холле старые люди смотрел и старинный фильм.
Р а стормошили трех стариков , трех о переточных акте­
ров. В зал, в который выходили к гостям да мы фрау Фри­
ды, ко мне вышл и : старичок с лицом старушки, красивая,
еще моложа вая н а вид примадонна, скрюченная подагрой,
угрюмый старик, бывший комик. Разговор шел долгий, бес­
связный, и все же они вызволили из небытия какую-то тень.
На мгновение часть лица ее осветилась, Ф р а нцишка, или,
ка к о ни ее н азывали, Ф р а н ц и, рассмеялась, произнесла
несколько слов, сказала какую-то дерзость режиссеру, за­
пла кала, обняла подругу, что-то шепнула ей на ухо, сноп
света упал н а ее рыже в атые волосы, потом все вновь ушло
в темноту ...
В 1 944 году навязанное Берлином «окончательное реше­
ние е врейского вопроса » все более распростра нялось на
Ве нгр ию. Ограничения, кото рые сперва казались не такими
уж стр ашными, п остепенно нарастали и веJш теперь к гибе­
ли сотен тысяч людей. В сорок втором - сорок третьем
еще возможны были всякие комби нации, можно было еще
откупиться. Богатые люди за большие деньги могли выехать
в ко мфортабельных ваго н ах в Ш вейцарию. За еще большие
де ньги можно было вылететь на немецком самолете непо­
средстве 1-шо в По ртугалию, в Лиссабо н. Случалось, однако,
что самолет приземлялся не в Л иссабоне, а где-то в Поль­
ш е, на посадочной площадке недалеко от Освенцима ... Иные
р аспрода вали оставшееся у них имущество, мебель. Лучшее
уже было конфисковано. Дорогие картины собирал Геринг.
240

Он же присвоил себе Чеппельский концерн семьи В а йс. Чеп­
пель стал концерном Герма на Геринга. Это было в 1 942 году.
В 1 944 году одну из улиц перегородили невысоким забо­
р ом. Со всего города сюда с чемоданами, с домашним скар­
бом потянулись те, кто обречен б ыл погибнуть.
Я видел фотографию: строй респектабельных мужчин в
хороших костюмах. Если не знать, может п оказаться, что
они выстроились по случаю какого-либо торжеств а или
церемонии. Густые седые усы. Лысины. Очки . Хорошая
обувь. Некоторые стоят о пираясь на трости.
Это - перекличка на площади Листа.
Франческа Гааль в гетто не пошла. В месте с мужем она
бежала из Будапешта. Дайков иц укрыл ее на озере Балатон,
в специально оборудова нном бункере. Служа нка, давняя
обожательница ее таланта еще со времен «Мальчика Но­
сти», о ставалась с ,ней. Могла ли она предположить, что
их спа сут советские воины, те, кто когда-то доверчиво смот­
рел «Петера» и «Мале нькую маму»?
Поиски следов Франчески Гааль были не сладостным
отдыхом. И ногда мне н ачинало казаться , что все , что я сей­
час узнаю,- ф а нтасмагория.
Последний диктатор Венгрии, главарь партии «нил а ­
шисrов» ( «Скрещенные стр ел ы» ) Ф еренц Салаши в 30-е
годы был излюбленной мишенью для карикатуристов и авто­
ров политических фельетонов . Появляясь на м а ссовых ми­
тингах, он пудрил щеки и кра сил губы. Его речь изобило­
вала странными выр ажениями : « почвенная действитель­
ностЬ>>, «почвенный корень», «действительность крови».
Он был к адровый военный, майор, но вышел в отставку,
чтобы целиком отдаться политике. Даже Хорти сажал его
в тюрьму, как опасного авантюри ста.
15 октября 1 944 года его привели к власти Гиммлер и
немецкие эсэсовцы. Салаши составил «правительство» из
таких отбросов, что не нашлось ни одной более или менее
подходящей фигуры на п ост министра и ностранных дел.
Начался открытый нилашистский террор : убивали на ул ицах
даже детей, стреляли, волокли в тюрьмы. З а несколько
месяцев Венгрия потер яла людей в тюрьмах больше, чем
за вс е годы войны на фронтах.
Придя к вла сти, Салаши решили завершить свой «те­
о ретический» труд с дико винным, нелепым названием
«Ка рпатско-Дунайская великая Венгрия». Он был одержим
манией венгерской национальной и сключительности.
241

О н ввел новое летоисчисление -- со дня своего прихода
к вла сти : 1 944 год - Год 1 й , 1 945 год - Год 2-й". Совет­
ская Армия уже вплотную подошла к Будапешту, когда
«со в ет министров» принял решение, что каждая новая вен­
ге рская семья будет отныне получать в дар от правитель­
ства «Ка рпатско-Дунайскую великую Венгрию» - труд
«вождя нации» ...
Бедные маленькие м а мы ! Миллионы человеческих судеб
оказываются в руках безумцев! ..
Салаши бежал к а мериканцам , прихватив с собой коро­
ну Иштвана I, над которой в присутствии кардинала он
присягал н а верность отечеству, а также несколько ящиков
с золотом и драгоце нностями из национального банка .
П ереданный венгерским властям, н аходясь в тюрьме, о н
соблюдал в своей камере образцо вый порядок, койку заправ­
л ял по у ста ву, к аждый день до блеска начищал сапоги.
Когда однажды н е о казалось ваксы, он пришел в отчаяние.
Ему решили показать разрушенный Будапешт, повезли
мимо страшных развалин. Они не произвели на него ни ма­
лейш его впечатления ...
Далеко отнесло меня от Франчески Гааль, от саксофон­
ной истомы, иная слышалась музыка. Каким непрочным
оказался мир ее фильмов!
Был о се нний день в Выш еграде, в тишине раздавался
холодны й стук голых ветвей. Мы шли по аллее примыкающе­
го к санаторию парка с известным комическим актером Ком­
лошем .Я надеялся, что он расскажет мне о Франческе Га­
аль, но он рассказал мне о Салаши, потому что в конце
1 945 - н ачале 1 946 года он был не актером, а следователем
Н а родно й прокуратуры и первые свои показания Салаши
давал ему ...
Машина зла н е в со стоянии о становиться сама по себе,
даже несмотря на я вную абсурдность своей кровавой рабо­
ты. Сломать ее может только сила.
О свобождение Будапешта далось нелегко, и если ни
ве нге рское н аселение, н и даже немецкие солдаты не могли
понять, зачем же льется столько крови и такой полыхает
огонь, когда исход войны все равно ясен, высшее немецкое
р уководство полагало, что опирается на тонкий стратеги­
ческий расчет: в Будапешт е защитить Вену, предотвратить
удар н а Берлин с юга. Но и этот расчет был всего лишь
погон ей за временем, попыткой оттянуть тот час, который
все-таки н а ступил. Все р авно наступил тот день и тот час,
-

.

242

когда Вильденбраух I1 феффер, генерал -полковник СС,
возглавлявший оборону Будапешта, седой, небритый, с вос­
п аленными выпученными гл азами, с л охматыми седым и
бровями, в мятой пилотке с эсэсовской кокардой, подняв
кверху руки, вылез из канализационного люка . . .
В один и з таких дней проносившийся на своем «виллисе»
советский майор-танкист Агибалов услышал крик женщи ны.
З вали на по мощь. Из подвала горящего дом а он вытащил
м аленькую рыжеволосую женщину в брюках и лыжной кур­
тке. Л ицо ее было черно от копоти. Она что-то говорила,
пыталась что-то объяснить, Агибалов не мог понять ни
слова. Тогда она вдруг з апела песенку из «Петера » : «Хо­
рошо, когда удач не счесть ... »
Агибалов всмотрелся в ее лицо. Он узнал кинозвездочку
своей юности.
Та нкисты, смеясь, называли ее «Петро» и «Катюша» . . .
Через некоторое время в кабинете советского коменданта
Будапешта генерала Замерцева появилась, как он об этом
пи шет в своих запи сках, «пожилая да ма в простеньком
платье . . . На голове у нее была коричневая шляпка» .
В бункере от н еподвижной жизни она сильно р а сполне­
ла - для актрисы это трагедия,- никто из старых друзей
не смог ее сначала узнать ... Но стояла ослепительная весна
1 945 года, она вновь почувствовала себя женщиной, актри­
сой, гото вой отстаивать свое достоинство, как это дел али
когда - то ее маленькие героини. К З а мерцеву она пришл а
требовать возвраще ния каких-то уреза нных земельных наде­
лов Дайковица.
Дальнейш ее - словно совершившаяся киногрез а : ее
пр игла сили в дом к маршалу.
Ма рш алом б ыл Кли мент Ефремович Ворошилов, пред­
седатель союзной контрольной комиссии по Венгрии: Он
и его жена Екатерина Да выдовна поддерживали оголода в­
шую, р астерянную в енгерскую художественную интеллиген­
цию: известных артистов, скульпторов, живописцев. К Фран­
ческе Гааль о ни отнеслись с особой сердечностью: ведь «Пе­
те р», «Маленькая мама» и для них были частицей тех л ет,
которые забыть и от которых уйти невозможно.
Она стала блистать на банкетах, на приемах, ей подавали
автомобиль, за ней заезжал порученец в высоком звании.
Во рош илов предложил ей провести несколько недель в
Советском Союзе в качестве его гостьи. Это было сказочное
приглашение! Са мое фантастическое! .. Ей смутно виделась
243

великая северная стра на с двумя столица ми, с неслыханной
роскошью, с раздольными степями, со звоном бубенчиков
на тройках, с женщи нами в соболях, с красавцами гвардей­
скими офице рами . . .
К дли н ному воинскому поезду, который шел из Будапеш ­
т а в Москву, прицепили обшитый желтым деревом пуль­
м а н овский с алон-ваго н с ярко начищенными медными по­
ручнями . . . Ф ранческа ехала в сопровождении горнич ной,
камер истки и перев одчицы.
О на прибыла в Москву, которую нель з я было назвать
даже послевоенной : еще шли военные действия против Япо­
нии. Прогрессивной венгерской киноактрисе устроили офи­
циальный прием в ВОКСе. Среди тех, кто ее принимал,
были Эйзенштейн, советские кинозвезды Орлова, Серова,
Окуневская, писатель Го рбато в, критик Караганов, артист
Крючков, избранное, что ни говори, общество. Ф ранческа
коке тничала с му ж чи нами - избалованная, изнеженная.
Между тем у нее было изможденное страдальческое лицо.
По утрам, без косметики, без грима, она выглядела страшно.
Она без конца курил а и оче нь много пила. Фра нческа Г а ­
аль да вно уже н е была ни маленькой мамой, ни Петером,
но не сознавала этого и в сорок лет считала себя девочкой­
озо рницей.
На «Лебединое озеро» в Большом театре она сочла нуж ­
н ы м явиться с опозданием на пятна дца ть минут. Для нее
открыли центральную, « царскую» ложу. Она сидела, позе ­
вывала, скучала. Она жаждала поклонников, экстравагант ­
ных, неож иданных встреч, но кругом все ужасно устали, ведь
на всех еще лежал груз войны, эвакуации, страшных утрат,
разложенного дикого быта.
Ей с об и рались показать достопримечательности Москвы,
но у нее было м ало времени : через америка нское посоль ­
ство она наде Я: J� а сь получить возмещение з а какие - то цен ­
ности, сда нные ею на хранение в Голливуде; кроме того,
о н а вел а пе реговоры с целью заключения контрактов.
П о сл е Москвы предстояла поездка в Ленинград. Со ­
провождать ее по ручили молодому военному переводч ику,
лейт енанту из добродетельных и в высшей степени эрудиро­
в анных и флийских мальчиков - Сереже Л. Он тщательно
подготовился к поездке, перечитал историю города, описа­
ния а рхитектурных п амятнико в , в запасе у него было не­
сколько тем : Петербург Гоголя, Петербург Достоевского,
П ете рбург Блока.
244

Старания его оказались напрасными. Ее не занимали ни
Достоевский, ни Гоголь, о существовании Блока она даже нс
слы ш ала. Сережа пытался заинтересовать ее чудеса ми
Растрелли ( гр а ндиозный пространственный размах, при­
хотливая орна ментика ) и Монферрана ( переход от ампира к
экле ктизму ) , она слушала его объяснен и я, когда же пока­
зался Аничко в мост, ки вая, о бреченно сказала: «1\1\ост, гос­
подин учитель. Мост ... Н ачинайте ... »
Го род был тихий, огромны й , еще только начавший под­
ниматься с одра после блокады. Ее повезли в Музей обо­
роны Ленинграда, показали дневник Тани Савичевой, пайку
блокадного хлеба . . . Что ж . . . Разве и она сама не была на
волосок от гибели?
В интервью корр еспонденту ЛенТАСС о н а заявила:
«Ленинград прекрасен и велик, как доблесть и мужество его
замечательных граждан».
В тот же вечер в ресто ране гостиницы «Астория» о н а
шумно высказала недовольство паюсной икрой : требовала
зернистой ...
О войне, о том, что пришлось ей пережить, она вспо м и ­
нать н е желала, д а и разговоры о ленинградской блокаде
в ыдерживал а с трудом: зачем вспоми нать мрачные време на? . .
О на побывала в Пушкине. А потом ее приним али военные
л етчики. В ее честь показывали фигуры высшего пилотажа,
устроили пышный банкет, она вновь ожила, зажглась, без
конца танцевала, пела. Вернувшись в гостиницу, всю ночь
прорыдал а : безумно влюбилась в команди р а части, Героя
Советского Союза гвардии майора... Сережа не знал, как
быть, зво нил в шта б округа.
Все же ее удалось как-то отвлечь: гита рист Сорокин
р азучивал с нею цыганские песни.
С ней б ыло ужасно много возни, с этой ки нозвездой н а ­
шего детства и юности, прогрессивной венгерской актрисой и
гостьей ма ршала. Сережа от усталости чуть л и не падал
с ног. И только однажды горько ей посочувствовал: на
«Ленфиль ме» по ее просьбе ей прокрутили старую копию
«Петера». Она пла кала от встречи и прощания с молодостью.
В конце концов Сережа облегченно вздохнул . Знатная
гостья отбывала на родину.
В Венгрии Франческа Гааль прожила недолго, начала
сниматься на частной киностудии в румыно-венгерско-аме­
риканском фильме «Рене XIV, или Король б а стует», вместе
с мужем отправилась в Голливуд, там и о сталась . ..
245

Газеты похоронили ее в 1 956 году ( «З акатилась звез­
да» . . . ) , а когда она действительно умерла в 1 973- м ( «Из
Нью-Йо рка пришло печальное известие ... » ) , писать было
уже не о чем, все прощальные слова уже были сказаны
семнадцать лет !j_азад.
Лишь в каком-то киножурнале вы­
"
читал я пыш ную метафору: «В фимиаме славы восседала
она на троне из папье-ма ше ... »
Прощай! ..
4

... Бедный, бедный мой друг, я потерял твое колечко, оно
р азлетелось пополам, я это предвидел, когда мы ехали с
тобой в поезде и я спи сывал с пейзажей за окном строки
пе ревода Эйхе ндорфа о лопнувшем кольце - символе раз­
луки. В стихах была старая мельница, слышен был стук
мельничного колеса, и, сидя на берегу ручья, с котомкой за
плечами, отложив в сторону посох, закрыв лицо руками,
го рь ко рыдал юноша : «Не ты ль свое колечко дала мне в
ч а с н очной? Зачем твое сердечко смеялось надо мной?»
Ты еще у спела прочесть этот перевод, а в самый канун на ­
ш ей разлуки я дал тебе посмотреть всю рукопись моей
книги «Из нем_е цкой поэзии. Век Х - век ХХ», ты видел а ее
всю т акой, как она потом вышла в свет: м акет обложки,
иллюстрации, вступительную статью, все, кроме скорбного
посвящения ...
Бедный, бедный мой друг, ты являешься ко мне во мно­
жестве образов, обл иков, чем я могу утешить тебя? Ведь я
потерял не т олько колечко, я потерял те стихи, которые
пе реве л тогда же и по рассеянности забыл включить в кни­
гу,- «Введение» Брентано, хотя, может быть, это самые
нужные нам обоим стихи: ты, конеч но, сразу же поймешь
их см:ы с.п, что это стихи о .п ю б в и, нс отягощенной ничеrvt, о
любви н а ш е й , потому что кто же сейчас из любящих на
всем свете б е д н е е н а с! ..
Что зреет в н едрах этих строк,
Произрастет, поспеет в срок,
Взойдет без пром едле н ья.
Посев, согретый добротой,
Взлелея н кротостью святой
Сердеч н ого томле н ья.
Колосья с поля соберут.
Но чем окупится на ш труд?
Вдруг - бедностью, не боле? ..
246

Т о гда л юбо в ь и щ ите в них,
Б последних колосках родных
Н а о пусте Е шем поле.
Л ю бо в ь дл я б едных созда на.
Л ю б о в ь б ез б едност и б една ,
Л юб о в ь, о нас в за бо т е,
В ночной не дремлет черноте " .
В ы п ри до р оге, на крест е,
Е е с л о в а прочтете :
« Дух , в ремя, в ечно сть, пло ть и кро в ь,
С в ет, м ир, страда ние , л ю б о в ь».

Стихи к « Го йе» я начал переводить, еще не испытав
утрат, гла вных жизненных потрясений: я был еще сыном
живых родителей, мужем живой жены. Между тем в рома не
только и говорилось о потерях и потрясениях. Гойя был пер­
вым в ряду «моих» персонажей, которые к истине шли , ба­
лансируя на краю пропасти, преодолевая бедствия, внутрен­
ние катастрофы, крушения надежд. Ром ан так и называет­
ся: « Гойя, или Тяжкий путь познания». Дум аю, и для са мого
Фейхтвангера этот роман был подведением итогов. Горестно
прищуривш ись, озирал он длинный тяжкий путь .
... Обрюзгший, ста рый, глухой Гойя, великий художник,
т ак напоминал мне Бетхо вена ! Его одолевали демоны душевные те рзания, бесчисленные несчастья, призра ки
инквизиции. Они теснились в нем, и о н исступленно изгонял
их из себя на листы своих «Ка причос» ...
Стихи, которыми за вершалась каждая гла ва , плавно
вытекали из прозы, вернее, проза плавно, как бы са ма по
себе пе реходила в стихи, в безрифменные испа нские р оман­
се ро. Между п розой и стиха ми не должно· было быть ни­
каких швов. Задача нелегкая, тем более что прозаическую
часть романа или, вернее сказать, весь роман, за исклю­
чением стихов, пе реводили Ирина Сергеевна Татаринова
и Наталья Григорьевна Касаткина, виртуозы русского
пе ревода, в полном смысле слова кудесницы. Работать в
содружестве с ними было честью и радостью.
Я приходил к Наталье Григорьевне, в ее старомосков­
ский до м на Басма нной, приветливо в стречаемый ею, ее
матерью, а также Ириной Сергеевной, и всякий раз испы­
тывал некоторую робость: окажутся ли мои стихи досто йны­
ми их прозы?
В доме Натальи Гр игорьевны я постигал еще неизвест­
ные мне секреты ма стерства. И она и Ирина Сергеевна
247

учили меня, так сказать, правилам хорошего литературного
тон а. Старшее поколение московских переводчиков донес­
ло до нас культуру русской речи, благородную осанку фразы,
несуетливый и несуетный стиль. В их переводах Диккенса,
Флобера, Мопассана, Бальзака , Теккерея, прозы Гёте и
Гейне русская литература сохра нила, не засушив его,
не законсервировав, живой слог р усской кла ссики. И русские
п исатели н ового поколения, вскоре вступившие в жизнь,
должны бы помнить о них с благодарностью. Авторы извест­
ных романов и повестей 60-70-х годов росли на русской
кла сс ике и на м ировой л итературе, которую они читали по­
русски в переводах Калашниковой, Волжи ной, Касатки­
ной, Татариновой, Лорие, Дарузес, Веры Тапер, Станевич,
Г о рбовой, Ж а рковой, Горкиной, Лана и Кривцовой, Немчи­
новой... Все в целом, они, возможно, представляют собой
литературное я вление, которого не знала мировая культура .
О ни были хранителями огня. Со многими из них мне при­
ходилось общаться, бывать в их заваленных книгами, сло­
в а рями, справочниками тесных квартирах. Все они отлича­
лись одним : влюбленностью в слово. Они млели над ним,
их натрениро ванный слух мгновенно улавл ивал малейшую
ф альшь, любая словесная неряшливость причиняла им чуть
л и не физическую боль" .
Н . Г. Касаткина и И . С. Тата ринова помогли мне понять
смысл найденного Фейхтвангером прием а : талантом худо­
жника проза жизни, с ее тоской и потерями, претворяется
в терпкую поэзию жизни .
. "Внезапно заболел мой отец. Ему постелили в комнате,
кото рая когда-то была его кабинетом, на черном кожа ном
див а не. Диагноз о казался с мертел ьным. Вначале, в идимо не
о созн а вая свою обреченность, отец еще мерял утреннюю и
вечернюю температуру, записывал на листке бумаги по­
каза т�ли градусника , старался не нарушить диету. Силы все
больше о ставляли его, о н таял, стал безразл ичен к предпи­
саниям врачей, но жадно читал: Бальзак, десятый том,
«Бедные родственники». Потом попросил у меня рукопись
«Гойи» . . .
Целыми днями м ы с Бубой метались по городу - нужен
б ыл бе резовый гриб, чага , мать пропускала кору через
м я со рубку, варила тот бесполезный чай. По ноча м я пере­
водил стихи к « Го йе» - искал для себя в р аботе спасение.­
утром приноспл о тцу очередную главу. Он успел прочитать
роман до середины " .
248

Отца хо ронили 3 1 мая 1 955 года.
В газете «Вечерняя Москва», в которой было напечатано
извещение о его смерти, сообщались новости : коммюнике о
переговорах между правительственными делегациями Со­
ветского Союза и Югославии, информация о строительстве
крупнейшего стадиона в еще не ведомых никому Лужниках,
репортаж о последних приготовлениях к открытию Все­
союзной сельскохозяйственной выставки - впервые после
войны ...
Татарка-дворничиха, подметая наш узкий двор, сокру­
шалась :
- Ча-лове к как часы . Ходил-ходил, потом перестал и бросили на помойка.
« Гойя продолжал жить ... Он был еще не стар годами, но
обременен знанием и видением . Он принудил призраков
служить себе, но о ни каждый миг готовы были взбунтовать­
с я. . . »
В рабочей блузе он спустился в столовую. Уселся перед
голой стеной. Ему виделась фигура великана, гиганта-л ю­
доеда, пожирающего даже собственных детей. Но на этот
р аз он не и спугался всепожирающего Сатурна, который под
конец пожрет его самого ... « Все живущее пожир ает и по­
жирается ... » Так уж положено, и он хочет иметь это перед
глазами. Он должен пригвоздить колосса к стене !
«Хорошо сознавать свое превосходство над тупым
великаном на стене. Хорошо понимать, что он всесилен и
бессилен, угрожающе злобен и жалко-смешон . . . »
Всех о н потерял, глухой, старый, обрюзгший Ф р а н си ско
Гойя, который сидел теперь, руками тяжело опершись на
колени, перед голой стеной в своей опустевшей столовой.
Август и н при шел . Увиде в
Друга вновь в р абоч е й блуз е ,
Удивилс я ... Г о й я с хит ро й ,
Но в еселою ух м ылко й
По яснил: «Ну вот , как види ш ь,
Я работ а ю .. »
·

.

20 апреля 1980

ОТ

РЕДАКЦИИ

У этой книги нет, да и не могло быть, эпилога : самый
ж а нр а втобиографического и сп оведального повествования,
которое к тому же пи сал неста рый и ничем серьезно не боль­
н ой челове к, исключает подобную форму финала. Однако
то, что мыслилось как подведение предварительных итогов,
о казалось итогом оконч ательным. 1 7 сентября 1 980 года,
спустя пять месяцев после завершения романа, Льва
Гинзбурга не стало. Как будто книга, возымев маги­
ческую вла сть над а втором, не хотела отпускать его от
себя или же словно автор, отдавший книге все свои
душевные и телесные с илы, уж не и мел более энергии
жить ...
Собстве нно, поначалу он и не предпола гал, что пишет
роман. При всей своей одаренности, Гинзбург не был, стро­
го говоря, с о ч и н и т е л е м : в зрелом в озр асте никогда не
писал всерьез собственные стихи и уж тем более беллетри­
стику. Художник и мысJ111теJ1ь, образующие сочинитеJlЯ, жили
в нем порознь. Художник находил себя в переводе немец­
кой поэзии, мыслитель - в эссеи стике, критике, публици­
стике. И все-таки, не обладая тал антом придумы вания
сюжето в, он был н астоящим прозаиком. Он умел распоз­
навать о со бенное в обычных людях и в людях особенных обычное, земное, но что важнее - ему дано было в о с с о­
з д а в а т ь это с той глубиною, которая подним ает литера­
туру над журналистикой.
В черновиках к одной незако нченной документальной
повести Ги нзбург назвал три темы, которые интересо вали его
250

как писателя прежде всего: поведение людей в крайних
ситуациях, столкновение личности и государства, ф ило­
софия личности. Первая тема реализов алась в «Бездне»,
вторая - в «Потусторонних встречах», третья - в книге,
которая перед в ами. Но мог ли думать Гинзбург, что в
этом повествовании о немецких поэтах и переводческом и с­
кусстве философия е г о личности, е г о жизнь ока жется на
первом пла не? .. Пережи тая и переживавша яся им драма
нуждалась в немедленном выплеске на бумагу: так в лите­
р а туроведческом эссе сперва робко, потом все увереннее
зазвучал и споведальный мотив, из которого начал рождать­
ся истинный роман, постепенно подчинивший себе, так
сказать, профессионально-переводческую л инию. Кстати,
одним из вариантов н азвания книги было «Исповедь
переводчика стихов», но потом стало ясно, что не в переводе
стихо в главное, а в том, что обозначено гейневской стро­
кой - «Разбилось лишь сердце мое . . . » ( из стихотворения
«Enfaпt perdu») . Не боясь выспренности, можно сказать:
сюжет этого романа писала судьба . Практически безо всякой
дистанции во времени последние события из жизни автора вплоть до 20 апреля 1 980 года -- становились материей его
книги.
А что было п о с л е 20 апрел я ? Коль мы узнали все о
других персонажах этой книги, как же не узнать до конца
об ее главном герое, тем более что сам он об эт.ом преду­
смотрительно позаботился?
Хотя эпилог к р оману не написан, он существует. Это магнитофонная лента с голосом автора. Л ежа на больнич­
ной койке, о н спешил использовать оставшуюся до о пера­
ции ночь, оставшиеся ему часы сознания, чтоб ы сказать
( пи сать уже не было сил) о том , что составляло смысл
двух последних его лет: о р аботе н ад романом, о поздней
любви, о переводах немецких стихов. Он уходил из жизни,
как и подобает писателю. Мы п риведем эти сло ва с мини­
мальной редактурой, сохр а няя ту интонацию, с какой они
были произнесены. И пусть им - горьким прощальным м и ­
нутам - будет место рядом с долгой, трудной, а в общем
ко нечно же полнокровной и счастливой жизнью, которую
с такой искренностью поведал на стра ницах своей книги
авто р.
«."Сейчас 13 сентября 1 980 года, и я снова в той же
больнице, в той же 3 1 2-й палате, что и четыре месяца назад.
25 1

Только тогда, в мае, меня не пугали тем , что, возможно,
з а втра предстоит операция. Я нахожусь в очень тяжелом
состо янии и не знаю, выйду л и отсюда. В те майские дни я
был охвачен внутренней тревогой. Я страстно ждал приезда
Н ат аши, и она не приехала. И обида была у меня в тот
де нь, когда я выпи сывался из больницы 1 2 мая. Мне каза ­
л ось тогда, что жизнь кончена, что бессмысленно все, что
спасения нет. Она сказала: «Прощай ! Не пытайся задержи­
вать меня ! » Это была полная безнадежность. И вот между
одной безнадежностью и другой я прожил четыре месяца.
Тогда , 1 2 мая, я не знал, что 10 а вгуста или чуть позднее
Наташа приедет в Москву, мы будем в месте, подадим до­
кументы в загс , на 25 сентября будет назначено наше бра­
косочетание. Я не знал, что за эти четыре месяца переведу
целую книгу немецких народных баллад. Я вообще никогда
не з а б ываю о том, что плохое и хорошее всегда идут рука
о б руку и никогда не н адо пол ностью отчаи ваться и полно­
стью радоваться. И я не знал, что наступит сентябрь и что
и менно здесь, в этой 3 1 2 -й палате, возможно накануне
стр ашной опе рации, р ядом со мной будет Наташа. Вчера,
несмотря на болезнь, я с огромным и нтересом наблюдал
з а тем, как она укладывает в размер форму подлинника
блоко вские стихи :
И м я Пуш кинского Дом а
В Академии Наук!
З вук понятный и зн ако м ы й,
Не пустой для сердца з вук!

Она сумела добиться уди вительно точного созвучия пере­
вода с о ригиналом. Но для того, чтобы ей перевести эти
четыре строчки, которые никому из немцев не удавались,
да и на сей раз не удались бы, я завел разговор о Блоке,
о �го времени, прочел ей стихи из uикл а «Фаина», рас­
сказал о связи между Блоком и Пушкиным, о том , что
такое вообще был Петербург. Эти четыре строчки были
рождены новой дополнительной эмоциональной информа­
цией . . .
Теперь о книге. Надо несколько перестроить образ На­
таш и... надо обязательно дать э т у больницу и т у боль­
ницу. Больница должна стоять в завязке и пото м в самом
ф инале возникнуть опять. Необходимо привести Наташины
р азмышления о философской гигиене, о преступлении и
наказании. Судьба гони мой, отверженной русской девочки,
252

пробившей немецкую стену, влезшей в немецкую жизнь
и все-таки до конца н е расставшейся со своей перво ­
природой н :;� фоне западногерманской жизни со все м и
ее политическими и прочими страстями . . . В о т об этом
и надо будет поговорить, коснуться нескольких персо­
нажей из Наташиной среды. Наташа об этом расскажет.
Но поглядим.
И еще о переводах. Почему до сих пор нет в Гер мании
ни Пушкина, ни Лермонтова, ни Блока? Потому что если не
пони маешь, что стоит за стихами, если просто перетаскива ­
ешь слова из одного языка в другой, то ничего и не полу­
чится. Нужно чувствовать д ы х а н и е стиха . Я все время
убеждаюсь в этом на своем опыте - не только литературном,
но и вообще жизненном. Только что я закончил книгу немец ­
ких н ародных баллад. Это совершенно другая книга , чем та,
которую я делал в пятьдесят девятом году. Мне понадоби ­
л ись десятилетия, чтобы понять: перевод - это обмен жиз­
нями. Ты целиком отдаешь свою жизнь автору, но вза мен
берешь его жизнь. В этом и состоит, наверное, тайна пере ­
вода. Но чтобы этот обмен действительно состоялся, ты
должен, с одной стороны, до конца понять жизнь и личность
автор а, а с другой - сам обладать опытом чувств, опытом
пе режитого . Но бог с ними, с этими переводам и , а сейчас
я просто хотел бы сказать вот что. Сегодня 13 сентября
во сьмидесятого года, сейча с уже десятый час вечера, за
окнами темнота . . . Эта неделя была неделей невероятных
физических мучений, болей и ужасных, коварных обма нов.
Мне казалось, что я о бманываю болезнь, а болезнь обма ны­
вает меня. Боли вроде бы отпускали, мы с Наташей кажды й
вечер возвращались из больницы домой, и вообще я начал
чувствова ть себя уже лучше. Но вчера, возвращаясь из
больницы, я вдруг ощутил железную руку болезни, которая
все равно бросила меня сюда сейчас, уже неизвестно под
что и на что. Может быть, под нож , а что это значит -­
под нож? Пото м я и спытал неведомые мне прежде болевые
ощуще ния: вчера очень долгую и острую боль, а сегодня ужа сный смертельный озноб, который почти так же страшен,
как боль ... Как будто скелет схватил меня за лоб и за плечи
и тряс, тряс, тряс ... И вот меня здесь, в больнице из этого
озноба, из этой бешеной пляски холода выводили . .. Сейчас я
лежу, истекая пото м, чувствую себя почти прилично, и в
этом опять-таки заключ ается известное коварство, потому
что это «почти прилично» подстр аховано, обеспечено об253

м а нным анальгином. Капельница, которую мне делают, те­
чет медленно и совершенно не причиняет боли, хотя сейчас
поставят калий, и боль н ачнется снова. И если завтра тем ­
пература не снизится, если завтр а н е будет хотя б ы малень­
кого улучш ения, мне не миновать скальпеля. Так ИJШ иначе
я сделал три дела : кончил р оман, перевел сборник баллад
и увидел Наташу. Но в се три дела оказались не совсем за­
верше нным и : над рома ном надо еще посидеть, баллады еще
не приведены в порядок, с Наташей мы еще официально
не муж и жена, жизнь не нал адилась, и - злые проказы
Ф о ртуны - что будет? что будет? .. »

С О Д Е Р Ж А Н И Е
5

От а вто ра . . . . . . .
В ПОИСКАХ СВЯТОГО ГРААЛЯ

6

ГЕТТИНГЕНСКИЙ СЕМИНАР .
СЛО В О СКОРБИ И УТЕШЕНИЯ .
КОЛЕСО ФОРТУН Ы . . . . .
ВСТРЕЧИ С Ш ИЛЛЕРОМ

.

.

.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В СОВРЕМЕННОСТЬ .
От редакци и . . . . . . . . .

39
88

1 43

202
229
250

Л е в Вл ади м ир о ви ч Гинз бург
•РАЗБИЛОСЬ Л ИШ Ь СЕРДЦЕ МОЕ ... >
М. , <Советский п и сател ь>, 1983,
План выпуска 1983 г. No
Редактор М . В. И
Худож. редактор В . В.
Техн. редактор И. М.
Корректор Т. Н. Г
ИБ No

256
23

стр.

в а н о в а
М е д в е д е в
М и н с к а я
у л я е в а

3593

Сдано в набор 1 1 .02.83. Подписано к печати
30.06.83. А 04567 Формат 84 Х 1 08 1/32. Бумага
тип. № 1. Литературная гарнитура. Высокая
печать. Усл. печ. л . 1 3,44. Уч.-изд. л. 1 3 ,94.
Тираж 100 ООО экз. Заказ No 1 29. Цена 1 р. 20 к.
Издательство сСоветский писатель>,
1 2 1 069.
Москва, ул. Воровского, 1 1 . Тульская типогра­
фия сС оюзполиграф прома> при Государствен­
ном комитете СССР по делам издательств,
полиграфии и книжной торговл и, г. Тул а , про­
спек.т Ленина, 1 09