Ник. Шианов
Новое, переработанное
и дополненное
издание

i
Р Ф к. !-
МИН И С Г ’ 1> ство
П1’(>< Г Щ. НИЯ
в&х я
CPii Я Ш ЛА
Ордк н ко о р.1Н на
г! »в ос. и <•> и f; с кой об ласти
...•.........- >у *
~ .............
п/’ Ве;л-Алеусс
Ордмя.куго райоиа
НОВОСИБИРСКОЕ КНИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
19 5 4
Перепечатано с издания
ИЗДАТЕЛЬСТВА ЦК ВЛКСМ
«МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ»
1952
Шовинизм и подготовка войны, как основные эле-
менты внешней политики, обуздание рабочего клас-
са и террор в области внутренней политики, как
необходимое средство для укрепления тыла буду-
щих военных фронтов, — вот что особенно занима-
ет теперь современных империалистических поли-
тиков... И если, несмотря на опыт первой империа-
листической войны, буржуазные политики все же
хватаются за войну, как утопающий за соломинку,
то это значит, что они окончательно запутались,
попали в тупик и готовы лететь стремглав в
пропасть,
И. СТАЛИН, 1934 год
МИГА ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ
...говорят, Америка ведущая страна. Безу-
словно, но только в каком отношении?
По количеству преступлений
Теодор Драйзер
1
Было десять минут седьмого, когда негры-рассыльные
обошли служебные комнаты Белого дома.
— Он ушел!
Это лаконическое сообщение означало, что президент по-
кинул свой кабинет и кресло на колесах перенесло его на лич-
ную половину Белого дома. Вероятно, время, оставшееся до
обеда, Рузвельт проведет с сыновьями в бассейне для плат
вания. Будет плавать, возмещая вынужденную неподвижность
на земле. Он держится на воде, как рыба, и, наверняка станет
шалить, окуная в воду кого-нибудь из сыновей или подвер-
нувшегося под веселую руку гостя. Отдохнув после обеда, он
засядет за свою коллекцию марок или займется распаковкой
прибывшей сегодня из Англии посылки с новыми моделями
кораблей.
Впрочем, мало кого из чиновников интересовало время-
провождение президента. Услышав знакомый возглас рас-
сыльного, каждый „спешил сложить папки и поскорее поки-
нуть стены Белого дома.
С уходом президента деловая жизнь в Белом доме пре-
кращалась.
В ворота высокой ограды, которой обнесено обширное про-
странство вокруг Белого дома, потянулась вереница служа-
щих. Посетители, двигавшиеся в обратном направлении — из
города в Белый дом,— стали редки. Однако внимание охраны
к каждому из них не стало менее пристальным. Ни одна
женщина с пухлой сумочкой или мужчина с оттопыренным
карманом не могли бы проникнуть в Белый дом без того,
чтобы несколько пар пытливых глаз не сопровождали каж-
дый их шаг, каждое движение. Даже служащие президентской
резиденции не были избавлены от внимания, которое конгресс
5
Соединенных Штатов вменил в обязанность охране президен-
та после того, как было совершено покушение на жизнь пре-
зидента Маккинли.
Когда-то Рузвельт несколько иронически относился к аген-
там охраны. Он бывало повторял слова мальчика из детской
сказки Стивенсона: «У меня есть маленькая тень, которая
выходит и приходит со мной, но догадаться, какая -от нее мо-
жет быть польза, свыше моих Сил». Но после того, как пред-
назначенная ему пуля 3ангара уложила чикагского мэра Эд-
варда Кермарка, он оценил пользу охраны. «Пусть ребята
только не ложатся со мною в постель,— говорил Рузвельт,—
все остальное они могут делать».
Если агенты и не лезли к нему в постель, то за дверями
президентских комнат они дежурили день и ночь, так же,
как под окнами. Рузвельт в конце концов к этому привык
и обращал мало внимания на молодых людей, сидевших
в комнатах Белого дома с видом гостей, крайне заинтересо-
ванных старыми журналами...
Примерно через час после того, как президент покинул
свой кабинет и -старшина корреспондентского корпуса при
Белом доме возвестил своим коллегам: «На сегодня крыш-
ка», двое мужчин не спеша шагали вдоль ограды в направ-
лении ворот. Один из них был худощав, несколько выше
среднего роста, в отлично сшитом сером костюме, и в не-
сколько сдвинутой набок шляпе, фасона «Антони Иден». Свет-
лые гетры на туфлях, платок в кармашке и светлые
же перчатки, зажатые в левой, руке вместе с тростью,— все
это в дополнение к костюму от хорошего портного обличало
в нем человека, следящего за модой. На вид ему можно было
дать меньше сорока лет. Только мелкие морщинки вокруг глаз
выдавали его возраст, когда он щурился. Верхняя губа его
тонкого рта была немного подбрита, и кончики усов подкруче-
ны кверху, а ля Вильгельм II. Эта черточка еще усили-
вала и без того хищное выражение, какое лица американских
дельцов приобретают в результате многих* лет ожесточенной
биржевой войны и погони за долларами. Опытный глаз сразу
определил бы в нем человека, живущего по волчьим законам
делового мира Америки и искушенного в крючкотворстве.
Это действительно был делец, стяжавший себе завидную
славу «человека звонкой монеты». Деньги шли к нему не толь-
ко по воле случая, вроде богатого наследства жены, но и бла-
годаря его собственному умению «делать» их. Его не привле-
кала государственная служба с ее ограниченными окладами.
Даже доставшийся ему в довольно ранние годы пост заме-
стителя министра финансов не удержал его на службе боль-
ше нескольких месяцев. Под предлогом резкого расхождения
с президентом в вопросах «золотой политики» он предпочел
6
вернуться к частной адвокатуре. Он вступил в деловую связь
с Такими монополиями, как рокфеллеровские «Стандарт ойл»,
«Стандарт ойл оф Нью-Джерси» и как дюпоновская «Этиловая
корпорация». Это были надежные киты. На них можно было
строить свое будущее. Войдя в юридическую фирму «Ковинг-
тон, Берлинг и Робли» — самую солидную в Штатах, он стал
наиболее крупным и способным ее пайщиком. То обстоятель-
ство, что он ушел из министерства финансов из-за разногла-
сий с президентом и был поверенным Рокфеллера, нисколько
не мешало его политической деятельности в качестве
сторонников того же Рузвельта. Он провел всю пред-
выборную кампанию сорокового года, подготовляя переизбра-
ние на пост президента моргановского ставленника Франклина
Делано Рузвельта. Такова была воля его высокого доверите-
ля Джона Девидсона Рокфеллера — воля тайная, не подлежа-
щая опубликованию, но непреложная, как воля господа бога.
Через руки адвоката в избирательный фонд Рузвельта’ текли
щедрые пожертвования Рокфеллера.
Справедливость требует отметить, что до того, как полу-
чить степень бакалавра прав в Гарварде, будущий адвокат
удостоился степени бакалавра искусств в Йельском универ-
ситете. Но те времена были давно забыты. Искусством он
интересовался теперь лишь настолько, чтобы не дать себя
надуть антикварам, когда дело шло о покупке картины для
дома. Звали этого человека Дин Гудерхэм Ачес.
Ачес шел легким, неторопливым шагом. Спокойствие, под-
тянутость и подчеркнутая элегантность резко контрастирова-
ли <с внешностью его спутника, тщетно старавшегося попасть
в такт шагам Ачеса и потому двигавшегося с какою-то
странной суетливостью. Был он роста ниже среднего, худо-
щав, но совсем иною худощавостью, чем Ачес. Ее скорее
можно было бы назвать сухопаростью. Во всем его облике
было что-то от жилистой выносливости миссурийского
мула.
Лицо его не выдавало возраста. Ему с одинаковым успехом
можно было дать и сорок и шестьдесят, в зависимости от то-
го, к какой части лица присматриваться. Особенность этого ли-
ца заключалась в том, что каждая из его черт в отдельности
могла показаться самой заметной, главенствующей, а собран-
ные воедино, они пропадали и создавали облик человека мел-
кого, ординарного, ничем не примечательного. Нос был
большой, горбатый, с крупными крыльями и сильно открыты-
ми ноздрями. Рот широкий, даже слишком широкий для та-
кого небольшого лица. При ближайшем рассмотрении он
поражал асимметричностью губ: верхняя губа была очень
тонкой, нижняя не в меру мясиста и выпячена. А вместе они
создавали впечатление рта старой девы, ворчливой и злой.
7
Широко расставленные маленькие глазки проныры были окру-
жены ча$той сеткой морщин. Очевидно, эти морщины произо-
шли от чересчур частых, хотя и тщетных, попыток придать
лицу несвойственное ему выражение приветливости.
Костюм этого человека, как и у Ачеса, был с иголочки,
но сшит словно, бы не по мерке. Пиджак был так узок, что
плотно обтягивал спину, рукава несколько короче, чем нуж-
но. Даже брюки, и те, кажется, были узки их обладателю.
Из-за всего этого ткань, яркая, в крупную елочку, казалась
еще ярче и экстравагантней. Словно хвастаясь своею красной
каймой, из кармана торчали все четыре угла носового плат-
ка. Яркосиний галстук в крупную белую горошину был за-
вязан аккуратной бабочкой.
На носу прохожего красовались очки с толстыми стеклами
в оправе какой-то особенной, тоже экстравагантной формы.
В целом внешность Гарри Фрумэна мало гармонировала
с представлением об облике сенатора Соединенных Штатов,
хотя он именно им и был уже целое четырехлетие.
Мы должны несколько подробнее остановиться на биогра-
фии этого человека, так как читателю предстоит еще не раз
встретиться с ним на страницах этого повествования. При всей
незначительности его наружности и внутреннего содержания
он будет играть немалую роль в происходящих событиях.
Хотя роль эта на первом этапе и будет закулисной, в даль-
нейшем мистеру Гарри Фрумэну предстоит выйти на первые
ролики даже взобраться на одну из высочайших командных
высот капиталистического мира. Читателю полезно это знать
уже теперь, чтобы правильно оценить незначительные по-
ступки этого незначительного с виду героя. Никого не дол-
жно смущать, что даже самые восторженные биографы
мистера Гарри Фрумэна не могли впоследствии, когда он вска-
рабкался на вершину славы на смену покинувшему эту верши-
ну предшественнику, сгладить общее впечатление, что со сцены
ушел блестящий премьер и перед огнями рампы очутился
третьестепенный статист. Скучному, ординарному человеку
с лицом совы предстояло доиграть роль, недоигранную фаво-
ритом судьбы и публики.
Однако мы забежали слишком далеко вперед. Лучше
вернуться к изложению биографии мистера Гарри Фрумэна
в порядке ортодоксальной хронологии, так как не познако-
мить с нею читателя нельзя. Хотя бы уже для понимания
того будущего, над которым мы тут немного приподняли
завесу.
Итак, 8 мая 1884 года в семье крупного фермера в селении
Ламар штата Миссури, расположенном неподалеку от города
Канзас-сити, родился мальчик. Событие это не ознаменовалось
ни особенными торжествами, ни каким-либо отзвуком в самом
8
Ламаре. Соседи увидели только, как в тот день папаша Фру-
мэн прибил над дверью своего дома подкову. Он полагал, по-
видимому, что с рождением Гарри в дом его непременно дол-
жно войти счастье.
Гарри рос застенчивым, спокойным и прилежным мальчи-
ком. Он слыл среди взрослых мальчуганом ограниченным, сре-
ди сверстников тихоней, у старших детей нюней, а у млад-
ших злюкой. Гарри любил бренчать на пианино, из дома
не выходил без пачки книг или нот подмышкой и но-
сил очки с толстыми стеклами, так как был близорук. Из-за
этого он редко принимал участие в мальчишеских забавах,
вроде охоты или футбола.
Окончив среднюю школу, Гарри перепробовал много за-
нятий. Он работал курьером в газете, табельщиком на желез-
ной дороге, клерком в банке. Поняв, что ни один из этих пу-
тей не ведет ни к славе, ни к деньгам, он вернулся на ферму
и принялся помогать отцу. Намеки родителей на то, что ему
пора бы и жениться, не имели успеха. Гарри с детства жил
байбаком и чуждался девочек. Так он и прожил холостяком
до тридцатидвухлетнего возраста, когда умер его отец, пере-
дав ему в наследство ферму и должность смотрителя дорог
в округе Джексон.
Шел 1916 год. В Европе бушевала мировая война. В Мек-
сике полыхал пожар большого восстания пеонов с неукроти-
мым Панчо Вильей во главе. Соединенные Штаты исподволь
готовили армию для вмешательства в дела Старого Света
и тренировали своего будущего главнокомандующего в 'Евро-
пе Першинга. Он возглавлял в Мексике интервенционист-
ский отряд, охотившийся за Панчо Вильей.
Гарри Фрумэн продолжал томиться на своей ферме, опекае-
мый суровой мамашей. Старая миссис Фрумэн помы-
кала сыном так, словно на нем все еще были короткие
штанишки. .
Долгими деревенскими вечерами Гарри читал о том, что
происходит в Европе и в Мексике. Война, наконец, дошла до
его сознания, но только как средство освободиться от домаш-
него террора: он записался в национальную гвардию. Однако
когда дело дошло до необходимости помочь Першингу в подав-
лении пеонов Панчо Вильи, Гарри благоразумно улизнул из
рядов национальной гвардии и покорно вернулся на ферму.
«Лучше даже такая мама, чем пуля пеона»,— решил он. Но
в следующем году, когда американские войска готовились
к отправке во Францию, чтобы принять участие в войне
против германских конкурентов американского империализ-
ма, Гарри снова очутился в армии. Свою военную карьеру
он начал в лагерной лавке форта Силл, где происходило обу-
чение новобранцев артиллерии.
9
Было хорошо известно, что лагерные лавки дело убыточ-
ное,- и государство содержало их только для того, чтобы не
выпускать новобранцев за покупками из лагеря. Но Фрумэн
доказал, что подобное убеждение чистейшее заблуждение: ру-
ководимое им торговое предприятие не только не прогорело,
а даже принесло государству доход в пятнадцать тысяч
долларов.
Пройдя этот курс предварительной подготовки, Гарри по-
следовал за армией во Францию и вернулся оттуда капитаном
с медалью на груди. Однако карьера военного его не привле-
кала. Он предпочел открыть галантерейный магазин. Но торго-
вать с гражданами, не обязанными, подобно солдатам в лаге-
ре, обращаться только в лавку Фрумэна, оказалось занятием
сложным, требующим поворотливости. Дела шли все хуже
и хуже, пока галантерейщик окончательно не вылетел в тру-
бу. Перед Гарри встала грустная перспектива возвращения
на родную ферму. Но тут на его жизненном пути и появилась
его судьба в лице длинноухого толстяка Тома Пендергаста —
содержателя кабачка, торговца бетоном и босса грязной по-
литической машины Канзас-сити, громко именовавшей себя
Демократическим клубом округа Джексон.
Том Пендергаст услышал от своего племянника Джеймса,
что по городу бродит в поисках занятий бывший командир
батареи, где служил Джеймс, капитан Гарри Фрумэн. Зная,
что дядя Том находится в затруднении, не имея кандидату-
ры, которую можно было бы выставить в противовес респу-
бликанцам на должность судьи округа Джексон, Джеймс
предложил Тому этого отставного капитана.
— Парень он послушный,— рекомендовал Джеймс.—
Своего мнения в политике у него не больше, чем денег.
— Мне нужен в доску свой малый,— заявил Том, не лю-
бивший стесняться в выражениях.
— Я покажу его вам.
— Идет.
Гарри и не подозревал, что этот разговор имел в его
судьбе значение беседы богов. Он смирно восседал на от-
цовском грейдере и погонял длинным бичом отцовских же,
судя по Дряхлости, мулов. Это было его единственный заня-
тием, доставлявшим ему скромное общественное положение
смотрителя дорог округа.
Этот наследственный смотритель отличался тем, что хоро-
шо запоминал в лицо всех более или менее выдающихся граж-
дан своего округа и вежливо раскланивался с каждым, кто
проходил или проезжал мимо его грейдера. Так он раскланял-
ся и с Томом Пендергастом, нарочно прокатившимся по этой
дороге, чтобы посмотреть на протеже племянника.
10
Гарри ему понравился. Том всегда хвастался умением раз-
гадывать человека с первого взгляда. Повидимому, и тут он
разгадал в Гарри именно того, кто был ему нужен на посту
судьи округа.
Следует пояснить, что местные судьи в округе Джексон
вовсе не были слугами Фемиды в общепринятом смысле: суд
представлял собою нечто вроде отдела муниципалитета, ко-
торый осуществлял широкое попечительство и контроль над
расходами по дорожному строительству и на постройку и со-
держание общественных зданий. От суда зависело назначе-
ние на все должности в хозяйстве округа — от дорожных ин-
женеров до лифтеров в общественных зданиях. Суд заклю-
чал контракты на поставки строительных материалов. А, как
уже сказано, Том Пендергаст производил бетон, и ему ну-
жен был свой человек для сбыта продукции.
— Тащи сюда своего капитана. Я сделаю его судьей
округа,— сказал Том племяннику.
В тот же день Гарри был доставлен в Демократический
клуб.
Там в зашарпанной комнатенке восседал политический
босс, делатель выборов, Том Пендергаст.
Гарри понравился Тому.
— Хороший парень, не правда ли, хозяин? — спросил
Джеймс дядю.
— У него всегда такой вид, словно он только что побы-
вал у парикмахера? л
— Говорю вам, Гарри не подведет...
Что касается самого Гарри, то на него личность Тома про-
извела огромное впечатление. От босса веяло величием. Он
был; прирожденным главарем, и его зычный голос звучал ав-
торитетно. Познакомившись с Томом, он стал его искренним
поклонником.
Никто из участников этого свидания, и меньше всех сам
Гарри, не подозревал, что именно в этот час он мог сказать
себе: его покойный отец не зря прибил подкову к двери.
«Он будет моим судьей»,—решил Том Пендергаст.
Остальное было делом его политической машины. Она
заработала на полных оборотах, и на следующих выборах
победа досталась новоявленному политическому деятелю Гар-
ри Фрумэну,— он стал судьей.
То, что скрывалось в доме номер тысяча девятьсот восемь
по главной улице Канзас-сити за торжественной вывеской
«Демократический клуб», было известно местным жителям
под несколько туманным названием политической машины
Пендергаста. Клуб представлял собою организацию, способ-
ную привести в движение все преступные элементы Канзас-
сити, от главарей больших гангстеровских шаек и «трестов»,
11
репетиров, вроде известных всей Америке Джонни Лазиа
и Фрэнка Уорнера, до содержателей публичных домов и са-
лонов. Эта армия подонков не только поставляла Пендер-
гасту голоса своих членов и приверженцев. Она дубинками
и револьверами принуждала честных граждан голосовать за
его кандидатов. Мало того, в распоряжении Тома имелось
егцо около шестидесяти тысяч «привидений», то-есть бюлле-
теней, подписанных именами людей, давно успокоившихся
под могильными плитами на кладбищах штата Миссури.
Только один раз, в 1924 году, эта машина сработала с пе-
ребоями: противникам Пендергаста удалось провалить Гарри
Фрумэна, и он не был переизбран на должность судьи. Но за-
то при следующих же выборах, в 1926 году, Том взял реванш
и сделал Гарри председателем суда. Это было ему совершен-
но необходимо, так как в округе, как и во всем штате Мис-
сури, развивалось интенсивное дорожное строительство
и сооружение новых общественных зданий. Бетонный завод
Пендергаста вырос к тому времени в целый концерн, его
дальнейшее процветание зависело от того, удастся ли выбить
из седла конкурентов.
Когда ему удалось вытеснить соперников с бетонного
рынка, Том стал монополистом в поставке этого материала
всем строительным компаниям Канзас-сити, а за ним и всего
округа. Но Тому было это'го мало. Он решил захватить в свои
руки и поставку асфальта для всех дорожных и уличных
работ. В связи с этим количество работы у председателя суда
удвоилось: нужно было находить поводы для разрыва кон-
трактов с другими поставщиками и перезаключать их с То-
мом. Для этого была создана целая организация «своих» ин-
спекторов в строительном и дорожном отделах. Эти люди яв-
лялись туда, где дома и дороги строились не из материалов
Тома, брали пробы, производили анализ, материал объявлял-
ся недоброкачественным, и работы приостанавливались.
Бухгалтерские книги округа Джексон говорят, что за го-
ды деятельности мистера Фрумэна через его руки прошло бо-
лее шестидесяти миллионов долларов. Гарри доказал свою
преданность фортуне в лице толстяка Тома. Но вот Гарри и
самому захотелось более жирного куска, чем тот, который был
определен боссом на долю председателя суда. Такой кусок ме-
рещился Гарри в виде должности инспектора. Тот не только
имел право на свою часть в мошеннических проделках Тома,
но еще и получал государственный оклад в размере тридцати
тысяч долларов в год. Гарри пришел к хозяину:
— Я хотел бы стать инспектором,— сказал он.
Потому ли, что Том был в тот день в дурном настроении,
или действительно ему некем было заменить Гарри в суде, во
всяком случае, он сурово пробормотал:
12
— Если бы вы мне понадобились на другой должности, я
сказал бы сам. Отправляйтесь и делайте ваше дело.
Должность инспектора и тридцать тысяч долларов были
отданы другому.
Это случилось в 1934 году. Гарри решил, что он достиг
зенита своей карьеры и материального благополучия. Но он
недостаточно знал волшебные свойства подковы, продолжав-
шей красоваться над его дверью. Развивавшиеся помимо его
воли события продолжали вращать колесо его счастья впе-
ред. Фортуна его попрежнему имела вид лопоухого, толстого
субъекта с тяжелыми кулаками громилы, и.звали фортуну,
как прежде, Томом Пендергастом.
От ее имени к Гарри явились два крылатых вестника, под-
чиненные Тома, и заявили, что мистеру Фрумэну пбра гото-
виться к наступающим выборам в сенат Соединенных Штатов
Америки.
Потрясенный Гарри решил, что посланцы что-то перепута-
ли, и немедленно побежал на Олимп к самому Тому. Но тот
спокойно подтвердил своему любимцу:
— Все в порядке, Гарри! Ты будешь сенатором.
— Но...— Гарри стал заикаться от смущения. Он никак
не мог себе представить такого поворота судьбы: он и Капи-
толий! —...Никто не знает меня за пределами округа,— роб-
ко пробормотал он.
— Я тебя знаю, Гарри,— авторитетно сказал босс и по-
хлопал его по плечу.— Этого вполне достаточно.
— Меня могут провалить,— прохныкал Гарри.— Это было
бы ужасно!
Перед ним встала действительно ужасная перспектива:
потерянное место председателя суда и провал на выборах!
Том расхохотался.
— Перестаньте, старина! Я докажу им, что моя хорошо
смазанная машина может протащить в сенат даже рассыльно-
го, если этого захочу я.
Гарри несколько покоробила такая формула, но он ничего
не ответил и решил положиться на своего покровителя
Заглянув после выборов в официальный отчет, он мог
убедиться, что у него,— которого ре знал никто, кроме жите-
лей округа Джексон, и то с незавидной стороны,— оказалось
полтораста тысяч приверженцев в родном штате Миссури.
Гарри знал, что шестьдесят тысяч из них были покойниками,
а остальных девяносто тысяч притащили к урнам гангстеры
из шаек Лазиа и Уорнера.
Он долго не.решался поднять голову даже после того, как
вошел под своды Капитолия и уселся на скамью сената. Тут
он решил придерживаться обычая «молчания новичка» и со-
блюдал его так старательно и так долго, что сенаторы стали
13
даже сомневаться, обладает ли он вообще даром <речи. Его за-
числили в сенатскую секту «молчальников», то-есть марионе-
ток, послушно голосовавших за те законопроекты, которые
вносились более разговорчивыми и способными ставленника-
ми их хозяев. Однажды, выслушав бурные прения по какому-
то спорному законопроекту, Гарри послушно проголосовал
за резолюцию, которая была внесена его старшим коллегой
по партии, э и, выходя вместе с ним из зала, услышал
вопрос:
— Чертовски волнующие прения, не правда ли?
— Да...— послушно ответил Гарри. И потом добавил со
вздохом: — Хотелось бы мне когда-нибудь понять все это...—
И уже совсем уныло: — Но, вероятно, этого никогда не слу-
чится...
Уверенность в том, что ему не удастся постичь тонкости по-
литической игры, идущей в сенате, лишала Гарри всякой са-
мостоятельности. Больше того, у него сложилось убеждение,
что на следующих выборах он должен провалиться. Ведь его
избиратели никогда не слышали о каком-нибудь законопроек-
те или хотя бы о «поправке» Фрумэна, им даже не довелось
ни разу прочесть в газете его речь.
Однако события опровергли пессимизм Гарри: выборы
1940 года еще раз подтвердили мощь машины Тома Пендерга-
ста. Его политический крестник Фрумэн был переизбран в се-
наторы на второй срок.
Но, как оказалось, это была пиррова победа.
Федеральные власти не могли больше оставаться глухими
к возмущению граждан Канзас-сити. Стоны избиваемых изби-
рателей, вопли вдов, тех, кто пал жертвой своей непокорности
«избирательным капитанам» Тома Пендергаста, требовали от-
вета. Правительство было вынуждено назначить расследова-
ние. Были обнаружены вопиющие преступления,. Всей Амери-
ке стало известно, что выборы в Миссури, как правило,
организовывались, то-есть попросту фальсифицировались,
местным боссом демократов Томом Пендергастом. За канди-
датов Пендергаста подавалось больше голосов, чем прожива-
ло в штате избирателей.
Это был скандал. Его уже нельзя было замять. Прокурор
был вынужден поднять вопрос о привлечении Пендергаста
к уголовной ответственности. Однако имя сенатора Гарри
Фрумэна ни разу не было упомянуто в материалах след-
ствия: Капитолий и заседавшие в нем ставленники хозяев
Америки должны были оставаться вне подозрений.
В эти дни Гарри впервые появился на трибуне сената. Он
открыл большой уродливый рот, чтобы произнести свою пер-
вую речь. Он понял, что теперь ему самому предстоит катить
колесо своего счастья. Лопоухая миссурийская фортуна нахо-
14
дилась на пути в тюрьму. Отныне нужно было самому забо-
титься и о своем материальном благосостоянии. Счастье еще,
что он не успел приобрести врагов. Можно было надеяться
кое-что сделать с помощью людей, благосклонно относившихся
к скромному» молчаливому «миссурийскому мулу», как назы-
вали сенатора Фрумэна его коллеги.
Одним из людей, к содействию которых намеревался теперь
прибегнуть Гарри, и был его сегодняшний спутник — пре-
успевающий делец и политический деятель Дин Ачес.
Когда до ворот оставалось уже несколько десятков шагов,
Фрумэн притронулся к рукаву Ачеса:
— Погодите, Дин. Мы можем договориться,— сказал он
несколько заискивающе.— Я хорошо понимаю: вы вовсе не
обязаны ни работать, ни использовать свои связи ради
прекрасных глаз Ванденгейма. Но я надеюсь, что и он это
понимает.
— Боюсь, что он понимает это несколько однобоко,—
насмешливо проговорил Ачес.— Ваш Джон Ванденгейм го-
тов платить лишь в тех случаях, когда нельзя не платить,
а предложенное вами дело нельзя обставить никакими юри-
дическими гарантиями для меня. Я говорю о себе в един-
ственном числе, так как наша контора не могла бы взяться
за такую аферу.
Тон Фрумэна сделался подобострастным, и он даже
нагнул голову набок, чтобы заглянуть в глаза Ачесу:
— Честное слово, Дин, мое честное слово!..— И после
некоторого колебания добавил:—Мои гарантии, Дин,
понимаете?
Ачес презрительно усмехнулся:
— Чего они стоят, Гарри?..
— Ах, Дин,— со вздохом проговорил Фрумэн,— вы слиш-
ком юрист, чтобы тратить время на увещевание вас там,
где нехватает юридических доводов. Голос сердца вам непо-
нятен.
— Там, где появляется голос нефти, Гарри, голоса сердца
замирают.
— Быть может, Дин, мы все-таки сговоримся, а? — Прось-
ба Гарри прозвучала почти жалобно, и Дин посмотрел на него
с насмешкой, смешанной с сомнением. Он колебался
У него были основания предполагать, что этот невзрачный че-
ловек с лицом старой совы не всегда будет в таком положе-
нии, когда ему придется просить об одолжениях Дина Ачеса.
Фрумэн и сам еще не понимал, что упавший на него от-
блеск ореола, окружавшего президента Рузвельта, как прожек-
тор, выхвативший актера из задних рядов массовки, выдвига-
ет его на первый план. Дину было хорошо известно из
источников, какими располагала фирма Ковингтона, что не
15
сегодня-завтра именно он, сенатор Гарри Фрумэн, будет на-
значен председателем сенатской комиссии по обследованию
военной промышленности. Пока еще Гарри не оценивал всех
огромных возможностей, связанных с этим назначением. Он
еще не знал, какие средства давления на крупнейших китов
американской промышленности и банков дадут ему в руки
неизбежные разоблачения. А к ним должна привести самая
невзыскательная проверка деятельности военных промышлен-
ников и государственных учреждений, раздающих военные
заказы и контролирующих поставки... Когда Фрумэн разбе-
рется в этой механике,— а не разобраться в ней может толь-
ко ребенок,— он заговорит другим, тоном... Кто знает, может
быть, и ему, Дину Ачесу, поверенному такой фирмы, как Дю-
пон, придется столкнуться с Фрумэном-обследователем?.. Кто
знает, кто знает?..
Ачес искоса взглянул на спутника, грустно моргавшего
дряблыми веками под большими кругами очков.
— Что ж, Гарри,— сказал он покровительственно,— мо-
жет быть, и сговоримся... если мне удастся что-нибудь сде-
лать для вашего друга...
— Он хороший человек, Дин...— нерешительно проговорил
Фрумэн.— Честное слово: отличный человек...
— Знаю я таких молодцов, как Ванденгейм!.. Отвечать за
него передо мною придется вам, Гарри.
— Охотно, Дин, охотно,— поспешил согласиться Фрумэн,
обрадованный тем, что дело пошло на лад.
— Постараюсь это сделать только для вас, а не для него.
Понимаете?
Фрумэн сильно тряхнул .руку Ачеса, и они расстались.
Когда Ачес входил в ворота Белого дома, у него был, как
всегда, спокойно-заносчивый вид. Щурясь на агентов охраны,
он представлял себе, что было бы неплохо, в конце концов,
почувствовать себя тут человеком по-настоящему своим...
2
С уходом президента на его личную патовину деловая
жизнь замирала в той части Белого дома, где помещались
канцелярии и многочисленные бюро, обслуживающие главу
государства. Но даже и после его ухода она не прекраща-
лась у адъютантов и советников.
В одной из таких комнат советник президента Гарри Гоп-
кинс вел начавшийся два часа тому назад разговор с Дином
Ачесом. .
Формально Дин Ачес мог рассматриваться всего лишь
как один из адвокатов Рокфеллера. Но по характеру дея-
16
тельности и широте предоставленных ему полномочий пра-
вильнее было- именовать его министром иностранных дел
и юстиции нефтяного короля Америки.
Уже много десятилетий в мире шла ожесточенная нефтя-
ная война. Ее вели две крупнейшие нефтяные державы мира:
со стороны Соединенных Штатов Америки держава Рокфел-
лера и ее многочисленные вассалы — дочерние компании и
сателлиты во всех странах мира, а с другой,- англо-голланд-
ской, стороны — держава сэра Генри Гевелинга с ее васса-
лами— дочерними компаниями и сателлитами. Как и вою-
ющие капиталистические державы, группы Рокфеллера и Ге-
велинга вели тайные переговоры за спиною своих союзников.
Созывались и официальные мирные конференции с прессой
и протоколами. Заключались мирные договоры, конвенции,
союзы. Но все это не мешало жестокой войне итти непре-
рывно, не прекращаясь ни на день, ни на час. Пока в рос-
кошных отелях совещались доверенные и банкиры, пока шли
банкеты и балы, в многочисленных «нефтяных» республиках
Южной Америки разыгрывались сражения между марионет-
ками-президентами, состоявшими на жаловании у Гевелинга,
и «восставшими» генералами, субсидируемыми Рокфеллером;
лилась кровь в Аравии, где находящиеся на содержании ан-
гличан султаны заливали кровью восстания голодных, босых
и изнеможенных каторжным трудом полурабов, провоцируе-
мых агентами американцев. Кровь лилась в Малайе и Индо-
незии, лилась всюду, где земля скрывала нефть.
«Черное золото» нефтяных монархов стало бы багровым
от крови, если бы его не пропускали через фильтр ад-
вокатских формул господа, подобные мистеру Дину
Ачесу.
Эти формулы были всегда высокопарны и туманны, как
формулы буржуазных дипломатов. Они искусно оправдывали
и прикрывали любую грязную сделку, любую кровь и прово-
кацию, какие были нужны «высоким доверителям», чтобы
захватить еще один район нефтедобычи, еще один рынок
сбыта.	р С Ф с )•
Ни один здравомыслящий амАрИквцед^ никогда, це сомне-
вался в том, что наиболее вероятныирщ^тйрнцкр^ соединен-
ных Штатов Америки на Тихом океане является милитарист-
ская японская империя. Соединеннм&13фаты ‘строилидбольшой
военный флот в предвиденш£ррйныг,<Ь Японией; амери-
канский конгресс вотировал кредитьг на^во6руженй|/^о имя
обороны тихоокеанских владенййрлСс^дда^рщэ!^ Штатов от
Японии; налогоплательщики с	'ёвои дол-
лары во имя защиты звезд и полос от «ковк^Ий^^ДЖапов»;
вся политика Соединенных Штатов на Дальнем Востоке дик-
товалась одним соображениемГ^пбнйя!" Борьба анвдичана-
г7	fieJ  Л • Адg VCC
2 Заговорщики. '	I7	*
ряйож
ми на восточных рынках переплеталась с желанием ослабить
Японию. Вся политика в отношении Филиппин подчинялась
единственной мысли: спастись от Японии!
Возможность войны с Японией стала навязчивой идеей
американских политиков, мореплавателей, купцов и во-
енных. Но... какое значение могло все это иметь, если встава-
ла дилемма: еще несколько сотен миллионов долларов в кас-
сы «Стандарт ойл» или безопасность Штатов? Звезды и поло-
сы превращались в простую раскрашенную тряпку; опасность
войны становилась плодом «интриг паникеров», протесты кон-
грессменов против поставок нефти в Японию именовались
«болтовней трусов». Во всеоружии юриспруденции и оратор-
ского искусства на сцене появлялся мистер Дин Гудерхэм
Ачес. Он организовал кампанию в печати, инспирировал вы-
ступления «здравых умов» в конгрессе, появлялся собствен-
ной персоной на банкетах и раутах, на пресс-конференциях
и митингах: «Смешно бояться джапов!»
Если же оказывалось, что никому не хочется смеяться, он
убеждал: «Бойтесь джапов. Не нужно их раздражать. Если
им нужна нефть, не отказывайте им. Они просят ее не для
того, чтобы делать военные запасы на случай войны с Амери-
кой. Они не собираются двигать этой нефтью свои броненосцы,
которые будут воевать с нашими броненосцами и покушаться
на Гаваи. Они не собираются летать на нашем бензине, чтобы
бомбить Филиппины. Ничего подобного!»
Ачес несколько понижал голос и доверительно сообщал:
«Нефть нужна японцам, чтобы воевать в Китае. Если вы хо-
тите помочь джапам задушить коммунизм в Китае, не отка-
зывайте им в нашей нефти!»
И заканчивал: «А если японцы и сделают себе военные
запасы наших нефтепродуктов, то беды в этом не будет...
Ведь не мы являемся для Японии врагом № 1. Этот враг —
коммунистическая Россия. А кто из вас станет возражать
против того, чтобы японские эскадры еще раз произвели де-
сант в Советском Приморье? Кто не прочтет с удовлетво-
рением сообщения о том, что японские самолеты, наконец,
начали настоящую войну против СССР?»
Все совершалось так, как хотелось высоким доверителям
Дина Ачеса.
Лилась кровь в Аравии, в Индонезии, в Китае.
Нефть лилась в танкеры Рокфеллера.
Доллары текли в его кассу.
Дин Ачес представлял особу своего доверителя и там,
где нужно было найти обходные, неофициальные пути для
переговоров с высокопоставленными чиновниками правитель-
18
ственного аппарата, министрами или конгрессменами. Нако-
нец, Ачес служил связующим звеном между мистером Рокфел-
лером и ближайшим окружением президента. Такая связь
нередко оказывалась нужной для того, чтобы договориться
с Белым домом о политическом курсе или об отдельных меро-
приятиях правительства Штатов, затрагивающих интересы мо-
нополистической группы Рокфеллера.
Дом Морганов, приведший к власти Франклина Рузвельта,
мог послать доверенного прямо в Белый дом и в форме дели-
катнейшего совета продиктовать свою непреклонную волю.
Ванденгейм, хотя и не был в числе официальных друзей и
сторонников Рузвельта и даже состоял в рядах соперничающей
с демократами республиканской партии, но он просто, без це-
ремоний ломился к тому из советников президента, который
казался ему подходящим для проведения той или иной комби-
нации. Положение же Рокфеллера не позволяло ему ни того,
ни другого. Он не мог опуститься до разговоров с каким-ни-
будь советником или даже подчас министром. Он не мог
и прямо прийти к президенту, рискуя не найти удовлетвори-
тельного решения интересовавших его вопросов. Такой исход
встречи означал бы войну. А война далеко не всегда была
выгоднейшим способом достижения цели.
Нынешняя ситуация была особенно трудной. Предстояв-
шие в будущем году президентские выборы совпали с боль-
шими осложнениями в Европе и в Азии. Необходимо было
заблаговременно поставить все точки над «и», обусло-
вить такой внешнеполитический курс Штатов, при котором
интересы Рокфеллера не могли бы потерпеть ущерба от
политики правительства, ведущейся в угоду интересам
Моргана.
Гопкинс предпочел бы избежать и этого разговора и сви-
дания с Ачесом вообще. Но, учитывая интересы Рузвельта, он
не мог позволить себе отклонить настойчивое требование
Лчеса встретиться и притом безотлагательно.
С первых же слов Ачеса Гопкинс понял, чго тот явился
нс для прощупывания почвы, а ради того, чтобы при его,
Гопкинса, посредстве довести до сведения Рузвельта усло-
вия, на которых нефть, уран и стратегическое сырье Рокфел-
лера готовы не противопоставлять себя банкам и промыш-
ленности Моргана в борьбе за создание мировой империи
США. А только под таким знаменем мог прийти к власти
новый президент. Если Франклин Рузвельт способен впредь
согласовать противоречивые интересы Рокфеллера и Моргана
на пути к. этой общей цели, не исключено, что он пройдет на
третий срок своего президентства. То, что подобное третье
избрание противоречит всем традициям Штатов, не играет
Г-
19
никакой роли. Для хозяев страны существует одна традиция —
их выгода.
Беседа велась без свидетелей. Дин Ачес не стеснялся ци-
ничной ясности мыслей и слов.
— Рузвельт не имеет права допускать, чтобы Морган
ставил под угрозу миллиарды, вложенные Рокфеллером в Гер-
манию,— говорил Ачес.— Вы обязаны убедить президента:
эти миллиарды — вожжи, при помощи которых Америка
управляет колесницей Гитлера!
— Вы напрасно отождествляете своего патрона с Амери-
кой, Дин,— с усмешкой возразил Гопкинс.— Не Америка
управляет Гитлером, а Рокфеллер. Это не одно и то же.
— По-вашему, конечно, синонимом Америки является
Морган?
— Я не адвокат Моргана.
— Но любой уличный мальчишка знает, при помощи чьих
денег вы пришли в Белый дом.
— Я никому не стоил ни цента.
— Не наивничайте, Гарри!
— Вы называете наивностью нежелание дать Рокфеллеру
бесконтрольное право командовать Гитлером? По-вашему,
пусть лопает Польшу, пусть лопает Россию, пусть лопает
всех, кого хочет слопать...
При последних словах Гопкинса Ачес сердито крикнул,
перебив его:
— Да, да, да! Пусть лопает все, что не станет ему поперек
глотки. Лишь бы не поперхнулся и только бы от этого была
польза нашему делу.
— Какое там «наше» дело!
— Мы с вами не дети, Гарри. Я битых два часа пытаюсь
вам втолковать с цифрами в руках, что преуспеяние Рокфел-
лера — преуспеяние Штатов.
— Право Рокфеллера пустить ко дну всех других —
в этом вы видите главную пользу Штатов? — спокойно спро-
сил Гопкинс. — ФДР не мальчик. Он отлично понимает, что
в наше время игра на внутренних противоречиях опасна, она
просто преступна. Можете сколько угодно грызться, но там,
где дело выходит за пределы Штатов, итти нужно вместе.
— Может быть, именно поэтому Морган и толкает Гит-
лера на Ближний Восток? По-вашему, предлагать Гитлеру
британскую нефть — это честная игра? — Тут Ачес внезапно
умолк и рассмеялся.— Умоляю вас, не стройте такой мины.
Я не из тех пижонов, Гарри, которые способны принять вашу
наивность за чистую монету. Мы ведь знаем все: вы продаете
Моргану Рур. На выполнение этой задачи вы поставили весь
государственный департамент. Не пройдет! Если хотите чест-
ной игры, не держите кулак за пазухой. Руки на стол, господа!
20
— Отлично! — воскликнул Гопкинс и тут же поморщился
от боли, вызванной этим резким возгласом.— Руки
па стол! Это наш принцип. Попробуйте же втолковать своему
боссу:, теперь дело идет об обеспечении подобающего места
и ведущей роли во всем мире для Штатов,— для Штатов, а не
для одного вашего хозяина, понимаете? Вот о чем идет речь,
а не о каких-то провинциальных интригах в Венецуэле; дей-
ствовать нужно только осмотрительно, согласованно, взвесив
все «за» и «против», не бросаться в авантюры очертя голову
в не ставить себя в зависимое положение к такому разбойни-
ку, как Гитлер.
— Что из этого следует?
— А то, что ваш хозяин должен умерить свои авансы
нацистской шайке... Понимаете?
— Потому что Морган считает себя главным ее покро-
вителем? — с усмешкой проговорил Ачес.— Каштаны Морга-
на — ему одному?.. Так, так...
— Ну его к дьяволу, Моргана! — огрызнулся Гопкинс.—
Вы два часа препираетесь со мной, как старая прачка. Будьте
же мужчиной: речь идет о чем-то неизмеримо большем, чем
нефтяные источники всего мира.
- Что может быть важнее недр: нефть, сырье, уран...
- Уран? — Гопкинс подозрительно покосился на собе-
седника.
— Лечение рака и все такое... Мы друзья человечества,
а не враги его,— не растерявшись, ответил адвокат.
Но Гопкинса не легко было провести. Он не верил в фи-
лантропию Рокфеллера. Если Рокфеллер заинтересовался ура-
ном, значит, пронюхал кое-что о деле, которое Гопкинс считал
своим собственным секретом. Но Гарри понимал, что расспра-
шивать Ачеса бесполезно. Лучше пропустить это сейчас мимо
ушей. Еще будет время выяснить, как могло попасть в лапы
Рокфеллера дело, о котором знали только двое-трое ученых
да сам Гарри. Он вернулся к прерванному разговору.
Послушайте, Дин, если вы поймете, что Морган и дру-
гие имеют право на свою долю в Европе, то ваши интересы
гам тоже только расширятся. Одно цепляется за другое.
— .В том смысле, что Морган пытается выкинуть нас с по-
ш банковской деятельности в Европе? Да, тут все цепляются
чруг за друга.
- Я хочу сказать: мы не можем позволить втянуть нас
теперь в войну в Европе только потому, что это угодно
Рокфеллеру.
Мы же не мешаем развязывать войну, где кому взду-
мается, так пусть и «другие» нам не мешают.
— Мало не мешать, Дин, — злясь, но не теряя выдержки,
проговорил Гопкинс.— Необходимо действовать вместе. Пони-
21
маете, сообща... Честное слово, можно подумать, что
вы даже в школе никогда не участвовали в драке заодно
с другими.
— Я действительно предпочитал драться в одиночку.
— Ну, теперь другие времена. Этак многого не добь-
ешься.
— Мы никогда не отказывались от разумных планов, го-
товы действовать сообща, — тоном примирения проговорил
Ачес, но тут же поспешно прибавил: — Если нас не пытают-
ся оставить в дураках.
— Ну, Дин, с такими малыми, как вы, Рокфеллер, кажет- .
ся, может не бояться, а?
Гопкинс, в волнении ходивший по кабинету, устало опу-
стился в кресло.
— Поскольку речь идет не о какой-нибудь южноамери-
канской республичке, а о мире, Дин, о целом мире, то нельзя
лезть в это дело очертя голову. Только овладев всем, вы смо-
жете поделить между собою и все сокровища. Иначе рискуете
остаться и без мира и без его сокровищ. Понимаете?
— Я-то все понимаю, но мне сдается, что не все понимаете
вы, Гарри.
— Например?
— Вы не понимаете, что не выборы президента, а ситуа-
ция в Европе — вот главное на сегодня.
— В этом мы сходимся. Я только не соглашусь с тем, что
одно не связано с другим. На чорта вам будет выгодная си-
туация в Европе, над созданием которой мы столько потеем,
если в Штатах не станет умного человека, способного ее ис-
пользовать? А такой человек у нас один.
— Мы бросили бы свою гирю на его чашу, если бы были
уверены...
Ачес, це договорив, вопросительно уставился на Гопкинса.
Тот неохотно спросил:
— Вы хотите, чтобы я поговорил с ним?
- - Да.
- - Поговорю. *
— Не откладывая.
- Да. •
- И откровенно.
— Он чертовски щепетилен.
— Нам миндальничать некогда.
— Грубостью у него можно провалить все дело.
— Тогда мы будем знать, что делать.
— Пояснее, Дин.
— Мы бросим гирю на другую чашу выборных весов.
— При нынешнем настроении американцев это не решит
дела в вашу пользу. Американцы за Рузвельта.
22
\ — Тогда напомните ему, что американские президенты
не бессмертны! — угрожающе выпалил Ачес.
Гопкинс приподнялся было в кресле с гневно сжатыми ку-
лаками, но тут же в бессилии упал обратно. Задыхаясь, про-
говорил:
—V Ваше счастье, что мы одни...
-4 Я же адвокат, Гарри, — с недоброй усмешкой заме-
тил Ачес.
— Ваше счастье...
— Хорошо, можете не напоминать об этом ФДР, достаточ-
но того, что вы будете помнить о судьбе Гоу. — И прежде чем
успел прийти в себя ошеломленный Гопкинс, Ачес поспешно
предложил: — Вернемся к делу?
Гопкинс пробормотал что-то невнятное.
— Вы должны сказать президенту, — продолжал Ачес, —
что, по нашему мнению, главенство в мире обеспечено той
державе, которая господствует в Тихом океане.
— Это ему понравится.
—- Тем скорее он поймет, что все разговоры о независи-
мости Филиппин нужно оставить. To-есть болтать-то можно
что угодно, но мысль о самостоятельности островов — бред.
Филиппины — ключ. Владея им, мы владеем Тихим океаном.
Океан требует флота. Мы за флот.
— Это ему тоже понравится.
— Тем лучше. Мы за то, чтобы корабли понесли амери-
канский флаг туда, где сейчас полощутся вылинявшие тряпки
святого Георга.
— И это ему понравится, — монотонно ответил Гопкинс.
— Тем лучше. С американским флагом укрепятся и амери-
канские порядки. От этого не станет хуже и вашему Моргану
Дальше: океан — путь на Восток, Восток — это Китай.
— И Япония, — поправил Гопкинс.
— О джапах — отдельно. Сначала Китай: дать там по
рукам англичанам.
— Хозяин будет в восторге.
— Тем лучше. Англичанам должны дать тумака джапы.
Гопкинс рассмеялся.
— Для этого джапам понадобится усиление армии и фло-
та. Усиление армии — стратегическое сырье. Стратегическое
сырье — Рокфеллер. Готовый флот требует нефти. Нефть —
тоже Рокфеллер...
— Мы с вами не дети, Гарри. В конце концов мы гото-
вы со своей стороны сделать все, чтобы запах нефти не ка-
зался вам таким отвратительным. Мы ценим ваш ум, вашу
энергию, ваши связи.ь.
— Оставьте в покое мой ум и мои связи, — раздраженно
произнес Гопкинс. — Они уже оплачиваются.
23
— Морганом?	I
— Нет, президентом.	/
— За счет Моргана.	/
— Нет, за счет федерального казначейства.	/
— Значит, и за наш счет.	/
— Безусловно.	[
— Вы циник, Гарри. Тем лучше: мы можем повы-
сить ставку. Это не значит, что вы должны отказаться
от денег Моргана, то-есть я хотел сказать: от денег каз-
начейства.
— К делу, Дин!
— Я хотел бы. чтобы за те деньги, которые вам платит
федеральное казначейство из нашей доли налогов, вы вну-
шили Тридцать второму...
— Я не гипнотизер.
— Тогда просто расскажите ему: чем дальше джапы вле-
зут в Китай, тем лучше. Двоякая выгода, Гарри: слабеет Ки-
тай, слабеет и Япония.
— И усиливаются позиции России в Азии.
— Ни в коем случае! До этого дело не должно дойти.
Чтобы * этого не случилось, ослабленным Японии и Китаю
понадобится доппинг. Доппинг — это...
— Опять сырье и нефть Рокфеллера.
— И кредиты банков Моргана.
' — Разумно.
— Если в Китае произойдет что-нибудь подобное инци-
денту с «Пенеем», надо еще раз проглотить пилюлю, хотя она
и довольно горькая.
— Это не понравится хозяину.
-- Тем хуже! В большой игре не стоит обращать внима-
ния на булавочные уколы.
— Президент заботится о достоинстве звезд и полос.
- - Значит, ему должно понравиться: пусть японцы пото-
пят сегодня еще пять американских «Пенеев», чтобы укрепить
нашу возможность завтра пустить ко дну весь японский
флот.
Гопкинс в сомнении покачал головой.
— ФДР может ответить: я хочу потопить японский флот,
не потеряв ни одной канонерской лодки.
— А вы скажете ему, что в наших интересах потерять
пять, десять, даже пятьдесят канонерок. Чеда больше, тем
лучше... для Моргана.
— А для вас?
— Мы большие альтруисты, Гарри.
-- Вам прямая дорога в монахи, Дин.
— Я и то собираюсь.
— Как было бы хорошо!
24
\ - Вам?
\ — Я был бы избавлен от разговора с вами.
\ — В сутане иезуита я допек бы вас вдвойне. Сейчас
я дьявольски сдержан... Но вернемся к делу. По японским
следам мы должны пробраться в Синьцзян и Индонезию...
Д- Уже и в Индонезию? — с деланым удивлением спро-
сил Топкинс.
4“ Рано или поздно джапы должны разинуть на нее
пастЬ. Пусть разевают. Потом придем туда мы.
— Что там есть, кроме нефти?
— Все, что нужно нам и Моргану.
— Дальше.
— Упаси бог Тридцать второго повторять ошибки его пред-
шественников. Тафт и Теодор Рузвельт были крикливыми кро-
хоборами. Они наделали кучу ошибок. Нам приходится их
исправлять. В наше время требовать часть — значит не полу-
чить ничего. «Требуйте все, чтобы получить что-нибудь», —
сказал Христос.
Гопкинс покачал головой.
— Если бы Иисус был жив, он привлек бы вас за клевету.
Ачес со смехом ответил:
— Не беда. Всякий американский судья . оправдал бы
нас: это единственно здравая позиция. Изречение должно
войти в американское издание евангелия.
— Ладно, сойдемся на том, что «формула Христа» не про-
тиворечит нашим интересам,— согласился Гопкинс.
— Тем лучше... Было бы опасно повторить ошибку Виль-
сона в отношении России. Нужно не приглашать батальон
гангстеров к участию в дележе России, а взять ее себе цели-
ком — вот единственно здравая и приемлемая для нас
схема.
— А как же Гитлер? .
— Грубый взломщик! — безапелляционно заявил Ачес.—
Тип для грязной работы. Повесим, как только откроет нам
ворота России.
— Это едва ли понравится хозяину.
— То, что Гитлер прикончит Россию, или то, что мы его
повесим? — спросил Ачес.
Гопкинс уклонился от прямого ответа. Только сказал:
— ФДР не выносит ефрейтора и боится коммунистов.
Ачес поднялся с кресла.
— Мы можем быть уверены, что эти предварительные со-
ображения будут переданы ФДР?
- Да.
Голос адвоката сделался вкрадчивым:
— Гарри, дружище, а вы не могли бы устроить мне сви-
дание с ним, чтобы я сам мог внести полную ясность?
25
Гопкинс демонстративно смерил Ачеса взглядом с ног до
головы и с наслаждением проговорил:.	/
— Не выйдет! ФДР дьявольски чистоплотен.— Заметив,
как густо покраснел Ачес и задрожали кончики его усов, Гоп-
кинс смягчил тон: — Если вас не устраивает откровенность,
могу привести вполне официальную причину отказа: на-Днях
мы отправляемся в небольшую предвыборную экскурсию на
юго-запад. Оттуда прямо в Уорм-Спрингс. Вот!.. Вы не обиде-
лись, Дин?	'
Ачес презрительно выпятил губы.
— Дорогой Гарри, на вас?! Готов тотчас доказать вам,
что нн чуточки не обижен.— Но тут даже этот прожженный
делец несколько замялся. Просьба, с которой Ачес хотел об-
ратиться к Гопкинсу, могла поставить его в невыгодное по-
ложение. Однако даже малая возможность успеха казалась
слишком соблазнительной: это были миллионы долларов вер-
ной и бесхлопотной прибыли. Он решился.— Видите ли,
Гарри,— заговорил он как мог более непринужденно,— я
тут никак не заинтересован...
При этих словах Гопкинс, невнимательно слушавший Аче-
са, насторожился: если этот субъект говорил о незаинтересо-
ванности, значит, дело пахло большими деньгами.
— Я просто передаточная инстанция,— продолжал Ачес.
- Такова профессия адвоката,— с усмешкой заметил
Гопкинс.
— Адвоката из любви к искусству, точнее — из друже-
ских чувств к одному сенатору.
— Нельзя ли покороче, Дин? — перебил Гопкинс, глядя
на часы.— Хозяин, наверно, уже ждет меня.
— В двух словах, Гарри,— заторопился Ачес.— Этот се-
натор просит за своего друга, тоже человека вполне почтен-
ного и заслуживающего полного делового доверия...
- Кто?
— Этот человек просит продать или хотя бы сдать ему
в аренду нефтяные отмели.
У Гопкинса было такое выражение лица, словно он не ве-
рил собственным ушам.
— Как вы сказали, Дин?.. Морские нефтяные участки?
— Вот именно, Гарри. Участки лежат без всякого исполь-
зования. Правительство ведет себя, как собака на сене: ни
себе, ни людям.
Гопкинс нахмурил брови.
— Вы, Дин, как адвокат, обязаны знать: эти участки не
могут быть сданы в аренду частному лицу.
— Глупости, Гарри! — с живостью воскликнул Ачес.—
Именно, как адвокат, я берусь полностью оправдать такую
26
сделку. Мы подведем под нее самое законное основание. Про-
ведем ее через конгресс...
— Кто хочет арендовать?
— ...Ванденгейм.
Гопкинс присвистнул.
— Теперь можете и не говорить, кто ваш сенатор. «Скажи
мне, кто твои друзья, и я скажу тебе, кто ты».
— Я и не собирался скрывать, — с несколько обиженным
видом сказал Ачес. — Это Гарри Фрумэн из Миссури.
Гопкинс с досадой отмахнулся.
— Ничего не выйдет, Дин.
— Но почему же, Гарри? Совершенно чистое дело. -
— У вас своеобразное представление о чистых делах, Дин.
Но на то вы и адвокат. Вдобавок адвокат Рокфеллера. Пе-
редайте тем, кто вас послал, что они не увидят этих участ-
ков, как своих ушей — ни Ванденгейм, ни кто-либо другой...
Пока я тут. Вернее, пока в Белом доме сидит ФДР.
— Понимаю, — Ачес ехидно рассмеялся, — отлично пони-
маю, Гарри: вы сами начали интересоваться нефтью.
— Послушайте, Дин! — Гопкинс в гневе поднялся с крес-
ла, несмотря на боль, причиняемую каждым резким движе-
нием. — В данный момент меня интересует одно: чтобы вас
как можно скорее не было в этой комнате.
Несколько мгновений Ачес молча смотрел на Гопкинса.
Его колючие глаза сузились, но их злой блеск был заметен
даже сквозь узкие щелочки между веками. Тонкие пальцы
адвоката нервно метнулись было вдоль бортов пиджака,
словно в поисках чего-нибудь, на чем можно было сорвать
гнев, но Ачес тут же овладел собой. На тонких губах появи-
лась обычная высокомерная усмешка, усы еще более занос-
чиво встопорщились. Повернувшись на каблуках, он нетороп-
ливыми шагами покинул-комнату.
Едва затворилась за ним дверь и Гопкинсу уже не нужно
было скрыть терзавшую его боль, он с мучительной грима-
сой, цепляясь за мебель, поплелся к окошку, одним ударом
руки распахнул его и, с мучительным стоном падая в кресло,
рванул галстук.
Бледный, с бессильно упавшими руками, он лежал в кре-
сле, ничего, казалось, не видя и не слыша. Глаза его были
закрыты, и мертвенная бледность заливала лицо. Прошло не-
мало времени, пока свежесть наступающего вечера, врываю-
щаяся в отворенное окошко, привела его в себя. Он поднял
веки и долго-долго смотрел в сад, деревья которого загляды-
вали в самые окна.
27
3
Пятна последнего снега еще смутно белели’ кое-где у кор-
ней деревьев. Пар от просыхающей земли заволакивал лес
прозрачной дымкой. Было знобко. Руппу казалось, что Клара
иногда вздрагивает, и ему было неловко, — будто в этом был
виноват он. А, пожалуй, Рупп и был немного виноват: кто же,
как не он, затеял эту беседу с функционерами-подпольщика-
ми? Кто дал ему право пригласить сюда вдову Франца? Раз-
ве сам он не мог провести это собрание? Ему казалось, что
передача директивы, пришедшей из тюрьмы, от самого Тель-
мана, — такое многозначительное событие! Хотелось, чтобы
товарищи услышали слова вождя из уст старого партийца —
Клары, лично знавшей Тельмана. Она работала с ним, на-
конец, она была вдовой и сподвижницей такого человека, как
Франц Лемке...
Все, что говорила Клара, звучало особенно многозначи-
тельно. Молодежь, — а все пятеро пришедших на беседу в ле-
су были молоды, — слушала, затаив дыхание.
Рупп уже был знаком с директивой Тельмана. Он больше
смотрел на Клару, чем слушал ее. Вглядывался в ее исхудав-
шее лицо и думал о Лемке. С сыновней нежностью мысленно
гладил ее уже совсем-совсем седые волосы.
Клара говорила негромко. Так, чтобы только б^ло слыш-
но пяти близко подсевшим к ней товарищам.
Подробно обрисовав политическое положение, создавшееся
внутри Германии и за ее пределами в результате гитлеровской
политики развязывания войны, Клара решила перейти к те-
ме, ради которой они тут и сошлись, — к разъяснению лако-
ничной записки, полученной от Тельмана подпольем ком-
партии.
— Товарищ Эрнст Тельман, — проговорила она, и при
этих словах все пятеро ее слушателей поднялись и сняли фу-
ражки. Клара тоже встала и, прикрыв рукою задрожавшие
веки, несколько мгновений помолчала. — Товарищ Тельман,—
продолжала она, — вынужден быть лаконичным. В своей
записке он говорит: «Политическое положение угрожающе
для германского народа, для будущего Германии. Нужна мо-
билизация сил -партии на разъяснение немцам необходимости
всеми средствами бороться с агрессией Гитлера. Эта агрессия
приведет к потере Германией национальной самостоятельно-
сти. За спиною Гитлера стоят иностранные подстрекатели.
Гитлер действует на американские деньги. Внимание в сторо-
ну Америки. Внимательно изучите статью Сталина «К между-
народному положению», примерно 24—25-й годы. Сделайте
выводы. Очень важно. Да здравствует германский народ?
Слава нашей партии! Тельман».
28
Волнение, охватившее Клару при чтении этой уже знако-
мой записки, заставило ее снова сделать паузу.
— Товарищи, вы получили от него, — Клара указала на
Руппа, не называя его по имени, — текст статьи, о которой
идет речь, и наш комментарий. Вчитайтесь внимательно. Нет
лучшего учителя, чем история. Нет лучших уроков для наро-
да, чем анализ истории, даваемый Лениным и Сталиным...
Быть может, надолго, на срок, который мы едва можем охва-
тить взглядом, немецкому народу дан последний шанс прийти
в себя, отогнать от себя кровавый туман фашистской лжи,
сделать последнее большое усилие, чтобы свернуть с пути, на
который его влекут безумцы и палачи, — с пути к плахе на
путь к свободе и прогрессу...
Сумерки сгущались. Тени деревьев уже не рассекали поло-
сами влажную землю. Сумрак скомкал все силуэты. Рупп тре-
вожно озирался. Тихонько, так, чтобы не помешать Кларе, он
поднялся и пошел на опушку. Трудно было предположить,
что полиция может пронюхать о собрании, но осторожность
оставалась осторожностью: Рупп решил оставаться на опушке,
пока не закончится беседа.- Ему не был слышен голос Клары.
Поэтому он не мог понять, почему она говорит так долго.
А Клара с увлечением рассказывала молодым товарищам
о том, что они должны разъяснить каждому немцу. Она гово-
рила, что гитлеризм превосходит своей звериной дикостью и
средневековой жестокостью все виды реакции, какие знала
до тех пор история Германии. Но появление гитлеризма вовсе
не было необъяснимым наваждением, плодом внезапного
затмения сознания целого народа, околдованного кликуше-
ством какого-то маниака.
Правые социал-демократы Германии повинны в том, что
германскому империализму’долго удавалось разыгрывать из
себя невинного простачка — прямодушного, честного и тру-
долюбивого, якобы по вине империалистов других наций ока-
завшегося обделенным при разделе мира. Это правые социал-
демократы повинны в том, что немецкий народ принимал за
чистую монету шовинистическую пропаганду империалистов,
выступавших в тоге борцов за права якобы обделенного исто-
рией германского народа. Ни история, ни народ Германии бы-
ли тут ни при чем. Речь шла о немецких капиталистах, опоз-
давших к дележу. Обманом и силой, при помощи правых
социал-демократов — изменников дела рабочего класса, герман-
ским империалистам удалось погнать немецкий народ на бой-
ню войны 1914—1918 годов. Они рассчитывали вырвать кусок
из пасти французского, британского и американского империа-
лизма. Эта попытка окончилась для них провалом. Были про-
литы реки крови, были пущены на ветер миллиарды марок,
а своей цели империалисты не добились. Но немецкий народ
29
мог бы использовать это крушение реакции для завоевания се-
бе свободы, для нанесения германскому империализму смер-
тельного удара и для его уничтожения. Однако и на этот раз
немецкие социал-предатели сыграли позорную и трагическую
роль в судьбе Германии. Они помогли реакции снова взять
судьбу страны и народа в свои руки. При попустительстве
и при помощи все тех же социал-демокрдтов буржуазия смог-
ла призвать себе на помощь фашизм.
— Из материалов, которые вы сегодня получили, — сказа-
ла Клара, — вы увидите, что фашизм не только военно-техни-
ческая категория. Фашизм — это боевая организация буржуа-
зии, опирающаяся на активную поддержку социал-предателей.
По существу, правые лидеры социал-демократии представля-
ют собою умеренное крыло фашизма. Нет основания предпо-
лагать, что фашизм добьется решающего успеха без активной
поддержки социал-демократии. Эти организации не отрицают,
а дополняют друг друга. Фашизм есть не оформленный, но
фактически существующий и действующий политический блок
этих двух организаций, возникший в обстановке послевоенного
кризиса капитализма. Этот блок рассчитан на борьбу с про-
летарской революцией. Буржуазия не может удержаться у
власти без наличия такого блока. Поэтому...
Клара не успела досказать. Из темноты вынырнул Рупп:
— Полицейская цепь движется от деревни!..
Его слова услышали все, но никто не шевельнулся. Клара
спокойно проговорила:
— Ну что же, товарищи, расстанемся до следующего ра-
за. Повторяю: долг коммуниста — объяснить народу, что
война с Советским Союзом, которую стремятся развязать гит-
леровцы, антинародная война... Расходитесь по одному. Если
Kio-нибудь увидит, что ему не избежать встречи с полицией,
уничтожьте материал... До свидания, товарищи.
— А... вы? — спросил кто-то из товарищей.
Клара улыбнулась.
— Я тут как дома. Это мой район... Идите.
Товарищи быстро исчезли в сумраке леса. Один Рупп стоял
в нерешительности.
— Не теряй времени,— ласково сказала Клара.
— Да, конечно... — без всякой уверенности, но стараясь
казаться спокойным, ответил Рупп.— Куда я должен
итти?
— Ты не знаешь дороги? — В ее голосе прозвучало бес-
покойство.
— Я впервые в этой местности. Только покажите мне на-
правление.
Клара вместо ответа жестом приказала ему следовать за
собою и быстро зашагала по лесу, как человек, хорошо знаю-
30
щий местность. Но ее учащенное дыхание, голос, немного
дрожащий, когда она задавала Руппу вопросы,— все говори-
ло об ее волнении. Такой Рупп видел ее впервые. И снова
в нем поднялось сознание виновности в том, что она здесь, что
она вынуждена теперь бежать от полиции да вдобавок еще
спасать его. Ему было невыносимо стыдно. Он не мог решить,
что лучше: оставаться с нею, чтобы защитить в случае надоб-
ности, или уйти. Если бы он только знал, что так будет лучше,
он готов был тотчас же отстать, броситься в сторону, в темную
чащу. Но тут же он понял, что это еще больше затруднит
Клару — она ни за что не бросит его. И он послушно шел за
нею, едва различая в темноте ее седую голову. А Клара дви-
галась все быстрей и, наконец, побежала.
Деревья становились реже. В просвете мелькнул огонек.
Клара остановилась, тяжело переводя дыхание.
— Ты останешься здесь... — Она сделала несколько шагов
в одну сторону, в другую, что-то разыскивая. — Ложись в эту
яму. Тут тебя не найдут. Никуда не двигайся. К тебе придут...
Пароль: «Ты немец, Франц?» Твой отзыв: «Как и всякий
другой».
Рупп почувствовал на своих щеках прикосновение ее дро-
жащих ладоней. Они были большие, загрубевшие от работы,
но такие ласковые и теплые.
Клара нагнула его голову и поцеловала в лоб.
Прежде чем Рупп опомнился, ее шаги уже замерли на
опушке. Он сделал было шаг вслед, хотел во что бы то ни
стало увидеть хотя бы ее силуэт, но тьма была непроницае-
ма. Он остановился. Ощупью нашел укрытие, о котором гово-
рила Клара. Это была довольно глубокая яма, по бокам ее
горчали корни деревьев. Рупп залез в нее. Сырая земля, осы-
павшись с края, попала за’воротник куртки.
Рупп не сразу почувствовал, как холодна земля, однако
чем дальше, тем крепче его пробирал озноб. Вокруг было по-
давляюще тихо. Лишь где-то далеко раздавался лай. Но это
был не озлобленный рык полицейской овчарки, а мирный брех
деревенской собаки.
Рупп с трудом заставлял себя подчиниться стоявшим в
ушах словам Клары: «Никуда не двигайся...» Ослушался ли
бы он, если бы это сказал ему Лемке? Никогда! Значит, и
сейчас он должен был сидеть тут, хотя зубы его временами
непроизвольно отбивали дробь от пробиравшегося в кости
озноба.
Рупп пробовал заснуть, но это не удавалось. Земля каза-
лась ледяной. Сырость пропитала всю одежду.
Чтобы заставить себя забыть о холоде, Рупп перебирал
в памяти слова последней записки Тельмана, думал о нем,
о тюрьме, о тяжелой участи, выпавшей на долю вождя...
81
Рупп поглядывал на небо, пытаясь по звездам определить
томительно медленное движение времени. Но он был плохим
астрономом — звезды ему ничего не говорили. Гораздо боль-
ше сказал крик петуха, послышавшийся с той же стороны, от-
куда брехала собака. Рупп решил, что там расположена де-
ревня или, по крайней мере, ферма.
Между тем время все-таки двигалось вместе со звездами.
И Руппу показалось, что его прошло бесконечно много, когда
неподалеку раздался, наконец, шум шагов. Так как голова
Руппа находилась ниже уровня земли, то шаги показались
ему более громкими, чем были на самом деле. Первым дви-
жением Руппа было выскочить из ямы и бежать. Но приказ
Клары стоял в ушах: «Никуда не двигайся...»
По мере приближения шаги делались не громче, а все ме-
нее слышными. Но они, безусловно, приближались. Наконец
замерли совсем близко. Некоторое время длилось насторожен-
ное молчание, потом послышалось совсем тихое:
— Ты здесь?
Рупп удивился: девичий голос! Он хотел было откликнуть-
ся, но вспомнил о пароле и промолчал. Между тем после ко-
роткого молчания девушка проговорила снова:
— Откликнись! — И уже с раздражением: — Отзовись же,
Франц! Немец ты или нет?
Пересиливая сопротивление застывших губ, Рупп прого-
ворил:
— Как и всякий другор.
Чужим показался ему и собственный голос и эти слова,
похожие на шамканье старика.
Тень склонилась над ямой и закрыла весь мир.
— Продрог? — с непонятной Руппу веселостью спросила
девушка.— Держи!
Он машинально протянул руки и принял небольшую
корзину.
— Ну-ка, подвинься.
Девушка скользнула в яму.
Привыкшие к темноте глаза Руппа видели, как пророрные
руки пришелицы ловко распаковали корзинку. Через минуту
к его застывшим ладоням прикоснулся горячий металл ста-
канчика.
- Пей!
Первый глоток молока, как пламенем, обжег горло Руппа.
Но он с жадностью сделал второй и третий. Закоченевшие
пальцы крепко сжимали стаканчик.
— Вот хлеб,— приветливо сказала девушка. Но Рупп,
казалось, не слышал. Он глотал горячее молоко и, как на
чудо, смотрел на девушку.
А она спокойно уселась, поджав ноги, и смотрела, как он
32
пьет. Потом неторопливо, по-хозяйски завинтила пустой тер-
мос и поставила его в угол ямы.
Рупп, кажется, только тогда до конца понял, как он про-
зяб, когда выпил молока. Он все еще не в силах был ше-
вельнуть ни ногой, ни рукой.
Повидимому, девушка поняла его состояние. Она участ-
ливо спросила:
— Очень озяб?
Рупп кивнул головой и тут же увидел, что’ она расстеги-
вает пальто. Вообразив, что девушка хочет отдать ему свою
одежду, он предупреждающе вытянул руки.
Но она и не думала снимать пальто. Расстегнув все пуго-
вицы, она вплотную придвинулась к Руппу и обвила его по-
лами пальто.
Заметив его испуганное, отстраняющееся движение,
шепнула:
— Погоди... Я согрею тебя.
Тепло ее тела обессилило Руппа. Его руки сами обвились
вокруг ее стана. Он приник к ней, прижавшись щекою к ее
теплой щеке. У самого уха он услышал тихий смех. Этот звук
показался Руппу таким ласковым, и тепло ее тела было таким
родным, что он закрыл глаза и без сопротивления отдался
наслаждению мгновенно надвинувшегося сна.
Когда Рупп открыл глаза, было уже светло. У самого уха
слышалось спокойное дыхание.
Рупп замер в благоговейном страхе. Он боялся пошеве-
литься, боялся дышать. Руки девушки были попрежнему со-
мкнуты на его плечах и крепко держали полы пальто.
Рупп страшился разжать затекшие пальцы своих рук, ле-
жавших на ее поясе.
Но его удивленное восхищение длилось недолго. Девушка
тоже открыла глаза. Ему показалось, что она изумленно
смотрит на него, словно не понимая, что произошло. Потом,
вспомнив все, беззаботно рассмеялась и стала спокойно соби-
рать рассыпавшуюся косу.
Девушка просто спросила:
— Согрелся?
Он не нашел ответа. Молча смотрел на нее.
— Видно, еще не отошел, — с улыбкой сказала она, и
только сейчас он отдал себе отчет в том, что она белокура,
что у нее большой сочный рот, что вокруг ее несколько вздер-
нутого носика рассыпаны мелкие-мелкие веснушки. Только
сейчас Рупп разобрал, что у нее смеющиеся голубые
глаза.
Девушка поднялась, деловито застегнула пальто и одним
сильным движением выскочила из ямы.
Нагнувшись над ее краем, показала рукою на тянувшуюся
Э. Заговорщики.
33
в глубь леса прогалину, объяснила, как следует итти, чтобы
не наткнуться на фермы, где может оказаться полиция. Потом
снова улыбнулась широкой приветливой улыбкой.
— Прощай.
— Разве мы никогда не увидимся?
— Где же?
— Как тебя зовут?
— Густа...
— Густа... — повторил Рупп.
— А тебя Франц?
После секунды колебания он твердо ответил:
— Франц.
- Что ж, — она посмотрела в сторону, — может быть,
и увидимся. На работе... Подай мне корзинку.
Рупп поймал руку Густы и прижался к ней губами. Девуш-
ка испуганно отдернула руку.
— И тебе не стыдно?
— Нет, — твердо ответил он. — Ты очень хороший това-
рищ, Густа.
Она с минуту колебалась, словно собираясь что-то сказать,
но, видимо, раздумала и быстро пошла прочь.
Он смотрел ей вслед. На губах его осталось ощущение
шероховатого прикосновения обветренной кожи девичьей руки.
Рука Густы была такая же загрубевшая, как у Клары, но
от нее совсем иначе пахло... Совсем иначе...
4
Оторвав взгляд от окна, Рузвельт огыскал на странице
место, где остановился, и стал читать дальше.
«...Я бы хотел от имени народов Соединенных Штатов вы-
разить искреннее сочувствие русскому народу, в особенности
теперь, когда Германия ринула свои вооруженные силы
в глубь страны... Хотя правительство Соединенных Штатов,
к сожалению, не в состоянии оказать России ту непосредствен-
ную поддержку, которую оно желало бы оказать, я хотел бы
уверить русский народ... что правительство Соединенных Шта-
тов использует все возможности обеспечить России снова пол-
ный суверенитет и полное восстановление ее великой роли
в жизни Европы и современного человечества...»
Рузвельт отлично знал, что в словах этих не было ни на
йоту искреннего сочувствия борьбе, которую вел русский на-
род, не было ни подлинного доброжелательства, ни хотя бы
простого примирения с тем, что произошло в России. Это была
игра, которую старался вести тогдашний президент Штатов,
профессор Принстонского университета, сын попа и сам ду-
34
шою всего лишь причетник. Большевики свели на нет всю ра-
боту государственного департамента, добившегося того, что
правительство Керенского стало, по существу, компрадором
российской формации, готовым продать страну американским
бизнесменам. Заслуга американских дипломатов и разведчи-
ков в том и заключалась, что они сделали Америку монополь-
ным покупателем России из первых рук. Если бы не больше-
вики, Америка, наверно, была бы полным хозяином недр,
железных дорог и всей промышленности России. Российская
колония, думалось Вильсону, стала бы рассадником амери-
канского влияния на величайшем материке Старого Света. Су-
хорукий недоносок Керенский не сумел использовать пяти-
миллиардный поток американского золота, чтобы справиться
с революцией. Напрасно Фрэнсис тратил слова и деньги. Ни
кликуша Керенский,’ ни кабинетный писака Милюков, ни
слизняк Церетели не сумели обмануть народы России. И по-
жали то, что должны были пожать: революция уничтожила их
самих. Позвав на помощь себе Корнилова, Керенский тут же
перепугался. Его ужаснул призрак русского бонапартизма, по-
тому что адвокатик сам мечтал о лаврах узурпатора. Когда
великолепные американские планы потерпели крушение из-за
этой шайки политической мелкоты, что оставалось Вильсону?
Только лавировать. И, вероятно, всякий другой американский
президент, будучи на его месте, отправил бы съезду Советов
такое же послание...
Рузвельт задумался и, опустив книгу, стал машинально
разглядывать плафон на потолке. Его мысли текли к тому
времени, когда Вудро Вильсон писал эти строки Четвертому
съезду Советов России. Допустим, что через два года
после того, как были написаны эти слова, в кресле прези-
дента Штатов оказался бы не Гардинг, а снова сам автор
этих строк, допустим, что вице-президентом был бы не Ку-
лидж, а он, Франклин Делано Рузвельт. Ведь старый пропо-
ведник пытался же протащить его на это место в двадцатом
году!..
Произошла ли бы тогда интервенция в Сибири и на севере
России?.. Пожалуй... произошла бы...
Во имя чего это было сделано?.. Взять свою часть
в России?..
«Часть»! Теперь считают, что в этом был величайший
промах. От этой ориентации и произошли все ошибки. Мизер-
ный масштаб экспедиции Гревса, привлечение к участию в де-
ле джапов и, как результат, провал всего предприятия. Греве
был прав, не желая таскать каштаны для других.
Или допустим еще одну возможность: президентом был бы
('И, Рузвельт. Что тогда? Оказались бы Соединенные Штаты
(голь же яростным и последовательным противником Советов?
35
Ведь никаким скребком не вычистишь из истории того, что
именно Соединенные Штаты последними установили отноше-
ния с СССР. Еще одна непоправимая ошибка! Россия — это
сила. Нельзя оставаться зрителем ее развития. Нужно бороть-
ся с нею, уничтожить ее или, если нельзя уничтожить, то...
сделать ее хотя бы временно своим другом.
С улыбкой, в которой нельзя было прочесть ответа на
этот вопрос, поставленный самому себе, Рузвельт отогнул
страницу с посланием Вильсона и внимательно прочитал то,
что было на следующей:
«Съезд выражает свою признательность американскому
народу и в первую голову трудящимся и эксплуатируемым
классам Северной Америки Соединенных Штатов по поводу
выражения президентом Вильсоном своего сочувствия русско-
му народу через Съезд Советов в те дни, когда Советская
Социалистическая Республика России переживает тяжелые
испытания.
Российская Социалистическая Советская Федеративная
Республика пользуется обращением к ней президента Вильсо-
на, чтобы выразить всем народам, гибнущим и страдающим
от ужасов империалистической войны, свое горячее сочувствие
и твердую уверенность, что недалеко то счастливое время,
когда трудящиеся массы всех буржуазных стран свергнут иго
капитала и установят социалистическое устройство общества,
единственно способное обеспечить прочный и • справедли-
вый мир, а равно культуру и благосостояние всех трудя-
щихся».
Через голову Вильсона Ленин протянул руку всем амери-
канцам. И по чьей вине? По вине самого же Вильсона!.. Еще
одна ошибка старого проповедника.
Когда это было?
Два десятилетия тому назад!
Как много и как бесконечно мало изменилось с тех пор!
Боже милосердный, как много камней преткновения на его,
Рузвельта, пути.
Как примирить непримиримое — интересы Моргана с инте-
ресами Рокфеллера? Как поделить между ними мир, когда
каждый хочет захватить его целиком?..
Если представить себе, что вот завтра Гитлер, безнаказан-
но проглотив Чехословакию, вторгается в Польшу и подсту-
пает к границам Советов, что же тогда — гневно крикнуть на
весь мир: Соединенные Штаты не допустят, чтобы этот разбой-
ник без предела усиливал свое варварское государство? По-
слать Сталину такое же письмо, какое послал Ленину Виль-
сон?.. Что толку? Кто поверит его словам? Да если бы даже
и поверили, нельзя предоставить русским до конца бороться
один на один с фашистской машиной войны, которую сами они,
36
американцы, так последовательно толкают на восток. Если
и этом единоборстве Гитлер возьмет верх, Германия окажется
бесконтрольным распорядителем Европы со всеми ее рынками,
со всеми капиталовложениями Моргана в ее хозяйство. И Гит-
лер, нет сомнения, на этом не> остановится. Он будет итти даль-
ше и дальше на восток, пока не встретится где-нибудь на Ура-
ле или возле Байкала с японцами. Тогда прощай для Америки
китайский рынок, прощай вся юго-восточная Азия и, может
быть, все острова Тихого океана! А что будет тогда с Ближ-
ним Востоком, с его нефтью?.. Прав был вчера Гарри, снова и
снова напоминая о том, что забыть о нефти — значит прова-
лить все дело.
Кое-кто твердит, будто Америке нет никакого дела до
Ближнего Востока, что ей с избытком хватает и еще очень
надолго хватит своей собственной нефти. Морган и компания
никак не желают понять, что интересы Америки требуют
расширения нефтяной базы. Для большей политики, которую
ведет он, Рузвельт, мало знать, что запас нефти в Соединен-
ных Штатах велик. Нужно иметь ее под рукой во всех концах
света — в Техасе и в Мексике, в Ираке и в Польше, в Персии
и в Индонезии. Моргановцы не хотят думать о том, что они
будут делать со своими долларами без нефти и без недр
Рокфеллера, когда придет срок Соединенным Штатам брать
в руки вожжи мировой политики. Такое время придет, оно не
может не прийти, должно прийти! Это будет спор с Англией
и с Японией за пересмотр карты мира. А может быть, с той
и другой сразу?.. Оставить к тому времени источники Ирана
и Ирака в руках господ англичан? Отдать источники Голланд-
ской Индии джапам?..
По какому пути пойдет Индия, если японцы выкинут от-
туда англичан? А Африка? Что делать с Африкой... Или,
может быть, кто-нибудь попытается уверить его, будто амери-
канцам нет дела ни до Африки, ни до Азии? Что же, найдутся
и такие, которые всерьез начнут толковать о том, что на до-
рогах истории достаточно места, что Штаты могут двигаться
вперед, не столкнувшись ни с кем...
Нет, он не может равнодушно смотреть, как Гитлер разе-
вает рот на весь мир. Как можно не понимать: руками этого
типа господа из Сити готовятся выбить из седла' американских
предпринимателей. Но не для того он, Рузвельт, наме-
рен в третий раз сесть в президентское кресло, чтобы
позволить кому бы то ни было отодвинуть Штаты на
задний план.
Пес, который лает, когда в пасти у него кость, не умен.
Грызть кости следует молча... Гитлер жаден и глуп. Он рычит,
давясь пищей. Он очертя голову лезет в драку из-за любого
куска...
37
Гарри, к сожалению, тоже не совсем понимает, как опасен
Гитлер. Если этот взбесившийся пес получит все, чего доби-
вается, с ним не будет сладу. Его следует держать на цепи
и на голодном пайке. Быть может, ради этого придется пойти
на временный союз с Россией, если... если она согласится
на это.
Рузвельт окончательно отложил книгу и посмотрел на
указатель скорости. Поезд делал не более пятидесяти — пяти-
десяти пяти километров в час. Рузвельт любил ездить медлен-
но. Лежа на диване своего салона, он с интересом следил за
видами, пробегавшими за толстыми, в три дюйма, стеклами
вагона.
Президент прекрасно знал свою страну. Он мог без пу-
теводителя с точностью сказать, где в любой данный момент
находится поезд. Он мог с сотней подробностей, которых
нельзя было найти ни в учебниках географии, ни в истории,
рассказать, что и когда произошло в любом из пунктов. Он
любил часами с оживлением, даже несколько хвастливо
рассказывать это своим спутникам. Те, кто часто с ним ездил,
поневоле приобщались к знанию исторической географии
Америки,
В салоне никого, кроме Рузвельта, не было. Считалось, что
в этот час он спит, выполняя строжайший наказ своего врача
Макинтайра. Рузвельт полулежал с выражением полного
удовлетворения на лице: одиночество не было слишком час-
тым уделом президента.
Следуя извивам железной дороги, луч солнца медленно пе-
реползал вдоль темных, мореного дуба, панелей стены. Ино-
гда он исчезал вовсе, перехваченный высоким краем выемки
или стеною леса, пробегавшего за окном.
В президентском вагоне поезда было тихо. Стук колес на
стыках мягко доносился сквозь толстые стальные плиты пола,
утяжеленного еще листами свинца. Эта комбинация стали
и свинца должна была, по мысли конструкторов, сообщить по-
лу не только непробиваемость на случай покушения при по-
мощи бомбы, но и придать вагону столь большой вес, что
взрыв не должен был бы его перевернуть. Вагон просто осел
бы на полотно. Впрочем, единственным практическим резуль-
татом этих инженерных выдумок, который пока ощущали пас-
сажиры вагона, было то, что толстый пол отлично поглощал
звуки, а тяжесть придавала вагону плавный ход. На ходу
можно было писать без помех.
Поезд прогрохотал по небольшому мосту. Перед взором
Рузвельта поплыли крыши большой фермы, одиноко стоящей
на высоком берегу ручья. Он отлично помнил эту красиво
расположенную ферму. Ее голубые крыши всегда были для
38
него живым напоминанием благополучия, о котором так
жадно мечтает американский земледелец.
Он, Рузвельт, не раз уже обещал сделать эту мечту ре-
альностью. Но много миллионов полуголодных фермеров
попрежнему быстро катились к полному разорению. Они ра-
зорялись под непосильным гнетом налогов и спекулятив-
ной политики крупных земельных компаний, действовавших
заодно с монополистами по скупке сельскохозяйственных про-
дуктов.
Рузвельт знал, что подобная политика стягивает гор-
ло американского фермера, как мертвая петля палача. Он
прекрасно знал, что эта политика монополий пополняет армию
безработных, и без того достигшую опять страшной цифры
в восемнадцать миллионов человек. И, что скрывать, он знал,
какую ужасную взрывную силу таит в себе такая армия.
Только последние глупцы могли нс видеть, что еще в 1933 го-
ду американский народ был на грани восстания. Еще немного,
и фермеры пустились бы в атаку. Если .бы тогда нашлись
люди, способные объединить озлобленных фермеров с мил-
лионами доведенных до отчаяния безработных!.. Удар три-
дцати миллионов человек, ведомых таким полководцем, как
голод... Брр!.. И сейчас еще становится не по себе...
Но что же навело его на эти невеселые воспоминания?.. Ах
да, богатая ферма с голубыми крышами!
Рузвельт сделал усилие, чтобы приподняться. Ему хотелось
еще раз взглянуть на убегавшие крыши. Вот они, там, впра-
во!.. Но почему они так потускнели? Почему крест-накрест
забиты окна и что означает этот повалившийся забор? Что это
за обгорелые столбы на месте загона для скота? Неужели
цепкая лапа кризиса схватила за горло даже таких крепких
хозяев?..
Что же скажет он сегодня фермерам в Улиссвилле?
Кстати об Улиссвилле: если голубые крыши, значит, скоро
эта станция.
Рузвельт нажал кнопку звонка.
— Артур,— сказал он вошедшему Приттмену,— я дол-
жен сесть у окна.
Камердинер молча помог ему подняться на шинах проте-
за. Это была мучительная операция. Те несколько шагов, что
отделяли диван от окна, стоили Рузвельту огромного напря-
жения — лоб его покрылся крупными каплями пота.
— Ничего, ничего, Артур,— немного задыхаясь, пробор-
мотал он.— Все в порядке... Идите...
Приттмен послушно удалился. Он знал, что президент
ни за что не позволит фермерам, перед которыми ему пред-
стояло выступить с речью, заметить, что перед ними, по су-
ществу говоря, совершенный калека. В любых обстоятель-
39
ствах посторонние могли видеть президента только сидящим.
Если же он стоял, им предоставлялось смотреть на его массив-
ный корпус, с формами, развитыми, как у атлета, либо на
его большую голову, с высоты которой навстречу им цбегда
светилась приветливая улыбка сильного главы Штатов/Ноги
Рузвельта в таких случаях бывали закрыты. Даже еслй ему
нужно было встать в присутствии посторонних, ег<> очень
ловко, всего на один момент, прикрывали слуги или агенты
личной охраны. Никому из непосвященных не дано было
видеть нечеловеческого усилия, которое невольно отража-
лось на лице президента, когда нужно было поднять тяжелое
тело на шины, заменявшие ему безжизненные ноги.
Несколько минут Рузвельт неподвижно сидел у окна.
Сквозь толстые стекла зеленоватого цвета все окружающее
приобретало несколько более блеклые тона. В первое время,
когда охрана прикрыла президенту вид на мир этими пулене-
проницаемыми стеклами, его раздражало то, что сквозь них
не видно ярких красок, которые он любил. Но со временем он
привык к этой стеклянной броне, как и к остальным неудоб-
ствам жизни президента.
В салон вошел Гопкинс. Рузвельт встретил его оживлен-
ным возгласом:
— Смотрите, смотрите, Гарри!
И показал на высившийся у подножия холма огромный
транспарант с изображением красного чудовища, держащего
в клещах ленту с надписью: «Омары Кинлея».
Тысячи подобных реклам мелькали вдоль полотна же-
лезной дороги. Гопкинс не мог понять, почему именно этот
аляповатый щит с багровым чудищем привел президента
в такой восторг.
— Если бы вы знали, Гарри, — оживленно пояснил Руз-
вельт, — какое чертовски забавное воспоминание молодости
связано у меня с омарами!
— Я ем омаров только с соусом Фалька, — ответил Гоп-
кинс унылым тоном человека, которому из-за отсутствия
доброй половины желудка самая мысль о еде не доставляла
ничего кроме неприятности.
— Перестаньте! — воскликнул Рузвельт. — Фальк — самый
отвратительный обманщик, который когда-либо занимался
соусами. Он готовит их из дешевых отходов.
— Кто вам сказал?
— Против Фалька уже несколько раз пытались возбу-
дить преследование: он отравляет миллионы людей. Но вся-
кий раз этот негодяй ускользает. И не могу понять, каким
образом? — Рузвельт развел руками.
— Так я вам скажу: вероятно, всякий раз, когда Фальк
40
должен попасть под суд, в его компании прибавляется еще
один акционер — судья, который прекращает дело.
Д Если бы это было так просто... — недоверчиво произнес
Рузвельт.
— \Не воображаете ли вы, что это слишком сложно? —
желчнб сказал Гопкинс. — Но чорт бы его побрал! Неужели
я должен отказаться и от омаров?
— Мясо омаров очень полезно, — наставительно возразил
Рузвельт. — Когда я собирался открывать линию ресторанов...
— Вы опять выдумываете.
— Ничуть не бывало. Сейчас расскажу. Но сначала
о соусах. Боюсь, что ваше пристрастие к дрянной приправе
вынудит хирургов к повторной операции.
— Станут они напрасно терять время! — с напускной
небрежностью сказал Гопкинс. — Разве только какая-нибудь
старая дева, одна на все Штаты, теперь не знает, что борьба
с раком — пустое занятие.
— Ну, уж непременно рак! — В тоне Рузвельта звучало
ободрение, хотя он отлично знал, как называется болезнь Гоп-
кинса.
Сам тяжело больной, ясно сознающий свою неизлечи-
мость, Рузвельт не мог свыкнуться с мыслью, что смерть
сторожит его ближайшего помощника, ставшего еще нуж-
нее после смерти Гоу. Гарри дьявольски работоспособен, его
связи обширны. Он, как хороший лоцман, помогает Рузвель-
ту вести корабль сквозь пенистые буруны политики между
банковской Сциллой Моргана и нефтяной Харибдой Рок-
феллера... Да, Гарри незаменимый помощник.
Рузвельт отлично знал, что говорят и даже чего не гово-
рят вслух, а только думают об его советнике. Злые языки
приклеили Гопкинсу ярлык «помеси Макиавелли и Распути-
на из Айовы». Его считают злым гением Белого дома, заку-
лисным интриганом. Все это знал президент. Но зато он
знал и то, что Гарри — это человек, с которым он может ра-
ботать спокойно. Наконец, Рузвельт был увер!ен: в любой мо-
мент можно вместо себя подставить Гопкинса под удары поли-
тических противников. Всякое поношение отскочит от Гарри,
как старинное каменное ядро от брони из лучшей современной
стали.
Откуда, как пришла эта дружба двух людей, столь мало
похожих друг на друга? Рузвельт был аристократ, в том
смысле, как об этом принято говорить в его кругу. Он все-
гда с гордостью произносил имена своих предков, высадив-
шихся с «Майского цветка». Он знал, что его считают «тон-
ко воспитанным человеком общества», и не без кокетства
носил репутацию всеобщего очарователя. Как он мог сой*
41
тись с этим социалистом-ренегатом, сыном шорника, резким,
подчас нарочито неучтивым Гопкинсом? Гарри был способен,
забросив все дела, вдруг превратиться в оголтелого гуляку и
в наказание за это надолго слечь в постель. Почему потом-
ственный миллионер так доверился человеку, не обладавше-
му сколько-нибудь значительными собственными средствами,
но с легкою душой разбрасывавшему чужие миллиарды?
Все это считалось психологической загадкой для журнали-
стов и досадным парадоксом, хотя никакой загадки тут не
было: Гопкинс был фанатически предан Рузвельту, он был
«его человеком».
Когда Гопкинс, заговорив о соусах, невольно напомнил
Рузвельту о своей смертельной болезни, чувство беспокой-
ства всплыло у Рузвельта со всею силой. Президент ласково
притянул Гарри к себе за рукав. Но Гопкинс махнул рукой,
словно говоря: «Буду ли я есть соус Фалька или какого-ни-
будь другого жулика — все равно смерть».
Рузвельт с возмущением воскликнул:
— Гарри, дорогой, поймите: вы мне нужны! Мне и Шта-
там. Не зря же толкуют, что вы мой «личный министр ино-
странных дел»!
Гопкинс криво улыбнулся.
— Если вопрос стоит так серьезно, то я готов переменить
поставщика соусов.
— Запрещаю вам покупать их у кого бы то ни было, слы-
шите? Моя собственная кухня будет поставлять вам припра-
вы к еде. Макинтайр составит рецепты и...
Гопкинс перебил:
— Тогда уж и изготовление этих снадобий поручите
Фоксу.
— Блестящая мысль, Гарри! Из того, что Фокс фарма-
цевт, вовсе не следует, что он не может приготовить вам
отличный соус для омаров. Кстати, я едва не забыл об
омарах.
Зная, что сейчас Рузвельт ударится в воспоминания, Гоп-
кинс болезненно поморщился. Ему жгла руки папка с бу-
магами, которую он держал за спиной. Необходимо было
подсказать президенту кое-что очень важное. Дело не терпело
отлагательства, а воспоминания Рузвельта — это на добрых
полчаса.
— Вы отчаянный прозаик, Гарри. Если бы нас не сбли-
жало то, что мы оба безнадежные калеки...
— Надеюсь, не только это...
— Но и это не последнее в нашей совместной скачке,
старина! Хотя не менее важно то, что у нас чертовски раз-
ные натуры: вы способны думать об омарах только как
42
о кусках пищи красного цвета, немного пахнущих морем
и падалью, для меня омар — целое приключение. Это* было
лет двадцать тому назад, может быть немного меньше. Мне
пришла идея ускорить доставку даров моря из Новой Англин
на Средний Запад, перевозя их в экспрессах. Этого еще ни-
кто не пробовал. Я стал размышлять над тем, какой продукт
смог бы выдержать высокий тариф такой перевозки.
— По-моему, устрицы... ,
— Нет, омары! Вот что показалось мне подходящим то-
варом. Перевозка в холодильнике экспресса не могла сде-
лать их слишком дорогими для любителей деликатесов в Сен-
Луи. В течение года дело шло так, что я подумывал уже
о расширении ассортимента, когда случилось несчастье...
вот это... — Рузвельт указал на свои ноги. — Пришлось бро-
сить все на компаньона.
— Кого именно? — быстро, хотя и совершенно матиналь*
но спросил Гопкинс.
— Не все ли равно? — неопределенно ответил Рузвельт. —
Когда я пришел в себя от удара настолько, что вспомнил об
этих омарах и справился о деле, оказалось, что оно с тре-
ском вылетело в трубу.
— Как и большинство ваших дел, — скептически заме-
тил Гопкинс.
— Да... Компаньона осенила великолепная идея: «Если
арендовать целую полосу берега в бухте и огородить ее так,
чтобы омары не могли уходить в море, то они начнут раз-
множаться и скоро заполнят всю бухту. Это будут наши соб-
ственные омары, совсем под руками». Увы, в его плане ока-
зался один маленький просчет: чтобы размножаться, омары
должны уходить в море... Так лопнуло это дело...
Рассказывая, Рузвельт мечтательно смотрел в окно, весь
отдаваясь воспоминаниям:
— Потом мне еще раз пришла блестящая мысль, связан-
ная с гастрономией. Я заметил, что по Албани пост-род
происходит усиленное движение автомобилей, и подумал:
было бы неплохо создать вдоль этой дороги цепь рестора-
нов. Они снабжались бы готовыми блюдами из одной цен-
тральной кухни. Я даже составил меню: холодное мясо, санд-
вичи, несколько сортов салатов, пйво, эль и, может быть,
еше чай в термосах: Горячий — только чай, остальное в хо-
лодном виде. Такое дело могло бы отлично пойти. Но, чорт
побери, я никогда не мог забыть печальной истории с ома-
рами и так и не решился приняться за свои рестораны...
'— Рестораны не для вас, патрон,-—желчно проговорил
Гопкинс, — а вот что касается омаров, то просто удивитель-
но, что вы, уделяющий-столько внимания улучшению условий
43
человеческого существования, не подумали об условиях, опре-
деляющих возможность размножения или вымирания
омаров.
— Что общего между омарами и людьми?
— Те и другие поедают падаль, те и другие созданы бо-
гом на потребу нам.
— Я лучшего мнения и о боге и о людях, Гарри.
— Тем более достойно сожаления, что вы не занялись воп-
росом регулирования их размножения..
— Должен сознаться, Гарри, я никогда всерьез не интере-
совался этими делами.
— А стоило бы.
— Не стану спорить, но, на мой взгляд, это чересчур боль-
шой и сложный вопрос, чтобы заниматься им между прочим.
А на серьезное изучение у меня нет времени.
— Для нас с вами он стоит в одном-единственном аспек-
те: что делать с людьми, когда их станет еще больше? Впро-
чем, мы не знаем, что с ними делать уже сейчас! — сердито
проговорил Гопкинс.— По-моему, вопрос не так уж сложен,
как хотят его представить всякие шарлатаны от науки:
людей на свете должно быть как раз столько, сколько
нужно.
— Нужно для кого? — прищурившись, спросил Рузвельт.
Гопкинс прищурился, копируя собеседника:
— Для нас с вами! — И пожал плечами.
— Ручаюсь вам, Гарри, мальтузианство — бред кретина,
забывшего лучшее, что господь бог вложил в нашу душу: лю-
бовь к ближнему.
— Что касается меня,— желчно сказал Гопкинс,— то
я люблю ближнего только до тех пор, пока получаю от него
какую-нибудь пользу. А я не думаю, чтобы увеличение на-
родонаселения, хотя бы у нас в Штатах, способствовало мо-
ей или вашей пользе.
— Это отвратительно, Гарри, то, что вы говорите! — крик-
нул Рузвельт.— У вас немыслимая каша в голове... вы ни-
чего не понимаете в этом. Хорошо, что ни вы, ни я не успе-
ем написать по философскому трактату. Жизнь политического
деятеля не оставляет ему времени на философские размыш-
ления. В наших условиях, во всяком случае.
— Чересчур много философии на практике, чтобы еще за-
ниматься ее теорией? — с усмешкой спросил Гопкинс.
— Как это ни парадоксально, Гарри, но на этот раз вы
близки к истине: у нас чересчур много дела, чтобы остава-
лось время учиться его делать. Право, смешно и грустно:
наша система управляется главным образом любителями.
Слишком мало теоретически подкованных профессионалов
управления народами.
44
— Наши политики — в большинстве своем люди доста-
точно образованные,— возразил Гопкинс.—Американские
университеты...
Рузвельт хитро подмигнул и погрозил ему пальцем.
— Э, нет, Гарри, меня-то вы не надуете! Та политика,
которую изучают в наших университетах, мало помогает
в таком деле, как руководство жизнью народов. Представьте
себе, что человеку, отправляющемуся в арктическое путе-
шествие, стали бы шить гардероб оперного короля. Можно
нашить целый пароход эффектнейших тряпок — они будут
годиться только для маскарада... Нет, дружище, в этом от-
ношении революция имеет перед нами большие преимущества:
у ее вождей гармоническое сочетание теории с практикой.
Вернее сказать: претворение теории в практику.
— Не желаю ни такой теории, ни их практики,— насупив-
шись, проворчал Гопкинс.— Предпочитаю нашу американскую
дисгармонию самой совершенной гармонии, где первым лицом
является мой шофер.
— Вы примитивист, Гарри. А несколько сильней были
бы и мы, если бы питались не общими размышлениями гос-
под тафтов и им подобных, а так же, как те там, шаг за ша-
гом, с твердым знанием цели и метода, без гаданий и меч-
таний... Замечательно!..— Рузвельт посмотрел поверх головы
собеседника и мечтательно повторил: — Замечательно...
.Увы, когда у нас намечают кандидата в конгресс, то при-
нимают в расчет все что угодно, кроме его способностей
политика...
— Кстати, о кандидатах, патрон...— Гопкинс сделал вид,
будто то, что он хочет сказать, только что пришло ему в го-
лову.— Когда будете разговаривать с Ванденгеймом, по-
жалуйста, дайте ему ответ насчет Гарри Фрумэна.
— Я не собирался беседовать о Фрумэне,— с оттенком
недовольства заметил Рузвельт.
— Вы обещали обдумать вопрос о его кандидатуре на
пост председателя сенатской комиссии по военной промыш-
ленности...
— Ах да, обещал... Но хотел бы я, чорт побери, понять,
почему Ванденгейм хлопочет именно за Фрумэна? Уже по
одному этому я готов отвергнуть его кандидатуру...
— Может быть, именно сейчас есть смысл сделать неко-
торую уступку...
Гопкинс не договорил, так как был уверен, что президент
понимает, о чем идет речь: предвидя приближающиеся выбо-
ры, не следовало обострять отношения с республиканцами.
Гопкинс отлично видел: у такого умного человека и тонкого
политика, как Рузвельт, не может не вызвать подозрений то,
45
что Ванденгейм, представляющий республиканцев, деятельно
добивается назначения демократа Фрумэна на пост, очень
важный для военных промышленников. Сенат должен создать
комиссию для проверки деятельности военных промышлен-
ников и государственных органов, ведающих военными за-
казами. Этого давно требует общественное мнение. Слухи
о злоупотреблениях, приобретающих подчас характер антиго-
сударственной и даже прямой измены, проникли в обще-
ство... Но почему стоящая за спиною Ванденгейма группа
Рокфеллера хочет отдать это дело в руки демократа?.. Или,
может быть, Фрумэн демократ только по имени, а в действи-
тельности ведет двойную игру?.. А может быть, у него есть
неизвестные президенту и сенату связи с военными промыш-
ленниками?..
Гопкинс понимал, что все эти вопросы не могли не прий-
ти на ум Рузвельту. Но тот не задал ни одного вопроса.
— Сложная игра, Гарри, — сказал он только. — А я не
люблю сложностей.
— Когда они исходят не от вас? — с дружеской иронией
спросил Гопкинс.
— Нет, когда я их не понимаю... Разве вам не яс-
но, чего будут добиваться от этой комиссии военные про-
мышленники?
— Вероятно, поэтому они и не хотят, чтобы во главе нее
стоял открыто их человек.
— Могут поискать такого и среди республиканцев.
— Но если это будет демократ, им еще спокойней.
Сговорчивый демократ лучше несговорчивого республи-
канца.
— Да... — задумчиво проговорил Рузвельт.— Сговорчивее
Фрумэна им, пожалуй, не найти во всем сенате...
— Значит, не так уж глупо.
— Не глупо, но опасно.
— Не станете же вы опасаться какого-то Фрумэна. —
Гопкинс презрительно пожал плечами. — Это самый смир-
ный кролик, какого я когда-либо видел на скамьях сената...
Кажется, он за все время не произнес ни слова.
— Умного, во всяком случае, — согласился Рузвельт. —
Нужно ему сказать, чтобы он бросил свою миссурийскую ком-
панию. Она не доведет его до добра... Временами просто не-
ловко бывает за него.
— Скажите ему... Он послушный парень...
— Послушные люди бывают полезны, — с усмешкой ска-
зал Рузвельт. — Но не тогда, когда они слушают меня,
а слушаются Ванденгейма... В делах военной промышлен-
ности наши с вами руки, Гарри, должны быть чисты...
Всегда!
46
— Именно так я и напишу в своих воспоминаниях, кото-
рые никогда не стану писать: «Иметь чистые руки было прин-
ципом моего великого друга...»
— А, небось, дьявольски хочется рассказать людям об
этом друге, а?
— Пока не испытываю искушения.
— Но оно придет. Непременно придет, Гарри. Оно всегда
приходит, когда бремя знания становится невыносимо.
— Вы только что говорили, что именно знаний-то нам и
нехватает.
— Я имею в виду не положительные знания, а ту кучу
секретов, которые нас обременяют. Всегда хочется рассказать
их современникам. А тем более, когда накапливается куча
недосказанного и недоделанного, что нужно завещать
потомкам.
— «Потомки»!
При этом возгласе, полном сарказма, Рузвельт с удивле-
нием посмотрел на Гопкинса и несколько мгновений молчал.
Потом, кивнув головой, сказал:
— Вы правы...
— Боюсь, нам не до потомков.
-- Не нам не до них, а им будет не до нас. Потомкам
будет тесна наша шапка. У человечества необычайно быстро
растет голова. Впрочем, на кого бы вы ни рассчитывали свои
записи, пишите правду... — Рузвельт задумался. — Нет, ниче-
го не выйдет! Вам придется покривить душой, если у вас не
будет уверенности, что записи останутся в тайне, по крайней
мере, еще лет двадцать. Зачем людям разочаровываться в нас
с вами?.. А лучше всего, — закончил он со вздохом, — не
обольщайтесь надеждой, что я оставлю вам время на это
старческое копание в отбросах своего прошлого.
— Только потому, что мне не дано дожить до старости,
только поэтому.
— Вовсе нет, — запротестовал Рузвельт. — Я не позволю
ни себе, ни вам тратить время на стариковские жалобы, пока
один из нас способен на большее.
Гопкинс отлично понимал, что хочет сказать Рузвельт, но
ему доставляло удовольствие строить гримасу недоумения.
Он любил поднимать подобные темы и часто спорил с пре-
зидентом. Эрудированные доводы образованного и дально-
видного Рузвельта частенько бывали Гопкинсу очень кстати,
когда ему самому доводилось отстаивать точку зрения прези-
дента перед его противниками. Эти доводы особенно были
нужны Гопкинсу потому,'что он не находил их у себя.
Гопкинс не был простаком. К тому же, будучи помощни-
ком такого изощренного политика, как Рузвельт, он не мог
47
относиться к противникам так легкомысленно, как относился
кое-кто из его друзей, в особенности все эти оголтелые ребя-
та из шайки Ванденгейма. Гопкинс смотрел на коммунизм,
как на серьезное явление в жизни общества. Он отдавал
должное русским, проводившим учение Маркса и Ленина
в жизнь с завидной последовательностью. Но он, разумеется,
не соглашался с тем, что позиции его общественной си-
стемы — капитализма — могли быть сданы этому враждеб-
ному ему мировоззрению. Его немало шокировало, что Руз-
вельт прибегал иногда к мыслям таких, казалось бы, далеких
миру президента философов, как Ленин и Сталин. При гран-
диозном размахе их философских построений, при невиданной
смелости социальных и экономических решений, предла-
гаемых человечеству, они никогда не отрывались от ре-
альности.
Нет, Гопкинс не был философом. Единственными урока-
ми философии, которые он признавал, были беседы с Руз-
вельтом. Но и здесь он частенько проявлял такую же несго-
ворчивость, как сегодня:
— Не понимаю, что глупого в рассуждениях Мальтуса?
Но допустим, что попытка избавиться от перепроизводства ра-
бочих рук — действительно чепуха. Тогда нужно сократить
производство машин-производителей.
— Одна глупость страшнее другой! — воскликнул Руз-
вельт.
— Не понимаю, что тут глупого, — сказал Гопкинс,—ес-
ли вместо одного давильного автомата я посажу в сарай
сотню парней. Все они будут заняты, все будут получать
кусок хлеба, а я буду иметь те же пятьсот кастрюль в день,
которые штампует автомат.
В глазах Рузвельта мелькнула нескрываемая насмешка.
Когда Гопкинс умолк, он сказал:
— Значит, когда эти сто парней родят еще сто, вы долж-
ны будете дать им в руки вместо медного молотка деревян-
ный или просто берцовую кость съеденного ими вола, чтобы
работа у них шла медленней. А когда у той второй сотни
родится еще сто сыновей, вы заставите их выгибать ка-
стрюли голыми пальцами, а закраины для донышка делать
зубами?
— Это уже абсурд!
— А не абсурд предполагать, что три доллара, которые
вы даете сегодня мастеру при автомате, можно разделить на
сто парней, а потом на двести, а потом...
— Вы сегодня поднимаете меня на смех.
— Это все-таки лучше, чем если бы вас подняли на смех
Тафт или Уилки.
48
— Одно другого стоит, — кисло протянул Гопкинс. — Но
в заключение я вам все-таки скажу, что сколько бы вы ни
занимались вашей филантропией, вы не спасете от катастро-
фы ни Америку, ни тем более человечество. — Гопкинс по-
думал и очень сосредоточенно продолжал: — Я настаиваю:
перспектива должна быть! — Он убеждающе потряс в воздухе
кулаком. — Поймите же, патрон, она должна быть тем луч-
шей, чем меньше людей будет на земле. Ведь чем скорее
они размножаются, тем больше возникает противоречий,
тем сгущеннее атмосфера, тем страшнее смотреть в бу-
дущее.
— Вы пессимист, Гарри...
— Ничуть! Мне просто хочется думать логически: а к че-
му же мы придем, когда их будет вдвое, втрое больше? Это
же чорт знает что!.. Кошмар какой-то!..
Рузвельт остановил его движением руки.
— Вы недурной делец, во всяком случае, с моей точки
зрения,— прибавил он с улыбкой, — но ни к чорту не годный
философ, Гарри... — Он пристально посмотрел в глаза собе-
седнику. — Говорите прямо: вам хочется уничтожить поло-
вину человечества?..
5
Рузвельт был человеком, не способным положить на стол
даже локти. Он был из тех, кто в нормальных условиях из-
бегал говорить неприятности. Во всех случаях и при любых
обстоятельствах он стремился приобретать политических
друзей, а не врагов. Вместе с тем он понимал, что в сноше-
ниях с противниками, будь то внутри Штатов или за их пре-
делами,— особенно, если эти противники более слабы,—
нужно разговаривать подчас просто грубо. Поэтому Рузвельту
нужен был кто-нибудь, кто мог за него класть на стол ноги
на всяких совещаниях внутри Америки и на международ-
ных конференциях и говорить с послами языком рынка. Та-
ким человеком и был Гарри Гопкинс.
Гопкинс понимал: вопрос, только что заданный ему Руз-
вельтом, не риторический прием. Но Гарри достаточно хорошо
изучил президента, чтобы знать, что в разговоре с ним дале-
ко не всегда следует называть вещи своими именами. Нужно
предоставить ему , возможность обратиться к избирателям
с высокочеловечными декларациями, обещать мир всему
миру, обещать людям счастливое будущее. А когда дойдет
до дела, он, Гопкинс, найдет людей, руками которых можно
делать любую грязную работу. (
' 4. ЗаЛэьорщики.
49
Не всегда можно было прочесть мнение президента
в его взгляде. Сейчас, например, Гопкинс не мог понять,
действительно ли Рузвельт осудил его, или это опять
только манера всегда оставаться в глазах людей чисто-
плотным.
«Вам хочется уничтожить половину человечества?..»
Что ему ответить?..
Гопкинс негромко произнес:
— Я этого не сказал, но...
— Но подумали! А мне не хочется, чтобы мой лучший
друг строил из себя какого-то каннибала, считающего, что
только война может нам помочь выйти из тупика.
— Значит, тупик вы все-таки признаете!—торжествующе
воскликнул Гопкинс; поймавший Рузвельта на слове, кото-
рое у того еще ни разу до сих пор не вырывалось. Но пре-
зидент мгновенно отпарировал:
— Не тот термин, — сказал он, — я имел в виду полити-
ческий кризис и только...
— Ну, так попробуйте вытащить мир из этого «кризи-
са». избежав войны. Буду рад выслушать хорошую лекцию по
этому поводу.
— К сожалению, Гарри, — и лицо Рузвельта сделалось
задумчивым, — я теперь все чаще обращаюсь к русской ли-
тературе, когда мне приходится разбираться в сложностях,
до которых докатилось человечество. На этот раз я передам
вам мысль одного русского публициста, с которым сам по-
знакомился недавно. Но тем свежее у меня в памяти его
мысль: некий джентльмен сомневается в дальнейшей судьбе
цивилизации только потому, что животный страх за собствен-
ные преимущества, присвоенные за счет других людей, он
переносит на общество в целом. Он думает: «Так каке прогрес-
сом общества будут уменьшаться мои сословные преимуще-
ства, обществу в целом будет хуже. А когда меня вовсе ли-
шат привилегий, общество окажется на грани гибели...» —
Рузвельт вопросительно посмотрел на Гопкинса.-^-Вы поня-
ли, Гарри?.. Не кажется ли мне, что, когда меня лишат Гайд-
парка, человечество останется без крова?..
— Я далек от таких аберраций, — с цинической откро-
венностью проговорил Гопкинс. — Меня беспокоит судьба
этого поезда, — он выразительно обвел вокруг себя рукою, —
а вовсе не то, что находится там, — и он с презрением ткнул
пальцем в окно вагона на видневшиеся за толстым стеклом
домики фермеров.
— Тогда, мой друг, — с ласковой наставительностью про-
говорил Рузвельт, — вы должны прежде всего выкинуть из
головы глупости, которые в ней сидят. Мальтус не подходит.
50
Массам людей он гадок. Это не философия, а грубый обман.
На него нельзя поддеть человечество. Только трусы, поте-
рявшие голову, могут полагаться на подобные средства
борьбы с разумными требованиями простого человека. За-
помните, Гарри: животный страх перед массой не делает ду-
раков умными — они остаются дураками. Пойдемте своей
дорогой. Если мы не сумеем завоевать любовь американ-
цев— конец! — Он погрозил Гопкинсу пальцем. — Запомни-
те, Гарри: сознательный г.нев масс — это революция. — С эти-
ми словами он отвернулся было к окошку, но тут же снова
подался всем корпусом к Гопкинсу. — Этого вы не записывай-
те в своем дневнике... А теперь, что вы там мне приготови-
ли? — И протянул руку к папке, которую держал Гопкинс.
Гопкинс молча подал лист, лежавший первым.
«24 марта 1939
Американский посол в Лондоне
Кэннеди
Государственному секретарю США
Хэллу
Лорд Галифакс считает, что Польша имеет большую цен-
ность для западных держав, чем Россия. По его сведениям,
русская авиация весьма слаба, устарела, оснащена самоле-
тами малого радиуса действия; армия невелика, ее промыш-
ленная база не готова...»
По мере того как Рузвельт читал, все более глубокая мор-
щина прорезала его лоб. Закончив чтение, он еще несколько
мгновений держал бумагу в руке.
Словно нехотя вернул ее Гопкинсу.
— Что говорит Хэлл?
— Будто Галифакс высказался в пользу того, чтобы про-
вести перед Германией черту и заявить: «Если Гитлер пе-
рейдет эту черту — война».
— Пусть заявляет... — неопределейно ответил Рузвельт,
не поворачивая головы. И помолчав: — Уж не хочет ли Га-
лифакс, чтобы мы присоединились к этому заявлению?
Гопкинс пожал плечами.
— Я их понимаю, — задумчиво проговорил президент. —<
Чемберлену и Даладье есть из-за чего рвать на себе волосы:
Чехословакия — в брюхе Гитлера, а он пока и не думает дви-
гаться дальше на восток...
— На Россию?
— Я сказал: на восток, — с ударением повторил Руз-
вельт и после минутной задумчивости продолжал: — Вот ко-
4*
51
гда я много дал бы, чтобы с точностью знать: действительно
ли так слаба Россия, или это обычный просчет англичан?
— Не всегда же они ошибаются.
— Это становится их традицией. Вспомните, как в три-
дцать седьмом их пресса из кожи вон лезла, чтобы доказать
слабость Китая, его неспособность сопротивляться нападению
японцев.
— Это понятно. Англичанам чертовски хотелось толкнуть
джапов в Китай назло нам.
— Но вспомните, что они пророчили: капитуляцию Ки-
тая через два месяца. А что вышло?.. Джапы увязли тахМ
так, что не могут вытащить ноги. Не получится ли того же
с Германией?..
— Мы могли бы помочь ей так же, как помогали Япо-
нии, — ответил Гопкинс, но Рузвельт резко оборвал его:
— Я не хочу слушать такие разговоры, Гарри! Слышите,
не хочу!
— Так или иначе, Хэлл готов поддержать стратегию ан-
гличан и французов.
Рузвельт ничего не ответил. Гопкинс продолжал:
— Их идея заключается в том, чтобы поместить Россию...
вне запретной черты Галифакса.
Рузвельт снова ничего не ответил.
Гопкинс знал эту манеру президента: делать вид, будто
не слышит того, по поводу чего не хочет высказывать свое
мнение. Поэтому Гопкинс договорил:
— Они полагают, что при таких условиях Гитлер нападет
на Советский Союз.
Рузвельт действительно не хотел отвечать. Ему нечего
было ответить. Ведь именно этот вопрос он поставил перед
собою не дальше получаса назад, читая послание Вильсона.
Вот судьба: ответ потребовался гораздо быстрее, чем он
предполагал. И вовсе не в теоретическом плане. От того, что
он скажет Хэллу, зависело, быть может, куда и когда дви-
нется Гитлер...
Близкие к Рузвельту люди знали, что, называя сам себя
якобы в шутку величайшим притворщиком среди всех пре-
зидентов Штатов, он говорил сущую правду, стараясь скрыть
ее от людей.
Он как-то сказал: «Если хотите, чтобы люди не знали
ваших истинных намерений, откровенно скажите, что соби-
раетесь сделать. Они тут же начнут ломать себе голову над
совершенно противоположными предположениями». Однако
сам Рузвельт ни разу не последовал этому правилу, и тем
не менее никто и никогда не знал того, что он думает.
Умение дурачить людей доставляло ему величайшее удо-
52
вольствие. Будучи слишком крупным человеком, чтобы ему
могли льстить мелочи, он тем не менее непрочь был похва-
статься своей способностью очаровать кого угодно. И действи-
тельно, искусство притворства вместе с огромным личным
обаянием давало ему возможность располагать в свою пользу
людей самого различного общественного положения,-возраста,
характера. В личном общении он был настоящим колдуном.
Он любил общаться с коронованными особами, в душе
считая себя некоронованным монархом. Особенно нравилась
ему традиция обмена подарками при подобных встречах.
Если представлялась такая возможность, он никогда ее не
упускал. Для него не имело никакого значения, доводилось
ли ему когда-либо прежде встречать этого высокопоставлен-
ного гостя. При первой же встрече он радостно улыбался со
своего кресла приближающемуся гостю и, приветствуя широ-
ким жестом, полным дружеской простоты, восклицал с непод-
дельной искренностью:
— Как поживаете, мой старый друг?
Ради такого момента он научился произносить эту фразу
на десятках языков, хотя бы и не знал на них больше ни
единого слова.
По его собственному признанию, не было ничего проще,
чем поддерживать разговор с этими людьми, с которыми у не-
го никогда не было и не будет ничего общег(5.
«У меня своя система,— говорил Рузвельт.— После того
как приехавший с визитом президент или иной правитель по-
знакомится с членами нашего кабинета, мы вместе отправля-
емся наверх и я предоставляю ему возможность освежиться
в его комнате до обеда. Затем перед обедом мы с ним встре-
чаемся, чтобы немного выпить. Я угощаю его двумя-тремя
своими «Мартини». Ему я смешиваю четыре части джина
с одной частью вермута, а себе четыре части вермута с одной
частью джина. Эта индейская хитрость всегда удается потому,
что гость слышит, как я считаю «четыре» и «одна». Ему и
в голову не приходит смотреть, из каких бутылок я наливаю.
А уж я-то знаю бутылки на ощупь, могу брать их не глядя.
После такой подготовки мы идем обедать. Во время
обеда произносятся обычные тосты и ведутся скучные
чопорные разговоры. Тут не* всегда спасает даже любезность
миссис Рузвельт, хотя я частенько бываю ей благодарен
за умение занять президента или короля беседой о вещах,
в которых ничего не понимаю сам. После обеда мы отправля-
емся в мой кабинет. Там заготовлен стаканчик шотланд-
ского виски для гостя. Его к тому времени уже одолевает
сонливость. Виски доделывает свое дело: гость клюет но-
сом, слушая мои последние любезности, и в блаженном
53
настроении отправляется спать, стараясь запомнить, что мы
с ним назначили свидание на следующее утро часов на де-
сять. Когда он является утром, у меня в кабинете все имеет
такой вид, будто я собираюсь провести целый день в теп-
лой дружеской беседе. Он располагается поудобней, берег
сигару. Но едва мы успеваем поболтать р всяких «предва-
рительных» пустяках минут пять, как в дверь просовывается
голова папаши Уотсона и говорит, что он, как мой личный
советник по военным делам, хотел бы сказать несколько
слов с глазу на глаз, прежде чем началось назначенное со-
вещание.
— Какое совещание, Эд? — спрашиваю я, словно бы удив-
ленный.
— Вы же сами назначили, сэр... Оно и так уже задержи-
вается,—отвечает он, опустив глаза.
Тут я делаю вид, будто вспомнил, хлопаю себя по лбу и
говорю сановному гостю:
— О мой старый друг, мне очень жаль. Я надеялся про-
вести с вами все утро, но они не дают мне покоя.
Гость переходит в руки государственного секретаря для
дальнейшей обработки...»
При этом можно было с уверенностью сказать, что гость
уходил очарованный хозяином... Президент действительно
был великим мастером притворства.
Почти невзначай, словно она не имела никакого отношения
к делу, прозвучала его просьба, обращенная к Гопкинсу:
— Дайте-ка мне вон тот бювар, Гарри. Это мои предвы-
борные выступления. Я хочу тут кое-что просмотреть перед
встречей с фермерами Улиссвилля.
Поняв, что президент хочет остаться один, Гопкинс по-
вернулся к выходу, но Рузвельт остановил его:
— Дуглас отдохнул?
— Макарчер не из тех, кого утомляют перелеты. Он дав-
но сидит у меня в ожидании вашего вызова.
— Пусть заглянет, когда поезд отойдет от Улиссвилля.
Да и сами заходите — послушаем, что творится на Филиппи-
нах. Теперь это имеет не последнее значение, а будет иметь
еще вдесятеро большее.
— Вы знаете мое отношение к этому делу, патрон.
— Знаю, дружище, но вы должны понять: именно обе-
щанная филиппинцам независимость...
Гопкинс быстро и решительно перебил:
— На этот раз нам, видимо, придется выполнить обе-
щание.
— Через семь лет, Гарри.—И Рузвельт многозначи-
тельно повторил: — Только через семь лет!
54
— Если это не покажется вам парадоксом, то я бы
сказал: именно это меня и пугает — слишком большой
срок.
Рузвельт покачал головой.
— Едва ли достаточный для того, чтобы бедняги научи-
лись управлять своими островами.
— И более чем достаточный для того, чтобы Макарчер
успел забыть о том, что он американский генерал.
— Дуглас не из тех, кто способен это забыть. И кроме
того, у него будет достаточно забот на десять лет вперед
и после того, как «его» республика получит от нас независи-
мость. Составленный десятилетний план укрепления обороны
Филиппин поглотит его с головой.
Гопкинс недоверчиво фыркнул:
— Меня поражает, патрон: вы, такой реальный в делах,
становитесь совершенным фантазером, стоит вам послушать
Макарчера.
— Своею ненасытной жаждой конкистадора новейшей
формации он мог бы заразить даже и вас.
— Сомневаюсь... Начнем с того, что меня нельзя убедить,
будто Япония предоставит нам этот десятилетний срок для
укрепления Филиппин.
— Тем хуже для Японии, Гарри, могу вас уверить,— не
терпящим возражений тоном произнес Рузвельт.
Но Гопкинс в сомнении покачал головой:
— И все-таки... Я опасаюсь...
— Пока я президент...
— Я ничего и никого не боюсь, пока вы тут,— Гопкинс
ударил по спинке кресла, в котором сидел Рузвельт, и по-
вторил: — Пока тут сидите вы.
Веселые искры забегали в глазах Рузвельта. Поймав
руку Гопкинса, он сжал ее так крепко, что тот поморщился.
— То же могу сказать и я: что может быть мне страшно,
пока тут,— Рузвельт шутливо, подражая Гопкинсу, ударил
по подлокотнику своего кресла,— стоите вы, Гарри! А что ка-
сается Дугласа — вы просто недостаточно хорошо его знаете.
— Кто-То говорил мне об усмирении.
— Перестаньте перетряхивать это грязное белье! —
И Рузвельт с гримасой отвращения замахал обеими рука-
ми.— Короче говоря, я не боюсь, что Макарчер променяет
президента Рузвельта на президента Квесона.
— Но может променять его на президента Макарчера.
— Если бы он и был способен на такую идиотскую по-
пытку, она не привела бы его никуда, кроме осины. Его лин-
чевали бы филиппинцы. Не думаю, чтобы им пришелся по
вкусу президент-янки. Нет, Гарри, я этогоне думаю...—
55
И задумчиво продолжал: — За Мака я спокоен: он никогда
не изменит Штатам. Он прежде всего американец. Настолько
американец, что я буду удивлен, если он когда-нибудь не вы-
ставит свою кандидатуру на пост президента этой страны. Так
должно случиться, Гарри, должно!.. Мак сатанински честолю-
бив. Когда для США наступит пора открытых военных
захватов, а она должна наступить, Маку будет недоставать
права распоряжаться вооруженными силами. Всеми силами
Америки. Он не из тех, кто любит слушать чужие приказы.
Хотя до поры до времени и исполняет их лучше других. Но
рано или поздно он потребует права распоряжаться всем.
А для этого ему придется добиваться президентства. И мне
кажется, он будет его добиваться... Рано или поздно...
Гопкинс исподлобья следил за президентом. Он не мог
понять, действительно ли Рузвельт не знает, что Макарчер
уже не раз вел секретные переговоры с главарями республи-
канцев о шансах, какие он мог бы иметь на выборах прези-
дента. Его кандидатура устраивала некоторые круги полити-
ков. Он мог рассчитывать на помощь выборной машины
республиканцев, но отсутствие полной уверенности в победе
над Рузвельтом заставляло его всякий раз снимать свою кан-
дидатуру с обсуждения. Он боялся Рузвельта...
«Неужели президент об этом не знает?» — мелькало в уме
Гопкинса, и он испытующе вглядывался в черты собеседни-
ка, хотя знал, что если Рузвельт что-нибудь хочет скрыть, то
отгадать это почти невозможно.
— По нашим законам, военный...— начал было Гопкинс,
но Рузвельт понимающе кивнул, прежде чем была окончена
фраза: разумеется, он знал американские законы не хуже
своего советника и >знал, что военный не может быть прези-
дентом Штатов.
— Обход найдется...— сказал Рузвельт.— Никто не станет
раздражать народ таким нарушением конституции...— Он
усмехнулся: — Народ, как дитя, склонен цепляться за внеш-
ние признаки своей свободы... Дуглас сменит мундир на пид-
жак... А тогда никто не станет возражать против того, что он
окажется главнокомандующим... Однако, дружище, все это
не раньше, чем я умру. Не раньше!— произнес он очень ре-
шительно.
— Надеюсь, мы во-время узнаем о намерениях Мака.
— Эйзенхаммер не прозевает...
Гопкинс сощурил глаза, чтобы не выдать себя: так
вот кто поставлен присматривать за Макарчером!..
Так, так!..
— Да, пока Эйзенхаммер в Маниле. Но не будете же вы
держать его там вечно?!
56
— А почему бы и нет? Если Мак останется там, ему все-
гда будет нужен советник,— уклончиво ответил Рузвельт.
— Этот полковник стоит лучшей участи.
- Чем оборона Филиппин?— Рузвельт покачал голо-
вой.- - Я не знаю более важной задачи на Тихом океане...
Но, разумеется, Дуайт Эйзенхаммер свою дорогу найдет. Он
еще упорней Мака.— Тут Рузвельт загадочно усмехнул-
ся.— Не стану ручаться, что когда-нибудь не произойдет
хорошей драки между этими двумя кандидатами на квар-
тиру в Белом доме.
— Полагаете, что Мак «открыл» Айка на свою беду?
— ...Ну, кто кому на беду — неизвестно. Но борьба между
ними возможна.
— Поэтому вы и держите их вместе? — с иронией спросил*
Гопкинс, но Рузвельт сделал вид, будто не заметил этого за-
мечания, и продолжал:
— ...И будет очень хорошо для Штатов, если все же этого
не произойдет.
Гопкинс смотрел непонимающе.
— Я не хотел бы быть американцем, когда в это кресло
усядется военный,— пояснил Рузвельт.— Нет, не хотел бы’...
Президент из генералов!.. Это было бы равносильно тому,,
чтобы отдать государственный департамент во власть питомца
У эст-Пойнта... Они отличные ребята, но я не доверил бы им
корабль Америки. Если это, не дай господи, случится, они
разобьют его, пытаясь таранить противника, Которого можно-
расстрелять с большого расстояния, на широком обходном
маневре или просто заманить на минное поле...
— Вы... имеете в виду Россию?..— негромко спросил Гоп-
кинс.
По мере того, как Рузвельт говорил, тон его из шутливого
делался все более серьезным и с лица сбегали следы обычной
приветливости. Но при этих словах Гопкинса он вдруг умолк.
Он согнал с лица выражение озабоченности и опять, будто-
не слышал вопроса Гопкинса, прежним, непринужденным то-
ном сказал:
— Кстати, Гарри, когда увидите нашего «фельдмаршала»,,
скажите ему, чтобы не показывался в окнах вагона. Пусть не
ходит и в вагон-ресторан. Я не хочу, чтобы об его присут-
ствии пронюхала пресса. А в; ресторане, говорят, всегда пол-
но вампиров.
— Где же еще корреспондентам и ловить новости, если
вы уже второй день не собираете пресс-конференции!
— Они мне надоели, Гарри, эти лжецы.
— Не все же они лгут.
— Может быть, все.— Рузвельт неожиданно рассмеял-
ся.— У них, конечно, ’будет один случай, когда каждому
57
придется сказать правду. Хотя, впрочем, они умудряются на-
врать с три короба даже тогда...— И новый приступ смеха
заставил его на минуту прервать речь.— Недавно я спросил
их: что я должен был бы сделать, чтобы доставить всей их
шайке наилучший материал для газетного бума?
— И что же? — нехотя спросил Гопкинс.
— .Кто-то из заднего ряда крикнул: «Попасть в крушение
поезда или умереть».— И тут же деликатно добавил: «Ми-
стер президент».
На этот раз Гопкинс постарался пропустить услышанное
мимо ушей, так как при всем своем искусстве собеседника не
знал, как реагировать.
— Боюсь, что они почуяли что-то насчет Макарчера,—
сказал он.— Хорошо бы собрать их на конференцию.
— Подождут!.. А впрочем... Пускай Стив зайдет ко мне.
Я дам ему инструкции, и он сможет сам поговорить со стер-
вятниками.
При этих словах Рузвельт жестом отпустил Гопкинса
и принялся перелистывать вшитые в бювар бумаги. Отыскав
стенограмму своего недавнего заявления, сделанного журна-
листам в Гайд-парке, он остановился на словах:
«...Заявление о включении США в англо-французский
фронт против Гитлера представляет собою на сто процентов
ложное измышление хроникеров...»
Да, именно это было им сказано. Что же это такое —
дань предвыборной агитации или искрённее заявление созда-
теля первой в истории Штатов настоящей двупартийной
политики?
Двупартийная политика!
Даже наедине с самим собою Рузвельт не стал бы назы-
вать вещи своими именами, хотя и он, как и всякий мало-
мальски ориентированный в американской политической жиз-
ни человек, отлично понимал, как мало эти две организации
имеют общего с обычным понятием политической партии.
Двумя чудовищами, под знаком смертельной борьбы кото-
рых проходила вся политическая и экономическая жизнь
Америки, были банковско-промышленная группа Мор-
гана, с одной стороны, и нефтесырьевая группа Рок-
феллера — с другой. Сочетание политики этих монополи-
стических гигантов, и следовало бы, собственно говоря, име-
новать двупартийной политикой. До Франклина Рузвельта
такое сочетание плохо удавалось американским президен-
там. Ставленники группы Моргана падали жертвами интриг
мощного выборного аппарата рокфеллеровских «политических
боссов». Ставленников Рокфеллера нокаутировал аппарат
Моргана. Для народа это носило название борьбы демократов
с республиканцами. Но ни один американец с конца девятна-
58
дцатого столетия уже не мог дать ясного ответа на вопрос,
чем отличаются республиканцы от демократов. Зато всякий
отчетливо знал, что между ними общего: та и другая «пар-
тия» была орудием политики решающих монополистических
групп...
Рузвельт знал, что его заявление журналистам произвело
сенсацию далеко за пределами Америки. Через некоторое
время государственный департамент дал знать в Европу,
что в случае конфликта из-за Чехословакии Франция не
должна рассчитывать ни на поставки американских воен’
ных материалов, ни на кредиты из США. И в прямой связи
с его заявлением находилось то, что было провозглашено
в комиссии сената по иностранным делам: «Сенат США не
поставит на голосование никакого договора, никакой резолю-
ции, никаких мер, определяющих вступление США в войну
за границей, так же, как никаких соглашений, никаких со-
вместных действий с любым ‘иностранным правительством, ко-
торые имели бы целью войну за границей». А это тоже
имело большой резонанс в Европе.
Больше того! С санкции президента, в угоду изоляциони-
стам, которых накануне выборной кампании нужно было
умилостивить, Хэлл сообщил Франции, что если разразится
война в Европе, французы не получат от Америки больше
ни одного самолета, даже из числа уже заказанных фран-
цузским правительством и даже из тех, что уже готовы для
него.
Да, именно так обстояло дело с Чехословакией!
А как будет с Польшей?
Если Гитлер действительно проглотит и Польшу, то не-
ужели он, Рузвельт, и на этот раз получит послание, подоб-
ное тому, которое прислал после Мюнхена английский
король? С торжественностью, на которую способны одни ан-
глийские дипломаты, посол Великобритании вручил ему то-
гда это письмо. Рузвельт помнит его почти дословно — так
оно было неожиданно и так не соответствовало политическо-
му моменту:
«Считаю обязанностью сказать вам, как я приветствую
ваше вмешательство в последний кризис.
Г е о р г».
Последний кризис!..
По лицу Рузвельта пробежала горькая усмешка: поистине
глупость йе мешает им совершать подлости, а подлость —
быть дураками!
Он захлопнул бювар и отбросил в сторону: политика!
59
За окном промелькнули первые фермы окрестностей Улисс-
вилля. Влево, на холме, прямо против просеки, сбегавшей
к его подошве, среди могучих сосен, был виден белый дом
с колоннами. Большой красивый дом старинной усадьбы. Если
бы Рузвельт не был в салоне один, он непременно рассказал
бы интересную историю о том, как в этом доме, наследствен-
ном гнезде таких же американских аристократов-первопри-
шельцев, какими были Рузвельты, генерал Улисс Грант под-
писал приказ о большом наступлении на южан во время
гражданской войны 1861 —1865 годов. Наступление шло
вдоль той вон долины. Теперь там виднеются лишь про-
заические оцинкованные крыши станционных построек Улисс-
вилля.
Рузвельт мог бы рассказывать долго. Он помнил такие
подробности, словно сам присутствовал при подписании этого
приказа среди офицеров-северян или, может быть, в каче-
стве близкого друга хозяина дома.
Он и вправду представлял себе все это очень ясно. Так
может представлять себе события только человек, влюблен-
ный в историю своей страны. Если говорить откровенно, ему
нередко досаждала мысль о том, что у его родины нет боль-
шого прошлого. История Штатов еще слишком коротка,
чтобы называться «историей» в буквальном смысле этого
слова. Самое захудалое из бесчисленных немецких княжеств
начинает свои летописи на несколько столетий раньше, чем
на свет появилось государство Соединенных Штатов Аме-
рики.
Но чем меньше прошлого было» у Штатов, тем больше
хотелось Рузвельту, чтобы оно было значительным. А уж
если нельзя было преклоняться перед величием прошлого
Штатов, то Рузвельт жил мечтою о будущем расширении
их могущества далеко за пределы, ограничивавшие горизон-
ты таких людей, как Грант и Линкольн. Если бы только они
могли себе тогда представить всю силу, которую таит доктрина
Монро! Если бы только кто-нибудь знал, как он, Франклин
Рузвельт, благодарен этому вирджинскому эсквайру! Мысль
Джеймса Монро в хороших руках может стать орудием
перестройки всей политики Штатов. Быть может, даже пере-
стройка мира пойдет под новым, еще не всеми угадывае-
мым, но неизбежным, как судьба, водительством Америки.
Нужно добиться от каждого американца, кто бы он ни был —
простой фермер или сенатор, нового понимания принципов
внешней политики Штатов. Нельзя вести старую политику,
достигнув нынешней мощи Соединенных Штатов. Нужно
осторожно, но уверенно поставить на повестку Дня вопрос
с том, что Британская империя одряхлела и изжила себя.
В ее выродившемся организме уже нет сил, необходимых
60
для сдерживания центробежного стремления составных
частей. Тем более нет у нее возможностей создать центро-
стремительные силы, необходимые для' превращения этого
рыхлого кома в монолит. А не создав его, не пройдешь
сквозь приближающиеся бури. В Европе поднимается фа-
шистская Германия. Куда она устремится? Если трезво смот-
реть на вещи, то при всем отвращении к этому гитлеровско-
генеральскому гнезду нельзя иметь ничего против того, чтобы
немцы дали хорошего тумака Джону Булю. Это было бы
на пользу Америке., Никогда не будет поздно бросить спа-
сательный круг англичанам. За этот круг они заплатят
хорошими кусками своей империи. Но захочет ли усилив-
шаяся Германия разговаривать с Америкой, как равный
с равным? Не страшно ли ее усиление для самой Америки?
Да, всякий дрессировщик знает, что зверь становится опасен
с того дня, как ему дадут отведать теплой крови. Тогда
он может броситься и на хозяина. Значит?.. Значит, нужно
вести дела так, чтобы нацистский тигр всегда смотрел
в руки укротителя. Перед зверем всегда должен быть выбор:
кусок мяса или факел в морду!.. Такое положение можно
сбалансировать. Разумеется, здесь есть свои’ трудности.
Взять хотя бы проклятых джапов! Тройственный союз Гер-
мания—Япония—Италия в Штатах все еще. легкомысленно
принимают лишь за объединение противников Коминтерна.
А это опасная комбинация, если дать ей волю. Рузвельт
готов поставить сто против одного, что до этой «оси» доду-
мались не в Берлине. Тут пахнет азиатскими мозгами. А мо-
жет быть, плесенью Темзы?..
Тут мысль Рузвельта обратилась к России.
Россия! Опыт России — самый опасный из всего, что
когда-либо противостояло капитализму. Это уже не идея, не
философские постулаты кабинетных социалистов. Это осязае-
мая реальность нового мира.
Что можно было этому противопоставить? Только стреми-
тельное развитие самых далеко идущих обещаний рузвельтов-
ского Нового курса. Но все это уже всем надоело. Новый
курс — это опять-таки барыш для Моргана и Рокфеллера.
Хорошо, что простой американец еще на что-то рассчитывает,
•он готов голосовать за Рузвельта и в третий раз, потому что
ненавидит политиков-гангстеров и возлагает надежды на
зачинателя Нового курса...
Ничего дурного не было в том, что демагоги-противники
подняли крик, будто Рузвельт ведет Америку к социализму.
Ничего дурного не было бы в том, если бы массы поняли
это буквально. Нельзя недооценивать очарования слова
«социализм» для простого народа. Но очень печально, что
даже в Вашингтоне нашлись глупцы, принявшие политические
61
маневры президента за измену классу, который господь бог
поставил во главе угла американского дома. Глупцы! Он
же старается для спасения их всех от пропасти, к которой
они несутся неудержимо галопом, своей ненасытной жадно-
стью разжигая в массах ненависть к существующему порядку
вещей... ,
Рузвельту кажется, что ему удалось бы без больших по-
терь справиться со всем, что противостоит его классу. Не
страшны Германия и Англия, пожалуй, даже Япония... С нею
можно будет временно сладить, пока не будет покончено
с остальными, или, наоборот, покончить с нею первой руками
остальных. Если посол Грю не совершенный дурак и будет
выполнять инструкции Вашингтона, Япония не бросится
на Штаты.
Вероятно, Хэлл достаточно ясно инструктировал Грю: США
рекомендуют японцам получить все, что они хотят и могут
взять, повернув свою экспансию на северо-запад. США
не станут защищать там ничего, за что империя Ямато
сочла бы нужным сражаться. Пусть она ограничится в Ки-
тае тем, что приобрела. Пусть оставит в покое остальное
и обратит свое воинственное внимание туда, где естественные
Ресурсы дадут ей ничуть не меньше, чем в Китае. Правда,
рю ни разу не услышал из Вашингтона слова «Россия»,
но ведь на то он и дипломат, чтобы понимать написанное
между строк. А если он и не поймет — поймут сами японцы.
У них есть там кое-кто поумнее Грю...
«Россия!..»
Видит бог, он никогда не произносил этого вслух!..
Рузвельт вспомнил о проплывшем на вершине холма бе-
лом доме, о генерале Гранте... Вот о чем он поговорит с фер-
мерами Улиссвилля: величие родины, могущество Штатов!
В создании такого могущества должен принять участие каж-
дый американец, которому не может не быть дорога история
его родины.
Рузвельт любил выступать перед избирателями. В особен-
ности, когда был уверен в расположении аудитории. А у него
не было сомнений .в добром отношении фермеров.
Предстоящая встреча была приятна президенту. Но
с мыслью об Улиссвилле всплыло и воспоминание о том,
что именно там в его поезд должен сесть Джон Ванденгейм.
Рузвельт не любил этого грубого дельца, не признававшего
околичностей, когда дело шло о наживе.
Рузвельт охотно уклонился бы от свидания с Джоном,
если бы эта встреча не сулила возможности сгладить углы
в отношениях с рокфеллеровцами. Джон — это добрая поло-
вина Рокфеллера. Значит, нужно испить чашу, если господь
бог не сделает так, чтобы Ванденгейм опоздал к приходу
62
поезда. Что касается Рузвельта, то он, со своей стороны, сде-
лал все возможное, чтобы Джон опоздал: попасть в Улисс*
вилль к заданному часу было делом нелегким.
Рузвельт взглянул на часы и нажал кнопку звонка. '
— Приготовимся к митингу, Артур,— сказал он бесшумно
появившемуся в дверях камердинеру.
6
Взгляд Ванденгейма упал на ветку деревца, робко просу*
нувшуюся сквозь проволочную решетку станционной ограды,
Большие тусклоголубые глаза Джона, на белках которых год
от года появлялось все больше багровых прожилок, несколь-
ко мгновений недоуменно глядели на одинокую ветку. Можно
было подумать, будто ее появление здесь было чем-то приме»
чательным.
Джон подошел к ограде так медленно и настороженно,
что, казалось, даже каждый его шаг был выражений удив»
ления. Всякий,' кто хорошо знал Джона и наблюдал его в те-*
чение многих лет, как это делал Фостер Долл ас, с уверен»
ностью сказал бы, что, повидимому, в этой маленькой ветке
нашлось что-то, что подействовало на сознание Ванденгеймд
сильнее обычных явлений, в кругу которых он вращался.
Железо и нефть, акции и» шеры, контокоррент© и онколь,,
конкуренты и дочерние предприятия, старшие и младшие
партнеры, курсы, кризисы, демпинги — на малейшее измене-
ние в любом из этих понятий мозг Джона реагировал с чут-
костью тончайшего барометра. Он молниеносно высчитывал^
как самый совершенный арифмометр, сопоставлял, наносил
удары или санировал. Он давно уже перестал волноваться,
взвешивая шансы прибылей и убытков. Нюхом, выработан»
ным полувековой звериной борьбой с себе подобными, он
определял завтрашнюю обстановку на бирже и, пользуясь
мощью своих финансовых резервов, пытался изменить ее
в свою пользу.
Волчий инстинкт потомственного разбойника Джон прини»
мал за способность к расчету. Джон счел бы сумасшедшим
того, кто попытался бы открыть ему глаза на истину и ска-
зать, что все происходящее в его жизни в действительности
является не чем иным, как погоней за добычей.
Джон полагал, что эта деятельность направлена к упро*
чению на веки веков его господства на бирже, в промышлен*
ности, в банках; его права повелевать миллионами людей*
его права обращать их жизнь в существование, предназначен»
ное для расширения без конца и предела его финансово-
промышленной державы.
63
Собственно говоря, спорить тут не приходилось. Джон
действительно был распорядителем судьбы миллионов людей,
добывавших для него права и преимущества, людей, созда-
вавших для него положение короля банков и копей, желез-
ных дорог и стальной промышленности, повелителя прессы
Ну с чем тут было спорить? Какой американец не знал, что
законы американского образа жизни ограничивают волю
Джона не больше, чем парии ограничивают самодержавие
индийского набоба. Не стоило спорить и с тем, что Джон
Третий обладал личным богатством неизмеримо большим,
нежели национальное достояние иного государства.
Все это было именно так, как представлял себе сам Джон,
как представляли себе все волки его стаи.
Одно было совсем иначе, но это одно определяло сущ-
ность всего остального: самый факт подобного существова-
ния являлся отнюдь не плодом какого-то выдуманного сами-
ми ванденгеймами вечного божественного права, а лишь
последствием бесправия, созданного экономикой, постав-
ленной #а голову. Нынешнее состояние общественного строя,
солью которого мнили себя ванденгеймы, можно было бы
сравнить с огарком свечи. Ее пламя последними рывками
тянулось к дотолку. Чем сильнее оно вспыхивало, тем мень-
ше оставалось стеарина в свече, тем ближе был ее конец.
Вот-вот погаснет обугленный, отвратительно чадящий фи-
тиль — последнее воспоминание о некогда гордой, увитой
золотыми нитями свадебной свече капитализма.
Правда, сам Ванденгейм и другие подобные ему короли
нефти и железа, повелители банков и биржи, судорожно цеп-
лялись за прогнившие балки шатающегося здания. Они еще
пытались подпереть обваливающуюся крышу миллионами тре-
пещущих человеческих тел, приносимых в жертву богу ка-
питала в страданиях и ужасе истребительных войн. Но какое
влияние на ход жизни могли оказать эти их усилия? Разве
и до них жрецы Кали и Минотавра не нагромождали гека-
томбы тел в судорожном стремлении удержать власть над
остававшимися в живых?
Жертвы демпинга, тысячи банкротов, армии безрабог-
ных и полчища голодных фермерских детей, чьи отцы произ-
водили хлеб для того, чтобы потом его сжигали в топках
паровозов, чьи отцы снимали урожаи кофе, чтобы его топили
в океане, чьи отцы взращивали виноград, чтобы его скармли-
вали свиньям,— вот кто стоял по одну сторону водораздела
американской жизни. Банки и заводы ванденгеймов, их вил-
лы и яхты, любовницы и скаковые лошади, полиция и зако-
ны — по другую.
Но все эти противоречия не могли вызвать у Джона того
удивления, какое его взгляд выражал сейчас, когда Джон
64
медленно, будто в нерешительности, приближался к стан-
ционной решетке. Что удивительного могло быть в тонкой ве-
точке деревца, просунувшейся между ржавыми проволоками
ограды? Она наивно тянулась навстречу тяжело шагавшему
большому мужчине с красным лицом. Жидкие клочья седых
волос неряшливо торчали из-под шляпы Джена, большие
хрящеватые уши светились на солнце, как прозрачно-желтые
морские раковины.
Не каждую ли весну тянулась эта ветка к солнцу? Из го-
да в год все выше и выше карабкалась она от одной клетки
изгороди к другой, вопреки проволоке, преграждавшей ей
путь, вопреки ножницам садовника, отсекавшим новые по-
беги. Была ли эта ветка доказательством того, что законы
развития слепы и стремление этой ветки пробиться сквозь из-
городь не что иное, как простая случайность? Или, наоборот,
именно потому, что ножницы пресекали ее путь, . эта ветка
от года к году уходила все выше, тянулась туда, где ничто
не мешало ей развиваться? Она будет цвести, зеленеть
и превратится в большой крепкий сук, от которого пойдут
новые, молодые, такие же робкие сначала, как она сама,
побеги...
Впрочем, все это пустяки. Какое значение может иметь
эта глупая ветка? Чем она могла остановить на себе взгляд
Джона? Едва распустившимися нежнозеленьЛли листоч-
ками?.. Или, может быть, его привлекли вон те кончики ли-
стиков, едва-едва начинающие высовываться из лопнувших по-
чек? Чепуха! Разве в зимних садах его вилл не собрано все
самое ароматное и самое зеленое, что может дать раститель-
ность земного шара?.. Однако позвольте... когда же он по-
следний раз видел эту зелень?..
Джон сдвинул шляпу на затылок, словно ее прикоснове-
ние ко лбу мешало вспомнить не только, когда он видел
зелень, но даже когда он в последний раз заходил в ка-
кой-нибудь из своих зимних садов. Вот в чем разгадка! Эти
жалкие листики возбудили в нем интерес, потому что он от-
вык от зелени; уж бог весть сколько времени он вообще не
видел ничего, кроме стен своих кабинетов.
Джон шагнул к изгороди и потянул к себе ветвь, докры-
тую липкими листиками. В безотчетном желании уничтожить
раздражавшую его молодую зелень Джон охотно сгреб бы
своею большой пятерней все эти ветки. Но проволочная сет-
ка ограды мешала ему. Он сунул несколько (пальцев в ячей-
ку забора — ими невозможно было захватить ничего, кроме
той единственной ветки, что просунулась между проволоками.
Он несколько «мгновений смотрел на нее, его ноздри раз-
дувались, он старался втянуть в себя запах дерева, напоми-
навший что-то далекое.
А. Заговорщики.
65
Нет, он положительно не мог себе представить, что ему
напоминает этот удивительный запах листьев!
Джон оборвал один маленький нежный листочек, растер
его в пальцах и поднес их к носу; потом сделал то же самое
с надувшейся, готовой лопнуть почкой.
Можно было подумать, что острый, горьковатый запах
весны поразил его: вся его фигура в течение некоторого вре-
мени выражала полнейшее! недоумение. Затем он сгреб в ку-
лак всю ветку и рывком обломил ее у самой ограды. Пома-
хивая ею у лица, как курильщик сигарой, в задумчивости
зашагал по платформе.
Фостер Доллас, сидевший сгорбившись на станционной
скамейке, исподлобья следил за патроном. Сегодня все пред-
ставлялось ему нелепым. И то, что Джон, обычно такой со-
бранный, казался растерянным, и то, что они с Джоном топ-
тались тут, на этой маленькой станции. Точного времени
прибытия президентского поезда не мог указать ни один
железнодорожник. Все знали, что Рузвельт любил ездить
не спеша. Он имел обыкновение останавливаться, где ему
заблагорассудится, нарушая расписания, составленные адми-
нистрацией Белого дома и служебной охраны.
Вот уже час, как по всем расчетам поезд должен был по-
дойти к этой маленькой станции, а его не было еще даже на
перегоне.
И почему Рузвельт назначил свидание Ванденгейму имен-
но здесь, где не было не только приличной гостиницы, но
даже сколько-нибудь сносного бара? Улиссвилль! Откуда бе-
рутся такие названия на карте Штатов? И дто он был, этот
Улисс,— англичанин или француз, король или простой фер-
мер? Вся история давно смешалась в памяти Фостера в ка-
кое-то мутное месиво, не имевшее никакого отношения к жиз-
ни... Улисс? Ни один американец .не носил такого имени.
И вот на станции, посвященной памяти какого-то Улисса,
должен остановиться поезд президента Соединенных Штатов.
Зачем? Кто мог собраться тут для его встречи? Те несколько
сотен фермеров, что толпятся за оградой? И к чему негры
там, где президент собирается говорить с белыми?..
Нелепо, все нелепо...
Даже то, что Ванденгейм, всегда такой властный и нетер-
пеливый, сегодня без конца шагает пб платформе. Точно он
постовой полисмен, а не один из тех, что оплачивает избрание
президентов, не один из тех, от кого зависит, останется ли
Рузвельт через год президентом Штатов или обратится
в обыкновенного больного детским параличом богача, разво-
дящего скотчтерьеров или занимающегося филантропией на
своих Уорм-Спрингс.
66
Когда Ванденгейм поравнялся со скамейкой Долласа, тот
подвинулся, освобождая место. Но Ванденгейм встал перед
Долласом, широко расставив ноги и заложив руки за спину.
Там его пальцы продолжали нервно терзать остатки сорван-
ной ветки.
— Как вы думаете, Фосс, кому это нужно, чтобы мы с пе-
ленок до самой смерти непрестанно стремились что-то понять
в происходящем? Едва ли господь бог создал нас только для
того, чтобы мы ломали себе голову над всякой чепухой.
— О чем вы, Джон?
Доллас снова похлопал по доске скамьи, как бы желая
сказать: если уж философствовать, то сидя. Ванденгейм
грузно опустился на скамью.
— Я хочу знать,— сказал он,— стоит ли тратить хоть
один цент на то, чтобы философы изобретали все новые си-
стемы, одну глупее другой. Ведь если мы заранее уславли-
ваемся, что приемлемой будет только та философия, которая
исходит из положения незыблемости существующего порядка,
то за каким чортом тратить силы?
— Д как же вы заставите человечество поверить тому, что
именно так было, есть и будет?
— Что было, мало меня трогает. Что есть, то есть. Меня
не терзает и грядущее в веках — чорт с ними, с веками. Что
будет на моем веку,— вот единственное, о чем стоит думать!
— Я тоже не имею в виду то время, когда вместо нас зем-
лю заселят муравьи.
— Да, я где-то слышал об этом: человечество отыграло
свою партию. Оно должно уступить место разумным насеко-
мым. Они призваны освоить землю. Но на кой чорт муравьям
то, что я создал? Значит, глупость эти их насекомые!
— Муравьи — глупость, но не глупость мозги и души лю-
дей. В сей юдоли им необходимо утешение.
— Из вас вышел бы неплохой священник, Фосс.
— Бог даст, когда-нибудь, когда вам больше ничего не
будет от меня нужно...
— Пойдете в монастырь?
— В этом нет ничего смешного, Джон,— обиженно про-
говорил Доллас.— Я всегда был добрым католиком.
Тут раздались удары сигнального колокола, и чей-то звон-
кий голос прозвучал на всю платформу:
— Поезд президента!
7
Поезду президента оставалось уже немного пробежать до
Улиссвилля, когда Гопкинс, вернувшись в свое купе, застал
там Дугласа Макарчера, в недалеком прошлом генерала аме-
5*.
67
риканской армии, а ныне филиппинского фельдмаршала. Ма-
карчер был в штатском. Заутюженные концы брюк торчали
вверх, как форштевни утопающих кораблей. Яркий галстук
в полосах, делавших его похожим на американский флаг,
резко выделялся на белизне рубашки.
Макарчер был франтом. Недаром за ним утвердилась
кличка «армейского денди». Он отличался манерой держать-
ся вызывающе, говорить с подчиненными пренебрежительно,
со штатскими заносчиво, с начальниками и равными тоном та-
кой уверенности, что ни у кого нехватало решимости с ним
спорить.
По внешности ему нельзя было дать его пятидесяти девяти
лет. Энергичные черты сухого, видимо, хорошо массируемого
и всегда до глянца выбритого лица; горбатый с большими
нервными крыльями хрящеватый нос, хищно загнутый книзу;
большой рот с плотно сжатыми, не толстыми, но и не сухими
губами. Над узким высоким лбом виднелось несколько жидких
прядей седеющих волос, тщательно расчесанных так, чтобы
скрыть лысину. Такова была наружность этого филиппинского
фельдмаршала, тайно г прибывшего для доклада прези-
денту.
В руках Макарчера был журнал. Он листал его. Но делал
это совершенно машинально — его взгляд не отмечал даже
заголовков. Мысли генерала были далеко. Мысли досадные,
беспокойные, совсем не свойственные этому человеку — всегда
такому спокойному в силу гипертрофированной уверенности в
себе. Но на этот раз, перед свиданием с президентом, когда
Макарчер должен был доложить о положении на Тихом океа-
не, всегда бывшем предметом пристального внимания Рузвель-
та, у генерала остался один вопрос, не решенный даже для
самого себя. Дуглас Макарчер сидел в Маниле, чтобы следить
за всем, что делается в юго-западной части Тихого океана.
Пользуясь положением Филиппин «и прикрываясь мифом, будто
США не имеют своей военной разведки, используя также то,
что филиппинцы легко ассимилировались там, где американец
всегда оставался белой вороной,— в Китае, в Индонезии и, на-
конец, в Японии,— Макарчер наладил шпионаж. Лично руко-
водя разведкой, он был уверен, что она даст свои плоды в день,
когда совершится неизбежное: когда зарево войны загорится,
наконец, над водами Тихого океана.
Недавно агентура почти одновременно по японскому и
маньчжурскому каналам принесла Макарчеру из ряда вон вы-
ходящее известие. Оно было так удивительно, что пришлось
произвести двойную проверку, прежде чем признать его до-
стоверность. Оно говорило о том, что уже в течение несколь-
ких лет (не менее чем с 1936 года, а по непроверенным дан-
ным даже с 1934) в пункте, именуемом Пинфань, в двадцати
68
километрах от центра японской диверсионно-разведыватель-
ной деятельности в Маньчжурии — Харбина, функционирует
секретное учреждение под начальством врача-бактериолога
Исии Сиро. Там производится изучение техники и практики
бактериологической войны, изготовление средств такой войны
и испытание этих средств на живых объектах — людях и жи-
вотных. Пока в числе средств, испытываемых японцами, раз-
ведка установила носителя сапа, сибирской язвы, ящура и еще
какой-то болезни скота, а для людей — бактерии брюшного
тифа, дизентерии и блох, зараженных чумой. Судя по сведениям,
можно было предположить, что распространению чумы в ты-
лу противника японцы придают особое значение. Они поспеш-
но налаживают массовое изготовление блошиного «препарата».
Средством распространения инфекции чумы должны явиться
специальные фарфоровые авиационные бомбы. Брюшной тиф
и дизентерию понесут своим течением реки, идущие к врагу.
Заразить скот можно засылкой через границу больных экзем-
пляров животных.
Когда эти сведения подтвердились, Макарчер серьезно
задумался: что делать с открытием? Он слишком хорошо,
знал постановку дела в американском военном ведомстве:
стоит передать сообщение в Вашингтон, и через несколько не-
дель им будут владеть все разведки мира, обладающие сред-
ствами, чтобы перекупить секрет у чиновников Пентагона.
А было ли это в интересах Макарчера, в интересах дяди Сэма?..
Если взглянуть на вещи здрйво, то местоположение институ-
та Исии показывало, что бактериологическое нападение япон-
цев нацелено прежде всего на Китай и на Советский Союз.
Значит, разоблачение военно-бактериологических замыслов
японцев было бы сейчас равносильно усилению позиций
русских на их восточной границе. А Макарчер знал, что
американские политики предпочитают, чтобы тогда, когда
перед Красной Армией появятся танки Гитлера, восточная
граница Советов оказалась под непрерывной угрозой, а мо-
жет быть, и просто-напросто подвергалась бы нападению
японцев.
Но, с другой стороны, не была исключена угроза бакте-
риологического нападения японцев на Соединенные Штаты.
Где гарантия, что разведка Макарчера не прозевала сейчас
или не прозевает в будущем перенесения филиалов господи-
на Исии на острова Тихого океана с целью воздушной за-
броски этих прелестей в Штаты? А разве исключена возмож-
ность в одну неделю оборудовать любую авиаматку так, что
она сумеет при помощи своих самолетов превратить все по-
бережье Штатов в район повальной чумы или чего-нибудь
в этом роде?.. Вообще, при коварстве японцев, от них можно
ждать любой гадости.
69
Если смотреть на вещи с этой невеселой стороны, то едва
ли можно найти оправдание тому, чтобы утаивать открытие
от высшего командования американской армии...
Так выглядело дело с позиций, которые можно назвать
служебными. Но, кроме этих позиций, к размышлениям над
которыми его обязывали погоны генерала американской ар-
мии, хотя временно и снятые, у Макарчера быДа и другая
точка зрения. Она имела мало общего с его официальным
положением американского генерала и филиппинского фельд-
маршала. Источником этой частной точки зрения являлась
прочная личная связь Макарчера с деловыми кругами Шта-
тов, доставшаяся ему в наследство от покойной первой
жены — Луизы Кромвель, падчерицы миллионера Стотсбери.
Теперь, когда приподнялась завеса над страшной «тайной
Исии», генерал Макарчер не мог не подумать о том, какое
влияние ее разоблачение могло бы оказать на дела коммер-
санта Макарчера. Интересы) этого дельца являлись интереса-
ми компаний, в которые были вложены его средства. Было
совершенно естественно для такого человека, как Макарчер,
что, служа на Филиппинах, он много средств вложил в фи-
липпинские дела. А, в свою очередь, эти дела, как правило,
были наполовину японскими делами.
Если считать японо-американскую войну неизбежностью,
то, пожалуй, разумно было теперь же открыть «дело Исии».
Это нанесло бы удар военным приготовлениям японцев, спо-
собствовало бы оттяжке войны. У Макарчера было бы время
вытащить хвост из филиппинских дел. Но... была ли пред-
стоящая японо-американская война непременным условием
гибели его капиталов, вложенных в японские дела? Разве
война между генералом Макарчером и японскими генералами
означала бы войну между дельцом Макарчером и японскими
дельцами? Разве нельзя было бы и с японцами достичь такой
же договоренности, какой достигли некоторые американские
компании с немцами — о сохранении деловых связей на слу-
чай войны и о сбережении до послевоенных дней всех
прибылей, причитающихся обеим сторонам от сделок военно-
го времени? Японцы достаточно деловые люди. С ними можно
договориться. Обладание «тайной Исии» намного повысило
бы удельный вес Макарчера в сделках с ними. Пригрозив
им разоблачением этой тайны, можно было бы добиться сго-
ворчивости, о какой не может мечтать ни один другой амери-
канец...
Все это Макарчер многократно и тщательно обдумывал
еще у себя, в апартаментах пятого этажа отеля «Манила».
Оттуда открывается великолепная панорама на простор ма-
нильской бухты и на ее «Гибралтар» — укрепленный Корре-
хидор. Любуясь ими, Макарчер имел время сопоставить все
70
«за»^ и «против», сказать или не сказать, разоблачить или
скрыть?.. Или, быть может, только подождать, посмотреть,
что будет?..
Многие ли американцы держат в руках такие ключи, ка-
кие бог вложил ему: «тайна Исии» и пушки Коррехидора?..
«Тайна Исии» и капиталы Луизы Кромвель?..
Зачем размахивать такими ключами напоказ всем дур-
ням, когда можно подержать их пока в кармане?..
Вылетая из Манилы, Макарчер решил ничего не говорить
никому, пока «не побеседует с президентом. Рузвельт должен
сам решить этот вопрос. Но по мере того, как время от вре-
мени, под ровный гул моторов, к Макарчеру возвращалась
мысль об этом деле, уверенность в том, что президент примет
правильное решение, делалась все меньше. Что, если Рузвельт
возьмет да и использует это открытие для какого-нибудь
широкого политического жеста, хотя бы для утверждения
своей репутации сторонника мира? Нельзя ведь не считаться
с тем, что Штаты накануне президентских выборов. Рузвельту
придется бросить на чашу выборных весов очень многое. Не
так-то легко ему одержать верх над шайкой чересчур жад-
ных дельцов, которым Тридцать второй стоит поперек гор-
ла... И разумно лц с точки зрения Макарчера-политика давать
лишний козырь в руки .президента, связанного с Морганом,
когда сам генерал тесно связан деловыми нитями с Рокфел-
лером? Ведь Тихий океан и его острова — это прежде всего
нефть, недра... Быть может, правильнее будет сказать об этом
деле президенту после выборов?.. А если президентом бу-
дет тогда уже не Рузвельт?.. Ну, что же, все зависит от того,
кто займет его место. Быть может, создастся такая ситуация,
что Макарчеру придется и промолчать... А время?.. Кому дано
знать, когда и в каком направлении джапы нанесут свой
первый удар?..
Так на кого же работает время?.. Имеет ли Макарчер
право молчать?..
Положительно, ему осточертели эти японские блохи. Пусть
будет как будет. Сегодня он увидит президента и...
Макарчер ударил себя журналом по колену, потому что
пе мог сказать, что же последует за этим «и»: «он скажет
Рузвельту» или «он не скажет»?..
При появлении Гопкинса Макарчер отбросил журнал и
вопросительно посмотрел на вошедшего.
— Он скоро примет вас,— негромко проговорил Гопкинс
и с болезненной гримасой опустился в кресло.
Бывая у Рузвельта, Гопкинс всегда крепился, разыгры-
вал если не вполне здорового человека, то во всяком случае
не настолько больного, чтобы почти каждое движение до-
ставляло ему страдание. Но, оставаясь один или с людьми,
71
которых .не считал нужным стесняться, он переставал скры-
вать боли, непрестанно терзавшие его желудок.	/
По звонку Гопкинса вошел слуга, неся уже приготовлен-
ный резиновый мешок со льдом. Гопкинс откинулся на/спин-
ку кресла и закрыл глаза. После довольно долгого молчания
Гопкинс, не поднимая век, спросил:
— Слушайте, Мак... ведь это вы разогнали ветеранов
в Вашингтоне, и, я слышал, вам удалось купить их вожака,..
Кажется, его звали Уотерс?
— Это было несложно,— без смущения ответил Макар-
чер.— Они подыхали от голода. За возможность кормить
своих щенят этот Уотерс дал покончить с пресловутым похо-
дом ветеранов ценою некоторых потерь с их стороны.
— Ас вашей?
— Не помню.
— Трудно себе представить, чтобы вы, Мак, могли что-
нибудь забыть,— с недоверием сказал Гопкинс.— При вашей
слоновой памяти.
— Я могу наизусть повторить вам любую главу Цезаря
или свой доклад министерству, сделанный десять лет назад,
по расходовать память на чужие дела...— Макарчер прене-
брежительно пожал плечами.
— Разве дело с Уотерсом не было вашим делом?
— Финансовой стороной его ведала секретная служба.
Гопкинс лениво! поднял руку в протестующем жесте.
— Я имел в виду потери в людях.
— О, я думал, вас интересуют доллары!.. Нет, людей я не
потерял. Кажется, нескольким солдатам набили шишки кам-
нями — вот и вс!е^
— Кто навел вас тогда на мысль сговориться с их пред-
водителем? Ведь раньше вы никогда не занимались усмире-
нием голодных.
— Лично я — никогда. Но первыми звуками, какие я за-
помнил в моей жизни, были сигналы горна. Вы забыли: я ро-
дился в форте Литл-Рок. Лучший военно-политический
урок для меня заключался в том, что некий капитан
филиппинской армии повстанцев по имери Мануэль Квесон
отдал свою саблю не кому-либо иному, а моему отцу, генералу
Артуру Макарчеру. А теперь этот самый мистер Квесон — пре-
зидент Филиппин.	г
— Вы полагаете, что Уотерс тоже сделал карьеру, после
того как продал вам ветеранов?
— Чорт его знает! Возможно, что и он председательствует
в каком-нибудь профсоюзе, не знаю. Это меня не зани-
мает.
— Расскажите-ка, что творится у вас там, на островах? —
спросил Гопкинс с интересом, который на этот раз был непод-
72
дельным.— У каждого государства есть своя ахиллесова пя7
та, и стоит мне задуматься о Филиппинах, как начинает ка-
заться, что наша ахиллесова пята именно там, на этих
островах.
— У себя в Маниле я этого не ощущаю,— с уверенностью-
заявил Макарчер.
— Забыли, как происходило их присоединение к Шта-
там?
— Я внаю об этом не столько по учебнику истории, сколь-
ко по рассказам отца,— тоном, в котором звучало откровен-
ное презрение к официальной американской версии, произнес
Макарчер.
Это не смутило Гопкинса.
— Я говорю именно об этой — не канонической, а факти-
ческой стороне дела. Мне всегда мерещится смута на ваших
островах. Число филиппинцев, которые думают, что счастье-
их страны вовсе не в том, чтобы быть нашей колонией, с каж-
дым годом не уменьшается, а увеличивается. Не верно?
— Может быть, и верно, если не рассматривать факты
с надлежащих позиций.
Гопкинс вопросительно Посмотрел на генерала.
— Какие же позиции вы называете надлежащими?
— Мои,— твердо произнес Макарчер, но тут же поспешно-
добавил: — Американские. Меня не беспокоит то, что проис-
ходит внутри этого островного котла. У меня хватит сил за-
винтить его крышку.
— Знаете: «Самая непрочная власть та, которая думает,
что может держаться на острие штыка».
— И тем не менее я вынужден повторить слова покойного-
отца, ставшие для меня заповедью: «Филиппинцы нуждаются
в военном режиме, приколотом к их спинам американским
штыком».
Гопкинс покачал, головой.
— Времена изменились, Мак... К тому же приближаются
выборы. Не завидую президенту, который вслух повторил бы
сентенцию вашего отца.
— Как известно,— с усмешкой проговорил Макарчер,—
президент Маккинли тоже чурался подобных слов, как чорт
ладана. Тем не менее именно этому «антиимпериалисту» при-
надлежит замечательная речь. Вспомните-ка...— И Макарчер
со свойственной ему точностью памяти, так, словно читал по
открытой книге, воспроизвел достопамятную речь Маккинли
в конгрессе. Президент США утверждал, что он не мог принять
никакого решения относительно Филиппин, пока на него не
снизошло просветление «свыше»:
«Я каждый вечер до самой полуночи расхаживал по Бе-
лому дому и не стыжусь признаться вам,/джентельмены, что»
73
не раз опускался на колени и молил всемогущего бога о про-
светлении и руководстве. В одну ночь мне пришли в голову
следующие мысли:	/
1.	Мы не можем возвратить Филиппинские острова Испа-
нии — это было бы трусливым и бесчестным поступком./
2.	Мы не можем передать Филиппины Франции или Герма-
нии, нашим торговым соперникам на Востоке,— это . была бы
плохая и невыгодная для нас экономическая политика.
3.	Мы не можем предоставить филиппинцев самим себе,
так как они не подготовлены для самоуправления и само-
стоятельность Филиппин привела бы вскоре к такой анархии
и к таким злоупотреблениям, которые были бы хуже испан-
ской войны.
4.	Для нас не остается ничего иного, как взять все Филип-
пинские острова, воспитать, поднять и цивилизовать
филиппинцев и привить им христианские идеалы, ибо они
наши собратья по человечеству, за которых также умер
Христос.
После этого я лег в постель и заснул крепким сном».
Закончив цитировать, Макарчер громко рассмеялся, но,
внезапно оборвав смех, наставительно произнес;
— Мало кто у нас помнит ночь на четвертое февраля
тысяча восемьсот девяносто восьмого года под Манилой... Со-
ветую вам припомнить это событие и быть уверенным: если
нужно, такая ночь повторится в тысяча девятьсот сорок ше-
стом году. Это может вам гарантировать высшее командова-
ние Филиппин...
Он вынул необыкновенно ’ длинную папироску и стал не
спеша ее раскуривать, словно ни секунды не сомневался в том,
что собеседник будет терпеливо ждать, пока он не заговорит
снова.
И, как это ни странно было для Гопкинса с его нетерпени-
ем нетерпимостью, с его привычкой не считаться ни с кем,
кроме Рузвельта, Гарри действительно ждал.
Макарчер заговорил, но речь его на этот раз была краткой.
— Вот, собственно говоря, и вся суть вопроса о так назы-
ваемой «независимости» Филиппин.
Он умолк и затянулся с таким видом, как будто разговор
был окончен. В действительности его разбирало любопытство
узнать, что ответил бы на его последние слова президент. Ни-
кто не мог бы этого сказать лучше Гопкинса. Но Макарчер
не задал прямого вопроса. А Гопкинс не проявил никакого
желания говорить. Он полулежал со льдом на животе и ка-
зался равнодушным ко всему на свете.
Подумав, Макарчер сказал:
— Знаете, какую трудно поправимую ошибку совершили
тогда наши?
74
— В чем? — не открывая глаз и еле шевельнув губами,
спросил Гопкинс.
— В деле с Филиппинами.
Гопкинс подождал с минуту.
— Ну?..
— Не сунули себе в карман Формозу вместе с Филиппи-
нами.
Гопкинс приподнял веки и удивленно посмотрел на
генерала.
— Филиппины — это Филиппины, а Формоза..'.— Он по-
жал плечами и снова опустил веки.
Макарчер зло засмеялся.
Мы напрасно позволили джапам проглотить этот кусок.
— Когда-нибудь он застрянет у них в горле.
— Чорта с два!
— Рано или поздно китайцы отберут его обратно.
— Только для того... чтобы он стал нашим.
— Опасные идеи, Мак...
— Формоза должна стать американским Сингапуром. Она
даст нам в руки ключи Китая. Мы никогда, слышите, Гарри,
никогда не сможем помириться с этой ошибкой! Рано или
поздно мы должны будем ее исправить... хотя бы руками
китайцев.
— Не понял.	. .
— Пусть это будет началом: «Формоза для формозцев!»
Прогнать оттуда джапов...
— Чтобы сесть самим? :
— Непременно. Держа в руках Формозу, мы всегда будем
хозяевами юга Китая.
— В этом есть что-то здравое,— пробормотал Гоп-
кинс.— Но из-за Формозы мы не стали бы воевать с джа-
пами.
— Не мы. Пусть воюют китайцы... А там...— Макарчер вы-
пустил тонкую струйку дыма, послав ее к самому потолку ку-
пе.— Там...—Он покосился на Гопкинса и как бы вскользь
проговорил: — Если бы это дело поручили мне...
— Вы втянули бы нас чорт знает в какую передрягу,—
раздраженным тоном проворчал Гопкинс.—Перестаньте, Мак.
Мы никогда на это не пойдем, прежде чем будет решен глав-
ный вопрос на Тихом океане — мы или японцы?
— А тогда?
— Ну, тогда все будет выглядеть совсем иначе. Тогда мы,
вероятно, охотно развяжем вам руки.
— Если же дела пойдут так, как вы думаете...
— Я ничего не думаю, Мак, решительно ничего!
Макарчер усмехнулся.
75
— Хорошо. Если дела пойдут так, как думаю я, первым
шагом будет Формоза...
— История пойдет закономерно,— задумчиво проговорил
Гопкинс.— Мы должны оказаться восприемниками всего, что
вывалится из рук Англии и Японии, вообще всех.
— Тогда мы возьмем себе Сингапур и Гонконг. Быть мо-
жет, речь пойдет об Австралии и Новой Зеландии. Когда раз-
валится Британская империя, а она развалится как дважды
два, мы поможем ей в этом. Самостоятельное существование
Австралии и Новой Зеландии — абсурд. Обеспечить им место
в мире сможем только мы, американцы. Мы знаем, что нам
нужно на Тихом океане. Эта вода будет нашей водой, Гарри,
только нашей. Мы никого не пустим туда, после того как к чор-
товой матери разгромим японцев... и англичан.
— Вон как! — иронически проговорил Гопкинс.
Макарчер утвердительно кивнул головой, выпуская струю
дыма, потом грубо повторил:
— К чортовой матери! Мы будем полными дураками, если
не сумеем подготовить этот разгром, доведя джапов до полу-
сумасшествия войной в Китае. Понимаете, Гарри, мы помо-
жем китайцам до тех пор кусать японцев, пока у тех не по-
явится пена у рта. Я готов собственными руками стрелять
в дураков, которые еще пытаются пищать, будто Япония не глав-
ная наша беда. Да, правда, где-то там, в далекой перспек-
тиве, я вижу дело поважнее, покрупнее, чем драка с Япони-
ей,— я имею в виду ликвидацию красной опасности в корне,
раз и навсегда. Но все это потом. Сначала Япония, и еще раз
Япония. Китайцы должны вымотать ей кишки. А она китай-
цам. Угроза овладения Азией проклятыми островитянами
должна быть предотвращена раз и навсегда. Англия — это
тоже не так сложно. Азия должна быть нашей. Но только
очень близорукие люди могут думать, что нашей задачей яв-
ляется полное уничтожение Японии. Понимаете?
— Пока не очень,— меланхолически ответил Гопкинс.
— Жаль. Это так просто: Япония должна стать нашим
опорным пунктом для разгрома Советов.
— Не слишком ли много разгромов и баз, а?
— Ровно столько, сколько нужно, чтобы получить то, что
мы хотим. Мы никогда не займем принадлежащего нам места,
если вздумаем месить тесто своими руками. Японские офицеры
и унтер-офицеры составят костяк той многомиллионной ки-
тайской армии, которая одна только и сможет занять пози-
ции по нашей границе с Советами.
Гопкинс рассмеялся и тотчас сделал болезненную гримасу.
’— Милый Дуглас, вы что-то напутали: у нас нет ни одной
мили общей границы с русскими!
76
— А будет десять тысяч! —теряя равновесие, крикнул Ма-
карчер.— Вся китайско-советская граница, вся китайско-мон-
гольская граница.
— Э, да вы, оказывается, самый отчаянный мечтатель, ка-
кого я видел! — насмешливо проговорил Гопкинс.— Не знал
за вами такой черты.
— К сожалению, Гарри, вы мало меня знаете.
— Вы полагаете?
— А нам нужно понять друг друга.— Макарчер склонился
к Гопкинсу, продолжавшему полулежать с закрытыми глаза-
ми, и насколько мог дружески проговорил: — Вдвоем мы мог-
ли бы доказать хозяину...
И, не договорив, стал ждать,’ что скажет Гопкинс. Но тот
хранил молчание.
Макарчер внимательно вглядывался в подергивающееся су-
дорогой боли лицо Гопкинса. Можно было подумать, что ге-
нерал взвешивает: стоит ли говорить с этим полутрупом, кото-
рый не сегодня-завтра уйдет в лучший мир и перестанет быть
вторым «я» президента?
Поезд остановился.
Макарчер прочел название станции:
— Улиссвилль.
— Не подходите к окну,— поспешно сказал Гопкинс.—
Вас могут увидеть журналисты.
— А-а, — протянул Макарчер.— Хозяин будет говорить?
— Положение с фермерами паршиво, а выборы на носу.
— Он опять выставит свою кандидатуру? — спросил
Макарчер.
— Пока ни в коем случае!
— А как же с переизбранием?.. Нужно же, чтобы амери-
канцы знали, что могут голосовать и за него.
— Своевременно узнают. Может быть, в последний
момент.
— Почему не теперь? Ведь остальные кандидаты уже
объявлены.
— Формально выставить свою кандидатуру значило бы для
ФДР превратиться из президента в кандидата! Это только по-
мешало бы его работе.
— Значит, в последний момент? — в сомнении спроси^
Макарчер.
— И, безусловно, будет избран,— уверенно ответил Гоп-
кинс.— Никто не может предложить американцам ничего
более реального.
- - Чем обещания Рузвельта?
— Зависит от того, как обещать. И, кроме того, никто ле
может обвинить нас в том, что если бы не сопротивление ду-
77
раков, мы успели бы многое выполнить... из того, что обещали.
— Посоветуйте хозяину поднажать на морскую программу.
— Об этом его просить не приходится.
— Морские дрожжи все еще бродят?
— Он попрежнему держит под подушкой Мехена.
— Избиратель не может не понимать, что строительство
хорошей серии больших кораблей — хлеб для сотен тысяч без-
работных.
— Но, увы, и налогоплательщик понимает, что этот хлеб
будет куплен за его счет,— со вздохом сказал Гопкинс.—
А кроме того, средний американец знает, что судостроитель-
ные компании нахапают в сто раз больше, чем достанется тем,
кто будет своими руками строить корабли. Народ умнеет не
по дням, а по часам. Тут вам не Филиппины, Мак.
— Не воображайте, что у нас там одни идиотьг Квесону
приходится довольно туго.
— И если бы не ваши щтыки?..
Макарчер ответил неопределенным пожатием плеч.
Гопкинс спросил:
— А как у вас работает Айк?
Казалось, вопрос удивил Макарчера. После некоторого
молчания он, в свою очередь, спросил:
— Вы имеете в виду Эйзенхаммера?
- Да.
Собеседники не могли пожаловаться на простодушие, но
в этот момент оба они мысленно бранили себя. Гопкинс был
недоволен тем, что у него вырвался этот вопрос, совершенно
некстати выдавший генералу его, Гопкинса, интерес к подпол-
ковнику Эйзенхаммеру — военному советнику филиппинского
фельдмаршала. Макарчер же-досадовал на себя: только сейчас
ему пришло в голову то, о чем он должен был давно догады-
ваться: ведь Дуайт Эйзенхаммер, которого он сам сделал на
Филиппинах из капитана полковником, был человеком
президента, посланным в Манилу для того, чтобы Рузвельт
мог знать каждый шаг его, Макарчера.
Это внезапное открытие неприятно поразило генерала. Эй-
зенхаммер был в курсе многих его дел. Не мог ли он разню-
хать кое-что и о «тайне Исии»? Если так, то значит тайна
вовсе у^ке и не тайна для ФДР. Какие выводы нужно из этого
сделать?.. Сказать или не сказать?..
Макарчер решил прощупать Гопкинса.
— Может быть...— начал было он, но вдруг умолк, при-
слушавшись к происходящему на. платформе Улиссвилля.
Чем дальше он слушал, тем озабоченней становилось вы-
ражение его лица. Глубокая морщина прорезала его лоб
сверху донизу.
78
— Что за чертовщина! — сердито проворчал он, сделав было
движение к окну. Но Гопкинс испуганно удержал его.
— Не лезьте на передний план!
— Вы только послушайте! — с возмущением воскликнул
Макарчер, жестом предлагая Гопкинсу соблюдать тишину.
8
С платформы, где происходил митинг фермеров перед
президентским вагоном, до Макарчера отчетливо доносились
чьи-то слова:
— ...1Мы, люди американского захолустья, чрезвычайно
тронуты, мистер президент, тем, что вы заглянули сюда. Вы
рассказали нам о сыне нашего народа — генерале Улиссе
Гранте. Многие из стоящих здесь ничего о нем не знали...
Рузвельт благодушно перебил оратора:
— Это следует отнести к их плохой памяти: нет такого
учебника истории, где не говорилось бы о генерале и прези-
денте Штатов — Улиссе Гранте.
Кто-то на платформе вздохнул так громко,. что было
слышно в купе 'Гопкинса. Над толпою пронесся смешок.
— Если бы вы знали, мистер президент, сколько из стоя-
щих здесь ребят забыли, каким концом карандаша следует
водить по бумаге.— Толпа подтвердила эти слова одобритель-
ным гулом.— Нам был очень интересен и полезен в'аш рас-
сказ, мистер президент.— Макарчеру почудилась в тоне орато-
ра злая ирония. Генерал с трудом заставлял себя, не двига-
ясь, сидеть в кресле.— Отныне мьг будем гордиться тем, что
живем в местах, где сражался такой американец, как Грант.
Тут проливали кровь наши, предки за честь и свободу Штатов,
за конституцию Вашингтона и Линкольна, за лучшее будущее
для своих детей и для детей своих врагов — южан.
— Это вы очень хорошо сказали, мой дорогой друг,—
послышался одобрительный голос Рузвельта.— Очень хоро-
шо! Именно так оно и было: кровь солдат Гранта, лилась за
счастье не только для Севера, но и для Юга. За счастье всех
американцев, без различия их происхождения и цвета кожи.
Это была великая битва за дело демократии и прогресса.
Рузвельт умолк, вызывая оратора на продолжение речи.
— Мы хотим вам верить, мистер президент, как, вероятно,
верили солдаты Гранта, что дерутся за свою свободу и сво-
боду братьев негров, за дело .демократии и прогресса. Но...
— Зачем он дает говорить этому нахалу? — возмущен-
ным шопотом спросил Макарчер.— «Мы хотим вам верить!»
Если хозяин не одернет его, я сам...
79
— Сидите смирно, Дуглас! — спокойно отрезал Гоп-
кинс.— Хозяин знает, что делает.
Оратор на платформе продолжал:
— ...но нам хочется знать, почему дети этих героев и мы,
дети их детей, не имеем теперь ни демократии, ни хоть какого^
нибудь прогресса в нашей жизни?
— Разве мы не имеем всего, что гарантировала нам кон-
ституция? — спросил Рузвельт.
— О ком вы говорите, мистер президент,— о вас или о нас?
— Разве не все мы, сыны своей страны, равны перед кон-
ституцией и богом? — спросил Рузвельт.
Теперь голос оратора, отвечавшего ему, прозвучал почти
нескрываемой насмешкой:
— Нам хотелось бы, мистер президент, рассудить свои дела
без участия бога.
— Вы атеист?
Последовал твердый ответ:
— Да, сэр.
— Думаете ли вы, что это хорошо?
— Да, сэр.
— И не боитесь, что когда-нибудь раскаетесь в своем
неверии?
— Нет, сэр.
— Быть может... на смертном одре?
— Нет, сэр.
— Уж не солдат ли вы... судя по ответам? — весело спро-
сил Рузвельт с очевидным намерением переменить тему.
— Солдат, сэр.
— Быть может, даже ветеран войны в Европе?
— Даже двух войн в Европе, сэр,— весело, в тон прези-
денту, ответил его собеседник.
— Была только одна мировая война.
— Ее назвали мировой потому, что в ней участвовало не-
сколько государств Европы и Америки?
— Разумеется. *
— Так не является ли мировой войной и та война, что
идет сейчас в Испании при участии людей со всех концов
мира?..
Макарчер негромко свистнул.
— Так вот он из каких!
Между тем Рузвельт недовольно сказал:
— Соединенные Штаты в этой войне не участвуют.
— Когда я воевал в Испании, мне казалось другое.
— Вот как?.. А в чем же вы видели участие Штатов?
— В американском пособничестве Франко.
— Я вас не понимаю, друг мой! — драматически восклик-
нул Рузвельт.
80
— А между тем это так просто, мистер президент. Разве
не правительство США наложило эмбарго на вывоз оружия
в республиканскую Испанию?
— Было бы несправедливо давать оружие республикан-
цам и не давать националистам.
— Какой же Франко националист? Он просто изменник и
мятежник, сэр.
— Готов с вами согласиться,— мягко сказал Рузвельт,—
и от души сожалею, что вы потерпели неудачу в борьбе про-
тив него.
— Дрались-то мы не так уж плохо, да очень трудно было
драться голыми руками против пулеметов и пушек. Кстати
говоря: против американских пулеметов и пушек... Мы там не
раз спрашивали себя: «Как же это так? На вывоз оружия
в Испанию наложен запрет, а американские пулеметы — вот
они, стреляют по нашей добровольческой бригаде Линкольна».
Спасибо товарищам, которые были в курсе дела. Они объяс-
нили: на вывоз оружия в Германию и Италию эмбарго не на-
ложено. А оттуда прямая дорога к Франко.
Толпа, повидимому, стояла недвижима и молчалива — был
слышен малейший шорох на платформе. Потом раздался
негромкий голос* Рузвельта:
— Это новость для меня, то, что вы говорите... Очень со-
жалею, что я не знал об этом раньше... Но, нет сомнения:
бог покарает тех, кто использовал наше доверие и обман-
ным образом снабжал Франко оружием. Да, я. верю: их
преступление будет наказано господом,— с пафосом произ-
нес Рузвельт.
— Откровенно говоря, мы не очень в этом уверены.
Хорошо тренированный голос Рузвельта задрожал, как
у трагика на сцене:
— Вы не верите в высшую справедливость?
— У бедных людей нет времени на слишком частое обще-
ние с небом, сэр.
— А разве есть что-либо более важное и отрадное в жиз-
ни, чем обращение к богу?.. Мне странно и... страшно это
слышать от американца.
В голосе президента прозвучал такой укор, что толпа
реагировала одобрительным рокотом, особенно с той стороны,
где теснились женщины.
Макарчер с иронической улыбкой посмотрел на Гопкинса,
но тот, казалось, проявлял очень мало интереса к происходив-
шему. Макарчеру даже показалось, что Гопкинс дремлет.
Во всяком случае, веки его были опущены и руки в сонной не-
подвижности лежали скрещенными на мешке со льдом. Ма-
карчера рассердило это равнодушие. Чтобы нарушить покой
Гопкинса, он спросил:
6 Заговорщики.
81
— Как это вам удалось: наложив эмбарго на вывоз ору-
жия к республиканцам, не запретить давать его противной
стороне?
Гопкинс поднял веки и несколько мгновений непонимаю-
ще смотрел на генерала. Тому пришлось повторить вопрос.
г— Мы здесь совершенно ни при чем,— нехотя ответил
Гопкинс.
— Тем не менее это факт: наше оружие и боеприпасы по-
ступают к Франко.
— Видите ли, друг мой,— все с прежней неохотой прого-
ворил Гопкинс,— коммунисты действительно поставили этот
вопрос. Они даже пытались поднять публичный скандал, тре-
бовали наложения эмбарго на вывоз оружия в Германию и
Италию на том основании, что эти страны держат свои войска
на Пиренейском полуострове. Но хозяин спросил тогда Хэлла:
есть ли основания считать Германию и Италию находящи-
мися в состоянии войны с Испанией? Хэлл запросил Риббентро-
па и Чиано: полагают ли они, что их страны находятся в вой-
не с Испанской республикой? Те ответили отрицательно.
Хэлл и решил, что наложение запрета на немецкие и
итальянские заказы было бы преждевременным. А кому
немцы перепродавали наше оружие — какое нам до этого
дело?..
— Верное решение,— безапелляционно заявил Макарчер
и снова сосредоточил внимание на том, что происходило на
платформе.
Тон оппонента Рузвельта повышался с каждым новым
словом:
— ...Мы имеем право знать, почему нам так трудно зара-
батывать свой кусок хлеба? Почему миллионы наших братьев,
белых и черных, на фермах и в городах слоняются в тщет-
ных поисках работы?
— А разве Новый курс не сократил числа безработных
почти вдвое? — возразил Рузвельт.— Разве доход рабочего
класса Соединенных Штатов не увеличился по крайней мере
на семьдесят миллионов долларов в день? Это не пустяки,
мой друг.
Рузвельт произнес это так мягко, почти ласково, что со-
чувствие толпы, как думал Макарчер, должно было вот-вот
склониться на сторону президента, но тут его оппонент вос-
кликнул:
— Семьдесят миллионов, говорите вы? Хорошая циф-
ра, мистер президент! Если не считать того, что ценности, произ-
водимые людьми, которым бросили семьдесят миллионов,
стоят по крайней мере семьсот. А в чьи карманы идут осталь-
ные шестьсот тридцать миллионов?
82
— Полагаю, мой друг,— мягко возразил Рузвельт,—
что присутствующих больше интересует вопрос о продуктах
сельского хозяйства, чем заработок городских рабочих.
— Хорошо, мистер президент,— произнес оратор.— По-
говорим о сельском хозяйстве. Почему эти фермеры получают
за свой хлеб ровно десятую долю того, что он стоит на рын-
ке? Почему девять десятых идут в карманы хлебных монопо-
лий? Почему за счет хлеба, которого нехватает детям ферме-
ров, господа с хлебной биржи дедают себе золотые ванны,
вставляют бриллианты в каблуки своих дам? Почему при ма-
лейшей попытке самих фермеров организоваться, чтобы про-
дать взращенный их руками хлеб по мало-мальски сносной
цене, земельные компании тотчас лишают их земли, скупщи-
ки сбивают цены и хлеб сжигают в топках паровозов? Гово-
рят, что Штатами правят шестьдесят богатейших семейств
Америки. Правда ли это, сэр?
— Предвыборный прием, дружище,— сказал Рузвельт и
рассмеялся. Но на этот раз в его смехе не* было обычной
непринужденности.— Каждый американец знает, что страною
управляет правительство, ответственное перед конгрессом, из-
бранным свободным голосованием.
— Мы не против свободного голосования, мистер прези-
дент. Но нам не нравится то, что в каждом штате делают
политические боссы. Мы просили бы вас прихлопнуть эту
лавочку, сэр.. Пожалуй, достаточно того, что мы знаем о Томе
Пендергасте и Уорнере. Так кажется нам, простым амери-
канцам. Вы наш президент, которого мы все очень уважаем,
не правда ли, друзья?
Повидимому, при этих словах оратор обернулся к толпе,
так как послышались одобрительные возгласы:
— Уважаем! Конечно, уважаем! Да здравствует Руз-
вельт!
Оратор с деланым добродушием продолжал:
— Вы, как самый уважаемый из президентов, каких зна-
ла Америка в нашем веке, разумеется, не меньше нас заин-
тересованы в том, чтобы в стране был порядок. За какую же
программу мы должны голосовать в наступающей кампании,
когда вы или другой претендент выставит свою, кандидатуру
на пост нашего президента?
Воцарилось краткое молчание. Потом послышался спокой-
ный и снова, как всегда, приветливый голое Рузвельта:
— Наверно, есть еще вопросы, интересующие вас? Гово-
рите же. Я сразу отвечу на все.
Раздалось одновременно несколько голосов. Потом заго-
ворил кто-то один. Потом опять сразу несколько чело-
век. Это было так не похоже на обычные встречи Руз-
6»
83
лзельта с избирателями, что даже Гопкинс беспокойно заер-
зал в кресле.
Дверь купе приотворилась, и запыхавшаяся секретарша
президента передала Гопкинсу записку. Тот быстро развернул
ее и пробежал наспех набросанную рукою Рузвельта строчку:
«Придумайте повод для отправления поезда». Было очевидно,
что Рузвельт хочет покончить с неудачным митингом без не-
обходимости отвечать на посыпавшиеся со всех сторон вопро-
сы раздраженных фермеров.
Гопкинс отбросил пузырь со льдом и выбежал из купе.
Макарчер осторожно приблизился к окну и, прикрывшись
краем шторы, посмотрел на платформу. Впереди всех ферме-
ров стоял человек, чья речь привела генерала в такое раздра-
жение. Приглядевшись к нему, Макарчер нахмурился, лицо
его отразило напряжение памяти. Наконец он с облегчением
свистнул и пробормотал:
— Я знаю этого парня. Это он пытался тогда помешать
моему сговору с Уотерсом, а потом, когда мы того все-таки
купили, этот парень, говорят, и изобличил его... Коммунист...
коммунист...— Макарчер старательно тер лоб, силясь вспом-
нить имя оратора. Потом быстро набросал на полях журнала:
«Во что бы то ни стало узнайте имя парня в рубашке с сини-
ми клетками. Мак» — и, вызвав звонком слугу, послал жур-
нал Гопкинсу.
Через две-три минуты Макарчер услышал, как Рузвельт
дружески проговорил:
— Сейчас я отвечу на ваши вопросы, мистер... мистер...
— Стил, мистер президент,— охотно ответил оратор.—
Лйк Стил.	т
— Вы, я вижу, не из здешних мест, Айк?
— Да, я тут не всегда живу, сэр, это верно.
— Мастеровой, приехали с тракторами? — дружески про-
должал Рузвельт.
— С сельскохозяйственными машинами, сэр,— ответил
Стил.
— Прекрасное дело, дружище Айк... Надеюсь, что еще за-
стану вас здесь на обратном пути, и чувствую, что мы станем
друзьями.
В этот момент из соседнего окна вагона высунулся
Гопкинс.
— Сдается мне, что на ваши вопросы мог бы прекрасно
ответить наш общий друг,— ваш и мой,— мистер Браудер,—
крикнул он Стилу.
Тот помедлил с ответом.
— Я не могу верить Браудеру, если его хвалите
вы, сэр.
Гопкинс рассмеялся его словам.
84
— Вы что-то имеете против него, мистер Айк!
Стил нахмурился.	’ *
— Он чересчур охотно и слишком ловко оправдывает все,
что вы делаете, сэр. В особенности против нас, коммуни-
стов...— закончил Стил.
Неожиданно, без всякого предупреждения или сигнала,
вагон президента поплыл мимо удивленных фермеров.
Гопкинс крикнул фермерам:
— Президент желает вам всего хорошего...
Вслед поезду раздалось несколько жидких хлопков.
У окошка вагона сидел Рузвельт и пытался взглядом
отыскать на удаляющейся платформе фигуру Стила. У прези-
дента был вид до крайности удивленного человека.
— Они вели себя так, словно здесь каждый день бывают
президенты,— раздраженно сказал Гопкинс.
Рузвельт не обернулся.
Через несколько минут он задумчиво проговорил:
— Мне кажется, что почва уходит из-под нас, как люк
из-под ног приговоренного.
Гопкинс подошел обеспокоенный. Рузвельт редко говорил
таким тоном. Гопкинс стоял перед ним с таким же ошелом-
ленным выражением, с каким сам Рузвельт за несколько ми-
нут до того смотрел на Стила.
— Кто укажет мне способ остановить время?..
Гопкинсу показалось, что президент разговаривает с самим
собой. В больших, обычно таких веселых глазах Рузвельта
отражалось настоящее отчаяние. Гопкинс смотрел на это лицо,
с каждой секундой делавшееся старше на целое десятилетие.
Гопкинсу стало страшно. Ступая на цыпочках, он попятился
к двери...
9
Ванденгейм не заметил, как, отхлебывая- маленькими
глотками, опустошил третий стаканчик крепкого коктейля. Он
только обратил внимание на то, что стаканчик Рузвельта оста-
вался нетронутым. Разговаривая, президент медленно, словно
машинально, помешивал свой коктейль соломинкой.
Президент говорил о пустяках. Он отлично знал, что эти
пустяки не только не интересны посетителю, но выводят его
из себя. Не давая Ванденгейму заговорить, он настойчиво,
не торопясь, рассказывал длинную историю о том, как с дет-
ства мечтал поохотиться на перепелов и как ему все не
удавалось осуществить свое желание, пока, наконец, он не
85
решился отбросить все дела и уехать на охоту. И именно тут
появились первые симптомы тяжелой болезни, навсегда лишив-
шей его возможности помышлять об охоте.
— Это было бы неплохою темой для карикатуристов рес-
публиканской прессы: президент, пытающийся гоняться за пере-
пелами в кресле на колесах...
Рузвельт собирался перейти к следующему рассказу, но
тут Ванденгейм понял, что единственная цель этих рассказов —
оттянуть разговор. А ведь только ради этого разговора он
проделал молниеносный перелет к Улиссвиллю. Джону стало
ясно, почему свидание было назначено в таком захолустье и
почему было указано такое время свидания, что не
опоздать к нему можно было только ценою ночного полета.
И теперь еще эти рассказы о перепелах! Все стало ясно Ван-
денгейму: Рузвельт хотел избежать свидания и разговора с ним.
Стоило Джону сделать это открытие, как все его благие
намерения — держаться так, как подобало в обществе прези-
дента, чтобы мирно уладить претензии, накопившиеся у Джо-
на и его единомышленников к правительству и к демократи-
ческой партии,— все улетучилось. Джон намеренно не пошел
на свидание с вице-президентом Уилки, не стал разговаривать
ни с одним министром-республиканцем. Он хотел найти об-
щий язык с президентом-демократом. Джону казалось, что
здравый смысл дельца вынуждает его в предстоящих выборах
дать в избирательный фонд Рузвельта вдесятеро больше, чем
он мог бы бросить на избрание любого другого кандида-
та-республиканца. Джону казалось, что он понял, наконец,
истинный смысл политики Франклина Рузвельта и разгадал
этого человека, который хочет базироваться не только на под-
держке Моргана, но ищет возможности опереться и на дру-
гую базу — на Рокфеллера и на него, Джона.
Так почему же Рузвельт не хочет поговорить с Ванденгей-
мсм откровенно? Не может же он не понимать, что, явив-
шись инициатором и творцом двуединой политики руководя-
щих партий Америки, он тем самым более чем когда-либо
поставил вопрос о своем переизбрании на третий срок в за-
висимость от республиканцев. Что за странную игру ведет
Рузвельт, отделываясь пустяками от разговора с таким респуб-
ликанцем, как он, Джон Ванденгейм?
Джон решил итти напролом. Один за другим задавал он
Рузвельту вопросы, игравшие такую большую роль не только
для него, Джона, но и для всех, чьи интересы завязались в
плотный узел вокруг современного положения в Европе.
Однако всякий раз, когда Джон пытался прямо поставить
вопрос, Рузвельт ускользал от ответа. Невозможно было по-
нять, согласен ли он с интерпретацией, которую дает его словам
Ванденгейм, или протестует против нее.
86
Стоило Джону немного отвлечься, поддавшись на пред-
ложение приготовить новый стаканчик коктейля, как нить
разговора оказалась им упущенной. Ею снова овладел Руз*
вельт. И на этот раз уже не выпускал ее, не давал Ванден-
гейму возможности вставить ни одного слова. Тому оставалось
только пить свой коктейль. Джон делал это с мрачностью,
обличавшей его недовольство. Но оно не оказывало на хозяи-
на ни малейшего действия: речь снова шла о перепелах.
Рузвельт с таким видом поглядывал на проносившиеся за
окнами вагона поля, словно именно оттуда сквозь шум колес
до него доносился свист перепелов, навевавший охотничьи
воспоминания.
Ванденгейм опустошил стакан и, не ожидая приглашения,
наполнил его чистым джином. Ему хотелось залить овладевав-
ший им гнев. Но чем больше он пил, чем сильнее багровело
его лицо и наливались кровью глаза, тем веселее звучал голос
президента.
Рузвельта заставило умолкнуть лишь появление Макин-
тайра.
Врач вошел без стука, как свой человек. Не обращая вни-
мания на Ванденгейма, он почтительно, но одновременно очень
внушительно заявил:
— Ванна, сэр!
Рузвельт развел руки, как бы взывая к сочувствию Ван-
денгейма.
— Видите, Джон!.. Однако недопустимо, чтобы мы рас-
стались, не поговорив откровенно. Я хочу знать, что вы думае-
те, и вы должны знать, что я думаю...— Рузвельт потянулся
к телефону, и Ванденгейм решил, что ему придется подо-
ждать в каком-нибудь купе, пока закончится ванна президен-
та. Но то, что он услышал, заставило его сердито сдвинуть
брови и сжать подлокотники в усилии сдержать готовое вы-
рваться наружу бешенство. Президент предложил Гопкинсу
зайти за Ванденгеймом и продолжать с ним разговор... вместо
самого Рузвельта.
— Все, что вам скажет Гарри, сказал бы вам я, и все,
что хотел бы сказать вам я, скажет Гарри,— бросив трубку,
обратился Рузвельт к Ванденгейму и радушно протянул ему
РУку.
Джон мрачно шагал по коридору вагона следом за понуро
волочащим ноги Гопкинсом.
«Что же,— думал Джон,— и этот будет кормить меня
сказками о перепелах? К чорту! Гопкинс не президент. Ему-
то я уж выложу все, что думаю о подобном способе вести
дела».
87
Он вошел в купе Гопкинса, готовый вступить в сражение с
этой гримасничающей от боли тенью президента. Джон не питал
никаких иллюзий насчет приема, который может ему оказать
Гопкинс — откровенный и непримиримый враг всех противни-
ков Рузвельта. Однако то, что произошло в первые же
минуты этой встречи, резко изменило все течение разговора.
Гопкинс сразу же сказал Ванденгейму, что осведомлен о
цели его приезда и готов помочь в любом деле, которое
пойдет на пользу Америке и ее президенту. При этих словах
он наполнил до краев два больших бокала и с видом завзятого
кутилы чокнулся с Джоном.
Хотя Джон был уверен, что Гопкинс не может знать ни
намерений, ни мыслей, с которыми Джон пришел сюда, он с
готовностью поднял свой бокал. Что же,’ может быть, это и
хорошо, что, прежде чем поставить точку над «и» с самим пре-
зидентом, он потолкует с его вторым «я».
Джон решил начать с вопросов, от которых с такой лов-
костью ускользал Рузвельт.
— Известно ли президенту, что не только американские
вложения в Германии почти удвоились за последнее десяти-
летие? Немецкие промышленники охотно идут на переплете-
ние их интересов с нашими и за пределами Германии.
Гопкинс ответил на наивность наивностью:
— О каких отраслях хозяйства вы говорите?
— Нефть, химия, недра...
Гопкинс согласно кивнул головой.
— Кое-что мы об этом слышали. Нам кажется, что в на-
ших интересах всячески поощрять деловые связи Штатов
с Европой. Только...— он на мгновение умолк, испытующе
посмотрев в глаза собеседнику,— мы не знаем, что вы буде-
те делать с этими связями и со своими вложениями, если
Гитлер зайдет дальше, чем мы предполагаем,— возьмет да
и бросится на нас?
Ванденгейм пренебрежительно махнул рукой.
— Он никогда не пойдет на это первым.
— Но на это могут пойти его союзники — японцы. Тогда
Гитлер будет автоматически втянут в войну с нами.
— Этого не будет! — энергично воскликнул Джон.— Мы
сумеем удержать его от подобной глупости, а японцев удер-
живайте вы.
Наступила пауза. Гопкинс молчал. Нельзя было понять,
одобряет он подобную мысль или осуждает.
«Чорт возьми, кажется, и этот намерен играть со мною в
прятки?» — подумал Ванденгейм и безапелляционно за-
явил:
— Все, что я знаю о намерениях нацистов, а я знаю о них
вполне достаточно, позволяет мне утверждать: Гитлер бросится
88
на Россию. Это цель всех его приготовлений. А раз так, мы«
можем спать спокойно.
— Сталин не из тех, кто позволит Гитлеру легко сорвать,
плод,— возразил Гопкинс.
— Тем лучше,— радостно воскликнул- Ванденгейм.—
Значит, военная конъюнктура — на десять лет...
Гопкинс нервно повел плечами, почти тем же движением,,
как это делал президент, и проговорил тоном пропо-
ведника:
— Не стройте из себя вандала, Джон. Мне не хочется ве-
рить, что американец способен желать войны... Война не то*
средство, которым мы хотели бы решать наши споры. Вой-
на — это кровь, это гибель миллионов людей.
— Это не наши, а их споры; не наша, а их кровь — там, в.
Европе,— махнул рукой Ванденгейм.— Какое нам с вамп
дело?! Пусть они истребляют друг друга. Нам от этого хуже-
не будет...
— А если водоворот втянет и нас?
— От нас зависит, дать себя втянуть в войну или нет.
— Вы говорите о возможности войны так, словно дело*
идет о том, будет ли лето достаточно теплым, чтобы поехать.
ia купанья,— негромко, но внушительно произнес Гопкинс.—
Хорошо, что наша беседа происходит без записи и свиде-
телей, а то нам жарко пришлось бы на ближайшей пресс-кон-
ференции.
Мысль о том, что их разговор действительно не стеногра-
фируется и, по существу говоря, можно беседовать о чем’
угодно, подбодрила Ванденгейма. Уж не для того ли
Гопкинс и напомнил об этом, чтобы вызвать его на откро-
венность?
Джон заговорил о том, что ему казалось самым важным:
— Что бы вы сказали, если бы я с полной серьезностью*
предложил проект слияния наших партий? К чему эта игра,
отнимающая столько времени и средств у всех нас?
А я, мне кажется, нашел бы средства осуществить такой
проект.
Гопкинс посмотрел на него так, словно перед ним сидел
сумасшедший.
— Вы... серьезно? — Ив ответ на утвердительный кивок
Ванденгейма: — Воображаете, что мы можем позволить себе
такую роскошь? — На лице Гопкинса отразилось смеше-
ние гнева и крайнего отчаяния. Ванденгейм в испуге даже
отстранился от Гопкинса, но тот без стеснения потянул его к
себе за рукав пиджака.
— К чорту дурацкие фантазии, Джон! Осуществить такое
слияние значило бы ввести в действие против нас все скрытые
силы протеста. Те силы, которые сейчас идут по одному из;
89
этих русел,— он поочередно ткнул пальцем в грудь Ванден-
гейма и себя.— Мир между нами значил бы открытую войну
против всех нас... Запомните хорошенько то, что я вам сейчас
скажу: боритесь с нами, боритесь так яростно, как только
можете! Но упаси вас бог свалить хозяина. Он или револю-
ция — таков выбор для нас всех. Поняли?
Ванденгейм не принадлежал к числу людей, легко теряю-
щихся, но сейчас он сидел с таким видом, словно из-под него
вытаскивают стул.
— Валите на нас, что угодно,— продолжал между тем
Гопкинс.— Слава богу, что вы обладаете средствами для это-
го. Что будет со всеми нами, если вместо вас этим делом зай-
мутся те, кто кричал сегодня с платформы: «Отдайте нам то,
что произвели наши руки!» Представьте-себе, что вы отдали бы
им то, что создано ими. Что останется тогда вам?
Лицо Ванденгейма налилось кровью. Забыв, что он разго-
варивает не с Долласом, а с советником президента, он
зарычал:
— К чертям эти глупости, Гарри! Посадить мне на шею
десятки, сотни тысяч паразитов! Я делаю доллары не для
того, чтобы затыкать ими глотки рабочих. Я не хочу, чтобы
из-за вашей филантропии сотни тысяч, миллионы бездельни-
ков разевали рты на мой хлеб. Да, у меня миллионы. Да,
у меня миллиарды! Да, я богат. Но какой чорт вам сказал,
что я не смогу стать еще богаче, если не буду кормить на-
хлебников, которые сегодня в Улиссвилле требовали вашей
проклятой справедливости...
В течение этой речи Гопкинс успел совершенно успокоить-
ся. Его черты приобрели выражение расчетливой деловитости
и официальной сдержанности. Теперь он смотрел на
беснующегося собеседника с выражением снисхождения. Как
только ему удалось вставить реплику, Гопкинс проговорил
тоном доброго учителя, поучающего не в меру расходившегося
ученика.
— Неужели вы не понимаете? Когда я говорю «Рузвельт
или революция», я ни на йоту не изменяю тому, что говорил
вам прежде. Американский народ дошел до той грани, когда
ему нельзя не дать хотя бы суррогата справедливости, о ко-
тором так любит болтать наш общий друг Синклер. Будьте
умницей, Джон, приберите к рукам искусство, займитесь фи-
лософией...
— Меня тошнит от философии!
Но Гопкинс только рассмеялся в ответ и, не меняя тона,
продолжал поучать:
— Можете не любить ее, но найдите средства еще и еще
раз доказывать ста сорока миллионам простых американцев
что великая справедливость вовсе не в том, чтобы у вас
90
не было золотых ванн, а в том, чтобы эти простые американ-
цы имели эмалированные или хотя бы цинковые ванны.
Глаза Гопкинса делались все более злыми. Он поднял пу-
стой бокал, постучал его краем по бутылке и, прищурившись,
прислушался к тонкому долгому звуку, издаваемому хруста-
лем. Не глядя на собеседника, медленно процедил сквозь
зубьц
— И их женам пока вовсе не нужны каблуки с бриллиан-
тами. Дайте им цветные стеклышки. Иначе у вас отберут ва-
ши бриллианты. Поняли?
— Я хочу, чтобы их было не сто сорок миллионов, а по
крайней мере вдвое меньше. Ровно столько, сколько нужно
для того, чтобы двигать мою машину... ни одним человеком
больше.
— Это утопия, Джон. Глупейшая утопия, которая когда-
либо владела человеческими умами.
— А война! При нынешних средствах истребления мы мо-
жем перемолоть миллионы, десятки миллионов ненужных нам
людей.
Черты Гопкинса застыли. Он проговорил:
_ — Не то, Джон, не то! Это не к лицу тому, кто хочет го-
ворить об овладении всем миром. Имейте в виду, что только
в том случае, если массы будут верить хозяевам, верить вам
и бояться вас, вам удастся поднять их на действия, необходи-
мые для распространения вашей власти. Всякая масса, в том
числе и американская, пойдет за вами, если будет уверена,
что действует во имя цивилизации, во имя той самой справед-
ливости, которой она так яростно добивается для себя са-
мой...— Гопкинс задумался, потом продолжал:—Никогда не
забывайте, Джон, что массе нужны идеалы.— При этих сло-
вах Гопкинс положил руку на плечо собеседника.— Помните
мои слова, Джон: если Советам удастся осуществить еще
хотя бы две свои пятилетки,— а это им, повидимому, удаст-
ся, — они будут продолжать такими же темпами улучшать по-
ложение масс в своей стране. Если нам, при нашей системе,
не удастся продвинуть жизнь вперед, то не найдется таких
говорунов ни в нашей партии, ни в вашей, которые сумели
бы отговорить американцев испробовать у себя то, что так
здорово получается у русских... В этом все дело.
— Вы считаете, что в нашем распоряжении всего десять
лет...
— Вы понимаете все чересчур буквально.— Гопкинс по-
смотрел на часы и спросил, словно невзначай^—Вы здорово
завязли в Германии?
Ванденгейм был уверен, что Гопкинс знает всё не хуже его
самого, но с деланой откровенностью выложил:
— От вас никаких секретов, Гарри: моя группа имеет там
91
около четырех миллиардов прямых вложений и... и интересы
еще кое в каких делах... миллиардов на шесть.
— Значит... десять?
— Примерно...
— А Рокфеллер и другие?
— Раза в полтора-два больше...
— А немцы — у нас?
— Только интересы, никаких вложений.
— Умно играют... Не боитесь? — с усмешкой спросил
Гопкинс.
Вместо ответа Ванденгейм поднял большой красный кулак
и крепко сжал его. Он как бы говорил: «Вот они где».
Однако, поглядев в глаза собеседнику, он понял, что тот
не принадлежит к числу людей, которые легко верят на слово.
А Джону хотелось, чтобы Гопкинс верил. Не только тому, что
Джон говорил сейчас здесь, а поверил бы накрепко, навсегда
тому, что Джон хочет итти вместе с ними, если... ему отведут
в этом походе надлежащее место. Он хотел быть тут, в этом
штабе, откуда Америка будет править миром.
Совсем близко придвинувшись к Гопкинсу и дыша ему
в ухо, заговорил негромко, будто доверяя ему самое сокро-
венное:
— Не в немцах дело, Гарри. Они нам не страшны. Пусть
бы завтра, сегодня ночью, через час они затеяли войну со всей
Европой — мы ничего не теряем. Да что я говорю — с Евро-
пой,— пусть воюют со всем миром!..
Гопкинс проговорил, не отнимая от губ бокала с
вином:
— Может быть, вы ничего не имеете против того, чтобы
они воевали и с нами?
При этом бесцветные глаза Гопкинса следили за каждой
чертой собеседника, за малейшим движением его лица.
Ванденгейм не стал объяснять Гопкинсу сложный меха-
низм секретных договоров, делавших обе стороны — американ-
скую и немецкую — равными участниками в прибылях про-
мышленников обеих стран при любой военной ситуации. Ван-
денгейм был уверен, что Гопкинс отлично знает, в чем дело.
Джон полагал, что не может быть такого положения, чтобы
самые архисекретные сделки капиталистов оставались тайной
для Белого дома. Его обитатели сами являются ведь не по-
следними участниками предприятий, заинтересованных в этих
сделках.
— Гораздо больше Германии меня беспокоит Россия,—
сказал Джон.— Да, да, я говорю именно то, что хочу ска-
зать: Россия!
— Надеюсь, там-то у вас нет вложений? — спросил
Гопкинс.
92
— Если бы вы были дельцом, то не стали бы спраши-
вать,— сердито проговорил Ванденгейм.— Я сказал бы: есть,
и дьявольски большие.
— укладывать деньги в Россию! — Гопкинс всплеснул ру-
ками.
Ванденгейм с досадою отмахнулся.
— Дела давно минувших дней... Тогда все были уверены,
что большевики не продержатся и пяти лет... Бакинская нефть,
разведки на Алтае...
Гопкинс рассмеялся.
— Значит, одна бумага! А я думал, серьезно.
— Что может быть серьезней такой бумаги, Гарри?
— Скупили-то все наверняка по центу за доллар.
— Иногда и дешевле,— не без хвастовства заявил Ван-
денгейм.
— Тогда беда еще не так велика...
— А вы представляете себе, какие возможности мы теряем
в России? Об этом стоит подумать, Гарри. Очень стоит...
Джон долго еще говорил о выгодах, которые американ-
ский капитал мог бы' извлечь из России, но нельзя было
понять, слушает ли его Гопкинс. Держа недопитый бокал
против лица, тот клевал носом. Он оживился только тогда,
когда Ванденгейм заговорил о Китае, и окончательно пришел
в себя, когда дело дошло до Японии.
— Неужели вы не считаете сколько-нибудь целесообразным
поощрить Японию к движению на северо-запад? — говорил
Ванденгейм.
Гопкинс ответил неопределенно:
— Это дело Грю.
— Чем ближе джапы подберутся к границам Советов...
— Вы, видно, забыли о договоре взаимной помощи, факти-
чески о союзном договоре между Советами и Монголией.
— Те же Советы...
— Тем хуже... Попытки Японии проникнуть в СССР этим
путем, а заметим в скобках: это самая прямая дорога к Транс-
сибирской магистрали,— подобная попытка вызвала бы яро-
стную реакцию Москвы.
— Значит, драка? — восторженно крикнул Ванденгейм.—
Разве это не то самое, к чему мы стремимся?
Гопкинс перебил:	.
— Вы говорите так, словно упрочение Японии вам чер-
товски наруку.
— Что угодно, только не упрочение Советов.
— А кто вам сказал, что из такого поединка победителями
непременно вышли бы джапы?
— При нашей-то поддержке?!
На столе загудел сигнал телефона. Гопкинс потянулся за
93
трубкой. Выслушав, не торопясь, опустил ее на рычаг и обер-
нулся к гостю.
— Президент вызывает меня.— И, только насладившись
видом обиженно вытянувшейся физиономии Ванденгейма, до-
бавил: — И вас тоже.
10
Рузвельт окинул обоих внимательным взглядом и, лукаво
подмигнув Гопкинсу, сказал:
— Не больше одной бутылки,* а?.. Нет, Гарри, так не го-
дится. Не только вашими омарами, но и выпивкой будет
распоряжаться Макинтайр.— Он обернулся к Ванденгейму: —
Когда Гарри выпивает больше бутылки, я не отвечаю ни за
одно его слово. Баста! Считайте, что ничего от нас не слыша-
ли. Пока меня тут мучил врач, я кое-что приготовил для вас.
Рузвельт потянулся к лежавшей на столе книге, обернутой
в кожаную суперобложку.
Гопкинс засмеялся и в тон Рузвельту бросил:
— Это, — Гопкинс поднял со стола книгу и показал Ван-
денгейму те места, где светлая кожа футляра потемнела от
частых прикосновений,— наше евангелие, Джон. Хотите вы
или не хотите, но вам придется выслушать несколько изре-
чений.
Рузвельт с напускным гневом взял из рук Гопкинса книгу
и раздельно прочел:
— «У Вильгельма одна мысль — иметь флот, который был
бы больше и сильнее английского, но это поистине чистое су-
масшествие, и он увидит, как это невозможно и ненужно».
И пояснил Ванденгейму:
— Это писала жена императора Вильгельма Второго,
Августа-Виктория, своей belle mere, английской королеве Вик-
тории... По-вашему, это верно? Будто мечтать о флоте более
могущественном, чем британский,— пустое занятие?
Ванденгейм натянуто улыбнулся, но сказал безо всякого
смущения:
— Должен вам сказать, мистер президент, что мой дед,
Джон ван ден Гейм, первопоселенец...— Он заметил, как при
этих словах гл^за Рузвельта сузились за прикрывавшими их
стеклами пенсне.— Не бойтесь, сэр, я не собираюсь вас уве-
рять, будто дед высадился на эту землю с «Майского цветка».
Насколько я знаю, его корабль назывался совсем иначе...
Рузвельт ответил молчаливым кивком головы: ему не нуж-
но было объяснять, что первого Ванденгейма доставил в Аме-
рику корабль, перевозивший английских каторжников. Руз-
вельт хорошо знал историю колонизации своей страны.
94
— П© нашим семейным преданиям, сэр...— продолжал
Ванденгейм.— Да, да, представьте себе: семейные предания
существуют не только у пассажиров «Майского цветка»,—
добавил он с некоторой иронией.— Так вот, если верить рас-
сказам отца, дед любил говаривать, что мир уже достаточно
испорчен и господу богу пора учинить свой страшный суд,,
а потом начать все с самого начала: «В первый день бог
сотвори...»
Джон запнулся. Рузвельт смеющимися от удовольствия
глазами смотрел на него, потом воскликнул:
— Забыли порядок, старина?.. Честное слово, забыли!
Можно было подумать, что это доставляет Рузвельту боль-
шую радость. Сквозь смех он воскликнул:
— Ну же!.. Ну!.. В первый день?..
— В общем не это важно, сэр...— заявил, наконец,
Джон.— По мнению деда, богу следовало, начав сначала, со-
здать все ж.ивые существа в их прежнем виде, кроме трех по-
род животных: полицейского, судьи и учителя. Старик не лю-
бил науки так же, как полицию. Он не ,позволил мне учиться
нигде, кроме воскресной школы. А из того, чем мне набили
голову в воскресной школе, я старательно выкинул все, кроме
четырех правил арифметики. Поэтому, сэр, я имею теперь до-
вольно отдаленное представление не только о том, что думала
Виктория и ее родня, но и о том, что она делала и кем
она была.
— Но, по крайней мере, вы достаточно ясно представляете
себе фигуру кайзера Вильгельма? — тоном учителя, возмущен-
ного нерадивостью школяра, произнес Рузвельт.
— Усы, Агадирский инцидент и прочее?
— Ага! — с торжеством воскликнул Рузвельт.— Значит,
лгадир-то вы помните!
— В памяти у меня сохранилось это слово, вероятно, из
газет. Но даже на страшном суде я не смог бы ответить, какой
в нем смысл.
— Деятель вашего полета в -наши дни обязан знать
историю.
— Начиная с прихода того президента, которого он вы-
бирал...
— Ого, да вы еще и мастер комплимента!..— Рузвельт
окончательно развеселился. Он любил непринужденную беседу
и рад был случаю уйти от надоевших ему вопросов повседнев-
ной деятельности. А уж раз можно было углубиться в исто-
рию, хотя бы даже в виде беглой лекции необразованному
промышленнику, он бросился вперед, и никто не мог удержать
ого от рассказа. — Жили-были на свете бабушка и внучек,—
весело начал он.— Бабушку звали Александрина-Виктория.
Первое имя она получила в честь русского царя. Но это имя
95
довольно быстро постарались забыть, и в историю сварливая,
.некрасивая баба со всеми чертами, воспринятыми ею от англий-
ских предков — пьяниц, скандалистов и дегенератов,— вошла
как Виктория. И тут, обратите внимание, над всеми отврати-
тельными чертами ее наследственности по линии отца возобла-
дала наследственность матери немки. Не став, разумеется,
сколько-нибудь привлекательней физически, толстуха Викто-
рия оказалась отличной хозяйкой не только в пределах своей
семьи, для которой сумела сколотить капиталец в несколько
миллионов фунтов, сэкономленных от расходов по цивильному
листу. Она стала стяжательницей в масштабе всей своей импе-
рии.— При этих словах голос Рузвельта утратил обычную
для него мягкость. Он так ненавидел Англию и англичан, что
последние искорки веселья исчезли теперь из его глаз. Вертя
на пальце пенсне, он жестко говорил: — Эта мещанка держа-
ла в вечном страхе свою семью, свой двор и свою империю.
Она морила всех невообразимой скукой воображаемого пури-
танизма, втихомолку влюбляясь в своих премьеров. Это не
мешало ей частенько угрожать им отставкой, стоило им сде-
лать попытку сбросить тугую узду королевы. Пиль, Дерби,
Пальмерстон, Гладстон — ни один не сохранил сколько-нибудь
приятных воспоминаний о своей повелительнице, с годами
ставшей еще и отъ^вленнейшей реакционеркой. Только Биконс-
фильд умудрялся, как он говаривал, «обкладывая ее целыми
лопатами лести», исподтишка делать свое дело. Однуизсамых
отвратительных истерик Виктория закатила своим министрам,
когда после Сан-Стефано требовала от них объявления войны
России. От славы ненужной Англии посредственности, которая
получает огромные деньги только за то, что носит корону, ее
спас тот же Биконсфильд. Он сделал ее национальной фигу-
рой, когда британскому империализму стало тесно в границах
«малой Англии». Чтобы начать борьбу с выходившим на боль-
шую арену соперником — германским империализмом, засев-
шая в Букингэме ганноверская династия должна была сделать
выбор: родственные связи с немцами и симпатии ко всяким
там Саксен-Кобург-Готским, Брауншвейгским и прочим князь-
кам, или решимость задушить их всех, как союзников враж-
дебной Пруссии. Виктория выбрала второе. Поправ «зов кро-
ви», вступила в дипломатическую и экономическую войну
против Германии. А тем временем с таким же рачительством,
с каким по ее указаниям на дворцовой кухне прирезали кур
для королевского бульона, генералы Виктории резали инду-
сов, суданцев и пытались покончить с бурами. Но тут
внучек Виктории, которого звали Вильгельмом и который
волей судеб стал германским императором, показал бабушке
первый публичный кукиш. Он начал с того, что послал бурско-
му президенту Крюгеру поздравительную телеграмму по пово-
де
ду неудавшегося набега Джемисона на Трансвааль. А когда
у него однажды случилось кровотечение и врачи хотели ему
помочь, он демонстративно крикнул: «Оставьте, пусть она те-
чет! Пускай из меня выльется побольше этой поганой англий-
ской крови...»
Раздавшийся тут телефонный звонок прервал Рузвельта.
Он молча держал трубку у уха и, буркнув только «О’кей»,
положил ее на место.
— Сдается мне, мистер президент,— сказал Ванденгейм,—
что все это вы тоже слышали не в школе. По крайней мере
нам ничего подобного не рассказывали. Да мне кажется, что
и вас самого интересует не столько семейная ссора Викто-
рия — Вильгельм, сколько отношение, какое к ней имели
Штаты. Не так ли?
— Вы правы, Джон,— вяло ответил Рузвельт.— Разумеет-
ся, только это может иметь для нас значение. Но чтобы понять
'смысл какой бы то ни было пьесы, нужно знать характеристи-
ки действующих лиц и обстановку на сцене. Иначе вы никогда
ничего не поймете...
— Я охотно выслушаю теперь...— начал было Джон, но
Рузвельт, недовольным кивком указав на телефон, проговорил:
— Боюсь, что именно эту, самую интересную часть беседы
нам придется отложить, так и не добравшись до Агадира.
Всякий раз, когда мне хочется поговорить о чем-нибудь инте-
ресном, находится кто-то, кто спешит напомнить, что время
президента расписано и что на разговор по душам он почти ни-
когда не имеет права... Но мы с вами непременно закончим
нашу беседу. Вас должно заинтересовать то, что случилось
дальше в сказке о бабушке и внуке. Это имеет прямое отно-
шение к происходившему между четырнадцатым и восем-
надцатым годами. А пока купите эту книгу,— он показал
титульный лист: «Капитан Альфред Тайер Мехен. Влияние мор-
ской силы на историю».— Прочтите ее внимательно. Вы пой-
мете, почему мне так чертовски хочется, чтобы вы приложили
свои силы к флоту. Там найдут себе сбыт и сталь и нефть,
Джон. Я попросил бы моих друзей в правительстве, чтобы они
создали наиболее благоприятные условия для приложения ва*
шей энергии в судостроении. Я имею в виду военное судо-
строение. Надо строить авианосцы, то, чего не было во време-
на Мехена. Понимаете, боевой флот и авиация сразу. Штаты
должны иметь самый большой авианосный флот. Мне кажется,
Джон, что это должно решать. Тот, кто будет владеть возду-
хом над головою вражеского флота, будет хозяином океанов.
Это так, поверьте мне.— Рузвельт, насколько позволяла его
относительная подвижность, нагнулся к Ванденгейму и про-
должал, понизив голос: — Вы хотите, Джон, чтобы дела Аме-
рики и ваши шли так, как вам хочется? Тогда займитесь этим
7. Заговорщики.
97
делом. Если конгресс не будет упрямиться, как строптивый
мул, и утвердит морскую программу, нам с вами не придется
больше слышать таких глупых разговоров, как нынче в Улисс-
вилле. У всех будет работа. Вся Америка поплывет сразу по
двум океанам,— и он раскинул руки широким движением,
словно желал раздвинуть стены салона, стоящие на пути
к его мечте.
— Вся Америка? — переспросил Ванденгейм.— Опять вся?
И там, в этом лучшем будущем на двух или на четырех океа-
нах, мне будут твердить о необходимости содержать миллион
«простых людей», будут болтать о справедливости?! Нет,
я хочу другого будущего, мистер президент, совсем дру-
гого!
— Я знаю, чего вы хотите,— не давая ему договорить, пе-
ребил Рузвельт,— знаю вашу натуру — рвать налево и напра-
во, рвать, пока есть зубы, не заботясь о том, что будет завтра.
Так не годится, Джон. Думайте о будущем, поймите же, чорт
побери, иначе нас сбросят за борт на пути к любому буду-
щему.
— Не хочу, н^ буду,— упрямо бормотал Ванденгейм, с
трудом заставляя себя вдуматься в то, что говорил прези-
дент.— Не хочу никому отдавать даже часть того, что принад-
лежит мне целиком. Не желаю, чтобы в мою ванну лез всякий
сброд, которому; для.того чтобы выкупаться, достаточно сбро-
сить остатки дырявых штанов...
Рузвельт поднял руки, словно прося пощады, и вос-
кликнул:
— Стоп, Джон! Оказывается, мы с вами хотим одного и
того же. А вы и не заметили?.. Но как итти к нашей общей це-
ли? Ваш путь — это гибель. Я ищу другого пути. Справедли-
вость, о которой я толкую, в том и заключается, чтобы каждый
получил положенное ему от бога, чтобы никто не имел права
сказать, будто среди бела дня у него отнимают принадлежа-
щее ему. Отдайте не половину, а одну десятую того, что чело-
век создал, но так, чтобы он поверил, понимаете, Джон, пове-
рил в справедливость дележа, и все будет в порядке.—
Рузвельт саркастически улыбнулся и, помолчав, сказал: —
Поверьте мне, Джон, только полные дураки могли стрелять
мне в спину из-за того, что им не нравится эта формула.
Не выдержав взгляда президента, Джон опустил глаза:
— Я рад, что в вас тогда не попали.
Рузвельт рассмеялся.
— Могу вас уверить, Джон: я рад этому не меньше ваше-
го. И не только потому, что остаться в живых всегда прият-
ней, чем стать трупом, но и потому, что смерть мэра Чика-
го— это только потеря хорошего малого. Вместо него другой
будет с таким же успехом давать банкеты избирателям и бок-
98
серам. А попади преступник в меня, вы лишились бы неплохо*
го адвоката. Постарайтесь уверить в этом кого следует.
И без того багровое лицо Джона налилось кровью до
синевы.
— Что вы имеете в виду, сэр?!
— В вашей власти сделать так, чтобы ваши деньги больше
не тратились на дела, могущие обратиться против вашего же
кармана. Надеюсь, что рано или поздно мне удастся убедить
вас в необходимости дать Америке ту меру справедливости,
которая оказала бы действие бочки масла, вылитого на по-
верхность волнующегося моря.-
'— В конце концов,— примирительно заявил Джон,— я не
против этого. Но пусть елей льют попы. Они получают доста-
точно за то, чтобы делать свое дело.
— Церковь — величайший из институтов, Джон,— тоном
глубочайшего уважения произнес Рузвельт.— Заботьтесь о
церкви, и она позаботится о вас.— Он наставительно поднял
палец.— Почему на протяжении двух тысячелетий,, пережив
десятки империй, существует это учреждение? Спросите себя
об этом, и 1вы поймете: люди хотят справедливости. Тот, кто
обещает им ее,— полубог, а кто сумеет их уверить в том, что
он им ее дал,— сам господь бог.
— Так дайте же им эту вашу справедливость: пусть раз-
множаются, но не мешают размножаться моим долларам.
Пусть едят овсянку с салом, но не суют нос ко мне на кухню
и не лезут в мою постель, чтобы посмотреть, что я жру, на
чем и с кем сплю!
Прошло около часа. Мечтательно полуприкрыв глаза и гля-
дя поверх головы Ванденгейма на стену, где висела большая
многоцветная карта мира, Рузвельт говорил медленно, словно
думая вслух.
Ванденгейм слушал внимательно. Временами он ловил
себя даже на том, что его рот сам собою приоткрывается от
удивления. Трудно верилось тому, что все это говорил Три-
дцать второй, Рузвельт, «социальный ренегат»!.. Или он
играет с Джоном?.. Нет, нет, так не шутят! Это разговор
мужчин!
Воодушевившись, Джон с жаром воскликнул:
— Тогда мы поднимем желтых против России. Китай,
Японию, Индию! Мы натравим их на русских, взбудоражив-
ших всю Азию.— И, задохнувшись от волнения, прохрипел
под конец: — «Азия для нас!» А там увидим...— И он потянул
из кармана платок, чтобы отереть вспотевший лоб.
Рузвельт смотрел на него с разочарованием, близким к жа-
лости: с этим человеком было бесполезно толковать. Он пони-
7*
99’
мал все, как взбесившийся пес: рычать и хватать, хватать,
хватать...
Но, сделав над собою усилие, Рузвельт все же терпеливо
продолжал:
— Нет, Джон... не то, совсем не то... Я не понимаю такой
ненависти... Но я хочу сказать: революция не знает ни белых,
ни желтых. Для нее существуют угнетенные и угнетатели.
Вот — лагери... Коммунизм не знает разницы рас. Коммуни-
стическая Россия белых вместе с коммунистическим Китаем
желтых и с черной Африкой впридачу могли бы, отлично по-
нимая друг друга, наступить на горло и капиталистической
Америке белых и полуфеодальной Японии желтых. Вот что
страшно, Джон: единая коммунистическая Евразия против
Штатов... они раздавили бы нас...
— Вы... боитесь? — с удивлением спросил Ванденгейм.
Рузвельт отрицательно покачал головой.
— Это так... мысли вслух... Впрочем, что я вам тут расска-
зываю. Сейчас я покажу вам, Джон, куда вы должны устре-
мить свое внимание.— Он взял со стола линейку и провел по
карте. Конец линейки остановился на голубых просторах Ти-
хого океана.— Вот дорога на Восток, Джон. Чертовски широ-
кая дорога.
— На дороге нужны станции.— Джон улыбнулся, впервые
за весь день.— Хотя бы для заправки баков й чтобы капитан
мог пропустить стаканчик-другой.
— Дайте Америке флот — будут и станции. Так много
станций, как только может понадобиться. Если бы во времена
Мехена существовали самолеты, он наверняка учел бы и этот
фактор. Но мы сделаем это за него. Арнольд недаром ест свой
хлеб... Смотрите, Джон,— линейка плавным движением обо-
шла Филиппины.— Если нам удастся убедить филиппинцев в
том, что мы, как добрый сосед...
— Довольно дальний сосед,— скептически заметил Гоп-
кинс и пальцем провел по направлению от США к островам,
которых -все еще касалась линейка президента.
— Но и довольно сильный,— подмигнул ему Рузвельт.—
Если Макарчеру удастся доделать то, что он делает, мы уже
через десять лет будем иметь на этом голубом пространстве
такую опорную точку, что...— Рузвельт воинственно взмахнул
линейкой и, не договорив, с треском швырнул ее на стол.—
Вот куда вам нужно итти, Джон. Оттуда рукой подать до
юго-восточной Азии, оттуда вы сможете перешагнуть в Ки-
тай, а через несколько лет, быть может, и в Японию.
Он нажал звонок и бросил вошедшей секретарше:
— Попросите Макарчера!
Потом взял со стола одну из бутылок и, повернув ее эти-
кеткой к гостю, спросил:
100
— Что предпочитаете?
— Если позволите, я сам,— ответил Ванденгейм и без
стеснения взял другую бутылку.
Он, не торопясь, наливал себе джин, когда дверь отвори-
лась и в салон вошел Макарчер. 1
Не выпуская из рук бутылки, Ванденгейм с интересом
разглядывал генерала, пока тот здоровался с президентом.
Джон не спеша поставил бутылку, вынул изо рта сигару
п дружески кивнул Макарчеру.
Рузвельт поднял свой все еще полный стаканчик и, глядя
на Макарчера, сказал:
— За -вас, Мак. За ваше дело!
— За наше дело, президент,— по-военному четко отве-
тил Макарчер, впившись в лицо Рузвельта прищуренными
глазами.
Через несколько минут Рузвельт снова поднял стакан —
все тот же недопитый стакан своего коктейля,— протянув его
в сторону Ванденгейма, проговорил:
— За наших друзей...
— Это за вас, Джон,— с усмешкой пояснил Гопкинс.
Когда заметно захмелевший Ванденгейм, наконец, понял,
что ему пора уходить, и когда дверь затворилась, скрыв
его широкую спину, Рузвельт, задумчиво глядя ему вслед,
проговорил:
— Хотел бы я знать, что им от меня нужно? — И тут же,
сделав такое движение рукой, будто отгонял неприятные мыс-
ли, весело крикнул Гопкинсу: — Как вы думаете, Гарри, не
показать ли нам Дугласу какой-нибудь хороший фильм, а?..
Давайте смотреть «Королеву Христину». Не протестуете,
друзья? Не беда, что фильм стар. Мы увидим очаровательней-
шую из королев. .
Гопкинс стал поудобнее устраиваться в кресле, чтобы
соснуть, пока будет итти трижды виденная им картина.
Макарчер молчал. Ему было решительно все равно: покажут
ли матч бокса, ограбление с убийством или любовную
комедию.
Рузвельт между тем продолжал, поглядывая на гене-
рала:
— Я вам особенно советую, Мак, последить за судьбою
испанского посла... Назидательная история о том, к чему мо-
гут привести иностранца вредные реминисценции бонапартиз-
ма. Даже если им покровительствует такое очаровательное
существо, как эта королева... К тому же имейте в виду, не
осталось ни таких королей, ни...— он не договорил и, рас-
смеявшись, повернулся всем корпусом к Макарчеру.— Разве
101
только если нарядить в женское платье вашего Квесона, а вам
поручить роль испанского посла.
Макарчер не понял намека. Рузвельт с силой опустил
ему руку на плечо.
Свет в салоне погас. По экрану на великолепном галопе
неслась амазонка...
Рузвельт вдруг почувствовал около уха чье-то дыхание
и расслышал осторожный шопот:
— Мне нужно сказать вам несколько слов.
Он узнал голос Макарчера и полуобернулся.
— Потом, потом...— Президент с досадою отмахнулся от
угрожавшего ему делового разговора. Его внимание было
снова целиком поглощено экраном.
Но по мере того, как бежал фильм, двигались по экрану
тени вельмож, заговорщиков, крутились снежные вихри мете-
ли и стучали копыта коней, мысли президента уносились
все дальше и дальше от Швеции, от красавицы королевы, от
ушедшей во тьму истории и неизвестно зачем воскрешенной
Парамоунтом повести о нелепой любви. Перед мысленным
взором Рузвельта появлялись другие тени, другие заговорщи-
ки, другие вельможи и монархи. Короли нефти и железа, бан-
ков и железных дорог. Заговорщики прятали за пазуху не
наивные кинжалы, а пачки акций и автоматы. Их страшный
хоровод плясал на экране, как мрачные кони Апокалипсиса,
несущиеся навстречу Рузвельту, чтобы растоптать его, смять,
уничтожить. Изъязвленная маска Рокфеллера Старшего выби-
лась над плечами Ламонта. Бесконечные толпы гангстеров
с факелами и в масках бродили по закоулкам Белого
дома...
Рузвельт нервно повел плечами и закрыл рукою глаза.
Тени Моргана и Рокфеллера!.. Приближающиеся выборы...
Необеспеченность переизбрания на третий срок, если он не
станет кандидатом того и другого... Провал означал бы, что
на мостик взойдет новый капитан. Какой-нибудь полубезум-
ный, ничего не понимающий в навигации Дьюи. Даже если
допустить, что Дьюи удастся удержать в повиновении матро-
сов, что офицеры не будут выброшены за борт, что груз золо-
та останется в трюмах корабля, какой во всем этом будет
прок, когда вон там, впереди, пенистые буруны у рифов?
Корабль Штатов стремительно несется в этот кипящий водо-
ворот. Один неверный поворот руля и...
Ладонь президента была прижата к плотно закрытым
глазам. Но даже сквозь сжатые веки ослепительно сверкала
пена бурунов вокруг рифов... Смертельная угроза корабле-
крушения!..
102
Сеанс окончился. Президент вяло протянул руку Макар-
черу и остался наедине с Гопкинсом.
Оба долго молчали.
Наконец Гопкинс не выдержал.
— Что сказал вам по секрету от меня Мак?
Несколько мгновений Рузвельт смотрел на него с недо-
умением. Потом неохотно проговорил:
— Да, он что-то хотел мне сказать, но... повидимому, так
же забыл об этом, как я...
Гопкинсу очень хотелось поймать взгляд президента, но
глаза Рузвельта были полузакрыты, голова устало откинута
на опинку кресла.
Гопкинс на цыпочках покинул купе.
11
Поезд президента грохотал по рельсам далеко от Улисс-
вилля, когда негр Абрахам Джойс остановился у остатков
изгороди, окаймлявшей когда-то крайний участок, из тех, что
причислялись к Улиссвиллю.
Была безлунная ночь, и в темноте не сразу можно было
заметить, что Джойс не один. Мэй остановилась рядом с ним.
— Дальше не пойдешь? — спросил Джойс.
— Не пойду.
Она произнесла это негромко. Так, словно боялась быть
услышанной кем-либо, кроме Джойса. Хотя можно было
• с уверенностью сказать, что в такое время и в этом заброшен-
ном месте нет никого, кто мог бы ее услышать, кроме спут-
ника. Она прибавила еще несколько слов, которые с трудом
разобрал даже Джойс: что-то о грозящей ему большой
опасности.
— Пустяки,— сказал он,— все это довершенные пустяки.
— Нет, не пустяки,— упрямо ответила она.
— А я говорю, пустяки... Мы выберемся из этого.
— «Пустяки», — повторила она несколько громче прежне-
го, передразнивая Джойса.— Если бы все это было так про-
сто, как ты говоришь, то ты не ездил бы теперь на тракторе,
а...— едва уловимая серая полоса ее просторного рукава опи-
сала в темноте широкую кривую, как безнадежный взмах
крыла, которому не суждено было никуда подняться.
— Лучше на тракторе, чем под трактором,— пошутил
Джойс.
— Но лучше на самолете, чем на тракторе,— в тон ему
ответила она.
— Жизнь была бы чертовски проста, если бы человек
всегда мог заниматься лучшим из того, что он умеет
103
делать,—нравоучительно проговорил Джойс. И, подумав, При-
бавил:— Эдаких счастливчиков не так уж много на свете...—
В темноте очень громко прозвучал его глубокий вздох.—
Конечно, ты права: авиатор должен летать или Хотя бы
работать на аэродроме, а не таскать трактором плугИ ।
— И вообще напрасно ты сюда приехал,— сердйто ска-
зала она,— здесь места не для негров.	/
— А ты можешь мне показать в Штатах места для нег-
ров? — насмешливо спросил он.— И разве я мог отстать от
всей .компании?
— Иногда нужно выбирать: компания или жизнь,— же-
стко произнесла Мэй.
По ее тону Джойс донял, что ей хотелось, чтобы эти слова
прозвучали как можно более жестко, и улыбнулся: из ее' на-
мерения ничего не получилось. Мэй ’выговаривала английские
слова с той своеобразной мягкой певучестью, которая свойст-
венна выговору китайцев. Он с усмешкой подумал, что в ее
устах даже брань звучит, вероятно, как объяснение в любви.
Между тем она прежним тоном продолжала:
— Да, нужно выбирать!
Джойс стоял молча, хотя ему хотелось сказать, что там,
откуда он приехал, в Испании, в интернациональной брига-
де, такой вопрос не вставал никогда. Оба они — Айк Стил
и он, Джойс,— были авиационными людьми, но оба они сра-
жались там в пехоте только из-за того, что у республики
не было самолетов. Честное слово, если бы кому-нибудь
пришло в голову поставить перед любым из них вопрос:
жизнь или компания пехотинцев, бок о бок с которыми они
прошли весь путь от Мадрида до французской границы, ни
один из них не усомнился бы в выборе. Для чего же друго-
го они приехали туда, как не ради того, чтобы их жизнь
стала частицею жизни этого содружества, а жизнь содруже-
ства их жизнью. Право, как странно говорит Мэй: выбирать
между компанией и жизнью. Что же, он должен был бросить
их одних — больного Айка и этого маленького итальянца Тони,
приставшего к ним в тот день, когда убили певицу?.. Странная
постановка вопроса — компания или жизнь... Очень странная...
Приглядевшейся к темноте Мэй было видно, как Джойс
повел в ее сторону белками глаз.
Она положила руку на широкое плечо негра и прижалась
лицом к его груди. Он погладил ее по волосам, и Мэй, как
всегда, очень ясно почувствовала, как велика его рука.
— Не ходи туда,— сказала Мэй.
Отняла голову от его груди и молча покачала ею. За-
думчиво проговорила:
— Если бы ты был около самолетов, я могла бы уле-
теть отсюда... вместе с тобой. Мы оба нашли бы работу.
104
Вё^ь нужны же где-нибудь фельдшеры... Но на тракторе^
никуда не уедешь.
А А необходимо уехать? •
— Скоро они узнают о том, кто вы и зачем приехали...—
Она опять грустно покачала головой.
— Не узнают,— ответил Джойс.— А если и пронюхают..~
При этих словах Мэй в испуге отпрянула от него.
— Что будет с тобой!	/
Он попрежнему озорно сказал:
— Пусть попробуют... Со мною Стил и Тони...
— Стил белый, они побоятся разделаться с белым, а ты..._
как будто не знаешь сам... А твой Тони! —с презрением про-
цедила она сквозь зубы.— Подвязать фартук — и будет на-
стоящая баба.
Джойс рассмеялся так громко, что через несколько мгно-
вений эхо вернуло этот смех с противоположной стороны
оврага.		
— Тише,— сказала Мэй,— я вовсе не хочу, чтобы тебя
убили.	-	i	)	|
— Идем со мной. Сейчас,— решительно	проговорил'
Джойс и потянул ее за руку.
Она вырвалась.
— Поговори со Стилом. Вам нужно отсюда уходить, пока
вокруг ничего не знают...— Она на минуту замялась,, потом
закончила: — И мне тоже будет очень худо, если они узнают,,
что я... с тобой...
— Слава богу, ты же не белая. Они не станут вешать
негра из-за китаянки.
— О Хамми! Ты их еще не знаешь, i
Джойс ясно представил себе, как при этих словах она
безнадежно махнула рукой. Ему хотелось сказать что-нибудь
такое, чтобы убедить ее: не будет ничего дурного, если
здешние люди узнают, что они коммунисты.
— Ты же слышал, как Стил спорил сегодня с президен-
том,— сказала Мэй.— Что теперь о нем думают?
— Люди должны знать, что есть еще на свете кое-кто,,
от кого можно услышать правду.
— Ты глупый,— сказала она с нежностью, сквозь кото-
рую слышалась жалость к большому черному любимому-
человеку.— Ужасно... ужасно глупый...— И вдруг с беспокой-
ством: — Уходите, уходите отсюда как можно скорей. Сего-
дняшний митинг не приведет к добру. Уж я-то знаю здешний'
народ...— И, наконец, голосом, полным страха: — Клан все
знает, у него везде свои люди... Верь мне, Хамми, и там
и в вашем сарае наверняка есть их уши...
— Уж это ты брось! — беспечно сказал он.
— Я знаю, что говорю... Мама говорила мне...
105
Он ico смехом перебил ее:	/
— Твоя мать очень хорошая женщина, но что может знать
простая старуха.	'
— Но ведь она же служит у Миллса! — убеждающе про-
говорила Мэй и повторила: —* Я знаю, что говорю.
Джойс протянул руку и крепко взял Мэй Повыше
локтя. Она сразу подалась к нему вся. Он охватил ее за
плечи и прижал к себе.
— Может быть, ты даже знаешь, кто?
Она рванулась, пытаясь освободиться из его объятий, но
юн еще крепче сжал руки. Все ее тело напряглось, потом
обмякло. Будто она сдалась, потеряв надежду освободиться.
— Ну, кто? — повторил он.
Мэй почудилась в его голосе такая сухая нотка, какой
не приходилось в нем слышать. Она подняла глаза, тщетно
пытаясь разглядеть во тьме выражение лица Джойса. И ей
©друг стало так страшно, как не было еще никогда с нача-
ла их близости.
Мэй никогда с такой ясностью не сознавала ужаса того,
что происходит вокруг. Только в эту минуту, когда перед
нею так четко встали, с одной стороны, она и он, с другой —
кто-то из сидевших сейчас в сарае, она до конца ощутила, до
холода bi спине, до иголочек в концах пальцев, что это зна-
чит... Она была тогда еще совсем маленькой девочкой, всего
тод или два тому назад приехавшей с матерью из Китая... Да,
да, это было именно тогда, когда мать поступила в стряпухи
на ферму Миллса... Ночь, черная, как сегодня, факелы, много
пылающих факелов. В их свете белые капюшоны казались
-алыми, словно пропитанными кровью. Ни одной капли крови
не было пролито в ту ночь — негр даже не пытался защи-
щаться. Через пять минут после того, как они подошли к его
дому, он уже висел на сосне за своим собственным сараем...
Юна отчетливо помнила каждую мелочь! Цвета и звуки жили
в ее памяти так, как если бы все случилось сегодня... Она
могла бы слово в слово повторить все, что кричала тогда
девушка, цеплявшаяся за негра, когда его волокли к сосне,
Мэй могла бы с точностью описать каждую черточку па ли-
це негра и его возлюбленной, когда люди в капюшонах
схватились за веревку. Мэй чересчур ясно представляла себе
всю эту картину, чтобы оставаться спокойной сейчас, хотя
руки Джойса были такими сильными и так крепко и уверен-
но держали ее. Ужас, объявший ее при этом воспоминании,
сковал язык и не давал ей ответить на вопрос, настойчиво
повторявшийся в темноте:
— Кто?
А Джойс не 'знал, .'что ему думать. В последний раз по-
вторил:
106
— Кто?!
Не получив ответа, он разжал объятия. И тотчас почув-
ствовал, как Мэй выскользнула. Топот ее тяжелых башмаков
по плотной глине тропинки удалялся.
И почему-то именно сейчас, когда она ушла, он с особен-
ной ясностью представил себе ее всю — с головы до ног.
Ему хотелось броситься за нею вдогонку, схватить и унести
се отсюда. Но он стиснул кулаки и не сделал ни шагу. Толь-
ко закрыл глаза, чтобы вызвать в сознании еще более яркий
образ Мэй: она стояла перед ним, и ее темные карие глаза
улыбались сквозь узкий разрез век, и между ними, чуть-чуть
повыше переносицы, чернела родинка. Совсем такое же ма-
ленькое пятнышко, как нарочно делают себе на лбу женщи-
ны в Индии...
Джойс разжал кулаки и поднес к лицу руку, словно на
ладони мог сохраниться след от прикосновения к иссиня-чер-
ным гладким волосам Мэй...
Несколько времени он еще стоял, прислушиваясь к ее
шагам. То, что она не ответила, убедительнее всего говорило
ему: она боится того, кто сидит сейчас в сарае и вместе с дру-
гими, незаметный предатель, слушает Стила...
Джойс провел широкой ладонью по лицу, отгоняя ненуж-
ные мысли: что из того, что какой-то куклуксклановец знает
Стила или его, Абрахама Джойса, коммуниста, как и Стил,
правда, не умеющего так складно говорить, но в случае надоб-
ности способного постоять за свои взгляды и разъяснить наро-
ду, что к чему? Разве США не хвастаются тем, что конституция
не предоставляет всем право говорить то, что они дума-
ют? Ведь компартия не в подполье, ведь тут не Германия!
Они говорят и будут говорить то, что считают нужным сказать
народу,— правду... Джойс очень жалеет о том, что тоже не вы-
ступил сегодня на платформе Улиссвилля. Он сказал бы прези-
денту все, что думает о войне северян «за демократию и
справедливость». Зачем болтают, будто они воевали за осво-
бождение негров, за уничтожение позорного рабства в Штатах.
Разве сами северяне не были согласны сохранить рабство для
черных в тех штатах, где оно уже существовало? Если бы
южные плантаторы были посговорчивей, негров и сейчас по-
роли бы и вешали среди, дня, под защитой закона. Не были
бы нужны белые маски. Господа из Вашингтона не делали бы
вида, будто им ничего неизвестно о ночных расправах над чер-
ными....
Джойс шел по тропинке, которую скорее угадывал среди
поля, чем видел. Его шаги были, как всегда, широки и уве-
ренны. Он даже, сам того не замечая, что-то насвистывал себе
под нос. Словно и не было у него в голове таких невеселых
мыслей, словно запах взрыхленной земли, далекий шум леса
107
и робкое стрекотанье первых кузнечиков в пробивавшейся кое-
где траве — это было все, чем он сейчас жил...
Вдруг Джойс остановился и прислушался. Вокруг попреж-
нему царила почти полная тишина еще не проснувшейся ве-
сенней природы. Но Джойс прислушивался не к тому, что бы-
ло вне его, а к собственной мысли. Он поймал эту мысль, взве-
сил я печально покачал головой. Да, пожалуй, Мэй права:
конституция ни при чем. Тот куклуксклановец, что сидит сей-
час в сарае, знает, что делает. Этим негодяям важно убедить-
ся, что и /Стил и он действительно коммунисты. Это должно
быть им особенно ясно после сегодняшнего митинга. Ведь когда
Гопкинс будто в шутку отослал Стила к Браудеру, он знал,
что делает, очень хорошо знал. Это был сигнал всем, у кого
есть охота разобраться: а не коммунист ли перед вами? Да,,
конечно, так оно и есть. Тот шпион, что слушает сейчас Стила
в сарае, хочет только убедиться в правоте Гопкинса и донести
своим: коммунисты ведут у нас агитацию, они хотят привлечь
фермеров на свою сторону. Мэй права: повесят его, Джойса,
или нет — второй вопрос, но обнаружь они связь между ним
и батраками — они не преминут использовать это по-своему.
Негр-коммунист, пойманный на таком деле,— отличный мате-
риал для этих разбойников...
Джойс потоптался на месте.
Вот жалость действительно, что он не может посадить Мэй
в самолет и отправить ее куда-нибудь подальше! до тех пор,
пока они со Стилом не закончат здесь свое дело — открыть
людям глаза на истинное положение вещей в стране, объяснить
им причины их собственных бедствий... Неужели же ему при-
дется сниматься отсюда, не закончив работу, и оставить Стила
одного?.. Ах, чорт возьми, а как же быть с Мэй? Значит, по-
ставить точку на этом «личном» деле?.. Не так все это просто!..
Нужно посоветоваться со Стилом...
Тропинка привела его к полуразрушенному сараю, предо-
ставленному местным фермерским кооперативом «Козий брод»
под жилье бригаде рабочих, прибывших с сельскохозяйствен-
ными машинами. Этот сарай был последним строением, еще
кое-как сохранившимся на участке, откуда в прошлом году
съехал разоренный хозяин.
Несмотря на то, что Джойс вошел в сарай из полных поте-
мок, ему не пришлось щуриться от света. Под дырявой крышей
едва мигал мутный глазок фонаря «летучая мышь». Электри-
ческие провода, некогда тянувшиеся сюда от фермы, давно ис-
чезли. Вероятно, их срезал сам хозяин, чтобы увязать остатки
скарба, которым пренебрег аукционист, распродавший все ос-
тальное за долги земельной компании.
В сарае было десятка полтора людей. Кто примостился на
обрубке дерева, кто просто на корточках на земляном полу.
108
В середине, там, куда падал свет от фонаря, на высоком ящике
сидел Стил. Он вслух читал газету. По заголовкам Джойс сра-
зу узнал «Дейли уоркер».
При появлении Джойса несколько лиц повернулись к нему.
Он внимательно вгляделся в них: «Кто?» Но все они показа-
лись ему такими изможденными, усталыми, что сделалось
стыдно своих подозрений. «Не они!»
Он прислонился к притолоке и стал вместе с остальными
слушать Стила.
Когда Стил окончил чтение, кто-то из сидевших спросил:
— А не знаешь ли ты, механик, чем кончилось дело с Че-
хословакией? По газетам ничего толком не поймешь: то ли
пустили волка в овчарню и на том дело кончилось, то ли само-
го волка признали овцой и ждут, когда он полезет на следую-
щий двор?
Старый фермер, сидевший прямо напротив Джойса, тере-
бя свою клочковатую-бороду, уныло проговорил:
— Какое нам дело до чехов и Гитлера? У нас своих дел
до чорта! Поговорим о своих делах...
Но молодой задорный голос того, кто говорил раньше, пе-
ребил:
— Нет, папаша! Чешские дела — наши дела... Сегодня Гит-
лер у них, завтра — у нас. Да у нас и самих этого добра уже
до дьявола. Вот поэтому нужно посмотреть: есть на них хоть
какая-нибудь управа или им только коврики раскладывай.—
И, поворачиваясь к Стилу:— Нет, механик, обязательно рас-
скажи нам про это дело.
Но Стил не стал ничего рассказывать. Он повернул стра-
ницу газеты и громко прочел самоуверенную похвальбу на-
цистского правительства, которой звучала германская нота
об учреждении протектората над Чехословакией. Сделав пау-
зу, он еще раз раздельно и громко прочел ответ советского
правительства, заканчивавшийся резким отказом признать
притязания гитлеровцев:
— «...Ввиду изложенного Советское правительство не
может признать включение в состав Германской империи
Чехии, а в той или иной форме также Словакии, правомерным
и отвечающим общепризнанным нормам международного
права и справедливости и принципу самоопределения на-
родов.
По мнению Советского правительства действия Германско-
го правительства не только не устраняют какой-либо опасно-
сти всеобщему миру, а, наоборот, создали и усилили такую
•опасность, нарушили политическую устойчивость в Средней
Европе, увеличили элементы еще ранее созданного в Европе
состояния тревоги и нанесли новый удар чувству безопасно-
сти народов...»
109
Стил не спеша сложил газету.
— Вот и все...
— Действительно толковый ответ,— ни к кому не обра-
щаясь, задумчиво дроговорил молодой фермер, но резкий го-
лос перебил:
— А ты, механик, прочел бы нам ответ- нашего, американ-
ского правительства...
Джойс, быстро оглянувшись на этот голос, узнал фермера
Миллса. Это был небольшой коренастый человек с загорелым
лицом, обросшим рыжеватою с проседью бородой, такою же
круглой, как борода на портретах генерала Гранта.
— А ну, читай,— строго, почти угрожающе повторил
Миллс, но молодой возразил:
— Хватит. Можно подумать, что мы его не знаем.
— Да у меня его и нет,— примирительно заметил Стил и
хлопнул ладонью по газете.— Здесь он не напечатан...
Миллс вызывающе вздернул бороду. Все приняли это за
сигнал д молчанию и ждали, пока он выбивал трубку о край
ящика, на котором сидел Стил. Но Миллс так больше ничего
и не сказал.
Тогда опять спросил молодой:
— Послушай-ка, Стил, а ты правду сказал нынче утром,
будто сражался в Испании?
Стил молча показал парню на стоявшего у двери Джойса.
— Спроси у него,— сказал Стил.
— И ты? — негромко воскликнул парень. Джойс кивнул
головой.— Какие вы ребята!..— Парень помолчал, в восхище-
нии поглядывая то на того, то на другого, потом сказал:— Го-
ворят, будто англичане действительно заставили добровольцев
из интернациональных бригад покинуть Испанию.
Стил утвердительно кивнул головой.
— Как же вы, ребята?..— В голосе парня прозвучала такая
досада, что, казалось, дай ему в руки винтовку, и он сейчас же
поехал бы занять место этих двух.— Значит, там не осталось
американцев?
— Никаких иностранцев на этой стороне... А на той —
итальянцы и немцы,— пояснил Стил.
— Плохо... очень плохо,— сказал парень.— Нельзя было
вам уезжать.
— Нельзя было не уехать,— возразил Стил.— Иначе дело
грозило разгореться в такую войну...
— Все равно, пускай любая война,— горячо воскликнул
парень,— но нельзя же было предавать испанцев! Знаешь, ка-
кие это ребята?
— Уж я-то знаю,— с усмешкой сказал Стил.
— А что же у них теперь?
— Теперь?— Стил помедлил с ответом.— Теперь вот так:
110
у республиканцев сто тысяч бойцов, у Франко — триста; у рес-
публики — триста пушек, у Франко — три тысячи; танков пять-
десят против пятисот; самолетов едва ли сотня против тысячи...
Вот какие там дела.
— Нельзя так, нельзя!—повторял парень, стиснув голову
кулаками.
Джойс проговорил:
— И среди сотен тысяч винтовок, среди трехсот орудий и
среди самолетов Франко немало таких, на которых стоит
клеймо: «Сделано в США»...
Эта фраза как бы поставила точку. Воцарилось долгое
молчание.
Из потемок дальнего угла вышел на свет низкорослый чер-
нявый человек с лицом, сжавшимся, как .резиновый мяч, из
которого выпустили воздух... С его коротких рук свисали не-
померно длинные рукава комбинезона. Он протер глаза —
большие темные глаза- южанина, окруженные болезненной
одутловатостью век. Не всякий, кто помнил день приезда пе-
вицы Тересы Сахары в окопы интернациональной бригады,,
узнал бы в этом желтом человеке веселого бойца-итальянца,
вставшего к микрофону, когда фашистский снаряд заставил
навсегда умолкнуть отважную испанку. Это был Антонио
Спинелли — певец-антифашист, солдат и изгнанник.
Антонио приветливо кивнул Джойсу и вытащил из угла са-
рая банджо. Может быть, это было то самое банджо, что
видело окопы Каса дель Кампо, что с боями прошло разва-
лины Университетского городка; то самое банджо, звуки
которого разносились над каменными хижинами Бриуэги, чьи
струны пели победу под небом Гвадалахары и звучали у фран-
цузской границы, заставляя грустно качать головами черно-
глазых сынов Сенегала... Быть может.
Антонио через головы сидящих протянул банджо Джойсу.
— Спой нам, Хамми...
Все обернулись к негру. А он, машинально беря инстру-
мент, вглядывался в лица сидящих: «Кто?»
— «Джо Хилла», Хамми,— услышал Джойс и не спеша
провел пальцами по струнам. А в голове занозою сидело:
«Кто?»
Он пел почти машинально:
Вчера я видел странный сон:
Пришел ко мне Джо Хилл.
Как прежде, был веселый он,
Как прежде, полный сил...
Бас Джойса глухо звучал под дырявой крышей сарая.
Он пропел последний куплет:
111
Джо Хилл ответил: «Слух пустой.
Нельзя меня убить.
В сердцах рабочих — я живой,
Я вечно буду жить!»
Наступила тишина. Она держалась долго. Слушатели во-
просительно смотрели на певца. А он пристально вглядывался
в их лица.
Кто-то сказал:
— Спой нам еще, негр.
Джойс узнал голос Миллса. Обернулся и посмотрел ему в
-ЛИЦО.
Несколько мгновений их скрещенные взгляды, словно сце-
пившись, не могли разойтись.
Джойс отложил банджо и отрицательно покачал головой.
— Нужно спеть,— просто сказал Антонио и протянул руку
-к инструменту.— Гитара, конечно, удобней, но... я тоже на-
мучился играть на этом...
Он провел по струнам и простуженным тенором запел:
Гранаты рвали нас на куски.
Мы в руках винтовки сжимали.
Мы крепили своими телами Мадрид,
Мы Аргандский мост защищали...
Антонио еще пел, когда Миллс поднялся и, ни с кем не
прощаясь, пошел к выходу.
Джойс смотрел в его широкую спину, обтянутую кожей
старой куртки, и думал: «Кто?»
Из едва светящихся в ночи ворот сарая в черную прохлад-
ную ночь вырвалась песня. Лучистые слова итальянского го-
вора мягко стлались над свежераспаханной американской
землей. Они летели вслед быстро шагавшему прочь корена-
стому человеку с круглой седеющей бородой, делавшей его
похожим на генерала Гранта. В темноте едва заметно маячи-
_ла вытертая добела спина кожаной куртки.
Джойс вышел на порог и посмотрел в непроглядную те-
’мень американской ночи: «Кто?»
12
Ванденгейм проснулся в дрянном отеле того маленького
’миссурийского городка, где он ночью сошел с поезда прези-
дента, пока меняли паровоз.
Некоторое время Джон лежал с открытыми глазами, ста-
раясь собрать мысли. Он долго не мог понять, почему у него
такое ощущение, словно кто-то перечил ему, раздражал его
112
в течение всей ночи. Наконец понял, что это ощущение было
вызвано неудовлетворенностью, которую оставило бесполез-
ное свидание (с президентом.
А может быть, Джон преувеличивает? Что-то из этого
свидания все-таки получилось. Разве Рузвельт не предложил
ему принять участие в создании военного флота?.. Отличное
дело, чорт возьми! Рузвельт сказал: «Тут вы найдете приме-
нение и железу, и нефти, и своим способностям». Строить
нужно авианосцы — самое наступательное оружие Штатов.
Кажется, так... Но, чорт побери, Джон дорого дал бы за то,
чтобы знать, какую цель преследовал Рузвельт, делая ему та-
кое предложение. Не имел же он, в самом деле, в виду инте-
ресы Джона.
Джон позвонил с намерением заказать кофе, но вместо
прислуги в комнату вошел Фостер Доллас.
— Уже? — удивленно спросил Джон.
— Получив вашу телеграмму, достал самолет,— сказал
Фостер таким тоном, словно хозяин позвал его из соседней
комнаты, а не вытащил среди ночи из постели, в Нью-Йорке
и не заставил совершить перелет из Улиссвилля.
Фостер вопросительно уставился на Джона, но тот был
занят разглядыванием собственной челюсти, вынутой из ста-
кана, стоявшего на ночном столике.
— Выкиньте к чорту эту древность, Джон,— пренебрежи-
тельно проговорил Фостер.— Теперь делают замечательные
штуки, которых не замечаешь во рту.— И словно в доказа-
тельство Фостер оскалил два ряда белых зубов. Даже посту-
чал по ним ногтем, чтобы подчеркнуть их великолепие
и прочность.	\
Но Джон не повел в его сторону глазом и мрачно про-
говорил:
— Даже каторжник, говорят, привыкает к своим канда-
лам... Я уж как-нибудь доживу свой век с этой штукой...—
Отерев рукавом пижамы зажатый в пальцах ряд искусст-
венных желтых зубов, похожих на волчьи клыки, Джон ловко
заправил их в рот.
Эта операция на минуту погл.огила внимание Долласа.
Потом, хлопнув себя по лбу, он сказал:
— Внизу же вас ждет сенатор Фрумэн...
— Что ему нужно?
— Он... прилетел со мной...— стараясь выдержать небреж-
ность тона, как если бы такой приезд сенатора был чем-то
само собою разумеющимся, сказал Доллас.
— Пошлите его к чорту! — отрезал Джон.
— Он хочет вас видеть,— увещевающе сказал Доллас.
— Меня здесь нет.
— Но я уже сказал, что вы тут.
8. Заговорщики.
113
— Вы ошиблись.
— Джон!
Ванденгейм привстал в постели и посмотрел на Долласа
вытаращенными глазами:
— Тогда идите и целуйтесь с этим пендергастовским
ублюдком, поняли?.. Мне с ним говорить не о чем...—
И Джон решительно махнул рукой, отсылая Фостера.—
К чорту >и вас вместе с вашим Фрумэном.
Но Долласа, видимо, нисколько не обескураживало обра-
щение шефа. Он терпеливо выждал, пока Ванденгейм
снова уляжется, и сказал тоном величайшей конфиденци-
альности:
— Говорят...— и тут же умолк.
Несколько мгновений Джон ждал продолжения, потом не-
хотя буркнул:
— Ну, ладно, выкладывайте, что еще говорят?
— Говорят, Фрумэн будет иметь прямое отношение к во-
енной промышленности...
— Глупости! — решительно заявил Ванденгейм.— За ду-
шой у него нет и сотой доли того, что нужно, чтобы играть
там хоть какую-нибудь роль... Разве только он займется из-
готовлением детских ружей под елку.
— Вы не так меня поняли, Джон,— виновато произнес
Доллас: — Фрумэн будет иметь отношение к сенатской комис-
сии по проверке деятельности военных промышленников.
Знаете...— он повертел пальцами в воздухе,— в связи с этой
историей о злоупотреблениях при поставках на армию... Мо-
жет быть, даже президент сделает Фрумэна председателем
этой комиссии...
— Рузвельт назначит Фрумэна?
— А что ж тут такого?
— Вы, как всегда, все выдумали? — И Ванденгейм уста-
вился на своего поверенного так, что тот съежился.
— Убей меня бог,— проговорил Доллас,— мне говорил
это сам Леги._
На этот раз Ванденгейм так стремительно поднялся в по-
стели, словно помолодел на сорок лет. В один миг сброшен-
ная пижама полетела в угол через голову Долласа.
— Какого чорта вы никогда не говорите всего сразу? —
сердито кричал Ванденгейм.— Военная промышленность как
раз та область, в которой нам недостает своего сенатора.
— Леги говорит, что Фрумэна выдвигает сам президент...
При этих словах пальцы Ванденгейма, возившиеся с за-
вязками пижамных штанов, вдруг замерли, потом рванули
шнурок так, что он лопнул. Джон свистнул, как обыкновен-
ный бродяга.
— Нужно разобраться в этом вашем Фрумэне... Он может
114
оказаться попросту шпиком Рузвельта. Мне уже не раз под-
брасывали молодцов, чтобы сунуть нос в дела, куда я никогда
никого не пускал и пускать не намерен... Тащите сюда этого
парня, а самй — к телефону. Звоните Джеймсу Пендергасту:
пусть скажет, в какой мере можно доверять этому сенатору,
чорт бы его драл!.. В общем, конечно, это правильная идея:
во главе сенатской комиссии должен стоять наш парень... —
И вдруг, воззрившись на Долласа, свирепо рявкнул: — Где
же ваш Фрумэн? Может быть, вы боитесь нарушить его ут-
ренний завтрак? Так скажите этой дохлой сове, что теперь
не до завтраков: скоро Европа потребует от нас столько ору-
жия, сколько мы не производили никогда. Слышите, Фосс:
никогда... По ту сторону океана предстоит переломать кости
нескольким десяткам миллионов человек! Этого не сделаешь
голыми руками!
Лицо Фостера приняло плотоядное выражение. Адвокат
потер вспотевшие руки.
— Ничего необычайного, Джонни. На бойнях в Чикаго
такая цифра не испугала бы никого...
Одно мгновение Джон смотрел на него, переваривая смысл
сказанного. Потом с брезгливостью посторонился.
— Вы тупое животное, Фосс... Настоящее животное,—
проговорил он.— Люди не быки. Их нельзя миллионами за-
гонять под нож мясника. Тут нужны более совершенные, бо-
лее дорогие и, к счастью, более прибыльные средства уничто-
жения. Нужна большая техника, Фосс. Да, да, самая совер-
шенная техника, потому что люди сопротивляются, когда их
гонят на убой. Они не хотят умирать, они сами стараются
убивать тех, кого мы посылаем для их уничтожения. В этом
есть, разумеется, и своя хорошая сторона, Фосс.
— Америка, к сожалению, еще ни с кем не воюет...
— Не воюет, так будет воевать,— решительно отрезал
Джон.— Рано или поздно это придет. Должно прийти по ло-
гике вещей. Если мы не ввяжемся в то, что уже началось
в Европе, то непременно столкнемся с Японией.— Он потер
лоб, чтобы поймать ускользнувшую было мысль.— Я хотел
сказать, что в обоих случаях понадобится гигантская
техника уничтожения. Мы предоставим ее всякому, кто хочет
заняться уничтожением друг друга. Какой-то советский ди-
пломат, тот, что говорил на всех этих конференциях в Лиге
наций, изобрел формулу «неделимости мира». Я противопо-
ставляю ей свою формулу—«неделимость войны». Где бы
ни шла война, Фосс,— это наша война. Где бы ни уничтожа-
ли лишние рты — пулеметы работают на нас. Не только
потому, что в большинстве случаев это наши пулеметы, за ко-
торые нам заплачено золотом, а и потому, что каждый уни-
чтоженный человек — это списанный со счетов потенциальный
8*.
115
протестант против существующего порядка. Будь то индиец
или негр, испанец или китаец — все равно: революция — везде
революция. Ее отблески не могут быть не видны американ-
цам. А им нужно предоставлять совсем другие зрелища.
Покажите им девчонок, задирающих ноги. Вот что им нужно
для успокоения волнений. Туда и направьте поток их темпе-
рамента.
Фостер умоляюще сложил руки:
— Джонни, вас ждет сенатор!
— Пусть ждет,— огрызнулся Ванденгейм.— Не он дает
нам жизнь, а мы ему. Завтра я заплачу Пендергасту на сто
тысяч больше, и он перестанет быть «потомственным демо-
кратом». Вместо Фрумэна Джеймс пошлет в сенат того, кто
нужен мне... Я говорю вам о деле, Фосс, а вы перебиваете
меня всякими пустяками.— Джон сердито сморщился.—
Вот и сбили с мысли. Чорт с ним!.. В общем вы обязаны по-
нять: наше внимание должно быть теперь направлено на воен-
ную промышленность. Пусть это будет судостроение для Шта-
тов. Не возражаю. Я готов принять в этом участие, если мне
обещают настоящий бизнес. Но Европе нужны теперь не ко-
рабли. Запомните, Фосс: Европе нужны не корабли. Мы
должны дать ей все виды оружия, каких она потребует.
Все равно, кто: немцы или французы, испанцы или тур-
ки — давайте им оружие в любом количестве. Нужно под-
готовить их к драке так, чтобы, раз начавшись, она не за-
тухла уже, пока не перебьют половину людей в этой гнилой
дыре — Европе...
— Слава господу, генерал Франко успешно...— начал бы-
ло Доллас, но Ванденгейм отмахнулся от него, как от на-
зойливой мухи, и продолжал:
— Если пожар затихает, в него льют керосин.
— При условии, что дом хорошо застрахован...— усмех-
нулся Доллас.
— Наше дело застраховано, как никакое другое. Кто бы
ни взял там верх, в выигрыше будем мы. А что касается ва-
шего Франко, то он просто вонючий клоп... Годами копается
там, где следовало все покончить в два месяца. А вы заставили
меня открыть кредит его комиссионерам. Еще одна ошибка
вам на счет.
— Этот кредит будет оплачен с хорошими процентами,
Джон.
Фостер выпрямился и даже гордо выпятил петушиную грудь.
— Он банкрот! — крикнул Ванденгейм.— Если англичане
не дадут ему денег, он полный банкрот.
— Мы получим с него натурой. Мы получим недра
Испании, ее промышленность...— торопливо забормотал
Доллас.
116
Ванденгейм подошел к столу и быстро набросал несколько
слов в блокноте, "чтобы не забыть телеграфировать Маргрет
Крейфильд: необходимо было серьезно нажать на этого* дура-
ка, ее мужа, чтобы поскорее кончали с Испанией. И в Париж
Боннэ: пусть приканчивают республику за Пиренеями...
Но это вовсе не значит, что наступит мир и дела военной
промышленности заглохнут. Об этом должен позаботиться
любой кандидат в президенты, когда подходит срок новых
выборов... Посмотрим, посмотрим, на кого мы поставим мил-
лионы долларов... Макарчер очень понравился Джону. Если
бы все, кого воспитывают в Уэст-Пойнте, выходили с такими
кулаками, то можно было бы сказать, что тамошние профес-
сора не даром едят хлеб. И планы у этого парня настоящие:
Китай — цель, ради которой стоит немного повозиться. Кто-кто,
а уж Джон-то знает, сколько военных материалов поглощает
война с таким народом. В прошлом году из двухсот пятидеся-
ти миллионов долларов экспорта в Японию добрая половина
попала ему в карман ‘за военные материалы, проданные Хи-
рохито. Тридцать девятый год обещает быть не хуже. А если
новая компания для скупки стального лома будет хорошо рабо-
тать, то Джон отправит джапам еще и этого хлама миллио-
нов на сорок. Однако помогать только джапам было бы неум-
но. Предоставленный собственным силам, Чан Кай-ши мог
бы быстро капитулировать. Тогда прощай длинная война,
прощай экспорт военных материалов на Дальний Восток,
прощай жирный бизнес. При умелом ведении дела амери-
канцы всегда смогут регулировать ход японской войны в Ки-
тае. Для этого в их руках две гири: нефть и металл. Пере-
кладывая их с японской чаши весов на китайскую,
можно держать стрелку в должном положении... И выши-
бить к дьяволу этих самодовольных тупиц—англичан!
Ах, господи, если бы у всех были такие головь^как у этого
Макарчера...
Тут Ванденгейм, казалось, забыл обо всем окружающем:
и о том, что разгуливает перед Долласом в одних трусах,
тряся обвисшими складками волосатых ног, и о том, что где-
то за дверью с нетерпением топчется сенатор Фрумэн, и о том,
что он сам только что, и уже не один раз, давал Фостеру
приказание ввести этого Фрумэна. Мысли Джона летели
вслед кораблям, которые будут построены на его верфях. Они
поплывут по водам Тихого, а может быть, и не только Тихо-
го океана. Их трюмы будут набиты хорошо вышколенными
парнями Макарчера... Рузвельт говорил: Филиппины!.. Разве
в одних Филиппинах дело? Разве Филиппины не больше,
чем кусочек твердой земли, в которую дядя Сэм может упе-
реться ногой, чтобы покрепче ухватить за горло сразу и джа-
пов и Джона Буля?
117
В голове Джона быстрой чередой проходили мысли, кото-
рые казались ему философскими. Он думал о том, что при
желании большая часть тех планов, которые рождались у не-
го в связи с разговорами Рузвельта и Макарчера и которые,
если выражаться высоким стилем, можно было назвать плана-
ми завоевания мира, были чертовски заманчивыми. Надо бы
заставить так называемых ученых хорошенько подумать над
способами бесшумного и невидимого вторжения на любую
территорию, в пределы любого государства. Разве нельзя бы-
ло бы, скажем, напустить на японцев холеру или что-нибудь
в этом роде в таких масштабах, чтобы они перемерли там
в один-два года?.. Наверно, можно... Или отравить воздух
во всем Китае?.. Или, наконец, запустить хорошую чуму
в Россию? Наверно, это возможно... Да, но какой толк был бы
в такого рода победе? Прежде всего набили бы себе карман
какие-нибудь немецкие компании — немцы мастаки по изго-
товлению подобных штук. А ему, Джону, и вообще американ-
цам достались бы пустыни, зараженные всякой нечистью,
с горами трупов... А если поставить необходимую’ промыш-
ленность у себя: скажем, тут, в Штатах, производить холер-
ную бациллу в надлежащих масштабах?.. Пожалуй, это тоже
не дало бы большого эффекта. Наверняка настолько дешевое
дело, что на нем не сделаешь бизнеса. Нужно будет пого-
ворить об этом со специалистами... Непременно нужно пого-
ворить...
Мысли Джона вернулись к сегодняшнему дню. В конце
концов, дела идут не так уж плохо. Если Франко оказался
не факелом, сунутым в пороховую бочку Европы, а головеш-
кой, тлеющей в луже крови, то Геринг был дельцом похлест-
че. Толстяк полностью выполнил свои обязательства — не дал
ефрейтору остановиться на пороге Чехии. Нужно, чтобы
«наци № 2» и теперь не дал фюреру остыть. Гитлер не
должен остановиться. На восток, на восток! С грохотом и с
музыкой, с битьем посуды — на восток!..
Совершенно неожиданно для Долласа Ванденгейм весело
воскликнул:
— Для такого бизнеса нам понадобятся не только свои
сенаторы. Придется подумать о своем президенте, вполне
своем парне. Что это вы уставились на меня, как на жира-
фа? Так оно и будет: свой президент! Не знаю кто: Рузвельт
или кто-нибудь другой... Но обязательно отличная голова!
Президент, а не какой-нибудь паршивый сенатор. Кстати, о се-
наторах... Где же ваш?..
— Фрумэн,— подсказал Доллас и повторил: — Его зовут
Гарри Фрумэн!
Игривым пинком ниже спины Джон выставил адвоката из
комнаты.
118
Через несколько минут раздался осторожный стук в дверь.
Ванденгейм сделал вид, будто не слышит его, а может быть,
и действительно не слышал, занятый завязыванием галстука.
Прошло несколько секунд. Стук повторился чуть-чуть более
настойчиво. Ванденгейм прорычал что-то нечленораздельное.
Это было больше похоже на неприветливое ворчание лениво-
го пса, нежели на приглашение. Но дверь порывисто отвори-
лась, и в комнату стремительно вошел Фрумэн.
Его глазки были сощурены и как будто радостно блесте-
ли, хотя, вопреки им, все лицо выражало только хитрую угод-
ливость.
Синий галстук с большими красными .горошинами был,
как всегда, повязан аккуратной бабочкой. Яркий костюм
в крупную елку был также тщательно разутюжен, что каза-
лось, был прямо с магазинной витрины. Все это придавало
сходство с коммивояжером средней руки.
В каждом его движении, нервозно-быстром, сквозило же-
лание придать своему* появлению вид независимости. Но су-
мрачный взгляд Ванденгейма приковал его к порогу и за-
ставил сделать несколько растерянно-суетливых движений
без всякой цели. Наконец из-за спины гостя появилась рыжая
голова Долласа.
— Сенатор Гарри Фрумэн, сэр,— провозгласил адвокат
с торжественностью театрального лакея.
Ванденгейм еще несколько мгновений бесцеремонно раз-
глядывал фигуру сенатора, топтавшегося у порога. Только
тогда, когда его пальцы покончили с завязыванием галстука,
Джон без всякой приветливости бросил:
— Ну... что вы там застряли, Гарри?
Фрумэн засеменил к Ванденгейму. Из растянутого в улыб-
ке широкого рта с треском и стремительностью пулеметной
очереди посыпались слова...
13
Август рекомендовал брату ехать через Лозанну, но Гаусс
отверг этот маршрут. Правда, он никогда не видел Фирвальд-
штетского озера и, вероятно, никогда уже не увидит,
но теперь ему было не до прославленных ландшафтов Швей-
царии.
Несколько лет тому назад Гаусс, наверно, и не подумал
бы ехать на свидание с кардиналом, хотя бы и столь симпа-
тичным ему, как бывший папский нунций в Германий Эуд-
женио Пачелли. Переговоры в Эйнзидельне отлично провел
бы Александер. Но времена переменились: Гаусс не доверял
больше никому. Он желал собственными ушами слышать, что
119
намерен ему сообщить Пачелли, и хотел сам произнести то,
что следовало сказать кардиналу. Трудные времена! Гаусс
уже не знает, с кем можно говорить, не опасаясь, что все
станет известно Гитлеру или, по крайней мере, Герингу.
С круговой порукой генералов покончено. Это доказал «ноч-
ной инцидент». Он, Гаусс, до сих пор не может забыть
об этом. Позор! Никто, кроме своих, не мог выдать Гитлеру
замыслов генеральского кружка. Впрочем... у ночного эпизода
была и положительная сторона: Гаусс убедился в том, что
гестапо вовсе не так всеведуща, как хочет казаться. Если бы
Гиммлеру или Гейдриху стало известно то, что обсуждал
Гаусс со штатскими членами его кружка — Шахтом, Гизевиу-
сом, Герделером,— никто не остался бы в живых... А случай
перед А1юнхеном! Если бы не приезд Чемберлена, Гитлер дав^
но перестал бы быть Гитлером.
Пожалуй, в сентябрьской неудаче 1939 года виноват Галь-
дер. Он тогда уже поверил Гитлеру, будто существует неписа-
ное соглашение с западными державами, предоставляющее
Германии свободу действий на востоке. Ход англо-франко-со-
ветских переговоров в Москве и англо-германских переговоров
в Лондоне доказывает, что такая возможность возникла толь-
ко теперь. Вместе с англо-французами или без них, война на
востоке — неизбежность. К этому ведут дело правящие кру-
ги не только Европы, но и Америки.
Нужно быть такой лисой, как Шахт, чтобы публично за-
являть, будто Германия согласна всерьез обсуждать рузвель-
товский план разоружения сейчас, когда все заводы страны
работают на полную мощность, чтобы подготовить армию к
походу на Польшу! Ведь всякому ясно: когда подталкивае-
мая со всех сторон Германия бросится на восток, сами Же
англичане и американцы вцепятся ей в спину. А в рейхскан-
целярии этого не понимают... Ефрейтор просил немецкий на-
род о доверии и всемогущего о помощи в тот момент, когда
Гинденбург совершал свою последнюю и самую роковую
ошибку, назначая этого кретина канцлером. С тех пор утекло
много воды. Барабанщик больше не просит. Он просто хва-
тает деньги, людей,, пушки. Он вооружен инстинктивной хит-
ростью громилы. Он сумел устроиться так, что любое его
требование удовлетворяется, любое решение скрепляется под-
писями министров. Гаусс отлично помнит, как когда-то, в ми-
нуту откровенности, Геринг заявил: «Я часто собираюсь вы-
сказать фюреру кое-что, но стоит мне очутиться перед ним, как
я молчу». Впрочем, что.касается «наци № 2», то эта робость,
вероятно, объясняется страхом особого рода. Гитлер многих
держит в руках угрозой пустить в ход секретные досье ге-
стапо. Сам фюрер любит оставаться в стороне. Под сла-
денькие разговоры об его доброте он пишет Гиммлеру при-
120
казы убить того или другого. Гиммлер недаром клялся, что
на каждого «израсходованного» у него есть «оправдательный
документ», Гитлер не знает личных привязанностей. Родствен-
ные связи не имеют для него ни малейшего значения. Чело-
век без всяких корней в прошлом, он не стремится приобре-
сти их на будущее. Гаусс помнит одного из. немногих,
кому фюрер при всех говорил «ты»,— это был Эрнст Рем.
И именно Рема Гитлер заставил захлебнуться в собствен-
ной крови.
Почти все, что Гитлер хотел сохранить в тайне, ему уда-
валось скрыть не только от народа, но даже от своих сообщ-
ников. Ни один человек во всем аппарате нацистской партии
и в министерствах не имел права знать больше, чем было
предписано приказом № 1. Это создавало вокруг Гитлера ат-
мосферу, в которой он один мог выносить решения, один был
высшим судьей.
Гаусс удивился: как это ему до сих пор не приходило в го-
лову!. Разыгрывая яростного противника Гитлера, Шахт
выполнял его малейшее желание. Это было большим, чем
маскировка. Когда Шахт говорил правду — клянясь в нена-
висти к Гитлеру или возглашая: «В факте оздоровления не-
мецкого хозяйства нет никакого финансового чуда. Сущест-
вует лишь чудо пробуждения немецкого национального
сознания и немецкой дисциплины, и мы обязаны этим чудом
нашему фюреру Гитлеру»?.. Когда Шахт лгал?
Уж не разыгрывал ли Гаусе дурака, вступая в «заговор»
с такими, как финансовый спаситель фюрера Шахт, как на-
чальник гитлеровской контрразведки Канарис, как осущест-
витель самых тайных связей гитлеровской секретной службы
с заграницей Гизевиус?..
Гаусс в страхе сжал виски: что, если все его заговоры и
секретные совещания были пляской смерти, которой дирижи-
ровал сам Гитлер?
Для Гитлера у «заговорщика» Шахта всегда находились
деньги, несмотря на то, что это было связано с опасностью1
полного обесценения марки. Шахт почти не скрывал, что
источником так называемой стабилизации валюты в Герма-
нии является не столько рейхсбанк, сколько мошна амери-
канских миллиардеров. Шахт не стеснялся иногда и открыто
призывать американцев вмешаться в финансовые дела Евро-
пы. Это он советовал Фуллеру, личному представителю Руз-
вельта, прислать в Европу не кого иного, как американского
банкира Фрезера, тесно связанного с . банковскими кругами
Англии и Франции. Дельцы с того берега канала, так же как
с западной стороны «линии Мажино», не упускали случая че-
рез Шахта выгодно вложить капитал в военные дела Герма-
нии. Они верили Шахту, что каждый посеянный в Германии
121
пфенниг взойдет долларом. Гаусс понимал, что в действитель-
ности означает поездка Шахта в Америку «для чтения лекций
по экономике», Гаусс знал, что, отправляясь «для лечения»
в Швейцарию, Шахт проводит время в базельском кабинете
Монтегю Нормана, директора банка Международных расче-
тов... И все для кого? Для фюрера, для фюрера...
Чорт возьми, нужно быть старым ослом: конспирировать
с человеком, каждый шаг которого направлен на укрепление
диктатуры Гитлера. Вот так ефрейтор и берет в руки всех,
кого хочет. Попробуй Гаусс теперь не подписать любой при-
каз, какой ему подсунут!..
Круг, в котором вращался Гаусс, был ограничен коротким
словом «война». Оно определяло мышление и поведение по-
давляющего большинства таких, как он, немецких генералов.
Но при всей узости шор, из-за которых Гаусс смотрел на мир,
он принадлежал к числу немногих, стремившихся отдать себе
отчет в причинах и следствиях своих поступков. Это стремле-
ние и привело его в свое время к протесту против легкомыс-
ленного кликушества Гитлера. Гаусс повторял: «Не трогайте
Россию!» Он не походил на генералов типа Браухича, Кейте-
ля и Йодля, потакавших любому прожектерству фюрера.
Гаусс не мог заставить себя не думать о том, что произойдет,
если в ход пойдет «Белый план» нападения на Польшу. Рос-
сия не может не понять, что Польша — не цель, а только этап.
Польша связана с Францией договором,. Англия дала Польше
гарантии. Беда, есЛ|И Англия хоть раз откажется от своей тра-
диции изменять союзникам! А что, если двойная игра англо-
французов в Москве имеет целью не обман русских, а обман
немцев? Значит — второй фронт на западе! Что станется тогда
с Германией? Гитлер и вся его шайка бормочут, будто игра
идет в ^Москве, а серьезный разговор — между Лондоном и
Берлином. А где гарантия, что не наоборот? На Вильгельм-
штрассе убеждены, что ради разгрома коммунистической Рос-
сии Лондон примирится с соперничеством возрождающейся
Германии. Разумеется, если Лондон пойдет на это, Гаусс воз-
ражать не станет. Тогда и он, пожалуй, скажет: покончим
с Польшей, но так, чтобы никто не успел опомниться,— одним
ударом! Именно это и должен был бы быть тот самый «блиц»,
которым бредит гитлеровское окружение. Вследствие своей
полной военной неграмотности они убеждены, что преслову-
тый «блицкриг» — изобретение их фюрера. Им не дано знать,
что идея «блица» восходит к первым годам существования
прусского генерального штаба. Они не могут понять, что
«молниеносное наступление» Карла фон Клаузевица — вот
зародыш их «изобретения». Они не в состоянии уяснить себе,
что шлиффеновские «Канны» — элемент того же самого бли-
ца. Гипертрофировавшиеся в головах Бернгарди и Гаусгофе-
122
ра, оснащенные моторами XX века, эти «идеи» и стали тем
блицем, который представляется сейчас Гитлеру новым спо-
собом покорения мира...
Очень жаль, что примиренчество Чемберлена и Даладье
лишило германскую армию удобного случая проверить в Че-
хии технические средства блица. Может быть, с Польшей
дело пойдет удачней. Если бы Гитлер не был так патологи-
чески самонадеян и завистлив, в Польше удалось бы испы-
тать уже и новое оружие, известное посвященным под назва-
нием «фау», но, увы, Гитлер приказал Браухичу прекратить
работы в этой области только из-за того, что на них не было
испрошено его согласие. Дело перешло в руки штатских про-
мышленников...
Может показаться странным, что для консультации по та-
кому вопросу, как предстоящая война, Гаусс отправился
в столь мирную обитель, как монастырь. Но на это у него бы-
ли свои соображения. К тем дням, когда совершалась поезд-
ка, ни для кого уже нё было тайной, чем закончится борьба
в кардинальской коллегии Рима. Выборы преемника умерше-
му Пию XI должны были привести на папский престол статс-
секретаря Ватикана кардинала Пачелли. Победа эта была
обеспечена потому, что Пачелли был кандидатом обоих фа-
шистских диктаторов и американских католиков, возглавляе-
мых архиепископом Спеллманом. Властный, хитрый и бес-
принципный политик, Пачелли уже в течение десятилетия
был хозяином Ватикана и диктовал там свою волю, как пол-
новластный самодержец. Комедия конклава не сможет ввести
в заблуждение никого из посвященных. Глава кардинальской
коллегии Пиньятелли ди Бельмонте напрасно будет бормо-
тать о божественном вдохновении, которым католические
'иерархи станут руководствоваться при избрании нового папы.
Члены святой троицы, которой молились кардиналы, сидели
в Нью-Йорке, Берлине и Риме.
Гаусс считал счастливым совпадением то, что будущий па-
па провел двенадцать лет в Германии. Пачелли приобрел там
прочные связи среди аристократии, в промышленных кругах
и у военных, стал ярым германофилом и сторонником нациз-
ма. Гаусс намеревался использовать последнюю возможность
увидеть завтрашнего папу в частной обстановке. Таким ме-
стом был монастырь Эйнзидельн — излюбленное место отды-
ха Пачелли. Кардинал прибыл туда инкогнито, чтобы прове-
сти там два-три дня перед тем, как навсегда распрощаться
с монастырем. Нужно было быть Августом Гауссом, чтобы не
только узнать об этой поездке, но и получить согласие Пачел-
ли на секретное свидание с генералом.
С трудом отогнав одолевавшие его невеселые мысли, Гаусс
попробовал читать, но книга валилась из рук. Швейцарские
123
горы проносились мимо окон вагона, скрытые покровом но-
чи. На выбор оставалось бессонница или снотворное. От
веронала утром голова была бы как набитая ватой,
Гаусс предпочитал поворочаться некоторое время с боку
на бок...
К утру поезд взобрался, наконец, на плато Зиль, и невы-
спавшийся Гаусс вышел на платформу маленького вокзала
городка Эйнзидельн. Внимание генерала привлекло то стран-
ное обстоятельство, что на вокзале вокруг него звучала поч-
ти одна только немецкая речь. Тяжелый выговор швабов ме-
шался с сочным говором саксонцев. Тут же, перебивая друг
друга, препиралась с монахом целая группа баварцев. Гаусс
приостановился, с удивлением наблюдая, как все эти люди
с боя брали места в автобусах, чтобы поскорее попасть в мона-
стырь. Гаусс, разумеется, слышал о почитаемом его единовер-
цами монастыре, основанном десять веков назад раскаявшим-
ся в преступлениях швабским графом. Но Гауссу никогда не
приходило в голову, что в XX веке в центре цивилизованной
Европы, на месте грязной пещеры графа-убийцы, может ока-
заться что-либо подобное зрелищу, которое предстало его гла-
зам. Все эти богомольцы приехали из его собственной страны.
Они не были ни темными пастухами каких-нибудь далеких
пустынь, облеченными в тряпье и шкуры, ни паломниками,
путешествовавшими за зелеными чалмами. Это не были вдо-
вы, полировавшие своими коленями плиты Лорето, Лурда или
Острой Брамы. Нет, вокруг Гаусса шныряли упитанные сак-
сонские бюргеры, краснолицые мюнхенские пивовары, боро-
датые крестьяне из Шварцвальда — трезвые, расчетливые и
скептические в своей повседневной жизни. Но, проникнув
в ворота монастыря, они устремлялись к мраморному алтарю
с глазами огнепоклонников.
В темной глубине часовни мистически светилась искусно
озаренная электричеством деревянная статуя богоматери,
с ног до головы увешанная приношениями богомольцев. Гаусс
давно не испытывал такого гадливого удивления, как в этот
день. Он спросил встретившего его брата Августа:
— И так всегда?
— Двести тысяч богомольцев в год. Не меньше двадцати
миллионов франков дохода.— Август криво усмехнулся.—
А ты сомневался в могуществе церкви!
Чтобы не привлечь внимания какого-нибудь не в меру лю-
бопытного — за американские, английские или французские
деньги — монаха, свидание Гаусса с Пачелли должно было
состояться поздним вечером, когда уляжется жизнь в мона-
стыре. Таким образом, весь день был в распоряжении гене-
рала.
124
Проспав часа два в отведенной ему комнате личных по-
коев настоятеля, Гаусс с удовольствием отметил, что уста-
лость и дурное настроение исчезли. Они уступили место дав-
но забытой бодрости, вызванной, повидимому, живительным
воздухом гор. Генерал вышел в монастырский парк. Было
приятно, что это можно сделать, минуя двор, заполненный
богомольцами.
Гаусс не сразу освоился с мыслью, что глухая ка-
менная стена, отделяющая монастырский двор и общежитие
от половины настоятеля, вовсе не означает, что в Эйнзидель-
не существуют два мира. Шуй и давка по одну сторону стены
и чинная тишина и покой по другую; там киоски с горами
оловянных крестиков, с дешевыми картинками святых, с чет-
ками, ладанками и бутафорское сияние лампочек вокруг рас-
крашенных деревянных идолов, здесь нарядные покои, укра-
шенные произведениями живописи и скульптуры, с достаточ-
ным количеством наготы; там смрад пота, суета шныряющих
в толпе монахов, смахивающих на биржевых маклеров, тут за-
пах натертых паркетов и больших букетов роз из монастыр-
ских теплиц, изредка бесшумно проплывающая фигура в су-
тане. Трудно было поверить, что это не две чуждые друг
другу жизни, что, разделенные стеной, эти половины живут
одна для другой и одна другою.
Гаусс гулял долго и с удовольствием. После прогулки по-
завтракал. И завтракал тоже не спеша, с аппетитом.
Прохаживаясь по галлерее, он вглядывался в развешан-
ные там полотна. Отдавая должное старым мастерам, он все
же отказывался от них и мысленно прикидывал, кого из моло-
дых присоединил бы к своей коллекции. В маленькой гостиной,
похожей на дамский будуар, долго стоял перед картиной
Мане. Он знал ее по каталогам. Помнил название: «У отца
Латюеля». С жадной завистью вглядывался в ищущие ответа
женщины глаза молодого человека. Подошел к «Обнаженной
женщине» Ренуара. Но что-то поразило его в этом полотне.
Отошел, поглядел с одной стороны, с другой. Положительно,
в картине было что-то неуловимо чуждое кисти Ренуара.
Пользуясь моноклем, как лупой, долго разглядывал подпись
художника. Картина была подписана, как подлинник. Меж-
ду тем Гаусс хорошо помнил: полотно находится в каком-то
из известных мировых хранилищ, кажется в Париже. А мо-
жет быть, в Москве.
И вдруг понял: перед ним беззастенчивые подделки!..
Под влиянием этого неожиданного открытия он поглядел
вокруг себя совершенно новыми глазами. Быть может, все
остальное, что тут есть,— такая же бутафория, как поддель-
ный Ренуар и Мане?.. Разбойники на крестах и пьяные ры-
цари, мадонны и блудницы, младенцы в яслях и трактирные
125
сцены — все грубая фальсификация. Даже бродящие тут
монахи только прикрытые сутанами дельцы и политики. И ти-
шина настоятельских комнат — только покой, ограждающий
бесшумность происходящих тут интриг?..
Гаусс окинул взглядом стены: если бог ему поможет, ко-
гда-нибудь он, Гаусс, доберется до подлинников и в Париже
и в Москве. Вот тогда уж ни настоящему Мане, ни Ренуару
не миновать стен его берлинской квартиры!
Он в задумчивости прошел в библиотеку. Запах кожаных
переплетов и старой бумаги смешивался с ароматом сирени,
пурпурными гроздьями прильнувшей к решётке отворенного
окна. Гаусс прошелся взглядом по многочисленным кореш-
кам книг. Творения отцов церкви чередовались с антикато-
лическими памфлетами. Рядом. с сафьяном и пергаментом
бесчисленных изданий священного писания топорщились во-
роха современных журналов. Гаусс взял первую попавшуюся
брошюру из свежей кучи, еще не расставленной по полкам,—
«Правда о папах». Раскрыл наугад первые страницы и, заин-
тересованный, опустился в кресло у окна — поближе к свету
и сирени.
«...Вся история папства — цепь раздоров, междоусобиц и
позорнейших преступлений против нравственности и самых
элементарных понятий о достоинстве человека.
Происходивший в 1870 году так называемый Ватиканский
собор, стремясь поднять упавший престиж первосвященни-
ков, лишенных итальянцами светской власти, провозгласил
догматом веры непогрешимость пап. Что бы они -ни заявили
«экс катедра», то-есть с амвона, любая глупость, которую
они написали бы в своих энциклопедиях и буллах, призна-
валась законом для всякого католика. Услужливый собор
поставил тогдашнего папу Пия IX и всех его преемников
в положение нарушителей постановлений более ранних собо-
ров, провозгласивших: «За всякое введение нового догмата
в христианское вероисповедание — анафема». Следователь-
но, и сам первый «непогрешимый» и дальнейшие «непо-
грешимые», включая нынешнего Пия XI, должны были
бы быть отлучены от церкви и преданы анафеме на веки
вечные.
Этого, разумеется, не произошло, не происходит и не про-
изойдет. «Непогрешимость» нужна папам как средство дер-
жать в руках приверженцев римской церкви и именем бога
совершать любое преступление, какое им понадобится для
проведения их политики. Противников «непогрешимости»,
имевшихся и имеющихся в числе самих католиков, некий
профессор богословия в Майнце, иезуит Эберман, сразил со-
вершенно беспримерным доводом: «Непогрешимым может
быть и совершенно невежественный папа, ибо бог указал не-
126
когда людям истинный путь чёрез прорекшую ослицу». Срав-
нение не очень лестное для претендентов на мировое господ-
ство, но Рим доволен им. '
Непогрешимые частенько взбирались на престол святого
Петра такими путями, что первое местечко в «Аду» Данте до-
сталось им по праву. Перечислить все случаи убийств пап
своими соперниками и убийств папами своих соперников со-
вершенно невозможно — им нет числТГ. Но вот интересные
примеры благочестивой жизни непогрешимых: папа Сергий II
начал свою папскую карьеру тем, что приказал задушить
двух своих предшественников, насильно свергнутых с престо-
ла святого Петра, и объявил это преступление «акцией мило-
сердия»,, избавляющей несчастных от пожизненных страданий
в темнице.
Папа Иоанн XII не ладил с императором Оттоном III.
Тот решил посадить на папский престол своего человека.
Выбор пал на его учителя Герберта. Уговор состоялся. И вот
Иоанна выволакивают из постели, отрезают ему нос, язык,
уши, вырывают глаза и в таком виде, напоказ народу, про-
таскивают по улицам святого города. После этого Герберт
влезает на трон и, наименовавшись Сильвестром II, преспо-
койно и безгрешно правит римской курией.
Папы никогда не отличались мягким нравом. Дамас I
с толпой своих приверженцев ворвался однажды в церковь свя-
той Марии и убил 160 сторонников Урсина, с которым враж-
довал из-за римской кафедры. Вигилий VI убил мальчика,
отказавшегося ^удовлетворить его низменные наклонности.
Анастасий предоставил управление церковью двум римским
куртизанкам. А папа Агафон умер от дурной болезни. О «пон-
тификате», то-есть святом правлении папы Александра IV
(Борджиа), неудобно даже говорить на страницах печати —
это было сплошное издевательство над понятиями «вера»,
«церковь», «нравственность».
Этот список можно было бы продолжать бесконечно, но мы
ограничимся еще только одним примером садистского безу-
мия Стефана VI, ненавидевшего своего предшественника па-
пу Формозу. Через девять месяцев после смерти Формозы
Стефан решил произвести публичный суд над трупом нена-
вистного предшественника. Был созван торжественный собор
в составе самых выдающихся духовных лиц Рима. Уже раз-
ложившийся труп Формозы извлекли из могилы, облачили
в папские одежды и водрузили на трон в зале соборных сове-
щаний. Страшное зловоние исходило от бывшего непогреши-
мого, но Стефан никому не позволил покинуть зал. Мертвецу
был назначен адвокат, и представитель папы предъявил свои
обвинения в том, что Формоза незаконно влез на престол,
по праву долженствовавший давно уже достаться Стефану.
127
Разгневанный/ молчанием трупа, Стефан сам вмешался в дело
и закричал:
— Как смел ты, нечестивец, из низкого честолюбия
захватить папский престол, будучи всего лишь епископом
Портуса?
Молчал труп, молчал и его дрожащий от страха адвокат.
Он не решался привести в оправдание своего подзащитного
довод о том, что сам Стефан оказался на этом месте тоже
незаконно. По приказу Стефана суд вынес Формозе осужде-
ние и лишил его достоинства римского первосвященника.
С разваливавшегося на глазах присутствующих трупа сорва-
ли папское облачение и отрубили ему пальцы правой руки,
которыми он когда-то благословлял народ и которыми, кста-
ти говоря, посвятил в епископы самого Стефана. Стефан
ногами вытолкал останки из зала и приказал бросить их
в Тибр.
Вскоре после того сам Стефан был растерзан ненавидев-
шим его народом.
О том, что сами папы никогда не питали особенного по-
чтения к знаку своего папского достоинства — ключам свя-
того Петра, можно судить по выходке Юлия II, человека
весьма воинственного, ведшего непрерывные войны за созда-
ние сильного папского государства. Однажды, когда ему не
повезло в бранных делах, он в гневе швырнул свои перво-
священнические ключи в Тибр и, опоясавшись мечом, вос-
кликнул:
— Если ключи бессильны, пусть защитит нас меч|
С тех пор меч, как атрибут власти и орудие ее расшире-
ния, не дает папам спать. «Полнота папской власти» — своего
рода фетиш, который руководит всею политикой Ватикана на
протяжении веков. Многие века высшим законом («супрема
леке») Ватикана и его руководителей является политика.
Агрессия Ватикана является всеобщей, направленной против
всей вселенной. Многим, даже католикам, разговоры о пре-
тензии пап на мировое господство кажутся фантазией, вы-
думкой антипапистов. Но всякий римский богослов отлично
знает, что юрисдикция папы по отношению ко всем живущим
на земле — самый практический, никогда не глохнущий во-
прос политики римского католицизма, доминанта своеобраз-
ного, очень агрессивного империализма римской церкви.
Один доктор богословия приводит случай, когда он был
свидетелем диспута, на котором римские богословы совер-
шенно серьезно обсуждали вопрос: «Подлежат ли марсиане,
если на Марсе есть люди, юрисдикции римского папы?» Во-
прос, разумеется, был решен положительно, ибо, мол, еще
в XIV веке папой Бонифацием VIII установлен догмат: «Для
спасения является абсолютно необходимой вера в то, что
128
каждое человеческое существо подлежит юрисдикции рим-
ского архиерея».
Папская «полнота власти» и непогрешимость для того и
придуманы, чтобы всю агрессивную политику Ватикана пред-
ставить святой.
Нынешний папа, мракобес и темнейший реакционер, в сво-
ей энциклике «Квадрогезимо ^нно» заявил, что задачей
папской церкви является «проповедовать, преподавать, настаи-
вать на примате папской власти», чтобы этот закон, нравит-
ся он или не нравится, сохранять. Этой своей энцикликой,
являющейся образцом реакционно-агрессивного мракобесия,
непогрешимый Пий XI пытался убедить, что-де сам господь
бог «предает на безоговорочное наше наивысшее судеб-
ное решение и общественный строй и самую экономическую
жизнь».
Поскольку речь уже зашла об экономике, не лишне будет
привести интересные высказывания наиболее вероятного пре-
емника Пия XI, его статс-секретаря кардинала Пачелли: «Сле-
па вера в способность мирового рынка сбалансировать эконо-
мику, а также вера в государство социального обеспечения,
которое при всех жизненных обстоятельствах должно обеспе-
чить всем своим гражданам право на получение необходимо-
го. Это оказывается неосуществимым... Тот, кто желает даль-
нейшего развития социальной политики в этом направлении,
наталкивается на ограничения там, где возникает опасность,
что рабочий класс может... отнять, главным образом на круп-
ных предприятиях, средства производства у частных владель-
цев (как у отдельных лиц, так и у объединенных) и передать
- их под ответственность безыменного коллектива... Социалисти-
ческое мышление вполне приспособилось бы к такому поло-
жению, но такое положение вызвало бы тревосу у тех, кто
знает, какое большое значение имеет частная собственность
для поощрения инициативы и определения' ответственности
в экономических вопросах... Торговец нуждается в свободе и
деловой активности как внутри, так и за пределами" границ
своей страны... Свобода торговли, а также свободное общение
людей и обращение товаров отвечают христианским концеп-
циям социальной экономики, тогда как принципы государ-
ственной монополии внешней и внутренней торговли противо-
речат этим концепциям», ибо «торговля — это прежде всего
частная деятельность человеческой личности, дающая ей пер-
вый толчок и зажигающая духовный огонь и страсть в том,
кто предается этой деятельности». Папа призвал торговые па-
латы лелеять «высокий идеал торговца», так как этот идеал
«носит на себе религиозный отпечаток».
На первый взгляд может показаться, что папа занимается
пустяками: что такое все эти разговоры с торгашами и о тор-
*
9 Заговорщики.	129
гашах? В действительности же непогрешимый походя вещает
католикам и всему аппарату католической церкви свою волю,
являющуюся для них законом. Благодаря «непогрешимости»
его автора этот закон не подлежит ни критике, ни оспарива-
нию. Как следствие этой ловко придуманной непогрешимости
папы, как логический вывод из нее, непогрешимыми являются
и все исполнители его воли, так как их ведет непогрешимый.
Уже на самом Ватиканском соборе, где провозглашался этот
удивительный догмат, 88 прелатов высказалось против него,
а 62 лишь за условное его признание. Тем не менее догмат
был провозглашен благодаря ловкой политике иезуитов, су-
мевших протащить решение.
Нет необходимости повторять все, что уже широко известно
о собственной очень широкой предпринимательской деятель-
ности ватиканских отцов, являющихся участниками много-
численнейших коммерческих дел во всем мире, владельцами
банков и целых концернов, стоит упомянуть о купленных «свя-
тым престолом» боливийских оловянных рудниках с тыся-
чами рабов-пеонов, о нефтяных источниках в Мексике, о рас-
ширении в самом Риме и других городах сети публичных
домов, принадлежащих «Управлению имущества святого
престола».
Маститый богослов, профессор Диллингер писал: «Как хри-
стианин, как богослов, как историк и как гражданин, я не
могу понять догмата непогрешимости. Как христианин потому,
что этот догмат несовместим с духом евангельских изречений
Христа и апостолов; как богослов потому, что он состоит в не-
примиримом противоречии со всем истинным преданием церк-
ви; как историк потому, что я знаю — стремление осуществить
(выражающуюся в этом догмате) теорию мирового господства
обольет Европу потоками крови, опустошит страны и разру-
шит здание церкви...»
История не замедлила подтвердить слова Диллингера. Тот-
час же за провозглашением этого догмата Ватикан пустился
в плавание по мутным водам большой европейской политики.
Он принял самое деятельное, самое активное, хотя и строго
тайное участие в подготовке и развязывании первой мировой
войны. По свидетельству Отто Беккера, иезуитские круги вели
подпольную работу для создания, в противовес союзу Герма-
нии с архикатолической Австро-Венгрией, франко-русского
союза. Ватикану была необходима общеевропейская война как
путь к восстановлению светской власти пап. Папский нунций
в Вене кардинал Галимберти говорил, что папа Лев XIII все
более склоняется к тому, что наместничество святого Петря7
может быть восстановлено в «своих правах» (то-есть в свет-
ской власти) только в результате всеобщей войны. Поэтому,
когда при содействии Ватикана был создан франко-русский
130
союз, римская курия благословила Австрию на конфликт
с Сербией, означавший всеевропейскую войну.
Не повторил ли бы теперь католический богослов кардинал
Бароний свои некогда сказанные слова: «Никогда раздоры,
гражданские войны, преследования, гонения на еретиков и
схизматиков не причиняли столько страданий церкви, как
при чудовищах, которые овладели троном Христа путем
симонии и убийств. Латеранский дворец сделали «мерзким
кабаком».
Вот документально установленные преступления пап в пе-
риод подготовки второй мировой войны:
Приход к власти Муссолини. «Се человек, да-
рованный нам провидением!»
Приход к власти Гитлера. По прямому указанию
Ватикана католическая партия центра в Германии, руководи-
мая Каасом, Брюнингом и Папеном, самораспустилась и от-
крыла дорогу Гитлеру.- Пий XI первым подписал с Гитлером
подготовленный и проведенный в жизнь кардиналом Эудженио
Пачелли конкордат, оказавший фюреру огромную моральную
поддержку.
Вторжение Муссолини в Абиссинию. «Циви-
лизаторская миссия высокой человечности».
Ремилитаризация Германии. Реоккупация Рейн-
ланда, захват Саара, отпадение Хорватии от Югославии, Са-
лазар в Португалии, Франко в Испании, аншлюсе Австрии,
Мюнхен...»
Гаусс давночни во что не верил. Ни богословием, ни исто-
рией церкви он никогда не интересовался. Он не строил
иллюзий и насчет более чем реальной земной политики церк-
ви. И все же то, что он читал сейчас, одновременно удивляло
и пугало его:	\
«...Агентура Ватикана рыщет повсюду от Гибралтара до
Токио. Памятуя, что некогда папа Марцеллин приносил язы-
ческие жертвы Юпитеру и воскурял благовония перед всеми
богами Олимпа, лишь бы добиться своего, Пий XI готов при-
знать, что синтоистское обожествление Хирохито ничуть не
противоречит христианству.
Папы молились за мир в 1914 году, толкая Австро-Венгрию,
с одной, и Францию, с другой стороны, в первую мировую
войну. Они молились за католическую Австрию и продикто-
вали ей аншлюсе; они молились перед Мюнхеном, подстрекая
Гитлера к нападению на Чехословакию. Посылая апостольское
благословение Польше, они, вероятно, не задумываясь, бросят
ее под ноги Гитлеру в уплату за поход против СССР. А там
придет очередь Франции...
Папам нужны деньги, очень много денег. Все годится —
доллары и лиры, франки, марки и песеты. По свидетельству
ip
131
одного итальянского банкира, половина итальянской экономи-
ки контролируется сейчас Ватиканом. Из 630 миллиардов лир
общенациональных вкладов в 40 католических и 100 «народ-
ных» банках 400 миллиардов лежит на текущем счету непо-
грешимого. Но даже самые осведомленные журналисты не
могут сказать, сколько же миллиардов долларов лежит у свя-
тейшего в банках Америки, сколько вложено в дела группы
Моргана.
Без всякого риска ошибиться можно сказать: заведение на
Ватиканском холме — самый богатый концерн мира. Но дело,
разумеется, не только в том, что его кредиты на антисоветскую
пропаганду, на борьбу с демократией, на подрыв деятельности
прогрессивных организаций во всем мире практически почти
неисчерпаемы. На этот раз и сами непогрешимые действительно
уподобляются стаду ослиц, полагая, будто нынешняя полити-
ческая ситуация схожа с теми, в которых Рим уже не раз
пытался поправить свои расстроенные идеолого-политические
дела. Это уже достаточно широко известно: папизм стремится
к развязыванию второй мировой войны, чтобы еще раз попы-
таться осуществить свою навязчивую идею крестового похода
против Советов и о мировом господстве. Непогрешимый спит
и видит, как бы привести всех людей на земле, а если они есть
на Марсе, то и там, в повиновение кресту, как символу отказа
от социального прогресса и возвращения к рабской по-
корности немногим избранным господом богом финансовым
и промышленным магнатам для руководства человеческим
стадом.
С этой целью так же настойчиво, как когда-то его пред-
шественники* работали над созданием союзов, обеспечивавших
возникновение первой мировой войны,— так Пий XI со своим
статс-секретарем работает теперь над укреплением возникшего
недавно фашистского «стального блока».
Во Франции делаются усилия для привода к власти като-
лических разбойников из шайки Лаваля—Петэна.
На подмогу закоснелым в сообщничестве с Гитлером пап-
ским кардиналам в Германию посланы подкрепления в ман-
тиях епископов и сутанах простых монахов. Их обязанностью,
по наставлению папы, является развязывание войны с Росси-
ей во что бы то ни стало. Один из них открыто заявил: «Его
святейшество папа сказал, чтд было бы ложной сентименталь-
ностью и ложной гуманностью думать, будто нужно переносить
любую несправедливость из страха перед войной. Если, по
мнению святого отца, сказал он, ведение войны может
быть не только правом, но и обязанностью какого-либо госу-
дарства, *то это означает, что пропаганда за неограниченное
и абсолютное запрещение орудий войны не согласуйся с хри-
стианским учением. Когда закон бога находится/под угрозой
132
и совершаются атаки на самые его основы, то народы не толь-
ко имеют перед богом право, но и обязаны восстановить силой
оружия попранное право и порядок».
Как ни удивителен для непосвященных назревающий брак
«неземного» Ватикана с самой земной державой — США, —
он будет заключен. Его инициаторами являются кардинал
Пачелли и «черный папа» — генерал ордена иезуитов карди-
нал Ледоховский. Брак этот вовсе не будет заключен только
для невинного взаимопроникновения: вера в Америку — день-
ги в Ватикан. Целью задуманного брака является борьба
с опаснейшим врагом капитализма^ папского мракобесия —
коммунизмом. Втирая народам очки своими лицемерными раз-
говорами о мире, «жених и невеста» стремятся к одному —
к войне.
...Доводы их каннибальски незамысловаты и рассчитаны
на психологию не позже средневековой: бог завещал людям
страдание. Богатство, «счастье, мир он посылает им лишь в ка-
честве искушения и в наказание. Тем, кто живет в счастье, до-
вольстве и мире, уготована на том свете сковорода дьявола.
Такова печальная участь всяких Морганов, Рокфеллеров и
иже с ними. Поэтому лучше не подражать тем, кто хорошо
живет, и довольствоваться жизнью похуже. «Блаженные страж-
дущие» — страданий, побольше страданий, и вам уготовано
царствие небесное! А счастье и деньги отдайте нам. «Блажен-
ны алчущие» — поменьше ешьте, побольше оставляйте нам!
Побольше страданий неразумным, жаждущим счастья,
убивайте стремящихся к миру, калечьте, морите их голодом!
Одно из важнейших положений папистских изуверов
заключается в том, что делать людей достойными награды на
небесах насильно, даже когда они ее вовсе не хотят, то-есть
доставлять им страдания, заставлять их голодать и умирать
в мучениях на войне,— священное право непогрешимого. Так
же, как он некогда торговал индульгенциями, Ватикан уже
продает это право Гитлеру и Муссолини. Но дураки на свете
переводятся. Рассчитывать на то, что люди добровольно согла-
сятся, чтобы непогрешимый повел их на новую бойню,— серьез-
ный просчет. Пример воинственного Юлия II, швырнувшего
в Тибр никчемные ключи от рая и взявшего в руки меч,—
плохой пример. Народы полагают, что вместе с ключами папе
следует выкинуть в Тибр и меч.
Когда-то Пий XI изрек, что, если того потребуют интересы
католической церкви, он готов заключить союз с самим дьяво-
лом. Все говорит за то, что этот тайный договор давно заклю-
чен. Поможет ли он союзникам — дьяволу и папе?..»
Где-то совсем близко послышался легкий шорох шагов.
Гаусс быстро захлопнул брошюру и поспешно сунул ее в кипу
газет на столе.
133
Мягко ступая, мягче, чем умел ходить Александер, в биб-
лиотеку вошел худой человек в шелковой сутане кардинала.
Гаусс не без удивления увидел перед собою того же Пачелли,
какого встречал лет пятнадцать назад. В шестьдесят четыре
года — ни единого седого волоска, все тот же пронизывающий
взгляд карих глаз, та же энергичная складка вокруг тонких
губ и та же нервная сильная рука, не спеша поднявшаяся для
благословения над головой склонившегося генерала.
14
Генерал с разочарованием видел, что разговор, искусно
направляемый кардиналом, вертится вокруг общих мест. Гаусс
вслушивался во вкрадчивые интонации бархатного голоса кар-
динала. Он больше удивлялся чистоте, с которой итальянец
владеет немецким языком, чем вдумывался в смысл витиева-
тых фраз. Но вот он услышал и что-то интересное:
— ...Святая католическая церковь против растлевающей
свободы совести, печати, союзов и собраний. Эти-то свободы
и являются способами распространения идей, несовместимых
с догматами святой церкви. Будьте бдительны! Даже в такой
момент, как переживаемый нами период торжества порядка
в большей части мира, опасно почивать на лаврах. Нельзя
позволить противникам порядка, установленного богом,вновь
захватить то, что было отвоевано с такими усилиями.
— Людям нашего воспитания трудно примириться с грубо-
стью ефрейтора, усевшегося в диктаторское кресло,— без
обиняков заявил Гаусс.
— Сын мой, церковь явилась одной из первых жертв гру-
бости «ефрейтора», и тем не менее...— Пачелли сделал много-
значительную паузу,— святейший престол был первым госу-
дарством, поддержавшим фюрера. ...Прощайте унижающим
вас. Необходимы терпение и вера в провидение. И руками
неразумных оно может творить благо. Божественная миссия
борьбы с заразой коммунизма возложена всевышним на Гер-
манию. Не нам противиться воле господней. Да свершится то,
что должно свершиться. По 'завету писания «проклят
тот, кто верит в людей». Запомните это, сын мой, и не прида-
вайте слишком большого значения тому, как выглядит меч,
разящий врагов церкви. Лишь бы он был достаточно остр и
тяжел.
— В этом-то вы можете не сомневаться.
Пачелли ласково улыбнулся.
— Мне приятно слышать это именно от вас, генерал. К тем
людям, с которыми нам предстоит бороться...	/
134
— Я плохо понимаю иносказания, отец мой.
— К проповедникам и последователям осужденных цер-
ковью идей социализма и коммунизма нельзя применять слова
нашего божественного учителя: «Прости им, ибо не ведают,
что творят».— Голос Пачелли утратил бархатистость. В нем
зазвучала ненависть: — Они ведают, что творят! Мы повеле-
ваем вести борьбу против них с тою же беспощадностью, с ка-
кою святая инквизиция вела ее против еретиков в средние
века.
Но Пачелли тут же вернулся к прежнему мягкому, умиро-
творяющему тону, хотя смысл того, что он говорил, вовсе не
был мирным. Он говорил о средствах, какими должна быть
выполнена миссия борьбы с коммунизмом.
Его осведомленность в чисто военных вопросах поразила
Гаусса. Никакие достижения современной техники истребле-
ния не прошли мимо внимания кардинала.
Гаусс счел уместным заметить:
— Средства, предоставляемые нам наукой, могли бы быть
усилены во сто раз, если бы фюрер не помешал работе над
одним очень интересным видом вооружения.
— Что-нибудь новое? — с интересом спросил Пачелли.
— Я не считаю нужным скрывать от вас, речь идет об
оружии, которое мы называем «фау»...
Лицо кардинала отразило полное удовлетворение.
— Не скрою: нам известно об этом оружии.— Поражен-
ный Гаусс молча кивнул головой, а Пачелли продолжал: —
Пусть вас не смущает то, что дело перешло к лицам, не но-
сящим военного мундира. Оно в надежных руках. Вы посту-
пили бы вполне« разумно, если бы передали эту работу
иностранцам... У Германии нехватит средств для доведения
этих дорогих работ до конца.	у
— Нет, отец мой! — воскликнул генерал.— Такие дела
мы будем доделывать сами, хотя бы пришлось для этого хо-
дить босыми...
— А я хотел помочь вам заинтересовать в этом «фау»
американцев.
— Нет, нет!
Кардинал укоризненно покачал головой.
— Можно подумать, что вы забыли о конечной цели, кото-
рой все это предназначено. Законы, породившие силу, способ-
ную обрушить на голову врага «фау», являются выражением
вечного божественного акта. В этом доказательство неруши-
мого единства всемирного порядка, за который мы с вами бо-
ремся... Противиться этому бессмысленно. И не все ли равно,
кто применит эти силы природы для низвержения врагов апо
польской церкви и порядка —вы или американцы?..
135
— Не поднимайте этой темы, отец мой,— решительно
возразил Гаусс.— Мы никому не отдадим оружие, ко-
торое провидение вложило в руки нам. Нам, а /не амери-
канцам!	/
Печальная улыбка появилась на лице кардинала, и он уко-
ризненно покачал головой.
— Не могу не признать военного гения вашего народа,
генерал,— сказал он,— но все же должен вас упрекнуть: не
одним немцам господь бог дал средства войны и умение вое-
вать. Война является функцией развития всех народов. Воен-
ное дело в целом — продукт общечеловеческой науки, мой
генерал. Чем цивилизованнее общество в целом, тем совер-
шеннее его военные средства, тем более уверенно оно может
бороться со своими врагами, тем более эффективно мо-
жет уничтожать их...— Пачелли несколько задумался,
подбирая слова: — К сожалению, разногласия между стра-
нами не позволяют нам так успешно объединить усилия
в борьбе с общим врагом, как это хотелось бы нам... Но я
уповаю на то, что рано или поздно господу богу будет угодно
исполнить нашу горячую молитву. Он даст ученым силы разу-
ма для создания совершенных видов оружия, способных заме-
нить нынешние слабые средства. Молю бога о том, чтобы
в ваши руки современных крестоносцев было дано самое
мощное оружие, дабы избавить ваших солдат от лишних уси-
лий на войне. Как христианин, я молюсь и о том, чтобы
совершенное оружие избавило врагов наших от ненужных
страданий и мучительной смерти. Пусть господь даст вам
в руки средство умерщвлять их мгновенно, массами. Чтобы
ни страх смерти, ни вид умирающих не ввергали их в бездну
богохульной ярости.
Пачелли поднял взор к потолку и несколько раз перекре-
стился мелким, быстрым крестом.
— И у вас не возникает надежды на обращение этих
несчастных в лоно истинной церкви?.. Хотя бы ради спасения
их души? — спросил Гаусс.
— Подобная надежда была бы пагубным заблужде-
нием,—без колебаний ответил кардинал.— Чтобы понять это,
пришлось бы углубиться в философскую тему, то-есть откло-
ниться от того основного, для чего вы почтили меня своим
присутствием...
— О, прошу вас! — вырвалось у Гаусса.— Я с удоволь-
ствием выслушаю ваши соображения.
Гаусс не кривил душой. Его действительно интересовал
вопрос, имеющий непосредственное отношение к воспитанию
в немцах ненависти к потенциальному противнику. Заставить
немцев поверить тому, что врага нужно только истреблять. -
136
!
вот что убыло основой современного гитлеровского воспитания
солдата. Такая догма была удобна для генералов. Если цер-
ковь могла прийти им на помощь в обосновании права уби-
вать, этим не следовало пренебрегать.
Он с неослабевающим вниманием слушал доводы Пачелли.
А тот говорил своим вкрадчивым, бархатистым баритоном
о праве на убийство так, будто это была песнь сладчайшая
любви христианнейшей и братского всепрощения:
— ...Материализм, проповедуемый коммунистами, являет-
ся злейшим врагом веры Христовой. Уже по одному тому, что
он признает греховное учение об эволюции основой для объяс-
нения гармонического развития жизни на земле. Наша цер-
ковь запрещает учение об эволюции. Она не может согласить-
ся с правом распространять богохульственные измышления,
будто человеческое тело произошло от уже существовавшей
клетки, существовавшего живого организма. Церковь обязыва-
ет нас веровать в непосредственное создание, живых существ
богом. Тут мы не можем допустить никаких сомнений и споров.
— Значит,— проговорил Гаусс,—Адам из глины, Ева —
из его ребра?
— А вас больше устроило бы учение, приверженцы кото-
рого считают, что на земле существовали после Адама
люди, которые не произошли от него естественным путем,
что история Адама не больше чем легенда и самое его
имя — лишь собирательное имя многочисленных первых отцов?
Это вам больше нравится?..
Появление служителя помешало Пачелли закончить фразу.
Служитель молча поставил перед кардиналом пузырек с ка-
ким-то лекарством, рюмку, наполовину наполненную водой,
и стакан молока. Гаусс заметил, что молоко очень горячее,
так как тонкий муар подернувшей его пленки вздрагивал от
поднимавшегося над стаканом тепла. Пока-Пачелли тщатель-
но отсчитывал мерно падающие в рюмку капли, служитель
подошел к окну и стал было его затворять, но кардинал оста-
новил его:
— Оставьте...
— Уже сыро, монсеньор...
— Ничего, оставьте...	-
Служитель вышел и вернулся с накидкой в руках. Эта
была просторная пелерина из шерстяной ткани. Наброшенная
на Пачелли, она скрыла его вместе с креслом, ниспадая до
пола широкими складками. Движения Пачелли, когда он ма-
ленькими глотками отпивал горячее молоко, были так неза-
метны, что он казался Гауссу неподвижным. Хищный профиль
кардинала смутно вырисовывался силуэтом на фоне окна.
В полумраке комнаты он был похож на мрачное изваяние из
137
черного мрамора. «Так будет выглядеть его надгроб!0 в собо-
ре святого Петра», — подумал Гаусс.	/
Дождавшись, пока бесшумно двигавшийся служитель унес
поднос с лекарством и недопитым стаканом молока, Пачелли
снова заговорил:	;
— Чем дальше, тем больше появляется людей, желающих
знать слишком много. Знать только ради того/ чтобы не ка-
заться невеждами. Их не пугает то, что знание, основы-
вающееся на материалистических воззрениях, противоре-
чит основным догматам церкви. В погоне за знанием ради
знания люди готовы вырвать науку из-под руководящего
влияния церкви. Любители «знания» не только подвергают
сомнению бесспорность вверенного церкви самим богом
контроля над наукой, но даже поднимают свой голос против
такого контроля. Они утверждают, что руководство церкви
является помехой для наук, препятствием к прогрессу чело-
вечества. Господа марксисты ведут последовательную непри-
миримую войну с той противоположностью материализму,
которую они называют идеализмом. У Ленина, чьи взгляды
наша церковь считает главной, после работ Маркса, основой
потрясений, охвативших мир, у этого Ленина есть мысль,
что... — И тут вдруг кардинал перебил сам себя: — Вы чита-
ли Ленина, генерал?
— К сожалению, нет...
— Не жалейте. Эта философия внесла бы напрасное смя-
тение в вашу Д}шу. Доводы и выводы Ленина могут смутить
неискушенный ум.
— Когда-то я увлекался философией.
— Хорошо, что бросили. Это не для военных.
— Отчего же? Если бы не недостаток времени и сил,
я охотно...
— Избави вас бог от такого искушения. Силлабус в бозе
почившего отца нашего папы Льва XIII относит подобные
сочинения не только к числу вредных, но прямо запрещен-
ных католикам.
— Разве не следует знать, чем вооружен враг?
— Ядовитые доктрины нигилизма и без того разрушили
как общественную, так и личную жизнь. Это фатальные на-
важдения — нигилизм, рационализм, коммунизм... Они уводят
человека от церкви и пытаются своей материалистической
идеей не только объяснить все необъяснимое из прошлого,
что скрыто от нас провидением, но даже тщатся предсказать
дальнейший ход истории. Что будет, если человечество
вообразит, будто . его жизнь развивается не по воле
господней, не по необъяснимым и непознаваемым путям про-
видения, а по законам, которые может установить человек}
138
Великое благо религии в том и заключается, что она осво-
бождает человеческий ум от рациональных норм логики и
вульгарной эмпирии, уносит его в лежащую по ту сторону
разума область иррационального. Только та наука, которую
организует церковь, которая подчиняется церковной органи-
зации, может быть плодотворной для человека, ибо она
утверждает религию. Но и такая наука должна быть уделом
избранных. Ибо излишнее знание, бросаемое массам, только
лишает их покоя и вводит в собдазн борьбы. Я полагаю, что
скоро мы должны будем предложить к руководству пропа-
ганде веры прекрасную старую формулу блаженного Терту-
лиана: «Credo quia absurdum», — «Верю, ибо это абсурд».
В твердыне слепой веры — блаженство. Вам это очень важно
ввести в ваш кодекс воспитания солдата: над приказом
не размышляют. Эта формула — функция от формулы
Тертулиана.
— Да, — вздохнул Гаусс, — формула, которую стало так
трудно вкладывать. в голову людей. Они перестали верить
в безоговорочное благо войны. Отсюда и размышление над
приказом.
— Мы, со своей стороны, прилагаем усилия к тому, что-
бы вернуть верующих к пониманию благостной роли войны,
когда она ведется во благо веры и порядка, установленного
богом. Война — естественное проявление инстинкта, вложен-
ного в людей создателем. Только использование этого боже-
ственного зова крови для борьбы за наше дело может спасти
человечество от окончательного порабощения коммунизмом.
Мы долго наблюдали, копили силы, вели оборонительную
войну. Больше так итти не можем: только силой мы можем
восстановить потерянные позиции церкви и права нашего
общества. Только в великой наступательной войне против ком-
мунистических идей мы можем обрести счастье для челове-
чества. На войну, непримиримую войну, мой генерал!
— О, мир ждет вашего призыва, — попробовал Гаусс
вставить слово, но Пачелли не дал ему говорить.
— Рационализм коммунистических идей импонирует мас-
сам, и только жесточайшая, непримиримейшая война с этими
идеями и их носителями может спасти массы и нас самих.
— Вот где, вероятно, должна разгореться настоящая вой-
на на истребление, не правда ли? — не без иронии заметил
Гаусс, стараясь, однако,'сохранить полную почтительность
в голосе и в выражении лица. — Папская энциклика на эту
тему могла бы послужить сигналом для католиков.	/
— Его святейшество, насколько мне известно, работает
над такого рода документом.
— Значит, христианский мир может ждать...
139
— О, не так скоро!.. Это очень трудный вопрос в наши
дни. Подумайте, прошу вас: божественное проведение дове-
рило толкование всех кардинальнейших вопросов жизни не
любому верующему, будь он трижды учен и оделен властью,
а только одному лишь руководителю нашей церкви — свя-
тому отцу. Ему одному бог дал право и власть толковать вы-
сокие истины и наблюдать за философскими учениями. А ведь
свойственный нашему веку нигилизм склонен сомневаться в
божественности установленного порядка, в высшем предопре-
делении деления общества на высших и низших, богатых и
бедных. Тут нет места науке. Одни лишь жалкие потуги ску-
доумия. При этом обратите внимание: крайние умы, марксис-
ты, стремятся найти в историзме объяснения всему происхо-
дящему. Историзм основывается на одних лишь событиях че-
ловеческой жизни, он отвергает основы всякого абсолютного
закона, не признает абсолютных божественных истин, данных
нам извечно в священном писании. И если я говорю вам о
борьбе с идеями, то вы не должны думать, что мы намерены
бороться с ними, как с некоей абстракцией. Должны быть унич-
тожены самые источники этих идей, их распространители, их
носители, зараженные ими люди. Физически уничтожены! —
строго повторил Пачелли.
— О, в этом-то наш фюрер разберется! — уже не в силах
скрыть иронию, сказал Гаусс. Но кардинал ее не заметил или
не захотел заметить. Он угрожающе проговорил:
— Горе тем, кого церковь назовет своим врагом!
— Почти по этому поводу я и хотел бы посоветоваться
с вами... Польша всегда была верной дочерью церкви?
— Святейший престол всегда лелеял ее, называя в пример
другим любимейшей дщерью, — проворковал Пачелли.
— Нам необходимо знать, что сказали бы вы миру, трем-
стам восьмидесяти миллионам католиков, если бы... — Гаусс
не сразу решился выговорить,— если бы завтра Гитлер ре-
шил убрать «Польшу со своего пути?
Пачелли наклонился над столом и посмотрел в глаза
генералу.
— Вы спрашиваете об этом как католик?
— Нет, как немецкий генерал, — прямо ответил Гаусс.
Пачелли, придвинулся еще ближе.
— Спрашиваете меня как скромного служителя церкви?
— Скорее, как человека, могущего ответить от имени Ва-
тикана.
Пачелли молчал, не отрывая пристального взгляда от
лица генерала. Наконец, понизив голос почти до шопота,
произнес:
— Вы мысленно клянетесь мне, что сказанное умрет в этой
140
комнате! Коль скоро к победе над Россией господу богу угод-
но было бы пройти по телам всех трехсот восьмидесяти мил-
лионов верных сынов католической церкви, мы не имели бы
права сказать ничего иного, как только: «Да будет так».
— Значит, немцы могут?..
Пачелли резко откинулся в кресло и повелительно прого-
ворил:
— Прошу, ваше превосходительство, не задавать подобно-
го вопроса.
Наступило неловкое молчание.
— Нас беспокоит возможность выступления Франции, свя-
занной с Польшей договором и известными обязательствами
в отношении России, — сказал Гаусс.
— Обязательства в отношении России будут аннулирова-
ны, — с уверенностью проговорил Пачелли. — Что же касает-
ся остального, наш нунций в Берлине, монсеньор Орсениго,
будет держать вас в курсе дела. Могу уверить ваше превосхо-
дительство, что церковь приложит все усилия, чтобы ни один
верующий француз не поднял оружия в защиту России.
— Нас не так беспокоит Франция в целом, как несколько
отдельных французов.
— Большинство из тех, кого вы имеете в виду, — верные
сыны католической церкви, — угадав мысль Гаусса, ответил
Пачелли. — Мы всегда имеем возможность дать свой отече-
ский совет маршалу Петэну, генералу Вейгану и таким людям,
как Лаваль и другие. За Францию можете быть спокойны.
Даже если бы ей пришлось формально выступить, она не бу-
дет стоять на пути фюрера в достижении нашей общей цели.
—- Вы очень успокоили меня, отец мой.
— Церковь не всегда будет в состоянии выбирать дели-
катные способы помочь вашему делу. Цель — уничтожение
русского коммунизма — оправдывает средства, которые вам,
может быть, придется применить. — После небольшой паузы
Пачелли сказал: — Быть может, в Берлин приедет из Львова
митрополит Андрей или его доверенное лицо. Мне очень хо-
чется, чтобы они встретили там полное понимание.
— Митрополит Андрей? — недоумевая, спросил Гаусс.
— Граф Андрей Шептицкий, — человек, которому прови-
дение судило выполнить апостольскую миссйТЬ на востоке. Его
трудами будет обращено в истинную веру все то, что уцелеет
от России.
— Мы не оставим/ему большого пополнения для рядов ве-
рующих,— с усмешкой ответил Гаусс.
— Не об этом вам нужно заботиться. Крест — оружие
Рима. Германия пусть будет мечом католической церкви. —
И, сотворив крестное знамение, как бы благословляя этот
141
воображаемый меч, Пачелли добавил: — И да будет этот
меч беспощаден!
Кардинал поднялся. Аудиенция была окончена. Гаусс
сделал шаг и собрался уже склонить голову, полагая, что
Пачелли намерен дать ему благословение, но дружеским то-
ном, свидетельствовавшим о том, что он хочет продолжить
частную беседу, итальянец проговорил:
— Я слышал, вы любите живопись?
— Кое-что, — неопределенно ответил Гаусс.
— Не скромничайте. Мне говорили о вас, как о знатоке
французов... Здесь кое-что есть. Настоятель собирал это
для меня.
— О! — Гаусс с любопытством посмотрел в глубоко си-
дящие глаза кардинала. Меньше всего можно было подумать,
что за этим пронизывающим, колючим взглядом может
крыться любовь к искусству. А впрочем... почему бы ему и не
собирать изображения святых, как их собирали до него сотни
пап и кардиналов? Итальянские церкви являются сокровищ-
ницами старого искусства. Правда, Гаусс никогда не стал бы
занимать свои стены изображениями апостолов, мадонн и
всяческими вариантами «распятий» и «явлений», которыми
осчастливили мир бесчисленные итальянцы, испанцы и нем-
цы. Его не волновали даже Леонардо и Рафаэль. Он не про-
менял бы какую-нибудь тощую гризетку Мане на все его
кило рубенсовского мяса...
Пачелли не спеша, плавными шагами, от которых его
фигура казалась плывущей по паркету, миновал одну за
другою несколько комнат. Гаусс послушно следовал за ним,
не обращая внимания ни на обстановку, ни на изредка
встречающихся безмолвных и неподвижных монахов. Если
бы не головы, склонявшиеся в почтительном поклоне, их, пра-
во, можно было бы принять за коричневые, серые, белые и
черные изваяния. Наконец по замедленным шагам Пачелли
Гаусс понял, что они у цели. Кто-то невидимый отворил дверь,
и они вошли. Дверь тотчас затворилась. В тусклом свете, от-
брасываемом одинокой лампой, Гаусс едва различал огром-
ный силуэт кровати с колонками и балдахином, слабый блеск
зеркала за нею.
Но вот Пачелли нащупал у двери выключатель, и яркий
свет люстры залил высокие стены, затянутые, как показалось
Гауссу, бесцветной тканью. Прямо в глаза пришедшим смот-
рела с груды шелковых подушек женщина. Это была она,
Олимпия! Гаусс сделал два шага к картине: нагое тело
куртизанки, выписанной с силой и простотою, которыми отли-
чался Мане, приковало взор старика. Несколько мгновений
он смотрел с жадностью, не отрываясь. Но тут что-то
142
словно толкнуло его, он подошел вплотную к стене и сквозь
монокль стал искать подпись художника. Ее не было...
Гаусс огляделся в недоумении: все стены представляли
собою вакханалию наготы. Тут был и скандальный «Завтрак
на траве», и «Нана» того же мастера, Дега, Дениз и даже
отвратительные кокотки Тулуз-Латрека — все они, словно
призраки Парижа, теснились по стенам. Гаусс даже потянул
носом воздух, словно с этих бесцветных стен должен был
литься запах тела и косметик. Но скоро первое очарование
прошло: он понял, что вся эта выставка такая же мистифи-
кация, как то, что он видел в приемной. А вот и еще один
Ренуар — «Женщина за туалетом», щ снова «Женщина за
туалетом» Дега — все только копии. Правда, отличные, за-
мечательные копии, требующие для своего опознания тонкого
знатока, но все же странно: зачем они тут? Неужели Пачелли
не имел возможности собрать оригиналы?
Гаусс машинально оглянулся на кардинала. Тот сидел
в глубоком кресле и, сцепивши руки у подбородка, горящими
глазами впился в глаза смотревшей на него Олимпии.
Словно угадав мысль Гаусса, Пачелли поднял голову.
— Я слишком заинтересован ими, чтобы позволить себе
тратить вэемя на собирание тут подлинников,— прогфворил
он со странной улыбкой.
Фраза показалась Гауссу надуманным парадоксом, и он
нс нашелся, что ответить.
— Когда я больше не смогу бывать в моем Эйнзидельне,—
продолжал кардинал, и Гаусс понял, что речь идет о времени,
когда Пачелли из кардинала превратится в папу и станет
пожизненным узником Ватикана, — ...я не смогу взять их
с собой, а оставить их здесь значило бы дать пищу глупым
толкам толпы... Я их сожгу...
Гаусс еще раз внимательно осмотрел коллекцию. Да, эго
были копии, только копии, хотя и сделанные первоклассными
мастерами, очевидно, по заказу Пачелли.
— Это так хорошо, — сказал генерал, — что просто
жаль их...
Он не договорил: мысль о том, что подобные копии могли
бы начать странствование по свету, выдаваемые за оригиналы,
показалась ему ужасной. Когда-нибудь, быть может очень
скоро, он доберется до оригиналов. До тех, что висят в Пари-
же, во всяком случае. И было бы совсем глупо, если бы...
— Да, конечно,— решительно проговорил	он,— самое
лучшее: все это сжечь...
— Почему .старые мастера, нагромоздив кучи розрвого
тела, не возбуждают в мыслях ничего, кроме...— Пачр^гли не
договорил, словно подыскивая ускользнувшее слово.
143
— Вы правы, они не тянут к себе, а эти... эти хочется тро-
гать...— Посмотрев на кардинала, Гаусс увидел, как крепко
стиснуты его худые пальцы.— Вероятно, тут все зависит от
времени, в котором жили те мастера и живут эти,— сказал
Гаусс.— Я думаю, что современникам Рафаэля и Рубенса
так же хотелось прикоснуться к мадоннам, как нам... к этим
вот... Хотел бы я знать: подлинное искусство заставляет
нас так менять свои вкусы и воззрения даже на нечто
столь вечное, как тело человека, или мы, мы сами, застав-
ляем мастеров подчиняться возникающим в нас новым же-
ланиям?
Пачелли усмехнулся, но ничего не ответил.
А генерал после небольшой паузы в задумчивости про-
должал:
— Проанализировать цвета и самый свет, чтобы, разло-
жив его, снова синтезировать в понятные глазу его отдель-
ные, искусно брошенные на полотно элементы... И все так
ярко, так...
Он не нашел слова. За него досказал Пачелли:
— Так отвратительно, до наглости греховно... Быть мо-
жет, господу будет угодно, чтобы я дожил до того, что буду
обладать властью, которая позволит мне изъять все это из
всех музеев, из всех частных коллекций, все, что сделано
этими...— Он гневно ткнул пальцем в розовую спину женщи-
ны, сидевшей перед зеркалом на полотне Дега.— Изъять и
запереть на тысячу запоров.
— Лучше уж отдайте тогда все это мне,— с улыбкой ска-
зал Гаусс.
— Нет, не запереть, а уничтожить все это нужно. Чтобы
никто... никому...
Он сделал слабое движение пальцами, словно сгребая
что-то...
После короткого молчания спросил:
— Рюмку «Лякрима Кристи», генерал?
— Давно уже пью только лечебное вино.
— Святые слезы никому не могут повредить,— сказал
Пачелли вялым, потухшим каким-то голосом.
Гаусс отказался и поспешил откланяться. Когда благо-
словляющие пальцы кардинала нечаянно коснулись его лба,
они показалась генералу влажными и холодными как лед.
15
— Что говорил вам Альба? — спросил Бен, вспомнив, что
после чая Маргрет оставалась наедине с испанцем.
144
— Альба?..— удивленно переспросила она. И почти про
себя: — Действительно... что говорил мне Альба?..
При этом в памяти Маргрет отчетливо встала обстановка
комнаты, в которой она довольно долго просидела с герцогом.
Но вот странно: она не могла припомнить ни одного слова из
того, что говорилось. Вероятно, это произошло из-за того, что
все ее внимание было сосредоточено на фантастически велико-
лепном подсвечнике, скорее даже паникадиле, стоявшем у сте-
ны. Это было сооружение не меньше чем в рост человека —
старинная кованая штука на четырех -ножках. Ножки были
так причудливы, что Маргрет не смогла бы даже воспроиз-
вести изгибов, хотя смотрела на них бог знает сколько вре-
мени. А этот изумительный чеканный круг наверху! Он подо-
бен старинному поясу средневековой инфанты! И пять... нет,
кажется, шесть... нет, пожалуй, все-таки пять пятисвечников
в виде корон, с шестой, словно цветок, возвышающейся над
ними в центре! Лишь в старой Испании могли создать такую
прелесть. Как только кончится эта суматоха в Испании, Мар-
грет непременно поедет туда. Она сама отыщет все, что нужно
для испанской комнаты Грейт-Корта. Теперь уже нельзя будет
не обставить ее самым лучшим из всего испанского: вы-
рвалось же у нее хвастливое замечание, что, пожалуй, даже
Альбы уже не имеют того, что есть у нее. А ведь по сути-то
у нее почти ничего и нет — так кое-какая дребедень, не иду-
щая в счет по сравнению с виденным у герцога в его «по-
сольстве» в Лондоне. Какие шелка, какая парча, какой
корд на стульях! Можно себе представить, что за чудеса
собраны во дворце Альбы в Испании!.. Боже мой, и поду-
мать, что с победой республики все это могло оказаться
в руках каких-нибудь шахтеров или неграмотных пастухов!..
От таких мыслей ее оторвал повторный вопрос Бена:
— Не говорил ли вам Альба, что пора покончить с Испан-
ской республикой, что от вмешательства Англии только и за-
висит теперь, сколько недель продержатся там красные?
Вот! Теперь Маргрет вспомнила все.
— Совершенно верно! Он говорил это. Но, мне помнится,
речь шла не о неделях, а о днях. Дни республики сочтены.
1ктупление Франко в Мадрид—вопрос дней...— Усилием
воли заставляя себя сосредоточиться на разговоре и не позво-
ляя себе снова соскользнуть к воспоминаниям о мучившем ее
видении прекрасного подсвечника, она неохотно цедила:—
Альба говорил, что признание их режима Францией — только
половина дела. Нужно, чтобы британское правительство огла-
сило и наше признание его шефа, тем более, что, по его сло-
вам, такое решение уже принято вами...
— Все будет в должный момент...
Заговорщики.
145
— Не перебивайте меня. Вы же хотели знать, что сказал
Альба,— лениво ответила Маргрет.
— Да, да, прошу вас,— поспешно спохватился Бен. Мар-
грет замолчит, и тогда он не узнает чего-нибудь важного, что
посол Франко хотел ему передать через жену. Не мог же
испанец поставить его в ложное положение личным сообще-
нием. Как-никак, ведь Бен все еще председатель комитета по
невмешательству в дела Испании, а Альба посол Франко,
лишь фактически и тайно, но еще не формально признанного
Англией.— Прошу вас, продолжайте, дорогая.
— Он говорил... что Петэн обещал Франко помощь...—
Она потерла пальцем висок, чтобы отогнать одолевавший
ее сон.— Кажется, он говорил еще что-то о продовольствии...
Ах да, Петэн обещал Франко, что республиканцы не получат
ни грамма продовольствия.— Маргрет подняла на Бена гла-
за, с ресниц которых успела снять краску. На него смотрели
теперь два мутных старушечьих глаза, холодных и злых. Пе-
ред ними все еще стояло великолепное паникадило Альбы,
а вовсе не зрелище умирающих испанских детей. Она лениво
протянула:—‘Мне кажется, они этого заслужили... не нужно
было бунтовать. Дядя Джон Ванденгейм говорит...
— Не напоминайте мне об этом грубияне...— сердито ска-
зал Бен.
— Это брат моей матери, Бен! — Она строго поджала тон-
кие губы. С них тоже была уже снята помада. Они были вя-
лые, синеватые. Множество поперечных морщинок делало их
похожими на съежившихся червей.— К тому же,— прибави-
ла Маргрет,— от дяди Джона зависит, вылетите вы в трубу
с вашими угольными копями или нет. Я давно советовала вам
понять: он не только брат моей матери, но и настоящий де-
ловой человек. Американского, а не вашего стиля. Кстати...—
тут она вдруг остановилась, словно утеряв мысль, но тотчас
же со злою усмешкой поправилась: — Впрочем, это покажется
вам, вероятно, уж не так кстати: один американец... военный...
говорил мне, что Англия не только утратила все преимуще-
ства своего островного положения, а это островное положе-
ние из преимущества стало ее слабым местом...
— Не понимаю, о чем и к чему все это? — с раздраже-
нием прервал ее Бен.— Вероятно, опять какая-нибудь гнус-
ность американцев.
За последнее время это стало любимым развлечением его
супруги: напоминать ему то, о чем когда-то сама пыталась
так старательно забыть,— что она американка. К тому же
это были не какие-нибудь дружеские воспоминания, а почти
всегда шпильки. Эдакая длиннющая бабья шпилька, которую
Маргрет старалась запустить в какое-нибудь из самых боль-
146
пых его мест — либо в пристрастие к свиньям, либо в любовь
к былой роли Англии.
Так оно и было.
— Этот американский джентльмен, очень сведущий
джентльмен,— подчеркнула Маргрет,— сказал, что ни один
умный противник не станет в наше время пытаться вторг-
нуться в Англию своими сухопутными силами. Даже если
бы ему удалось подавить или вовсе уничтожить британский
флот.
— На свете не существует государств, которые могли бы
не только уничтожить, но хотя бы временно подавить флот
Англии. Он первобытный кретин, этот ваш «американский
джентльмен»... Понимаете, кретин! — выходя из себя, крикнул
Бен.— Я не хочу слушать эту чепуху... Не хочу!
— А я хочу досказать,— настойчиво проговорила она,
угрожающе приподнимаясь в кресле.— Независимо от судь-
бы английского флота, никто не станет вторгаться в Англию
с суши. Так сказал этот джентльмен. Он утверждает, что
Англия будет попросту стерта с лица островов воздушны
ми бомбардировками. Понимаете: стерта!.. А • потом — все
остальное.
Бену показалось, что жена произнесла последние фразы
с удовольствием, во всяком случае со всем злорадством, на
какое стала способна в последнее время. Несколько мгнове-
ний он молча взирал на нее, потом схватил свой снятый было
халат и поспешно удалился из спальни.
Мысли его путались. Он, правда, всегда предпочитал
свиноводство военным вопросам, но из этого не следовало,
что его можно заставлять выслушивать подобную чепуху.
Англия всегда была Англией и, хвала господу, всегда ею
будет!..
Постояв несколько мгновений за крепко захлопнутой
дверью спальни, он немного успокоился и нерешительно дви-
нулся в темноту коридора.
Всю жизнь прожив в этом доме, Бен никогда не мог за-
помнить, где расположены выключатели. Он вечно включал
не те лампы, какие были нужны. Ощупью пробравшись
по коридору, он стал медленно спускаться по лестнице, ведя
рукой по стене. Мысли, такие же мрачные, как окружавшая
темнота, медленно текли в его голове. Бен охотно посовето-
вался бы сейчас с кем-нибудь, чтобы понять, действительно ли
настал момент, когда можно, не рискуя ни престижем Англии,
ни собственным добрым именем, покончить с этим проклятым
невмешательством. Пора заняться своими запущенными шах-
тами, вернуться к свиньям, которых он вот уже два или три
месяца видел лишь урывками.
iu*
147
При воспоминании о свиньях Бен приостановился посреди
лестницы. Жизнь перестала казаться ему такой беспросветно
мрачной: раз где-то впереди маячила возможность отдаться
любимым свиньям, дела еще не' так плохи...
16
В тот самый час на противоположном конце Европы про-
изошло нечто, хотя и вовсе не отмеченное в анналах истории,
но имеющее непосредственное отношение к историческим со-
бытиям, являвшимся предметом тягостных размышлений лор-
да Крейфильда.
Это случилось там, где в солнечный день с берега Европы
можно невооруженным глазом рассмотреть белые ч дома
Сеуты и Танжера, а за ними лиловый силуэт Атласа. Это
произошло вблизи того куска испанской земли, который
Англия временно заняла два с половиной века тому назад,
ро время войны за испанское наследство, да так и «забыла»
вернуть хозяевам. Событие имело место у пункта, название
которого многие, по старой памяти, употребляют иногда для
определения могущества Британской империи наравне с
Сингапуром и Мальтой. Короче говоря, это случилось у
Гибралтара.
В течение двух с половиной веков британский империа-
лизм тратил все новые и новые миллионы фунтов стерлингов
на реконструкцию одного из двух Столбов Геркулеса. Англия
пыталась удержать то, что время и прогресс упрямо списыва-
ли со счетов островной империи,— стратегическое значение
Гибралтара. Когда-то, может быть еще в конце прошлого
столетия,, семьдесят пещер, вырытых, выдолбленных, выгры-
зенных упрямыми зубами в скале Гибралтара, и семьсот
пушечных жерл, глядящих со скалы на пролив, могли счи-
таться непреодолимой преградой для флота. Но в XX веке
даже испанские фашисты стали называть эти пушечные ство-
лы «зубами старухи».
В один из вечеров начала марта 1939 года сигнальная
пушка гибралтарской крепости ударила, как всегда, ровно
в 20.00. С этой минуты вход в порт и выход из него был
закрыт. Задвинулась решетка железных ворот, соединяющих
крепость с материком. Тем не менее на гибралтарский рейд,
являющийся частью просторной Алхесирасской бухты, вошел
«корабль его величества» крейсер «Дидона». «Дидона» была
типичным британским крейсером. Он в меру устарел, был в ме-
ру тихоходен, вооружен в меру старыми шестидюймовыми
пушками Армстронга. Они стреляли порохами, воспламенение
148
которых в погребах «Ляйона» было причиной гибели половины
его команды в битве при Скагерраке.
Как всякий британский корабль, «Дидона» была снабжена
комфортабельными каютами для офицеров и отвратительными
кубриками для команды. Одним словом, это был как раз один
из многочисленных кораблей, составлявших становой хребет
британского боевого флота, один из тех кораблей, пушки ко-
торого, как торчащие вперед клыки старого бульдога, пред-
назначались главным образом для того, чтобы устрашать
слабонервных пиететом черного галстука и трех полосок на
матросском воротнике. «Дидона» не столько воевала, сколько
стационировала в колониях, где обнаруживались признаки
волнений. Она с торжественностью королевских похорон во-
зила в Лондон индийских князей на поклон к «императору
Индии» и в обмен доставляла индусам английских вице-коро-
лей и шпионов.
Прогромыхав по клюзам якорными канатами, «Дидона»
замерла на внешнем рейде. Она не зашла за мол, а останови-
лась на той стороне Алхесирасской бухты, что омывает под-
ножие скалы Гибралтара. Эта скала нависла над морем по-
добно огромному хищному зверю, намеревающемуся вот-вот
совершить прыжок в Африку. Если судить по размерам зверя
и по выступающим на его боках мощным складкам каменных
мускулов, прыжок через пролив, казалось, не представлял бы
для него труда.
На берегу «Черного материка» до сих пор гнездятся из-
мельчавшие потомки некогда грозных испанских конкистадо-
ров, а не коммивояжеры ненасытного британского империализ-
ма. Это было так — вопреки пушечным стволам Гибралтара,
обращенным жерлами на юг, вопреки линкорам, крейсерам п
эсминцам, денно и нощно коптящим густосинее африкано-ев-
ропейское небо. Да, вопреки всей этой до. пышности демон-
стративной мощи жадного британского зверя, его каменный
хвост был тут накрепко прикован к Европе. И как ни против-
но это было «британскому духу», перед глазами английских
офицеров, бездельничающих на высоком плато Юроп-Пойнта,
простиралась опаляемая лучами солнца беспредельная лило-
во-желтая панорама африканских областей, населенных
чернымл людьми, которых эксплуатировали не англичане, зе-
мель, недра которых расхищались не англичанами, где «евро-
пейскую цивилизацию» и «свет веры Христовой» насаждали
не английские штыки. Это казалось английским офицерам
просто скандальным, отвратительным. Но это было так.
Было бы ошибкой думать, будто британский империализм
смирился с таким положением и больше не претендует,
чтобы Гибралтар выполнял какую-либо иную роль, кроме
149
заржавевшего ключа шатающихся ворот Средиземноморья.
Одною из задач «флота его величества» короля Англии стала
защита английских фунтов, вложенных в недра, в промыш-
ленность и в банки иберийских полуколоний Сити — Испании
и Португалии.
Прошло довольно много времени после того, как якори
«Дидоны» легли на грунт. Сонно улеглась вода, взволнован-
ная винтами крейсера. На корабле воцарилась тишина.
Мягко ступая резиновыми подошвами по дереву на-
драенной палубы, к шестивесельному катеру № 3, покоивше-
муся в рострах, подошел офицер. Он с усилием отогнул на
носу катера край брезента и заклеил дощечку, где было выве-
дено слово «Дидона», полоской с названием одного из ком-
мерческих кораблей, стоявших в ту ночь на рейде. Офицер
проделал это со сноровкой, свидетельствовавшей о том, что
заниматься этим ему было не впервой.
Через несколько минут под умелыми руками матросов ка-
тер бесшумно опустился на воду. Кроме команды, в него
сошел человек в штатском. Боцман посветил фонарем на кор-
мовую банку, чтобы показать пассажиру его место. В луче
света можно было узнать Уинфреда Роу.
Роу тяжело опустился на свое место на корме, рядом с ру-
левым. Он был целиком поглощен своими мыслями, свя-
занными с этой неожиданной для него поездкой в Испанию:
когда он был уже совсем готов отправиться в Советский
Союз, вместе с «первым вариантом военной миссии» (так на-
зывал эту группу шеф), все вдруг изменилось — Роу получил
неотложное поручение в Испанию.
— Вы там уже бывали и знакомы со всей этой публи-
кой,— сказал шеф.— Даю вам возможность еще разок про-
катиться туда. Довольны?
Да, в тот момент Роу был доволен: разве плохо отделать-
ся от поездки в страну, которой он боялся как огня? Испа-
ния — совсем другое дело.
Правда, вскоре ощущение удовольствия пропало. Роу
узнал, что сможет пробыть в Испании ровно столько, сколько
понадобится на выполнение поручения,— ни одного часа
больше. Это значило, что его личные дела, которые он снова
наладил было с Грили, так и останутся незавершенными. Все
надежды, которые он возлагал на победу Франко, рассы-
пались.
Мягкое покачивание катера и ритмичный стук уключин на-
вели его на воспоминания. А в воспоминаниях Роу было мало
веселого. То, что Уинфред Роу был сотрудником британской
секретной службы, отнюдь не следует приписывать «призва-
нию» или каким-либо его высоким личным качествам. В его
150
характере никогда не было отмечено специфических черт,
о которых любят писать, как о свойствах, определяющих при-
годность к службе тайного агента. В юности Уинни не обла-
дал ни сильной волей, ни способностью к изворотливости
в трудных обстоятельствах. У него не было и выдающегося
личного мужества или инициативы, которые выдвинули бы его
из ряда обыкновенных людей, в изобилии топчущихся на тро-
туарах всех английских городов. Напротив, в те времена Уинн
отличался скорее некоторой мягкостью. Он был флегматиком.
Он даже не давал себе труда заботиться о карьере, которая
в его годы составляет заботу каждого англичанина его кру-
га. Можно с уверенностью сказать: если бы не воля отца,
Уинн никогда и не очутился бы на службе разведки, которая,
если верить обильной литературе, создаваемой по прямому
заказу самой же разведки, отбирает из среды англичан «луч-
шее, что может дать нация».
Настойчивое желание Роу-отца видеть Уинни на этой служ-
бе было продиктовано тем, что именно там два поколения Роу
закладывали основание материальному благосостоянию своего
ничем не замечательного рода. Ни Роу-дед, ни Роу-отец не
видели в профессии разведчика ничего романтического. Для
них ничто не отличало ее от любой другой службы британской
короны. Они были прозаическими чиновниками от шпионажа.
Сотни и тысячи роу до них, при них и после них так же про-
заично подвизались на службе разведки в английской метро-
полии, в ее многочисленных колониях и за рубежами импе-
рии. Настойчивость, проявленная Роу-отцом в определении
Уинна на ту же службу, где он сам провел около полувека,
была продиктована соображениями весьма практического
свойства: мистеру Ро/-старшему хотелось отойти в лучший
мир в уверенности, что дедовский дом на Кинг-стрите не толь-
ко не пойдет с молотка после его смерти, но, бог даст, будет
заменен более обширным на Парк Лейн.
Если бы не отцовская настойчивость, Уинфред Роу и по
сей день предавался бы приятному ничегонеделанию в обще-
стве сверстников или соревновался бы со своими друзьями
в собирании какой-ниоудь дряни. Еще в колледже он питал
пристрастие к пуговицам и считался знатоком этого предмета.
Но оказалось, что такого рода страсть требует расходов, непо-
сильных отпрыску фамилии Роу. Он с выгодою продал свое
собрание пуговиц и отказался от мысли достичь чего-либо
в среде коллекционеров.
Однако с переходом на службу в разведку перед Роу сно-
ва встала перспектива заняться коллекционированием. В этом
учреждении считалось весьма похвальным собирать что-ни-
будь, что могло служить благовидным предлогом для проник-
новения в такие места, где пребывание простого туриста-без-
151
дельника показалось бы подозрительным. Можно было До-
бирать черепки тибетской посуды, японские гребни /или
русские вышивки. Можно было для вида заниматься археоло-
гией, антропологией, фольклором — чем угодно. Роу обошел
этот наскучивший ему предмет тем, что объявил о своем же-
лании стать журналистом. Он как можно дольше учился
этому делу. Потом по протекции собственного отца получил
первое оперативное поручение в Испанию. С тех пор за Пи-
ренеями не происходило ни одной смены режима, ни одного
крупного политического убийства, которые не застали бы Роу
на полуострове,. В одних он бывал тайным участником и каз-
начеем Интеллидженс сервис. За другими только наблюдал,
как око шефа. Здесь, в Испании, утвердилась карьера Роу,
и здесь же он сформировался как секретный агент. Следую-
щим театром его деятельности стала Германия. Там он провел
немало темных дел.
С тех пор прошло много лет. Выгоды службы в разведке
оказались сильно преувеличенными. Дом на Кинг-стрите Уинн
продал сразу же, как умер отец. Нового на Парк Лейн так
и не купил, да и не собирался покупать. Он был известен как
старый холостяк, как отставной капитан Роу, занимающийся
журналистикой.
Роу давно опротивело все на свете, но он напрасно напря-
гал мозг в поисках выхода из-под воли своего деспотич-
ного шефа. Устав службы предлагал на выбор беспре-
кословное подчинение или смерть. Роу знал, что это не пустая
формула. За нею стояла такая реальность, какою была мото-
циклетная авария «сержанта Шоу», как «попавший под авто-
бус» священник Леслей, как... бррр, стоит ли их вспоминать!..
Роу не нравилась эта половина дилеммы. Оставалось подчи-
нение. Поэтому он и сидел теперь рядом с незнакомым боцма-
ном, равнодушно везшим его к поблескивавшему огнями
испанскому берегу. Когда-то Роу бывал в знаменитом алхеси-
расском отеле «Ренья Кристина». Там с февраля по апрель
любили проводить время его более счастливые сверстники,
обладавшие возможностью ничего не делать и выбирать для
каждого сезона тот уголок земного шара, где было лучше все-
го. Сейчас был именно март, но Роу знал, что его везут вовсе
не к спускающимся прямо к морю садам «Королевы Христи-
ны». Сойдя на берег, он скромно поплетется на поиски третье-
сортной гостинички «Золотой якорь». Никому не бросаясь
в глаза, он под видом мелкого дельца должен встретиться
с человеком, который будет ему сопутствовать в дальнейшем
путешествии до осажденного франкистами Мадрида.
Роу обрадовался, когда оказалось, что его провожатым бу-
дет монах. В нынешних обстоятельствах сутана — наиболее
подходящий наряд для проводника по Испании.
152
\ Роу знал, что, высадив его у Гибралтара, «Дидона» оста-
нется там недолго. Она перейдет в Валенсию и будет ждать
его'возвращения на борт вместе с бывшим начальником гене-
рального штаба, а ныне командующим мадридским фронтом
республиканских войск полковником Касадо. Дважды «пере-
менив лицо», Роу должен был появиться в республиканском
тылу в качестве члена парламента и прогрессивного журнали-
ста по имени Эдуард Грили. Документы Грили считались
«свободными». По сведениям прессы, Эдуард Грили исчез без
вести при перелете из Англии в Испанию. По данным Интел-
лидженс сервис, он был расстрелян франкистами вследствие
провокации одного из секретных агентов французского Второ-
го бюро. Копия донесения этого агента о расстреле Грили
имелась в распоряжении британской разведки. Документы
Неда вполне устраивали Роу.
На первый взгляд казалось гораздо более простым, если
полковник Касадо нужен англичанам, переправить его через
фронт к Франко. Отсюда было бы нетрудно вывезти даже
слона. Но сложность заключалась в том, что момент для бег-
ства Касадо еще не настал. Он еще числился на службе рес-
публики. Имя его значилось в списках офицеров, которых
Франко обещал повесить, как только они попадут ему в
лапы.
Между тем Касадо был ценным английским агентом,
и хозяева хотели застраховать его от непоправимых слу-
чайностей.
Задача Роу считалась ответственной.
У англичан были причины не открывать генералу Франхо
того, что Касадо организовал хунту изменников в тылу рес-
публики по их поручению. Английская служба считала, что
Касадо еще может ей пригодиться в будущем.
Роу не интересовался, была ли то пустая угроза Франко,
или он действительно намерен был повесить Касадо. Для Роу
это был лишь один из пунктов инструкции, полученной
от шефа: «Беречь Касадо!» Остальное его не касалось.
17
После памятного ночного инцидента Гаусс не мог
отказываться от предложенной ему казенной квартиры.
Пришлось переехать. Правда, Гаусс не до конца покинул
свое обиталище на Маргаретенштрассе: там осталась вся об
становка и, главное, остались на стенах любимые француз-
ские полотна.
Это создавало заметную брешь в личной жизни Гаусса.
Когда ему хотелось взглянуть на картины, посидеть перед
153
ними, нужно было ехать «домой». И тем не менее он не хотёл
переносить их в казенное жилище. Он думал, что необходи-
мость бывать на Маргаретенштрассе не позволит ему забыть
старое отцовское гнездо. А гнездо это было, пожалуй, един-
ственной его личной привязанностью в жизни. Конечно, после
.французских картин. Хотя, может быть, и сама-то французская
живопись стала ему так мила отчасти потому, что составляла
неотъемлемую принадлежность этого гнезда. Ведь с тех пор,
как он помнил себя, стояли у него в памяти и самые старые
из этих полотен. Они висели тогда повсюду: в отцовской при-
емной, в гостиной матери, в столовой и даже в зале, между
портретами полководцев. Отец привез много картин из похода
во Францию. Покойник не слишком разбирался в живописи,
большую часть его добычи Гауссу пришлось попросту
убрать.
Иногда Гауссу казалось, что в его страсти есть что-то не-
естественное: он, кому надлежит называть себя «железным
представителем железного народа», питает любовь не к «здо-
ровому немецкому искусству», а к этой чертовски талантливой
французской живописи! Не является ли это неосознанным
следствием какого-нибудь еще никем не открытого процесса
преемственности душевного богатства наций и поколений? Не
вывези его отец, капитан Фридрих фон Гаусс, кучу картин из
французских замков и не узнай об этом кадет Вернер фон
Гаусс, возможно, он никогда и не заинтересовался бы
галльским искусством. Никто никогда не вставил бы в «инст-
рукцию для германских войск, действующих на территориях
противника», параграфа об отборе трофейного фонда произве-
дений живописи. И тогда в будущей, уже, вероятно, совсем
недалекой войне какой-нибудь Шверер или Пруст, ворвавшись
в картинную галлерею Лувра, приказал бы сжечь ее богат-
ства из желания доказать свое право победителя творить все,
что ему вздумается... Когда-нибудь потомки нынешних немцев
оценят Гаусса, одним лишь параграфом инструкции сохра-
нившего сокровища живописи для хранилищ Великой Герма-
нии. А впрочем... Впрочем, Гаусс вовсе не был уверен в том,
что победители будут нуждаться в каком бы то ни
было искусстве. Что это будет за «искусство победите-
лей» — искусство больших идей, которые станут править ми-
ром, или эклектическое месиво из всего, что окажется в тро-
фейном фонде? Гаусс не мог даже приближенно ответить на
этот вопрос.
Да и стоило ли ломать голову над такого рода идеями?
Идеи в нынешней Германии! Существуют ли они тут вообще?
Есть ли, например, хоть какие-нибудь идеи у Гитлера? Конеч-
но, никаких! Думает ли он хоть когда-нибудь о развитии гер-
манского народа, об его счастье, об улучшении государствен-
154
ной машины? Разумеется, нет! Люди не интересуют этого
ублюдка. Немцы для него только материал, при помощи кото-
рого он намерен достичь власти над миром. Кто-то говорил
Гауссу, что в узком кругу Гитлер и не называет немецкий
народ иначе, как «стадо баранов, недостойных его великих
идей». Фюрер уверяет, будто ради счастья немцев готов унич-
тожить весь мир. Но если какой-нибудь немец решался отка-
заться от предложенного «счастья», Гитлер рубил ему голову.
О каких уж тут идеях, о каком искусстве стоило толковать?..
Все немыслимая чепуха и неразбериха...
Новая квартира Гаусса имела еще одно существенное не-
удобство: она была расположена далеко от Тиргартена.
А Гаусс привык в течение многих лет совершать там свою
предобеденную прогулку. Он изучил там каждую дорожку.
В этом Тиргартене остались и все старые привязанности
Гаусса — старый Фриц с палкой короля-капрала, и королева
Луиза, и все короли и курфюрсты, мимо которых он проходил,
чтобы еще и еще разок взглянуть в лицо прошлому
Пруссии...
Вблизи новой квартиры не было никакого парка. А ехать
куда-нибудь на автомобиле, чтобы там пройтись пешком,—
это казалось Гауссу глупым.
И вот он стал играть на биллиарде. Сначала это показа-
лось ему бессмысленным топтаньем на месте. Но когда он
с карандашом в руках высчитал, что за полчаса успевает
пройти вокруг биллиардного стола по крайней мере два кило-
метра, «топтанье» приобрело смысл. Если к тому же, незави-
симо от погоды, летом и зимою играть при растворенных
окнах, все будет в отличном порядке.
Он несколько раз сыграл с партнером: один или два раза
с адъютантом, потом с камердинером. Но их угодливо-пост-
ные физиономии портили ему настроение. Он решил играть
один. Не все ли равно, добиваешься ты наибольшего числа
карамболей в присутствии какого-то дурака или в одиноче-
стве?! Один на один с кием даже приятнее.
С тех пор ежедневно в один и тот же час в биллиардной
раздавался сухой стук сталкивающихся шаров и щелканье
счетчиков, на которых Гаусс методически отмечал карамбо-
ли — свои и своего воображаемого противника.
Это. бывали полчаса приятного одиночества, кусочек лич-
ной жизни. В ней не было места соглядатаям, даже лакеям —
бесплатному приложению Гиммлера к казенной квартире.
Гаусс мог сколько угодно обдумывать удар. Он смешно накло-
нял голову, прищуривался, даже приседал у биллиарда, сооб-
ражая, в каком направлении покатится шар при том или
ином угле рикошета. Иногда Гаусс так увлекался, что расстс
гивал мундир.
155
Однажды стоявшие в углу биллиардной большие часы сво-
им громким боем испортили ему удар. Он приказал убрать
их. С тех пор в комнате не было слышно даже ударов маят-
ника — ничего, кроме щелканья шаров и позвякивания гене-
ральских шпор, то размеренно редкого, когда Гаусс в задум-
чивости переходил от борта к борту, то поспешного, когда он
торопливо шагал к удачно ставшему шару, на ходу примери-
ваясь к удару.
Длинная тень генерала, изломанная панелью или спинкой
дивана, привидением металась по стенам...
Сегодня, увлекшись серией удавшихся ему сложных карам-
болей, Гаусс забыл о том, что к обеду приглашен генерал
Шверер. Это было не свидание друзей, а лишь исполнение
служебной обязанности: он не мог сказать Герингу «нет», ко-
гда тот попросил поговорить со Шверером в частной обстанов-
ке. Геринг надеялся, что таким путем он избавится от ушей
Гиммлера, рассованных по всем углам военных учреждении
и штабов Берлина. Он так и сказал:
— Найдется же, чорт возьми, хоть одна комната в вашем
доме, где вы действительно можете поговорить с глазу
на глаз?
— С глазу на глаз?.. Разумеется,— ответил Гаусс.— Но
«С уха на ухо»... не ручаюсь.
И он выразительно приподнял угловатые плечи с тугим
плетением генеральских погон. Геринг рассмеялся.
Все не нравилось Швереру в этом неожиданном пригла-
шении. Даже то, что Гаусс с несвойственной ему поспешно-
стью приставил кий к биллиардному столу и пошел навстре-
чу гостю. Шверер не любил любезностей Гаусса. Правда.
Гаусс давно уже примирился с поворотом в карьере Швере-
ра и больше не позволял себе иронии, которую прежде ча-
стенько пускал в ход при встречах со «старой пигалицей»,
но это заставляло Шверера только еще больше насторажи-
ваться. Сам он тоже не отказывался от надежды когда-ни-
будь взять реванш и поиздеваться над ^ауссом.
Эти мысли быстро пробегали в мозгу Шверера, пока он
маленькими шажками преодолевал широкое пространство
паркета между дверью и биллиардным столом, из-за которо-
го вышел Гаусс. И, еще не успев ответить на приветствие хо-
зяина, Шверер подумал: «Готов поклясться: он приготовил
мне какую-то пакость».
— Рад видеть... Прекрасно выглядите...
С этими словами Гаусс даже, кажется, дотронулся
до ручки кресла, делая вид, будто хочет подвинуть его
<остю.
156
«Положительно, гадость»,— еще раз подумал Шверер
к аккуратно уселся как раз в середине между высокими бо-
ковинками большого кожаного кресла.
Даже то, что Гаусс предложил ему именно это огромное
кресло, а не обыкновенный стул, на котором не был бы так
заметен маленький рост гостя, показалось Швереру не слу-
чайностью.
«Пакостник»,— окончательно решил он про себя.
Лакей поставил на столик поднос с бутылками. Шверер
подозрительно покосился на этикетки: Гаусс окончательно
офранцузился!
— Перед обедом?..— предложил Гаусс.
Шверер, презрительно выпятив губы, почти грубо отрезал:
— Не признаю... этих,— он сделал вид, будто у него
ускользнуло французское слово,— этих... «апперитивов».
— Тогда рюмку русской водки, а?
— Это другое дело,— согласился Шверер, но губа ег(
продолжала обиженно торчать вперед.
Отпивая маленькими глоточками обжигающую влагу,
Шверер ждал, что хозяин скажет, наконец, зачем ему пона-
добилась вся эта комедия с «частным» приглашением.
Но хозяин издевательски медленно прихлебывал свой по-
догретый «Сен-Рафаэль», чмокал губами, смотрел вино на
свет,— одним словом, старался показать, что смакование
напитка — все, чем он сейчас занят. Хотя в действительно-
сти Гаусс думал сейчас вовсе не о вине, а просто пытался
представить себе физиономию, какую состроит Шверер, ко-
гда узнает цель приглашения. Подождать с этим до обеда
или сразу же испортить «старой пигалице» аппетит?..
Наконец он поставил опустошенную рюмку. Тон его утра-
тил всякую любезность.
— Учитывая ваш опыт пребывания в Китае, рейхсмар-
шал приказал передать вам поручение...
«Положительно пакостник,— еще раз мысленно выру-
гался Шверер.— Я же знал: пакость». Но черты его оста-
вались неподвижными. Синеватое морщинистое веко медленно
опустилось за стеклышком монокля и придало, лицу выра-
жение высокомерного спокойствия.
А Гаусс, глядя на это веко, думал: «Настоящая пигалица.
Сейчас я посажу его на вертел».
— По данным, совершенно доверительно полученным гос-
подином рейхсмаршалом от японского посла,— сухо сказал
он,— японцы ведут секретные работы по созданию и испы-
танию совершенно нового вида оружия. Господин рейхсмар-
шал согласовал с японцами вопрос о посылке на Дальний
Восток нашего доверенного и вполне компетентного офицера...
«Какого чорта он тычет мне все время этого рейхсмар-
157
шала? — подумал Шверер.— Он же отлично знает, что
у -меня нет ни одного лишнего офицера... Впрочем, почему
не подсунуть им Отто?» При этой мысли в нем загорелся не-
который интерес к делу.
. — Единственный офицер, которого...— начал было он, но
Гаусс бесцеремонно досказал за него:
— ...который мог бы выполнить поручение господина Ге-
ринга, вы сами.— И, наслаждаясь выражением удивле-
ния на востроносой физиономии Шверера, закончил: — Имен-
но это рейхсмаршал и имел в виду.
Воспоминание о неудаче в Китае вызвало у Шверера от-
вратительную оскомину. Снова ехать туда и, быть может,
опять оказаться в дураках?.. «Пакостник, настоящий пакост-
ник!! Сумел-таки подсунуть Герингу именно меня». И хотя
он знал, что спорить с Герингом бесполезно, решил все же-
сделать попытку сопротивления.
— По поручению самого фюрера,— начал он внуши-
тельно,— генерал-полковник Кейтель возложил на меня не-
которые специальные задачи в переработке «Белого плана».
Но Гаусс отрезал ему и этот путь.
— Вопрос о поездке согласован с фюрером. Что касает-
ся «Белого плана», то ко времени его осуществления вы
будете уже здесь.
— Да,— обиженно сказал Шверер,— повторится то*
же, что тогда с Австрией: меня услали в Китай, и все сде-
лалось без меня.
— Вы примете участие в польском походе,— заверил
Гаусс.— Новый вид оружия, над которым работают японцы,
может понадобиться в самом недалеком будущем... Пред-
ставьте себе, что вопрос с Польшей решится не так просто,
как австрийский и чешский, представьте себе, что в дело
вступит Россия...
При слове «Россия» Шверер выпрямился и пристально
посмотрел в лицо Гаусса: пустая болтовня или?..
— В таком случае нас живейшим образом будет интере-
совать, чем могут угрожать Советам японцы на Дальнем Во-
стоке, что это за новое оружие, какова его эффективность,
каковы перспективы,— продолжал Гаусс.— Быть может,
необходимо наше участие в развертывании производства,
быть может, требуется вмешательство наших ученых...—
Он подумал и прибавил: — И не только в интересах япон-
цев, айв наших собственных.
Не скрывая более интереса, Шверер спросил:
— Что за оружие?
Гаусс несколько замялся. Геринг предупредил его: ни-
кто не должен знать подробностей этого дела здесь, в Герма-
158
нии. Нужна величайшая секретность. Два-три человека —
вот все, кто знает тайну японцев. Ну что же, Геринг и он —
двое, пусть Шверер будет третьим.
— Ни один из участников вашей группы, которая отпра-
вится на Восток под видом коммерсантов, не будет,—
Гаусс угрожающе нажал на это слово,— не 'будет знать,
о чем идет речь. Но от вас я не вижу смысла скрывать: вы
увидите опыты японского полковника медицинской службы
господина Исии Сиро. Дело идет о бактериологической
войне.
— Мы сами можем...— начал было Шверер, но Гаусс
опять не дал ему договорить:
— Конечно, можем, но какие осложнения могут быть
с этим связаны! Нужно посмотреть, не справятся ли с этим
японцы своими силами. В Харбине вы будете гостем началь-
ника военной миссии, генерал-майора Накамуры.
Шверер забыл о своем нерасположении к Гауссу, забыл
о том, что самая эта поездка была, вероятно, придумана
Гауссом как очередная пакость. Он вскочил и в волнении
пробежался по комнате, стараясь собраться с мыслями.
— Давно ли японцы этим занимаются, чего достигли,
что могут нам показать? — быстро спросил Шверер.
Гаусс сделал брезгливое движение руками, словно сма-
хивая с ладоней что-то нечистое:
— Блохи, зараженные чумой, и еще что-то в этом же
роде...
Шверер смотрел на него неприязненно: речь идет о таких
интересных и важных вещах, а этот долговязый гусак не дал
себе труда даже запомнить!
Шверер вздернул узкие плечи и поймал выпавший из
глаза монокль.
— У них есть опыт?
— Институт, куда вы едете, работает года три.
Шверер водворил монокль на место и потер руки.
— Интересно... очччень интересно!..
18
Ночью матрац клали на кровать, стоявшую под окном,
чтобы раненому было легче дышать в струе воздуха, попадав-
шей снаружи. Днем снова перекладывали на пол, в темный
угол подвала, чтобы раненого не было видно с улицы.
Если поблизости не оказывалось никого из посвященных,
кого можно было бы кликнуть на подмогу, старик перета-
скивал генерала своими силами. Иногда на помощь ему при-
ходил маленький сын парикмахера-соседа. Но мальчик редко
159
сидел дома. Торчать в подвале, когда весь Мадрид воюет?!
Для мальчиков было много дела на фронте: подносить
патроны и воду бойцам, помогать относить раненых в без-
опасное место, своими быстрыми ногами заменять стоящие
без бензина мотоциклы связистов,— о, дела было сколько
угодно! И какого дела!..
Старик был в подвале днем и ночью — всегда, когда бы
ни позвал Матраи. Старик так сжился с раненым, что ему
казалось, они уже никогда не расстанутся.
По словам женщин, принесших раненого генерала из боя,
сто уже трижды дырявили осколки франкистских снарядов
и пули фашистов. И всякий раз он, с еще не зажившею ра-
ной, возвращался в бой. И вот четвертая, тяжелая рана.
А ведь послушать его бред — только одно и бормочут запек-
шиеся губы: «Вперед, ан аван, аванти»,— и что-то еще на
языках, которых не понимал старый испанец.
Вперед?.. Странна природа человека!..
«Из чего, матерь, божья, сделано тело этого человека? —
думал старик.— Не из железа ли?.. А уж сердце-то, наверно,
стальное — из лучшей стали. Такую когда-то ковали в То-
ледо». Хотел бы он знать, как ковано это сердце — в пла-
мени ли великой ненависти или в светлом огне любви, не-
измеримой мерами земными?
«Несть бо любви велия, нежели жизнь свою отдать за
други своя»,— вспомнились ему слова отца Педро.
Монах время от времени появлялся в квартале с требни-
ком и дароносицей. Он давал отпущение умирающим. Не по-
звать ли его и сюда — пусть поговорит с раненым. Старик
послушал бы и узнал, наконец, кто прав — отец ли Педро
и вся святая церковь, или вот этот счастливый своими рана-
ми страдалец, смеющийся над богом и проклинающий цер-
ковь со всеми монахами.
Когда Матраи стало полегче и ему захотелось поговорить,
старик предложил позвать отца Педро, но раненый пригро-
зил ему:
— Если эта ворона узнает, что я тут,— нам с тобой не
жить.
— Не клевещи, безумец! — в страхе зашептал старик.—
Я брил лучших тореро Испании, таких, под ноги которым
красавицы бросали свои мантильи. И я видел: они склоняли
колена перед святыми отцами. Они все верили в бога.
Матраи смотрел на бормочущего старика, как на страш-
ную загадку. Напрасно пытался он разгадать ее вот уже по-
чти два месяца, что лежит в этом подвале. Быть отцом
Луиса Санчеса и» учиться мудрости у тореадоров! Самоотвер-
женно ухаживать за ним, республиканским бойцом, револю-
ционером и коммунистом, с .риском для жизни охранять тайну
160
его убежища от фашистской сволочи и мечтать о том, чтобы
привести сюда отвратительного монаха, который, вне вся-
кого сомнения, тотчас донес бы пятой колонне и о раненом
и о самом парикмахере...
Раненый с трудом переменил положение в постели, чтобы
дать отдохнуть спине, на которой приходилось лежать поч-
ти все время. В руке старика он увидел газету.
— Что у тебя, Мануэль?
— «Мундо обреро».
— Покажи.
Старик развернул перед больным измятый лист. Тот про-
бежал глазами одну за другой обе полосы газеты, и взгляд
его вспыхнул:
— Держи же, держи так! — Он старался уловить стро-
ки, прыгавшие в дрожащих руках старика.— Смотри-ка,
Мануэль! Смотри, где думают о нас: «Испанский народ и бо-
рющиеся товарищи! Мы, компартия Китая, антияпонская на-
родная Красная армия и советы, рассматриваем войну, ко-
торую ведет испанское республиканское правительство, как
самую священную войну во всем мире...»
Глаза раненого с жадностью впивались в строки:
— «Мы убеждены, что борьба китайского народа неотде-
лима от вашей борьбы в Испании. Коммунистическая партия
Китая своей борьбой против японского фашизма хочет вооду-
шевить вас и помочь вам... Мы воодушевлены вашей защи-
той Мадрида... Многие товарищи, находящиеся в рядах ки-
тайской Красной армии, также хотели бы отправиться в Ис-
панию... Угнетенные народы всего мира выражают вам свою
солидарность и беспредельную дружбу...» Смотри, Мануэль,
тут подписано «Мао Цзе-дун». Ты понимаешь, что это зна-
чит, Мануэль?! Держи же ближе — я хочу видеть каждое слово!
— Нет, я уберу. Тебе не нужно волноваться.
— Дай сюда!.. Смотри на картинку: это китайский дом
в пятнадцати тысячах километров отсюда.
— Слишком много,— качая головою, сказал старик,—
я не могу этого сосчитать.
— На другом конце земли, там, где восходит солнце.
И вот дом с драконами над дверью, а над драконами, ви-
дишь: «Salutamos les puebles bravissimos de la Espana». Они
дерутся там за Испанию, так же как Испания дралась за
них. Твой отец Педро вместе а Франко воображают, что сто-
ит им задушить нас тут — и все кончено. Нет, старик! Что-
бы задушить нас, они должны дотянуться и туда, за пятна-
дцать тысяч километров. Потому что мы там, как китайцы
тут. Понимаешь?.. Не убирай этот лист...
— Ты все равно не можешь читать — у меня дрожат
руки.
11 Заговорщики.
161
— Если Франко придет сюда, я поеду туда.
— За пятнадцать тысяч километров?.. Ты будешь ехать
целый год.
— Они должны победить... И я хотел бы это видеть...
— Лежи же тихо, а то я унесу газету. Опять откроются
раны.
Несмотря на еженощные визиты врача, раны Матраи за-
живали плохо. Раненому иногда казалось, что выздоровление
идет так медленно потому, что приходится каждый день про-
делывать это мучительное путешествие от окна в глубь под-
вала и обратно.
А оставаться у окна днем было невозможно. Даже по
улицам Пуэнте Ваекас все смелее шныряли подозрительные
личности. Они заглядывали в окна, вынюхивали! у дверей
в поисках раненых бойцов республиканской армии, которых
рабочие прятали по своим квартирам. Все говорило о том,
что( «пятая колонна» подымает голову. Попы в церквах изме-
нили тон своих проповедей. Они призывали к свержению
республики. Многие иностранные миссии — британская и аме-
риканская и даже финская и греческая — укрывали заговор-
щиков. Всякий желающий принять участие в мятеже против
республики мог получить оружие в британском и американ-
ском посольствах.
В таких условиях «интеровцу», да еще коммунисту, не
сумевшему эвакуироваться с добровольцами из-за тяжелых
ран, угрожала смерть от руки заговорщиков. Вот почему
Матраи приходилось дышать плесенью в дальнем углу подва-
ла. Впрочем, и тогда, когда он лежал на постели под крошеч-
ным окошком, ему не удавалось набрать в легкие кислорода:
его уже почти не осталось в Мадриде. Жители давно дышали
кисловато-горьким смрадом пожарищ. Пожары возникали
каждый день в десятках мест, куда падали бомбы фашистских
«Юнкерсов» и «Капрояи». Нехватало ни рук, ни воды, чтобы
бороться с огнем. Он истреблял жилища, музеи, больницы,
переполненные ранеными мадридцами.
Когда раздавался сигнал воздушной тревоги, старый па-
рикмахер приваливал к дыре окна мешок с песком. В подва-
ле становилось еще более душно. Легким раненого нехвата-
ло воздуха, на лбу набухала синяя жила, и кровь начинала
пульсировать так, что, казалось, вот-вот она прорвет неж-
ную ткань подживающих ран.
Но что значили эти страдания по сравнению с теми, ка-
кие причиняли известия, приходившие из мира, оставшегося
по ту сторону сырых стен подвала! Вспомнить хотя бы то,
что Матраи узнавал в последние две недели из обрывков
газет.
В Англии «Таймс» еще замаскированно, а «Дейли мейл*
162
уже совершенно открыто призывали правительства «великих
держав» заставить Испанскую республику прекратить сопро-
тивление.
Швейцария признала Франко.
Признала его Польша.
Все попытки прогрессивной общественности Соединен-
ных Штатов заставить американское правительство отменить
эмбарго на вывоз оружия в республиканскую Испанию закон-
чились провалом. Рузвельт категорически заявил, что не име-
ет права отменить эмбарго, введенное конгрессом. Такая по-
зиция позволяла государственному департаменту и стоявшему
за ним президенту под весьма удобным предлогом уклоняться
с»т ответственности в испанском вопросе. Общественному
мнению предоставляли самому давить на конгресс в уверен-
ности, что тот никогда не согласится пересмотреть этот вопрос
в пользу революционной власти в Испании, будь она трижды
законна. В то же время по приказанию президента Хэлл сек-
ретно телеграфировал в Париж послу Буллиту, чтобы тот по-
видался с находящимся в Париже представителем Франко и
сообщил ему, что правительство Соединенных Штатов Амери-
ки с самых благожелательных позиций рассматривает вопрос
о признании мятежников законным правительством Испании.
Чтобы ввести в заблуждение общественное мнение Соеди-
ненных Штатов, правительство, отправляя эти секретные ин-
струкции, широко публиковало в газетах свои телеграммы
тому же Буллиту: ему якобы поручалось требовать от Франко
гарантий безопасности американских граждан и их имущества
в Испании. Больше того, Буллиту было даже официально
предложено заявить Франко, что он должен воздержаться от
репрессий в отношении республиканцев, когда станет главою
единого, признанного США правительства Испании.
И опять так,, чтобы об этом не узнал народ, к этим суро-
вым требованиям было по секрету добавлено, что признание
каудильо Штатами не будет зависеть от этих или каких-либо
иных условий, то-есть будет безусловным.
. Каудильо обнаглел уже настолько, что не пожелал при-
нять французского эмиссара Берара с «миссией Боннэ», и с не-
скрываемым желанием унизить француза и представляемое
им французское правительство перепоручил прием своему
министру иностранных дел Хордане.
Около двухсот тысяч беженцев — испанских женщин и Де-
тей — ожидали под открытым небом у границы Франции
разрешения правительства «дружественной» Французской
ip-
163
республики переступить ее рубеж, чтобы спастись от террора
франкистов.
Берар от имени Франции дал обещание Хордане, что
Франция не только не впустит к себе этих несчастных, но за-
ставит вернуться в Испанию и тех, кого приютила раньше.
Сердце Матраи разрывалось. Страдания народа, который
он полюбил, как родной, были для него во сто. крат страшнее
его собственных. Если бы он мог выйти отсюда, вернуться
на фронт!
На какой фронт?..
Борьба в Каталонии была закончена.
Листеру, Модесто и Галосу с трудом удалось вернуться
в Испанию, чтобы принять участие в боях за Мадрид. Мад-
рид — это уже все, что остаюсь у республики: ее кровоточа-
щее, мужественное сердце.
Модесто!.. Листер!..
Быть с ними!
Была невыносима мысль, что и среди испанцев, назвав-
ших себя республиканцами, находились способные сложить
оружие. 1 марта президент Асанья покинул Испанию,
и через день Париж подписал с Франко позорное соглашение
о недопущении деятельности испанских республиканцев на
территории Третьей республики. И это Франция! Торез, Ка-
шей, Дюкло, найдите же слова, найдите средства сломить
продажных правителей безумной Франции!
«Петэн назначен послом Франции при фашистском прави-
тельстве Франко. Французский маршал приветствовал испан-
ского разбойника, как «солдат солдата».— Кулаки раненого
сжимались в бессильном гневе...
19
Оторванный от товарищей, от руководства, следящий за
жизнью по редким номерам газеты, Матраи не знал всего, что
происходило на свете. В частности, он не знал и подробностей
политики Соединенных Штатов в отношении Испании. Если
бы он знал их, то вдесятеро сильней сжимались бы от гнева
его кулаки. За фразами президента Рузвельта о свободолю-
бии, за человеколюбивыми декларациями государственного
департамента скрывалась целая цепь самых коварных, самых
предательских шагов, какие только можно было предпринять
для удушения испанской революции.
164
Друзья президента не уставали рассказывать, что душа
его преисполнена лучших намерений в отношении человеческо-
го рода. Но беда заключалась в том, что в политике род че-
ловеческий начинался для Рузвельта там, где начиналась
Америка, и кончался там, где Америка кончалась.
Рузвельт охотно видел бы себе подобного во всякохм дву-
ногом, если бы не был глубочайшим и искренним образом
убежден в собственном превосходстве над девяносто девятью
из каждых ста живущих. Вместе с тем он был слишком аме-
риканцем, чтобы пожертвовать хотя бы щепоткой американ-
ской земли во имя блага всего остального мира за пределами
Америки. Сын своего времени и своего класса, он не видел
иных путей для процветания своей Америки, как только в за-
воевании ею господствующего положения на земном шаре.
Иными словами, он был последовательным, но, как казалось
ему самому, весьма цивилизованный и гуманным империали-
стом. Вероятно, поэтому он и считал необходимым каждое
свое объективно реакционное действие прикрывать туманными
рассуждениями о прогрессе и высокой миссии созидающего
человека. Все крепче сжимая горло Испанской республики,
Рузвельт готов был произносить самые высокопарные слова
о величии свободы' и ее единственном значении для блага
человека. И то и другое он делал без тени раздвоения сердца
или разума.
Рузвельт уверял сам и по его поручению уверял в этом
американцев государственный департамент, что «хотя поли-
тика невмешательства в дела Испании и не лишена некото-
рых недостатков, она жизненно необходима». Рузвельт считал
правильным, что «Нью-Йорк тайме» едва ли не в каждом
номере напоминала американцам об уголовной ответствен-
ности, с которой сопряжено всякое нарушение гражданами
США закона о нейтралитете. Но просматривая другую
страницу той же газеты, он с искренним возмущением
восклицал:
— Это бог знает что такое! Франко работает, как настоя-
щий мясник!
Когда ему говорили, что закон о нейтралитете непри-
меним к гражданской войне в Испании, так как в тексте это-
го закона говорится лишь о войнах между государствами, то
Рузвельт решительно указал:
— И все же продажа самолетов одной из воюющих сто-
рон, то-есть франкистам или республиканцам, противоречила
бы духу американской политики.
Он говорил это от чистого сердца.
Но в тот же день он с легким сердцем утвердил лицензию
на продажу самолетов Германии й Италии, хотя отлично
знал, что эти самолеты предназначаются Франко.
165
За обедом, в кругу семьи он возмущался варварской бом-
бардировкой Герника самолетами «Фокке-Вульф», и никто не
мог бы усомниться в* искренности этого возмущения. А ве-
чером в своем служебном кабинете он набросился на минист-
ра финансов Моргентау за то, что тот воспрепятствовал бан-
ковскому консорциуму Моргана перевести в Германию боль-
шую сумму в долларах, которая понадобилась заводам
«Фокке-Вульф», составлявшим фактическую собственность
Моргана. И на этот раз Рузвельт искренно возмущался дейст-
виями Моргентау потому, что эти действия ущемляли интере-
сы американца Моргана.
Когда Рузвельт узнал, что комитет по невмешательству
заставил всех борцов интернациональных бригад покинуть
Испанию, не заикнувшись при этом о войсках германо-италь-
янских интервентов, президент воскликнул:
— Это жестоко! — И, подумав, прибавил с презрением: —
Лицемеры! •
А на следующий день он утвердил распоряжение прави-
тельства о том, что -выезд американцев в Испанию для борь-
бы на стороне республики будет караться штрафом в три
тысячи долларов и тюремным заключением на три года. Тут
же он отдал приказание Хэллу прекратить выдачу загранич-
ных паспортов1 всем, кого можно подозревать в намерении
пробраться в республиканскую Испанию.
По личному распоряжению президента, государственный
секретарь был уполномочен «навести порядок» в деле сбора
пожертвований в помощь республиканцам. Во исполнение
этого распоряжения Хэлл немедля объявил, что всякая орга-
низация или лица, которые пожелают собирать такие пожерт-
вования, обязаны зарегистрироваться в государственном
департаменте и под присягой и страхом уголовной от-
ветственности точно указать свой адрес, название или
фамилию, сумму пожертвования и его назначение. В ре-
зультате, когда все же, несмотря на очевидную репрессив-
ную цель этой меры, нашлось много желающих оказать
материальную помощь Испанской республике и было собра-
но свыше миллиона долларов, Рузвельт распорядился изъять
эти деньги из ведения комитета по сбору пожертвований и
направить в Испанию через международный Красный крест,
чтобы разделить поровну между республиканцами и фран-
кистами.
— Соединенные Штаты соблюдают нейтралитет,— сказал
Рузвельт явившимся к нему с протестом членам комитета,—
значит, и граждане Соединенных Штатов обязаны быть ней-
тральными.
Эта беседа происходила в присутствии государственного
секретаря, и, когда делегация ушла, Рузвельт сказал Хэллу:
166
— Положение становится невыносимым, Кордэлл! Все это
необходимо прекратить!..
— Вы имеете в виду протесты общественности, сэр?
— И это и болтовню в конгрессе. Что вы ответите Питт-
мэну на его сегодняшний запрос о наших намерениях в от-
ношении эмбарго?
Хэлл молча вынул из портфеля заготовленный текст заяв-
ления от имени государственного департамента. В этом заяв-
лении говорилось, что правительство считает невозможным
пересматривать вопрос об эмбарго в применении к событиям
в Испании, так как эти события являются «частным случаем»,
а закон есть закон, долженствующий существовать вечно и
предусматривающий положение вообще.
— Вы правы, Кордэлл,— задумчиво сказал Рузвельт.—
Именно это я и имею в виду: закон есть закон. Раз конгресс
его создал, мы не должны сомневаться в его действенно-
сти, пока существуют Соединенные Штаты. И тем не менее,
старина, я попрошу вас дать понять послам Германии и Ита-
лии, что если господа Муссолини и Гитлер будут открыто
хвастать тем, что их фашисты воюют в Испании в качестве
добровольцев на стороне Франко, или германское и итальян-
ское правительства где-либо, когда-либо официально при-
знают, что оказывают инсургентам помощь деньгами, воору-
жением или людьми, мы должны будем захлопнуть крышку
того ящика, из которого дае^ им милостыню. Иначе амери-
канцы вывезут нас с вами на тачках не дальше, чем в пред-
стоящих выборах.
— Я вас понял, сэр,— ответил государственный секретарь.
Да, старый Хэлл отлично понимал президента: все прили-
чия должны были быть соблюдены при осуществлении фор-
мулы сенатора Бора: «Мы должны избежать любого риска,
любой опасности, но мы намерены получить всю прибыль, ка-
кую может дать ситуация в Европе».
— Мы вынуждены быть гибкими, Кордэлл,— проговорил
Рузвельт.— Хотя, видит бог, мне жаль этих испанских рес-
публиканцев.
Государственный секретарь вышел в уверенности, что гос-
подь бог видит не.больше, чем сам Хэлл: в данный момент
судьба испанских республиканцев волновала Рузвельта куда
меньше, чем возможная победа американских республиканцев
на приближавшихся выборах. Если он, Рузвельт, сойдет
со скользкого пути двупартийной политики...
В ту ночь старый цирюльник возвратился с вылазки за
хлебом с пустыми руками.
— Пора уходить...
167
Нет, раненый не думал об этом. Его мысли были заняты
словами Петэна, сказанными генералу Франко:
«Обещаю вам: через французскую границу республика не
получит ни одного патрона, ни грамма хлеба, хотя бы это
угрожало смертью всему ее населению. Ружья без патронов
не стреляют, солдаты без хлеба валятся с ног. А когда солда-
ты узнают, что их дети и жены умирают с голоду, они подни-
мают бунт и уходят по домам...»
Старый шакал знает, что такое война! Он понял, что нуж-
но сделать для подрыва боеспособности армии. Но он ошибся
на этот раз: солдаты республики были солдатами революции.
— Пора,— в беспокойстве повторял старик, но Матраи
только скрежетал зубами от ненависти и досады:
— Если бы я мог быть там!..
— Еще будешь, если спасешься теперь.
— Товарищи знают, они придут, если будет нужно.
— А если...— старик напрасно пытался найти слова,
которые не оскорбили бы слух генерала, хотя оба они отлич-
но знали: там, впереди, где идет последний бой за Мадрид,
теперь не до них. ,
— Тогда... значит, именно так и нужно,— твердо отве-
чал раненый.
Старик опустился на порог и, покачиваясь из стороны
в сторону, сжимал кулаками голову. Его тусклые -глаза на-
полнялись слезами. Слезы текли по морщинам, но старик не
замечал, что плачет. Его взгляд был устремлен на лежащего
в постели раненого. Старику было хорошо видно худое лицо —
такое бледное, что оно казалось синеватым. Ему были вид-
ны беспорядочные клочья бороды. Между бородой и бровя-
ми, как две светлые звезды, блестели голубые глаза, ясные
и добрые. Старик смотрел в них и думал о том, что, вероятно,
все-таки отец Педро не прав; не может быть грешником че-
ловек с такими глазами. Пусть он безбожник, пусть он...
Отвечая мыслям старика, раненый сказал:
— Если у палача нехватит для нас веревки, твой Педро
предложит ему свой поясной шнурок... «Побольше страданий
здесь ради вечного блаженства там»,— так сказал бы твой
отец Педро.
— Так сказал бог,— послышалось по ту сторону порога.
Старик испуганно отпрянул. Перешагнув через его про-
тянутые ноги, в подвал вошел монах.
— Отец Педро!
20
События в Испании развивались с быстротой, казавшейся
катастрофической. Еще две недели тому назад поведение
полковника Сехизмундо Касадо ни у кого не вызывало по-
168
дозрений. То, что он взял тогда из 4-го анархистского кор-
пуса батальон автоматчиков для охраны своего особняка,
казалось естественным. И то, что он завел специальные пропу-
ска для входа в дом, где находился его штаб, что он объ-
явил этот штаб на особом положении, более строгом, чем все
остальные военные учреждения республики, и даже, наконец,
то, что он взял под контроль всю телефонную и телеграфную
связь между Мадридом и фронтом, выглядело, как вполне
законные меры предосторожности нового командующего Мад-
ридским фронтом. Но так было вначале. Потом Касадо пу-
стил в ход такие полицейские меры против всяких признаков
свободы, что у многих возникло подозрение.
«Измена!»
Этот шопот окружал теперь особняк полковника.
Те, кто близка знал полковника, начавшего свою «респуб-
ликанскую» карьеру с должности начальника личного конвоя
президента Асаньи, в сомнении покачивали головами. Кое-
кто слышал, будто на пирушках, оставшись в окружении
офицеров бывшей королевской армии, Касадо поворачивал
портрет президента лицом к стене. Кое-кто помнил анекдоты
о левых деятелях республики, пущенные в обращение пол-
ковником.
Наконец Касадо во всеуслышание заявил, что считает
правительство республики несуществующим. Он согласился
с бежавшим во Францию (Начальником генерального штаба
республики генералом Рохо в том, что гражданское правитель-
ство республики должно быть низложено и заменено «воен-
ной хунтой». Хунта нашла бы путь договориться с генералом
Франко о «почетном мире».
Наконец стало известно, что образована и эта изменниче-
ская «хунта национальной обороны». Достаточно было услы-
шать имена ее членов, чтобы понять смысл случившегося: это
была уже открытая измена и контрреволюция.
Ничего иного нельзя было и ждать от социал-предателя
«профессора» Хулиана Бестейро и выпестованного баскским
миллионером Эчевариата прислужником испанских капитали-
стов — Прието.
Прокламации хунты гласили, что переговоры с Франко
идут успешно и сулят бескровное окончание войны.
. Артиллерия касадистов начала обстрел Мадрида. Снаря-
ды падали даже в те районы, которые до сих пор не обстре-
ливались. Авиация касадистов подвергла бомбардировке как
войска, оставшиеся верными республике, так и самый Мадрид.
Город стал ареной ожесточенных уличных боев. Стреляли везде.
Днем и ночью. Мужественных мадридцев поддержали несколь-
ко батальонов 7-й дивизии, подоспевшие с‘фронта. Разбитые
на две колонны республиканцы постепенно отвоевывали
169
город от изменников. Но самым страшным было то, что
фронт, противостоявший натиску франкистов, перестал быть
монолитным. Касадо взорвал его. Изменнику удалось повести
за собой несколько неустойчивых дивизий и 4-й корпус анар-
хистов. Он двинул их на Мадрид, намереваясь подавить со-
противление частей, верных республике, руководимых Мад-
ридским обкомом испанской компартии. Целью Касадо была
сдача Мадрида генералу Франко. Такоз был приказ, полу-
ченный от англичан.
Мадрид держался. В сердцах его защитников горел огонь
борьбы. Диегес, Асканьо и другие коммунисты были душою
•обороны. «Пятая колонна» была частью уничтожена, частью
попряталась. Нужно было захватить министерство финансов.
В его прочных каменных подвалах скрывался со своим шта-
том предатель Касадо. И тут в игру была брошена еще одна
карта врагов республики — генерал Миаха. Это был человек,
сумевший втереться в доверие масс.
Появление Миаха в Мадриде в эти критические минуты
было встречено с радостью. Ни у кого не шевельнулось по-
дозрение, что этот двоедушный старый кадровик появился тут
вовсе не для того, чтобы спасти республику, и не для того,
чтобы умереть вместе с ее защитниками. Никто не знал, что
генерал Миаха продался врагам республики. Если Касадо
был картой английских шулеров, то Миаха оказался старой,
потрепанной картой французов. Он появился в Мадриде для
того, чтобы расколоть единство его защитников, чтобы взо-
рвать фронт, уже готовый сомкнуться над головой предателя
Касадо.
Это был последний удар в спину республики.
4-й корпус анархистов Киприано Мера, подтянутый каса-
дистами с фронта, начал наступление на Мадрид.
Из-под сводов метро они вышли так, как если бы его
тоннель всегда кончался тут широким выходом на поверх-
ность. Тоннель глядел на свет черным зевом, над которым
паутиной свисали арматура бетонного перекрытия и оборван-
ные концы кабелей. Эти кабели торчали во все стороны, как
перебитые жилы и нервы изуродованного города.
Выбраться из котлована, в котором они очутились, не
стоило большого труда: на вздыбленных взрывом рельсах
подземки, как настил моста, лежала целая секция квартирной
перегородки. На ней еще уцелели обои и обрывок того, что
недавно было ковром.
То прижимаясь к стенам полуразрушенных домов, то со-
вершая короткие перебежки и снова застывая при звуке при-
ближающегося снаряда, все трое пробирались по загромож-
170
денным развалинами закоулкам Пуэнте Ваекас. Нед Грили
и Гемфри Нокс были в штатском. Но ни покроя их костю-
мов, ни цвета уже (нельзя было различить под густым слоем
известковой пыли и копоти. Луис Санчес был одет в «моно» —
серый комбинезон бойца республиканской армии. Он не вы-
пускал из рук карабина. На поясе у Санчеса виднелась за-
тертая кобура пистолета и гранаты. Он двигался уверенней
остальных. Он знал в этом рабочем предместье каждый ка-
мень, хотя снаряды превратили переулки в каменный хаос.
Здесь Санчес родился, здесь рос, сюда возвращался каждую
ночь из депо, когда был еще машинистом, а не бойцом
республики.
Сквозь широкие проломы было видно все, что творилось
внутри домов. Достаточно было Санчесу увидеть вон ту по-
хожую на старую телегу кровать тетки Асенсии, чтобы без-
ошибочно повернуть здесь налево. За углом Санчес непое-
менно увидит сейчас слесарню старого Витторино с его гор-
достью — поворотными тисками< Вот, так и есть! Верстак,
правда, исчез, наверно употребили на топку, но тиски валя-
ются. Теперь остается несколько шагов до следующего по-
ворота, а там второй вход налево — подвал отца, если... ес-
ли только от него еще что-нибудь осталось...
Санчес остановился, чтобы подождать спутников. Англи-
чане отстали. Нед заметно прихрамывал. Правда, он мужест-
венно скрывал боль в ушибленной ноге, но все же по-
спеть за другими не мог. Иногда Нокс протягивал ему
руку, но тут же отводил ее под укоризненным взглядом
летчика.
Санчес стоял, прижавшись спиною к остаткам каменной
стены, и пытался по каким-нибудь побочным признакам
определить, что ждет его за поворотом. Он попробовал
было крикнуть, но понял, что не в силах перекричать шум
борющегося города. Стук то и дело падавших камней, шо-
рох оползающих стен, похожий на шум, издаваемый при-
брежной галькой, когда с нее сбегает вал прибоя, уда-
ры осколков по ставням лавок и разрывы, разрывы, раз-
рывы...
Нед подошел и прислонился к стене рядом с Санчесом.
Нокс достал пачку сигарет.
Курили медленно, чтобы дать передышку Неду.
Нокс спросил Санчеса:
— А ты уверен, что генерал айм?
Санчес молча пожал плечами: откуда он мог знать? Он
был тут в последний раз две недели назад. Тогда и пере-
улок был еще переулком. И дома в нем были похожи на до-
ма. Отвечая больше своим собственным мыслям, чем Ноксу,
он еще раз повел плечами.
171
— Иначе зачем мы здесь? — сказал Нокс.— Не каждый
день удается теперь получить автомобиль.
Нед усмехнулся:
— Если! бы они знали, кого мы собираемся на нем
вывезти!
Санчес не понимал того, что они говорили.
— Пойдем?
И хотя с акцентом, от которого не может отделаться ни
один англичанин ни в одном языке, но довольно чисто Нед
ответил по-испански:
— Пойдем.
Санчес скинул карабин с ремня и побежал .вдоль стены.
Через несколько мгновений его серый «моно» слился с облаком
пыли, поднятой упавшей трубой. Было только видно, что
Санчес завернул за ближайший угол. Нед, прихрамывая,
побежал следом. За ним не спеша, .широкими шагами дви-
нулся Нокс...
Мануэль скорее умер бы, чем решился нарушить приказ
своего духовника и войти в подвал, где тог беседовал с ра-
неным. Старик сидел на каменных ступенях, подперев голо-
ву кулаками, и смотрел на проходивших мимо подвала
людей. Это были последние жители Пуэнте Ваекас. Они поки-
дали свое предместье. Когда придет Франко, за ними нач-
нется охота. Им уже обещали: это будет такая охота, какой
испанцы не видывали со времен Торквемады.
Люди шли, нагруженные тем, что могли взять с собою,
Старики и мальчики несли узлы, завязанные в пестрые плат-
ки. Руки женщин были заняты грудными детьми.. Иногда
грудных несли девочки, а матери, тяжело волоча ноги, тащи-
ли больных.
У испанцев, покидавших свои дома, не было детских ко-
лясочек, подобных тем, в каких через год миллионы францу-
зов повезут свои чемоданы из Парижа. Обитатели Пуэнте
Ваекас были слишком бедны для такой роскоши. В лучшие
времена, когда им случалось переезжать из одного подвала
в другой, они занимали у знакомого землекопа тачку._ В ней
умещался их скарб. Но теперь у них не было даже тачек.
Да и кто повез бы эти тяжелые тачки? Ведь все мужчи-
ны на фронте!
Старый Мануэль сидел на пороге своего подвала, уронив
голову на колени, и следил за вереницей ног в деревян-
ных башмаках или вовсе без башмаков, ступавших по ост-
рым обломкам того, что еще вчера было их жилищем. Мор-
шины старика делались все глубже. Глаза его, устремленные
на беглецов, становились все мутней и мутней. Он сидел не-
172
подвижно. И можно было подумать, что он уже умер от горя.
Лишь иногда он отрицательно покачивал головой в ответ на
крики женщин, звавших его с собой.
— Уходи, Мануэль! Франко не погладит тебя по головке,
хотя ты и брил когда-то знатных сеньоров,— сказал, остано-
вившись подле него, старик, такой же ветхий, как сам
Мануэль.
— Иди, а то отстанешь от своих,— сказал Мануэль, но
когда слесарь Витторино сделал уже шаг прочь, вдруг
остановил его: — Погоди-ка! — Порывшись за пазухой,
он протянул несколько серебряных монет.— Тебе приго-
дятся.
— Что ты!
— Мне-то они уже, наверно, не понадобятся.—
И с усмешкой, -вдруг собравшей все морщины на его лице,
добавил: — Веревку-то Франко наверняка дает бесплатно...
Смех причинил Матраи боль. Но он заставил себя за-
смеяться. Это был самый короткий ответ, который он мог
дать монаху.
— Даже если бы вы обещали мне не вечное спасение,
а только спасение от лап Франко, я и то послал бы вас ко
всем чертям,— с трудом выговорил Матраи.
— Вы и сами не понимаете, как близко подошли к сути
дела,— без тени раздражения ответил священник и небреж-
но сунул за пазуху требник и дароносицу, которую до того
держал на коленях, как святыню. Он действовал, как артист,
• роль которого была сыграна и который торопится освободить-
ся от надоевшей бутафории.
По лицу монаха пробежала усмешка. Она так противо-
речила аскетической строгости его черт, за минуту до того
словно окаменевших во вдохновенном созерцании все-
вышнего, что Матраи почудилось, будто перед ним появился
другой человек. Генерал не был таким уж новичком
в общении с католическими священниками. Венгр по проис-
хождению, сын католиков, он знал цену сутане иезуита.
Продолжая улыбаться, словно он сообщал нечто необык-
новенно приятное, Педро проговорил:
— Мы можем быть откровенны. Я потому, что уверен: вы
уже никогда и никому не сможете передать того, что услыши-
те... Вы потому, что когда стоишй^^еред виселицей, терять
уже нечего... По милости всевышнего, можно только неожидан-
но обрести... Это подвиг, когда от жертвы польза другим,
и бессмыслица, когда — никому. А в данном случае...— Педро
развел руками и замер, как ворон, распустивший крылья.—
lie лучше ли сохранить жизнь, если есть возможность?
173
Милосердие божие не знает границ... Если бы вы согласились
посмотреть на вещи трезво, отбросив коммунистические
иллюзии...
— Вам лучше уйтц,— негромко сказал Матраи.
— Я должен дать вам представление о солидности гаран-
тий, которые вы можете получить...
— Уйдите!..
— Бог и церковь дают не только тем, кто просит. Кроме
жизни, мы гарантируем вам такое обеспечение, о каком не
мог бы мечтать ни один генерал вашей республики. Взамен
мы потребовали бы от вас одного...
Он запнулся, так как в этот момент его глаза встретились
со взглядом Матраи.
Острая боль в груди мешала Матраи крикнуть. Он зады-
хался и смог только еще раз прошептать:
— Уходите!..
Но иезуит не унимался:
— Вас смущают условности. Стоит ли думать о них на
пороге такого решения: жизнь или...— Он поднял взгляд
к потолку.— Не спорю, по ту сторону вы обретете вечность,
но я не позавидую такой вечности. Подумайте о муках,
ожидающих вас, — вечных муках, генерал... А если вы
сделаете правильный выбор, святая церковь отпустит вам все
грехи, вы насладитесь жизнью в этом мире и вечным блажен-
ством там. Это мы вам гарантируем так же, как выплату
по чеку на любой банк мира.
Раненый потянулся к глиняной кружке, из которой поил
его старый цирюльник. Напрягши силы, он поднял ее и швыр-
нул в монаха. Это было так неожиданно, что Педро едва
успел отскочить. Бледный от гнева, он поднял распятие, висев-
шее на четках, и, отмахиваясь им от раненого, как от приви-
дения, провизжал:
— Будь проклят!.. Будь проклят!..
При этом, словно боясь, что раненый поднимется с посте-
ли и ударит его, он пятился к двери, пока не нащупал ее
свободной рукой. Но дверь за его спиною распахнулась, и он
во весь рост растянулся поперек порога. В подвал вбежали
Санчес и Нокс.
Санчес схватил иезуита под руки и поволок из подвала.
Нокс взглянул на искаженное гневом лицо Матраи, шептавшего:
— Жаль, что мы не расстреливаем попов, хотя девять из
десяти заслуживают этого!
Санчес вытолкнул Педро на улицу.
— Убирайся! Уходи!
Иезуит привычно-театральным движением поднял руку,
громко проклял дом старого Мануэля со всеми его обитате-
лями и побежал прочь.
174
Санчес насмешливо крикнул ему вслед:
— Пригнитесь, а то ненароком снаряд, освященный самим'
папой, отправит вас в царствие небесное!
Священник приостановился и крикнул визгливо, как ста-
руха на рынке:
— Господь знает, кого поразить своим гневом! Он сметет
вас всех одним ударом... Слышите, всех!
Санчес уже не слышал, что выкрикивали еще двигавшиеся
губы Педро. Все заглушил близкий разрыв снаряда. Санчес
видел, как покачнулась стена, под которой стоял монах, как
по ней побежала трещина, как эта трещина делалась шире.
Педро бросился прочь от падающей стены. Из-за пазухи
у него выпала дароносица и исчезла под сыплющимися свер-
ху кирпичами. В тот же миг стена рухнула, словно спеша на*
стичь убегающего иезуита. Серая сутана смешалась с серыми
камнями. Все заволокло облако известковой пыли. Санчес
прыгнул в подвал и захлопнул за собою дверь.
Когда затих грохот обрушившейся стены и можно было
расслышать человеческий голос, Санчес вытянулся перед Мат-
раи и отдал честь:
— Генерал, мне приказали привести к вам этих людей.
Мне сказали, что они увезут вас.
Нокс склонился над постелью.
— Вы, конечно, не помните меня: я пришел к вам в брига-
ду ® ту ночь, когда вас ранило осколком фашистской авиа-
бомбы.
Матраи вгляделся в лицо Нокса.
— Я никогда не забуду тех, кто пришел сражаться вме-
сте с нами... Вы — англичанин... Вашего летчика расстреля-
ли итальянцы..
— Вот он,— Нокс потянул за руку Неда.— Его недо-
стрелили.— И рассмеялся:— Крепкие кости. Теперь ему
удалось бежать из франкистского плена. У нас есть автомо-
биль. Мы доставим вас в Валенсию.
Взгляд Матраи обратился к Мануэлю. Все поняли.
— Постараемся поместиться...— неопределенно сказал Нед.
— Нет!— старик покачал головой.— Я тут родился, тут
и умру... Поезжайте!
21
Все случилось именно так илщйочти так, как предсказы-
вала Мэй. В одну из ночей, когда вся бригада — Стил, Тони
в Джойс — спокойно спала в своем сарае, старая постройка
вдруг загорелась одновременно с четырех углов. Джойс сра*
зу понял, что случилось.
175
— Ку-Клукс-Клан!
Сознание Стила обожгла мысль: «Автомобиль!» Дряхлый
шевролетик, на котором все трое приехали сюда, стоял под
навесом вместе с трактором и сельскохозяйственными маши-
нами шагах в пятидесяти от сарая, где жили механики. Спа-
сение сейчас зависело от того, удастся ли им добраться до
навеса, прежде чем пламя осветит всю окрестность. Свет даст
возможность бандитам, залегшим, вероятно, вокруг усадьбы
на расстоянии прямого выстрела, сделать свое дело.
Все трое были солдатами. Бои на улицах испанских горо-
дов в дыму и пламени пожаров, на пустынных горных плато
Гвадаррамы и в садах Каса дель Кампо дали им опыт, ко-
торого не было у куклуксклановцев. Те . привыкли нападать
на беззащитных негров или на одинокие фермы коммунистов,
бессильных сопротивляться многочисленным шайкам фаши-
стов.
. Две короткие перебежки в полной тишине — и все трое
были под навесом. Это было проделано так стремительно, что
даже Тони не успел задохнуться, только неистово заколоти-
лось его больное сердце. Дребезжа всеми гайками,
шевролет рванулся с места. Вслед беглецам щелкнуло не-
сколько растерянных выстрелов.. Прошло не меньше двух-трех
минуту пока Миллс понял, что произошло, и его банда устре-
милась в погоню на двух автомобилях. Но в свете их фар
беглецов уже не было. Только вдали мелькал красный
задний фонарик шевролета, который Стил впопыхах не дога-
дался разбить.
Проселок спускался в глубокую выемку к ручью.
— Сейчас я врежусь в перила моста, и мы подожжем ав-
томобиль,— сказал Стил.
— Жалко,— плачущим голосом пролепетал Тони.
— Оттуда с полмили до станции. Иначе они нас накроют.
— Мне не добежать,— сказал Тони.
— Значит, тебя повесят,— ответил Стил.
У Стила не было времени для раздумья. Впереди белел
уже новый деревянный настил моста.
— Держись! — крикнул Стил.
Все трое едва не вылетели из автомобиля, ударившегося
радиатором в перила. Одно из передних колес повисло в воз-
духе. Клочок бумаги, сунутый под бак, спичка — и все трое
пустились бежать на высокий берег. Тони упал задыхаясь.
Джойс и Стил подхватили его под руки и потащили в гору.
Ветви деревьев били их по лицам. Тело Тони проделывало бо-
розду в примятых кустах. Но, так или иначе, они были уже
на станции.
— Сколько у нас денег? — спросил Стил.
Джойс запустил руку в карман и подал Стилу все, что
176
там было. Тони сидел на земле, привалясь к стене и откинув
голову. Дыхание у него вырывалось со свистом.
При свете станционного фонаря Стил расправил несколько
смятых долларовых бумажек.
— Хватит.
И уверенно направился к стоявшему на пути товарному
составу. Джойс взвалил на спину безвольное тело Тони и за-
шагал через рельсы следом за Стилом.
Трясясь в порожнем вагоне из-под угля, они неслись
к Нью-Йорку. Тони спал в уголке, подобрав под себя корот-
кие ноги.
Джойса вдруг словно кто-то толкнул в бок. Он сел, опи-
раясь ладонями в пол, коловшийся крошками каменного угля,
и вгляделся в темное пространство вагона. Не видя Стила,
озабоченно проговорил:
— А ты уверен, что именно так и нужно: уехать?
— Спи, Хамми...
— Нет, ты скажи: уверен?
— Уверен, только отстань.
— Я вернулся в Штаты не для того, чтобы бежать при
первой стычке с этим сбродом... Тут мы должны продолжать
то, что начали в Испании.
— Мы так и сделаем, Хамми... Спи...
— Я не хочу уезжать.
Стилу очень хотелось спать, но он терпеливо сказал:
— Видишь ли, Хамми, из меня сделали не только механи-
ка, но и солдата. Мне кажется, что лучше приложить уменье
солдата там, где в нем нуждаются, чем ходить тут в поисках
работы. Ты же видишь: к самолетам нас уже не допуска-
ют — мы торчим на тракторах. А теперь хозяева Миллса по-
заботятся о том, чтобы нас внесли в черный список,— не
подпустят и к тракторам. Так чего же тут искать?.. Голодной
смерти?
— Мы же можем явиться в исполнительный комитет пар-
тии и сказать: «Дайте нам такое,поручение, чтобы...»
Стил не дал ему договорить.
— Туда-то мне и не хочется итти.
— Я тебя не понял,— удивленно проговорил негр.— Мы
можем пойти прямо к товарищу Браудеру.
— Именно к Браудеру-то я и не пойду.
— Не морочь мне голову, Айк.— рассердился Джойс.—
Что ты мне морочишь голову! ч*.
— Мне не нравится, Браудер.
— Ты рехнулся, Айк!
- К сожалению, нет. Слышишь, Хамми: я говорю «к со-
жалению». Потому что это действительно отчаянно плохо —
то, в чем я уверен насчет Браудера.
Зпгопорщики.
177
В вагоне воцарилось молчание.
Свет уже пробивался в откинутый железный люк, когда
Джойс разбудил Стила.
— Что же мы должны сделать?
— Ехать туда, где мы нужны.
— В Китай?
Три дня ушло на отыскание в Нью-Йорке китайского ге-
нерала Фан Юй-тана. И вот все трое сидели в его приемной.
Собственно говоря, это была всего лишь прихожая номера,
занимаемого китайским генералом в одном из нью-йоркских
отелей. Отель был второклассный, номер не слишком роскош-
ный, прихожая крошечная.
К друзьям вышел секретарь генерала — маленький плот-
ный китаец с широким, чисто выбритым лицом, главной де-
талью которого были большие очки в черепаховой оправе.
Сделав рукою движение, адресовавшее его слова всем троим,
он сказал, что целью прибытия его превосходитель-
ства генерала Фана в Соединенные Штаты вовсе не яв-
ляется вербовка специалистов в китайскую армию. Тем не
менее его превосходительство генерал Фан, в виде исключения,
рассмотрел предложение господ Стила, Джойса и Спинелли.
Его превосходительство генерал Фан полагает, что дело может
быть решено в общих интересах, поскольку оно касается
авиационных, специалистов мистера Стила и мистера
Джойса.
— Разумеется,— тихо сказал секретарь,— его превосходи-
тельство генерал Фан не сможет дать господам Стилу и Джой-
су того положения, которое у маршала Чан Кай-ши занимает
их соотечественник — мистер Джеймс Дулитль. Они не будут
советниками его превосходительства генерала Фана по вопро-
сам авиации, как мистер Дулитль у маршала Чан Кай-ши.
Мистер Стил и мистер Джойс будут только техническими спе-
циалистами.
Китаец улыбнулся и вопросительно посмотрел на обоих.
Тот и другой ответили молчаливыми кивками согласия.
— Что же касается мистера Спинелли,— продолжал се-
кретарь,— то его превосходительство генерал Фан не пони-
мает, в каком направлении могло бы быть использовано му-
зыкальное дарование мистера Антонио Спинелли в Китае.
Его превосходительство генерал Фан особенно подчеркивает,
что он не представляет в Штатах ни национального китайского
правительства, возглавляемого его высокопревосходительством
маршалом Чан Кай-ши, ни правительства особого рай-
она, возглавляемого господином председателем Мао Цзе-ду-
ном. Его превосходительство генерал Фан является в Соеди-
178
ненных Штатах совершенно частным лицом, представляющим
лишь некоторые прогрессивные круги. Его превосходительство
генерал Фан полагает, что мог бы в порядке совершенно част-
ной услуги предложить господам Стилу и Джойсу сопутство-
вать ему в обратной поездке в Китай. Его превосходительство
генерал Фан намерен совершить это путешествие через Европу
и Советский Союз. Необходима уверенность, что ни японцы,,
ни их китайские приспешники, ни некоторые другие тайные
и явные пособники китайской реакции и японского империа-
лизма не помешают его превосходительству генералу Фану
достичь в Китае пункта, который являлся целью его путеше-
ствия — ставки Восьмой армии, находящейся под командо-
ванием его превосходительства генерала Чжу Дэ. Его пре-
восходительство генерал Фан полагает, что именно там гос-
пода Стил и Джойс смогут применить свои знания в области
авиационной техники с тою пользой для обеих сторон, о ко-
торой говорится в их прекрасной записке. Далее его превос-
ходительство генерал Фан считает необходимым предупредить
господ Стила и Джойса, что не может подписать с ними
никакого контракта. Он от всего сердца благодарит мистера
Стила и мистера Джойса, но не может обещать им достой-
ного вознаграждения за их прекрасное намерение быть по-
лезными военной авиации Китая. Его превосходительство ге-
нерал Фан обещает лишь, что все путевые издержки господ
Стила и Джойса от Нью-Йорка до цели будут взяты им на
себя в пределах необходимости, достойной прекрасного по-
ступка господ Стила и Джойса...
При последних словах китаец любезно улыбнулся и скло-
нил голову.
Совершенно ошеломленный его тирадой, Тони стоял как
окаменевший. Тони даже прижал к груди измятую шляпу. Он
не слишком хорошо понял то, что относилось к нему самому.
Язык китайца очень «мало был похож на тот, которым его
научили объясняться тут, в Америке: китаец говорил на пре-
красном английском языке.
Когда китаец окончил речь, Стил обернулся к Тони.
— Ты понял? с
Тони отрицательно мотнул головой.
Стил в двух словах объяснил создавшееся положение. Он
спросил Джойса:
— Как быть?
— Мы не можем оставить Тм*щ,— ответил негр.
' Тони сказал:
— Если генерал Фан возьмет меня хотя бы в качестве по-
вара, я согласен.
— Зачем ему повар? — удивленно спросил Джойс.
— А кто же в Китае приготовит ему макароны так, как я!
12*.
179
22
До последнего времени валенсийское шоссе оставалось
единственной нитью, связывавшей истекавшую кровью столи-
цу свободной Испании с морем, то-есть с миром. Но вслед-
ствие измены касадйстов и это шоссе оказалось под враже-
ским контролем. Касадо блокировал защитников Мадрида.
Его старания были направлены к тому, чтобы не выпустить из
окружения ни одного коммуниста и дать возможность Фран-
ко захватить костяк армии республики.
Матраи уложили в маленький старый автомобильчик.
Посмотрев на него, Санчес в сомнении покачал головой.
— На этой машине вы не доедете до Валенсии,— сказал он.
— Важно это!—ответил Нед, потрепав английский фла-
жок, прикрепленный к крылу автомобиля.
— И это не спасет вас, если изменники обнаружат гене-
рала,— возразил испанец.— Ехать на Хетафе нельзя. Нуж-
но выбраться на Алькала-де-Энарес, оттуда повернуть на Ар-
ганду, а может быть, и еще дальше, обогнуть патрули каса-
дистов.
— Говорят, что нужно так или иначе добраться до Таран-
кона. Там наши,— сказал Нокс.
— Да... Но пока вы попадете в Таранкой...
— Выхода нет — едем на Энарес,— решительно заявил
Нед. Он протянул руку Санчесу: — Быть может, все-таки...
поедете с нами?
— Я вернусь в свой батальон.
— Вы, может быть, его уже и не найдете.
— Любой батальон республики — мой,— ответил испанец.
— Я буду гордиться тем, что знал вас.. — сказал Нед.—
Передайте товарищам, что многие англичане будут продол-
жать борьбу за ваше дело у себя в Англии.
— Они проиграли битву там так же, как мы проиграли ее
здесь,— с грустной улыбкой сказал Санчес.
— Если будет нужно, мы снова придем сюда.
— Кто знает: придете вы сюда или мы туда?
Глядя вслед удаляющемуся автомобилю, Санчес держал
в руке смятый берет, потом повернулся и, закинув за спину
винтовку, широким солдатским шагом пошел к дымящемуся
Мадриду.
Чем дальше ехали англичане, тем запруженнее станови-
лось шоссе. С выходом на главную валенсийскую дорогу дви-
гаться удавалось только обочиной. Поток людей стремился
на восток. Они шли пешком, одни налегке, другие нагружен-
ные скарбом. Одни надеялись покинуть Испанию, чтобы из-
бежать террора франкистов. Другие не хотели верить в пора-
жение и думали, что в Валенсии они снова получат оружие,
180
чтобы драться за республику. Но ни те, ни другие не хотели
оставаться на месте; Ни те, ни другие не хотели оставаться
во власти Франко, ходить по одной с ним земле, дышать од-
ним воздухом.
Прошло не меньше суток, пока Неду и его спутникам уда-
лось добраться до Валенсии. Улицы города были тоже заби-
ты клокочущим потоком беженцев. Масса людей заполняла
набережные в тщетной надежде, что какой-нибудь из мно-
гочисленных пароходов, стоящих в порту, приблизится
к дебаркадерам, чтобы принять эмигрантов. Но вместо того
английские, французские и американские капитаны отводили
свои пароходы все дальше от берега. Нед стоял в оцепенении:
десятки тысяч молчаливых людей на набережной — с одной
стороны, и десятки пароходов под флагами «великих демокра-
тий» — с другой. Это было нечто большее, чем мог понять
Нед.
Вдали виднелся силуэт военного корабля. Нед без труда
узнал от окружающих, что это британский крейсер «Дидона».
Вскоре от борта крейсера отделился моторный катер и
направился к берегу. Он несколько раз проплыл взад и впе-
ред мимо причала. Можно было подумать, что офицер
отыскивает место, где можно пристать без риска быть раздав-
ленным толпой, с ненавистью смотревшей на английский
флаг. Наконец, не найдя безопасного места, офицер поднял-
ся на корме катера и приложил ко рту мегафон.
— Мистер Грили! — крикнул он.— Мы ищем мистера
Эдуарда Грили!..
Нед поднял руку и помахал шляпой. «Неужели старина
Бен?!» — удивленно подумал он.
Катер приблизился.
— Мистер Грили?
Нед вынул паспорт и, не задумываясь, с размаху бросил
его офицеру.
— Эти дикари не утопят катер, если я пристану, чтобы
принять вас и вашего спутника? — с издевкой спросил
офицер.
Нед повернулся к толпе. Ой объяснил, что английские мо-
ряки хотят принять генерала Матраи на борт своего крейсе-
ра. Толпа ответила радостным криком:
— Да здравствуют английские моряки!
В это время Нед с разочарованием заметил, что ни он сам
не сможет добраться до того A^ja, где стоят носилки Мат-
раи, ни их нельзя поднести к берегу. Чтобы очистить проход
в плотной массе людей, первым рядам пришлось бы бросить-
ся в воду. Но прежде чем он сообразил, что можно сделать,
носилки с раненым генералом поднялись над толпой. Пере-
даваемые с рук на руки, носилки медленно двигались над
181
многотысячной толпой испанцев. Руки мужчин тянулись к бе-
ретам и солдатским пилоткам. Женщины снимали платки и
высоко.держали их, так что ткань грустно колыхалась на сла-
бом ветру, как прощальные флаги.
Когда носилки спустили в катер, Матраи попросил поса-
дить его. Ни единым звуком не выдал он страшной боли
в спине. Только еще большая бледность залила исхудалое
лицо. Одну минуту он сидел с закрытыми глазами. Потом об-
вел взглядом толпу.
— Товарищи... братья... мы еще свидимся... мы будем
драться... мы победим...— слабым голосом проговорил он
и без сил упал на носилки. Но его слова, подхваченные
передними рядами, как шопот ветра, из уст в уста облетели
толпу.
Матрос поднял багор и оттолкнул катер от стенки. Над
притихшей пристанью раздался чей-то негромкий голос:
Фронтовые товарищи, пойте все,
Пусть другие песни молчат...
Мы песнь о Харамском фронте споем,
Где погиб не один наш брат.
К одинокому певцу тотчас присоединилось несколько го-
лосов.
Гранаты рвали нас на куски,
Мы в руках винтовки сжимали.
Мы крепили своими телами Мадрид,
Мы Аргандский мост защищали.
Многие тысячи бойцов: крестьяне, рабочие, мужчины
и женщины, пришедшие сюда из охваченного огненным коль-
цом сердца республики, посылали прощальный привет гене-
ралу.
А теперь в долине, вдоль наших траншей,
Ковер расстилается алый.
Над могилами красные маки цветут,
Где так много достойных пало...
На берегу не было больше никого, кто не присоединился
бы к песне. Она неслась вдоль берега в подступившие к морю
горы:
Но позднее и всюду и всегда,
Где б семья ни сошлась трудовая,
Будет песнь о Харамской битве греметь,
На борьбу сердца поднимая.
Катер приближался к «Дидоне». Сквозь стук мотора до
сидевших в катере все слабее доносилось:
182
И когда наш час желанный придет
И побьем мы всю вражью свору,
Люди мира придут на Харамский фронт,
Как в февральскую пору...
Когда Нед со спутниками поднялся на борт крейсера,
выяснилось, что он вовсе не тот Эдуард Грили, которого
высадили в Гибралтаре. И Матраи не был тем пассажиром,
ради которого корабль его величества «Дидона» совершил
плавание из Портсмута к ' берегам Пиренейского полу-
острова.
Заработало радио. Командиру крейсера было приказано
следовать в Гандию.
Туда же, таясь от глаз испанцев, помчался роллс-ройс
британского посольства.
В ночь с 18 на 19 марта моторный катер «Дидоны» по-
добрал Роу на берегу близ Гандии. Роу сопровождал малень-
кий смуглый человек лет пятидесяти. Широкий, с чужого пле-
ча штатский костюм мало подходил, к его военной выправке.
Это был изменник полковник Касадо.
На рассвете «Дидона» подняла якорь. Скоро испанский
берег скрылся из глаз стоявшего возле иллюминатора Неда.
— Вот и всё,— проговорил он не оборачиваясь.
Из глубины каюты послышался слабый голос Матраи:
— Ты его больше не видишь?
— Нет.
Матраи отвернулся к переборке.
После минутного молчания он спросил:
— А ты не думаешь, что эти господа выкинут меня за
борт, как только узнают, кто я такой?
— Над нами витает дух моего великого брата Бена,—
с шутливой торжественностью провозгласил Нед.— До
Англии-то нас наверняка довезут.
— Ну, а там есть советский посол. Значит, все в порядке.
— Безусловно, все в наилучшем порядке.
В тот же день, 19 марта 1939 года, при гробовом молча-
нии народа, сопровождаемый немецким и итальянским гене-
ралами и окруженный эскортом из мавров, на Пуэрта дель
Соль въехал агент британской секретной службы, немецкий
резидент, эмиссар американо-англо-германо-французских ка-
питалистов на Иберийском полуострове Франсиско Франко-и-
Багамоцде.
В тот же день Хордана показал каудильо Франко только
что полученную из Соединенных Штатов телеграмму Хэлла
183
о желании президента установить дипломатические отношения
с правительством Испании и с просьбой, об агремане новому
послу заокеанской демократии при дворе каудильо Уэделлу.
Франко слушал доклад Хорданы, подперев рукою подбо-
родок. Его оливковое лицо отражало усталость, брови были
сердито насуплены, маленькая смуглая рука нервно теребила
аксельбант. Но когда, читая депешу, министр дошел до слов
об агремане, Франко расправил брови и довольная усмешка
тронула его губы.
— Значит?..
Это было все, что он сказал, но Хордана понял. Он с мно-
гозначительной улыбкой ответил:
— Когда Испания шевелится, дрожит мир!.. .
Франко сделал величественное движение рукой:
— Рузвельт вел себя как наш . лучший друг... Дайте
агреман!	•
На следующее утро бюллетени нью-йоркской, лондонской
и парижской бирж отметили резкий скачок вверх всех «ис-
панских» бумаг, то-есть акций промышленных компаний и бан-
ков Испании, являвшихся собственностью американских, ан-
глийских и французских капиталистов.
Так под шорох секретных дипломатических депеш и акций,
под истерические вопли биржевых маклеров и стоны раненых,
под звон долларов, соверенов, луидоров и кандалов, под стук
биржевых телетайпов и полицейских пулеметов закрылась
еще одна, залитая кровью народа, страница истории борьбы
вольнолюбивых испанцев за свободу и счастливое будущее
своей прекрасной отчизны.
Но на этой перевернутой странице не окончилась история
Испании, история испанской революции...
Борьба продолжалась.
ТЩАСТЬ ВТОРАЯ
Союз с коммунизмом означает жизнь, борь-
ба с ним означает смерть.
Мао Ц з е-д у я
1
Разгуливая по Генуе, Стил и Джойс томились ничегоне-
деланием. Тони с ними не было. Его взял с собою Фан Юй-
тан, чтобы не пользоваться наемными гидами и переводчика-
ми на пути к Риму. В Риме у генерала были дела. А Тони
был готов на все, только бы попасть в Китай. Там он рассчи-
тывал отделаться от своих обязанностей генеральского пова-
ра и стать тем, чем должен стать, по его мнению»,
в подобных обстоятельствах,— солдатом армии Чжу Дэ. Он
завидовал своим друзьям. Их функции были ясны уже сей-
час: ознакомление авиационных механиков китайской армии
с захваченными у японцев американскими самолетами и мото-
рами. А Тони ничего не смыслил в механике. Он мог наде-
яться только на свое горло, на умение держать винтовку да
на собственный энтузиазм. Хотя маленький секретарь Фан
Юй-тана и заявил, что 8-я армия не нуждается в подобной
помощи, но Тони был уверен: еще одна пара рук, умеющих
обращаться с пулеметом, никогда Не будет лишней.
-А пока, освобожденный от необходимости угощать гене-
рала макаронами, Тони ревностно выполнял обязанности
гида. То он тащил грузного китайца на развалины бань Ка-
ракаллы, то пытался подавить его зрелищем замшелых остат-
ков Колизея.
— Здесь происходило безобразие, которое пытались изо-
бразить писатели многих наций. С того вон края выходили
на арену гладиаторы. Вон та^была расположена ложа им-
ператора. Девяносто тысяч глб/дк вопили «добей его!» или
требовали пощады какому-нибудь германцу или галлу. От од-
ного движения пальца потерявшего человеческий облик кре-
тина-императора зависела жизнь человека, а то и целой тол-
пы людей...
185
— Как это от движения пальца? — спросил Фан
Юй-тан.
— Вот так,— воскликнул Тони, движением коротенькой
руки пытаясь изобразить то, что происходило в императорской
ложе две тысячи лет назад.
Под конец прогулки они взобрались на холм, с которого
открывался вид на Рим. Генерал взглядом отыскал в море
грязных крыш золотую махину купола святого Петра.
— А мы могли бы побывать в Ватикане? — спросил он
смеясь.— Когда-то я был католиком.
— Нет ничего проще,— ответил Тони.
Фан Юй-тан водрузил шляпу на свою большую крутоло-
бую голову, покрытую коротко остриженной щетиной волос,
и направился в гостиницу, чтобы переодеться к визиту в Ва-
тикан. Но вдруг по дороге генерал потребовал, чтобы Тони
свел его на Виа дельи Орсини.	4
— Боюсь, что эта улица не удовлетворит эстетических
чувств вашего превосходительства,— сказал Тони.
— Я хочу ее видеть,— настойчиво сказал генерал, види-
мо не собираясь объяснять проводнику причину своего любо-
пытства.
Они продвигались к цели медленно, так как генерал то
и дело останавливался, чтобы полюбоваться каким-нибудь
дворцом или фонтаном. Фонтаны особенно привлекали его
внимание. В большинстве своем игриво-веселые, а подчас
грустные фигуры источали воду то искристо бьющими
спиралями, то безвольно падающими, исполненными печали
тонкими струйками. Фонтаны были разбросаны по городу, как
бесчисленные блестки неистощимой фантазии какого-то вол^
шебного градостроителя, задумавшего поражать прохожего
все новыми и новыми примерами того, как бесконечно разно-
образно может литься вода — всегда одна и та же и всюду
непохожая одна на другую. Фан Юй-тан с любопытством оста-
навливался едва ли не у каждого такого сооружения. Он
смотрел с одинаково молчаливым восхищением и на великоле-
пие Аква Феличе, подобное фантастическому храму, и на едва
слышно шепчущего что-то Маскероне.
Серебристое сияние отливающей чистой голубизной Канче-
лярии задержало генерала так долго, что Тони начал беспо-
коиться, успеют ли они к вечеру добраться до Виа дельи Ор-
сини. Фан Юй-тан с таким благоговением смотрел на камен-
ные розы над окнами здания, словно это были изображения
святых.
Тони заинтересовался выражением его смуглого лица. Он
никогда не думал, что китаец может так воспринимать искус-
ство,' столь далекое, даже чуждое его миру. Не говорит ли
в нем просто инстинктивное преклонение перед возрастом этих
186
камней?.. Но нет, повидимому, он очень тонко чувствует под-
линную силу искусства, в чем бы оно ни находило свое
выражение: в красках ли, в бронзе или в камне, отесанном
рукою давно исчезнувшего артиста. Тони с новым чувством
симпатии стал смотреть в круглое, задумчивое лицо генерала.
Качества, столь неожиданно открытые в нем, роднили Тони
с китайцем. Он до сих пор считал, что только его соотечествен-
ники обладают от рождения тем необъяснимым чувством
красоты, которое дали миру Микель Анджело и Барромини,
Россини и Страдивари:..
Тони взглянул на часы и решил, что должен провести гене-
рала так, чтобы миновать площадь перед палаццо Фарнезе.
Он уже знал*, что там они застряли бы надолго. Но попробуй-
те-ка незаметно вывести человека к переулкам папского Рима,
не дав ему заметить совершенств громады Фарнезе, если этот
человек проникает взглядом во все закоулки.
— Я хотел бы побывать там, — сказал он, показывая на
дворец.
— Нужно выбирать, ваше превосходительство,— со всей
возможной решительностью заявил Тони: — дворец или Виа
дельи Орсини?
«В конце концов,— решил он про себя,— мне все равно,
на что он потратит свое время».
Повидимому, эта загадочная Виа Орсини была генералу
дороже красоты Фарнезе. Он отвернулся от дворца Фарнезе.
ч — Ведите.
Они углубились в нетронутую временем Виа Джулия, где
даже трава, пробивающаяся между истертыми камнями вре-
мен Цезаря, не уничтожается привратниками.
Фан Юй-тан несколько раз останавливался и тут. Он
словно впитывал в себя тихую важность улицы с сонно бре-
дущими по теневой стороне монахами и с кошками, спящими
в глубоких нишах окон. Для полноты картины здесь нехва-
тало только мрачной процессии за колесницей приговоренного
к -сожжению еретика...
Глухими закоулками, попав два или три раза в темные,
пахнущие плесенью и нечистотами тупики, подобные камен-
ным колодцам, они- выбрались к узкому, мрачному проулку.
На его углу Тони, наконец, увидел полустертую доску с над-
писью: «Виа дельи Орсини». Невзрачные серые дома были
схожи один с другим —все в три этажа, узкие и точно ослеп-
шие от вечной полутьмы, с ^кцами, затянутыми паутиной и
вековым налетом пыли, с глухими тяжелыми дверями и кова-
ными решетками в нижних этажах.
Тони стало холодно. Он остановился в недоумении: ни
одного сколько-нибудь примечательного строения! Он вопроси-
тельно посмотрел на китайца.
187
— Палаццо Педиконе,— лаконически сказал тот, и Тони
послушно двинулся вперед, скользя по плитам, отшлифован-
ным подошвами монахов и ватиканских чиновников, из века
в век шнырявших здесь безмолвными тенями.
— Палаццо Педиконе, синьор? — спросил Тони у старо-
го привратника, подозрительно выглянувшего в маленькое
окошечко какой-то- двери, словно часовой из будки тюрем-
щика.
— О синьоры...— почтительно зашамкал полуслепой ста-
рик,— резиденция великого семейства?.. Извольте, синьоры...
И он выбрался из своего логова, дверь которого заскри-
пела так, точно ее не отворяли уже целое столетие, и под-
вел их к дому, ничем не отличавшемуся от других, выстроив-
шихся скучным рядом.
Остановившись перед мрачным фасадом, Фан Юй-тан
полушопотом проговорил:
— Второго марта тысяча восемьсот семьдесят шестого го-
да здесь родилось дитя, нареченное Эудженио Мария Джу-
зеппе Джованни Пачелли. Блаженно чрево, носившее тебя!
Китаец сощурил маленькие глазки и с недоверчивой улыб-
кой еще раз оглядел мрачное здание.
— Так рассеиваются вредные иллюзии, — сказал он.
Еще задолго до того, как белая «фумата» взлетела над
трубою Сикстинской капеллы и прежде чем старейший из
кардиналов конклава осчастливил собравшихся на площади
традиционным возгласом: «Nuncio vobis gaudium magnum:
habemus papam!» — и огласил имя избранника — высокопре-
освященнейшего и достопочтеннейшего господина кардинала
Эудженио Пачелли; за много недель и даже месяцев до того,
как кардинал-коронатор подал высокопреосвященнейшему и
достопочтеннейшему венец с формулой двадцативековой дав-
ности: «Прими трехвенечную тиару и знай, что ты отец князей
и королей, владыка мира на земле, наместник господа нашего
Иисуса Христа, коему честь и слава мира без конца»; задолго
до этого помпезного представления, разыгранного актерами
в пурпурных и лиловых мантиях, сам Пачелли и все, кому
следовало знать, знали: он уже девять лет хозяйствует в пап-
ском Риме и хозяином его останется.
Когда Эудженио Пачелли, он же Пий XII, переселился из
покоев папского статс-секретаря в покои самого «отца князей
и королей», в распорядке ватиканской жизни ничего не изме-
нилось. - -
В тот памятный для Фан Юй-тана день 1939 года, когда
он должен был предстать перед новым папой, жизнь его свя-
тейшества началась так же, как начиналась всегда. В восемь
188
часов камерарий Джованни Стефанори на цыпочках вошел
в опочивальню, где под парчовым пологом стоит большая мед-
ная кровать наместника Петра, и раздернул оконную штору.
Через пять минут святейший уже с удовольствием плескался
в ванне, оборудованной по последнему слову банной техники.
Еще через десять минут Стефанори подал святейшему шерстя-
ные кальсоны и приступил к его туалету. Все делалось
быстро под ловкими руками камерария, пока дело не дошло
до бритья. Эту операцию Пий привык совершать сам. Он
пользовался электрической бритвой. Папа любил этот при-
бор. Он тщательно следил за тем, чтобы появляющиеся
новые модели электрических бритв не миновали его рук.
Новый папа вообще любил новинки техники в личном быту:
диктофоны и смесители воздуха, холодильники и радио —
все, что делало более сносной жизнь в древних стенах Ва-
тикана. w
Пока* Пий привычной скороговоркой шептал молитвы в ма-
ленькой капелле, примыкающей к спальне, в столовой накры-
вался завтрак. Много ездивший по свету Пачелли пристра-
стился к испанской кухне и пользовался только ею. Но как
это ни смешно, испанские блюда готовили ему немки,— не-
сколько дебелых баварских монахинь, вывезенных им из нун-
циатуры в Германии.
Пий уселся в столовой за резной ореховый стол. Над его
головой, между двумя буфетами, стоящими у противополож-
ных стен, с писком запорхали две канарейки — любимицы
святейшего. Их всегда выпускали из клеток на то время, пока
папа ел. Напротив папского прибора им ставились два блю-
дечка с зерном.
К концу завтрака канареек опять заманивали в клетки.
Пий любил поиграть с птицами. Просунув длинный
палец между прутиками клетки, он посюсюкал тонкими
губами:
— Тю-тю-тю... Мы сегодня в хорошем настроении?.. Тю-
тю-тю...
Испуганные птицы, забившись в угол клетки, часто мигали,
их желтые перышки испуганно дыбились.
Апостольскому любителю птах не приходило в голову, что
в этот же миг в северной половине Европы Гитлер пытается
просунуть корявый палец с обгрызенным ногтем в такую же
клетку и, вытянув губы, сюсюкает:
— Сисси сегодня хорошо спала?.. Тю-тю-тю...
...Лифт спустил святейшего третьего этажа во второй.
Там, в так называемой библиотеке, протекали следующие
часы папского дня за докладами кард^алов — префектов
конгрегаций. По статс-секретариату доклад делал карди-
нал Мальоне, хотя фактически Пий сохранял руководство
189
иностранными делами в своих руках. Наступали такие време-
на, когда этот департамент апостольской канцелярии приобре-
тал главенствующее значение в политике Ватикана. Нужно
было до конца достроить здание фашистско-католической
империи мира, основание которой он сам заложил при Пие XI.
Италия Муссолини, Германия Гитлера и Фаульгабера, Авст-
рия Инитцера, Испания Франко и Гомы, Португалия Салаза-
ра и Церейры, Венгрия Хорти и Миндсенти — вот первые кам-
ни этого здания в Европе. Пришло время вплотную заняться
Францией. Максим Вейган и Петэн с его долговязым протеже
де Голлем были надежными проводниками его политики в
Третьей республике, под наблюдением кардиналов Сюара и
Валери.
Затем на очереди была непокорная Чехия. Рим выполнил
свои обязательства: чехи стали подданными рейха. Пора и
Гитлеру выполнить свои обещания. Да, теперь, когда на пап-
ском троне сидел он, Евгений Пачелли, Гитлеру следовало
перестать ломаться. Он должен был помочь святой престолу
справиться с толпою чехов, до сих пор не могущих забыть
своего Гуса...
При этой мысли Пий потянулся к диктофону и нажал
кнопку пуска.
— Дать Гитлеру мысль о низвержении памятников Яну
Гусу и сожжении его деревянных статуй. Непокорность сла-
вянского духа поддерживается славою гуситов,— быстро про-
говорил он по-итальянски и движением пальца остановил
жужжание аппарата.
Мысль плавно потекла дальше: Польша. Предстоит еще
немало повозиться, чтобы заставить поляков примириться
с предстоящим покорением Гитлеру. Начнется хныканье оравы
польских епископов о том, что Речь Посполитая всегда была
верной и любимейшей дщерью Рима. Придется, вероятно,
окончательно развязать руки примасу Польши кардиналу
Хлонду, чтобы он мог справиться с поляками.
Пий усмехнулся: кто-то из немецких военных говорил ему
еще в Германии, что страшнее командира роты — ее фельд-
фебель, выслужившийся из самых же солдат. Вероятно, это
так везде: если хочешь найти управу на массу — ищи рене-
гата. Хлонд давно уже забыл о том, что он поляк, и готов
на все по приказу Рима. А в случае колебаний ему поможет
Стефан Сапега. У этого рука не дрогнет, даже если бы ему
пришлось занести ее не только над Краковом, а и над всей
Польшей. А занести ее, вероятно, придется. Любимейшая
дщерь Рима должна пасть жертвой на алтарь великого плана
сокрушения коммунизма. Без Гитлера этот план не осуще-
ствишь, а Гитлер жаждет крови. Так пусть же прольется
кровь любимейшей... Нунцию в Варшаве кардиналу Кортези
190
придется поработать — он там немного ожирел, в этой черес-
чур католической Польше...
Но что они, все эти страны, на западной границе глав-
ного супостата католицизма — России? Россия — вот то
страшное, что стоит перед взорами, как вечная угроза.
Пий отчетливо помнил каждую строчку им самим отредак-
тированной энциклики предшественника «Дивини редемпто-
рис». В ней он своею рукой осудил атеистический коммунизм.
Но разве с большевистской угрозой можно бороться энцикли-
ками? Проклятия в наш век мало на кого действуют. Нужны
средства вроде тех, что сумели пустить в ход Муссолини и
Гитлер. Трижды благословенны эти ниспосланные богом чу-
довища! Их лапами будут очищены от скверны авгиевы
конюшни мира. Ради вечной славы и величия единой, пре-
чистой, светлой невесты Христовой — святой католической
церкви! f
Что же, еще несколько шагов, и барьер на западных рубе-
жах Европы будет закрыт достаточно плотно. Настанет
время активно действовать Шептицкому.
Этот умен! Ох, как умен милейший граф Андрей!
Руки его ловки и могут делать святое дело, не страшась
разоблачений. Кому придет теперь на ум попрекнуть его
авторством: «Украинский национализм должен приготовиться
к борьбе с коммунизмом всеми средствами, не исключая мас-
сового физического уничтожения, если даже при этом должны
пасть жертвой миллионы людей»?..
У кого так хороша память, чтобы связать этот приказ,
достойный Торквемады, с ясным образом апостола Рима на
• Востоке? А если и найдутся такие памятливцы, то осмелятся
ли они напомнить об этом? УНДО и ОУН знают свое дело.
Шептицкий — вот кто замкнет последнее звено цепи, вы-
ковываемой Римом для охвата России с запада. Замкнет
барьер и начнет наступление на Украину. На всю Украину.
Без нее не мыслится план похода на коммунизм.
Но Запад —- только Запад. Остается еще Восток. Там по-
теряно много времени. За несколько веков общения с Китаем
и Японией католицизм не сумел создать там ничего схожего
с его западной цитаделью. А в последнее столетие растерял
почти все собранное иезуитами за два предыдущих века лов-
кой работы. Может ли итти в счет договоренность, которой он
сам, еще будучи статс-секретарем, добился с Токио?
И в Токио ли дело? Япония и без понуканий Рима готова в
любой момент броситься на Рос<$до. Совсем иное дело Китай.
Там мало поймать в сети кучку правителей, готовых за при-
горшню золотых и мешок посулов продать страну и народ.
Этим сговорчивым правителям противостоят несколько сот
миллионов китайцев. Два лагеря. Два мира чуждых, а под-
191
час и враждебных один другому. Душа простого китайца
рвется к свободе. Ей милы лозунги, которыми Живет нынеш-
няя Россия. Придется приложить еще уйму усилий, чтобы
столкнуть с места эту лавину. И кто знает, в какую сторону
она покатится, будучи сдвинута? Один толковый епископ на
страну с 450 миллионами населения! Слов нет, Томас Тьен
верный человек, но он пока единственный китаец, которому
можно дать красную шдпку. Американцы, правда, толкуют,
будто Рим может положиться на них, что их католические
миссии в Китае — опора Ватикана, но Пию что-то не очень
нравятся эти слишком расторопные миссионеры американ-
ской выучки. Невбзможно понять, чьими посланцами эти
господа в действительности являются — Рима или Ва-
шингтона? Правда, Спеллман — вполне солидная фигура, но
Пию не по душе тон, взятый им в сношениях с апо-
стольской канцелярией. Оказывается, вредно, когда да-
же кардинал чересчур отчетливо чувствует, что за спиною
у него золото не римского происхождения. Такой может и
вовсе отбиться от рук. Позволь ему су^ть нос в Китай, и он
перестанет разбирать, что кесарю, что богу, — все полетит
в широкий карман Моргана. А с Моргана хватит и того, что
Рим хранит у него свои вклады и доверяет ему управление
нефтяными и селитровыми делами церкви по ту сторону Ат-
лантики. В Китай эту компанию пускать опасно. Вернее все-
го было бы послать туда своего, итальянского иезуита. Но
американцы тут же завопят: почему итальянский, а не аме-
риканский? А почему, действительно, не американский?..
Разве Ледоховский не забыл, что он поляк? Он одинаково
крепко держит в руках всех иезуитов — без различия на-
циональности и положений, без скидок на происхождение и
возраст. Прекрасный, отличный генерал ордена! Такому, как
Ледоховский, не жалко и уступить прозвище «черного папы».
Из его рук никогда не выпадет однажды попавшее в них: ни
человеческая душа, ни тайна, ни обол. И при всем том —
знает свое место, прекрасно воспитан, тонкий политик и твер-
дый администратор. Что ж, быть может, так и нужно сде-
лать: поставить китайские дела в первый пункт новой про-
граммы наступления, которую Пий готовит для иезуитов.
У них достаточно опыта и в работе там, на Дальнем Востоке.
Сколько веков они уже осваивают те края... Если снять
с них запрет и разрешить немного покривить душой, они спо-
собны сделать католиками и буддистов, и конфуцианцев, и
магометан. Иезуиты сумеют не привести их в противоречие
ни с Буддой, ни с пророком, и святую мессу будут служить
в храме Конфуция...
Пий улыбнулся: он любил эту гибкую и твердую, как луч-
шая сталь, Роту Христову. Он охотно теперь же поставил
192
бы ее с метлою загонять китайцев в овчарню Христа... Един-
ственное «но» — времена сильно изменились: пошли италь-
янца или американца примасом Китая — и кто знает, что из
этого выйдет... Могут и не принять. Или, приняв, окружат
воистину Китайской стеной молчаливого протеста. Как бы
не пришлось назначить там примаса из китайцев... Но
как приняла бы такой ход Америка, что сказал бы
Спеллман?..
Тут Пий вспомнил, что, кажется, на сегодня он назначил
аудиенцию генералу из китайских католиков. Сам бог при-
вел этого китайца в Рим. С ним можно будет договориться
о том, чтобы направить силы католицизма в Китае на борьбу
с бурно развивающимся движением Мао Цзе:дуна.
Пий коснулся звонка и приказал вошедшему камерарию
пригласить кардинала Мальоне.
На разговор с Мальоне о китайских делах ушел остаток
времени до обеда.
Фан Юй-тан не был новичком на всякого рода приемах,
но на этот раз он волновался. Хотя он давно перестал счи-
тать себя верующим, сегодняшнее представление духовному
отцу всех католиков значило для него довольно много. Не
меньше, чем любое из деловых свиданий, которые он имел
в течение своего путешествия по Америке и Европе. Там он
тоже говорил об очень важных делах, но говорил с людьми,
которых считал равными себе, а иногда и стоящими ниже.
Они были политическими деятелями — и он был политиче-
ский деятель; они были . генералами — и он был генералом
с неизмеримо большей властью над жизнью и смертью своих
солдат, чем любой из них; они были дельцами, но и он был
дельцом.
Кое-кто пытался смотреть на него сверху вниз, но он иг-
норировал это. Не он добивался прав для китайцев в Аме-
рике, а американцы выклянчивали для себя привилегии в его
провинциях; не он нуждался в их солдатах для проведения
своих политических планов, а его солдаты были нужны им,
•чтобы свести счеты с японцами или с коммунистами; не он
предлагал им свое оружие, а они навязывали ему устарев-
шее барахло в обмен на недра Китая; наконец, не он был
таким глупцом, чтобы ссужать их займами,— они совали
ему доллары в надежде получить с него волчьи проценты,
которых он никогда не сумеет заплатить. Пусть они больше
смыслили в тонкостях мировой^* рлитики— в дураках оста-
вался не он. Пусть они презирали его, подписывая чеки
в раззолоченных кабинетах своих банков,— по чекам плати-
ли их кассиры!
<3. Заговорщики.
193
Совсем другое дело предстоящий разговор с владыкой
католического мира. Уже самый церемониал представления,
который Фан Юй-тан изучил по врученной ему печатной ин-
струкции, поверг его в некоторое недоумение. Он был убеж-
денным республиканцем, но, воспитанный в китайском ува-
жении к церемониалу, не мог не отдать должного тонко раз-
работанной программе: «Божественная власть над живущими
принадлежит папе». Мысль о том, что сам Фан чего-то стоит,
должна была быть оставлена за порогом тронной залы отца
католиков. Если пилигрим не должен был ползти к трону на
коленях от самой двери залы, то только потому, что это чрез-
вычайно замедлило бы прием сотен людей, являвшихся цело-
вать туфлю святейшего, и свело бы на нет рентабельность
предприятия.
Вероятно, величие выработанного веками и тонко проду-
манного психологического эффекта оказало бы свое действие
и на ум Фан Юй-тана, если бы не крошечная деталь, в один
миг разбившая все хитросплетения монахов. С грубостью,
граничившей с пошлостью, она швырцрта китайца с небес
экстаза на жестокую землю прозрения.
Когда генерал уже почти закончил переодевание к пред-
стоящему приему, в отель явился итальянец, визитная кар-
точка которого «Бенедетто Сора» ничего не сказала ни са-
мому Фан Юй-тану, ни его секретарю. Вызвали Тони, уныло
ожидавшего момента, когда он сдаст, наконец, генерала
шоферу.
Увидев перед собою итальянца, Сора утратил самоуверен-
ность, с которой было начал наступать на маленького гене-
ральского секретаря. На вопрос Тони он вынул другую
карточку: «Бенедетто Мария Джузеппе Сора, поставщик
апостольского двора».
— Но что нужно этому поставщику апостолов? — как
всегда невозмутимо и вежливо спросил секретарь.— Его пре-
восходительство генерал Фан не херувим и не духовная
особа, ему не нужно ни церковной утвари, ни духовных
одеяний.
— Не то, совсем не то! — воскликнул синьор Сора.—
Я хочу вам сказать, что никто, кроме меня, во всем хри-
стианском мире не выделывает вещей, имеющих такие рефе-
ренции от его святейшества папы, никто, кроме меня, во всей
Италии не сможет дать вам...
Тони нетерпеливо перебил:
— Нельзя ли покороче: что вы предлагаете?
— Кальсоны, синьор! — с гордостью воскликнул Сора.—
Такие же шерстяные кальсоны, какие носит сам святой отец!..
Фан Юй-тан, конечно, никогда не воображал, будто папа
римский настолько свят, что не нуждается в кальгонах, но
194
почему-то этот эпизод испортил ему настроение, невольно
подчинившееся пиетету папского имени и программе аудиен-
ций. Торжественность сразу пропала. Фан понял, что ему пред-
стоит очень важное свидание, но свидание не с живым богом,
а с человеком, так же нуждающимся в шерстяных кальсо-
нах, как он сам, Фан Юй-тан, в крещении нареченный Ев-
гением: Евгений Фан, пусть так, если это будет привычней
для святейшего.
Фан больше не испытывал волнения, проходя одну за
другою каменные арки ватиканских ворот; в приемную двор-
ца он входил, как в одну из многих других приемных дель-
цов, которые ему пришлось миновать на пути от лагеря Чан-
Кай-ши к лагерю народа, куда он хотел вернуться после дол-
гих странствий и заблуждений: имея седую голову, нужно
было подумать о том, чтобы найти последнюю правду, ту
единственную правду, с которой человек может спокойно
отойти в вечность.
Когда Фана оставили одного в приемной, он преспокойно
уселся в кресло и принялся листать выданную ему памятку
для посетителей. Тут он с точностью, подведенной, как
в бухгалтерской книге, ощутил мощность папского аппарата,
обозначенную такими сухими, но так много говорящими циф-
рами. То, что он увидел, было похоже на таблицы процент-
ных уплат и погашений займов, которые ему навязывали
в американских банках. Он останавливался на каждой циф-
ре, оценивая ее реальное значение: «количество церквей (ве-
роисповеданий, сект и т. п.), подчиненных святому престолу
во всем мире,— 1865; патриархатов—10; митрополитанских
архиепархий — 333; архиепархий, входящих в митрополии,—
36; епархий — 964; аббатств и прелатур — 54; апостоличе-
ских викариатов — 322; апостолических префектур — 133;
самоуправляющихся миссий — 13. Кроме того, имеется 4 ти-
тулярных патриарха и 750 титулярных епископов... Конгре-
гация пропаганды веры святого престола насчитывает в своих
миссиях 84 тысячи человек, из них священников около 25 ты-
сяч. Наибольшее количество католических миссий сосредото-
чено в Китае: 4500 священников и 1200 мирян-служащих».
Ну что же, арифметика, достаточно внушительная. Но ес-
ли он договорится с папой, и она может измениться: он,
Фан Юй-тан, отдаст приказ по своей армии об обязательном
крещении солдат и офицеров. Впрочем, насчет офицеров
нужно еще подумать. А вот солдатам он пообещает за это
прибавку рисового пайка. Вопрос в том, чго он сам получит
взамен этого от святейшего?.,
В приемной появился монсеньор Доменико Тардини и
сообщил, что общий церемониал для приема Фан Юй-тана
отменен. Святейший отец даст его превосходительству частную
13*.
195
аудиенцию в обстановке, которой удостаиваются лишь са-
мые редкие, самые, почетные гости апостольского двора. Фан
Юй-тан не выразил ни смущения, ни радости: ему было
уже безразлично, где будут происходить переговоры о сдел-
ке с Ватиканом. Он шел, переваливаясь, как гусак, за степен-
но вышагивающим впереди него «секретарем по чрезвычай-
ным делам». Фану пришла мысль, что чем больше он при-
ближается к святейшему, тем быстрее улетучиваются остатки
его веры.
Фан и Тардини медленно миновали залы, переходы двор-
ца и длиннейшую галлерею, покрытую росписью. Она пока-
залась китайцу не столь божественной, сколь фривольной:
потолок и стены были усеяны фигурами обнаженных мужчин
и женщин. Наконец перед ним бесшумно распахнулась ши-
рокая, кованная золотыми украшениями дверь. Генерал уви-
дел великолепный сад. Сквозь пальмы светился золотом ку-
пол святого Петра. Сад казался висящим в воздухе, с его
террас открывался вид на весь Рим.
Среди почти тропической роскоши Лда темная фигура
вдали, одиноко двигавшаяся по аллее, показалась Фан Юй-
тану неправдоподобно постной. При виде ее Тардини поспеш-
но отвел китайца в боковую аллею. Там они обогнали прогу-
ливавшегося Пия и вышли ему навстречу.
После церемонии благословения и нескольких вопросов
о здоровье, путешествии и о том, как понравились Фану
Италия и Рим, заданных через Тардини, Пий с улыбкой об-
ратился прямо к генералу на английском языке:
— Полагаете ли вы, что нам понадобится переводчик?
Услышав отрицательный ответ китайца, папа сделал знак,
и Тардини удалился.
Фан Юй-тан даже несколько испугался такой интимности:
с глазу на глаз не заключишь, сделки, от которой потом
нельзя было бы отпереться. Но тут же, подумав, решил: если
сделка выгодна для обеих сторон, то не нужны ни пись-
менные договоры, ни свидетели. Если сделка невыгодна, то
чем заставишь контрагента выполнять ее, когда он заарта-
чится? Тем более, когда речь идет о таком контрагенте, как
этот худой старик с пронизывающими глазами и таким про-
никновенно ласковым голосом, что руки наивных людей,
вероятно, сами поднимаются, чтобы сложиться для ¥мо-
литвы.
Фан сказал папе, что, побывав в Штатах, убедился в лжи-
вости и нечестности американцев в отношении Китая. Он за-
явил Пию, что пресловутая политика «открытых дверей», про-
возглашаемая Штатами,— не что иное, как самый легкий
способ изгнать с китайского рынка своих соперников — япон-
цев и англичан. Принципиального отличия между американ-
196
ской политикой «открытых дверей» и экспансией Англии, а по-
жалуй, даже и откровенной агрессией японцев нет. Все дело
в методологии, а цель одна: закабаление Китая, превращение
его в рынок для своих товаров и в резерв живой силы для
будущего замышляемого генерального наступления на ком-
мунизм, на Россию.
— ...Если мы на минуту отрешимся от показной фразео-
логии американских правителей и прислушаемся к тому, что
говорят практические политики Штатов, их дельцы и генера-
лы, все станет на свои места. Американцы не думают
о помощи Китаю против Японии.— Фан на секунду умолк
и, потупившись, закончил: — Они дают Японии все, что ей
нужно, стремясь затянуть войну, стоящую нам сотен тысяч,
миллионов человеческих жизней...
При этих словах китайца Пий поднял взгляд к небу и
тихо произнес:
— Мы будем молиться о страдальцах. Да примет их гос-
подь в свои объятия, и ангелы божьи да утешат их.
Фан подумал, что было бы гораздо больше пользы, если
бы папа попросту приказал кардиналу Спеллману воздейст-
вовать на американских католиков, чтобы те прекратили
поставки военных материалов японцам. Цифры, способные убе-
дить самого недоверчивого слушателя, быстрой чередой за-
мелькали в мозгу, китайца. Не давая папе перебить или оста-
новить себя, генерал заговорил с поспешностью:
— Из нескольких бесед в Америке я понял, что снабже-
ние Японии военными материалами и стратегическим сырьем
из Америки происходит по двум причинам, которые кажут-
ся американцам достаточно основательными и ясными: во- >
первых, они считают, что прекращение такого снабжения спо-
собствовало бы сближению Японии с Англией. Американцы
ни за что этого не допустят. Они считают, что сближение
Японии с Англией означало бы безусловное усиление япон-
ской агрессивности по отношению к Соединенным Штатам.
Второй причиной, толкающей американцев на оказание япон-
цам военной помощи в борьбе с Китаем, является надежда,
что, преодолев наше сопротивление и поставив себе на служ-
бу правительство Чан Кай-ши, японцы смогут повернуть Ки-
тай на запад. А ни для кого не секрет: американцы хоте-
ли бы, чтобы японцы осуществили, наконец, то, что им так
долго не удается,— большую войну с Советским Союзом.
Пий исподлобья посмотрел на китайца.
— Тяжкое обвинение возводите вы, сын мой, на своих
американских братьев во ХристС/ Уверены ли вы в том, что
говорите?
— Не только в этом, святой отец! Я уверен и в том,
что совершенно так же рассуждают и англичане. Они тоже
197
оказывают помощь Японии ради того, чтобы не дать ей пасть
в объятия Америки и чтобы помочь ей обратить свое оружие
против Советского Союза.
— Вы рассуждаете так, словно ни у Америки, ни у Ан-
глии, ни у их японских и китайских друзей нет более насущ-
ных задач, чем нападение на Россию.
— Конечно, есть, отец мой! Есть! Такой насущной задачей
является ликвидация освободительного движения в Китае, фи-
зическое уничтожение коммунистов и прежде всего их вож-
дей — Мао Цзе-дуна, Чжу Дэ, Чжоу Энь-лая и других.
— Вы... коммунист, сын мой? — И взгляд папы впился в
лицо китайца.
— Нет, отец мой.
— Почему же вы так близко принимаете к сердцу беды
этих безбожников, отвергнутых церковью и властями земны-
ми, установленными господом богом?
— Потому, что святая католическая церковь учила меня
быть справедливым и милосердным, отец мой,— не сморгнув,
отпарировал Фан Юй-тан.
— Прекрасные чувства,— сухо ответил Пий. —Но рас-
точать их попустому не следует. Бывают обстоятельства, при
которых и вся наша святая церковь и ее отдельные сыны
должны проявлять твердость в отношении грешников. Лучше
временные страдания на земле,, чем вечные муки за
гробом.
— Китайский народ достаточно страдал, чтобы получить
хоть немного счастья и на земле, отец мой.
— Хорошо, оставим это...— уклончиво ответил Пий.—
Чего вы просите?
— Я прошу, отец мой, чтобы вы выслушали меня до кон-
ца. Только об этом.
— Говорите...
— Я хочу, ваше святейшество, привести вам слова гос-
подина Стимсона, бывшего государственного секретаря Со-
единенных Штатов. Он сказал не так давно: «В настоящее вре-
мя японский агрессор получает поддержку со стороны США
и Британской империи. Однако мы не просто помогаем Япо-
нии. Наша помощь настолько эффективна, что без нее япон-
ская агрессия была бы немыслима и прекратилась бы очень
скоро». Вероятно, мистер Стимсон имел в виду, что если бы,
скажем, не тридцать пять миллионов баррелей американской
нефти, посланные в Японию в тридцать седьмом году, то япон-
ский флот замер бы, остановились бы и танки. Если бы не
два миллиона тонн американского железного лома, ввезен-
ные в том же году для нужд японской промышленности, она
не смогла бы послать своей армии в Китае ни одного снаря-
да. Если бы не американские станки и машины, проданные
198
Японии на сумму в сто пятьдесят миллионов долларов в том
же тридцать седьмом году, военное производство японцев
сократилось бы наполовину. Вот что хотел, вероятно, сказать
мистер Стимсон. А в тридцать восьмом году американцы
оборудовали в Японии авиационный завод Кавасаки; в три-
дцать девятом году в Японию прибыли американские специа-
листы самолетостроительных фирм «Локхид» и «Дуглас», что-
бы помочь японцам наладить массовое производство боевых
машин. Склады Квантунской армии в Дайрене и Порт-Артуре
ломятся от американских военных материалов...
По мере того как говорил китаец, выражение лица Пия
делалось все более холодным. Воспользовавшись моментом,
когда Фан умолк, чтобы набрать воздуха для следующей ти-
рады, папа строго сказал:
— Я не разбираюсь в таких вещах, сын мой. Это не дело
•церкви.
Фан понял, что план-максимум, родившийся у него при
взгляде на величественный купол собора святого Петра,—
вмешательством Ватикана хоть немного обуздать американ-
ских пособников Японии — химера. Оставалось сделать по-
пытку осуществить план-минимум. Здесь Пий уже не сможет
ответить Фану, будто ничего не понимает в подобных делах.
Это были его собственные католические дела: бесчисленные
католические миссии в Китае превратились в гнезда амери-
кано-англо-японского шпионажа. Миссионеры были не толь-
ко разведчиками, они вели широчайшие коммерческие опера-
ции, выбивая почву из-под ног китайской торговли, они
ввозили тысячи тонн контрабанды и прежде всего опиум. Они
торговали всем, чем только можно было торговать в дезор-
ганизованной, порабощенной иностранным капиталом и
японской военшиной стране. Они грабили китайский народ,
расхищая природные богатства Китая и беспощадно эксплуа-
тируя полурабский труд людей.	V.
Фан говорил в той мере горячо, в какой способен говорить
китаец. На этот раз папа слушал его с интерком. Но едва
ли его обмануло притворство генерала, когда Фан в заклю-
чение своей речи прочувствованным голосом произнес:
— За вашу помощь, святой отец, я обещаю привести
к вам сорок-пятьдесят миллионов новых католиков.
Что-то похожее на огонек усмешки промелькнуло в чер-
ных глазах Пия, когда он спросил:
— Вы искренно верите тому, что можно привести в лоно
святой церкви и миллионы китайцев, сражающихся под
безбожными знаменами комй^лстов? Вы верите такой воз-
можности?
Фан ответил неопределенно:
— Это зависит от многих обстоятельств. И прежде всего,
199
ваше святейшество, от вашего собственного отношения к этим
людям. Они очень хорошие люди.
— Хорошо, сын мой,— спокойно сказал Пий,— я распо-
ряжусь, чтобы единственным орденом, который должен вести
миссионерскую работу в Китае, было «Общество Иисуса».
— Ах, отец мой,— воскликнул Фан,— я был бы счастлив,
если бы это не были иезуиты!
Пий сделал вид, что хочет улыбнуться.
— «Выбирайте между иезуитами и социализмом!» — ска-
зал когда-то Тьер.
— Они называют себя миссионерами, а на деле являются
комиссионерами... американских фирм.
— Ваши слова печалят меня,— Пий покачал головой.—
Я поручу конгрегации пропаганды веры проверить состав
миссий... Вы не знакомы с кардиналом Фумазони-Бионди?
— Не имел счастья...— сумрачно пробормотал Фан Юй-
тан, поняв, что сказал лишнее.
— Я попрошу отца Фумазони,— вкрадчиво проговорил
Пий,— посетить вас и выяснить детально, какие миссии, каких
людей вы имели в виду...— И, подумав немного, продол-
жал: — Мне хотелось спросить: кого бы вы считали достойным
стать кардиналом из числа китайских священнослужителей
нашей веры?.. Что бы вы сказали о преподобном Томасе
Тьене?
Фан вскинул взгляд на папу.
— Тьен — американский человек!
— Ах, вот как! — ответил Пий. И подумав: — В данное
время вы являетесь формально подданным китайского госу-
дарства, возглавляемого генералиссимусом Чан Кай-ши?
Фан Юй-тану почудилась в вопросе какая-то каверза. Он
не сразу ответил:
— Когда-то я клялся в верности гоминдану...
— Если эта клятва связывает вас, мы освободим вас от
нее, как и от всяких обязательств перед властями земными —
в настоящем и в будущем... Это развяжет вам руки, сын
мой.
— Я клялся служить гоминдану, отец мой,— повторил
Фан.— Но от прежнего гоминдана, партии великого Сун-Ят-
сена, ничего не осталось. Так что... я не считаю себя больше
связанным...
Пий поднялся со скамьи. Аудиенция была окончена.
Фан Юй-тан склонил голову. Папа выпростал руку из-под
накидки, и Фану предстала белизна его одеяний — такая
светлая, такая не вяжущаяся ни с этой черной мантией, ни
с мрачным, нахмуренным лицом Пия. Фан Юй-тан прикос-
нулся губами к узкой, но крепкой руке папы и стал пятиться
в боковую аллейку.
200
Брови папы были нахмурены, он говорил, не глядя на
кардиналов. Каждый должен был угадывать, к кому из них
относятся его слова, произносимые все тем же, раз навсегда
для всех обстоятельств усвоенным вкрадчивым голосом. Па
мере того как инструкции, относящиеся к кому-либо из них,
заканчивались, папа едва заметным кивком головы отпускал
его и приступал к наставлению следующего.
Монсеньор Винченцо-Бианки-Канлиэзи, управляющий апо-
стольской канцелярией, уже удалился, чтобы заготовить рес-
крипт о пожаловании генералу Евгению Фану ордена святого
Григория Великого третьего класса за гражданские и
военные заслуги перед святым престолом и католической
церковью.
Вторым был отпущен монсеньор Доменико Тардини —
секретарь конгрегации чрезвычайных дел. Его скромная за-
дача заключалась в том, чтобы пересказать статс-секретарю,
кардиналу Мальоне, содержание беседы папы с китайцем, ко-
торую монсеньор Тардини слушал из-за кустов. Мальоне пред-
стояло принять срочные меры к тому, чтобы отменить все зай-
мы, выданные Фану американцами, задержать транспорты
закупленного им оружия и открыть государственному депар-
таменту США истинные намерения Фан Юй-тана в отношении
американцев в Китае.
В небольшом кабинете Пия остался секретарь священной
инквизиции кардинал Франческо Сальваджиани. Он стоял по-
одаль от письменного стола, сложивши руки на животе
и привычными пальцами машинально перебирая четки. Лицо
его при этом ничего не выражало. Вероятно, вот так же, по*
привычке двигая челюстями, американский клерк жует ре-
зинку, далекий мыслями от надоевшей ему работы. Только
тогда, когда дверь затворилась за Тардини, Пий молчали-
вым движением подбородка указал старику на кресло напро-
тив себя. Тот уселся и сунул четки в широкий карман сутаны.
Несколько минут в комнате царило молчание. Наконец Пий
бросил:
— Что нам с ним делать?
Пристально глядя в лицо папы, старый кардинал пытал-
ся отгадать 'егб намерения, чтобы не попасть впросак со сво-
им предложением.
— Он может принести очень большой вред,— сумрачно
пояснил Пий.
Опытному старику стали ясны намерения папы.
— Если вашему святейшеству будет угодно предоставить
это дело мне?..
Пий посмотрел вопросительно.
— На том самом пароходе, на котором он намерен ехать
в Советский Союз, отправится до Стамбула один из людей
201
конгрегации пропаганды,— пояснил кардинал и сквозь зубы
добавил:—Советский теплоход «Максим Горький»...
При этом имени брови Пия сошлись еще больше. Он ни
словом, ни движением не дал понять Сальваджиани, угадал
ли до конца смысл его предложения.
Сальваджиани сказал:
— Надежный человек — священник Аугусто Гаусс,
немец.
Кардинал знал, что святейший любит немцев.
Наморщенные брови папы действительно разошлись, и од-
на из складок над переносицей исчезла. Он слегка кивнул го-
ловой.
— Знаю...
— Ему будет поручено...
Пий прервал его легким движением пальца, как если бы
ему досаждали дальнейшие подробности. Сальваджиани тот-
час умолк. Через минуту он покинул папский кабинет. Ни
тот, ни другой ни разу не произнесли имени Фана.
Через два дня в генуэзском порту одновременно с гене-
ралом Фан Юй-таном и его спутниками на борт советского
теплохода «Максим Горький» взошел Август Гаусс. Он на-
блюдал за тем, как шла погрузка нескольких небольших ящи-
ков с порученными ему кинолентами. Третьему помощнику
капитана теплохода, молодому моряку, Август вкрадчиво
сказал:
— Я буду весьма признателен синьору, если мои ящики
будут погружены в трюм. Этот груз боится сырости.
2
Через два месяца происшествие на «Горьком» вспомина-
лось Стилу и Джойсу, как приключенческий кинофильм.
В Пирее вся кают-компания «Горького» была опечалена
тем, что веселый католический патер, взошедший на борт
теплохода еще в Генуе, опоздал к отходу. Капитан задержал
на полчаса отплытие, в надежде, что отец Август подоспеет,
но тот не появился. Радиорубка «Горького» уже в море при-
няла радиограмму:
«Мой груз сдайте в Стамбуле точка.
Господь да пребудет с вами в долгом плавании точка.
Преподобный Август»
Радиограмма тронула всех. Даже молодой помощник ка-
питана с наружностью южанина удовлетворенно улыбнулся.
202
слушая депешу. Он, правда, не верил ни в бога, ни в его слу-
жителей, но оценил бы доброе слово, даже если бы оно исхо-
дило от сатаны.
Пассажиры немного посмеялись над милой наивностью свя-
щенника, которому пустяковый переход Пирей — Одесса пред-
ставлялся «долгим плаванием».
Никто не подозревал р сокровенном смысле, вложенном
отцом Августом в эти, отнюдь не случайные, слова. Путеше-
ствие, в которое он собирался отправить Фан Юй-тана и его
спутников, действительно обещало быть долгим: с выходом
в Эгейское море должен был прийти в действие зажигатель-
ный снаряд, вложенный в коробки с фильмами для пропаган-
ды веры Христовой. Пожар, возникший в трюме, обещал при-
вести к катастрофе теплохода. Правда, в открытом море это
грозило гибелью и всем пассажирам, но такие мелочи не тре-
вожили отца Августа. Приказ святейшего отца гласил, что его
превосходительство генерал Фан Юй-тан должен как можно
скорее и независимо от его личного желания предстать перед
святым Петром. То, что китайцу предстояло именно сгореть,
было, по мнению Августа, великой милостью провидения.
Сквозь пламя Фан войдет в царствие небесное, очищенный от
земной скверны, и ангельское сияние мученика будет вечно
сиять вокруг его генеральской головы.
Всего этого, разумеется, не мог знать молодой помощник
капитана. Но он не напрасно плавал уже несколько лет на зару-
бежных линиях советского торгового флота и не напрасно был
не каким-нибудь, а именно советским помощником на советс-
ком теплоходе. Эти обстоятельства обусловили такое течение
событий, какого не предполагал отец Август. Помощник капи-
тана еще в Генуе при погрузке «Горького» рассудил, что если,
попав на советский теплоход, католический монах просит
спрятать груз поглубже в трюм, значит в этом грузе заключе-
но нечто боящееся глаза советских людей.
Помощник вежливо ковырнул отцу Августу и отдал ко-
манду:
— В трюм номер два, поглубже... Вира!
Лебедка загрохотала. Ящики с надписями «Порт назна-
чения Стамбул» быстро поднимались на стреле. Потом так
же быстро стали опускаться. Отец Август, удовлетворенный,
отправился в свою каюту.
Но ящик не был уложен под другие грузы. Он остался на
виду. И когда пришла неожиданная телеграмма монаха, по-
мощник капитана пробормотал:
— Знаем мы этих воронов!.. Тут что-нибудь не так.
Он приказал вытащить груз на палубу и держать на гла-
зах вахтенного.
Была глубокая ночь. Теплоход «Горький» спокойно резал
203
воды Эгейского моря на пути к Дарданеллам, когда с бака
вдруг повалил густой дым, потом ярко вспыхнули коробки
с картинами святейшей конгрегации пропаганды веры, загоре-
лись доски одного ящика.
Понадобилось несколько минут на то, чтобы покончить
с этим несостоявшимся пожаром теплохода «Горький».
Утром помощник капитана сделал пассажирам доклад
о современных способах пропаганды католицизма.
Единственной жертвой замысла отца Августа явился То-
ни Спинелли. Итальянец хотел сохранить доказательства пре-
ступления своего соотечественника папы. Он самоотверженно
пытался погасить один из ящиков. Но доказательств он так и
не сохранил, а получил столь тяжелые ожоги, что пришлось
оставить его в одесском госпитале. Стил и Джойс отправи-
лись в! Китай без приятеля.
С тех пор прошло больше полутора месяцев. Маленький сек-
ретарь Фан Юй-тана по поручению генерала связал Стила и
Джойса с командиром одного из отрядов китайской Народной
армии, которого звали Фу Би-чен. И вот уже две недели, как
они носили на груди большие значки воинов 8-й армии.
Победа была тем более радостной, что явилась совершен-
ной неожиданностью. Один японец догорал на земле — это
Джойс видел собственными глазами. Другой, дымя простре-
ленным мотором, в тщетной надежде стремился перетянуть
линию фронта. Это Джойс тоже видел совершенно отчет-
ливо. Но он готов был клятвенно заверить, что японскому
летчику не удастся уйти к своим: из его мотора уже било
пламя.
Эта победа была одержана над двумя японскими самоле-
тами на дряхлом японском же разведчике, доставшемся от-
ряду в виде трофея нивесть когда. Стил потому и разрешил
Джойсу отправиться в этот полет, что совершенно не был
уверен в надежности мотора. Этика отношений, установив-
шихся между летчиком-китайцем и двумя американскими ме-
ханиками, говорила, что механику — хозяину машины —
следует своею собственной головой гарантировать жизнь лет-
чика в первом полете отремонтированной машины. Было со-
вершенной случайностью, что из пробного этот полет превра-
тился в боевой.
Японцы появились неожиданно. Переключившись с обя-
занности механика на роль пулеметчика, Джойс отлично
справился с делом. Победа была налицо, хотя Чэну впервые
пришлось вести воздушный бой на разведчике.
Ложкой дегтя в радости, заливавшей существо Джойса,
было то, что, едва убедившись в результатах своего огня, он
был вынужден прибегнуть к парашюту: подоспевший третий
японец очередью в упор начисто срезал разведчику оперение.
204
Искусство Чэна было бессильно справиться с самолетом, ли-
шившимся управления.
Джойс покинул самолет на секунду раньше Чэна. Он ви-
дел, как парашют китайца раскачивается несколькими мет
рами выше его собственного. Ветер относил их обоих к боль-
шому гаоляновому полю.
Тем временем третий японец практиковался в меткости
стрельбы по медленно опускающимся парашютистам. Он ус-
пел сделать два захода. Джойс потянул за левые стропы,
чтобы ускорить свое падение. Парашют совершил быстрое
скольжение. По расчетам негра, высокий гаолян должен был
амортизировать удар.
Над самой землей Джойс огляделся, надеясь увидеть
Чэна, но того уже не было в воздухе. В то же мгновение
большое тело негра прочесало в зарослях гаоляна борозду,
по которой свободно могла бы проехать пушка. После полу-
часовых поисков Джойс нашел Чэна в гаоляне. Летчик сидел,
скорчившись. Голова его была опущена на грудь так, как
будто он внимательно рассматривал собственный живот.
— Эй, Чэнни, что ты там так внимательно разглядываешь?
Просто удивительно, что этот имперский снайпер не сделал из
нас решето...
Чэн не поднял головы. Он оставался все в той же позе,
с рукою, прижатой к плечу. Из-под пальцев сочилась кровь.
Механик поднял голову летчика и потрепал его по щекам,
чтобы привести в чувство. Осмотрев рану, Джойс ободряюще
сказал:
— Пустяки, старичок. На твою долю пришлась бронебой-
ка. Ей просто нечего было делать в таком материале. Стоило
бы тебе ошибиться и подставить плечо под выстрел этой
обезьяны десятой долей секунды раньше или позже, и ты по-
лучил бы зажигательную или разрывную... Эффект был бы
другой... Можешь встать?
Чэн уцепился здоровой рукой за негра. Так они шли не-
которое время, но Джойс решил, что это чересчур медленно,
и попросту поднял маленького китайца на руки.
Когда голова летчика в бессилии опускалась на плечо
негра, Джойс начинал подпевать:
Кейзи Джонс слетает в ад, как мячик,
Кейзи Джонса черти ждут во мгле...
И теперь швыряет серу в пламя
Он за то, что делал на земле...
И ласково приговаривал:
— Ну, ну, старичок, больше бодрости. Мы еще полетаем.
Солнце стояло уже высоко, когда они добрались до рас-
положения отряда Фу.
205
Теперь времени у Джойса было сколько угодно — сбитый
разведчик был единственным самолетом, приданным отряду
Фу. Впредь до получения новой материальной части Джойс
стал безработным. А материальную часть можно было ждать
только с той' стороны — от противника.
Негр сидел перед фанзой и хмуро рассматривал некази-
стую обстановку вокруг штаба Фу.
Прошло едва две недели с тех пор, как Джойс со Стилом
присоединились к его отряду. Сначала предполагалось, что
они пробудут здесь всего несколько дней, пока не откроется
возможность пробраться к главным силам Чжу Дэ. Но такая
возможность все не открывалась. Отряд Фу Би-чена действо-
вал отдельно от главных сил 8-й армии. Стил и Джойс
успели отремонтировать доставшийся отряду трофей — старый
японский разведчик, и этот разведчик закончил свою корот-
кую летную жизнь.
За это время Стил и Джойс так сжились с отрядом, слов-
но проделали с ним весь тяжелый поход 8-й армии. За две
недели Джойс вдоволь насмотрелся на разрушения и опусто-
шения, сопутствовавшие отступлению противника. Но всякий
раз, глядя на окружавшее его, он воспринимал это с новой
болью. Горе и нищета, до которых довела китайцев продаж-
ная шайка чанкайшистских управителей, были безмерны. Это
было неизмеримо хуже того, что Джойсу приходилось видеть
на другом полюсе самоотверженной борьбы народов за луч-
шую жизнь — в Испании. Джойс с возмущением думал о рав-
нодушии, с которым мир взирал на море крови, льющейся
в Китае. Чем больше негр уяснял себе политику некоторых
держав, в особенности Англии и США, в китайских делах,
тем больше убеждался в их вероломстве и в духе ненасыт-
ного стяжательства, руководившем каждым их действием.
Даже «акты помощи», вроде присылки врачей и медсестер
и кое-каких медикаментов, диктовались только желанием
не дать угаснуть войне.
Джойс был далек от мысли обвинять в такой низости са-
мих врачей и сестер, приезжавших в Китай. Эти люди совер-
шали тяжелые переходы, подвергали свои жизни опасности
со стороны мстительных японцев. Те, кто работал в госпита-
лях и в полевых отрядах, бывали подчас настоящими героя-
ми, они были полны самоотвержения и доброжелательства
к китайским товарищам. В большинстве своем то были настоя-
щие сыны своего народа — простые американцы. И они не бы-
ли виноваты: американские генералы и коммерсанты делали
свою подлую политику за их спиной.
Но Джойс не всегда мог преодолеть в себе чувство насто-
роженности, сталкиваясь тут со своими соотечественниками.
Особенную неприязнь вызывали в нем появлявшиеся время
206
от времени американские миссионеры. Никакие рассуждения
не могли заставить его отказаться от уверенности: это враги.
Джойс слишком хорошо знал роль католического духовенства
в судьбе Испанской республики, за которую и он пролил ча-
стицу своей крови.
Взгляд Джойса скользнул по громоздившимся там и сям
кучам глины, перемешанной с соломой, с обломками досок,
с черепками посуды и грязным тряпьем. Еще ^совсем недавно
эти кучи, пахнущие дымом и черемшой, были человеческим
жильем. Но японцы разрушали мирные деревни с таким оже-
сточением, будто это были укрепленные форты неприятеля.
За кучами бывших фанз почти до самого горизонта про-
стирались поля. В полях беспорядочными клиньями разных
форм и размеров колосились потравленные хлеба. Подерну-
тый радужными переливами бирюзовой зелени, волновался
ячмень. Он был низкоросл и редок, как вылезшие волосы ста-
рика. Левее, где плотной стеной высились заросли гаоляна,,
были войска гоминдана. Правее, примерно на том же рас-
стоянии, должны были стоять японцы. Между японцами и от-
рядом Фу Би-чена протянулось большое болото. Оно при-
крывало японцев от прямого удара Фу. Толковали, будто
в этом болоте есть сухой проход, позволяющий пересечь его
в направлении видневшейся верхушки ветряной мельницы.
Существовала ли в действительности такая тропа, карта ска-
зать не могла. Единственно точные данные в таких обстоя-
тельствах могли бы дать местные жители. Но тут их не было.
Все живое бежало, узнав о приближении отступающих япон-
цев. Немногим меньше японцев население боялось и войск го-
миндана. Народ плохо верил тому, что Чан Кай-ши способен
честно выполнять соглашение с компартией Китая о действи-
ях против японцев. Народ слишком хорошо знал и самого ста-
рого разбойника и тех, кто его окружал. Нравы пресловутых
«четырех семейств» не были секретом для простых китайских:
людей.
В том положении, в каком Фу оказался со своим отрядом,
можно было только гадать. Если войска гоминдановского ге-
нерала Янь Ши-фана, войдя в контакт с отрядом Фу, будут
действовать, как предписывает соглашение, японцев можно*
будет зажать в клещи. Ни одному из врагов не удалось бы тог-
да уйти из мешка, задуманного Фу Би-ченом. В известном
смысле это могло бы быть прекрасным завершением длитель-
ного и мучительного похода отряда. Но... в том-то и беда, что
Янь Ши-фану нельзя было верить.
Размышления Джойса были прерваны появлением Фу Би-
чена и Стила.
207
3
Фу Би-чен был худой цзяньсиец, измученный лихорадкой.
Когда-то он учился в Йеле, но уже почти забыл, что намере-
вался посвятить жизнь написанию истории иностранных втор-
жений в Китай. Взявшись за военное дело как за временную
необходимость, вызванную жизнью, вроде хозяина дома, ко-
торый берется тушить пожар, вовсе не собираясь становиться
пожарным, Фу в конце концов стал больше военным, чем
историком. Вот уже двенадцать лет, как он занимался воен-
ным делом.
Прочнее других событий из истории у него в памяти дер-
жались подробности тех эпизодов антикитайской борьбы ино-
странцев, участниками которых были американцы. Возможно,
потому, что сам он провел в Америке достаточно времени,
чтобы понять лживость деклараций о свободе и демократии,
прикрывавших политику Соединенных Штатов. Фу Би-чен
прекрасно помнил и не раз повторял своим соотечественни-
кам имя .Фредерика Таунсенда Уорда из Салема, чью могилу
американские коммерсанты сделали впоследствии местом по-
клонения. Фу Би-чен рассказывал о том, как американские
торговцы Шанхая собирали средства на формирование шайки
этого Уорда, намеревавшегося «показать тайпинам, что та-
кое настоящие американские парни». Фу Би-чен собрал в свое
время достаточно подробностей о подлой роли, какую сыгра-
ли корабли военно-морского флота США в событиях, привед-
ших к заключению злополучного тяньцзинского договора. Фу
Би-чен рассказывал, как американские корабли «Портсмут»
и «Левант», прикрываясь правом нейтралов плавать по реке
Кантон, закрытой китайцами для вторжения англичан, под-
вергли бомбардировке китайские укрепления и разгромили их
без всякого к тому повода со стороны китайцев, ради прямого
содействия своим «белым братьям». Фу Би-чен отыскал в исто-
рии данные, разоблачающие провокационные действия аме-
риканского коммодора Тэтнолла под. Дагу, приведшие к вы-
садке американцев в Тяньцзине и к созданию там американ-
ской концессии.
А услуги Уорда китайскому императорскому командова-
нию? Не он ли возглавил солдат императора, чтобы вместе
о английскими солдатами генерала Стэнли и французскими
матросами адмирала Портэ отбить у тайпинов Шанхай?
Наконец, подробнее всего и, пожалуй, с наибольшим жа-
ром Фу Би-чен упоминал о событии, заставившем его бросить
университет и устремиться на родину, чтобы стать простым
солдатом Мао Цзе-дуна. Это были события 1927 года. По-
лиция французской концессии в Шанхае повела секретные пе-
реговоры с Чан Кай-ши и с главарем шанхайских торговцев
208
опиумом, известным гангстером Ду Юэ-щэном. Заговорщики
хотели разоружить рабочих, державших в своих руках ки-
тайскую часть города. Шанхайские компрадоры.— купцы и
банкиры — обещали Чан Кай-ши и Ду Юэ-шэну финансовую
поддержку. Ду Юэ-шэн поставил условием своего участия
в преступлении, чтобы его вооруженная банда численностью
в пять тысяч человек была пропущена через территорию ино-
странного сеттльмента, традиционно недоступную вооружен-
ным китайцам. В то время председателем совета сеттльмента
был американец Стирлинг Фессенден. Именно он и проголо-
совал обеими руками за беспрецедентный пропуск разбойни-
ков через запретную территорию сеттльмента и за провоз
вооружения и амуниции «усмирителей». Ночью банды Ду Юэ-
шэна и Чан Кай-ши проникли в тыл рабочим. В течение
нескольких часов они вырезали тысячи мирных жителей. Одно-
временно Чан Кай-ши пустил в ход свои вооруженные отряды
и в других частях страны. Там также убивали десятки тысяч
рабочих и крестьян, вылавливали не угодных ему руководите-
лей китайской интеллигенции и коммунистов. Его банды пре-
дательским ударом разоружили «ненадежные» войсковые
части. Повсеместная резня должна была убедить революцион-
ные элементы Китая в том, что их роль окончена. Чан Кай-
ши намеревался поставить точку в развитии китайской рево-
люции.
В те дни Фу Би-чен следом за тревожными сообщениями
прессы о событиях на его родине прочел:
«...либо национальная буржуазия разобьет пролетариат,
вступит в сделку с империализмом и вместе с ним пойдет
в поход против революции для того, чтобы кончить ее установ-
лением господства капитализма;
либо пролетариат ототрет в сторону национальную бур-
жуазию, упрочит свою гегемонию и поведет за собой мил-
лионные массы трудящихся в городе и деревне для того,
чтобы преодолеть сопротивление национальной буржуазии,
добиться полной победы буржуазно-демократической рево-
люции и постепенно перевести ее потом на рельсы социали-
стической революции со всеми вытекающими отсюда послед-
ствиями.
Одно из двух».
Молодой историк много думал над этим. Ему показалось,
что прямым ответом на все его сомнения являются слова:
«...кто хочет уничтожить феодальные пережитки в Китае, тот
должен обязательно поднять руку против империализма и им-
периалистических групп в Китае», и «...буржуазно-демократи-
ческая революция в Китае является вместе с тем революцией
антиимпериалистической... нынешняя революция в Китае яв-
ляется соединением двух потоков революционного движения —
14. Заговорщики.
209
движения против феодальных пережитков и движения против
империализма».
Проанализировав прочитанное, Фу Би-чен увидел смысл
шанхайских событий так, как если бы ему прочли о них целый
курс лекций. Он понял, что отошел в прошлое тот этап револю-
ции, когда буржуазии было по пути с рабочим классом и кресть-
янством. Их пути разошлись. Буржуазия испугалась размаха
революционного движения народа. Она предпочла пойти про-
тив народа своей страны — с китайскими феодалами и инозем-
ными империалистами.
Фу Би-чен пришел к окончательному решению: время для
занятий историей придет, когда революционный лагерь побе-
дит отечественных феодалов, компрадоров-предателей и ино-
странных империалистов, засевших в Китае, как в своей вот-
чине. Битва за эту победу и должна стать последней главой
истории книги, которую собирался писать Фу Би-чен. Фу Би-
чен без колебаний согласился занять скромное положение
ученика авиационной школы. Когда курс школы был окончен,
пилот Фу Би-чен пересек океан, преодолел пустыни и горы,
чтобы явиться к Мао Цзе-дуну.
— Моя жизнь в вашем распоряжении.
К удивлению Фу Би-чена, в тог первый вечер его знаком-
ства с вождем разговор шел не о военных делах и не о собы-
тиях китайской революции. Мао Цзе-дун половину вечера
расспрашивал Фу Би-чена о постановке в Штатах универси-
тетского образования и исторических исследований. Вторую
половину вечера, вернее сказать ночи, беседа шла о предме-
тах очень мирных и очень далеких от событий, окружавших
собеседников: о философии и теории познания, о Спинозе,
Канте, Гегеле, Руссо. Председатель партии говорил о Гете с
таким живым интересом, как если бы в стихах веймарского
поэта рассказывалось о том, как добыть свободу китайскому
народу. Фу Би-чен был повергнут в полное изумление, когда
услышал, как легко и свободно Мао Цзе-дун говорит об Арис-
тотеле и Платоне, которых сам Фу знал только по именам:
в Америке он никогда их не читал и даже не видел их перево-
дов. Когда же Мао Цзе-дун заговорил о таких сокровищах
мировой литературы, как творения Толстого и Пушкина, Фу
Би-чен слушал это, как открытие: ни одного из этих произве-
дений он не знал. Единственный момент, когда он думал, что
что-то знает, наступил, когда председатель, протянув гостю то-
мик Лонгфелло, попросил его прочитать что-нибудь из «Песни
э Гайавате».
— К сожалению, она не переведена на китайский.
Читая, Фу Би-чен искоса поглядывал на председателя и ви-
дел, что тому доставляет удовольствие музыкальное созвучие
рифмы. Фу Би-чен перевел стихи.
210
— Очень хорошее звучание стихов,— сказал Мао Цзе-дун’
после некоторого молчания.— Но нет ничего ’ удивительного,
что, не достигнув понимания духа других наций, американцы
возвратились к бездне зла и темноты. Пройдет время, и чело-
век будет вспоминать о наших днях, как о пропасти, отделяв-
шей его от счастья, которое принес с собою коммунизм...— Мао
Цзе-дун взглянул .на часы, показывавшие уже далеко за пол-
ночь.— Вам пора отдохнуть, а мне заняться делами... Завтра
мы поговорим с вами уже не о прошлом, а о путях прекрас-
ного будущего. Их открывает нам учение Маркса и Ленина.
Мы с вами подумаем над указаниями, которые дает трудово-
му народу всех стран Сталин... Я никогда не видел Сталина
и не говорил с ним, это свидание — мечта, которую я надеюсь
когда-нибудь осуществить, но каждое слово Сталина проникает
мне в мозг и в сердце, как вещее слово самой истории...— Он
задумчиво повторил: — Завтра мы поговорим с вами об
этом...
На прощание Фу Би-чен спросил:
— Полагаете ли вы, председатель, что я смогу принести
пользу для освобождения моего народа?— И, чуть запнувшись,
прибавил:— Под вашим руководством, председатель...
Уже много позже он понял, что последние слова были лиш-
ними: Мао Цзе-дун был лишен всякого честолюбия. Он никог-
да не придавал своему участию ,в революции значения исклю-
чительности, хотя оно и было огромно.
В ответ на слова Фу Би-чена он улыбнулся и сказал:
— Не я буду определять правильность или ошибочность
вашего поведения в революции, а то, поймете ли вы сами, че-
го от вас ждет наш народ и единственная партия, которая
ведет его к действительному освобождению,— наша, комму-
нистическая партия.
— Но вы — руководитель партии! — воскликнул Фу Би-чен.
— Допустим, что так...— сказал Мао Цзе-дун.— Но Цен-
тральный Комитет — вот линза, в которой собирается свет
коллективного разума и энергии партии. Очень важно, чтобы
вы поняли: только в луче коллективного разума партии вы
можете отыскать правильный путь в беспредельных просто-
рах и в сложном лабиринте истории. Вспомните. Чэн Ду-сю —
вот пример того, к чему приводит отрыв от разума
и воли партии. Это политическая смерть. Скатившись в объ-
ятия троцкистов, Чэн Ду-сю неизбежно стал таким же преда-
телем дела революции и освобождения своего народа, как
сам Троцкий.
— Это я уже понял,— несмело проговорил Фу Би-чен.
— И еще многое должны будете понять... Чтобы найти;
правильный путь на нынешнем этапе нашей революции,
вам следует близко, очень близко познакомиться с путями
и*.
211
нашегр крестьянства. Крестьянское движение в наше время
приобретает? в нашей стране небывалые размеры и огром-
ное значение. Это будет подъем миллионов и миллионов кре-
стьян. Я убежден: они разорвут все связывающие их путы и
устремятся на путь освобождения. Родившись в Хунани, это
движение уже охватило Хубэй, Цзяньси, Фуцзян, весь Китай.
Под нашим руководством. И в этом сила нашей партии.
И если <вы, товарищ Фу Би-чен, хотите оставаться верным сы-
ном своего народа...
— Клянусь вам...— начал было Фу Би-чен, но тотчас
смолк, так как Мао Цзе-дун продолжал:
— Нет, не клясться, а поняты., понять на данном этапе
китайского крестьянина,— мягко проговорил Мао.— Понять,
что иной путь, кроме пути коммунистической партии, в кре-
стьянском вопросе — ошибка,— вот что . вам нужно. Если вы
хотите итти с нами, то должны приготовиться к величайшим
испытаниям. Они будут долгими. Многим они покажутся ли-
шенными надежды. Но мы не боимся их, потому что видим
победу. Безусловную и окончательную победу.
Я с вами, я с вами! — воскликнул Фу Би-чен и тут
же смущенно добавил: — Если только не может помешать
то, что я еще не так хорошо знаком с партийной наукой, что-
бы сказать: «Я марксист, я ленинец». Теперь я вижу, что за-
нимался в Америке совсем не тем, чем следовало.
— Вы не правы,— спокойно возразил Мао Цзе-дун.—
Ваши знания нам пригодятся. Именно теперь' вы сможете
взглянуть на них с позиций марксизма и разоблачить то, что
является в них ложным и враждебным.— Мао Цзе-дун про-
ткнул Фу Би-чену руку: — Идите же отдыхать, завтра мы
продолжим беседу.
Но на следующий день Фу Би-чену уже не удалось ни
услышать Мао Цзе-дуна, ни повидать его. Фу Би-чена пригла-
сил к себе Пын Де-хуай -и дал ему первое задание. К удивле-
нию Фу Би-чена, это задание не имело ничего общего с авиа-
цией. Но на выполнение его Фу Би-чен должен был
отправиться немедленно.
Через полчаса Фу Би-чен уже двигался к первой ступе-
ни лестницы -испытаний, приведших его к тому, над чем он
думал сейчас: как покончить с последней колонной японцев,
стоявшей на его пути к соединению» с главными силами Чжу
Дэ. За время, что Фу Би-чен двигался по этой длинной лест-
нице, разрозненные отряды успели слиться в единую могучую
Красную армию Китая. Она успела совершить свой легендар-
ный двенадцатитысячекилометровый поход через весь Китай.
Потом Красная армия Китая превратилась в 8-ю и новую
4-ю народно-революционные армии. За эти годы Фу Би-чен
почти забыл, что учился летать,— он стал ветераном пехоты.
212
Никогда и никому он не выдавал чувств, которые вспыхивали
в нем иногда при виде самолета. Но на данном этапе военной
истории Свободного Китая пехотные командиры были нужнее
летчиков, и Фу Би-чен только изредка тешил себя надеждой,
что когда-нибудь это положение изменится...
Фу Би-чен знал, что разбить стоявшую перед ним колонну
японцев и соединиться с Чжу Дэ — значит преодолеть еще
одну очень важную ступень к окончательной победе над
силами врагов. Теперь-то уж он знай, что означают для Ки-
тая сказанные в Москве слова:
«Характерно, что перед началом вторжения Японии в Се-
верный Китай все влиятельные французские и английские
газеты громогласно кричали о слабости Китая, об его неспо-
собности сопротивляться, о том, что Япония с ее армией мо-
гла бы в два-три месяца покорить Китай. Потом европейско-
американские политики стали выжидать и наблюдать. А потом,
когда Япония развернула военные действия, уступили ей
Шанхай, сердце иностранного капитала в Китае, уступили
Кантон, очаг монопольного английского влияния в Южном
Китае, уступили Хайнань, дали' окружить Гонконг. Не прав-
да ли, все это очень похоже на поощр.ение агрессора: де-
скать, влезай дальше в войну, а там посмотрим».
Фу Би-чен на себе и на своих людях испытал уже, что
означает это «посмотрим». Но чем больше он это испытывал,
тем тверже становилась его уверенность в победе «и над япон-
цами, которых поощряли к агрессии, и над теми, кто намере-
вался «посмотреть».
4
Из шалаша санитарной части вышел Чэн. Рука летчика
покоилась в повязке, в расстегнутом вороте куртки белели
бинты, но недавняя бледность уже исчезла с его лица. Уви-
дев командира, он улыбнулся.
— Как дела? — спросил Фу Би-чен.
— Прекрасно,— ответил Чэн,— через два дня буду, как
новый. Кости не задеты, пустяшная царапина. Одним словом,
все очень хорошо.
Сидевшие на обгорелом бревне Стил и Джойс подвину-
лись, чтобы дать место раненому.
Мимо них два солдата провели высокого сутулого челове-
ка в рваном ватнике.
— Пленный? — спросил Чэн.
— Перебежчик,— ответил Фу Би-чен.
Как и всякий другой в отряде, Чэн радовался каждому
новому человеку, приходившему с той стороны. Перебежчик —
это новые сведения о враге, возможность разобраться в мест-
213
кости, установить связь с главными силами. Чэн живо
спросил:
— Что-нибудь новое?
Некоторое время Фу Би-чен молча смотрел на окурок, за-
жатый в кончиках его тонких, желтых от лихорадки пальцев,
с необыкновенно узкими, как у женщины, миндалевидными
ногтями. Потом нехотя ответил:
— Болтает о своей ненависти к японцам. А спросишь про
дорогу на мельницу — мнется и путает.
— Здешний? — спросил Чэн.
— Мельник.
Пока они сидели, взгляд Фу Би-чена время от времени об-
ращался к болоту. Словно особенная, притягательная сила
таилась в большом буро-зеленом пространстве, тянувшемся
к горизонту. Чэн понимал, что так же, как у пего самого,
у командира засела мысль о загадочной тропе и о холме
с мельницей в конце ее, господствующем над местностью. От-
туда японцы просматривали и тропу, и все болото, и свои
фланги, упиравшиеся в поля гаоляна.
Окружить японцев Фу Би-чен не мог. Для такой операции
отряд его был чересчур малочисленным. Положиться на то,
что один из флангов возьмут на себя гоминдановцы, значило
рисковать всем делом. Если они изменят, японцы смогут бро-
сить все свои силы против Фу Би-чена.
Для неожиданного удара оставалась тропа. Но нечего бы-
ло и думать соваться на нее до тех пор, пока над местностью
господствует мельница. А без снарядов единственная батарея
Фу Би-чена была бессильна сбить мельницу.
У китайцев не было снарядов, а японцы не испытывали
в них никакого недостатка. Через строго определенные проме-
жутки времени они обстреливали расположение отряда Фу
Би-чена. Роща у деревни перестала служить маскировкой.
Деревья были частью просто повалены снарядами, а частью
так ощипаны осколками, что голые ветви торчали во все сто-
роны, никого и ничего не укрывая. Об этом можно было су-
дить по тому, что иногда японцы открывали огонь даже по
одиночной арбе, пробиравшейся из тыла к позиции отряда,
и даже по отдельному верховому.
Вскоре после прибытия перебежчика японцы начали обыч-
ный предобеденный обстрел.
Фу Би-чен и все сидевшие с ним спустились в блиндаж,
накрытый легким накатом. Там царили полумрак и тишина.
Особенная боевая тишина. Чем дольше тянулся обстрел, тем
органичней сливались эти звуки с тишиной и, наконец, начи-
нали восприниматься как нечто идущее от нее самой. Дребез-
жанье консервной банки, из которой Фу Би-чен пил чай, каза-
лось Джойсу громче, нежели грохот канонады.
214
Прислушавшись к нескольким разрывам, Джойс со сме-
хом крикнул:
— Они не могут к нам пристреляться, а палят уже не-
сколько дней!
— Они не хотят нас спугивать,— спокойно возразил
Фу Би-чен. — Поверьте: на случай надобности у них
пристреляно каждое дерево. Педантичностью они похожи
на немцев.
— Можно подумать, что Сект был советником у них, а не
у Чан Кай-ши,— сказал Чэн.
— Не поручусь за то, что у них и сейчас нет там инструк-
торов из Германии,— сказал Стил.
Фу Би-чен покачал головой.
— Японцы сами могли бы кое-чему научить немцев.
— И, насколько нам известно, немцы продолжают кое-что
делать у бумажных тигров,— заметил Чэн.
— Ну, это не могло бы им помешать работать и у япон-
цев,— заявил Джойс.
Выцедив из банки последние капли чая, Фу Би-чен с уко-
ризною проговорил:
— Вы не очень хорошего мнения о людях.
— Если американцы могут продавать оружие обеим сторо-
нам, то почему немцы не могут быть советниками у двух
сторон?
— Снаряды и люди — не одно и то же,— сказал Фу
Би-чен.
— Не вижу разницы, когда дело идет о янки,— сказал
летчик.
— Чэн прав,— поддержал его Джойс.— Для всей этой
сволочи бизнес остается бизнесом, даже когда он у порядоч-
ных людей называется разбоем. Вы думаете, их смутила бы
необходимость сражаться против кого угодно, лишь бы им хо-
рошо платили?! Нуждайся мы в инструкторах и имей мы день-
ги для их оплаты — они пошли бы и к нам.
— Немцы? — спросил Стил.
— И немцы и янки,— сказал Джойс.
— Разумеется, ты прав,— согласился Стил.— Но иногда
хочется думать, что, наш народ не зря провозгласил билль
о правах.
— К чорту абстракции, Айк! — сердито сказал Джойс.—
Раньше за тобою не водилось такого греха.
— Когда уезжаешь с родины,— медленно, с оттенком
грусти проговорил Стил,— все, что осталось там, начинает
казаться немного лучше...
— Веревка, приготовленная Миллсом, не кажется мне от-
сюда шелковым галстуком...
Стил поморщился: негр был прав.
215
Джойс принялся старательно скручивать папиросу. Но
бумага не слушалась его пальцев. Провозившись несколь-
ко времени, негр с досадой отшвырнул бумагу вместе
с табаком.
— Передайте мне чай, ребята,— сказал он и налил себе
в ту же банку, из которой только что пил Фу Би-чен, так как
другой посуды в блиндаже не было.
— Нужно все-таки покончить с этой мельницей, коман-
дир,— сказал он Фу Би-чену.
Тот ответил молчаливым кивком.
— Иначе они рано или поздно покончат с нами.
Командир снова кивнул головой.
— Если у них будет этот наблюдательный пункт,— заме-
тил Стил.
— Его у них не будет,— тихо, но очень уверенно прого-
ворил Фу Би-чен.
Все вопросительно на него уставились.
— У вас нет ни одного снаряда, чтобы дотянуться до
мельницы,— сказал Чэн.
— Но у меня есть руки,— и Фу Би-чен протянул над
столом узкие кисти рук с длинными, тонкими, как у женщи-
ны, пальцами.
Стил покачал головой.
— Оружие не из сильных.
— Самое сильное на свете, — спокойно возразил
Фу Би-чен.
Обстрел окончился. Все вернулись в штабную фанзу.
Чэн достал здоровой рукой часы и показал их Фу Би-чену:
— Мельника до сих пор нелг.
- Его допрашивают в трибунале.
Джойс усмехнулся.
— Небось, чувствует, что его голова болтается на ни-
точке...
Командир строго посмотрел на него.
— Почему? Если он хороший человек...
— А если нет?
— Все равно его сначала приведут ко мне.— И Фу Би-
чен вытянул руку, чтобы посмотреть на часы.— Минут через
цесять он будет здесь.
Хотя это было сказано без всякого нажйма, все поняли,
что так оно и будет: железные порядки, введенные команди-
ром отряда, знали не только те, кто прошел с ним все два-,
лиать тысяч ли похода.
Циновка над входом шевельнулась.
216
— Я доставил арестованного, командир,— проговорил
солдат, просовывая голову в фанзу.
Движением руки командир отпустил конвойного и внима-
тельно всмотрелся в перебежчика. Это был высокий шаньсиец
с рябым длинным лицом. Повидимому, ему было жарко —
ватная куртка была распахнута на груди. Куртка эта была
необыкновенно стара и совершенно изорвана. Из многочис-
ленных прорех клочьями торчала грязная вата. Мельник был
пак зловеще худ, что его лопатки выдавались даже под ват-
ником.
Мельник настороженно, исподлобья оглядел сидящих. Гла-
за его были полуприкрыты воспаленными красными веками.
Все лицо казалось неопрятным и колючим, как старая щетка.
Почти черная от загара шея была похожа на свилеватое
полено, побывавшее в огне. Кадык выдавался острым
сучком.
Говорил мельник то неохотно, робко, то вдруг начинал то-
ропиться, точно боясь, что ему не дадут досказать. При этом
кадык его под распахнутым воротом ватника ходил быстро-
быстро.
— Зачем вы пришли к нам? — спросил Фу Би-чен.
Не поднимая глаз, мельник негромко ответил:
— Если вы не верите мне, прикажите убить меня.
— Зачем же мне убивать вас?
— Все генералы убивают нас.
— Вы же знаете — тут ваши друзья.
Напрасно подождав ответа, Фу Би-чен спросил:
— Ведь вы пришли к нам как друг, не правда ли?
Мельник молча обернулся спиною к сидящим. Все увиде-
ли, что руки его связаны у локтей.
Фу Би-чен перегнулся через стол и разрезал веревку.
В фанзе долго царило молчание. Наконец Фу Би-чен под-
нял взгляд на мельника.
— Ну?
— Что же мне сказать человеку, который и так знает все?
— Вы не у японцев. Говорите, что есть на сердце.
— Не выжжено ли из сердца бедняка все, чем живет
человек?
— Разве нет у вас дома, где согревается самое холодное
сердце?
— Дом мой — там! — мельник махнул рукой в про-
странство.
— Но в доме есть жена, разделяющая труд и горе бед-
ного человека,— ласково проговорил Фу Би-чен.
— Да... в доме бедняка есть жена.
— Ив доме есть дитя — надежда опустошенной души,—
уверенно сказал Фу Би-чен.
Рябое лицо мельника впервые осветилось слабой улыбкой.
— Скоро два пода как жена родила мне девочку — неж-
ный цветок большой радости...— Мельник посмотрел на
пальцы своих босых ног и проговорил почти про себя: — Она
лепечет «мяу-мяу».
— Мяу-мяу?
— Мельница давно стоит. То, что собирают бедняки, они
могут истолочь и в маленькой ступе...
— Ну, ну...
— Мы с женою работаем в поле. Дитя остается в доме
с котенком. От зверя наш цветок и научился своему первому
слову: мяу-мяу...
Голова мельника упала на грудь, и улыбка сбежала с его
лица. Оно снова стало темным и сухим, как кусок обгорев-
шего дерева.
Фу Би-чен подвинул мельнику табак. Шаньсиец не шевель-
нулся. Фу Би-чен вынул свою трубку и протянул ему.
Мельник опустился на корточки перед ящиком, служив-
шим Фу Би-чену столом, и стал набивать трубку.
— Мяу-мяу! — повторил Фу Би-чен и улыбнулся.—
Сердце ваше полно, как весенняя река. Разве вы при-
шли сюда не для того, чтобы защищать эту полноводную
радость?
— Так говорят все генералы, господин,— со вздохом от-
ветил мельник.
— Я не господин, а друг ваш и товарищ.
Ничего не ответив, мельник затянулся трубкой.
Фу Би-чен дал ему сделать несколько затяжек, потом
спросил:
— Вам знакомы эти места?
— Вы сами знаете больше, чем спрашиваете.
— Вы исходили тут каждую тропку?
— Исходил, господин.
— Называйте меня «товарищ».
— Хорошо, госп...
Фу Би-чен подошел к выходу и откинул цыновку.
— Идемте!
Оставшимся в фанзе было видно, как командир подвел
тельника к стоявшей под пригорком стереотрубе.
Фу Би-чен взял мельника за плечо и пригнул к окуляру.
— Видите дом?
— Да... товарищ.
— В нем и остался ваш маленький цветок радости.
Мельник подался вперед всем тощим длинным телом так,
что едва не свалил трубу. Долго смотрел, потом в нереши-
тельности сказал:
— Если вы говорите, значит так.	Ж-
218
— А разве это не ваша фанза?
- Не знаю...
-- Это не дом возле мельницы?—терпеливо спросил
Фу Би-чен.
Мельник бросил еще взгляд в стереотрубу.
— Не знаю...
— Не узнаете своего дома? На вашей мельнице — япон-
ский наблюдатель.
— Может быть...
— Вы не знаете?
— Не знаю...
Чэну, внимательно следившему за разговором, было ясно:
перебежчик лжет. Летчик уже пришел к выводу, что это во-
все не перебежчик, а японский лазутчик. Он подослан, чтобы
узнать намерения Фу Би-чена. Величайшей ошибкой со сто-
роны командира было бы заговорить о тропе. Но именно тут
Фу Би-чен и сказал:
— Здесь есть тропа по которой можно подойти к мель-
нице.
«Теперь, если он убежит, японцы будут знать, что мы
намерены воспользоваться тропой»,— подумал Чэн и почти
с ненавистью посмотрел на мельника. Если бы не дисципли-
на, он выхватил бы пистолет и уложил бы долговязого парня
на месте. Но Чэн сидел неподвижно и молчал. А Фу Би-чен,
словно смеясь над его сомнениями, говорил:
— Этой тропой можно подойти к мельнице так, что япон-
цы не заметят?
Мельник несколько мгновений смотрел в сторону.
— Не знаю...
Фу Би-чен пожал плечами.
— Жаль... Знай вы тропу, мы выбили бы отсюда япон-
цев...— И после некоторого раздумья прибавил: — Так при-
казал Чжу Дэ.
Мельник подался всем корпусом к Фу Би-чену.
— Чжу Дэ?!
— Чжу Дэ.
Казалось, мельник не верил своим ушам.
— «Один из четырех»?
— А разве есть еще один такой спутник у Мао
Цзе-дуна?
Мельник вскочил.
— Мао Цзе-дун? Если бы я мог верить своим ушам!..
Фу Би-чен отвернулся с напускным равнодушием. Мель-
ник просительно сложил руки.
— отличить тех, кому можно верить, от тех, кого на-
до бояться?
219
Все с тем же равнодушием Фу Би-чен пожал плечами,
а мельник умоляюще воскликнул:
— Я хочу верить, но... нас научили бояться...
— И «Чжу Мао»? — Фу Би-чен укоризненно покачал го-
ловой.— И этих львов храбрости и правды?
— Только не их!
— Вы хотите, чтобы ваш цветок никогда больше не уви-
дел лица японского солдата?
— О-о!
— Вы хотите, чтобы ни один разбойник никогда не подо-
шел к вашим дверям?
— Товарищ!
— Тогда верьте мне: я человек «Чжу Мао».
Мельник покачал головой и словно про себя пробормотал:
— Лица японцев похожи на морды бешеных собак.
— Вы их боитесь?
— Стоит ли бояться смерти?
— Смерть? Каждый убитый японец — победа над
смертью.
— Я хотел бы быть солдатом Чжу Дэ, чтобы прогнать
смерть с полей, где растет цветок моей жизни.— Мель-
ник скрестил руки на груди и нараспев произнес: — Ростом
Чжу Дэ выше деревьев. Он всех умнее, сильней и смелей. Он
прост и добр. Он видит все на сто ли вокруг. Он угадывает
мысли врагов. Он может наслать на них дым и ветер...
— Откуда вы знаете?
— Когда он бодрствует, народ ждет его приказов. Когда
он говорит, его слушает весь Китай. Когда он спит, народ
охраняет его сон...— Он помолчал и закончил, как песню: —
Его армия в ста сражениях побеждает сто раз... Я хочу быть
солдатом Чжу Дэ!
— Путь к нему прям, — проговорил Фу Би-чен.— Он ве-
дет по тропе, на ту сторону болота.
— Если бы я мог верить...
— Тропа нужна вам так же, как мне. Подумайте...—
С этими словами Фу Би-чен вошел в фанзу и опустил за
собою цыновку. Мельник остался один в сгустившейся тьме
ночи. Из фанзы его не было видно. Чэн подошел к цыновке
и отогнул ее край, но Фу Би-чен остановил его повелитель-
ным жестом.
— Мне он совсем не нравится,— тихо сказал Чэн.
Фу Би-чен неопределенно пожал плечами.
В фанзе царило молчание.
Первым опять заговорил летчик.
— Он знает тропу... я уверен.
— Я тоже,— сказал командир.
990
— Так отправьте же его в трибунал!
Стил произнес по-английски:
— Этот тип и мне не нравится.
— Едва ли он, переходя к нам, рассчитывал на то, что
придется всем по сердцу,— сказал Фу Би-чен.
— В трибунале разобрались бы, не подослан ли он япон-
цами. Если так, унция свинца — и все,— сказал Стил.
— А тропа? — спросил Фу Би-чен.
— Быть может, можно найти другого человека? — пред-
ложил Джойс.
— Как хорошо, что вы все только авиаторы,— ирониче-
ски сказал Фу Би-чен.
— Бросьте философию, Фу,— раздраженно проговорил
•Стил.— Нам нужна тропа. Пусть этот парень поворачивается
и идет вперед. Я готов итти за ним с пистолетом. Посмот-
рим, поведет он нас или нет.
Мельник стоял по другую сторону цыновки. Опершись од-
ной рукой о притолоку, он прислушивался к голосам, раздавав-
шимся в фанзе. По его лицу никто не мог бы сказать, понимает
ли он то, что говорится там по-английски. Когда умолк голос
Стила, мельник приподнял цыновку. Вытянувшись, по солдат-
ски прижал руки к бедрам и обратился к Фу Би-чену.
— Я хочу вам много сказать.
— Говорите.
Шаньсиец посмотрел на Стила.
— Не при этом человеке.
— Он не понимает по-китайски.
— Вы не можете этого знать.
Это были первые слова, произнесенные мельником тоном
полной уверенности.
Когда командир перевел его слова американцу, тот мол-
ча поднялся и вышел из фанзы.
Мельник посмотрел в глаза Фу Би-чену.
— Я скажу, зачем меня прислали.
— Кто прислал? — удивленно спросил командир.
— Японцы.
При этих словах из темного угла вынырнул Чэн.
— Я говорил вам!
Движением руки Фу Би-чен заставил его замолчать. Лет-
чик нехотя опустился на кан.
— Зачем же они вас прислали? — спросил Фу Би-чен
таким тоном, как будто все это было самым обыкновенным
делом.
— Чтобы я показал вам дорогу к мельнице, но не той
тропой, о которой вы спрашиваете, — о ней японцы ничего
не знают,— а по краю болота.
221
— Зачем же вы повели бы нас по краю болота?
— Чтобы вы попали в ловушку... чтобы японцы могли*
уничтожить ваш отряд.
— Покажите, где проходит вторая дорога.
Фу Би-чен поспешно вышел из фанзы, сопровождаемый:
мельником. Следом за ними, вынув пистолет, вышел Чэн.
Рядом тяжело шагал Джойс.
Через несколько минут они вернулись в фанзу.
— Теперь я буду вашим солдатом. У меня есть все, что-
нужно солдату: ненависть в груди, отвага в сердце и пре-
данность в мыслях,— высокопарно проговорил мельник.
— Солдату необходимо еще ружье,— ответил Фу Би-чен.
— Вы дадите мне ружье.— Теперь тон мельника стал
уверенным, как у человека, знающего себе цену.
— Хорошо, возьми,— проговорил Фу Би-чен, как будто-
тут же протягивая мельнику ружье.
Тот удивленно огляделся.
— Где?
— Там,— и Фу Би-чен махнул рукой по направлению
к двери,— на мельнице.
— На мельнице нет оружия,— обиженно произнес шань-
сиец.
— Оно есть там у японцев.
Мельник рассмеялся.
— Я понял!
Фу Би-чен спросил:
— Когда вы должны были провести нас по боковой до-
роге в ловушку японцев?
— Завтра, к часу, когда зайдет луна.
Фу Би-чен ненадолго задумался.
— Идите отдыхайте. Я распоряжусь: вам дадут рису.
— Я возьму его с собой... Цветок голоден.
— Для цветка дадут отдельно. Поешьте и ложитесь.
Едва мельник успел выйти, как Чэн поспешно сказал:
— Позвольте мне лечь рядом с ним.
Фу Би-чен отрицательно покачал головой.
— Если бы вы не были ранены, для вас нашлось бы со-
всем другое дело.
— Пусть мысль о моей ране не мешает вам отдать боевой
приказ,— возразил Чэн.— Я так же здоров, как был вчера.
Фу подождал, пока в фанзу вернулся Стил, и обвел троих
авиаторов взглядом своих добрых, покрасневших от лихорад-
ки глаз.
— В моем отряде вы единственные люди, знающие, что
такое машина... Никто из вас никогда не имел дела с бро-
невым автомобилем?
222
Джойс и Стил одновременно вскочили с кана.
— Остальное, понятно, командир,— проговорил Стил и>
кивнув Джойсу, направился к выходу.
— Вы думаете, что его можно починить? — крикнул ему
вслед Фу Би-чен.
Стил только махнул рукой и вместе с Джойсом выбежал
прочь.
Через полчаса Джойс вернулся в фанзу.
— Эта старая японская телега почти исправна, — возбуж-
денно доложил он. — Кое-какие пустяки мы починим в тече-
ние одного-двух часов.
— Как хорошо, что мы не бросили этот трофей, — радо-
стно произнес Фу Би-чен. — А сколько усилий стоило прита-
щить его сюда... Когда он может быть готов?
Джойс глянул на часы.
— К полуночи, командир.
— Значит, через час после полуночи мы выступаем.
5
Когда Чэн вернулся в фанзу, там опять сидел мельник.
Несмотря на то, что Фу Би-чен, невидимому, проникся пол-
ным доверием к этому человеку, Чэну не хотелось говорить
при нем о предстоящей операции.
— Говорите, Чэн, не бойтесь: это верный человек, — ска-
зал Фу Би-чен.
Чэну хотелось спросить: «Откуда вы это знаете?!» Он су-
хо доложил о близкой готовности машины и спросил:
— Тропа достаточно широка для броневика?
— И достаточно тверда.
— Но мне говорили, что там есть и ложные тропы, веду-
щие в трясину.
— Я все знаю, Чэн, — строго сказал командир. В тоне его
летчику послышалось: «Довольно сомнений! Пора принимать-
ся за дело, чем бы оно нам ни грозило».
Фу Би-чен спросил шаньсийца:
— Сколько японцев на мельнице?
— Много.
С таким видом, что можно было подумать, будто этот
и вег его удовлетворил, командир снова спросил:
- А офицеров?
Мельник закинул голову. Его острый кадык выдался впе*
| *д огромной шишкой.
О, много!
Много офицеров? — переспросил Фу Би-чен.
Почти одни офицеры. Солдаты только так, для охраны.
22&
Утратив обычное спокойствие, Фу Би-чен даже припод-
нялся на кане: если это верно, значит, на мельнице располо-
жен не только наблюдательный пункт японцев, а и их штаб.
Он переглянулся с летчиком. Тот едва заметным кивком по-
казал, что понял мысль командира.
— Там только японцы?
— Китайцев я не видел, — сказал мельник.
— А... других иностранцев?
Мельник пренебрежительно махнул рукой.
— Какой-то маленький старикашка.
— Кто такой?
— Откуда мне знать?
— И больше никого?
— Никого.
— Идите. Я позову вас.
— Когда?
Фу Би-чен строго взглянул на него.
— Солдат не спрашивает.
— Значит, я уже солдат?!
— Идите.
Глядя вслед удаляющемуся шаньсийцу, Фу Би-чен задум-
чиво проговорил:
— Если бы вы знали, Чэн, как мне нехватает самолета.
Одного-единственного самолета... Ни один японец не ушел
бы из-под удара.
Чэн охотно верил, что самолет был бы очень уместен в та-
кого рода операции: они могли бы связаться с главными си-
лами и сообща нанести удар противнику. Но зачем было ду-
мать о самолете, когда его не было, и летчик спросил:
— Вы не намерены привлечь к участию в операции силы
Янь Ши-фана?
— Мы будем действовать одни.
— Чего вы ждете от моего броневика?
— Обойдется без вас. Вы больны и вы не можете итти в
бой.
— Я пойду, хотя бы мне пришлось бежать рядом с авто-
мобилем, — твердо проговорил Чэн. — Ваши указания ко-
мандир?..
Фу Би-чен стал быстро набрасывать карандашом контур
болота и расположение троп, как ему объяснил мельник.
— Вот направление вашего движения в голове, колонны.
Дойдя до края тропы, вот здесь, ждете моей ракеты.
— Вы не идете с нами? — удивленно вырвалось у Чэна.
— Я иду по обходной тропе, где японцы готовят засаду.
Задача: зажечь мельницу и, если удастся, захватить тех. кто
там сидит. Я должен отвлечь противника на себя, что-
224
бы дать вам возможность уничтожить наблюдательный
пункт...
Пока Чэн был у командира, Стил и Джойс при свете кост-
ра работали над приведением в порядок машины. Она была
в хорошем состоянии, и было странно, что японцы бросили ее
в грязи, не подорвав. Это можно было объяснить только
поспешностью их отступления.
Стил, обтирая масло с рук, посмотрел на небо. За низко
бежавшими облаками не светилось ни единой звездочки.
— Погодка подходящая, — сказал Джойс.
— Чтобы влипнуть в ловушку.
Подошедший Чэн поддержал Стила: >
— У нас проводник вполне подходящий для прогулки
в ад.
— Пустяки, — сказал Джойс, — мы возьмем джапов
за глотку.
— Наша задача только поджечь мельницу и захватить
тех, кто там сидит.
— Значит, мы подожжем мельницу и захватим тех, кто
там сидит, — ответил негр. — Я еще никогда не чувствовал
себя так в своей тарелке, хотя занимаюсь вовсе не своим
делом.
В темноте послышались шаги. Чэн различил высокого
солдата. У него были широкие плечи и длинное лицо. Он взял
под козырек и представился Чэну как командир группы,
которая пойдет с броневиком. Из-за его спины показалась суту-
лая фигура мельника.
Через полчаса броневик медленно обогнул холм и дви-
нулся к болоту. На его капоте сидел мельник и движениями
руки указывал Стилу путь. Джойс поместился у пушки. Чэн
стоял в командирском люке. За погромыхивающим на уха-
бах броневиком почти бером следовал отряд солдат.
Дымка тумана в низине казалась черной. Приближаясь
к ней, Стил невольно придержал машину. Мельник соскочил
с капота и побежал вперед. Стил думал только о том, чтобы
нс потерять в тумане его едва заметный силуэт и не свер-
нуть с тропы в топь.
Броневик потряхивало на кочках. Чэн придерживал ра-
неную руку, чтобы умерить боль от толчков.
— Эй, Хамми, — послышался голос Стила, — ты там дер-
жишься за свой пугач?
— Ты только не утопи нас, а уж моя стрелялка свое дело
сделает.
Чэн приказал замолчать. Он боялся, что, отвлеченный раз-
говором, он может не уследить за бежавшим перед машиной
мельником. Теперь летчик перестал поддерживать больную
руку, так как правая была -занята пистолетом, который Чэн
1Г» Зяговорщики.
225
собирался, не раздумывая, разрядить в спину мельника, как
только поймет, что тот завел их в трясину.
Джойс напрасно пытался разглядеть в смотровую щель
фигуру мельника — ее не было видно. «Интересно, видит ли
его Чэн?» — подумал он.
6
Шверер был зол на всех и вся. Он злился на Геринга,
которому взбрело на ум заниматься бактериологией. Это, ра-
зумеется, чрезвычайно интересное и полезное дело, но Шверер
боялся, что оно так же останется втуне, как боевые газы.
Ведь их так и не удалось полностью использовать в прошлой
войне. Шверер добивался тогда разрешения у императорской
ставки пустить в ход все запасы, какие у него были. Но, боясь
репрессий, Вильгельм ограничился полумерой: газами отра-
вили несколько десятков тысяч русских и этим ограничились.
Влияния на ход восточной кампании газы не оказали.
А сколько надежд Шверер возлагал тогда на это новое ору-
жие, против которого у русских не было принято почти ни-
каких действительных мер!
Шверер злился на Гаусса, в который уже раз подклады-
вавшего ему свинью. То одно поручение, то другое. Да-
же недавняя командировка в Чехословакию оказалась мало
похожей на почетную миссию завоевателя Праги. Задним
числом до Шверера доходили отвратительные слухи, будто
бы его предназначали в жертву провокации. Ее удалось
предотвратить только благодаря вмешательству совершенно
случайного человека, чуть ли не его бывшего шофера. Как
его звали?.. Да, как его, в самом деле, звали? Не Курц ли?
Но воспоминание о Лемке было тут же заслонено раздра-
жением против Гаусса — виновника второй поездки Шверера
в Китай.
Неприязнь Шверера распространилась и на генерала На-
камуру, втянувшего его в детальное изучение вопроса о бак-
териологическом оружии японцев. Швереру показалось недо-
статочным то, что он видел на опытном полигоне, где с само-
летов метали недавно изобретенные доктором Исии фарфоро-
вые бомбы в привязанных к железным столбам людей. Бомбы
были наполнены зараженными чумою блохами. Эксперимента-
торов интересовало, как велико поле, покрываемое паразита-
ми при падении бомбы. Для этого в разные дни людей при-
вязывали к столбам на различном расстоянии друг от друга.
Это были главным образом пленные китайцы. После каждой
такой бомбардировки поверхность полигона заливалась горю-
226
чей смесью и сжигалось все, что на ней было, .во избежание
распространения страшной заразы. Шверер видел, как после
установления числа паразитов, пришедшихся на долю привя-
занного к столбу китайца, его тоже обливали керосином и он
сгорал вместе с опытным инвентарем. Для следующего опыта
оставались только врытые в землю обрезки рельсов.
Швереру не верилось, что легочная чума так эффективна,
как уверяли японцы. Специально для него был проведен экс-
перимент, когда подопытного человека не сожгли, а со все-
ми предосторожностями сохранили для дальнейших на-
блюдений. Наряженный в непроницаемый резиновый костюм
и маску, Шверер имел возможность воочию убедиться в том.
как скоро зараженный умер. Швереру бросилось в глаза,
что, умирая, больной находился в полном сознании и по-
нимал, что с ним происходит. Это его несколько беспо-
коило.
— А не боитесь ли вы,— спросил он Накамуру,— что зара-
женные солдаты противника, сознавая свою обреченность
и исполненные ненависти к виновникам своей гибели, будут
способны произвести ошеломляющие атаки? Это имело бы
вдвойне страшные последствия для вас, генерал.
Накамура улыбнулся и проговорил, сопровождая каждую
фразу вежливым шипением:
— Мы все учитываем. Бомбы должны бросаться только
в глубоком тылу противника, куда мы не можем рассчиты-
вать попасть.
— Значит объектом нападения при помощи чумных блох
всегда будут служить мирные жители, а не войска? — с разо-
чарованием спросил Шверер.
— Не всегда... Я имел удовольствие докладывать вам об
авиационных бомбах. Но как раз сейчас мы намерены про-
извести испытание некоторого подобия ручных гранат. Они
будут пригодны на участках, поспешно оставляемых нашими
войсками и переходящих в руки врага.
— Условием применения такого снаряда должна быть
уверенность, что ваши войска быстро оторвутся от войск про-
тивника и что данные войска противника нигде больше не
войдут в соприкосновение с вашими, — глубокомысленно про-
юворил Шверер. — Боюсь, что в Европе это оружие непри-
менимо. Наши пространства ничтожны по сравнению с теат-
ром, на котором оперируете вы. У нас инфекция непре-
менно оказалась бы занесенной на нашу собственную тер-
риторию.
— Это очень печально, экселенц, — тоном самого искрен-
него огорчения сказал японец. — Но арсенал бактериоло-
гических средств отнюдь не ограничивается чумой. Можно

227
подумать о других средствах, столь же действительных, но
не столь молниеносных и не в такой мере опасных для соб-
ственных войск. А кроме того, осмелюсь напомнить вашему
превосходительству: вы едва ли ограничились бы воздей-
ствием только на войска русских. Разве вас не интересуют
такие „ глубокие тылы, как Заволжье, Урал, Сибирь,— все
те районы, которые будут служить Красной Армии резер-
вов людского материала и источниками ее материального
снабжения?
— А можно ли приготовить такое количество блох, чтобы
усеять ими Сибирь? — с оживлением спросил Шверер.
Накамура издал только протяжное:
— О-о-о!
По его мнению, это должно было означать, что возмож-
ности производства вполне достаточны для самых широких
замыслов.
Через несколько дней военный летчик ротмистр фон
Кольбе повел в воздух самолет, в котором сидел сам Шве-
рер. Японец-бомбардир управлял сбрасыванием бомб, начи-
ненных бактериями тифа и холеры. Шверер, впервые нахо-
дившийся на борту военного самолета, с интересом наблюдал
разрывы и поражался декоративной красоте черных клубков,
возникавших на месте падения снарядов, хотя в действи-
тельности эти разрывы не имели ничего общего с разры-
вами боевых авиабомб — они содержали заряд, достаточ-
ный лишь для разрушения оболочки и разбрасывания состава
с бактериями. Шверер вылез из самолета приятно возбуж-
денный.
С того дня прошло довольно много времени, и настроение
у Шверера успело сильно испортиться. Он был зол на весь
мир, включая самого себя. Он раскаивался в том, что дал
увезти себя на фронт. Участок считался безнадежным — со
дня на день японские войска должны были его покинуть,
чтобы успеть выйти из окружения, методически замыкаемого
китайцами. Перед уходом предполагалось заразить чумой
какую-нибудь наступающую часть противника, которая, по
данным разведки, была лишена механизированных средств
передвижения и не могла бы помешать японцам оторваться
от преследования.
Все здесь было совсем не похоже на его представления
о войне. Все двигалось и казалось более чем нена-
дежным. Правда, с фронта японскую часть прикрывало об-
ширное болото, но Шверер чересчур много наслышался о
котлах, которые китайская 8-я армия повсеместно устраива-
ла японцам. Он очень ясно представлял себе, как подвижные
китайские части, отлично знакомые с местностью, охватывают
японцев и, прижав их к непроходимому болоту, пого-
228
ловно уничтожают. Вместе с японцами попадает в этот ко-
тел и он.
Ко всему, местопребывание группы Исии на какой-то по-
лузаброшенной мельнице оказалось лишенным самых элемен-
тарных удобств. Все вокруг провоняло крысами. При каждом
неосторожном движении с полов и стен поднимались тучи
серой, затхлой муки. Начищенные, как зеркало, сапоги
Шверера стали похожи на полотняные. Мука забиралась в
нос, и Шверер уже несколько раз чихнул. Нет, положитель-
но такая война не нравилась Швереру, и он с нетерпением
ждал, когда японцы начнут действовать. Сообщение о том,
что операция отложена до следующей ночи, привело Шверера
в уныние. Провести в таких условиях ночь и весь завтрашний
день? За одно это можно было бы возненавидеть Гаусса!
Во сне Шверер видел долговязую фигуру своего врага в
штатском, с зонтиком и в калошах...
7
Потерять из поля зрения силуэт мельника — это была
катастрофа. Чэн ясно представлял себе, как мельник сломя
голову бежит к японскому штабу, как предупреждает о при-
ближении отряда по тропе, о движении Фу Би-чена в обход
японского фланга. Он уже ясно видел всю картину провала
операции. И в этом не был виноват никто, кроме него, Чэна.
Не стоять тут, изображая из себя командира, а итти рядом
с мельником, не спускать с него мушки пистолета — вот что
он должен был делать!
Он с досадой сказал Стилу:
— Стой! Я потерял проводника.
Чэн соскочил на землю. Вылез и Джойс. Едва он сделал
два шага, как сразу попал в топь.
Чэн услышал смех Джойс’а.
— Чему вы? — с раздражением спросил Чэн.
— Действительно, прекрасный проводник...
Чэн стиснул зубы.
Подошли солдаты во главе с высоким командиром. Пови-
димому, они сразу - поняли, что произошло, но никто не издал
ни звука. Молчал командир, молчали Чэн и Джойс. И вдруг
в тишине безветреной ночи все ясно услышали шелест раз-
двигаемой жесткой травы. Звук быстро приближался. Чэн вы-
хватил пистолет, но в тот же миг высокие стебли перед его
лицом покачнулись и на него надвинулась темная фигура че-
ловека. Это был мельник.
Чэн навел пистолет на перебежчика, но мельник смело от-
странил оружие.
229
— Японцы близко, — сказал он. — Хорошо, что вы оста-
новились, ваша машина слишком шумит.
— Он хочет заставить нас бросить броневик и попасться
японцам с голыми руками, — по-английски сказал Стил, вы-
сунувшись из дверцы.
Мельник, настороженно прислушивавшийся к звукам
незнакомых слов, одно мгновение помолчал, потом решитель-
но заявил:
— Ее нужно толкать руками... Иначе японцы услышат.
— Это пахнет правдой, — сказал Джойс. — Если мы хо-
тим подойти к ним неожиданно, придется протолкнуть броне-
вик на руках. — И, обращаясь к мельнику, спросил: — Дале-
ко до них?
Чэн перевел ответ:
— С половину ли.
Стил осторожно притворил дверцу и взялся за руль.
Джойс и Чэн вместе с остальными принялись толкать
броневик.
В тишине слышалось тяжелое дыхание людей, да изредка
раздавалось чавканье чьей-нибудь ноги, попавшей в трясину.
Тумана больше -не было, но впереди, там, где возвышалась
полоса берега, казалось еще темней, чем на болоте. Про-
двинувшись шагов на сто, люди в изнеможении остановились.
Только высокий командир готов был еще напирать и напи-
рать. У Чэна до слез болела рана, но он первым взялся снова
за потеплевшую от многих рук сталь брони. Машина двину-
лась дальше. Теперь мельник шел медленно, шаг за шагом на-
щупывая тропу.
Когда Чэн оглянулся, ему показалось, что полоска гори-
зонта стала чуть-чуть светлей, чем окружающая их тьма: не-
ужели рассвет?.. Он пригляделся к циферблату: до назначен-
ного удара осталось не больше четверти часа. Шопотом при-
казал подналечь. Машина покатилась быстрей, люди почти
бежали. Некоторые выбились из сил и отстали. Можно было
подумать, что броневик двигают только высокий командир и
Джойс — такими большими казались они.
Наконец мельник остановился.
— Вот видишь?
Чэн посмотрел в направлении его вытянутой руки и раз-
личил контуры мельницы. До нее осталось не больше полу-
тораста-двухсот шагов. Можно было только удивляться
тому, что японцев не потревожило приближение отряда.
Повидимому, они чувствовали себя со стороны болота в пол-
ной безопасности. «Или притаились», — мелькнула мысль
у Чэна, и в этот миг он увидел, что мельник пригнулся и по-
бежал к берегу. Прежде чем Чэн успел выхватить пистолет,
фигура проводника растворилась на фоне холма.
230
Далеко направо к небу взвилась красная ракета Фу
Би-чена.
Сон Шверера был недолог. Несмотря на шелковое белье,
на все антипаразитные средства, которые были пущены
в ход, чтобы предохранить его от насекомых, он все же про-
снулся от ощущения, что кто-то щекочет его одновременно
в разных местах тела. Чесались спина и грудь, руки, ноги,
живот. Проснувшись, он тотчас вскочил и с трудом отогнал
мысль, что усыпан чумными блохами, вырвавшимися из
какой-нибудь японской гранаты. Наскоро одевшись и бормоча
себе под нос все бранные слова, какие знал, он вышел из
каморки. Резкий свет ручного фонаря еще ярче, чем прежде,
обнаружил все убожество обстановки, в которой Шверер вы-
нужден был проводить время вдали от дома, от привычных
удобств, от родных.
При мысли о родных он вспомнил об Отто и даже при-
остановился от удивления: куда он мог деваться? Ведь по-
стель его была пуста. Неужели и тут он нашел объект для
шалости? Неужели сорванца не угомонили ночи, проведенные
в кабаках Харбина?
В нижнем этаже мельницы Шверер увидел свет. Накамура
стоял спиною к двери и, заглядывая через плечо сидящего за
столом Исии, читал иероглифы, которые быстро выводила ру-
ка врача. По мере чтения выражение лица японского генерала
делалось все более довольным.
В донесении, которое писал полковник Исии Сиро, говори-
лось, что план предстоящей операции был составлен под об-
щим наблюдением и руководством его превосходительства
начальника императорской военной миссии в Харбине гене-
рал-майора Накамуры. Накамура с удовлетворением подумал,
что в штабе Квантунской армии завтра же узнают об обе-
щании гоминдановского генерала Янь Ши-фана, стоящего
за южным концом болота, не мешать операции, задуман-
ной Накамурой. Далее в донесении сообщалось,^ что через
сутки после того, как тут произойдет небольшое, разыгран-
ное лишь для вида сражение с Янь Ши-фаном, войска крас-
ных будут заражейы чумой. Болезнь эта станет распро-
страняться с такой молниеносной быстротой, что в неде-
лю от всей армии Янь Ши-фана не останется ни одного
солдата.
Накамура удовлетворенно втянул сквозь зубы воздух.
— Командующему армией будет приятно читать такое
прекрасное донесение, — сказал он.
Изобразив последний иероглиф и поставив под ним свою
именную печать, Исии вежливо предложил:
231
— Быть может, и вам, тёсё какко, угодно поставить изо-
бражение вашего высокого имени рядом с моею скромной
печатью.
Накамура уклонился от такой чести: еще никто не знает,
как будет осуществлен прекрасный план. Нет смысла ставить
свою печать раньше времени. Пока за все отвечает Исии,
так пусть и отвечает. Вот если все пройдет хорошо — другое
дело.
За спинами японцев неожиданно послышалось громкое
чиханье Шверера. Оба испуганно обернулись. Увидев немца,
Накамура расплылся в угодливой улыбке.
— Уверены ли вы в том, что человек, посланный к китай-
цам, чтобы заманить их, не выдаст ваших намерений, эксе-
ленц? — спросил Шверер.
Шверер сам не знал, как пришла ему эта мысль, * но
стоило ее высказать, как она показалась вполне основа-
тельной.
— Мы оставили у себя в руках залог его верности, — от-
ветил Накамура.
— Пфа! Верность китайца! — Шверер пренебрежительно
фыркнул.
— Жена и дочь...
— А...
Это было единственным звуком, который успел издать
Шверер. Гром пушечного выстрела заполнил помещение. По-
сыпались стекла и глина разбитой снарядом стены. Тотчас
же послышалась трескотня винтовочных выстрелов и второй
удар пушки.
Все трое, сталкиваясь друг с другом, бросились к вы-
ходу.
Выскочив на двор, Шверер услышал гулкое таканье тя-
желого японского пулемета... второго... третьего. В темноте
сверкали короткие блески выстрелов: один Шверер видел
сзади, другие били как бы ему в лицо. Третий раз ударила
пушка. Следом за разрывом снаряда яркое пламя полыхнуло
в деревянной надстройке мельницы.
Шверер'побежал прочь, выкрикивая:
— Отто!.. Отто!..
Перебежав двор, Шверер увидел фанзу. Первым движени-
ем было скрыться за ее стенами, но он тут же сообразил, что
глинобитные стены строения не защита. Он огляделся,
ища какого-нибудь укрытия, и тут увидел Отто, выбежавше-
го из этой фанзы. /
— Скорей, скорей отсюда! — крикнул ему Шверер. —
Первое же попадание в склад бактериологических гра-
нат...
Отто стоял, прислонившись к стене фанзы.
232
— Скорее же, скорее! — бормотал Шверер, пытаясь отта-
щить сына от стены.
Отто посмотрел отцу в лицо, будто только сейчас
узнал его.
— Да, да, скорее отсюда... сейчас...
Отто, не оборачиваясь, побежал к сараям, за которыми
стояли автомобили. Шверер бросился было за ним, но в этот
миг за его спиною сверкнуло пламя — такое яркое, что стала
видна каждая соломинка на крыше фанзы. Страшный грохот
потряс воздух, и Швереру показалось, что на него обрушился
весь мир...
Бактериологические гранаты!
Это была единственная мысль, которая успела прийти
Швереру, когда он, отброшенный взрывом, покатился по
склону холма...
Шверер пришел в себя в автомобиле, мчавшемся по сте-
пи. Первое, что увидел Шверер, были несущиеся по сторонам
в ослепительном свете фар высокие стебли гаоляна. Они
мелькали так быстро, что у Шверера закружилась голова. Он
снова закрыл глаза. И вдруг вспомнил: чумные гранаты!
И тотчас же почувствовал, что под бельем у него что-то
копошится, ползает... Блохи!.. Он застонал от ужаса и при-
нялся срывать с себя одежду, белье. Отто пытался удержать
его, хватал за руки, но генерал, скрежеща зубами, с пеною у
рта рвал и рвал на себе все, пока не почувствовал, что холод-
ный ветер, бьющий навстречу мчавшейся машине, ударяет его
по голому телу... Тогда он сразу обмяк и, заплакав гнусавым
старческим плачем, упал на сиденье...
Было уже совсем светло, когда Фу Би-чен, Стил и Джойс
сошлись у фанзы за тем местом, где раньше была мель-
ница. Последним подошел Чэн. Тыча дулом пистолета
в спину цдетущегося перед ним японца, летчик заставил его
приблизиться к командиру. На японце были погоны врача.
Он что-то бормотал и заискивающе улыбался. Фу Би-чен,
научившийся за время войны японским словам, необходимым
в походе, не мог понять, что говорил японец. А тот с доса-
дой повторял все одно и то же. Он хотел объяснить китай-
цам, что они могут не бояться заразы: жаркое пламя
сгоревшей мельницы уничтожило и опасные гранаты и зара-
женных блох; китайцы могли не бояться.
Японец растягивал большой губастый рот в угодливой
улыбке.
Фу Би-чен подошел к фанзе мельника, не тронутой пожа-
233
ром, и заглянул в черный квадрат входа. Когда глаза его
привыкли к полутьме, он увидел ребенка, ворочавшегося на
куче ветоши.
Это была девочка с личиком, покрытым густым слоем
пыли и копоти. Она спала в обнимку с котенком, и только
когда луч солнца, скользнувший в крошечное оконце, упал
ей на глаза, девочка недовольно сморщилась и закрыла глаза
кулачками.
Фу Би-чен поднял ребенка. Уцепившийся было за нее ко-
тенок упал и жалобно замяукал. Девочка тотчас очнулась
и, потянувшись к котенку, издала тот же звук:
— Мяу-мяу...
Фу Би-чен оглядел внутренность фанзы, и стоявшие снару-
жи услышали его крик:
— Скорее сюда... Японца, врача!..
Они вбежали в фанзу. Фу Би-чен молча показал в даль-
ний угол. На полу лежала мертвая женщина в растерзанной
одежде.
Японец опустился на колени возле женщины. Через мину-
ту он показал на два входных отверстия пуль.
Чэн вышел из фанзы. Следом за ним Фу Би-чен с ребен-
ком на руках.
— А мельник? — спросил он.
— Я видел его тело под холмом, — ответил Джойс.
— Вероятно, первая же японская очередь... — объяснил
Стил.
Фу Би-чен взял нй руки девочку.
— Нежный цветок его души...
— Я думал, что знаю нашего китайского крестьянина. —
задумчиво проговорил летчик Чэн. — Но если бы кто-нибудь
рассказал мне случай с мельником...-— Не договорив, он
отвернулся.
— Двенадцать лет назад, когда я только вернулся на
родину,— сказал Фу Би-чен, — председатель Мао Цзе-дун
объяснил мне: «Вам необходимо постичь душу китайского
крестьянина, — сказал он. — Поднимутся миллионы и мил-
лионы...» — Фу Би-чэн поднял ребенка.— Миллионы нежней-
ших цветов взойдут на земле Китая... Пусть японский врач
осмотрит тело мельника,— быть может, он еще не умер... Мне
очень хотелось видеть счастье в его глазах.
8
Через два дня после разгрома группы генерала Накамуры
отряд вышел на соединение с главными силами Чжу Дэ.
А еще через день к месту встречи прибыл главком. Солдаты
234
Фу Би-чена выстроились в две длинные шеренги. На них были
покрытые заплатами, но чисто выстиранные курточки и кепи,
настолько выгоревшие под палящими лучами солнца и так
омытые дождями, что от их первоначальной окраски не оста-
лось и следа. Впервые после двух лет разлуки люди Фу
Би-чена увидели Чжу Дэ. Генерал неторопливо приближался
к строю. Он был одет в такую же выгоревшую одежду, как
солдаты, такой же загорелый, как они, с таким же простым
и суровым лицом крестьянина, какие были у большинства
солдат.
Приняв рапорт Фу Би-чена, Чжу Дэ снял кепи и
поздоровался с отрядом. Он поздравил солдат с победой
и сказал короткую речь о значении боев этого трудного,
но чрезвычайно важного этапа освободительной войны;
сказал о том, как высоко 8-я армия несет знамя борьбы
и как ее ценит народ, плотью от плоти которого она
является.
— Вот почему,— сказал Чжу Дэ,— народ любит вас.
Смеясь, народ говорит: «Восьмая армия — совсем не то, что
грабители гоминдановцы. В обычные дни мы ее и не видим.
А вот стоит прийти противнику — Восьмая армия тут как
тут. Она появляется как из-под земли». Некоторые части
противника, которые уже давно воюют с вами, бойцами
Восьмой армии, приходя на новое место, прежде всего осве-
домляются у населения: есть ли тут «восьмерка». Если люди
говорят им «да», лица врагов темнеют. Если враг терпит
поражение и от других частей китайской армии, он все рав-
но уверяет, что был разбит Восьмой армией. Такова ваша
слава! — Чжу Дэ оглядел ряды бойцов.— Поддерживайте
вашу славу, храните ее, как святыню, и донесите до дня
окончательной победы над врагом: помните слова нашей
песни: «Только вперед, никогда назад, мы на грани жизни
и смерти». Я знаю, вы хорошо помните наше правило:
«Ты наступаешь — я отступаю; ты отступаешь — я пре-
следую; ты останавливаешься — я тревожу; ты устал —
я бью». Враг устает все больше и больше, в то время как
мы набираемся сил. Придет время, когда он устанет на-
столько, что мы добьем его... Если наша армия может
тесно сотрудничать с народом, то враг будет разбит и
уничтожен до последнего солдата. В это я верю, гля-
дя па вас.
На дальнем левом фланге строя Чжу Дэ увидел трех
отдельно стоящих людей. Один из них был китаец, второй —
белый и третий — негр.
- - Кто такие? — спросил Чжу Дэ у Фу Би-чена.
— Авиаторы.
— О, у вас есть даже своя авиация?
235
— Был один трофейный самолет, но сгорел... Эти люди
не мои люди, они пробирались к вам.
Чжу Дэ попрощался с солдатами и двинулся к левому
флангу. Солдаты запели:
Слава армии восьмой —
Тверже стой,
народный строй!
Слава смелому Чжу Дэ,
Путь'к победе
с ним везде...
Чжу Дэ остановился, с улыбкой слушая песню. Когда
солдаты кончили петь, он поклонился им и надел кепи.
Чэн перевел главкому рассказ Стила и Джойса об их
путешествии в Китай. Генерал дружески пожал руки меха-
ников и Чэна и, грустно покачав головой, сказал:
— Беда в одном — у нас почти нет боевой авиации,
нехватает самолетов.
Заметив разочарование на лице Стила, тут же весело
заявил:
— Это не должно вас огорчать: у нас нет самолетов, но
они у нас, несомненно, будут. Может быть, еще не так скоро,
но, конечно, в достаточном количестве. Мы в этом уве-
рены.
— Вы сделали заказ за границей? — спросил Джойс.
— На заказы за рубежом у нас нет золота. Мы получим
свои самолеты тут, в нашей собственной стране.
— Ваша промышленность...
Но генерал не дал ему договорить:
— К сожалению, у нас нет и авиационной промышлен-
ности. Но у нас есть враг, которого мы будем бить тем силь-
нее, чем дальше пойдет дело. Мы будем получать нашу
технику из его рук. Если мы будем бить японцев, у нас бу-
дут японские самолеты.
Конец разговора произошел уже в землянке Фу Би-чена,
где Чжу Дэ пил чай с командирами.
— Когда вы попадете в наш тыл, то увидите, что мы
с большим усердием готовим кадры, в том числе летчиков. На
инструкторско-преподавательскую работу мы бросили самых
лучших, самых опытных командиров. Школам мы отдаем
самые лучшие самолеты из тех, что попадают нам. в руки.
Вы, может быть, скажете: «А не лучше ли использовать
эти самолеты, этих опытных летчиков на войне, чтобы
драться с вражеской авиацией?» Разумеется, это было бы
прекрасно. Это очень помогло бы нам сегодня. Но мы долж-
236
ны думать не только о «сегодня», а и о «завтра». Завтра
авиация будет нам еще нужнее, чем сегодня. И так как
именно завтра мы рассчитываем иметь много самолетов, то
и готовим для них летчиков сегодня... Поэтому, мистер Стил
и мистер Джойс, если вы ничего не имеете против, мы
используем ваши знания сначала в школе командиров. А по-
том, когда у нас сформируется боевая авиация, вы сможете
поработать и в ней. Мы с радостью примем вашу братскую
помощь.— Пожав обоим механикам руки, генерал сказал
Чэну: — А вам приказываю немедленно отправиться в школу
в качестве инструктора воздушного боя, поскольку вы истре-
битель. Вы, говорят, учились летать у американцев? Тем лег-
че будет вам обучать наших людей летать и на американских
самолетах, если они попадут нам в руки.
Чэн так поспешно вытянулся, чтобы отдать честь, что при-
чинил боль своей раненой руке. Пробежавшая по лицу лет-
чика судорога боли выдала его генералу. Когда Чжу Дэ
узнал, что летчик ранен, он приказал немедленно отправить
его в лазарет.
— Пользуйтесь случаем, товарищ Чэн,— добродушно
сказал он,— хорошие госпитали — не такие частые гости
в Восьмой армии. А тут к нам, по счастливой случайности,
приблудился иностранный санитарный отряд. Сомневаюсь,
чтобы католические организации Америки, отправлявшие
врачей в Китай, предназначали их таким безбожникам, как
коммунисты, но раз уж врачи попали к нам — пользуйтесь.
Уверен, что не сегодня-завтра, как только католики в Со-
единенных Штатах узнают, что американские врачи лечат ра-
неных бойцов Восьмой армии, госпиталь тотчас отзовут или
прикажут ему перекочевать к гоминдановским генералам,
которые за любую подачку готовы признать не только бога,
а и самого дьявола.— Тут Чжу Дэ обернулся к Стилу: —
Кстати говоря,, о католиках: когда вы вернетесь в Соединен-
ные Штаты...
— Боюсь, что это случится не очень скоро.
— А я надеюсь, что это может произойти скорее, чем вы
думаете. Так я говорю: когда вы туда вернетесь, спросите
у американских католиков: почему они так много говорят
о дьяволе, сеющем зло во всем мире, и о том, что все люди
должны с этим дьяволом бороться, а сами ничего не делают
для этой борьбы? Почему они предоставляют бороться с этим
всемирным дьяволом нам, безбожникам Китая, Испании
и других стран, где происходит борьба со всеми видами
фашизма? Ведь имя дьявола — фашизм! Почему американ-
ские католики, так же как и все другие американцы, ничего
не сделали, чтобы предотвратить победу фашизма в Испа-
нии? Почему они позволили немецкому фашизму захватить
237
Чехословакию? Почему американцы, называющие себя демо-
кратами, решительно ничего не сделали для действительной
помощи, нам, китайским демократам, в борьбе с японской
разновидностью фашизма? Ведь мы вели с ним борьбу не на
жизнь, а на смерть, и тогда когда была полная возможность
спасения Испанской республики. Ведь мы знаем, что во всей
Америке и в Европе нарастало народное движение против по-
литики умиротворения, которую проводили не только Чембер-
лен и Даладье, а и правители Америки. Мы же знаем, что в то
время, как простой народ в Англии и в Соединенных Штатах
бойкотировал японские товары, чтобы показать свою соли-
дарность с нами, чтобы не давать ни одного цента японским
милитаристам, правительство этих стран посылало в Японию
металл для пушек и снарядов. Тут, на далеком востоке
материка, происходило совершенно то же, что и на его край-
нем западе. Эта политика официального невмешательства
и неофициальной помощи империалистам дорого обошлась
миру. Она была причиной не только того, что Китай потерял
часть своей территории, но ’и причиной разрушения един-
ства нашего народа. Пусть правители Америки сопоставят
даты некоторых событий на западе и на востоке материка.
Японцы захватили последний большой порт Китая Кантон
сразу после Мюнхена потому, что поняли: британский импе-
риализм не окажет японскому никакого сопротивления, как
он не оказал его империализму германскому. Да что там
Кантон! Японцы не постеснялись нарушить границы даже
такой «жемчужины британской короны», как Гонконг! Аме-
риканцы называют себя поборниками прогресса и демокра-
тии. Так пусть они придут в Китай и посмотрят, как бюро
гоминдановских чиновников, генералов и купцов кишат на-,
пистскими и фашистскими дипломатами и корреспондентами.
Эти люди шепчут на ухо китайцам: «За Испанией и Че-
хословакией наступит очередь Франции и Англии. Герман-
ский вермахт покончит и с ними. Тогда нйкто и ничто не
помешает ему в движении на восток: СССР будет уничто-
жен, Япония будет поставлена на колени. Только не идите
ни на какие уступки китайскому народу. Душите в нем все
прогрессивное. Убивайте демократов, уничтожайте коммуни-
стов». И тут же за спиною дураков и преступников шептуны
суют нож в руки Японии. Они хотят, чтобы японцы перереза-
ли горло Китаю... Почему американцы не видят всего этого?
Почему они не хотят этого видеть?..
Стил и Джойс поняли, что согласие Чжу Дэ принять их
на службу — акт большой дружбы. В их помощи китайская
авиация, конечно, не нуждается. Если народ Китая одержит
победу над отечественной и иноземной реакцией, то не с по-
мощью иностранцев...
238
Вернувшись из полевого госпиталя, Чэн хотел ска-
зать механикам, как искусна милая китайская .фельдшерица
но имени Мэй и как мила ее родинка над переносицей, но его
перебили, не дали ему говорить, а через день Чэн забыл имя
Мэй. Когда, шагая по пыльной дороге в школу, чтобы
скоротать время, он стал все-таки рассказывать своим
друзьям о приеме в госпитале, то просто назвал ее милой
китаянкой.
— Если бы вы видели, ребята, какая она красивая и ка-
кая у нее родинка на лбу!
Перед Джойсом тотчас возник образ покинутой в Штатах
Мэй, с которой он не успел проститься перед отъездом и ко-
торая теперь, наверно, его забыла. Джойс хотел расспросить
Чэна о китайской фельдшерице с родинкой, но тут в разговор
вмешался Стил.
— А вы знаете, ребята,— вдруг вспомнил он,— мне
сказали, что наш бывший командир Фу Би-чен — летчик.
— Нет,— резко запротестовал Чэн,— на мой взгляд, не
летчик тот, кто столько лет не держался за штурвал. Он
погиб для авиации.
Стил пристально посмотрел в глаза китайцу.
— В Испании я знавал художников, становившихся сле-
сарями, и слесарей, рисовавших плакаты. Я видел летчиков
в пехоте и артиллеристов в коннице. Партия знает, что нуж-
но делать человеку.
— И все-таки...— упрямо начал было Чэн, но Джойс
перебил:
— Перестаньте спорить, лучше передайте мне с повозки
мое банджо.
Через минуту послышался его бас:
Битвы, которые нас не сгибали!
Битвы, длившиеся годами!
Битвы, в которых мы были сильнее стали,
Потому что вы стояли за нами,
Наш дорогой, наш самый дорогой товарищ
Сталин*..
Арбы попутного обоза громыхали по каменистой шансий-
ской дороге рядом с пешеходами. Сквозь стук колес не до всех
сразу ясно донеслась песня негра. Но, по мере того как на-
пев доходил, все новые и новые голоса присоединялись
к певцу. •
IK звездам, глядевшим с черного неба на беспредельные
просторы китайской земли, взлетала песня, сопровождаемая
239
непривычным аккомпанементом банджо, английские слова
мешались с китайскими, но мотив был один:
Сталин,
Мы вас никогда не видали,
Но вы нам роднее любого на свете.
Пусть нас разделяют безбрежные дали,
Мы самые близкие ваши соседи...
9
В последнее время в отношениях лорда и леди Креп-
фильд установилось странное противоречие: она протестовала
против всего, что предлагал Бен, он отвергал все планы
Маргрет. В их совместной жизни никогда еще не было дней,
до такой степени переполненных тревожными мыслями и про-
ектами, имевшими целью спасти трещавшее здание безмя-
тежной уверенности в незыблемости их благополучия. Со
времени последней большой забастовки горняков все пошло
под гору. Бэн, увлеченный- своими свиньями, запустил дела.
Времени, свободного от занятия фермой, едва хватало на то^.
чтобы кое-как справляться с несложными обязанностями
в кабинете министров. Маргрет потерпела большие убытки
в биржевой игре. Монти окончательно отошел в сторону и вел
свои дела независимо от брата и его жены.
Маргрет искала помощи у дяди Джона. Ванденгейм при-
слал ей в качестве советника своего лондонского поверен-
ного. Через него Маргрет, спекулируя на тревоге, нависшей
над Восточной Европой, приобрела контрольный пакет акций
нефтяного синдиката «Карпаты».
Политический кризис стремительно развивался. Все яснее
становилось, что это не просто бум, созданный прожженными
политиками ради ловли рыбки в мутной воде. Пахло поро-
хом и кровью. Маргрет беспокоилась. Необходимо было
знать, не находятся ли карпатские источники в полосе воз-
можных военных действий. Если так, ее бумаги могут ока-
заться обесцененными — и она -банкрот. И наоборот, если
война не может коснуться этих предприятий, каждый баррель
нефти, источаемый для нее карпатской землей, несет
двойную и тройную прибыль. Одним словом, Маргрет хотела
знать, продавать американо-польские бумаги или покупать
новые.
Ей пришло в голову, что верным советчиком в этом деле
мог быть Черчилль. Но открыть ему причину своего инте-
реса к польской проблеме она не решалась. Хотя было
известно, что деловые интересы Черчилля сосредоточены в зо-
240
лотой и химической промышленности, но кто мог с уверен-
ностью сказать, что бульдог не занимается и нефтью? Трудно
себе представить, чтобы, ведая в свое время делами флота
и заморской торговлей, Уинстон остался в стороне от нефтя-
ных интересов Англии. Открыть ему свое беспокойство — зна-
чило сказать: «Не хотите ли по дешевке скупить мои бумаги;
сыграв на понижение «Карпат»?» Нет, Маргрет вовсе
ни так полагалась на дружбу, чтобы доверить ей биржевые
дела!
— Вы должны поехать к Уинстону,— заявила она Бену.
— Все, что вас интересует, я могу узнать и без Уинстона.
— Вы поедете к Уинстону!
— Уж лучше я поговорю с премьером,— пробормотал
Бен, которому не хотелось ехать к бывшему приятелю.
— Премьер! — презрительно заявила Маргрет.— Ваш
премьер!..— И она прибавила такое словечко, что Бен зажал
уши.— С таким же успехом я могла советоваться с моим
попугаем.
^^^^а стоя л а на том, что Бен поедет к Черчиллю и, не
истинной цели визита, выяснит его оценку
ситуации.
т^^^И|о7ЮЩий день Бен, ворча, влез в автомобиль и ве-
себя в Чартуэл. Не доезжая полумили, он вылез
машины и, несмотря на начавшийся дождь, пешком отпра-
вился в имение, намереваясь сослаться на испортившийся
автомобиль. Понурый вид Бена и забрызганные ботинки мог-
ли служить подтверждением этому.
Бен застал хозяина в дальнем углу сада. Черчилль сто-
ял на стремянке у неоконченной стены небольшой кирпичной
постройки. Он старательно накладывал кирпичи. Время от
времени, отстранившись, насколько позволяла лестница, и
прищурившись, он любовался плодами своей работы. На нем
было поношенное пальто, прикрытое спереди широким пару-
синовым фартуком. С полей шляпы на вытертый бархат
воротника падали капли дождевой воды.
Повидимому, Черчилль не слышал шагов Бена. Он про-
должал безмятежно заниматься своим делом, пока Бен его
нс окликнул. Черчилль глянул вниз, и Бену послышалось,
что у хозяина вырвалось нечто похожее на проклятие.
А вслух Черчилль проговорил:
— О, Бен, старина! Чертовски здорово, что вы появились!
Не считайте невежливостью то, что я не послал'вам поздра-
вительной телеграммы: стоило прожить на свете шестьдесят
пять лет, чтобы увидеть вас вице-премьером, хотя бы и ка-
бинета мистера Чемберлена младшего.
Чувство юмора отсутствовало в характере Бена. Поэтому
он почти всегда и почти все принимал за чистую монету. Но
10. Заговорщики.
241
на этот раз в тоне Черчилля сквозила такая нескрываемая
ирония, что она дошла до неповоротливого сознания Бена.
— Каждый имеет право на те убеждения, какие у него
есть,— проворчал он.
— А если у него нет никаких? — раздалось с лестницы,
и большая цементная клякса упала Бену на носок ботин-
ка.— Это, разумеется, относится не к нам с вами: каждый
из нас лишь по два раза изменил своей партии.
Болтая, Черчилль медленно спускался с лестницы. Он
переступал одной ногой со ступеньки на ступеньку, как дела-
ют маленькие дети. Лестница скрипела и гнулась под тя-
жестью его тучного тела.
Очутившись рядом с гостем, Черчилль отвязал фартук
и, аккуратно сложив его, повесил на нижнюю ступеньку.
— Вот,— сказал он, указывая на незаконченную кир-
пичную стену,— осталось еще немного. Когда будет готова
кухня, мы с миссис Черчилль будем иметь угол на чер-
ные дни, надвигающиеся на Англию по милости вашего ка-
бинета.
Бен в замешательстве топтался у подножья сте^^^^Икэя
он так сопротивлялся этой поездке! Что мог
в защиту своего незадачливого правительства?
бинета были цепью неудач и унижений, невидантаЧЦгг^
рии Англии. Усилия премьера, направленные к умиротвори
нию агрессора, только разжигали аппетит Гитлера. «Фюрер^
убеждался в том, что Англия ему мешать не будет, что она
занята внутренними неурядицами в связи с обостряющимся
рабочим вопросом, борьбой с надвигающимся кризисом,
дипломатической войной о Италией за уплывающее господ-
ство в Средиземноморье.
Англия была растеряна, если понимать под Англией группу
дельцов, известную на данном отрезке истории под име-
нем кабинета. Эта группа подписывала международные
соглашения, выступала с декларациями, пыталась опровер-
гать в парламенте всплывавшие на поверхность разоблаче-
ния, отвергала протесты, боролась с забастовками, соверша-
ла все глупости и преступления, носившие официальное
название «политики правительства его величества». В дей-
ствительности это была политика людей, стремящихся
всеми силами за счет других народов и собственного англий-
ского народа удержать свои позиции в новом переделе
мира.
Зная, что договоры подписывались, декларации произно-
сились, глупости и преступления совершались именем Англии
и от имени англичан, можно было бы подумать, что Британ-
ские острова населены одними выжившими из ума старцами
и патологически глупыми недоносками. Так ясно сквозило
242
в каждом действии британского кабинета намерение вверг-
нуть страну в пучину войны. Но происходящее было под-
тверждением того, что не существует правила без исключений.
Поговорка: «Каждый народ имеет правительство, какого он
достоин», не подходила к случаю. Сорок шесть миллионов
англичан были достойны лучших министров. Очень немногие
из этих сорока шести миллионов поставили бы свою подпись
на документах, определявших внутреннюю и внешнюю поли-
тику империи. Согласие на захват Абиссинии итальянским
фашизмом, потворство итало-германской интервенции в Ис-
пании и аншлюссу Австрии, продажа Гитлеру Чехослова-
кии — все это было не чем иным, как самоубийственным
участием в первом акте трагедии, которой суждено будет
получить наименование второй мировой войны. На Дальнем
Востоке Япония продолжала выбивать из-под Англии одну
подпорку за другой, Лондонский кабинет терпел оскорбления
и удары от японцев в надежде, что все-таки удастся толкнуть
их «fcCCP и США. Соединенные Штаты Америки, делав-
шие^РВ, будто они кровно заинтересованы в сохранении
мира, продолжали втихомолку подталкивать японцев к даль-
нейшему наступлению. Так же как в свое время только уси-
лиями США была спасена от краха развалившаяся машина
германского империализма, так и теперь лишь благодаря
американскому металлу, американской нефти, американ-
ским лоторам, американскому золоту японский империа-
лизм мог продолжать свою континентальную авантюру
в Азии.
Были такие люди в Англии* которые позволили убаюкать
себя болтовней Чемберлена, будто мир спасен. Но те, кто не
хотел сознательно закрывать глаза на происходящее, знали,
что уже второй год идет новая империалистическая война,
разыгравшаяся на громадной территории, от Шанхая до Гиб-
ралтара, и захватившая более пятисот миллионов человек на-
селения, что насильственно перекраивается карта Европы.
Африки, Азии, что потрясена в корне вся система послевоен-
ного так называемого мирного режима.
Чем дальше шло дело, тем настойчивее простой англича-
нин заявлял: спасение мира — в союзе с Советской Россией!
Черчилль, неизмеримо более ловкий политик, чем Чемберлен,
улавливал настроения английского обществац£ обычным для
него коварством матерого двурушника Черчилль ’подхватил
это требование народа и использовал его как оружие для
борьбы с кабинетом. Становясь в позу ярого критика дей-
ствий премьера, он тоже «разоблачал» бездарных мини-
стров.
—- С одной стороны,— говорил он,— отвергнутая поли-
тика президента Рузвельта стабилизировать положение в
243
Европе или добиться перелома вмешательства Соединенных
Штатов; с другой — пренебрежительное невнимание к несо-
мненному желанию Советской России примкнуть к западным
державам и пойти на все для спасения Чехословакии; сбро-
шенные со счетов тридцать пять чешских дивизий против еще
незрелой германской армии в тот момент, когда Великобри-
тания могла предоставить для укрепления фронта во Фран-
ции только две дивизии, — все это пущено на ветер... Теперь
же, когда все эти преимущества и богатства растрачены
и выброшены, Великобритания, ведя за руку Францию, вы-
ступает с гарантией целостности Польши, которая всего за
шесть месяцев до этого с жадностью гиены приняла уча-
стие в грабеже и уничтожении чехословацкого государства.
Имело смысл бороться за Чехословакию в тысяча девятьсот
тридцать восьмом году, когда германская армия едва могла
выставить на западном фронте полдесятка обученных диви-
зий и когда французы с их шестьюдесятью или семьюдесятью
дивизиями наверняка могли форсировать Рейн или в^шпить
в Рур. Но это было сочтено нецелесообразным, пос^Иртым,
не отвечающим современному мышлению и морали. Теперь,
же, по крайней мере, два западных демократических государ-
ства заявили о своей готовности рискнуть жизнью во имя
целостности Польши. Чтобы найти параллель этому внезап-
ному превращению шестилетней политики широко афиши-
руемого умиротворения в готовность принять неминуемую
войну на гораздо худших условиях и в максимальном мас-
штабе, придется, пожалуй, прочесать вдоль и поперек всю
историю, которая, как говорят нам, есть главным образом
история преступлений, безумств и бедствий человечества. Да
и как могли бы мы защитить Польшу и выполнить свои га-
рантии? Только объявив войну Германии и напав на более
сильные укрепления и более мощную германскую армию,
чем те, перед которыми* мы отступили в сентябре тысяча де-
вятьсот тридцать восьмого года. Вот вехи на пути к ката-
строфе!..— С пафосом возмущенного правдолюбца Черчилль
заявлял: — Средства организации сопротивления агрессии
в Восточной Европе почти исчерпаны. Венгрия — в немецком
лагере. Польша в стороне от чехов и не желает сотрудничать
с Румынией. Ни Польша, ни Румыния не согласны на вы-
ступление русских против Германии через их территорию. —
И зная, чем он может вернуть себе растраченную популяр-
ность, он, наконец, восклицал: — Ключ к великому союзу —
договоренность с Россией!
Старый ненавистник Советского Союза знал, что делает:
требование ориентироваться на Советский Союз звучало как
голос разума и прогресса рядом с тупым бормотаньем премь-
ера: «Я должен признаться в глубоком недоверии к России.
244
Я вообще не верю в ее способность вести эффективное на-
ступление даже при желании».
Черчилль бил на популярность СССР в Англии и тем са-
мым вырывал стул из-под премьера.
Черчилль понимал, что нельзя скрывать от англичан един-
ственный путь спасения Англии — заключение пакта с Со-
ветским Союзом. Давно уже мозг Черчилля, изощренный
в политических каверзах против Советской России, не рабо-
тал с такой интенсивностью, как в те сложные дни. Всё
новые комбинации, одна коварнее другой, заставляли его
дрожать от нетерпения поскорее ухватиться за руль государ-
ственного корабля Англии. Он не уставал живописать
в парламенте и в печати военную неподготовленность импе-
рии и мрачные перспективы поражения. Делая вид, будто
стремится к разоблачению неразумной политики Чемберлена,
старый волк добивался совсем другого: он хотел запугать
англичан. Чем меньше голосов будет раздаваться в Англии
за союз с Советами, за обуздание Гитлера, тем лучше. Мысль
о возможности сотрудничества с советским государством,
которое он ненавидел всем своим существом, борьбе с кото-
рым посвятил половину жизни, ужасала Черчилля. Он хотел
видеть Россию изолированной, одинокой, предоставленной
самой себе в предстоящей неизбежной борьбе с фашизмом.
Исподтишка помочь немцам, если дела их пойдут плохо
в единоборстве с Россией, — это он мог. Но помогать Рос-
сии?.. {Дикогда. Не ради того он прожил долгую жизнь, чтобы
собственными руками разрушить все, что сделал для уни-
чтожения коммунизма.
Однако опыт подсказывал Черчиллю, что не всегда все
выходит так, как хочется. Не исключена была возможность,
что договор Англии и Франции с Россией подписать все же
придется. Ну что же, Черчилль был готов и к этому. Тогда
он станет ярым сторонником союза с Россией. Он постарает-
ся убедить весь мир, что война уже невозможна. Но тайный
аппарат Британской империи будет пущен в ход, чтобы до-
казать немцам обратное. Гитлер узнает, что пакт с Россией —
фикция, что Англия никогда не вынет меча из ножен, что
нацистам открыт путь на восток. С точки зрения Черчилля,
вторая комбинация — соглашение с СССР — была в сложив-
шихся условиях лучше открытого разрыва с ним. Она по-
влекла бы за собой усыпление бдительности англичан, а быть
может, и русских. Спокойно отдавшись хозяйственным рабо-
там, русские были бы застигнуты нападением Гитлера врас-
плох...
Как совместить уклонение от договорных обязательств
перед Россией с честью Англии?.. При этом вопросе Черчилль
мог только мысленно улыбнуться: а чем была вся многовеко-
245
вая политика создания империи? Удержать от исполнения
обязательств Францию? Над этим не стоило задумываться:
пример Мюнхена был более чем ярким....
В своем уединении, будучи «не у дел», Черчилль внима-
тельно следил за каждым шагом кабинета и знал, что бес-
полезно растолковывать Чемберлену и Галифаксу выгоду
придуманной им, Черчиллем, позиции. Да и вовсе не в инте-
ресах Черчилля было давать им умные советы. Англия
Англией, но нельзя забывать и о самом себе. «Пусть англи-
чане позовут своего Уинстона,—с нежностью думал о самом
себе Черчилль, — машина завертится в нужную сторону.
А пока?.. Пока разоблачать, разоблачать и еще раз разобла-
чать бездарность правительства!»
В том, что группы Черчилля и Чемберлена называли
своими «программами», было не больше разницы, чем в про-
граммах американских республиканцев и демократов. Те и
другие представляли не только один и тот же правящий
класс Англии, но и защищали его интересы одними и теми
же средствами. Разногласия между ними были лишь отраже-
нием борьбы за власть конкурирующих между собой банков-
ских или промышленных групп. Всякий политикан, вышиблен-
ный из насиженного министерского кресла очередной сменой
кабинета, хватался за любую возможность подставить ножку
своему сопернику. Чемберлен и Галифакс были соперниками
Черчилля и Идена. Черчилль и Иден до боли в скулах готовы
были «бороться за правду», пока это шло во вред группе
Чемберлена, но не во вред им самим.
Идея Черчилля использовать гитлеровскую Германию
в качестве ударной силы для сокрушения Советской России
вовсе не была новостью. Она была лишь запоздалым повто-
рением обанкротившегося плана Джозефа Чемберлена. Он
тоже пробовал втравить императорскую Германию в войну
с тогдашней Россией, поймав немцев на приманку «пантев-
тонской программы». Англия еще в начале XX века рассчи-
тывала, ослабйв сразу обе эти державы, захватить положение
гегемона в делах Европы.
С тех пор многое изменилось. Англия 'была не та, Россия
была не та, Европа тоже была не та. Капитализм был смер-
тельно ранен. Тем ревностнее пытались старцы с Даунинг-
стрит втравить Германию в войну с СССР, пользуясь тем,
что Гитлер и его хозяева сами лезли в драку, хотели ее.
В голове Черчилля ворочались тайные планы привлечения
<к делу» и Соединенных Штатов. Точно так же эти планы
вынашивались некогда Джозефом Чемберленом. Тому тоже
мерещилось, что, временно поделив главенство над миром
с Америкой, Англия сумеет в конце концов выбить из седла
и своего заокеанского партнера. Но осуществление этих пла-
246
нов, как известно, не удалось Англии даже того периода.
А тогда ее империя находилась в зените своего могущества.
Тем более бредовыми выглядели такие проекты сейчас, когда
Англия тянулась к вожделенному плоду дрожащими руками
стареющего скопидома.
Удивительно бывает в жизни человека, когда он один не
видит своей обреченности. В стремлении схватить непосиль-
ное он растрачивает и то, что у него есть. Так же удивитель-
но это было и с целой страной: правители Англии не пони-
мали, что максимумом их стремлений может быть удержание
минимума.
Жадность толкала английских правителей на один невер-
ный шаг за другим. Это было плодом такого же ослепления,
какое привело к крушению германскую империю Гогенцол-
лернов. Германия Вильгельма рвалась к недостижимому
в значительно более молодом возрасте. То была эпоха капи-
тализма, только что достигшего высшей и последней стадии
своего развития — империализма. Борьба, затеянная герман-
ским империализмом, привела к трагической и для него
самого развязке. Мечты о мировом господстве рассеялись,
как дым. Британская империя тогда устояла, хотя ее силы
и были подорваны.
Век капитализма шел к концу, но Черчилль этого не по-
нимал. Он не хотел примириться с неизбежным. Он вообра-
зил, что в компании с такими же, как он сам, живыми анахро-
низмами еще можно спасти идущий ко дну корабль капита-
лизма. По его мнению, для спасения капитализма достаточно
было сокрушить родившееся и исторически закономерно раз-
вивающееся социалистическое советское государство.
Чтобы взяться за осуществление своих планов, Черчиллю
нужно было добиться власти. Ему нужно было свалить каби-
нет Чемберлена, прежде чем тот окончательно развалил
империю. Черчилль с напряженным вниманием следил за раз-
витием событий. Старые связи в правительственном аппарате
и в разведке позволяли ему подчас знать то, что скрывали
от премьера. Чемберлену не приходило в голову, что решения
Гитлера и Муссолини были приняты раньше, чем он совер-
шил свои позорные паломничества в Годесберг, в Мюнхен,
в Рим. А Черчиллю уже была известна оценка, которую
осмеливались давать англичанам даже такие презренные раз-
бойники, как Муссолини и Чиано. Черчилль скрежетал Дуба-
ми от бессильной злобы, когда читал в донесениях британ-
ских разведчиков:
«Обсуждая результаты визита Чемберлена, дуче сказал:
— Переговоры с англичанами не имеют уже никакого
шячсиия. Эти люди сделаны из другого теста, нежели
Френсис Дрейк и прочие блистательные авантюристы, создав-
247
шие Британскую империю. Теперь это всего лишь усталые
дети длинной линии богачей.
Чиано ответил:
— Англичане стараются отступать как можно медленнее,
но они не хотят и не будут сражаться. Переговоры с ними
действительно можно считать законченными. Я уже телефо-
нировал Риббентропу и сообщил ему о полнейшем фиаско,
которое постигло миссию англичан».
Или:	,
«Чиано доложил дуче о том, что британский посол
в Риме лорд Перт представил на одобрение Италии проект
речи, которую Чемберлен намерен произнести в палате
общин.
— Он не возражает, если вы внесете свои поправки, —
заметил Чиано.
— В общем сносно! — сказал Муссолини, просмотрев
план речи. — Но дело, разумеется, не в этой болтовне ста-
рого осла, а в том, что впервые в истории Британской импе-
рии ее премьер представляет на одобрение иностранного
правительства план своего выступления. Плохое предзнамено-
вание для англичан.
— Но отличное для нас, — ответил Чиано.
Муссолини рассмеялся:
— Нужно быть полным идиотом, чтобы не понимать: де-
ло идет к тому, что мы выпихнем их из Средиземного моря.
Тогда их империи конец.
— На месте их распавшегося Вавилона появится Великая
Римская империя Муссолини. И мир прославит вас, как но-
вого Цезаря.
Дуче:
— Могу себе представить физиономию этой толстой
свиньи — Черчилля, когда он узнает, что я визировал речь
главы британского правительства...»
— Да, мой старый друг,— ворчливо проговорил Чер-
чилль, обращаясь к понуро стоявшему под дождем Бену.—
Корабль мира получил слишком большие пробоины, чтобы
удержаться на воде... Идемте. Надеюсь, что в доме еще най-
дется чашка горячего чаю... Чертовски неподходящая погода
для войны.
И он зашлепал по мокрой траве в направлении дома.
— А знаете, что на-днях заявил премьер? — несколько
оживившись, спросил Бен и дружески взял Черчилля под
руку __ «Шансы Черчилля на вступление в правительство
улучшаются по мере того, как война становится все более
вероятной».
' После мучительно длинного предисловия Бен выложил
Черчиллю то, ради чего явился в Чартуэл.
948
— Дорогой Бен, — глубокомысленно ответил Черчилль, —
я польщен вашей уверенностью, что до сих пор «указания:
для генералов должен составлять юнкер», но сначала ответь-
те на вопрос: что думают о ситуации ваши горняки?
— Мои горняки! — в отчаянии воскликнул Бен.— Какой
это беспокойный народ—английские горняки! Если бы по-
койный лорд Крейфильд знал, как они будут себя вести
в наше время, то ликвидировал бы все свои шахты. Он оста-
вил бы мне наличные деньги или, во всяком случае, что-
нибудь не связанное с так называемом рабочим вопросом. —
Забыв наставления Маргрет, Бен продолжал: — Если бы вы
знали, милый Уинстон, как мы завидуем вам...
Черчилль насторожился.
— Вот уж не предполагал, что в положении отставного*
боцмана я могу служить предметом зависти.
— Для меня и даже для леди Крейфильд!
— Зависть вице-премьера!
— Перестаньте шутить, Уинстон. Вы навсегда избавлены
от хлопот, причиняемых рабочими, вы живете в уверенности,
что никакие забастовки не могут превратить ваши золотые
бумаги в мусор.
— Откуда такая уверенность, Бен?
— Забастовки кафров?.. Рабочий вопрос в Африке?
— Вы сильно отстаете от жизни, Бен.— Черчилль сер-
дито толкнул ногою дверь. — Кажется, даже каннибалы зна-
ют уже, что такое тред-юнионы.
— В колониях можно применять совсем другие способы
ликвидации конфликтов с рабочими, чем здесь у нас,—
плаксиво проговорил Бен.— Нефтяные дела * куда спокойнее
угольных. Вся нефть — за пределами Англии.
— Все имеет свои теневые стороны,— неопределенно от-
ветил Черчилль, отряхивая дождевую воду со шляпы.— Раз-
девайтесь, Бен, вероятно, нам дадут чаю... Вот тоже «дела
вне Англии» — чай.
— Нет, китайцы — это уже не африканские дикари. Они
хотят, чтобы их интересы принимались в расчет...
— Безумные времена, Бенджамен, совершенно безум-
ные! — иронически заметил Черчилль.
— Говоря откровенно, я возлагаю большие надежды на
Гитлера,— понижая голос, сказал Бен.—Этот сумеет на-
вести порядок и в Европе и в колониях, которые придется
ему дать.
Черчилль нервно откусил конец сигары и исподлобья, ка£
готовящийся к удару бык, уставился на Бена.
— Придется дать?
Бен на минуту смешался: уж не проговорился ли он?..
А впрочем, если он хочет обеспечить себе место в кабинете
249
Черчилля, когда тот придет к власти (Беи был уверен,
что рано или поздно это случится), то можно и выдать
-ему один-другой секрет Чемберлена. Поэтому он спокойно до-
говорил:
— Помните разговоры о встрече Галифакса с Гитлером?
Это не сплетни: встреча была. Многозначительная встреча!
В ответ на жалобы фюрера, будто консерваторы занимают
-абсолютно отрицательную позицию в вопросе о возвращении
немцам колоний, Галифакс сказал, что правительство его
величества вовсе не отказывается серьезно обсудить это дело
г Германией. Позднее, через Гендерсона, он еще раз дал ясно
понять Гитлеру, что глобус может быть поделен между дву-
мя великими мировыми империями...
Хотя Черчиллю через собственные каналы было известно
содержание двух бесед с Гитлером, о которых говорил Бен,
он с напускным интересом спросил:
— Просто так: поделить и все? Без всяких искупительных
услуг со стороны фюрера?
Бен приблизил губы к мясистому красному уху Черчилля:
— Германия должна раз и навсегда покончить с ком-
мунизмом... Разумеется, не только внутри Германии, а и там,
в России.
— Уничтожить красную Россию?
— Никто не стал бы этому мешать, но на этом пути мы
встретим одну почти непреодолимую трудность.
— Большевики говорят, что непреодолимых трудностей не
бывает.
— Дело в том,— понижая голос, сказал Бен,— что Гит-
лер не желает бросаться .на Советский Союз, не имея за пле-
чами формального союза с нами и с Францией или хотя бы
только с нами.
Черчилль недовольно выпятил нижнюю губу.
— Подумаешь, препятствие!.. Правительство его величе-
ства имеет достаточный опыт, чтобы найти выход из такого
положения: не всякий союз заключается для того, чтобы вы-
полняться.
— Но скандал в случае огласки, Уинстон?! В свете наших
нынешних переговоров с Москвой даже моя сегодняшняя не-
скромность могла бы стоить мне очень дорого.
— Поста вице-премьера? — со смехом спросил Чер-
чилль.— Не очень большая беда, Бен. Зато вы обеспечили
бы себе такой же пост в значительно более почетном ка-
бинете...
Он замолк, взвешивая мелькнувшую мысль: не попытать-
ся ли получить через этого олуха подлинники секретных запи-
сей? Тогда он имел бы в руках оружие, которым можно при-
переть к стене и Галифакса и самого Чемберлена. Да что
250
там «припереть к стене»! Он мог бы свалить их за-
мертво!
А как важно было бы знать в точности слова Гитлера для
дальнейших сношений с ним, когда он, Черчилль, возьмет
дело в свои руки. Весьма возможно, что эти переговоры при-
дется закончить за спиною русских, если московский пакт
почему-либо будет все же заключен.
— Послушайте,	Бен...— вкрадчиво	проговорил Чер-
чилль. — Вы верите в мою дружбу?
После некоторого колебания Бен не очень твердо сказал:
— Я уже не раз доказал...
Испугавшись очередной тирады, Черчилль нетерпеливо
перебил:
— К делу, Бен: мне нужны эти записи!
Бен испуганно откинулся к спинке кресла.
— Прочесть? — заикаясь, пробормотал он.
— Разумеется! — воскликнул Черчилль, прикидывая в уме,
сколько времени понадобилось бы на то, чтобы сфотографиро-
вать документы.— На каких-нибудь два часа, Бен... Всего на
два часа!
Бен тоже рассчитывал: что может ему дать такая услуга
в будущем и чем она грозит в настоящем?..
— Два... часа?..— в сомнении проговорил он. И тут же
вспомнил, что должен в обмен на это обещание привезти
хотя бы ответ для Маргрет.— А как насчет польского
вопроса?
Отдавшись своим мыслям, Черчилль не сразу вспомнил,
при чем тут Польша.
— Ах да, Польша!.. Гитлер доведет дело до конца. Так
же, как довел его до конца с Австрией, с Чехословакией, как
доведет с Данцигом.
— Значит... война? — в испуге спросил Бен.
— Не знаю... Но даже если война?
— А наши гарантии Польше?
— Ах, милый Бен...— Черчилль сделал нетерпеливое дви-
жение.— Англичане всегда были хозяевами своего слова: тот,
кто его дал, вправе взять его обратно...
— Вы .хотите сказать, что... Германия в три дня покончи-
ла бы и с Польшей?'
— Если,мы ничего не будем иметь против.
— Я вас понял, Уинстон.
— Вы еще в колледже отличались понятливостью, милый
старый дружище Бенджамен. Если господь-бог судил мне
стать когда-нибудь премьером этой страны, чтобы спасти ее
от гибели, вы обещаете мне занять пост вице-премьера...
Конец фразы он досказал мысленно: «В каждом кабинете
должен быть свой дурак». Но лорд Крейфильд важно ответил:
251
— Подумаю о вашем предложении, милый Уинстон...—
И мечтательно добавил:—Ах, колледж, колледж! Какие
были времена!
Бен еще несколько раз пытался вернуть разговор к интере-
совавшему его вопросу о Польше, о возможных размерах
конфликта и об угрозе нефтяным источникам, интересовав-
шим Маргрет. Но Черчилль ловко избегал ответа. Бен понял,
что получит ответ лишь в обмен на записи разговоров
Галифакса и Гендерсона с Гитлером. Он решил, что в конце
концов Уинстон не чужой человек — можно показать ему
записи.
С этим Бен и уехал.
Однако, несмотря на все старания, ему так и не удалось
вынести документ из канцелярии премьера. Еще раз внима-
тельно прочесть запись — вот все, что он смог сделать.
Как многие недалекие люди, Бен обладал отличной меха-
нической памятью. Неспособный самостоятельно проанали-
зировать многозначительный разговор министра иностранных
дел с Гитлером, Бен мог с фотографической точностью за-
помнить диалог. Явившись на лондонскую квартиру Черчил-
ля, он предложил пересказать ему содержание берлинских
бесед в обмен на точный и ясный ответ: что делать
с американо-польскими бумагами.
— Милый Уинстон,— сказал Бен,— если Маргрет узнает,
что я выдал вам ее тайну, мне не сдобровать.
Это не было рисовкой ни перед Черчиллем, ни перед са-
мим собой. Из двух тайн, которые он привез Черчиллю, его
несравнимо больше беспокоила судьба той, хранить которую
велела Маргрет. По мере того как ухудшались его денежные
дела, Бен чувствовал все большую зависимость от жены. Он
старался не думать о том, что власть Маргрет — это власть
ее дяди Джона. Бену был противен развязный шумный аме-
риканец и его доллары, грубо вторгавшиеся в чинную жизнь
Грейт-Корта. Даже перед самим собою Бен делал вид, будто
все это его не касается, и только под нажимом жены согла-
шался иногда поговорить о денежных делах.
Но с Черчиллем такая наивная игра была бесполезна. Не
Бену было надуть старого пройдоху. Черчилль сразу понял,
что в обмен на хороший совет в личных делах лорд-свиновод,
не задумываясь, выдаст ему государственную тайну Англии.
Гражданская совесть — не жена, она не будет мучить лорда
Крейфильда.
Сделка состоялась быстро и к обоюдному удовольствию,
хотя ни тот, ни другой ни разу не назвали вещи своими име-
нами. Они оба были джентльменами и умели не ставить
собеседника в ложное положение.
252
С такой легкостью, будто речь шла о салонной сплетне,
Бен выкладывал то, что должно было оставаться в величай-
шей тайне:
— Галифакс заявил фюреру, что его заслуги признаются
в Англии. Если английское общественное мнение и занимает
иногда критическую позицию по отношению к известным гер-
манским проблемам, то это объясняется тем, что в Англии не
полностью осведомлены о мотивах и обстановке германских
мероприятий.— Бен не заметил, что в этом месте Черчилль
криво усмехнулся. Он беззаботно продолжал:—Члены пра-
вительства его величества проникнуты сознанием, что в ре-
зультате уничтожения коммунизма в своей стране фюрер
преградил заразе путь в Западную Европу. Поэтому Герма-
ния по праву может считаться бастионом Европы против
большевизма...
— Очень жаль,— сказал Черчилль.— Министр слишком
откровенен с этим выскочкой. Гитлер не должен знать, как
высоко. к£ы ценим его антикоммунистическую деятельность.
Иначе он положит -ноги на стол.
— Я не отвечаю за слова лорда Галифакса, Уинстон,—
со скукою в голосе заявил Бен.— Я передаю вам содержание
документа.
— Никогда не забуду этой услуги, дорогой Бенджамен...
Продолжайте, прошу вас.
И Черчилль на цыпочках, чтобы не мешать Бену, подошел
к курительному столику.
— После того как германо-английское сближение, сказал
фюреру Галифакс, подготовит почву, четыре великие державы
должны совместно создать основу, на которой может быть
установлен продолжительный мир в Европе. Далеко идущее
сближение может быть достигнуто только тогда, когда все
стороны станут исходить из одинаковых предпосылок и будет
достигнуто единство взглядов.
— Галифакс не говорил, что он имеет в виду под «далеко
идущим сближением»? — спросил Черчилль.
— Если я правильно понял, он хотел сказать Гитлеру, что
мы готовы даже на...
Бен запнулся. Только тут на память ему пришло предо-
стережение, которое сделал Галифакс, когда рассказал о сво-
ей встрече с Гитлером: это большой секрет. Немцы боятся,
что американцы взорвут марку, если узнают, что рейхсканц-
лер шушукается с Лондоном.
Бен вопросительно посмотрел на собеседника. Ссутулив-
шийся, с большой головой, втянутой в высоко поднятые пле-
чи, с огромной нижней губой, отвисшей чуть ли не до трой-
ного подбородка, 'Черчилль уставился на гостя крошечными
злыми глазами, прикрытыми тяжелыми мешками одутлова*
253
тых век. Бен. понял, что не в силах сопротивляться этому
взгляду удава, и, словно бросаясь в холодную воду, дого-
ворил:
— ...Вплоть до согласия не мешать Гитлеру на западе.
Гитлер может разделаться с Францией, если это является его
условием похода на восток. Галифакс сказал мне: в том,
что Гитлер оккупировал бы Францию, есть большой плюс
для нас. Блокада Германии стала бы полной. Французам бы-
ла бы отрезана возможность использовать свой флаг для снаб-
жения немцев за нашей спиной.
Черчилль сделал размашистое движение рукой, в которой
держал сигару. Струя дыма прочертила в воздухе след, как от
совершившего мертвую петлю самолета.
— В том, что говорит долговязый дурень, есть доля прав-
ды...— проворчал он.— Вернемся к их беседе.
— Галифакс сказал Гитлеру,— уныло продолжал Бен,—
что англичане являются реалистами. Они убеждены, что
ошибки Версаля должны быть исправлены. Английская сто-
рона не считает, что статус-кво должен оставаться в силе.
— Это порадовало фюрера? — спросил Черчилль.
— Еще бы! Он ответил, что возможности разрешения меж-
дународных проблем будут найдены, если поумнеют полити-
ческие партии или в Англии будут введены государственные
формы, не позволяющие партиям оказывать влияние на
правительство.
— У него осталось мышление ефрейтора. Этот дурак, ви-
димо, полагает, что англичане принимают Мосли всерьез!
И что мы готовы отдать власть ему и его прощелыгам.
— Повидимому,— ответил Бен.— Но Галифакс сказал
ему, что существующие в Англии формы правления не
изменятся сразу. Из этого, однако, не следует, что влияние
политических партий могло вынудить правительство его вели-
чества упустить какие-либо возможности сближения с Гер-
манией. Тут же Галифакс дал ему понять, что наше
правительство не отказывается и от обсуждения колониального
вопроса.
— Глупо! — сердито отрезал Черчилль.— С цепной соба-
кой не обсуждают вопроса о том, какую кость ей бросить...
Нельзя упускать возможности держать этого разбойника на
привязи. Иначе он бросится на нас.
— Галифакс это понимает.
— К сожалению, он частенько выбалтывает свои мысли.
А в отношениях с такими типами, как Гитлер, это самое
страшное.
— На этот раз министр дал только понять, что мы не за-
крываем глаза на необходимость значительных изменений
в Европе.
254
— Ефрейтор наверняка уцепился за эту фразу?
— Да, он тут же заявил: следует наверстать то, что было
упущено в прошлом из-за ненужной верности договорам.
— Нашел кого учить!
— Фюрер сказал еще, что два столь реалистических наро-
да, как германский и английский, не должны поддаваться,
влиянию страха перед катастрофой.
— Ему-то хорошо! — с нескрываемой завистью прого-
ворил Черчилль. — Он зажал своих в кулак. А попробовал
бы он «удержать от страха» наших милых соотечествен-
ников!
— Под катастрофой Гитлер разумел большевизм,— пояс-
нил Бен.
— Разве вы не понимаете, что англичанина нужно еще су-
меть убедить в том, что большевизм действительно катастро-
фа для нас?
— Для нас или для Англии? — наивно спросил Бен.
— Англия — это мы! — отрезал Черчилль.— Дальше!
— Это главное из того, что Галифакс сказал Гитлеру.
— А Гендерсон?
— Гендерсон был еще конкретней. Он сразу же заявил
Гитлеру, что дело идет не о торговой сделке, а о широком-
политическом соглашении, о попытке установить сердеч-
ную дружбу с Германией. Он указал, что, по нашему
мнению, данный момент является подходящим для такой
попытки.
— Да, если только Гитлер не верит в серьезность наших
переговоров в Москве.
— Едва ли он верит в них.
— Почему? — с напускной наивностью спросил Чер-
чилль.
— Ему уже дано понять, что цель московских перегово-
ров — прикрытие от глаз общественности того, что происхо-
дит» в Лондоне.
— Глупо!
— М-м-м...— Бен не нашелся, что ответить: одним из;
инициаторов этого сообщения Гитлеру был он сам. Он по-
спешил сказать: — Гендерсон сказал фюреру, что премьер*
взял в свои руки руководство английским народом, вместо-
того чтобы итти у него на поводу.
Эти слова вызвали оживление Черчилля. Вот, наконец, та
бомба, которой можно взорвать кабинет Чемберлена.
Между тем Бен продолжал:
— Гендерсон сказал еще, что, по его мнению, наш*
премьер выказал беспримерное мужество, когда сорвал маски,
с таких интернациональных лозунгов, как коллективная без-
опасность...
255
— Это пришлось Гитлеру по вкусу!
— «Не надо было впускать Советскую Россию в Ев-
ропу,—сказал он Гендерсону.—Если стоит говорить об
объединении Европы, то без России».
— Что ответил посол?
— Он указал Гитлеру на глобус и жестом как бы поде-
лил его пополам.
— Не многовато ли для такого ублюдка, как фюрер?
— Обещать не значит дать.
Бен считал, что сказал вполне достаточно для оплаты со-
вета, обещанного Черчиллем. Хозяин не стал спорить. Он
красноречиво описал политическую перспективу. Бен слушал
со вниманием, чтобы не пропустить то главное, что нужно
передать Маргрет. Но все, что говорил Черчилль, выглядело
важным, и вместе с тем Бен не мог уловить ничего, что про-
яснило бы вопрос, интересующий леди Крейфильд. Он поки-
нул дом Черчилля с еще большим туманом в голове, чем
прежде.
После его ухода Черчилль долго расхаживал по кабинету,
дымя сигарой. Потом вынул из письменного стола толстую
тетрадь дневника и отыскал свою прошлогоднюю запись
о беседе с гитлеровским гаулейтером Данцига Ферстером,
посетившим его частным образом на этой самой квартире
в Лондоне.
Черчиллю вспомнилось, как он в те дни яростно нападал
в парламенте и в многочисленных статьях на позицию Чем-
берлена и Даладье. Он для виду настаивал тогда "на за-
щите Чехословакии, являвшейся пробным камнем в попытке
Гитлера ' открыто, вооруженной рукой перекроить карту
Европы.
Черчилль с недоброй усмешкой перечитал свои собствен-
ные слова:
«Я заверил Ферстера, что Англия и Франция приложат все
усилия, чтобы уговорить пражское правительство...»
Да, Чемберлен и Даладье уговорили Прагу капитули-
ровать.
Черчилль вспоминал, как Советский Союз стремился пред-
отвратить вторжение Гитлера в Чехословакию, как Франция
открытой изменой союзническим обязательствам в отношении
Праги свела на нет все усилия СССР. Он крепче закусил си-
гару при мысли о роли, сыгранной тогда Чемберленом. Взгляд
его быстро скользил по строкам дневника.
«Я ответил Ферстеру, что, по моему мнению, было бы
вполне возможно включить в общеевропейское соглашение
пункт, обязывающий Англию и Францию прийти Германии
на помощь всеми силами... Я не являюсь противником мощи
Германии. Большинство англичан желает, чтобы Германия за-
256
няла свое место в качестве одной из двух или трех руководя-
щих держав мира...
Ферстер ответил мне, что не видит никакого реаль-
ного основания для конфликта между Англией и Германи-
ей, — если бы только Англия и Германия договорились
друг с другом, они могли бы поделить между собой весь
мир...»
Эту последнюю фразу немца переводчик счел тогда за
лучшее не переводить. Но Черчилль понял ее и без пере-
водчика.
Черчилль продолжал рассеянно перелистывать дневник,
выхватывая взглядом отдельные фразы. Несколько задержал-
ся на странице.
«Вчера один друг доставил мне копию совершенно сек-
ретного донесения польского посла в Париже Лукасевича
об его беседе с Боннэ. Есть кое-что заслуживающее вни-
мания:
«...Министр Боннэ пространно начал говорить об отношении
к Советской России. Он сказал: франко-советский пакт яв-
ляется очень условным, и французское правительство не стре-
мится опираться на него. Он будет играть роль и иметь зна-
чение только в связи с тем, как Франция будет воспринимать
колебания Польши. Боннэ откровенно заявил, что был бы
особенно доволен, если бы он мог, в результате выяснения
вопроса о сотрудничестве с Польшей, заявить Советам, что
Франция не нуждается в их помощи... Во время беседы Бон-
нэ напомнил о поддержке, которую Франция имеет не только
со стороны Англии, но и со стороны Соединенных Штатов
Америки...» У Лукасевича написано: «Посол Буллит говорил
мне, что министр Боннэ в разговоре с ним заявил, что не до-
пускает мысли о том, что Соединенные Штаты могут не под-
держать английский и французский демарш в Берлине, и по-
лучил в ответ от посла Буллита: «Это так...»
Черчилль захлопнул тетрадь.
«Господь да поможет мне завершить дело всей моей
жизни, — произнес он про себя. — Пусть всевышний уничто-
жит Россию руками Гитлера прежде, чем я уничтожу
их всех».
Тут Черчилль вспомнил, как Бен проговорился насчет то-
го, что Гитлер не решается ринуться в войну против России,
не ймея в кармане союзнического договора с Англией. Это
было серьезное препятствие. Воспоминание о нем едва сразу
же не погасило хорошего настроения Черчилля. Бен, конечно
нрав. Вовсе не свои слова он произносил, когда высказывал
опасения скандала на весь свет в случае обнаружения эта-
кого договорчика с Гитлером. Такой бум взорвал бы кабинет,
как бомба.	•	,
I/ hi говор щи ки.	257
А нет никакого сомнения, что при малейшей попытке
Англии увильнуть от исполнения подобного соглашения Гит-
лер начал бы шантажировать британское правительство
оглаской документа перед общественным мнением мира. По-
добный прощелыга не остановится перед приведением своей
угрозы в исполнение.
При этой мысли Черчилль даже привскочил и стал нерв-
но потирать ладони, как бы торопя и без того стремительно
мчавшиеся мысли. Его изощренный в политической игре мозг
рождал одну комбинацию за другой... Почему бы не взорвать
правительство Чемберлена, подтолкнув его на заключение
пакта с Гитлером? Тогда, придя к власти на место Чембер-
лена, он, Черчилль, мог бы сразу обрести ореол народного
героя — стоило бы только порвать чемберлено-гитлеровское
соглашение. Но...
Всяких «но» оказалось все же чересчур много. К своему
крайнему огорчению, Черчилль понял: на подобный пакт
в нынешней обстановке не пошел бы даже такой полный не-
вежда, как, скажем, лорд Крейфильд. О Чемберлене нечего
было и говорить: его на такой мякине не проведешь, как бы
самому Чемберлену ни была мила подобная перспектива...
Нет, из этого ничего не может получиться... Прекрасный, но
бесплодный зигзаг мысли... Фантазия!.. Химера!
— Очень жаль! — произнес он вслух и с кряхтеньем стал
освобождать свое грузное тело из тисков кресла.
10
Ответ, привезенный Беном от Черчилля, не удовлетворил
Маргрет, а только еще больше напугал ее. Тогда Бен сделал
попытку решить задачу собственными силами. Однако ему
скоро надоело копаться в бумагах Форейн офиса. Махнув
на все рукой, вице-премьер стал искать утешения у своих
свиней.
Не один Бен был бессилен предугадать события, опреде-
лявшие в те роковые дни ход мировой истории. Решающими
были политические переговоры в Москве. Они велись между
советским правительством, с одной стороны, и представителя-
ми Англии и Франции — с другой. От имени Англии эти. пе-
реговоры направлялись людьми, бок о бок с которыми жил
и работал Бен. Сплетая сеть диверсии против Советского
Союза, они сами не могли предсказать исхода опасной игры.
У дипломатов эта игра нашла название «канализации гер-
манской агрессии, на восток». Авторы губительного для на-
родов проекта производили этот выдуманный ими глупый
термин от слова «канал», но история, наверно, сочтет более
258
уместным производить его от слова «каналья». В качестве
главных каналий она пригвоздит к позорному столбу Чембер-
лена с его министрами и Черчилля с его шайкой закулисных
режиссеров кровавой драмы. Знай они заранее, что это дра-
ма будет стоить человечеству миллионов жизней, они все
равно не прекратили бы своих интриг.
Вокруг этих главных поставщиков, как рой трупных
мух, жужжали мелкие политические гангстеры с Кэ д’Орсэ.
Придет время, и они окажутся под стеклянным колпаком
истории. Особое место там будет отведено отвратительным
маскам, которые пришлет из-за океана американский народ.
К ним прикрепят ярлыки с точным пересчетом принадлежав-
ших им долларов на море человеческой крови, пролитой ими
ради прибылей, во имя власти двух тысяч паразитов, присо-
савшихся к двум миллиардам людей, которые боролись за пра-
во отбросить в прошлое закон власти человека над человеком.
Рядом с Черчиллями, Чемберленами, галифаксами и другими,
рядом с даладье, лавалями, петэнами, рейно, рядом с иско-
паемыми вроде гитлеров, Муссолини, франко и римских пап
будут красоваться маски «Джонов третьих», «гарри первых»
и прочих типов из той же породы. Это будет, когда свер-
шится справедливый суд истории...
Но в 1939 году мало кто из будущих экспонатов думал
о таком суде. Они мечтали о лаврах и прибылях, о власти
над людьми, над территориями, над событиями, которыми
хотели повелевать.
В 1939 году в Вашингтоне и Нью-Йорке, в Лондоне
и Париже, в Берлине и. Риме происходила преступная пляска
с факелами на бочках с порохом. Миллионы людей с затаен-
ным дыханием следили за этой пляской. Миллионы простых
людей отдавали себе отчет в том, что ждет человечество,
если упадет хотя бы одна искра от столкнувшихся в пляске
факелов. Миллионы людей в ужасе отворачивались от взды-
мающихся на горизонте волн крови и зарева пожарищ. Доно-
сившийся из Москвы гневный голос разума: «Затопите же
пороховые погреба вместе с преступными поджигателями,
прежде чем мир взлетит на воздух», доходил до сердец на-
родов, но руки. их оставались скованными. Пляска продол-
жалась.
Человечество шаг за шагом приближалось к катастрофе...
Об этом не думали те, для кого катастрофа означала биз-
нес. Они знали, как превращать человеческую кровь в золо-
то, они молились божеству наживы и власти. Они еще вла-
ствовали и влекли народ на бойню. Их час еще не настал.
Они хранили в тайне свои преступные комбинации. Наро-
ды знали только одну сторону политики — ту, которая дела-
лась открыто, во имя мира, во имя спасения человечества.
259
Такая политика делалась в Москве. Другая политика, делав-
шаяся в столицах буржуазных государств, оставалась
скрытой.
События развивались так:
Москва. ТАСС. Советское Правительство выдвинуло
предложение о созыве совещания представителей наиболее
заинтересованных государств, а именно: Великобритании,
Франции, Румынии, Польши, Турции и СССР. Такое совещание,
по мнению Советского Правительства, давало бы наибольшие
возможности для выяснения действительного положения и
определения позиций всех его участников. Британское прави-
тельство, однако, нашло это предложение преждевременным.
Лондон. Из секретного политического донесения гер-
манского посла в Лондоне фон Дирксена министерству
иностранных дел, Берлин: «В Англии у власти находится
кабинет Чемберлена — Галифакса, первым и важнейшим
пунктом программы которых была и осталась политика со-
глашения с тоталитарными государствами. После нескольких
месяцев более спокойного развития Чемберлен вместе с Гали-
факсом будут иметь как решимость, так и обеспеченность
с точки зрения внутренней политики, чтобы взяться за послед-
нюю и наиболее важную задачу английской политики: за
достижение соглашения с Германией».
Москва. «Известия»: «15 июня Народный комиссар
Иностранных Дел В. М. Молотов принял английского посла
г. Сиидса, французского посла г. Наджиара и директора
Центрального департамента Министерства Иностранных Дел
Великобритании г. Стрэнга... Беседа продолжалась более двух
часов... В. М. Молотову были вручены тексты англо-француз-
ских формулировок по вопросам переговоров».
Лондон. Из письма германского поверенного в делах
в Лондоне Кордта послу Дирксену, вызванному в Германию...
«...Чемберлен приложит все усилия, чтобы достигнуть согла-
шения с нами, даже если британское общественное мнение
и будет чинить ему все мыслимые затруднения... Взрыв него-
дования в общественном мнении столь же мало удержал бы
его от преследования цели, как мало удержало бы это его
отца 39 лет назад». ,
Москва. «Известия»: «16 июня В. М. Молотовым были
вновь приняты английский посол г. Сниде, французский посол
г. Наджиар и директор Центрального департамента Мини-
стерства Иностранных Дел Великобритании г. Стрэнг. Беседа
длилась около часа».
Лондон. Из донесения германского посла в Лондоне
фон Дирксена министерству иностранных дел в Берлине: «От-
ношение англичан к комплексу мыслей, определяемых словом
«война», различно. Незначительная часть английской обще-
260
ственности реагирует с истерическим воодушевлением; эти
люди (требуют польской и русской помощи и этим ослабляют
тактическую позицию британского правительства в перегово-
рах с Россией... Внутри кабинета и узкого, но влиятельного
круга политических деятелей появляется стремление перейти
к конструктивной политике в отношении Германии. И как
бы ни были сильны противодействующие влияния,, стремя-
щиеся убить в зародыше это нежное растение,— личность
Чемберлена служит определенной гарантией...»
Москва. «Известия»: «Вчера В. М. Молотовым были
приняты английский посол г. Сиидс, французский посол
г. Наджиар и г. Стрэнг, которыми были переданы «новые»
англо-французские предложения, повторяющие прежние пред-
ложения Англии и Франции. В кругах Наркоминдела отме-
чают, что «новые» англо-французские предложения, не пред-
ставляют какого-либо прогресса по сравнению с предыдущими
предложениями».
Лондон. Из совершенно секретной записи германского
посла в Лондоне фон Дирксена, относящейся к встречам
советника Чемберлена Горация Вильсона с германским
уполномоченным Вольтатом, и из «обзорной записки» фон
Дирксена:
«Хадсон высказал мнение, что в мире существуют еще три
большие области, в которых Германия и Англия могли бы
найти широкие возможности приложения своих сил, а имен-
но: английская империя, Китай и Россия.
Сэр Гораций Вильсон подготовил документ, в котором
была изложена детально разработанная широкая программа.
Он определенно сказал Вольтату, что заключение пакта о не-
нападении дало бы Англии возможность освободиться от
обязательств в отношении- Польши... Затем должен быть за-
ключен договор о невмешательстве,' который служил бы до
некоторой степени маскировкой для разграничения сфер инте-
ресов великих держав... .
Основная мысль этих предложений, как объяснил сэр
Гораций Вильсон, заключалась в том, чтобы поднять и разре-
шить вопросы столь крупного значения, что вошедшие в тупик
восточноевропейские вопросы, как данцигский и польский,
отодвинулись бы на задний план...
На вопрос г. Вольтата, согласится ли английское прави-
тельство в надлежащем случае на постановку с германской
стороны, кроме вышеупомянутых проблем, еще и других во-
просов, Вильсон ответил утвердительно: «Фюреру нужно лишь
взять лист чистой бумаги и перечислить на нем интересую-
щие его вопросы: английское правительство было бы готово
обсудить их».
Значение предложений Вильсона было доказано тем, что
261
Вильсон предложил Вольтату получить личное подтверждение
их от Чемберлена, кабинет которого находится недалеко от
кабинета Вильсона».
Москва. «Известия»: «Вчера В. М. Молотовым были
приняты английский посол г. Сиидс, французский посол
г. Наджиар и г. Стрэнг, которым В. М. Молотов передал
ответ Советского Правительства на последние предложения
Англии и Франции»
Берлин. Из запроса германского министра иностранных
дел Риббентропа послу в Лондоне фон Дирксену: «Вольтат
по своем возвращении в Берлин доложил о беседе с сэром
Горацием Вильсоном... Эти предложения рассматривают-
ся, повидимому, английской стороной как официальный
зондаж».
Лондон. Ответ германского посла в Лондоне фон Дирк-
ссна германскому министерству иностранных дел, Берлин:
«Несмотря на то, что беседа в политическом отношении не
была углублена, мое впечатление таково, что в форме хозяй-
ственно-политических вопросов нам хотели предложить широ-
кую конструктивную программу».
Москва. «Известия»: «1 июля В. М. Молотовым были
приняты английский посол г. Сиидс, французский посол г. Над-
жиар и г. Стрэнг, которые передали В. М. Молотову новые
англо-французские предложения. Беседа продолжалась пол-
тора часа».
Лондон. Из записи советника германского посольства
в Лондоне г. Кордта об его беседе с лейбористским полити-
ком Чарльзом Роденом Бакстоном:
«Меня посетил для беседы бывший депутат лейбористской
партии г. Чарльз Роден Бакстон, брат известного пэра-лейбо-
риста Ноэля Бакстона. Г-н Роден Бакстон имеет особое бюро
в палате общин и дает заключения по политическим вопросам
для лейбористской партии. Он заявил, что публичное обсуж-
дение способов сохранения мира в настоящее время не может
привести к цели... Поэтому необходимо возвратиться к своего
рода тайной дипломатии. Руководящие круги Германии и Ве-
ликобритании должны попытаться путем переговоров, с ис-
ключением всякого участия общественного мнения, найти путь
к выходу... Великобритания изъявит готовность заключить
с Германией соглашение о разграничении сфер интересов.
Под разграничением сфер интересов он понимает, с одной сто-
роны, невмешательство других держав в эти сферы интересов
и, с другой стороны, признание законного права за благо-
приятствуемой великой державой препятствовать государст-
вам, расположенным в сфере ее интересов, вести враждебную
ей политику. Конкретно это означало бы:
1.	Германия обещает не вмешиваться в дела Британской
империи.
262
2.	Великобритания обещает полностью уважать герман-
ские сферы интересов в Восточной и Юго-Восточной Европе.
Следствием этого был бы отказ Великобритании от гарантий,
предоставленных ею некоторым государствам в германской
сфере интересов. Далее Великобритания сбещает действовать
в том направлении, чтобы Франция расторгла союз с Совет-
ским Союзом и отказалась бы ото всех своих связей в Юго-
Восточной Европе.
3.	Великобритания обещает прекратить ведущиеся в на-
стоящее время переговоры о заключении пакта с Советским
Союзом. .
...В заключение я спросил г. Родена Бакстона, делился ли
он своими мыслями с членами британского правительства.
Г-н Роден Бакстон уклонился от прямого ответа. Но мне ка-
жется, что из его витиеватых объяснений можно сделать
вывод, что подобные мысли свойственны сэру Горацию
Вильсону, а следовательно, и премьер-министру Чем-
берлену.
Москва. «Известия»: «3 июля В. М. Молотовым были
приняты английский посол г. Сиидс, французский посол г. Над-
жиар и г. Стрэнг. В. М. Молотов передал ответ Советского
Правительства на последние англо-французские предложения.
Беседа продолжалась свыше часа».
Лондон. Из совершенно секретного политического^ доне-
сения германского посла в Лондоне фон Дирксена министер-
ству иностранных дел, Берлин:
«...сэр Гораций Вильсон сказал, что англо-германское
соглашение, включающее отказ от нападения на третьи дер-
жавы, начисто освободило бы британское правительство от
принятых им на себя в настоящее время гарантийных обяза-
тельств в отношении Польши, Турции и т. д...
Соглашение о невмешательстве: с английской стороны го-
товы будут сделать заявление о невмешательстве по отноше-
нию к Велико-Германии. Оно распространяется, в частности,
и на данцигский вопрос.
Сэр Гораций Вильсон остановился на том, что вступление
в конфиденциальные переговоры с германским правитель-
ством связано для .Чемберлена с большим риском. Если о них
что-либо станет известно, то произойдет грандиозный скан-
дал, и Чемберлен, вероятно, будет вынужден уйти в отстав-
ку... Хотя и возможно прийти к такому соглашению, но для
этого требуется применить все мастерство лиц, участвующих
в переговорах с английской стороны, для того чтобы не про-
валить все дело. На настоящей стадии требуется прежде все-
го сохранять строжайшую тайну.
На мой вопрос, каков был бы предварительный вклад
с английской стороны, для того чтобы был оправдан предва-
263
рительпый вклад с германской стороны, сэр Гораций Вильсон
ответил, что британское правительство ведь уже проявило
свою добрую волю и свою инициативу тем, что оно обсудило
все пункты с г. Вольтатом и тем'самым осведомило германское
правительство о своей готовности к переговорам.
В Лондоне преобладает впечатление, что возникшие за
последние месяцы связи с другими государствами являются
лишь резервным • средством для подлинного примирения
с Германией. Эти связи отпадут, как только будет достигнута
единственно важная и достойная усилий цель — соглашение
с Германией».
Москва. «Известия»: «8 июля В. М. Молотовым были
приняты английский посол г. Сиидс, французский посол
г. Наджиар и г. Стрэнг. Беседа продолжалась около двух
часов».
Гредицберг. Из обзорной записки германского посла
в Лондоне фон Дирксена: «О данцигском кризисе. Питаемый
различными источниками, хлынул в английскую печать поток
сообщений о сосредоточенных в Данциге армейских корпу-
сах, о введенной туда тяжелой артиллерии, о сооружении
укреплений и т. д. Эта кампания достигла своего кульмина-
ционного пункта в первые дни июля. В конце недели сообщения
«Юнайтед пресс» из Варшавы о данцигско-польском кризисе,
ультиматуме и т. д. вызвали в Лондоне настоящую панику
и кризисное настроение. Создатели паники были скоро выяв-
лены посольством — это были американские круги, работав-
шие через американское посольство в Варшаве. Впервые со
всей отчетливостью проявилась заинтересованность Рузвельта
в обострении положения или войне для того, чтобы сначала
добиться изменения закона о нейтралитете, а затем, чтобы
благодаря войне, быть вновь избранным».
Москва. «9, 17, 23, 27 июля В. М. Молотов принимал
для переговоров английского посла Сиидса, французского по-
сла Наджиара и Стрэнга».
2 августа ТАСС опубликовал сообщение: «В своей речи
в падате общин 31 июля с. г. парламентский заместитель ми-
нистра иностранных дел г. Батлер сказал, как передает пе-
чать, что английское правительство принимает все гмеры
к ускорению ликвидации существующих разногласий между
СССР и Англией, главнььм из которых является вопрос о том,
должны ли мы посягать на независимость балтийских госу-
дарств или нет. Я согласен, сказал г. Батлер, что мы не долж-
ны этого делать, и именно в этом разногласии кроются глав-
ные причины затяжки переговоров.
ТАСС уполномочен заявить, что если г. Батлер действи-
тельно сказал вышеупомянутое, то он допустил искажение
позиции Советского Правительства. На самом деле разногла-
264
сия состоят не в том, чтобы посягать или не посягать на не-
зависимость балтийских стран, ибо обе стороны стоят за
гарантию этой независимости, а в том, чтобы в формуле
о «косвенной агрессии» не оставить никакой лазейки для-
агрессора, покушающегося на независимость балтийских
стран. Одна из причин затяжки переговоров состоит в том,,
что английская формула оставляет такую лазейку для аг-
рессора».
Лондон. Из донесения германского посла в Лондоне-
фон Дирксена министерству иностранных дел. Берлин, 1.VIII
1939 г.: «К продолжению переговоров о пакте с Россией, не-
смотря на посылку военной миссии,— или, вернее, благодаря»
этому,— здесь относятся скептически. Об этом свидетельствует
состав английской миссии: адмирал, до настоящего времени
комендант Портсмута, практически находится в отставке
и никогда не состоял в штабе адмиралтейства; генерал — точно*
так же простой строевой офицер; генерал авиации — выдаю-
щийся летчик и преподаватель летного искусства, но не стра-
тег. Это свидетельствует о том, что военная миссия скорее*
имеет своей задачей установить боеспособность Советской
Армии, чем заключить оперативные соглашения».
Москва. Утром 11 августа в Москву прибыли из Ленин-
града английская и французская военные миссии, возглавляе-
мые адмиралом Драке и генералом Думанк.
После этого одно за другим в Москве публикуются
опровержения по поводу инсинуаций, распространяемых
буржуазной и в особенности польской печатью, о при-
чинах затруднений в англо-франко-советских переговорах..
Но мысль об истинном происхождении этих измышлений наво-
дит донесение Дирксена о провокационной деятельности
американцев в Варшаве, стремящихся в интересах Герма-
нии помешать участию Польши в разрешении тупика, в ко-
торый зашли московские переговоры. Наряду с тем, что’
англо-американо-французы толкали немцев на восток, инспи-
рация такой позиции Польши была равносильна при-
несению ее в жертву агрессору в уплату за «восточный
поход».
27 августа 1939 года об этом было ясно сказано на стра-
ницах всех советских газет. Они опубликовали интервью’
с маршалом Ворошиловым, возглавлявшим советскую воен-
ную миссию для переговоров с англо-французскими военны-
ми миссиями: «...Советская военная миссия считала, что*
СССР, не имеющий общей границы с агрессором, может ока-
зать помощь Франции, Англии, Польше лишь при условии
пропуска его войск через польскую территорию, ибо не суще-
ствует других путей для того, чтобы советским войскам войти
в соприкосновение с войсками агрессора. Подобно тому как.
265
английские и американские войска в прошлой мировой войне
не могли бы принять участия в военном сотрудничестве с во-
оруженными силами Франции, если бы не имели возможности
оперировать на территории Франции, так и Советски^ воору-
женные силы ле могли бы принять участия в военном сотруд-
ничестве с вооруженными силами Франции и Англии, если
они не будут пропущены на территорию Польши.
Несмотря на всю очевидность правильности такой позиции,
французская и английская военные миссии не согласились
с такой позицией советской миссии, а польское правительство
открыто заявило, что оно не нуждается и не примет военной
помощи от СССР.
Это обстоятельство сделало невозможным военное сотруд-
ничество СССР и этих стран.
В этом основа разногласий. На этом и прервались пере-
говоры...
...Не потому прервались военные переговоры с Англией и
Францией, что СССР заключил пакт о ненападении с Герма-
нией, а наоборот, СССР заключил пакт о ненападении
с Германией в результате, между прочим, того обстоятельства,
что военные переговоры с Англией и Францией зашли в тупик
в силу непреодолимых разногласий».
Так закончилась одна из позорнейших глав истории внеш-
ней политики американо-англо-французских поджигателей
войны.
Далеко не все люди давали себе ясный отчет в том, что
произошло. Многие, притом из совершенно различных кругов
европейского и американского общества, задавали себе во-
прос: «Что означает заявление Молотова о том, что Совет-
ский Союз готов заключить договор о ненападении с л ю-
б ы м государством, которое это предложит?»
Бесполезно было растолковывать буржуазным политикам,
что в основе подобного заявления советского правительства
лежала неуклонная воля советских народов к миру, железная
последовательность мирной политики коммунистической пар-
тии и советского правительства. Какой-бы острой ни была
политическая обстановка, как бы ни был накален воздух
вследствие интриг и происков врагов мира и демократии, со-
ветское правительство не . намеревалось изменять своей
внешнеполитической линии — мир, мир, еще раз мир!
В эти дни, узнав о заключении советско-германского дого-
вора о ненападении, Рупп Вирт, крайне взволнованный, оты-
скал Клару.
266
— Что это Такое?.. Я ничего не понимаю!.. Союзники уве-
ряют, будто СССР предпочел пакт о ненападении с Гитлером
заключению союза с западными державами.
Клара покачала головой.
— Ты должен читать это так: Советский Союз действитель-
но предпочел пакт о ненападении с немецкими империалиста-
ми незаключению оборонительного союза с обманувшими его
французскими и английскими империалистами. Спорить с пра-
вильностью такой позиции нельзя. Это было бы противно
здравому смыслу, логике, стремлению спасти человечество
в целом и свой собственный народ от пролития крови. Долж-
ны ли русские коммунисты позволить иностранным буржуаз-
ным интриганам втянуть советский народ в войну с Герма-
нией и Японией, как того очень хочется и англичанам, и
французам, и американцам? Нет и нет! — воскликнула Клара
и. стараясь быть точной, процитировала:— «Это не значит, что
мы должны обязательно идти при такой обстановке на актив-
ное выступление против кого-нибудь. Это неверно. Если
у кого-нибудь такая нотка проскальзывает — то это непра-
вильно. Наше знамя остается по-старому знаменем мира. Но
если война начнется, то нам не придется сидеть сложа
руки,— нам придется выступить, но выступить последними.
И мы выступим для того, чтобы бросить решающую гирю
на чашку весов, гирю, которая могла бы перевесить...»
Слышишь, Рупп: «Наше знамя остается по старому знаменем
мира», и «мы выступим для того, чтобы бросить решающую
тирю...». Сталин сказал это пятнадцать лет тому назад, но
слова его сохранили всю остроту, всю свою справедливость
до наших дней. Подумай над ними, хорошенько подумай,
друг мой...
— Наше знамя остается по-старому знаменем мира...—
задумчиво повторил Рупп.— Это нужно до конца понять,
когда вокруг только и слышишь слово «война».
— Но понять необходимо,—сказала Клара,— и тогда ты
еще раз оценишь все величие идей, под знаменем которых
мы с тобой боремся.
11
Известие о заключении пакта о ненападении между Совет-
ским Союзом и Германией ошеломило и Джона Ванденгейма.
В первый момент это произвело на него такое впечатление,
как если бы верный, хорошо выдрессированный пес — Гит-
лер—отказался броситься на того, кого ему указал хозяин.
Ио уже в следующую минуту Джон забыл и о Гитлере и о
Геринге, который клялся Джону и в собственной верности
267
и в безусловной покорности фюрера. Ванденгейм забыл даже
о Шахте, приставленном к хозяевам Третьей империи для на-
блюдения, чтобы они не наделали глупостей. Джона подав-
ляла мысль о том, что советско-германский пакт — это кру-
шение всех расчетов, построенных на войне в Европе.
Это снижение деловой конъюнктуры; это падение бумаг
военной промышленности, в которую вложены миллионы
Ванденгейма не только в Европе, но и тут, у себя в Штатах.
Это... это...
Чем дальше, тем страшнее наливались кровью его шея,
затылок, лицо. Глядя на то, как Джон неподвижно сидел за
столом, ухватившись за трубку телефона, можно было поду-
мать, что его хватил удар. Только брови, все больше сдви-
гавшиеся у переносицы, да свист тяжелого дыхания говорили
о том, что он еще жив. Джон задыхался от злобы: позволить
так обернуться московским переговорам англо-французов
с Советами! Сталин разгадал игру, затеянную для успокоения
России перед нападением Гитлера.
Ванденгейм напрасно искал какого-то ясного и быстрого,
как удар молнии, решения. Оно должно было все изменить,
вернуть события в предназначенное им русло, спасти положе-
ние. Но решения не было.
Завтра же... Кой черт завтра? Сегодня, сейчас, сию мину-
ту затрезвонят телефоны. Меллоны, дюпоны, Рокфеллеры, вся
свора их доверенных и директоров набросятся на него с исте-
рическими вопросами, с упреками, с воплями и угрозами.
Д’Арси Купер за свою мировую монополию на мыло и мар-
гарин способен убить родного отца! Джеймс Муни навалится
на Джона всею тяжестью «Дженерал моторе». Хорошо еще,
что .Форд повел свои дела с Гитлером помимо Джона. Зато
у остальных нечего просить пощады. Они будут пытаться за
его счет спасти свое. Ведь ему доверили ведение дел с Гер-
манией, он отвечал за этих проклятых псов — Гитлера, Герин-
га. Недосмотрел? Они. вырвались из рук, натворили у него
за спиной чорт знает что? Так вот же!..
Джон рванул телефонную трубку.
— Берлин!.. Шахта!..
Туманные иносказания Шахта не успокоили Джона. Через
два дня теплоход «Президент Линкольн» принял на борт
Джона с Фостером и целую ораву экспертов, секретарей, сте-
нографов и шифровальщиков.
Это было дурной шуткой судьбы: самая нечестная миссия,
какую Соединенные Штаты когда-либо посылали к берегам
своей бабушки — Европы, плыла на корабле, носившем имя
одного из самых честных людей американской истории. Но
едва ли кто-нибудь из окружавших Джона людей размышлял
на столь отвлеченные темы, как честность, история и доброе
263
имя Штатов. Все их помыслы и усилия были направлены
к тому, чтобы помочь Ванденгейму выполнить миссию, возло-
женную на него американским воинствующим монополистиче-
ским капиталом. Джону и его доверителям война нужна была
также, как дождь нужен хлебопашцу, солнце — живому
организму. Только горами трупов можно было запрудить
надвигавшийся на них страшный водопад кризиса. Производ-
ство трупов означало уничтожение танков, пушек, снарядов,
колбасы, сапог, кораблей, солдатских курток, мыла,
бинтов, медикаментов, машин, домов, целых городов, целых
стран — всего, что можно было производить и продавать,
продавать...
Война была для ванденгеймов магическим колесом, спо-
собным не только удержать на ходу, но и безмерно ускорить
движение промышленности, спасти конъюнктуру, предотвра-
тить катастрофу. Так же смотрели на вещи магнаты герман-
ской промышленности, производители пушек во Франции
и английские торговцы лиддитом и линкорами. Уничтожать,
чтобы строить; производить, чтобы уничтожать. Такова была
единственная система, при которой они все могли удержаться
на вершине жизни. Даром провидения были такие разбойники
как Гитлер и Муссолини; посланцем бога был новый папа —
Пий XII, готовивший гвозди, чтобы распять двести миллионов
советских людей.
Политико-стратегическая цель развязывания германской
агрессии выражалась в коротком, но ясном кличе: «Война
сверхприбыли!»
Джону, метавшемуся по каюте «Президента Линкольна»,
каждый потерянный день и час казались уже катастрофой.
Он жалел о том, что плыл, а не летел в Европу. Дорогие часы
и минуты перемалывались винтами «Линкольна». Движение
корабля казалось Джону ходом черепахи.
По радио, с океана, были назначены в Европе все совеща-
ния, определены места и часы сбора, вызваны и инструктиро-
ваны участники. Пожалуй, только один человек, которого
Джону необходимо было увидеть, не был уведомлен ни о ме-
сте, ни о времени встречи. Это был группенфюрер С С Виль-
гельм фон Кроне. Джон должен был увидеть его первым,
и наедине. Он должен был узнать все, что Кроне выведал
о планах нацистов, о намерениях Геринга. Нужно было по-
нять, почему толстый жадюга, с такою ловкостью вымогаю-
щий подачки, не хочет или не может выполнить свои обяза-
тельства.
Но увидеться с Кроне Джону не удалось ни в день высад-
ки в Гамбурге, ни по приезде в Берлин. Боясь провала, Кро-
не ограничился тем, что доставил Джону документ, который
должен был объяснить все. Это была фотокопия стенограммы
269
секретного совещания Гитлера с другими главарями нацист-
ской шайки. Вооружившись лупой, Джон прочел:
«Гитлер. Риббентроп, сообщите заинтересованным дер-
жавам: я не настолько безумен, чтобы желать войны. Я — за
мир. Обязательства, которые мы подписываем, всегда испол-
няются. Того, что мы не надеемся выполнить, мы никогда не
подпишем. Германский народ желает жить в* мире со всеми.
Мы убеждены, что в наших отношениях с Францией такая
договоренность возможна, если правительства проявят под-
линную дальновидность в подходе к касающимся их пробле-
мам. Вы меня поняли, Риббентроп?
Риббентроп. О да, мой фюрер.
Гитлер. Даже Советской России вы можете еще раз
повторить, что имперское правительство будет соблюдать бук-
ву и дух своих соглашений с нею. Добавьте: рейхсканцлер
уверен, что именно нынешняя Германия и только она в со-
стоянии проводить такую положительную политику в от-
ношении Советского Союза. Только наше государство
не питает никаких враждебных чувств к чужим политическим
системам, каковы бы они ни были. Вы меня поняли, Риббентроп?
Риббентроп. О да, мой фюрер!
Гитлер. Мы не намерены нарушать права какой-нибудь
нации, и мы не желаем ни урезать жизненные возможности
какого-либо народа, ни порабощать, угнетать или подчинять
его. Мы не признаем больше принципа германизации. Нам
чуждо умонастроение последнего столетия, считавшего воз-
можным превратить поляков и французов в немцев. Окружаю-
щие нас нации мы рассматриваем как существующие факты.
Немецкий народ хочет существовать точно так же, как хочет
существовать и французский народ и как хочет существовать
польский народ. Германия готова принять участие в любом
самом торжественном и длительном пакте о ненападении,
так как Германия не думает ни о каком нападении,
а думает лишь о своей безопасности. Вы поняли меня,
Риббентроп?
Риббентроп. Да, мой фюрер.
Гитлер. Вы вечно вставляете в ноты что-нибудь свое, но
на этот раз это вам не удастся: я сам проверю каждую депе-
шу, которую вы будете отправлять нашим послам. Понимаете?
Риббентроп. Да, мой фюрер.
Гитлер. Вы должны теперь без конца твердить: Герма-
ния склоняется к миру, но не из слабости или страха. Она
стоит за мир именно в силу национал-социалистской концеп-
ции народа и государства. Мы не намерены никому навязы-
вать то, что им чуждо: немецкий характер, немецкий язык,
немецкую культуру. Вам все ясно, Риббентроп?
Риббентроп. Да, мой фюрер.
270
Г итлер. Повторите"им всем в десятый раз: в Европе мы
не имеем больше никаких территориальных притязаний. Поль-
ша и Германия должны оставить мысль о войне не только на
десять лет, но на сто, а вернее — навсегда. Германия не напа-
дет на Польшу. Германия уладит все вопросы с Польшей по-
любовно, не исключая вопроса о коридоре. Так же, как Гер-
мания надеется, что Польша не намерена захватывать у нее
Восточную Пруссию, остаток Силезии. Я вполне могу сказать,
что с тех пор, как Лига наций окончательно отказалась ог
последовательно проводимых ею попыток нарушить порядок
в Данциге и назначила новым комиссаром выдающегося свои-
ми моральными качествами человека, это наиболее опасное
для европейского мира место полностью утратило характер
угрожающий... Европа и весь мир должны поверить: тот, кто
будет разжигать войну, может желать только хаоса. Наша
национал-социалистская наука видит в каждой войне, которая
ведется для подчинения себе других народов, ту причину, ко-
торая неминуемо ослабит победителя и превратит его в побеж%
денного.
Риббентроп. Да!
Г итлер. Что «да»?
Риббентроп. Я все понял, мой фюрер...»
Джон в бешенстве отшвырнул стенограмму.
— Проклятые кретины!..
Жесткие листки глянцевитой фотографической бумаги рас-,
сыпались по ковру. Некоторое время Джон тупо глядел на
них. Потом сообразил, что их оставить тут нельзя. Найди их
кто-нибудь — это дорого обойдется Кроне. Он с кряхтением
ползал по ковру, собирая листки. Это подействовало на него»
успокаивающе. Он расправил их и стал читать дальше: чашу
глупости Гитлера нужно испить до конца. Что бы ни болтал
этот идиот, Ванденгейму следовало это знать. Нужно действо-
вать с открытыми глазами... Но уж он покажет Гитлеру ми-
ролюбие! Он попомнит ему нежелание воевать с Польшей! Он
заставит паршивого ефрейторишку и всех его подручных пла-
кать кровавыми слезами над стенограммой об уважении прав.
России.
Джон с такой злобой поправил съехавшие было очки, что.
стало больно переносице.
Он выругался и, с размаха погрузившись в кресло, возоб-
новил чтение:
«Гитлер. Доверяйте вашей интуиции, вашему инстинкт
ту, всему, чему хотите, только не вашим знаниям. Запомните
это раз навсегда. Откажитесь от всяких сложностей, от вся-
ких доктрин. Специалисты погружены в свои теории, Kait
пауки в паутину. Они не способны выткать ничего более Нут-,
ног.о. Просто приказывайте им, и тогда они создадут проек--
271
ты, пригодные, для дела. Специалисты всегда могут изменить
точку зрения в соответствии с вашим желанием. Малообра-
зованный, но физически здоровый человек полезнее для обще-
ства, чем умственно развитый человек. Наш дух должен
научиться маршировать, а это значит: германские силы должны
итти в ногу. Вымаршированные мысли — лучшие мысли.
В них бьется священный германский дух, дух столетий, дух
тысячелетий...»
Ванденгейм потер лоб, силясь понять то, что читал.
«Геббельс. Германский дух — основа. Мы должны бо-
роться за его укрепление. Вся наша система воспитания,
в сущности говоря, должна корениться на трех понятиях:
раса, оружие, вождь. Основное — внедрение расового созна-
ния в нашего человека.
Гесс. Восприимчивость массы очень ограничена, круг ее
пониманий узок, зато забывчивость очень велика.
Г еббельс. Искусство заключается в том, что я непре-
рывно доказываю свою правоту, а вовсе не в том, чтобы
искать объективную истину и доктринерски излагать ее. Не
правда ли, мой фюрер?
Гитлер. Гуманизм, культура, международное право —
,все пустые слова. •
Геббельс. Прекрасно, мой фюрер! Исторические слова!
Розенберг. Человек был внутренне искалечен, потому
что в минуту слабости, в. трудные минуты его судьбы, ему
в соблазнительном виде представляли чуждый ему сам по
£ебе мотив: гуманность, общечеловеческая культура...
Гиммлер. Человечество может управляться лишь путем
применения страха».
Ванденгейм щелкнул ногтем по листу:
— В этом есть уже смысл, хотя это и не имеет отношения
к делу... Впрочем, посмотрим, что они лопочут дальше.
«Ф р и к. Если мой фюрер позволит?..
Гитлер. Говорите.
Фрик. Современная гуманность и попечительство о боль-
ном, слабом и неполноценном индивидууме отражаются на
народе, как величайшее бедствие. Помощь слабому — жесто-
кость. Она ведет его к гибели. А мы не можем толкать
к гибели наш собственный народ. В свете грядущих испытаний
мы должны пересмотреть всю систему воспитания, социаль-
ного обеспечения и здравоохранения. Нужно сделать жизнь
германца суровой.
Гиммлер. Доктору Фрику, повидимому, еще не ясно:
у нас нет времени на то, чтобы что-то пересматривать
и перестраивать. Мы должны попросту перестать сентимен-
тальничать. Массам нужен кнут, а не социальное обес-
печение.
272
Геринг. Мне нужны люди с крепкими кулаками, кото-
рых не останавливают ни слабые нервы, ни принципы, когда
нужно укокошить того, кого я им укажу.
Гиммлер. Совершенно с тобой согласен.
Г итлер. Что скажет наш дорогой Розенберг?
Гесс. Розенберг должен иметь в виду, что внедрение на-
циональной идеи в широкие слои нашего населения возможно
лишь в том случае, если рядом с положительной борьбой за
душу народа мы проведем полное искоренение интернацио-
нальных отравителей его.
Дарре. Господин формирует не только животное, но
и подвластного ему человека не каким-то там образованием
и тому подобным, а дрессировкой.
Гитлер. Мне кажется, я предоставил слово нашему
Розенбергу.
Розенберг. Уничтожение польского государства яв-
ляется целью Германии. Германии так же незачем церемо-
ниться с поляками, как она не церемонится с чехами. Про-
странство — это борьба насмерть со славянством».
— Боже правый! — удивленно воскликнул Ванденгейм,—
Решительно никакой логики. Но, кажется, этот малый подо-
шел к цели.
После некоторого колебания Джон вызвал Долласа и по
мере того, как сам прочитывал листки, передавал их
адвокату.
Оба американца с удивлением увидели, что содержание
второй части стенограммы резко противоположно тому, что
говорилось в начале совещания. Камертоном к неожиданному
повороту в речах гитлеровцев послужило столь же краткое,
сколь неожиданное заявление Геринга:
«Геринг. Теперь мы начинаем свою историю Европы.
Она не будет написана чернилами. Наши чернила — кровь.
Геббельс. Ты прав, Герман: война самая простая
форма уничтожения жизни.
Борман. И единственно верная.
Розенберг. Естественный закон предписывает борьбу
за существование. Для Германии смысл этого закона в не-
медленной войне за пространство. Германская нация не мо-
жет отказаться от национального империализма. Он являет-
ся ее жизненным законом. А национальный империализм —
это кровь. Геббельс должен втолковать немцам, что ошибочно
рассматривать войну, как уничтожение. Война способствует
расцвету всех материальных и интеллектуальных сил гер-
манской эпохи. Война — явление созидательное. Разрушая,
она создает. Война — вечный омолаживатель. Германский на-
род не должен видеть ее разрушительной стороны. Сталь
и кровь — это баня, очищающая народ для новых идеалов.
18. Заговорщики.
273
Каждый немец должен знать — война не является чем-то
преступным, она вовсе не является грехом против человече-
ства и гуманности. Когда начнут грохотать гранаты, сердце
немца должно лопаться от восторга. Немцы должны знать,
что значит маршировать, когда их ведет Гитлер.
Г еббельс. Когда головы поляков, русских, францу-
зов и англичан будут покрывать землю, как снег зимой,
немец будет молиться, чтобы погода подольше оставалась
такой.
Гитлер. И тем не менее французы должны верить, что
мы пришли к ним как борцы за справедливый мир, за об-
щественный порядок и за вечный мир. Все поняли меня?
Геббельс. Да, мой фюрер.
Гитлер. Мы должны неустанно пропагандировать
мысль, что вина лежит всецело и исключительно на против-
никах. Делайте это, даже если вам самому будет казаться,
что дело обстоит наоборот. Народ вовсе не состоит из лкХцеп,
всегда способных рассуждать здраво. Чем меньше так назы-
ваемого научного балласта в нашей пропаганде, чем больше
она обращается к элементарным, пусть даже низким чувствам
толпы, тем больше будет успех нашего слова и нашего дела.
Лучше германская ложь, чем так называемая общечеловече-
ская правда. Нужно монтировать факты, приспособляя их
к нашим надобностям. Путем неустанной пропаганды можно
заставить народ верить во что угодно. Посмотрите на попов —
они делают это достаточно ловко. И их мы тоже должны по-
ставить себе на службу. Это относится к доктору Геббельсу.
Геббельс. Да, мой фюрер.
Гитлер. Я благодарю судьбу за то, что она лишила ме-
ня научного образования. Я свободен от многочисленных
предрассудков. Я сужу обо всем бесстрастно и холодно. Мы
живем в конце эпохи разума. Суверенитет разума является
патологической деградацией нормальной жизни. Сознание —
это еврейское изобретение. Ни в области морали, ни в обла-
сти науки никакой правды не существует. Только в экзаль-
тации чувств и в действии можно приблизиться к тайне мира.
Нет правды, все позволено. Каждое дело имеет свой смысл,
даже преступление. Мы должны быть жестоки со спокойной
совестью: время прекрасных чувств прошло. Я провожу по-
литику силы, не беспокоясь о мнимом кодексе чести и мешаю-
щем мне милосердии. Кто нас не любит, тот должен нас,
по крайней мере, бояться, чтобы не поднять на нас руку. Это
относится к вам, доктор Гиммлер!
Гиммлер. Да, мой фюрер.
Гитлер. Есть еще время, чтобы устроить германскому
народу подлинную кровавую баню. Небольшую — на несколь-
ко недель. Для этого годится Польша. И своих людей полез-
274
но пугать время от времени. Повернемся же лицом
к Польше...»
Дойдя до этого места, Ванденгейм беспокойно заерзал
в кресле и потер ладонью вспотевшую лысину: разбойники
приближаются к сути дела!.. Ну, Джон, старина, шайка, ка-
жется, совсем не так плоха, как ты подумал, а?.. Этот ублю-
док Гитлер хитрее, чем кажется.
«Гитлер. Масса подобна животному, которое следует
своим инстинктам. Она не хочет ни логики, ни рассудка.
Восприимчивость масс к внешним явлениям очень упрощена.
Их возмущает только то, что они не могут понять,— так
сделайте же войну понятной им, понятной и желанной, как
хороший обед. Я не ради того довел немцев до фанатизма,
чтобы они лезли под перины; я экзальтировал немецкий на-
род для того, чтобы сделать его орудием своей политики.
Дело Геббельса — раздуть в нем этот огонь. Дело Гиммлера —
держать его в руках. Дело Розенберга — вдохнуть в него тыся-
челетний дух германца. Дело моих генералов — использовать
солдата так, как того требуют интересы нашей Германии.
Я поворачиваю генералов лицом к Польше. Довольно разгово-
ров с поляками — я назначаю срок их уничтожения... Впрочем,
об этом отдельно. Всем вам незачем его знать... Если французы
на свое горе вмешаются в наш спор с Польшей — им конец!
Мы уничтожим Францию, так же как уничтожим Поль-
шу... Смотрите на карту! Я хочу показать всем, как это
будет, в конечном счете, выглядеть: нужно создать блок
государств, ради формирования которого Германия начала
войну 1914 года. В центре арийского гнезда — большое гер-
манское государство. Чехия, Моравия, Австрия — нераз-
дельная часть империи. Вокруг — система мелких госу-
дарств. Такова будущая основа Велико-Германии. Польша
превращается в чисто географическое понятие и отделяется
от моря. Выходы к морю — прерогатива германцев. Венгрия,
Сербия, Кроация, уменьшенная Румыния, отделенная от Рос-
сии Украина, целый ряд раздробленных южнорусских обла-
стей и государств — таково лицо нашей будущей империи.
Несколько слов о России. Это важно. Предел нашего дви-
жения— линия А — А. Я имею в виду Архангельск и Астра-
хань. Гадельн, проведите здесь линию. Жирнее, чтобы все
видели! Эту карту сохраните, как реликвию для германского
народа. Итак: небольшое Московское государство, отрезан-
ное от моря на севере и юге. Волга — его восточная грани-
ца. Вокруг него несколько генерал-губернаторств._ Между
Волгой и Уралом? Розенберг, что там?
Розенберг. Приуральские степи, мой фюрер.
Гитлер. Ах, я не о том... Урал — наша восточная
кузница. Дальше — Сибирское царство под совместным про-
18*.
275
текторатом Германии и Японии. Из этих подвластных ей
областей Великая Германия будет черпать питание и соки
для своего могущества. С северо-востока ее прикроет щит
Финляндии, на юго-востоке бастион Кавказских гор защити !
нашу нефть и минералы. Все это будет сцементировано гер-
манской армией, германской экономикой, германской денеж-
ной системой и нашей, германской внешней политикой. Та-
ково начало. Потом мне придется дать германскому наро-
ду попробовать кнута, чтобы поднять его для нового похода
и сделать способным раздавить Францию. Мы охотно пой-
дем на любые жертвы, если они помогут нам уничтожить
французскую гегемонию в Европе. Сегодня все страны, ко-
торые не примирились с французским господством на любом
из континентов — в Европе, в Африке, в Азии,— наши есте-
ственные союзники. Мы сумеем найти общий язык с любой
из этих стран. Временно мы пойдем на любые уступки, чтобы
добиться конечного разгрома, по очереди всех наших вра-
гов. Только тогда, когда это будет отчетливо понято каждым
немцем,— так, чтобы импульсы народа не вырождались
в пассивное сопротивление, а толкали к окончательному
и решительному разгрому Франции,— только тогда мы
успокоимся. Голландия и Бельгия — составные части той
же задачи. За ними следуют Скандинавские страны. Все они
будут включены в состав империи. Мы первым долгом осу-
ществим вторжение в Швецию. Мы не можем оставить ее
ни под русским, ни под английским влиянием. К тому же
нам очень нужна шведская руда. Мы ее никому не отдадим,
даже самим шведам. И, наконец, захват Америки и осталь-
ных континентов.
(Отметка стенографистки: «Общие крики: «Хайль Гитлер!»)
Я гарантирую вам господа, что в желаемый момент я по-
своему переделаю всю Америку...»
Ванденгейм сдернул с носа очки и крикнул Долласу:
— Эй, Фосс! Сейчас вы получите от меня нечто, что за-
ставит вас подпрыгнуть на стуле. Нет, нет, погодите, я сам
еще не дочитал:
«Гитлер. Америка уже сейчас является нашей лучшей
поддержкой, несмотря на то, что ее руководители отлично
понимают, что собственными руками создают наше могуще-
ство. Они помогают нам создать Германию как первую евро-
пейскую державу и как конкурента Америки на тот день,
когда мы дадим англичанам под зад во всей их империи,
загоним их на острова и заставим там защищаться от эскадр
Геринга.
Гесс. Браво, Герман!..
Гитлер. Америка будет нашей лучшей поддержкой
в тот день, когда мы сделаем прыжок из Европы к замор-
276
ским пространствам. У нас в руках все средства разбудить
американский народ, как только это нам понадобится. Я дол-
жен вам сказать, господа, что было бы недостойной нас
ошибкой в этой огромной борьбе цепляться за обветшалые
фетиши национальных атрибутов. Мне совершенно безраз-
лично, как будет для начала называться та коалиция, кото-
рая поведет наш дух к господству над миром: немецкой или
готтентотской. Пусть она даже называется американской.
Мне все равно. Для конечного результата, для истории это
не имеет значения. Дух коалиции будет нашим, германским
духом,, национал-социалистским. Мне важно, что США как
система, где еще гнездятся какие-то отвратительные остатки
демократического разложения, будут принуждены капитули-
ровать. Полно и окончательно. В Америке уже есть люди,
способные помочь нам в этом — чистокровные янки нацио-
нал-социалистской формации. Это будет капитуляция хва-
леной демократии перед духом национал-социализма.
Мы деморализуем американцев так же, как деморализо-
вали французов и англичан. Мы сделаем их неспособными
сопротивляться нашему духовному вторжению. А за вторже-
нием нашего духа туда придут и наши парашютисты.
Мексика? Это страна, которая нуждается в том, чтобы ею
руководили компетентные люди; она развалится при
теперешних хозяевах. Германия станет великой и могуще-
ственной, когда окончательно овладеет мексиканскими шах-
тами и нефтью. Меня не удовлетворяет то, что происходит
сейчас: мы держим куски мексиканской земли, мы выкачи-
ваем из ее недр немного нефти с позволения американцев.
Я хочу, чтобы американцы спрашивали у меня разрешения
на каждый баррель мексиканской нефти!.. Если есть ещз
континент, где демократия является заразой и средством само-
убийства,— это Южная • Америка. Ну, если будет нужно,
мы подождем еще несколько лет, а потом поможем им осво-
бодиться от этой заразы. Наша молодежь должна изучить
методы колонизации. Это дело не делается корректными чи-
новниками и педантичными губернаторами. Нам нужны для
этого бесстрашные молодые люди. Слышите, Бальдур?
Бальдур фон Ширах. Хайль Гитлер!
Гитлер. В Бразилии мы будем иметь новую Германию.
В конце! концов мы имеем право на этот континент, где
Фуггеры, Вельсеры и другие немецкие колонисты...
Г еббельс. Мой фюрер, Фуггеры были евреи.
Гитлер. Молчите, Юпп! Если я говорю, что -Фуггеры
были немцами, значит они были арийцами! Наш долг — не
отдать никому то, что принадлежит нам по праву на всем
земном шаре. (Продолжительное молчание). Вы сбили меня,
Геббельс. Вы бессовестный демагог! Вы всегда мешаете
277
мне... Прошу всех гражданских господ удалиться. Остаются
только военные и Геббельс... И вы, Риббентроп.
Риббентроп. Да, мой фюрер.
Гитлер. Я готов подписать все, что предложат
западные державы. Я сделаю любые уступки на бумаге, чтобы
иметь свободные руки для продолжения моей политики.
Я гарантирую все границы Европы. Я заключу пакты о не-
нападении со всеми странами мира. Было бы с моей стороны
ребячеством не пользоваться этими средствами на том осно-
вании, что я должен буду нарушить свои обязательства. Нет
такого самого торжественного пакта, который рано или
поздно не был бы растоптан или не превратился бы в пу-
стышку. Щепетильный человек, который считает себя обя-
занным консультироваться с совестью, прежде чем поставить
свою подпись, просто дурак. Ему не следует заниматься
политикой. Почему и противнику не предоставить возмож-
ность подписывать бумажки и обеспечивать себе вообража-
емую выгоду этих соглашений, если противник заявляет, что
он удовлетворен, и воображает, что эти соглашения помогут
ему прожить хоть один лишний час по сравнению с тем, что
мы ему определили... Безусловно, я подпишу любую бумаж-
ку. Это не помешает мне в любой момент действовать так,
как я буду считать нужным. Кровь сильнее бумажек. Геринг
прав: что написано чернилами, может быть зачеркнуто
кровью. Воображают, что я буду надевать перчатки, чтобы
рассчитаться с моими врагами? Нет, мы не имеем возмож-
ности быть гуманными! В этой борьбе покатится много го-
лов. Так постараемся, ,чтобы это не были наши головы!
Риббентроп. Мой фюрер, пришло время: я должен
дать ответ президенту Рузвельту на его послания.
Г итлер. Ваш ответ нужен ему, как... как...
Риббентроп. Я вполне понял вас, мой фюрер, но...
Г итлер. Что еще?
Риббентроп. Проблема очень усложнится, если мы
будем раздражать Америку. Это произведет дурное впечат-
ление не только в Соединенных Штатах, но и во всем мире.
Гитлер. Что вы понимаете во мнении мира?
Геббельс. Мой фюрер, не считаете ли вы полезным,
чтобы Риббентроп пояснил присутствующим всю ситуацию?
О каких посланиях Рузвельта идет речь?
Г итлер. Риббентроп, объясните господам.
Риббентроп. Несколько дней тому назад...
Г итлер. Даты!
Риббентроп. 24 августа президент Рузвельт обратил-
ся к фюреру и одновременно к президенту Польской, рес-
публики.
Г итлер. Какой президент, какая республика?
278
Риббентроп. Я поясню, мой фюрер: Польская рес...
Гитлер. Фикция!
Риббентроп. Я понял вас, мой фюрер... Повторяю.
24 августа господин Рузвельт писал фюреру: «В своем пись-
ме от 24 апреля я утверждал, что во власти руководителей
великих народов освободить свои народы от несчастий. Но
если немедленно не будут предприняты меры и усилия с пол-
ным чувством доброй воли со всех сторон, для того чтобы
найти мирное и удачное решение существующих противоре-
чий, кризис, который стоял перед миром, должен был бы
иначе окончиться катастрофой. Сегодня эта катастрофа ка-
жется очень близкой...»
Гитлер. Вы намерены прочесть нам полное собрание
болтовни паралитика?
Риббентроп. Прошу прощения, мой фюрер.
Г ит л е р. Дайте краткое объяснение.
Риббентроп. Понимаю, мой фюрер... Господин Руз-
вельт пишет, что война, нависшая над миром, сулит якобы
неисчислимые страдания народам. Он призывает фюрера
и Польшу... Извините, он просит фюрера по-добрососедски
разрешить с Польшей разногласия, -возникшие из-за Данци-
га и по другим причинам. Не получив от нас ответа на это
послание, Рузвельт 25 августа пишет снова: поляки будто бы
желают урегулировать все вопросы на основах, предложен-
ных президентом Соединенных Штатов. Он просит фюрера;
«Мы надеемся, что нации даже и теперь могут создать основы
для мирных и счастливых взаимоотношений, если вы и гер-
манское правительство согласитесь на мирные методы раз-
решения вопросов, принятых польским правительством».
Гитлер. Не слыщу вашей точки зрения.
Риббентроп. Мой фюрер, у меня...
Геббельс. У него нет точки зрения!
(Смех присутствующих.)
Г и т л е р. Доктор Геббельс!
Геббельс. Прошу прощения, мой фюрер.
Гитлер. Я сам поясню... 24 августа я дал армии при-
каз вступить в Польшу, но тут пришло известие: англичане
заключили с Польшей соглашение о взаимной помощи.
26 августа они опубликовали объединенное англо-польское
коммюнике о том, что будут помогать друг другу, если одна
из стран подвергнется нападению. В таких условиях я счел
нужным задержать исполнение приказа, данного армии. Мы
должны были предпринять меры для того, чтобы удержать
Англию и Францию от формального объявления^ воины’
28 августа Гендерсон сообщил нам, что наши разногласия
е Польшей должны быть урегулированы мирным путем. Уже
на следующий день я ответил британскому послу, что мы
279
готовы на переговоры с Польшей. Условием я поставил^
возвращение нам Данцига и Польского коридора.
Геринг. Это минимум!
Г итлер. Заключение договора .между Англией и Поль-
шей позволило нам утверждать, что поляки нарушили
договор с нами, заключенный в 1934 году. Мы уже имели воз-
можность убедить общественное мнение, что против нас
заключен заговор, что мы вынуждены защищаться. Если вы
примете во внимание, что, не полагаясь на дипломатические
каналы, я непрерывно поддерживал неофициальный контакт
с Галифаксом, то увидите, что я действовал с открытыми
глазами: английское правительство не хотело воевать с на-
ми. Если бьи оно имело шансы удержаться у власти, мы бы-
ли бы в полной безопасности. Даже если разнузданная
английская демократия могла оказать давление на прави-
тельство в смысле принуждения его к -войне, мы тоже риско-
вали лишь формальным актом о состоянии войны, без ка-
ких-либо реальных военных последствий в виде наступления,
блокады и| тому подобного. Что касается Франции, то тут
у меня есть особые соображения. О них я пока не хочу го-
ворить... Это позже... У кого-нибудь есть вопросы?
Риббентроп. Поляки предпринимают один демарш
за другим, в Лондоне и Париже. Это вынуждает Понс?
и Гендерсона тревожить нас запросами.
Г итлер. Скажите им, что в стремлении к мирному уре-
гулированию я даю полякам еще двадцать четыре часа на
размышление. Если в течение этого срока они не пришлют
ь Берлин своих представителей для переговоров, я применю
силу... Слышите: я выступлю! Мое терпение лопается, я не
могу большей ждать!.. Двадцать четыре часа!
Риббентроп. Я слышу, мой фюрер.
Гитлер. Но не натворите глупостей. Не вздумайте
послать им это приглашение сейчас же. Повремените.
Риббентроп. Быть может, разрешите сообщить о на-
шем предложении Гендерсону?.. Он -вполне благожелатель-
ный человек.
Гитлер. Но только устно. Никаких документов.
Риббентроп. Разумеется, мой фюрер.
Геринг. Прочтите Гендерсону свое предложение по-
немецки. Половины он не поймет.
Гитлер. Никаких документов! Поляки не должны
иметь официального предложения по крайней мере в тече-
ние двадцати трех часов из названного мною срока.
Геринг. Да, мы не знаем, как далеко может зайти тру-
сость Бека. Они могут проделать то же самое, что Чем-
берлен и Гаха. Тогда — прощай всякий предлог для на-
падения.
280
\ Геббельс. Ну, если с теми же результатами — еще не
такая большая беда.
Геринг. Ты ничего не понимаешь, Юпп! Ничего!.. Нам
нужно вторжение и ничего другого. Никаких зон! Никаких
ограничений!
Гитлер. И никаких отсрочек! Я не могу больше ждать.
Я уже сказал... Двадцать четыре часа... Через двадцать три
часа вы сделаете Варшаве свое предложение. Все. Если они
не пришлют своих представителей для переговоров...
Риббентроп. В течение оставшегося им часа они мо-
гут по телеграфу уполномочить Липского.
Гитлер. Никаких телеграфов, никаких Липских! Мы
должны видеть у себя в Берлине польских уполномоченных.
Мы должны видеть подписи на их полномочиях. Ничего дру-
гого! Если этого не будет, мы объявим всему миру, что по-
ляки не идут на переговоры, что они срывают наши мирные
усилия. /Вы все усвоили?
Риббентроп. Да, мой фюрер.
Гитлер. Можете итти. Остаются господа генералы
и вы, Гиммлер. Стенографов убрать! Видеман, вы ведете за-
пись. Один экземпляр, только для меня». <
Ванденгейм повертел в руках последний листок стено-
граммы. Было досадно, что конец совещания остался от него*
скрытым, хотя вторая половина стенограммы и заставила
его успокоиться.
— Что скажете, Фосс?	।
— Геринг не даром ест американский хлеб. ।
— Он набивает себе.брюхо не хлебом, а долларами.
— Китайские мандарины умирали от одного золотого*
шарика, (а этого не берут тонны золота.
— Не каркайте, Фосс. Дай бог здоровья этому борову..
С такой командой можно делать дело.
— Если судить по этим листкам...
Джон перебил:
— Листки нужно сжечь.
— Жалко: отличный материал.
— Для тех, кто захочет повесить наших информаторов..
— Вы не разрешили бы мне скопировать все это?
— За каким чортом?
— Тут есть много такого, на чем нашим людям нужно*
учиться. Гитлер довольно верно сказал: ему нет никакого*
дела до того, как будут себя называть будущие властители
вселенной — немцами или американцами: важно, что они
будут национал-социалистами.
— Вы бредите, Фосс!.. Честное слово!.. Я старый ♦респуб-
ликанец.
— Надеюсь, Джон.
281
— Так какого же дьявола?..
— Но на вас нужно будет кому-то работать. Для это-
го тезисы фюрера и кое-кого из его команды могут приго-
диться.
— Копируйте. Но запомните: ни один листок, ни одна
буква...
— Вы меня учите, Джон?
— Давайте выпьем, Фосс, а?
— Вам вредно, Джон. Лучше сходите в церковь и помо-
литесь за то, чтобы господь бог сохранил здоровье и жизнь
фюреру.
— Вы в ладу с богом — вы и молитесь. А мне кажется:
как только Гитлер сделает все, что следует, в Европе, его
нужно будет посадить в клетку. Эта собака хочет работать не
только на охотника, а и на себя.
— Хуже! Она из тех, что может впиться в глотку хо-
зяину.
— Вы повторяетесь, Фосс. Я уже слышал это от вас
когда-то.
Встреча Ванденгейма с Герингом состоялась в ту же ночь.
Осторожность Геринга лишила историю возможности знать,
что говорилось на этом свидании. Самое тщательное исследо-
вание личного архива «наци № 2» не обнаружило ни стено-
граммы, ни адъютантской записи, ни каких-либо пометок
в дневнике рейхсмаршала. Даже нередко выручавшие исто-
рика записи Гиммлера, сделанные по агентурным данным или
по пленкам звукозаписывающих аппаратов, не могли
тут прийти на помощь: Геринг предусмотрел все. Повидимо-
му, он и его американский партнер одинаково боялись глас-
ности.
И все же, не зная слов, которыми они обменивались, мы
можем догадаться, о чем шла беседа. Это можно было себе
лредставить по нескольким фразам, которыми Геринг и Ван-
денгейм обменялись на прощание в присутствии ожидавшего
в приемной Кроне.
Выходя из кабинета, Джон фамильярно держал фельд-
маршала за локоть. Багровое лицо американца не часто вы-
ражало такое удовлетворение, как в тот момент.
— Бог да поможет вам, мой старый друг,— растроганно
произнес он, обращаясь к Герингу.— Идите без страха. Пусть
Польша будет вашим первым шагом в великом восточном
походе для спасения человечества от призрака большевизма.
Жаль, что вы не решаетесь сразу схватить за горло и рус-
ских. Чего вы боитесь?
— Англия, Англия! — проговорил Геринг.
282
— Об этом позаботимся мы,— с уверенностью ответил
Ванденгейм.— Вас не должно беспокоить, даже если анг-
личане заставят Чемберлена объявить вам настоящую
войну.
Геринг был не в силах скрыть овладевший им ужас.
— Настоящая война?!
— Мы постараемся сделать ее не очень настоящей... Но
будем надеяться на всевышнего: да вразумит он неразумных.
Англичанам незачем путаться в это дело.
— Да, оно им не по силам.
— Совершенно верно, друг мой. Ударьте по Франции, эго
устрашит и Англию. Я верю: мы выйдем победителями.
Геринг рассмеялся.
— Вы или мы?
— Ах вы, мой толстенький плутишка! — с нежностью вос-
кликнул Джон и дружески хлопнул Геринга по спине.
Геринг ответил натянутой улыбкой.
Ответа на свой вопрос он не получил.
12
Профессия полотера стала в Германии дефицитной. Гитле-
ровское правительство намеренно доводило до разорения мел-
ких торговцев и ремесленников. Ради освобождения рабочей
силы для военной промышленности оно добралось даже до
таких одиночек, как полотеры. Им запретили самостоятельно
брать работу и приписали их к рекомендательным конторам.
Так полотеры стали собственностью владельцев этих контор,
подобно тому, как промышленные рабочие уже были соб-
ственностью фабрикантов, сельские батраки — рабами поме-
щиков. Следующей стадией было прочесывание полотерского
цеха с целью выявления тех, кто раньше имел какую-нибудь
индустриальную специальность. Таких забрали на военные
заводы, не считаясь ни с их желанием, ни с состоянием
здоровья. Ян Бойс уцелел только потому, что был од-
норук
Из-за кризиса с рабочей силой владелец вновь открыв-
шейся в Ганновере полотерной конторы «Блеск» с трудом
набрал несколько инвалидов, кое-как справлявшихся с тре-
бованиями клиентов. Было достойно удивления, что он сумел
раздобыть себе людей даже в других городах. Например,
в Берлине он взял Яна Бойса взаймы у прежнего владельца.
Контракт был подписан и зарегистрирован в Бюро труда.
Старый владелец Бойса и новый положили в карманы по ко-
пии договора, пожали друг другу руки и расстались, Бойса не
приглашали к участию в торге. Закон этого не требовал.
283
Только явившись следующим .утром в контору, он узнал, что
должен отправиться в Ганновер.
Кто-то из товарищей Бойса посоветовал ему опротесто-
вать сделку: закон о прикреплении к предприятию не рас-
пространялся на инвалидов. Но другой только махнул
рукой:
— Протестовать?.. Ты наивен, дружище. Они тотчас оты-
щут параграф о том, что отказавшийся от поручения уволь-
няется... за решетку.
— Это верно,— согласился первый.— Пожалуй, лучше
ехать. В конце концов не всели равно — Берлин или Ган-
новер.
— Что ж, один из вас, безусловно, прав,— уклончиво от-
ветил Бойс.— Нужно подумать.
На следующее утро он сказал:
— Пожалуй, я поеду. Не все ли равно—Берлин или
Ганновер.
— Вот именно, когда ты и там и тут все равно что раб,—
прошептали товарищи.
— Поеду,— с видом покорности повторил Бойс и пошел
укладывать чемодан. Однако ни этим товарищам, ни кому-
либо иному он не признался, что прошедшая ночь понадоби-
лась ему вовсе не для размышлений, а для того, чтобы по-
бывать в своей подпольной ячейке и получить ясный приказ
партии: «Ехать».
Через день Бойс вышел из подъезда ганноверского вокза-
ла и» поплелся по нужному адресу.
Дощечка с надписью «Контора «Блеск» выглядела вполне
прилично. Крытое бронзой стекло блестело, как настоящая
медь. Дверь тоже была достаточно представительной, лестни-
ца чистой. Привычный глаз< Бойса охватил все эти детали, по-
ка он поднимался на несколько ступеней.
На звонок ему отворил человек, при виде которого Бойс
замер на пороге: это был Трейчке. Да, да, адвокат Алоиз
Трейчке! За то короткое мгновение, что Бойс стоял словно
окаменевший, Трейчке успел обменяться с ним взглядом,
и полотер, насколько мог, спокойно проговорил:
— Мне нужен господин Гинце, владелец конторы «Блеск».
— Это я.
Трейчке посмотрел записку прежнего владельца, поданную
Бойсом, и сказал сидевшей в конторе девице:
— Пришлите этого человека вечером ко мне для пробной
работы.
— До вечера он мог бы выполнить еще два-три заказа,—
проскрипела девица.
— За него заплачены слишком большие деньги, чтобы
посылать его случайным клиентам. Он будет работать в луч-
284
тих домах Ганновера,— резко ответил Трейчке.— Но сначала
я должен убедиться в том, что он оправдывает рекомендацию,
полученную из Берлина.
— Если он хороший работник, мы сможем удовлетворить
претензию господина советника по уголовным делам Опица’,—
сказала девица. — Ни один из наших людей не понравился
советнику.
— У Опица достаточный резерв рабочей силы: он мог бы
найти полотера среди арестантов,— ответил Трейчке.
— Господин советник говорит, что запах тюрьмы, исхо-
дящий от арестантов, ничем нельзя отмыть. А супруга совет-
ника не выносит этого запаха.
Девица выписала Бойсу справку на получение продоволь-
ственных карточек и молчаливым движением руки отослала
его прочь.
До вечера Бойс не находил себе места. Он ходил по ули-
цам Ганновера так, словно они были усыпаны горячими уг-
лями. Встреча с Трейчке была не только неожиданной, она
была многозначительной. Прежде всего она служила Бойсу
сигналом, что нарушенная было подпольная работа снова
начинается. Кроме того, она свидетельствовала о том, что
отнюдь не все, кого подпольщики, остававшиеся на свободе,
считали потерянными, погибли. Если жив и снова действует
Трейчке, значит, он не один. Значит, целы и другие товарищи.
«Предприниматель Гинце!» Это хорошо, очень хорошо! Зна-
чит, не утрачены возможности конспирации, не потеряны
связи, сохранены или наново добыты материальные средства
для работы в подполье!
Едва дождавшись назначенного часа, Бойс позвонил
у двери с карточкой «Генрих Гинце». Эта дверь выглядела
уже не так импозантно, как дубовые створки конторы, да
и район был далек от представительности. Все говорило о том,
что партийные деньги берегутся там, где дело идет о личных
удобствах подпольщиков.
Их встреча была молчаливой. Трейчке знаком пока-
зал Бойсу, что не следует говорить лишнего, а вслух про-
изнес:
— Сейчас вы под.моим наблюдением натрете полы... в од-
ном месте. Это будет вашим экзаменом.
— Слушаю, господин Гинце, — нарочито громко и от-
четливо ответил Бойс и даже по-солдатски щелкнул каб-
луками.
— Вижу, вы старый служака.
— Искренно сожалею о том, что инвалидность мешает мне
и теперь дать в зубы кому следует.
— Не все потеряно, — утешил Трейчке. — Вы можете при-
нести народу пользу и в тылу.
285
— Рад стараться, господин Гинце!— так же лихо крик-
нул Бойс.
Только когда они очутились на улице, Трейчке сказал:
— Я поторопился с вашей переброской сюда.
— Берлинский хозяин не пускал?
Трейчке из-под полей шляпы испытующе посмотрел на
Бойса: действительно ли тот не знает, что и берлинский вла-
делец полотерной конторы был законспирированный под-
польщик, руководитель узла связи? Или Бойс только
маскируется?
— Необходимо установить связь с тюрьмой. — Трейчке
быстро огляделся вокруг, хотя на улице их некому было слы-
шать, и, понизив голос, проговорил: — Здесь Тельман.
Бойсу пришлось взять себя в руки, чтобы при этом изве-
стии не остановиться, не вскрикнуть. Целая буря чувств
поднялась в его душе. Если сопоставить то, что сказал Трейч-
ке, со слухом о гибели Тельмана от рук палачей, нынешняя
новость — большая радость.
Пока Тельман жив, пока партийное подполье сохраняет
с ним связь, надежда не потеряна. Это все-таки радость,
пленник, но живой, в цепях, но не утративший надежды...
Они пришли в безлюдный танцовальный зал, и Бойс при-
нялся за работу. Трейчке ушел и вернулся через час, дела i
вид, будто с интересом наблюдает за тем, как из-под щетки
Бойса появляется блестящая поверхность пола. Когда пот на-
чинал капать со лба полотера, он присаживался на диванчик
у стены и начинал разговор вполголоса. Бойс узнал, что по-
литический кризис нарастал с огромной быстротой. За кули-
сами событий чувствовалась злая воля, затягивавшая ми?
паутиной интриг, тайных переговоров и дипломатических ди-
версий.
Бойс давно не читал подпольной «Роте фане», а в нацист-
ских газетах нельзя было почерпнуть ни слова правды. Он
внимательно слушал слова Трейчке о том, что, по мнению
многих товарищей, политика Гитлера должна со дня на день
разразиться трагедией всеевропейского, а может быть, и ми-
рового масштаба. Правилен был анализ политического по-
ложения, данный Тельманом в одной из его записок, неле-
гально доставленной из тюрьмы: «Война близка. Маневры
гитлеровского правительства не могут ввести в заблуждение
на этот счет. На мой взгляд, все идет к тому, что катастрофа
вскоре разразится». Так же могло ежеминутно стать траги-
ческой действительностью и то, что Тельман сообщил недав-
но о своих подозрениях: «Гитлер готовится к последнему из
своих преступлений — к нападению на Советский Союз».
Тельман указывал товарищам, оставшимся на воле, на необ-
ходимость приложить все усилия к тому, чтобы раскрыть не-
286
мецкому народу глаза: это новое преступление уготовляет
германскому народу и всем народам Европы ужасную участь.
Правда, из лаконического, поневоле, анализа Тельмана яв-
ствовало, что нападение на СССР было бы верным шагом
Гитлера к самоуничтожению и, в конечном счете, сулило
освобождение немецкого народа от фашизма, но вместе с тем
такое нападение было бы чревато небывалыми страданиями
народа. Тельман верил в свой народ, он верил в его здравый
смысл, в его душу, в его волю к борьбе за свободу. Тельман
призывал товарищей, не считаясь ни с какими трудностями,
не щадя своих жизней, бороться за предотвращение всеобщей
бойни и за освобождение немецкого народа от гитлеризма
силами самих немцев. К сожалению, легкие победы фа-
шистских палачей над Абиссинией, Испанией, Австрией, Че-
хословакией делали большинство немцев глухими к правде.
— Наци не доверяют администрации тюрем, куда пере-
возят Тельмана,— сказал Трейчке.— Они прислали сюда,
в Ганновер, советника по уголовным делам Опица с целой
командой надзирателей. Режим содержания Тельмана исклю-
чительно строг. Тем не менее мы должны восстановить пре-
рванную связь с ним.
Трейчке переждал, пока хозяин танцевального зала
осматривал часть пола, натертую Бойсом.
— Первоклассная работа, не правда ли? — спросил Трей-
чке.— Даже жалко топтать такое зеркало, а?
— Если мне будут платить, я могу подложить им под ко-
пыта настоящие зеркала,— ответил хозяин, равнодушно глядя,
как выбивающийся из сил Бойс шаркает суконкой по парке-
ту.— А в общем можете посылать мне этого полотера...
Когда он ушел, Трейчке продолжал:
— К сожалению, вам придется работать у этого прохво-
ста — здесь удобная явка. Кроме того, вы будете натирать
у Опица. Он должен быть вами доволен. В его квартире вы
встретите вахмистра Ведера. Он исполняет там обязанности
писаря. В отделение тюрьмы, где содержится Тельман, Ведер
доступа не имеет, но там есть наш человек...
Так же как сегодня Бойс с трудом дождался вечера, так
назавтра он едва вытерпел, чтобы не явиться в контору
с рассветом. Отворял он дверь в уверенности, что сейчас уви-
дит противную конторщицу, а перед ним стоял Трейчке.
Пользуясь тем, что они были в конторе одни, Трейчке тороп-
ливо сунул в руку Бойсу маленькую тетрадку курительной
бумаги и, назвав адрес Опица, приказал:
— Сейчас же туда... Не забудьте: вахмистр Освальд
Ведер. Дело, выходящее из ряда вон.
Не проронив ни слова, Бойс повернулся, и неутомимые
ноги понесли его по улицам Ганновера.
287
13
Ночные приглашения в имперскую канцелярию всегда
заставляли Гаусса нервничать. Он приписывал это своему
нерасположению к Гитлеру и настороженности, которой тре-
бовали совещания с ближайшими военными советниками
фюрера — Кейтелем и йодлем. Гаусс не отдавал себе отчета
в том, что подсознательной причиной его нервозности бывал
в действительности простой страх. Мысль о том, что Шахт,
и Гальдер, и Гизевиус, и другие постоянно общаются с Гит-
лером, вовсе не должна была находиться на поверхности
сознания, чтобы боязнь провала не исчезала. Ну, а если все
они, при всей их фронде, только провокаторы, подосланные
к нему Гитлером?.. Тогда этот страх был еще более законнььм
гостем в душе генерала.
Гаусс знал, что поводом для сегодняшнего вызова к Гит-
леру являлись, вероятно, польские события. Но на какой-то
миг рука его крепче, чем нужно, сжала телефонную трубку.
Он волновался, и это было ему противно. Тем не менее, ко-
гда он входил в зал заседаний, походка его была тверда, го-
лова высоко поднята и монокль, как всегда, крепко держался
в глазу: не показывать же ефрейтору, что каждый приход
сюда — борьба с нервами.
Гитлер, Йодль и Кейтель склонились над столом у окна
с разложенными на нем картами генерального штаба. Гаусс
покосился на жирные синие стрелы, оставляемые на карте
толстым карандашом Гитлера. От стола слышались только
хриплые возгласы:
— Атакуете так!.. Так!.. Так!.. Через неделю от Варшавы
не оставим камня на камне...
Да, дело шло о нападении на Польшу. Теперь Гаусс ни-
чего не имел против этой темы. Былые сомнения и страхи
отпали. Пачелли уже полгода сидел на папском престоле.
Судя по ходу дел в Европе, он немало сделал, чтобы реали-
зовать обещания, данные Гауссу.
Из Франции приходили вести самые утешительные для
деятелей гитлеровской Германии: министерские кризисы сле-
довали один за другим; профашистские и просто фашистские
организации распоясывались все больше; аппарат власти
съедала коррупция; планы перевооружения французской ар-
мии современной техникой не выполнялись. Все планы фран-
цузского генерального штаба основывались на стратегии пас-
сивной обороны. Слова «Линия Мажино» выражали смысл
всей французской политики. «Линия Мажино» — таков был
лозунг, с которым депутаты-предатели произносили в палате
речи по конспектам, написанным в Берлине. «Линия Мажи-
но»— это был предлог, под которым сенат отвергал кредиты
на оборону. «Линия Мажино» — с этими словами американ-
288
ские шептуны и немецкие шпионы шныряли по всей Франции,
демобилизуя ее дух сопротивления надвигающейся катастро-
фе войны.
«Мы отсидимся за линией Мажино» — этого не. говорил
в те дни только простой народ Франции. Против этой позор-
ной концепции капитулянтов протестовали только патриоты,
готовые драться с иноземным фашизмом и с французскими
кагулярами в любом месте. Этого не писали только газеты,
которые не удавалось купить ни германо-англо-американским
поджигателям войны, ни могильщикам Франции. Во главе
борцов за мир, за достоинство Франции, за спасение миллио-
нов простых французов от кровавой бани выступала «Юма-
ните».
Хотя все это представлялось Гауссу в ином свете, но
вывод он мог сделать правильный: правительство Третьей
республики не отражает взглядов Франции, оно неспособно
оказать сколько-нибудь действительного сопротивления Герма-
нии даже в том случае, если Франция будет вовлечена в круг
военных действий. Вступление Франции в войну из-за Польши
становилось все сомнительней. Александер в изобилии до-
ставлял сведения о бесчисленных совещаниях в Париже
и Лондоне, о частных «беседах, письмах и документах, общим
лейтмотивом которых было желание найти путь к соглаше-
нию за счет поворота воинственных устремлений Гитлера на
восток. Ни для Гаусса, ни для кого-либо другого в его мире
не было тайной, что под словом «восток» разумелась Совет-
ская Россия. Разгром России как источника коммунистических
идей, уничтожение советского государства как основы социа-
листического переустройства мира — такова была широкая
стратегическая программа великих держав Запада.
В создавшейся международной обстановке Гаусс ничего
не имел против ускорения событий. Еще более оптимистично
были настроены все те, кого Гаусс увидел сегодня у Гитлера.
О Кейтеле, йодле, Гальдере не стоило и говорить — эти
с закрытыми глазами голосовали за любые самые авантюри-
стические планы фюрера. Но достаточно было взглянуть на
готовую лопнуть от самодовольства усатую физиономию
Пруста, чтобы не задаваться вопросом и об его отношении
к «Белому плану» нападения на Польшу.
Только Шверер сидел нахохлившись, как захваченная
морозом птица, зябко потирая руки. Китайские приключения
Шверера окончились не только сильнейшим воспалением лег-
ких, схваченным в ночь бегства с мельницы. В Берлине пого-
варивали, будто из этой операции Шверера вывезли
нагишом, завернутым в японскую солдатскую шинель. Мало
того, долгое время Шверер находился в состоянии, близком
к безумию. Его преследовала мания заражения чумой. Самое-
19. Заговорщики.
289
то воспаление легких Шверер считал легочной чумой и ежеми-
нутно ждал смерти. Врачи с трудом вернули его к пониманию
действительности.
«Паршивый вид»,— подумал Гаусс, глядя на Шверера,
старательно отводившего взгляд от своего недруга. В мозгу
Шверера саднила мысль: «Опять этот пакостник на моем
пути. Он и сюда явился, вероятно, для того, чтобы подложить
мне свинью...»
— Фюрер просит занять места,— раздался голос адъютан-
та, и совещание началось.
Кроме военных, здесь были Гиммлер, Гейдрих, Кальтен-
бруннер. «Вся шайка»,— подумал Гаусс и уставился в ле-
жавшие перед ним бумаги. Глухой и хриплый долетал до
него голос Гитлера:
— ...Эти причины заставили меня отложить на несколько
дней вторжение в Польшу. Но я не меняю решения: вторже-
ние состоится. Польша не только плацдарм, необходимый
мне для дальнейшего наступления на восток. Военный раз-
гром Польши — обеспечение нашего тыла в западной опера-
ции. Генерал Гаусс,— при этих словах Гаусс поднял глаза от
стола и встретился с мрачно-насмешливым взглядом Гитле-
ра,— вы можете быть покойны: войны на два фронта не про-
изойдет.— Тембр голоса Гитлера еще понизился. В нем за-
звучали угрожающие нотки: — Слышите, не произойдет!
Я предусмотрел.все!.. Наши руки будут развязаны!.. Про-
странства Польши прикроют Германию от удара русских!..
Гаусс отвел взгляд от Гитлера. Он знал: теперь последуют
хвастливые выкрики, пока не будет израсходован заряд исте-
рической энергии.
Прошло несколько минут, хрип на конце стола закон-
чился.
После длинной паузы, протекшей в полной тишине, Гит-
лер продолжал:
— Прежде чем мы поговорим о «Белом плане», я хочу
спросить гроссадмирала Редера, выполнена ли моя директи-
ва УСК?
— Не называю точек, известных фюреру, но докладываю:
три дивизии подводных лодок и два дивизиона подводных
заградителей стоят наготове.— Редер говорил, игнорируя
всех присутствующих. Он презирал сухопутных генералов ни-
чуть не меньше, чем штатских. Он обращался к одному
Гитлеру. — Адмирал Дениц ожидает только моего прика-
за — и эти корабли блокируют восточное побережье Ан-
глии, выход из канала, будет минирован. Спёциальное сое-
динение во главе с самыми надежными командирами напра-
вится для операций на атлантических коммуникациях Англии
и Франции.
290
Гитлер со вниманием прислушивался к монотонному голо-
су Редера. Когда адмирал умолк, он сказал:
— На время наших операций в Польше флот должен изо-
лировать ее от всякой помощи извне, в особенности со сторо-
ны Англии.
— За это я ручаюсь,— самоуверенно проговорил Редер.
— Поручаю вам Вестерплятте. Честь овладения им бу-
дет принадлежать флоту.
— Флот благодарит вас, мой фюрер.
— Можете снести этот мыс с карты. Утопите его.
— В счастливую минуту победы флот будет приветство-
вать своего фюрера!
Гитлер уже не слушал адмирала. Ни на кого не глядя,
он постукивал карандашом по стопке лежавших перед ним
бумаг. Казалось, он и вовсе забыл о совещании, о сидевших
перед ним генералах, как вдруг заговорил так, будто ни
на минуту и не умолкал. При этом голос его звучал все
громче.
— Путем для нашего воздействия на Англию попрежнему
остается воздух. С этой стороны уязвимость Англии нисколь-
ко не уменьшилась. Производственная мощь английской авиа-
ционной промышленности выросла, однако противовоздушная
оборона отстает от наших возможностей нападения. На море
Англия не получила никаких существенных подкреплений.
Пройдет много времени, прежде чем корабли, находящиеся
в постройке, вступят в строй. Введение воинской повинности
дало Англии ничтожный контингент призывных — какие-то
шестьдесят тысяч солдат! Если Англия будет держать внутри
страны мало-мальски значительное число войска,— а, угро-
жая вторжением, мы заставим ее это сделать,— то во Фран-
цию она пошлет всего две пехотные дивизии и одну броне-
танковую дивизию. Не больше. Можно ли серьезно говорить
об этом, как о' помощи Франции? Англия сможет снарядить
для войны на континенте несколько бомбардировочных эска-
дрилий из устарелых самолетов, но мы не позволим ей
оторвать от метрополии ни одного современного истребителя.
Досылая в воздух свое старье, английское командование
собственными руками уничтожит свои лучшие кадры.
Геринг без стеснения вставил:
— Мы ему поможем!
Гитлер недовольно замолчал, но лишь на мгновение. Не
взглянув в сторону* Геринга, продолжал:
— Когда начнется война, наша авиация атакует. Англию,
ее жизненные центры, Лондон... Теперь о Франции: как только
с Польшей будет покончено,— а это не должно занять больше
двух недель,— мы будем в состоянии сосредоточить на запад-
ной границе столько дивизий, сколько нам понадобится, чтобы
19*
291
не позволить французам сделать ни шагу. Они довольно бы-
стро убедятся в том, что не в силах взломать укрепления на
итальянской границе и тем более линию Зигфрида. Могу вас
уверить: они будут отсиживаться за линией Мажино. Могу
вас порадовать еще тем, что дуче дал мне слово: при любых
испытаниях он будет рядом со мной. Все властно повелевает
мне обратить взоры на восток и покончить с Польшей. Тут
мы не ставим себе целью достижение каких-либо опреде-
ленных рубежей: чем дальше и чем скорее, тем лучше.
Основная задача всех родов войск — уничтожение живой
силы противника. Уничтожать поляков в максимально воз-
можном числе! Никаких капитуляций! Ни пленных, ни ра-
неных! Только убитый поляк никогда снова не поднимется
на нас. Операция должна быть проведена молниеносно, в со-
ответствии с сезоном. Задержка может быть чревата печаль-
ной затяжкой всего дела. Это скажется на всех других
планах нашего наступления на западе и востоке. Я сам дам
пропагандистский повод к войне. Неважно, будет ли он убеди-
тельным или нет. Победителя не станут потом спрашивать,
говорил он правду или нет. Начиная войну, говорят о побе-
де, а не о правде.
После некоторой паузы Гитлер обратился к сидевшему
рядом с ним йодлю:
— Напомните господам основные пункты второго раздела
«Белого плана».
— Кто мог их забыть?..— начал было Геринг, но Гитлер
сердито перебил:
— Я хочу еще раз, перед лицом истории, которая смот-
рит на нас, услышать от каждого, что он сделал во исполне-
ние моей директивы, во исполнение воли Германии!.. И вы,
Геринг, тоже!., йодль, второй раздел!
Уже приготовившийся Йодль тотчас начал:
— Во втором разделе документа «Белый план», датиро-
ванного третьим апреля сего тысяча девятьсот тридцать девя-
того года, подписанном генерал-полковником Гальдером
и контрассигнованном начальником штаба ОКВ генерал-
полковником Кейтелем, говорится: «Фюрер дал следующие
директивы по «Белому плану»: Первое. Все приготовления
должны проводиться таким образом, чтобы начать опера-
ции с первого сентября сего тысяча девятьсот тридцать девято-
го года».
— Генеральный штаб! — ни, какому не обращаясь и де-
лая вид, будто с интересом ждет ответа, выкрикнул Гитлер.
Гальдер поднялся, как подкинутый пружиной.
— Исполнено.
Гитлер молчаливым кивком головы приказал йодлю про-
должать.
292
— «Верховное командование вооруженных сил,— читал
тот,— должно разработать точный календарный план осуще-
ствления «Белого плана» и синхронизировать действия трех
родов войск».
Гитлер снова выкрикнул:
— ОКВ?
Кейтель поднялся с несколько меньшей поспешностью,
чем Гальдер.
— Исполнено.
— Третий пункт? — спросил Гитлер.
Не глядя в бумагу, Йодль доложил:
— Все разработки по третьему пункту поступили во-
время.
Гитлер медленно обвел своим свинцово-тяжелым взглядом
присутствующих и остановился на угодливо настороженном
лице Функа.
— Как дела?
Функ заговорил так торопливо, что Гаусс с трудом сле-
дил за ним.
— Сообщение, сделанное мне фельдмаршалом Герингом,
о том, что вы, мой фюрер, вчера одобрили мероприятия, пред-
принятые мною для финансирования войны и регулирования
заработной платы и цен, а также мероприятия, обеспечиваю-
щие нас на случай чрезвычайных обстоятельств и жертв,
делают меня глубоко счастливым.
С этими словами Функ сделал поклон в сторону непо-
движно сидевшего и смотревшего ему в лицо Гитлера. Гитлер
не сделал ни малейшего движения в ответ. Напряженное
выражение его лица не изменилось. Но, повидимому, это не
смутило Функа. Он с прежней бойкостью продолжал:
— Рад сообщить вам, мой фюрер, и всем вам, господа,—
последовали два поклона: один — почтительный — в сторону
Гитлера, другой — короткий — сидевшим, как каменные из-
ваяния, генералам.— Я добился уже определенных результа-
тов за последние несколько месяцев в своих усилиях сделать
рейхсбанк внутри страны абсолютно прочным, а со стороны
заграницы абсолютно неуязвимым. Если даже произой-
дут серьезные события на международном денежном рынке
и в области кредита, то это не сможет оказать на нас
влияния.
Гитлер остановил его движением руки.
— Можете ли вы с полным сознанием ответственности
поручиться мне, что тяжелая индустрия не испытывает труд-
ностей ни с кредитом, ни с наличностью? Можете ли вы мне
гарантировать, что интересы фюреров германской промышлен-
ности будут надежно защищены и они смогут целиком отдать
свои помыслы развитию производства? Заботиться оихвложе-
293
ниях, охранять их и гарантировать прибыль — вот ваше дело.
— Гарантирую, мой фюрер.
— Вы поставили об этом в известность руководителей
германской промышленности?
— Да, мой фюрер.
— Их интересы—мои интересы. Мое дело — их дело.
— Понимаю, мой фюрер.— Голос Функа сделался вкрад-
чивым.— Я незаметно превратил в золото вклады рейхсбанка.
Кроме того, я провел приготовления с целью беспощадного
сокращения всех потребностей, не имеющих жизненного зна-
чения, а также всех общественных расходов, которые не име-
ют военного значения.
— Не стесняйтесь завинчивать пресс,— проговорил Гит-
лер.— Пусть немцы подтягивают пояса. С полным брюхом
хуже работается. Страх голода должен держать рабочего
в повиновении хозяину. Поскорее приканчивайте мелкую про-
мышленность и ремесленников. Они ничем не могут быть нам
полезны, когда речь идет о постройке танков и производ-
стве пушек. Пусть нужда гонит их на военные заводы. Там
нужны руки. Того, кто не знает ремесла, мы поставим в ряды
пехоты. Когда я посылаю на смерть десять миллионов луч-
ших немецких юношей, я не намерен миндальничать со вся-
кой дрянью. Гоните их в армию и к Круппу! Железной мет-
лой нужды! Слышите, Функ?!
— Я считаю это своим долгом, мой фюрер. Как генераль-
ный уполномоченный в области экономики, назначенный ва-
ми, мой фюрер, я торжественно обещаю вам, мой фюрер,
выполнить долг до конца. Хайль Гитлер!
Гаусс презрительно покосился в сторону суетливого мини-
стра. Он не любил этого преемника Шахта.
Снова наступило молчание; снова Гитлер обводил взгля-
дом лица сидящих. На этот раз он ткнул пальцем в сторону
Гиммлера.
— Что вами сделано в связи с предстоящими операциями?
Гиммлер отвечал не вставая:
— Мне, как рейхсфюреру СС, вы поручили окончательно
возвратить в состав империи всех лиц немецкой националь-
ности и расовых немцев, проживающих в иностранных госу-
дарствах. Все меры приняты. Всякий немец, проживающий
на иностранной территории, которого мы не сочли нужным
использовать там, обязан немедля вернуться в пределы
отечества. Многие уже здесь. Другие возвращаются. Уклоняю-
щиеся, которых мы обнаружим на занимаемых нами террито-
риях, как Польша и другие, составят пополнение для испра-
вительных лагерей, наравне с коренным населением оккупи-
руемых стран и областей.
— А нарушители нашего приказа в странах, еще не став-
294
ших частями империи илй объектом ее интересов? Ну, ска-
жем, в Южной Америке? — спросил Гитлер.
— Они и там жестоко пожалеют о своем непослушании
вам, мой фюрер.
— Никакого миндальничанья, надеюсь?
Лицо Гиммлера оставалось равнодушно-спокойным, когда
он ответил:
— Все, как вы приказали, мой фюрер.
— А коренное население областей, которые мы займем?
Как дела с ним?
— Все готово для того, чтобы оно ни на минуту не могло
выйти из повиновения империи и ее органам.
Гитлер, не оборачиваясь, бросил через плечо:
— Видеман!
— Мой фюрер!
— Директива?
— Здесь, мой фюрер.— И стоявший за спиною Гитлера
Видеман громко начал читать по листу:
— «Директива номер один для ведения войны...»
Гитлер сердито прервал его:
— Я сам.
Видеман подал ему бумагу. Гитлер отодвинул ее перед
собой почти на вытянутую руку и, приняв театрально-торже-
ственную позу, оглядел присутствующих.
— «Директива номер один для ведения войны...» — начал
он и сделал паузу. Гауссу показалось, что Гитлер посмотрел
на Шверера, потом на него. Гаусс тут же поймал на себе и
ощупывающий его колючий взгляд Шверера.
Шверер действительно исподтишка, так, чтобы это не
бросилось в глаза остальным, уже несколько раз оглядывал
Гаусса. В голове старика гвоздило: «Что, если опять под-
ложил мне какую-нибудь пакость, как с Чехословакией?..
Польский поход по праву принадлежит мне...»
— «...Теперь, когда положение на восточной границе ста-
ло невыносимым для Германии, я намерен добиться решения
силой».
Гитлер приостановился, как бы ожидая ответа на это
вступление, быть может, даже надеясь на возражение или
хотя бы только недовольное выражение чьего-либо лица. Это
дало бы ему возможность не сдерживать рвавшуюся наружу
истерику. Глаза его мутнели и наливались кровью, голос де-
лался все глуше.
— «Второе: нападение на Польшу должно быть проведено
в соответствии с приготовлениями, сделанными по «Белому
плану». Оперативные цели, намеченные для отдельных соеди-
нений, остаются неизменными. Дата атаки — первое сентяб-
ря тысяча девятьсот тридцать девятого года. Время атаки —
295
четыре часа сорок пять минут. Это *же время распространяет-
ся на операцию флота против Гдыни, в Данцигском заливе
и против моста в Диршау».	/
Он начал читать так громко, словно находился на/площа-
ди. Это был уже почти крик, резонировавший под потолком
зала, у мраморных стен, заполнявший все пространство. Гаус-
су чудилось, что весь мир заполнен хриплыми воплями исте-
рика. Что скрывать, он и сам ждал этой минуты, как ждали
ее коллеги-генералы. Эта минута могла бы быть самой
радостной со времени поражения в первой мировой войне.
Но радость была отравлена досадой на то, что голос ефрей-
тора так безобразно груб; на то, что в нем слышен акцент
иноземного выходца, что все они — генералы германской ар-
мии — сидят, как мальчишки, и только слушают, не смея
поднять лиц... Этот паршивый коротышка уже заранее при-
сваивал себе грядущую славу несдержанных побед...
Гитлер рычал:
— Весьма важно, чтобы ответственность за начало враж-
дебных операций на западе была возложена на Францию
и Англию. Сначала на западе должны быть проведены только
операции местного значения, против незначительных наруше-
ний наших границ. Германская сухопутная граница на западе
не должна быть пересечена ни в одном пункте без моего
ведома...
«Повторение истории с Рейнской зоной,— подумал
Гаусс.— Хорошо, если все обойдется такою же комедией со
стороны французов и англичан, как тогда...»
— То же самое относится к операциям на море,— про-
должал Гитлер.— А также к операциям, которые могут быть
и должны быть ограничены исключительно охраной границ
против вражеских атак...
Казалось, Гитлер не мог справиться с хрипом, заглушав-
шим его голос. Он задыхался от собственного крика.
Гаусс мельком взглянул на Редера. По мере того как Гит-
лер выкрикивал приказания, лицо адмирала вытягивалось.
Гаусс мысленно усмехнулся: «А, ты ждал,* что тебе позволят
делать что угодно?.. Придется равняться на нас, мой милый...
На нас!» Гаусс не любил Редера, как не любил моряков во-
обще. Он не верил в мощь германского надводного флота.
Он считал ее дугой, а весь флот таким же неосновательно
чванным, как фигуру гроссадмирала. Гаусс делал исключе-
ние только для подводного флота. Подлодки играли важную
роль во всех планах, направленных против Англии. Подвод-
ные разбойники умели делать свое дело!
Но вдруг голос Гитлера упал. Он бормотал себе под нос
что-то неразборчивое и скоро умолк совсем. В огромном зале
наступила тишина. Никто не решался заговорить: не было
296
известно, закончил ли Гитлер свою речь. А прерывать его ни
у кого не было охоты. Как часто в таких случаях храбрецом
оказался Геринг.
— Быть может, мой фюрер, перейдем в ваш кабинет? —
спросил он.— Гиммлер должен сказать нам несколько слов
о последних приготовлениях.
— Сначала ты скажешь, что намерен делать с Варша-
вой?— ехидно заметил Гиммлер.
Гаусс понял, что Гиммлеру не хочется итти в кабинет
и он тянет, выигрывая время. Гитлер вялым кивком в сторо-
ну Геринга дал понять, что согласен с Гиммлером.
— Буду краток,— заявил Геринг.— Никакие силы не
помешают моим бомбардировщикам превратить Варшаву
в кучу камней, если она не сдастся по первому приказу побе-
дителей.
— А если сдастся? — спросил Гиммлер.
— Не беда! — ответил Геринг.— Мои летчики сделают
свое дело, прежде чем поляки успеют поднять белый, флаг.
Урок Польше должен быть уроком для всей Европы.
— Жаль... очень жаль...— негромко проворчал Гитлер, но
в мгновенно воцарившейся тишине все хорошо расслышали:—
Я сожалею, что это только Варшава, а не Москва... Очень
сожалею...
С этими словами он устало поднялся и, словно через силу
волоча свои огромные ступни, поплелся к дверям кабинета.
Геринг назвал тех, кто должен последовать за Гитлером.
Гаусс не торопился вставать. Он аккуратно собрал свои
расчеты, которыми никто так и не поинтересовался, сложил
их в портфель и последним вошел в кабинет. Все сидели уже
вокруг стола. Гаусс опустился в кресло подальше от фюрера.
— Риббентроп, — ворчливо проговорил Гитлер, — прочтите
то место из записки Дирксена... вы знаете...
Риббентроп покорно, хотя и с видимой неохотой, начал
читать:
—- Из записки нашего посла в Лондоне о предполагаемой
позиции Англии в случае германо-польского конфликта: «На
основании предшествующего изложения психологических мо-
ментов, влияющих на. отношение Англии к комплексу германо-
польских проблем, может быть поставлен вопрос: какую пред-
положительно позицию займет Англия в германо-польском
конфликте? На этот вопрос нельзя ответить ни «да», ни «нет».
Надлежит исследовать каждый отдельный случай, чтобы полу-
чить ясное представление о позиции Англии...» Я пропускаю
случаи, не относящиеся к нынешней ситуации, и перехожу
к последнему, — сказал Риббентроп. — «Если бы мы сумели
инсценировать провокацию с польской стороны, например
обстрел немецкой деревни по приказу какого-нибудь польско'
297
го командира батареи или бомбежку немецкого селения поль-
скими летчиками, то решающее значение при определении
позиции Англии имели бы ясность и бесспорность умело орга-
низованной провокации...»
Заметив, что Гитлер хочет говорить, Риббентроп оста-
новился.
— Хотя господин Дирксен и глуп, я высоко оцениваю
это сообщение, — сказал Гитлер. — Оно проникнуто понимани-
ем национал-социалистского духа борьбы и реалистиче-
ской политики Германии. Я приказал генерал-полковнику
Кейтелю организовать в ночь на первое сентября секретную
операцию на польской границе. Генерал Кейтель, доложите
господам, что сделано.
На этот раз голос Кейтеля звучал не так фельдфебельски
бодро, как всегда:
— Операция была мною возложена на генерала Алексан-
дера. Взвод наших людей, переодетых в форму польской ар-
мии, с польским легким вооружением — винтовками, ручными
пулеметами и гранатами — должен был быть переброшен на
польскую сторону с наступлением темноты. Под покровом
темноты взвод во главе с надежным офицером следует вдоль
границы. Если нужно, он бесшумно снимает мешающие ему
посты польской пограничной стражи. Ночью взвод атакует
нашу пограничную охрану, уничтожает заставу номер пятьсот
шестьдесят девять и врывается в город Глейвиц. Охрану глей-
вицкой радиостанции взвод подвергает расстрелу. Подготов-
ленный к тому времени в Глейвице работник Александера вы-
ступает по глейвицкому передатчику с призывом к немцам
восстать против фюрера и империи. Подоспевающие немецкие
части вступают в бой за радиостанцию. Взвод с боем отсту-
пает к польской границе. Он истребляется нашими войсками
или берется в плен и расстреливается.
— Отлично! — с возбуждением воскликнул Гитлер.
— Однако...— с ударением проговорил Кейтель,— обратив-
шись к рейхсфюреру СС доктору Гиммлеру за необходимым
польским обмундированием, оружием и автомобилями, мы
получили отказ.
— Как? — угрожающе спросил Гитлер.
— Нам отказали, — обиженно повторил Кейтель.
Гитлер обернулся в сторону Гиммлера. Но прежде чем он
успел что-либо сказать, Гиммлер поспешно заговорил:
— Мой фюрер, не хотите же вы, чтобы этот «взвод» про-
валил великое дело, которое вы так мудро задумали и нача-
ли с таким искусством? — Гиммлер насмешливо повторил,
глядя на Кейтеля: — «Взвод»! Здесь нужен не взвод солдат,
не «надежный» офицер, а люди, для которых риск был бы
искуплением их вины, смерть была бы благодеяйием.
298
— Опять ваши уголовники? — с неприязнью спросил Кей-
тель. — Мы не можем послать с ними ни одного офицера.
— А им и не нужны ваши офицеры, — отпарировал Гимм-
лер. — Им нужны мои тюремщики, господин генерал-полков-
ник, а не генштабисты.
— И вы воображаете, что, вернувшись из операции, эта
банда будет хранить молчание?
— Мне важно, чтобы они захотели пойти в операцию,
а это они захотят. Я обещаю им свободу и денежное возна-
граждение. А о том, будут ли они болтать после операции,
позвольте позаботиться нам. Если угодно фюреру, Гейдрих
доложит подробности.
Гейдрих не ждал разрешения Гитлера.
— Болтать им не придется: те из группы, кто не будет пе-
ребит в перестрелке, должны быть в тот же день расстреля-
ны службой безопасности. Кальтенбруннер уже получил рас-
поряжения.
— Все готово, — лаконически проскрипел Кальтенбруннер.
— Вот! — сказал Гиммлер, с торжеством посмотрев на
Кейтеля.
Тот пожал плечами, как бы желая сказать: «Подумаешь,
новость! Мы тоже расстреляли бы всех своих». А вслух про-
говорил:
— Кто поручится, что ваша банда не разбежится, едва
переступив границу?
— Во-первых, — резко заявил Гейдрих, — они знают,
что мы их выловим и четвертуем. А за выполнение задачи им
обещана свобода и награда. Во-вторых... Они не знают того,
что сделанная каждому из них прививка якобы против столб-
няка в течение двадцати четырех часов...
— Так что у них просто не будет времени болтать, — ми-
моходом заметил Гиммлер.
— Мне это нравится, — задумчиво проговорил Гитлер.—
Благодарю вас, доктор Гиммлер. Но... я хочу, чтобы ОКВ
было все же в курсе всего этого дела. Офицер ОКВ должен
присутствовать в Глейвице и, может быть, даже руководить
операцией по окружению и уничтожению группы Кальтен-
бруннера.
Гаусс понял: Гитлер хочет перестраховаться. Он знает,
что армия боится службы безопасности и потому ненавидит
ее людей. Уж армейцы-то не выпустят ни одного диверсанта,
если сказать солдатам, что это люди Кальтенбруннера. Пере-
стреляют, как куропаток. Ход понравился Гауссу.
Гитлер, остановил взгляд на Шверере. У старика защеми-
ло под ложечкой. «Я так и знал, — подумал он. — Опять
проделка Гаусса: сейчас меня сунут в эту кашу». Гитлер дей-
ствительно проговорил:
299
— Заветной мечтой генерала Шверера был восточный по-
ход. Я предоставляю ему честь начать это дело... Генерал
Шверер! — Шверер нехотя приподнялся в кресле. — Германия
возлагает на вас уничтожение особой группы Кальтенбрунне-
ра. Преследуя беглецов в польских мундирах, вы первым сту-
пите на землю Польши.
— Благодарю вас, мой фюрер, — вяло проговорил Шве-
рер. Ему при этом казалось, что он чувствует на своем за-
тылке насмешливый взгляд Гаусса. Однако, едва опустившись
в кресло, он забыл обо всем, кроме бередившего мозг вопро-
са: «Уж не понадобилось ли им опять подставить меня под
выстрел какого-нибудь гиммлеровского уголовника, наряжен-
ного в польский мундир, чтобы иметь еще один предлог для
наступления?..»
Холодные мурашки бежали по спине старика. Он не слы-
шал больше того, что говорилось за столом.
Но на этот раз он ошибался: план захвата глейвицкой
радиостанции был для Гаусса такой же новостью, как для
Шверера.
Заседание окончилось. Гитлер, как всегда, неожиданно
замолчав на полуслове, сорвался с места и исчез, прикрывае-
мый адъютантами.
Его спина уже скрылась за дверью, а Гаусс все смотрел
на тяжелые дубовые створки.
14
Опускаясь по служебной лестнице, план провокации на
польской границе докатился до командира 17-го отряда служ-
бы безопасности хауптштурмфюрера СС Эрнста Шверера.
Эрнст ничего не имел против этого поручения. Он не раз
проводил подобные операции на своей немецкой земле против
рабочих, коммунистов, вообще антифашистов. Он с удоволь-
ствием вспоминал о своем участии в захвате Австрии, о про-
вокации, которую ему удалось организовать в Чехии вместе
с белочул очника ми Хенлейна. Тогда его подчиненные убили
восемнадцать чехов и несколько «красных» немцев.
Но на этот раз ему стало не по себе сразу же, как только
бригаденфюрер изложил задание. Эрнсту претила не прово-
кация, как таковая, — он с удовольствием вырежет заставу
и пустит в расход несколько штафирок на радиостанции, хо-
тя бы они и были немцы. Смущало другое: обстановка, в ко-
торой бригаденфюрер посвятил его в суть этого дела. Уж
очень не в нравах СД была любезность бригадёнфюрера, че-
ресчур необычными были посулы наград и повышение сразу
в чин оберштурмбаннфюрера, минуя четыре кубика штурм-
ЗСО
баннфюрера. Все было подозрительно. Даже то, что люди
Эрнста должны были выполнять главным образом функции
конвойных при команде уголовных арестантов, которые соста-
вят основную силу диверсионной партии. Зачем уголовники?
Как будто эсесовцы не доказали своей готовности и способ-
ности совершить любое уголовное преступление! Эрнст смот-
рел на хорошо знакомый шрам в виде полумесяца, краснев-
ший на щеке бригаденфюрера, и старался уловить в словах
начальника ту действительную угрозу благополучию и жизни
его, Эрнста, которую он, как животное, инстинктивно уже
разгадал.
Однако служба безопасности была службой безопасно-
сти. То, что Гейдрих и Кальтенбруннер хотели сохранить
в тайне даже от своих сотрудников, во многих случаях тай-
ной и оставалось. Бригаденфюрер открыл Эрнсту, что уголов-
ники, которые уцелеют в перестрелке, должны быть уничто-
жены немедленно по окончании операции. Эрнст охотно взял
и это дело на себя. Но бригаденфюрер ничего не сказал Эрн-
сту о смертельности прививок, предназначенных всем участ-
никам «дела».
— Им всем будет сделан укол. Предохранение от столб-
няка и вместе с тем что-то возбуждающее, для храбрости, —
непринужденно проговорил бригаденфюрер в заключение
беседы.
— Моим парням не нужно ничего возбуждающего, — от-
ветил Эрнст. — Они и так справятся с делом.
— Нет, нет! — запротестовал начальник. — Все получат
свою порцию. И вы должны показать пример остальным.
Эрнст не стал спорить. Но заранее решил, что постарает-
ся уклониться от каких бы то ни было впрыскиваний — будь
то состав «бодрости», «успокоения» или чего другого. Пол-
бутылки коньяку — вот все, что ему нужно.
Ценою примитивной хитрости ему удалось подставить
под шприц своего помощника по операции — здоровенного
детину хауптшаррфюрера Мюллера. Тот получил два укола.
Вечером Эрнст с удовольствием оглядел себя в зеркало:
лихо сдвинутая на ухо конфедератка польского пограничника
и хорошо пригнанный мундир с массой серебра показались
ему куда более элегантными, чем погребальный наряд геста-
по. Жаль, что не удастся в таком виде показаться какой-ни-
будь берлинской девчонке!
От пограничной комендатуры, где происходило /переодева-
ние, отряд двинулся к границе. Под командой Эрнста йаходи-
лись эсесовские головорезы, привыкшие к ночным вылазкам
на польскую сторону. Так как они не были посвящены в то,
чем эта вылазка отличается от прежних, то уверенность
301*'
в безнаказанности и благополучном возвращении придавала
им смелости. Уголовники, составлявшие основное ядро отря-
да, знали еще меньше. Но они были готовы на все за обе-
щанную свободу. Хауптшаррфюрер Мюллер был, кроме Эрн-
ста, единственным, кто знал цель экспедиции — нападение
на немецкую радиостанцию в Глейвице.
Сидя рядом с Эрнстом в кабине грузовика, Мюллер мол-
чал. Его ум не был приспособлен к какому-либо анализу по-
лученных приказаний, а нервы он имел такие, какие и дол-
жен иметь разбойник. Они не приходили в возбуждение от
того, что Мюллеру предстояло вырезать несколько польских
и немецких пограничников и поставить к стенке инженерчи-
ков какой-то радиостанции. Вероятно, это какие-нибудь крас-
ные, раз уж начальство решило с ними покончить. А до того,
что на этот раз до них добираются таким кружным путем,
Мюллеру не было дела.
Единственным человеком, чувствовавшим себя не в своей
тарелке, был Эрнст. Тело его время от времени покрывалось
гусиной шкурой и противный холодок пробегал по спине. Он
поймал себя на том, что нервно повел лопатками. Но, чорт
побери, Мюллеру вовсе незачем видеть его волнение! На тот
случай, если подчиненный все же заметил его судорожное
движение, Эрнст пробормотал:	s
— Не выношу сырости...
Но Мюллер промолчал и на этот раз. Переживания спут-
ника его не интересовали.
У скрещения двух заброшенных дорог грузовики высади-
ли команду и повернули обратно.
Когда затих шум удаляющихся автомобилей, Эрнст услы-
шал шлепанье своих людей по грязной дороге. Он приказал
сойти на траву обочины. Стало почти тихо. В окружающей
темноте Эрнсту чудилось, что он остался один во всем мире.
Впрочем, это ощущение быстро исчезло: будь он один — он
нашел бы местечко посуше, завернулся бы в плащ и дождал-
ся бы солнца. А там со светом пробрался бы обратно к своим,
придумав какую-нибудь причину, помешавшую выполнению
задания. Но тут его окружали эсесовцы. Эрнст мог с уверен-
ностью сказать, что кто-нибудь из них, может быть здоровяк
Мюллер, приставлен для наблюдения за своим начальником.
Такова была в службе безопасности система круговой слежки
начальников за подчиненными, подчиненных за начальни-
ками.
Значит, оставался только путь вперед, туда, где пролега-
ет всегда немного таинственная линия границы.
Кто-то из его людей заговорил. Эрнст резко остановился
и в бешенстве обернулся, пытаясь разглядеть в темноте ви-
новника. Но тут же послышалось негромкое рычание Мюлле-
302
ра. Потом Эрнст по звуку определил крепкий удар, и все сно-
ва стихло.
По мере того, как глаза Эрнста привыкали к темноте
и стали различать едва намеченные силуэты, ему начало ка-
заться, что его люди также видны и подкарауливающим их
пограничникам по обеим сторонам границы.
Эрнст приказал приготовиться к снятию польских постов.
Собственный шопот показался ему едва ли не криком, спо-
собным разбудить всю пограничную стражу в округе.
Эрнст был рад начавшемуся дождю: его пелена уве-
личит невидимость отряда, а шум капель по листве заглушит
шага?
Но мелкий дождь тут же прекратился, едва смочив одеж-
ду. Только глина стала еще более скользкой, чем прежде.
Эрнст то и дело хватался ра ветви деревьев, чтобы удержать-
ся на разъезжающихся ногах. Эта неустойчивость заставляла
напрягаться все тело, нервы еще больше натягивались. От
каждого прикосновения ветки Эрнст испуганно втягивал го-
лову в плечи. Он все чаще останавливался. Спутники наты-
кались на него и шопотом ругались, не узнавая начальника
или делая вид, будто не узнают. В других обстоятельствах
это обошлось бы им дорого, но тут Эрнст предпочитал мол-
чать. Не только потому, что малейший шум казался ему ри-
ском навлечь на себя огонь с обеих сторон границы, но
и оттого, что он начинал побаиваться своих уголовников. Он
понимал, что Ьни .ненавидят его, пожалуй, даже больше, чем
тех поляков, на которых он должен был их натравить.
По учащенному дыханию людей, по злому топоту Эрнст
угадывал, что его тревожность передается им. Он заранее
представлял себе, как эсесовцам придется подталкивать уго-
ловников штыками в спину, чтобы заставить итти вперед.
Но Эрнст меньше /Всего думал сейчас о судьбе подчинен-
ных, об исполнении задачи. Его занимал исход дела для него
самого.
Следовало прежде всего не держаться первых рядов.
И Эрнст стал мало-помалу, незаметно для других, отставать.
Но едва две-три тени обогнали его, как он почувство-
вал ткнувший его в спину тяжелый кулачище Мюллера.
Ничего не оставалось, как прибавить шагу. Он с ненавистью
представил себе маленькую головку Мюллера, его бычью
шею, тяжелый взгляд до бессмысленности тупых глаз...
С этого момента Эрнст думал о своих людях уже не как
о помощниках в выполнении трудного поручения, а един-
ственно как о банде, посланной для того, чтобы поЪешать
ему повернуть обратно. Они не позволили бы ему удрать,
даже если бы он решился на это. Они, и прежде всего Мюл-
лер, схватили бы его и притащили к бригаденфюреру. Эрнст
303
вспомнил, как багровеет иногда шрам на щеке начальника...
О дальнейшем не хотелось и думать. Тошнотный комок под-
катывал к горлу.
Да, путь открыт только в одну сторону — туда. Но уж
он-то примет все меры к тому, чтобы вернуться живым...
Настало время рассыпаться и залечь перед последним
броском. Сейчас они очутятся среди чащи, в которой притаи-
лись польские пограничники.
Теперь Эрнст ненавидел этих поляков так, как может
ненавидеть человек, сознающий их превосходство над
собой.
Эти польские солдаты, наверно, верили в то, что делают
святое дело первой шеренги — они стерегут польскую грани-
цу от нацизма. Они, наверно, любят свою Польшу и готовы
зубами драться за ее неприкосновенность. Эти простые
ребята, загнанные в лес дисциплиной полковничьего государ-
ства, едва ли понимали, что их родина давно продана,
обречена на муки своими же, польскими предателями-мини-
страми, иноземными политиками и всем черным воинством
католической церкви. Эти парни, наверно, и не подозревали,
что кровь, которую они готовы были пролить за свою дорогую
мать Польшу,— первая жертва в огромной и темной игре
политических разбойников. Имена этих разбойников пред-
ставлялись им, вероятно, некоей абстракцией. Что такое для
них какие-нибудь чемберлены и галифаксы, боннэ и петэны,
морганы и Рокфеллеры? Только заграничная разновидность
собственных беков и смиглых — бар, захвативших право иг-
рать судьбою страны.
Простые польские парни, облаченные в солдатские мун-
диры, отчетливо сознавали одно: им доверена граница. За
нею притаился многовековый враг славянской Польши — тев-
тонский милитаризм. Это солдаты знали. Они уже видели этот
милитаризм в действии. Сожженные деревни, истерзанные
женщины, повешенные старики и детские трупы на дорогах —
это было уже двадцать пять лет назад, когда вильгельмов-
ские полки топтали польскую землю.
Баре нарочно не пускали простых польских парней даль-
ше второго класса приходской школы, чтобы те не могли ни
в чем разобраться, чтобы верили, будто действительно сторо-
жат свою Польшу, и чтобы безропотно отдавали за нее
жизнь...
Польские пограничники сжимали карабины; они зорко
вглядывались в темноту из-под огромных козырьков своих
угловатых фуражек. Но зачем были им карабины, к чему бы-
ла бдительность, когда из лесу на слабо освещенную прога-
лину вышли солдаты в своих же польских мундирах, в* кон-
федератках? Эти нивесть откуда взявшиеся солдаты знали
304
пароль. И только в тот последний миг, когда штыки не-
жданных пришельцев во вспугнутом молчании леса пронзали
тела застигнутых врасплох пограничников, простые поль-
ские парни поняли: это тевтоны в польских мундирах.
Но было поздно: часовые были сняты, пост окружен и вы-
резан, прежде чем подхорунжий успел повернуть ручку ста-
ренького телефона. Отряд Эрнста мог поворачивать обратно,
в сторону своей границы, «не боясь огня в спину.
На какой-то короткий промежуток времени Эрнст почув-
ствовал облегчение, пока не понял, что казавшееся самым
трудным — снятие польских постов — лишь незначительная
часть поручения. Самое страшное было впереди. Что, если
число немецких постов на границе не уменьшено, как обещал
бригаденфюрер? Что, если немецкие посты откроют огонь не
холостыми патронами? Что тогда... Повернуть? Но куда?
В Польшу, на растерзание разозленным польским погранич-
никам?..
Эрнст только сейчас до конца понял, как ловко его
втянули в, эту авантюру. В такой просак он не попадал еще
никогда: куда ни сунься, всюду враги. Сначала: сзади нем-
цы — впереди поляки. Теперь: позади поляки — впереди немцы.
Но делать нечего, пора было двигаться обратно к своей
границе, пока поляки с соседних постов ничего не заметили.
Вот тут-то и пригодилась полбутылка коньяку, захваченная
с собою Эрнстом. Он выпил бы. ее всю, если бы не жадный
взгляд Мюллера. Чтобы задобрить верзилу, Эрнст отдал ему
половину.
Эрнст приказал пересчитать людей и двинулся в 'путь.
Шли в таком же молчании, как сюда. Но было вдвое
страшнее. Неподалеку от Эрнста слышалось сопение Мюллера.
На то, чтобы отстать, отбиться от цепи, не было надежды.
По расчетам Эрнста, до немецких линий оставалось уже
совсем немного, когда по лесу вдруг прокатилось: трах-тара-
рах-тах-тах... Эхо неслось, комкая тишину и расшвыривая
лесные шорохи, сорвалось в лощину, и, разорванное на куски,
исчезло где-то на польской-стороне.
Сделав вид, будто споткнулся, Эрнст бросился на землю.
Он все падал и падал, а земля, казалось, уходила из-под
него.	4
Так катился он по косогору, пока не оказался в воде. ’
Цепляясь за скользкий глинистый берег, стукаясь коленя-
ми о камни, он судорожно карабкался вверх, пораженный
смертельным страхом. Выбравшись на берег ручья, он жадно
прижался к земле. Тяжело дыша, прислушивался, не* повто-
рятся ли раскаты того, что он принял за пулеметную очередь,
по что в действительности было лишь одиночным выстрелом
в лесу.
20. Заговорщики.
305
Отвратительная мелкая дрожь проникла во все суставы
и лишила Эрнста способности двигаться. Он бы лежал и ле-
жал, если бы новый приступ ужаса не заставил его метнуть-
ся от раздавшегося поблизости хруста ветвей.
— Господин оберштурмбаннфюрер! — тихонько окликнул
Мюллер.
Эрнст понял, что скрываться бесполезно.
— Ох, боже мой...— со стоном прохныкал он.
— Ну, какого дьявола? — сразу утратив всю вежливость»,
прорычал Мюллер.
— Кажется, я вывихнул ногу...— еще жалобнее прошеп-
тал Эрнст.
— Вылезайте, пока нас не накрыли!
— Не могу сделать ни шагу.— Эрнст готов был запла-
кать. Ему уже казалось, что он действительно вывихнул ногу:
лодыжка по-настоящему болела.— Честное слово, я останусь
без ноги... Я чувствую, как она распухает.
— Еще десяток метров, и мы сойдемся со своими,— хму-
ро ответил Мюллер.
Эрнст закрыл глаза: опять лес, опять ползанье в темноте,
опять грохот пулемета? Он окончательно решился.
— Не ждите меня, Мюллер.—*Шопот стал трагическим.—
Бросьте меня здесь на произвол судьбы...
И тут Эрнст впервые понял, как действует рычание
Мюллера на подвластных ему людей. Хауптшаррфюрер
без церемоний схватил его за плечо и проговорил сквозь
зубы:
— Довольно валять дурака!
— Это же я, Шверер!
— Вставайте, а не то...— угрожающе проговорил эсе-
совец и так тряхнул своего начальника, что у того ляск-
нули зубы.
— Вы с ума сошли! — крикнул Эрнст.-— Вы что, не
узнаете меня, что ли?
— Не беспокойтесь: я сразу узнал вас... Пошли!
— Но я же не могу встать.
— Нет, этим вы не отделаетесь! — И лапа Мюллера впи-
лась в плечо Эрнста.
— Ну, погодите,— прошептал Эрнст,— только бы мне
остаться в живых... Уж я покажу вам!
— Там будет видно...
Стараясь быть внушительным, Эрнст прикрикнул:
— Убирайтесь и пришлите сюда двоих, чтобы доне-
сли меня.
— У меня другой приказ,— проговорил Мюллер, и Эрнсту
показалось, что он вытаскивает из кобуры пистолет.
— Вы ответите за все это! — пробормотал Эрнст, делая
306
вид, будто ему трудно подняться. Но сильная рука Мюллера
потянула его вверх, и Эрнст сразу оказался на ногах. Опира-
ясь на руку Мюллера и прихрамывая, он потащился за эсе-
совцами. Голова его была теперь занята одним: Мюллер дол-
жен быть уничтожен первым!
— Из-за вас могло сорваться все дело,— мрачно прого-
ворил Мюллер, но в его тоне Эрнст уловил нотку примире-
ния. Однако это не изменило хода его мыслей: «Он должен
быть уничтожен первым».
Мюллер насмешливо спросил:
— Ну, может быть, теперь вы перестанете хромать?
— Да, мне значительно лучше... Видимо, нужно было не-
много размять ногу.— И Эрнст оттолкнул руку хауптшарр-
фюрера.— Где люди?
— Там,— Мюллер махнул в темноту.— До наших постов
рукой подать.
— Людей в цепь! Гранаты к бою! — приказал Эрнст.
— Слушаю,— обычным тоном исполнительного служаки
ответил Мюллер, но не ушел.
— Марш!.. Или, может быть, вы трусите? — спросил
Эрнст.
Мюллер исчез. Через несколько минут Эрнст услышал
хруст веток, приглушенные голоса, передающие команду. От-
ряд двинулся вперед. Эрнст бежал, пригнувшись к земле
и зажав в руке парабеллум. Его мысль попрежнему была
направлена к одному: «Чтобы спастись самому, нужно
уничтожить Мюллера». В потемках он пытался отыскать
взглядом большую тень Мюллера.
•
Генерал Шверер и Отто с вечера 30 августа расположи-
лись в гостинице Киферштедтеля, к западу от Глейвица. Шве-
рер полагал, что тут он будет в полной безопасности и смо-
жет в течение нескольких минут достичь города, как только
прибудет донесение о том, что провокационная радиопереда-
ча закончена и расположенные в засаде войска уничтожили
или переловили диверсантов.
Под утро Шверера разбудил отдаленный треск перестрел-
ки в стороне Глейвица. Старик приказал Отто включить при-
емник. Оба с интересом прослушали передачу, призывающую
немцев восстать против Гитлера. Пока, по донесению офице-
ра связи, в Глейвице происходили окружение и расстрел ди-
версантов, Шверер успел напиться кофе. Он допивал вторую
чашку, когда доложили, что все закончено и два сумевших
убежать от расстрела диверсанта будут вот-вот изловлены.
Он сел в автомобиль и отправился в город, намереваясь убе-
диться в уничтожении всей группы.
20*
307
Шверер с презрением смотрел на перепуганных жителей
Глейвица, жавшихся к стенам домов. Кое-кто поспешно укла-
дывал в автомобили чемоданы, воображая, что уже началась
война. Эсесовцы стаскивали с перебитых уголовников
и с охранников Эрнста польские мундиры и выбрасывали
их на улицы. Эти мундиры должны были убедить обитате-
лей Глейвица в том, что нападение было совершено поля-
ками.
Шверер лично 'пересчитал мундиры. Нехватало трех.
— Скольких ловят? — спросил он Отто.
— Двоих, экселенц.
— Скажи, что если в течение часа мне не доставят и треть-
его, я прикажу расстрелять офицера, которому поручено
окружение.
— Слушаю, экселенц.
— Иди!
Он в нетерпении мерил мелкими семенящими шажками ка-
бинет директора радиостанции, где не осталось ни одного
стекла от первой же гранаты. Прошло по крайней мере пол-
часа, пока дежуривший у телефона Отто доложил:
— Двое бежавших пойманы.
— Расстрелять! — коротко бросил Шверер. Но тут ему
пришла мысль допросить этих уцелевших, куда мог деваться
третий пропавший.— Сначала дать их сюда,— приказал
он.— Всем покинуть комнату.
Прошло несколько минут. На железной лестнице послы-
шался топот нескольких пар подкованных сапог. Дверь отво-
рилась, и в комнату втолкнули двух связанных по рукам лю-
дей в изорванных польских мундирах. Шверер почувствовал,
как кровь отливает у него от головы: один из двух «поляков»
был Эрнст.
Старик пытался дрожащими руками удержаться за по-
плывший от него стол...
В тот же вечер, 31 августа 1939 года, Эрнст сидел в каби-
нете бригаденфюрера. Сам бригаденфюрер беспокойно расха-
живал по комнате, слушая подробный рассказ Эрнста об опе-
рации на границе.
Иногда, проходя мимо Эрнста, он исподлобья взглядывал
в лицо новоиспеченному оберштурмбаннфюреру. Его поража-
ло спокойное и даже, сказал был>н, нахальное выражение ли-
ца этого малого. Просто удивительно: пробыв почти целый
день на свободе, Эрнст не мог не узнать, что все меры к унич-
тожению диверсионной группы были приняты заранее и про-
ведены в жизнь без всяких исключений. Эрнст должен был
понять, что если бы не совпадение, по которому именно его
308
отцу было поручено дело, сам он, Эрнст, едва ли сидел бы
теперь здесь и с эдаким спокойствием покуривал папиросу.
Бригаденфюрер был уверен, что как только он доложит об
этом неприятном осложнении Кальтенбруннеру, а тот, в свою
очередь, Гейдриху или Гиммлеру, часы Эрнста будут сочтены.
Оставить его в живых — значило рисковать разоблачением
всей провокации, ведущей к таким крупным последствиям,
как вторжение в Польшу, как война... Чорт возьми, чем же
объяснить это удивительное спокойствие парня? Неужели он
не понимает, что сосет одну из 'последних папирос в своей
жизни?
А Эрнст был действительно удивительно спокоен. Через
несколько минут, когда он закончил свой рассказ, причина
этого спокойствия стала ясна и брига денфюреру:
— Прежде чем явиться к вам с этим докладом,— прого-
ворил Эрнст, и в голосе его прозвучало даже что-то вроде хо-
рошо сознаваемого превосходства над начальником,— я сде-
лал то же самое, что некогда проделал наш бывший коллега
Карл Эрнст...
Бригаденфюрер перестал ходить по комнате и удивленно
уставился на Эрнста.
— Я заготовил несколько писем,— продолжал тот. —
В них точно описано все дело. Некоторые из этих писем уже
в руках моих друзей в различных пунктах Германии.
При этих словах бригаденфюрер не мог подавить вздоха
облегчения, но Эрнст насмешливо предостерег его:
— Вы полагаете, что это не так уж сложно: вытянуть из
меня имена друзей! Я был бы идиотом, если бы второй поло-
вины писем не переправил за границу. Туда вам не дотянуть-
ся. Если со мною что-нибудь случится, весь мир узнает о се-
годняшнем происшествии. Так и доложите кому следует.
Полагаю, что после этого вся служба безопасности получит
приказ охранять меня, как коронованную особу...
Эрнст бесцеремонно потянулся в кресле.
Бригаденфюрер в остолбенении сТоял • напротив него.
Шрам, до того едва заметный, багровым полумесяцем пере-
резал теперь его щеку.
— Однако!..— медленно проговорил он, стараясь пода-
вить приступ бешенства.— Вы далеко пойдете.— И тут же
с неподдельным интересом спросил: — Но как же прививка?
Почему она не подействовала?
— Прививка «бодрости»? — насмешливо спросил Эрнст.—
Мой шприц пришелся на долю хауптшаррфюрера Мюл-
лера.
— Каким образом?!
— Это уж мое дело... Важно то, что этот второй шприц
избавил меня от необходимости собственноручно пристрелить
309
этого труса. Он подох прежде, чем мы добрались до радио-
станции.
Еще несколько мгновений бригаденфюрер рассматривал
физиономию Эрнста, выражение лица которого делалось все
более наглым. По мере того как бригаденфюрер глядел, к не-
му возвращалось спокойствие. Шрам на щеке делался все ме-
нее заметным.
Наконец эсесовец неопределенно проговорил:
— Что ж... может быть, такие-то нам и нужны...
— Я тоже так думаю,— с усмешкой согласился Эрнст.
15
— Крауш, в канцелярию!..— послышалось на тюремной
галлерее, когда сутулый, тощий, как скелет, заключенный,
устало волоча ноги, брел с вымытой парашей в руках.
Крауш поставил парашу, вытянул руки по швам и обер-
нулся к надзирателю.
— Живо посудину на место и марш в канцелярию! — по-
следовал приказ.
Арестант молча поднял парашу и понес в камеру.
Прислонившись спиною к поручням галлереи, надзиратель
проводил его скучающим взглядом. Через минуту Крауш так
же медленно, как делал все, поплелся мимо него обратно
к выходу.
— Если письмо от милой, расскажешь мне, с кем она жи-
вет,— насмешливо бросил надзиратель вслед старику.
Крауш, не сморгнув, повернулся и, опять исправно взяв
руки по швам, пробормотал:
— Непременно, господин вахмистр.
Арестант Карл Крауш, бывший социал-демократ, сидел по
приговору суда города Любека. В приговоре значилось, что
он получил свои шесть лет за отказ предъявить документы по
требованию наружной полиции и за избиение в пивной («Бра-
уне хютте» инспектора государственной тайной полиции.
Крауш ни на суде не .протестовал против жестокости при-
говора, ни впоследствии никому не жаловался. Старик был
доволен тем, что в судебном деле не значилось главное, в чем
гитлеровцы могли бы его обвинить: способствование побегу
из-под надзора любекской полиции функционера коммунисти-
ческой партии Германии Франца Лемке. Такое обвинение обо-
шлось бы Краушу значительно дороже, чем несколько лет
тюрьмы.
Смирением и исполнительностью Крауш старался заслу-
жить расположение тюремного начальства. Его постоянно
снедал страх, как бы ему не прибавили срок. Он был стар
310
и знал, что в таком случае еще меньше останется шансов
увидеться с семьей, о которой он не переставал мучи-
тельно думать каждую минуту своего пребывания в стенах
тюрьмы.
Недавно Крауш получил приказ исполнять обязанности
кальфактора в «строгом» отделении тюрьмы.
Никто из заключенных ганноверской тюрьмы не знал, что
одна из камер «строгого» отделения подверглась недавно пе-
ределке: была навешена вторая, дополнительная, стальная
лверь, половина окна была забетонирована, и наружный щит
окошка удлинили так, что стал невидим даже тот клочок не-
ба, который видели арестанты в других камерах. В этом ка-
менном мешке появился заключенный, чье имя не было сооб-
щено даже надзирателям. Понадобилось время, чтобы они
опознали в нем Эрнста Тельмана.
Уборка камеры Тельмана тоже была возложена на молча-*
ливого Крауша.
Войдя в канцелярию тюрьмы, Крауш не сразу узнал си-
девшего за столом, спиною к свету, человека. Он не мог раз-
личить черт его лица. Ясно виднелись только хорошо осве-
щенные погоны вахмистра.
Крауш вытянулся у двери и отрапортовал о своем при-
' бытии.
Вахмистр продолжал писать.
Теперь, когда глаза Крауша привыкли к царившей в кап
целярии полутьме, он узнал Освальда Ведера. Арестанты ред-
ко видели этого человека. Он с ними почти не соприкасался.
Так же, впрочем, как и с .большинством надзирателей. Ведер
выполнял обязанности писаря у советника по уголовным де-
лам Опица, о котором тюремная молва разнесла самые мрач-
ные слухи.
Советник тоже не соприкасался ни с кем из населения
тюрьмы. Очень ограниченный круг лиц знал, что его обязан-
ностью является наблюдение за арестантом, чье имя стаоа-
лись сохранить в тайне, — за Эрнстом Тельманом.
Такой робкий человек, как Крауш, должен был бы испы-
тать страх и, по крайней мере, любопытство по поводу вызова
к писарю страшного Опица. Но на лице старика появилось
только выражение напряженного внимания, словно он боялся
в полутьме пропустить малейшее движение вахмистра.
Наконец Ведер оторвался от толстой шнуровой книги.
— Распишись! — приказал он, не глядя на арестанта,
и подвинул книгу к краю стола.— Не забудь: сегодня три-
дцать первое августа тысяча девятьсот тридцать девятого года.
Когда Крауш дрожащими от непривычки пальцами вывел
311
свое имя, Ведер протянул ему (распечатанную пачку табаку.
— Курительная бумага внутри,— хмуро проговорил он
п, словно боясь соприкоснуться с пальцами арестанта, отдер-
нул руку, едва Крауш взял пачку.
Нелегко сохранить способность спать, если тебя в течение
семи лет одиночного заключения лишают возможности ра-
ботать, двигаться, даже разговаривать хотя бы с самим со-
бой. Тем не менее бессонница редко мучила Тельмана. Так
же как он заставил себя каждое утро делать гимнастику,
несмотря на отекшее от дурной пищи и болезни тело, так же
как он вынуждал себя часами ходить по камере — три шага
туда, три обратно, чтобы сохранить подвижность, так же как
он ни на минуту не терял способности трезво оценивать все,
что происходило в мире далеко за стенами его одиночки, точ-
но так Тельман силою своей железной воли заставлял себя
спать. Это было необходимо для сохранения организму со-
противляемости, для сохранения воли и способности мыслить.
И вот сегодня сон вдруг не пришел. Тельман лежал,
повернувшись лицом к стене. Такую шершавую серую поверх-
ность он видел перед собой уже семь лет. Гитлер перебра-
сывал его из города в город, из тюрьмы в тюрьму, из камеры
в. камеру, но это мало что меняло в обстановке, окружающей
Тельмана: те же серые стены, те же решетки на крошечных
окнах, тот же яркий свет электрической лампочки днем
и ночью, тот же промозглый холод и безмолвие могилы. Даже
у приставленного к нему судебно-полицейского чина те же сте-
клянные глаза палача и тонкие губы садиста, хотя раньше
этот чин назывался Герингом, теперь называется Опицем и
неизвестно как будет называться через несколько лет.
Несколько лет?!
Еще несколько лет?!
А дальше?..
Чем кончится эта глава немецкой истории?
Как ни трудно следить за жизнью из этой камеры, Тель-
ман отдает себе отчет в происходящем. Самое главное: он
знает анализ событий, данный Сталиным. Сопоставляя этот
анализ с известиями, так мужественно доставляемыми това-
рищами с воли, Тельман может разобраться в происходящем
на его несчастной родине. Да, как ни противно всему образу
его мышления это жалкое слово, он вынужден его употребить.
Несчастная страна, несчастный народ!.. Разве не величайшее
несчастье попасть в плен кучке негодяев, с жестокостью
кретинов осуществляющих предначертания закулисных хозяев
положения? Даже отсюда, из тюремной камеры, видно, что,
по существу, нацисты выполняют ту же историческую задачу
312
врагов германского народа, какую когда-то выполняли,
социал-демократы. Больше пятнадцати лет тому назад
товарищ Сталин назвал Вельса приказчиком Моргана и
победу социал-демократов на выборах в рейхстаг победой
группы Моргана. Тельману кажется, что было бы справед-
ливо назвать теперь победу Гитлера победой объединенных
сил Моргана, Рокфеллера и Круппа. Интересно было бы
узнать суждение по этому поводу товарища Сталина... Это чрез-
вычайно важно для определения дальнейшего поведения не-
мецких коммунистов. Даже лишенная всякой массовой базы,,
загнанная в глубочайшее подполье, КПГ не должна, не имеет
права складывать оружие. Кровь Шеера, Лютгенса, Андре,.
Фишера и, может быть, в скором времени его собственная
кровь будет цементом, на котором должно держаться един-
ство боевого авангарда немецкого народа. Пусть этот аван-
гард стал малочисленным — знамя партии попцежнему чисто,
и товарищи попрежнему высоко несут его...
Трудно, очень трудно следить из тюрьмы за соблюдением
условий успеха работы КПГ, названных когда-то Сталиным.
Но Тельман всем сердцем верит: in в глубоком подполье
партия продолжает рассматривать себя как высшую1 форму
классового объединения немецкого пролетариата. Това-
рищи знают: они должны бороться во имя того, чтобы,
взять на себя руководство жизнью родного народа. Рано или
поздно немецкий народ должен сбросить черное иго своих
и иноземных фашистов. Не может не сбросить. Краткие изве-
стия, приходящие с воли, говорят Тельману, что, ведя тяже-
лую практическую борьбу, товарищи не забывают об овладе-
нии революционной теорией марксизма. Они правильно’
анализируют редкие лаконические советы Тельмана и неоце-
нимую помощь Сталина. Их лозунги всегда конкретны, их
задачи — задачи сегодняшнего дня. Отзвуки, проникающие
даже в стены тюрьмы, подтверждают, что боевые лозунги
партии всегда соответствуют насущнейшим потребностям
масс, проверены в горниле мыслей и чаяний народа. Как бы.
ни был страшен террор нацизма, как бы ни была дорога цена,
которою приходится платить за малейшее проявление протеста
против режима Гитлера, дух сопротивления не умирает
в немецком народе. Об этом свидетельствует непрестанно ра-
стущее население тюрем и концлагерей.
Тельман с радостью отмечал, что при всей высокой прин-
ципиальной непримиримости его товарищей по ЦК они про-
являют достаточную гибкость в формах борьбы с фашизмом.
Они не доктринерствуют, протягивают руку всякому, кто
хочет бороться с тиранией. К сожалению, он ничего не слы-
шит здесь о критике, но он не винит товарищей в том, что*
они не занимаются сейчас публичными дискуссиями. Это
313
могло бы повлечь опасные провокации и провалы подполья.
А внутри организации товарищи чистят свои ряды, они зорко
следят за ошибками друг друга. Это Тельман заметил по
нескольким признакам. Правда, признаки более чем лаконич-
ны, но он хорошо знает своих боевых друзей, ему не нужно
разъяснять их намеки. Да, да, он хорошо их знает... Может
быть, правда, кроме тех, кто вошел в ЦК уже в последнее
время вместо павших на посту. Но это ничего. Он уверен:
лучшие из лучших, передовые из передовых |ведут партию.
Он так же уверен в этом, как и в том, что, несмотря на
гибкость, проявляемую по тактическим соображениям в со-
трудничестве со всеми антифашистскими элементами страны,
партия беспощадно выбрасывает из своих рядов всех, кто
недостоин носить высокое звание солдата пролетарской ре-
волюции— коммуниста. В этом отношении он не боится за
дисциплину, которую он оставил партии как одно из своих
лучших творений. Он не боится, что хотя бы одно слово,
произнесенное ее вождями, хотя бы одно обещание, данное
народу, останется словом и обещанием,— >все станет делом,
все претворится в победу. Лишь бы немцы не забывали, что
там, на востоке, в родной каждому коммунисту и каждому
пролетарию Москве, бьется сердце революции. Немцы, по-
мните: русские, русские и еще раз русские — вот ваши лучшие
друзья! Какие бы усилия ни- прилагали враги, чтобы посеять
рознь между этими народами, коммунисты должны показать:
идя об руку ic русским! рабочим классом, немецкий рабочий
класс может не бояться ничего и никого. Победа будет за
ним... Да, это очень важно... Именно об этом он и должен
написать товарищам в ближайшей же записке на волю...
Мало-помалу сон смежил веки. Но и сон Тельмана
был сегодня необычно тревожен. Первый же слабый шорох
пробудившейся тюрьмы заставил его очнуться. И больше он
уже не мог вынудить себя уснуть. Вероятно, поэтому он чув-
ствовал утомление с самого утра. С особенной остротой да-
•вала себя знать боль в пораженном свищом кишечнике.
Тельман через силу сделал гимнастику. Его едва не стош-
нило от нескольких глотков тепловатой бурой жидкости, ко-
торая называлась тут утренним кофе. И тем не менее он, как
всегда, приветливым кивком встретил вошедшего за парашей
кальфактора Крауша.	*
Разговаривать с заключенными камер, которые он убирал,
Краушу запрещалось под угрозою карцера и наручников.
Поэтому, положив на стол полученную от Ведера пачку та-
баку, он вытащил из нее маленькую тетрадку грубой кури-
тельной бумаги и только глазами указал на нее Тельману.
Тельман понимающе опустил веки. Это было все.
Зная, что за ним неотступно наблюдают в глазок двери,
314
Тельман преодолевал нетерпение. По крайней мере час или
полтора не притрагивался к бумаге. Только по прошествии
этого времени он свернул папиросу. Как бы невзна-
чай, от нечего делать разглядывая тетрадку, отсчитал три-
надцатый листочек. Несколько раз выпустил на него дым.
На листке все яснее проступали мелкие, едва различимые
простым глазом буквы: Г...и...т...л...е...р... н...а...п...а...л...
Терпеливо, не додавая виду, что он что-то видит, Тельман,
наконец, прочел: «Гитлер напал па Польшу...»
В раздутых нездоровой полнотой, пальцах нё было при-
знаков дрожи, когда Тельман свернул из этого листка следую-
щую папиросу и зажег ее. Курил медленно, но словно бы
мысленно следя за тем, как одна за другою вместе с дымом
исчезают буквы: Г...и...т...л...е...р... н...а...п...
Папироса еще тлела, когда отворилась дверь камеры и
на пороге показался Опиц в сопровождении двух надзира-
телей.
Советник впервые пришел к Тельману днем. Он придир-
чиво осмотрел все углы камеры и задержал взгляд на
дымящейся папиросе заключенного. Тельману показалось
даже, что советник следит за тем, как от нее лениво отделяет-
ся струйка дыма. Дым поднимался медленно, словно ему было
трудно взвиться в спертом воздухе камеры, унося к потолку
не в меру тяжкие слова: «Гитлер напал на...»
Опиц сделал знак надзирателям: удалиться и остался
с глазу на глаз с узником. Еще некоторое время длилось мол-
чание. Тельман сделал несколько столь глубоких затяжек,
что закружилась 'голова. Зато он был уверен, что весь про-
явленный на бумаге текст сгорел.
— Ну-с, теперь мы сможем, наконец, объявить, что покон-
чили с коммунизмом,— сказал Опиц и -сделал многозначитель-
ную паузу.— Войска фюрера вторглись в Польшу.— Опиц,
прищурившись, посмотрел на Тельмана, спокойно прижимав-
шего пальцем окурок к краю таза. Повидимому, советник
ждал проявления волнения. Не заметив никаких его призна-
ков, злобно проговорил: — Через месяц он будет в России.
Коммунистической Москвы больше не будет на карте! Слы-
шите: это конец большевиков.
Тельман ненавидел бледную физиономию Опица. Он нена-
видел весь родивший советника режим. Ненавидел Гитлера.
Но напряжением воли он заставил себя ничем, решительно
ничем не проявить владевших им чувств, не издал ни звука.
— Что вы на это скажете? — издевательски спросил Опиц.
И только тут Тельмдн не мог удержаться от удовольствия
сказать то, что думал. Он надеялся, что сказанное послужит
немецкому народу вехой на пути к пониманию правды. И, как
только мог громко, ответил:
315
— Я скажу: это конец!
— Ага! —торжествующе воскликнул Опиц.
— Я скажу,— спокойно повторил Тельман: — Сталин свер-
нет шею Гитлеру.
Несколько мгновений советник смотрел на Тельмана испу-
ганно-ненавидящими глазами. Потом в бешенстве толкнул
дверь ногою и выбежал вон. Послышался звон замка. В ка-
мере воцарилась тишина могилы.
, Тельман с благодарностью посмотрел на крошечный черный
окурок, приставший к краю таза. Благодаря товарищам со-
общение Опица не застало его врасплох. Теперь вся тюрь-
ма, а за даю .и вся Германия будут знать, что думает об этой
войне коммунист Эрнст Тельман...
Эта мысль не успела оформиться до конца, когда снова
послышался лязг затворов. Вошел надзиратель.
— Руки! — лаконически скомандовал он и привычным
движением замкнул на запястьях Тельмана строгие на-
ручники.	•
Тельман не проронил ни звука ни в тот момент, ни в'те*
чение целых суток, когда Опиц с нетерпением ждал, что вот-
вот появится надзиратель и доложит, что Тельман сдался, что
он просит прощения, умоляет снять наручники,, может быть,
даже плачет...
Тельман хранил молчание.
Молчание Тельмана длилось вторые сутки.
К концу вторых суток во всей тюрьме воцарилась удиви-
тельная, настороженная тишина. Словно бы молчание Тель-
мана заразило всех заключенных, передалось даже тюрем-
щикам. Они ходили мрачные, со злобно сосредоточенными
взглядами.,
Это молчание не нравилось директору тюрьмы.
— Я подозреваю, господин советник,— сказал он Опицу,—
что арестантам стало известно о том, что вы держите это-
го...— он побоялся произнести имя Тельмана,— заключен-
ного в строгих наручниках...— И после некоторого колебания
добавил: — Вопреки закону...
— Вот как? — сквозь зубы проговорил Опиц, и директор
не донял, что это значит. Он решил высказать свои опасения
до конца:
— У меня большой опыт, господин советник, эта тишина
тюрьмы мне не нравится...
— Вот как?
— Она не предвещает ничего хорошего, господин со-
ветник...
— А чего же хорошего вы могли бы ждать от сво-
их арестантов, господин доктор? — иронически спросил
Опиц.
316
— Они вели себя недурно, господин советник, совсем
недурно. А эти наручники...
Директор не договорил, заметив взгляд, брошенный в его
сторону советником. Он не посмел сказать этому наушнику
Геринга, что опасается самого худшего — бунта. Только ре-
шил заранее собрать все данные, какие могут ему понадо-
биться в будущем для доказательства, что в бунте он не \ви-
новат, совершенно не виноват...
— Вот как?..— задумчиво повторил в третий раз Опиц.—
Хорошо!..
Директор не .понял смысла и этого восклицания. Сам он
не видел в происходящем ничего хорошего.
К вечеру он узнал, что по приказу Опица обыкновенные
строгие 'наручники Тельмана заменены специальными наруч-
никами системы Шенеке-Шварца. Наручники были так устрое-
ны, что при нажиме изнутри они сжимались все туже. Для
этого достаточно было малейшего движения рук закован-
ного...
Все это значило, что сталь с каждым часом все сильнее
впивалась в запястья Тельмана. Вероятно, он не мог уже за-
снуть ни на минуту, не сможет заснуть и завтра, не сможет
есть, пить, сделать какое-либо движение, так как все это
будет связано с нечеловеческой болью. Это будет пыткой на
протяжении суток, двух, трех — на все время, пока на нем
надеты эти патентованные наручники. Директор сам был уча-
стником достаточно страшных расправ, он знал, что наручни-
ки Шенеке-Шварца употребляются в гестапо на допросах, но
ему не доводилось' ни видеть, ни слышать, чтобы человека
оставляли в них больше, чем на несколько часов... Может ли
кто-нибудь это выдержать?..
Он отправился в секретный коридор и заглянул в гла-
зок камеры Тельмана. Заключенный сидел на табурете, при-
слонившись к стене. Его голова была откинута, глаза
закрыты, на скулах выступили пятна еще более белые, чем
кожа бледного лица. Челюсти заключенного были судо-
рожно сжаты. Два вздутых синих бугра, дрожащих от на-
пряжения, лежали на дубовой доске стола —это были руки
Тельмана.
Директор постоял у глазка в ожидании, что заключенный
издаст хоть один звук, но Тельман оставался молчалив и
неподвижен. Вместе с тем он не был в обмороке: время от
времени (потемневшие веки его слабо приподнимались и го-
рящий ненавистью взгляд устремлялся на глазок, к которо-
му прильнул директор. Увидев этот взгляд, директор в испу-
ге бесшумно опустил стальную заслонку и поспешил удалить-
ся. Он был в растерянности: высказать ли советнику Опицу
свои опасения о том, что именное этим {арестантом нельзя
317
так обращаться? Директор знал, что если тюрьма узнает
о происходящем именно в этой камере...
Но он так и не решился что-либо сказать Опицу. Он
боялся, что Опиц выставит его перед Герингом как мягкоте-
лого, недостаточно старательного чиновника. Этого директор
вовсе не хотел. Он предпочел сам принять меры к тому,
чтобы ^тюрьма не могла узнать о происходящем в камере
Тельмана. Всякое общение между камерами было прекраще-
но. Доступ к Тельману был запрещен не только кальфактору
Краушу, но даже всем надзирателям, кроме вахмистра Веде-
ра, которому советник Опиц доверял безгранично.
Страшная тишина царила в тюрьме еще двое суток.
Директор еще два раза подходил к двери Тельмана и еше
дважды видел его )в той же позе нечеловеческого сопротивле-
ния желанию застонать.
На третьи сутки, наконец, случилось то, чего боялся
директор: без всяких предварительных сигналов, без какого
бы то ни было предупреждения над квадратом тюремного
двора вдруг поднялся к небу одинокий, но громкий голос
певца:
Наш' Тельман в первых шел рядах,
Он вел бойцов колонны,
И был в борьбе неведом страх
Героям непреклонным...
Этот голос несся из какого-то окна тюрьмы. Прежде чем
надзиратели сумели определить, откуда он раздается, песня
была Подхвачена целым хором голосов. Он нарастал, как хор
солдат на марше, был четок и строен, словно поющие отби-
вали такт своими шагами на пути к смерти:
Он впереди, где пылает флаг,
Пусть .грозит ему смертью в застенке враг.
За товарища Тельмана вверх кулак!
По тому, как стройно и уверенно было пение, .можно было
безошибочно сказать: то были голоса настоящих интернацио-
налистов, солдат революции,’ закаленных в боях за народную
республику Испании. И только сейчас каждый из них, пою-
щих, понял, сколько их тут — товарищей тельмановцев, по-
нял, какая рни еще сила:
Тревожен слух: фашистский суд
Казнить его грозится,
Но люди мира не дадут
Злодейству совершиться!
Да, да, да — это был голос батальона Тельмана. Спря-
танный в каменные мешки камер, заморенный голодом и пыт-
318
ками, закованный в кандалы, он был еще способен бросить
в мир этот грозный клич припева:
Отшвырни топор, что заносит враг,
За товарища Тельмана вверх кулак!
Теперь тюремщикам нечего было разыскивать запевалу:
пела вся тюрьма. Те, кто не знали .слов этой боевой песни,
родившейся на полях боев :в Испании, подтягивали одной
мелодией.
Кто-то начал отбивать такт тазиком из-под похлебки,
п сразу сотни тазиков загремели могучим аккомпанементом.
Хлопали сотни дверей, глухо звучали удары резиновых
палок, рычали надзиратели, врываясь в камеры. Все было
напрасно — песня росла: ’
Димитров был освобожден
Единством силы нашей...
Вот внезапно оборвался запев и послышался первый стон.
Это надзиратели схватили запевалу. Но тотчас же на смену
ему вступил второй:
Пусть грянет клич со всех сторон,
Он для фашистов страшен...
К аккомпанементу тазов присоединились могучие удары
в двери, зазвенели стекла.
— Воду, воду! — истерически кричал директор через голо-
ву стоящего перед ним с трясущимися губами, бледного
Опица.
Тугие, как стальные палки, струйки воды ударили в ка-
меры. Они бичами впивались в тела заключенных, били их
по головам, в грудь, в спину. А песня все неслась не умолкая:
Пусть грянет клич...
Директор приказал повысить давление. Вода с шипением
вырывалась из наконечников труб. Брызги заполнили камеры,
коридоры, душили захлебывающихся людей.
Вот кто-то из арестантов запустил тазиком в лампу.
Одна за другою камеры погружались во мрак, но надзи-
ратели продолжали заливать их. Выбрасываемая под давле-
нием вода сбивала с ног, вышибала глаза, рвала барабанные
перепонки, мяла внутренности.
Шлепая в текущей по коридору воде, вприпрыжку несся
директор. За ним, стараясь не поскользнуться, бежал зеленый,
как привидение, промокший Опиц.
Растерявшийся директор не сразу отыскал камеру Тельма-
на. Она была, как всегда, на запоре. В ней царила тишина..
319
Дверь отомкнули с осторожностью, словно закованный в сталь
узник представлял смертельную опасность. Тельман сидел на
табурете все в той же позе, в какой директор видел его вчера
и позавчера.
Но на этот раз глаза Тельмана не были закрыты. Они го-
рели такой гордостью и силой, что когда он обернулся к две-
ри, директор уступил первое место Опицу.
— Скажите им, чтобы они замолчали!.. Слышите, прика-
жите им!..—закричал Опиц.
Но тут он увидел, что взгляд заключенного обращен вовсе
не на него, а поверх его головы в пространство распахнутой
двери, откуда могучей волной врывалось:
Пусть услышит и содрогнется враг.
За товарища Тельмана вверх кулак!..
— Послушайте,— Опиц непокорными пальцами достал
из кармана ключ от наручников,— я прошу вас...— Он потя-
нулся было ключом к Тельману, но тут же в испуге попятил-
ся.— Я прошу вас... Вам дадут легкий режим. Я переведу вас
в больницу...— И, наконец, закричал плачущим голосом: —
Не слышите вы, что ли?.. Пусть они прекратят...
Он бросил ключ надзирателю и знаком приказал ото-
мкнуть наручники.
По тюрьме разносился затихающий в глубине переходов
напев:
. Пусть услышит и содрогнется враг.
За товарища Тельмана вверх кулак!..
16
Несмотря на жестокий террор, царивший внутри аппара-
та нацистской партии, Гитлер и Геринг боялись, что никакие
приказы не помешают Гиммлеру расправиться с Тельма-
ном так, как тот считал нужным. А Гиммлер принадлежал
к клике нацистов, полагавшей, что беречь Тельмана незачем,
что узник не может пригодиться ни для каких обменных или
заложнических комбинаций. Высказывавшуюся Герингом на-
дежду на то, что имя Тельмана, пока он жив, можно исполь-
зовать для провокационных фальшивок, Гиммлер тоже нахо-
дил глупостью. Однажды он заявил:
— Только тот, чей мозг утратил ясность под влиянием
злоупотребления наркотиками или попросту заплыл жиром,
может воображать, будто удастся выжать из Тельмана под-
пись под каким-нибудь документом или толкнуть его на нуж-
ное нам заявление. Незачем беречь этого опасного комму-
ниста. Самое правильное — покончить с ним. А что касается
320
использования его имени для дел, рассчитанных на доверчи-
вых людей, то это мы можем делать независимо от того, жив
Тельман илц мертв. Мы не обязаны давать объявление об его
смерти в «Ангриффе». От нас зависит считать его живым или
мертвым.
Враждебные отношения между Гиммлером и Герингом
были широко известны. Геринг никогда не мог простить Гимм-
леру, что тот вырвал у него из рук имперскую гестапо и за-
владел всеми ее секретами, в том числе и секретами самого
Геринга. Поэтому, стоило Герингу узнать о заявлении Гимм-
лера, как он категорически отказался передать заключенного
в распоряжение своего соперника. Он сам хотел распоряжать-
ся жизнью Тельмана. Гитлер согласился с его соображения-
ми: пока нельзя убивать вождя коммунистов. В тюрьме он не
опасен, а весть об убийстве может прогреметь, как набат,
даже в задавленной полицейским террором Германии. Кроме
того, никогда и никто не может знать вперед, что случится.
Астрологи, с которыми советовался Гитлер, не могли отве-
тить ему на вопрос о роли Тельмана в его собственной судьбе.
Осторожнее было держать закованного Тельмана в запасе:
а вдруг...
Эти трусливые соображения «наци № 1», подкрепляемые
сомнениями «наци № 2», и заставили их изъять Тельмана из
ведения Гиммлера и передать в ведение Геринга. Советник
по уголовным делам Опиц, приставленный к Тельману, дол-
жен 'был не только наблюдать за тем, чтобы узник не сбежал,
чтобы режим его ни на минуту не смягчался, чтобы не могла
продолжаться связь Тельмана с коммунистическим подполь-
ем, но также и за тем, чтобы, упаси бог, Гиммлер не вырвал
Тельмана из рук Геринга.
Поэтому господин советник по уголовным делам имел пра-
во во всех случаях, казавшихся ему экстраординарными,
делать доклад непосредственно Герингу. Неоднократно он так
и поступал. Но на этот раз, напрасно проворочавшись ночь
в постели, Опиц не нашел формы, в какой можно было бы
доложить рейхсмаршалу о заявлении Тельмана в день пер-
вого сентября. Опиц даже мысленно не мог себе представить,
как его язык выговорит страшные слова: «Свернет шею Гит-
леру...» У Опица самого начинало ломить позвонки при одной
мысли о впечатлении, какое эти слова могли бы возыметь
па его начальников. Такой доклад мог вызвать бурю не
на голову Тельмана — тому что? — а на его собственную,
Опица, бедную голову. Легко сказать: «Свернет шею
Гитлеру...»
Дьявольским соблазном мельтешила где-то в черепе мыс-
лишка: не умолчать ли вообще? В конце концов не обязан же
Опиц докладывать обо всем, что Тельману вздумается ска-
21. Заговорщики.
321
зать! Но тут же всплывал страх: слова заключенного, который
молчит триста шестьдесят четыре дня в году из трехсот ше-
стидесяти пяти, не могут остаться тайной. Рано или поздно
молва вынесет их за стены тюрьмы. Даже бетон имеет,
повидимому, поры. Если не какой-нибудь выползший на сво-
боду арестант разгласит это, то может проболтаться и надзи-
ратель. А достаточно сказать в Германии что-нибудь в при-
сутствии двух человек, чтобы быть уверенным: гестапо будет
это знать. Система третьего уха — надежная система. Из
троих собравшихся один непременно осведомитель. Значит?..
Значит, непременно потянут и самого Опица: «Ага! Вы кое-
что скрываете!.. Прекрасно...»
Если до сих пор ненависть Опица к Тельману была пло-
дом служебного рвения и преданности фюреру, то теперь к ней
примешался личный мотив. Советник скрежетал зубами при
мысли о виновнике его терзаний и молил всевышнего о том,
чтобы, наконец, с него, Опица, сняли обязанность оберегать
Тельмана от лап Гиммлера. Вот тогда бы он показал всем, на
что еще способен советник по уголовным делам прусской
тайной полиции. О, он нашел бы способ расквитаться за свои
кошмары!..
Но этой обязанности с него не только не снимали, а на-
оборот, сразу же после начала военных действий в Польше
пришло секретное напоминание о том, что ему, Опицу, надле-
жит удвоить бдительность по обеим линиям: коммунисты
могут сделать попытку связаться с Тельманом — раз; разные
иностранные разведки, враждебные фюреру, могут использо-
вать обстоятельства военного времени, чтобы причинить фюре-
ру хлопоты в международном аспекте,— два. Провокационное
убийство Тельмана было бы крупной неприятностью, оно вы-
звало бы ненужную в данный момент реакцию в обществен-
ности Англии и Франции, отношения с которыми и без того
находятся на краю разрыва.
Все это привело, наконец, Опица к решению немедленно
доложить о мучившем его вызывающем признании Тельмана.
Однако решиться на передачу таких слов Герингу он все же не
мог. Он избрал для разговора человека, который, по его данным,
был достаточно близок с Герингом, чтобы спокойно сказать тому
все, что угодно, и, с другой стороны, отличался большой гибко-
стью и понятливостью, чтобы не поставить Опицу в вину
произнесение вслух страшных слов о фюрере. Группенфюрер
СС Вильгельм фон Кроне наверняка не выпучит глаз, не за-
орет на Опица: «Болван, вы должны были тут же застрелить
его за подобные слова... Эй, кто-нибудь! Арестовать бывшего
советника Опица!..»
Именно к Кроне Опиц и явился с докладом. Но, к его ужа-
су и удивлению, все произошло совсем не так, как представ-
322
лял себе советник. Правда, Кроне не только не орал, он даже не
повысил голоса, но то, что он сказал, было страшнее крика.
— Вы плохой национал-социалист,— спокойно заявил
Кроне, прищурившись и глядя на бледного .Опица.— Что сде-
лал бы на вашем месте я, да и всякий честный национал-
социалист?..
— Инструкция, господин группенфюрер...
— Ах, инструкция! — Кроне криво усмехнулся.— А кро-
ме инструкции, вы уже ничего не желаете знать?.. Подобное
заявление заключенного,— я 1 не решаюсь повторить его,—
не заставило ваше сердце запылать гневом, ваш мозг остался
холодным, когда оскорбили вашего фюрера, ваша рука не
выхватила пистолета и не всадила в оскорбителя все восемь
пуль... О чем это свидетельствует, господин советник?..—
Голос Кроне оставался все таким же спокойным. Лицо не
выражало ни малейшего порицания или поощрения. Прищу-
ренные глаза были холодны.— О том, что для вас служебная
инструкция сильнее любви к фюреру. О том, что национал-
социалистский дух подавлен в вас соображениями служебной
повседневности...— Кроне повернул лежавшую перед ним
желтую папку, так что собеседнику стала видна обложка:
«Личное дело советника по уголовным делам Опица», и начал
листать вшитые в папку листки. Опиц не видел этих листков.
Он только слышал их зловещее шуршание. От каждой пере-
вернутой страницы он вздрагивал так, точно это был
звук ножа гильотины, которым проводили по точильному
камню.
Кроне закрыл папку.
— Оказывается, вы достались нам от гнилого режима Вей-
марской республики,— сказал он.
В тоне группенфюрера Опицу почудилось разочарование,
и он поспешно произнес:
— Но, господин группенфюрер, я никогда не скрывал того,
что начал службу в полиции- при докторе Носке... В деле
должно быть сказано, что я и тогда отличался непримири-
мостью к коммунистам. Благоволите взглянуть на характери-
стику моего поведения во время подавления кильского восста-
ния моряков под руководством министра Носке, благоволите
ознакомиться с моей характеристикой, относящейся к делу Розы
Люксембург...
— /Мы судим наших людей не по их услугам прежнему
режиму...
— Но ведь залогом успеха нашего обожаемого фюрера была
именно наша преданность его делу еще в те времена.
— В те времена, в те времена!.. Нас больше интересует ва-
ша преданность в. эти времена. А тут-то вы и про-
валились.

323
Бледный узкий лоб советника покрылся испариной.
— Господин группенфюрер!..— Дрожащие губы советника
не могли справиться со словами оправдания. Он бессильно
умолк.
С неторопливостью удава, уверенного в том, что кролик —
его, Кроне проговорил:
— Я все доложу господину рейхсмаршалу.— И еще раз
подчеркнул: — Все!
Опиц с трудом поднялся на подгибающихся ногах.
— Я полностью сознаю свою вину. Я действительно
должен был своими руками задушить Тельмана... Хайль
Гитлер!
— Я вам никогда этого не говорил,— поспешно ответил
Кроне.— У вас есть инструкция. В ней сказано, что вы должны
делать.
Сбитый с толку Опиц смотрел на Кроне испуганно выта-
ращенными глазами. В них уже не было никаких следов мыс-
ли, только страх растерянного животного. Он не помнил ни
того, как выбрался из кабинета Кроне, ни того, как очутился
в своей квартире при ганноверской тюрьме. Все, что осталось
в его воспаленном мозгу,— ненависть к Тельману, во сто крат
более страшная, чем прежде. Кроне мог быть теперь уверен:
если Тельман и не будет попросту убит, то режим, который
создаст ему советник, доконает его не хуже пули.
Тем временем сообщение Опица пошло своим чередом. Кро-
не передал его Герингу. Геринг выслушал молча. Даже Кроне
не уловил на оплывшем лице рейхсмаршала выражения, кото-
рое позволило бы сделать какие-нибудь выводы. Все свое удо-
вольствие от услышанного Геринг вылил в зверином хохоте, ко-
торым разразился после ухода Кроне. Он несколько раз повто-
рил про себя:
— Свернет шею... Ха-ха-ха!.. Крррах!.. Свернет шею?..,
Я был бы непрочь присутствовать при таком зрелище, если
бы оно не означало, что захрустят и мои собственные позвонки.
При этом внезапном прозрении он оборвал смех и тупо уста-
вился в темный угол кабинета. Оттуда ползли угрожающие
тени. Понадобилась понюшка кокаина, чтобы привести нервы
в равновесие.
При первом же удобном случае Геринг с удовольствием
рассказал Гитлеру о заявлении Тельмана. Но тут же пожалел
о том, что сделал это без свидетелей. Был упущен хороший
случай показать всем, как мелок их фюрер, какой он отвра-
тительный, подлый трус, насколько сам он, Герман Геринг,
выше, пригоднее для роли «наци № 1», чем этот зарвавшийся
шизофреник.
324
Выслушав Геринга, Гитлер несколько мгновений смотрел
на него молча, переваривая мысль. Потом вдруг слезы часто
закапали на лежавшие на столе бумаги.
«Тихий кретин!» — подумал Геринг, но тут же, словно
прочитав эту мысль, Гитлер разразился таким бурным, истери-
ческим рыданием, что даже привыкший к его выходкам Геринг
беспокойно заерзал в кресле.
Гитлер ревел, как бык, мечась по кабинету. Стучал кулака-
ми по стене. Кричал и кричал, глотая рыдания. Потом, внезап-
но остановившись перед Герингом, так рванул на себе ворот-
ник, что запонка отлетела далеко в сторону, галстук съехал
набок.
— Эту шею!.. Эту шею!..— бессмысленно бормотал
он.— Это вы, вы втянули меня в польскую авантюру. Вы
толкаете меня в пасть большевикам!.. Я знаю, я все знаю!
Воображаете, будто ваши любимые американцы придут сюда
и посадят вас вот в это кресло вместо меня!.. Не смотрите на
меня, как глупый бык! Вы и есть тупое, самое глупое живот-
ное, какое я встречал на своем веку. Вы не будете фюрером!
Слышите: не будете!.. Я повешу вас первым, потому что
знаю: вы только и ждете, когда повесят меня!.. Вот за эту
шею, за эту шею... Вы подлец, Геринг... Самый глупый под-
лец около меня... Но вы не увидите, как мне свернут шею.
Слышите: не увидите! Раньше я сверну ее вам. Вы никогда
не будете фюрером, никогда...
Геринг молча поднялся и, гневно топоча, побежал к двери.
В мозгу его бешено билась одна-единственная мысль: «Уви-
дим... Увидим!.:»
Ненавистью  к сопернику он сознательно старался заглу-
шить в себе страх перед угрозой Тельмана. Истерика Гитлера
заразила его. Вид шеи фюрера, перевитой надувшимися жи-
лами, вызвал в его мозгу чересчур яркое представление
о том, что сначала показалось ему чем-то вроде веселой
шутки: хруст собственных шейных позвонков в случае прова-
ла начатой большой игры... Нет! Нет! Все, что угодно, только
не это! Американцы должны помочь ему выбраться живым,
хотя бы ему одному. И помогут, безусловно помогут. Он до-
статочно много для них сделал. И сделает еще больше... Все,
что угодно... Хотя бы от этого затрещали шейные позвонки
всех немцев... Только не это, только не это!..
Держась рукою за жирные складки собственной шеи, он
упал на подушки автомобиля.
Только не это!.. Он не пророк, не пророк, этот Тельман!
Откуда он может знать?!
Пальцы Геринга судорожно шарили по жилетным карма-
нам в поисках коробочки с кокаином.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Буржуазия ведет себя, как обнаглевший и
потерявший голову хищник, она делает глу.
пость за глупостью, обостряя положение, уско-
ряя свою гибель.
Ленин
1
По сложности и значительности политических событий
1939 год был выдающимся. Его начало обнадежило фашист-
ских агрессоров и стоявших за их спиною поджигателей
войны. Ликвидация чехословацкого государства и образование
вместо него плацдарма для развертывания немецко-фашист-
ских армий вблизи границ Советского Союза; удушение
Испанской республики; создание вместо нее франкистской
станции для снабжения германо-итальянской военной машины
американскими военными материалами, стратегическим сырь-
ем и нефтепродуктами на случай большой войны; разгром
Польши,— все это окрыляло заговорщиков против мира, при-
таившихся в министерских и банковских кабинетах Лондона,
Парижа, Вашингтона, Нью-Йорка.
Но дед Мороз не принес этим господам под елку главного
подарка, которого они ждали,— смертельной схватки фашиз-
ма с советским народом. Одно за другим приходили разоча-
рования. Попытка произвести нажим на Советский Союз
путем военной диверсии на Дальнем Востоке стоила жизни сот-
не тысяч японских солдат. «Инцидент» на берегах Халхин-
Гола показал, что Советский Союз зорко следит за происками
заговорщиков. Ни вторгнуться в пределы Монгольской Народ-
ной Республики, ни, тем более, перерезать Сибирскую желез-
нодорожную магистраль или выйти через Монголию в тыл
Китайской народной армии японцам не удалось.
Следующим разочарованием, еще более тяжким для поли-
тических интриганов, оказалась дальновидность советского
правительства, проявленная в московских переговорах. Согла-
сие СССР на предложение Германии о заключении пакта
ненападения свело на нет все усилия англо-французов изоли-
ровать Советский Союз и оставить его у барьера один на один
326
\с гитлеровской агрессией. Правда, приунывшие было заго-
ворщики воспрянули духом, когда их усилия «канализиро-
вать» гитлеровскую агрессию на восток увенчались видимым
успехом: Гитлер вторгся в Польшу. Нацистская армия стреми-
тельно двинулась к границам Советского Союза. Брошенная
на произвол судьбы, Польша должна была сыграть роль жерт-
вы, принесенной Гитлеру в оплату его «военных усилий».
Разбойничий налет на Польшу, получивший у придворных
историков Гитлера наименование «польского похода», должен
был, по мысли подстрекателей этого преступления, явиться
прелюдией к развязке — нападению на СССР. Сапоги гитле-
ровских солдат безжалостно топтали польскую землю. Руины
польских городов, пепелища деревень, задымленные стены
Варшавы — вот все, что через две недели осталось от Польши
как государственного организма. Проданный фашизму мини-
страми-изменниками, покинутый «великими гарантами» — Ан-
глией и Францией, польский народ платил своей кровью по
счету нацистского агрессора его тайным американо-англо-
французским подстрекателям и сообщникам.
Степень осведомленности американской, британской и
французской разведок о гитлеровских планах разбойничьего
налета на Польшу имеет историческое значение как важная
черта в характеристике морального облика буржуазных режи-
мов этих стран. Кроне не напрасно был своим человеком
у Геринга: американцы знали больше, чем хотели показать.
Как ни плохо работало французское Второе бюро, но и у него
были данные, вполне достаточные для суждения о серьезно-
сти удара, нависшего над Польшей. Англичане же были
осведомлены лучше французов.
По своим последствиям для всего хода мировой истории
имело, конечно, большое'значение то, что нацистская военная
машина раздавила Польшу, но еще большее то, почему ей
не удалось, прорезав Западную Украину и Западную Белорус-
сию, подойти вплотную к границам Советского Союза.
По «Белому плану» армии вторжения состояли из 47 пе-
хотных и 9 бронетанковых дивизий. 3-я армия численностью
в 8 дивизий наступала из Восточной Пруссии на юг — в на-
правлении Варшавы и Белостока. 4-я армия, в 12 дивизий,
двигаясь из Померании, должна была смять польский заслон
в Данцигском коридоре и тоже прорваться к Варшаве берега-
ми Вислы. Главный удар возлагался на самую сильную 10-ю
армию в составе 17 дивизий, двигавшуюся прямо на Варша-
ву. Ее левый фланг прикрывался неподвижной 8-й армией
в составе 7 дивизий. На юге 14-я армия численностью в 14 ди-
визий под командованием генерал-полковника Гаусса занима-
ла важнейший промышленный район на запад от Кракова.
Двигаясь через Львов, она вторгалась в Западную Украину
327
и поворачивала на север на соединение с частями 3-й армии/
замыкая, таким образом, огромный котел и отрезая полякам
пути отхода на юг — к Карпатам и к Румынии. В этом котле
и должна была быть перемолота живая сила польской армии.
Чтобы обезопасить наступающие армии от ударов поль-
ской авиации, полторы тысячи немецко-фашистских самоле-
тов должны были атаковать польские аэродромы на рассвете
1 сентября, прежде чем хоть один поляк сумеет подняться
в воздух. С уцелевшими от этой неожиданной атаки польски-
ми самолетами борется нацистская истребительная авиация,
добивая их в воздухе и на земле. Остальные силы люфтваф-
фе, численностью не менее тысячи самолетов, наносят удары
по польским коммуникациям и поддерживают свои войска на
поле боя. Особо выделенные воздушные соединения резерва
Геринга занимаются бомбардировкой Варшавы и других жиз-
ненных центров страны, чтобы вызвать панику среди мирного
населения и дезорганизовать аппарат управления страной.
С момента полной ликвидации польских воздушных сил на
земле и в воздухе в действие вступают фашистские части;
сформированные из устаревших машин всех типов. Они бом-
бят и обстреливают из пулеметов населенные пункты — горо-
да и деревни и шоссейные дороги с потоками беженцев.
Этому до наглости самонадеянному, разбойничьему плану
с польской стороны ничего не было противопоставлено. Ни-
каких ясных планов кампании не было ни у польского коман-
дования, ни у правительства, державшего страну и армию
в полном неведении о внешнеполитической обстановке и о по-
ложении Польши.
Происходило это в значительной мере потому, что армией
руководили авантюристы-пилсудчики, давнишние агенты нем-
цев. Ведущая клика так называемых «старых пилсудчиков»
включала в себя наиболее реакционные фашистские элементы.
Но и в среде пилсудчиков не было ни единства взглядов, ни
взаимоуважения. Взявшие было одно время верх взгляды
французского генерального штаба (благодаря тому, что ос-
новные офицерские кадры создаваемой армии учились во
французской академии) вскоре потерпели крах. Виновниками
были сами французы. Они пытались использовать свое влия-
ние в Польше для захвата поставок на польскую армию, для
овладения ключевыми позициями польского хозяйства. Обще-
ственное мнение еще не окончательно фашизированной армии
быстро разоблачило корни французских симпатий и военных
«услуг» Вейгана. Отказавшись от корыстной помощи Франции,
польский генералитет метнулся к дружбе с еще более опасным
«благодетелем» — Гитлером. Наследники Пилсудского не хо-
тели считаться с заведомой агрессивностью гитлеровской
Германии. Они наивно полагали, что, выслуживаясь перед
328
Гитлером, можно направить его захватнические аппетиты
в сторону Прибалтики, Чехословакии, а быть может, послу-
жить ему в «походе на Москву». Так началась серия всяче-
ских «услуг» и одолжений, оказываемых врагу в обмен на
пустые обещания. Ворота Польши были распахнуты для про-
никновения гитлеровского влияния на всю политическую
жизнь страны и армии' для бредовых идей расизма, оголте-
лого национализма и антисемитизма. Пошли «охоты» нацист-
ских вельмож. Геринг повадился в Беловежскую пущу
стрелять заповедных зубров. Начались идеологические и крае-
ведческие визиты многочисленных немецких разведчиков.
Формировались отряды фашистского хулиганья. Националь-
ные противоречия искусственно обострялись.
Плачевные результаты предательства, совершенного «пол-
ковниками» в отношении Чехии, не привели в себя
правящую верхушку. Только часть армейского командования
поняла, что совершилось непоправимое: спокойная ранее гра-
ница со Словакией превратилась теперь в ворота для проник-
новения с юга все того же злого западного соседа — Гитлера.
Общая длина германо-польской границы увеличилась на
пятьсот километров. Перед армией встала тяжкая задача:
растянуть и без того недостаточные силы на две тысячи кило-
метров вместо прежних тысячи пятисот. На каждую дивизию
падало теперь семьдесят километров обороны. Это было бы
непосильно и для первоклассной современной армии.
Гитлеровцы не хуже самих хорохорйвшихся «полковников»
понимали трудность военного положения Польши. Тон их
становился все более хозяйским. Этот тон отрезвил многих
поляков. Даже кое-кто из заносчивых, лишенных политической
дальновидности министров, и те стали понимать, что безгра-
ничное потакание прогитлеровским элементам в Тгравительстве
и стране ведет к катастрофе Реци Посполитой. Снова нача-
лась полоса англо-французской ориентации. Наиболее разум-
ные элементы склонялись к тому, что единственным действи-
тельным средством обуздания Гитлера было бы искренное
сближение с СССР. Но, поддерживаемые американским по-
сольством в Варшаве, английский и французский послы сдела-
ли все от них зависящее, чтобы заставить поляков уклониться
от военной помощи против агрессора, предлагаемой Совет-
ским Союзом. Взамен они предложили свои собственные га-
рантии, хотя заранее знали, что эти гарантии не будут осуще-
ствлены и Польша будет покинута на произвол судьбы.
Тем временем нацисты не теряли даром ни одного дня.
Купленные ими темные элементы проникали во все поры об-
щественной жизни Польши, пробирались в правительственный
аппарат, в армию. Продажная государственная администра-
ция разваливалась. Армейское командование, офицерство.
ч
329
даже солдатскую массу раздирала искусственно раздуваемая
национальная распря. Несмотря на непосредственную бли-
зость войны, требовавшую объединения всех патриотически
настроенных элементов страны и армии, польские расисты
добивались удаления из армии евреев и украинцев. Учинялись
демонстрации националистов, организовывались убийства
антифашистски настроенных людей. Правительство не принима-
ло никаких мер против преступников. Главнокомандующий
Рыдз-Смиглый не пользовался в армии авторитетом. Солдаты
ему не верили, офицерство не уважало его. В военной среде
не существовало ни дружбы, ни доверия. Солдаты боялись
офицеров и ненавидели их. Офицеры опасались друг друга
и завидовали чиновникам военного министерства, богатевшим
на взятках с поставщиков интендантства и на солдатских
кормовых деньгах. Из-за фашистских порядков народ не
имел представления о том, что армия не обеспечена ни са-
погами, ни шинелями, ни питанием даже на первый день
мобилизации. Сама армия, включая командующих округами,
не знала, что новобранцы, которые пополнят ее ряды накану-
не войны или в ее первый день, останутся без винтовок и пат-
ронов, без ручных гранат. Никто не понимал, куда ушли
контролируемые только маршалом миллиардные кредиты на_
вооружение. Инженерная служба армии непозволительно
отставала. Она не знала других средств борьбы с танками,
кроме бутылок с бензином. Бронесил фактически не суще-
ствовало. Кадровый генеральский состав, имевший хотя бы
устаревший опыт прошлой мировой войны, замещался моло-
дыми генералами-политиками, не нюхавшими пороха. Их
‘единственной заслугой являлось то, что они были «пилсудчи-
ками». Это не только обескровливало штабы и командова-
ние частей, но и создавало невыносимые отношения между
обиженными и выскочками.
Наконец, польский народ, любивший свою многострадаль-
ную отчизну, утратил уважение и любовь к мундиру. Связи
народа с армией были нарушены. Армия перестала быть
частью нации там, где проходила грань, резко разобщающая
солдатскую массу от фанфаронов в офицерских мундирах.
Солдатская масса не хотела и не могла понять корней нацио-
налистической пропаганды. Польский крестьянин издавна
жил бок о бок с украинцем и белорусом. Он не видел в них
ни врагов, ни людей низшей расы. Польский рабочий не мог
итти по следам антисемитствующих молодчиков, так же как
юн не мог стать врагом украинца или белоруса.
В довершение дезорганизации, сознательно вносимой в ар-
мию врагами Польши и ее тупыми и корыстными правителя-
ми, армия была далека от мысли о возможности войны с Гер-
манией. Вся политическая служба стремилась к одному:
330
насторожить армию против воображаемой опасности с восто-
ка. Эта подрывная деятельность зашла очень далеко. Она
дала ужасные плоды: вдоль польско-советской границы вы-
росли линии оборонительных сооружений, а единственно опас-
ная западная граница оставалась незащищенной. На польско-
немецкой границе не было ни одного сапера даже тогда,
когда, начиная с марта 1939 года, всем стало ясно, что
нападение Гитлера на Польшу только вопрос времени.
Спор о том, можно ли при угрожающей протяженности
фронта и слабости польских сил отказаться от устаревшей
доктрины позиционной войны в пользу войны маневренной,
в пользу возможности действовать сосредоточенными силами
в надлежащем месте и в надлежащее время,— этот удиви-
тельный спор не был еще окончен к 30 августа. А 1 сентября
стало поздно спорить о чем бы то ни было: немецко-фашист-
ские войска вторглись в Польшу.
Поспешная мобилизация, несмотря на энтузиазм, с каким
польский народ шел защищать свою родину от нацизма, про-
валилась. Людей, являвшихся на сборные пункты, приходи-
лось отпускать обратно. Их не во что было одеть, для них не
было оружия, их не на чем было перевезти к линии фронта.
Наконец, их нечем было накормить. А шептуны и прямые
агенты врага, вскормленные предательским правительством,
продолжали подрывную работу. Война уже шла, а желтые
листки, вроде фашистской «Самообороны», призывали к по-
громам и уничтожению евреев, к недопущению украинцев
в ряды армии, к борьбе не с немцами, а «с внутренним вра-
гом, скрывающимся на фабриках и заводах Лодзи и Варша-
вы, с красными, засевшими в деревнях восточных кресов...»
С таким-то «противником» встретились гитлеровские армии
вторжения. Девяти бронетанковым дивизиям Гудериана про-
тивостояли двенадцать бригад польской кавалерии. Их пики
и сабли не могли остановить бронированных машин. Девять-
сот польских самолетов первой линии были предательски
уничтожены на их аэродромах, прежде чем раздалась боевая
тревога. Через два дня ни один польский самолет уже не под-
нимался в воздух. Люфтваффе занялась войной с польской
пехотой и с мирным населением. За неделю германская ар-
мия, не встречавшая серьезного сопротивления, продвинулась
в глубь Польши. Остатки польских войск, вытянутых тонкой
линией вдоль границы, были отброшены к востоку. Удержав-
шаяся на месте Познанская группа была обойдена и отрезана
от своих. 10-я германская армия, вклинившись в линию обо-
роны польской Лодзинской группы, разрезала ее надвое.
Одна часть поляков стала отступать к северу, другая к югу.
В образовавшийся промежуток ринулись гитлеровские танки.
Силами двух дивизий они спешили к Варшаве. Туда же
331
ч
рвалась 4-я немецкая армия вдоль берегов форсированной ею
Вислы. На первый взгляд могло показаться, что не существу-
ет силы, способной противостоять натиску бронированного
кулака нацистов. Но в действительности там, где фашисты
наталкивались на организованное сопротивление, они тотчас
останавливались. Так было на северном участке фронта, где
застряла немецко-фашистская 3-я армия.
Тем временем Гаусс со своими четырнадцатью дивизиями
методически продвигался к реке Сан, имея первой, главной
целью украинский Львов как отправную точку для дальней-
шего движения на восток. По пути ему удалось во взаимо-
действии с соседней группой Пруста окружить и до последне-
го человека уничтожить четыре польские дивизии, искавшие
спасения в отходе к Радому.
10-я немецко-фашистская армия остановилась у Варшавы.
Столица Польши, покинутая правительством и командова-
нием, брошенная на произвол судьбы, оказала неожиданное
для немцев упорное сопротивление. Вырвавшаяся вперед бро-
нетанковая дивизия 10-й армии немцев не могла пробиться
к городу, защищаемому самоорганизовавшимся населением
и остатками воинских частей, стянувшихся со всех сторон
к символу польской независимости — красавице Варшаве.
Понадобилось окружение города с севера подоспевшими ча-
стями 3-й германской армии, чтобы замкнуть кольцо осады.
В этом кольце силами танковых соединений, авиации и артил-
лерии фашистов беспощадно уничтожалось все живое, что еще
способно было сопротивляться.
Но, вопреки ожиданиям Гитлера и его генералов, даже по-
давляющее превосходство техники и несоизмеримое числен-
ное преимущество фашистов перед поляками оказалось недо-
статочным, чтобы считать задачу решенной. Там, где машинам
и жестокости противостояли патриотизм, мужество и органи-
зованность защитников, пасовали и техника и нахальство. Как
только к отрезанной с севера и юга Познанской группе поля-
ков присоединились остатки разбитых Лодзинской и Торун-
ской группировок и в познанском мешке образовалась сила
в двенадцать дивизий, немцы споткнулись. Во фланг их насту-
пающей на варшавском направлении 10-й армии ударили
познанцы. В битву оказалась вовлеченной вся 8-я армия
немцев и часть 4-й, оперировавшей на севере. В течение деся-
ти дней поляки яростно сопротивлялись. Кровь поляков и нем-
цев десять дней обагряла воду Бзуры. Понадобилось привле-
чение новых немецко-фашистских сил, чтобы стереть с лица
земли эти двенадцать дивизий. Сломить их упорство так и не
удалось: они дрались за свою Польшу!
Борьба остатков польской конницы под Кутно и защита
Вестерплятте от соединенных сил немецко-фашистской армии
332
и флота должны были показать всему миру, что может сде-
лать мужество солдат, защищающих свою землю, вопреки
министрам-изменникам.
В те дни генерал Гаусс испытал неприятное разочарование.
Его дивизии, приблизившиеся к самым воротам Львова, вдруг
остановились. Население незащищенного города не пожелало
принять победителей. Дороги оказались перерытыми глубо-
кими рвами, город опоясали наскоро сооруженные укрепления.
В этих окопах рядом с касками немногочисленных солдат
виднелись шляпы и кепи горожан. Это было до смешного не-
лепо. Гаусс мог ждать чего угодно, но не того, что его мото-
ризованные части будут остановлены сборищем штатских. Это
не укладывалось в представления Гаусса о войне.
Получив такое донесение, Гаусс 16 сентября приехал на
место и предложил командующему обороной Львова немед-
ленно сдаться. Он не собирался мириться с тем, что «какие-то
украинцы» желают урезать размер жертвы, предназначенной
Германии в оплату ее похода на восток.
Но исторические решения, принятые в ту ночь, с 16 на
17 сентября 1939 года, в Московском Кремле, изменили весь
ход событий, спланированный заговорщиками против мира.
17 сентября эфир принес заговорщикам убийственное для них
известие. Великим разочарованием для них были услышанные
всем миром по радио слова Молотова:
«...События, вызванные польско-германской войной, пока-
зали внутреннюю несостоятельность и явную недееспособность
польского государства. Польские правящие круги обанкроти-
лись... Никто не знает о местопребывании польского прави-
тельства. Население Польши брошено его незадачливыми ру-
ководителями на произвол судьбы. Польское государство
и его правительство фактически перестали существовать.
...В Польше создалось положение, требующее со стороны
Советского правительства особой заботы в отношении
безопасности своего государства. Польша стала удобным полем
для всяких случайностей и неожиданностей, могущих создать
угрозу для СССР. Советское правительство до последнего
времени оставалось нейтральным. Но оно в силу указанных
обстоятельств не может больше нейтрально относиться к со-
здавшемуся положению.
От Советского правительства нельзя также требовать без-
различного отношения к судьбе единокровных украинцев
и белорусов, проживающих в Польше и раньше находившихся
на положении бесправных наций, а теперь и вовсе брошенных
на волю случая. Советское правительство считает своей свя-
щенной обязанностью подать руку помощи своим брать-
ям-украинцам и братьям-белорусам, населяющем Польшу.
Ввиду всего этого... Советское правительство отдало распо-
333
ряжение Главному командованию Красной Армии дать при-
каз войскам перейти границу и взять под свою защиту жизнь
и имущество населения Западной Украины и Западной Бело-
руссии...»
18 сентября телеграф подтвердил, что Красная Армия всту-
пила в пределы оторванных от Советской Украины и Со-
ветской Белоруссии областей Западной Украины и Западной
Белоруссии и преградила немецко-фашистским войскам даль-
нейший путь к востоку.
Вместо штатских шляп и кепи горожан Львова против
подтягивавшихся войск Гаусса оказались каски красноармей-
цев. Одна немецкая дивизия, сунувшаяся дальше, была раз-
бита вдребезги в ночном бою. Гаусс понял, что еще один
такой случай — и начнется война с Россией, то-есть про-
изойдет то, чего он страшился больше всего. Он послал пар-
ламентеров к старшему командиру советских войск. Для пе-
реговоров с этими парламентерами выехали два советских
майора. Гаусс в полной растерянности расхаживал по комна-
там помещичьего «палаца» близ Янува, служившего приста-
нищем его штабу. Он ждал инструкций гитлеровской ставки,
стараясь предугадать их содержание. Перспектива борьбы’
с Красной Армией повергала его в ужас.
В эти часы ожидания приказов из Берлина Гаусс не в пер-
вый раз ставил перед собою вопрос: как могло случиться, что
он, генерал-полковник Гаусс, за спиной которого были тради-
ции и опыт многих поколений военных, член сильнейшей
в Германии военной касты, ^течется тут в ожидании решения
какого-то жалкого ублюдка, чья военная карьера закончи-
лась на нашивке ефрейтора? Почему этот недоучившийся
фантазер нагло отвергает мнения генералов и фельдмарша-
лов? Какою страшною силой он подчинил себе генералитет?
Что дает ему возможность принимать политические решения
огромной важности, зависящие от обстоятельств чисто воен-
ного характера? Почему этот кретин смеет и может отдавать
приказы армиям в сотни дивизий?
Все это было и оставалось для Гаусса путаницей противо-
речий, над которой он не только много думал, но которую
уже пытался однажды разрубить подобно гордиеву узлу.
Тогда попытка окончилась провалом. Но означает ли это, что
он не должен повторить подобную попытку? Не предоставит
ли военная обстановка условий более подходящих, чем мирное
время, для того, чтобы отделаться от Гитлера? Не наделает
ли этот дилетант роковых ошибок, не подпишет ли он сам
себе смертного приговора?.. Разве нет уже налицо крупней-
шей политической ошибки Гитлера, которая может повлечь за
собою непоправимую военную катастрофу? Англия и Франция
объявили же войну Германии. Можно ли верить тому, что
334
война на западе — простая формальность, которую англий-
скому и французскому правительствам необходимо было со-
блюсти перед лицом своей общественности? А если дело там
под нажимом народов пойдет всерьез? А если, в добавление
ко всему, завяжется еще драка с русскими вот здесь, под
Львовом? Ведь тогда действительно сбудутся все самые мрач-
ные предсказания... Чорт возьми, нельзя забывать, что войны
ведутся людьми. Нельзя предаваться иллюзии, будто, заранее
обеспечив себе превосходство в танках и самолетах, тем са-
мым обеспечивают и верную победу. Уроки первой мировой
войны достаточно наглядно опровергают такое заблуждение.
В каждой войне есть победитель, но ведь есть и побежден-
ный. Быть слепо уверенным в том, что стать побежденным
может только противник, значит быть кретином...
...Наконец прибыл приказ: отходить, в бой с советскими
войсками не вступать. Гаусс вздохнул с облегчением. Этот
приказ вскоре стал известен в Париже и Лондоне, и это была
далеко не последняя неприятность для англо-французских за-
говорщиков против мира.
2
— Трум-туру-рум-тум-тум... Трум-туру-руммм...
Жизнь великолепна! Снова Берлин, снова своя прекрасная
квартира, свои старые испанцы!
— Трум-туру-рум...
Винер, приплясывая, переходил из комнаты в комнату,
с наслаждением втягивая широкими раздувающимися ноздря-
ми немного затхлый воздух комнат, долго стоявших запер-
тыми.
К чорту провинциальную Чехию! Все, что можно было из-
влечь из комбинации с Вацлавскими заводами, извлечено.
Это — прошлое. С тех пор как стало широко известно, что
Винеру удалось привлечь Ванденгейма к участию в делах
фирмы «Винер», отношение к нему, как ее главе, не только
в деловых кругах, но и в военном министерстве резко измени-
лось. Не он послал теперь розы Эмме Шверер, а сам Шве-
рер привез Гертруде, в день ее рождения огромную корзину
орхидей. Винер испытывал злорадное удовлетворение при
мысли, что такая корзина должна была обойтись старому
филину по крайней мере в сто марок!
— Трум-туру...
Жизнь прекрасна! Пусть Гитлер и его генералы называют
польский поход «контратакой» или как им угодно еще,.—
первый же день этой войны показал, что значит военная
конъюнктура на полном ходу; самолеты, самолета и еще раз
самолеты!
335
— Трум-туру-рум...
Ах, если бы сбросить с плеч хотя бы десяток лет! Можно
было бы по-настоящему использовать то, что Гертруда уехала
в Карлсбад. Аста не помеха. Девчонка сама воспринимает
возвращение в'Берлин, как праздник.
Конечно, было бы интересно взглянуть, как работают
в Польше его самолеты, но на это ушли бы как раз те не-
сколько дней, которыми он располагает для развлечения, пока
нет жены. Поэтому вчера на приглашение старого Шверера
сопутствовать ему в экскурсии на север Польши Винер отве-
тил предложением послать туда Эгона Шверера. Пока глав-
ный конструктор будет любоваться работой своих произве-
дений, Винер полюбуется здесь, в Берлине, кое-чем другим.
— Кое-чем другим, кое-чем другим!..
Вследствие столь игривого настроения патрона, с которым
становилось все труднее спорить с тех пор, как он почувство-
вал за своей спиною руку американцев, Эгону и пришлось
прямо из Чехии лететь в район Данцига и Гдыни. Там рабо-
тало соединение, вооруженное его новым пикирующим бом-
бардировщиком. Быть может, Эгон и попытался бы укло-,
ниться от претившей ему поездки, если бы не должен был
встретиться в Польше с генералом Шверером. Так как у Эгона
окончательно созрело решение не возвращаться в Германию,
он не видел другой возможности повидать отца. Особенно, ес-
ли учесть, что в его планы входило покинуть Вацлавские за-
воды и вообще авиационную промышленность. Получить на
это согласие не только Винера, но и нацистских бонз, конечно,
нечего было и думать. Уйти из-под их власти можно было,
только переехав в какую-нибудь другую страну. Сначала
у Эгона был план переселения в Швейцарию. Но, судя по все-
му, там он не был бы в безопасности от мстительной нацист-
ской полиции. Его не оставили бы в покое с военно-техниче-
скими секретами. Снова началась бы погоня, какую он уже
испытал когда-то в Любеке. Поэтому он остановился на Нор-
вегии — тихой, нейтральной стране с патриархальной жизнью,
далекой от бурь нынешней европейской политики.
Эгон прилетал в Польшу уже с твердым решением: пови-
давшись с отцом, бежать в Швецию и дальше в Норвегию. Он
уже отправил туда Эльзу под предлогом увеселительной по-
ездки по фиордам.
Самолет Эгона приземлился близ Цоппота — курорта непо-
далеку от Гданьска. Офицер отца уже ждал его, чтобы прово-
дить до Гдыни.
Генерал Шверер и еще несколько офицеров, окруженные
толпой иностранных корреспондентов, расположились в самом
центре Гдыни, на Звездной горе, увенчанной огромным камен-
ным крестом. Отсюда они наблюдали бой, происходивший
33G
в нескольких километрах к северу. От грохота башенных ору-
дий «Шлезвиг-Гольштейна», громившего с моря позиции поля-
ков, за спиною Эгона осыпалась потрескавшаяся штукатурка
креста.
С трех сторон поляки были стиснуты плотным кольцом не-
мецко-фашистских войск. С четвертой путь к отступлению им
отрезало море. Со стороны нацистов действовало все: тяжелая
и легкая артиллерия, минометы, автоматы, танки и самолеты.
Поляки отбивались винтовками и пулеметами. Две зенитные
пушки они пытались противопоставить нескольким десяткам
танков, прямою наводкой громившим доты, прикрывавшие
порт. За сплошным ревом нацистской артиллерии слабый
огонь поляков даже не был слышен. Но они ожесточенно за-
щищали каждый дом, отстреливались из-за каждого куста.
С холма были хорошо видны здания офицерской школы и ра-
диостанции, превращенные поляками в узлы обороны.
Огонь фашистских орудий поднимал столбы пыли вокруг
этих двух точек сопротивления. Поляки не отступали. Каждое
окно развалин, каждая куча кирпича встречала атакующих
ружейным и пулеметным огнем. После трех бесплодных попы-
ток взять штурмом здание школы нацистская пехота отка-
тилась.
Эгону было отвратительно избиение упорно защищающих-
ся, но заведомо обреченных на смерть поляков. Он покинул
бы холм, если бы в небе не появились гитлеровские самолеты.
Это были его пикировщики. Эгон заставил себя взять би-
нокль. У него на глазах бомбардировщики один за другим
делали заход над домом школы. Даже здесь,- где стояли
наблюдающие, воздух дрожал от взрывов. Столбы племени
взвивались над остатками обрушившихся стен. Бинокль дрожал
в руке Эгона.
Нацистская пехота пошла в новую атаку. Из заваленных
торящими обломками подвалов навстречу ей сверкали вы-
стрелы поляков. Гитлеровцы остановились, стали в четвертый
раз отходить и побежали.
Новая волна бомбардировщиков появилась над морем ог-
ня. Эгон не мог больше смотреть. Это опять были его маши-
ны. Порождение его мозга, творение его рук!
С ощущением тошноты, подступающей к горлу, Эгон стал
спускаться с холма. На полдороге он вспомнил, что не попро-
щался с отцом. Оглянулся и увидел генерала: Шверер сидел
на складном стуле, наклонившись вперед, и, не отрывая би-
нокля от глаз, жадно смотрел на избиение поляков. Вся по-
за старика, выражение лица — все говорило, о том, что зре-
лище доставляет ему величайшее удовольствие. Ошеломлен-
ный Эгон долго смотрел на хищную фигурку генерала.
Чувство отвращения смешивалось у него с желанием под-
22. Заговорщики
337
пяться обратно на холм, взять отца и увести прочь, подальше
от людей, любующихся избиением почти беззащитных поля-
ков. Но навстречу этому желанию в душе поднялось чувство
острого стыда: чем хуже было пассивное любование картиной
истребления поляков его собственного активного участия
в этом кровавом спектакле? Да, теперь он брезгливо отвора-
чивался от дела рук своих. А о чем он думал, когда создавал
эти бомбардировщики, когда продумывал каждую их деталь,
когда вынашивал формулы, обеспечивающие возможность
сеять огонь и смерть с крыльев, украшенных отвратительным
черным крючком фашистской свастики? Разве он давным-
давно не знал, к чему ведут его расчеты, разве он совершен-
но трезво не оценил свое благополучие в те тысячи человече-
ских тел, что корчатся теперь под развалинами Гдыни,
> в десятки и сотни тысяч жизней, что еще будут истреблены
его самолетами? Разве он не обменял кровь этих людей на
свой покой?.. Значит ему было мало разумом понять, к чему
ведет его соучастие в преступлениях Гитлера, ему было недо-
статочно картины пресловутого «аншлюсса», мало пылающих*
ненавистью глаз чехов? Понадобилось своими руками ощу-
пать тела убитых поляков, почувствовать жар пожарищ, что-
бы до конца понять...
Внутренне содрогаясь, загораживаясь рукою от встречных,
Эгон плелся по склону с холма, представлявшегося ему Гол-
гофою. Там вместе с Польшей распинали и его собственную
душу.
Через день, разбитый физически и морально подавленный,
как никогда в жизни, он вылез из самолета на аэродроме
норвежского города Ставангера.
У Эгона не было никакого багажа, но он шел, едва пере-
двигая ноги. Вокруг него царила тишина мирного провин-
циального города, но он не чувствовал покоя. Близ него не
было ничего, что напоминало бы гитлеровский рейх, но Эгон
не сознавал свободы.
Он шел, окруженный грохотом разрывающихся бомб пи-
кировщиков, опаляемый огнем пожаров, душимый смрадом
разлагающихся тел. Он шел, вытянув руки, чтобы очистить
себе путь среди обступивших его смертных теней австрийцев,
чехов, поляков...
— Эльза!..
Она нашла его в приемном покое городской больницы.
В виде особой любезности для перевозки больного 'ино-
странца в маленькую гостиницу, где остановилась Эльза, врач
разрешил воспользоваться больничной каретой. Это был не-
уклюжий старый экипаж, выкрашенный в черную краску
338
и запряженный парою понурых лошадей. Когда Эгон его уви-
дел, он с кривой усмешкою спросил:
— Карета палача?.. Или уже катафалк?..
И бессмысленно рассмеялся.
Врач посоветовал Эльзе купить в аптеке, по дороге, сно-
творного.
— Это стоит каких-нибудь двадцать ёре,— сказал он,
заметив смущение Эльзы.
3
Едва успев наступить, новый 1940 год уже нес заговорщи-
кам против мира новые разочарования. Генерал Вейган, при-
готовивший было 150-тысячную армию к наступлению из Си-
рии на Баку, как только экспедиционные корпуса англичан
и французов помогут финнам перейти в наступление на се-
вере, и заявивший, что в июне 1940 года он начнет бомбарди-
ровку бакинских промыслов, кусал себе ногти. Напрасно
нажим великих держав на Швецию и Норвегию обеспечил
проход в Финляндию англо-французских войск, напрасно
гитлеровские полки готовились к посадке на суда, чтобы
подпереть отступающих финнов и бок о бок с англо-францу-
зами ударить на русских. Напрасно! Вместо финского Петер-
бурга на карте появился советский Выборг. Пакты СССР
о взаимопомощи с Латвией, Эстонией и' Литвой и последую-
щее воссоединение этих республик в Советском Союзе окон-
чательно закрыли перед агрессорами балтийские ворота
на восток.
Все провалилось. Рушились планы немедленного сокруше-
ния советского государства.
Взоры англо-французских заговорщиков рыскали по карте
мира в поисках кусков, которыми можно было бы заткнуть
пасть взбесившегося гитлеровского пса, продолжавшего по-
лучать бодрящую струю золота и нефти из-за океана.
Общий кризис капитализма углублялся все больше. Не-
устойчивое равновесие в мире империализма снова было непо-
правимо нарушено. С силою взрыва обнажились все скрытые
противоречия между главными империалистическими держа-
вами. Это и определило то, что пожар второй мировой войны,
уже несколько лет бушевавший в разных концах земли за
стыдливыми покровами всяких дипломатических формул, вы-
рвался наружу и его пламя поползло по Европе. Оно подби-
ралось уже к берлогам самих поджигателей. В стороне пока
еще оставались только главные заговорщики против мира,
отгороженные от очагов кровавой борьбы тысячемильными
22*
339
пространствами двух океанов. Эти рассчитывали отсидеться
и от пожара войны и от гнева распинаемых ими народов.
Впрочем, отсидеться надеялись не только американские
подстрекатели. Такие же намерения были у их цлглийских
и французских пособников. Находясь в «состоянии войны»
с Германией, они и не думали использовать то, что гитлеров-
ская военная машина была занята польским походом, и нане-
сти ей удар на западе. Ведя на западном фронте «странную
войну», то-есть, попросту говоря, сидя сложа руки, они дали
Гитлеру возможность подготовиться к большой войне. Они
надеялись, что, собравшись с силами, он, наконец, ударит на
восток. Но и эти расчеты провалились. Козни заговорщиков
обратились против них самих. Вырвавшийся из повиновения
ефрейтор бросился не на восток, где ему грозило поражение,
а на запад, где все было подготовлено для его легкой по-
беды.
В течение нескольких месяцев до того Гитлер имел воз-
можность держать на западном театре какие-нибудь двадцат/Ь
четыре дивизии. Против него бездействовали сначала семь-
десят, а потом и сто двадцать французских и четыре, а потом
десять английских дивизий. Северный фланг союзников при-
крывался двадцатью четырьмя бельгийскими и десятью
голландскими дивизиями. До начала своих активных действий
в мае 1940 года гитлеровский штаб не держал на западе бро-
нетанковых частей, всецело полагаясь на неподвижность трех
тысяч французских танков. По свидетельству начальника
гитлеровского генерального штаба генерала Гальдера,
нацистские, силы на западе в то время представляли собою
не больше чем «легкий заслон, пригодный разве для сбора
таможенных пошлин».
О слабости немцев знали штабы союзников, но у француз-
ских генералов были свои расчеты. Проникнутые в своем боль-
шинстве идеологией фашизма, они давно уже стремились до-
казать, что демократический режим непригоден для ведения
войны. Они пропагандировали мысль, будто республиканские
порядки убили во французах патриотизм и способность чув-
ствовать себя воинами. Они утверждали, будто «проникнове-
ние политики» в армию нанесло удар моральному состоянию
солдатской массы, помешало военному обучению и внесло
в войска дух поражения. Они шумели о «виновности» во всем
этом коммунистической партии Франции. Заместитель началь-
ника генерального штаба генерал Жеродиа дошел до того,
что разослал командующим военными округами Франции до-
кумент, полученный от маршала Петэна й содержащий указа-
ния о действиях, какие надлежит предпринять против «мяте-
жа», якобы задуманного «коммунистическими элементами»
.армии против своих офицеров. На самом деле тут шла речь
340
об искоренении в армии патриотических элементов и воспи-
тании ее в фашистском духе, в духе поражения.
Всячески демонстрируя взаимную враждебность, Петэн
и Вейган совместными усилиями вели французскую армию
к разгрому. Они не только разлагали ее морально, но боро-
лись и против усиления ее технического оснащения. ' Еще
будучи военным министром, Петэн прямо воспротивился
продолжению линии Мажино на север — мере, которая могла
бы усилить оборону Франции в случае вторжения Гитлера
через Бельгию и Голландию. Со стороны Петэна это было
открытым предательством интересов Франции.
Не лучше обстояло дело и с военной доктриной. Все выс-
шие военные руководители Франции были участниками войны
1914—1918 годов. Вейган, предшествовавший Гамелену на
посту главнокомандующего, и сам Гамелен были привержен-
цами устаревшей доктрины времен первой мировой войны.
Маршал Петэн, генералиссимус 1918 года, кумир и высший
авторитет в среде французского офицерства, будучи вице-
председателем Высшего военного совета и военным ми-
нистром, не мог выйти из-под гипноза того способа ведения
войны, который применялся под Верденом. А этим способом
была позиционная война. В ней движение войсковых масс
в бою измерялось метрами, плодами наступления бывала,
в лучшем случае, линия окопов или какой-нибудь узел мест-
ного значения. Ни масштабы свалившейся на них войны, ни
требования быстрого и решительного маневра на широком
оперативном пространстве не были понятны Петэну и его еди-
номышленникам. Воспитанные в косности, французские генера-
лы прививали эту косность и офицерскому корпусу. Из реши-
тельных людей действия, какими должны быть военные руко-
водители, они превратились в чиновников, старающихся не
иметь собственного мнения. А уж если мнение необходимо
было высказать, то оно должно было укладываться в прочно
устоявшиеся рамки рутины. Соображения карьеры и личного
благополучия заставляли их больше смотреть в рот началь-
ству, чем размышлять.
Все это самым пагубным образом сказалось' и на развитии
двух важных видов оружия, рожденных первой мировой вой-
ной,— авиации и танков. Французская боевая авиация нахо-
дилась во власти офицеров-белоручек. Это была армейская
аристократия, перекочевавшая на самолет с вышедшего в от-
ставку коня. Служба в авиации стала спортом. Летчики гото-
вились к индивидуальным подвигам, не имея никакого пред-
ставления о действиях авиационных масс. Они охотно
служили в истребительных частях, но пренебрегал^ бомбарди-
ровочными и разведывательными частями. Эту черную работу
они предоставляли унтер-офицерам. О взаимодействии с дру-
341
гими родами оружия, о действиях над полем боя французские
летчики не имели представления.
Еще хуже обстояло дело в танковых войсках. Офицеры
других родов оружия смотрели на танкистов сверху вниз, как
на «механиков». Танкисты были плебеями армии. Они не были
подготовлены к самостоятельным действиям. Танки считались
вспомогательным средством пехоты, неспособным решать за-
дачи даже самого скромного тактического характера. Кон-
цепция пассивной обороны, как ржавчина, глубоко проела со-
знание французских полководцев. Они даже танк стали рас-
сматривать как оружие оборонительное.
Не увеличится ли эффективность танка, говорили они,
«рассматриваемого ныне исключительно как инструмент на-
ступления и прорыва фронтов, если использовать его для
обороны? Танк должен быть использован для контрударов по
противнику, дезорганизованному самым фактом своего наступ-
ления». Эта формула о дезорганизующей роли наступление
обнажает зародыш поражения, таившийся в системе мышле-
ния французских военачальников. По мнению военных автори-
тетов Франции, современная оборона стала столь мощной, что
наступающий должен обладать огромным превосходством, что-
бы решиться на атаку. Они полагали, что атакующий должен
иметь втрое больше пехоты, в шесть раз больше артиллерии
и в двенадцать раз больше боеприпасов, чтобы надеяться сло-
мить оборону. Все это давало им повод утверждать, будто
Франция, как вооруженная нация, не должна начинать кам-
панию со стратегического наступления. Такое наступление,
говорили они, означало бы зависимость судьбы всей страны от
случая: «Современным условием «эффективного прикрытия»
служит создание напрерывного фронта, использующего форти-
фикационные сооружения». Отсюда: линия Мажино, линия
Мажино и еще раз линия Мажино! Немногим смельчакам, на-
поминавшим о том, что лучшим видом обороны является на-
ступление, приводили опыт войны 1914—1918 годов.
По утверждению петэновцев, с ростом мощи артиллерии по-
ложение атакующего ухудшалось во много раз по сравнению
с положением обороняющегося.
Но главное было даже не в этом. Главное было в том,
что правители боялись народа. Народ был обманут. Всю
силу ударов правящие верхи направили на коммунистов,
патриотов. Пакт с СССР был фактически разорван. Гитле-
ровские агенты рыскали по всей Франции, сидели в прави-
тельстве, в палате депутатов, в сенате, заправляли многими
отделами генерального штаба. Предателей возглавляли по-
клонники нацистского диктатора Петэн и Вейган. Они убеж-
дали французов в невозможности борьбы с гитлеровской воен
ной машиной.
342
4
Свет, проникавший сквозь опущенную желтую штору окна,
придавал всей комнате радостней, солнечный вид. За другим,
отворенным окном слышался слабый шум дождя по листве
деревьев.
Висевший в комнате сладковатый запах постепенно усту-
пал место влажной свежести, веявшей из парка.
Рузвельт принюхался с недовольным видом. Это не были
духи Элеоноры... Неужели запах остался после Спеллмана?
Рузвельт не удивился бы тому, что душится какой-нибудь
изысканный итальянец, вроде посетившего его в прошлом году
кардинала Пачелли. Но это казалось нелепым в приложении
к маленькому, толстому Спеллману, лоснившемуся с головы
до пят, как хорошо отмытый боров. Архиепископ нью-йорк-
ский, как заправский гонщик, ездил на автомобиле, учился
управлять самолетом, плавал, катался верхом. Вероятно, он
только не боксировал, чтобы не искушать паству. Казалось,
духи — не его стиль.
Да, положительно странно, что Рузвельт, обычно такой
наблюдательный и уже не в первый раз принимавший Спелл-
мана, раньше не замечал привычки кардинала душиться.
Впрочем, прежние приемы происходили в Белом доме. А там
все так пропахло затхлостью архивов и вирджинским табаком
прежних президентов, что немудрено было бы не уловить
и более резкий аромат, чем витавший теперь в кабинете Руз-
вельта.
Частный и притом совершенно доверительный прием кар-
динала в Гайд-парке состоялся впервые. На таком свидании,
подальше от любопытных глаз, настоял Гопкинс. Правда,
Рузвельт и сам склонялся к мысли, что нужно найти путь
к обходу сопротивления, которое евангелическое большинство
Америки оказывало установлению прямой связи с Ватиканом.
Такая связь была необходима. Следовало использовать влия-
ние католической столицы на Италию и Испанию. Эти страны
должны были войти в «нейтральный блок». Рузвельт замыс-
лил создать его еще в начале войны в Европе, но не мог
найти способа установить связь с Ватиканом, роль которого
в этом деле ему казалась очень существенной. С одной сто-
роны, лицо, которое осуществляло бы такую связь, должно
было быть достаточно аккредитованным, чтобы внушить
к себе доверие папского двора, с другой — не должно было
быть прямо связано с государственным департаментом. По-
сылка американского посла в Ватикан противоречила бы
конституции Штатов.
Выход предложил Гопкинс: направить в Ватикан личного
представителя президента.
343
Вопрос согласовали с Ватиканом через Спеллмана, кото-
рый и явился сегодня к Рузвельту, чтобы предложить кан-
дидатуру на новый пост. В первый момент Рузвельта ошело-
мило имя Тэйлора. Но, поразмыслив, он оценил точность
замысла: протестант по вероисповеданию, Майрон Тэйлор не
мог вызвать у американцев такого раздражения в качестве
посланца в столицу католицизма, какое вызвал бы право-
верный католик. К тому же Тэйлор располагал широкими
деловыми связями с правящими кругами Италии и был
не последним человеком в группе Моргана. Попросту говоря,
он был человеком Моргана.
Рузвельт ответил согласием обдумать эту кандидатуру, но
высказал это таким тоном, что Спеллман понял: дело сдела-
но. Единственным условием Рузвельта было сохранение всего
в строжайшей тайне до того момента, когда президент сам/
найдет удобным объявить об этом назначении.
Спеллман и Рузвельт договорились по всем пунктам. Раз-
говор велся в самых дружественных тонах. Перед уходом
кардиналу была даже предложена чашка чаю, несмотря на
совершенно неурочный утренний час. Подчеркивая частный
характер визита, супруга президента сама отправилась про-
водить гостя.
Рузвельт остался в кабинете один. Он полулежал на сво-
ем излюбленном красном диване. Мечтательно-задумчивый
взгляд его был устремлен на картину, висевшую над книж-
ным шкафом. Белый клипер несся по зелено-голубым
волнам, окруженный облачком дымки. Паруса напружини-
лись, выпятили грудь, кливер вздулся так, словно вот-вот
оторвется от бугшприта и, опережая судно, унесется в при-
зрачный простор океана...
Президент смотрел на картину с таким интересом, будто
она не была ему давным-давно знакома до мельчайших
подробностей. Видит бог, как ему хотелось бы сейчас очутить-
ся на палубе корабля, почувствовать под ногами, — именно
под ногами, а не под колесами передвижного кресла, — глад-
кие доски палубы. И нестись, нестись в бесконечную даль!..
Море было его тайной любовью. Стыдно было признаться,
даже кому-нибудь из сыновей, от которых у него почти не
было секретов, что он всю жизнь так и промечтал о плава-
нии в далеких морях. Приходилось довольствоваться ко-
ротенькими прогулками по реке на старом, как мир, «Потома-
ке» и вот этими морскими картинами на стенах ка-
бинета.
Взгляд Рузвельта перешел было к другому полотну, но
гут в поле его зрения попало кресло на колесах. Оно притаи-
лось между письменным столом и книжным шкафом. Это
было неумолимое напоминание о том, что никогда ни одно
344
желание Рузвельта-президента, связанное с необходимостью*
сделать несколько шагов, не было осуществлено; никогда ню-
одной его мечте, связанной с тем, чтобы без чужой помощи
пройти несколько футов, уже не суждено было осуществиться.
Кресло стояло в углу как символ неподвижности, ниспо-
сланной ему небом.
Было время, когда вынужденная скованность терзала,
Рузвельта. Потом это чувство прошло. Он привык к болезни,,
почти не обращал внимания на доставляемые ею помехи^
стремился преодолеть их проявлением неистощимой энергии.
Разве только в редкие минуты пессимизма, охватывавшего-
президента при неудачах, мысль о болезни возвращалась как
досадное напоминание об его неполноценности.
Убеждение окружающих в том, что жизнь избаловала его-
успехом, что его путь был триумфом, гипнотизировала и его-
самого. Но в дни, когда трезвость реалиста ’ брала верх над,
славословиями и самообольщением, он принимался анализи-
ровать события. Тогда окружающее представлялось ему со-
всем не таким радостным: силы уходят, все ускоренней
делается бег жизни; ее неизбежный конец кажется несвое-
временным и ненужным. Он не может сказать ни себе, ни
другим, что покидает мостик, спокойный за судьбу корабля^
Америки...
Острый ум государственного деятеля и изворотливого
политика подсказывал ему приближение политического кри-
зиса, быть может самого большого со времен войны Севера
и Юга. Размышляя над тем, что было сделано и что пред-
стояло сделать, Рузвельт так оценивал свою задачу: Мак-
Кинли, Теодор Рузвельт и Тафт пытались расставить ясные'
вехи на фарватере, которым должен был плыть государствен-
ный корабль Штатов. Но они наделали кучу ошибок, подчас
очень трудно поправимых. Вильсон осторожно, с молитвами
и оговорками, пустил корабль в большое плавание по этому
дурно обставленному фарватеру. Но политический климат
с тех пор сильно изменился. Для предстоящих испытаний
и бурь корабль Вильсона устарел. Ему, Франклину Делано-
Рузвельту, предстояло одеть корабль надежной броней и во-
оружить современной дальнобойной артиллерией. Если пред-
шественникам Тридцать второго рисовалась картина главен-
ства;, США в западном полушарии, то ему 'такая концепция
уже не представлялась удовлетворительной. По существу го-
воря, старый друг Берни Барух только пересказывал его соб-
ственные мысли, говоря недавно на банкете уолл-стритовских
тузов: «Штатам нужна сильная армия и сильный флот; они
должны обладать самым новым, самым совершенным ору-
жием, способным внушить уважение всем друзьям и страх
любому противнику. Это нужно не для того, чтобы ринуться
345
теперь же в войну, исход которой был бы гадательным. Вся
военная мощь Америки понадобится президенту в тот момент,
когда его слово сможет стать решающим при организации
мира...»
Берни молодец: правильная формула! Она должна обуз-
дать чересчур нетерпеливых. Вместе с тем она покажет изо-
ляционистам, что правительство Рузвельта вовсе не собирает-
ся втягивать Америку в заграничные авантюры. Кстати го-
воря, об изоляционистах: до поры до времени не следует ме-
шать им болтать чепуху в конгрессе.
Размышляя о трудностях и опасностях, ожидающих его
теперь в крайне сложной обстановке в мире, Рузвельт вспо-
мнил одно свое заявление о том, что всегда был противником
войны и остался им. Но он поймал себя на другой неприят-
ной мысли: это чувство брезгливой неприязни к кровавым/
расправам было ‘в нем эгоистично. Война представлялась ему
отвратительной лишь тогда, когда она угрожала Амери-
ке. Отделенная от его материка двумя океанами, она бы-
ла абстракцией. Он пристально следил, чтобы раньше вре-
мени эта абстракция не стала реальностью. Дай волю воен-
ным и забиякам из прессы, они втянули бы Штаты в плохую
историю! Опрометчивая политика может навязать американ-
цам войну, прежде чем Штаты будут готовы продиктовать
условия мира. Его, Рузвельта, задача в том и заключается,
чтобы предоставить войну европейцам, а самому сохранить
силы для водворения мира. Только такой поворот может обе-
спечить преимущество в опасной игре. Попробуй Штаты отка-
заться сейчас от нейтралитета и открыто стать на ту или дру-
гую сторону — это может привести к совершенно неожидан-
ным последствиям. Представить себе на минуту, что, став на
сторону Англии, Штаты помогают ей прикончить Гитлера,—
и что же? Взбодренная победой дряхлая «владычица морей»
снова окажется на пути американца всюду, куда бы он ни су-
нул нос. Придется начинать сызнова кропотливую борьбу за
разрушение Британской империи, по всем данным прибли-
жающуюся к крушению. Ну, а если Гитлер победит и Англия
окажется на коленях?..
Как поклонник морской мощи США, Рузвельт всю жизнь
искренно и глубоко ненавидел Англию. Когда-то его мечтой
было сравняться с Британией в силе торгового и военного
флотов. Со временем эта мечта переросла в уверенность, что
флот Штатов должен быть и будет сильнее английского.
В представлении Рузвельта это означало, что на смену бри-
танской морской мировой империи придет американская им-
перия. Он отдавал себе ясный отчет и в значении воздушных
сил, как длинной руки, способной протянуться к горлу любого
врага и соперника на расстояние тысячи миль, чтобы помочь
346
недостаточно поворотливому флоту. Рузвельт был уверен, что
ни одна страна в мире никогда не сможет не только пере-
гнать, но даже отдаленно приблизиться к США в мобиль-
ности промышленности. А это означало, что ни одна страна
не сможет в короткий срок построить столько самолетов,
сколько построят американцы...
Но он отвлекся в сторону от основной мысли: что будет?
Итак, значит, помочь Англии раздавить Гитлера не входило
в интересы Штатов. Посмотрим теперь на иной вариант: Шта-
ты бросают гирю на другую чашу весов. Сделать это бы-
ло значительно проще, чем оказать помощь англичанам, —
достаточно было прекратить снабжение Англии военными ма-
териалами, сырьем, продовольствием. Остальное Гитлер доде-
лал бы сам. Что же тогда получится? Ефрейтор сотрет Анг-
лию с лица земли. Этот тип ненавидит Англию ничуть не
меньше, чем Рузвельт, и, что самое забавное, по тем же со-
ображениям. В случае своей победы Гитлер покончил бы
с английской и французской конкуренцией и поставил бы всю
западноевропейскую промышленность на службу своей воен-
но-разбойничьей машине. Ничто не помешало бы ему тогда
сбросить намордник американских банкиров.
Что же оставалось? Не вмешиваясь, ждать развития со-
бытий? Нет, этого нельзя себе позволить. Война, закончив-
шаяся без участия Америки, означала бы исключение амери-
канцев из большой игры. Положение сложное, но... терпение!
Терпение и твердость!
Очень жаль, что среди американских военных мало кто
понимает, как осторожно приходится маневрировать. Боль-
шинство из них, подобно шалопаю Макарчеру, спят и видят,
что уже начали драку...
Все, о чем приходилось раздумывать президенту, приво-
дило его к мысли, что в Европу необходимо послать своего
доверенного: объехать столицы, повидаться с главами госу-
дарств, склонить их к решениям, которые нужны Штатам.
Рузвельт хотел бы послать Хэлла, но у старика нехватит сил
для подобной миссии. Заменить его может, пожалуй, Уэллес.
Самнер достаточно надежен, хотя его расторопность и остав-
ляет желать большего. Можно было бы послать Гарримана —
Уолл-стрит уже не раз выдвигала его на такие дела... Нет,
это опасно. Называясь посланцем Рузвельта, Аверелл будет
смотреть не из его рук... Гопкинс?.. Гарри нужен ему здесь...
Что же, остается все-таки Уэллес.
Рузвельт не заметил, как отворилась дверь и в кабинет
вошел Приттмен. Его шаги скрадывались толстым ковром
Только когда, убирая посуду, Приттмен звякнул чашкой,
347
Рузвельт обернулся. Президент достаточно хорошо изучил
своего камердинера, чтобы безошибочно сказать: тот
явилсд вовсе не за Тем, чтобы унести никому не мешавшие
чашки.
— Ну, что там, Артур?—добродушно спросил Руз-
вельт.
— Мистер Гопкинс, сэр.
— Ага! — Рузвельт глянул на часы: вероятно, Гопкинс
торчит тут уже давным-давно. Ведь он сам просил Гарри
прийти пораньше, совершенно забыв, что предстоит встреча
со Спеллманом.—Так, так... — проговорил он в нерешитель-
ности. Потолковать сейчас с Гарри и потом продиктовать
Грэйс намеченные письма или, наоборот, сначала отделаться
от писем, чтобы потом вдоволь поболтать с Гарри...—А мис$
Грэйс?.. —спросил он.
— Ожидает в секретарской.
— Пусть не уходит, я буду диктовать, — решил, наконец,,
Рузвельт. — Просите мистера Гопкинса
Гопкинс вошел усталой походкой. Лицо его было земли-
сто-серым, и красные глаза свидетельствовали о бессонной
ночи. Рузвельт с беспокойством оглядел своего советника.
— Открыли новый бар в Поукипси? — с напускным гне-
вом спросил он.
Гопкинс безнадежно махнул рукой: рецидив болезни гро-
зил вот-вот опять свалить его с ног.
Рузвельт погрозил пальцем.
— Берите пример с меня: никогда ничего, кроме стакан-
чика «Мартини» собственного приготовления.
— Если бы я был президентом...
— К вашему счастью, вы никогда им не будете, Гарри! —
пере.бил его Рузвельт, хотя сам усиленно рекламировал Гоп-
кинса как самого надежного кандидата.— Я постараюсь от-
вести вас, так же как отвел уже чрезмерно драчливого Га-
рольда и старину Кордэлла.
— Я в полтора раза моложе Хэлла,— возразил Гоп-
кинс,— и мне далеко до забияки Икеса.
— Но республиканцы наверняка сыграют на том, что
с вами развелась ваша первая жена. У них это будет звучать:
«Она ушла от этого типа». Правда, Кливленд устоял в свое
время, несмотря на гораздо более громкий скандал в личной
жизни, но теперь другие времена. А главное: здоровье, здо-
ровье, Гарри! — Рузвельт согнул правую руку в локте.— Вот
какие бицепсы нужно иметь, чтобы заниматься черной рабо-
той президента... Ничего, не смущайтесь, щупайте, пожа-
луйста,— и эн пошевелил надувшимся мускулом,— Аме-
рике нужен президент моего веса, дружище. Никак не
меньше.
348
— А Уоллес, Макнатт, Мэрфи?.. Их вес вас не смущает?
— Никто не станет заниматься ими всерьез,— ответил
Рузвельт.— Если хотите знать, настоящим кандидатом я счи-
таю пока одного Фарли.
— А самого себя?
— Госпожа Рузвельт категорически заявила, что это не
состоится. Да я и сам вижу: еще один срок — и я разорюсь.
Говорят, что и теперь уже для того, чтобы поддерживать
Гайд-парк, приходится кое-что продавать.
— Обратитесь за помощью ко мне,— шутливо проговорил
Гопкинс.
— Вы думаете, что на фоне потраченных вашим управле-
нием девяти миллиардов миллион, который мне сейчас нужен,
прошел бы незамеченным?.. Нет, Гарри. Франклин Рузвельт
может отдать Штатам все, что у него есть, но никогда не возь-
мет у них ни цента... Таким прошу вас и описать этого прези-
дента в ваших воспоминаниях.	9
— Вы запретили мне писать их.
— Все равно, когда меня не станет, вы будете писать.
Это выгодно, Гарри: «Дневник того, кто был другом Руз-
вельта». Но прошу никогда не упоминать, как остро я зави-
довал Сталину.
— Я вообще намерен писать одну правду.
— Правда именно в том, что я вам сказал: я завидую
главе государства, которому не надо думать о том, как бы
не дать своей машине развалиться на ходу. Много ли таких
людей во главе государств и много ли таких государств, где
руководитель вместе с народом может заниматься изменением
климата на радость правнукам?.. Смотрите,— Рузвельт
поднял одну из газет, грудою наваленных возле дивана,—
они раздумывают над тем, как изменить снежный по-
кров, как заставить реки течь вспять, чтобы изменить природу
страны.
— Ну, у нас - есть дела понасущней,— пренебрежитель-
но заметил Гопкинс.
— Вот, вот! — с энергией воскликнул Рузвельт.— Это.
и есть наша самая большая беда: всегдаt насущное, всегда
только для нас савдих, никогда ничего для потомков. Я уж
и не говорю о том, чтобы пофантазировать лет на двадцать
пять вперед, как русские.
— Далековато...
— А вот им не кажется далекой и перспектива полу-
столетия! С таким размахом можно кое-что изменить на зем-
ле. Допустите на минуту, что мулы из конгресса предоставили
мне полномочия...
— Кажется, вы не очень-то заботитесь о полномочиях,—
иронически заметил Гопкинс.
349
— Но я не люблю об этом говорить... Так представьте се-
бе, что я получил свободу действий и могу позаботиться о
Штатах в перспективе, скажем, ста лет...
— При вашем характере это было бы бог знает что.
— Вот видите, даже вам это кажется страшноватымГ —
Рузвельт рассмеялся с такой искренностью, что заставил
улыбнуться даже Гопкинса.— А ведь только при таких усло-
виях я мог бы застраховать и себя самого и всех вас от рево-
люции. Призрак коммунизма никогда не доплыл бы до бере-
гов Америки.
— Вы предоставили бы ему бродить по Европе?
— Нет, мы заставили бы его там исчезнуть!	,
— Так зачем откладывать это на сто лет? — При этих
словах, сказанных как бы в шутку, Гопкинс настороженно
покосился на Рузвельта, углубленного в рассматривание
какой-то безделушки.— Разве нельзя помочь этому уже
теперь? Если бы Англия и Франция во-время присоеди-
нили свои войска к финнам, то русские увязли бы в этом
деле...
— У англичан и французов достаточно дела и без Фин-
ляндии. Со дня на день можно ждать, что Гитлер разделается
с Францией.
— Этот вопрос можно было бы уладить.
— Не понимаю, Гарри.
— Гитлера можно было бы удержать от решительных
действий, если бы союзники пошли на серьезный разговор о
совместном походе против русских.
Рузвельт отложил безделушку и приподнялся на руках.
Он пристально посмотрел на Гопкинса.
— Вы знаете что-нибудь конкретное?
— Верховный совет союзников принял бы такое решение^
если бы Германия согласилась не препятствовать доставке
англо-французских войск к советской границе через Швецию
и Норвегию,— уверенно сказал Гопкинс, все более ожив-
ляясь.
— «Принял бы, если бы согласилась бы»,— с некото-
рым раздражением проговорил Рузвельт.— Мне не нравягся
эти «бы».
— Их чересчур много?
— Они просто не в моем характере. Я предпочитаю
ясность.
— Я щадил вашу щепетильность, патрон.
— Лучше пощадите мое терпение.
— Хорошо... При таком варианте наши доллары и ору-
жие, данные финнам, не пропадут впустую. У финнов будут
новые шансы на выигрыш дела.
350
От возбуждения, овладевшего Гопкинсом, на его мертвен-
но-желтых щеках появилось подобие краски.
Откинувшись на подушку, Рузвельт некоторое время мол-
ча смотрел в лицо советнику, потом проговорил:
— А вы подумали о том, что такой «вариант» был бы ша-.
гом к примирению союзников с Гитлером?
— В этом я не уверен... Война на Западе — одно, а со-,
вместные действия против России — совсем другое.
— Отвратительный цинизм! Вы допускаете положение^
когда, воюя друг против друга на линии Мажино, немцы
и союзники могли бы сообща сражаться на линии Маннер-,
гейма?
— Нет, зачем же, противники на Западе заключили бы пе-.
ремирие...
— И вы допускаете, что немецкие условия перемирия, вру^
ченные Тевистоку, не привели бы к тому, что 'мы окажемся
вне игры?.. Лучше оставить этот вопрос, пока Уэллес не при-
везет нам точной картины того, что там творится.
— Вы решили послать именно его?
— Он достаточно непримирим в отношении англичан, еслц-
не считать его пристрастия к английским костюмам. А из все-
го, что может произойти в Европе, самым неприятным была
бы, если бы англичане все-таки нашли лазейку к сговору с-
немцами помимо нас.
— Прежде чем восемь тысяч самолетов вашей большоц
программы будут стоять в строю?..
— Восемь тысяч! — насмешливо сказал Рузвельт.— На-
днях я заставлю конгресс принять программу в пятьдесят ты-
сяч самолетов! Ни одним меньше! Кстати о самолетах: чтобы
узнали об отношении к моей программе?
— Ни армия, ни флот не выражают восторга. Толька
Джордж, кажется, по достоинству оценивает это меро-.
приятие.
— Маршалл, как начальник генерального штаба, не-
имеет права не понимать: нужно иметь достаточно длинные
руки, чтобы дотянуться до куска, из-за которого идет дра-
ка.— Рузвельт заметно оживился, как только разговор пере--
шел на тему создания «большой» военной авиации.— Если нам
придется рано или поздно ввязаться в дело, самые закосне-
лые люди поймут, что бомбардировочная авиация дальнего^
действия — вот оружие того, кто хочет держать ключи от по-
литики в любом конце света... Не слышали, что болтает по.
этому поводу Линдберг?
— Дурак!
— Не так глуп, как подл,— с необычайной для него резко-,
стью проговорил Рузвельт.— Я не буду удивлен, если ког^
да-нибудь мне представят его досье как шпиона Гитлера.
351
— До этого, может быть, и не дойдет, но работу Линд-
берг ведет, безусловно, отвратительную. Он, правда, пере-
стал пока болтать об устрашающей мощи гитлеровской ар-
мии и воздушного флота Геринга, однако по поводу наших
возможностей в области авиации отзывается далеко не
-лестно.
— Публично?
— В частнохм кругу. .
— Это имеет свое действие?
— Чаще —да. Но нашелся человек, на которого болтоь-
Л1я Линдберга подействовала обратно его желанию: вместо то-
го чтобы испугаться, этот человек решил, что можно найти
..надежное противоядие от устрашающих секретов, которымй
Гитлер собирается шантажировать мир и нас в том числе...
-Этот человек говорит, что можно подумать над средством, ко-
торого испугается сам сатана, а не то что Гитлер... Мне понра-
вился этот парень.
— Кто такой?
— Доктор Ванневар Буш из Массачузетского технологи*
•веского института.
— Вечно вы откопаете какого-нибудь фантазера.
— Я осторожно расспросил кое-кого: идея Буша — дале-
.ко не фантазия.
— Что за идея?
— Использовать новейшие открытия атомной физики для
двоенных надобностей.
— Атомная физика? — удивленно спросил Рузвельт.—
'Я в этом мало понимаю.
— Я еще меньше, но Буш говорит, что расщепление атом-
ного ядра в военных целях, над чем уже работают ядерники
^в Германии, Англии и у нас в Штатах, сулит огромные воз-
можности. Можно сделать бомбу, превосходящую по разруши-
тельной силе все, что мы способны себе представить...
— Что-то вроде атомной бомбы?
— В этом духе... Буш объяснит вам лучше меня.
— Хорошо, приведите его ко мне... Не откладывайте этого
'в долгий ящик,— живо проговорил Рузвельт.— Но упаси вас
бог консультироваться еще с кем бы то ни было, пока я не по-
видаюсь с вашим Бушем. Поняли?
. — Вы, Буш и я?
- Да.
Гопкинс соединился с нью-йоркской конторой Ванденгейма,
’но Джона там не оказалось. Его не было и дома на Пятой
-авеню и вообще в Нью-Йорке. Наконец он отыскался в Брайг-
Лйленде.
352
— Послезавтра — мы в Белом доме,— сказал Гопкинс.—
Тащите вашего Буша. Он будет первым, кого мы примем.
В трубке послышалось такое сопение, что можно было
подумать, будто Джон задыхается, не в силах вымолвить
ни слова. После нескольких междометий он, наконец, про-
кричал:
— Гарри... О Гарри!.. Я воздвигну вам золотой мав-
золей!
— Эта мерзость понадобится вам раньше моего,— серди-
то ответил Гопкинс.
— Гарри, дружище,— орал Джон,— десять процентов от
этого дела — и вы станете самым богатым президентом в ис-
тории Штатов!
— Вы осел, Джон! — выходя из себя, крикнул Гопкинс.—
Вы совершенный осел!
И Гопкинс так повесил трубку, что металлическое кольцо
вместе с куском эбонита осталось на крючке.
5
— Скажите им, чтобы потушили этот глупый фонарь,—
испуганно проговорил Гарри Фрумэн, указывая на электри-
ческую лампу над входом, ярко освещавшую не только сту-
пени директорского подъезда, но и все пространство вокруг
него.
— Вам нечего бояться,— с раздражением ответил Джеймс
Пендергаст.— Тюрьма давно спит.
Фрумэн готов был поверить тому, что каторжная тюрьма
Ливенуорт действительно спит, так же как спит вся улица,
весь город, но страх быть узнанным был сильнее доводов
разума.
Фрумэн знал, что одновременно с Томом Пендергастом
по различным делам о фальсификации выборов в штате
Миссури в тюрьму угодило более двухсот человек. Достаточ-
но было бы теперь одному из них случайно увидеть сенатора
Фрумэна входящим ночью в тюрьму, где содержится Том,
как эта весть немедля облетела бы Америку, докатилась до
Капитолия...
Он в страхе захлопнул дверцу автомобиля, отворенную бы-
ло Джеймсом.
— Пусть потушат этот проклятый фонарь! — проворчал
он и, откинувшись на подушки автомобиля, стал ждать, пока
окончатся переговоры Пендергаста-младшего с тюремной
администрацией. Наконец показались два дюжих надзирате-
ля с пистолетами у пояса. Они оглядели улицу, и свет погас
на время, которое было нужно Фрумэну, чтобы перебежать
ZI. Заговорщики.	353
узкое пространство тротуара между автомобилем и входом в
тюрьму.
Старый миссурийский босс содержался в отдельной палате
тюремной больницы. У изголовья большой кровати, на которой
он лежал, горела небольшая лампа и на ночном столике ле-
жали газеты. Гарри сразу узнал заголовки вечернего и утрен-
него изданий родной миссурийской «Звезды».
— Наша «Звезда», старина? — пытаясь казаться непри-
нужденным, спросил он. Но Том взглянул на него без всякой
приветливости.
— Я не намерен менять своих привязанностей,— прогово-
рил он внушительно.
Фрумэн с удовольствием увидел, что ни густой бас, ни уве-
ренность в себе не изменили его старому другу.
— Эй, дружище,— повелительно сказал Пендергаст усев-
шемуся у двери тюремщику,— можете итти покурить. И ты
тоже,— добавил он, заметив, что племянник Джеймс собира-
ется занять место тюремщика.— Нам нужно потолковать на-
едине.
Когда они остались одни, Пендергаст стал жаловаться на
неблагодарность тех, кого он вывел в люди и кто пальцем
о палец не ударил, чтобы спасти его от суда и тюрьмы. По-
степенно тон его из плаксивого превращался в уверенный, по-
том перешел в угрожающий.
— Они воображают, что если старый Пендергаст попал
в тюрьму, то там ему и крышка вместе с их собственными
секретами? Как бы не так! — Он положил руку на колено
смирно сидевшего у постели Фрумэна.— Я верю вам, Гарри,
как родному сыну, и только вам скажу: тут,—он похлопал
себя по лбу,— достаточно товара, который способен свалить
с ног половину конгресса. И, клянусь вам памятью моих ро-
дителей, как только я выползу из этой норы,— а я из нее
вылезу!..— буду работать так, как не работал никогда:
подберу слово к слову, букву к букве все, что знаю, и тогда
эти неблагодарные свиньи понесут мне все, что у них естьГ
Или я взорву их лавочку! Честное слово Тома, они не обра-
дуются тому, что родились на свет! Вы должны мне по-
клясться: если я не сумею завершить это дело, вы доведете
его до конца. Вы станете хозяином их душ, Гарри! Вы дове-
дете их до нищеты или все они должны будут переселиться
вот сюда, в Ливенуорт. Именно сюда! Но только не в эту
больницу, а туда наверх, в камеры с решетками вместо две-
рей, где за лишнее слово их будут обливать ледяной водой
из брандспойта. Пусть их держат там вместе с неграми и
бандитами. Я требую этого, Гарри! Душа моя не прими-
рится со всевышним, если я с того света не увижу, что вы
забрали их в руки! Вы оказались единственным настоящим
354
парнем из всей шайки, которую я столько лет протаскивал
в сенат и в палату представителей. Продажные душонки
предпочли собственное спокойствие верности мне. Так пока-
жите же, чего оно стоит, это их спокойствие. Вам поможет
Уорнер. Это настоящий парень. Он всегда будет у вас под
рукой на случай, если понадобится кого-нибудь убрать с ва-
шего пути. Можете ему доверять. Он уже не раз выполнял
мои поручения...
Старику стало трудно говорить. Он откинулся на подушку
и безмолвно указал на стоявшее у изголовья лекарство. Фру-
мэн налил ему микстуры и терпеливо смотрел, как старик ле-
жит, тяжело дыша. «Бедняга, Том! — думал Фрумэн.— На
него очень подействовало это несчастье. И до чего же непово-
ротливы наши суды!.. Такого человека!..» Фрумэн даже мыс-
ленно не смог договорить фразы: слезы навернулись ему на
глаза, и он жалобно всхлипнул.
— Ну, ну, будет,— послышалось с подушки, и Гарри уви-
дел устремленные на него мутные глаза старика.— Я еще вер-
нусь и сделаю вас президентом.
— Сохранить верность вам, Том, для меня важнее, чем
стать президентом,— умиленно проговорил Фрумэн и взял в
свои ладони большую холодную руку Тома.
— Я читал в «Звезде», будто вас собираются назначить
в комиссию по расследованию деятельности военных промыш-
ленников? — сказал Том.
— Президент уже утвердил меня ее председателем.
Старик приподнялся на постели, и в его глазах блеснула
былая жизнь.
— Ого! Вот это дело! Настоящее дело!.. Ловите судьбу
за хвост. Рузвельт сует вам ее прямо в лапы. Не выпускайте
же эту птицу, она может сделать вас настоящим человеком,
сильным человеком! Более сильным, чем был ваш старый
друг Том...	f
— Ну, что вы, Томми,— смущенно пробормотал Фрумэн.—
Я мало понимаю в этих делах.
— Потому они вас туда и ткнули. А вы так и продолжай-
те: стройте из себя дурачка. Не болтайте лишнего, не лезьте
никому на глаза. Пусть за вас делают дело другие, а вы си-
дите, смотрите, собирайте данные, копите их. Военная про-
мышленность — это самый жирный пирог, от которого каж-
дому хочется отхватить кусок побольше. Пусть рвут. Рамо
или поздно вы сможете припереть к стенке их всех. Всех, кто
смотрит сейчас на вас сверху вниз. Только, упаси вас бог, не
ссорьтесь ни с кем из них. Не показывайте когтей раньше
времени. Оно придет, оно будет на вашей стороне, и вы свое
возьмете.
— Я плохой вояка, Том,— с грустью произнес Фрумэн,—.
23*
355
Я так не похож на вас, мой дорогой старый друг.
— А вовсе и не нужно непременно быть воякой. Видите,
что из этого получается...— Том иронически показал на само-
го себя.— Будьте ласковы с теми, против кого собираете ули-
ки. Пусть вместо вас с ними ссорится Рузвельт.
— Он не так глуп,— вырвалось у Фрумэна неожиданно
трезво и уверенно.
— Но у него нет иного выхода. Он должен давить одних,
чтобы ладить с другими. Для него вопрос только в том, что-
бы не ошибиться в выборе.
— Этот вопрос стоит, наверно, перед каждым...	/
— Верно, старина,— кивнул головой Том.— Тот, кто пра-
вильно выбирает, становится президентом. Кто ошибается,
попадает в Ливенуорт.— Тут в голосе Тома зазвучала совсем
не свойственная ему грусть.— Послушайте, Гарри, мы .с вами
можем еще чертовски много натворить на этом свете. Но для
этого нужно меня выручить отсюда...
Фрумэн грустно покачал головой.
— Сделать это может только президент, Том.
— Если Рузвельт нашел нужным подослать вас к воен-
ным промышленникам, значит, он относится к вам достаточ-
но хорошо... Поговорили бы вы с ним, а?..
Фрумэн не привык, чтобы старый босс говорил с ним так
просительно, почти униженно. В порыве дружбы Фрумэн
воскликнул:
— Я отдал бы ему половину королевства за то, чтобы
увидеть вас на свободе!
Старик горько рассмеялся.
— На что ему |полкоролевства, когда он имеет его
целиком... Нет, Рузвельт не из тех, кто хочет, чтобы ему что-
нибудь давали. Он сам любит давать. Вот <на этом и сыграй-
те... Дать мне, старому мошеннику, возможность раскаяться,
стать человеком и честным гражданином Штатов... Вот ,на
чем вы должны сыграть. Поймайте его на удочку милосер-
дия. Он верит в бога, а это не последний козырь в разгово-
рах с большими людьми. Их очень часто можно поддеть на
это. Я сам всегда был добрым христианином. Недаром же
я ездил в Рим целовать туфлю папы! И, честное слово, я ни-
когда об этом не жалел — это чертовски помогало мне в де-
лах. «Том был на приеме у самого папы»,— говаривали ребя-
та й этим затыкали рты слишком крикливым дурням...
Поговорите-ка с президентом, Гарри.
— Боюсь, что президент не захочет со мною говорить по
такому поводу,— несмело ответил Фрумэн. Он боялся, что
Том рассердится: наверно, старик не понимает, ,как занят
Рузвельт, как трудно добиться у него приема даже по важ-
нейшим государственным делам. Ведь, наверно, Тому кажет-
356
ся, mo вопрос об его освобождении ничуть не менее важен,
чем, скажем, вмешательство в войну в Европе... ,
Но Фрумэн жестоко ошибался в своем боссе. Том реаль-
но воспринимал ркизнь и умел отличать действительно важ-
ное от того, что может казаться таким с личной точки зре-
ния. Свой провал, процесс и заключение в тюрьму он,
разумеется, считал далеко не последним делом не только для
самого себя, но и для всей демократической партии, однако
он нисколько не заблуждался насчет того, как могут к этому
относиться политические деятели вроде Рузвельта и его бли-
жайших сотрудников. Том не питал иллюзий насчет того,
будто Рузвельту захочется бороться за его освобождение или
хотя бы даже говорить о нем. Поэтому он спокойно сказал
Фрумэну:
— Вы правы. Не стоит беспокоить президента такими
пустяками, как судьба этого старого полена Пендергаста...
Ванденгейм — вот кто мог бы мне помочь! Если бы он был
демократом, я бы нашел, чем его расшевелить. Но он респуб-
ликанец... А впрочем... впрочем...— Том в задумчивости не-
сколько раз повторил это слово и вдруг оживился:— Все
в порядке, дружище. Поговорите-ка с Джоном Ванденгеймом
или хотя бы с его поверенным Долла-сом. Вы должны знать
Фостера Долласа — такой рыжий дьявол с головой, похожей
па огурец...
— Знаю...
— Найдите его,— все более оживляясь, говорил Том,—
и пусть он втолкует своему доверителю: если республикан-
цы не хотят получить здоровенный скандал перед самыми
выборами, пусть пошевеливаются. Джон может и должен мне
помочь...— Тут Том вдруг задумался.— Одновременно пого-
ворите еще с одним парнем: Гарри Гопкинсом. /
— Знаю,— так же покорно подтвердил Фрумэн.
— Скажите и ему: если демократы не хотят взорваться
перед выборами, как хорошая петарда, пусть он пошевели-
вается. Том Пендергаст недаром был вице-президентом Де-
мократического клуба Джексона!.. Так и скажите Гопкинсу:
свобода Тому или первоклассный скандал на всю Америку!..
На обратном пути от тюремной больницы к выходу Фру-
мэн соблюдал те же предосторожности. Фонарь над боковым,
директорским входом тюрьмы опять потушили, и Фрумэн
быстро юркнул в свой автомобиль.
. На следующий же день он был у Фостера Долласа. Но
разговор с адвокатом его не обнадежил. Доллас сам был
достаточно искушенным мошенником, чтобы на слово поверить
угрозам Тома, будто тот может учинить шантаж против Джо-
на и республиканцев вообще. Он потребовал документальных
доказательств. Этих доказательств у Фрумэна не было.
357
Фрумэн бросился к Гопкинсу, но и тот только рассмеялся
в лицо сенатору: если Том Пендергаст воображает, что его
шантаж может теперь повредить президенту, то жестоко
ошибается.
— Разве только кое-кто из сенаторов рискует попасть
в неудобное положение,— многозначительно сказал Гоп-
кинс,— те из них, кто был слишком тесно связан с машиной
Пендергаста... Вот если бы Пендергаст согласился сделать
разоблачения против республиканцев — другое дело... Тогда
я, пожалуй, и поговорил бы с федеральным прокурором об
амнистии. Предлог можно было- бы найти: престарелый
возраст, болезнь...	,
— Клянусь вам, Гарри,— восторженно сказал обрадован-
ный Фрумэн.— Том сделает все, что может, чтобы подло-
жить республиканцам хорошую мину перед выборами!..
— Но откуда у Тома могут быть материалы, компроме-
тирующие республиканцев?.. Он же всю жизнь работал
на нас.
— Клянусь вам! — ударяя себя во впалую грудь, повторил
Фрумэн. Но он не мог добавить ничего более убедительного.
Гопкинс так же, как Ванденгейм, хотел видеть реальные до-
казательства способности Тома к большому шантажу. Этих
доказательств у Фрумэна попрежнему не было и быть не
могло, так как он и сам хорошо понимал, что его старый
друг ничем не может быть страшен республиканцам.
— Неужели же этот прекрасный человек должен оста-
ваться в тюрьме? —с ужасом спросил он.
— Для Пендергаста это самое подходящее место.—
небрежно ответил Гопкинс.— А впрочем, пять лет совсем
уже не такой большой срок, чтобы у него не было надежды,
вылезши оттуда, наделать еще кучу пакостей.
— Ужасно!.. Это ужасно! — в искреннем огорчении бор-
мотал Фрумэн. Углы его большого рта опустились, и крючко-
ватый нос повис, казалось, до самого подбородка. За толсты-
ми стеклами очков часто мигали дряблые веки старой совы.
Гопкинс ободряюще похлопал его по плечу.
— Я забыл вам передать слова патрона, Гарри...—Он за-
пнулся, будто вспоминая эти слова, которые должен был пе-
редать. Фрумэн насторожился.— ФДР как-то сказал: было
бы хорошо, если бы мистер Фрумэн отошел подальше от той
подозрительной компании, в которой прежде вращался.—
И, словно уже невзначай, небрежно добавил:— У хозяина на
вас большие .виды.
Фрумэн стоял в недоумении, и веки его замигали еще
чаще.
— В самом деле?.. Он так и сказал: «большие виды»?
Фрумэн наклонил набок голову, чтобы увидеть выражение
358
лица Гопкинса, который вместо ответа издал невнятный звук,
похожий на стон, и опустился в стоявшее позади него кресло.
Фрумэн подбежал к графину и заботливо поднес Гоп-
кинсу воды.
— Умоляю вас, Гарри... Мы так дорожим вашим здо-
ровьем...
Гопкинс медленно сделал несколько глотков. Сквозь со-
щуренные веки его умные глаза внимательно наблюдаЛи за
растерянным сенатором, и в них мелькали хорошо скрытые от
собеседника искорки смеха.
6
Если не считать провала военной диверсии против Ленин-
града, порученной финнам, дальнейший ход событий после
разгрома Польши удовлетворял Гаусса. Страх перед немед-
ленным столкновением с Россией сковал Гитлера. Для Гаус-
са это было хорошим признаком. Но теперь на Гитлера
снова напал зуд: он требовал наступления на западе. Покон-
чить с Францией до весны 1940 года! Таков был новый лозунг
главной квартиры. Увы, тут, как всегда, было больше маниа-
кального, чем здорового смысла. К счастью, генеральный штаб
еще проявлял некоторую осторожность. Заместитель началь-
ника генерального штаба фон Штюльпнагель представил фю-
реру записку о невозможности немедленного наступ-
ления на Францию. Варлимонт, один из любимцев
Гитлера, и тот теперь старательно собирал докавательства
того, что положение германской промышленности и экономи-
ки позволяет только думать об обороне западной границы и
диктует необходимость повременить с решительным натиском.
Даже Браухич, .всегда бывший крайним оптимистом, проти-
вился крупным наступательным операциям.
А Гитлер рвал и метал. После того как Геринг передал
ему содержание разговора с Ванденгеймом и появилась зна-
чительная уверенность в безнаказанности, фюрер горел нетер-
пением наброситься на Францию. Но ему уже казалось те-
перь недостаточным раздавить Францию; его навязчивой
идеей стало принудить Францию подписать капитуляцию
в Компьене. Именно в Компьене, и только там! Эта мания,
далекая от каких бы то ни было серьезных военных сообра-
жений, вызывала к жизни ряд директив и приказов, которые
генеральный штаб вынужден был опротестовать из-за их пол-
ной неосуществимости. •	।
Наконец, собрав в имперскую канцелярию всех руководя-
щих представителей командования вермахта, всех генералов,
прошедших польскую кампанию, и всех сидевших без дела на
359
берегах Рейна, Гитлер предъявил им ультиматум: шесть/не-
дель на подготовку,— генеральное наступление на Францию
начинается с обхода линии Мажино через Бельгию и 'Гол-
ландию.
Возражать Гитлеру значило рисковать карьерой, а иногда
и жизнью. Такого желания ни у ко^о из генералов не было.
Они предпочитали молчаливым саботажем доказать ему
вздорность поставленных сроков, хотя по существу плана —
нарушения нейтралитета Бельгии и Голландии — возражений
ни у кого не было.
Очередное совещание, на котором выяснилось, что в по-
луторамесячный срок для подготовки к сокрушению Франции
уложиться не удастся, происходило, как всегда, в рейхсканце-
лярии. Гитлер был особенно мрачен в тот день. Он нетерпеливо
прерывал докладывавшего Йодля, злобно обрывал генералов
и непрерывно писал что-то на клочках бумаги. К концу засе-
дания набралась целая стопка таких записок. Гаусс ждал, что
с минуты на минуту Гитлер начнет разгром генералов, бояв-
шихся начать разгром Франции. Но все произошло совсем ина-
че. В полном молчании Гитлер бесцеремонно оглядел одного
за другим генералов, сгреб в горсть свои записки и, подойдя
к камину, швырнул их в огонь. Несколько листков отлетело
в сторону. Гитлер молча указал на них адъютанту. Тот поспеш-
но подобрал их и тоже кинул в камин. Гитлер стоял и наблю-
дал, как пламя пожирает бумагу. В огромной комнате царила
тишина. Затем Гитлер повернулся спиной к собравшимся и, ни
на кого не поглядев, ни с кем не простившись, вышел. Его от-
ступление в обычном порядке прикрывали адъютанты.
За столом продолжало царить недоуменное молчание.
Никто не знал: окончено совещание или Гитлер вернется?
Как решен вопрос и решен ли вообще?
Генералы сидели, не глядя друг на друга. Прошло еще
несколько минут. Гаусс посмотрел на каменно-неподвижное
лицо Кейтеля. На нем, как и полагается, ничего нельзя было
прочесть. Такими же непроницаемыми масками были и лица
остальных. Гаусс отлично понимал, что под напускной бесстра-
стностью клокочут чувства, отнюдь не сулящие Гитлеру без-
мятежной уверенности в любви и преданности этих людей.
Гаусс радовался этим чувствам, но и его собственное лицо
не выдавало ни этой радости, ни надежд, которые он возла-
гал на их оскорбленное самолюбие, на раздражение одних,
обиды других и на общее презрение генералов к непозволи-
тельно третировавшему их выскочке.
Переждав еще некоторое время, Гаусс, ни на кого не гля-
дя, поднялся из-за стола и неторопливо пошел к выходу.
Уже когда он приближался к двери, за его спиной послы-
шался шум отодвигаемых стульев. Но он заставил себя и
360
тут йе обернуться. Достаточно было того, что этот шум овна*
чал ^аленькую победу над презренным ефрейтором.
И^-за системы работы, 'принятой в окружении Гитлера,,
с однрй стороны, и вследствие взаимной настороженности^
разделявшей генералов,— с другой, Гаусс не имел представ-
ления о последствиях, какие имела эта буря в стакане воды
для его коллег. Сам он в следующую же ночь получил. при-
глашение к Гитлеру. Встреча произошла с глазу на глаз.
— Вы назначаетесь командующим армейской группой
«А»,— без всяких предисловий, едва ответив кивком на
приветствие генерала, проговорил Гитлер.— Предлагаю вам
и’вашему начальнику штаба...
Он сделал театральную паузу, намереваясь, невидимому,
озадачить Гаусса каким-то неожиданным именем. Но когда
Гитлер выкрикнул имя генерала Тойфельмана, старик принял-
это так, словно дело шло о чем-то вовсе его не интересую-
щем. Хотя фон Тбйфельман вовсе не был тем человеком, ко-
торому Гаусс хотел бы доверить руководство своим штабом,
однако спорить не стоило. Гаусс отлично знал царившее среди
генералитета мнение, что Тойфельман один из быстро выдви-
гавшихся любимчиков фюрера.
А Гитлер с такою поспешностью, точно не хотел оста-
вить Гауссу возможности вставить хотя бы слово, продол-
жал:
— Я отказываюсь от решения немедленно начать широкое-
наступление против Франции.— И тут же оговорился:—
Пусть не думают, что меня убедили доводы узколобых .спе-
циалистов из генерального штаба. Ничуть не бывал’о! Про-
'сто-напросто сегодня ночью мне пришло в голову новое реше-
ние, требующее времени для разработки деталей. С обходом
через Бельгию я сочетаю фронтальный прорыв линии Ма-
жино.
При этих словах Гаусс ясно представил себе хорошо зна-
комую картину Вердена. Гитлер уловил едва приметное дви-
жение седой брови генерала и с особенным ожесточением
выкрикнул:
— Довольно бабьей болтовни! Дивизией больше или
меньше десятью дивизиями — разве в этом дело, когда речь-
идет о моих планах?!’Смотрите!..*
Он порывисто вскочил и подбежал к огромному столуг
где под ослепительной, низко опущенной лампой зеленело
поле карты.
— Вот чего они от меня хотели.— Палец Гитлера очер*
тил широкую дугу над Бельгией и Голландией.— Охвата
флангов по Шлиффену, и только! Дальше этого их фанта-
зия не идет. А учли они, что все в быстроте? — В голосе Гит-
лера прорвался страх.— А если мы застрянем? Тогда мы
361
между молотом и наковальней. Быстрота — вот спасение!
Затяжка была бы ужасна. Она грозила бы неисчислимыми
•бедами. Один чорт знает, что произойдет во Франции и Англии,
если война окажется слишком долгой. Смогут ли там устоять
нынешние правительства, не зашевелятся ли марксисту? Нет,
нет, главное — быстрота.
Оглядев генерала, Гитлер с неприязнью проворчал;
— Я знаю, вы любите медлить. В мыслях, в действиях.—
Т1 внезапно переходя на крик:—Но я помогу вам понять,
что такое быстрота. Вчера ночью я уже продумал средство,
дающее возможность преодолеть сопротивление нашего глав-
ного врага—времени...— И как будто желая побороть ат-
мосферу неловкости, он стал выкрикивать , слова все бы-
стрее:— Вы фетишисты: нельзя того, нельзя другого!
А я говорю: «Можно все». Я уже открыл формулу опере-
жения времени. Она доступна каждому школьнику. Завтра
я продиктую ее вам, и вы станете господином будущего...
Вода и воздух... Ах да, еще огонь!.. Все пустяки для девичь-
их загадок! Я не хочу уткнуться носом в преграды в виде
рек и каналов на голландской равнине. Не хочу! Что там
будут делать мои танки?
— Значение каналов как преграды сильно преувеличе-
но голландцами,—сердито заметил Гаусс.— Толстухе Виль-
гельмине больше нечем защищаться, как только уверениями,
будто она способна затопить всю свою страну... вероятно,
слезами.
— Если это и не так, я все же считаю, что мы не долж-
ны лезть туда, где противник нас ждет. Решающий удар
будет ему нанесен в месте наиболее неожиданном. Вот здесь!
Широкий ноготь Гитлера уперся в то место линии Мажи-
но, где за нею простиралась зелено-коричневая полоса леси-
стых Арденн.
— Но едва ли тут существуют лучшие условия для ис-
пользования танков, чем на севере,— сказал Гаусс.— По-
крытые лесами холмы...
Гитлер не стал слушать.
— Внезапность удара там, где французы его ожидают
меньше, чем в любом другом месте, компенсирует это не-
удобство.— И, помолчав, упрямо повторил:— Решающий
удар будет нанесен тут. От него будет зависеть свобода дей-
ствий Бока. Прорвав линию Мажино, вы стремительно дви-
жетесь к морю... Противник в клещах. Он капитулирует или
уничтожается. Никаких других решений... Сегодня Тойфель-
ман прибудет в ваше распоряжение. Завтра я жду вас
обоих...
В тот же вечер, встретившись с Тойфельманом, Гаусс по-
нял, что не слышал от Гитлера ни одной его собственной
362
мысли. Старику стало ясно, что ловкий генерал «из моло-
дых», Тойфельман, сумел через голову Браухича и Гальдера
подсунуть Гитлеру свой авантюристический план. Тойфельман
не мог бы этого сделать без согласия Кейтеля и Йодля. Зна-
чит, ближайшие советники Гитлера были на стороне Тойфель-
мана. В таких условиях спорить с ним и с его планом было
бесполезно. Сопротивлением Браухича и Гальдера, отстаивав-
ших шлиффеновркую схему как основную, можно было пре-
небречь; к тому же здесь, на западном фронте, Гауссу не
грозила встреча с Россией — это раз. Скорейшая ликвидация
французской армии обеспечивала спокойный тыл Германии ко
времени столкновения с Россией, неизбежность которого ста-
новилась все яснее,— это два. Все говорило за то, что Гаусс
должен не только принять новое назначение, но и постарать-
ся как можно лучше и скорее выполнить предложенный ему
план Тойфельмана, хотя бы он и был трижды рискованным.
Три авантюры ефрейтору уже удались: Австрия, Чехия,
Польша. Почему бы не удаться и четвертой?
Впрочем, вскоре Гаусс понял, что ошибся в счете: ту но-
вую военную авантюру на западе, в которой он сам дол-
жен был принять участие, следовало считать уже не четвер-
той, а пятой. Четвертая же прошла на глазах удивленной
Европы раньше. 9 .апреля мир узнал об оккупации нацист-
скими войсками Дании и Норвегии. Правда, еще с месяц
горстка англо-французов держалась у /Нарвика, ио в конце
концов и ее сбросили в море. Командование союзников про-
являло значительно меньше рвения в этой жизненно, важной
'для них операции, чем проявило два месяца тому назад,
когда речь шла о переброске в Скандинавию и Финляндию
экспедиционных войск для борьбы с СССР на стороне Ман-
нергейма.
Со Скандинавскими странами как с потенциальной базой
для союзников было покончено.
Окончательная разработка плана Тойфельмана быстро
продвигалась вперед. Генеральный штаб принимал теперь
участие в работе оперативного отдела штаба Гаусса.
Ко времени прибытия Гаусса к своей армейской группе,
то-есть к маю 1940 года, немецко-фашистские силы на запа-
де были уже доведены до 116 пехотных и 10 Данковых диви-
зий. Они располагались следующим образом:
Армейская группа «Б» силою 28 дивизий занимала фронт
'от Северного моря до Аахена. Ее целью был захват Голлан-
дии и Бельгии и вторжение во Францию на /правом фланге
всех сил.
363
Армейская группа «А» в составе 44 дивизий — на фронте
от Аахена до Мозеля.
И, наконец, на левом фланге:
Армейская группа «Ц» в 17 дивизий, вдоль Рейна, от Мо-
зеля до швейцарской границы.
Сверх этого в распоряжении Гитлера оставалось еще око-
ло 70 дивизий. Сорок из них числились в резерве главного
командования. Остальные тридцать он не решался тронуть
со своей восточной границы.
Со стороны союзников немецко-фашистским силам проти-
востояли:
51 дивизия армейской группы .генерала Бийота — на се-
вере. Крайний -левый фланг ’Бийота держали 9 английских
дивизий между окончанием линии Мажино у Лонгви до бель-
гийской границы и позади этой границы до моря у Дюнкер-
ка. Потенциальной поддержкой этой группировки должны
были служить еще 32 голландско-бельгийские дивизии, в слу-
чае если бы немцы решили нарушить нейтралитет этих стран.
Южнее с Бийотом смыкалась группа Предала, и далее
к Швейцарии тянулась группа Бессона общей численностью
в 43 дивизии.
В укреплениях линии Мажино сидели еще с десяток перво-
очередных дивизий, изнервничавшихся и наполовину разложив-
шихся от бездействия за восемь месяцев «странной войны».
Гауссу оставалось едва достаточно времени, чтобы разо-
браться в обстановке на месте и познакомиться со своими
командующими. В ночь с 9 на 10 мая по приказу Гитлера
немецкие войска пришли в движение одновременно по все-
му фронту групп «А» и «Б». Пехота, поддержанная танками
и пикирующими бомбардировщиками, двинулась вперед.
Голландские планы удержать нападающих затоплением
страны оказались чистой фантастикой. Входившие в группу
Бийота англо-французские войска, которые должны были
при первых признаках наступления предупредить врага
и, войдя в, Бельгию, занять линию Маас — Лувен — Антвер-
пен, опоздали.
То, на что логика и весь ход исторических событий
указывали как на неизбежность,— гитлеровское вторжение
через незащищенные маленькие страны Бельгию и Голлан-
дию — произошло. Предательская политика французских ге-
нералов во главе с Петэном сыграла свою роковую роль.
То, что на протяжении двух десятилетий настойчиво вби-
валось в головы всем французам, военным и штатским,—
неприступность линии Мажино — оказалось трагическим
блефом. Нацистские войска без особого труда просочились
сквозь нее. Их оперативной целью был исторический Седан.
364
4 часа 30 минут 10 мая. Первые выстрелы пушек, пер-
вые танки, первые трупы.
Тревожные телеграммы с фронта не застали дома ни
премьера Франции Рейно, ни министра обороны Даладье. Не
бывалые курьеры кабинета министров знали, где им искать
своих шефов. Пахнущие порохом и кровью листки шифровок
не спеша понеслись к Елисейским полям. Несмотря на то,
'что вражда и соперничество двух членов кабинета зашли так
далеко, что они даже не разговаривали друг с другом, курьеры
искали министров в одном и том же месте — на Елисейских
полях, в самом шикарном квартале Парижа. «Мики Маус»
французского парламента, юркий, стремительный, элегантный
даже в пижаме, Рейно принял драматическую телеграмму
в постели своей многолетней любовницы — политической
интриганки, немецкой разведчицы и фашистки графини
де Порт. Вторая телеграмма, адресованная министру обороны
Эдуарду Даладье, была доставлена прямо в особняк комис-
сионерши крупнейших капиталистических объединений Фран-
ции, итальянской шпионки и фашистки маркизы де Крюссель
д’Юзе.
Острый запах пороха и крови, исходивший от каждого
слова роковых телеграмм, смешался с запахом белья . курти-
занок.
В разных концах мира по-разному реагировали на изве-
стия о конце «странной войны», о вторжении Гитлера в ней-
тральные Бельгию и Голландию.
В Белом доме президент Рузвельт немедленно пригла-
сил к себе министра финансов Моргентау и отдал приказ
о секвестре всех бельгийских и голландских капиталов
в Соединенных Штатах.
В Вестминстере происходили горячие дебаты о продолжи-
тельности весенних каникул палаты.
Гитлер, пританцовывая от возбуждения, тыкал корявым
пальцем в клетку канарейки.
— Сисси!.. О Сисси, ты понимаешь?..,
Святейший отец, подыскивая в потрепанном евангелии
убедительные тексты, продиктовал кардиналу Мальоне одно
за другим два послания. Одно содержало благословение
католикам Франции и Бельгии, подвергшимся нападению
‘Гитлера. Другое благословляло католиков Германии,
365
напавших на Францию по согласованному с папой приказу
того же Гитлера.
В Варшаве «генерал-губернатор Польши» Франк утвер-
дил смертный приговор семнадцати польским патриотам,
задержанным при попытке пробраться во Францию, чтобы
хоть там защищать свою отчизну.
В Праге Гейдрих принял доклад о приведении в испол-
нение приговора над студенткой Марией Жемличковой, воз-
ложившей Первого мая красные цветы на могилу неизвестно-
го чешского солдата.
В тюрьме Бургоса по приказу Франко были задушены со-
'рок два коммуниста — участники войны за республику.
Настроение людей, собиравшихся перед газетными киоска-
ми на парижских бульварах, не становилось менее нервным
от того, что официоз министерства иностранных дел газета
«Тан» писала: «Французы не должны нервничать. Гитлер, ду-
мает. больше об Украине, чем о наступлении на Париж.
В этом — счастье нашего поколения».
Французский историк профессор Эдуард Врио, один из
старых друзей господина Эдуарда Даладье, с дрожью нетер-
пения вскрыл пакет, доставленный ему из редакции журнала
«Ревю дез этюд наполеоньенн».- Он знал: в этом пакете све-
жий авторский экземпляр только что вышедшего в свет номе-
ра журнала. Господин Врио отыскал в нем свою статью, со-
державшую знаменательные слова: «Моя политическая меч-
та — это чтобы господин Чемберлен hi господин Даладье от •
дали Россию до Владивостока господину Гитлеру: тогда все
будут довольны».
Несколько раз перечитав! эти строки, довольный ими и со-
бою, профессор Эдуард Врио протелефонировал своему дру-
гу Эдуарду Даладье и просил его перед поездкой на заседа-
ние палаты просмотреть статью.
— Я ничего не имею против того,— скромно сказал гос-
подин Эдуард Врио господину Эдуарду Даладье,— чтобы вы,
дорогой мэтр, воспользовались моей мыслью. Бросьте эту
идею с парламентской трибуны Франции!..
Даладье охотно подсказал бы эту мысль и самому Гитле-
ру, а не только депутатам Франции, но все же вместо благо-
дарности господин Врио услышал только раздраженное
бурчанье и щелчок повешенной трубки. Господину Даладье
366
было уже не до мечтаний господина Врио, хотя бы они и были
как две капли воды похожи на его собственные мечты.
В такой обстановке начался марш Гаусса к морю. Целью
этого марша был разгром Франции, уничтожение ее как са-
мостоятельной европейской державы, превращение ее в арсе-
нал Гитлера. С каждым днем старик приходил все в большее
удивление от того, с какою легкостью удавалась еще одна
авантюра ефрейтора. Но на Отот раз сам генерал был душою
одного из звеньев этой авантюры. 20 мая он увидел в бинокль
темную полоску моря. К морю были прижаты отрезанные от
взаимодействия с соседними войсками все десять английских
и несколько французских дивизий.
Темные силуэты развалин, поднимавшихся над светлой
полосою прибрежного песка, прежде назывались Дюнкерком.
Когда Гаусс опустил бинокль, те, кто хорошо его знал,,
были удивлены: на сухом лице .генерала появилось подобие
улыбки. Это было так неожиданно и столь непривычно для-
окружающих, что все притихли.
— Теперь мы покажем англичанам, что значит соваться’
в войну,— сказал Гаусс Тойфельману.— Прикажите Прусту
подтянуть к побережью тяжелую артиллерию. Пусть даст им
как следует, пока подоспеют танки, чтобы стереть господ,
бриттов с лица земли.— И когда Тойфельман повернулся
было, чтобы итти выполнять приказание, Гаусс бросил ему
вслед: — Оставьте в живых ровно столько, сколько нужно,,
чтобы рассказать в Англии, как это выглядит.
7
Если бы не протекция Бена, Неду ни за что не удалось
бы устроиться в истребительную авиацию. Особенно после
того, как медицинская комиссия обнаружила следы ранения,
полученного им в Испании. Но, так или иначе, пройдя уско-
ренный курс переподготовки, он сидел в «Харрикейне». Эта
устаревшая машина вовсе не казалась ему шедевром, но
Нед смело отправлялся на ней в неравный бой с нацистски-
ми «Мессершмиттами». А бой был, как правило, неравным,
потому что, изгнанные с материка бомбардировочной авиа-
цией фашистов, английские авиачасти вынуждены были бази-
роваться на островные аэродромы. К французскому побе-
режью они прилетали уже с израсходованным горючим,
тогда как немцы, взлетавшие с любого аэродрома Бель-
гии и Голландии, являлись в бой свеженькими, с баками,
полными бензина. Ни один французский самолет им уже не
мешал.
Будучи рядовым летчиком, задачей которого был непо-
367
средственный бой с летчиками Гитлера, Нед не имел
вполне ясного представления об общем положении на
•фронтах войны. Поскольку это представление формиро-
валось под влиянием лживых сводок французского и британ-
ского генеральных штабов, оно было-далеко от истины. Но,
летая над береговой полосой в районе Остенде и Дюнкерка,
Нед видел, что пространство, занимаемое английскими диви-
зиями Горта и примкнувшими к ним немногочисленными
войсками французов, с каждым днем сокращается. Он видел,
что черные немецкие разрывы пятнают светложелтый .песок
все ближе и ближе к воде. К двадцатым числам мая эти
разрывы уже густо стлались за спиною английских
войск.
Перед вылетом 24 мая Нед спросил своего товарища
по звену:
— Ты видел расположение правого фланга Горта вчера?
— Видел.
— Ты согласишься со мною, что Горту ничего не стоило
бы прорвать перемычку и прийти на помощь французам,
которых гунны через день-два опрокинут в море или.
истребят?
— На месте Горта я поступил бы именно так,— ответил
летчик.— Особенно после того, как выгрузилась наша меха-
низированная дивизия.
— Так почему же он все отходит и отходит, словно хочет
попасть в такое же положение припертого к морю, в какое
уже попали французы?
— Об этом спроси Горта.
— А ты как думаешь?
Летчик пожал плечами.
— Мне кажется, единственная причина его пассивности —
нежелание драться.
— Но ведь от этого зависит судьба северного крыла
французов, а следовательно, судьба всей их армии, значит —
судьба войны! —возбужденно воскликнул Нед.
— Ты чертовски логичен, мой мальчик,— иронически от-
ветил летчик.— Но боюсь, что наша логика не подходит
Горту. Нужно прежде всего знать, в какой мере его заботит
судьба северного крыла французов, а следовательно, судьба
всей их армии, значит — судьба этой войны.
— Ты говоришь ужасные вещи!
— Я раньше тебя пришел в армию и уже научился по-
нимать генералов. А ты пока еще воображаешь, что они ду-
мают так же, как мы, маленькие люди.
— Но ведь и они прежде всего англичане!
— Совсем не такие, как мы с тобой.
— Я тебя не понимаю.
368
— Как бывший член палаты, ты должен был бы разби-
раться в этом лучше моего... К тому же, говорят, у тебя за
плечами кое-какой .испанский опыт.
— Он противоречит тому, что я вижу теперь.
— А мне кажется, наоборот: он дьявольски созвучен про-
исходящему. По «крайней мере, так думают наши ребята.—
Летчик опасливо огляделся.— Один парень, у которого есть
знакомства наверху, говорил мне: если бы наши могли те-
перь вытащить ноги из истории, в которую попали из-за
Польши, они охотно вернулись бы к системе невмешательства.
Команда «по самолетам» помешала Неду ответить. Он
успел только крикнуть собеседнику:
— По возвращении договорим!
Однако разговору не суждено было продолжение. Не Со-
стоялось и возвращение Неда на его аэродром. В этот день
с ним произошло то, что он уже не раз наблюдал со сторо-
ны и что всегда приводило его в бешенство против людей,
повинных в наличии на вооружении королевских воздуш-
ных сил такого старья, как «Харрикейны». Обстрелянный
Недом «Мессершмитт», развязно качнув плоскостями, слов-
но отряхиваясь от безвредного душа английских пулеметов,
легко ушел из-под огня. Пока «Харрикейн», вибрируя крылья-
ми на крутом вираже, с натугою дотягивал половину
круга, немец описал полный круг и вышел Неду в хвост.
Короткую очередь его пушки Нед ощутил всем телом по
хлестким ударам где-то под брюхом машины. Но пока из-
под правого крыла не выплеснуло пламя и черный шлейф
дыма не обвился вокруг фюзеляжа, закрывая от летчика бе-
лый свет, Нед не хотел верить тому, что это и есть конец.
Хотя опыт и должен был подсказать ему, что все выглядит
совершенно так, как должна выглядеть катастрофа.
Нед ощупал карабины парашюта и освободил защелку
колпака. Дым сразу ворвался в фонарь. Нед плотно сжал гу-
бы, чтобы не глотнуть жаркого смрада.
В следующее мгновение воздух свистел у него в ушах,
и Нед громко отсчитывал секунды.
Да, все было чертовски правильно. Так, как и должно
было быть. Вплоть до того момента, как Нед почувствовал,
что парашют раскрылся и началось плавное падение. С этой
спасительной секунды начались и сомнения. Нед впервые
воспринял море не так, как подобало англичанину,— не
в качестве верного и вечного друга. Несмотря на совершен-
но ясный и тихий день, несмотря на то, что прибой разбегался
по пляжу едва заметной кромкой седины, падение в море
не сулило ничего хорошего — вокруг не было заметно ни од-
ного спасательного катера. Косые трубы одинокого эсминца
быстро исчезли на севере.
24. Заговорщики.
369
Нед был один в огромном неподвижном мире. Нивесть
куда девались даже окружавшие его недавно самолеты гун-
нов и свои собственные «Харрикейны». Оглядывая небо, Нед
не видел и их. Кажется, впервые в жизни он с такой полно-
той ощутил одиночество. Когда несколько темных пятен, ко-
торые он принял за большие камни, разбросанные на -песке
прибрежья, зашевелились, поднялись и побежали, оказав-
шись людьми, Нед воспринял это как настоящее, чудо.
Минутой позже вся острота его чувств была направлена
на то, чтобы угадать, завершится ли чудо его спуском не
в воду, а на спасительный золотой песок пляжа. И когда
парашют потащил его по берегу, он с невольно вырвавшим-
ся криком вцепился в землю, словно боялся, что направле-
ние ветра изменится »и, поманив его миражем спасения, ута-
щит обратно в безнадежное море.
Сколько раз Нед слышал песни, читал стихи и романы,
где говорилось, что воздух для летчика — как море для мо-
ряка, как земля для всякого другого человека. И сколько
раз Нед убеждался в том, что и моряку и летчику земля так
же мила, как любому человеку, рожденному не летать
и не плавать, а просто ходить. Сколько раз Нед видел: бла-
гополучно вернувшись с боевого задания, летчик любовно
касается пальцами земли, как величайшей святыни, означаю-
щей. жизнь.
Сам он впервые с такой остротой понял всеобъемлющее
значение слова «земля». Даже жесткая, беспощадно сдираю-
щая одежду, как огнем, обжигающая тело, забивающая пе-
ском глаза, уши, рот,— это все же была она, земля.
Однако избавление от неизбежной гибели только в пер-
вые мгновения озадачивает солдата. Он очень скоро забыва-
ет о том, что казалось ему почти чудом.
Через минуту Нед, чертыхаясь, пальцами вычищал песок
из® рта. Попробовал было зачерпнуть в пригоршню воды, но
она, как кипятком, обожгла израненные руки. Он не спеша
стащил с себя остатки изодранной' в клочья одежды .и вы-
тряхнул набившийся всюду мелкий морской песок.
Натягивая обратно лохмотья, Нед заметил вынырнувшие
из-за гребня песчаного холма фигуры людей. Очевидно, эти
люди его тоже заметили. Они приникли к земле, почти рас-
пластались по ней и стали приближаться ползком. Нед на-
считал пятерых. Они приближались полукругом, отжимая его
к воде.
Он уже различал их лица, но определить национальность
не мог: одежда их была изорвана почти так же, как его соб-
ственная, и еще больше залеплена землей.
Нед сделал попытку окликнуть их. Но вместо ответа па
него молча уставилось несколько винтовочных дул.
370
Его первым движением было повернуться и побежать. Но
он вспомнил, что за спиною море.
В мозгу с поразительной отчетливостью и быстротой про-
неслась картина серых гор Испании, освещенных закатом, яр-
кая лента серпантина дороги, скала и бородатые лица италь-
янских солдат.
Стиснув зубы, Нед медленно поднял руки.
После каждого разрыва, осыпавшего его песком, Лоран
вскакивал и отряхивался. При этом он так весело смеялся,
словно это не были разрывы тяжелых фашистских снаря-
дов. Даррак с удовольствием, смешанным с удивлением, по-
глядывал на товарища: то был уже не прежний Лоран, кото-
рого мог учить уму-разуму каждый сообразительный нови-
чок,— он сам поучал теперь не только новичков. Опыт вой-
ны в Испании оказывался здесь совсем не бесполезным.
Правда, в Испании интернационалистам ни разу не при-
шлось драться у моря, но это было уж не бог весть какой
хитростью — приспособиться к укрытию в песчаном грунте.
Каменистые склоны Гвадаррамы — это было потрудней!
Каждый фашистский снаряд приносил там двойной ущерб:
вскинутые от взрывов камни свистели ничуть не хуже
осколков. И ранили они бойцов тоже достаточно основатель-
но. А тут...
— Всю бы жизнь воевал на такой земле! — весело ска-
зал Лоран, отряхиваясь от песка. — Нужно попадание в глаз,
чтобы снаряд причинил тебе вред.
— Да, авиационные бомбы хуже, — согласился Даррак,
выдувая песок из затвора винтовки.
— Один чорт, — беспечно отозвался кто-то из бойцов. —
Только песка летит на тебя вдвое больше, вот и все.
Артиллерийские снаряды и бомбы, обильно рассыпаемые
немецко-фашистскими самолетами по всему побережью,
действительно причиняли войскам урон значительно мень-
ший, чем могли бы причинить в другой местности. В течение
нескольких дней, что они здесь находились, солдаты 145-го
стрелкового полка привыкли к обстрелу. Они больше досадо-
вали на то, что вскидываемый разрывами песок портит им
пищу, и без того более чем скудную, нежели на опасность для
их жизни. Дело с пищей обстояло из рук вон плохо. Скоро
неделя, как немецкие мотомехвойска^как нож в масло, вошли
в гущу армии генерала Бийота и отсекли от его главных сил
четыре дивизии, занимавшие левый фланг, смыкавшийся
с расположением английского экспедиционного корпуса. Три
дня эти четыре дивизии тщетно пытались прорвать немецкую
перемычку, чтобы соединиться со своими. В ожесточенных
24*
371
боях они потеряли больше половины личного состава, но все
же плодом этих усилий было то, что немцы топтались на
месте, не будучи в состоянии расширить свой клин.
От 145-го полка французов почти ничего не осталось.
Командование полком принял на себя командир шестой роты
капитан Гарро. За две недели похода он утратил всю эле-
гантность и стал как две капли воды похож на своих сол-
дат: исхудалый, обросший бородой, с голыми коленями, тор-
чавшими из дыр брюк, изодранных в перебежках.
Гарро скептически оглядел нескольких солдат — все, что
осталось от его роты. Оборванцы, настоящие оборванцы! Да-
же неловко, если французская армия будет представлена
у англичан в таком виде. Но зато это лучшие люди полка.
С опытом гражданской войны в Испании. На таких можно
положиться. Уж если он поручит им добраться до англичан,
эти доберутся. И, как это ни противно было бы узнать госпо-
дам генералам, лучшими из этих лучших являются вон те
двое — Даррак и Лоран. Гарро задним числом благодарен
покойному полковнику за то, что тот послал ко всем чертям
полевого жандарма, уже во время боев явившегося в полк
с ордером на арест солдат-коммунистов. Гарро отлично по-
мнил эту сцену.
— Я не хочу знать, коммунисты они или нет! — кричал
побагровевший полковник. — Для меня они французы, явив-
шиеся по призыву Франции защищать ее безопасность
и честь. Они мои солдаты, — полковник крепко ударил себя
в, грудь,—мои! На груди Одного из них, капрала Даррака,
военная медаль. А вы хотите приравнять их к каким-то ма-
зурикам. Не выйдет!
Жандарм угрожающе взмахнул помятым листком бу-
маги.
— Министр внутренних дел республики мосье Сероль не
позволит вам испортить эту блестящую сводку! — внушитель-
но проговорил он. — Так или иначе мы достанем этих ваши!
коммунистов, будь они даже увешаны военными медалями
с головы до пят! Министром внутренних дел республики мосье
Серолем издан декрет о введении смертной казни для всякого,
кого мы заподозрим в коммунистической пропаганде. —
И многозначительно заключил: — Вам, должно быть, не из-
вестно, мой полковник, что понятие пропаганды довольно
условно...
Тут голос полковнику стал вдруг необыкновенно спо-
койным.
— Мне все известно, милейший, — проговорил он. —
И прежде всего я знаю, что в вашем распоряжении ровно
десять минут, чтобы выйти за пределы . арьергардных па-
трулей моего полка. Если это вам не удастся, я повешу вас
372
как агента врага, пролезшего в мой тыл с целью убийства
воинов Франции.
Повидимому, жандарм отправился восвояси бегом, так
как Гарро не видел его болтающимся на осине. В том, что
полковник исполнил бы свою угрозу, у капитана не было ни
малейших сомнений.
Когда посланец министерства внутренних дел исчез, пол-
ковник поднял оброненный им листок—тот самый, которым
размахивал жандарм. Просмотрел его и с миной отвраще-
ния передал Гарро. Капитан прочел:
«Сводка министерства внутренних дел:
Мандаты коммунистических депутатов аннулированы.
300 коммунистических муниципалитетов распущены. В об-
шей сложности 2 778 коммунистических избранников лишены
своих полномочий. Закрыты две ежедневные * газеты: «Юма-
ните», выходившая тиражом в 500 тысяч экземпляров, и «Се
суар» с тиражом в 250 тысяч экземпляров^ а также 159 дру-
гих изданий коммунистической партии. Распущено 620 проф-
союзов, контролировавшихся коммунистами или людьми, по-
дозреваемыми в проведении коммунистических взглядов.
Произведено 11 тысяч обысков. Отдано распоряжение о лик-
видации 675 политических организаций коммунистического
направления. Повсеместно организованы облавы на активи-
стов компартии. Арестовано 3 400 активистов. Большое число
членов компартии и подозреваемых в пособничестве им и
сочувствии им интернировано в концентрационных лагерях.
Вынесено 8 тысяч судебных приговоров деятелям коммуни*
стической партии...»
— Это во Франции... В нашей Франции!.. Не могу чи-
тать!— с возмущением воскликнул Гарро.
Полковник молча взял у него листок и швырнул в огонь...
Полковника уже не было в живых. Не было в живых и
ни одного из командиров его батальонов, ни одного из коман-
диров первых пяти рот, поочередно заступавших место
командира полка. Так дошел вчера черед до Гарро.
Капитан сказал «взводу» из четырех солдат под коман*
дой капрала Даррака:
— Если мы и сегодня не войдем в соприкосновение с ан-
гличанами, фрицы перемелют нас, как кофейные зерна
в мельнице.
— А вы уверены, что господа англичане хотят «соприкос-
новения», мой капитан? — спросил Даррак офицера с про-
стотой, рождаемой долгим совместным пребыванием в тяже*
лой боевой обстановке.
— Наши союзники не могут не понимать, что к моменту,
когда они начнут наступление на юг, им нужно находиться
в тесном контакте с нами.
373
— Ay вас, мой капитан, еще сохранилась надежда на то.
что они предпримут такое наступление?
— От этого зависит судьба всего северного крыла наших
армий.
Даррак громко вздохнул:
— Наши армии!.. Хотел бы я верить в то, что их судьба
заботит англичан.
— Вы говорите о наших союзниках, капрал! — строго
сказал Гарро.
— Сейчас нас никто не слышит, мой капитан. Позволю
себе сказать: какие это, к дьяволу, союзники! Они же видят,
что еще несколько дней — и положение станет непоправи-
мым. Настолько непоправимым, что может стоить жизни
Франции. Если англичане теперь же не используют отсутствия
у немцев танков на этом участке и не ударят на юг...
— Вы слишком много понимаете для простого капра-
ла,— перебил его Гарро. — Слишком много. И... чересчур
волнуетесь, а волнение затемняет мысли.
— А вы можете не волноваться, когда речь идет о судь-
бе Франции, мой капитан?
Гарро молча пристально посмотрел на Даррака.
— Кажется, вы правы... От того, узнают ли англичане,
что сейчас и только сейчас они должны направить удар на
юг, зависит судьба нашей Франции... Они должны это по-
нять. Если этого не могут сделать наши министры по теле-
графу между Парижем и Лондоном, то сделаем мы с вами.
Тут мы будем говорить с английскими солдатами, такими же,
как мы с вами. Они не могут не понять нас, Даррак! Одним
словом... — Капитан Гарро обернулся к яме, вырытой в пе-
ске и накрытой двумя рваными шинелями: — Лейтенант Жи-
ро!.. Примите команду. Я ухожу на час или два.
Выползший из ямы лейтенант, такой же оборвыш, как
все вокруг, удивленно уставился на Гарро.
— Мой капитан...
— Необходимо установить крепкую связь с ближайшей
английской частью, — строго сказал Гарро. — Это важное,
очень важное дело, Жиро. Я должен его сделать сам. —
И снова обращаясь к Дарраку: — С вашими людьми мы это
сделаем, капрал!.. Пошли.
Гарро, Даррак, Лоран и еще двое солдат и были теми
людьми, которых'часом позже увидел Нед. А еще черёз час
все шестеро добрались до штаба английской бригады. Гарро
узнал о том, что только вчера на берег выгрузилась механи-
зированная дивизия англичан. Офицеры бригады с часу на
час ждали приказа о наступлении на юг. Слабость немецкой
клешни, которой Гаусс пытался расчленить силы, угрожаю-
щие правому флангу фашистов, была известна англичанам.
374
— Приказ о наступлении, на мой взгляд, — дело часов,—
с уверенностью проговорил англичанин, командир брига-
ды. — А о том, что гунны в этом месте и в данное время
слабы, знает и наше высшее командование. Лорд Горт —
решительный человек. Если он предпримет наступление, мож-
но сказать с уверенностью: гуннам придется плохо. Клешня,
которую они засунули между нами и вами, будет отрублена.
Это может стать поворотным пунктом в ходе всей кам-
пании.
— Вы совершенно правы, сэр, — сказал Гарро. — Я могу
сказать своим солдатам, что наше дело в дружеских и надеж-
ных руках.
— Хорошо сделаете,— уверенно проговорил англичанин,—
если сумеете передать эти ободряющие слова и остальным
полкам французских дивизий, попавших в то же положение,
что и мы с вами.
Когда Гарро вышел из развалин домика, где помещался
штаб бригады, глазам его представилось странное зрелище:
загорелый здоровяк в форме английского сапера, полуобняв
Даррака и Лорана, хлопал их по спинам так, что от их изо-
дранных мундиров поднималась пыль. В свою очередь, эти
двое молотили по спине сапера. Столпившиеся вокруг них
солдаты хохотали во все горло. Французы даже приплясы-
вали от удовольствия.
— Понимаете, мой капитан, — в восторге крикнул один
из солдат, пришедших с Гарро,— этот английский парень ока-
зался товарищем Даррака и Лорана: он тоже побывал в Ис-
пании.
Гарро подошел к саперу и протянул руку.
Увидев офицерские погоны, англичанин вытянулся.
— Капрал Нокс, сэр!
— Счастлив пожать вашу руку, капрал.
Нокс проводил французов до последнего английского по-
ста. Расставаясь, Лоран сказал ему:
— Надеюсь, ребята, вы поторопите вашего Горта? Дело
не терпит. Если еще есть время дать фашистам под зад, то
скоро его не будет. Втолкуйте это вашему старику.
Нокс, быстро оглядевшись, шепнул на ухо Лорану:
— Скажи своим, чтобы они не слишком полагались на
нас, товарищ. У нас ходят плохие слухи... Наши генералы ни-
чем не отличаются от ваших. Понял?
Лоран молча кивнул головой и поспешил вдогонку за
удалявшимися товарищами. Нокс долго смотрел им вслед.
На обратном пути он сердито проворчал, ни к кому не обра-
щаясь:
375	%...
— Неужели никто не может втолковать им там, в Лондо-
не, что речь идет о крови нескольких миллионов людей, жи-
вых людей?.. •
— Что вы сказали, капрал? — спросил один из сопровож-
давших его саперов.
— Я сказал, что охотно дал бы отрубить себе руку ради
того, чтобы иметь право прийти на помощь этим ребятам.
— Бедные парни, — покачав головою, пробормотал сол-
дат. — Небось, у каждого из них...
— Помолчи в строю!—сердито оборвал его Нокс, заме-
тив приближающегося офицера. — Словно без тебя неизвест-
но, что они такие же парни, как мы с тобой, и что у каждого
из них есть мать и жена, как у нас с тобой.
— И что каждый из них так же, как мы с тобой, не пони-
мает, ради чего он должен подохнуть в этом песке, — пробор-
мотал солдат.
Нокс сделал вид, будто не слышал, и с напускным гневом
прикрикнул:
— Помалкивать в строю!
А сам с удовлетворением отметил: работа начинает давать
плоды. И, кажется, совсем не плохие!..
Но в этот момент в воздухе послышался характерный пре-
рывистый вой моторов. Нокс тотчас опознал новые пикирую-
щие бомбардировщики гуннов. Их было много. Трудно было
предположить, чтобы такое количество самолетов стало охо-
титься за его крошечным патрулем. Неподалеку от бросив-
шихся ничком англичан взметнулся черный султан разрыва»
ослабленного действием глубокого песка.
Немцы пикировали один за другим. Нокс удивлялся все
больше: столько бомб ради десятка солдат?! Но скоро он пе-
рестал удивляться: пикировщики подходили отряд за отрядом.
Они бомбили патруль, полк, бригаду, все соединение, все по-
бережье, крошечной живой частицей которого был он, капрал
Нокс.
Он хорошо знал: при такой плотности бомбежки даже пе-
сок не спасет от тяжелых потерь. Налет будет стоить много
английской крови. Много больше, чем стоил бы хороший ры-
вок к югу, на -разгром «клешни» Гаусса...
8
Лондон был затемнен. Автомобиль с притушенными фара-
ми, выехав со стороны Стрэнда, нырнул под арку и остановил-
ся за углом адмиралтейства. Шеф вылез • и пошел вдоль
здания. Окна огромного фасада смотрели черными прямо-
угольниками в серую муть майской лондонской ночи. Никто
376
не сказал бы, что за этими слепыми глазницами британского
адмиралтейства, в комнатах первого этажа, оборудованных
под штаб-квартиру недавнего морского министра, а ныне уже
премьера Англии Уинстона Черчилля, бьется жизнь.
В то время, когда шеф по-стариковски нетороплива
огибал фасад, в одной из комнат премьера, погруженной в
полумрак, заканчивался негромкий разговор трех мужчин. Од-
ним из них был сам Черчилль, другим —мало известный
вне ученых кругов физик, профессор Линдеман, третьим —
тоже ученый, специалист по атомному ядру, профессор'
Блэкборн.
Всякий, кто неожиданно вошел бы в комнату и уловил тон
разговора, должен был подумать, будто речь идет о самых,
обыденных, простых предметах. Так спокойно, не торопясь,
говорили все трое. Только горки пепла в двух пепельницах да*
плававшие под потолком клубы сизого дыма от огромной чер-
чиллевской сигары могли навести на мысль, что эта простая
с виду беседа потребовала значительного напряжения, па
крайней мере, от двух из троих присутствующих. Пепла не бы-
ло только перед Блэкборном.
Речь шла о совершенно новой проблеме, поставленной пе-
ред британскими учеными премьером от имени правительства.
Черчилль не открыл физикам, что мысль о самой этой пробле-
ме не принадлежит ему, а принесена английской секретной!
службой из-за океана. По данным разведки, одно из крупней-
ших американских военно-промышленных объединений нача-
ло исследования в области расщепления атомного ядра, имея
в виду применение энергии этого процесса с целью разруше-
ния. У Америки еще не было никаких врагов, она ни с кем-
не воевала. Повидимому, президент Рузвельт проявлял тут-
дальновидность, корни которой уходили в одному ему извест-
ные планы. Но если Рузвельт по секрету ото всех занимался
такими проблемами в предвидении возможной схватки,
то Черчилль считал тем более необходимым, также в секрете,
заняться ими, поскольку Англия была вынуждена драться
с вызванным ею самой из ада чудовищем гитлеризма. Премь-
ер спросил Линдемана и Блэкборна:
— Если Гитлер начнет шантажировать нас угрозой приме-
нения нового, невиданного доселе оружия, стоит нам прини-
мать это всерьез? Считаете ли вы, что при современном со-
стоянии физики можно угрожать нам бомбами, действие
которых основано на расщеплении атомного ядра? Действи-
тельно ли так велика сила подобного процесса, что взрыв:
обычной бомбы или снаряда в сравнении с ним является чем-
то вроде елочной хлопушки? Верно ли, что для изготовления
подобных атомных бомб требуется огромное количество ура-
новой руды, из которой должна быть извлечена лишь микро-
377
скопически ничтожная доля, полезная для данной цели? Рас-
полагает ли Германия необходимыми запасами уранового
сырья?
Как велики должны быть затраты на организацию произ-
водства подобных бомб? Имеются ли в пределах нашей импе-
рии запасы урановой руды? Располагаем ли мы людьми и
'Средствами для ведения подобных работ у себя?
Карандаш Линдемана быстро бегал по блокноту. Блэкборн
•снял с пальца золотой обруч кольца, надел его на карандаш
и принялся вращать размеренными ударами пальца.
— Слишком много вопросов, — сказал он, когда Черчилль
умолк. — Если вы способны помнить все это, лучше задавайте
нам вопросы по одному.
— Идет! — ответил Черчилль. — Но сначала еще несколь-
ко слов. — И он с прежней стремительностью проговорил: —
Основательно ли мнение некоторых людей, что на извлечение
эффективной частицы урана потребуется несколько лет рабо-
ты ученых? Верно ли, что цепной процесс может осуществить-
ся только при концентрации большого количества добытого
урана в одном месте? Нет ли опасения, что, пустив в ход
этот процесс, мы утратим над ним контроль?
— И весь мир взлетит на воздух? — с улыбкой спросил
Блэкборн.
— В этом роде.
— Начнем по порядку... — спокойно сказал Блэкборн и
пустил кольцо вокруг карандаша вдвое быстрее.
Ответы на вопросы премьера и его новые вопросы заняли
больше двух часов. Все стало более или менее ясно. Черчилль
решил, что может пустить в ход машину подготовки произ-
водства нового оружия. А ученые поняли, что со стороны
правительства не будет задержки ни в деньгах, ни
в людях.
Черчилль сказал:
— Едва ли не самое важное в этом деле — монополия.
С кем бы нам ни пришлось воевать, кто бы ни стал в этой
войне нашим союзником, таким оружием должны обладать
мы и только мы. Я хочу, чтобы вы, джентльмены, поняли:
подобное оружие не только средство подавления противника,
но в не меньшей мере и способ воздействия на союзни-
ков. Сейчас я даже не стал бы решать, что важнее и что
труднее.
— В области науки нет и не может быть монополии, —
ворчливо возразил Блэкборн. — Наука всегда двигалась впе-
ред и всегда будет двигаться только благодаря обмену зна-
ниями между народами всего мира. Нет изолированного зна-
ния. Его нельзя запатентовать.
— Но его можно скрывать.
378
— Чтобы топтаться на месте? — презрительно выговорил
Блэкборн.
— Нет, чтобы обогнать других! О том, что немцы работа-
ют в этой области, вы знаете сами.
— И мы немало почерпнули у них,— заметил Лин-
деман.
— Наша разведка постарается, чтобы вы и дальше могли
это делать. Но приложим же все усилия к тому, чтобы немцы
не могли почерпнуть у вас ни йоты.
— Нам могло бы помочь общение с русской наукой, —
сказал Линдеман.
Черчилль испуганно взмахнул рукой:
— Вы в своем уме?! Сегодня мы деремся с немцами, по-
чем вы знаете, с кем мы будем драться завтра?
— Кажется, я вас понял, — ответил Линдеман и в раз-
думье закивал головой.
— Если вы хотите непременно общаться с русскими —
валяйте. Но так, чтобы выудить от них все полезное, не дав
им ни крупицы своего. Дезориентируйте их, путайте, мешай-
те им. Помните: Россия — вот наш враг номер один.
— Я вас понял, — повторил Линдеман.
— А я не понял и не желаю понимать, — резко проговорил
Блэкборн. — Мы хотим победы над Гитлером и должны объ*
единить свои усилия со всеми, кто хочет того же.
Черчилль остановился напротив Блэкборна, хмуро глядев-
шего на вращающееся, словно заколдовавшее его кольцо на
карандаше.
Несколько мгновений премьер пытался поймать взгляд
ученого. Но тот сидел насупившись, не поднимая глаз, при-
крытых кустами косматых бровей.
Сдерживая раздражение, закипавшее в нем против этого
не в меру спокойного и самоуверенного старика, Черчилль
деланно-спокойно проговорил:
— Давайте раз и навсегда разделим функции: наука —
ваша, политика — моя.
Блэкборн, попрежнему не глядя на него, проворчал:
— Я хочу знать, ради чего работаю.
— Ради спасения Англии! — внушительно проговорил
Черчилль.
— Это уже цель, — согласился Блэкборн. — Если я буду
в этом уверен...
— Не сегодня-завтра немцы убедят вас в этом, — ска-
зал Черчилль.
Тут Блэкборн, кажется, впервые оторвал взгляд от колеч-
ка, чтобы вопросительно взглянуть на премьера. Но тому уже
не пришлось пояснять своего загадочного заявления — теле-
фон известил о прибытии нового гостя.
379
Черчилль поспешно проводил ученых к двери, противопо-
ложной той, в которую через минуту, устало шаркая подо-
швами, вошел шеф. Черчилль пошел ему навстречу, протянув
обе руки. На дряблом лице премьера появилась было радост-
ная улыбка, но тотчас же и сбежала, едва он вгляделся
в черты гостя.
— Вам не по себе? — озабоченно проговорил Черчилль.
— Если бы можно было заставить колесо жизни вра-
щаться в обратную сторону, все пришло бы в полный по-
рядок.
— Как часто у меня появляется подобная мысль! — с на-
пускной грустью сказал Черчилль. — Но на мою бедную го-
лову свалилось слишком много дел, чтобы оставить ей время
для подобных пессимистических размышлений. Хорошо, что
движение времени становится заметно только тогда, когда
встречаешься со сверстниками.
— Вы никогда не отличались способностью говорить ком-
плименты, сэр, — с кислой улыбкой ответил шеф.
— Но сейчас вы увидите: уже самое приглашение сюда
сегодня является высшим комплиментом, какой вам может
сделать премьер правительства его величества... Думаете ли
вы, старина, что король поставил меня за руль для того, что-
бы привести наш корабль к крушению?
Шеф сделал слабое движение протеста.
— О, сэр!
— Я того же мнения: Уинстон Черчилль мало подходит
для роли факельщика империи, а?
— Странно говорить на эту тему, сэр.
— Мы вступаем в трудную полосу, старина. Чертовски
сложный фарватер.
— Но руль в достаточно крепких руках, мне кажется.
Черчилль вытянул короткие руки с мясистыми, перетяну-
тыми многочисленными складками ладонями, словно подтвер-
ждая слова собеседника.
— Плавание тоже не из легких, — сказал он.
— Да, наших начали крепко бомбить под Дюнкерком.
— Ничего, пусть побомбят, —’Небрежно проговорил Чер-
чилль. — Иначе создалось бы впечатление, будто мы отлыни-
ваем от войны.
— Потери увеличиваются с каждым днем...
— Тысячью меньше или больше — разве в этом дело, ко-
гда происходит такое... В Кале нам пришлось пожертвовать
лучшими полками...
— Говорят, из Кале удалось эвакуировать едва тридцать
человек из четырех тысяч?
— Этого требовал престиж Англии. Мы не можем ставить
под подозрение наше желание сражаться с Гитлером.
380
— Донесения Горта говорят о том, что он готов под-
держать этот престиж. Его удар на юг может спасти поло-
жение...
Заметив, что Черчилль сумрачно молчит и брови его все
больше хмурятся, шеф неопределенно закончил:
— Так говорят военные.
— Все это, конечно, так... — неторопливо ответил Чер-
чилль.— Но кто поручится за то, что Франция поймет, откуда
пришло спасение?.. И не кажется ли вам, что, встретив черес-
чур сильное сопротивление на западе, Гитлер потеряет охоту
драться на востоке и что все мы завязнем в битве на годы,
к удовольствию России?
— Да, обжегшись о стакан, боишься браться за кружку.
— Вот именно.
— Обжечься неприятно. Это пугает. Было бы грустно,
если бы Гитлер...— мямлил шеф.
— Пожалуй, для общего дела было бы полезней, если бы
его не слишком сильно пощипали во Франции, а?
— Вот именно.
— Не кажется ли вам, мой старый друг, что в данный мо-
мент это зависит от нас, а?
— Вы говорите о повороте Горта на юг, сэр?
Черчилль подошел к шефу и положил ему руку на
плечо.
— Вы всегда понимали меня с полуслова, старина.
— Но не раздавят ли гунны дивизии Горта своими танка-
ми? Донесения говорят, что Гаусс поспешно вытаскивает тан-
ки из боев в центре, чтобы бросить их к Дюнкерку. Это будет
кровавая баня для англичан, сэр.
— Да, мы не можем отдать наших славных ребят на
истребление гуннам... Не можем. Англия никогда нам этого
не простит.
— У них только два выхода: удар на юг, на соединение
с французами, или...
Шеф внезапно умолк, как будто испугавшись того, что
стояло за словами, которое должны были у него вылететь.
Но короткие пальцы премьера ободряюще подтолкнули его
в плечо.
— Ну же...
— Или быть опрокинутыми в море... Этого Англия тоже
не простила бы ни одному правительству.
Черчилль тихо рассмеялся:
— Вы упустили третий выход.
Шеф поднял на него вопросительный взгляд.
— Мы можем вытащить их из ловушки, — быстро про-
говорил Черчилль. — Вытащить и привезти домой.
— Вы слишком дурного мнения о гуннах, сэр, — обеспо-
381
коенно возразил шеф. — Их авиация не подпустит к берегу
ни одного нашего судна, а танки тем временем превратят
наши дивизии в кашу из крови и песка... Все-таки лучший
выход для Горта — удар на юг.
— А если бы немцы узнали, что мы не хотим бросать
Горта на юг? Что наши мальчики покинут материк, не сделав-
больше ни одного выстрела?
— Покинуть Францию на произвол судьбы?
— Франция с нашей помощью — камень, которым Гит-
лер может подавиться. Франция без нашей помощи — кусок
мяса, который может разжечь аппетит зверя и укрепить его
силы для прыжка на восток.
— А если... на запад, через канал? — усмехнувшись, спро-
сил шеф.
Черчилль отвел взгляд. .
— Если бы кто-нибудь мог об этом договориться с ни-
ми, — неопределенно проговорил он.
Шеф с усилием поднялся с кресла и, попрежнему шаркая
подошвами, прошелся по кабинету. Он снял с камина малень-
кое бронзовое изображение якоря, повертел его в ху-
дых узловатых пальцах подагрика и, постукивая лапой
якоря по мрамору каминной доски, как бы про себя про-
говорил:
— Англичане всегда были реалистами. Если интересы
Англии требуют того, чтобы договориться... — Острая лапа
маленького якоря оставляла матовые штрихи на мраморе
камина, но старик продолжал все так же методически по-
стукивать в такт медленно цедимым словам: — Англичанин
всегда найдет путь, чтобы договориться как джентльмен
с джентльменом.
— Ах, мой старый друг, — со вздохом опустившись
в кресло и мечтательно глядя в потолок, произнес Черчилль,—
если бы Гитлер поверил тому, что наша механизированная
дивизия, только что высаженная у Дюнкерка, погрузится
обратно на суда, не сделав ни одного выстрела; если бы эн
поверил тому, что Горт не начнет наступления на юго-восток,,
чтобы выручить левое крыло французов; если бы, наконец,
этот паршивый ефрейтор поверил тому, что десять дивизий
Горта покинут берега Франции!..
— Гитлер всегда представлялся мне достаточно реальным
человеком, чтобы не попасться на такую удочку.
— Что вы называете удочкой, старина?
— Ваши предположения, сэр, — не без иронии произнес
шеф.
Черчилль недовольно поморщился.
— Будем называть это размышлениями, если вам так
угодно, сэр, — согласился шеф.
382
Черчилль кивнул головой. Складки оплывшего подбо-
родка легли на оттопыренную бабочку галстука. Теперь
маленькие глазки премьера были исподлобья устремлены на-
шефа, застывшего у камина. Тот же продолжал небрежно»
играть якорем. Даже нельзя было понять, слушает ли он
премьера. И, в свою очередь, невозможнц было понять, инте-
ресуется ли премьер тем, чтобы его слышали. Он рассеянно
повторил в пространство:
— Если бы ефрейтор поверил тому, что мальчики Горта
вернутся в Англию!..
— Покинув Францию на произвол судьбы? — не оборачи-
ваясь, спросил шеф.
— На протяжении последних четырех столетий францу-
зы не слишком заботились о судьбе Англии. Если верить,
истории, судьба1 всякого народа — дело его собствен-
ных рук.
— И совести,— вставил шеф.
— И совести, — повторил Черчилль и помолчал. — Как
это ни противно даже на миг и хотя бы мысленно очутиться
на месте такого негодяя, как Гитлер, но я ставлю себя сейчас-
на его место: что пришло бы мне в голову, если бы я на его
месте... да, на его месте, — подчеркнул Черчилль, — сделал'
допущение насчет Горта и наших ребят, которые топчутся на
берегу под Дюнкерком?..
— И которых с каждым днем все крепче поджаривает
авиация гуннов.
— Что пришло бы мне в голову?.. Я, вероятно, сказал
бы: пусть англичане уберут с материка свои дивизии и не
угрожают ими моему правому флангу. Тогда я прикажу тан-
кам остановиться, не итти к берегу и не мешать английским
мальчикам сесть на корабли, чтобы уехать домой... А после*
того как последний томми сел бы на корабль, англичане
убрались бы восвояси, я в одну неделю покончил бы с% Фран-
цией. Уверенный тогда в безопасности своего тыла, хорошо
защищенного морем, я без дальних размышлений повернул
бы на Россию.
— Да. А в это время Черчилль... — проворчал шеф со-
своего места у камина.
— Черчилль никогда не бросается на тех, кто работает
на него. До тех пор, пока они на него работают... счеты с Рос-
сией не снимают счетов с Германией, но Россия, Россия —
это прежде всего! Гитлер должен это понять.
Некоторое время оба оставались неподвижными. В тишине
большой комнаты преувеличенно громко слышались удары
тяжелого маятника больших часов.
Шеф оставил якорь и устало подошел к окну. Медленно,,
словно действуя из последних сил, он потянул за шнурок^
383
поднимая темную штору. Серый свет утра постепенно, как бы
нехотя, проползал в комнату и шаг за шагом отвоевывал
пространство у электрических ламп.
Шеф посмотрел в окно. Прямо впереди зеленели деревья
•Сент-Джемсского парка. Справа, у самой стены адмиралтей-
ства, стоял одинокий автомобиль старого, давно вышед-
шего из моды фасона.
Шеф обернулся и поглядел на Черчилля. Профессиональ-
но точный взгляд отметил каждую морщину на измятом, се-
ром лице премьера.
Шеф сказал Черчиллю на прощанье:
— Быть может, время действительно несется быстрее, чем
.хотелось бы нам обоим, но оно не оказывает губительного
действия на ваш мозг, сэр: за всю сегодняшнюю встречу вы
«и разу не обмолвились моим именем.
Рыхлое тело Черчилля, как потревоженная медуза, заколы-
халось в кресле от сотрясавшего премьера беззвучного
смеха.	*
— Старая привычка, старина! Если бы мы встретились
не в этом доме, вы, наверняка, поступили бы так же.
— Совершенно верно, сэр.
— И откуда я могу знать, не спрятан ли у меня под
креслом звукозаписывающий аппарат, любезно доставленный
сюда вашей же службой.
Геморроидальное лицо шефа покрылось легкой краской.
— У вас в кабинете, сэр? — не очень уверенно запроте-
стовал он.
— дга| — торжествующе воскликнул премьер. — Вот
®ы-то, кажется, стареете!
Старик скрипуче рассмеялся.
9
Едва ли история второй мировой войны или история ди-
пломатических отношений за этот трагический период отразят
на своих страницах то, что произошло в дни, последовавшие
.за ночной встречей двух старых врагов человеческого покоя
и счастья.
На страницах толстых томов, которые уже написаны
историками войны в буржуазной Европе и в Америке, ничего
не сказано и, вероятно, никогда не будет сказано о том, что
шефу потребовалось всего два дня на установление связи
с американской секретной агентурой и получение от нее
«добротной» берлинской явки для капитана Роу. Еще через
день Роу был на борту испанского парохода. Вместе с бон-
384
ками оливкового масла он выгрузился в Гамбурге. Американ-
ский паспорт открыл ему двери немецкого контрольного
пункта, и Роу без приключений прибыл в Берлин. Здесь ему
пришлось преодолеть некоторые трудности, прежде чем уда-
лось добраться до человека, через которого предложения
Черчилля могли быть переданы Герингу. Человеком этим ока-
зался группенфюрер СС Вильгельм фон Кроне.
Кроне молча, с мертвым лицом выслушал Роу и предло-
жил ждать ответа в гостинице, не показываясь на улице.
— Это арест?—спросил Роу.
— Просто мера предосторожности,— сухо ответил Кро-
не.— Было бы совершенно лишним, если бы кто-нибудь уви-
дел вас в Берлине.
— Меня тут никто не знает,— попробовал солгать Роу.
Кроне насмешливо посмотрел на него и демонстративно
повертел в руках американский ’паспорт гостя.
— Мы в этом далеко не так уверены...— и, несколько по-
медлив, закончил: — мистер... Роу...
Роу отпрянул от стола, развязно облокотясь о который,
разговариваллс группенфюрером. После минутной растерян-
ности он овладел собой.
— Ну что ж, открытая игра даже лучше...
— Все же боюсь, что посылка в Берлин именно вас —
одна из обычных ошибок британской разведки,— с нескры-
ваемым пренебрежением ответил Кроне.
В гостиницу Роу шел совершенно подавленный. Его бесил
нелепый провал. При других обстоятельствах такая ошибка
могла привести его в тюрьму. Впрочем, и теперь еще не изве-
стно, чем все эго кончится. Если немцам не придутся по ду-
ше привезенные им предложения,- они могут его и не выпу-
стить обратно в Англию. Он в их руках... Да, плохо! Пови-
димому, немецкая разведка подтянулась. А его собственная
служба дряхлеет. В прежние времена такой промах был бы
немыслим. Дряхлеют волки, дряхлеет служба...
Роу не могло прийти в голову, что дело тут не только
в одряхлении британской разведки и не в совершенстве не-
мецкой разведки, попрежнему громоздившей одну ошибку
на другую, и вообще не в сверхъестественной проницательно-
сти какой бы то ни было секретной службы. Все сводилось к
совершенно естественному и почти неизбежному в создавших-
ся условиях переплетению интересов буржуазных разведок.
Они совершенно закономерно шли тем же руслом, каким тек-
ла и вся политика их стран, непрерывно враждовавших меж-
ду собой и столь же непрерывно стремившихся к одной общей
недосягаемой цели — спасению капиталистического мира от
предопределенной ему гибели. Подкапываясь одна под дру-
гую, враждуя и соперничая там, где дело шло о частностях
25. Заговорщики.
385
и дележе награбленного или чаемого, разведки Германии,
Англии, Франции, Америки объединялись при всякой возмож-
ности совместными усилиями нанести удар по Советскому
Союзу.
Даже если бы Кроне и не был американским агентом, се-
кретная резидентура американской разведки в Лондоне, к со-
действию которой прибег шеф, чтобы переправить Роу в Гер-
манию, непременно открыла бы его истинное лицо немцам
не для того, чтобы провалить Роу, а, наоборот, чтобы вверить
его личность особому попечению немецких разведчиков.
Миссия Роу, имевшая в конечном счете ясно направленную
антисоветскую цель, устраивала американцев не меньше, чем
самих немцев. Те и другие готовы были содействовать успеху
его поездки.
Однако в миссии Роу была и другая сторона, вынуждав-
шая американцев отнестись к его поездке с особой насто-
роженностью, как к шагу, в известной мере направленному про-
тив интересов США. Они не могли оставаться равнодушными
к попытке Черчилля завести шашни с Гитлером за спиною
Америки. Это противоречило всей их политике^ направленной
к тому, чтобы в любой момент очутиться «наверху кучи».
Сделка Англии и Германии означала бы, что вожжи миро-
вой политики уходят из рук США, они утрачивали бы
позицию высшего арбитра, диктующего свои условия мира
всем участникам чужой драки. Арбитр рассчитывал оставить
драчунам голодный минимум. Максимум того, из-за чего они
пускали друг другу кровь, должен был отойти к нему
самому.
Такова была ситуация. Она не устраивала Черчилля как
приказчика самых агрессивных кругов лондонского Сити.
Он меньше всего хотел оказаться в роли бедного родствен-
ника, питающегося крохами из рук американского дядюшки.
Он сам хотел взобраться на вершину кровавой кучи и оттуда
диктовать миру свои условия существования. Это стремление
и толкнуло его на попытку договориться с Гитлером. Не
отказываясь от видимости войны, Черчилль был готов продол-
жить переговоры, начатые Чемберленом и Галифаксом о по-
любовном дележе мира между Англией и Германией с усло-
вием, что, усилившись за счет подмятой под себя Франции,
гитлеризм повернет оружие на восток против России. Таким
путем Черчилль надеялся выскочить из войны без большой
потери крови. Он рассчитывал сохранить силы и даже нако-
пить их ко времени, когда Германия основательно завяз-
нет в России. А тогда будет видно, чтд стоит дать Гитлеру за
его работу палача. И стоит ли вообще что-нибудь давать.
Быть может, именно тогда придет время свести с ним реши-
тельные счеты.
386
Если такая комбинация пройдет, думал Черчилль, миро-
вые позиции Британской империи будут сохранены. Все силь-
нее действующие в ее организме центробежные силы ослабнут.
Роль младшего партнера, уготованная ей Рузвельтом, оста-
нется мечтой Белого дома.
Черчилль в беспокойстве мерил шагами свой кабинет в
ожидании визита шефа.
Старик появился, наконец,— такой же желтый, вялый,
усталый, как прежде. Он все так же отвратительно шаркал
подошвами, с трудом передвигая ноги.
Так же, как при прошлом свидании, не было сказано ни-
чего прямого и ясного. Но если в. прошлый раз своеобразным
мечтам о том, что предпринял бы при известных обстоятель-
ствах Гитлер, предавался премьер, то теперь такие же туман-
ные предположения слетали с тонких губ разведчика.
Разговор был недолгим. Шеф ушел. Черчилль неподвиж-
но сидел за письменным столом. Его взгляд был устремлен
в окно, за которым открывалась площадь Конной гвардии.
За нею парк и дворец. Но Черчилль не видел ни площади,
ни парка, ни дворца. Перед взором Черчилля было серое мо-
ре, желтый песок и тысячи людей, по горло в воде спешащих
сесть в лодки и катеры, чтобы попасть на суда, стоящие вне
прибрежного мелководья. Люди брели, захлебываясь, борясь
с волнами, падая и больше не подымаясь. На людях были
изорванные и грязные кители цвета хаки, на головах их бы-
ли плоские, похожие на сковороды каски. Людей были ты-
сячи, десятки, сотни тысяч. Это были английские томми. Над
их головами выли пикировщики гуннов. Бомбы одно за дру-
гим топили мелкие суда англичан. Люди десятками и сотня-
ми, надрываясь в истерике и проклятиях, исчезали под водой.
Трупы тех, что утонули вчера, и позавчера, и два и три дня
назад, нынче уже всплывали. Морской прибой выбрасывал
тысячами их тела на золотистый песок пляжа. Живые взби-
рались на мертвых, чтобы дойти до воды и попасть на ко-
рабль, либо тоже утонуть и тоже быть выброшенными волной
на гребень этого страшного волнолома из человеческих тел.
Вместе со смрадом разложения к небу взлетали стоны и про-
клятия. Больше всего было проклятий. Черчиллю казалось,
что среди этих воплей он часто, очень часто слышит свое имя.
По он не верил тому, чтобы оно имело какую-нибудь связь
с. проклятиями. Это было неправдоподобно. Он зажал уши
толстыми пальцами и отвернулся от окна. Однако вокруг по-
прежнему выли фашистские бомбы, визжали снаряды. Не бы-
ло только танков Гитлера, способных в несколько часов пере-
молоть всю массу пока еще живых томми и не позволить ни
одному из них вернуться в счастливую старую Англию. Тан-
ки были остановлены Гитлером.
387
Значит, все было в порядке, игра удалась. А дивизией
больше или меньше — разве в этом дело?
Не выдавая своим генералам истинного смысла сложной
игры, Гитлер кричал Кейтелю:
— Я не могу рисковать моими лучшими боевыми машина-
ми ради уничтожения кучки англичан. Мы добьем их с воз-
духа! — Он обернулся к Герингу: — Верно?
Геринг подтвердил это молчаливым кивком головы. Он
был в курсе дела. А Гитлер, которому казалось, что его ге-
нералы еще не убеждены, продолжал выкрикивать:
— Вы хотите оставить меня без танков на наиболее важ-
ных участках! Вы хотите, чтобы машины израсходовали свои
ресурсы раньше, чем пистолет будет приставлен ко лбу Фран-
ции?! Я докажу вам...
Он потянулся к одному из стоявших на столе телефонов.
Генералы уже знали, что сейчас он сделает вид, будто наво-
дит необходимую ему справку, и начнет сыпать взятыми с по-
толка цифрами.
Кейтель сдался.
Вместо Гитлера телефонную трубку поднял полковник
фон Гриффенберг. От имени фюрера он отдал приказ главно-
му командованию сухопутных сил остановить танки Клейста
на линии канала. Приказ полетел по проводам. Когда оше-
ломленный Гаусс выслушал приказ от Тойфельмана, это пока-
залось ему настолько нелепым, что у старика даже зароди-
лось сомнение в подлинности директивы.
— Немедленно проверьте, нет*ли здесь английской прово-
кации. Эти субъекты мастера на подобные штуки...
— Приказ выслушан мною по телефону непосредственно
от полковника Гриффенберга,— ответил Тойфельман.
— Весь мир будет смеяться над тем, как мы выпустили
англичан из ловушки. Они остались бы там все до одного!..
Мы — посмешище для всего мира!.. Эту глупость запишут в
анналах истории,— злобно цедил Гаусс.
— Приказ фюрера, экселенц,— предостерегающе заметил
Тойфельман.
«Приказ кретина»,— мысленно ответил Гаусс, но вслух
не проронил ни звука. Сунув монокль за борт мундира, он
не спеша, прямой и спокойный, вышел из комнаты штаба.
Через полчаса Тойфельман пришел к нему с предложением
поехать на наблюдательный пункт:
— Стоит посмотреть, как англичане эвакуируются под вы-
стрелами наших пушек, экселенц.
— А самолеты? — не поворачивая головы, спросил Гаусс.
— Эти тоже делают свое дело. Особенно хорошо рабо-
388
тают новые пикировщики — одна английская лодка отправ-
ляется ко дну за другой. Если бы вы видели, сколько их там!
Гаусс не ответил. Он даже не поднял головы, делая вид,
будто увлечен чтением французского романа, лежащего у него
на коленях. Но все в нем кипело, и как только Тойфельман
ушел, генерал отбросил книгу. Старое вольтеровское кресло,
выдвинутое на просторную веранду, где он собирался йогреть-
ся на солнце, затрещало от непривычного нажима на подло-
котники.
Старик не имел понятия о том, что «чудесное избавление
англичан под Дюнкерком» — плод большой политической иг-
ры, цена, • уплачиваемая Гитлером Черчиллю за право без
вмешательства Англии стереть с карты Европы Францию.
При мысли о том, что триста тысяч англичан уходят живы-
ми, когда могли бы полечь под гусеницами его танков, за-
ставляла Гаусса дрожать от злобы. Только привычная выдер-
жка помогала ему не затопать ногами, не накричать на Той-
фельмана, не запустить биноклем в голову адъютанта.
Быть может, утешением ему послужило бы, если бы он мог
знать, что в состоянии недоумения находится и его против-
ник — английский генерал лорд Горт. Приказ воздержаться
от решительных действий, доставленный на материк герцогом
Виндзорским, экс-королем Эдуардом, застал Горта в тот
момент, когда шла подготовка к удару по слабой пере-
мычке войск Гаусса, высунувшихся к побережью. Горт считал,
что английские дивизии без труда прорвут эту перемычку
и, уничтожив отрезанную и прижатую к морю часть немцев,
легко сомкнутся с одиннадцатью дивизиями 1-й французской
армии — крайним северным крылом Бийота. Горту было яс-
но, что такой удар мог решить битву за Фландрию, от кото-
рой, в свою очередь, зависела и судьба битвы за Францию.
Горт еще не был в курсе политической игры, согласованной
с фельдмаршалом Диллом и с генералами Айронсайдом и
Исмеем, сидевшими в Лондоне и вместе с Черчиллем распо-
ряжавшимися судьбой английской армии.
Разгром голландцев и позорная капитуляция бельгийско-
го короля окончательно обнажили левый фланг союзников.
Но и она не могла лишить местное англо-французское коман-
дование возможности защищать север. Однако 30 мая генерал
Горт получил от Черчилля телеграмму, звучавшую похорон-
ным колоколом, по крайней мере, для трех из десяти дивизий
англичан, топтавшихся на побережье Дюнкерка. Горт уже
знал, что эти три дивизии — жертва, приносимая британским
кабинетом .и прежде всего самим Черчиллем во имя прикры-
тия негласной сделки между Лондоном и Берлином. Этим
трем дивизиям суждено было спасать «престиж» Англии так
же, как за него отдали свою кровь четыре тысячи английских
389
солдат — защитников Кале. Те и другие не подозревали, что
являются невинными жертвами позорной политической игры.
Река английской крови должна была преградить историкам
путь к истине об измене Англии союзническим обязательствам
в отношении Франции. Человечество не должно было узнать
действительной роли Черчилля и его сообщников в победе
Гитлера над Францией и в последующей драме Европы. Две-
надцать миллионов человек заплатили во второй мировой вой-
не своей кровью за несбывшуюся надежду британского
премьера уничтожить Советскую Россию руками нацистского
ефрейтора.
В ночь с 30 на 31 мая 1939 года лорд Горт дважды пере-
читал телеграмму Черчилля:
«Если еще будет возможность поддерживать с вами связь,
мы пошлем вам приказ вернуться в Англию с офицерами по
вашему выбору в тот момент, когда сочтем, что силы под
вашим командованием настолько сократились, что командо-
вание может быть передано командиру корпуса. Вы должны
назначить этого командира сейчас. Если связь будет прерва-
на, вы должны вручить ему командование и вернуться, как
указано выше, если ваши действительные силы в строю не
будут превышать эквивалента трех дивизий. В этом деле вам
не предоставляется права действовать по собственному усмот-
рению. С политической точки зрения это было бы ненужным
триумфом для противника, если бы он захватил вас в плен,
когда под вашим командованием остается лишь малочислен-
ное войско. Избранному вами командиру корпуса должно
быть приказано держать оборону совместно с французами
и эвакуироваться или из Дюнкерка, или с побережья, но если,
по его мнению, никакая дальнейшая организованная эвакуа-
ция не окажется возможной, равно как и не будет возможно
нанести дальнейший пропорциональный ущерб противнику,
этому командиру корпуса разрешается, после консультации со
старшим по чину французским командиром, капитулировать
официально во избежание бесполезной бойни».
Вечером 31 мая Горт передал командование генерал-майо-
ру Александеру и в ночь с 31 на 1 июня тайком от своих войск
сел на корабль, увезший его в Англию.
Могло ли наступление Горта, если бы оно состоялось, из-
менить судьбу войны, судьбу Франции? Это более чем со-
мнительно. Не десяти английским дивизиям, уже деморализо-
ванным предательской линией своего высшего командования,
было решать судьбы истории. Даже если на миг допустить,
чт . действия Горта были бы решительны и успешны, они уже
не могли спасти Францию. Ее судьба была предопределена
изменой изнутри. Вместо нерешительного Гамёлена армию
возглавил изменник Вейган. Он уже произнес во всеуслыша-
390
ние страшные слова о том, что предпочитает Францию-* Гит-
лера Франции Тореза. Вертлявый премьер Рейно уже призвал
в состав кабинета предателя Пегэна. Французские гитлеровцы
наносили в спину мечущегося в поисках выхода французского
народа удар за ударом. Они пытались заставить французов
пасть на колени перед вторгшимся врагом.
Но не подлежит сомнению, что, если бы не измена Чер-
чилля, французский народ не почувствовал бы себя покину-
тым союзниками на волю победителя. Он не потерял бы
всякой опоры в борьбе с нашествием. Он нашел бы в себе
силы дорого продать свободу и независимость отчизны. Народ
не мог принять как выражение дружбы и союзнической со-
лидарности издевательское предложение Черчилля об образо-
вании двуединого англо-французского государства. В данных
обстоятельствах это означало бы только сведение Англией
вековых счетов со своей континентальной соперницей Фран-
цией и превращение ее в подневольный придаток Британской
империи, в далеко не самую весомую жемчужину англий-
ской короны.
Когда премьер Рейно объявил во всеуслышание о том, что
на отчаянный призыв французского правительства о помощи,
обращенный к президенту Соединенных Штатов Америки, из
Белого дома пришел «неудовлетворительный ответ», францу-
зы окончательно поняли: они одни. С дезорганизованной из-
нутри армией, с заранее разрушенной военной промышлен-
ностью, с разложившимся правительственным аппаратом они
были оставлены один на один против бронированной военной
машины фашизма. Народ не знал о закулисной возне
предателей в Лондоне и в Париже, но он чувствовал миллио-
нами своих сердец, что его продали. К тому же прогрессивные
силы Франции, ее патриоты были разобщены и их политиче-
ские боевые организации заранее разгромлены. В стране ца-
рил хаос.
10
На узкой полосе песка, опоясывавшего море в районе
Дюнкерка, беспорядок превратился бы в хаос, если бы сол-
даты, почувствовавшие, что они брошены командованием
и что для них самоорганизация является единственным ус-
ловием спасения из медленно, но верно сживающихся
клещей нацистского окружения, не проявляли величайшего
мужества.
У покидавших Францию дивизий не было больше ни ле-
вого, ни правого фланга. Большая часть их стояла уже (Эш-
ной к противнику, лицом к вожделенным кораблям. Корабли
эти держались на взморье. Они не могли приблизиться к
391
берегу настолько, чтобы принять людей без помощи вспомога-
тельных мелкосидящих судов — шлюпок, катеров, яхт. /
С востока уходящих англичан прикрывали три свои ди^т-
зии, обреченные Черчиллем на уничтожение или капитуляцию,
с юга и юго-востока — остатки двух французских дивизий,
одним из полков которых командовал капитан Гарро.
Французы медленно отходили, отрывая для себя укрытия
в податливом прибрежном грунте. Правда, на глубине метра
солдаты уже оказывались в воде, но на такие пустяки они
давно перестали обращать внимание. Франция — вот един-
ственное, о чем они могли думать. Иссякающие боеприпасы —
единственное, вокруг чего вертелись скупые разговоры. Хва-
тит ли этих запасов до того дня и часа, когда дойдет их оче-
редь сесть на суда? Благодаря кое-как действовавшей еще
дивизионной радиостанции солдаты знали, что Франция аго-
низирует. Но они не верили тому, что это навсегда. Эти
простые французы не могли примириться с мыслью, что исто-
рия лишает их родины. Они были частицей того двадцатиче-
тырехмиллионного народа, который много веков строил свою
страну, народа, который из века в век проливал кровь, от-
стаивая -ее национальную независимость и величие. Они зна-
ли, что история страны творится не волей нескольких преда-
телей, склонивших голову перед победившим фашизмом. Эту
историю творили, творят и будут творить миллионы простых
сердец, преданных Франции, миллионы голов, мечтающих
об ее красоте и величии, миллионы рук, готовых защищать
ее оружием.
Погрузиться на английские корабли, чтобы избежать уни-
жения или плена, уехать в Англию, чтобы прийти в себя, пе-
рестроить ряды и вернуться на родину для борьбы. Может
быть, тайно, ползком, но вернуться во что бы то ни стало
на землю родины. И драться, драться за свою прекрас-
ную Францию! Драться, не думая о трудностях и невзгодах,
о ранах и смерти. Драться во имя великой любви к Франции.
Это были простые французы, верившие, что из крови, про-
литой ее сынами, Франция восстанет иною, чем была до сих
пор, — свободной и прекрасной матерью своего прекрасного
и свободного народа.
Услышав свисток капитана, Даррак сам поднес свисток
к губам и подал сигнал к перебежке. Это была последняя
попытка обескровленного полка остановить движение полно-
кровной нацистской дивизии — одной из дивизий Гаусса, что
методически сжимала кольцо вокруг грузившихся на ко-
рабли англичан. Исполненные чувства долга, рождаемого
верой в честность союзника, французы дрались за каждую
392
Ьядь прибрежного песка, за развалины каждого дома, чтобы
обеспечить эвакуацию англичан.
\ Капрал Луи Даррак должен был поднять свою роту, —
двадцать человек под его командой уже именовались ротой,
и выбить нацистские пулеметы из груды камней, называвшей-
ся прежде фермой Гро. Это было необходимо, чертовски
необходимо!
С такими точными интервалами, что по ним можно было
вести отсчет времени, немецкие снаряды падали на полосу
песка, которую предстояло пробежать солдатам Даррака.
Черные облака тротилового дыма смешивались с желтой за-
весой поднятого взрывами песка, закрывавшей от солдат
окружающий мир. Даррак с трудом отыскивал взглядом своих
наскоро зарывшихся в песок солдат. Они больше походили на
небольшие кучи беспорядочно набросанного голубовато-серо-
го тряпья, чем на людей, чья воля и мускулы должны были
остановить поступь тупого железноголового чудовища, имено-
вавшего себя верхмахтом.
Даррак не различал и лиц своих солдат. Это давно уже
не были лица людей. Желтые маски с обострившимися чер-
тами, обросшие беспорядочными клочьями бород, издали
донельзя походили одна на другую. Даррак мог только время
от времени пересчитывать своих людей взглядом. Одни из них
поднимались по его свистку и падали, пробежав несколько
шагов, чтобы тотчас снова подняться или не подняться уже
никогда. Другие просто оставались на месте, как доказатель-
ство преданности народа Франции обязательствам, взятым
на себя перед Англией.
Даррак и его люди исполнили приказ Гарро. Они до ночи
не давали немцам восстановить пулеметную позицию в раз-
валинах. А ночью Даррак привел обратно восемь из два-
дцати своих солдат. Капитана Гарро с полком он нашел еще
на километр ближе к морю.
До воды было уже рукой подать. Прибыли связные от
англичан, чтобы договориться об Очередности погрузки фран-
цузского арьергарда на суда. Отделение английских саперов
заняло интервалы в окопавшейся роте Даррака, чтобы рас-
ставить мины. У французов не было ни саперов, ни мин.
Утром при свете солнца Даррак узнал в саперном унтер-
офицере Нокса. Через час они вместе — Нокс, Даррак и Ло-
ран — отползли к берегу, держа направление на большой ва-
лун, к которому с моря приближалась весельная шлюпка.
Этот валун был назначен капитаном Гарро в 'качестве ориен-
тира для отхода. Сам Гарро уже не пришел к месту по-
следнего сбора своего полка. Останки капитана солдаты
зарыли в прибрежном песке. У них не нашлось камня для
надгробной плиты. То, что они хотели оказать командиру, до-
393
шедшему с ними до последней пяди французской земли, было
нацарапано на обломке винтовочного 'приклада, воткнутого
цевьем в могилу Гарро. Они не предполагали, что очень ско-
ро эта точка станет местом нередких тайных встреч тех, кто
вернется из-за моря для борьбы против оккупантов вместе
с теми, кто остался на родной земле. «У могилы капитана
Гарро!» Эти слова нередко произносили потом французские
патриоты, назначая явки своим друзьям. Правда, со време-
нем имя Гарро стали опускать, для краткости говоря: «Мо-
гила капитана». Море размыло песчаный холмик, где лежал
капитан, и вода унесла деревянный приклад винтовки. Но
будь то обломок весла, или шест, или просто морской валун,
брошенные на этом месте,— они попрежнему назывались «моги-
лой капитана». Попрежнему рыбаки, доставлявшие связных
движения Сопротивления, держали курс на «могилу капитана».
Приползший вместе с Дарраком к берегу рядовой Лоран
не подозревал в тот день, что и ему придется частенько слы-
шать название этой точки и самому произнести его сотни раз.
Приближаясь к берегу, он еще не знал, что в послед-
ний миг, когда последняя шлюпка, пришедшая за последними
французами, ткнется килем в песок и его товарищи за-
шлепают по воде, чтобы броситься к суденышку, сам он не
двинется с места.
— Эй, Лоран, чего ты тянешь?
— Не могу, ребята.
— Чего ты не можешь?.. Тут мелко.
— Нет, не могу!
— Всего по грудь... Иди же!
— Не могу я, пойми ты, Даррак! Что мне эта Англия?..
Я остаюсь...
— Не глупи, Лоран!.. Ты еще понадобишься Франции.
— Вот потому я и остаюсь.
— Фрицы повесят тебя... Сегодня же к утру.
Лоран рассмеялся.
— Что я фрицам? Тут есть одна уцелевшая мельница, пом-
нишь, та, что мы прошли вчера. У мельника не осталось ни
одного работника. Он берет меня. Мы уже договорились.
Даррак попробовал вглядеться в черты товарища. Но тьма
помешала ему. Он постарался себе их представить и вдруг
почувствовал, что это невозможно: он так давно не видел на-
стоящего лица Лорана, так давно перед ним была испитая,
исхудавшая и утомленная маска с клочьями взлохмаченной
бороды, что капрал забыл настоящие черты рядового.
Весло гребца уже плеснуло по воде, чтобы оттолкнуть
лодку От берега, когда Даррак, не в силах совладать с собою,
перескочил через борт и, путаясь ногами в упругой волне, по-
бежал к берегу.
394
— Что ты! — испуганно вскрикнул Лоран. — Что ты,
капрал?!
Задыхаясь, Даррак проговорил:
— Лучше едем, тут будет плохо...
— Хуже, чем сейчас? — Лоран пожал плечами. — Ви-
дишь ли, капрал, я немного понимаю в политике, но когда
я вижу, что союзники бросают нас на произвол судьбы,
я уже не верю ни им, ни тем, кто с ними.
— Ты имеешь в виду меня, нас, тех, кто уезжает? —
в испуге спросил Даррак.
— Как ты можешь думать!.. Я говорю о тех, наверху: ми-
нистры и прочая шваль! За всю длинную историю соседства
с Англией я что-то не знаю случая, чтобы Францию не на-
дули или не предали.
— Ты прав, ты прав... — торопливо проговорил Даррак.
С лодки послышался сердитый голос:
— Эй-эй, капрал!
Даррак торопливо проговорил:
— Ты трижды прав, Лоран... Но значит ли это, что сейчас
не следует уйти из-под удара немцев? Спастись, чтобы драть-
ся? — В голосе Даррака прозвучали такие нотки, словно он
искал у товарища извинения тому, что покидал эту землю.—
Ты помнишь, партия сказала нам: каждый коммунист дол-
жен взять в руки оружие, чтобы защищать Францию. Мне
кажется, быть с армией — значит уехать туда.
— Может быть. Я хуже тебя разбираюсь в таких вещах,—
проговорил Лоран. — Но мне кажется, что с тех пор, как не
стало французской армии, я как коммунист свободен прини-
мать решение, какое мне кажется лучшим. А мне сдается, что
сражаться за Францию — значит быть здесь... Ты не думай,
капрал, я тебя не осуждаю. Ни тебя, ни всех вас... Я хочу
быть с вами. И мне кажется, мы будем вместе, това...
Конец слова остался непроизнесенным. Жесткие, потре-
скавшиеся губы скрипача прижались к губам Лорана.
— Мы встретимся, — сдавленным голосом проговорил
Даррак.
— Здесь... На могиле капитана...
Лоран из-под ладони старался разглядеть удаляющуюся
лодку. Но ее силуэт очень быстро исчез в тумане. Лоран
опустил руку и пошел в противоположную сторону от осве-
щенных далеким пожаром развалин Дюнкерка.
11
Быть может, это прозвучит неправдоподобно, но у Фосте-
ра Долласа была мать. Мало того: Фостер был не только
любимым, но и любящим сыном. Даже нежно любящим.
395
Трудно уложить в обычные представления о внутреннем
мире человека столь противоречащие друг другу свойства
души и ума, какие Фостер проявлял по разные стороны пси-
хологического порога, разгораживавшего две половины его
«я», одна из которых принадлежала его матери, а другая
Ванденгейму.
Если бы сам Джон нечаянно вошел в частный кабинет
своего адвоката, он, наверно, застыл бы на пороге, протер
глаза и, может быть, даже ущипнул бы себя для уверенности
в том, что не спит и что человек, которого он видит, не сно-
видение, а реальный Фостер из плоти и крови. Впрочем, удив-
ление овладело бы, вероятно, не только Ванденгеймом, а
и человеком, способным на более тонкие чувства и даже
склонным к психологическому анализу: раздвинув громоздив-
шиеся друг на друга регистраторы и папки, Доллас поставил
на стол пяльцы и склонился над вышиванием.
Подгоняемая проворными движениями поросших рыжими
волосами бледных рук, игла деловито сновала вверх и вниз,
протягивая сквозь туго натянутый голубой шелк розовую
шелковинку. Работа подходила к концу: на фоне голубого не-
ба, расцвеченного кудреватыми облачками, уже был вышит
аккуратной гладью розовый ангелочек. Ему нехватало только
руки, долженствующей соединить ангельский бюст с уже гото-
вым венком, в котором виднелась вышитая золотыми буквами
надпись: «Милой мамочке ко дню семидесятишестилетия».
В течение почти всего мая и первой половины июня знаме-
нательного в истории человечества 1940 года адвокат Фостер
Доллас ежедневно находил час времени для приготовления
этого подарка. Никто и ничто не могло ему помешать излить
сыновнюю нежность этим способом — несколько несовремен-
ным, но ставшим для него традиционным. Еще в детстве, ко-
гда Фостер в тайне от товарищей играл в куклы, мать научила
его вышивать па пяльцах. В восемь лет он подарил ей первый
плод своего искусства вышивальщика. И вот сорок четвертое
доказательство его сыновней преданности скоро должно было
занять место на стене вдовьей спальни миссис Доллас.
Сегодняшний день для Фостера не был отличен от всяко-
го другого. Как ни тревожны были вести из Европы, как ни
трагичны события, разыгравшиеся на обагренных кровью
полях Франции, и даже сколь бы непосредственно все это ни
касалось Фостера, адвоката Ванденгейма,— костлявая рука
с жесткими рыжими волосками в течение часа ритмически
пронизывала иглою голубой шелк. Только под конец этого
часа Фостер начал между стежками вскидывать взгляд на
часы: к восьми личная жизнь должна была быть закончена.
Все принадлежности вышивания, как свидетельства страсти,
396
тайной даже для брата Аллена, должны были быть спрятаны.
Их место было в большом сейфе, наравне с самыми противо-
законными делами конторы «Доллас и Доллас», с доказатель-
ствами самых мрачных преступлений дома Ванденгеймов. По-
добные документы, способные наповал уложить самого неще-
петильного дельца даже в такой нещепетильной стране, как
Соединенные Штаты Америки, Фостер хранил в тайне ото
всех — от самого Джона, от Аллена Долласа, решительно
ото всех. Он надеялся, что когда-нибудь бумаги послужат
ему средством самого грандиозного шантажа, какой виды-
вала секретная история американской деловой жизни — шан-
тажа, который сделает его компаньоном Джона. Может быть,
и не совсем равноправным, но, во всяком случае, таким, на
которого нельзя кричать, нельзя топать ногами и которого
нельзя третировать, как негра. Правда, Фостер не знал, ко-
гда наступит час удара, и меньше всего представлял себе,
как он решится нанести удар Джону. Стоило ему от теорети-
ческих рассуждений о компрометирующей силе того или ино-
го утаенного документа перейти к воображаемой картине
битвы с Джоном, как все его тело покрывалось испариной
и рыжие волосы на руках темнели от обильного пота. Един-
ственной деталью этой воображаемой картины, с потрясаю-
щей ясностью встававшей перед умственным взором Фостера,
был сам Джон. Он вздымался над Фостером, как языческий
бог, яростно сопротивляющийся свержению с трона. Фостер
съеживался при мысли о тяжкой лапе Джона, один удар ко-
торой мог свалить его, прежде чем удастся воспользоваться
хотя бы крохой из плодов победы. Образ этой лапы в литой
перчатке из золота, лапы, вооруженной всей мощью админи-
стративно-полицейской машины Штатов, постоянно довлел над
адвокатом. Мысль о том^ что он располагает оружием, спо-
собным нанести Джону чувствительный удар, не всегда при-
носила утешение.
Это были какие-то странные психологические ножн^хы,
которые не мог свести даже изощренный в крючкотворстве
мозг адвоката. В его душе ненависть к Джону, питаемая из
источника зависти, спорила с животным страхом.
Эти мысли никогда не покидали Долласа. Даже когда он
сидел, склонившись над пяльцами, перед его взором реял не
ангелочек, а угрожающая маска Джона. Розовели светящие-
ся, как раковины, большие уши. Фостер ненавидел эту маску,
эти уши. Он ненавидел Джона. И тем не менее почти все де-
ла, какие ему приходилось вести, были направлены на ограж-
дение интересов Джона, на укрепление Джоновой долларовой
державы.
Вот и сейчас он должен был оставить пяльцы, чтобы за-
няться делами Джона.
397
Волчья природа убийц и законы жизни внутри шайки раз-
бойников таковы, что сильный громила не может оставаться
равнодушным, когда его более слабый «младший партнер»
пытается украсть у него отмычку.
Американские империалисты не могли не прийти в бешен-
ство, узнав, что один член шайки — Черчилль — пытается за
их спиною заключить сделку с другим членом шайки — Гит-
лером. А именно такие вести прилетели за океан. Кроне
знал свое дело. Если он остерегался войти в прямой контакт
с Ванденгеймом, когда тот приехал в Европу, то ничто не
мешало Кроне встречаться с надежным человеком Долласа,
служившим ему связью со Швейцарией, откуда секретные
сообщения шифром шли в Америку по телеграфу. Когда
назревала надобность в подобной встрече, Кроне покупал два
билета к кинематограф и один из них посылал связному.
В течение двух часов они могли шептаться о чем угодно.
Таким образом, сообщение о приезде Роу в Берлин и о ре-
зультате этого визита — «чудесном избавлении под Дюнкер-
ком» — быстро достигло Штатов и службы осведомления Ван-
денгейма, чьим «частным» человеком (кроме его официального
положения агента американской разведки) был Мак-Кро-
нин. Ванденгейм поручил Долласу выяснить возможные
последствия хитрости Черчилля и меры, которые следует ре-
комендовать государственному департаменту, чтобы локализо-
вать неприятность.
Доллас начал с Уэллеса. Хотя Уэллес уже давно вернул-
ся из Европы, но никто лучше его не мог ориентировать Дол-
ласа о событиях. С помощником государственного секретаря,
которому выплачивалась основательная тантьема из кассы
Ванденгейма, Фостер мог быть откровенен и даже требова-
телен.
В назначенное время Уэллес сидел перед Долласом. Зо-
лото Ванденгейма оказалось способно разомкнуть уста даже
этого человека, чья угрюмая молчаливость «вошла в поговор-
ку: «Неразговорчив, как Самнер». Сцепивши пальцы на жи-
воте, с неподвижным лицом и не меняя интонации, Самнер
Уэллес рассказывал ту часть своих впечатлений от поездки
в Европу, которой не было в его отчете президенту.
— Как вы помните,— монотонно говорил Уэллес, — в пуб-
личном заявлении президента по поводу моей миссии было
сказано, что я не уполномочен делать предложения или при-
нимать обязательства от имени правительства США и что
визит совершается с единственной целью осведомления пре-
зидента о существующих условиях в Европе. Устная же ин-
струкция, полученная мною перед отъездом лично от Гопкин-
са, вменяла мне в обязанность наблюдать за тем, чтобы
398
интересам Штатов не угрожали | какие-нибудь предложения,
возникающие в определенных кругах.
— Кого он имел в виду под «определенными кругами»? —
спросил Доллас.
Ничуть не изменяя ни интонации, ни выражения лица,
Уэллес ответил:
— Таких разъяснений он не дал. Впрочем, я и без него
знал, что делать: нащупать эти круги и постараться обеспе-
чить такой выход, который не повел бы к окончательному
крушению империи Гитлера. Я должен был постараться со-
хранить ее как восточно-европейский барьер против больше-
визма. Преждевременное крушение германской армии было
бы реальной опасностью для наших интересов в Европе.
— Очень жаль, что вы не поехали туда месяцем раньше.
Быть может, тогда Финляндия не претерпела бы такого раз-
грома: вам удалось бы найти способ помочь ей, примирив ин-
тересы англо-французов с германскими интересами,—заме-
тил Доллас.
— Срок моей поездки был определен заранее.
— Очень сожалею, что мы не были достаточно полно ин-
формированы обо всех обстоятельствах предстоявшей вам
миссии.
В устах Долласа эта фраза прозвучала почти как выго-
вор. Но и ее Уэллес выслушал без тени неудовольствия.
— К сожалению, мой отъезд был окружен сонмом проти-
воречивых и подчас слишком сенсационных слухов. Считали,
что с моим приездом в Европу будет связано немалое число
больших политических сделок. Вашим делом было удержать
прессу от излишних комментариев.
— Упрек справедлив и будет учтен,— отрывисто произнес
Доллас, а Уэллес продолжал:
— Я задним числом узнал, что известие о моем путешест-
вии вызвало немалое замешательство в Англии и Франции.
— Но, насколько я знаю, это замешательство было, вы-
звано опасениями, противоположными тем, какие толкнуЛ
президента на посылку вас в Европу: англо-французы боя-
лись, что вы станете добиваться заключения мира между
воюющими на любых условиях.
— Немцы боялись того же. И также неосновательно.
— Значит, пресса все-таки сделала свое дело: обществен-
ное мнение было достаточно дезориентировано в действи-
тельных целях вашей поездки! — с удовлетворением заявил
Доллас.
— В некотором смысле,— согласился Уэллес.— И тем
не менее с ушатами лжи в мир просачиваются и капли прав-
ды, которую никому не следовало бьг знать.* *
— Ложь стоит денег!
399
—• Но правда может обойтись еще дороже... Пожалуй,
единственной полезной правдой, которую разболтала пресса,
были настроения нашего конгресса. Благодаря тому, что нем-
цы узнали эти настроения, любая миротворческая миссия *
американца была обречена на неудачу. Немцы поняли реаль- •
ное положение дел. Если бы я вздумал уговаривать их или
угрожать им гневом американцев, меня подняли бы на смех...
«Молчальник Самнер» говорил и говорил. Убаюканный
его монотонным голосом, Доллас слушал все менее внима-
тельно. За годы вынужденного общения с интересными ему
людьми он выработал в себе незаменимое умение спать с от-
крытыми глазами. Его сознание работало при этом, как
фильтр, свободно пропускающий через себя все, что было
лишним, и автоматически включающий слух в те моменты,
когда раздавались нужные слова.
Словно издалека, <не оседая в памяти, до Долласа доле-
тал рассказ Уэллеса:
— ...Чиано сказал мне: пока происходили известные мо-
сковские переговоры с англичанами и французами, он дваж-
ды совещался с Гитлером и Риббентропом. Немцы уверили
Чиано, что соглашение, которое они стараются заключить
с Россией, является лишь уловкой, направленной к тому,
чтобы помешать англо-французско-русскому сближению. При
этом Чиано откровенно сознался, что и он, как многие
другие, не хотел бы иметь Гитлера своим соседом; После Чиа-
но я виделся с Муссолини. Мы явились к нему в пять часов
пополудни вместе с послом Филиппсом. Меня впустили через
боковой вход, которым обычно пользуется сам дуче. Я при-
нял это как благоприятный признак. Нас подняли в неболь-
шом, опять-таки «личном», лифте и повели по длиннейшему
коридору, увешанному картинами. В приемной нас ожидал
уже Чиано. Он провел нас в зал Большого фашистского со-
вета, напоминающий зал дожей в венецианском «палаццо
дукале»,— вы, наверно, помните: пышный сарай багрового
цвета... В глубине, на возвышении — похожее на трон креслеГ
дуче. Несколько ниже, вокруг подковообразного стола — крес-
ла для членов совета. В общем какая-то нерониада. Игра!
Странно видеть все это в двадцатом веке. Но то еще не был
конец. Меня провели дальше, в кабинет Муссолини. Это бы-
ло нечто еще более огромное, чем зал совета. При этом, за-
метьте, почти никакой мебели, кроме большого стола в глу-
бине и оставленных для нас трех стульев...
Временами, когда, отдельные фразы доходили до сознания
Долласа, у него мелькала мысль, что следовало бы остано-
вить неожиданно разговорившегося «молчальника», но. сам
не зная почему, он этого не делал, предоставляя Уэллесу вы-
говориться.
400
— Муссолини встретил меня любезно. Но я был потрясен:
передо мной был старик, наружность которого не имела ни-
чего общего с известными публике фотографиями. Движения
дуче были неуклюжи; казалось, каждый шаг давался ему
с трудом. Весь он был необычайно тяжеловесен, расплывшая-
ся маска лица была собрана в дряблые складки. В продолже-
ние нашей длинной беседы он сидел с закрытыми глазами.
Даже когда говорил, он вскидывал на меня взгляд только
тогда, когда хотел подчеркнуть какое-нибудь свое выражение.
Под рукой у него стояла чашка с каким-то горячим питьем,
которое он то и дело отхлебывал... У меня на всю жизнь
останется впечатление, что я побывал в гостях у какого-то
говорящего допотопного животного.— Умолкнув ненадолго,
Уэллес задумался.— На мой взгляд, из всего разговора его
заинтересовал только мой вопрос о том, продолжает ли он за-
ниматься верховой ездой. Тут он открыл глаза, и в них по-
явились признаки оживления. «Разумеется,— сказал он,—
верховая езда продолжается, но я увлекся и новы^ видом
спорта — теннисом... Прежде я думал, что это игра для девиц,
но теперь убедился: она требует такого же физического напря-
жения, как фехтование. Не дальше как сегодня я обыграл
своего инструктора со счетом шесть к двум». Должен вам
сознаться, дорогой Фостер, глядя на его фигуру, на усталые
движения, на седую голову, я не очень-то верил в высокие
качества его инструктора. И тут же у меня мелькнула анало-
гия: не есть ли вся политика дуче — игра в поддавки?..
Доллас с усилием сбросил одолевавшую его сонливость
и вяло проговорил:
— Дорогой Самнер, расскажите о ваших свиданиях с нем-
цами.
Сбитый с мысли, Уэллес молча посмотрел на адвоката, по-
том перевел взгляд на потолок и все так же монотонно про-
говорил:
— Поговорим о немцах... Перед отъездом из Штатов
Леги сказал мне: «Помните, Самнер: одна из ваших важней-
ших задач — дать понять немцам, что Россия слабее, чем
хочет казаться. Лишь бы немцы не испугались собственной
великой миссии. Франция — их тыл, Чехия — арсенал, Балка-
ны — житница, Иран — нефть. Посулите этому псу Гитлеру
все сокровища запада и востока».
Доллас остановил его движением руки.
— Адмирал говорил это от имени президента?
Вопрос имел большое значение для Долласа, и Доллас не
мог получить на него ответа от кого-нибудь другого. А вся-
кая монополия — это деньги. Поэтому Уэллес уклончиво про-
говорил:
— Не знаю.
26. Заговорщики.
401
12
И снова сквозь дрему с открытыми глазами до Долласа
долетел заунывный голос помощника государственного секре-
таря. Если бы Доллас слушал внимательно, он уловил бы
в этом голосе новые нотки, когда речь зашла о посещении
Берлина: почтение к тайному партнеру—гитлеризму и к его
главарям.
— ...Время моего приема господином фон Риббентропом
было назначено на полдень. Меня сопровождал в здание
министерства иностранных дел начальник протокольной ча-
сти господин фон Дернберг. Наш поверенный в делах Керк,
который до того ни разу не был принят господином Риббен-
тропом, по моей просьбе сопровождал меня на это свидание.
У входа в здание мы миновали двух сфинксов времен Бисмар-
ка, которые, повидимому, являлись символами тайны и зага-
дочности, обволакивающей внешнюю политику Германии. За
дверью нас встретила целая орава штурмовиков. Они шерен-
гами выстроились вдоль лестницы. Честное слово, это посеще-
ние остается самым ярким воспоминанием от всей моей
поездки в Европу...
— Вы хотите завести в государственном департаменте
сфинксов и такие же порядки? — спросил Доллас.
— Американцы сошли бы с ума от одного количества
форм и нашивок, которые мелькали там на каждом шагу. Га-
лунов нехватало только сфинксам! Нет, это не для нас. Од-
нако продолжаю. Сопровождаемый переводчиком Шмидтом,
господин Риббентроп встретил меня у двери своего кабинета
без малейшего признака улыбки и даже .без единого слова
приветствия.
— Но вы-то, надеюсь, улыбнулись ему? — спросил Доллас.
— Пожалуй, чуть-чуть... Я произнес несколько слов по-
английски, так как знаю, что господин Риббентроп бегло го-
ворит на английском языке. Ведь он не только был послом
в Лондоне, но до того достаточно долго торговал там, да и
у нас в Штатах винами! Однако господин Риббентроп холод-
но посмотрел на меня и отрывистым лаем приказал Шмидту
сделать немецкий перевод моих слов. Когда мы уселись, гос-
подин министр, опять-таки по-немецки, спросил меня, хорошо
ли я доехал.
— И вы не одернули этого наглеца?
— Мне же предстояло иметь с ним дело!
— Нужно было прижать его к стене.
— Не так просто, как вам кажется... Они отбились от рук.
Риббентроп потратил почти два часа, чтобы мне ответить. Он
вел себя, как дельфийский оракул.
— Я вижу: вам понадобилось терпение.
402
— Было бы скучно передавать подробности его речи'
Вначале он старался взвалить на нас вину в ухудшении аме-
рикано-германских отношений. Остальная часть его излияний
представляла такую удивительную смесь неосведомленности
и заведомой лжи, что я не стал бы молчать и разнес бы его
в пух и прах, если бы не побоялся расстроить этим предстоя-
щее свидание с Гитлером. Коротко: «Так же, как Штаты
имеют свою доктрину Монро и проводят ее в западном полу-
шарии, так Германия имеет право на подобную доктрину
в Европе, а может быть, и во всем восточном полушарии».
Спорить с ним было бесполезно!..
— Разумеется,— кивнув головой, подтвердил Доллас.—
Хотя мы никогда не согласимся уступить им влияние в во-
сточной Азии.
— Лучше показать им это на деле, когда придет время.
А сейчас нужно предоставить им утешаться любыми иллюзия-
ми, если эти иллюзии могут прибавить им бодрости.
— Верная точка зрения. Вы ведь видели Гитлера?
— В одиннадцать* утра несколько облаченных в мундиры
чиновников министерства иностранных дел...
— Опять мундиры?
— Мне кажется, они даже спят в своих формах! Галуны
возмещают им недостаток знаний и умения вести дела... Так,
я говорю: чиновники явились в отель «Адлон», чтобы отвести
меня в имперскую канцелярию — новое здание, построенное
по проекту самого Гитлера. Внешне это сооружение напоми-
нает добротно выстроенный современный завод. Мы въехали
во внутренний двор, окруженный высокими стенами. Там
все так же неуклюже, как огромно... Не меньше роты сол-
дат, выстроенных во дворе, приветствовали нас. У входа меня
встретил начальник личной канцелярии Гитлера господин док-
тор Мейснер. Это...
— Знаю,— отрезал Доллас.	•
— По широчайшей лестнице мы попали в галлерею, об-
ставленную мрачными, огромными фигурами. Странное искус-
ство страшного режима.
— Чем страшнее, тем лучше.
— Меня сопровождало, по крайней мере, двадцать пар
всякого рода чиновников — целая процессия факельщиков.
— Надеюсь, хоронили не ваши планы? .
— Нужно было водрузить хорошую плиту на могилу тех,
кто думал, будто может действовать за нашей спиной.:. После
нескольких минут ожидания Мейснер сообщил, что Гитлер
готов, меня принять. Фюрер встретил меня любезно, но эта
любезность была чересчур официальной для той миссии,
с которой я пришел. Скажу вам откровенно, Фостер, этот
человек произвел на меня совершенно неожиданное впеча-
26*
403
'тление: он мне понравился. Да, говорю вам: все в нем
нравится мне.
Доллас не мог себе представить, сколько времени прошло
с тех пор, как он окончательно заснул, слушая гостя. Когда
адвокат пришел в себя, Уэллес рассказывал уже о встрече
с Гессом-
— ...Узкий и низкий лоб кретина, глубоко сидящие глаза
преступника и, вероятно, крошечный мозг человекообразного.
Тем не менее у меня создалось впечатление, что этот человек
облечен огромной властью и оказывает большое влияние на
политику Гитлера. От него я услышал ясную концепцию: что-
бы обеспечить миру длительный мир, необходима решитель-
ная победа национал-социалистской Германии.
— Прежде всего на востоке, не правда ли?
— По-моему, он имел в виду Европу и мир вообще.
— Ваша задача заключалась в том, чтобы вдолбить им
всем: восток, восток, еще раз восток! Вы обязаны были
представить им документальные доказательства того, что
Россия не так страшна, как думают. На восток!.. А там
будет видно.
— Наци не такие дураки, как нам хотелось бы.
— Жаль. С дураками легче живется.
— Предполагалось, что непосредственно после беседы
с Гессом я, в сопровождении доктора Шмидта, отправлюсь
в Каринхалле — резиденцию Геринга в Шорфейде. Хотя это
не какая-нибудь глушь, Геринг там надежно охраняется.
Въезд в его поместье тянется на много миль по дороге, рас-
сеченной воротами на замкнутые секторы. По мере приближе-
ния к каждым таким воротам они автоматически отворялись,
приводимые в действие фотоэлементом. За нашей спиной они
захлопывались, и раздавался пронзительный сигнальный зво-
нок. Где-то подсознательно все время точит мысль, что вы
едете в гигантскую тюрьму. По сторонам главной дороги,
обнесенной решеткой, бегают дикие животные вплоть до зуб-
ров, которых Геринг вывез из Беловежской пущи. Тут все
рассчитано на то, чтобы подавить воображение посетителя.
Вплоть до бесчисленных кубков и другой дребедени, якобы
поднесенной толстяку восторженным населением в ознаме-
нование его красоты, доброты и охотничьего искусства.
Адъютанты пытались отнять у меня время на осмотр этой*
дурацкой коллекции. К счастью, Геринг вышел мне навстре-
чу, разогнал толпу адъютантов, и мы остались вчетвером:
нас двое, Керр и Шмидт. Если бы звон орденов и медалей
хозяина не заглушал его слов, то переводчик нам и не пона-
добился бы...
— Надеюсь, с .Герингом вы быстро договорились? —
спросил Доллас.
404
— Он меньше других пытался уверить меня, будто Гер-
мания вынуждена защищаться. Разговор с ним носил более
деловой характер. Хотя должен вам сказать: его алчность
превосходит аппетиты всех остальных, вместе взятых..
— Конкретно!
Уэллес стал подробно объяснять, в чем заключались тре-
бования Геринга. Доллас теперь не только внимательно слу-
шал, но даже делал заметки в записной книжке.
То, что говорил Уэллес, не было похоже ни на былые про-
гнозы прессы по поводу его поездки, ни на его собственное
заявление, опубликованное ко всеобщему сведению. Больше
того: нынешний рассказ помощника государственного секрета-
ря не соответствовал и его официальному докладу, представ-
ленному президенту Штатов через государственного секретаря
Хэлла. Тут не было высоких фраз о миротворческой миссии
Соединенных Штатов. Речь шла о реальном соотношении сил
и влияний, дающих американским дельцам возможность
взобраться на гору развалин, какие будет представлять собою
Европа, если удастся поддержать огонь в кузнице войны. Если
ключом к решению такого рода американских проблем
в Европе прежде было золото, то теперь становились сталь,
каучук, нефть, стратегическое сырье. Отпускать эти «лекар-
ства» для заболевшей психозом войны Европы в той или
другой дозе, отпускать тому или другому из воюющих — вот
к чему должна была теперь сводиться политика ванденгеймов
и их доверенных в торговле, в промышленности, в государ-
ственном аппарате. Обманчивые посулы территориальных
приобретений и удовлетворения реваншистских стремлений
хищников стали средством политики монополий. Тем более,
что обещать чужое было легко. Тонкий намек на то, что для
здорового существования Рура нужна лотарингская руда,
заставлял гореть глаза Гитлера. Пущенное вскользь замеча-
ние о том, что Средиземное море не может стать итальянским,
иска ключи от него — Гибралтар и Суэц — находятся в ру-
ках «посторонних», приводило в восторг Муссолини. Одно-
временно с этим в Лондоне можно было шепнуть, что свя-
щенным правом бриттов является «раскупорка сицилийской
пробки», тормозящей заморскую торговлю Англии, а в Пари-
же дать понять, что французам не суждено спать спокойно,
пока на Рейне хозяйничает Крупп...
Когда Самнер Уэллес закончил свое сообщение и, умолк-
нув, сложил руки на животе, Доллас порывисто поднялся
с кресла. Ни на его пронырливой физиономии, ни в движе-
ниях не осталось и следа недавно владевшей им сонливости.
Маленькие глазки, сузившись, блестели жадностью и энер-
гией, руки то с силою вонзались в карманы, то теребили
лацканы пиджака, пальцы непрерывно двигались, как комок
405
свившихся красных червей. Доллас больше не садился. Он
стремительно перебегал от кресла к креслу, словно не находя
себе места.
Уэллес все молчал.
Наконец Доллас остановился перед помощником государ-
ственного секретаря и быстро проговорил:
— Вы все именно так и рассказали президенту?
Уэллес сделал неопределенное движение пальцами скре-
щенных рук.
— Президент слишком брезгливый человек.
В тот же день, когда состоялась эта встреча, в конторе
«Доллас и Доллас» перебывало немало дипломатов и кон-
грессменов. Сам Фостер тоже сделал немало визитов. В ход
пошло все, что могло подлить масла в пожар европейской
войны. Наконец он представит Ванденгейму свой отчет
об европейской ситуации и предложение о мерах, какие сле-
дует принять для того, чтобы не дать выбить американцев
из ведущейся в Европе большой игры.
Этот политический момент ознаменовался событием, по-
своему беспримерным в истории американских монополий: на
секретное совещание, не в качестве соперников, а для заклю-
чения боевого союза, сошлись представители враждующих
монополистических держав Моргана и Рокфеллера. Их уси-
лия должны были быть объединены, чтобы спасти от взаимо-
уничгожения основные англо-германские силы европейской
реакции. Держать Черчилля как острастку для Гитлера,
а Гитлера заставить сбить спесь с Черчилля, ни в коем случае
не дать им сговориться между собой без помощи американ-
цев — такова была генеральная схема. Волей-неволей в ка-
честве первого шага к ее осуществлению приходилось при-
знать и логически довести до конца ту пакость, которую
Черчилль устроил французам,— сделать Францию колонией
Гитлера. Второй шаг — крепкий удар Геринга по англий-
скому черепу. Для этого нужно было осуществить угрозу
воздушного блица против Англии. Избрать какой-нибудь
промышленный центр, где нет американских интересов,
и превратить его в показательную кучу камней. Можно
наугад ткнуть пальцем в карту: пусть будет, скажем, Ко-
вентри. В-третьих, необходимо безотлагательно подбросить
помощь англичанам, чтобы они тут же дали по рукам Гит-
леру, как только он вообразит, что настал последний день
Англии.
Жестоко ошибся бы человек, который вообразил бы, буд-
то все это говорилось уполномоченными финансовых и про-
мышленных королей Америки в сколько-нибудь завуалиро-
4С6
ванной форме. В конце концов они были среди своих. К чему
были фиговые листки? Можно было резвиться нагишом,
подобно первобытным дикарям, размахивая дубинами. Так они
и делали. Ачес рычал на Долласа, Доллас скалил зубы на
Ачеса. Исподтишка за всем приглядывал в качестве секрет-
ного наблюдателя от сената председатель комиссии по военной
промышленности Гарри Фрумэн. Потом все сошлись в круг
и, отложив дубины, обменялись рукопожатиями, подписав-
шись под великой хартией великих американских вольностей
в Европе.
На следующий день поверенные сделали доклады своим
патронам. Рокфеллер, Морган, Мэллон, Дюпон и другие
незримые участники сговора утвердили соглашение своих
адвокатов. Судьба Франции была решена. Напрасно метался
французский премьер Рейно, взывая к «милосердию демокра-
тической Америки». Напрасно Черчилль сидел, судорожно
вцепившись в подлокотники, и следил по карте, как одно за
другим освобождаются на французском театре немецкие
механизированные соединения, как переносятся на побережье
пролива аэродромы Геринга, как мчатся через Рейн немец-
кие составы, груженные авиабомбами. Черчилль уже понял:
не его двадцати пяти эскадрильям отбиться от армад Герин-
га, хотя бы эти эскадрильи и были во’оружены теперь
«Спитфайрами» вместо окончательно одряхлевших «Харри-
кейнов». Остатки жидких волос шевелились на голове бри-
танского премьера при мысли, что так же, как сам С/н предал
Францию, чтобы заткнуть глотку нацистской гиене, точно так же
янки могут предать Англию, чтобы подкормить Гитлера ее ко-
стями. Все было ужасно, все выходило за пределы ясного
понимания даже самых «реальных политиков», какими тщи-
лись выглядеть господа члены английского кабинета. Конец
нитки, за которую можно было бы размотать клубок, нахо-
дился далеко по ту сторону океана. За него было не легко
ухватиться.
От имени французского правительства Рейно отправил
Рузвельту телеграмму с призывом о помощи. Этот призыв
сн назвал «последним». Погубив Францию, шайка интриганов
и предателей во главе с Рейно теперь предприняла маневр,
призванный в какой-то мере обелить ее в глазах народа.
Французский премьер говорил, что если не последует немед-
ленно самая эффективная помощь Америки, Франция падет,
Франция будет растоптана, Франция перестанет существовать!
Это была демагогия.
Кабинет министров не расходился в ожидании ответа. Од-
нако этот демагогический трюк провалился.
407
Накануне того утра, когда каблограмма Рейно прибыла
в Вашингтон, у Рузвельта болела голова. По заявлению ка-
мердинера, президент в ту ночь спал дурно, забылся только
на рассвете.
Некоторое время адмирал Леги, явившийся с утренним
докладом президенту, в задумчивости смотрел на камердинера,
потом медленно повернулся и не спеша побрел прочь. Он шел
по коридору, якобы от нечего делать заглядывая в еще
пустые комнаты. Так дошел он до кабинета Гопкинса.
Леги отлично знал, что Гопкинс, мучимый болезнью, спит
очень мало, встает рано и является на служебную половину
Белого дома чуть ли не одновременно с неграми-уборщиками.
Однако адмирал счел нужным состроить удивленную мину:
— Уже на ногах?
Гопкинс с кислым видом поглядел на Леги: у него сего-
дня особенно мучительно болел живот.
Адмирал протянул советнику телеграмму премьера Рейно.
Гопкинс проглядел ее без всякого интереса и вернул, не ска-
зав ни слова. Посмотрел на часы: стрелки показывали девять.
Обычно президент уже полчаса как бодрствовал: к этому
времени он мог быть в столовой. Гопкинс вопросительно по-
смотрел на Леги.
— Идете докладывать?
— Он еще спит.
Гопкинс нахмурился и несколько мгновений оставался
в раздумье.
— Будить, пожалуй, не следует...
Это было сказано тихо и неопределенно, но Леги по-
спешил ответить согласным кивком головы и отправился
к себе.
Прошел час. В дверь его комнаты коротко постучали, и нг
пороге показался Гопкинс.
— Сам велел сейчас же сообщить в Тур, что Штаты го-
товы утроить помощь французам.
Ошеломленный Леги отбросил карандаш.
— Вы ему все-таки сказали! — В голосе адмирала слы-
шался испуг, но он тут же рассмеялся и, поймав катящийся
по столу карандаш, приготовился писать.— Ну же!
— Что вы намерены писать?
— Все, что угодно патрону: хотя бы об удесятерении на-
шей помощи Франции, но с маленькой припиской: «Однако
не раньше, чем получим на это согласие конгресса...» Это
спасет его от неприятностей с мулами.
Несколько мгновений Гопкинс в нерешительности смотрел
на Леги.
— Но ведь это же равносильно тому, что ответа не будет...
— Диктуйте, Гарри,— с усмешкой сказал адмирал.
408
В окрестностях Тура наступила предвечерняя прохлада,
а в городе было еще жарко. Старые каменные дома были
накалены. В большом зале ратуши, с растерзанными галсту-
ками, в одних жилетах, а кое-кто и без жилетов, все еще
сидели министры Франции. Воспаленные, сонно-равнодушные
глаза, потемневшие от небритой щетины лица, пряди
волос, неряшливо свисающие на потные лбы, позы — все сви-
детельствовало о том, что этим людям скоро будет безраз-
лично все.
Министры ждали ответа из-за океана. Посол «великой за-
океанской демократии» не дал себе труда последовать
за французским правительством в Тур. Уильям Буллит остал-
ся в Париже, чтобы встретить своих немецких друзей, и преж-
де всего, чтобы принять неожиданно и тайно появившегося
в Париже Отто Абеца. В тот вечер 13 июня 1940 года, нака-
нуне вступления в Париж немецко-фашистских войск, в малой
гостиной посольского особняка Соединенных Штатов Буллит
сказал мужу своей бывшей приятельницы:
— Дорогой друг, пока я представляю тут Соединенные
Штаты, вы можете быть покойны.— Буллит дружески поло-
жил руку на плечо Абеца.— Никто не вытащит из-под тю-
фяка умирающей Франции того, что предназначено вам... Если
бы только я мог связаться с нашими друзьями в Вашингтоне...
— Что вам мешает?
— Телефонная связь с Америкой прервана.
— Я устрою вам разговор через Берлин,— после минут-
ного колебания сказал Абец.
Действительно, оказалось достаточно нескольких слов Риб-
бентропу, и тот обещал в ту же ночь связать Буллита с Леги.
После полуночи, когда Абец уже спал, Вашингтон вызвал
Буллита по проводу через Берлин. Буллит услышал в трубке
голос Леги:
— Можете информировать кого нужно: Рейно получит от-
вет дня через два. Примерное содержание: «Мы удвоим уси-
лия, чтобы помочь Франции. Но для их реализации нам нуж-
но согласие конгресса». Вы меня поняли? — спросил адмирал.
— Вполне.... Не может быть никаких неожиданностей
со стороны самого? ,
— Я беру его на себя.
— Короче говоря: положительного ответа не будет?
— Да,— решительно отрезал адмирал.
— Спасибо, Уильям! — вырвалось у Буллита.
— Не за что, Биль. Только не теряйте времени там, а тут
все будет в порядке...
Положив трубку, Буллит радостно потер руки и про себя
повторил: «Ответа не будет!..»
Утром Буллит сказал Абецу:
409
— Я очень хотел бы, чтобы вы, не теряя времени, отпра-
вились в ставку фюрера. Вы должны передать ему, что все
в порядке: Франция должна рассчитывать только на себя.
Значит, руки в отношении Англии у вас развязаны.
Однако,— тут Буллит заговорил топотом,— однако из это-
го вовсе не следует, что обязательства относительно России
снимаются с фюрера. Напротив того: уничтожение Франции
и право дать хорошего тумака англичанам—только поощ-
рение, щедрое поощрение к активности на востоке...
Буллит настолько понизил голос, что даже если бы
в комнате имелись самые тонкие приборы подслушивания, они
не могли бы уловить того, что было им предназначено для
передачи Гитлеру.
Покинув посольство, Абец поспешил обежать еще несколь-
ких парижских друзей фюрера, прежде чем отправиться в его
ставку с поручением Буллита. По пятам за ним следовал
страшный слух: «Ответа не будет...»
«Ответа не будет... Ответа не будет!..»
Это сообщение поползло из Парижа. Оно летело по Фран-
ции, как струя отравленного ветра, проникало в города, в де-
ревни, нагоняло бредущих по дорогам беглецов, извиваясь,
ползло по рядам солдат: «Ответа не будет...»
Скоро слух достиг Англии. Он пробивался сквозь туман
лондонских улиц, мутной мглой заволакивал и без того смя-
тенные умы англичан: «Ответа не будет...»
Но еще раньше, чем это сообщение стало известно в Лон-
доне, оно уже значилось в разведывательных сводках гер-
манского командования. Сводки лежали уже на столе Гит-
лера, Геринга, Кейтеля, Гальдера, Рундштедта и Гаусса.
Канцелярия Риббентропа поспешно размножала копии для
руководства нацистской партии: «Ответа не будет».
Все завертелось, как в бешеной карусели.
14 июня пал Париж.
16 июня, шантажируя Францию неизбежностью разгрома,
Черчилль предложил ей стать частью Британской империи.
17-го Петэн объявил по радио, что взял на себя руковод-
ство правительством.
18-го Петэн и Вейган объявили все французские города
с населением более 20 тысяч душ открытыми.
19-го французский кабинет не расходился целый день в на-
прасном ожидании ответа Гитлера на просьбу о перемирии.
20-го Гитлер приказал французским представителям
явиться для получения условий перемирия.
Берлинская «Нахтаусгабе» писала: «Время жалости
прошло».
410
Гаусс перелистал последние страницы «Ежегодника люби-
телей живописи». Он давно уже пришел к выводу, что стать
обладателем каких-либо сокровищ из числа находящихся в го-
сударственных хранилищах Франции ему не удастся. Если кто
и сумеет стащить оттуда несколько полотен, то это будут Ге-
ринг или Риббентроп. Говорят, что Риббентроп даже организо-
вал специальную команду, которая будет следовать за арми-
ей для «учета» произведений искусств. «Учет»! Гаусс хоро-
шо представляет себе, что значит этот термин в устах
гитлеровского коммивояжера от дипломатии.
Как бы там ни было, но из-за ловкости этих господ на до-
лю подлинных победителей останется то, что лежит не слиш-
ком на виду. Но Гаусс был уверен, что и в частных собраниях
тоже есть немало шедевров. Нужно только не соблазняться
пустяками. Чтобы получить представление о том, что сулил
приезд в Париж, Гаусс и раздобыл несколько каталогов. По-
ставленные его рукой тонкие галочки красовались теперь про-
тив картин, остановивших его внимание.
Каталог был просмотрен. Гаусс опустил на колени эту
довольно объемистую книгу и с удовольствием потянулся
всем своим длинным, тощим телом. Ивовый шезлонг издал
жалобный скрип. Гаусс опасливо покачал его из стороны
в сторону: не развалится ли сейчас это смешное сооружение,
доставшееся ему в наследство от какого-то провинциального
торговца вместе со складом более чем посредственных вин
и неисчислимым количеством кукол? Почему этот бежавший
от немецких пушек коммерсант избрал такое странное соче-
тание— вина и куклы, было Гауссу непонятно. Но куклы были
гораздо лучше вин. Тут были миниатюрные подобия знамени-
тостей всех профессий, общественных положений и рангов:
от Жозефины Бекер и Карпантье до Петэна и «метра Пари-
жа», то-есть палача. Копии были великолепны. Гаусс с инте-
ресом разглядывал их, перебирая коробки, помеченные ярлыч-
ками. Некоторые ему так понравились, что он велел- поставить
их на стол в комнате, служившей ему спальней, так как она
была единственной, где крыша не была пробита немецкими
снарядами. Остальных кукол, весь склад, он приказал раздать,
солдатам. Но так как, отдав это распоряжение, он тотчас о нем
и забыл, то офицер политической4 службы, которому следо-
вало заняться раздачей, велел упаковать кукол в ящики для
отправки в Германию. На ящиках он написал собственный
адрес в Касселе, где у него, по счастливому совпадению, был
магазин игрушек...
Некоторое время Гаусс пролежал в приятном ничегонеде-
ланье. Он смотрел на то, как быстро солнце садилось за дю-
ны, как ярко алело небо в той стороне, где происходила сей-
час посадка на корабли последних английских солдат, так
411
безрассудно выпускаемых Гитлером из объятий германской
армии. Да, такого безумия Гаусс не ждал даже от этого
дилетанта: обойденные танками Пруста, теснимые с северо-
востока войсками Гаусса, англичане и попавшие вместе
с ними в ловушку остатки французов могли бы быть перемо-
лоты все, до последнего солдата. «До последнего!» — с удо-
вольствием вслух произнес Гаусс, яснр представляя себе, как
под ударами тяжелых снарядов земля черной завесой устрем-
ляется к небу. Он даже повернулся всем телом туда, где это
должно было произойти. Но там не было ничего, кроме баг-
рового отсвета заката над совсем уже потемневшей землей.
Далеко на горизонте вспыхивали красноватые блики орудий-
ных выстрелов да шарили по небу тонкие щупальцы прожек-
торов. Одни из них были светлоголубые, другие почему-то
яркосиреневые. С его точки зрения это был непорядок —
в армии все должно быть единообразно, как пуговицы на сол-
датских мундирах.
Приятно было думать о том, что какая-то часть войны бы-
ла уже позади. Важная операция, могущая оказаться ре-
шающей для всей кампании, закончилась победой. И этой
победой Германия была обязана ему, Вернеру фон Гауссу,
столько раз доставлявшему ей горе своими поражениями
в прошлой войне на этом же самом англо-французском фронте.
Отечество награждает победителей. Наградит оно, вероятно,
и его, хотя... когда отечество олицетворяет самовлюбленный
крикун-ефрейтор, оно становится неожиданно мстительным.
Вместо признания бесспорной победы оно может начать сво-
дить счеты... Гаусс стал припоминать случаи, когда слишком
резко расходился с Гитлером, или открыто возражал ему на
совещаниях, или дурно говорил о нем заглаза... Да, все это
могло сказаться на награде за прекрасные действия его ар-
мейской группы...
Гаусс вздохнул и отвел взгляд от горизонта. Там все еще
отсвечивали вспышки орудийных выстрелов, там, вероятно,
еще тонули разбитые немецкими снарядами английские кате-
ра и шлюпки или, может быть, погребались под тоннами пес-
ка расчеты немецких батарей, по которым била судовая ар-
тиллерия англичан. Но для Гаусса это уже не могло иметь
никакого значения. Он знал, что судьба операции предрешена,
а то, что происходит на побережье,— не больше, чем декорум.
Нельзя же было, в самом деле, на глазах всего мира и, глав-
ное, на глазах всей немецкой армии ни с того ни с сего вы-
пустить англичан восвояси, не дав по ним ни одного выстрела
хотя бы для вида!.. Приличия должны были быть соблюдены.
Расход снарядов и людей не мог быть значительным...
В черной вышине, осыпанной точками звезд, гудел само-
лет. Даже несколько. По всей вероятности, это были немецкие
412
самолеты: их звук приблизился с востока и ушел на запад.
Оттуда вскоре донесся глухой гул бомбовых разрывов,
и мелькнули большие вспышки. Значит, это действительно
свои летели бомбить остававшихся на берегу французов. Как
приятно, когда и это тоже уже только игра. Какое значение
могло иметь — уйдут несколько растрепанных французских
полков в Англию, сдадутся в плен или будут уничтожены?
Вот и звезды так же безразличны к происходящему, как сам
Гаусс. Они так же равнодушно созерцают происходящее там,
на побережье, их сияние остается таким же спокойным. Толь-
ко вон та, одинокая, особенно яркая звездочка, пониже дру-
гих, как-то беспокойно мерцает. Ее луч делается то яркоголу-
бым, то желтым, то совсем белым... Беспокойная звездочка!..
Боже правый, уж не та ли это самая звезда, что бывала его
единственной собеседницей, когда кадетом он сиживал под
арестом и в оконце карцера бывал виден крохотный кусочек
неба?.. Эти голодные бессонные ночи кадета!.. Господи боже,
все так бесконечно, бесконечно далеко. Кто это из его
именитых старших коллег говаривал, что они, немецкие гене-
ралы, «выголодали» свою великую Пруссию?.. А стоило ли
се «выголадывать», чтобы оказаться в ней на побегушках
у ефрейтора?.. Как далеко, как бесконечно далеко все это: кор-
пус, училище, академия, война... Мечты о Европе, повержен-
ной к ногам генералов, а вместо победы — одни поражения
в прошлой войне, после вот такого же блистательного марша
сквозь Бельгию. Неужели всякий раз одно и то же? Не может
быть!.. Уж теперь-то он побывает в Париже! Теперь-то он
вознаградит себя за все унижения прошлой войны... Усмешка
Тронула тонкие старческие губы и коротко подстриженную
щетку седых усов. Узловатые пальцы генерала прикрыли меч-
тательно сощурившиеся глаза...
— Автомобиль у подъезда, экселенц...
Гаусс отнял руку от лица. Ему понадобилось несколько
секунд, чтобы вернуться из такого далека, куда унесла его
память. Да, он действительно приказал Приготовить автомо-
биль для поездки в Париж, как только будет получено сооб-
щение штаба о том, что капитуляция города решена.
Адъютант едва слышно сдвинул шпоры.
— Полный успех, экселенц. г
— Поздравляю.
— Благодарю, экселенц... Я приказал нарядить сопрово-
ждение из двух броневиков, экселенц.
Гаусс указал на валявшиеся на полу возле шезлонга
справочники.
— С собой.
— Да, экселенц.
— Генерал Тойфельман?
413
— У себя, экселенц...
Гаусс прошел в комнату, где у заваленного картами боль-
шого стола в расстегнутом кителе сидел Тойфельман. «Про-
думывает, как бы выдвинуться еще и теперь, когда все уже
кончено»,— с неприязнью подумал Гаусс и сказал:
— Через несколько дней я вернусь, хотя, повидимому^
делать здесь больше и нечего.
— Кто знает?..— неопределенно проворчал Тойфель-
ман, как бы невзначай прикрывая исчерченную стрелами кар-
ту листом чистой бумаги.
«Скотина»,— подумал Гаусс. Он сощурил глаза за высо-
комерно блеснувшим стеклышком монокля и, не скрывая иро-
нии, проговорил:
— Советую не терять времени... если не хотите опоздать
со своим следующим планом.
— Я еще никогда и никуда не опаздывал, экселенц,—
без всякого смущения ответил начальник штаба.
— А вам понятно, к чему он должен относиться?
— Постараюсь догадаться...
На этот раз в ответе Тойфельмана звучала такая же не-
прикрытая ирония.
Сердито хлопнув дверью, Гаусс вышел на крыльцо. Он не-
довольно поднял воротник, хотя ночь вовсе не была холодной.
Был тепел даже пахнущий солью ветер, доносившийся с моря.
Плавное покачивание автомобиля навевало приятную
дремоту. Гаусс, не сопротивляясь, закрыл глаза. Он не толь-
ко не видел уже того, что делалось на дороге, в светлой
полосе, бегущей перед автомобилем, но даже не слышал
короткого всхлипа сигнала, когда из темноты у самых колес
внезапно вынырнула фигура одинокого прохожего и так же
мгновенно исчезла во тьме.
Лоран протер глаза от запорошившей их пыли и, погля-
дев вслед обогнавшему его автомобилю, продолжал путь. На
нем уже не было ни ранца, ни солдатской шинели. Потрепан-
ный штатский костюм с чужого плеча, стоптанные башмаки
и закинутая за плечи котомка с ломтем черствого хлеба де-
лали его похожим на беженца. Он шел ровным, неторопливым
шагом. Итти было далеко — в ту половину Франции, кото-
рую, как говорили, Гитлер оставил французам.
13
— Дьявольски жаркий день! — сказал сын президента
Франклин Рузвельт-младший, вставая и подвигая соломенный
шезлонг, на котором лежал, дальше в тень.
414
Пятна света торопливо обегали отбрасываемую деревьями
тень. Солнце заглядывало во все закоулки парка. Если бы не
сильный вентилятор, то даже под большим парусиновым зон-
тиком, пристроенным у огромного вяза, где лежали прези-
дент с сыном, стало бы нечем дышать. Мухи назойливо гудели,
не в силах преодолеть отгонявшую их струю вентилятора.
Переставив шезлонг в тень дерева, Франклин-младший ока-
зался отделенным от отца толстым стволом вяза. Пришлось
поневоле повысить голос, и беседа сразу утратила интим-
ность, которая так устраивала сына. Он приехал в Гайд-парк
ради того, чтобы выведать у отца кое-что о предстоящих
изменениях в налоге на сверхприбыль и потолковать еще об
одном важном деле. Будучи уже три года женат на Этель
Дюпон, дочери Юджина Дюпона де Немур, Франклин посте-
пенно переходил из лагеря отца, при-всяком удобном случае
прокламировавшего мир, в стан одной из самых агрессивных
групп американских монополистов — военно-промышленной
группы «Дюпон».
Президент не был наивным человеком и понимал, что этот
брак был, вероятно, устроен Дюпонами не столько из жела-
ния породниться со старым аристократическим, по американ-
ским понятиям, родом Рузвельтов, сколько из чисто деловых
соображений. Получить в семью сына президента — сделка,
стоящая одной из девиц Дюпон. Рузвельт, правда, ничем
и никогда не выдавал этих подозрений своему сыну, но в их
отношениях поневоле исчезла былая простота. Президент лю-
бил делиться с сыновьями мыслями, любил рассказывать им
свои планы, пробовать на них, как на оселке, меткие харак-
теристики людей. Но чем крепче Дюпоны втягивали Франк-
лина в атмосферу своей деятельности, целиком направленной
ко взрыву мира только ради их, Дюпонов, выгоды, тем мень-
ше точек соприкосновения оставалось у отца с сыном.
Опытное в делах и чуткое в личных отношениях ухо Руз-
вельта легко уловило тот момент, когда Франклин от пустой
болтовни, служившей вступлением, перешел к вопросу о на-
логах. Президент не мешал сыну высказаться, но не спешил
с ответом и откровенно обрадовался, когда в аллее показа-
лась фигура его младшего сына, Эллиота.
— Видишь, отец, я обещал заехать и заехал, хотя очень
тороплюсь к себе в Техас! — весело крикнул Эллиот.
— Не терпится фаршировать людям мозги?
— О, как ты можешь! Моя радиокомпания выдает слу-
шателям только самый доброкачественный материал.
— Фарш всегда остается фаршем. Если его суть не скле-
ить кое-какой дрянью...— Рузвельт рассмеялся и, не дого-
ворив, ласково потрепал по плечу усевшегося прямо на зем-
лю Эллиота.
415
Несколько минут разговор вертелся на пустяках, новостях,
сплетнях. Вдруг и младший сын заговорил о налогах. Это
неприятно кольнуло Рузвельта.
— Что тебя беспокоит, мальчик? — ласково, но не скры-
вая удивления, спросил он.
— То же, чем обеспокоен теперь каждый предпринима-
тель: налоги, налоги! Моргентау затягивает петлю на нашей
шее — на шее коммерсантов средней руки.
— Не говори глупостей, Эллиот! — раздался резкий го-
лос Франклина.— Никто не собирается вас душить. Но жерт-
вовать интересами крупных компаний, являющихся становым
хребтом промышленности, ради того, чтобы удержать от есте-
ственного крушения кучу мелкоты, было бы преступлением.
— Мы — куча мелкоты? — спросил пораженный Эллиот.
— Там, где речь идет о гигантских задачах...— начал бы-
ло Франклин, но Эллиот не дал ему договорить:
— Значит, всякий американский предприниматель, у кото-
рого меньше долларов, чем у Дюпона, и который не может по-
крывать свои долги такими же фиктивными комбинациями, дол-
жен погибнуть?.. Ты понимаешь, папа, что говорит Фрэнк?!
Но прежде чем Рузвельт успел вставить слово, Франклин
сам ответил младшему брату:
— Милый мой, Штаты не могут и не должны, я бы даже
сказал: не имеют права, ставить себя под угрозу новых эко-
номических потрясений ради спасения армии лавочников.
Штаты — великая держава, с великим будущим. Ее базисом
являются и всегда останутся большие капиталы, большие
дельцы, а не дырявые кошельки тех, кого ты называешь неза-
висимыми предпринимателями. В действительности эти люди
только плохие дельцы, страдающие отсутствием чутья, не
знающие условий рынка. Они смахивают на дурачков, ложа-
щихся поперек рельсов в идиотской уверенности, что это
остановит поезд. А поезд идет и должен итти. Он раздавит
дураков. Понял?
Эллиот, не отвечая, растерянно смотрел на брата.
А Франклин.в раздражении поднялся со своего шезлонга.
— Извини, папа... Ты позволишь мне зайти к тебе по-
позже? — И суше, чем обычно сыновья разговаривали с Руз-
вельтом, добавил: — Мне нужно с тобой поговорить.
Эллиот, хмурясь, смотрел вслед удалявшемуся брату.
— Из-за чего ты так раскипятился? — спросил Рузвельт.
— А ты, папа, и не заметил, что раскипятился вовсе не
я, а он.
— Вам не о чем спорить.
— Есть о чем!.. Именно тех-то, к кому теперь принадле-
жит и Франклин, мы, средние предприниматели, и боимся.
Они заставят вас покончить с нами.
416
— Что ты там болтаешь?
— Ваш новый закон им нипочем. Но нам придется так ту-
го, так туго!..
Эллиот снизу вверх посмотрел в задумчивое, лицо отца.
Рузвельт прикоснулся пальцем к его лбу.
— Выкинь это из головы. Слышишь: все! Ясно, что этот
новый налог, как и всякий новый налог, не всем по душе.
— Но это же смерть для многих!
— Обычно я, больше чем кто-либо другой, забочусь
о том, чтобы дать дышать и маленькой рыбе. Я всегда стре-
мился дать мелкому предпринимателю шанс в борьбе с круп-
ными компаниями...
— Будем откровенны, отец: только для того, чтобы дать
доппинга тем, кто покрупнее. А те, в свою очередь, должны
были подталкивать еще более крупных. Так — до самой
вершины.
— Друг мой,— уклончиво ответил Рузвельт,— я же не
председатель филантропического общества содействия бака-
лейной торговле. Передо мной задача куда более серьезная.
Хочешь, я тебе скажу?..
И вдруг умолк. Эллиот в нетерпении смотрел на него.
— Речь идет о споре за мир, понимаешь, за весь мир, мой
мальчик,— продолжал Рузвельт.— Не хочешь же ты, чтобы
мы полезли в такую драку, поддерживаемые только мелкими
лавочниками?
— Значит, мы должны убираться с дороги? — спросил
Эллиот..
— В моей жизни были такие же минуты, малыш,— лас-
ково проговорил Рузвельт.— Когда я начал свое омаровое
дело, то искренно воображал, будто спасаю Штаты. И уж во
всяком случае свое собственное состояние. А позже я понял:
все это пустяки. Совсем не тем нам нужно,* заниматься, со-
всем не тем... Брось-ка ты свои радиостанции, сынок. Слава
богу, в моих руках еще есть немного власти, чтобы открыть
перед тобою более широкие ворота.
— Но мне нравится это дело, отец!
— Мало ли кому что нравится. Речь идет о том, чтобы
положить на обе лопатки всех, кто против нас, а не о заба-
ве. Понимаешь, нужно нокаутировать все£. кто противостоит
мне, и тебе, и Франклину — всем!
— Кого ты имеешь в виду, отец?
— Попробуй разобраться сам... Если запутаешься, я по-
могу. Но помни: предстоит не развлечение, а чертовски серь-
езная драка. Драка за весь мир... Понял? — И вдруг, меняя
юн:— Ты уже пил кофе?
Эллиот понял, что отец хочет остаться один.
— Хорошо, папа. Я вовсе не намерен донкихотствовать.
U/ Заговорщики.
417
Но боюсь, что без твоей помощи мне не удастся добиться
того, что мне нужно в новой области.
— Ты всегда можешь на меня рассчитывать. Только смо-
три, чтобы не стали болтать, будто тебе везет потому, что ты
сын президента.
— Болтать не будут! — решительно заявил Эллиот.—
Я не такой сосунок в делах.— И он поднялся с земли, на-
мереваясь уйти.
— Погоди-ка,— остановил его Рузвельт.— Дай мне этот
конверт и тот вон каталог.
Эллиот подал ему конверт и толстый каталог фила-
телии.
Выключив вентилятор, Рузвельт с нескрываемым удоволь-
ствием вскрыл толстый конверт, из которого посыпались мар-
ки, и принялся исследовать их сквозь лупу.
Через час за этим занятием его застал Гопкинс.
Рузвельт неохотно отложил лупу и таким жестом, словно
его лишали большого удовольствия, сдвинул разложенные по
листу картона марки.
Гопкинс сказал без предисловий:
— Вы велели, патрон, не стесняться с опустошением арсе-
налов...
— Да, да,— поспешно подхватил Рузвельт,— Черчиллю
нужно послать все, что у нас есть лишнего.
— Ну,— Гопкинс	усмехнулся,— Джордж	не очень-то
уверен в том, что все это лишнее.
— А, Маршалл скопидом! Не обращайте внимания. Да-
вайте англичанам все, что есть.
— Речь идет о полумиллионе винтовок,— продолжал
Гопкинс,— восьмидесяти тысячах пулеметов, ста тридцати
миллионах патронов, тысяче полевых орудий и миллионе
снарядов. Там есть авиабомбы, порох и другая мелочь...
— Мы должны поддержать боевой дух англичан,— весе-
ло проговорил Рузвельт.— Для этого можно было бы и ото-
рвать кое-что от себя. Хотя я убежден, что Джордж преуве-
личивает: на нашу долю кое-что останется.
— Мне тоже так кажется,— кивнул головой Гопкинс.—
Все, что мы даем,— отчаянное старье. Главным образом из
запасов прошлой войны.
— Тем более, тем более, Гарри! Отдайте все это англи-
чанам. Они должны видеть, что мы о них заботимся, должны
чувствовать нашу дружескую руку.
— Есть одно затруднение, патрон,— в сомнении прого-
ворил Гопкинс: — правительство Штатов не имеет права про-
дать все это иностранцам.
— Так подарим!
— Подарить мы тоже не можем... Конгресс растерзал бы
418
нас, а республиканцы въехали бы на таком предвыборном"
коне в Белый дом, как к себе домой.
— Неважный каламбур, Гарри, хотя и правильный,—
с видимым огорчением произнес президент.— Так что же
делать? Мы же не можем подставить англичан голыми под
удар Гитлера. Это имело бы трагические последствия.
— И для нас самих в первую очередь.
— Ну, о себе-то я не думаю! — воскликнул Рузвельт.—
В первую очередь нужно спасать англичан.
Это было сказано с такой искренностью, что даже Гоп-
кинс, до тонкости знавший все повадки Рузвельта, не запо-
дозрил ни малейшей фальши. А между тем именно в эту ми-
нуту Рузвельт думал о том, что, оказывая помощь попавшей
в тяжкую беду Англии, он прежде всего заботится именно
об Америке. Ведь если Англия будет так легко раздавлена
Гитлером, как это, кажется, может случиться из-за того, что
эти подлецы, английские министры, всегда и во всем опазды-
вают, то напившийся крови фашистский зверь может оконча-
тельно выйти из повиновения американским банкирам. Тогда,
без сомнения, первым порывом германских монополий будет
покончить с конкуренцией Штатов. Они могут науськать Гит-
лера на Америку. Это будет стоить американцам большой
войны. На этот раз ситуация сложилась так удачно, что удар
конкурента Германии можно отвести на конкурента Англию.
Но, отводя его, нужно спасти Англию от нокаута. Она должна
сохранить бодрость и способность драться. Пусть мистер Чер-
чилль, который воображает себя умнее всех на свете, сцсг
пится как следует с Гитлером...
? Размышляя подобным образом, президент исподтишка сле-
дил за Гопкинсом. Его забавляло, что Гарри делает вид, буд-
то мучительно ищет выхода из создавшегося юридического
казуса. Но Рузвельт отлично видел, что это игра. Он
понимал, что у Гарри выход был готов уже тогда, когда он
шел сюда. Он подождал, пока Гопкинс заговорил сам.
— Есть выход,— как будто это только что пришло ему в
голову, сказал Гопкинс.
— Ну, ну, скорее же, Гарри!
— Мы можем продать весь этот хлам любому амери-
канцу...
Рузвельт в возбуждении ударил Гопкинса по руке.
— Молодец, Гарри! Я уже понял: мы продаем американ-
цу, а американец, как частное лицо, может продать кому
угодно.	.	( /
— Даже англичанам,— улыбнулся Гопкинс.
— Молодчина, Гарри! Давайте такого американца.; .-
Тут Гопкинс снова сделал такой вид, будто задумался,
«хотя все было у него заранее продумано и решено. Имя Джона
419
Ванденгейма вовсе не неожиданно сорвалось у него с языка.
Рузвельт не возражал. Ему было все равно. В этот мо-
мент ему и в голову не пришло, что купленное у правитель-
ства за гроши вооружение будет продано Англии в тот же
день по десятикратной цене.
— Уломайте Маршалла и его чиновников нб тянуть де-
ло,— возбужденно торопил он Гопкинса.— Цена не имеет для
нас значения. Пусть это будет что-нибудь чисто символиче-
ское, скажем — миллион долларов.
— Хорошо, патрон,— безразлично ответил Гопкинс.
— Этим мы убьем сразу двух зайцев...
Рузвельт не досказал своей мысли, но Гопкинс понял и
так: выборы на носу. А Ванденгейм был не последней пеш-
кой в предвыборной игре.
В тот же день потные пальцы Долласа зафиксировали для
патрона сделку на приобретенное у военного министерства
США за один миллион долларов вооружение, по подсчету
Долласа стоившее свыше 37 миллионов.
Вечером, в кругу семьи, собственноручно смешивая для
сыновей традиционный стаканчик «Мартини», Рузвельт с во-
одушевлением рассказал о придуманном Гопкинсом замеча-
тельном ходе с продажей вооружения, так необходимого
Англии. Увлеченный своим рассказом и взбалтыванием коктей-
ля, Рузвельт, и не заметил, как при словах о «символической»
сделке с Ванденгеймом побледнел его сын Франклин.
Франклин с трудом допил «Мартини» и, сославшись на
головную боль, ушел. Его распирало бессильное бешенство:
как глупо было утром завести эту болтозню о налогах, вме-
сто того чтобы прямо переговорить с отцом о деле, ради
которого он сюда и приехал,— об этом самом вооружении.
Напрасным оказался сигнал, полученный Дюпоном от Джорд-
жа Маршалла, о намеченной продаже! Он, Франклин, как
мальчишка, провалил первое серьезное дело, порученное ему
новыми родственниками. Как мальчишка!..
Между тем его отец, Франклин Делано-старший, отлично
проведя ночь, проснулся все еще под впечатлением вчерашне-
го дела: тысяча пушек, может быть, и не. бог весть какой
куш, но если прибавить к ним 80 тысяч пулеметов, то не каж-
дый день такие подарки падают в пасть Черчилля!
Поэтому когда, как всегда, первым явился с докладом
Леги, Рузвельт встретил его в самом благодушном настрое-
нии. Леги не стоило труда провести проект, который давно
был им разработан вместе с морским министром Ноксом. Про-
ект заключался в том, чтобы решительным образом исполь-
зовать затруднительное положение, в котором оказалась Ан-
глия, и перехватить у нее все или хотя бы почти все морские
базы в Атлантике, необходимые Соединенным Штатам для
420
вступления в последнюю фазу начавшейся войны. Нокс и
Леги предложили отдать Англии бесплатно пятьдесят эсмин-
цев, в которых сейчас остро нуждалась островная империя
для ведения борьбы с немецкими подводными .лодками. В об-
мен на этот подарок следовало потребовать во временную,
на девяносто лет, аренду куски британской территории па
островах в Караибском море и на Ньюфаундленде для созда-
ния там американских военно-морских и авиационных баз,
которые в первую очередь должны были обеспечить морской
и воздушный мост между Штатами и Европой.
Делая свой. утренний доклад президенту, Леги, опытный
начальник штаба, искусно сглаживал все, что могло поко-
робить слух Рузвельта. Не было слов «потребовать», не было
и мысли о том, чтобы «прижать» англичан, пользуясь их кри-
тическим положением. Ни звуком не упоминалось, что отда-
ваемые Англии пятьдесят эсминцев — старый хлам, до того
заржавевший, что пушки на них перестали поворачиваться,
что люки не задраивались, днища текли.
С видом старого вояки, чьи глаза увлажняются от уми-
ления при собственных словах, Леги говорил президенту
о высокой миссии наций английского языка, о руке помощи
американских внуков английским дедам, о подарке в полусот-
ню боевых кораблей, да к тому же еще об обязательстве взять
на себя сооружение военных баз на пустырях заброшенных
тропических и арктических владений дряхлеющей милой Ан-
глии, необходимых для защиты самой же Англии.
Со стороны Леги все было точно рассчитано. Он слишком
хорошо знал президента, чтобы не совершать тактических
ошибок. Поэтому он с полной уверенностью в4 победе выло-
жил последний козырь:
— Общественный «Комитет защиты Америки путем ока-
зания помощи союзникам» разработал подробное обоснование
нашего права подарить англичанам эти пятьдесят эсмин-
цев.
— О! — радостно воскликнул Рузвельт.— Значит, общест-
венность за это дело?
— Вот меморандум «Общества».
Рузвельт с интересом прочел бумагу.
— Прекрасно написано! — заявил он.— Это нужно опуб-
ликовать в печати... Кто писал?
— Дин Ачес.
— Способный малый... Я давно к нему приглядываюсь.
Жаль, что он ушел из министерства финансов.
— Это не его сфера.
— Правильно, Уильям. Тот, кто умеет писать подобные
письма, должен работать в государственном департаменте.
11оглворите-ка с ним от моего имени.
421
— Он чертовски честолюбив, сэр.
— Мы сумеем удовлетворить его честолюбие. Должность
помощника государственного секретаря для начала... а? —
Рузвельт еще раз пробежал глазами меморандум.— Похоже
на то, что я могу сделать недурной подарок англичанам... За-
готовьте все необходимые акты, но пусть сначала это письмо
появится в прессе. Эрл должен сегодня же собрать пресс-
конференцию. Инициатива подарка должна исходить от са-
мых широких кругов американцев. Я только исполнитель
их воли.
Леги понял, что все устроилось именно так, как ему было
нужно. Он скромно сказал:
— Будет сделано, сэр.
А Рузвельт тут же принялся с воодушевлением диктовать
телеграфное послание Черчиллю:
«Бывшему морскому чину.
Рука дающего да не оскудеет!..»
И вдруг рассмеялся.
— Вы представляете себе, старина, какой шквал прокля-
тий посыплется на мою голову, как только конгресс узнает
об этой проделке, а? —Рузвельт смеялся с такой мальчи-
шеской непосредственностью, что можно было подумать, буд-
то речь идет о веселой шалости.— Притом я один, своей вла-
стью, не спросясь этих мулов!
Но Леги заявил с серьезным видом:
— Они легко утешатся, сэр...— И принялся один за дру-
гим загибать пальцы: — Бермуды, Багамские острова, Трини-
дад, Британская Гвиана, Ньюфаундленд, Лабрадор, Ис-
ландия, Гренландия... Если бы к этому прибавить еще Гиб-
ралтар, Мальту, Сингапур, Гонконг... Если мы не поможем
Англии и не примем того, что валится у нее из рук, Гитлер
оторвет все это вместе с руками.
:— Но, но, не так-то скоро, старина! — проговорил Руз-
вельт.— Ему пока есть над чем танцовать.
Произнося эти слова, Рузвельт и не подозревал, как он
был прав в самом буквальном смысле. В этот самый миг по
другую сторону Атлантического океана, на земле, за несколь-
ко недель до того еще принадлежавшей Франции, действи-
тельно танцовал Гитлер. Он плясал, вскидывая огромные
ступни, обутые в высокие лакированные сапоги бутылками,
строил гримасы и смешно взмахивал руками. Это было
нечто вроде припадка безумия. Оно овладело фюрером
по выходе из знаменитого вагона в Компьене, где не-
мецко-фашистское командование только что вручило француз-
ским делегатам условия перемирия, которого просило фран-
422
цузское правительство. Это был день величайшего торжества
«национального барабанщика». Он должен был дать выход
владевшему им возбуждению. Так как тут не на кого бы-
ло кричать, не было причин рычать и выносить смерт-
ные приговоры, то он и проделывал движения, казавшиеся ему
танцем.
Так прыгает каннибал между актом обозрения приведен-
ных ему на съедение пленных и заглатыванием первых кусков
препарированного врага.
То был час, когда солнце, поднявшись до зенита над
Атлантикой, еще только заглянуло в кабинет президента Руз-
вельта, где он беседовал с Леги. Но над восточным полу-
шарием оно успело пройти половину своего пути, и на полянку
перед вагоном в Компьенском лесу, где плясал Гитлер, уже
ложились длинные тени деревьев.
Исторический вагон, в котором 11 ноября 1918 года мар-
шал Фош вручил германским представителям условия пере-
мирия, находился теперь на том же самом месте, где это
произошло двадцать два года тому назад. Большая над-
пись против вагона напоминала теперь французским парла-
ментерам о позоре, испитом здесь когда-то побитыми немец-
кими генералами. Ныне, руководимые ефрейтором, эти гене-
ралы гордо восседали в вагоне, сверкая шитьем мундиров и
регалиями. На этот раз побитые французы, потупясь, слуша-
ли тяжелые условия выпрошенного ими позорного пере-
мирия.
А на полянке, окруженный улыбающимися приближенны-
ми и адъютантами, отплясывал Гитлер.	*
/
Внезапно послышался стремительно нарастающий гул
приближающегося автомобиля. Достигнув высшей точки, где-
то совсем рядом с полянкой, этот звук оборвался. Через ми-
нуту на окруженную деревьями поляну, где собрались гене-
ралы, торопливо вышел Кроне. На нем был запыленный
штатский плащ, наброшенный поверх формы эсесовца. Заме-
тив своего любимца, Геринг зашагал ему навстречу. Тихонь-
ко беседуя, они отошли в сторону.
Никто не обратил особенного внимания на эту сцену. Толь-
ко маленькие, глубоко сидящие глазки Гесса пытливо впи
лись в широкое лицо Геринга, словно заместитель фюрера
надеялся угадать, что за известия мог привезти Герингу его
подозрительный наперсник.
От пристального взгляда Гесса не укрылось, что по мере
loro, как шла беседа, короткие толстые пальцы Геринга все
беспокойнее бегали по его широкой груди, от пуговицы к пу-
говице. А вот они стали судорожно цепляться то за шнуры
423
золотого аксельбанта, то за какой-нибудь из многочисленных
орденов.
Гесс был наблюдателен. Он хорошо знал, что у его со-
перника, «наци № 2», эти судорожные движения служат при-
знаком крайнего волнения, такого волнения, когда Геринг уже
не может сдержать овладевающих им чувств. Гесс со зло-
радством отметил, как наливается кровью лицо Геринга, как
начинают выпучиваться его обычно глубоко сидящие глаза.
Вот Геринг всей пятерней вцепился в рукав Кроне и, что-то
приказав ему, движением руки отослал его прочь, а сам по-
спешно приблизился к Гитлеру.
К досаде Гесса Гитлер позволил Герингу отвести себя
в сторону на такое расстояние, что, как Гесс ни прислуши-
вался, до него не долетало ни одного слова.
А Геринг выпалил с такою поспешностью, словно боялся,
что Гитлер не даст ему договорить:
— Я могу начать воздушный блиц против Англии!
При этом в уголках его рта от возбуждения даже появи-
лась пена.
Теперь Гитлер, точно так же, как за минуту до того Геринг,
смотрел на собеседника, выпучив глаза от удивления.
— Вы же знаете, Геринг,— проговорил он наконец,—
нападение на Англию всеми силами могло бы означать
войну с Америкой. Даже почти наверно означало бы.
А я вовсе не хочу тревожить сейчас этих тюленей-аме-
риканцев. Их черед еще не пришел... Я еще не готов к
этому...
Слушая его, Геринг нетерпеливо переступал с ноги на но-
гу. Он по опыту знал, что' если Гитлера не остановить, • тот
может завести эту болтовню на целый час, а Герингу не тер-
пелось выложить новость, висевшую на кончике языка.
Воспользовавшись короткой паузой в излиянии Гитлера, он
так же поспешно, как прежде, заговорил:
— В том-то и дело, мой фюрер, это мы можем перемо-
лоть Лондон в муку и это вовсе не будет означать войн;:
с Америкой.
Гитлер еще больше выпучил глаза на Геринга.
— Вы не понимаете того, что говорите, Геринг!..
Тогда Геринг со всеми подробностями передал ему бесе-
ду, происходившую накануне в Париже между Буллитом
и Абецом.
Гитлер, казалось, слушал с напряженным вниманием,
подперев подбородок рукой и вперив взгляд в носки своих
сапог.
Этот человек, зачастую действовавший под влиянием пер-
вого порыва, порой в состоянии истерики, теперь ни единым
движением лица не выдавал того, что в уме, с холодным рас-
424
четом и с быстротой, доступной только хорошо тренированным
актерам, прикидывал, как ему следует себя вести. Он не без ос-
нования считал, что англичане — Чемберлен, Гендерсон и Гали-
факс — его обманули. За кулисами официальных переговоров
с русскими они вели с немцами и лично с ним дружеские
разговоры, которые казались искренними, так как клонились
к обоюдной выгоде. За спиною русских и поляков англичане
совершенно ясно давали ему понять, и не паз, что для дей-
ствий на востоке руки у него развязаны. Больше того: он
отчетливо понял из совершенно недвусмысленных намеков анг-
личан, что они со своей стороны сделают все от них завися-
щее, чтобы облегчить ему задачу движения на восток: удер-
жат Францию от «необдуманных» действий, обеспечат его
западный тыл и подольют сколько понадобится нефти в баки
его наступающих танков. Разве не официоз консерваторов
«Таймс» деликатно разъяснял миру, что чемберленовские га-
рантии Польше не стоят выеденного яйца и являются всего-
навсего дипломатической эквилибристикой, имеющей целью
подготовить Польшу к тому, чтобы та не особенно пищала,
когда ее будет проглатывать Германия. Смотрите-ка: «Новое
обязательство, взятое вчера на себя Англией, не вынуждает
Великобританию защищать каждый дюйм нынешних границ
Польши. Решающее слово в тексте этой декларации не «цело-
стность», а «независимость». Независимость каждого государ-
ства, ведущего переговоры, — вот о чем идет речь». Этот
комментарий «Таймса» достаточно ясен: Англия обещала
немцам не вступаться за границы Польши, она не собиралась
мешать Гитлеру прорубить себе через польскую землю ход
к русской границе. Разве не прав был Риббентроп, когда
категорически заявил венграм, что в случае военного столк-
новения Англия хладнокровно оставит Польшу на произвол
судьбы?! Американские друзья тоже не собирались чинить
какие бы то ни было препятствия движению Гитлера на во-
сток. Там не по дням, а по часам, на глазах у всех, растет
этот оплот красной опасности — Советская Россия. Покон-
чить с нею, казалось, было общим затаенным, а впрочем, да-
же и не очень затаенным желанием. О, он заставит их
всех — и англичан и американцев — снять шляпы перед его
танками. Перед танками победителя Европы, перед танками
победителя России! Россия! Кто до него мог похвастаться
тем, что совладал с русским медведем? Наполеон? Историкам,
вероятно, стоило немалого труда придать хоть сколько-ни-
будь респектабельный вид его паническому бегству из-под
Москвы! Уж он-то, Гитлер, не сваляет такого дурака, как
этот корсиканский коротышка!..
Под возбужденный шопот Геринга мысль Гитлера, не за-
держиваясь, текла своим руслом^если б он не поверил этим
425
обманщикам, он пришел бы уже со своими танками
и в Англию. И господа англичане стали бы паиньками.
Негодяи! Он повыжал бы из них соки! Настоящие не-
годяи! Как будто он, Гитлер, не знает о происходившем за-
седании британского кабинета министров. Они отклонили
предложение русских созвать конференцию представителей
Англии, Франции, Польши, Румынии и Турции для обузда-
ния его самого и для выработки совместных мер борьбы с гер-
манским напором. И тут же, на этом же заседании, догово-
рились между собой о предельной черте, до которой они
пустят «выскочку» Гитлера на восток. Дурни! Они иск-
ренно воображали, что если на заседании кабинета не
было германского посла, то он, Гитлер, уже не может
и знать происходившего в Уайтхолле? А вот ему таки
известно, что сам Чемберлен,— да, да, собственноручно! —
провел на глобусе черту Турция — Сирия — Палестина —
Египет. По мнению английских министров, «немецкому
выскочке» можно было предоставить Слопать все, что ему по-
нравится до этой линии. Дальше начинался заповедник господ
из Сити...
Мысль Гитлера неуклонно возвращалась к этому моменту
«мести» коварным англичанам: обмануть их, поставить на
колени, принудить к самым унизительным соглашениям и к
такому дележу мира, который сделал бы их навсегда нищими,
обреченными смотреть из его, Гитлера, рук. Но судьба сыгра-
ла с ним злую шутку: не он обманул англичан, а «проклятые
торгаши» обманули его. Надули, обвели вокруг пальца. Те-
перь он понял: и в польскую авантюру его втянули,
'чтобы столкнуть один на один с Россией. Англичане хо-
тели покончить с ним самим так же, как с Россией.
Это после всех-то обещаний, после щедрых посулов, намеков,
заигрываний!
Тысячу раз, просыпаясь ночами, Гитлер клялся себе, что
не простит Англии этого коварства, перемелет ее в муку, истол-
чет в порошок. Но всякий раз на пути этих мстительных пла-
нов вставал призрак его другого соперника — Соединенных
Штатов. С некоторых пор позиция американского правитель-
ства начинала его беспокоить. Прежде ему казалось, что завя-
занные в единый мировой клубок международных картелей
химические, нефтяные, металлургические и электротехниче-
ские монополии не позволят зажечь войну между США и
Германией.
Прежде это казалось Гитлеру очевидным абсурдом. Но
вскоре, после осторожных расспросов Шахта и Функа, он по-
нял, что дело обстоит совсем не так. Он понял, что секрет-
ные соглашения между американскими -и германскими моно-
полиями сохранят их связи в случае войны; обязательства
426
строго блюсти во время войны взаимные интересы и хранить
друг для друга прибыли, извлекаемые из военной ситуации,
оберегают их интересы в случае возникновения военных дей-
ствий между правительствами. Война была бы им всем даже
выгодна. Не только увеличились бы поставки своим правитель-
ствам, но секретные военные поставки друг другу—немцев
американцам и американцев немцам — удесятерили бы при-
были. Гитлер понял: кажущаяся принципиальной драка
между изоляционистами и рузвельтовцами в США не больше,
чем блеф, предназначенный для надувательства заграничных
дураков. Спор шел лишь о том, снимать ли Штатам свои
двойные прибыли с военной ситуации в Европе путем скрытой
помощи Гитлеру и открытого вмешательства на стороне
Англии и Франции, как предлагал Рузвельт, или получать
свое с обеих сторон скрытно, как того хотели изоляционисты.
Значит, ничего невероятного нет в том, что, улучив момент,
американцы с таким же удовольствием подставят ему ножку,
как уже подставили англичане.
Можно или нет верить «молчаливому голубю мира»,по-
сланцу Рузвельта — Самнеру Уэллесу? Допустим, что англи-
чане искренно считали, что цель поездки Уэлесса в Европу
«способствовать отысканию такого выхода, который не повел
бы к конечному крушению германской армии и, следователь-
но, по мнению некоторых влиятельных лиц в государственном
департаменте, сохранил бы восточноевропейский барьер про-
тив большевизма». Докладывая фюреру, Риббентроп присо-
вокупил, что под «влиятельными лицами из государственного
департамента» следует разуметь самого Уэллеса, его непосред-
ственного начальника, государственного секретаря Кордэлла
Хэлла, активного деятеля антисоветской группировки заве-
дующего отделом Восточной Европы госдепартамента Гендер-
сона, такого же верного симпатиям к Германии дипломата,
как Буллит, и других антисоветски настроенных господ. Да что
там говорить об английских комментариях, когда сам Уэллес
откровенно заявил, что «экономические круги каждой страны
западной демократии и Нового Света приветствовали гитле-
ризм, как защитный вал против коммунизма». Все это так,
именно так!.. Вот поэтому-то червь сомнения отравлял Гитлеру
уверенность в безнаказанности, если он попробует следом за
Францией во всю силу геринговской авиации ударить по Ан-
глии. Слишком остры и глубоки были противоречия между
Германией и Америкой, чтобы предположить, что Рузвельт не
поспешит воспользоваться удобным* моментом, чтобы добить
Германию и выкинуть ее с мирового рынка раз и навсегда,
гак возможного конкурента. Только покажи ему слабое место.
Л в случае серьезной драки с Англией такие слабые места
•неизбежно обнаружатся. Это Гитлер сознавал. Он понимал.
427
что Англия будет ожесточенно драться за свои острова, как
за центр мировой империи, целостность и престиж которой —
вопрос жизни и смерти для господ из Сити и Уайтхолла. А тут
еще доклад Абеца о беседе с Буллитом. Ах, как чертовски
сложно все это!..
На какой-то миг взгляд Гитлера оторвался от носков его
лакированных сапог и воровато-растерянно скользнул по ли-
цам стоявших поодаль генералов. Увы, среди них не было ни-
кого, с кем можно было бы посоветоваться в эту трудную ми-
нуту. Ни одна из этих расфуфыренных кукол не способ-
на разобраться в обстановке. Даже Риббентроп не помог бы
сейчас. Этот самовлюбленный хвастун сболтнул бы первое, что
пришло бы ему на ум из числа вариантов, могущих выдви-
нуть на передний план его собственную персону... Посоветовать-
ся с Гессом?.. Рудольф один из немногих верных людей. Гит-
лер верит ему, но на этот раз и от него, пожалуй, не услы-
шишь беспристрастного мнения. Во-первых, он ненавидит
Геринга. Ради одного того, чтобы насолить ему, Гесс готов
провалить любое предложение толстяка. Тут, наверно, немалое
место занимает и ревность летчика к летчику. Гесс частенько
жалеет о том, что порвал с авиацией, о том, что вся она отда-
на во власть толстому Герману... а во-вторых?.. Во-вторых,
Рудольф — англоман. Он всегда за любой план «с Англией
против кого угодно», но не «против Англии с кем угодно».
Да, в данном случае <и он плохой советчик... Жаль, что здесь
нет этого Шахта... Неужели же Гитлеру предстоит самому
принять решение по вог/юсу, который должен определить весь
ход кампании и, может быть, даже судьбу Германии?
Он вслушивался в последние слова Геринга.
— ...о мой фюрер, я не был бы полон такой решимости,
я усомнился бы в нашем праве действовать немедленно и са-
мым непреклонным образом, если бы не знал, что это сообще-
ние идет от нашего истинного друга Буллита... * <
По мере того как он говорил, Геринг все больше багро-
вел, весь раздувался, от важности и самодовольства. Для
него это был исторический момент: он поставит на колени
Англию!
Геринг вскинул толстую руку с оттопыренным мизинцем,
на котором темнел огромный сапфир:
— Мой фюрер, я поставлю Англию на колени! Я заставлю
англичан прославлять вас, стоя по щиколотку в крови! Може-
те считать, мой фюрер, что Англии больше нет, она не су-
ществует!
Вероятно, он еще долго выкрикивал бы эти угрозы и по-
хвальбы, если бы между ним и Гитлером не появилась долго-
вязая фигура Гесса. Не глядя на Геринга, даже повернувшись
к нему спиной, он спокойно и тихо проговорил:
428
— Мой фюрер, напоминаю об утреннем вашем решении,
принятом после ознакомления с докладом Абеца! Геринг не
знает, что читали этот доклад. Сейчас главное — во-
сток!
Эти слова подействовали на Гитлера, как удар дуби-
ны на разъяренного быка. В первый момент он было
совсем обмяк, даже испуганно посмотрел на Гесса. И го-
лос его звучал далеко не так свирепо, как прежде, ког-
да он ответил:
— Я... помню... Я все помню, Гесс. Разумеется, Англия ни-
когда не была для меня самоцелью.
Однако в следующий миг он уже снова был прежним Гит-
лером: широкий шаг, театральные жесты, громкий хриплый
голос. Отвернувшись от Геринга, он быстрыми шагами вер-
нулся к группе генералов, к которым присоединились спустив-
шиеся из вагона Кейтель, Браухич и Редер с толпою штабных
и адъютантов.
При приближении Гитлера все смолкли. Он резко остано-
вился и, задыхаясь от возбуждения; проговорил:
— Господа!.. Сегодня мы переступили порог истории!.. Бу-
дущее Германии на тысячелетие вперед определилось в эту
минуту. Я определил его!.. Кейтель!..
— Мой фюрер!
— Я не слышу доклада о состоянии плана «Морской лев».
— Мой фюрер, мы готовы...
— Вы всегда готовы, но никогда не можете начать дей-
ствовать. Я знаю без вас: этот план еще не вышел из состоя-
ния «детства».
— Мой фюрер!.. — Кейтелю хотелось возразить: план втор-
жения в Англию разрабатывался и, если бы не ежедневно
изменявшиеся установки самого Гитлера, был бы давно го-
тов. Но недаром генерал-полковник Кейтель получил среди
своих коллег кличку «Лакейтель» — он не любил возражать.
Возражения вызывали раздражение фюрера. Если Гитлер
хотел считать состояние «Морского льва» детским, пусть так.
Оно будет детским, младенческим, каким угодно. Кейтелю
было, по существу, все равно. Он был уверен, что этот план
нс больше, чем игра, блеф для Европы и для легковерных
немцев. Никогда этот пЛан не будет пущен в ход.— Мой фю-
рер...— Кейтель щелкнул’ каблуками и покорно склонил го-
лову, готовый выслушать от Гитлера все что угодно. Он по
опыту знал: чем больше глупостей тот наговорит, чем более
жестоко распечет его на глазах других генералов, тем скорее
можно от него ждать какой-нибудь награды.
А Гитлер продолжал:
— ...Поскольку Англия, несмотря на свое безнадежное
с военной точки зрения положение, не проявляет никаких
429
признаков желания пойти на соглашение, я решил все же
осуществить десантную операцию. Приготовления к ней дол-
жны быть закончены к середине августа. Но...
Он на мгновение запнулся и как будто в сомнении огля-
дел лица слушателей. Опровергая все только что сказаннсе
им самим, создавая полную путаницу в головах генералов,
поспешно добавил:
— ...Но я рассматриваю этот план как совершенно .пред-
варительный. Вторжение в Англию явится последним сред1
ством. Именно: последним. Я это подчеркиваю! Господство
пашей авиации .в воздухе над Англией является совершенно
необходимой предпосылкой для серьезного разговора о втор-
жении.— И не давая генералам опомниться: — Варлимонт!
Где господин Варлимонт? — Он оглядел тесно обступивших
его приближенных, словно ожидал увидеть среди них
начальника оперативного отдела генерального штаба Варли-
монта, хотя отлично знал, что по его же собственному прика-
занию этот генерал находится сейчас в вагоне и ведет пере-
говоры с французами.— Я не вижу Варлимонта... Господин
Кейтель! Передайте Варлимонту: работу над директивой
«Фриц» можно прекратить. Подобный план войны с Россией
не выдерживает критики. Ha-днях я дам вам директиву для
совершенно новой разработки такого плана... Да, да, под со-
вершенно новым углом зрения. Это будет война на истребле-
ние, на уничтожение всего, что эти русские считают для себя
священным: мы сровняем с землей Москву и Ленинград. Мы
превратим в пустыню ее просторы до самой Волги. Понимае-
те, Кейтель?!
— Очень хорошо, мой фюрер!..
— Эта директива уже имеет свой шифр. Я даю его вам:
«Директива Барбаросса»...— Гитлер с самодовольным видом
оглядел слушателей.— Это название больше подходит для
плана войны с русскими, не правда ли, господа? «Росса» —
это ж «красная»! Война с русскими — это война с красными,,
война с красной опасностью во всем мире. Мы так и будем
ее рассматривать. Это будет нашей главной, нашей перво-
очередной задачей!
— Мой фюрер,— послышался тут возбужденный возглас
Геринга,— мы условились начинать с воздушного раздела
плана «Морской лев»!
Гитлер повел в его сторону налившимися кровью глазами:
— Молчите, господин Геринг, когда говорю я!.. План
«Морской лев» — ваше дело. Это дело второстепенной, тре-
тьестепенной важности. Я поручаю вам его целиком. Англия
тоже должна быть потрясена, но главное не там...
— Англия будет поставлена...— начал было Геринг, но
Гитлер, выходя из себя, захрипел:
430
— Англия! Англия!.. План «Барбаросса» — вот о чем бу-
дет теперь думать каждый из нас! План «Барбаросса» — вот
где судьба Германии!.. Кейтель!
— Мой фюрер!
— Ускорить разработку плана!
— Да, мой фюрер!
— Шпеер!
— Мой фюрер!
— Забудьте о том, что есть что-нибудь, кроме плана
«Барбаросса».
— Да, мой фюрер!
— План «Барбаросса» — вот где моя судьба!
Он отбросил прядь волос со лба, на котором уже появи-
лись росинки пота — признак приближающейся истерики. Его
глаза делались все более стеклянными. Их взгляд был
направлен в одну точку. Пальцы нервно мяли ремень
кушака.
— История делается мною, господа! И я сейчас разъясню
вам то, чего вы сами нё в состоянии понять...— Он сделал
паузу. Вокруг царила полная тишина. Все почтительно слу-
шали, не смея даже переглянуться между собою, хотя боль-
шинство знало, что наступил транс и в том, что говорится, не
следовало искать не только исторического, но и вообще какого
бы то ни было смысла.— Меня часто спрашивали: почему
я так настойчиво добйвался возможности напасть на Польшу
и покончить с нею? Kde-кто склонен был подозревать меня
в легкомыслии. Да, да, не делайте, пожалуйста, недоумеваю-
щих лиц. Я отлично знаю, кто из вас был именно такого
мнения. Прошу вообще иметь в виду на будущее время, что я
вовсе не обольщаю себя нежностью ваших чувств к вашему
фюреру. Нет, не обольщаю! Да, итак... относительно Польши:
я обязан был напасть на нее. Иначе она сама напала бы на
мой тыл, в первый же день моего наступления на,запад.
В этом для меня не было никакого сомнения. Отложить всег
и Польшу и нападение на запад? Кажется, так советовали
мне господа? — При этих словах Гитлер обвел всех насмеш-
ливым взглядом.— Этого я сделать не мог. Тому есть серьез-
ные причины: личности в истории. Все существенное в исто-
рии зависит от моей личности: от моей воли, моего
существования, моих политических способностей. Надо учесть
тот факт, что вряд ли кто-либо ^другой, кроме меня, бу-
дет пользоваться таким доверием германского народа. Безус-
ловно, в будущем не будет человека, который имел бы такой
авторитет, как я. Не только в Германии, а, вероятно, и во всей
Европе. Стало быть, мое существование является огромным
фактором. Однако я могу быть в любой момент устранен ка-
ким-либо преступником или идиотом. Поэтому истории необхо-
431
димо спешить.— Он сделал небольшую передышку, словно
давая слушателям опомниться от этого потока хвастовства.—
На стороне врагов мы видим совсем иную картину. Ни
в Англии, ни во Франции нет человека такого масштаба,
как я. Вообще там нет таких людей, как у нас. От столк-
новения мы ничего, не можем потерять, мы можем толь-
ко выиграть. Наши же враги, не ожидая ничего в вы-
игрыше, рискуют потерять многое: кто ими руководит?!
Смешно! Вожди ниже среднего уровня. Никаких лично-
стей, никаких людей действия! А кто делает историю?
Вожди. Если они похожи на меня. Значит, нужно спе-
шить. Покушение на меня может все изменить, все пере-
вернуть.
Он запнулся, потеряв нить мысли. Понял, что говорит уже
не на тему. Это заметил и Гесс и поспешил ему на помощь.
В царящем молчании послышался голос Гесса:
— Хайль Гитлер!
Он крикнул это так неожиданно и громко, что стоявший
подле него Гаусс отшатнулся. В его мозгу пронеслась испу-
ганная мысль: «Барбаросса»!.. Мы знаем, где мы начали, но
один бог знает, где кончим!»
В тот же день подробный отчет о том, что произошло
в Компьенском лесу, был отослан Кроне — Мак-Кронином —
по двум каналам. По одному из них этот отчет достиг Фосте-
ра Долласа и через него Ванденгейма; по другому — адми-
рала Леги.
Выслушав сообщение, Ванденгейм сказал своему адво-
кату:
— Деньги, вложенные в этого Гитлера, не пропадут.
— Да, чертовски важный момент,— глубокомысленно
согласился Доллас.— Я бы даже сказал: исторический мо-
мент!
— Но смешна эта любовь к средневековой пышности. По-
чему «Барбаросса»?
— Пусть хоть «Генрих Птицелов». Наплевать на обложку,
лишь бы нам подходило содержание.
— Поезжайте к Леги. Он должен это знать,— приказал
Ванденгейм. И крикнул вслед Долласу: — И пришлите сюда
стенографа! Я продиктую поздравительную телеграмму
Герингу. Мой гиппопотамчик заслужил похвалы!
Когда Доллас приехал в Вашингтон к Леги, оказалось,
что адмирал уже знает все. Адвокату очень хотелось откро-
венно поговорить с адъютантом президента, но его стесняло
присутствие сидевшего тут же Фрумэна. Однако Леги, неви-
димому, считал сенатора вполне своим человеком и был при
432
нем совершенно откровенен. На вопрос Долласа, намерен ли
Леги доложить об известии президенту, адмирал, подумав,
ответил:
— Старик может испортить все дело: начнутся разгово-
ры о локализации конфликта, об отвратительном лике фа-
шизма и прочее. Пусть все идет своим чередом. Когда придут
официальные сведения — другое дело. Тут хозяину от-
кроется полная возможность проявить свою любовь к чело-
вечеству. Но тогда уже будет поздно останавливать машину.
Надеюсь, что Геринг не станет терять время на размышления
и поддаст жару англичанам.
— Да, этот тянуть не станет,— с уверенностью подтвер-
дил Доллас.
— И прекрасно! Узнать, что Джон Буль ползает на коле-
нях,—лучший бальзам для Рузвельта. Он, разумеется, про-
изнесет несколько громких фраз и наверняка отправит по
телеграфу самое трогательное послание «бывшему мор-
скому чину», но это не имеет значения. В конц^ концов
Тридцать второй—трезвый политик. Уж я-то его доста-
точно знаю.
— А не думаете ли вы, что, спустив бешеную собаку на
Англию, мы тем самым отвлечем ее от главной цели охоты? —
с опаскою спросил Доллас.
— Ничуть! — с уверенностью ответил Леги.— План «Бар-
баросса» — его очередная и важнейшая задача, и чем меньше
мы будем мешать Гитлеру, тем скорее план будет готов. А что
нам, собственно говоря, еще нужно?
— Ничего! — послышался вдруг резкий возглас из по-
лутемного угла, где сидел Фрумэн.
Доллас успел забыть о присутствии сенатора и теперь
с удивлением оглядел его фигурку и злое лицо с плотно сжа-
тыми губами большого рта. Роговые очки Фрумэна поблески-
вали, как глаза фантастического филина.
— Что вы хотите сказать? — спросил Доллас.
Фрумэн метнул в его сторону сердитый взгляд и вы-
крикнул:
— Если выяснится, что столкновение с Россией дается
Гитлеру слишком легко, необходимо будет помочь России.
При этих словах Фрумэна Леги удивленно на него уста-
вился. Заметив его взгляд, Фрумэн тут же крикнул с еще
большим азартом:
— Но если мы увидим, что просчитались с планом «Бар-
баросса» и Гитлеру приходится слишком туго, мы будем
обязаны помочь ему! И поможем так, чтобы у России
затрещали кости! Да, да, джентльмены! Именно это я и хотел
сказать.
28. Заговорщики.
433
Фрумэн поспешно поднялся и, на ходу поклонившись обо-
им, засеменил к выходу.
Леги подмигнул ему вслед. И, когда дверь затворилась,
спросил Долласа:
— Как вам нравится этот парень?
— Когда-нибудь, когда нам понадобится президент, такой
парень был бы кстати.
В Соединенных Штатах Америки, в Англии, так
же как и во Франции, имеются агрессивные силы,
жаждущие новой войны. Им нужна война для по-
лучения сверхприбылей, для ограбления других
стран. Это миллиардеры и миллионеры, рассматри-
вающие войну как доходную статью, дающую колос-
сальные прибыли.
Они, эти агрессивные силы, держат в своих ру-
ках реакционные правительства и направляют их.
Но они вместе с тем боятся своих народов, кото-
рые не хотят новой войны и стоят за сохранение
мира...
...Поэтому широкая кампания за сохранение
мира, как средство разоблачения преступных махи-
наций поджигателей войны, имеет теперь перво-
степенное значение.
И. СТАЛИН, 1961 год
КНИГА ВТОРАЯ

Ч1АСТ1Ь ЧЕТВЕРТАЯ
...Вата хваленая Америка с ног до голо-
вы покрыта язвами, и эти язвы — веролом-
ство, измена...
Уот У ит м эн
1
Бывший генерал-полковник Конрад фон Шверер не верил
никому. До тех пор пока собственными глазами не увидит,
как их вешают, он не хотел веритр ни газетам, ни радио, ни
друзьям.
Могли повесить Риббентропа, могли 9 повесить Кальтен-
бруннера, Розенберга, Заукеля — любого из этих каналий. Но
Кейтеля! Он же был человеком его круга!.. За пределами
мыслимого была для Шверера казнь Кейтеля... Повесить
фельдмаршала Германской империи!
Но бывали минуты, когда Шверер понимал: отрицание
действительности бессмысленно. Неизбежность подчине-
ния действительности подтверждалась и тем, что от его
квартиры в лучшей, западной, части Берлина остались три
комнаты, соединенные с кухней деревянными мостками. Он,
генерал-полковник фон Шверер, вынужден был пробираться
по этим отвратительным, шатким мосткам всякий раз, когда
нужно было выйти из дому. А разве менее отвратительна
была эта серая охотничья куртка с зелеными клапанами на
бесчисленных карманах и зеленая шляпа с идиотским перыш-
ком — весь этот клоунский маскарад? К нему пришлось
впервые прибегнуть с полгода тому назад, чтобы неузнанным
пробраться в восточный Берлин, где еще показывали советский
фильм «Суд народов».	4
Шверер отлично помнит, с каким чувством страха пере-
ступал тогда порог зала в кинематографе; помнит, как боял-
ся поднять глаза на входивших сюда вместе с ним.
Во время сеанса Шверер только один раз внимательно,
стараясь не пропустить ни секунды, посмотрел в лицо
Кейтелю, когда тот вошел в зал, где сидели союзные главно-
командующие, и, нелепо, как шут, отсалютовав фельдмар-
437
шальским жезлом, сел за стол для подписания акта капиту-
ляции.
Позже, когда на экране появились подсудимые, взгляд
Шверера был прикован к плечам Кейтеля и йодля: там уже
не было погонов, на воротниках не было петлиц. Он не ре-
шался больше смотреть в лицо Кейтелю и даже Йодлю, это-
му длинноголовому проныре, которому когда-то завидовал
и которого боялся.
И вот все они трупы. Впрочем, нет, не все: по страшной
иронии судьбы тот, кто не оправдал своей миссии пара-
шютного дипломата, Гесс, цел и невредим!.. Что это —
политическая игра англичан и американцев, награда
за услуги?..
Едва ли менее страшным, чем фильм, показалось Швере-
ру то, что он наблюдал в зрительном зале и в фойе, пока
ждал начала сеанса. Там были люди, пришедшие смотреть
картину по второму разу. Они были тут не потому, что, по-
добно Швереру, не могли .или не хотели поверить в правди-
вость показанного, а именно для того, чтобы убедиться
в реальности случившегося и убедить в ней вновь приводимых
с собою родных и знакомых. Многие рукоплескали там, где
Швереру хотелось кричать от страха.
Последнюю часть второго сеанса Шверер просидел с за-
крытыми глазами, и только тогда, когда раздались рукопле-
скания, он разомкнул веки и увидел на экране труп с кон-
цом веревки на шее.
Шверер встал и, наступая на ноги сидящим, побежал
к выходу. Он не мог больше оставаться тут, его тошнило от
страха, навалившегося на него и сжимавшего живот. Что,
если его узнают, что, если и его...
Расставив руки, как слепой, он, шатаясь, шел на тусклый
синий огонек над словом «выход». Выход, выход!.. Куда
угодно, только подальше от повешенных!.. Ведь и он!.. Ведь
и он!..
Когда Шверер вышел из кинематографа, было уже совсем
темно. Он брел, не видя ни дороги, ни лиц прохожих, ни воз-
вышающихся вокруг черных руин. Только тогда, когда за
углом в глаза ему плеснуло багровое пламя, он поднял голо-
ву и остановился в удивлении и испуге. Лицо его сморщи-
лось в жалкую гримасу, он забыл, что в руках у негр соб-
ственная зеленая шляпа, и нервно мял и мял ее. /
Площадь была заполнена толпою подростков. Оцй весело
суетились вокруг большого костра и что-то пели Нестройным
хором.	/
Над костром высилась освещенная пламенем тренога, к ее
вершине было подвешено толстое, чучело с табличкой: «Ге-
ринг». От пляшущих бликов костра казалось, что ноги урод-
438
ливой куклы совершают нелепые движения канатного
плясуна.
О, Шверер никогда не забудет той ночи! С тех пор вид
всякой веревки вызывал у него воспоминание о словах, ог-
ненными буквами горевших над входом в кино: «Суд наро-
дов»!.. Они грозно светились на фоне погруженного во мрак
Берлина, они неслись над городом вслед убегавшему от ужас-
ного видения Швереру, они, как пылающий меч архангела,
изгоняли его из города, где хозяином стал народ. «Суд на-
родов»! Это было страшно. Шверер, спотыкаясь, бежал мимо
ослепших глазниц берлинских развалин. Он зажимал уши,
чтобы не слышать гула упреков, чудившихся в каждом воз-
гласе; он не смотрел на людей, чтобы не встретиться с уко-
ряющим взглядом вдовы, сироты, калеки; сердце его, как
безумное, колотилось в груди, наполненной испепеляющим
жаром страха: и он тоже, и он тоже... «Суд народов»! Кровь
стучала в висках: «Суд народов!.. Суд... суд...»
Шверер бежал из родного города, и несколько ночей под-
ряд его душили кошмары: палач, накидывающий ему петлю
из толстой белой веревки. Из такой самой веревки, какую
Шверер видел на шее Кейтеля, Йодля... Да, народы
не пожалели пеньки для помощников Гитлера! Шверер ни-
когда не перестанет благодарить господа бога за то, что тот
помог ему остаться свидетелем этого суда, а не быть в нем
объектом киноаппарата: веревка такой толщины не может
оборваться... Но почему этот же бог, к которому Шверер
всегда относился вполне лойяльно, не избавит его от ужаса
назойливых воспоминаний? Зачем они постоянно теснятся
в его мозгу? Для чего память упрямо воссоздает ему шаг за
шагом события последних дней Берлина и империи Гитлера?
К чему назойливые думы о последних совещаниях в импер-
ской канцелярии, когда Гитлер призвал его, Конрада фон
Шверера, поборника идеи примирения с Западом любой ценой
и беспощадной борьбы с Россией?.. Запоздалый призыв!..
Теснятся в памяти события, люди. Нет, уже не люди, а ма-
ски мертвецов. Из всех участников военных совещаний по-
следних дней Берлина в живых остался, пожалуй, кроме него
самого, один Гудериан...	<
Шверер с трудом принуждает свою память проскользнуть
мимо длинного ряда лиц, встающих перед ним с чертами,
дико искаженными предсмертным ужасом. Это те из его кол-
лег-генералов, кто, выполняя волю американских вдохновите-
лей заговора 20 июля, пытался разделаться с Гитлером, что-
бы заменить шайку Гитлера правительством, приемлемым
для англо-американцев. Шверер видел всех их повешенными.
Когда это снится Швереру, он просыпается весь в по-
ту: прежде, в 1944 году, ему и в голову не приходило,
439
что сообщение, мимоходом сделанное им Гитлеру из про?
стого желания выслужиться, по сути дела окажете^
доносом, роковым для нескольких тысяч человек, главным
образом его сослуживцев — генералов и офицеров. Быть мо-
жет, события тех июльских дней и не были бы выжжены
в памяти Шверера, как каленым железом, если бы не садист-
ская выдумка Гитлера, приказавшего всем генералам, до ко-
торых не дотянулись щупальцы «особой комиссии 20.7.44»,
просмотреть фильм — отчете казни главных участников за-
говора 20 июля. Гитлер строго наблюдал за тем, чтобы никто
не уклонился от кровавого зрелища. Швереру пришлось увидеть
на экране, как в подвал, похожий на лавку мясника, первым
втащили генерал-полковника Эриха Геппнера. Шверер был
уверен, что Геппнера привели в число заговорщиков отнюдь
не принципиальные соображения, а скорее всего желание
отомстить Гитлеру за жестокую обиду: еще в 1942 году Гит-
лер отрешил его от командования армией на русском фронте
и передал военному суду за неисполнение приказа драться «до
последнего солдата». Геппнер тогда отступил под натиском
советских войск. Это стоило ему отставки. Шверер готов был
допустить, что инициаторы заговора могли поддеть Геппнера
на крючок честолюбия и мести. Да, только это... И вот перед
глазами Шверера ужасные кадры развязки.
Когда Геппнера привели на место казни, он, повидимому,
не сразу осознал назначение больших железных крючьев,
вбитых в стены подвала. Скованному по рукам, ему связали
еще ноги. Два эсесовца подтащили его к стене и повернули
лицом к зловеще торчащему крюку. Кажется, только тут Геп-
пнер понял, что его ждет,— он стал биться в руках палачей.
Но третий эсесовец, охватив его голову, с размаха насадил
ее подбородком на крюк...
В этом месте фильма Швереру сделалось плохо, и он
отвернулся от экрана. Но в демонстрационном зале тотчас
раздался окрик Кальтенбруннера, посланного Гитлером,
чтобы следить за впечатлением, какое казнь произведет на
зрителей:
— Смотреть на экран!
Кальтенбруннер успел заметить попытку некоторых гене-
ралов закрыть глаза.	/
— Смотреть! — грубо орал он на весь зал.
Генералы смотрели. Смотрел Шверер. Он видел, как в под-
вал, где еще судорожно передергивалось на крюке тело
Геппнера, шлепая по лужам его крови, вели старика, в ко-
тором не сразу можно было узнать генерал-фельдмаршала
Вицлебена.
Боже правый! Неужели еще одна жизнь в уплату за
неудовлетворенное честолюбие? Уж тут-то Шверер убежден:
440
не беззаветная преданность родине сделала Вицлебена одним
йз руководителей заговора, а устранение от командования на
Западе. Неужели и его?.. Неужто так ужасна участь, которой
по( счастливой случайности избежал сам Шверер?.. Бежать»,
бежать из зала!.. Но нет, взгляд Кальтенбруннера пригвож-
дает его к креслу. Шверер не смеет даже опустить веки, он«
смотрит на Вицлебена: старый фельдмаршал в одних брю-
ках. Вместо мундира на нём клочьями висят окровавлен-
ные остатки нижней рубашки, лицо представляет собою-
сплошной кровоподтек. Увидев то, что недавно было Геппне-
ром, Вицлебен- задергался в руках палачей.
Здоровенные звероподобные эсесовцы подняли его, чтобы
повесить рядом с Геппнером. Однако старик сопротивлялся
так яростно, что палачи промахнулись. Железный крюк ра-
зорвал ему лицо и вошел в скулу под глазом. Но в при-
говоре Гитлера было сказано, что заговорщики должны быть
повешены за подбородок. Поэтому воющего старика сняли-
с крюка и снова, на этот раз более тщательно, надели ниж-
ней челюстью.
Швереру потом рассказывали, что во время первого про-
смотра, организованного для одного Гитлера, фюрер в этом*
месте швырнул чем-то в изображение Вицлебена на экране,
затопал ногами и, брызжа пеной, завизжал:
— Так его, так его!..
По возвращении домой с просмотра фильма Шверер долго
возился в уборной. К тому же его мучительно рвало. Перепу-
ганная Эмма вызвала врачей...
С тех (пор прошло два года, но стоило Швереру услышать
или прочесть имя кого-либо из казненных, как поднималось,
ощущение тошноты и его начинал трясти озноб.
Но до сегодняшнего дня в этом деле с заговором 20 июля
для Шверера оставалось кое-что непонятное. Как могло слу-
читься, что некий группенфюрер СС Вильгельм Кроне, пы-
тавшийся вовлечь его в это дело, остался цел? Как могло
случиться, что этот Кроне, возложивший на него, Шверера,
задачу изолировать Гитлера и Кейтеля в штабном бункере
йод Растенбургом, на случай, если фюрер не будет убиг бом-
бой Штауфенберга, не только не был привлечен к ответу,
по предстал перед Шверером в роли следователя страшной*
«особой комиссии 20.7.44.»? Именно Кроне перепуганный Шве-
рер назвал патера Августа Гаусса как лицо, сделавшее попыт-
ку протянуть к нему нить от католического крыла заговорщи-
ков; именно этому Кроне генерал указал на доктора Зегера,
вступившего в сношения со Шверером от имени социал-демо-
кратов, желавших принять участие в заговоре. Но вместо того,
чтобы немедленно дать приказ об аресте всех этих лиц, Кро-
не заставил Шверера подписать обязательство под страхом*
441
немедленной смерти молчать обо всем, что он видел и слыу
шал, обо всем, что сам говорил в «особой комиссии'». Кто
был этот Кроне — человек Гитлера, Гиммлера или еще кого-
то, таинственного и более страшного, чем они оба?.. За что
же расплатились своими жизнями Геппнер, Вицлебен,
Штзуфенберг и десятки других? Во имя чего были вынужде-
ны покончить с собой Роммель, Фромм и еще многие —
за ошибки свои или чужие? Нс была ли эта смерть
на крючьях и в тюремных дворах расплатой за то, что они
не сумели осуществить запоздалую попытку вырвать власть
из рук Гитлера? И во имя чего они добивались этой власти?
Ради примирения с англо-американцами и обращения всей
мощи объединенных сил Запада против коммунистического
Востока, против ненавистной Швереру России? Правда ли
это? Правда ли, что у заговорщиков была тайная договорен-
ность с англо-американцами, что в случае замены гитлеров-
ской шайки военным кабинетом союзники прекратят военные
действия на Западе и даже помогут генеральскому прави-
тельству Германии оружием, продовольствием и деньгами для
продолжения войны с Россией? Ведь если так, если амери-
канцы знали о заговоре, то логично было бы допустить, что
они и содействовали его успеху. Значит, и генералы-заговор-
щики были не кем иным, как дурачками, таскавшими каш-
таны для американцев. Почему американцы снюхались
с ними, а не с господами из Рура?.. Значит, американцы до-
пустили крупный просчет с заговором 20 июля и заплатили
за этот просчет чужими головами — головами немецких
генералов! Сначала платили немецкой кровью за привод
Гитлера, потом за попытку от него отделаться?! Два доро-
гих просчета...
Шверер не уставал благодарить бога за то, что всевышний
уберег его и от крючьев в подвале и от пули или петли в чис-
ле четырех тысяч девятисот восьмидесяти человек, казненных
Гитлером по спискам «особой комиссии». Какое счастье, что
Кроне предложил ему тогда только скромную задачу в Ра-
стенбурге, без каких бы то ни было гарантий на будущее!
Обещай ему заговорщики командование Восточным фронтом
или хотя бы руководство большой операцией против русских,
и — кто знает! — устоял ли бы Шверер против такого соблаз-
на? Не пошел ли бы и он против фюрера и не болтался ли
бы и он на крюке рядом с Вицлебеном?..
Да, события 20 июля сыграли большую роль в жизни
Шверера. Они сразу выдвинули его на видное место и сдела-
ли его постоянным участником военных совещаний в импер-
ской канцелярии. Ах, эти совещания!.. Эти последние ночи,
когда уже стала ясна картина общего поражения, когда паль-
цы участников, подобно загнанным крысам, метались по кар-
442
те, когда напрасны стали поиски выхода из ловушки, в кото-
рую завела Германию военная -безграмотность фюрера или,
вернее говоря, завели немецкие генералы потворством выгод-
ной им вере ефрейтора в то, что какие-то высшие силы дали
ему знания и власть полководца...
Память Шверера жадно удерживала подробности этих
ночных сборищ, которые Гитлер любил называть «разбором
ситуации», хотя никаких разборов в действительности не бы-
вало. Были доклады Гудериана, Кейтеля, позднее Кребса,
йодля, умевшего ловко обходить все неприятности. В ответ,
как правило, бывал истерический крик Гитлера, противоре-
чивые приказы, непостижимое упрямство, позволявшее ему не
видеть самого очевидного...
Длинные трудные ночи в штабе, езда в автомобиле по раз-
рушенному Берлину, ставшему похожим на каменный лаби-
ринт. Фоссштрассе с мрачным фасадом имперской канцеля-
рии, построенной Шпеером по личным наброскам фюрера, та-
кого же бездарного архитектора, каким незадачливым он
оказался в роли правителя и полководца. Здание, растянув-
шееся по всей Фоссштрассе, от площади Вильгельма до улицы
Германа Геринга, уже мало походило на резиденцию прави-
тельства: стены местами обвалились и по всей длине были
выщерблены осколками авиабомб. Вместо зеркальных стекол
окна глядели на улицу слепыми щитами из фанеры или же-
леза. Когда Шверер впервые прибыл на совещание, весь цо-
коль дома был уже заложен мешками с песком и изуродован
бронированными колпаками над входами в подземелья.
Все было уныло, грязно, обшарпано. Только молодые, огром-
ного роста часовые, как в лучшие времена, стояли еще у двух
действующих подъездов: у одного в левом крыле для чле-
нов нацистской партии и у другого в правом — для военных.
Эти парни были, казалось, олицетворением силы армии. Но ко-
гда Шверер впервые попал внутрь здания, то увидел, что эти
наружные часовые были только декорацией. По ту сторону
двери Шверера встретил караул из'офицеров СС, — это была
подлинная охрана гитлеровской резиденции. Эти уже не только
не брали на караул своими автоматами, но даже не считали
нужным козырнуть генералу. Они молча протянули лапы за
пропуском. Бесцеремонно сверили с оригиналом наклеенную
в удостоверении фотографию, направив в лицо генералу ослепи-
тельный луч фонаря. На каждом повороте длинных переходов
стояли такие же караулы, происходила такая же тщатель-
ная проверка, пока, наконец, подавленный Шверер с закушен-
ной от досады губой не переступил порога личных апартамен-
тов фюрера, полагая, что сейчас он изольет обиду кому-нибудь
из коллег-генералов. Но именно тут его и задержали дольше
всего. Ему прежде всего предложили сдать оружие, без
443
церемоний взяли у него из рук портфель и с обидной тщатель-
ностью перерыли его содержимое, как будто между листами
доклада или завернутый в оперативную карту там лежал ди-
намит. Наконец ему предложили снять шинель, и еще один
эсесовец с наглой мордой взглядом ощупал каждую выпук-
лость на генеральском мундире, карманы, бриджи. Однако
даже это поразило теперь Шверера меньше, чем готовность,
с которой другие участники совещания сами протягивали свои
портфели для обыска и, словно ненароком, под взглядом
эсесовца проводили ладонями по своим плоским карманам,
поспешно вытаскивая из них единственное, что считали воз-
можным возить сюда,— портсигары и футляры с очками. На
глазах Шверера все это проделывали и Гудериан, и йодль
и даже приехавший последним Кейтель. Повидимому, здесь не
верили никому, боялись всех.
Исключение составлял кое-кто из генералов СС да во-
шедший свободной походкой, уже знакомый Швереру группен-
фюрер Кроне. Швереру было известно, что Кроне выполнял
теперь обязанности офицера связи Гиммлера при рейхсмар-
шале Геринге. Шверер пристально смотрел в лицо группенфю-
реру, готовый угодливо улыбнуться, как только встретится
с его взглядом. Но группенфюрер делал вид, будто не видит
маленького генерала. Кроне по-приятельски протянул руку
личному адъютанту Гитлера штурмбаннфюреру Гюнше, по-
кровительственно положил руку на плечо подполковнику ге-
нерального штаба — военному адъютанту фюрера.
Шверер отлично помнил все слухи об источнике могуще-
ства того или иного эсесовца, о действительных причинах
карьеры того или иного генерала, но подлинное лицо этого
Кроне оставалось ему непонятным. О нем никто ничего точно
не знал. Одни считали его креатурой Геринга, другие — со-
глядатаем при нем его смертельного врага Гиммлера. У Кро-
не, повидимому, не было близких друзей, но никто не знал ц
его открытых врагов.	г
Наконец Швереру показалось, что он поймал мимолетйый
взгляд, которым Кроне обменялся с прошедшим через прием-
ную Борманом. Но это могло генералу только почудиться.
Не так-то просто было уловить что-нибудь на грубой, злой
физиономии Бормана, ставшего вторым «я» Гитлера с тех
пор, как ему удалось спровадить в Англию Гесса. Черты
лица рейхслейтера всегда сохраняли выражение черствого
спокойствия. Пробор его черных прямых волос, проходящий
точно посредине головы, был всегда одинаково ровно зализан.
Широкие ноздри и такие же широкие скулы делали круглое
лицо Бормана еще грубее и шире. Неуклюжая коренастость
фигуры придавала Борману сходство с уличным борцом или
боксером.
444
При появлении в комнате этого диктатора национал-социа-
листской партии все замирали. Генералы склоняли головы
в почтительном поклоне или старались спрятаться за спины
соседей.
Борман остановился перед генералом СС Фегелейном, же-
натым на сестре Евы Браун, дружески поздоровался с ним,
и они вместе направились к кабинету фюрера. Гюнше
поторопился отворить дверь, и все трое скрылись за нею. От-
кровенный вздох облегчения пронесся по приемной — генералы
боялись Бормана и ненавидели выскочку Фегелейна, который
на правах родственника фюрера смотрел на всех сверху
вниз.
Через несколько минут дверь кабинета отворилась, и Гюн-
ше пригласил присутствующих войти. Гитлергг в кабинете еще
не было. У стены сидел Геринг, навалившись на круглый стол
животом, поднявшимся к самому подбородку и распиравшим
голубой замшевый мундир. Начальник его штаба Коллер что-
то поспешно объяснял ему, водя пальцем по карте.
Шверер окинул быстрым взглядом знакомую обстановку:
не изменилось ли что-нибудь? Но нет, все было на месте, все
было так же громоздко, так же, как всегда, свидетельство-
вало о мании величия, владеющей фюрером: был огромен
ковер, покрывающий весь пол просторного зала-кабинета,
огромны зеркальные окна от пола до потолка, непомерно велик
для одного человека письменный стол. Два пресс-папье на нем
казались циклопически тяжелыми глыбами мрамора.
Прошло еще несколько минут в напряженном молчании.
Наконец отворилась одна из замаскированных дверей в зад-
ней стене, но вместо Гитлера вошел его главный военный адъ-
ютант генерал Бургдорф и объявил, что ввиду приближения
воздушного противника совещание переносится в бомбоубе-
жище.
Длинной процессией, строго соблюдая старшинство, пред-
водительствуемые Герингом, генералы потянулись к переходу
в бункер фюрера. Исключение опять составляли Кроне и по-
явившийся Кальтенбруннер. Они стояли рядом, присло-
нившись к простенку между окнами. Шверер успел заме-
тить, что Кальтенбруннер замкнул шествие, а Кроне так
и остался в кабинете.
Путь генералов по длинным коридорам, едва освещенным
фонарями эсесовцев, был долог и неудобен.
Здесь не было уже ни натертых паркетов, ни зеркальных
окон. В большие дыры разбитых стен смутно виднелись мрач-
ные силуэты берлинских руин, местами сквозь бреши в потол-
ке мелькали звезды. На полу стояли грязные лужи. Шверер
спотыкался о большие куски штукатурки и несколько раз
чихнул, наглотавшись известковой --пыли. По мере того как
445
процессия спускалась в подземелье, воздух делался все более
влажным. И это резиденция фюрера!.. По спине Шверера
пробежал нервный холодок.
2
В части бункера, служившей спальней и будуаром Еве
Браун, царил полумрак. Красное пятно света дрожало на
медном листе перед камином, трепетный блик перебегал по
расстеленной на полу шкуре белого медведя и, задев лакиро-
ванный угол кровати, пропадал в глубине комнаты. Картины
на темных стенах казались мутными пятнами. В первый мо-
мент можно было и не заметить маленькой лампочки на ноч-
ном столике, и казалось, что единственным источником света
является горящий в камине кокс.
Гитлер сидел на низенькой скамеечке для ног у каминной
решетки и, полуобернувшись к огню, рассматривал фотогра-
фическое изображение обнаженной Евы. Он смотрел при-
стально, прищурив один глаз, напрасно стараясь умерить
дрожь левой руки, полупарализованной бомбой Штауфенбер-
га. Ева с нескрываемым удовольствием рассматривала другую
такую же фотографию. Когда Гитлер, насмотревшись, бросил
портрет в камин, Ева передала ему свой и взялась за сле-
дующий. Целая груда фотографий, где Ева была изображена
одетой, полуодетой и совершенно неодетой, лежала перед
нею на полу. Ева брала их и разглядывала, пока Гитлер не
решался предать сожжению очередное фото своей подруги.
Гитлер сжег их уже много: куча пылающего кокса была
наполовину завалена черными хлопьями сгоревшей бумаги.
В дверь просунулась физиономия Гюнше.
— Мой фюрер, господа собралис^.
Гитлер молча кивнул головой и/продолжал своеобразное
аутодафе, повидимому занимавшее его мысли больше, чем
пылающие вокруг него руины Германии и пджары Берлина,
подступавшие уже к самым стенам имперской канце-
лярии.
Гюнше умоляюще посмотрел на Еву. Она отложила оче-
редную фотографию и сказала:
— Пора!
Гитлер глядел на нее снизу вверх бессмысленными, сле-
зящимися глазами полуидиота, его седая голова тряслась все
больше и больше. Ева и Гюнше помогли ему подняться на
подгибающиеся ноги. Шаркая подошвами, словно у него
нехватало сил переставлять свои большие ступни, Гитлер
поплелся к выходу.
При его появлении в кдмнате совещаний все стихло. Тщет-
446
но стараясь ступать твердо и выпрямить согнувшуюся, как
у старика, спину, Гитлер подошел к своему месту и, пошарив
рукою, как слепой, чтобы нащупать подлокотник, упал в кре-
сло. Перед ним уже были разложены карты с отметками*
передвижения войск за последние сутки. Немецко-фашистские
войска отступали повсюду. Но это походило на отступление
лишь до тех пор, пока докладывал Гудериан. Начальник ге-
нерального штаба умышленно подчеркивал безнадежность
положения гитлеровских армий на Западе. Эта безнадежность
якобы делала бессмысленным сопротивление англо-американ-
цам, хотя в действительности они нажимали только там, отку-
да немцы снимали войска для переброски на восток. По мере
того как Гудериан говорил, нервный тик все более заметно
передергивал щеку Гитлера. Повидимому, ему стоило большо-
го усилия молча слушать начальника генерального штаба.
К тому же Гитлер не выносил, когда ему говорили что-ни-
будь слишком громко. Один Йодль умел делать доклад так,
что его было приятно слушать: мягко, вполголоса, сглаживая
неприятности.
— ...Судьба Германии,— говорил между тем Гудериан,—
будет определена участью ее столицы. Из этого следует сде-
лать вывод: все внимание — обороне Берлина.* Нажим рус-
ских...
— Какова численность русских дивизий, непосредственно
угрожающих нам на берлинском направлении? — перебил
Гитлер.
Гудериан быстро, делая отметки карандашом на карте,
перечислил сбивчивые, разрозненные данные о советских
силах и виновато добавил:
— Сведения, разумеется, не абсолютные. Нельзя ручаться
за работу разведки в разгаре отступления...
— Я запретил говорить об отступлений! — не поднимая
головы, сказал Гитлер.
— Я имею в виду большую подвижность фронта,— по-
правился Гудериан,— в таких условиях данные разведки
следует принимать с осторожностью. Они почти всегда ока-
зываются преувеличенными в нашу пользу. Однако и из тогог
что дает разведка, мы видим: соотношение сил — один к пя-
ти в пользу противника.
— Вы всегда преувеличиваете, чтобы меня расстроить...
Да, да, не спорьте — ваша цель расстроить меня, расстро-
ить! Вы всегда меня расстраиваете, а сами вы просто боитесь
русских! Вы трус. Да, да, вы трус, Гудериан! — все повышая
голос, выкрикивал Гитлер, хотя Гудериан и не думал спо-
рить, ожидая, пока пройдет этот пароксизм страха, который
Гитлер бесплодно пытался выдать за приступ обидчивости.
Несмотря на грубость черт лица Гудериана, лишенных какой
447
бы то ни было одухотворенности, можно было все же видеть,
какого усилия стоит генералу не потерять нить начатого
доклада. С еще большей настойчивостью, чем прежде, он
повторил:
— Судьба Германии зависит...
Но Гитлер снова перебил его:
— Судьба Германии не ваше дело, Гудериан!.. Восточ-
ный фронт! — Вытянутая вдоль стола левая рука Гитлера
запрыгала в судороге.— Я вас спрашиваю: что произошло на
Восточном фронте, что угрожает Берлину?
— Если ваши вчерашние приказы, мой фюрер, относи-
тельно померанской группы не будут отменены, противник
уничтожит ее без всякой пользы для нас. Померанские вой-
ска должны быть немедленно подкреплены обеими курлянд-
скими армиями.
Щека Гитлера задергалась и левый глаз почти перестал
открываться, голова затряслась еще сильнее, чем обычно после
взрыва 20 июля. Испуганный Кейтель сделал Гудериану знак
остановиться, но тот, словно закусив удила, продолжал:
— Только переброска обеих курляндских армий в Поме-
ранию...
— Никогда! — истерически закричал Гитлер. — Я не
позволю тронуть эти армии никогда, никогда!..
— Тогда двадцать пять боевых дивизий, укомплектован-
ных полным составом людей и лучшим вооружением, будут
наверняка истреблены русскими. Одной их штурмовой авиа-
ции, этих «Илов», будет достаточно, чтобы методически до-
бить наши войска еще раньше, чем Еременко предпримет
решительную атаку.
— Я же приказал снабдить курляндские армии лучшей зе-
нитной артиллерией! — кричал Гитлер. — Куда вы девали
эрликоны, полученные от шведов?/
— Эрликоны мы получили не из Швеции, а из Швейца
рии, — бесцеремонно поправил Гитлера Гудериан. — Они
даны в Курляндию, но результатом этого будет только то,
что и они достанутся русским. Адмирал Дениц должен не-
медленно вывезти из Курляндии людей и вооружение. Там
погибает огромное количество боеприпасов. Нужно спешить,
пока Либава еще не блокирована. Даже если бы ради этого
Деницу пришлось отказаться от действий флота на всех дру-
гих участках северного морского театра...
— Вы ничего не понимаете в морских операциях... — про-
ворчал Гитлер. — Лучше не напоминайте мне о курляндских
армиях. Они останутся там.
— И погибнут.
— С треском и громом, если понадобится!
— Но без пользы. А переброска Шестнадцатой и Восем-
448
надцатой армии в Померанию вместе с Шестой танковой ар-
мией СС Зеппа Дитриха дала бы нам усиление в сорок
еще вполне боеспособных дивизий. Мы получили бы шанс
остановить русских на пути к Берлину, начав контрнаступле-
ние из Померании на юг. Этим мы отвели бы прямую угрозу
Берлину, вернули бы себе Силезию со всеми ее промышлен-
ными ресурсами и организовали бы сильную стратегическую
позицию Тиршпигель. — Тут Гудериан повернулся к генера-
лу Гелену: — Покажите фюреру по карте, как это выгляде-
ло бы.
Гелен склонился было над картой, но Гитлер грубо оттолк-
нул его и отшвырнул карту. Однако тут Гудериан заговорил
еще громче и быстрее:
— Только на эту операцию стоит теперь бросить все. Пусть
на западе противник следует по пятам за нашими дивизиями,
пусть едет на своих автомобилях по совершенно открытым
дорогам. Я готов расставить указатели на английском язы-
ке... Все это ничто по сравнению с тем, что угрожает нам
с востока. Русские намерены...
— Откуда вы знаете намерения русских? — огрызнулся
Гитлер. — Вы не можете знать. Это вовсе не дело гене-
рального штаба — строить догадки о намерениях противни-
ка. Распознавать его планы и делать из них для себя опера-
тивные выводы может только гений. А гений никогда не
станет заниматься подобным мелким ремесленничеством, как
пересчитывание вражеских дивизий на том или ином уча-
стке.— Он секунду злобно смотрел на Гудериана, потом ска-
зал: — К тому же я не вижу в вашем генеральном штабе
гениев.
Гудериан сделал шаг к Гитлеру и, перебивая его, тоже
крикнул:
— Если вы не дадите согласия на предложенный мною
план и не вручите командование в Померании Тойфельману,
я снимаю с себя всякую ответственность за судьбу страны,
за Берлин...
Гитлер мелко затряс головой, и из его горла вырвались
странные звуки, с некоторых пор заменявшие ему смех. Нако-
нец он поднял мутный взгляд на Гудериана.
— Тойфельман!.. Вы не могли придумать ничего другого!..
Тойфельман?! Это правда, что он талантливее и умнее всех
остальных офицеров вашего генерального штаба, но он хо-
рош только там, где можно располагать десятками дивизий,
сотнями тысяч людей, тысячами танков. Ничего этого у меня
нет. Мои генералы должны теперь действовать малыми си-
лами. Не численный перевес над русскими, а искусство пол-
ководцев должно дать нам победу на востоке. Искусство
и безграничная вера в мою победу! А Тойфельман никогда
29. Заговорщики.
449
не был предан мне. Без такой преданности не может быть раз-
говора о победе. Нет, Гудериан, я не могу использовать ваше-
го Тойфельмана!..— Гитлер из-под насупленных бровей по-
смотрел на начальника генерального штаба и, помолчав, вдруг
непривычно тихо проговорил: — Что же касается ответствен-
ности за судьбу Германии и Берлина, то нести ее может толь-
ко человек железной воли. Железная воля присуща только
вполне здоровым людям. А у вас, Гудериан, по-моему, боль-
ное сердце. Вам не кажется? Так посоветуйтесь с вра-
чами и поезжайте лечиться на курорт. За вас тут поработает
Кребс.
Шверер в ужасе откинулся ь на спинку скамьи: Кребс?
Маленький, круглый, как шар, вечно веселый Кребс!.. Шве-
рер хорошо знал его бездарность и легкомыслие.
Повидимому, слова Гитлера поразили и испугали всех
генералов. Швереру, как начальнику русского отдела восточ-
ного управления ОКХ — верховного командования сухопутной
армии, стало не по себе. О чем бы тут ни говорили, дело шло
ведь о судьбе Германии, а Кребс во главе генерального шта-
ба — это было похоже на скверный анекдот.
Шверер с надеждой посмотрел на Гудериана, ожидая, что
тот найдет выход, скажет что-нибудь, что разрядит атмосфе-
ру, заставит Гитлера переменить решение. Но нет, Гудериан
поблагодарил фюрера за отпуск и стал не спеша складывать
свою папку. Шверер с ужасом понял, что лишается одного из
самых влиятельных и верных своих союзников. Кто поможет
ему теперь в осуществлении плана открытия Западного фрон-
та и пропуска англо-американцев к Берлину? Кто помешает
теперь русским взять Берлин? Чего стоит теперь прекрасный
план поворота всех дивизий, всех боевых средств, еще остаю-
щихся на Западном фронте, на восток, против неумолимо
надвигающейся армии русских?..
Но, повидимому, Гитлер в те дни вовсе не хотел знать
правду о безвыходном положении Германии. Он с не-
скрываемой досадой и нетерпением ждал, когда закончатся
доклады генералов, и, видимо, только для проформы задал
начальнику штаба Геринга Коллеру вопрос, ставший тради-
ционным для всех совещаний:
— Когда вступит в строй наш новый реактивный истре-
битель «Фокке-Вульф»?
Кажется, он даже не слушал ответа Коллера, пытавшего-
ся как можно мягче преподнести. сообщение о том, что за-
воды, строившие опытную серию реактивных истребителей,
уже захвачены Советской Армией и им уже не суждено уви-
деть воздух. Гитлер следил за Коллером , тупым, бессмыслен-
ным взглядом мутных глаз и, как только увидел, что губы
генерала перестали двигаться, поспешно сказал:
450
— Гюнше, дайте шкатулку с орденами.
Под сумрачными взглядами генералов Гитлер принялся
бережно освобождать из папиросной бумаги образцы новых
знаков отличия, только что присланных с фабрики орденов.
Он любовно разглядывал их, поглаживал и, передав один ор-
ден ближайшему из генералов, спросил:
— Как вы находите?.. Этот орден я намерен учредить
для тех, кто первым войдет в Москву. Вы видите здесь,
в центре, под знаком нашей свастики девиз: «Там, где
я ступаю, умирает все!» Жизнь никогда не возродится на
полях России, которую вторично пересекут мои войска.—
Он оглядел присутствующих: — Господа, я обещаю первый
такой крест тому из вас, чьи войска ворвутся в Мо-
сковский Кремль! Я сам, вот этими руками, надену его
герою... Я еще подумаю и, может быть, прикажу сохранить
всего лишь один экземпляр этого знака именно для такого
героя. Один экземпляр!.. Быть единственным кавалером ор-
дена! Такой чести не имел еще никто, никогда, нигде!..
Даже Шверер смотрел на Гитлера с чувством, похожим
на презрение, на лице же Геринга блуждала откровенная
насмешка.
Шверер хорошо помнил, чем кончилось последнее совеща-
ние с участием Гудериана: он тогда уже понял, что судь-
ба войны, беспримерной в истории человечества, решена.
В ту ночь катастрофа представилась ему неизбежной, как
результат тупого упрямства фюрера, его нежелания вник-
нуть в обстановку на фронтах, его дилетанского отрицания
всего разумного, что предлагалось генералами. Шверер ве-
рил тому, что причина крушения нацистско-генеральской
^империи определена волей, решениями полусумасшедшего
шизофреника. Но Шверер настолько ничего не понимал
в истинном ходе истории, что ему казалось: не трясись у Гит-
лера голова, не дрожи у него руки, не будь он весь похож
на развалившуюся тряпичную куклу, все пошло бы иначе.
Шверер воображал, что от Гитлера и его генералов еще зави^
село что-то в ходе войны. Но то, что представлялось Швереру
трагической случайностью, было в действительности истори-
чески закономерным ходом событий. Швереру не дано было
знать, что поражение немецко-фашистских генералов было
и крушением многих надежд для тех, кто стоял за спиною
американских и английских генералов, торопившихся к Бер-
лину. Вместе с Гитлером терпели поражение хозяева Соеди-
ненных Штатов Америки. Заря освобождения уже загоралась
над доброй половиной Европы.
После совещания с Гудерианом события, казалось Шве-
реру, понеслись с умопомрачительной быстротой. Теперь, пе-
редумывая их, он уже с трудом восстанавливал детали. Все
29*.
451
сливалось в цепь диких метаний между штаб-квартирой ар-
мии и бомбоубежищем Гитлера.
. Впрочем, это не только казалось Швереру. События дей-
ствительно развивались с невиданной стремительностью.
Советская Армия наступала с таким напором и такими тем-
пами, что гитлеровское командование не только лишилось
возможности что-либо планировать в обороне Берлина, но
и теряло представление о действительном положении на
фронтах. Гигантские клещи советского охвата, прорезав
своими бронированными клешнями, насчитывавшими до четы-
рех тысяч танков, всю глубину немецко-фашистской обороны,
устремились в обход германской столицы. С Котбусского
направления, от Франкфурта-на-Одере и с Фрейенвальде дви-
гались советские танковые армии. Они давили на своем пути
гитлеровскую пехоту, дробили фортификационные сооруже-
ния и подавляли отчаянное сопротивление со стороны
противника. «Пантеры» и «Тигры» эсесовских бронетан-
ковых дивизий, лишенные бензина, превращались командо-
ванием в стальные доты смертников, но советские танкисты
делали их просто бронированными могилами гитлеровцев.
Еще кое-как действовавшие телефонные линии подземного
узла связи имперской канцелярии с каждым часом приносили
главарям гитлеровской шайки все более угрожающие изве-
стия. Расстояние от переднего края наступающих советских
войск до резиденции Гитлера сокращалось с каждым днем,
с каждым часом, но на все доводы своих генералов, требовав-
ших перенесения ставки на северо-запад, навстречу американ-
цам, Гитлер упрямо твердил свое маниакальное «нет». Он
боялся даже на минуту высунуть нос из своего бункера, при-
крытого восьмиметровой толщей железобетона. Содрогаю-
щаяся вокруг него земля, гул бетона, вой вентиляторов —
все это казалось ему таким страшным, что, отдав однажды
приказ о переезде на запад, он тотчас же отменил его: ведь
для того, чтобы переехать, нужно было выйти на поверхность.
А через несколько дней стало уже поздно. О переезде не мог-
ло быть и речи: кольцо советского окружения почти сомкну-
лось. Остался узенький коридор, по которому Кребс и новый
комендант Берлина Вейдлинг надеялись втянуть американ-
цев в берлинский круг смерти, чтобы столкнуть их с русски-
ми. Геббельс продолжал с тупостью кретина твердить, что
как только советские войска встретятся с американскими,
между ними произойдет сражение. На это фатальное столк-
новение союзников надеялись все, от Гитлера до последнего
эсесовского солдата в его охране; на это столкновение за-
ставляли рассчитывать фольксштурмистов и прятавшихся по
подвалам берлинских женщин и стариков. Чтобы ускорить
вожделенный миг удара по русским соединенными силами
452
немецких и американских войск, Гитлер приказал отвести
к востоку все войска, еще остававшиеся на Эльбе между
Дрезденом и Дессау — Росслау. А тем временем, чтобы задер-
жать миллионную советскую армию, вышедшую к лесам
Шпрее, он бросил в бой свой последний резерв — охран-
ный эскадрон численностью в 250 человек с несколькими
танками и броневиками.
— Пусть они умрут все до одного, но дадут время Венку
подоспеть нам на помощь.
И действительно, скоро от эскадрона осталось 20 раненых,
солдат. Но чтобы его раздавить, как козявку, советским
войскам не понадобилось задерживаться. Это сделали мимо-
ходом несколько танков.
Шверер не верил тому, что «армия Венка» может прине-
сти спасение Берлину, и даже тому, что она вообще когда-
нибудь появится под его стенами. Ведь это вовсе и не была
армия. Из ее девяти дивизий шесть существовало только
в воспаленном мозгу Гитлера. Все, кроме него, знали, что
у Венка всего три дивизии, плохо экипированные, плохо
вооруженные и состоящие главным образом из 17—18-лет-
них юнкеров, взятых со скамей офицерских училищ. Эти три
горе-дивизии и составляли корпус генерала Коллера, недав-
но перевезенный из Норвегии. Придавая его мифической
«армии Венка», Гитлер воскликнул:
— Венк, я передаю в ваши руки судьбу Германии!,
Все в ставке отлично понимали, что их судьба находится
в более чем слабых руках. Движением Венка никто из гене-
ралов даже не интересовался. Только Гитлер требовал,
чтобы ему каждый час сообщали о положении «армии спа-
сения».
Но 21 апреля и сам Гитлер понял, наконец, что надежды
на спасение нет. Он впервые произнес вслух то, что давно
уже знали его помощники:
— Война проиграна...
Гитлер покончил с собой. Генерал-фельдмаршал Кессель-
ринг получил полноту власти в южной части разрезанной
надвое Германии, адмирал Дениц стал правителем севера,
Геббельс, Борман и Кребс оставались в имперской канце-
лярии. Колченогий «немец укороченного образца» стал жерт-
вою собственной лжи о том, что Берлин и Германия будут
спасены, если не «армией Венка», то американцами, которые,
подоспев к Берлину, «остановят армии большевиков». Теперь
Геббельс был в ловушке. Ему не только некуда было выско-
чить самому, но невозможно было даже эвакуировать жену
и пятерых детей. Он, как скорпион, жалящий себя в кольце
45.3
огня, убил всех шестерых и кончил жизнь самоубийством,
как только стало ясно, что овладевшее Берлином советское
командование отвергнет какие бы то ни было предложения
о перемирии. Генерал Кребс, дважды выезжавший на пере-
говоры с генералом армии Чуйковым, привозил один и тот
же ответ:
— Никаких условий! Капитуляция должна быть безого-
ворочной.
После неудачной попытки выскочить из окружения в сто-
• рону американцев и Кребс пустил себе пулю в лоб, предоста-
вив начальнику берлинского гарнизона генералу Вейдлингу
расхлебывать кровавую кашу. Шверер уже плохо помнит, что
происходило в последние минуты в бункере Гитлера. Отчет-
ливее всего у него в памяти удержалась бурная сцена между
Борманом и генералом Бургдорфом. Шверер стал ее свидете-
лем случайно, явившись к Кребсу за последними приказа-
ниями насчет оперативных документов. На простых дубовых
скамьях вокруг стола, липкого от пролитого вина, сидели
Борман, Кребс и Бургдорф.
Бургдорф, потрясая кулаком перед широкой физиономией
Бормана, истерически кричал:
— Я ставил себе целью объединение партии с армией!
Ради этого я пожертвовал симпатиями своих друзей, я ушел
сюда, к вам, которых презирали все офицеры...
— Презирали? — глухо проговорил Борман.
— Презирали и ненавидели.
— Кто?!—стукнув кулаком по столу так, что подпрыг-
нули стаканы, крикнул Борман.
— Дурак, — грубо ответил Бургдорф, теперь тебе это
все равно!..
— Я тебя спрашиваю: кто?
— Пойди к чорту, дурак!—повторил Бургдорф, отмахи-
ваясь от Кребса, пытавшегося его успокоить. — Не мешай
мне, Ганс!.. Я вижу, что был идиотом. Презрение товарищей,
выпавшее на мою долю, было справедливо: вы кретины
и преступники. Да, да, все: от Гитлера до тебя самого...—
Бургдорф с трудом переводил дыхание и, сжав кулаки, смо-
трел прямо в глаза Борману. — Но теперь-то я скажу хоть те-
бе, чего вы все стоите: дермо, собачье дермо! Ради чего мы
послали на смерть миллионы немцев, ради чего мы умертви-
ли цвет нашего народа? Ради достоинства и величия Германии?
Врешь! Все это совершено ради вас, и только вас одних. Вы
весело жили, лапали баб, хапали имения, копили богатства,
обманывая и угнетая народ. Немецкие идеалы, немецкую
нравственность, веру и душу немцев вы втоптали в грязь.
— Но ты тоже не оставался в стороне от этого, —
с усмешкой перебил Борман.
454
— Да, и я тоже, и я тоже... И, как преступник, я, навер-
но, буду наказан. Если меня не пристукнут русские, то
непременно повесят сами же немцы. И тебя. И тебя!—тор-
жествующе крикнул он, тыча пальцем в грудь Бормана,
остававшегося единственным трезвым из всех троих.
Шверер стоял в дверях, никем не замечаемый, и наблю-
дал эту сцену, когда на плечо ему легла чья-то рука. Обер-
нувшись, он увидел группенфюрера Кроне.
— На два слова, генерал, — сказал Кроне и потянул
Шверера за рукав в темный коридор. — Что вы намерены
делать?
Шверер пожал плечами.
— >Кду указаний о том, куда девать материалы моего
отдела.
— Русского отдела? — спросил Кроне.
- Да...
В низкой двери бункера появился Борман.
— Что вам нужно? — спросил он, увидев Кроне и Шверера.
Приблизившись к Борману, Кроне что-то прошептал ему
на ухо.
— А, хорошо! Но помните, что в нашем распоряжении
минуты, — сказал Борман и скрылся в бункере.
Кроне обратился к Швереру:
— Господин Борман просит вас немедленно собрать все
самое важное из документов русского отдела: все то, что
представляет ценность на будущее.
— Ценность на будущее? — не без удивления спросил
Шверер.
— Да, на тот случай, если бы нам пришлось возобновить
операции против русских. Нам или кому-нибудь другому...
Шверер начинал понимать. Надежда на то, что даже ны-
нешний разгром Германии не означает окончательного круше-
ния планов войны с Россией, надежда на то, что его труды
могут еще оказаться не потраченными напрасно и рано или
поздно, руками немцев или американцев, но военная машина
будет снова пущена в ход против ненавистной Швереру Рос-
сии, вспыхнула в нем при виде уверенного в себе, спокойно-
го Кроне.
— Ваше дело покончить со сборами. В вашем' распоряже-
нии полчаса, — сказал эсесовец.
— Это немыслимо!
— Через полчаса я приду за вами, — строго повторил
Кроне.
И действительно, ровно через тридцать минут он был
у Шверера. За его спиною стояло несколько здоровенных
солдат СС с мешками. Мешки набили бумагами и картами.
Все, предводительствуемые Кроне, двинулись подземными
455
ходами. Когда они проходили мимо главного убежища, Кроне
велел остановиться и подождать его. Он исчез за поворотом,
ведущим в бункер, где раньше жил Гитлер. Через несколько
минут он вернулся с Борманом.
Пройдя несколько шагов, Шверер почувствовал, что ему
н^чем дышать. Смешанный смрад горящего бензина и пале-
ного мяса душил его. Пелена черного дыма тянулась под сво-
дом подземного хода. Повернув за угол, Шверер попятился:
несколько эсесовцев в противогазах, плеская из жестянок
бензином, пытались сжечь труп Геббельса. Шверер узнал его
по валяющейся тут же знаменитой туфле с высоким каблу-
ком, похожей на дамскую. Стараясь совладать с собою, Шве-
рер ухватился за стенку. Но его сознание все же отметило
спокойствие Бормана, приостановившегося над трупом Геб-
бельса, на котором огонь уже успел уничтожить одежду.
— Время! — сердито напомнил Кроне, и Борман пошел
дальше. Шверер с трудом плелся следом.
Скоро Шверер увидел над собою клочок неба. Он уже две
недели не выходил из-под земли, и первые глотки воздуха,
пропитанного зловонием разложения и угаром пожарищ, не
принесли ему облегчения. Кровь стучала у него в висках, он
пошатывался. Кроне пришлось ухватить его за локоть и толк-
нуть вперед, к ступеням, ведущим на поверхность земли.
Спотыкаясь о камни развалин, перелезая через обва-
лы местами ползком, они с лихорадочной поспешностью
пробирались по останкам Берлина. Пожары освещали им
путь.
Шверер плохо ориентировался. Только выйдя на прямую,
как стрела, магистраль Ост—Вест, он понял, где находится.
Но приходилось то и дело менять направление, ложиться,
чтобы спастись от осколков непрерывно рвавшихся снарядов,
вставать и, пробежав несколько шагов, снова ложиться
и снова бежать. Шверера душило сердце, ставшее огромным,
подступавшее к самому горлу; в глазах его метались огнен-
ные круги, такие же яркие, как разрывы снарядов, как зарево
пожаров. Близкий удар снаряда заставил Шверера распла-
статься на земле.
В свете взрыва Шверер ясно различил силуэт Бормана
и видел, как заместитель Гитлера выкинул вперед руки, сде-
лал несколько путающихся неверных шагов и упал ничком.
Кроне бросил свой мешок, подбежал к Борману и перевернул
его лицом вверх, но сквозь слезы, вызванные гарью пожарищ,
Шверер увидел, что у Бормана нет лица...
Дальнейшее смешалось в какой-то кошмар, где Шверер
не мог установить последовательности событий. Он только
помнил, что его втиснули в самолет вместе с мешками. При
этом он больно ударился головой обо что-то острое и, вероят-
456
но, потерял сознание. Он не помнил, что было в пути, откуда
взялись американские солдаты, окружившие его при посад-
ке самолета. Американский офицер под руку подвел его
к «виллису»... Ну, а потом... Потом все пошло как по маслу:
первый разговор с американским генералом, приказ разобрать
документы русского отдела и сдать их американцам. Потом
предложение отдохнуть и заниматься чем угодно в ожидании,
пока его позовут... Швереру тогда очень хотелось поговорить
с группенфюрером Кроне, посоветоваться с ним. Но никто
в американском штабе не знал Кроне. При этом имени аме-
риканцы недоуменно пожимали плечами.
— Скажите, — много позже спросил Шверер у пристав-
ленного к нему американца, — произошло ли в конце кон-
цов столкновение между американцами и русскими, когда
они встретились?
— Столкновение? Какое столкновение?
— Сражение, которое должно было сделать германо-со-
ветскую войну американо-советской.
Американец хлопнул себя по коленкам.
— О каком столкновении могла итти речь! Чтобы рус-
ские смяли и нас так же, как вас? Чтобы они утопили нас
в Эльбе и дошли до Франции? Едва ли это входило в пла-
ны Айка. Нет, мистер Шверер, тогда такое столкновение не
входило в наши расчеты.
— А теперь?
' — Теперь мы тоже едва ли смогли бы поднять наших
солдат на войну с русскими. Сначала должен полностью
смениться личный состав нашей армии. На это нужно время.
И он должен увеличиться, по крайней мере, в пять раз. На
это тоже нужно время.
— А тогда?
— Тогда, может быть, что-нибудь и выйдет, если вы не
окажетесь такими же идиотами, как теперь. Конечно, наши
совершили ошибку, сделав ставку на вооруженную Герма-
нию, как на единственный заслон против русских. История
показала, что такой заслон ничего не стоит. Наши сильно
просчитались, положившись на вашего Гитлера. £)н и его
шайка стоили нам много долларов и пустили их на ветер.
— На ветер? — Шверер покачал головой. — Нет, ваши
деньги и кровь немцев не пропали даром. Это был прекрас-
ный урок на будущее, отличная репетиция перед спекта-
клем, который мы еще раз поставим со всей основатель-
ностью.
— Довольно дорогая репетиция, мистер Шверер, — усмех-
нулся американец. — Еще одна такая — и мы окажемся
банкротами. Нам нечем будет заплатить за солдат, которых
вы нам поставите.
457
— Это будет очень печально. Очень, очень печально,—
проговорил Шверер.
.Американец бесцеремонно похлопал его по спине.
— Ну, не унывайте, старина, все образуется. Хотя, надо
сознаться, на этот раз русские здорово обогнали нас из-за
вашей глупости. Пустить вы пустили им кровь, но они начи-
сто нокаутировали вас. Это чертовски неудачно. Что-то в этом
матче не было предусмотрено.
— Да,—уронив голову на руки, проговорил Шверер.—
Гитлера нет, нет Бормана, Геббельса...
— Э, это не такая уж беда. Когда дураки оказываются
дураками, им туда и дорога, куда они все отправились. Те-
перь мы более бережно будем подбирать парней для черной
работы. С более крепкими кулаками и не с таким мусором
в головах, каким были набиты черепа этих господ. Это нам
тоже хороший урок: не делать ставку на дураков... У вас,
папаша, еще есть шанс выйти в люди.
Шверер поднял на него слезящиеся глаза.
— А вы не думаете, молодой человек, что русские могут
потребовать моей выдачи, а? — спросил он дрожащим го-
лосом.
— Вы нам нужны— и баста! У нас вы в безопасности.
Если понадобится, мы предъявим русским даже ваш труп,
извлеченный из-под обломков самолета.
Шверер в ужасе закрыл глаза. Ему ясно представился
его собственный изуродованный труп. Развязность американ-
ца начинала ему досаждать.
— Ваш чин? — с неожиданной резкостью спросил он.
— Капитан.
— Так потрудитесь встать! — приказал Шверер. — На-
верно, и у вас в армии капитанам не разрешается быть таки-
ми нахалами в присутствии генералов.
На лице американца отразилось крайнее удивление, и он
неохотно, но все же поднялся из-за стола...
Благодарение богу, все это было теперь только воспомина-
нием. Шверер избежал веревки палача. Он мог свободно
вернуться в западную зону Берлина, чтобы трудиться над
снова положенным на стол «Маршем на восток». Правда, всю
работу приходилось пересмотреть с начала до конца, все пере-
считать, передумать, но идея оставалась идеей: Россия должна
быть сокрушена. И сокрушить ее предстояло не кому-нибудь,
а им, немецким генералам, прошедшим школу 1914—1918 го-
дов и познавшим позор разгрома 1945 года. Больше это не
должно повториться. Не должно и не может быть третьего
поражения...
458
Стараясь отогнать отвратительное видение толстой белой
веревки, свисающей с шеи Кейтеля, Шверер склонился над
письменным столом...
3
Вся Америка знала, что истинной фортуной Гарри Фру-
мэна был покойный миссурийский босс Том Пендергаст, про-
тащивший его в Капитолий. Но в то время мало кто мог себе
представить, что уже тогда, когда старый Том закончит свою
политическую карьеру каторжной тюрьмой, Гарри совершит
еще два шага, поистине заслуживающих названия семимиль-
ных. Первый из этих двух шагов привел его к подножию
горы, вершина которой рисовалась американцам, как зенит
возможностей в карьере смертного. Еще один шаг — и он
очутился на самой вершине.
Добравшись до нее, Гарри Фрумэн вспомнил о подкове,
которую покойный отец прибил к двери фермы. Гарри позоло-
тил ее и повесил над дверью своего нового президентского ка-
бинета.
Было время, когда еще не обнищавшие английские лор-
ды— законодатели мод для светских бездельников — давали
своим лакеям денек-другой поносить костюм, только что по-
лученный от портного, чтобы платье не имело слишком ново-
го вида. Вот так же выглядел в Белом доме и кабинет покой-
ного президента. Устроенный архитекторами как изящное
место докладов и официальных приемов, он, повидимому, от-
нюдь не был ими задуман как помещение, пригодное для ра-
боты. Быть может, строителям тогда и в голову не прихо-
дило, что американскому президенту придется работать так,
как работал Франклин Рузвельт. А в его президентство вся
атмосфера Белого дома была пронизана трудом — большим
напряженным трудом в интересах хозяев Америки — королей
нефти, стали, железных дорог, пушек и банков и на горе про-'
стым людям всего мира. Правда, горе это не выпирало из на-
рядных стен Белого дома, как страшилище на маскараде.
Оно расползалось оттуда аккуратно причесанное, в платье,
расшитом вдоль и поперек лозунгами о процветании, о труде
для всех американцев и даже неамериканцев, о праве на сча-
стье независимо от цвета кожи, социального положения и
материального достатка человека. Одним словом, горе это
имело вполне корректный вид, который многие всерьез при-
нимали за облик грядущего благоденствия.
Приодеть это горе так, чтобы оно стало похоже на счастье,
было нелегко. Это требовало большого труда и изворотливо-
сти. Обратить это горе миллионов американцев, и даже
459
неамериканцев, в золотое процветание для одной тысячи аме-
риканцев— для этого нужно было много, очень много думать
и снова работать.
Говорят, будто вещи, которыми долго пользуются, приоб-
ретают отпечаток личности своих хозяев. Несомненно, такой
отпечаток личности (если речь идет действительно о лично-
сти) ложится на комнаты, в которых люди живут, и особенно
на те, где они работают.
С годами кабинет Рузвельта утратил вид полусалона и
стал похож на место, где творилась дьявольски сложная по-
литика борьбы против революционных сил Америки, и не
только Америки. Кабинет стал скромен, деловит, хотя и не
утратил аристократичности, свойственной всему облику Руз-
вельта. Он не блестел лаком и позолотой, в нем не было ве-
щей «только что от портного». В нем прежде всего было
удобно работать.
Совсем иначе стал выглядеть кабинет, когда в него вошел
Гарри. Комната вернулась к той галантной элегантно-
сти в стиле эпохи колонизации, в котором архитекторы созда-
ли весь Белый дом, предназначавшийся под парадное жилье
президента, а вовсе не под штаб американского империализма,
претендующего на мировое господство.
В кабинете Гарри все блестело, сверкало, слепило глаза
чистотой и педантичным порядком. Комната стала немного
смахивать на костюмы, любимые Гарри: очень в талию, очень
отутюженные, в очень ясную клетку или елочку—все чуть-
чуть ярче, все чуть-чуть более подчеркнуто, чем требовала
мода.
Гарри любил порядок. Если во время приема министр или
советник президента нечаянно опускал пресс-папье не на пред-
назначенное ему место, Гарри, не прерывая беседы, брал это
пресс-папье и переставлял туда, где ему надлежало быть.
Гарри всеми силами старался иметь беззаботный и жизне-
радостный вид. Если бы можно было на все, что говорили
ему люди, отвечать «уладится», он охотно делал бы так. Его
лицо одинаково собиралось в веселые морщинки тогда, когда
к нему приходили предприниматели угольной промышленно-
сти с просьбой принять меры против бастующих горняков, и
тогда, когда нужно было беседовать с самими бастующими
горняками. Тем и другим он отвечал:
— Все уладится...
Однако с течением времени у Гарри стал появляться дру-
гой тон. Дело в том, что он с детства любил военную историю
и читал много книг по истории. Его любимыми героями все-
гда были короли и полководцы. Даже тогда, когда он торговал
галантереей. Как-то он натолкнулся на небезызвестное изре-
чение небезызвестного Людовика: «Государство — это я». Вы-
460
ражение ему понравилось. Честолюбие Гарри, десятилетия-
ми подавлявшееся то террором мамаши на ферме в Ламара,
то властолюбием босса Пендергаста, с мучительной настойчи-
востью толкало его теперь на что-либо подобное крылатым
словам короля-Солнца. Тем более, что он отлично знал: к не-
му прочно пристала кличка «президент Посредственность».
И вот на одной из пресс-конференций ошеломленные коррес-
понденты услышали от президента, обычно отделывавшегося
шуточками или своим «все уладится», сакраментальные слова:
— Вы должны знать: политику делаю я!
Это было сказано по незначительному поводу, когда кто-
то из корреспондентов в своем вопросе сослался на выступ-
ление государственного секретаря Джеймса Бирнса. Возмож-
но, об этом случае скоро и забыли бы, если бы президент не
решил, что положение обязывает: однажды сказав что-либо,
он стал с удивительным упрямством требовать' исполне-
ния сказанного. Из-за этого стали возникать разногласия
с министрами и чаще других со своевольным Бирнсом. Все
чаще раздавалось в кабинете президента резкое:
— Политику делаю я!
Окружающие могли пожимать плечами, посмеиваться, де-
лать, что им вздумается, — Гарри выпячивал подбородок,
сдвигал брови и наклонял голову:
— Политику делаю я!
. Быть может, такое упрямство и сошло, бы, когда речь шла
о месте пресс-папье в композиции письменного стола, но "Ам,
где дело касалось проблем устройства жизни в целой стране
и даже в целом свете, необходима была несколько большая
гибкость. Упрямство Фрумэна смахивало на повадки миссу-
рийского мула, не желавшего передвинуть ни одного из
упрямо упертых в землю копыт. Это не устраивало министров
и советников, доставшихся Фрумэну в наследство от покойно-
го президента. Одни предъявляли ультиматумы, от которых
слишком несло Новым курсом, другие получали ультиматумы
от президента. То и другое вело к разрыву. Люди Рузвельта
исчезали из Белого дома. Ушли: Икес, Уоллес, Моргентау,
Биддл и другие. Белый дом оказался населенным новыми
тюдьми — новыми во многих отношениях: все были новы для
Белого дома, некоторые для политики, а кое-кто и для поря-
дочного общества.
Аристократическая миссис Рузвельт смотрела на все
с благожелательной улыбкой. Трудно себе представить, чтобы
такую улыбку мог вызвать фимиам, воскуряемый вокруг нее
новым президентом. Этот фимиам был так мало похож на
атмосферу тончайшей лести, в которой Элеонора Рузвельт ку-
палась при муже.
В те времена одна только миссис Рузвельт с деланым
461
смущением протестовала, когда муж, бросив в ее сторону мно-
гозначительный взгляд, говаривал «мы решили» в приложении
к какому-нибудь важному государственному вопросу. Но те-
перь всякий американец легко представил бы себе, каким го-
мерическим хохотом разразилась бы Америка, если бы что-
либо подобное сказал президент Фрумэн, бросив такой же
взгляд в сторону своей супруги.
Решительно никто ни в то время, ни когда-либо после не
догадывался, что причиной, толкавшей Гарри Фрумэна на
внимание к Элеоноре Рузвельт, меньше всего была симпатия.
Он заискивал перед вдовой и даже заигрывал с нею лишь в си-
лу острой, неистребимой зависти к памяти покойного прези-
дента, сжигавшей его душу. В лице Элеоноры Фрумэн боял-
ся тени своего предшественника. Он боялся сделать ее своим
врагом и обратить против себя ореол, окружавший в Амери-
ке личность покойного. Фрумэн страстно жаждал — в той ме-
ре, в какой был способен на страсть, — чтобы хоть малая
толика лучей, озарявших фигуру Рузвельта, упала и на него
самого. Хотя бы в виде показного расположения вдо-
вы ФДР.
Зная, что Элеонора Рузвельт является обладательницей
огромного личного архива мужа, Фрумэн втайне надеялся,
что ему удастся первым проникнуть в эту сокровищницу...
Почти всю жизнь он действовал по чужой подсказке. Всю
жизнь он краснел оттого, что подсказчики не считали нужным
это скрывать. Он мечтал теперь, что ему рано или поздно
удастся поразить мир собственными идеями, хотя решитель-
но не знал, где взять эти идеи и что они должны собою пред-
ставлять.
Мысль о том, что архив Рузвельта, человека, представляв-
шегося Фрумэну идеалом американского президента, должен
содержать некий кладезь премудрости, еще не использованной
и никому не известной, делала этот архив в его глазах чем-то
вроде президентского ящика Пандоры. Открыть его можно
было только при помощи вдовы президента.
Фрумэн делал все, чтобы поднять ее на пьедестал послед-
ней хранительницы высоких идей ненавистного ему Нового
курса. Он делал это грубо, в лоб, всюду, где было можно.
Для него такой прием был очень удобным переходом от ста-
рого Нового курса Рузвельта к его собственному новому
«справедливому» курсу.
Хотя в этом «справедливом» курсе не было ни грана под-
линной справедливости, миссис Рузвельт улыбалась. На
одном из частных вечеров у Фрумэна она мило беседовала
даже с Джоном Ванденгеймом, хотя знала, что при покойном
президенте никогда не могла бы столкнуться с этим челове-
ком на жилой половине Белого дома.
462
У президента Фрумэна было больше возможностей способ-
ствовать преуспеянию своих друзей, чем у Фрумэна-сенатора.
И президент Фрумэн меньше стеснялся в таких случаях, чем
президент Рузвельт. В народе поговаривали, что обладание
кукурузным полем в Миссури и гнусавым миссурийским ак-
центом было достаточным для получения тепленького местеч-
ка в правительстве Соединенных Штатов.
Кончилось тем, что администрация Фрумэна получила не
очень красивую кличку «миссурийской банды», а сам он клич-
ку «мистера Миссури».
Наиболее близкие друзья Гарри, включая и его самого,
объединились в своеобразный, вероятно самый маленький на
свете, клуб, носящий название «Хард рок» — Клуб твердой
скалы. В нем было всего семнадцать членов. Члены клуба но-
сили на лацкане пиджака маленькую золотую кирку —
эмблему клуба. Это было изобретением самого Гарри, и он
им очень гордился.
В свободное от работы время они развлекались игрой
в покер и катанием на новой роскошной яхте президента,
«Уильямсбург», которую он велел купить у одного миллионе-
ра из восточных штатов.
Никаким другим спортом, кроме автомобильной езды, преХ
зидент не занимается, но зато любит смотреть на игру в фу т*
бол и, не переставая, при этом лущит земляные орехи.
У Гарри была страсть, .порожденная чтением военной
истории, — игра в солдатики. Ни кто-либо из его окружения,
ни сам он не подозревали, как эта игра опасна. Началась она
с того, что президент вернул офицерам галуны и нарядные
мундиры, упраздненные Рузвельтом, — сторонником уравне-
ния во внешности армии. Кончиться может желанием сделать
американскую армию не только самой, нарядной, но и самой
атомной во всем мире. Игра в галуны — дорога, игра в атом-
ную бомбу — опасна. Ход событий наводил на грустную
мысль, что в США уже не оставалось у власти людей, пони-
мающих, что ни сумасшедшим, ни преступникам нельзя позво-
лять распоряжаться оружием.
Был один из первых весенних дней. Мистер Фрумэн про-
снулся с ощущением особенной свежести, прелесть которой уж
не так часто удается осознавать людям, когда им перевали-
вает за шестьдесят. Но президент был на редкость жилист и
крепок. А попав в Белый дом, он и вообще решил, что теперь
следует скомандовать времени «стоп!». Для борьбы с влиянием
времени, этим бичом двуногих, в его распоряжении имелся те-
перь весь арсенал медицины. Правда, Фрумэн не мог похва-
статься такой мускулатурой, какой обладал его покойный
463
предшественник, но и он получал удовольствие от плавания
в бассейне, которое по совету врача проделывал трижды в
неделю. Его обычным компаньоном в этом занятии бывал но-
воиспеченный генерал-майор Гарри Воган — военный адъ-
ютант президента. Иногда к ним присоединялся Джимми Пен-
дергаст, когда ему доводилось бывать в Вашингтоне по делам
воскресшей политической машины покойного босса Канзас-
сити.
В то утро последних дней февраля 1946 года Воган, по-
зевывая, ждал появления президента. У него трещала го-
лова после ночной попойки и был отвратительный вкус
во рту.
«Словно мне выжали в рот дюжину прогнивших грейпфру-
тов»,— подумал Воган и с ожесточением затянулся сигаре-
той. Он мысленно перебирал остроты, заготовленные на се-
годняшний день для Фрумэна — любителя шутки. Для Вогана,
хотя он был генералом и военным адъютантом президента,
стало вопросом чести не уступить в дурачествах придворному
шуту покойного Рузвельта Джорджу Аллену, который про-
должал подвизаться в той же роли и при дворе нового прези-
дента. Пожалуй, Аллен да адмирал Леги были единственны-
ми из ближайшего окружения ФДР, сохранившими свои ме-
ста в Белом доме.
Первый, Джордж Аллен, за то, что обладал способно-
стью во-время разрядить напряженную атмосферу. Его шутки
были всегда остры, били в точку и вызывали раскаты хохота
слушателей.
Второй, адмирал Леги, за то, что умел, как никто, мол-
чать, сидя за стулом президента во время его совещаний с ге-
нералами и адмиралами, и давать советы таким образом, что
Фрумэн всегда мог выдавать их за собственные мысли. К тому
же Леги был своего рода прямым проводом в Пентагон и
в морское министерство, так как сохранил связи с тех времен,
когда был начальником штаба Рузвельта и председателем
объединенной группы начальников штабов.
Генерал Воган остро завидовал Джорджу Аллену, умев-
шему одинаково свободно разговаривать с президентом и
с мелким клерком, подсмеиваясь над обоими, но так, что ни
тот, ни другой не решались обидеться, если были умными
людьми. Шутки самого Вогана были всегда казарменно
грубы.
Сегодня Воган был особенно не в духе, и остроты у него
не ладились. Он пробовал потренироваться на агентах охра-
ны, но даже эти нетребовательные парни, готовые рассмеяться
только для того, чтобы доставить удовольствие могуществен-
ному любимцу президента, улыбались с трудом.
Вместо шутки Воган встретил вышедшего президента опи-
464
санием вчерашней попойки. Он сделал это в самых грубых
выражениях. Но зато сам Фрумэн был сегодня в таком весен-
нем настроении, все казалось ему таким сверкающе прекрас-
ным, что он простил даже плоскости Вогана и с нескрывае-
мым удовольствием уселся за руль спортивного «Каделлака».
Это было его новым увлечением. Прежде он совершал свою
утреннюю прогулку пешком по улицам Вашингтона, и ему
нравилось, как останавливались прохожие и, сняв шляпы,
приветствовали своего «простого парня из Миссури». Но по
мере того, как легенда о «простом парне» переходила в молву
о «великой посредственности», эти утренние прогулки утрачи-
вали прелесть. Купив «Каделлак», Фрумэн стал выезжать за
город и там прогуливался полчаса в обществе Вогана.
Прогулка подходила к концу, когда появился Джеймс
Пендергаст. Фрумэн приветствовал его как старого приятеля:
— Полезайте в мой автомобиль, старина Джим. Я покажу
вам, что такое настоящая езда.
— Не могу, мистер президент, некогда.
— Разве вы не остаетесь сегодня у меня?
—- Звонили из Канзас-сити — нужно лететь туда.
— Скорее приезжайте снова. •
Пендергаст покосился на стоящего рядом Вогана.
— Мне необходимо с вами поговорить,— сказал он Фру-
мэну.
Уже по самому его тону и виду можно было понять, что
разговор должен произойти без свидетелей. Фрумэн быстро
отошел в ближайшую аллею.
— Всего несколько минут, Джим,— проговорил он.—
У меня сегодня бешеный день,— добавил он извиняющимся
тоном, словно основной обязанностью президента были встре-
чи с боссом округа Джексон.
— Всего несколько минут, мистер президент,— согласил-
ся Пендергаст, но в его голосе прозвучала такая нотка, что
Фрумэн остановился как вкопанный.
— Что-нибудь случилось?
— Ничего из ряда вон выходящего... Но все же неприят-
ность: дурно ведет себя Фрэнк Уорнер.
— Фрэнк?.. Какой Фрэнк? — непонимающе спросил Гарри.
— Я говорю: Фрэнк Уорнер...
— Не знаю никакого Уорнера,— уже несколько раздра-
женно проговорил Фрумэн.
— Я думал, вы помните... Тогда позвольте объяснить:
Фрэнк — парень, который поддерживал связь с судьей при
разборе дела о выборах в Канзас-сити.
— А, помню... Мне не понравилось это дело.
— Да, — со вздохом согласился Джеймс.— Могла выйти
грязная история
чо. Заговорщики
465
— Не могла выйти, а вышла,— резко поправил Фрумэн
и, подумав, повторил: — Это действительно была отврати-
тельная история, Джим. Такие дела не должны повторяться.
Пока я сижу в кресле президента, выборы в Миссури будут
происходить честно. Слышите: честные выборы, вне всяких
подозрений.
— Приму меры... Но как быть с тем, что уже случи-
лось? — уныло пробормотал Пендергаст.
— Не понимаю...— Мохнатые брови Фрумэна сошлись
над переносицей, и маленькие глазки заблестели злым, угро-
жающим огоньком.— Чего вы от меня хотите?
— Видите ли, мистер президент, мы не могли пойти на то„
чтобы суд признал виновной в фальсификации выборов всю
машину. Это вышибло бы из строя больше двух тысяч наших
людей, против которых имелись прямые улики. Удалось отде-
латься тем, что присяжные вынесли обвинительный приговор
семидесяти парням, которых мы им подсунули.
— Подсунули?.. Что вы говорите, Джим? — На лице Фру-
мэна появилось выражение отвращения.
— Вам не следовало входить в такие мелочи. Но раз те-
перь все вылезает...
— Что вылезает, куда вылезает?!
— Наружу.
• — Не понимаю.
— Потому что не хотите понять.
— У меня мало времени, Джеймс,— ворчливо произнес
Фрумэн и демонстративно посмотрел на часы.
— Тогда мне придется сказать Уорнеру, чтобы делал как
знает.
В тоне Пендергаста послышалась плохо скрываемая угро-
за. Гарри сердито сунул часы в жилетный карман и принялся
теребить цепочку:
— Только покороче.
— Совсем коротко, мистер президент... Чтобы не завалить
весь клуб, мы были вынуждены договориться с судьей. Связь
с судьей и прокурором держал Уорнер. Если бы судья не
согласился на наши условия, выборы целиком были бы.объ-
явлены фальшивыми.
— Все обойдется.
— В этом я вовсе не уверен.
— Что?!
— Фрэнк Уорнер хочет завалить нашего судью.
— Зачем?
— У него есть свой кандидат на место судьи.
— Да кто он, в конце концов, этот Уорнер? Как он смеет
претендовать на такие вещи?!
— Видите ли, мистер президент, Уорнер — это... это... —
466
Джеймс Пендергаст не находил достаточно деликатных слов,
чтобы сказать, кто такой Фрэнк Уорнер. Повидимому,
Джеймс решил, что с тех пор, как бывший командир батареи
«Д» стал президентом, его уши уже не были приспособлены
для того, чтобы узнать, что Уорнер был обыкновенный ганг-
стер и рекетир из родного президенту графства Джексон.
Уорнер был как бы полномочным представителем Аль Капо-
не в Канзас-сити. Руководящий полицейский аппарат города
состоял из ставленников Уорнера. Даже губернатор штата
Миссури являлся его креатурой и был избран при содействии
политической машины, создаваемой Уорнером в противовес
такой же машине Пендергаста.
Именно это-то Джеймс и не хотел говорить Фрумэну: все
дело было в том, что Уорнер уверенными шагами, шел на сме-
ну Пендергасту. Если бы это понадобилось, гангстер был
готов пустить в ход любые средства, чтобы окончательно
овладеть избирательным аппаратом Канзас-сити. Джеймс был
уверен, что Уорнер не только выдаст судью, пощадившего
помощников Джеймса, замешанных в фальсификаций выбо-
ров, но не постесняется скомпрометировать и всех должност-
ных лиц до Фрумэна включительно, занимающих высокие
посты благодаря машине Пендергаста.
Все это было так отвратительно, пахло такой откровенной
уголовщиной, что Пендергаст боялся называть вещи своими
именами. Он старался дать понять Фрумэну, что шантаж
Уорнера приведет к самым неприятным последствиям, если
требования этого мошенника не будут тотчас же удовлетворе-
ны. А удовлетворить их было не во власти Джеймса. Замена
судьи ставленником Уорнера стояла только первым номером
в списке этих требований. Пендергаст хорошенько даже не
знал, как далеко идут желания гангстера.
— Вот что, Джим,— сказал Фрумэн, выслушав прияте-
ля.— Скажите ему, что имеете возможность убрать судью
и заменить его парнем Уорнера.
— Но это немыслимо! — воскликнул испуганный босс.—
Судья поднимет крик, дело дойдет до конгресса,
Президент остановил его движением руки.
— Служебное повышение судьи — не причина поднимать
шум,— сказал он совершенно спокойно. Даже обычные весе-
лые морщинки снова собрались вокруг его глаз.-Он смотрел
на преемника своего политического крестного и думал, что
если дело дошло до того, что какой-то Уорнер выходит из его
подчинения и даже угрожает скандалом, значит, Джеймс не
в форме. Значит, демократическая партия уже не может, как
прежде, полагаться на свою политическую машину в Миссу^
рн. Значит... значит, нужно посмотреть, что за парень этот
Уорнер. Может быть, именно он-то и должен взять в свои
30*.
467
руки дело демократов в родном штате Фрумэна?..— Сейчас у
меня нет времени, Джим,— дружески проговорил он.— Мне
предстоит важная поездка с одним моим иностранным дру-
гом. Но как только я приеду, мы с вами вернемся к этому
вопросу. Может быть, даже я сам повидаюсь с этим вашим
Уорнером.
Лицо Пендергаста не отразило при этих словах никакого
удовольствия: вводить Уорнера в Белый дом?.. Нет!
— Вы президент и незачем вам якшаться с такой падалью,
как Фрэнк. Предоставьте эти дела мне.
Фрумэну не хотелось спорить с приятелем. Он ободряюще
похлопал Джеймса по плечу.
— Все обойдется, Джим!
И, сделав приветственный жест, быстро зашагал к своему
«Каделлаку».
Через минуту он мчался по шоссе, улыбающийся, погру-
женный в приятный процесс управления мощной машиной.
Он привык уже не замечать едущих впереди и сзади автомо-
билей охраны. Ему чудилось, что он один несется в простран-
стве. Это было чудесно!..
Хорошо быть президентом!
4
К западу от Белого дома по Пенсильвания-авеню в Ва-
шингтоне стоит старый неприветливый дом грязносерого цве-
та. На протяжении трех десятилетий это неуютное строение
было центром антибольшевизма.
Туда, как в выгребную яму истории, текли смрадные
потоки лжи, порождаемой ненасытной местью, ненавистью и
животным страхом. Там находили ласковый прием американ-
ские дельцы, лишившиеся концессий на Урале и Алтае; при-
бегали мелкой рысцой бывшие российские министры и гене-
ралы наниматься в антисоветские правители; плелись на
непослушных ногах пропившиеся помещики и княгини, став-
шие кабацкими девками, в надежде получить несколько долла-
ров за змеиное шипение о кознях взбунтовавшихся русских
мужиков.
В государственном департаменте США сосредоточивались
все мысли, идеи, проекты, которые можно было так или ина-
че использовать в сложной дипломатическо-диверсионной ра-
боте против страны свободы, восстающей на великих
пространствах Евразии из пепла распавшейся Российской
империи. В сером, замызганном сооружении, где рассох-
шиеся старые двери не доходят на четверть до пола, пахнет
плесенью архивов и кровью времен войны Севера и Юга, вре-
468
мен захвата Филиппин и Кубы. Отсюда на протяжении трех
десятилетий, направляемые руками целой вереницы государ-
ственных секретарей — ненавистников России, от Лансинга .до
Хэлла, как струйки яда, расходились по свету антисовет-
ские интриги Америки. Отсюда вытекали потоки клеветы, ин-
спирируемой нефтяными, стальными, рудными и военнопро-
мышленными державами США. Здесь разрабатывались и
утверждались планы возрождения германского империализма,
планы выкармливания европейского фашизма и японского ми-
литаризма, планы беспощадного удушения революций в Ев-
ропе, Азии и в Латинской Америке.
В неуютных, полутемных комнатах этого дома сидели те,
кто хотел и умел плести паутину империалистической внешней
политики Соединенных Штатов Америки. Еще задолго до то-
го, как эта внешняя политика была осознана миром как экс-
пансионистская, империалистская, больше века тому назад,
по подсказке из этого дома тощий человек с испуганными
глазами базедика, президент Монро, опубликовал свою пре-
словутую доктрину. Он очень искусно причесал ее под слад-
коречивую хартию ангела-хранителя западного полушария от
колонизаторских покушений коварной Европы. Но очень ско-
ро Латино-американские страны почувствовали на себе истин-
ный смысл этой «оборонительной» доктрины и подлинную
суть дипломатии доллара. Доллар с оружием в руках втор-
гался на Кубу, в Никарагуа, в Мексику, Гаити...
Характерной чертой завоевательной формулы американ-
ского империализма было то, что США ни с кем и ни по ка-
кому поводу не желали обсуждать удобную доктрину Монро
«Америка для американцев». Постепенно ее перередактирова-
ли в еще более удобную для Морганов, Рокфеллеров, Мелло-
нов, Дюпонов и прочих монополистов формулу «Америка для
северо-американцев». Они утверждали, что Америка едина
и лишь одна ее половина называется Северной, другая — Юж-
ной. Они утверждал#, что дело не в такой мелочи, как на-
звания континентов.
Ни протесты Латино-американских стран, ни сомнения
и недовольство Европы не могли сдвинуть Штаты с той точки
зрения, что доктрина Монро является чем-то вроде одинна-
дцатой заповеди господней, она извечна и неоспорима, как не-
погрешимость церкви.
Когда постулату президента Монро стукнуло сто лет,
государственный секретарь Юз ещё раз заявил: «Опреде-
ление этой доктрины, ее толкование и применение сохра-
няется всецело за правительством Соединенных Штатов Аме-
рики».
Юз знал, что говорил: к этой дате США обладали самым
мощным флотом в мире, самыми большими запасами оружия
469
и самым тугим кошельком — весь мир был их неоплатным
должником.
Серым домом на Пенсильвания-авеню было инспирирова-
но необходимое толкование пресловутой доктрины, сделанное
президентом Кулиджем:
— Мы больше не слабый народ, занятый главным обра-
зом самообороной и опасающийся чужого насилия... Новое
могущество приносит новые обязательства... Мы хотим идеа-
лизма. Мы хотим иметь мечту, которая возвышает людей и
народы. Это добродетели, хорошие сами по себе. Но они не
должны быть монашескими...
Доктрина Монро не была заповедью смирения.
Услышав эти слова, мир забеспокоился. Ни для кого
больше не были тайной мечты американского правительства.
Англия знала, что это мечты Рокфеллера об аравийской неф
ти, о каучуке Саравака и малайском олове. Голландцы знали,
что это мечты того же Рокфеллера о нефти индонезийской.
Франция знала, что это мечты Меллона об ее бокситах. Кро-
шечная Финляндия уже знала, что Дюпону нехватает никеля
и он тянется к рудам Петсамо. Каждой южноамерикан-
ской республике было за что дрожать: селитра, нефть,
дубители, серебро. По всему миру были разбросаны богат-
ства, составлявшие крупицы немонашеского идеализма Ку-
лиджа.
Но пришедший в Белый дом президент Герберт Гувер
в меру своих сил постарался рассеять беспокойство не амери-
канских капиталистов.
— По правде говоря, — заявил он, — цель моей жизни —
уничтожение Советской России.
Камень упал с души даже у монополистов Германии. Они
дрожали за Рур и Саар, но если речь шла всего лишь о пу-
шечном мясе для антисоветского похода, они готовы были
аплодировать Гуверу. И они громко, угодливо аплодировали,
втихомолку загребая моргановские доллары, притекавшие
к ним по плану государственного секретаря Дауэса.
Не без ведома мрачного серого дома на Пенсильвания-
авеню, где с начала 1941 года в кабинете помощника государ-
ственного секретаря сидел адвокат Дин Гудерхэм Ачес,
молчаливый сенатор Гарри Фрумэн 24 июня 1941 года сказал
корреспонденту «Нью-Йорк тайме» то, что -однажды уже
вызвало восторг Леги и Долласа: «Если Германия окажется
сильнее, мы должны помочь Советской России. В противном
случае надо помогать Германии и, таким обрааом, дать им
возможность уничтожить друг друга».
С тех пор точка зрения Фрумэна на этот вопрос не измени-
лась, как не изменилась и точка зрения продолжавшего си-
деть в государственном департаменте Дина Ачеса. Хотя го-
470
сударственному секретарю Джеймсу Бирнсу не нравилось,
когда Ачес через его голову сносился с президентом, такие
свидания, подчас открытые, иногда тайные, все же происходи-
ли. Один или со своим главным «специалистом по русским
делам» Джорджем Кеннаном Ачес приходил к Фрумэну, чтобы
посоветоваться о том или ином частном случае в общем
«твердом курсе» политики в отношении СССР. Иногда Ачес
подсказывал президенту несколько столь же хлестких, сколь
неясных слов, которые следовало бросить корреспондентам на
ближайшей пресс-конференции.
В дружеских беседах с Ачесом Фрумэн никогда не произ-
носил фразы, которую любил повторять Бирнсу: политику
Соединенных Штатов определяю я!
Происходило это не только потому, что Ачес умел разго-
варивать с президентом покладистее экспансивного Бирнса,
но и потому, что пиетет Ачеса, как креатуры Рокфеллера и
Дюпона, с давних времен прочно установился в сознании
Фрумэна. Научившись покрикивать, президент попрежнему
умел оставаться и «простым парнем из Миссури», когда встре-
чался со старыми друзьями.
В те февральские дни 1946 года мистер Фрумен искренне
радовался раннему весеннему солнцу и ярко заголубевшему
небу. Как истый житель миссурийских холмов, он любил при-
роду. Он с жадностью вдыхал воздух, пропитанный горькова-
тым ароматом лопающихся почек, восторженно вслушивался
в оживленное щебетанье птиц, поднимавших первую шумную
возню в еще оголенных и оттого кажущихся хрупкими ветвях
деревьев. Он с особенным чувством жадности, свойственным
только сельским жителям, навсегда оторванным от земли,
ощущал ее первое ласковое прикосновение, когда, выбрав-
шись подальше от вашингтонских асфальтов, ступал на нее.
по-весеннему податливую, едва подернутую нежным зеленым
пушком.
Но именно в те дни, о которых идет рассказ, у мистера
Фрумэна была еще одна причина для радости: он с возбуж-
дением, несколько необычным для президента, привыкшего
к приему высоких гостей, ожидал встречи с Уинстоном Чер-
чиллем. Отставной премьер британской империи ехал к нему
«как друг Америки и ее президента».
Фрумэн не стал уточнять, которого из президентов имела
в виду телеграмма: покойного или ныне здравствующего? Он
боялся, что с присущей Черчиллю резкостью тот может
назвать Рузвельта. А Фрумэн был бы очень польщен, если бы
общественное мнение Штатов и Англии зачислило в друзья
бывшего премьера именно его самого.
471
Из этого не следует делать вывод, будто Гарри не пони-
мал истинной цены дружбы, которую постоянно подчеркивали
оба — Черчилль и Рузвельт. Даже ограниченных способностей
мистера Фрумэна было достаточно, чтобы понять, зачем этим
вождям таких непримиримых групп, как правящие круги
Англии и хозяева Америки, нужна была маска «традицион-
ной», хотя никогда и не существовавшей, дружбы.
Без ее слащаво-любезной маски нельзя было бы скрыть от
народов непримиримые противоречия двух претендентов иа
мировое лидерство в торговле, в колониальном империализме,
в военном могуществе. Без этой маски нельзя было бы не
выдать непримиримого исторического англофобства гордя-
щегося шотландским происхождением своих предков Рузвель-
та и снобического высокомерия Черчилля в отношении всего,
что не родилось в Англии.
Одного года президентства было достаточно даже для Фру-
мэна, чтобы оценить изворотливость и ожесточение, с кото-
рыми Черчилль сопротивлялся попыткам Рузвельта свести
Англию на роль младшего партнера в смертельной игре в мир
и войну. Коварство и политический опыт Черчилля представ-
лялись Фрумэну чертами, позволяющими говорить с ним не
только как с бывшим, но и как с будущим премьером Бри-
тании. При этом, как свойственно многим ограниченным лю-
дям, президент полагал, будто то, чего не смог сделать Руз-
вельт, сделает он, Фрумэн: укротит Черчилля и превратит его
в исполнителя собственных планов. С помощью Черчилля
Фрумэн думал обратить английский народ в подлинного млад-
шего партнера Америки — партнера послушного и не слишком
требовательного, готового выполнять планы Белого дома.
Хотя, положа руку на сердце, Фрумэн и не мог бы ясно
сказать, каковы же были эти планы.
Он, разумеется, не подозревал, что примерно тем же пу-
тем, хотя и в диаметрально противоположном направлении,
шли и мысли его гостя, пока тот, укутанный двумя пледами,
лежал в шезлонге на палубе «Куин Мэри», несшей его через
Атлантику к берегам Америки.
Но мысли Черчилля текли значительно проворней, чем
мысли Фрумэна, и отличались еще большим цинизмом. Он
лучше кого-либо другого знал цену игре в дружбу, которую
пришлось вести с покойным президентом и которую он на-
мерен был теперь продолжить с президентом живым. Он от-
лично знал, что окончание войны не только не положило кон-
ца противоречиям между Англией и Америкой, но обострило
их с еще большей, почти невиданной в истории этих стран
силой. Разве уменьшились английские требования к Штатам
не путаться в дела Балкан и разве ослабло стремление Шта-
тов выпихнуть оттуда Англию и подчинить Балканы своему
472
господству, превратить их еще в одну заморскую базу своей
новой мировой империи?
Разве спрячешь то, что борьба за Средний Восток с его
нефтью, с его базами, обеспечивающими кратчайший морской
путь из Европы в Азию, стала вдесятеро более острой, чем
прежде? Арабский Восток, Иран, Турция, Палестина — все
это превратилось в объекты азартнейшей дипломатической
игры, да и не только дипломатической. Не там ли полилась
уже кровь, безжалостно пускаемая сторонникам Англии при-
верженцами Штатов?
Уменьшилась ли тенденция Америки переложить всю тя-
жесть последствий войны, на своих должников, предоставив
Англии барахтаться в тине военных долгов, биться с тяготами
послевоенного неустройства? И это теперь, когда так беспри-
мерно уменьшились возможности использования колониальных
ресурсов!
Эгоизм, невиданный эгоизм янки — вот что толкало анг-
личан в пучину невиданных ими бедствий, вынуждало итти
на унижения и потерю самостоятельности, которой они горди-
лись на протяжении шести* столетий своей современной госу-
дарственности. Хороша дружба! Хороша общность интересов,
народов английского языка!
Черчилль не станет возражать: современные проблемы
Британской империи затрагивают не только Англию и ее вла-
дения. Это тяжелые проблемы всего цивилизованного мира
в его неделимости, это и интересы Соединенных Штатов Аме-
рики. Но следует ли из этого, что британцы могут позволить
Америке путаться в их дела?
Никогда!
С каким удовольствием'Черчилль вырвал бы теперь из
рук Элеоноры ту тысячу писем и телеграмм, которыми он об-
менялся с Рузвельтом в тяжкие годы войны! То были годы
крайнего напряжения, грозившего подчас сломать стойкость
англичан. Сколько унижений было испито, сколько компромис-
сов было допущено в попытке выкарабкаться из помойной
ямы, в которую втащили Англию безмозглые правители вроде
Чемберлена!
Всякий, кому попали бы теперь в руки эти письма, был
бы способен, как динамитом, взорвать видимое благополучие
англо-саксонского мира, обнажить перед народами всю его
рыхлость. Все противоречия, вся непримиримая грызня, обле-
ченная в обмен милыми улыбками двух друзей, взлетела бы,
как смрадный гейзер, над мутным благополучием дипломати-
ческого болота. Самые наивные люди перестали бы верить
в миф трогательного единства мира, говорящего на англий-
ском языке. Они имели бы право просто усомниться в суще-
ствовании такого мира. Если уж понадобится взорвать это
473
воображаемое единство, то взорвать его должен сам Чер-
чилль! Тогда, когда это будет нужно и выгодно ему. А пока
он не может пустить в ход этот динамит рузвельтовско-чер-
чиллевского архива. Сказка о дружбе правителей Англии
и Америки должна превратиться в общность интересов англо-
американского мира, мира людей, говорящих на языке Чер-
чилля!
Черчилль считал, что его программа сейчас должна заклю-
чаться в том, чтобы уверить человечество, и прежде всего
американцев, будто во всем этом англо-саксонском мире
именно он, Черчилль, является единственным и подлинным
продолжателем традиций Рузвельта по объединению наций,
хотя бы его первым актом и явился теперь развал обосновав-
шейся в Нью-Йорке Организации Объединенных Наций. Если
в этой Организации в качестве одного из вершителей после-
военного мира заседает Советский Союз, она не должна
существовать. Из рук Советов должны быть вырваны все
рычаги, которыми они могут приводить в движение машину
переустройства мира на неугодной ему, Черчиллю, основе.
Итак, задача: уверить американцев, что для объединения
народов вокруг знамени рузвельтовского американизма необ-
ходимо взорвать рузвельтовскую ООН...
Черчилль долго издали наблюдал компанию людей, при-
шедших в Белый дом следом за новым президентом. Они
казались ему людьми, которые, развязно войдя в эту резиден-
цию знаменосцев американизма, оробели от непривычной об-
становки и, не решаясь снять шляпы, топчутся теперь
в вестибюле, попирая грязными сапогами выложенный в его
полу пышный герб президента США.
Эти люди, повидимому, еще не могли взять в толк, в чем
заключается их наследство. Они не понимали, существует ли
в послужном списке Рузвельта хоть одна осуществленная
идея, хоть один претворенный в действительность пункт его
эффектной программы? Уж не было ли все это трескучим
фейерверком, под гипнозом которого покойный президент так
ловко держал свой народ, да и не только свой. Окружающие
нового президента опасливо поглядывали в сторону ООН и
не могли себе уяснить: действительно ли это неосуществлен-
ная мечта ФДР или только ловко придуманная вывеска для
атомного преимущества Соединенных Штатов? А сама атом-
ная бомба? Что она такое? Дар всевышнего, вложенный
в длань американских монополий для управления непокор-
ным миром, или орудие сатанинского искушения, от взрыва
которого полетит в преисподнюю и сама Америка?
Тщательные наблюдения привели Черчилля к уверенно-
сти, что у советников нового президента нет ни своей полити-
ки, ни своих идей, ни принципов. С жадностью протягивая
474
руки к «А-бомбе», они полагают, что она должна стать аль-
фой и омегой их миропонимания и мироустройства на амери-
канский лад.
Ну что же, полагал Черчилль, чем больше путают эти
дилетанты, тем лучше. Он будет делать вид, будто не заме-
чает их неполноценности и готов воззвать к их здравому
смыслу, хотя и уверен в его полном отсутствии. Его един-
ственное желание — увидеть их впряженными в его колесни-
цу. Они — грубая сила, способная понудить Европу к объ-
единению вокруг Англии. Они — та передовая команда
головорезов, которая ему нужна, чтобы еще раз поднять
знамя крестового похода против коммунизма.
Черчилль не сомневался в том, что кое-кто в Соединен-
ных Штатах откликнется на его призыв. Там должны оты-
скаться люди, верящие, что если не произойдет пропове-
дуемого им объединения, если не будет поднято запыленное
знамя антибольшевизма — им всем конец!
Вот только не следовало позволять им понять, этим янки,
что первая опасность угрожает не их Америке, а самой Анг-
лии. Совсем незачем им это понимать. Пусть воображают,
будто самая большая и самая страшная опасность грозит их
беспечности, их благополучию, их самодовольству, их непо-
мерно раздувшемуся на европейской нищете кошельку...
Перед умственным взором бывшего премьера одна за дру-
гой проходили картины не столь давнего прошлого. Он иссле-
довал его, анализировал совершенные в нем ошибки, ища
способа избежать их повторения. Но, будучи крайним эго-
центриком, он не был способен абстрагироваться настолько,
чтобы посмотреть на самого себя в этих событиях со стороны
и придирчиво проверить каждый собственный шаг. Он не был
способен признать свои ошибки, так как не видел их. Он не
допускал их возможности.
Он был влюблен в себя. Больше, чем это допустимо для
большого политика.
Черчилль был набит предубеждениями, как рождествен-
ский индюк орехами. Эти предубеждения руководили его
политикой. Он забывал о том, что только человек, способный
подняться над собственными предубеждениями, может стать
великим, каким он себе казался.
Одним из предубеждений бывшего премьера, губительно
влиявшим на его политику, была неистребимая ненависть ко
всему прогрессивному, что могло привести умы к отрицанию
исключительности белой расы над всеми другими, английской
нации над всеми другими белыми нациями, и класса англий-
ских господ над всем английским народом. Так как наиболее
действенной силой,. способной взорвать нынешнее благополу-
чие нынешних хозяев Англии были идеи Москвы, то и не
475
было на свете имени более ненавистного Черчиллю, чем имя
советской столицы.
Можно было бы одно за другим перечислять предубежде-
ния старого тори, и в корне почти каждого из них мы обна-
ружили бы все то же слово «Москва».
Этим заблуждениям английская политика была обязана
многими просчетами. Английские налогоплательщики выло-
жили не один миллион фунтов стерлингов из-за зоологиче-
ской ненависти Черчилля ко всему советскому. Не одна
английская, австралийская, канадская, новозеландская, ин-
дийская, бирманская мать пролила слезы над трупом своего
сына из-за тупой политики твердолобых джентльменов из
Уайтхолла, слишком внимательно прислушивавшихся к сове-
там Черчилля. Они прислушивались к нему и подчинялись
его влиянию даже тогда, когда он вовсе и не входил в состав
кабинета. Лейбористы тем охотнее прибегали к его советам,
что их главари были совершенно согласны с его давнишней
формулой: «Не стану утверждать, что если бы мне пришлось
выбирать между коммунизмом и фашизмом, я бы выбрал
коммунизм».
Мозгом и душой Черчилля всегда владела идея вождизма.
Никогда не называя вещи своими именами, прикрываясь
мантией потомственного английского демократа, он мечтал
появиться на политической арене в качестве спасителя разва-
ливающейся империи, обряженного в плащ диктатора. Образ
«тигра» Клемансо был его идеалом.
— Счастлива нация, способная в роковой час найти та-
кого тирана и такого борца, как Клемансо...
Втайне вовсе не уверенный в том, что Британская импе-
рия не стоит на краю пропасти, он говорил:
— Можно не любить Гитлера и все же восхищаться
его патриотическими достижениями. Если наша страна
потерпит поражение, я надеюсь, что мы найдем борца, столь
же непреклонно стремящегося к тому, чтобы восстановить
мужество и привести нас обратно на наше место среди
наций...
Ни для кого не было секретом, что этим борцом должен
быть он сам. В близком кругу хорошо знали, что он восхи-
щался итальянским дуче и его фашистами, испанским кау-
дильо и его фалангой. Было известно, что Рандольф Чер-
чилль в своих яростных выступлениях в пользу Франко вы-
сказывал мысли отца.
Многое в политике Англии шло бы иначе, если бы в круг-
лом черепе мистера Черчилля не главенствовала над всеми
другими идеями мысль о неизбежности столкновения двух
миров — капиталистического и социалистического. О столкно-
вении военном и скором. Он с упорством всегда твердил, что
476
слова Ленина и Сталина о возможности сосуществования
двух систем всего лишь дымовая завеса, имеющая целью
скрыть «истинные завоевательные планы красного империа-
лизма».
Несмотря на очевидную абсурдность этого лепета потеряв-
шего чувство реального тори, он находил себе сторонников.
Едучи в Америку, он несколько видоизменил свое положе-
ние: «первое намерение СССР на пути овладения миром —
уничтожение Соединенных Штатов Америки». К его удивле-
нию и радости, и этот явный абсурд нашел себе могуще-
ственного поклонника в лице президента Гарри Фрумэна.
А раз так, размышлял Черчилль, оставалось обработать
этого простака и использовать в своих целях самого Гарри и
его янки.
Основные политические воззрения Черчилля не были тай-
ной для Фрумэна. Он знал и его общую, откровенно импе-
риалистическую концепцию. Закрывая глаза на очевидное
столкновение этой концепции с собственной американской
политикой захвата мировых позиций, Фрумэн готов был
приветствовать идеи Черчилля как положительные.
В общих чертах он, разумеется, был знаком и с биогра-
фией гостя, но он еще раз внимательно просмотрел р ней все,
что относилось к части, которая в данный момент особенно его
интересовала,— к деятельности старого тори, направленной
против Советской России. Фрумэн со вниманием остановился
на описании всего, что было сделано* Черчиллем для органи-
зации похода четырнадцати держав против молодой Совет-
ской республики. Его поразила цифра расходов, произведен-
ных на это дело Англией: сто миллионов фунтов! Ведь это
пятьсот миллионов тогдашних полноценных долларов! Не
было сомнения: часть этих денег была американского проис-
хождения. Они шли за счет кредитов, предоставленных Со-
единенными Штатами. Значит, эта акция Англии могла быть
записана в актив и Соединенным Штатам: и посылка экспеди-
ционного корпуса в Мурманск, и поддержка Деникина,
и организация внутренних заговоров в Петрограде и Москве,
и, наконец, железное кольцо голодной блокады России!..
Оставалось только пожалеть, что из-за пуританского лицеме-
рия Вильсона Штаты не пришли тогда на помощь Англии
в посылке проектировавшейся Черчиллем миллионной фран-
ко-гермднской армии для подавления большевиков.
Далее следовал смутный период английских интриг три-
дцатых годов, разразившийся последовательным «умиротворе-
нием» Муссолини, а затем и Гитлера с единственной целью
их усиления в качестве главных европейских жандармов.
477
И тут, как прежде, ни для кого не было секретом, что, несмо-
тря на видимую оппозицию кабинету Чемберлена, Черчилль
на деле всячески содействовал успеху его антисоветской по-
литики натравливания фашизма на Советский Союз.
Политика эта, как известно, потерпела крах. Все подачки
фашистским тиграм были ими проглочены, но, прежде чем
броситься на предназначенную ему главную жертву — Рос-
сию, тигр едва не слопал и своих хозяев.
И тут, в этом последнем списке дел едущего к нему гостя»
Фрумэн нашел ряд таких успехов Англии, которые не могли
бы, по его мнению, иметь место, если бы за сценой не дей-
ствовала дипломатия Соединенных Штатов и не поблескивал
американский доллар. Ведь если бы не Штаты, хва-
стался перед самим собою Фрумэн, тигр с костями со-
жрал бы Англию; если бы не Штаты, горделиво думал он„
Черчиллю никогда не удалось бы так долго оттягивать от-
крытия второго фронта против Гитлера; если бы не Штаты,,
армии «западных демократий» не пришли бы в Рим и Париж
и духа не осталось бы от английских опорных пунктов в Гре-
ции и Турции...
Зная хвастливость Черчилля, Фрумэн предвидел, что его
гость попытается бросить на весы общественного мнения
все, что только можно выдать за интриги Англии и его само-
го против русских. Эта политическая линия приобрела для
Черчилля уже характер маниакальности. Ей он подчинил
даже вновь извлеченную из пыли истории идею Соединенных
Штатов Европы.
Однако сам Фрумэн не сразу разобрался в этом клубке
интриг. Понадобилась помощь Бирнса и Ачеса. • Они утверж-
дали, будто вся политическая ситуация складывается сейчас-
так, что никакие усилия Англии не могут вернуть ей утрачен-
ного былого положения мирового лидера, если ей не удастся
сколотить мощный европейский блок под своей гегемонией.
Такой именно блок англичане и хотели бы протащить под
вывеской Соединенных Штатов Европы. В них-то они еще
могли надеяться играть ведущую роль и заставить таскать
для себя каштаны полуголодных партнеров — Францию.
Бельгию, Голландию, Италию и даже побитую Германию.
Что, если все это задумано как противовес планам США
в Европе?
Но, как разъяснили Бирнс и Ачес, Гарри мог больше не
опасаться напора своего беспокойного гостя. У консерваторов
пока не было никаких надежд спихнуть с капитанского,
мостика правительство лейбористов, отлично обслужи-
вающих правящие круги Англии и искусно маскирую-
щихся в глазах масс под «английский социализм». Таким*
образом, Черчилль оставался просто Черчиллем, пока лишь
478
претендентом на роль хозяина Даунинг-стрит, десять. Пока
Фрумэн должен его рассматривать лишь как идеолога крайних
правых кругов Англии, дрожащих за то, что лейбористы мо-
гут допустить какой-нибудь непредвиденный ход в своей
внешней политике и пойти на слишком большие уступки США.
Через несколько дней, приехав в Штаты, Черчилль пови-
дался с Ачесом. Печати стало быстро известно об этом сви-
дании. Ни та, ни другая сторона его и не скрывала. Но пока
еще ни одному корреспонденту не удалось выведать, о чем
там шла речь. Читателям газет в Соединенных Штатах и в Ев-
ропе предоставлялось гадать. Как всегда в таких случаях, до-
гадок было много и одни противоречили другим.
Ни отчеты государственного департамента, ни какая-либо
переписка или дневники Черчилля до сих пор не открыли
публике мотивов и содержания этой секретной встречи. Толь-
ко сам Черчилль знал, почему он избрал в качестве собесед-
ника именно Ачеса. Но лидер консерваторов не собирался:
делиться своими соображениями. Во всяком случае, ни с кем
в Соединенных Штатах. Лишь после возвращения в Европу
его посетит в Чартуэле человек с белой, как лунь, головой,
с не очень твердой поступью старчески негнущихся ног. Этот
человек не спеша, опираясь на палку, вылезет из-за руля
старенького автомобиля и, молча кйвнув дворецкому, уже
предупрежденному Черчиллем о приезде гостя, пройдет в ка-
бинет хозяина.
Не всякий, кто последние десять лет не встречался с ше-
фом, узнал бы его в этом старике.
Только с шефом, человеком, хранящим в своей голове
тайны восьми кабинетов, Черчилль поделится тем, что он
слышал от Ачеса и что говорил ему, уверенный, будто рано или
поздно колесо судьбы повернется к нему той стороной, на ко-
торой значится его имя в качестве подлинного спасителя
империи, во второй раз на своем веку берущего в руки порт-
фель премьера. На этот раз Черчилль надеялся вцепиться
в этот портфель так, чтобы никто не мог его вырвать. До
самой смерти! Несмотря на его неисчерпаемое упорство на-
следственного империалиста, где-то в глубине его души, как
раковая опухоль, набухало сомнение в прочности империи.
И единственно, о чем он теперь молился своим сомнительным
богам,— было желание не шествовать дряхлым факельщи-
ком за похоронными дрогами с останками империи. Вопреки
разуму и фактам он хотел верить тому, что этого не будет.
Он говорил с Ачесом в предположении скорой возможности
исполнить все, что сам обещает американцам, и потребовать,
всего, что обещает ему наиболее реакционная часть сената
479
•США, представляющая самые агрессивные экспансионистские
круги Уолл-стрита. Именно потому, что он говорил о будущем,
он и выбрал Ачеса — человека, к которому долго пригляды-
вался и которого определил как будущего партнера. Парт-
нера, который будет авторитетно представлять конгресс
с полным знанием того, что хотели бы сказать его устами
подлинные хозяева Америки — господа монополисты. Именно
с Ачесом, многолетним участником нефтяной державы Рок-
феллера, тайные узы связывали Черчилля, многолетнего тай-
ного душеприказчика нефтяных монополий Англии.
Никому в Америке не были точно известны намерения
Черчилля, пересекавшего океан с единственной якобы целью
сказать речь с кафедры Вестминстерского колледжа в Фул-
тоне, городке родного штата президента Фрумэна — Миссури.
Лишь после того, как текст этой речи был обсужден Чер-
чиллем с Ачесом, она была отпечатана и передана Бирнсу
и президенту...
Гарри понял из пространного текста, что это было недву-
смысленное, резкое нападение бывшего премьера на Советы,
на коммунизм, на народную демократию Восточной Европы.
Такое нападение казалось Гарри вполне своевременным. Было
очень хорошо, что его совершит англичанин. Жаль, конечно,
что этот англичанин только бывший премьер, но, с другой
стороны, этот бывший стоил двух настоящих. Фрумэн готов
был помочь тому, чтобы речь Черчилля прозвучала на весь
мир. Она, как лакмусовая бумажка, даст возможность опре-
делить настроения мира. Что касается самого президента, то
он вовсе не собирался скрывать перед американцами соб-
ственной точки зрения на предмет. Больше того: если будет
нужно, он готов был выступить и сам.
Узнав об этих настроениях главы государства, Бирнс при-
шел в ужас. В недалеком будущем государственному секре-
тарю предстояло отправиться на мирную конференцию в Па-
риж, и он меньше всего хотел бы сейчас дразнить Россию.
Сама Россия и весь мир должны пребывать в уверенности,
что Соединенные Штаты были, есть и собираются оставаться
ее союзником в мире, таким же верным, каким хотели ка-
заться в войне. Бирнс боялся, что Черчилль может вовлечь
неопытного Фрумэна в опасную игру, которая придется не по
вкусу не только русским, но и простым людям всего мира.
Им надоел угрожающий рык Гитлера, раздававшийся на
протяжении многих лет до войны. А то, что собирался сказать
Черчилль, было очень похоже на антикоммунистический
бред покойного ефрейтора. Это могло не понравиться даже
американцам, мнением которых правительство Фрумэна
пока еще не могло пренебрегать. Во всяком случае, не могло
пренебрегать открыто.
480
— Мистер президент,— сказал Бирнс,— прошу вас
иметь в виду, что как бы Черчилль ни хорохорился, он сам
понимает, что Англия может теперь претендовать только на
роль младшего партнера. Ни на что больше.— И, забыв
о том, что именно его-то советов и не выносил президент,
Бирнс наставительно заключил:— Это, и только это!
Фрумэн порывисто поднялся из-за стола. Голос его зазву-
чал резко:
— Политику Соединенных Штатов определяю я.
Бирнс еще раз, в сотый раз, понял, что его собственное
пребывание в неказистом сером доме государственного депар-
тамента не будет чрезмерно долгим. То, что произошло в сле-
дующую минуту, тоже не служило ему хорошим предзнаме-
нованием:	•
— Останьтесь, Дин,— сказал Гарри Ачесу, холодным
кивком отпустив Бирнса. И когда государственный секретарь
исчез за дверью:— Заготовьте мне подробную справку о том.
что сделано Соединенными Штатами для борьбы против
Советов.
— После войны?
— Нет, с того момента, как Советы пришли к власти.
— Хорошо, сэр. Но если уж быть последовательным, то
должен сказать, что свою работу против большевиков мы
начали еще до того, как они захватили власть в России.
— Каким образом? — с искренним недоумением спросил
Фрумэн.
— Недаром Сталин еще за несколько месяцев до больше-
вистского переворота писал, что в момент, когда русская ре-
волюция напрягает силы для отстаивания своих завоеваний,
а империализм старается добить ее,— американский капитал
снабжает миллиардами коалицию Керенского — Милюкова —
Церетели для того, чтобы, обуздав вконец русскую револю-
цию, подорвать разрастающееся на Западе революционное
движение.
— Он так писал?
— И это было истинной правдой: мы делали все, что могли.
— Жаль, что мы так мало могли тогда,— сердито про-
говорил Фрумэн.— Все эти Керенские — шваль. Нам уже
тогда следовало ориентироваться на раскол большевиков.
Троцкизм — вот где лежала наша настоящая карта.
— Трудно сказать,— задумчиво проговорил Ачес.— Ведь
и она оказалась битой.
— Много позже. А тогда поле боя осталось бы за ним.
Если бы мы его подперли долларами и штыками. Вильсон
и Лансинг — вот кто отвечает перед Америкой за то, что
Советы уцелели.
— Хотелось бы мне, мистер президент,— с усмешкой
31. Заговорщики.
481
проговорил Ачес,— чтобы будущие американцы не сказали
когда-нибудь того же самого о нас с вами.
Не лишенный чувства юмора и любящий посмеяться, Фру-
мэн весело сказал:
— Если мы с вами наделаем таких же ошибок, как та
пара, то боюсь, как бы будущие действительно американцы не
помянули нас как виновников провала всей борьбы с крас-
ными.
— Я предпочел бы, чтобы меня сегодня же посадили на
электрический стул, чем дождаться такого оборота дела.
А Фрумэн не унимался:
— Одно может оказаться связанным с другим, милый мой
Дин. Очень даже может!
При этом он так заразительно рассмеялся, растягивая рот,
что Ачес на миг остолбенел, а потом счел уместным тоже
шевельнуть своими закрученными усами, имитируя улыбку.
Перспектива, нарисованная президентом, вовсе не казалась
ему такой привлекательной.
— Справку, Дин, справку! — весело крикнул Фрумэн еще
раз, когда Ачес уже уходил.— Ко встрече с Черчиллем я хо-
чу быть подкованным на все четыре ноги, как настоящий
миссурийский мул!
Шугка понравилась самому Фрумэну, и он пожалел, что
тут нет Вогана,— тот позавидовал бы своему патрону.
Справка Ачеса была готова. Фрумэн с нетерпением раз-
вернул папку, на которой значилось: «Только для сведения
президента. Лично». На полях Ачес собственноручно сделал
пометку: «Просьба хранить у себя».
1.	В счет военного займа Временному правительству Рос-
сии (кабинет Керенского) ранее договорного срока были пе-
реведены сто миллионов долларов на расходы по усиленной
охране режима и на организацию полного устранения при-
ехавшего в Россию Ленина и окружавших его лиц.
2.	Произведена внеочередная отправка партии усовер-
шенствованного легкого вооружения для специальных
полицейских формирований, которые посол США в Петро-
граде Фрэнсис рекомендовал Временному правительству со-
здать для разгона и ликвидации большевистской организации.
3.	Ввиду того, что правительство Керенского не* справи-
лось ни с той, ни с другой задачей, совещанием представи-
телей секретных служб США и Великобритании было решено
в срочном порядке отправить в Россию специальную дивер-
сионную партию для попытки физического уничтожения руко-
482 •
водителей большевистской организации и для вербовки в ее
рядах агентуры союзников.
4.	Посол Фрэнсис и американская военная миссия в Рос-
сии вошли в контакт с военными миссиями Великобритании,
Франции и Бельгии и содействовали организации сопротивле-
ния Временного правительства пропаганде большевиков в ты-
лу и на ВосточнсхМ фронте.
5.	При содействии американской военной миссии был
сформирован бельгийский отряд броневых автомобилей с за-
дачей поддержания правительственных войск, вызванных
с фронта для подавления большевистского восстания...
6.	После прихода к власти в России большевиков госу-
дарственный секретарь Лансинг так оценил изданный ими
26 октября декрет о мире и аннулирование внешних займов:
«Этот декрет представляет собою прямую угрозу существую-
щему порядку во всех странах». Далее он писал: «Нам абсо-
лютно не на что надеяться, если большевики .останутся
у власти». Поэтому уже в ноябре 1917 года президент Виль-
сон счел необходимым отдать распоряжение о прекращении
поставок России всех видов вооружения, промышленного
оборудования и продовольствия, «до тех пор пока большевики
останутся у власти и будут проводить свою программу за-
ключения мира».
7.	Через месяц, в декабре того же 1917 года, по предло-
жению государственного департамента, президент отдал
распоряжение о снабжении деньгами, вооружением и продо-
вольствием -войск генерала Каледина, открывшего военные
действия против Советского правительства...
Взгляд Фрумэна быстро бежал по строкам справки. Она
оказалась куда более обширной, чем он мог предполагать.
И чем дальше он читал, тем неожиданней становились сооб-
щения. Ему и в голову не приходило, что аппарат государ-
ственного департамента, который всегда представлялся ему
несколько консервативным в методах своей работы и доста-
точно неповоротливым, проявил такую необычайную опера-
тивность: в Россию отправлялись военные формирования,
секретные агенты, деньги, оружие; американская разведка
входила в контакт е разведками Англии, Франции, Италии
и даже Японии, чтобы совместными силами вести в Совет-
ской России шпионаж и антибольшевистские заговоры; орга-
низовывались взрывы военных заводов, убийства политиче-
ских деятелей; агентура США находила контакт с контрре-
волюционными элементами внутри России, с представителя-
ми эмигрантских кругов, с Ватиканом. Размах антисоветской
деятельности американского правительства делался все шире.
Правительство нашло широкую поддержку в монополистиче-
ских кругах, заинтересованных в эксплуатации естественных
ЗР.
483
богатств России, в особенности ее азиатской части. Банки мор-
гановской группы и специально созданные торговые компании
делали попытки укрепиться на северо-востоке Сибири. Деся-
титысячный корпус Гревса, совместно с англичанами, фран-
цузами,, чехословаками и японцами, поддерживал белых гене-
ралов-изменников Колчака, Меркулова, Пепеляева, Дидерих-
са. Американские предприниматели претендовали на прямой
захват или получение в виде концессий территорий, в несколь-
ко раз превышающих территории Голландии. Бельгии, Англии.
В непреклонном стремлении помешать укреплению совет-
ского режима Соединенные Штаты приняли то или иное
участие во всех без исключения интервенционистских акциях
западных правительств, предпринимавшихся с территории
бывших окраин Российской империи — Финляндии, Польши,
Литвы, Латвии, Эстонии, на севере, на юге, на востоке.
Государственный департамент потратил много усилий
И проявил огромную изворотливость, спасая лицо американ-
ских правящих кругов и их правительства в глазах обще-
ственного мнения Америки, не сочувствовавшего захватниче-
ской политике, направленной против революционного народа
России. В Европе диверсионная деятельность американцев
проводилась руками иностранных разведок. В Азии Соеди-
ненные Штаты стремились «установить порядок» силами Япо-
нии. Всегда и всюду американцы стремились оставаться в тени.
Это обстоятельство заставило Фрумэна задуматься над тем,
в какой мере правильной была теперь его собственная поли-
тика открытой вражды ко всему советскому- В те далекие
времена о действительном положении в Стране Советов и ис-
тинных целях ее правительства простые люди мира имели
самое отдаленное представление и им можно было говорить
что угодно, выдавая большевиков за дикарей, стремившихся
разрушить мир. Но уже через два-три года, после побед Крас-
ной Армии, настроение общества изменилось в пользу России.
Это вынудило правительство прикрывать свою враждебную
России политику лозунгами, не имевшими ничего общего с ее
истинными целями, и, в конце концов, заставило президента
отозвать из России все американские войска. Каково же
должно быть теперь положение президента, который поже-
лает вступить в открытый конфликт с государством, доказав-
шим всему миру свою силу? Можно ли не считаться с тем,
что это государство пользуется симпатиями огромного боль-
шинства людей мира? Это печально, но факт.
По мере того как Фрумэн углублялся в справку Ачеса, он
видел, как усложнялась работа американской дипломатии.
От диверсий политических авантюристов приходилось перехо-
дить к заговорам, участниками которых были правительства,
страны, коалиции. Но, как показала вторая мировая война,
484
и эти коалиции оказались битыми. Водоворот гигантских со-
бытий втянул в себя и самого их инспиратора — США.
Фрумэн пункт за пунктом прослеживал политику Руз-
вельта и его государственных секретарей, министров, совет-
ников, послов. Декларировав «перераспределение мировых
богатств» и «удовлетворение интересов всех народов — малых
и больших» и сумев забрать это дело в свои руки, уже не
выпускать из них то, что схвачено,— вот поистине гениаль-
ный ход политики! А Россия? Смотрите, сколько соловьиных
трелей миротворца разлил при свете луны этот Рузвельт
и сколько коварных тайных ходов он сумел сделать под
шахматной доской истории! Распинаясь в верности союзни-
ческим обязательствам, он посылал Аллена Долласа
в Швейцарию, а тот завязывал переговоры с немцами. Если
ему самому, Гарри Фрумэну, удастся что-либо подобное...
Но нет, он заранее уверен, что это ему не удастся. На
его долю остается открытая война против России. Хоть ее-то
нужно провести так, чтобы потомки не поминали его имя
с проклятием...
Красный карандаш президента то и дело подчеркивал
в справке имена, даты, цифры. Отметки рябили в глазах.
Фрумэн начинал теряться. Все это положительно невозможно
было бы запомнить. А ведь он хотел вооружиться для разго-
вора с Черчиллем. Он не желал уступать старому бульдогу
пальму Первенства в деле борьбы с большевиками...
Ночь застала Фрумэна за рабочим столом. Это было вне
его привычек. Гарри снял очки и потер близорукие глаза —
они заболели от чтения при лампе. Он с тоскою посмотрел
на часы: увы, время для поездкц в клуб «Хард рок» было
пропущено. Ребята, наверно, заканчивали уже последний
круг покера, Воган сыпал своими шутками, игроки хохотали...
Фрумэн потянулся и зевнул.
Старые английские часы на камине проиграли двенадцать.
. Президент усталой походкой отправился на жилую поло-
вину Белого дома, делая вид, будто не замечает бесшумно
отделяющихся от стен и присоединяющихся к нему одну за
другой теней.
Присутствие агентов охраны чуть ли не в каждой оконной
нише льстило его самолюбию. Чем больше их было, тем более
драгоценной казалась ему его собственная особа.
5
Черчилль чувствовал, что стареет. Переезд через океан не-
привычно утомил его, разговор с Ачесом потребовал напря-
жения всех сил.
485
«Сдаю, сдаю...» — мысленно отметил старый политик,
хотя встреча с Фрумэном была, пожалуй, самой легкой
из всех больших встреч, какие выпали на его долю после
войны. Да, Фрумэн —> не Рузвельт. В душе Черчилль всегда
остро ненавидел покойного президента. Ненавидел, но ува-
жал. Нельзя было не уважать человека, который на весь мир,
без страха показаться смешным, декларировал свое желание
соединить воедино и перераспределить богатства земли. Это
мог себе позволить не всякий. Без улыбки заявить людям,
что он поручил составить проект переселения с места на место
народов с таким расчетом, чтобы в распоряжении каждого
из них было одинаковое количество потенциальных богатств
земли; заговорить с государствами, располагавшими наиболь-
шим числом отличных портов, о том, что эти порты должны
быть у них отобраны и отданы тем, у кого их нет; без бояз-
ни вызвать бешенство Англии разрабатывать план перерас-
пределения торговых судов пропорционально населению!..
И после всего этого прибрать к рукам сотни чужих замор-
ских баз, перекачать в собственный, американский карман
три четверти золотого запаса мира, систематически захваты-
вать естественные богатства и недра любой страны, до кото-
рой можно дотянуться, и при этом продолжать твердить
о своей миссии благодетеля человечества!.. Да, Черчилль не
мог не уважать такого человека и не завидовать ему. Встре-
чаясь с ним, он чувствовал себя на -равной ноге. Споры с Руз-
вельтом превращались в острую игру, беседа — в схватку.
Иметь дело с Фрумэном было настолько же проще, на-
сколько легче править одним мулом, чем упряжкой кровных
жеребцов.
При Рузвельте центром политической жизни был Белый
дом. Рузвельт обладал достаточно сильной волей, что-
бы держать в узде весь конгресс. Но как только президент,
в лице Фрумэна, спустился с Капитолийского холма в Белый
дом, центр управления страной переместился в обратном
направлении: из Белого дома в Капитолий. Фрумэн не мог
справиться с конгрессом, хорошо знавшим его за самого
непредприимчивого из всех сенаторов. Конгресс стал давить
на Белый дом, который при Рузвельте давил на конгресс.
Рузвельт мог позволить себе проявлять честолюбие в лю-
бой форме, не боясь показаться смешным. Фрумэн, создавший
себе репутацию «простого парня», должен был старательно
прятать обуревавшее его безудержное честолюбие, так как
всякое его проявление было бы смешным.
Рузвельт рождал идеи и бросал их своим министрам, не
боясь критики. Он умел отбиваться. Фрумэн не мог родить
ни одной идеи и искал, где бы их подобрать. То, что он пы-’
тался подбросить своим министрам, было чужим, и поэтому
486
он никогда не мог бы справиться с разумной защитой. Оста-
валось— упрямство. Его он и использовал как средство со-
противления.-
Рузвельт хорошо разбирался в политике, потому что сам
ее делал. Фрумэн разбирался в ней плохо потому, что ему
приходилось барахтаться в тине чужих интриг.
По данным Черчилля, у хозяев Фрумэна пока не было
никакого желания прогонять Гарри с места, он их устраивал.
Значит, он должен был устраивать и Черчилля. Если Чер-
чилль ладил с Рузвельтом, который поставил своей целью
уничтожение Британской империи и подчинение Соединенным
Штатам всего, что от нее останется, то неужели же он не
поладит с парнем, у которого нет никаких своих мыслей
на этот счет?
Черчилль с кряхтеньем перевернулся на другой бок
и подумал, что, может быть, пора уже отдернуть занавеску
на окне. Но было лень двигаться, и что, в конце концов, мог
он увидеть за окном? Все тот же мир, на который он смотрит
семьдесят два года; мир, не поддающийся устройству, кото-
рое ‘ приготовил для него Черчилль, мир, все более упрямо
сопротивляющийся хомуту, бры.кающийся и пытающийся
двинуть кучеров копытом так, чтобы начисто выкинуть их из
игры... Все тот же неразумный мир больших детей, толкую-
щих о том, что идеи дороже самых дорогих вещей...
Вагон мягко покачивался. По дробному перебору колес
на стыках можно было судить о том, что он идет с очень
большой скоростью. В отличие от Рузвельта, любившего мед-
леннукхезду, Гарри Фрумэн обожал скорость. Ну что же,
и это хорошо. Чем импульсивней человек, тем легче он под-
дается первому впечатлению. Значит, задача заключалась
в том, чтобы заставить Фрумэна загореться. Тогда в соеди-
нении с уже вошедшим в поговорку упрямством президента
его темперамент может оказаться как раз тем, что нужно
Черчиллю, чтобы сдвинуть с места свой план...
Дым длинной сигары серыми удушливыми волнами напол-
нял тесное пространство купе. Черчилль закашлялся и отвел
сигару в сторону, держа ее так бережно, словно боялся
обронить высокий столбик пепла. Пора было вставать.
По мере того как части его туалета оказывались на своих
местах, к Черчиллю возвращалась обычная живость и нетер-
пеливое желание узнать, что произошло на свете за то время,
которое природа заставила его так непроизводительно по-
тратить на сон. Застегивая жилет, он подумал, не позвать ли
кого-нибудь из едущих в этом поезде английских журнали-
стов?.. Нет, это сразу стало бы известно всем, и пришлось бы
487
взвешивать каждый свой вопрос. К черту прессу! Лучше
всего, пожалуй, позвать того субъекта, которого дал ему в про-
вожатые шеф. Правда, Роу тоже называется тут журналистом,
но Черчилль знает, что журналистика интересует его меньше
всего. Человек шефа... Этим сказано все. Он обязан быть на-
блюдателен и хранить секреты.
Черчилль приказал вызвать капитана Роу.
— Текст моей речи роздан? — спросил у него Чер-
чилль.
— Я видел его в руках многих.
— Ну и что?
Роу пожал плечами.
— Что говорят? — повторил Черчилль.
— Разное... Но в общем вс? в порядке.
— Меня интересуют частности, а не ваше «в общем».
И главным образом именно то «разное», о котором вы упо-
мянули.
— Вас интересует, что говорят в поезде о тексте речи,
сэр? — спросил Роу.
— Начните с прессы.
Роу посмотрел на потолок, делая вид, будто старается
хорошенько вспомнить.
— Один журналист сказал: «Знаете, ребята...»
Черчилль с раздражением прервал:
— Без стенографии. Суть!
— Ах, суть, сэр?.. Он сказал: «Возможно, что это лебеди-
ная песня старика».
Растопырив руки, Черчилль опустился на неубранную
постель.
— Что за дурак?.. При чем тут лебединая песнь? *
— Вероятно, он имел в виду то, что тут же сказал дру-
гой,— как ни в чем не бывало ответил Роу: — «Ты прав.
У него осталось не так уже много времени, чтобы еще раз
взбаламутить мир».
— Послушайте...— проворчал Черчилль.
— Я стараюсь быть точным, сэр.
— Мне не нужны остроты кретинов. Оставьте их для ва-
ших личных воспоминаний.
— Хорошо, сэр... Суть: «Черчилль предлагает англо-аме-
риканский союз, по мере того как тень коммунистической
России нависает над миром».
— Никто не говорит, что я выступаю в роли будущего
премьера?
Роу постарался потушить насмешливый огонек в глазах
и, как мог более жестко, ответил:
— Никто.
— Дальше!
488
— Подробно останавливаются на вопросе об атомнбй
бомбе. Смысл: «Если они в течение года не договорятся по
этому поводу с русскими, я ни за какие деньги не останусь
в Вашингтоне. Лучше жить на маленькой ферме, чем уме-
реть в столице».
— Болван!
— Кто-то другой сказал: «Дела неважные, ребята. Мне
чертовски страшно!»
— Тоже болван. А французы?
— Им тоже страшно.
— Итальянцы?
— Тоже.
— Кто там есть еще?
— Несколько южноамериканцев, голландец, швейцарец...
— Ну?
— Страшно.
— Кролики!
— Кроме того, у всех возникает вопрос: «Почему речь
идет о странах английского языка? А что будет с остальны-
ми?» Полагают, что если Америка примет речь так, как вы,
повидимому, надеетесь, то это явится серьезной угрозой для
Организации Объединенных Наций. Кто-то даже сказал, что
это взорвет ее.
— Туда ей и дорога!
— Этого не говорил никто,— иронически заметил Роу.
Черчилль метнул в его сторону короткий злой взгляд. Ему
очень хотелось послать этого типа к чорту. Теперь Черчилль
уже заметил, что Роу пьян, и велел ему убраться.
Через несколько минут Черчилль поедал завтрак за столом
президента. То, что Фрумэн, подражая покойному президен-
ту, просто называл его Уинстоном и даже разок вставил, как
бы невзначай любимое рузвельтовское «мой старый друг»,,
казалось Черчиллю забавным. В этом была своеобразная
острота, характерная для нынешнего века: сын миссурийского-
сквайра, пришедший в политику по мановению руки какого-
то Пендергаста и волею госпожи смерти взлетавший на вер-
шину власти, панибратски похлопывал по плечу его, Уинстона
Леонарда Спенсера Черчилля, сына лорда и прямого потом-
ка герцогов Мальборо, потомственного политика, бывшего-
премьера Великобритании, признанного лидера ториев...
За окнами мелькал миссурийский пейзаж, и Фрумэн
с оживлением пояснял его Черчиллю.
— ...Все это должно вам нравиться, Уинстон,— с уверен-
ностью проговорил президент.— В конце концов ведь вы
сами наполовину американец, мой старый друг!
Фрумэн имел в виду то, что мать Черчилля была амери-
канка, дочь редактора — издателя газеты «Нью-Йорк тайме».
489
Черчилль усмехнулся.
— Я достаточно' американец, чтобы быть понятым амери-
канцами.
— Один из них вас уже понимает. На него вы можете
положиться.
— Если настоящий американец— это американец на сто
процентов, то миссуриец — это американец на сто один про-
цент,— сказал Гарри Воган.— А если этот миссуриец к тому
же еще и президент, то можете считать себя понятым на сто
два процента.
Черчилль покосился на сидевшего с каменным лицом Леги
>и поймал его иронический взгляд, скользнувший по гене-
ралу-шуту.
Воган, не смущаясь наступившим молчанием, развязно
продолжал:
— Скажите им побольше о пользе атомной бомбы, и тогда
они поймут вас на сто три!
— Мое первое — церковь,— послышался тут голос
Джорджа Аллена, решившего рассеять атмосферу общей не-
ловкости. — Мое второе — французский остров. Целое —
бывший морской чин. Отгадавший получает сигару от мистера
Черчилля.
— Чёрч... илль! — в восторге от своей догадливости крик-
нул Воган.
Черчилль рассмеялся первым.
Фрумэн отбросил салфетку.
— Мы приближаемся к цели,— обратился он к гостю,—
позвольте мне напоследок прокатить вас самому?
Черчилль не понял. Вместо пояснения Воган распахнул
дверь, ведущую к переходу в передние вагоны. Фрумэн не-
терпеливыми, быстрыми шагами пошел по проходу. Можно
было подумать, что он забыл обо всех и обо всем, кроме того,
‘что представляется возможность добраться до локомотива,
где уже привыкшие к этой выходке президента механики по-
корно уступят ему рычаги управления.
Черчилль медленно плелся по вагонам. Приблизившись
к переднему, он скорчил брезгливую гримасу и зажал уши
толстыми, как подушки, ладонями: шум дизелей, вырывав-
шийся из распахнутой двери тепловоза, был оглушителен. Но
Черчилль не отступил. Он протиснулся дальше, с ужасом ду-
мая, что вот-вот какой-нибудь из этих бесчисленных рычагов
вцепится ему в жилет и втащит его' в молниеносный цикл
своего адского движения. Плотно запахнув пиджак, он стоял
рядом с Фрумэном и с любопытством наблюдал выражение
лица президента. Для него не была большой загадкой психика
этого небольшого сухопарого человека, дорвавшегося до пра-
ва делать что угодно. Но старому англичанину было непо-
4S0
пятно отсутствие в этой психике тормозов, которые помеша-
ли бы президенту Соединенных Штатов вести себя так,
как напившийся золотоискатель. Если этот человек, по мне-
нию американцев, может номинально управлять их страной,
то Черчилля он тоже вполне устраивает на том отрезке исто-
рии, видимое благополучие которого ему предстоит взорвать
сегодняшней речью.
Фрумэн впился близорукими глазами в несущиеся ему на-
встречу рельсы. Казалось, локомотив всасывал их с быстро-
тою фантастического чудовища, ревущего, громыхающего,
лязгающего. Машинисту доставлял нескрываемое удоволь-
ствие вид маленьких станций с толпящимися на них жите-
лями. Можно было уловить, что они машут шляпами,
поднимают руки. Их открытые рты свидетельствовали о том,
что они что-то кричат. Но голосов их не было слышно за
ревом проносившегося мимо них стального чудовища.
Приближаясь к станции, Фрумэн нажимал ручку сирены,
и все лицо его от неподдельной радости шестидесятидвухлет-
него проказника собиралось в комок сияющих морщинок. Да,
чорт возьми, ему это нравилось: шум, грохот, вой сирены
и изумленно-испуганные лица родных миссурийцев, привет-
ствующих «своего парня», дорвавшегося до такого шика.
От старого отцовского грейдера, запряженного сонным му-
лом, до поезда президента! Хо-хо!..
Все это, казалось, устраивало Черчилля. Глядя на прези-
дента, старый политик думал о том, как бы еще расцветить ту
хлопушку, которую он собирался сунуть в руки американцам...
Поезд приближался к Фултону.
Утомленный, но довольный и возбужденный, Фрумэн за-
глянул в купе Черчилля.
— Почти приехали.
— Мы с вами должны показать человечеству, что
даже в так называемое мирное время нас нельзя захватить
врасплох.
— О, мы всегда готовы к бою! — с беспечной веселостью
бейзболиста, берущегося за булаву, воскликнул #Фрумэн.
— Если верить Людендорфу, то мирного времени вообще
не существует и так называемый мир является не чем иным,
как «продолжением войны другими средствами». С ним можно
согласиться. Мирная передышка — всего лишь время, когда
подготовиться к следующей битве удобней, чем под бомбами
противника.
— Что касается бомб, то в них, кажется, Англия не испы-
тывает недостатка и теперь. Одни уже взрываются, с треском,
другие, замедленного действия, вот-вот взорвутся: Индия,
Бирма, Малайя... — начал было Гарри, но спохватился: это
было ударом в самое чувствительное место Черчилля.
491
— Да, — свирепо рявкнул Черчилль, — во многих местам
сейчас сражаются более ожесточенно, чем во время войны.
Вообще, поскольку только две державы вышли из второй ми-
ровой войны настоящими победителями — Соединенные
Штаты и Советский Союз, — то только в том случае, если
Штаты устоят против Советов, наступит длительный мир
и прекратятся непрерывные войны, идущие во всех концах
света. Но, мистер президент, скажу вам откровенно: Штаты
могут оказаться побитыми, если они во-время не направят
все свои силы против России.
— А Англия? Разве от нее ничего не зависит?
— Европа и большая часть Азии стали теперь главным
полем битвы. Что может сделать Англия без США? Мы мо-
жем только следовать за вами. Главная роль вам, вся надеж-
да на вас.
— Еще немного времени, Уинстон, и мы сколотим такой
лагерь, что русским не поздоровится. Десять, двадцать, сто
государств против Советов!
Черчилль пристально посмотрел на него. Этот человек бол-
тает, не понимая главного: мир уже не тот, что в 1939 году.
Теперь предстоит нечто более опасное и трудное, чем борьба,
законченная в мае 1945 года. Для Англии — спасение в столк-
новении Америки с СССР. Ради этого он и приехал сюда. Ради
этого он готов играть роль «обедневшего родственника». Но,
бог даст, придет день, когда роль арбитра перейдет к Англии,
тогда будет видно...
Мысли Черчилля были прерваны звуками оркестра, встре-
чавшего поезд президента.
6
Вереница автомобилей медленно скатилась в просторную
долину, где между миссурийскими холмами, в тиши обшир-
ного парка укрылись старинные постройки Вестминстерского
колледжа. Зал, нарядно убр-анный флагами и цветами,
был уже заполнен студентами и приглашенными. Фрумэн, тор-
жественный в четырехугольной шляпе и черной мантии, —
кажется, единственном одеянии, которое портному не удалось
обузить. — прочел молитву.
Потом он сказал:
— Я испытываю одно из величайших удовольствий с тех
пор, как стал президентом Соединенных Штатов. Мистер Чер-
чилль—один из величайших людей нашего века. Я уверен, что
он выскажет одну из своих величайших мыслей... что-нибудь
чрезвычайно конструктивное.
Черчилль, тяжело ступая, вышел на середину эстрады. Он
492
не слеша вынул платок и провел им по лбу, хотя в зале вовсе
не было жарко. В распахнутые настежь окна проникало неж-
ное дыхание распускающейся весны — тот удивительный, ни
с чем не сравнимый и неописуемый аромат, с которым у си-
дящих в зале студентов связывалось представление о прибли-
жающихся пасхальных каникулах, а в головах взрослых
начинали бродить лирические воспоминания о днях, прове-
денных в таких же старых стенах колледжей...
Черчилль откинул полу алой мантии, делавшей его похо-
жим на Фальстафа, вылезшего из преисподней, надел большие
роговые очки, одернул толстую цепь часов, протянувшуюся
поперек жилета. Скрывая от зрителей волнение под сколь-
зившей по широкому лицу добродушной улыбкой, он собирал
силы для наступления на Америку.
Оно должно было быть безошибочным. Едва ли какие-
нибудь два-три процента американцев одним глазом увидели,
что такое война в Европе, но» все они воображают, будто пол-
ной ложкой хлебнули ее бед. Мыло по норме, одна пара чулок
на месяц и ограниченное количество газолина для уикэнда —
это в их представлении и было войной. Но и такая она им
не нравилась. С этого он и начнет.
— Наша высшая задача и долг—охранить дома простых
людей от ужасов и бедствий новой войны...
Он был опытным оратором, и через несколько минут зал
был в его власти. Он с благодарной улыбкой в сторону Фру-
мэна отметил, что испытывает особенное удовольствие оттого,
что выступает в присутствии президента:
—	...который совершил путешествие в тысячу миль для
того, чтобы усилить достоинство и значение нашего сегодняш-
него собрания...
Он мимоходом заметил, но так, чтобы по интонации слу-
шатели поняли, что это говорится лишь по соображениям
внешней дипломатической вежливости, не больше, что у него:
—	...нет никакой официальной миссии или какого-нибудь
особого статута...
Поговорил о всеобщей безопасности, об 4 Организации
Объединенных Наций и перешел к главному:
— Теперь я подхожу к кульминационному пункту того, что
приехал сюда сказать. Никакое надежное предотвращение
1'ойны или постоянный рост международной организации не
Гудут достигнуты без того, что я назвал братской ассоциа-
цией народов, говорящих на английском языке. Это означает
особые отношения между британским содружеством наций
и империей, с одной стороны, и Соединенными Штатами,
с другой. Сейчас не время говорить общие фразы. Я смею
быть точным. Британская ассоциация требует не только расту-
щей дружбы и взаимопонимания между нашими двумя
493
обширными и родственными системами общества...— Он интри-
гующе умолк. Но всего на мгновение. В следующий миг он
как можно более ясно и внушительно произнес: — ...но и со-
хранения близких отношений между нашими военными со-
ветниками, совместного проведения изучения возможных опас-
ностей, однотипности оружия и учебных пособий, а также
обмена офицерами и слушателями военных колледжей. Это
должно сопровождаться сохранением нынешних условий,
созданных в интересах взаимной безопасности, путем совмест-
ного использования всех военно-морских и авиационных баз,
принадлежащих обеим странам во всем мире. Это, возможно,
удвоило бы мобильность американского флота и авиации. Это
сильно увеличило бы мобильность британских имперских
вооруженных сил.
Фрумэн, маленький и незаметный, смирно сидел за столом
на эстраде и крутил золотую кисточку своей шляпы. В этом
месте речи он исподтишка взглянул на Леги. Но каменное
лицо адмирала редко отражало его мысли. Фрумэн напрасно
искал в нем подтверждения охватившего его самого чувства
удовлетворения: Черчилль не посмел заикнуться о том, что
Соединенным Штатам пора было бы и вернуть Британской
империи многочисленные островные и береговые базы, взя-
тые взаймы на время войны. Он бормотал об.их совместном
использовании, то-есть попросту предлагал Соединенным
Штатам оставить свои морские и воздушные силы там, где
они были, на тех базах, какие были ими уже фактически
захвачены. И все это в обмен на пресловутую подусотню
ржавых эсминцев, подсунутых англичанам Рузвельтом!..
Фрумэну не могло прийти в голову, что в эти минуты Леги
думал о том же. Адмиралу тоже вспомнились пятьдесят не-
годных эсминцев, которые по его собственному совету покой-
ный президент обменял у англичан на их заморские базы.
Куча железного лома, неизвестно каким чудом державшегося
на воде, в обмен на право господствовать на морях, влады-
чицей которых мнила себя Британия,— право, это казалось-
адмиралу совсем неплохой сделкой!
Искоса поглядывая на розовое лицо оратора, Леги зада-
вал себе вопрос: был ли тогда британский премьер так
наивен, что поверил, будто Америка вернет ему эти базы?
Нет, Черчилль не выглядел таким простаком. А во времена,
когда стоял вопрос, быть или не быть Англии и ее империи,
его умственные способности были, вероятно, напряжены до
предела. Едва ли удалось бы его так просто провести. Зна-
чит, совершая этот обмен своего морского могущества на
пловучую кучу железного хлама, он имел какую-то заднюю
мысль. Но что это была за мысль?.. Поди угадай ее под этой
маской хитреца, злобствующего на весь мир.
494
Лицо Леги оставалось холодным, неподвижным. Ни одна
черточка в нем не давала Фрумэну возможности разгадать,
мысли своего военного советника. Это было тем более досад-
но, что ведь Фрумэн и держал его при-себе преимущественно
потому, что надеялся таким образом стать наследником ши-
роких завоевательных идей своего предшественника.
О чем же он думал, этот проклятый каменный старик?..
Знать это не было дано президенту. Мысли адмирала
текли не спеша, тяжкие, упрямые, колючие, как он весь.
Леги думал о том, что заезжий английский гастролер де-
лает, несомненно, полезное дело: нужно подогреть в амери-
канцах страх перед пугалом «красного империализма больше-
виков». И хорошо, что делает это не американец. Будет
отлично, если янки поверят, будто устами старого тори»
говорит Англия, мудрая старая Англия, и ее народ, испытан-
ный в политических боях английский народ...
Леги ненавидел «марксистов», хотя никогда не прочел
ни одной строчки из Маркса или из трудов его последовате-
лей. Он всегда поражался способности Рузвельта разбираться
в сложностях, какими, по мнению адмирала, были насыщены
подобные книги. Он никогда не заглядывал даже в статьи,
или книги американских коммунистов.
Слово «русский» было для Леги синонимом слова «мар-
ксист». Поэтому он ненавидел русских и Россию. Но, побывав
в Ялте и внимательно наблюдая там советских деятелей, он
пришел к выводу, что Советская Россия не тот орех, кото-
рый можно легко раздавить пальцами, как давится американ-
ский земляной орех. О русский орех можно было сломать,
и пальцы и зубы.
Тем не менее, по убеждению адмирала, этот орех должен
был быть раздавлен — рано или поздно, во что бы то ни
стало. Наиболее разумная комбинация рисовалась ему так:
Европа колотит по ореху, пока в его скорлупе не образуется
дыра. Для этого во главе Европы ставится сила, наиболее
способная к тарану,— скажем; немцы. Да, те же самые-
немцы, которые уже дважды неудачно пытались • проделать
эту операцию. Но на этот раз она должна им удаться, так.
как их поддержит Англия. Нравится это англичанам или
нет—они будут подпирать немцев. Вспомогательную роль
пушечного мяса сыграют французы. Под немецким хлыстом
их можно будет еще разок бросить в мясорубку... Ор.ех должен*
дать трещину, должен! Хотя бы для этого европейцам при-
шлось разбить себе о него и кулаки и головы! Большой беды
в этом не будет. Важно, чтобы в надлежащий момент ядро*
ореха попало в надлежащие руки — в американские руки.
Этим плодом будет мир, очищенный от коммунизма., от идей
равенства стран и наций.
495
Что будет, если вместо американцев миром овладеют дру-
гие, скажем, англичане или те же немцы? Об этом Леги
не считал нужным думать. Это казалось ему несбыточным
вздором.
А если орех не лопнет, если о него сломают себе зубы
не только европейские слуги американского империализма,
а и сами американцы, что тогда?
Ну, об этом тоже не стоило думать... Не стоило думать
потому, что нельзя было найти удовлетворительный ответ.
Переведя взгляд с оратора на слушателей, следивших за
каждым словом англичанина, Леги пытался по их лйцам
угадать впечатление, производимое речью. Потом посмотрел
на президента и усмехнулся. Ему казалось, что на сумрачном
лице Фрумэна он безошибочно читает острую зависть. Нет
сомнения: Фрумэн завидует Черчиллю, завидует его оратор-
скому уменью, его способности держать .в напряжении зал;
Фрумэн, вероятно, беспокойно думает сейчас о том, что он
должен в ближайшем будущем сказать сам, чтобы не дать
этому англичанину завоевать первое положение; что нужно
сделать, чтобы удержать его в положении младшего партнера,
как держал Рузвельт.
Адмирал, был прав. Фрумэн действительно думал о том,
что хорошо бы и ему самому научиться так ловко обделывать
дела Америки, как это устраивал его покойный предшествен-
ник. Фрумэну пришел на память почти анекдотический случай
с властителем Саудовской Аравии королем Ибн-Саудом, ко-
гда тот, приехав для важных переговоров с Рузвельтом, на-
чал с подношения отделанных алмазами кинжалов, драго-
ценных арабских одеяний и каких-то невероятно дорогих
восточных духов. Терпеливо приняв все эти дары, Рузвельт
взял медаль, выбитую в память его избрания на четвертый
срок и продававшуюся каждому желающему за два доллара,
и с торжественностью, на которую был способен он один,
приколол ее к бурнусу короля. Он считал это достаточным
ответом не только на те драгоценности, какие ему поднес
Ибн-Сауд, но и платой за право американцев крепко ступить
на землю Саудовской Аравии, под которой скрывались де-
сятки миллионов тонн нефти. Прикалывая двухдолларовую
медаль, он уже искренно считал эту нефть своей. По его мне-
нию, переговоры не могли кончиться иначе, как только дого-
вором на обладание без малого всей территорией арабского
королевства...
Фрумэна угнетала мысль, что сам он, по существу говоря,
только пожинает сейчас то, что посеял этот удивительный
мастер притворства и политики. И то, о чем тут говорит Чер-
чилль, было ведь не чем иным, как продолжением начатого
Рузвельтом...
496
В этом месте внимание Фрумэна было снова отвлечено от
оратора: на противоположном конце стола, сидя спиною к за-
лу, Воган строил гримасы Аллену, пытаясь вызвать его
смех. Из-за Вогана Фрумэн прослушал все то место, где
Черчилль стращал слушателей современным положением
в Германии и неисчислимыми бедами, какими грозит Англии
и Америке укрепление международного положения Советско-
го Союза.
Черчилль сделал вид, что задумался. На самом деле ему
хотелось уловить настроение зала. Он хотел знать, понимают
ли сидящие здесь люди то, что он хочет сказать. Сможет ли
подлинный смысл сказанного дойти до всех, кто будет в мил-
лионных тиражах газет читать его речь? Поймут ли амери-
канцы, что он призывает их обнажить меч против России,
выступить первыми и поставить себя под удар. Или они не
догадаются?
Он думал об этом, вглядываясь в зал, и не переставал го-
ворить:
— ...Я отгоняю от себя мысль, что новая война неизбежна
или, более того, что новая война нависла... — Широко рас-
ставив пальцы, он прижал руки к груди и, стараясь придать
своему голосу максимум иронии, проговорил:—Я не верю
в то, что Советская Россия хочет войны...
И в тот же миг он перестал слышать свой собственный
голос, покрытый неожиданными бурными аплодисментами
слушателей. Как опытный актер, он почти наверно заранее
знал места, где ему будут хлопать, но тут он их не предвидел
и потому несколько растерялся и замолк.
Исподлобья глянув на стол, за которым сидели американ-
цы, он поймал на себе тяжелый взгляд Леги, увидел удив-
ленное лицо президента...
Еще не стихли последние хлопки в глубине зала, как он
с гневом прорычал, повысив голос почти до крика:
— Она, Россия, хочет плодов войны! Она хочет безгра-
ничного распространения своей силы и своих доктрин!..
Неясный шум заглушил его последние слова. Но он еще
повысил голос:
— Русские больше всего восхищаются силой, и нет ни-
чего такого, к чему бы они питали меньше уважения, чем
военная слабость... Мы не можем позволить себе полагаться
на незначительный перевес военной мощи, создавая тем са-
мым соблазн для пробы сил...
На этот раз он приостановился намеренно, так как был
уверен, что именно здесь раздадутся рукоплескания. Но их
не было. В зале царила тишина. Черчиллю она показалась
враждебной. Неужели же он напрасно плыл через океан,
расходуя свои старческие силы, мчался в безумном поезде
32. Заговорщики.
497
подслеповатого президента, волновался, убеждал, совето-
вался?..
Нет! Он не должен дать им возможности раздумывать.
Он должен во что бы то ни стало втянуть в игру миллионы
американцев. Без этого ни Фрумэну, ни всем его помощникам
и хозяевам, вместе взятым, не удастся помочь ему в послед-
ней войне против коммунизма.
Черчилль заговорил холодно, расчетливо, обдумывая каж-
дое слово, забыв заготовленный текст речи и думая только
о том, что аудитория, а с нею и десятки миллионов простых
американцев должны очутиться в плену его красноречия. Че-
рез несколько минут он патетически закончил:
— ...Мы пойдем либо к полной гибели, либо к великой
исторической эпохе. Решать должны вы!
Словно не уверенный в том, что последние слова оратора
произведут на слушателей должное впечатление, Фрумэн по-
дал знак органисту. Величественные, низкие звуки органа
понеслись через зал к распахнутым окнам.
Черные мантии за столом зашевелились. Они двигались
медленно, как просыпающиеся старые птицы, и мрачной вере-
ницей тянулись к дверям.
Фрумэн был недоволен. Он ожидал большей овации. Он
машинально вертел в руках угловатую шляпу и, глядя на то,
как Черчилль устало отирал вспотевшее ли^хо и шею, думал,
что если и наступит такое время, когда этот старик станет
премьером, то он уже не будет для Америки тем союзником,
каким был во времена Рузвельта. Ему, Гарри Фрумэну, не
везло даже в этом...
7
Весь обратный путь от Фултона Черчилль провел в своем
купе. Ему никого не хотелось видеть. Впервые за все его
многочисленные посещения Америки американцы показались
ему такими недалекими, такими мало ориентированными
в политике. Они не были простаками в понимании Марка
Твэна. Нет, то были, по мнению Черчилля, самодовольные,
упоенные своим превосходством над остальными двуногими
существа. Это самодовольство тем более граничило с глу-
постью, что не имело под собой решительно никаких основа-
ний. Посмотрите, пожалуйста, как многозначительно они пе-
реглядывались во время его речи. Словно были на голову
выше него!.. Быть может, даже эти тупицы посмеивались над
ним? Над ним, собиравшимся посмеяться над американцами?!
При этой мысли дыхание его стало учащенным и хриплым.
Клубы сигарного дыма еще гуще заволокли тесное простран-
ство купе, и без того казавшееся синим.
498
Только просмотрев газеты, доставленные самолетом из
Вашингтона, Черчилль повеселел: американская пресса реа-
гировала на его выступление совсем не так. плохо. Кто-то из
комментаторов считал, что своей речью он наметил един-
ственную программу согласованной внешней политики, кото-
рая позволит людям «конструктивного мышления и свободной
инициативы», то-есть дельцам Уолл-стрита и Сити, спокойно
продолжать свое великое дело обирания человечества. Другой
обозреватель называл эту программу самой реальной и устой-
чивой директивой к действию, которой, без сомнения, будет
руководствоваться и лейбористское правительство Англии.
«Если только, — добавлял обозреватель, — директива эта
не была тщательно отредактирована господами из Транспорт-
Хауза».
Только один какой-то не в меру развязный малый разра-
зился статьей, суть которой сводилась к тому, что Черчилль
приехал в Штаты менять английский суверенитет на атомную
бомбу, как некогда променял опорные пункты заморской
Британской империи на пятьдесят непригодных к бою эсмин-
цев...
Черчилль с негодованием отбросил эту газету и снова
пригласил к себе капитана Роу — единственного англичанина,
у которого можно было надеяться узнать правду.
Вместе с Роу в купе появился острый запах винного пе-
регара. Если Черчилль его не заметил, то лишь потому, что
все вокруг было пропитано дымом сигар.
Роу было трудно стоять. Он прислонился к косяку и, не
пытаясь скрыть удивления, смотрел на Черчилля. А тот, не
считая нужным натянуть на себя хотя бы одеяло, продолжал
лежать, как лежал в одиночестве, совершенно голый. Дряб-
лая туша его тела вздрагивала и колыхалась в такт покачи-
ванию вагона.
— Что нового? — весело спросил он у Роу.
Окутанный винными парами мозг Роу плохо е*му подчи-
нялся. Капитану понадобилось сделать значительное усилие,
чтобы собрать мысли. Черчиллю пришлось довольно долго
ждать ответа на свой вопрос. Он даже нетерпеливо почмокал
мокрыми губами, вытянутыми, как у младенца, просящего
соску.
Роу усмехнулся и, стараясь произносить слова как можно
внятней, сказал:
— Говорят: «Старик приехал еще раз продать то, что од-
нажды неудачно пытался всучить нам, — «русский вопрос».
За что и был жестоко бит русскими...»
— Вот наглецы!—вырвалось у Черчилля. Он издал звук,
похожий на злобное ворчанье, и сел на диван, низко осевший
под его тяжестью. Теперь он выглядел, как большой желто-
32*.
499
розовый Будда, с тройным животом, со свисающей грудью,
с плечами, колышущимися словно плохо застывший студень.
Его лицо медленно наливалось краской. Щелочки глаз
становились все меньше. В них зло поблескивали голубые
льдинки.
— Наглецы! — повторил он и жестом пригласил Роу
сесть. — Неужели же эти балбесы не поняли, что если они
позволят подточить Британскую империю — рухнет все зда-
ние. Что будет с ними? Что они станут делать без нас, ан-
гличан?
— Мне показалось, сэр, — ответил Роу, — что большин-
ство из них ставит вопрос наоборот: «Англичане должны сде-
лать все, что могут, чтобы не позволить подточить наш дом.
Что стали бы делать англичане без Америки?»
Пухлые ладони Черчилля легли на широкие бедра. Его
поза выражала воинственность.
— Если эти олухи не понимают того, что Британия самый
надежный стабилизирующий фактор в мире, то стоит ли им
что-нибудь говорить?
— Говорите им правду, сэр! — покровительственным тоном
пьяного заявил Роу. — Как можно больше правды в глаза!
И как можно резче. Иначе янки ничего не поймут. А если
ничего не поймут они, худо будет нам... В конце концов, они,
разумеется, прохвосты. Это говорю вам я. Мне вы можете
верить, сэр. Уж я-то знаю, что говорю... — Он самодовольно
развалился в кресле. — Они кичатся своей глупой демокра-
тией, сражаются против фашизма и рядом с этим старательно
заколачивают в гроб весь мир-
Черчилля коробила развязность этого пьянчуги, но то, что
тот говорил, нравилось ему. По существу говоря, это были его
собственные мысли. Он поощрительно покачал головой, при-
глашая Роу продолжать. А тот сидел, полузакрыв глаза, от-
кинувшись на спинку кресла, и, сцепив пальцы у подбородка,
смотрел мимо лица Черчилля. Глаза его были мутны и не от-
ражали никакой мысли.
— Боюсь, сэр, — медленно выговорил он коснеющим
языком, — что ваша идея объединения наций, говорящих на
английском языке, не совсем подходит Америке...
— Вы сошли с ума! — воскликнул Черчилль.
Но Роу угрожающе поднял палец.
— Тсс!.. Вовсе не подходит, сэр! Вовсе... Вы забыли: на
этом континенте для каждого второго человека английский
язык — это язык его врагов, его угнетателей. Если не его
собственных, то врагов и угнетателей его отцов, дедов, праде.
дов. Вспомните, сэр: итальянцы, японцы, китайцы, болгары,
малайцы, немцы... Впрочем... — Он на мгновение замолк,
что-то соображая,—...Впрочем, я соврал. Конечно: я соврал,
500
сэр... Каждый второй?.. Чепуха!.. Сущая чепуха, сэр!.. Было
бы просто грехом непростительным воображать, будто всякий,
кто говорит по-английски, жаждет пасть в -наши объятия. —
Он рассмеялся. — Мы с вами просто забыли историю нашей
дружбы с Шотландией, историю наших нежных отношений
с Ирландией, сэр... Хо-хо!.. Люди, говорящие по-английски!..
Клянусь вам, сэр: если когда-нибудь ирландский вопрос ста-
нет перед нами во весь рост, то потому, что мы позволяем
ирландцам эмигрировать сюда, в Америку. Вместо того, что-
бы истреблять их на их паршивом острове... Отсюда придет
к нам снова эта ирландская беда. И тогда уже с нею будет
труднее справиться, потому что они, здешние, придут к нам
с американскими пушками...
— Глупости! — крикнул Черчилль. — Вы говорите глу-
пости!
Но Роу только еще громче рассмеялся в ответ:
— Вы забыли историю де Валера, сэр?.. А вы твердо
уверены, что десяток таких де Валера не отогревается
на груди американской разведки? Хо-хо!.. Я вам скажу
больше...
— Стоп! — Движением руки Черчилль остановил капита-
на. — Кажется, вы близки к истине... Где-то тут она и ле-
жит... Современное политическое эсперанто — вот что им
нужно. На нем нужно с ними говорить! Соединенные Штаты
Европы, а за ними Соединенные Штаты Мира...
— Ни в коем случае!.. Ни-ни!.. Удовлетворитесь Европой...
Оставьте американцам их собственные Штаты. Янки дол-
жны быть уверены в своей неприкосновенности. Иначе они
объявят, что мы покушаемся на их собственный суверенитет,
как на суверенитет какой-нибудь Франции.
Теперь рассмеялся Черчилль. Ему было смешно: он давно
уже не чувствовал себя так свободно, как в эти минуты бесе-
ды с этим пьяным разведчиком.
— Однажды, — весело сказал он, — на обеде у президен-
та Рузвельта я слышал фразу: «К чорту! Мы сдунем их
с географической карты!» Это относилось к Японии. Янки
хотели сдунуть ее после того, как японцы отважились на
Пирл-Харбор...
— Сдунули!.. — иронически пробормотал Роу.
— И помяните мое слово: мы с вами еще увидим, как
японцы «выдунут» янки из Азии...
— Без нашей помощи? Никогда!
— Можете это думать. Даже непременно думайте, —
с усмешкой проговорил Черчилль, — но никогда не произно-
сите вслух на этой земле.
При этом он подмигнул так, что Роу понял: он попал
в самую точку — Черчилль не будет Черчиллем, если когда-
501
нибудь не помажет азиатам выпихнуть американцев из
Азии.
— А там опять обеими ногами, обеими ногами... — весело
проговорил Роу.
Вдруг, словно поймав себя на глупости, он испуганно про-
бормотал:
— Но... но...
Он не решился договорить то, что думал: а что, если
заодно с американцами азиаты выкинут оттуда и самих
англичан, что тогда?
Он только сказал:
— По-вашему, то, что янки проделывают сейчас в Ки-
тае, не расходится с такой программой? Вы не боитесь, сэр,
что руками китайцев они так отшлифуют японцев, что ото-
бьют у тех всякую охоту соваться на материк?
— Никогда у японцев не пропадет такая охота, — уве-
ренно ответил Черчилль. — Об этом позаботимся уж мы,
если сами янки не сумеют поддержать в них дух. Хотя я по-
лагаю, что янки с этой задачей справятся на... — И прибавил
с кривой усмешкой: — На благо нам.
— Дай бог, сэр... — с пьяной грустью прошептал Роу.
Черчилль укоризненно покачал головой:
— Профессия обязывает вас быть более проницательным:
то, что американцы выдают сейчас за помощь китайцам,
в действительности направлено лишь к тому, чтобы помочь
Чан Кай-ши покончить с коммунистами. Если для этого пона-
добится вернуть в Китай всех японцев, всю их армию, янки
не постесняются это сделать...
Лицо Роу отражало крайнее напряжение мысли. В го-
лове его все больше шумело от выпитых коктейлей. Не
очень-то хотелось раздумывать над сложностями политики
в Азии... Впрочем, нельзя не сказать этому самонадеянному
толстяку, что основы службы, которой он, Роу, отдал всю
жизнь, учат использовать то, о чем Черчилль, повидимому,
совсем забыл.
— Не кажется ли вам, сэр, что и там, в Китае, и во мно-
гих других местах янки повторяют теперь наши собственные
ошибки? Научившись устраивать перевороты в чужих странах
и использовать эти перевороты так, как нам было нужно, мы
не подумали над важнейшими выводами из этих уроков: а что
мы будем делать, когда в нашей собственной стране разразит-
ся революция?
Сильно укоротившаяся уже сигара Черчилля описала
в воздухе короткую, решительную дугу и, оборвав ее, поста-
вила точку.
— В Англии не может быть революции!
А в...
502
Черчилль не позволил Роу даже назвать то, что у того
было уже на языке: Индия, Бирма, Малайя, Судан...
— Там наши методы всегда останутся теми, какими бы-
ли! — веско заявил он.
— О, страшная ошибка, сэр!.. Ошибка, ошибка! — в ужа-
се завопил Роу.— Революции идут!.. Они уже у. наших две-
рей, сэр! Они ворвутся, как ураган, сорвав с петель двери,
за которыми мы чувствуем себя в такой безопасности.
— Не болтайте чепухи!
— А, чепуха?! Нет, сэр, это не чепуха! Смотрите: уже
нет Гитлера, нет Муссолини...
— При чем тут революция?! — рассердился Черчилль. —
Мы убрали их, а не революция.
— Если бы не мы, их повесили бы сами немцы, сами
итальянцы, сэр... А впрочем, ведь итальянцы сами...
— Не имеет значения, — упрямо повторил Черчилль. —
Никто не посмел бы его тронуть, если бы не мы.
— А вам не кажется, что если бы не мы, то итальянцы
повесили бы и всех остальных фашистов? Вам это не
кажется?..
— Замолчите-ка...—теряя желание продолжать разговор,
сказал Черчилль, но, повидимому, его желания уже мало
интересовали гостя. Он продолжал:
— Мне приходится много видеть и слышать такого, чего
не видите и не слышите вы...
— Я знаю все...
Роу рассмеялся. Он знал, что Черчилль располагает всей,
даже самой секретной- информацией правительства, но ему
было смешно слышать это слово «все» в устах умного чело-
века. Он с жалостью к его неожиданной наивности про-
говорил:
— О нет, сэр! Того, что узнаем мы, не бывает ни в каких
сводках...
— Значит, вы дурно работаете...	♦
— Если бы мы решились записывать все, что говорят
о вас, вы выгнали бы нас вон. Хотя бы ради того, чтобы
не знать этого, не.знать той ужасающей правды, со зна-
нием которой нельзя оставаться там, где вы сидели, где
хотите снова сидеть... Нас ненавидят. Нас ненавидит весь
мир. Мы ненавистны всей Европе, всей Азии, Африке,
Америке...
— Молчите, молчите же!.. Если хотите, чтобы я считал
вас англичанином!
— Азия... Африка... Америка... — как исступленный, повто-
рял Роу.
— Да замолчите же! — сердито крикнул Черчилль, указы-
вая на подозрительно звякнувший телефонный аппарат,
503
словно его исподтишка включили. Понизив голос, он проси-
тельно произнес: — Не так громко...
— А стоит ли делать из этого секрет... — с упрямством
пьяного возразил Роу. — Если мы не сумеем понять характер
движений, рожденных минувшей войной, и тех, которые еще
родятся, то.это раньше нас сделают янки. Они поворотливей
нас. Возьмите Рузвельта...
Если бы он был трезв, то заметил бы, как при упоминании
имени Рузвельта Черчилля передернуло. Бывший премьер
поднялся с дивана. Он стоял теперь перед Роу — малень-
кий, отвратительно толстый, с оплывающими, как тесто,
складками по всему телу. Он хотел возразить, остановить
обезумевшего Роу, но тот уже ни на что не обращал вни-
мания.
— Тот, кто хочет образовать мир по своему рецепту,
должен сам организовать новое мировое движение, возглавить
его и вести. Вспомните практику Лоуренса!.. Только те восста-
ния арабов, которые он возглавил, дали нам свои плоды... Воз-
главить такое движение, которое работало бы на нас, — вот
единственный путь к спасению, сэр!
Он умолк, и тут Черчиллю удалось вставить свое слово:
— Я всегда отдавал должное вашей службе...
Но это было все, что он успел сказать.
— Вы вспомните мои слова, сэр, — тоном трагического
актера произнес Роу. — Дилемма проста: возглавить и любой
ценой подчинить себе массы, иначе они раздавят наш мир, нас
с вами.
Эти слова настигли Черчилля уже в противоположном
конце купе. Он резко повернулся и, погрозив Роу круглым
красным кулаком, прорычал сквозь зубы:
— Как вы смеете!
В ответ Роу расхохотался.
Он смотрел в лицо Черчиллю и хохотал, как безумный.
Потом перевел мутный взгляд на вздрагивающий голый жи-
вот бывшего премьера, все еще стоявшего с поднятым кула-
ком. Лицо Роу искривилось в гримасе отвращения, и он
брезгливо бросил:
— Мерзость!..
Не поняв, что речь идет о нем самом, Черчилль согласно
кивнул головой и повторил:
— Мерзость...
8
По возвращении Фрумэна и Черчилля в Вашингтон состо-
ялось несколько пресс-конференций. Зал Белого дома давно
не видел такого оживления. Огромный круглый стол в цент-
504
ре зала был завален грудой корреспондентских плащей w
шляп. Улыбающийся, беззаботный президент стоял у своего*
стола. Из-за его плеча выглядывало каменное лицо адмирала
Леги.
Вопросы корреспондентов сыпались, как выстрелы пуле-
метов.
— Кое-кто утверждает, мистер президент, что ваше при-
сутствие в Фултоне придало речи мистера Черчилля особое'
значение. Что вы скажете по этому поводу?
Фрумэн посмотрел на спрашивавшего и быстро про-
говорил:
— Мистер Черчилль был моим гостем. Его правом было1
говорить все, что ему вздумается.
Еще несколько вопросов в том же роде получили такие же-
неопределенные ответы. Кто-то спросил:
— Ведь у нас вместе с англичанами имеется объединен-
ный совет начальников штабов. Это военный союз. Как долго*
он будет существовать?
Тонкие губы Леги едва заметно шевельнулись. Фрумэн
нехотя проговорил:
— Пока будет существовать чрезвычайное положение.
— А что вы сделаете потом? — раздался голос из заднего*
ряда корреспондентов.
— Об этом я подумаю, когда наступит ваше «потом», —
резко ответил Фрумэн. Сегодняшняя атмосфера конференции
ему не нравилась.
— Вы заранее знали содержание речи мистера Чер-
чилля?
Президент метнул на говорившего гневный взгляд и ко-
ротко бросил:
— Нет!	#
Пресс-конференция происходила в двенадцать часов ночи.
Фрумэн с нетерпением поглядывал на часы: на час ночи был
назначен отлет его «Священной коровы». Он отправлялся на
отдых в Миссури. Ровно без четверти час он прервал конфе-
ренцию, а утром проснулся на своей милой родине, в первом
попавшемся маленьком городе, где был сносный аэродром..
Было шесть часов утра. Солнце весело глядело в маленькие-
окна самолета. Фрумэн наскоро позавтракал. Ему не терпе-
лось поскорее пройтись по берегу Миссисипи. Он в задумчи-
вости постоял на обрыве и поплевал в воду, наблюдая, как
плевки уносятся быстрым течением. Это было интересно.
В десять часов он принял парад бойскаутов и приколол ме-
дали нескольким ветеранам войны. Пользуясь тем, что был:
в этом городе впервые, он, прикалывая медаль первому вете-
рану, произнес фразу, которую говорил каждый раз в подоб-
ных обстоятельствах:
505
— Мне было бы куда приятней иметь такую медаль,
чем быть президентом Соединенных Штатов.
Обычно ветераны в таких случаях растерянно улыбались.
Но тут какой-то высокий, здоровенный негр проговорил:
— Быть может, сэр, это было бы приятней и Соединенным
Штатам?
На этот раз растерялся сам Фрумэн. Он не нашелся, что
ответить, и только удивленно воскликнул:
— Ого!
После этой неудавшейся церемонии Фрумэн сходил в цер-
ковь, так как было воскресенье. При выходе из церкви его
уже ждала делегация местных торговцев галантереей: они
приготовили президенту подарок — дюжину рубашек и шля-
пу. Он охотно снял ту, что была у него на голове, и на-
дел новую. В ней он и принимал местных жителей, съехав-
шихся, чтобы пожать ему руку. Вечером пришлось съесть
. невкусный обед, приготовленный дамами из местной мето-
дистской общины, и только уже совсем поздно удалось
вырваться в кабачок при маленькой местной гостинице, где
можно было сыграть в покер в обществе близких друзей, вро-
де Вогана.
Гарри любил покер й игру на пианг__э. Он считал себя
хорошим пианистом. Едва увидев старое пианино в гостинич-
ном ресторане, он тотчас уселся за него и принялся играть
Шопена. Пианино было сильно расстроено, но это не смущало
ни музыканта, ни слушателей, число которых все увеличива-
лось, к ужасу охраны президента. Посетители входили в ре-
сторан и, прокричав приветствие президенту, усаживались за
столы. Им не мешал ни Шопен, ни его исполнитель. Они
стучали стаканами по столам и громко звякали ножами
о тарелки в такт музыке.
На смену Шопену пришел менуэт Падеревского. Это была
одна из любимых вещей Фрумэна. Он отбарабанил ее с осо-
бенным старанием. А кончив, повернулся на вращающемся
сгуле и сказал:
— Я играл это. в Потсдаме, когда подписывал там со-
глашение.
— Надеюсь, это не повторится, — глубокомысленно про-
говорил Воган.
— Моя игра? — спросил Фрумэн*.
— Нет, Потсдамское соглашение.
Фрумен рассмеялся, и его приближенные, зааплодировали.
По просьбе собравшихся Гарри заиграл «Миссурийский
вальс». В середине игры в зале раздались взрывы неудержи-
мого хохота. Музыкант удивленно оглянулся и увидел, что
взоры всех обращены на стену. Там висел наскоро нарисован-
ный томатным соусом плакат:
506
«Мальчики, не стреляйте в этого тапера! Он делает, что
может».
После секунды замешательства Фрумэн рассмеялся вместе
со всеми, решив, что это выходка Вогана. Но тут до него
ясно донесся голос:
— Рано или поздно, у американцев все же лопнет тер-
пение.
Фрумэн быстро оглянулся. Его глаза встретились с устрем-
ленными на него большими грустными глазами негра. На
груди негра Фрумэн увидел медаль, приколотую его соб-
ственной рукой сегодня утром.
Фрумэн встал из-за пианино и сказал Вогану:
— Мне придется уйти.
— Возвращайтесь, сыграем в покер, — ответил адъютант
и велел хозяину, гасить свет и. закрывать ставни. Через не-
сколько минут агенты охраны очистили зал от посторонних.
Мэру города, судье и шерифу разрешили остаться. Мэр был
уже пьян, а шериф сидел у выхода, мрачно оглядывая при-
сутствующих. Когда президент снова вошел, шериф сказал:
— Прошу прощения, сэр...
— В чем дело?
— Неловко вышло с этим негром... Просто непонятно, как
он проскользнул: мы впускали только членов Американского
легиона...
Гарри похлопал расстроенного шерифа по плечу:
— Обойдется.
На двух сдвинутых вместе столах были разложены карты.
Начался дружеский покер, который так любил Гарри.
К трем часам утра оба этажа маленькой гостиницы были
погружены во мрак.
Президент и его друзья спали.
Гарри улыбнулся во сне: его выигрыш в покер составил
девяносто долларов.
К утру, когда выспавшийся, веселый Фрумэн бродил по
берегу Миссисипи в ожидании, пока приготовят к отлету
«Священную корову», в трех милях от города в лесу, приле-
гающем к дому самого шерифа, был обнаружен труп негра.
На груди мертвеца блестела медаль ветерана второй миро-
вой войны.
Фрумэн сидел в кустах на берегу, реки, когда до не-
го донесся шум винтов «Священной коровы». Он с сожа-
лением оторвал взгляд от воды — такой широкой, такой
гладкой и такой удивительно спокойной. Он оперся на локоть,
намереваясь встать, когда за его спиной раздался голос:
— Позвольте помочь вам, сэр...
507
Фрумэн не оглянулся, полагая, что это кто-нибудь из аген-
тов охраны. Но когда он был уже на ногах, кто-то продол-
жал сжимать его локоть крепкой рукой. Фрумэн повернул
голову и в испуге отпрянул: этого человека он видел впервые.
Всех агентов охраны он помнил в лицо. Они примелькались
ему, как циферблат его часов, но положительно он не знал
этого человека!
Фрумэн никогда не подвергался покушению или чему-
либо в этом роде. Поэтому такая опасность всегда пред-
ставлялась ему абстракцией. Но мысль о том, что его особа
не напрасно окружается надежной охраной, стала уже при-
вычной. Поэтому в момент появления перед ним фигуры
незнакомого человека он испытал настоящий страх, тот зая-
чий страх, от которого холодеет живот и колени становятся
ватно-непослушными.
Однако по мере того, как Фрумэн вглядывался в незна-
комца, тепло снова приливало к его животу и ноги обретали
привычную управляемость. Только ощущение противной влаж-
ности, оставшейся на ладонях, заставило его сунуть . руки
в карманы.
Обманутый этим движением, пришелец предостерегающе
поднял правую руку ладонью вперед.
— Это лишнее, сэр...
У него был низкий, немного хриплый, словно сорванный
или простуженный голос.
Левая рука его оставалась неподвижной — в ней он дер-
жал почтительно снятую шляпу. Это была черная шляпа
с широкими полями, какие носят священники и проповедники
религиозных сект.
Первым порывом Фрумэна было броситься в кусты, но он
понял, что это бессмысленно.
— Что вам нужно?
— Я Уорнер, сэр.
— Уорнер?
— Фрэнк Уорнер, сэр.
— ...Как... как вы попали сюда?.. Где охрана?..
— Я не был бы Уорнером, сэр, если бы не сумел миновать
этих олухов, сэр.
— Что вам нужно?
— Поговорить с вами, сэр... Полагаю, что с таким челове-
ком, как я, вам удобнее говорить без свидетелей, сэр.
В тоне Уорнера ни на секунду не исчезала крайняя почти-
тельность. Фрумэну этот тон показался даже смиренным,
словно гангстер говорил со священником.
— Говорите, только покороче...
— Отойдемте в кусты, сэр. Эти дурни из вашей охраны
могут меня увидеть. — На лице Уорнера появилась кривая
508
усмешка. — А вас скомпрометирует, даже если бы они при-
стукнули меня около вас...
Фрумэн молча сделал несколько шагов к прибрежным ку-
стам и опустился на траву.
Пока Уорнер говорил, Фрумэн успел разглядеть его на-
ружность: то был высокий худощавый человек лет пятидеся-
ти. В гладко выбритой коже обнаженной головы яркие сол-
нечные лучи отражались, как в зеркале, и она поблескивала
при малейшем движении. Длинное, узкое лицо с сильно вы-
дающимися скулами было изборождено морщинами, такими
глубокими, что они казались рубцами проказы. Маленькие
глазки прятались в глубоких впадинах, прикрытых клочьями
бровей. Тонкие губы кривились в угодливой улыбке. Полоска
усов была подбрита снизу и сверху, отчего они производили
впечатление грима. Но больше всего Фрумэну запомнились
большие хрящеватые уши. Сквозь их прозрачные, торчащие
далеко в стороны раковины солнце просвечивало, как через
тонкий воск.
Уорнер стоял, ссутулив худые, но широкие плечи, свесив
немного вперед руки, такие длинные, что шляпа, которую он
-продолжал держать в левой руке, почти касалась земли.
Фрумэн слушал то, что почтительно говорил Уорнер,
и нервно теребил цепочку часов.
Вдали шумели винты «Священной коровы». У ног прези-
дента спокойно катила свои мутные воды река Миссисипи.
ЧАСТЬ КЛЯТАЯ
Вершина мачты корабля — Нового Китая —
уже показалась на горизонте, рукоплещите,
приветствуйте его!
Радуйтесь, Новый Китай принадлежит нам!
Мао Цз е-д у н
1
В монгольской степи, всхолмленной беспорядочно сталки-
вающимися грядами плешивых бугров и изрезанной морщи-
нами каменистых оврагов, стоял одинокий, заброшенный мо-
настырь.
Глинобитная стена вокруг монастыря местами обрушилась.
Под приземистой пагодой ворот давно не было решетчатых
створок. Квадраты окон с выломанными переплетами глядели
в степь черными провалами.
Никто не помнил, когда последний лама пользовался этим
убежищем.
Долгое время после ухода лам вокруг этого места расте-
калось зловоние — неразделимая смесь вековой копоти тлею-
щих тряпок, чеснока и тухлятины. Но со временем пронзитель-
ный ветер пустыни очистил щели, из которых не могли выта-
щить падаль шакалы и крысы, солнце прокалило развалины.
Днем над черепичной крышей поднимался мощный столб
воздуха. Он был еще более горяч, чем над пустыней вокруг.
К этому столбу слетались степные орлы. Восходящий поток
давал им возможность парить целыми часами. Орлы кружи-
ли над каменным квадратом, высматривая барсуков и поле-
вых мышей.
Ночами обвалившиеся своды храма и длинных переходов,
как огромный каменный рупор, посылали в молчание степи
заунывный плач шакалов.
Некоторое время из монастыря доносился еще мелодич-
ный перезвон колокольцев. Иногда даже глухо гудел большой
бронзовый гонг. Это случалось, когда ветер пустыни врывал-
ся в кумирню.
Среди ночи этот звон казался не только удивительным, но
и страшным.
510
Ламы, бежавшие во Внутреннюю Монголию и в Тибет под
крылышко далай-ламы, попробовали было пустить слушок:
боги, мол, прячутся в недоступных глазу закоулках своего^
жилища; боги выходят по ночам и дают знать, что живы. Не
спеша позванивает бубенчиками тихий Наго-Дархи, суля бо-
гатые пастбища; потрясает сразу всеми шестью золотыми
руками свирепый Джолбог-Кунаг, грозя напустить на нече-
стивцев злого духа в дороге, лишить их богатства и своей за-
щиты от пуль на войне.
Но как ни старались ламы, их шопоту не за что была
зацепиться в Новой Монголии. Порыв ветра пронес слух
по степи мимо людских ушей и бесследно развеял его вместе
с тучей колючего песка над раскаленными камнями Гоби.
Боги все-таки умерли. Колокольцы пригодились пастухам..
Перезвона в храме не стало слышно даже в самое ветре-
ное время. Ни горячий гобийский вихрь, ни морозный буран
с Забайкалья не заставляли больше греметь большой бронзо-
вый гонг Чеподыля.
Так вместе с богами умерли и последние «священные»
звоны в степи. Она жила теперь только теми звуками, какие
рождает земная жизнь. Как голос далекого прибоя, шуршала
под ветром трава,' доносился из-под облака орлиный клекот и
истошно плакали ночами пГакалы.
Прислушиваясь к их лаю, Бельц время от времени маши-
нально хватался за пистолет. То и дело он спотыкался об-
острые камни и посылал проклятия темноте и бесшумно дви-
гавшемуся впереди Хараде.
Еще больше проклятий приходилось на долю гоминданов-
ских механиков и американских моторов. Бельца нё покидала
уверенность: будь на месте китайских механиков немцы, не
было бы аварии. Он сбросил бы Хараду над указанной точ-
кой и не тащился бы теперь по этой черной пустыне навстре-
чу смерти в монгольской тюрьме.
Бельц вытащил раздавленную парашютной лямкой пачку
сигарет. Но тут же убедился в том, что на ходу закурить не
удастся, а остановиться — значило отстать от Харады. Слуга
покорный! Он уже испытал удовольствие искать японца
в темноте после посадки.
Теперь он старался не терять из виду едва различимый
силуэт майора.
— Алло, Харада-сан! — сказал Бельц.— Давайте пе-
редохнем.
Японец пробормотал что-то неразборчивое. Бельц не мог
понять, остановился Харада или нет. Легких шагов японца
не было слышно и на ходу.
— Харада-сан! — раздраженно повторил Бельц и, чиркнув
спичкой, неожиданно увидел силуэт майора рядом с собою.
511
— Решаюсь привлечь ваше благосклонное внимание
моему скромному мнению,— сказал японец.— Я бы не
позволил себе зажигать спичку.
— На пятьсот километров в окружности нет ни души.
' — Моей ограниченности не дано знать, на каком расстоя-
нии от нас имеются живые люди.
— Люди в пустыне? Не валяйте дурака! —грубо сказал
Бельц.
— И все же позволяю себе заметить: мы находимся
в чужой стране...
— Благодарю за открытие.
— Притом во враждебной стране.
— Весьма полезная справка.
— Эти скромные соображения дают мне основания ду-
мать, что зажигание огня даже в виде маленькой спички
•было бы несвоевременным,— уже не скрывая раздражения,
повторил Харада.
— Будь трижды проклято все это дело и все ваши сооб-
ражения! — сквозь зубы пробормотал Бельц.
— Я очень сожалею о ваших мыслях...
— Когда порядочный человек попадает в такую парши-
вую историю, он имеет право выкурить сигарету, даже если
из-за этого могут повесить его уважаемого спутника,— на-
смешливо сказал Бельц.
Харада вежливо втянул воздух сквозь зубы и тихо рас-
смеялся.
При этом Бельц представил себе выпяченные вперед
большие, как у «лошади, желтые зубы японца и всю его опроти-4
вевшую летчику физиономию. Просто счастье, что ее не видно
в темноте!
Свое раздражение против подведшего его’ мотора Бельц
переносил на Хараду, которого должен был сбросить на па-
рашюте над территорией Монгольской Народной Республики.
Теперь Бельцу казалось глупостью собственное опрометчивое
предложение отвезти этого зубастого майора.
Вот плоды немецкого усердия! В этой стране они, пови-
димому, вовсе неуместны.
— Вы уверены, что идете именно туда, куда нужно? —
спросил Бельц тем же недовольным тоном.
По молчанию японца он заключил, что тот колеблется.
В этом колебании не было ничего удивительного. Бельц по-
мнил, с каким трудом они выбирали точку для выброски па-
рашютиста. Эта точка, помеченная на карте трудно произно-
симым словом «Араджаргалантахит», вероятно, находится
несколько к юго-западу от места, где они потерпели аварию.
Но было ли до нее десять километров, или тридцать, или,
может быть, все сто, немец не мог теперь сказать. Он по-
512
терял ориентировку в момент падения самолета, последние
данные маршрута вылетели у него из головы.
Если бы не тупая уверенность, с которою4 семенил впереди
него японец, Бельц попросту лег бы в какую-нибудь яму
и подождал рассвета. Ему казалось, что при свете дня он
мог бы ориентироваться.
— .Собственно говоря, что такое этот Араджар...?
Он запнулся.
Добавляя к каждой согласной гласную, Харада стара-
тельно выговорил:
— Арадажарагаланатахита?.. Храм, покинутый вслед-
ствие разрушения веры в богов.
— За каким же чортом вы идете именно туда?
— Так сказано в моей инструкции.
* — Эта инструкция для вас одного.
— Ваше присутствие не имеет для меня значения... Я бы
совсем не хотел, чтобы меня нашли монголы.
— Идемте к границе, там нас найдут свои.
Японец опять звучно ртянул воздух.
— Решаюсь заметить: «свои» нас искать не будут.
— Вас не будут, а меня будут,— презрительно возразил
Бельц.
— Позволяю себе думать: вас тоже никто искать не будет.
Бельц понимал, что это правда, но с такой правдой созна-
ние не хотело мириться. Нужно было верить, что * кто-то
о нем заботится. За ним пошлют самолет. Вопреки доводам
разума и реальной возможности, Бельц должен был этому
верить. Иначе нужно было бы сейчас же пустить себе пулю
в лоб. Слишком нелепо было бы допустить, что все должно
кончиться именно так и именно тут. Столько лет благополучно
прослужив в немецкой авиации, закончить карьеру в роли
наемника какого-то гоминдановского генерала, и даже
не в бою, а из-за глупейшего недосмотра китайского меха-
ника...
Вдруг ярко сверкнувшая мысль заставила Бельца
остановиться: «Небрежность механика?» А что, если дело
вовсе не в небрежности и даже не в ..неумении обращаться
с американской техникой? Что, если это умысел?..
Чем дольше Бельц над этим думал, тем больше ему вспо-
миналось всяческих мелочей, свидетельствовавших о том, что
на большой авиационной базе американо-чанкайшистской
авиации, которой так хвастались когда-то японцы, а теперь
хвастаются Ведемейер и Ченнолт, далеко не все обстоит так
блестяще, как кажемся американцам. Сотни самолетов, бази-
рующихся на аэродроме Цзиньчжоу, содержатся чорт знает
как. Тысячи тонн боеприпасов разбросаны открыто по всему
аэродрому в блаженной уверенности, что у коммунистов нет
33. Заговорщики.
513
бомбардировочной авиации. А эти постоянные аварии при
взлетах и посадках из-за ям, нежданно-негаданно появляю-
щихся по всему летному полю! А вечно портящиеся в воздухе
моторы, отказывающие взрыватели!.. И так без конца! На
одну бы недельку пустить сюда молодчиков Гиммлера, они
навели бы надлежащий порядок. Чан Кай-ши понял бы, что
недостаточно налево и направо раздавать заподозренным
пули в затылок, недостаточно выворачивать им руки, ломать
ребра, отрезать языки и уши. Тут нужно что-то потоньше
примитивного средневекового устрашения. Если Бельцу
удастся вернуться в Цзиньчжоу, а это должно удаться, он
настоит на том, чтобы в его секторе были введены немецкие
способы слежки за техническим персоналом. Непременно
нужно будет ввести заложничество механиков, может быть
даже круговую поруку всех механиков полка за каждый ис-
портившийся в полете самолет. Это будет надежно. Хотя,
впрочем, что надежного может быть в такой удивительной
стране, где даже кровожадный палач Чан (Кай-ши не может
никого запугать?! Господи, только бы вернуться в Цзинь-
чжоу!
— Послушайте, Харада-сан... Я больше не желаю искать
эту проклятую кумирню! — крикнул Бельц в темноту.
В ответ послышалось спокойно-равнодушное:
— Как вам будет угодно.
— И вы тоже не пойдете к ней.
— Я позволю себе не согласиться...— японец проши-
пел:— почтительнейше не соглашаюсь с вами.
— Повторяю: вы не пойдете туда!
— Именно пойду.
Японец приблизился. Бельц смутно различил его лицо.
— Я иду обратно. И вы идите со мной,— сказал
летчик.
— Моя инструкция...— снова начал было японец, но
Бельц не стал слушать.
— Мой приказ...
— Позволю себе напомнить, тёсё какка, приказывать мне
может только тот, кто послал меня сюда.
— Тут старший я!
— Извините, но вы для меня только шофер.— Японец
словно извиняясь за такое сравнение, особенно сильно по-
тянул воздух.— Именно так: шофер, позволю себе сказать
с особенной настойчивостью.— Харада поклонился.
Ударить его по темени или пустить в это темя пулю —
вот чего больше всего на свете хотелось сейчас Бельцу. Но он
не мог себе позволить такого удовольствия. Только сказал:
— Вы не сделаете дальше ни одного шага.
— Мы можем опоздать к цели.
514
— Когда я отдохну, мы пойдем к границе... Садитесь!
Харада послушно опустился на корточки. Его силуэт стал
похож на кучу камней, о какие поминутно спотыкался
Бельц. Немец сразу успокоился: он заставит японца вывести
его к границе. До всего остального ему нет дела.
Бельц пошарил вокруг себя ногою, пытаясь отыскать что-
нибудь, на что можно было -бы сесть. Ничего не нащупав,
опустился прямо на землю.
— Как хотите, а я должен закурить,— сказал он через
несколько минут, снова вынув смятую пачку, и стал на
ощупь расправлять сломанную сигарету.
Так же на ощупь Бельц чиркнул спичкой и прикурил
из горсти.
— Хотите? — спросил он японца, протягивая сигареты.
Харада не дотронулся до пачки и ничего не ответил.
Бельц, докурив, повторил:
— Отдохнем и пойдем к границе.
Он сказал это больше для самого себя, чем для японца.
И снова не получил ответа.
Бельц передвинул кобуру с пистолетом на живот. Он по-
жалел, что в темноте японец не может видеть его движе-
ния: это было бы полезно.
Впрочем, самое полезное — поскорее убраться отсюда.
Бельц опустил голову на руки, упертые в неудобно расто-
пыренные колени. Он задумался. Одна мысль была противнее
другой. Было просто удивительно, сколько прожитых лет
может пробежать в памяти человек за несколько минут.
В эти мгновения, когда, борясь с усталостью, Бельц пытался
отогнать овладевавшую им сонливость, его взор уходил в про-
шлое.
Как в окне мчащегося поезда, мелькали события детства,
кадетский корпус, служба в авиации. Западный фронт первой
мировой войны, поражение и скучная работа в Люфт-Ганзе,
год почти ничегонеделания рядом с запутавшимся в своих
сомнениях Эгоном Шверером и опять война. Тут воспомина-
ния сделались более отчетливыми: Польша в развалинах от
немецких бомб, горящая Варшава, оккупация Франции, воз-
душный блиц над Англией, оказавшийся кровавой опереткой,
рассчитанной на обман простаков, которым незачем было
знать о том, что творится за кулисами этой «битвы за Ан-
глию»... Возвращение в транспортную авиацию, вызов к рейхс-
маршалу и посылка в личный отряд фюрера; за этим снова
приятная служба пилотом рейхсмаршала, производство в ге-
нералы и командование личным отрядом Геринга, многочис-
ленные полеты во все страны Европы и неизменное возвра-
щение с трофеями. Потом пожар от бомбы, уничтоживший
квартиру вместе со всеми трофеями, метание между ставкой
33*.
515
и Восточным фронтом... Темные слухи, идущие с востока;
превращение немецкой авиации из ястреба, безнаказанно
клюющего добычу, в затравленную ворону, от которой во все
стороны летят окровавленные перья. Немцы, которые' хотели
и отважились следить за передачами радиостанций «Свобод-
ная Германия», могли слышать советские сводки. А эти свод-
ки говорили, что события развиваются с молниеносной быст-
ротой. 21 апреля слово .«Берлин» уже упоминалось в связи
с действиями советской пехоты и танков.
«...Гитлеровцы пытались любой ценой-не допустить выхода
наших войск к Берлину. Они сняли с других участков фронта
ряд дивизий и ввели в бой все запасные части. Гитлеровцы
построили огромное число долговременных сооружений,
а также широко разветвленные полевые укрепления. Наши
войска мощным ударом сломили ожесточенное сопротивление
противника... Места боев завалены тысячами трупов немец-
ких солдат и офицеров... Немецкое командование, стремясь
преградить путь советским войскам, бросило в бой все имею-
щиеся силы. Берлинские военные школы прекратили занятия,
а курсанты и обслуживающий персонал посланы на фронт.
Гитлеровцы объявили в Берлине поголовную мобилизацию
мужчин от 15 до 65 лет...»
Эфир все чаще доносил до слуха немцев слово «Берлин».
Оно звучало уже не только в устах дикторов-подпольщиков
«Свободной Германии», айв сообщениях самого гитлеров-
ского командования. Но нацисты умудрялись так затемнять
истинный смысл событий, что подчас создавалось впечатле-
ние, будто осталось несколько минут до окончательной
победы Германии. Однако тот, кто хотел знать, что его
ждет, закрывал двери подвала, втайне прижимал к ушам
наушники радио и слушал суровую правду возмездия.
«Слушайте сводку Советского информационного бюро...
Наши танки и пехота, наступающие с северо-востока, за-
няли пригороды Берлина Бланкенбург, Мальхов и ворвались
в пригород Вейссензее. Весь день шли ожесточенные бои.
Советские штурмовые группы, усиленные орудиями, очищали
квартал за кварталом, подавляя вражеские узлы сопротив-
ления».
«Вражеские» узлы сопротивления... «Вражеские»!
Мысль берлинца, дрожащими пальцами прижимающего
наушники, спотыкается об эти слова. Он старается понять
смысл термина «вражеский», пропускает несколько слов со-
общения и, окончательно освоившись с тем, что «враже-
ский»— это значит гитлеровский, слушает дальше:
«Заняты фабрика «Ределер», трамвайный парк, электро-
станция и ряд промышленных предприятий, превращенных нем-
цами в опорные пункты обороны. К исходу дня наши части...»
516
Такие знакомые места!
«Наши части»... «наши»?.. Ах да, ведь это же русские!
«...наши части полностью заняли пригород Вейссензее
и ведут бои в районе окружной железной дороги. Наши вой-
ска, наступающие с востока, мощным ударом прорвали долго-
временную оборону немцев в полосе озер и заняли приго-
роды Берлина Мальсдорф, Фихтенау и Вильгельмсхаген.
Ожесточенные бои произошли также за Фюрстенвальде —
мощный опорный пункт обороны немцев юго-восточнее Бер-
лина. Сильными ударами советские части выбили гитлеров-
цев из северной части города. К исходу дня вражеский гар-
низон был полностью разгромлен и отступил в беспорядке.
Противник несет огромные потери. По неполным данным, за
день уничтожено до восьми тысяч немецких солдат-и офице-
ров. Бои на Берлинском направлении продолжаются днем
и ночью, не стихая ни на час...»
Господи боже, восемь тысяч немцев в день! Восемь ты-
сяч... Еще восемь тысяч к тем миллионам, которые уже за-
платили своей кровью за безумие Гитлера... Кровь, кровь,
кровь!..
Обессилевшие пальцы берлинца выпускают наушники,
и, уронив голову на приемник, он разражается истерическим
рыданием. Но его рыданий никто не слышит. Они заглу-
шаются грохотом канонады, громом авиабомб, воем мин
и рокотом непрекращающихся обвалов. Падают стены ру-
шатся дома, горят кварталы и целые предместья. Германия
платит камнями и кровью Берлина по последнему счету
народов.
С этой адской музыкой смешивается стук ротационной
машины в подземной типографии геббельсовской газетенки
«Ангрифф». Полумертвый от страха и голода печатник гла-
вами сумасшедшего смотрит на мчащуюся ленту бумаги.
Краска оставляет на ней последние паскудные следы творче-
ства пьяницы Роберта Лея:
«Священная миссия фюрера.
Вчера, в день рождения фюрера, я думал об этом несрав-
ненном муже, об его исторической миссии и о сверхчеловече-
ских усилиях, затраченных им для спасения германского
народа.
Что было бы, если бы Адольф Гитлер не принес нам свою
идею? Что сталось бы с германским народом, если про-
видение не подарило нам этого человека?
Сопротивление германского народа не будет сломлено,
ибо нельзя сломить Адольфа Гитлера».
Ни «Ангрифф», ни какую-либо другую газету уже нельзя
разносить по Берлину. Штабеля овежих номеров, распростра-
няющие клозетную вонь краски-эрзаца, загромождают улицу
517
возле типографии. Проползающий мимо взвод фольксштур-
мистов расхватывает газеты и тут же, под стеной, утилизи-
рует их для своих надобностей. У солдат почти непрерывный
понос от животного страха, эрзацев хлеба, эрзацев масла
и эрзацев правды, которыми их пичкает Гитлер.
Бумага теперь такая редкая штука в Берлине! Если
она есть, нужно ее использовать!..
— Эй Ганс,— кричит один фольксштурмист другому,—
лик дорогого фюрера оставил у тебя черный след...
Но ни один из них не решается произнести, хотя оба ду-
мают про себя: «Господи, хоть бы нашелся кто-нибудь, кто
пустил бы в эту рожу пулю. Может быть, я еще остался бы
тогда жив...»
Такие-мысли в головах девяти из десяти берлинцев — уже
катастрофа для гитлеровского режима, но господа на нацист-
ском Олимпе еще не представляли себе ее истинных разме-
ров или сознательно закрывали на нее глаза, хотя и самый
Олимп уже переехал под землю и скрывается в убежище
Гитлера. Потерявшие рассудок божки еще грызутся за
власть. Едва ли не все действующие лица кровавого фарса
являются тайными соперниками друг друга.
Гиммлер настороженнее чем когда-либо следит за Герин-
гом, намереваясь использовать момент, когда «наци № 2» вса-
дит нож в спину «наци № 1». Тогда Гиммлер попробует
влезть на вершину кучи, повесив Геринга.
Борман следит и за Герингом и за Гиммлером.
Втихомолку наушничает Гитлеру на всех трех адмирал
без флота Дениц, рассчитывая принять от фюрера власть
в приближающийся неизбежный день, когда Гитлер должен
будет исчезнуть.
Все это в большей или меньшей степени ясно уже вся-
кому наблюдательному человеку, который, подобно Бельцу,
повседневно трется около нацистских сановников. Можно
было только удивляться тому, что Геринг был еще способен
острить:
— Чорт побери, если бы в свое время покушение на
фюрера удалось, мне ведь пришлось бы теперь действовать!..
Слушатели опускали глаза. Ни у кого нехватало духу
ответить, хотя все понимали, почему именно теперь рейсх-
маршалу приходят на память панические дни сорок четвер-
того года. Только Гиммлер шептал на ухо Деницу:
— Не знаю, что знает Геринг, а я-то знаю: только не он!
Но и Дениц молчит. Он знает то, чего еще не знает
и Гиммлер. Гитлер сказал адмиралу с глазу на глаз в своем
убежище под имперской канцелярией:
— Только не Геринг и не Гиммлер!.. Я говорю это вам,
так как хочу, чтобы именно вы были готовы ко всему.
518
Дениц слушает теперь Гиммлера с неподвижным лицом.
Он еще боится рейхсфюрера СС. Он не хочет стать объектом
его охоты.
Геринг мечется между имперской канцелярией и Карин-
халле, где Эмма Зоннеман наблюдает за укладкой всего, что
ее «милый Герман» хочет спасти от русских. Багаж все со-
кращается и сокращается. Сначала его упаковывали в огром-
ные ящики, которые хотели вывезти на грузовиках: тут было
все, что свозилось .в замки Геринга на протяжении пяти лет
войны. Потом эти ящики были заброшены: не осталось шофе-
ров, которым можно было доверять, не стало и грузовиков.
Под надзором Эммы заготовили длинные чехлы и кожаные
сумки для картин и. драгоценностей — единственного, что еще
можно было вывезти на нескольких легковых машинах; нако-
нец, прижимая к себе испуганную восьмилетнюю Эдду, Эмма
принялась сортировать и драгоценности, чтобы решить, что
можно увезти на самолете. И вот наступил час бегства Ге-
ринга с Эммой и Эддой. Гитлер принял это бегство за по-
пытку рейхсмаршала захватить власть, сговорившись с аме-
риканцами...
Борман с радостью поддержал слух об измене Геринга.
Он тут же, 23 апреля, позвонил Гитлеру в подземелье имперт
ской канцелярии:
— Герман организовал путч. Он намерен обосноваться
на юге. Он приказал большей части правительства, переехав-
шей на север, немедленно явиться к нему. Мы должны поме-
шать вылету членов правительства на. юг. Необходимо .ли-
шить Германа всех постов и чина рейхсмаршала. От вашего
имени я уже поручил герерал-фельдмаршалу Грейму коман-
довать воздушными силами.
— Он не генерал-фельдмаршал! — сварливо заметил
Г итлер
Это было единственное, что он нашелся возразить.
— Ваш приказ об его производстве в генерал-фельдмар-
шалы уже передан по телеграфу,— ответил Борман. И так
поспешно, чтобы не дать Гитлеру перебить себя, продол-
жал:— Через офицера связи вице-адмирала Фосса Деницу
уже приказано принять меры*к тому, чтобы ни один самолет
на севере не мог подняться без его личного разрешения.
— Расстреливать в воздухе... — прохрипел Гитлер.— Сей-
час же, немедленно отдайте приказ: «В случае моей смерти
все лица, совершившие предательство 23 апреля, должны
быть расстреляны без суда и следствия там, где будут за-
стигнуты».— И после минутного молчания продолжал:— Бор-
ман, составьте документ, о котором должны знать мы двое:
если я умру, Геринг должен быть уничтожен, где бы его ни
нашли. Слышите, Борман: уничтожен во что бы то ни стало!
519
Власть не достанется ему, даже в случае моей смерти не до-
станется!	/
— Будет сделано,— с готовностью согласился Бозман.
Можно было подумать, будто ни Гитлер, ни Борман, ни
остальные не имеют представления о творящемся на фронте.
Но даже если бы им не говорили правды их генералы, то
перед всеми главарями нацистской шайки лежали немецкие
переводы сводок советского командования за то же самое
23 апреля:
«Войска 1-го Белорусского фронта, развивая успешное на-
ступление, ворвались в столицу Германии Берлин. Противник
яростно сопротивляется, но под ударами советских войск
оставляет одну позицию за другой. Ожесточенные бои про-
исходили в северо-восточной части Берлина. Немцы ввели
в бой несколько пехотных полков и до 40 отдельных батальо-
нов. Опираясь на укрепления, построенные' у линии окружной
железной дороги, противник неоднократно переходил в контр-
атаки. После сильного артиллерийского обстрела враже-
ских позиций наши войска прорвали вражескую оборону.
Занят газовый завод и ряд городских кварталов. Занят
аэродром. Места боев завалены трупами немецких солдат
и офицеров.
Немецкое командование принимает самые крутые меры
к усилению сопротивления своих войск. Вчера немецким ар-
тиллерийским частям был передан по радио приказ — стре-
лять по своей отступающей пехоте осколочными снарядами.
На все просьбы командиров частей разрешить отход немецкое
командование неизменно отвечает: «Держитесь при любых
обстоятельствах. Кто отойдет — будет расстрелян».
И Гитлер, и Борман, и Геринг, и остальные — все они
знали, что на улицах Берлина появились виселицы: на них
болтаются немцы, не желающие больше защищать эту шайку;
все они знали, что эсесовцы тратят почти столько же зарядов
на расстрел отступающих солдат, сколько на стрельбу
по наступающим русским. Сидя в своих убежищах, разбойни-
ки знали все...
Теперь, раздумывая среди непроглядной тьмы монголь-
ской степи, Бельц отлично понимал, что Геринг и не помышлял
об «измене». Он никогда не решился бы на нее, боясь пули
Гиммлера, только и искавшего повод отделаться от самого
сильного соперника. Геринг, вероятно, вздохнул бы с облег-
чением, если бы знал, что случилось на севере после его бег-
ства на юг. Уже 30 апреля Дениц получил радиограмму из
имперской канцелярии:
«Раскрыт новый заговор. Согласно сообщению неприя-
тельского радио, рейхсфюрер СС Гиммлер сделал через по-
средство Швеции предложение союзникам о капитуляции.
520
Фюрер не -был об этом информирован и с этим не согласен.
Фюрер ждет, что вы будете действовать против всех измен-
ников молниеносно и решительно.
Борман».
Геринг плясал бы от удовольствия, если бы мог видеть
Деница в минуту получения этого радиоприказа: «действо-
вать молниеностно и решительно» против Гиммлера, в подчи-
нении которого находились полиция, СС, гестапо, вся армия
запаса, все силы внутренней охраны! Чем мог действовать
Дениц: артиллерией стоявших на приколе старых броненос-
цев? Торпедными аппаратами подводных лодок? Чего стоила
вся власть Деница? Борман под влиянием уговоров Шпеера
30 апреля послал все-таки депешу о назначении адмирала
преемником фюрера, который уже не мог об этом и знать,
так как был мертв.
Телеграмма от имени трупа гласила:
«Гроссадмиралу Д е ниц у.
Господин гроссадмирал! Вместо бывшего рейхсмаршала
Геринга фюрер назначил вас своим преемником. Письменные
полномочия высланы. Отныне вы должны принимать все не-
обходимые меры, вытекающие из нынешнего положения.
Борман».
«...Меры, вытекающие из нынешнего положения»! Если
бы адмирал имел хотя бы приблизительное представление
о положении! Что-нибудь, кроме того, что на него свалился
весь позор и ужас Германии, груза которых не выдержали
другие главари.
Наконец на следующее утро прибыла еще одна радио-
грамма:
«Гроссадмиралу Д е ниц у.
Завещание вступило в силу. Я прибуду к вам как можно
скорее. До тех пор, по моему мнению, опубликование следует
задержать.
Борман».
Это было запоздалым сообщением о том, что Гитлер боль-
ше не существует. Дениц окончательно растерялся. Его руки
дрожали, принимая столь долгожданную власть. Он вызвал
для совещания Кейтеля и единственного находившегося по-
близости члена правительства министра финансов Шверина
фон Крозига. Шверин фон Крозиг согласился возглавить каби-
нет министров, но при условии, что будут немедленно аресто-
ваны Геббельс и Борман. Дениц обещал. Но когда Кейтель
и Крозиг ушли, он сказал своему флаг-капитану:
— Мне скоро придется вступить в контакт с противником,
быть может через того же Бернадотта, которого не сумел
521
использовать Гиммлер. Риббентроп для этого не годится. Из-за
его тупости мы и оказались втянутыми в войну. Учитывая
предстоящие переговоры, на посту министра иностранных дел
необходим, человек, с которым согласятся говорить иностран-
цы. Узнайте, где находится фон Нейрат.
Попытки найти Нейрата ни к чему не привели. Он тща*
лельно скрывался, очевидно стараясь остаться в стороне от
развязки, неизбежность которой понимал. Дениц приказал
привлечь к, этим поискам Риббентропа. Обеспокоенный таким
поручением, Риббентроп тотчас явился к Деницу. Адмирал
объяснил ему, зачем понадобился Нейрат, и приказал,
б случае если того так и не найдут, назвать другую кан-
дидатуру.
Риббентроп вернулся в тот же вечер и предложил в каче-
стве единственного кандидата самого себя. Но Дениц прика-
зал ему сдать пост министра фон Крозигу и велел установить
неотступное наблюдение за самим Риббентропом, чтобы не
дать ему возможности войти в контакт с Гиммлером. Дениц
боялся, что эти двое, сговорившись, сумеют не только устра-
нить его самого, но и физически уничтожить.
За час до времени приема, назначенного Гиммлеру, к Де-
ницу пришел гаулейтер Вегенер и предупредил, что, по
имеющимся у него данным, Гиммлер не намерен сдаться
без боя.
Тотчас был образован отряд из надежных подводников-
нацистов и размещен в комнатах рядОхМ с той, где Деницу
предстояло принять бывшего рейхсфюрера СС. Под бумаги,
разложенные на письменном столе, Дениц сунул пистолет.
Гиммлера ввели в кабинет два адъютанта Деница. Адмирал
колебался несколько мгновений, прежде чем решился
отпустить адъютантов и остаться с глазу на глаз со «страшным
Генрихом». Затем Дениц дал ему телеграмму Бормана. Гим-
млер прочел, смертельно побледнел, но после некоторой за-
думчивости встал и официально поздравил Деница.
— Позвольте мне в таком случае,— добавил он,— быть
вторым человеком в государстве.
Чувствуя, как холодеют у него кончики пальцев, Дениц
решился ответить:
— Нет, я обойдусь без вас.
— Едва ли,— нагло заявил Гиммлер.— Капитуляция не-
избежна, это должно быть (вам ясно.
— При чем тут вы? — уклончиво спросил Дениц.
— У меня уже налажена прочная связь с Эйзенхаммером
и Монтгомери.
— Через Швецию? — вырвалось у Деница.
Гиммлер усмехнулся:
— Теперь Швеция мне не нужна.
522
— Я вас не понял.
— Я имею непосредственную связь с американцами.
— Каким образом?
— Это мое дело... Я же вам сказал: вам без меня не обой-
тись. Кроме того, вы должны учесть, что я и мои войска СС
незаменимы как фактор общественного порядка в среднеевро-
пейском пространстве...— И после некоторой паузы Гиммлер
добавил: — Я тут хозяин и еще долго им останусь.
— Вы переоцениваете свое положение,— попробовал оса-
дить его Дениц, но Гиммлер еще более многозначительно
возразил:
— Боюсь, что из нас двоих в худшем положении вы. Со-
трудничество со мною...
— Вы хотите сказать: ваше сотрудничество со мною...—
обиженно поправил Дениц.
— Если вам так больше нравится, но теперь дело не в
церемониях: если вы хотите, чтобы американцы говорили
с вами, как со своим человеком, вам нужен я.
— Попробую договориться с ними и без вас. Йодль уже
действует по моему поручению.
— Йодль, Йодль! — насмешливо проговорил Гиммлер.—
Что он .может, этот Йодль! Если вы не найдете общего языка
с Эйзенхаммером, он не станет больше принимать тех, кто
хочет сдаться в одиночку, он угрожает оставить на про-
извол русских всех, кто очутится восточнее американских
линий.
Дениц знал, что это верно, и с удивлением посмотрел на
Гиммлера: откуда тому могут быть известны условия, вы-
ставленные американским командованием ему, Деницу? Он
резко сказал:
— Если мы согласимся объявить о своей капитуляции до
двадцати четырех часов восьмого мая, дело будет спасено.
Эйзенхаммер согласится принять наши войска, какие успеют
оторваться от русских и перейти за линии англо-амери-
канцев.
— Без меня и моих СС у вас не будет возможности пере-
гнать максимум войск и беженцев за линии американцев,—
упрямо повторил Гиммлер.
— Вы больше ие рейхсфюрер СС!
Гиммлер снял пенсне и несколько мгновений глядел на
Деница удивленно вытаращенными близорукими глазами.
— Вы уверены? — спросил он наконец.
— Я отрешаю вас от всех должностей! — крикнул Дениц.
— Попробуйте объявить об этом...— насмешливо сказал
Гиммлер.— Или вам хочется оказаться в руках русских?..
Я еще могу это организовать. За вас американцы цепляться
не станут.
523
— Вон, сию же минуту вон! — больше от испуга, чем
в негодовании, закричал Дениц.
Гиммлер исчез, и больше никто его не видел.
Дениц приказал подготовить радиопередатчик для об-
ращения к войскам с призывом сложить оружие на западе
и решительно продолжать борьбу на Восточном фронте, про-
тив русских.
Но из-за неисправности радиоаппаратуры это обращение
не попало бы »в эфир, если бы на помощь не пришел дотоле
неизвестный Деницу группенфюрер СС Вильгельм фон Кроне.
Этот эсесовский генерал каким-то образом оказался облада-
телем новенького американского военного радиопередатчика,
по какому-то счастливому стечению обстоятельств сброшенно-
го на парашюте американским самолетом именно в то место,
где находился названный Кроне.
Седьмого мая Дениц получил известие из Реймса: в став-
ке Эйзенхаммера Йодль подписал капитуляцию. С этим делом
спешили: немцы, чтобы дать англо-американцам «легальную»
возможность продвинуться как можно дальше к востоку, на-
встречу советским войскам; англо-американцы, чтобы взять
под свою охрану возможно большее число германо-фашистов,
которым не приходилось ждать, что советские солдаты дадут
им возможность ускользнуть от справедливого суда народов.
Но из попытки сепаратного сговора Йодля с западными
участниками антигитлеровской коалиции ничего не получи-
лось. Подлинный творец победы — советский народ потребо-
вал, чтобы гитлеровская Германия склонила знамя ужасной
войны не в случайном пункте, Реймсе, как того хоте-
лось Эйзенхаммеру и Монтгомери, и не рукою случайно
подвернувшегося гитлеровского подручного, а в самой берлоге
фашистского зверя — в Берлине, и руками высшего не-
мецкого командования, не' втихомолку, а в подобающей об-
становке.
После некоторого сопротивления англо-американское
командование и дипломатия все же приняли совет-
ское требование, и капитуляция была подписана по всей
форме, как того требовала политическая обстановка, в са-
мом Берлине.
Когда вскоре к месту расположения ставки Деница при-
были американский и британский представители Мэрфи и
Рукс, Дениц пригласил их к себе. Он торопился свидеться
с ними, прежде чем приедет советский представитель в кон-
трольной комиссии. Дениц очень боялся, что американец и ан-
гличанин откажутся разговаривать с ним без своего советского
коллеги, но эти опасения оказались напрасными. Мэрфи и Рукс
прибыли со всею доступной им поспешностью. Час продолжа-
лось обсуждение животрепещущей проблемы «запад — во-
524
сток» и вопросов передачи максимального числа нацистских
войск в плен западным союзникам.
После того как прибыл советский уполномоченный, по
его настоянию Дениц и его окружение были перевезены
во Фленсбург, на борт немецкого пассажирского парохода
«Патриа», бывшего когда-то гордостью линии «Гамбург —
Южная Америка». Там и разыгралась заключительная сцена
крушения того, что кучке гитлеровских последышей еще хоте-
лось считать Германской империей.
Деница и прилетевшего из Реймса йодля ввели в «зал
заседаний», еще вчера бывший попросту судовым баром.
Вдоль переборок стояли сдвинутые в сторону высокие стулья,
на стойке сверкали кофейники и приборы бармена. Длинный
стол посреди салона был накрыт простой белой скатертью.
Ничего не подозревавший Дениц не сразу решился положить
на эту прозаическую скатерть свой жезл гроссадмирала.
йодль первый почувствовал неладное в холодной офи-
циальности, с которой к ним обращались американские
офицеры.
— Боюсь, как бы русские нам не напортили,— сквозь зубы
проговорил он так, что его мог слышать только Дениц.
Адмирал не реагировал на это замечание, он не разделял
опасений йодля. Его недавний разговор с Мэрфи и Руксом
вселил в адмирала уверенность, что достичь договоренности
с союзниками нетрудно, лишь бы удалось оттереть в сторону
русских.
Когда в каюту вошел Рукс, Дениц сделал было попытку
улыбнуться, но тот отвел взгляд. Дениц понял, что американ-
ца связывает стоящий рядом с ним советский генерал. Рукс
сухо проговорил:
— Джентльмены! Я получил инструкцию от штаба вер-
ховного командования союзников на европейском театре со-
общить вам, что действующее ныне германское правительство
и верховное командование берутся под стражу вместе с ря-
дом их сотрудников. Генерал Кейтель уже находится на .по-
ложении военнопленного. Действующее ныне германское пра-
вительство распущено. Офицеры союзных армий проводят
вас отсюда в ваши каюты, где вам надлежит сложить вещи,
позавтракать и закончить все дела. После этого вас доставят
на аэродром для дальнейшего следования к месту назначения
на самолете.
Куда лететь, зачем? Неужели русские все-таки добились
своего и Деница ждет тюрьма?! Похоже на то... Если бы еще
дело касалось одного йодля — куда ни шло. Но он, Дениц!
Нет, это немыслимо!
Адмирал еще старался кое-как держать себя в руках, но
потрясение было слишком велико. Он весь поник. Ему хоте-
525
лось тут же подняться и сказать что-нибудь высокомерно-
резкое, однако ноги не повиновались ему, он беспомощно
продолжал сидеть в кресле.
Не меньше, а, может быть, еще больше, чем Дениц, был
потрясен йодль. Его лицо покрылось мертвенной бледностью,
потом красными пятнами. Особенно красным стал ост-
рый нос. Генерал силился что-то сказать, но дрожащие губы
его не слушались. Его ненавидящий взгляд остановился на
лице советского представителя в контрольной комиссии. Да,
значит, предчувствие не обмануло Йодля: русские сделали
таки свое дело, они заставили американцев и англичан покон-
чить с попытками гитлеровцев удержаться на ногах. Их но-
каутировали.
Это было предательством со стороны американцев.
Не для того он, Йодль, спешил в Реймс, не для того он убеж-
дал оттуда свое командование не тянуть с капитуляцией пе-
ред западными державами.
Йодль обвел взглядом стоявших вокруг американских
и английских офицеров, и снова вспыхнула надежда: не
может быть! Этот спектакль только игра американцев. Они
не могут принести его в жертву русским требованиям возмев-
Дия! Не могут! Он нужен американцам. Он и все офицеры
его штаба’ Другое дело — Дениц. Пусть русские делают
с адмиралом, что хотят. Но он, Йодль! Он же совершенно
ясно договорился с американцами.
И тем не менее американцы были вынуждены посадить
его в самолет и отправить в тюрьму.
С этого момента одно за другим прибывали известия об
исчезновении или поимке нацистских главарей. Одним из пер-
вых исчез без следа Мартин Борман, покончил с собою Геб-
бельс, вскрыл себе вены судетский гаулейтер Хенлейн, был
схвачен Штрейхер, арестован в Праге Далюге... Целой верени-
цей шествовали они в американские тюрьмы, чтобы укрыться
от гнева народов, чьи страны залили кровью, и от гнева своего
собственного немецкого народа.
Когда Бельц потерял следы Геринга, он сам перелетел-
в американский тыл. За коротким пребыванием в плену после-
довало предложение выбирать между Вьетнамом и Китаем.
Под словом «Вьетнам» Бельцу мерещились джунгли, москиты
и неуловимые мстители с кривыми ножами; к тому же это
означало бы службу у французов, которые сами не знали, что
они будут есть завтра. В Китай же, как было известно, золо-
тым потоком лились американские доллары; там делались хо-
рошие дела на контрабанде: говорили, будто Ченнолт, коман-
довавший американской авиацией у Чан Кай-ши, сколотил на
контрабанде целое состояние.
Бельц выбрал Китай.
526
2
Уже много позже из разговоров с американскими офице-
рами Бельц узнал о судьбе несостоявшегося кандидата
в фюреры Генриха Гиммлера: бежав из штаба Деница, Гим-
млер решил один пробраться к американцам. Он переодел-
ся в штатский костюм, сбрил усы и закрыл один глаз черной
повязкой. В путь он отправился под именем Гиценгера, пу-
тешественника.
Однако это «путешествие» было внезапно прервано на
мосту в Бремерферде. Хотя маскарад Гиммлера не возбуж-
дал никаких подозрений, но солдату английской военной
полиции что-то не понравилось в документах «путешествен-
ника Гиценгера». Патруль хотел подвергнуть «путешествен-
ника» допросу в своей караулке, однако «герр Гиценгер»
отказался разговаривать с простыми солдатами. Очевидно,
он рассчитывал, что офицеры окажутся к нему более сни-
сходительными. Но на его беду «путешественника» привели
не к какому-нибудь высокопоставленному дельцу в военном*
мундире, а к рядовому офицеру разведки 2-й английской ар-
мии генерала Демпси. Там Гиммлеру пришлось довольно ско-
ро расстаться со своей черной повязкой и сбросить очки. Ко-
гда явился вызванный старший офицер разведки, он нашел
«путешественника» уже раздетым догола. Быть может, решивг
что долго его маскарад продолжаться не может, а может быть,
потому, что рассчитывал, открыв себя, найти более ласковый
прием, Гиммлер назвался. К его ужасу, простым офицерам
оказалось очень мало дела до тех обещаний, которые Гим-
млеру давали американские политики при прежних тайных
переговорах. Ему даже не' вернули его платья. Он получил
солдатские брюки, рубашку и одеяло. Завернувшись в это
одеяло, он так и сидел все дальнейшее время допроса. Прой-
дя через руки еще двух офицеров и будучи еще дважды раз:
дет и обыскан, Гиммлер, наконец, очутился в автомобиле..
Его повезли в штаб 2-й армии.
Тут у него воскресла надежда добраться до высокопо-
ставленных чинов союзного командования, со стороны кото-
рых он рассчитывал встретить полное понимание и более
теплый прием, нежели тот, какой оказывали простые бри-
танские офицеры.
Но и эта надежда исчезла: на вилле армейской разведки
его в четвертый раз раздели и подвергли еще более строго-
му осмотру при содействии врача. Гиммлер понял: его хотят
лишить возможности пустить в ход яд. Врач осмотрел его»
волосы, уши, подмышки, пальцы ног и рук, все части тела,
где только можно было скрыть яд. Наконец врач приказал
ему открыть рот. Гиммлер исполнил и это. Все, казалось,.
527
€ыло окончено. Но тут у врача возникло какое-то подозре-
ние: он без церемонии засунул палец в рот возмущенному,
яростно сопротивлявшемуся на этот раз «страшному Ген-
риху». Однако было поздно: зубы бывшего рейхсфюрера СС
уже раздавили крошечную стеклянную ампулу. В ту же минуту
юн рухнул на пол. Немедленно прибегли к выкачиванию же-
лудка. Пленного долго держали вниз головой над ведром. Но
гвсе оказалось напрасным: цианистый калий сделал свое дело...
Бельцу было совершенно безразлично: отравился Гим-
млер, повесили его или даже четвертовали. Его занимало
в этом деле совсем другое: если правду говорил Гиммлер, будто
американцы обещали ему жизнь и безопасность в обмен на
содействие капитуляции Германии, то с их стороны было
свинством не предупредить слишком старательных офицеров
о том, как следует обращаться с таким важным нацистом,
если он попадет в плен. Мало ли что, Гиммлер нарвался на
англичан. Англичане — союзники американцев. И американ-
цы, как старшие партнеры, отвечают за действия англичан.
Раз так — жизнь Гиммлера должна была быть в безопас-
ности. Впрочем, если бы Гиммлер не отравился, может
«быть, сыграли бы его головой так же, как пожертвовали
головами одиннадцати нюрнбергских подсудимых. Тогда
западные союзники русских еще не считали нужным рас-
крывать миру свои карты. Они строили из себя демократов,
из кожи вон лезли, чтобы доказать свои «честные намере-
ния», подыгрывали русским, лебезили перед всеми антифа-
шистами. Небось, теперь кусают себе локти, что сумели
спасти только Шахта, Папена, кретина Гесса и как их там
еще... Ведя с ними дело, не имеешь никакой уверенности
в том, что и тебя самого не продадут за несколько центов.
.Дрянные лавочники!.. Да что там «уверенность», «продадут»?
Разве они уже не обманули его, заманив в Китай? Правда,
сначала все шло хорошо, даже, пожалуй, блестяще. Быть
может, так могло бы продолжаться, если бы не вчерашняя
глупая выходка с решением лететь самому для выброски ди-
версанта, чтобы доказать свое усердие. Неужели эта ошибка
непоправима?
Не может этого быть! Он, Бельц, нужен американцам,
они постараются его спасти! Конечно, он не так нужен им,
как Шахт или Папен, но все же они понимают: он мог бы
принести много пользы. И именно здесь, где американцам
хотелось зажечь ссору между Китаем и Монголией, чтобы
втянуть Россию в водоворот дальневосточной войны,—
именно здесь он мог быть полезен. И вот...
Порыв ветра донес плач шакала.
528
Бельц не пошевелился, не поднял головы. Он спал.
Напротив него сидел майор Харада. Японец был неподви-
жен и молчалив. Но он не спал. Он вовсе не чувствовал
себя усталым, подобно этому европейцу. Он мог спокойно
думать. Воспоминания ему не мешали. Единственное, что он
считал нужным сейчас помнить,— приказания американско-
го полковника Паркера. Ему' подчинен майор Харада. Пар-
кер — американский резидент. Сегодняшнее приказание было
простым и ясным, и, чтобы его выполнить, Хараде следовало
добраться до заброшенного монастыря. Для этого Бельц не
был ему больше нужен. Напротив, немец мог только поме-
шать. Очень досадно, что самолет, на котором Бельц вез
Хараду, потерпел аварию так, что немец остался жив.
Это вынуждало Хараду решать теперь задачу: что с ним
делать?
О том, чтобы возвращаться к границе, не могло быть
и речи. Такое путешествие безнадежно: пройти несколько
сот километров по безводной степи!
Тащить немца за собою в Араджаргалантахит, чтобы он
помешал Хараде делать порученное ему дело?.. Нет! Значит,
бросить немца тут, пока он спит, и одному итти к мона-
стырю?.. Но и этого не следовало делать. Кто знает, что
случится после восхода солнца? Как далеко отсюда прохо-
дит дорога, по которой в любую минуту может проехать
автомобиль? Кто знает, не раскинулось ли поблизости
стойбище монгольских скотоводов? Пастухи обнаружат облом-
ки самолета и по ним доберутся до неуклюжего немца. А до-
бравшись до немца, они, конечно, найдут и Хараду.
Имеет ли Харада право рисковать?
Нет!
Выводы из этого краткого ответа были ясны: нужно лишить
немца возможности говорить, даже если его найдут пастухи
или стража. Харада прислушался к прерывистому сопению,
немца.
Тот спал сидя, уткнув лицо в колени.
Харада вынул из-за пазухи маленький пистолет и отвел
предохранитель. Но, подумав, положил пистолет обратно.
Осторожно пошарил вокруг себя.
Нащупав камень; показавшийся ему достаточно тяжелым
и острым, Харада зажал его как можно удрбней. После
этого он стал приближаться к Бельцу.
Харада продвигался к нему, не поднимаясь с корточек
и совершая едва уловимые, бесшумные движения. С каждым
шажком согнутых ног расстояние между ним и Бельцем со-
кращалось на несколько сантиметров.
Приближаясь к немцу, Харада не спускал с него неми-
гающих глаз.
34. Заговорщики
529
Тем временем поезд, на котором Бельц во сне возвра-
щался в Европу, вошел под шатер вокзала во Франкфурте-
на-Майне. Несколько офицеров радостными взмахами рук
приветствовали Бельца. Он отлично знал каждого из этих
старых сослуживцев по гитлеровской военной авиации и не
мог понять, в какую форму они теперь одеты: чужую и вме-
сте с тем странно знакомую. Позвольте! Бельц оглядел себя
и увидел, что на нем такой же не немецкий мундир, как
и на других...
Майору Хараде оставалось сделать еще четыре или пять
крошечных шажков, чтобы дотянуться до склоненной головы
Бельца. После этого Харада сможет спокойно отправиться
к цели, чтобы выполнить приказание полковника Паркера.
За его выполнение Хараде обещано возвращение в Японию.
Если верить известиям с островов, дела там идут так, как
и хотелось бы майору Хараде: все становится на прежние
места — и Хирохито и дзайбацу1. И даже те же самые ге-
нералы, что прежде подписывали приказы.
Хараде оставалось сделать два крошечных шажка, чтобы
дотянуться до Бельца.
Харада сделал последний шажок и крепче сжал камень.
...Давно уже наступил день, а Харада не решался двигать-
ся. Лучше потерять день, чем рисковать быть обнаруженным.
Майор Харада очень хорошо знал, что его ждет в случае
встречи с монголами. Он вовсе не желал такой встречи, преж-
де чем удалится на большое расстояние от остатков самолета
и от трупа Бельца. Даже если встречными окажутся не цири-
ки военной стражи, а простые пастухи.
Звери быстро уничтожат останки немца — одним следом
станет меньше. Потом, через несколько дней, подальше от-
сюда, Харада сможет появиться. Но не теперь. Сейчас он
должен лежать в своей ямке и издали наблюдать за окрест-
ностями Араджаргалантахита. Если он убедится в том, что
монастырь необитаем и не служит пристанищем пастухам,
Харада проберется туда и исследует вопрос о пригодности
монастыря как базы для главного задания. Если майор при-
знает монастырь для этого подходящим, то приступит к осу-
ществлению задания, которое американский полковник Пар-
кер назвал «запасным». Харада должен будет под видом
одинокого путника переночевать в двух-трех юртах. В этих
юртах он оставит дары своего соотечественника, доблестного
1 Дзайбацу — японские монополии.
530
генерала императорской армии, великого врача и бактерио-
лога господина Исии Сиро. Эти дары заключены в запаян-
ные маленькие ампулы. Перед уходом из каждой юрты, где
ему дадут ночлег, Харада должен раздавить по одной ампу-
ле. Хараде неизвестно, что в них заключено, он только знает,
что сам он должен немедленно и как можно дальше уйти от
стойбища. Кроме того, у майора Харады имеются три ампулы
побольше. Они не уместились в поясе и хранятся у него на
груди. Содержимое этих сосудов он должен будет влить* в во-
доемы, где пастухи поят скот.
Собственно говоря, называя эти смертоносные ампулы
дарами Исии, Харада был не совсем прав, хотя содержимое
ампул действительно было изготовлено по рецептам японско-
го бактериолога. Ампулы, выданные Хараде Паркером, были
им вынуты из железного ящика, доставленного на американ-
ском самолете из Кэмп Детрик, штата Массачузетс США.
Но для Харады все это не имело значения: задание остава-
лось заданием, где бы ни изготовлялись средства для его
выполнения.
Такова была маленькая «запасная» задача майора Хара-
ды на тот случай, если он признает окрестности Араджарга-
лантахита непригодными в качестве базы для более широ-
кой диверсии. Из этой второй части плана Хараде тоже
сообщили ровно столько, сколько ему, по мнению американ-
цев, следовало знать, чтобы он мог действовать обдуманно.
Но даже по тому, что он знал, японцу было ясно, что опера-
цию планировал не Паркер и даже не американские советни-
ки из штаба Чан Кай-ши. Может быть, план этой диверсии
зародился и разрабатывался в штабе самого Макарчера,
в Токио, или даже еще дальше — в Штатах, где сидели на-
чальники Паркера, начальники американских советников Чан
Кай-ши и даже начальники самого самого большого начальни-
ка — Макарчера.
Итак, Харада был посвящен только в ту часть плана, осу-
ществление которой зависело от его исполнительности. Он
знал, что должен отыскать возле Араджаргалантахита место,
подходящее для создания посадочной площадки. В точно
обусловленный час точно обусловленной ночи он обозначит
место своего нахождения световыми сигналами. Самолеты,
ведомое самыми опытными американскими летчиками-ноч-
никами из соединения мистера Ченнолта, сбросят по сигна-
лам Харады парашютистов. Одна часть парашютистов будет
по ночам заниматься подготовкой аэродрома на месте, которое
отыщет Харада. Другая часть парашютистов — это будут ла-
мы— тотчас покинет место посадки.
Харада не был посвящен американцами в то, что ламы
пустятся в далекое странствие по просторам Монгольской
34*	£31
Народной Республики. Его не касалось, что они должны уча-
ствовать в диверсии, приуроченной ко дню большого народ-
ного праздника надома, который будет происходить в Улан-
Баторе. Переодетые пастухами, заговорщики должны уста-
новить свои юрты среди тысяч других пастушеских юрт,
ежегодно появлявшихся к надому на площадях монгольской
столицы.
В разгар праздника заговорщики должны начать мятеж
и уничтожить руководителей монгольского правительства
и Народно-революционной партии.
План этот был далеко не оригинален и почти десять лет
во многих деталях известен Хараде. Ведь уже в 1939 году
он, в чине поручика, наряженный в зловонное тряпье ламы,
был переброшен через монгольскую границу, чтобы принять
участие в мятеже, имевшем целью совершенно то же самое:
уничтожение народного правительства во главе с Чойбалса-
ном и возвращение в Улан-Батор Богдо-Гогена, обязавше-
гося открыть границы Монголии для пропуска японских
войск в Советское Забайкалье, чтобы перерезать Сибирскую
железнодорожную магистраль.
Тогда этот план был сорван благодаря бдительности
работников службы безопасности МНР и мужеству со-
ветско-монгольских воинов на ее границе. Чойбалсан раз-
громил заговор в самом его зародыше, а советско-монголь-
ские войска уничтожили японские войска на берегах Хал-
хин-Гола.
Впрочем, и диверсия 1939 года была лишь неудачным
повторением столь же неудачного ламского заговора
1933 года.
Теперь американо-чанкайшистские заговорщики пытались
осуществить этот потрепанный план потому, что им нужно
было во что бы то ни стало выйти в тыл войскам Дунбейской
Народно-освободительной армии, уже очистившим почти всю
Маньчжурию от войск Чан Кай-ши, блокировавшим главные
центры Маньчжурии — Чаньчунь и Мукден, ворвавшимся в про-
винции Чахар, Гирин, Жэхэ и угрожавшим со дня на день
захватить важнейшую базу материального снабжения и авиа-
ционный центр американо-чанкайшистских сил — Цзиньчжоу.
Взятие Цзиньчжоу войсками Дунбейской народно-освободи-
тельной армии генерала Линь Бяо означало бы окружение
почти миллионной северной группировки Чан Кай-ши и захват
неисчислимых запасов боевой техники, полученной им от аме-
риканцев. Цзиньчжоу был как бы крышкой котла, где пере-
малывались армии Чан Кай-ши. Для него раскупорка этого
котла означала спасение миллиона солдат и огромного богат-
ства; для народных армий окончательная закупорка цзинь-
чжоуского котла означала ликвидацию Маньчжурского фронта
532
и вступление всей Дунбейской армии Линь Бяо в Северный
Китай.
Удача диверсии американской секретной службы против
МНР дала бы возможность армейской группе чанкайшист-
ского генерала Янь Ши-фана прорваться через МНР в тыл
зойскам Линь Бяо. Это могло быть спасением для армий
Чан Кай-ши, запертых в мукденско-чаньчуньском мешке.
Провокация как повод для вторжения в МНР — таков был
смысл появления близ Араджаргалантахита майора Харады,
маленького исполнителя плана огромной диверсии.
Наконец в этом плане был еще один смысл, неизвест-
ный даже его ответственным американским исполнителям.
Его лелеяли в Вашингтоне и в токийском штабе Макарчера:
появление гоминдановских войск на территории МНР по-
служило бы сигналом к вовлечению СССР в события на
Востоке. Верность Советского Союза договору о дружбе
и взаимопомощи с МНР не вызывала у американцев сомне-
ния. А вовлечение СССР в дальневосточную войну было
мечтой, даже не очень тайной, руководящих кругов США.
Вот каков был большой смысл такого маленького на вид
события, как появление на монгольской земле незаметного
японского разведчика майора Харады, облаченного в изо-
дранный ватный халат монгольского лама, точь-в-точь та-
кой, какие были напялены и на остальных диверсантов, ждав-
ших сигнала на юго-западной границе МНР.
Если бы, разделавшись с мешавшим ему Бельцем и спеша
удалиться от места убийства, Харада мог знать, что проис-
ходит в нанкинской резиденции генералиссимуса Чан Кай^
ши, вероятно, это сильно укрепило бы веру японца в успех его
предприятия.
3
Хозяин дома, Чан Кай-ши, отсутствовал. Он был в Мук-
дене. Там он пачками расстреливал солдат и офицеров и ру-
бил головы своим политическим противникам. Этим спосо-
бом он пытался вернуть бодрость отчаявшемуся гарнизону
Мукдена. По приказу американских советников Чан должен
был во что бы то ни стало заставить свои войска разорвать
кольцо блокады и спешить на выручку осажденному Цзинь-
чжоу. От того, будет или нет выбита «маньчжурская
пробка», зависела судьба одной из крупнейших операций во
всей истории гражданской войны в Китае.
Поэтому в тот же вечер, когда Харада пробирался к мона-
стырю Араджаргалантахит, в загородной резиденции Чан
Кай-ши, близ Нанкина, гостей принимала одна Сун Мэй-лин.
Этот маленький «совершенно интимный» вечер был ею
533
устроен по случаю прибытия инкогнито из Японии самого
большого американского друга ее мужа, генерала Дугласа
Макарчера и сопровождавшего его неофициального полити-
ческого коммивояжера государственного департамента Бул-'
лита. Макарчер прилетел, чтобы на месте выяснить при-
чины медлительности, с которой генерал Баркли осущест-
влял порученную ему важнейшую военную диверсию по
выводу армейской группы генерала Янь Ши-фана в тыл
Дунбейской народно-освободительной армии генерала Линь
Бяо. Всякое появлениечстарого приятеля и покровителя ее мужа
было для хитрой мадам Чан Кай-ши предлогом разыграть
комедию несказанной радости. Но, увы, почтенный гость не
обращал на нее никакого внимания. Мысли Макарчера были
заняты нерадивостью заносчивого тупицы Баркли. Если бы не
крепкие связи Баркли с домом Рокфеллера, Макарчер давно
выкинул бы его ко всем чертям: этот самонадеянный лентяй
может в конце концов испортить всю игру в Китае. Одним
словом, американскому главнокомандующему было не до ко-
кетства хозяйки. Он не без умысла шепнул ей, что один из
двух прилетевших с ним штатских американцев, мистер Фо-
стер Доллас, не просто адвокат, а своего рода «альтер эго»
Джона Ванденгейма. Макарчер знал, что делает: при этом
известии искусно подведенные глаза Сун Мэй-лин плотоядно
сузились, и «первая леди Китая» накрепко присосалась
к Долласу. Ее недаром называли «министром иностранных
дел Чан Кай-ши». Имя Ванденгейма тотчас ассоциировалось
у нее с деньгами, которые, быть может, удастся вытянуть из
уродливого рыжего адвоката. Чтобы коснуться руки Фостера,
она сама передавала ему чашку, сама протягивала тарелоч-
ку с печеньем. Можно было подумать, что прикосновение
к покрытой рыжими волосами потной руке Фостера достав-
ляет ей неизъяснимое удовольствие.
Быть может, чары Сун Мэй-лин и заставили бы Фостера
совершить какую-нибудь глупость, если бы, на его счастье, на
вечере не появились бывший премьер гоминдановского прави-
тельства, брат хозяйки, Сун Цзы-вень, и ее сестра, жена
бывшего министра финансов Кун Сян-си.
Между тем гости-американцы, руководимые чувствовав-
шим себя здесь полным заместителем хозяина (и не без ос-
нований) Ченнолтом, отыскали уединенный уголок, где мож-
но было разговаривать, не боясь быть подслушанными.
Сегодня Макарчер выглядел сумрачнее обычного. Сдви-
нув к переносице густые брови, он слушал болтовню Булли-
та. А тот, как всегда в своей компании, говорил все, что
приходило в голову: свежие политические новости, привезен-
ные из Вашингтона, перемежались анекдотами и сплетнями.
Вдруг Буллит хлопнул себя по лбу:
534
-т- Друзья мои! Едва не забыл: знаете ли вы, что случи-
лось сегодня в Тяньцзине, почти у меня на глазах?
— Знать обо всем, что умудряется «видеть собственными
глазами» всякий лгун, слишком большая нагрузка для моего
мозга, — с откровенной издевкой проговорил Макарчер.
Буллит пропустил насмешку мимо ушей.
— И тем не менее, если вам дороги ваши трусы, Мак...
— Не советую вам, Уильям, шутить даже на счет моих
трусов, — мрачно перебил Макарчер.
— Счастье, что мы с вами янки, Дуглас. Оказывается,
гораздо хуже быть англичанином. Послушайте, что случи-
лось в Тяньцзине...
— Ну, выкладывайте, что вы там «видели собственными
глазами», — снисходительно пробормотал Баркли.
— Буквально в двух шагах от бывшего сеттльмента ки-
тайцы поймали какого-то джентльмена весьма почтенного
вида, сняли с него штаны и, дав ему под зад, пустили об-
оатно, в сеттльмент.
— Белого человека?! — сквозь зубы спросил Макарчер,
угрожающе приподнимаясь в кресле.
— Правда, они тут же сжалились над ним и отдали ему
штаны. А когда наш консул поднял шум...
— Что вы сказали? — выходя из себя, прорычал Макар-
чер. — Наш консул? Так дело шло об американце?!
— Китайцы принесли извинения: толпа приняла того
джентльмена за англичанина.
Все присутствующие, кроме Макарчера, рассмеялись. Ге-
нерал же сердито оглядел собеседников.
— Сегодня с американца спускают штаны по ошибке,
а завтра спустят без всякой ошибки... В этих местах престиж
белого человека должен стоять так высоко, чтобы никто не
смел поднять на него руку.
— Всякого белого? — спросил Буллит и насмешливо со-
щурился. — И русского тоже?
Макарчер сделал гневное движение рукой.
— Кроме русского, всякий белый должей быть неприко-
сновенен, табу! — Он порывисто обернулся к Баркли: — У вас
под носом творится чорт знает что, а вы об этом даже не
знаете. Вы идиотски ухмыляетесь болтовне Уильяма, вме-
сто того чтобы повесить негодяев, позволивших себе посме-
яться над янки. Эдак вы тут не продержитесь. Если бы
у меня в Японии... — Он угрожающе сжал кулак, но, не дого-
ворив, опустил его и неожиданно спросил Баркли: — Какого
чорта вы тянете с монгольским делом?
— Я хотел знать, при чем там Паркер?
— Какой Паркер?
— Из ОСС.
535
— А какое вам дело до Паркера и ОСС?	/
— Он тоже оказался участником этой истории. Тут /ело-
зят их люди.	/
— Тем лучше, — неохотно ответил Макарчер. — Общи-
ми усилиями мы скорее добьемся успеха.
— Или спутаем карты.
— Передо мною отвечаете вы. До остальных мне нет
дела.
— Хорошо, но если игру веду я, то пусть остальные уби-
раются с поля.
— И тогда вы берете на себя ответственность? — Макар-
чер испытующе уставился на Баркли. Он не любил этого
генерала, так как сам был самонадеян и не терпел ничьего
вмешательства в свои дела. Если бы можно было ценою
провала монгольской операции скомпрометировать Баркли,
Макарчер сделал бы это, но, по его мнению, Баркли не стоил
такой ставки.
Таково было мнение Макарчера об его ближайшем по-
мощнике по Китаю. Но не последним обстоятельством в их
отношениях было то, что Баркли являлся фактическим хо-
зяином «Хуанхэ дамм корпорейшн» и «Янцзы электрикал
продакте». От него зависело, удастся ли Макарчеру приобре-
сти в этих компаниях то положение, к которому он стремил-
ся. Поэтому обычно несдержанный и не стесняющийся
в выражениях дальневосточный вице-король его величества
американского капитала старался на этот раз взять себя
в руки и довольно спокойно заявил:
— Хорошо, можете дать под зад этому Паркеру и кому
угодно еще, но с тем, что не позже чем через неделю...
— Праздник в Улан-Баторе состоится только через де-
сять дней.
— Пусть будет десять дней. Но через десять дней само-
леты Ченнолта должны начать переброску солдат Янь Ши-
фана в Монголию.
— Сначала Ченнолт должен обеспечить чистый воз-
хдух на главном оперативном направлении,— возразил
^аркли.
'.Макарчер с недоумевающим видом поднял плечи так,
что погоны коснулись ушей.
О чем вы говорите?
— У Линь Бяо есть авиация.
— Эй, Уильям, — крикнул Макарчер Буллиту, — поще-
кочите Баркли! Он бормочет во сне.
— К сожалению, нет, — возразил Ченнолт, крепкий чело-
век с грубым, обветренным лицом: — Чжу Дэ действительно
послал Линь Бяо авиационный полк.
— Вы говорите о полке таким тоном, словно у этого ва-
536
шего\Линь Бяо появилась целая воздушная армия, — прене-
брежительно заметил Макарчер.
— ₽ы же знаете, Мак, я вовсе не дурного мнения о моих
«Тиграк», — возразил Ченнолт, — но, честное слово, по-
явление этого полка — неважный свадебный подарок моей
старушке.
Все рассмеялись, поняв, что Ченнолт имеет в виду свою
недавнюю женитьбу на китаянке. Но сам командующий воз-
душными силами гоминдана оставался серьезен.
— Могу вас уверить, что это совсем не так забавно:
истребители Лао Кэ уже доставили моим парням вполне
достаточно хлопот. Повидимому, канули в безвозвратное
прошлое те времена, когда мы могли быть уверены, что на
базу вернется столько же наших самолетов, сколько вылете-
ло на бомбежку неприятеля.
Удивление Макарчера все увеличивалось.
— Китайские летчики осмеливаются нападать на наших
парней?
— И сбивать их, — пояснил Ченнолт. — Чем дальше, тем
больше.
— Так разбомбите к чорту их аэродромы! —- крикнул Ма-
карчер— Уничтожьте их самолеты! Истребите их летчиковГ
Какого дьявола вы смотрите?!
Ченнолт рассмеялся.
— Как просто!.. Нет, Мак, чтобы их разбомбить, до них
нужно добраться. А они не пускают. Чтобы уничтожить, их
надо найти, а они скрываются. Чтобы их истребить, нужно,
чтобы они позволили это делать, а они... не позволяют: они
сами норовят уничтожать наших.
Забыв о Баркли, которого он собирался пробрать, Ма-
карчер набросился на Ченнолта и принялся бранить его
и его летчиков.
— К чорту такую работу, Ченнолт!—зарычал он. — Если
вы решили посвятить себя исключительно бабам, то уступи-
те вашу авиационную лавочку кому-нибудь, кто еще согла-
сен и летать, а не только валяться по постелям китаянок.
Ваши ребята окончательно распустились. Я ничего не имею
и против того, чтобы они занимались контрабандой, но надо
же немного и воевать. Если так пойдет и дальше, то нас
в два счета выкинут отсюда. Этого я не допущу, Ченнолт!
Слышите, не допущу, чтобы из-за жадности шайки ваших
воздушных пиратов дядю Сэма выпихнули из Китая! — Тут
он вспомнил, что дело не только в Ченнолте, и обернулся
к Баркли: — Слышите, Баркли, я не допущу, чтобы ваши
лентяи провалили прекрасный монгольский план. При первой
возможности самолеты Ченнолта начнут высадку войск Янь
Ши-фана в Монголии, и ваши 'люди в Урге должны покончить
537
с правительством Чойбалсана. Путь в тыл Линь Бяо должен
быть расчищен.	/
— Это тем более существенно, — с важным видом вста-
вил Буллит,— что если силы красных не будут оттянуты от
Мукдена и Цзиньчжоу, они захватят там столько самблетов,
сколько им будет нужно, чтобы сформировать не один полк,
л десять. Цзиньчжоу, говорят, набит не только, нашей тех-
никой, там еще сколько угодно и японского имущества, не
правда ли?
— Имущество еще не все, что нужно для создания бое-
вых частей, — проворчал Баркли.
— Могу вас уверить, что остальное-то у красных есть, —
сказал Ченнолт. — Я имею в виду желание драться.
— Очень сожалею, что у вас не бывает такой же уверен-
ности, когда речь заходит о формировании частей для
Чана, — сердито сказал Макарчер.
— Что делать, сэр, совсем другой человеческий мате-
риал.— Макарчер пренебрежительно скривил губы.
— Те же желтокожие.
— Да, но, понимаете... — Ченнолт щелкнул пальцами, —-
внутри у них что-то другое. Понимаете, какая-то другая
•начинка.
— У тех лучше, чем у наших?
— Да... чертовски тугая пружина!
— Вы здесь достаточно давно, чтобы разобраться, в чем
дело.
Ченнолт развел руками жестом, означающим беспомощ-
ность.
— Китайская душа — это китайская душа, сэр.
— Души вы оставьте мистеру Тьену.
— Я имею в виду идею, которая...
— Какая, к дьяволу, идея, когда им платят жалованье
в долларах!—сердито воскликнул Макарчер.
Буллит громко рассмеялся.
— А вы уверены, Мак, что доллары до них доходят?
— Что вы хотите сказать?
— Ходит слух, будто Кун Сян-си, еще будучи министром’
•финансов, перекупил у французов целый квартал самых ши-
карных публичных домов в Шанхае; на это, наверно, ушло
жалованье армии за целый месяц.
Макарчер с досадой отмахнулся от слов Буллита и снова
•обратился к Баркли:
— Вы вполне уверены в надежности диверсионной орга-
низации в Монголии?
Баркл’и пустил кольцо дыма к потолку и выпятил губы
•с таким видом, что ответ был, собственно говоря, излишним.
Но он все же сказал:
538
— У нас на каждых трех лам один японец, чуть что —
пуля в затылок. Мы перебросим туда все лучшее, что у япон-
ской секретной службы было в Китае. Это верная игра, сэр.
Я спокоен.
— Хорошо. — И после некоторого колебания Макарчер
добавил: — Если Паркер и вообще ОСС стоят вам поперек
горла, пошлите их к чорту, действуйте своими силами.
— Благодарю. Я так и сделаю.
— А от вас я категорически требую, — Макарчер всем
корпусом повернулся к Ченнолту, и поперек его лба легла
глубокая складка: — авиационный полк этого...
— Вы говорите об авиации Линь Бяо?
— Ну да...
— Истребители Лао Кэ?
— Истребление этих истребителей! Если нужно, пустите
в ход то, что мы до сегодняшнего дня держали в резерве:
наши последние модели, наших лучших людей. Я сейчас же
дам приказ перебросить сюда эскадрилью «Иксов».
— Я бы не делал этого, сэр, — осторожно заметил Чен-
нолт: — нечаянная посадка «Икса» у противника — и...
— А вы не допускайте такой посадки. Я даю вам эти
машины не для того, чтобы вы дарили их красным.
— Война все-таки война, сэр.
— Мне стыдно вас слушать, Ченнолт. Снимите с работы
всех китайцев, пошлите к чорту японских летчиков, введите
в действие наших парней: у Линь Бяо не должно быть
авиации. Понимаете, не должно быть! Если эта его авиация
мешает нашим действиям по освобождению Цзиньчжоу...
— И Мукдена, — вставил было Буллит, но Макарчер мет-
нул на него такой взгляд, что дипломатический коммивоя-
жер прикусил язык.
— Мне наплевать на Мукден! — сквозь зубы проговорил
Макарчер. — Там нет ничего, кроме живой силбг Даже если
капитуляция Мукдена угрожала бы персоне самого старого
дурака Чана — основное внимание на Цзиньчжоу! Мы не
можем за свой счет вооружать и снабжать красных. И так
уже весь мир с усмешкой повторяет слова Мао Цзе-дуна,
что его основной арсенал — Соединенные Штаты, и главный
интендант — Чан Кай-ши. Довольно!.. Я повторяю: если эта
авиация красных служит помехой операциям в тылу Линь
Бяо и освобождению Цзиньчжоу — все силы на ее уничтоже-
ние. Все, что у вас есть, Ченнолт, слышите?
— Да, сэр.
— Если нужно, я подброшу вам кое-что из Японии, по-
требую из Штатов, но вопрос' стоит ясно: у красных не
должно быть авиации. Это для нас вопрос жизни, вопрос сво-
боды маневрирования, коммуникаций. Вы должны понимать,
539
господа, что если над головами всей этой чанкайшистско^
сволочи появятся самолеты красных, то неустойчивость пре-
вратится в отступление, отступление — в бегство. Не хотите
же вы потерять все, что Америка вложила в эту проклятую
страну?
— Не говоря уже о дяде Сэме, — с усмешкой сказал
Ченнолт, — но не хотелось бы потерять даже ту мелочь, что
вложил сюда я сам.
Никто не улыбнулся его шутке: она слишком точно вы-
ражала то, что думал каждый из них.
— Послушайте, Ченнолт! — Макарчер произнес это таким
тоном, что даже не отличавшийся чувствительностью воздуш-
ный пират нервно вздрогнул.— Не воображайте, что вы
и ваши паршивые «Тигры» — нечто неотделимое от Китая!..
В общем же я хочу вам сказать, джентльмены, что следует
серьезно задуматься над происходящим: Цзиньчжоу — част-
ность, но частность очень многозначительная и влекущая за-
собою последствия гораздо большие, чем нам хочется. Вы
хорошо понимаете: я прилетел сюда не для того, чтобы по-
болтать с вами о нескольких тысячах тонн снаряжения, ко-
торое попадет в руки красных, если падет Цзиньчжоу. Речь
идет о Китае, о Китае в целом, о нашем пребывании здесь...
У меня создается впечатление, что никто здесь не отдает себе
в этом ясно отчета, Ченнолт!
— Да, сэр?
— Завтра ваши ребята должны доставить сюда старого
Чана.
— Вы же знаете, сэр: он в Мукдене.
— Хотя бы он был в преисподней!. Они должны его до-
ставить сюда. Его и всю его шайку. Соберите всех главарей.
Понимаете?
— Да, сэр.
— .Баркли!
— Да, сэр?
— Вы отвечаете за то, чтобы завтра не позже полудня
мы имели возможность созвать совещание всей компании.
Нет, нет, не семейный чай у «первой леди», а такое совеща-
ние, один созыв которого дал бы им всем понять: речь идет
о том, что, мофсет быть, послезавтра им выпустят кишки!
Понятно?
— Да, сэр.
— Мы беремся за дело, засучив рукава, или нас выкиды-
вают отсюда по первому классу — такова дилемма. — Он
обвел мрачным взглядом лица присутствующих. — И клянусь
небом: я сумею разделаться с теми, кто отвечает за опера-
цию тут, а отвечаете вы, Баркли, и вы, Ченнолт, и все без-
дельники — китайские и американские одинаково...
540
4
День пришел так же, как приходили здесь, на северо-
востоке Китая, все летние дни: стремительный поток багро-
вого света неожиданно хлынул из-за горизонта и залил поло-
вину неба. Грозное, как ком раскаленной лавы, солнце то
ропливо всплыло над холмами.
Еще багоовели непогасшие краски зари, а воздух был
уже горяч. Небо дышало жаром, и марево начинало, под-
ниматься над землей. Стебли трав, казалось, извивались,
и дрожали в струях устремлявшегося. вверх воздуха.
Тишина висела над степью: ни радостной зоревой пере-
клички птиц, ни треска кузнечиков, — словно все живое по-
пряталось в страхе перед надвигающимся зноем.
С холма, где попутная машина высадила Джойса, было
видно далеко. Джойс в последний раз окинул взглядом
•оставшиеся позади неприветливые просторы Чахгфа и посмо-
трел на юг, где простирались изрезанные отрогами Иншаня
более плодородные долины Жэхэ. Почти десять лет провел
он в Китае й все никак не мог свыкнуться с его про-
странствами. Военная и политическая обстановка в течение
того десятилетия, что Джойс прожил в этой стране, позволи-
ла ему познакомиться только с ее северной частью.
Население там было значительно менее плотным, чем в Цен-
тральном и Южном Китае, и поэтому пространства казались
Джойсу пустынными и необычайно большими
За эти годы не только побелели виски Джойса, но сере-
бряные нити пронизали и всю его курчавую шевелюру. Бы-
вали минуты, когда он сам себе начинал казаться стариком.
Правда, такие минуты бывали не часты. Стоило его пальцам,
попрежнему гибким и проворным, притронуться к струнам
любимого банджо, как забывалась седина и голос звучал
попрежнему уверенно и звонко.
Впрочем, чаще, чем со струнами, его пальцы встречались
теперь с металлическими частями моторов и самолетов.
Девять лет Джойс провел в народных войсках, странство-
вал по северным провинциям Китая вместе со школой
командиров, выполнял все обязанности, какие возлагала на
его плечи жизнь.
В первые годы этих странствований Джойс при каждом
удобном случае справлялся, не знает ли кто-нибудь место-
нахождения госпиталя, в котором работает приехавшая из
Америки китайская фельдшерица Кун Мэй.
— Такая красивая, с родинкой над переносицей, — неиз-
менно прибавлял он, как если бы эта примета могла осве-
жить чью-либо не в меру короткую память.
541
Наконец Джойс потерял надежду отыскать Мэй и пере-
стал справляться. Для него было неожиданной радостью,
когда он однажды обнаружил Мэй в одном из госпиталей
Народно-освободительной армии.
Но долгожданная встреча не принесла Джойсу утешения:
перед ним была не та Мэй, с которой он однажды ночью
расстался в Улиссвилле. Вместо неуверенной и в себе и
в своем будущем девушки он увидел врача, исполненного
энергии и веры в свое дело и в свои силы, человека с оконча-
тельно сформировавшимися взглядами на жизнь и с ясной
судьбой. Джойсу даже почудилось было, что Мэй забыла свое
прошлое.
— Мне хочется, — мечтательно сказала она Джойсу при
их первой встрече в Китае, — когда-нибудь вернуться в Шта-
ты, чтобы рассказать американцам не только о том, как они
виноваты перед китайским народом, но на примере китай-
цев доказать им, что значит вера в силы народа, в силы ре-
волюции, в победу над эксплуататорами, когда народ беспо-
воротно решает сбросить их со своей шеи...
После этой первой встречи Мэй, по просьбе Джойса, по-
лучила перевод в санитарную часть школы. Но и Джойс
и сама Мэй очень скоро поняли, что это было ненужным
шагом. Джойс не сразу решился взять ее руки в свои. А ко-
гда взял, то ее маленькие, загрубевшие от непрестанного
мытья ладони безучастно лежали в его больших черных
руках.
Скоро Мэй попросила перевода обратно в действующую
армию. Ее назначили врачом формируемого авиационного,
полка — первой боевой воздушной части Народно-освободи-
тельной армии Китая...
Глядя на юг, где был расположен авиационный полк,
Джойс думал о Мэй, и ему казалось, что дело вовсе не
в том, что между ним и ею порвалась какая-то нить, а про-
сто они отвыкли друг от друга и, может быть, он, не нашел
слов, которые должен был ей сказать. И вот сегодня, когда
он снова увидит ее здесь, непременно найдет эти слова.
Все станет на свои места.
На юге, где небо, сливаясь с землею, переходило в жел-
товато-зеленую мглу, нет-нет, и в косом луче солнца вспы-
хивала полоска Ляохахэ. В ее долине прятались аэродромы
полка. Острый глаз негра различал на желтом склоне горы
темные норки пещер, служивших летчикам жилыми и слу-
жебными помещениями.
Джойс сидел ссутулившись, втянув голову в плечи. Над
его головой целым облаком висели комары. Их гудение было
542
единственным звуком, который негр слышал сейчас в этой
мертвой долине. Напрасно он то и дело с досадою взмахи-
вал рукою,— комары не улетали. От их уколов зудели лицо,
шея, руки. Не спасал от них и заправленный под фуражку
платок. Насекомые жадно облепили каждый клочок неза-
щищенного тела, жалили сквозь платок, забирались за во-
ротник рубашки, в рукава. Их уколы заставляли механика
то и дело ударять себя по лицу, размазывая кровь.
С запада, куда убегала желтая лента дороги, давно уже
пора было появиться попутному грузовику, на котором Чэн
должен был догнать Джойса. Машина, довезшая самого ме-
ханика, не могла намного опередить этот грузовик. Между
тем прошел уже целый час, как негра высадили тут на
съедение комарам, а летчика все не было.
Если бы Джойс не уговорился с Чэном ждать его тут, ’
солнце и комары давно» прогнали бы его с холма и он отпра-
вился бы к виднеющимся вдали пещерам.	*
Наконец на западе взметнулось желтое облачко, неожи-
данное и кудрявое, как дым от взрыва. Оно росло, растека-
лось вдоль горизонта, потом изогнулось змеей и повернуло
к холму, на котором сидел Джойс. Негр сошел к дороге
и поднял руку.
Машина, скрипя тормозами, остановилась, Джойс с тру-
дом различил ее очертания в облаке пыли: серо-желтой была
вся машина — от радиатора до колес. Только болтавшаяся
возле кабины шофера камера с запасной водой алела мокрой
резиной. Через минуту грузовик тронулся и снова исчез
в вихре тонкой лессовой пыли. Джойс увидел стоящего по-
среди дороги Чэна.
Летчик не спеща вынул платок, отер лицо и посмотрел
на грязный след, оставшийся на полотне.
— Помыться бы... — со вздохом проговорил он.
— Ванны пока еще у янки.
После короткого молчания Чэн сказал:
— А знаете, кого я сегодня тут увидел? Смотрю, кто-
то пылит на японской керосинке, пригляделся... Как думае-
те, кто?
— Я тугодум.
— Фу Би-чен!
— Фу? —Джойс в недоумении пожал плечами. — Наш
'бывший командир, ваш незадачливый ученик?
— Да, наш «пехотный летчик» собственной персоной.
— Наверно, работает здесь по административной или • no-
хозяйственной части. Небось, характеристика, что вы ему
дали в школе, навсегда отбила у него охоту летать.
— Вы говорите так, словно, я получил от этого удоволь-
ствие. Должен сказать, что каждый неудачный ученик для
543
нашего брата, инструктора, — большое огорчение!.. Списы-
вая его из школы, я выполнял свой долг.
— Значит, все-таки на протекцию по хозяйственной линии
тут рассчитывать не приходится, — шутливо проговорил
Джойс.
Пока они прошли расстояние, оставшееся до пещеры шта-
ба, Чэн успел перебрать в памяти все, что было связано
с учлетом Фу Би-ченом. Пожалуй, из всех «трудных» кур-
сантов, которые прошли переподготовку за время его
инструкторской работы, этот был самым «трудным». И не
потому, что, как некоторые другие учлеты, Фу был лишен
данных, необходимых летчику вообще и истребителю в част-
ности; напротив, он быстро вспомнил теоретические предметы,
в воздухе машина была ему послушна, отработка сложных
фигур высшего пилотажа всегда оценивалась у Фу отметкой
«отлично». Но этот ученик, еще прежде чем он получил хо-
роший авиационный боевой опыт, дающий право высказывать
свои суждения, заговорил о собственной «теории» воздушного
боя! Он утверждал, будто первым условием победы в совре-
менном воздушном бою истребителей является не искусство
индивидуального боя, а овладение групповым полетом и даже
групповым пилотажем.
Это открытие удивило Чэна потому, что он видел Фу Би-
чена в роли пехотного командира и знал его спокойное бес-
страшие и рассудительность в бою. Но мог ли Чэн молчать
и не сказать командованию того, что сказал тогда о Фу:
«Боится!» И Чэн нисколько не раскаивается. Его совесть
перед народной авиацией, его совесть перед партией, предан-
ность которой управляет каждым его поступком, чиста..:
Правда, Фу только твердил, что по мере усиления народной
боевой авиации встречи истребительной авиации утратят вид
одиночных боев и сделаются настоящими воздушными сра-
жениями. Но эти настроения «теоретика» показались тогда
Чэну вредными. Если бы такая «теория» заразила других
учеников, они, вместо того чтобы учиться по утвержденной
программе, тоже начали бы рассуждать о предстоящей истре-
бителям войне «в массах»...
Внезапно Чэн прервал свои размышления восклицанием:
— Вы знаете, Джойс, ваша приятельница Кун Мэй здесь.
— Товарищ. Кун Мэй...—Джойс с напускным равноду-
шием пожал плечами: — Знаю...
Приблизившись к пещерам, они разошлись: Чэн пошел
представиться начальнику штаба.
Начальник штаба Ли Юн оказался крепким, подтянутым
человеком, с широким костистым лицом. Гладко выбритый
шишковатый череп сверкал от мази, предохранявшей от уку-
,сов комаров. Лицо Ли Юна поражало собеседника неизмен-
544
ным спокойствием. Даже тогда, когда он говорил, суровые
складки вокруг его рта, казалось, оставались неподвижны-
ми. Лишь изредка нервный тик пробегал по левой щеке.
Быстрая, как молния, складочка залегала вдруг между ухом
и глазом и тут же исчезала. Казалось, что начштаба слегка
подмигнул левым глазом и тотчас старательно согнал с ли-
ца это слабое подобие улыбки. Черты снова обретали обыч-
ную неподвижность. Но через несколько минут Чэн понял,
что подмигнуть левым глазом Ли Юн никак не может: этот
глаз был у него поврежден и оставался совершенно непо-
движным.
Говорил Ли Юн спокойно, ровным голосом. Фразы его бы-
ли круглые, законченные и, как показалось Чэну, не в меру
причесанные. Словно Ли Юн, тщательно продумывал их, под-
бирал слова. Это делало его речь медлительной.
Джойс откинул цыновку у входа в пещеру, служившую
помещением для санитарной части полка. Мэй сидела, скло-
нившись над столиком, и писала. Солнечный свет, падавший
сквозь деревянную решетку передней стены, освещал ее во-
лосы, наполовину прикрытые белой косынкой. Вся обстановка,
запах лекарств, да и самый вид Мэй в плотно застегнутом
халате показались Джойсу необыкновенно строгими.
Мэй обернулась на шум шагов, увидела Джойса, спо-
койно поднялась с табурета и так же спокойно протянула
ему руку.
— Надолго к нам?
Желая попасть ей в тон, Джойс с такою же сдержанно-
стью ответил:
— Совсем.
— Совсем... сюда? — переспросила Мэй.
— Как же иначе? — сказал Джойс. — Не быть здесь, ко-
гда подошли решительные дни?.. К тому же американской
техники тут становится все больше.
— Я рада... я очень рада! — Она сжала его руку, потом
тихо, как бы в нерешительности, прибавила: — Но должна
тебе сразу сказать: здесь очень трудно... У тех много машин,
у наших мало, да и людей нехватает.
— Справимся!.. А скажи, разве не хорошо это вышло,
что я попал именно сюда, где ты?
— Да, это хорошо... — как ему показалось, рассеянно
проговорила она. — А что... в школе?
— Меня больше занимает, что делается здесь. >
— Народная армия сделает свое дело!.. Знаешь, только
столкнувшись с американской помощью Чан Кай-ши, я по-
няла, что ваши фашисты хотят новой войны и готовят к этому
35. Заговорщики. \	545
рядовых американцев. Они используют для этого страшную
школу, какой является для них война в Китае. Они преврати-
ли нашу страну в огромный полигон, на котором испытывают
свою технику, даже тренируют свои американские войска.
Они строят базы, аэродромы, подводят к ним дороги. Эти пре-
ступники знают, чего хотят!..
— Кстати, о войне, — сказал Джойс:— какой-то китай-
ский врач в дороге говорил мне, что, по его мнению, местные
условия очень трудны для нашего брата. Что за нежности!
Можно ли серьезно говорить о том, что здоровый мужчина
неспособен привыкнуть к любым условиям?
— Именно летчику-то тут и трудно, — сказала Мэй. —
Особенно трудно. Страшная жара днем и ночью, без малей-
шей передышки, тучи комаров...
— Вот-вот, только этого еще недоставало: чтобы летчики
боялись комаров!
— А что ты думаешь! Посмотри на свое лицо: оно, на-
верно, зудит. А руки...
— Но я не собираюсь бежать отсюда!
— А вот когда летчик не может сомкнуть глаз из-за того,
что жилище наполнено проклятыми насекомыми, когда он не
может без содрогания надеть кислородную маску, когда на-
тянуть перчатки для него страдание, когда комары доведут
его нервную систему до того, что он станет раздражаться
из-за каждого пустяка?..
— Война есть война, — жестко ответил Джойс. — Что
необходимо летчику для того, чтобы существовать и драться
в любых условиях, в любой обстановке? По-моему, одно:
знать, что это нужно. Народ, партия приказали: «Иди, дерись
там!» Иди и дерись. Смалодушничал — дезертир, изменник...
Точка зрения простая и ясная.
С очевидным желанием переменить разговор Мэй начала
рассказывать:
— Тут один парень... Он очень страдал из-за того, что
его эвакуировали.
— Летчик?
, - Да.
— Его отослали?
— Командир отослал. Считал его «воздушным гимна-
стом». У нас тут на этот счет своя точка зрения.
— Ты что-нибудь путаешь, — проговорил Джойс. —
В истребительной части не могут бранить летчика за то, что
он хорошо владеет машиной. Небось, парень выкинул что-ни-
будь неподходящее.
— Может быть. Однако здесь царит своя теория.
— Какая же?
— Командир считает, что от истребителя, в особенности^
546
от впервые попадающего на войну, требуется не только уме-
ние один на один драться с противником, а главное — умение
прикрыть товарища...
— Кто же станет отрицать необходимость прикрывать то-
варища? Но как можно говорить, что для истребителя не яв-
ляется первейшим правилом боя бросаться на противника*
в бить его везде и всюду, во всяких условиях и в любом по-
ложении?.. — Джойс пожал плечами. — Нет, ты что-то пу-
таешь, дорогая!
— А на той стороне много американцев,— вдруг сказала
она.— Настоящие воздушные гангстеры... Сам увидишь в пер-
вом же бою.
Джойс смутился: ему не очень хотелось говорить Мэй, что
хотя он и переучился на истребителя, но сюда приехал опять
простым механиком.
— Теперь приходит так много американских трофеев, что
я тут гораздо нужнее как механик.	*
— Да, но...
— Разве мне самому приятно торчать на земле, когда
я мог бы летать? Но раз нужно — значит, нужно. Нуж-
но же показать китайцам, что в Штатах не одни гангсте-
ры, — сказал Джойс, кладя руки на плечи Мэй. Но тут же
поспешно сбросил их: у входа в лазарет послышались тяже-
лые шаги. В пещеру, прихрамывая, вошел летчик. Это был’
высокий, крепкий парень с широким лицом, почти черным*
от загара.
Джойс вышел и присел на земляной валик у входа»
в пещеру. До него доносилось каждое слово, произноси-
мое в пещере. Летчик уверял, что нога у него уже «в полном:
порядке» и что он, чувствует себя великолепно. Невидимому^
'Мэй тем временем осматривала ногу. Слышались ее отрыви-
стые замечания: «Прошу вас, еще пошевелите ступней... по-
жалуйста, в эту сторону...» Потом воцарилось продолжительг
ное молчание.
Наконец летчик нерешительно спросил:
— Позвольте узнать: все в порядке?.. Правда?
Мэй решительно отрезала:
— Летать нельзя:
— А мне, товарищ Кун, кажется, что летать можно! —
сердито буркнул летчик.
— Вы понимаете больше меня?
— Извините, но нога моя, а не ваша, — вежливо возра-
зил летчик.
— Но отвечаю за нее, извините, я, — решительно ответила
Мэй. — И я говорю, товарищ Вэнь И: вы не полетите.
— А я, извините, полечу! — теряя терпение, • сказал
летчик.
35*.
547
— Вы меня удивляете, товарищ Вэнь И, — проговорила
Мэй. — В носке летать нельзя, а обувь надеть вы не можете.
— Значит, в этом все дело?! — радостно воскликнул
Вэнь И.— Так я через полчаса приду к вам обутый.
— Ия тут же отправлю вас в тыл.
И тут Джойс услышал просительный голос Вэнь И:
— Имейте сердце, товарищ Кун.
— Летать с больной ногой нельзя.
— Уверяю вас: никто не заметит. У меня и с одной ногой
Чану жарко станет!
Мэй рассмеялась:
— Прежде всего жарко станет нам с вами, когда коман-
дир Лао Кэ увидит, что вы с больной ногой лезете в са-
молет.
— Позвольте уверить вас: он не увидит.
Повидимому, спор надоел Мэй.
— Придется вам еще отдохнуть, — строго заключила она.
Через минуту Вэнь И, хромая и морщась от боли, проко-
вылял мимо Джойса.
Мэй показалась у входа с полотенцем в руках и кивком
головы указала вслед удаляющемуся летчику:
— Просто болезнь какая-то: боятся хоть один вылет про-
пустить.
— Истребитель действительно не девица, — с улыбкой
'сказал Джойс.
— А человек с пулевым ранением в пятку, по-моему, и нс
-истребитель.
— Это, конечно, тоже верно’, но если человек чувствует,
«что может вести машину...
— Это уж предоставь мне знать, может он вести машину
или не может.
Мэй в раздражении отвернулась и пошла в пещеру.
Джойс нагнал ее и взял за руку.
— Не сердись, все обойдется... Я действительно не вправе
‘вмешиваться, но летчик, с которым я приехал, на деле пока-
жет, что вы тут не правы...
— Ах, не все ли мне равно, с кем ты приехал!
— Это Чэн.
Джойсу показалось, что при этом имени Мэй перемени-
лась в лице.
— Чэн?! — переспросила она. '
— Ну да, Чэн.
Словно удивленная и даже немного испуганная этой
вестью, она снова растерянно, почти про себя повторила:
— Чэн!..
t — Конечно, тот самый Чэн, — заставив себя улыбнуться,
«сказал Джойс. Он сделал вид, будто не понимает причины
548
растерянности Мэй, хотя эта растерянность сказала ему все.
Когда Джойс ушел, Мэй вздохнула с облегчением. Она
хорошо понимала, что отношения, возникшие между ними
в Штатах, не налагали на нее никаких обязательств. Кем
была она тогда в Америке? Одинокой китайской девушкой на
далекой, враждебной чужбине, где на нее смотрели как на
чужую не только и не столько потому, что она была иностран-
кой, сколько потому, что цвет ее кожи был не совсем белый;
потому, что она была дочерью народа, который янки привыкли
эксплуатировать, как скот, народа, который они не считали
и не хотели считать равным себе.
Любила ли Мэй Джойса? Не уцепилась ли она тогда за
протянутую ёй большую ласковую руку потому, что та была
так сильна и так ласкова, не больше?.. И виновата ли Мэй
в том, что думала о' Джойсе лишь до тех пор, пока не встре-
тила в Китае Чэна?.. Вероятно, она не вцновата ни в этом,
ни в чем-либо другом перед Джойсом, и тем не менее... Да,
тем не менее при всяком свидании с Джойсом досада овладе-
вала ею потому, что возвращалось это беспричинное чувство
неловкости... Уж не происходило ли это из-за того, что она
всем своим существом чувствовала, что негр ее любит, по-
прежнему любит. Быть может, даже больше, чем любил
прежде, за океаном. Вероятно, ведь здесь у него нет никого,
решительно никого, кроме нее...
Мэй с досадою отбросила пинцет, который машинально
вертела в руках. Ударившись о край ванночки, инструмент
громко звякнул. Мэй вздрогнула и провела рукой по гла-
зам,— этот резкий звук привел ее в себя...
Сидя в прохладной пещере штаба, Чэн ждал командира
полка. Чтобы не терять времени, он попросил у начальника
штаба последние сводки и* стал знакомиться с боевой обста-
новкой, о которой со времени отъезда из школы имел лишь
общее представление.
Пристроившись на ящике у входа в пещеру, он углубился
в чтение. Время от времени он прерывал сам себя сдержан-
ным возгласом радости: события развивались самым успеш-
ным образом. Соединение Дунбейской народно-освободитель-
ной армии генерала Линь Бяо, которому и был придан
1-й авиационный полк НОА, успешно продвигалось с севера
и с запада к берегам Ляодунского залива, чтобы закрыть
миллионной армии гоминдановцев выход из муКден-чаньчунь-
ского мешка. Шли ожесточенные бои за Цзиньчжоу. Если бы
НОА располагала бомбардировочной авиацией,, то Цзиньчжоу
как исходному пункту авиационных ударов противника, на-
верно, давно уже пришел бы конец. Теперь же 1-му полку
549
было приказано парализовать действия американо-гоминда-
новских самолетов, продолжавших еще базироваться на
Цзиньчжоу и отбивать налеты вражеской авиации, пытавшей-
ся прийти на помощь Цзиньчжоу с юга. Из разведсводок и из
анализа боевых донесений командиров эскадрилий 1-го пол-
ка было ясно, что противник вводил в бой свежие авиацион-
ные силы. Повидимому, это были истребительные формирова-
ния, созданные на базе американской и японской техники.
По данным разведки, их назначением было подавление актив-
ности 1-го полка и уничтожение его личного состава и техни-
ки на земле и в воздухе.
Для Чэна, за время долгой школьной работы привыкшего
воспринимать такого рода сообщения как нечто очень инте-
ресное, но более или менее отвлеченное, теоретическое, все
звучало теперь по-новому — жизненно ярко. От чтения его
оторвал возглас начальника штаба Ли Юна:
— Командир!
Чэн поднял голову и услышал за дверью пещеры четкие
шаги.
Ли Юн уже вышел. Следом за ним и Чэн пошел навстре-
чу командиру полка.
Лао Кэ прервал представление Чэна радостным возгла-
сом:	*
— Рад, очень рад! Нам давно нужен такой человек, как
вы. Мы свалим на вас всю молодежь, Чудесный народ, изу-
мительный, но порой бывает сыроват. А с вашим инструктор-
ским опытом вы сделаете из них таких бойцов!..
Чэн с трудом заставлял себя следить за словами команди-
ра. Он едва скрывал охватившее его удивление: рядом с Лао
Кэ стоял... Фу Би-чен. По его виду никак нельзя, было ска-
зать, что он хозяйственник или штабист. Значок летчика вид-
нелся и на его выгоревшем комбинезоне, перепоясанном рем-
нем с пистолетом. Его кобура имела тот характерный вид
потертости, какой приобретают кобуры летчиков после дол-
гого пребывания за их спинами в полетах. Рукава комбине-
зона Фу были немного закатаны и обнажали худые запястья,
из-под шлема с завернутыми наверх ушами и немного сдви-
нутого на затылок торчала прядь прямых непослушных волос.
Да, это был Фу Би-чен. Его почерневшее от солнца и вет-
ра лицо выглядело строгим. Он без улыбки смотрел на
Чэна.
— ...Вот и прекрасно... — словно издалека доносился до
Чэна голос Лао Кэ.— Немного отдохнете и возьметесь за
работу.
Но вот командир умолк. Нужно было отвечать. Чэн с тру-
дом собрал мысли, стремительно уносившиеся в прошлое.
550
к школе, к незадачливому учлету Фу. Чэн ответил, стараясь
попасть в добродушный тон командира:
— Я не устал. Могу сразу за работу. Только позвольте
доложить: мне учебная работа очень надоела в школе.
Я предпочел бы в бой.
— Боев здесь хоть отбавляй.
— Вот и хотелось бы...
Лао Кэ весело перебил:
— Придет время, придет! А пока за учебу. Других будете
учить и сами поучитесь. — Лао Кэ обернулся к начальнику
штаба: — Что ж, может быть, прямо и дадим ему вторую
эскадрилью?
— Вы хотите сделать для летчика Чэна исключение? —
спросил Ли Юн.
— Исключение?..
— Вы же сами приказали: каждый новый человек, при-
бывающий на летную работу, независимо от звания и назна-
чения, проходит ознакомление с обстановкой и с боевой рабо-
той в качестве рядового летчика.
— Ли Юн всегда прав! — сказал Лао Кэ.— На то он
и начальник штаба, чтобы все помнить. Такой приказ дей-
ствительно существует, и выходит, что дать вам сразу эскад-
рилью против моих правил. Значит, прежде чем вы начнете
учить других, придется вам самому кое-что усвоить: обста-
новка тут не простая, сразу не разберетесь.— При этих
словах Лао Кэ бросил взгляд в сторону молча стоявшего
вв течение всего разговора Фу Би-чена.— Придется вам,
товарищ Фу, новичка вывозить.
Повидимому, заметив, как при этих словах краска прили-
ла к щекам Чэна, Лао Кэ поспешил ответить:
— Обижайтесь не обижайтесь, а должен же я подчинять-
ся собственным приказам: в нашей стае даже старый волк
считается новичком, пока не привыкнет к местным условиям.
Но товарищ Фу быстро введет вас в курс дела — он у нас
первый мастер на этот счет. Вывезет в бой раз, другой —
и сразу вывод: годен или нет. И притом предупреждаю: экза-
минатор строжайший.
Лао Кэ на мгновение свел брови и окинул Чэна коротким
испытующим взглядом, потом обратился к Фу Би-чену, дру-
жески положив ему руку на плечо:
— Что это вы сегодня такой молчаливый?
— Товарищ Чэн — мой школьный инструктор, — так же
спокойно ответил Фу Би-чен. — У него начал переобучение...
Лао Кэ, не задумываясь, весело сказал:
— Был учителем, побудет учеником-.. То была школа, а то
война.
551
5
Горячий воздух поднимался от земли. Его струи взлетали
дрожащими столбами. Развалины монастыря казались сквозь
них сделанными из тонкой бумаги, колеблемой дуновением
ветерка. Стены кумирни изгибались и меняли очертания.
Дкногоярусная крыша то делалась совсем низкой, почти рас-
пластывалась по земле, то вдруг острым шпилем тянулась
к небу.
Дальше у горизонта, очень далеко за монастырем, видне-
лись холмы. Они, как и постройка, непрерывно меняли
контуры: то делались низкими, с пологими склонами, то
вдруг вытягивались ввысь и становились похожими на па-
годы.
Пейзаж вокруг Харады был однообразен и суров. Трава
местами уже стала бурой. На склонах холмов она под удара-
ми ветра свалялась, как клочья немытой шерсти.
Когда Харада глядел на степь, ему казалось, будто у го-
ризонта расстилается безбрежное море. Оно волновалось
и курилось испарениями. Если Харада долго глядел на это
море, то уровень воды начинал повышаться, она заливала пу-
стыню. Нужно было закрыть глаза, чтобы вода исчезла.
Но Харада старался их не закрывать. Стоило опустить
веки, как в голову лезли совсем ненужные мысли. Однако ле-
жать все время с открытыми глазами и смотреть то на
раскаленное небо, то на степь было тоже невозможно. До-
статочно того, что майор, привыкший к бумажной форменной
одежде или к еще более легкому кимоно, лежал теперь
в засаленном ватном халате. Все его тело покрылось потом.
Этого никогда не бывало с майором ни в форме, ни в до-
‘ машнем кимоно. Ощущение было отвратительное.
Солнце только еще перевалило через зенит, когда Хараде
начало казаться, что вместе с потом из него испаряется самая
кровь. Тело становилось сухим и негибким, слюна — горячей
и вязкой. Японец даже пощупал собственные губы,—они каза-
лись непомерно толстыми и тугими. Он попробовал обли-
зать губы, но язык цеплялся за них, словно они были облеп-
лены репьями. Чтобы избавиться от этих неприятных ощуще-
ний, нужно было подняться и дойти до монастыря — там
должна была быть вода.	ф
Но для этого пришлось бы уже сейчас рискнуть встречей
с людьми. А открытая игра была преждевременной. Она по-
ставила бы под угрозу выполнение задания мистера Паркера,
а следовательно, и возможность возвращения Харады
в Японию.
Значит, нужно было лежать и ждать. • И Харада лежал.
И ждал.	।
552
Он еще не признал себя побежденным монгольским солн-
цем. Он считал, что может с ним бороться.
Чтобы отвлечь свои мысли от Японии, от солнца, от ки-
шок, скручивающихся в животе, • как в кипящей кастрюле..
Харада стал наблюдать за вылезшим из норы в сотне мет-
ров от него тарбаганом. Большой, жирный, огненно-ры-
жий тарбаган грелся на солнце, не обращая внимания на
человека.
Харада долго смотрел на него. Вот зверек сел на задние
лапы, поднял передние к солнцу и подставил его лучам:
мордочку. Харада взял камень, прицелился и бросил. Тар-
баган насторожился, посмотрел туда, где упал камень,,
и снова поднял лапы, так и не обратив внимания на че-
ловека.
Японец отвернулся.	*
Солнце прошло -половину пути от зенита к горизонту.
В степи быстро сгущались сумерки. Харада поднялся и при
последнем слабом отблеске заката стал рассматривать силуэт
монастыря. Когда совсем стемнело, японец пошел.
Хвост Большой Медведицы уже скрылся за горизонтом,
когда Харада вошел под свод полуразрушенных монастыр-
ских ворот.
Было тихо. Слышался только шорох ветра под стропила-
ми длинного строения, где раньше помещались монахи.
Харада прижался к стене. Он терпеливо ждал, пока луна,
освещавшая двор, не продвинется настолько, чтобы Харада
мог итти, скрываясь в тени, отбрасываемой стеной. Яркий
свет, проникающий сквозь узорные отверстия, выведенные
кладкой стены, голубой рябью ложился на землю. Осторожно
переступая через эти светлые пятна, как будто они были сте-
клянные, Харада двинулся вокруг двора. Ему нужен был
колодец. Вскоре он отыскал его в глинобитной будке и на-
гнулся над выложенным камнем отверстием. Однако он
напрасно напрягал зрение: зеркала воды не было видно, вни-
зу царила непроглядная темень. Тогда Харада нащупал на
земле камешек и бросил его в колодец. Последовала столь
долгая тишина, что Харада решил: колодец сух. Но именно
в этот миг откуда-то из бесконечного далёка, словно от само-
го центра земли, донесся слабый плеск. Харада торжествую-
ще выпрямился.
Через несколько минут он уже крался под сводами мона-
стыря. Заметались над головою летучие мыйи. Под ногами
прошуршали вспугнутые крысы. Хрустнула раздавленная че-
репица. Постояв некоторое время в нерешительности, Харада
раздвинул ногою мусор на полу, расстелил ватный . халат
н лег, подтянув колени к самому подбородку.
Когда он проснулся, был уже день. В ярком свете, сво-
553
•бодно проникавшем через дыры выломанных окон, Харада
увидел напротив себя человека. Тот сидел на корточках,
в руке его был зажат пистолет, и немигающие глаза были
устремлены на японца.
Харада сразу узнал этого человека: его собственный
тяньцзинский рикша. Да, да, тот самый рябой рикша, кото-
рого он перед отлетом передал в пользование полковнику
Паркеру. Это было похоже на чудо.
Японец стал медленно, едва заметно опускать руку к поя-
су, в складках которого был спрятан пистолет.
6
Неожиданная встреча с Фу, оказавшимся заместителем
командира полка, вывела Чэна из душевного равновесия,
которым он всегда гордился. Теперь он находился в состоя-
нии некоторого смятения и напрасно искал выхода из
«создавшегося положения. Оно представлялось ему нелепым
и обидным и, наконец... да, наконец, он сомневался! Сомне-
вался в том, что некогда принял правильное решение
в отнощении учлета Фу Би-чена. К тому же, если он мог
ошибиться в доверенном ему человеке один раз, то где
уверенность, что в его прошлом нет еще десятка или сотни
таких же ошибок, о которых он не знает? Где уверенность,
что он их не совершает каждый день, не совершит сегодня
и завтра?..
Одним словом, внутренний мир летчика Чэна был на-
рушен.
Когда его вызвали в штаб, он пошел туда кружным пу-
тем, чтобы иметь время собраться с мыслями.
В штабе он застал Лао Кэ, Фу Би-чена и Ли Юна.
Разбирали новое боевое задание, которое полк должен был
выполнить попутно со своей главной задачей. Это новое
задание было несколько необычным: по сведениям командо-
вания, у противника появился новый тип истребителя, в кото-
ром подозревали опытный американский образец, не приня-
тый еще на вооружение даже в ВВС США. Если так, то это
значило бы, что военные круги США не только рассматрива-
ют Китай как объект своих империалистических притязаний,
осуществление которых поручено шайке Чан Кай-ши, не
и как опытное военное поле, как полигон для испытания но-
вых видов оружия.
Противник вводил этот истребитель в работу осторожно.
Повидимому, он не хотел привлекать к нему внимание
командования авиации Народной армии. В то же время про-
тивник явно стремился выявить качества новой машины
•в бою. Разведка правильно называла эти машины «Икс».
554
«Иксы» ни разу не появлялись в воздухе значительным
подразделением — только звеньями и даже одиночками. Они
незаметно пристраивались к истребителям прежних типов,
уже хорошо известных летчикам Народной армии. Судя по
первым впечатлениям летчиков и по данным разведки, «Икс»
представлял собою аппарат гораздо более скоростной, неже-
ли все прежние, состоявшие на вооружении чанкайшистских
частей.
Задачу, полученную от командования, излагал Ли Юн как
начальник штаба:
— Командование заинтересовано -в том, чтобы подробно
ознакомиться с этим новым вражеским истребителем. Нужны
не обгорелые и изуродованные остатки, какие представ-
ляют собою обычно сбитые неприятельские машины, а вполне
целый или, по крайней мере, мало поврежденный экземпляр.
Наши летчики должны посадить «Икс» в своем расположе-
нии. Поэтому задание сводится к следующему: вести тща-
тельное наблюдение за появлением в воздухе истребителя
нового типа. Когда он будет замечен, навалиться на него,
оттереть от строя и жать к земле, не позволяя ему вывер-
нуться; жать, пока он не будет вынужден сесть!
— А если людям, летающим на опытных самолетах, дано
задание: ни в коем случае не садиться на нашей террито-
рии? — негромко спросил Лао Кэ.
— Даже наверно дано, — проговорил начальник штаба.
— Один не сядет, другой не сядет, а третий и сядет! —
спокойно возразил Фу.— Приходится рассчитывать на то,
что не всякому янки хочется умирать ради прекрасных глаз
своих боссов. Но есть слух, что Макарчер прислал в Китай
много японских летчиков. Смертники-камикадзе и ради пре-
красных глаз дзайбацу или своего микадо почтут за честь
вернуться на острова в урне для праха.
— Правильно, товарищ Фу,— кивнув головой, подтвердил
Лао Кэ.— У этих нет ни капли ума. Но не все японцы
камикадзе. Есть среди них и обыкновенные люди, предпочи-
тающие вернуться к своим семьям живыми и здоровыми,
а не горстью пепла. К тому же я уверен, что на опытных
«Иксах» летают не японцы, а чистокровные американцы. Ма-
карчер не доверяет японцам, даже если они такие отъявлен-
ные негодяи, как воспитанники Хирохито. Да, в «Иксах» си-
дят янки.
— Если мы будем ждать, пока отыщется такой янки, мы
рискуем выполнить наше задание нивесть когда,— сказал
Фу.— Я имел только в виду, что одним из наших шансов
в выполнении задания командования является и этот. Но
расчет мы должны вести на другое: заставить сесть на нашу
землю всякого,— при этом слове Фу обвел собеседников
555
строгим взглядом и раздельно повторил: — всякого не-
приятельского летчика, которого мы увидим в воздухе: будь
он гоминдановец, янки или японец. Для этого его нужно*
поставить в такие условия, чтобы у него не было возможно-
сти ни отразить наш натиск, ни вести самому нападение, ни
искать поддержки у своих спутников. Поэтому нашим первым
и главным шансом на выполнение задания является наша
собственная слетанность. Слетанность прежде всего.
— Задание нелегкое,— задумчиво проговорил Лао Кэ.
— Командующий сказал,— заметил начальник штаба,—
что поэтому-то он и дает его именно нашему полку.
— Отец так и сказал? — спросил командир и, получив
в ответ утвердительный кивок головой, с улыбкой поглядел
на Фу Би-чена.— Что ж, командующий выбрал мою часть,
мне остается выбрать бывшую вашу эскадрилью, Фу.
У Чэна мелькнула мысль, что сейчас-то ему и скажут:
«Принять эскадрилью, выполнять задание!» Но вместо этого
Лао Кэ сказал своему заместителю:
— И было бы совсем хорошо, если бы повели ее на за-
дание вы.
— Благодарю,— коротко ответил Фу.
Лао Кэ обернулся к разочарованному Чэну.
— Вот все и устроилось, как вы хотели,— сказал он,—
прямо в бой.
— Примите двойку второй	эскадрильи,— сказал Фу
Чэну.— Будете моим правым ведомым.
— Хорошо.
— Для ознакомления с подробностями задания ,и с мои-
ми указаниями явитесь ко . мне в одиннадцать часов,— до-
бавил Фу.
Ровно в одиннадцать Чэн пришел к Фу и выслушал его
наставления, касающиеся местных условий работы, обстанов-
ки на фронте и методики боя, принятой в результате приоб-
ретенного здесь опыта. Чем дальше Чэн слушал, тем больше
он убеждался, что ему предстояло либо переучиваться вое-
вать, либо вступить в противоречие с командованием и летчи-
ками. Но он держал себя в руках. Он слушал и молчал,
полагая, что испытание будет недолгим и не сегодня-
завтра он получит вторую эскадрилью. Тогда он на деле по-
кажет Фу...
Пока Джойс проверял принятый им новый самолет, Чэн
отправился по площадкам, чтобы познакомиться с летчика-
ми других эскадрилий. Он переходил от самолета к самоле-
ту. Летчики встречали его приветливо. Они здоровались так,
словно были с ним уже давным-давно знакомы. Разговор вра-
556
шалея вокруг профессионально-злободневных дел либо около
быта, сурового, строгого, требовавшего отказа от многих при-
вычек, от самых элементарных удобств. •
Чем ближе время подвигалось к полудню, тем тяжелее
становилось северянину Чэну. Солнце жгло невыносимо. Го-
ризонт делался все более неверным, трепещущим от потоков
поднимающегося с земли раскаленного воздуха. В мутной
дали земля сливалась с побелевшим небом.
Преодолевая желание растянуться в траве, Чэн пришел
на свою площадку. Тени от крыльев истребителей, под ко-
торыми лежали экипажи, становились все короче. Истомлен-
ные зноем оружейники и техники безмолвно подвигались
вместе с тенью, заботливо уступая самое прохладное место
летчику.
Подойдя к одной из машин, Чэн узнал летчика Вэнь И.
Тот лежал в куртке, распахнутой на широкой груди, тяжелая
голова его опиралась на закинутые под затылок огромные
кулаки. От широких штанов раскинутые ноги выглядели не-
обыкновенно массивными.
— Плохая жизнь! — с сокрушением сказал Вэуь И.
— Вам не нравится? — спросил Чэн.
— Худо...— Вэнь И сел и почти уперся головою в кры-
ло своего истребителя.— Разве . это жизнь для истребителя?!
Пятый день без вылета. Сгнил, честное слово, заживо сгнил.
Пятый день никого не сбиваю. Народ вокруг летает, а я...
— Я понимаю.
— В воздух нужно, а мы лежим. — Подумав, повторил
сокрушенно: —Лежим!
— Значит, так надо,— сказал Чэн.
— Разве я не понимаю...— Не договорив, Вэнь И опять
растянулся в траве и широко раскинул руки.
Но вдруг он выполз из-под крыла и уставился в сторону
командного пункта. Чэн глянул туда же и увидел свисающую
с неба кудреватую черту ракетного следа. След медленно
расплывался прозрачным дымком. Приглядевшись, Вэнь И
полез в самолет. Чэн побежал к своей машине.
Через минуту, сидя в кабине истребителя, Чэн застегивал
под подбородком шлем. А еще через минуту из-под его винта
вырвалась упругая и твердая, как бич, струя воздуха. Она
стегнула по траве, и стебли пригнулись к самой земле, за-
трепетали и скрылись под густою пеленой взлетевшей
высокими клубами сухой земли. Чэн двинул сектор и с наслаж-
дением всем существом ощутил, как напрягается машина,
как дрожат в жадном нетерпении все ее части. Он поднял
руку. Техник скрылся под крылом. Освобожденный от под-
кладок самолет побежал по аэродрому. Пальцы Чэна ласко-
(во обнимали штурвал. Плавно оторвавши хвост, истребитель
557
несся навстречу жаркому горизонту. Летчик покосился на
разбегавшийся рядом с ним самолет Фу и потянул ручку
на себя.
Уверенно вел свою ясную, торжественную песню мотор;
какая-то шальная струйка воздуха озорно посвистывала
в щелочке колпака. Вокруг была только прозрачная синева
неба. Чэн глубоко вздохнул и забыл обо всем, кроме полета...
Часть ушла на восток. Замер тянувшийся за нею гул мо-
торов. С земли те, у кого зрение было получше, еще могли
разобрать, как самолеты, набирая высоту, подстраивались
к своим ведущим, потом звенья сходились к комэскам и вся
часть исчезала в ослепительном сиянии раскаленного неба.
На земле не осталось теперь и тех крохотных клочков
тени, какую давали крылья истребителей. Техники надвинули
шапки на глаза и, усевшись в кружок на забрызганной мас-
лом траве, принялись негромко говорить о «своих» летчиках,
словно соломенные солдатские вдовы:
— Это мой!
Истребители шли на восток, навстречу быстро набегаю-
щим с горизонта облакам. Далеко внизу узкой полоской
блеснула Ляохахэ. Зелено-бурые волны пологих сопок потя-
нулись к юго-востоку. По их склонам виднелись желтые чер-
точки взрытой земли — окопы противника. Они тянулись бес-
порядочными линиями. Линий было много. Войска Чан Кай-
ши быстро откатывались к морю.
Одной части истребителей предстояло штурмовать назем-
ные войска гоминдановцев, другой прикрывать штурмующих.
Штурмующие стремительно снизились на цель. Сквозь
рев моторов и оглушающий свист винтов воздух рванули пу-
леметные очереди. Словно тысячи пневматических молотков
забивали гоминдановскую пехоту в землю. Пехотинцы бес-
толково метались: одни выскакивали из окопов в поисках
места, где можно было бы растянуться, прижавшись к спа-
сительной земле; иные, застигнутые штурмовкой на открытом(
месте, забивались в окопы, только что оставленные другими.
Все, что было живого на оборонительном рубеже противника,
искало спасения от струй горячего металла, лившегося
с неба.
Высоко барражировали свои истребители прикрытия,
чтобы не подпустить к штурмующим истребителей про-
тивника.
Наплывающие с востока облака постепенно затянули
небо. И вдруг, когда атака уже подходила к концу, откуда
558
ни возьмись, из облака, прямо на головное звено штурмую-
щих вывалился гоминдановский истребитель. Повидимому,.
вражеский летчик сам не ожидал такой встречи: едва зави-
дев самолеты с опознавательными знаками НОА, он попы-
тался постепенно набрать высоту, чтобы скрыться в облаке.
Но путь к облакам был ему отрезан. Звено истребителей
НОА гнало его к земле. Все ниже и ниже шел гоминдановец.
В поисках спасения он прижал машину к земле, змейкой
заметался на бреющем. Ниже уже некуда — вот она,
земля!..
Сверху застучали очереди истребителей. Серая машина
сделала последнюю попытку вырваться из смертельного коль-
ца преследующих. Напрасно—беспощадные очереди резанули
ее в лоб, по мотору, по бокам. Охваченный пламенем само-
лет задрался, как вставший на дыбы смертельно раненный
зверь, на миг повис в воздухе, перевернулся. Через несколько
секунд столб черного дыма поднимался к небу с того места,
где вражеский самолет врезался в землю.
А тем временем уже завязалась смертельная игра со вто-
рым гоминдановцем, так же неожиданно появившимся из
облаков и, подобно первому, попытавшимся избежать боя.
Все разыгралось в том же порядке. Дружной атакой врага
прижали к земде. Еще раньше чем исчез столб дыма от пер-
вого сбитого самолета, второй враг задымил, ударился
о землю, разламываясь на части, обрызгал пылающим бен-
зином зеленый склон холма.
Лао Кэ сверху наблюдал за погоней, не пуская свое звене*
в бой. Заметив третий вражеский самолет, появившийся сле-
дом за первыми двумя, Лао Кэ решил пробить облачность,
чтобы выяснить, откуда сыплются враги. Но тут он увидел,
что сбоку появилась еще семерка гоминдановских машин.
Одна из собственных «шестерок» Лао Кэ тотчас вступила
в бой. К неприятельской семерке спикировали на поддержку
еще два звена, как по команде наведенные каким-то невиди-
мым наблюдателем. Через несколько секунд в поле зрения-
командира было уже не меньше сорока — сорока пяти аме-
рикано-чанкайшистских истребителей. В разрывы облачности
были видны барражирующие над облаками вражеские само-
леты второго яруса.
В такой тактике для Лао Кэ не было ничего неожидан-
ного. Противник всегда придерживался своего приема вы-
ходить в бой с расположения несколькими ярусами, сильно
эшелонированными по высоте. При этом самый верхний ярус,
в который входило всего два-три звена, во главе с команди-
ром всей части, держал высоту, максимально доступную дан-
ному типу самолета. На протяжении всего боя эти звенья
ходили на своем «потолке», не принимая участия в сражении^
559
•каким бы ожесточенным оно ни было. Они, как настоя-
щие стервятники, высматривали отбившиеся от строя или
подбитые истребители НОА. Стоило одному из них отойти от
звена, как разбойники оказывались тут как тут. Они броса-
лись на одиночку и стремились растерзать его, прежде чем
.летчик успевал прийти в себя от внезапного наскока врагов.
Если же он, отбившись, ускользал или снова умело при-
страивался к своим, вражеские летчики, не преследуя его, не
ввязываясь в общий бой, ныряли в; облака. Они возвращались
в верхний ярус, к своему командиру, чтобы кружиться там
в ожидании новой добычи.
Но беда врагов состояла в том, что среди летчиков На-
родной армии не было трусов, пытавшихся избежать боя.
Даже застигнутые врасплох, они дрались с ожесточением.
Чаще всего бой затягивался до момента, когда на помощь
приходили свои. Тогда врагам, кто бы они ни были: гомин-
дановцы, американские наемники или подневольные смерт-
ники из Японии, не оставалось ничего иного, как удирать
•с поля боя. С каждым днем у вражеских звеньев верхнего
яруса становилось все меньше и меньше работы. Они ходили
гВ поднебесье равнодушными наблюдателями того, как били
их сообщников.
Истребители Народно-освободительной армии почти нико-
гда, ни при каких обстоятельствах не покидали строя. Прин-
цип «кулака», основанный на ударе компактной массой, на
совершенном взаимодействии всех звеньев эскадрильи, даю-
щийся в результате хорошей слетанности всей части, был
положен в основу тактики боевой авиации. Этот принцип
взаимодействия и взаимной выручки был заимствован у Воз-
душных Сил СССР и крепко вошел в сознание летчиков-
истребителей Народной армии. Они представляли себе цель
’боя в нанесении врагу строго продуманного группового удара.
Даже если летчик сам не мог вести боя,— у него . происхо-
дила задержка в оружии или кончался боекомплект.— он
все равно стремился остаться в строю. Он старался принять
участие в общем маневре, морально воздействуя своим при-
сутствием на противника, отвлекая на себя его огонь, при-
крывая товарища или оттирая врага от попавшего в трудное
положение истребителя. Со временем, разгадав до конца раз-
бойничьи приемы, привитые гоминдановской авиации амери-
канскими инструкторами и теми воздушными пиратами Чен-
нолта, которых там называли «добровольцами», летчики
НОА, входя в соприкосновение с противником, стремились
•сразу же завязать бой во всех «этажах». Ломая излюблен-
ную неприятельскую тактику и смешивая этажи, летчики
НОА использовали свое умение драться в строю и, не думая
о личных трофеях, добивались максимального успеха.
560
Летчикам НОА удавалось дружным напором довольно
быстро очистить верхний этаж от врагов и загнать их вниз,
в общую кучу. Оглушенные стремительными атаками, ото-
рванные от своего командира, утратившие привычную ежеми-
нутную опеку и предоставленные самим себе, разношерстные,
не спаянные ни единством цели, ни преданностью народу,
американские и китайские «воздушные тигры» Ченнолта
и Чан Кай-ши становились жертвами перемалывавших их
истребителей.
Знакомясь с тактикой врага, летчикам НОА удалось на-
щупать его слабое место: привычку действовать не самостоя-
тельно, а по приказам старшего командира. Эти старшие
авиационные командиры, как правило, старались остаться вне
боя. Они вели наблюдения |за ним со стороны и помогали
своим летчикам указаниями по радио. Но стоило гоминда-
новским летчикам лишиться этих указаний, как они сразу
теряли инициативу. Поэтому, если летчикам НОА удавалось
выбить вражеского командира с его воздушного «командного
пункта», рядовые летчики-гоминдановцы утрачивали уверен-
ность в себе, их действия лишались плановости и взаимо-
связи.
Лао Кэ и Фу Би-чен, принимавшие участие почти
в каждом вылете своего полка, внимательно изучали все
ухищрения противника. По возвращении домой они произво-
дили тщательный разбор всего виденного, учитывали всякий
новый прием врага.
В тот день, когда Чэн впервые оказался участником бое-
вого вылета, противник применил совокупность всех своих
хитростей.
Пользуясь надвинувшейся плотной облачностью, гоминда-
новцы построили трехъярусный барраж с очевидным намере-
нием неожиданно свалиться на голову летчикам НОА. Но
они упустили из виду, что принцип взаимной выручки в на-
родной авиации не ограничивается дружбой звеньев одной
эскадрильи или эскадрилий одного толка.
Когда количество горючего в баках уже заставило Лао Кэ
думать о том, чтобы во-время вывести своих людей из боя,
в западном секторе неба появились сверкающие на солнце
точки. Лао Кэ сразу понял: это свои; с запада никто не позво-
лил бы врагу подойти в таком количестве. Очень । скоро
Лао Кэ различил контуры истребителей, мчавшихся ему на
выручку. Это была резервная эскадрилья его полка. Ее на-
тиск был настолько стремительным и дружным, что неприя-
тельские летчики почти одновременно, не ожидая приказа сво-
его командира, повернули прочь.
Лао Кэ бросил короткий взгляд на бензином ер и, вме-
сто того чтобы дать своим сигнал к отходу, повел звено
Зв. Заговорщики.
561
наперерез удирающему противнику. Враги оказались в тисках.
Нескольких минут задержки, которыми мог рискнуть Лао Кэ
со своим запасом горючего, было достаточно, чтобы истреби-
тели поддержки настигли гоминдановцев. Началась новая
фаза боя: истребление панически удиравших «Тигров».
Летя ведомым за Фу, Чэн заметил, что на два истребите-
ля НОА, в пылу боя оттертых от своих, навалилась враже-
ская семерка. Прежде чем Чэн сообразил, что надо дать об
этом знать командиру, он увидел самолет Вэнь И, устремив-
шийся на помощь товарищам.
Находясь метров на пятьсот выше, Вэнь И решил ата-
ковать пикированием с последующим набором высоты. Когда
он сблизился с противником, левофланговый гоминдановец не
выдержал и повернул в сторону. Правый же вошел в левый
боевой разворот, явно намереваясь выйти Вэнь И в бок. Брю-
хо вражеского самолета оказалось прямо в поле зрения
Вэнь И. Оставалось нажать гашетку, и короткая пушеч-
ная очередь ударила по врагу. Тот сразу завертелся и пошел
вниз.
Вэнь И заметил, что с разгона оторвался от своих. Пока
летчик набирал высоту, чтобы получить превышение над вто-
рым вражеским самолетом, две гоминдановские машины на-
валились на самого Вэнь И. Он должен был набрать высоту,
чтобы присоединиться к своим. Пользуясь этим, враги легко
вышли ему в хвост. Они не отставали, словно вцепились в него
зубами. Вэнь И почувствовал легкий дробный стук ,где-то под
ногами и понял: это пули врага. Первой мыслью было: «Бак!»
Но бак не был поврежден. Однако положение оставалось
безвыходным. Стоило Вэнь И оторваться от правого пресле-
дователя, как он попадал под пулеметы левого. Короткими
очередями враги гнали его из одного разворота в другой.
Вдруг сильная струя масла ударила в лицо Вэнь И. Нагнетае-
мое помпой горячее масло било из простреленного маслопро-
вода, как кровь из перебитой артерии. Новые и новые струи —
по очкам, в рот, в грудь. |Вэнь И сдернул очки, но глаза тотчас
залило маслом. Несколько секунд он летел вслепую, пока не
удалось перчаткой стереть масло. Вэнь И увидел, что стрелка
бензиномера резкими скачками спешит к нулю. Единственной
отчетливой мыслью летчика- было: «Почему же не горю?..»
Самолет действительно не горел. Повидимому, бак или
бензопровод были пробиты не зажигательной, а бронебойной
пулей. Сощурившись и отведя лицо в сторону от струи масла,
Вэнь И присмотрелся к манометру,— он еще показывал ка-
кое-то давление. Вэнь И решил, пользуясь последними вздо-
хами мотора, набрать сколько удастся высоты и атаковать,
а там будет видно. Но в тот самый миг, когда он потянул на
себя, где-то сзади, за спиною, раздался довольно отчетливый
562
металлический звон и удары по броневой спинке. Вэнь И по-
нял, что неприятельская очередь пришлась по хвосту его
самолета и по кабине.
Мысли были короткие, ясные. Такие же быстрые, как
движения самолетов, как выстрелы, как все, что происходило
вокруг, измеряемое десятыми долями секунды. Но как ни
быстры были мысли, как ни отчетливы и точны были реше-
ния, что мог сделать он один против многочисленных врагов?
Может быть, потому, что его больная нога на сотую долю
секунды позже, чем нужно, реагировала на приказ мозга, мо-
жет быть, по другой причине, которую невозможно было
проанализировать в столь неуловимый отрезок времени,—
в тот момент, когда рука Вэнь И потянула на себя, произо-
шло непредвиденное: трос, идущий от управления к рулю
высоты, был перебит. Напрасно Вэнь И прижал штурвал
к самому животу; напрасно он старался вдавиться в броне-
вую спинку сиденья, чтобы дать ручке еще хоть немного
движения на себя. Машина уже вышла из повиновения. Вот
самолет, вместо того чтобы устремиться свечой в голубеющее
небо, вильнул хвостом, перевалился через нос и вошел в пике.
Потом снова стал задираться.
На то, чтобы все это исследовать и понять, Вэнь И пона-
добилось несколько дорогих секунд. За это время враги успе-
ли всадить в беспомощный самолет еще две или три корот-
кие очереди.
Враги поняли: истребитель беспомощен. Обнаглев, они
безнаказанно заходили в любое положение и били по нему,
удивляясь, очевидно, что он способен принять такое коли-
чество пуль и не рассыпаться в щепы. А зажатый в неуправ-
ляемой конструкции из металла и дерева Вэнь И был жив
и невредим. В его мозгу текли спокойные, но быстрые мысли.
И как это ни казалось невероятным в его положении, точ-
кой, в которой эти мысли сходились, было стремление: «Уда-
рить!» Эта мысль правильно чередовалась с другими, отме-
чавшими течение событий: «Масло... бак... сейчас зажгут...
тросы управления... почему не горю?..» Но после каждой
из них, словно бы посторонних,, случайных и необязатель-
ных, мозг повторял неуклонно и точно: «Ударить!..
Ударить!..»
Вэнь И понадобилось большое напряжение воли, чтобы
заставить себя поверить: «ударить» он уже не может и дол-
жен благодарить судьбу за то, что, вопреки здравому смыслу,
ого машина хотя бы не -горит, а только беспорядочными
витками стремится к земле.
Земля быстро приближалась, зеленая, твердая, всеобъем-
лющая. Она подытоживала любой полет: и тогда, когда лет-
чик вылезал из самолета, чтобы размять затекшие в тесном
зб*.
563
сиденье мускулы, и мысленно перебирал перипетии недавней
победы, и тогда, когда юн стремился к земле вот так, как сей-
час Вэнь И, и, наконец, тогда, когда она принимала в свои
жесткие последние объятия того, кто уже ни р чем не ду-
мал, ни на что не надеялся, не протестовал и не сопротив-
лялся.
Итак, Вэнь И понял: сопротивляться невозможно. Он
вспомнил о том, к кому всегда возвращалась мысль китай-
ских коммунистов на земле и в воздухе, в учебе, в бою
и на» отдыхе. Он вспомнил о том, кто думал о них всех: боль-
ших и малых, дерущихся и отдыхающих, возвращающих-
ся с победой и отдавших за нее жизнь. И Вэнь И по-
старался себе представить, что подумал бы Мао Цзе-дун
сейчас, если бы мог видеть летчика Вэнь И в самолете, бес-
помощно несущемся к земле. Ведь Вэнь И забыл, что именно
он является самым ценным в этом поврежденном клубке
металла и мускулов, золотым фондом авиации китайского
народа, о сбережении которого обязан думать каждый чело-
век, каждый сын партии, а следовательно, и сам Вэнь И.
Тут летчик поглядел на себя ' как бы со стороны: почему
теряет время? Разве не пора подумать о парашюте — един-
ственном, что ему оставалось? Он огляделся. Посмотрел на
суету преследовавших его врагов и стал внимательно следить
за движениями своего разбитого самолета. Уловив момент,
он повел ручкой управления в сторону, чтобы движением эле-
ронов помочь самолету перевернуться на спину. Тут же
мелькнула мысль: если он, выпав из самолета, сразу же вы-
дернет кольцо парашюта, враги расстреляют его на медлен-
ном падении. Поэтому, вывалившись из самолета, Вэнь И
пошел затяжным. Его сильно завертело. Напряжением всех
своих физических сил он старался выправить падение и уви-
дел, что земля неожиданно близка. Он крепче сжал кольцо
и вдруг почувствовал, что его силы израсходованы на борьбу
с вращением собственного тела. Этот большой, сильный и му-
жественный человек вдруг понял, что у него нехватает сил
выдернуть, не оказывающее никакого сопротивления кольцо.
Погибнуть так глупо, бесцельно! Нет! Он поднял левую руку
и ударом кулака по правой заставил ее вырвать кольцо.
До земли было так близко, что Вэнь И даже (не успел по-
смотреть на купол парашюта. Все его внимание было сосре-
доточено на том, чтобы как следует приземлиться. Он поджал
как можно выше больную ногу и боком ударился о землю.
И именно тут, в момент этого первого спасительного при-
косновения к земле, в сознание неожиданно ворвалась мысль:
«Конец!» Прямо на него, с оглушающим ревом мотора, пи-
кировал враг. Вэнь И отчетливо видел широкую звезду его
мотора, отчетливо слышал стук пулеметов.
564.
Да, это был действительно конец, но, как оказалось, не
для Вэнь И, а для врага, погнавшегося за парашютистом.
Следом за неприятельским самолетом, почти в струе от его
винта, расходуя последние капли бензина, пикировал Чэн
и короткими, прерывистыми очередями приколачивал его
к земле.
Пират воткнулся в траву в сотне метров от Вэнь И. Остат-
ки его самолета вознеслись к голубому небу столбом гу-
стого, черного дыма...
Это столкновение было для Чэна совершенно неожидан-
ным. У него кончалось горючее, и он возвращался на свою
точку. Сберегая последние капли бензина, он шел по прямой
к тут-то и наскочил на врагов, пытавшихся добить спускав-
шегося на парашюте Вэнь И. Встреча была настолько вне-
запной, что Чэн не успел испытать волнения боя. Это был
его первый трофей, доставшийся ему неожиданно легко
и просто.
Приземлившись на своем аэродроме, Чэн отрулил на ме-
сто с повисшим на консоли радостно взволнованным Джой-
сом. Через час на точку вернулся Вэнь И. Он с видом заго-
ворщика кивнул Чэну ц поманил его к себе.
— Помогите, прошу вас. Никак не вылезу так, чтобы не-
заметно было, что я хромаю.
Опершись на руку Чэна и стиснув зубы от боли, Вэнь И
подошел к истребителю Чэна и растянулся под его крылом.
— Я не помешаю,— сказал он Джойсу.— Отлежусь
немного, если позволите. А то командир заметит, как
ковыляю, худо будет... А крепко мы их ударили! — обернул-
ся он к Чэну.— Не скажете ли, «сколько набили?
— Говорят, шестнадцать,— сказал Джойс из-под капота,
куда залез почти по пояс.
— Хорошо! — показывая веселый оскал зубов, восклик-
нул Вэнь И. И неожиданно добавил: — До чего же есть
хочется!
— Сейчас принесут, — охотно отозвался Джойс, тоже
успевший проголодаться.
Чэн взглядом показал на больную ногу Вэнь И.
— Не следовало вам сюда являться.
— Заметно? — озабоченно спросил Вэнь И.
— Во-первых, заметно, а во-вторых, вы ведь теперь без
самолета.
— Верно, конечно, но разве не может быть, что кого-
нибудь из нашего народа поцарапало, на второй вылет итти
не сможет, а я тут как тут?
При виде носильщика с обедом Вэнь И выполз из-под
565
крыла, приветственно помахивая ему рукой. Не дожидаясь,
пока примутся за раздачу, Вэнь И сам приподнял крышку
котла и зажмурил глаза от удовольствия, когда на него пах-
нуло ароматом лапши, сваренной со свининой и чесноком.
Он еще густо посыпал свою порцию черемшой и, ловко ра-
ботая палочками, в один прием втянул метровую ленту
лапши. Огромная гора горячего теста быстро исчезла из его
чашки, и он потянулся за второй порцией.
— Извините, но так немудрено и в весе прибавить, —
с улыбкой заметил Чэн, который ел не спеша, маленькими ку-
сочками отщипывая тесто пампушки.	i
— Это от душевного спокойствия, — совершенно серьез-
но ответил Вэнь И, — уравновешенность и полное сгорание.
— Совершенно верно, — поддержал Джойс. — Урав-
новешенность — залог хорошего пищеварения, правиль-
ное пищеварение — залог уравновешенности. Правильный
круг.
— Я вижу, мы с вами понимаем друг друга, — сказал
Вэнь И. — Разрешите, я тут сосну, а вы последите за со-
бытиями. Если кто-нибудь на второй вылет не пойдет, сразу
меня в бок — очень вас прошу. Один вылет в день — это ка-
кая же жизнь для истребителя!
Он поудобнее примостил голову на парашютном чехле
и широким движением закинул руки за голову. Чэн с за-
вистью глядел на Вэнь И. Он очень устал, но; не прошедшее
еще возбуждение недавнего боя лишало его самого возмож-
ности поспать.
Вэнь И уже сомкнул было веки, когда Чэн неожиданно
спросил:
— Как, по-вашему: летчики любят Фу Би-чена?
— Любят? — Вэнь И с неохотою поднял веки. — С ваше-
го любезного разрешения, я хочу сказать, он не девица!
— Вы меня не поняли.
— А, догадался: насчет уважения?
— Вот именно.
— Хорошего командира всегда уважают, — снова за-
крывая глаза, пробормотал Вэнь И. — А Фу — хороший
командир. Так мне кажется, если вы позволите.
Он умолк. Чэн ожидал продолжения. Не дождавшись,
приподнялся на локте и удивленно поглядел на Вэнь И: тот
уже спал, сладко посапывая. Чэну хотелось поговорить
о только что прошедшем боевом вылете. Его впечатления
были настолько противоречивы. Ему столько толковали здесь
о необходимости отказаться от навыков истребителя-одиноч-
ки, а он видел, как вокруг основного узла боя завязывались
одиночные схватки. Летчики той самой эскадрильи, в кото-
рой он летал, бросались в одиночные атаки, даже когда враг
566
превосходил их числом. Эти одиночные схватки не нарушали
общего плана боя. А ведь Фу утром несколько раз настойчи-
во повторял ему: «Коллектив, организованность, слетанность,
удар массой!» Повидимому, истину следовало искать где-то
посредине между привычным одиночным боем и местной
теорией, как ее понял Чэн.
Его размышления были прерваны приходом начальника
штаба. Прямой и строгий, Ли Юн расхаживал между лежав-
шими на земле летчиками и собирал сведения о сегодняшнем
вылете для составления боевого донесения.
— Кажется, вас можно поздравить с первым трофеем, —
приветливо сказал он Чэну. Чэн уже готов был поверить тому,
что начальник штаба вовсе не такой сухарь, каким показался
сначала, но тут Ли Юн как бы невзначай добавил: — Но судя
по тому, что докладывали очевидцы, этот трофей сам полез
к вам в мешок.
Чэну показалось, что Ли Юн намерен снизить значение
его первой победы: «не зазнавайся, мы знаем цену всему».
И если за несколько минут до того Чэну хотелось поделиться
с кем-нибудь переживаниями своего первого боевого дня, рас-
сказать самому и услышать от других, как он сбил свой пер-
вый приз, то теперь у него пропало желание даже делать
начальнику штаба официальный доклад. «Раз ты уже знаешь
все со слов других, так что же нужно от меня?» — подумал
Чэн и почти то же самое сказал вслух, разумеется в более
вежливой форме.
Однако Ли Юн стал подробно расспрашивать его обо всем
виденном: о действиях других летчиков звена, эскадрильи
и даже всего полка. Он особенно интересовался тем, кто, сколь-
ко и при каких обстоятельствах сбил самолетов противника.
— Такой странный народ, — как бы в оправдание своей
настойчивости заметил Ли Юн, — от самих никогда не
узнаешь ничего ясного: «товарищи видели, они скажут»...
Я бы не решился назвать наш народ чересчур стеснительным,
а тут вдруг превращаются в девиц.
— Позволяю себе думать, что у вас-то ошибок, наверно,
не бывает, — не без язвительности ответил Чэн.
Ли Юн не заметил иронии или, хорошо владея собою, не
подал виду, что заметил ее.
— О да, я люблю порядок, — просто ответил он. И, слов-
но взвесив еще раз сказанное, повторил: — У меня порядок!
— А я, извините меня, наоборот, — сам не зная зачем,
сказал Чэн, — не люблю слишком большого порядка.
— Это очень печально, — Ли Юн поднял брови. — Я ду-
мал, что вы, как инструктор, выработали в себе большую лю-
бовь к порядку. И, кроме того, считаю необходимым заметить:
порядок никогда не бывает слишком большим. Наоборот:
567
в любом, даже самом большом порядке всегда немного не-
хватает до полного.
Чэн отлично понимал правоту начштаба и знал, что сам
он сказал о себе неправду: он любил порядок, умел его до-
биться и знал ему цену. Но Ли Юн принял его слова за чи-
стую монету и наставительно повторил:
— Если вы не любите порядка, вам никогда не удастся
достичь хороших результатов. Командир Лао Кэ и товарищ
Фу Би-чен чрезвычайно требовательны в отношении порядка.
Мы очень строго относимся к нашим людям.—'Ли Юн при-
стально посмотрел на Чэна и еще раз/ раздельно повторил: —
Особенно товарищ Фу Би-чен.
С этими словами он взглянул на часы и, прямой и точный
в движениях, пошел к следующему экипажу.
7
Густая горячая тишина висела над степью. Воздух был
недвижен. Но у горизонта, словно увлекаемая могучим вих-
рем, стена пыли вздымалась до самого неба. Она вихри-
лась, как от дуновения огромного вентилятора, на некоторое
время повисала в воздухе и начинала медленно оседать.
Тот, кто вместе с лучами заходящего солнца поглядел бы
спереди на этот извивающийся по пустыне песчаный вихрь,
увидел бы в его центре мчащийся с большой скоростью ав-
томобиль. Вихрь измельченного в тончайшую пудру песка тя-
нулся за ним шлейфом в несколько километров. Автомобиль
летел к повисшему над горизонтом солнцу.
Лучи солнца ударяли прямо в ветровое стекло автомобиля.
Водитель и сидевший рядом с ним адъютант опустили синие
щитки.
Адъютант полуобернулся к заднему сиденью. Темносиний
блик от щитка лежал на нижней части смуглого лица Содно-
ма-Дорчжи. Хорошо видимыми остались только маленький,
с горбинкой нос, широкие блестящие скулы и высокий лоб
с упавшей на него прядью черных волос. Небольшие, глубоко
запавшие, с узким разрезом глаза Соднома-Дорчжи были
устремлены вперед, мимо головы адъютанта.
Коренастый, с широкими плечами и высокой грудью, с глу-
боко. засунутыми в карманы пыльника мускулистыми руками
Содном-Дорчжи в течение нескольких часов не сделал иного
движения, кроме необходимого для закуривания папиросы.
Закурив, он держал ее во рту до тех пор, пока не начинал
тлеть картон.
Содном-Дорчжи ни разу не посмотрел на сидевшего по
левую руку от него человека. То был ничем не приметный
568
монгол с плоским рябым лицом. Осыпь рябин была так густа,
что от набившейся в них пыли лицо стало совершенно серым..
Монгол сидел, откинувшись на подушку, полуприкрыв глаза.
Тонкие, почти черные от загара кисти его рук были зажаты
между коленями.
Он сидел так же неподвижно, как Содном-Дорчжи. Его
одежда состояла из одних рваных коротких штанов и куртки.
Тело монгола было похоже на туго свитый жгут почерневших
на солнце мускулов. Несколько больших ссадин, покрытых
свежезапекшейся, еще не успевшей почернеть кровью, видне-
лось на руках и груди.
Шли часы. Нижним краем солнце уже почти коснулось
гребенки холмов на горизонте.
Содном-Дорчжи впервые, не поворачивая головы, бросил
соседу:
— Гомбо, не провозись вы столько времени в Араджар-
галантахите, мы были бы уже в Улан-Баторе.
— А если бы вы еще немного опоздали к Араджаргаланта-
хиту, я навсегда остался бы там, — спокойно ответил монгол.
Некоторое время снова длилось молчание. Потом Содном-
Дорчжи бросил, ни к кому не обращаясь:
— Если летчик не сядет в Ундур-Хане до захода солнца...
Содном-Дорчжи не договорил, но адъютант понял, что
слова относятся к нему. Прежде чем ответить, он смерил
взглядом часть солнечного диска, которой оставалось еще
спрятаться за горизонтом.
— Успеет, — сказал адъютант и, чтобы отвлечь мысли
начальника, указал на промелькнувшую мимо автомобиля
группу глинобитных домиков и юрт. Их западные стены были
облиты густым багрянцем заката.
— Мунху-Ханый-сомон, — сказал адъютант.
Лай собак на миг прорезал ровный гул мотора.
Соднсм-Дорчжи не повернул головы.
Шофер поднял синий козырек: солнце ему уже не мешало.
— Скорей! — бросил Содном-Дорчжи.
Шофер нажал на акселератор. Стрелка спидометра пере-
шла за отметку «100».
Шофер больше не сбрасывал газ на поворотах. Автомо-
биль угрожающе кренился, скрипели баллоны. Седоков при-
жимало то к одной, то к другой стороне кабины. Содном-
Дорчжи не менял позы.
Дорогу перерезал заболоченный рукав Хэрлэнгола. Шины
прошуршали по воде. Брызги, как рикошетирующие пули,
наискось ударили по стеклам, сбивая пыль. Автомобиль взле-
тел на пригорок. Это была последняя гряда пологих холмов
перед спуском в долину Ундур-Хане.
Дорога пошла неглубокою балкой, тесной и извилистой
569
Шофер сбросил газ и через минуту остановил автомобиль: по-
перек пути медленным потоком двигалось овечье стадо. Боль-
шая его часть скрывалась за завесой пыли, из-за которой до-
носился только многоголосый шум.
Давать сигналы было бесполезно.
Шофер растерянно оглянулся.
— Поезжай, — сказал Содном-Дорчжи.
Автомобиль медленно тронулся, раздвигая стадо. Ближай-
шие к автомобилю овцы заметались, но со всех сторон их
сжимала плотная масса животных^ Они давили друг друга
с такой силой, что некоторые овцы взбирались на спины
соседей и бежали по ним. Одинокий верблюд, неизвестно
как затесавшийся в стадо, задрал голову и, высоко поднимая
ноги, пытался проложить себе путь в месиве блеющих овец.
Шофер остановился.
— Поезжай!—повторил Содном-Дорчжи.
Но автомобиль не двигался. Масса животных вращалась
вокруг него, как водоворот у коряги.
Испуганный воем мотора, верблюд совершил неуклюжий
прыжок. Его большое горбатое тело повалилось на бок.
Взбрыкнув, верблюд ударил ногою прямо в нос автомобиля.
Облицовка была пробита, и вода потекла из радиатора ве-
селыми струйками, испускающими клубы пара.
Из-за песчаной завесы показался всадник. Издали узнав
Соднома-Дорчжи, он пробился сквозь стадо, перешел на галоп
и на всем скаку спрыгнул на землю.
Улыбаясь и неуклюже растопырив пальцы, он протянул
Содному-Дорчжи руку для пожатия.
— Далеко ли до Ундур-Хане? — спросил Содном-Дорчжи.
Пастух ласково погладил теплый капот автомобиля.
— Твоему чорту два шага.
— Ты же видишь: «чорт» издох.
Пастух покачал головой.
— Айяха! Такая арба сломалась. — Он подумал и пред-
ложил:— Давай залепим дырки навозом.
— Сколько ходу на коне до Ундур-Хане? — терпеливо
переспросил Содном-Дорчжи.
— Какой конь?
— Твой конь...
Пастух подумал:
— Может, час, может, больше.
Адъютант побежал к заседланному коню пастуха и, не
притрагиваясь к стремени, на лету поймал повод и вскочил
в седло.
— Пришлю сюда летчика! — крикнул он, подняв плеть.
— Нет! — резко крикнул Содном-Дорчжи. — Он не
успеет сесть до темноты, самолет сломает.
570
Адъютант посмотрел на закат и опустил плеть: от пурпур-
ного диска над горизонтом почти ничего не осталось.
— Дай мне еще трех коней, — сказал Содном-Дорчжи
пастуху.
Тот надел шапку на длинный шест, которым погонял скот,
и, размахивая им над головой, пронзительно засвистел.
Через минуту еще несколько пастухов подъехало на зов.
Так же как первый пастух, узнав Соднома-Дорчжи, они
спрыгивали на землю и с радостными улыбками подходили
для приветствия.
Повидимому, пастухи полагали, что предстоит дружеская
беседа. Но по насупленным бровям и сурово сжатому рту
Соднома-Дорчжи они поняли, что ему не до разговоров,
и молча замерли в почтительном ожидании.
Однако после некоторого колебания старший из пастухов
все же подошел к Содному-Дорчжи.
— Я хочу сказать тебе очень важное.
— Говори, — сумрачно ответил'Содном-Дорчжи.
— Нам не нравится то, что происходит в степи: на протя-
жении месяца мы третий раз вылавливаем лам. Откуда им
быть? Ты же сам знаешь: уже много лет, как народ изгнал
их из республики. — И, недоуменно разводя руками, пастух
переспросил: — Откуда им быть?
— Сколько поймали на этот раз?
— Шестерых.
— Наши или баргутские?
— Всякие есть, даже тибетские...
Содном-Дорчжи быстро сопоставлял в уме это сообщение
с теми, что уже на протяжении значительного времени посту-
пали с разных концов страны: ламы появлялись то тут, то там.
Это не были какие-нибудь осколки прошлого, столько лет
скрывавшиеся в степях Монгольской Народной Республики.
После большего или меньшего запирательства все они в кон-
це концов признавались, что перешли границу не так уже дав-
но: одни только-только, другие с месяц, третьи с полгода
тому назад. Не желая оскорблять чувства верующих, хотя
и немногочисленных уже, но кое-где еще сохранившихся
в стране, органы безопасности обращались с ламами с изве-
стной осторожностью. До сих пор не удавалось еще устано-
вить, являются ли эти случаи нарушения границы звеньями
одной цепи, которая куется где-то за рубежом врагами рес-
публики, или простым совпадением. Но мало верилось в такое
удивительное совпадение. Отдельные данные, мелкие штришки
и признания давали основания предполагать, что попавшиеся
ламы — только неосторожный авангард более крупной шайки.
Но что это за шайка, каковы ее цели, численность и кто
ее хозяева — изгнанные из Монголии князья, или духовные
571
правители, или иноземные враги республики, уже не в первый
раз пытающиеся руками лам нанести, удар народной власти,—
все это было еще не совсем ясно. Но опыт и выработавшееся
за много лет государственной деятельности чутье подсказыва-
ли Содному-Дорчжи, что на этот раз у лам есть другой, более
сильный и искушенный в крупных диверсиях хозяин, чем неза-
дачливый перерожденец. Добыча, которую он так поспешно
вез сегодня из Араджаргалантахита в Улан-Батор, казалась
Содному-Дорчжи ключом к открытому заговору.
— Скоро ли дадут мне коней? — нетерпеливо спросил он
пастуха и, как только подвели лошадей, тотчас вскочил на
одну из них и движением подбородка указал адъютанту на
задок автомобиля. Там к решетке багажника был прикручен
длинный тюк, завернутый в запыленную кошму.
Адъютант быстро распутал веревку и потянул конец
кошмы.
На землю вывалился связанный по рукам и ногам
Харада.
— Айяха! — с одобрительным интересом в один голос
воскликнули пастухи.
Они подошли ближе, и первый из них безапелляционно
сказал:
— Японец!
Пастухи помогли адъютанту поднять пленника на лошадь.
Через минуту он был привязан к седлу. Адъютант перекинул
повод через голову коня и подал сидящему на другом коне
Гомбо-Джапу.
Ударами своих длинных палок пастухи проложили всадни-
кам путь сквозь стадо.
Вздымаемое копытами четырех коней облачко пыли пока-
тилось по степи напрямик к Ундур-Хане.
В темнеющем воздухе оно казалось розовым и почти про-
зрачным.
Пастухи глядели ему вслед и покачивали головами.
— Японец, — сказал старший из них. — Тц-тц-тц...
Двое из них сплюнули и достали из-за поясов трубки.
8
На второй день пребывания Чэна в полку опять был
вылет.
Чэну чудилось, будто за яркой «голубой ящерицей» на ки-
ле идущего впереди истребителя, за колпаком фонаря он видит
прикрытое темными очками строгое лицо Фу. Хотя тот и не
думал оглядываться, Чэну казалось, будто голова ведущего
го и дело поворачивается к его «лисе», как бы проверяя, не
572
потерял ли строя его бывший учитель. Это раздражало Чэна.
Как он ни старался подавить в себе обиду, что вынужден
равняться по своему ученику, какие разумные доводы ни при-
водил в пользу того, что нет в его положении ничего зазорно-
го, в душе все-таки саднило что-то похожее на обиду. Чтобы
не думать об этом, он старался смотреть туда, где маячила
в воздухе «ящерица», не чаще, чем нужно было, чтобы-дер-
жать дистанцию и заданное превышение.
Чэн стал поглядывать вниз. Сверху земля казалась не та-
кой однообразной, как внизу. Она расстилалась бесконечным
разноцветным ковром — то уходила вдаль яркими, сочными
пятнами буйно-зеленых рощ, то лежала черными полосами
рисовых полей. Дальше к югу холмились беспорядочные
складки предгорий,
И вдруг из-за холмов появились озера. Они лежали
рядами, как разноцветные бусы, окрашенные в неправдо-
подобно яркие цвета: ослепительно-голубые, ядовито-зеле-
ные, желтые и красно-коричневые, в оправе обсыхающих
песков.
Вот впереди блеснула лента реки Ляохахэ. Чэн мельком
глянул на «голубую ящерицу» Фу, набиравшего высоту, и по-
следовал его примеру.
Ляохахэ прошли на боевой высоте. Линия переднего края
обозначалась дымками разрывов.
Чэн огляделся. Небо казалось чистым. Но едва он успел
это подумать, как впереди вправо блеснул желтый огонек
разрыва снаряда зенитки. Хлопья черного дыма метнулись
в стороны и, казалось, застыли в воздухе почти неподвижной
звездой. Вот разорвался еще один снаряд, третий, четвертый.
Они рвались правильной полосой, — противник ставил завесу.
Чэн отвел взгляд от разрывов, чтобы следить за Фу. Тот все
набирал высоту. Потом метнулся вниз. Чэн стал следить за
движениями «ящерицы», анализируя пилотаж Фу. В Чэне
проснулся взыскательный инструктор: хотелось к чему-нибудь
придраться. Но он не мог уловить никакой ошибки: движе-
ния машины были правильны—Фу владел техникой пилотажа
великолепно. Как только сознание Чэна это отметило, чувство
почти неосознанной неприязни, гнездившееся где-то в глубине
души, оказалось подавленным другим чувством, большим
и радостным, — гордостью за ученика. Что же, может быть,
и впрямь, не заболей тогда в школе забракованный им учлет,
Чэн переменил бы о нем мнение. Быть может, он сам сделал
бы из Фу «настоящего человека», того полноценного человека
воздуха, создание которого доставляло столько радости, но
которого из Фу сделал кто-то другой. А все-таки кое-что сде-
лал и он, Чэн! Как бы ни сложились обстоятельства, а ведь
он, Чэн, несет частицу ответственности за Фу.
573
Между тем от Фу последовал приказ: «Внимание!» И тот-
час же: «Собраться ко мне!» Чэн прибавил обороты, сокращая
дистанцию. Любопытно: чем вызван сигнал ведущего? Но дол-
го гадать не пришлось: прямо над головой, из густой облач-
ности,- затянувшей небо, появилось звено серых самолетов.
Чэн разобрал: это не были обычные строевые машины врага,
у этих оперение было необычно высоко вынесено над концом
фюзеляжа.
Машина Фу стремительно полезла вверх и крутой горкой
ушла в облака, следом за пустившимся наутек звеном про-
тивника. Чэн двинул сектор и с удовольствием почувствовал
движение вверх послушной машины.
Тысячу раз испытывал он это ощущение напрягшейся
в усилии, круто набирающей высоту машины. Тысячу раз его
внимание было сосредоточено на том, . чтобы не превзойти
предел, на котором мотор скажет «довольно» и самолет вдруг
повиснет. Тысячу раз чутко следил он за дыханием машины,
казалось, всем своим существом слившись с ее конструкцией,
в которой для него уже не было отдельных частей, а был еди-
ный механизм, точный, совершенный, послушный и в то же
время чувствительный к малейшей ошибке, которую мог до-
пустить летчик, — механизм строгий и не прощающий оплош-
ностей.
Да, тысячу раз испытывал все это Чэн, но никогда еще
это ощущение не было таким острым. Сегодня это чувство
усиливалось близостью противника.
Чэн проводил взглядом самолет Фу, нырнувший в облако.
Следом в молочную муть вошел и сам Чэн. Тонкая облач-
ность была пробита. Над головой засияла ослепительная го-
лубизна неба. На его чистом фоне Чэн сразу заметил рой
самолетов противника. Он-то думал, что вместе с товарищами
преследует вражеское звено, а оказалось, что быстроходные
новые самолеты противника завлекали их в засаду под удар
своих строевых истребителей. Неприятельские самолеты, по
крайней мере, вдвое превосходили их числом. Враги были
близко, и Чэн ясно различал и их окраску и характерный кон-
тур. На ум пришло настойчивое напоминание Фу: «Не столько
думайте о том, чтобы сбить врага, сколько о том, чтобы при-
крывать хвост самолета ведущего. Тогда трофей сам попадет
вам в прицел. Не бойтесь за свой хвост — о нем думают ва-
ши товарищи». Как это новое правило противоречило тому,
что сам он втолковывал ученикам: «Ни на минуту не забы-
вайте о своем хвосте. Истребитель, забывший о своем
хвосте,— верная добыча противника...»
А что, если в самом деле попытаться выкинуть из головы
всякую мысль о том, что у тебя есть хвост, — самое уязвимое
место истребителя? Что, если заставить себя непоколебимо ве-
574
рить: о твоем хвосте думают товарищи, так же как ты сам
думаешь о хвосте другого? Не явится ли это гораздо более
надежной гарантией защиты твоего тыла, чем собственное
ограниченное внимание, которое по необходимости приходится
рассредоточивать на всю полусферу вокруг себя?..
Впрочем, обстоятельства мало подходили для размышле-
ний. Вон «голубая ящерица» Фу качнулась, призывая эскад-
рилью к атаке.
Чэн быстро огляделся.
Обстановка казалась невыгодной для эскадрильи — про-
тивник был значительно многочисленней. Тем не менее Чэн
в душе одобрил решение Фу. Все казалось ему не страшным
теперь, когда он пришел к заключению о правильности
наставлений заместителя командира полка. Как будто его
собственные силы умножились. Чэн без всякого внутрен-
него сопротивления послушно повел машину за «голубой
ящерицей»...
Фу Би-чен видел, как вся эскадрилья развернулась следом
за ведущим звеном. Самолеты шли с набором высоты, на-
встречу противнику. Дистанция быстро сокращалась. Все раз-
вивалось так, как уже не раз бывало здесь. Истребители
летели компактной массой, не обращая внимания на огонь,
который гоминдановцы открыли издалека. Летчики Фу Би-
чена берегли патроны для верного удара.
Фу радовался выдержке своих летчиков. На ее воспитание
ушло немало усилий. Нужно было на деле доказать, что от-
крывать огонь с большого расстояния — значит уменьшать за-
пас патронов в стрельбе с дистанции прицельного огня, когда
шанс на попадание повышается вдвое, втрое, вдесятеро. Не
так-то просто было заставить летчика снять палец со спуска,
когда он видел, как враг дает по нему самому очередь за
очередью. Но Лао Кэ и Фу добились этого от всех своих
людей. Фу с гордостью думал теперь о том, что в ближний
бой его эскадрилья войдет с полным боекомплектом. Но вдруг
он с досадою заметил: правый ведомый открыл огонь без
команды. Фу не вспомнил при этом о Чэне. Это была для не-
го просто «лиса» — такой же самолет, как все остальные.
Лишь секундою позже пришло на память имя — Чэн. Фу по-
думал: «Нервничает...» Было вдвойне досадно, что нервни-
чает именно Чэн, его бывший учитель. Здесь, в боевой обста-
новке, он, Фу, превратился из ученика в учителя; он, Фу, не-
сет ответственность за жизнь своего бывшего учителя и за
жизнь товарищей, которых этот учитель должен прикрывать.
Правильно ли, достаточно ли убедительно изложил он Чэну
свои взгляды на бой?.. Повидимому, нет, раз Чэн выпустил
575
очередь без всякого толка. Да, за эту очередь, которая может
сбить с толку остальных летчиков, отвечает он, Фу...
Противник продолжал атаковать сверху.
«Что ж, лобовая, так лобовая»,— подумал Фу. Выбрав
себе целью ведущий вражеский самолет, он склонился к тру-
бе прицела. И вдруг за привычным силуэтом командирской
машины противника он различил очертания опытного амери-
канского моноплана. Машина была чрезвычайно компактна.
Своим малым лбом она отличалась от окружающих ее само-
летов прежнего типа.
И тут произошло нечто неожиданное для ведомых Фу лет-
чиков: ведущий отвернул от американца, резко увел машину
вправо и с набором высоты вышел над противником. Можно
было подумать, что Фу забыл все традиции полка и собствен-
ные инструкции, многократно и настойчиво преподававшиеся
летчикам: «Не бойтесь лобовой атаки. Враг ее не выдержи-
вает. Когда наступит момент действительного риска столкно-
вения, он отвернет первым. Зато у вас будет выгодная воз-
можность с кратчайшей дистанции поразить его».
Маневр Фу был настолько необычным и неожиданным, что
в рядах эскадрильи произошло секундное замешательство.
Как ни коротко оно было, Чэн не мог его не заметить, так как
сам был его невольным участником.
А Фу, развивая максимально возможную скорость, уводил
теперь со снижением свою эскадрилью на запад. Вот на ко-
роткий момент самолеты окунулись в облачность, вот уже про-
били ее. Летчики увидели землю. Едва уловимая на быстром
движении, мелькнула лента реки.
Не сбавляя оборотов и теряя высоту, Фу несся на запад.
Чэн старался не отставать, хотя не понимал, что застав-
ляет Фу так спешить, когда строевые машины гоминдановцев
уже остались позади. Только новый американский истребитель
следовал за эскадрильей, словно увлеченный погоней. Не было
ли совершенным позором уходить от такого противника? Чэну
казалось: еще немного, и он не выдержит: вырвавшись из
строя, атакует янки...
Фу временами выравнивал машину. Но как только против-
ник приближался сзади на дистанцию действительного огня,
снова двигал сектор, набирая скорость.
Река осталась далеко позади. Фу, так же неожиданно^ как
при выходе из атаки, сделал горку. Переход был столь стре-
мителен, что перед глазами Фу пошли темные круги. Кровь
отлила от головы.
Преодолевая напряжение одеревеневшей шеи, Фу оглянул-
ся. Ему хотелось своими глазами убедиться в том, что эска-
дрилья следует за ним, хотя он знал, что иначе и быть не мо-
жет. Он пересчитал самолеты: все тут. С таким же усилием
576
повернул голову и с беспокойством оглядел небо. Он был
убежден, что если новый истребитель оторвется от массы
своего сопровождения, янки не ввяжется в бой.
Фу потерял скорость на горке для того, чтобы дать воз-
можность менее скоростным гоминдановцам нагнать амери-
канца. Не все, но, по крайней мере, пять или шесть звеньев
пиратов были теперь поблизости. Фу старался не потерять
американца в общей карусели. Не напрасно же Фу разыграл
это позорное бегство! Теперь нужно было навалиться всеми
силами, оттереть янки от всей стаи, заставить его сесть.
— Нажимать, пока не сядет! — вслух повторил Фу и даже
стиснул от напряжения зубы.
Как было условлено перед вылетом, его эскадрилья рассы-
палась на звенья. Звенья вышли противнику во фланги, чтобы
разбить его строй и заставить бросить командирское звено,
в составе которого теперь шел американец. Звено самого
Фу, находясь над американцем, должно было заставить
его сесть.
«Нажать, нажать!» — непрерывно звенело в голове Фу.
Набрав высоту, он камнем устремился на противника, ста-
раясь выбить новый самолет из ведущего вражеского звена.
11о, повидимому, враг понял, чего добиваются истребители Фу.
Во всяком случае, он не рассыпал строй, как обычно, и не
завязывал одиночных боев.. А .янки, как пришитый, висел на
хвосте своего ведущего командира. Повидимому, он оставил
намерение показать отменные боевые качества нового само-
лета и думал только о том, как бы вырваться из мясорубки.
Вероятно, летчик, сидевший в этом новом самолете, разгадал,
что именно он-то и был целью всей сложной игры, а может
быть, это было ему передано по радио. Как бы то ни было,
он жался к своим после нескольких бесплодных попыток вы-
рваться на высоту, где он мог бы воспользоваться своей
быстроходностью и улизнуть. Но звено Фу каждый раз за-
ставляло его снова втиснуться в кучу мечущихся, как осиный
рой, гоминдановцев.
Наконец момент показался Фу подходящим для решитель-
ного удара. Его истребитель сверкнул в лучах солнца и во-
шел в отвесное пике. В следующее мгновение он был уже под
брюхом американца. Чэн ждал, что сейчас от носа самолета
Фу к американцу протянется пучок белых трасс и все будет
кончено, но Фу сделал поворот в сторону Чэна и ушел из
атаки, не дав ни одного выстрела.
«У Фу задержка в пулеметах»,— мелькнула у Чэна
острая, как боль, мысль. Положение Фу показалось Чэну
затруднительным. И действительно, в следующий миг ‘ амёрй-
37. Заговорщики.
577
канец оказался под хвостом самолета Фу и выпустил две
короткие очереди. Чэн различил нитки его трассирующих
снарядов. Он не помнил уже ничего, кроме того, что сейчас,
может быть в следующую секунду, сноп пламени и черного
дыма охватит самолет Фу. К его удивлению и досаде, Фу,
не сбрасывая американца с хвоста, вошел в пологую петлю,
словно нарочно подставляя себя врагу. Американец, пользуясь
выгодным положением, дал еще одну очередь.
Чэн отлично знал, что именно этот американский истреби-
тель — цель их вылета, именно он нужен командованию. Но
как бы ни был нужен командованию этот самолет, Чэн не
мог пойти на то, чтобы щадить его в момент, когда янки
угрожал жизни Фу! Рука Чэна почти помимо его воли легла
на сектор. Самолет, гудя мотором и дрожа, выходил правым
боевым разворотом в хвост американцу, продолжавшему
вести огонь по Фу. Не отпуская гашеток, Чэн послал «стра-
ховую» очередь, хотя был уверен в безошибочности своих пер-
вых пуль. И действительно, дымок уже тянулся из-под
центроплана американца.
Чэн перевел взгляд на «голубую ящерицу» и с облегче-
нием увидел, что она невредимой перешла на вираж вокруг
падающего американского самолета.
Увидев пылающий самолет американца, Фу с досадою
ударил по колпаку. Он не заметил, кто зажег самолет, но
было ясно: все усилия, все хитрости пошли насмарку. Кто-то
помешал посадить американца, кто-то из своих погоря-
чился.
Задание было сорвано. Оставалось драться, как всегда.
Фу собрал свои самолеты. Бой продолжался по привычной
программе...
Чэн прозевал приказание ведущего и не заметил, что к Фу
собираются все товарищи. Увидев пламя там, куда уперлись
трассы его очереди, он забыл обо всем, кроме возможности
бить еще и еще. Были забыты все обещания, данные самому
себе. Чэн больше не думал ни о строе, ни о товарищах. Его
помыслы были заняты поисками цели, в которую можно было
бы послать следующую очередь. Все, чему он учился когда-
то, все, чему столько лет учил других, собралось сейчас в ру-
ке, охватившей штурвал. Тут, в этой невзрачной дюралевой
трубе, оплетенной затертым шпагатом, был сейчас весь смысл
его жизни. Хотелось взять от машины все, что могут дать
полторы тысячи лошадиных сил, зажатых в моторе. Чэн
испытывал полное слияние с машиной, которое приходит
578
в восторге полета. Крылья казались продолжением собствен-
ных рук, каждое движение кисти, каждый нажим ступни
естественными, как шаги при ходьбе. И над всем главенство-
вало и все подавляло одно непреодолимое, ни с чем не срав-
нимое желание: стрелять! Ведь он стрелял боевыми заря-
дами, стрелял не по холщевым мешкам конусов, не по щитам!
мишеней,— его выстрелы должны были настичь уклоняюще-
гося, сопротивляющегося врага.
Еще два раза он отчетливо видел, как под его выстрелами
загорались вражеские самолеты.
Значит, сегодня три!
Три!
Целых три!
А может быть только три? Всего три сбитые машины за
целую вечность, что он кружится в жарком просторе высоко
над землей.
Чэн заставлял машину проделывать целую цепь сложных
фигур, чтобы занять выгодную позицию. Эта позиция была
ему нужна всего на долю секунды. Доля секунды — и тогда
будет четвертый трофей за день.
Сделав вид, будто хочет атаковать врага в лоб, и якобы
не выдержав сближения, Чэн задрал нос самолета, уверен-
ный, что сам находится вне прицела. На себя, еще на себя,
пока машина не войдет в перевернутый полет! А там, неожи-
данным для врага иммельманом, оказаться у него на хвосте
и прямой очередью послать жертву вслед первым трем. Чет-
вертого врага за день!
Но что же это?! Крик удивления и досады едва не вы-
рвался из груди Чэна, а может быть, и вырвался, да он сам
его не услышал за ревом мотора. Перебои, несколько корот-
ких перебоев мотора! Быстрый взгляд на бензиномер: ноль!
Как он мог прозевать, что баки пусты?! Как мог, как смел?
Он, инструктор Чэн!..
Ненависть к самому себе, страх перед тем, что должно
сейчас произойти, на миг заполнили мозг. Но тотчас же все
вытеснила мысль, что машина заваливается помимо его воли,
что он не довел маневр до конца. Не отрывая глаз от прице-
ла, Чэн держал палец на спуске, но вражеского самолета все
нс было в поле его зрения. Не было и не могло быть — ведь
иммельман не состоялся. Вместо того чтобы выйти в хвост
противнику, Чэн сам подставил ему брюхо своего самолета.
Один миг растерянности, едва уловимая доля секунды! Но ее
было достаточно, чтобы внезапно просветленным разумом
охватить все и услышать звон своей бурно пульсирующей
крови. Чэн понял: дробный стук, который он слышит, не что
иное, как пули врага, прямая очередь, ударившая по его
самолету!..
579
Чэн пошевелил педалями — тут всё было в порядке. На-
дежда блеснула из-за темного занавеса, которым было за-
крылось уже все.
Чэн толкнул штурвал от себя, потянул на себя, из сторо-
ны в сторону. Он поддавался чересчур легко. Рука летчика
не испытывала сопротивления, и машина никак не реагиро-
вала на ее движения. Что же, значит управление потеряно?
Чэн оттолкнул колпак и покосился за борт. Машина шла со
снижением. Под нею, сменяясь молниеносной чередой, неслись
разноцветные ковры земли. Чэн смотрел на них и ждал,
когда вражеский летчик пошлет последнюю, заключительную
очередь. В том, что эта очередь будет, он ни минуты не сом-
невался. Не сомневался и в том, что тогда ему останется
одно — парашют.
Чэн оглянулся, желая по положению противника опреде-
лить возможное время этого финала: вместо одного самоле-
та за ним шли уже два. Но оба были своими! Это были това-
рищи, повидимому вмешавшиеся в бой именно в тот момент,
когда Чэну грозила верная гибель.
Он окинул взглядом приборы. Самолет шел поразительно
спокойно в пологом, но точном планировании. Чэну остава-
лось подумать только о том, чтобы посадить его в це-
лости.
Можно было сохранить не только себя, но и материальную
часть,— это было хорошо!
Чэн взялся за кран выпуска шасси и потянул на себя
штурвал. Но теперь штурвал не поддавался. Еще усилие — и
опять напрасно. Руль высоты был заклинен или повреждено
управление. Истребитель, вместо того чтобы перейти в гори-
зонтальный полет, еще увеличил угол планирования. Чэн
услышал усилившееся пение воздуха и сообразил, что наме-
рение посадить машину на колеса пустая фантазия. Не бы-
ло никакого смысла выпускать шасси при отсутствии контроля
над движениями самолета,— это могло привести только
к аварии. Если самолет подойдет к земле нормально, то са-
диться нужно на брюхо. Но через секунду Чэн убедился в том,
что и такой надежды у него нет,— машина не снизится пра-
вильно. К тому же движение ее все ускорялось, снижение де-
лалось все круче. Да, кажется, спасти истребитель не удаст-
ся! Эта мысль невыносимой тяжестью давила на мозг, на все
существо Чэна. За годы работы в школе он привык к тому,
что даже пустячная авария несмываемый позор для инст-
руктора. А теперь ему оставалось только спасать собствен-
ную жизнь../
Чэн освободил защелку колпака и снял ноги с педалей,
и тут, словно почувствовав окончательную свободу, самолет
несколько раз беспорядочно рыскнул в стороны, задрался
580
и скользнул на хвост, потом вдруг свалился на крыло и за-
вертелся в витках штопора. Времени терять было нельзя.
Тяжелый комбинезон стеснял движения, и только тут Чэн
понял, до какой степени он утомлен боем.
На малой высоте стало очень тепло, и белье сразу обле-
пило тело горячим компрессом.
Чэн не без труда стянул перчатки и проверил карабины
парашютных лямок. Мысли были сосредоточены на том, чтобы
выброситься правильно. На память пришли наставления
школьных инструкторов-парашютистов. Когда-то он слушал
подобные наставления, уверенный в том, что уж ему-то,
инструктору Чэну, они не понадобятся...
Чэн с трудом протиснулся в вырез кабины, ставший вдруг
непомерно узким и неудобным. Центробежная сила сбрасы-
вала тело в сторону, противоположную вращению машины.
Его прижимало к стенке кабины так, что казалось, никогда
не удастся от нее оторваться. Чэн напряг все силы в един-
ственном желании прекратить эту смертельную связь с само-
летом и вдруг неожиданно для себя понял, что свободен.
И тотчас так же отчетливо понял, что отделился совсем
неправильно, вовсе не так, как учили в школе. Как бы
в подтверждение этой мысли, он тут же получил удар кры-
лом. Удар был так силен, что Чэну показалось, будто его
спина переломилась. В глазах потемнело, и смутно, сквозь
туман, Чэн почувствовал как его тело, словно выброшен-
ное катапультой, вылетело из орбиты вращения само-
лета...
Если бы удар не пришелся по туго сложенному в чехле
парашюту, крыло, вероятно, переломило бы Чэну спину. Ему
уж едва ли удалось бы осознать, что парашют вышел из чех-
ла без помощи человека, освобожденный ударом крыла. Про-
изошло то, чего избегали в этих местах все товарищи, — пры-
жок без затяжки, делавший летчика мишенью для преследо-
вавших его врагов. Мысль об этом была нестерпимо острой.
Чэн даже забыл о толъко что виденных им в воздухе самоле-
тах друзей. В подтверждение слышанных им предостере-
жений четко пропело несколько пуль, донеслись хлопки пу-
леметной очереди. Чэн поднял голову и увидел, стрелявшего
по нему гоминдановца. Но тотчас же за ним заметил и двух
своих, гнавших врага на запад.
Все три самолета исчезли из поля зрения Чэна, скрывшись
за куполом парашюта.
Летчик пытался уменьшить снос. Но ветер гнал его очень
быстро. Чэну показалось, что где-то высоко над ним самолет
сделал круг и ушел на запад.
581
Чэн сосредоточил все внимание на посадке. А когда он
освободился от парашюта, то вокруг царила такая томитель-
ная тишина, что на секунду показалось: именно тут, в этой
тишине, наступит конец всему. Но он тотчас совладал с этим
чувством и принялся старательно складывать парашют, по
всем правилам, как бывало учили в школе молодежь...
Машина, высланная по указанию летчиков, нашла его
к вечеру.
Сквозь мутную пелену дождя очертания гор казались рас-
плывшимися. Из желтых цыновки, закрывавшие входы пещер,
стали темносерыми.
Дождь надоедливой дробью шуршал по промасленной бу-
маге решетчатых дверей. Все, что было в пещерах,— постели,
одеяла, одежда, даже доски столов и ящики, служившие си-
деньями,— все стало влажным. Большинство летчиков было
погружено в сон, а кто не спал — бранил метеоролога. Если
бы не его благоприятные предсказания, день наверняка был
бы объявлен нелетным. Тогда состоялось бы партийное со-
брание, которое откладывалось со дня на день из-за напря-
женной боевой работы и для которого у каждого назрели
вопросы. Но удивительный оптимизм метеоролога держал
командование полка и летчиков в постоянном напряженном
ожидании возможного вылета. В таких обстоятельствах оста-
валось одно: спать под унылый шум дождя.
Лагерь полка казался вымершим. Даже комары приуны-
ли, и только те, которым удалось пробиться за цыновки, при-
крывавшие вход в пещеры, с обычным рвением досаждали
летчикам.
В командирской пещере, опустив ноги с кана, сидел Фу.
Напротив, за маленьким столом, сидел Лао Кэ. Одною рукой
он подпирал щеку, другою, вооружившись спичкой, ворошил
окурки в старой жестянке.
— Вам бы, извините за мнение, учителем быть, а не истре-
бителями командовать,— сказал Фу, продолжая разговор.
— Для меня это одно и то же... Я думал, мы с вами схо-
димся в мысли, что бой — школа. К тому же самая строгая
школа!
— Вы чрезвычайно правы: строгости много,— усмех-
нулся Фу.
:— И ученики в ней разные бывают — плохие и хррошие...
Вам опять повезло на «трудного»... Я говорю о Чэне.
Фу сжал сигарету так, что табак рассыпался.
— Такие «индивидуалисты» высокого полета здесь только
помеха. Нам доверили это небо, и мы никому не можем по-
зволить гоняться за личными трофеями ценою общей победы.
Я настаиваю на том, что Чэн нам не подходит.
582
— Вы меня радуете: на этот счет у нас с вами одно
мнение-
Фу рассмеялся.
— Вас невозможно вызвать на спор!
— Л я и в самом деле с вами совершенно согласен,—
с полной серьезностью сказал Лао Кэ.— Чэн в слетанной
части действительно негоден.
— Правильно.
— И наша обязанность...— Лао Кэ умолк, старательно
раскуривая трубку. Когда от нее поднялась голубая струйка,
он не спеша отогнал дым движением руки и договорил:—
Вог я и говорю: наша обязанность сделать так, чтобы он был
годен.
Фу в сомнении покачал головой.
-- Он не из тех, кого переломишь: упрям и... староват.
— И мне так кажется: упрям и недостаточно молод, чтобы
ого ломать. Если переломится, никуда не будет годен.—
Лао Кэ сделал глубокую затяжку и, прищурившись, поглядел
в глаза заместителю.— Не ломать его, а гнуть будем.
Фу рассмеялся и проговорил:
— Рассердиться бы на вас, обидеться за то, что вы меня
учите! А мне, как всегда после разговора с вами, легче: слов-
но понял что-то новое, хотя знаю все не хуже вас...
— А вот поначалу, когда вас к нам только что назначили,
вы мне показались... не смею сказать...
— Ну, ну? — с усмешкой спросил Фу.
— Ходит человек, молчит. Словно в себя все время смо-
трит. Даже после боя, когда у всего народа языки ходят.
— Языки — это от возбуждения,— сказал Фу.— Но вы
не правы. Я тогда не в себя смотрел, а в людей вглядывался.
Понять их нужно было.
— Это вы же меня научили людей распознавать! — одобри-
тельно сказал Лао Кэ.— Но больше всего мне сначала
не нравилось, что вас ничем нельзя было из себя вывести.
Даже показалось мне, что вам все на свете безразлично:
и люди наши и дела... Это пока я вас не разобрал.
— А теперь, решаюсь спросить, разобрались?
— Думаю да... Я благодаря вам и людей-то вдвое больше
любить стал. Раныйе только смотрю: ходит летчик, живет,
дышит, дерется плохо или хорошо. Ну, разумеется, меня инте-
ресовали их взгляды, мысли, даже семейные дела, но вот так,
привязаться к каждому из них и вникнуть в их души... этому,
я думаю, научился от вас, дорогой мой Фу.— Лао Кэ подумал
и с оттенком сожаления сказал: — Значит, и командиром-то
я настоящим стал только после вашего приезда.— Лао Кэ
встал, прошелся взад и вперед по тесной пещере.— И чем
больше я их всех люблю, тем мне трудней... Я где-то читал,
583
будто отец любит сына, а когда тому в бой итти, не пускает,
убивается. И пишут: это от любви. Но, по-моему, это неправда!
Я по себе сужу: когда нашему полку сложное одиночное зада-
ние дадут, посмотрю я на свой народ и думаю: кого же из йих
больше всех люблю?.. Кто мне дороже всех, того и посылаю.
Фу вскинул на него взгляд и удивленно сказал:
— А я ведь думал, это у меня одного...
Ему помешал договорить телефонный звонок. Лао Кэ взял
трубку полевого аппарата, выслушал и отдал приказание:
— Пришлите его ко мне.— И, не глядя на Фу, сказал
ему:— Чэн прибыл с места посадки.
— Боюсь я все-таки...— начал было Фу и замялся. По-
том, сделав над собою усилие, договорил:— Боюсь, не выйдет
из него ничего...
— Трудный ученик.
— Пусть едет в тыл.
— Командование прислало его из тыла сюда.
— Оно ошиблось.
— А мне этого не кажется.— Лао Кэ покачал головой.—
Нет, мне этого не кажется. По-моему, отправляя в наш полк
одного из самых старых инструкторов школы, командование
считало, что в настоящий момент каждый летчик здесь нуж-
нее, чем в школе. Так же, как было время, когда командова-
ние справедливо считало, что каждый хорошо летающий чело-
век в школе нужнее, чем на фронте, где у нас тогда почти не
было самолетов... К тому же, товарищ Фу, мне казалось, что
вы личный друг генерала Линь Бяо?
— Мы вместе начинали жизнь.
— Вот видите. Значит, он вам близкий человек, а вы уже
забыли, что он говорил нам совсем недавно, когда мы при-
были на этот фронт.
Фу опустил глаза.
— Мне кажется, я помню все.
— И все же я позволю себе напомнить вам, что Линь Бяо
сказал тогда: «Летчики, от вас будет в большой степени зави-
сеть наш успех на участке фронта, являющемся для данного
времени едва ли не самым важным». Помните, Фу?
— Помню.
— И он сказал еще: «Замкнуть кольцо окружения гомин-
дановской группировки возле Цзиньчжоу — значит выбить из
рук Чан Кай-ши дубину, которой он хотел ударить в затылок
Народно-освободительной армии Центральной равнины гене-
рала Лю Бо-чена. От вас, летчики первого полка, будет зави-
сеть, удастся ли Чан Кай-ши и его американским сообщникам
попрежнему быть хозяевами в воздухе над головой нашей
Дунбейской армии. Я прошу ваш полк в целом и каждого
летчика в отдельности прислушаться к словам председателя
584
Мао Цзе-дуна. Он поставил перед нами задачу разгромить
Чан Кай-ши под Цзиньчжоу и Мукденом, чтобы открыть
Дунбейской народно-освободительной армии*путь в Северный
и Центральный Китай». Разве не так сказал нам тогда гене-
рал Линь Бяо?.. Я спрашиваю вас, товарищ Фу, так?
— Так.
— «Прошу каждого прислушаться к словам председателя
Мао Цзе-дуна». Значит, генерал Линь Бяо просил об этом
и летчика Чэна.
— Чэна тогда еще не было в полку.
— Но он уже ехал сюда. Значит, генерал Линь Бяо имел
в виду и его, обращался и к нему, требовал и от него выпол-
нения мудрых указаний председателя Мао Цзе-дуна.
— Тем хуже для Чэна, если он этого не понял,— провор-
чал Фу.
— Значит, мы с вами должны ему объяснить, какое огром-
ное значение имеет наша борьба за воздух на фронте Дунбей-
ской армии. А вы вместо того хотите отправить его в тыл.
— Могу вас уверить, Лао Кэ, — возразил Фу, — генерал
Линь Бяо обращался к кому угодно, только не к нарушите-
лям боевой дисциплины.
— Вот тут я теряюсь, мой друг Фу, совершенно теряюсь:
а не мог ли генерал Линь Бяо иметь в виду именно их в пер-
вую очередь?
Фу смотрел на командира с недоумением, хотя в душе он
и сознавал справедливость этих нравоучений.
— У летчика Чэна психология неисправимого одиночки,—
сказал он.
— Неисправимого?
— Мне так кажется.
— А летает он хорошо.
— Разве я это отрицаю?
— И если бы не этот «одиночка», то вы ходили бы теперь
не с легкой контузией, а было бы у вас настоящее решето
вместо спины. Ведь пирата, повисшего на вашем хвосте,,
именно Чэн снял!
— Позвольте узнать, — сказал Фу, — вы серьезно пола-
гаете, будто я мог бы изменить свое отношение к Чэну, если
бы даже был совершенно уверен, что именно он спас мне
жизнь? Вы так думаете?.. Впрочем, дело не в этом... Я по-
лагал, что вы тоже понимаете: командованию нужен был но-
вый «Икс». Какие же тут могут быть разговоры! Если бы вы
могли обеспечить исполнение задания, умерев дважды, разве
вы не пошли бы на это?.. Словно я вас не» знаю... Да что там:
«вы, я»! Разве каждый из наших людей не отдал бы жизнь
дважды и трижды за исполнение боевого приказа?! Что тут
говорить!.. А вы хотите, чтобы я за то, что Чэн избавил меня
585
от дырки в спине, простил ему нарушение этого приказа...
Извините, командир, но мне кажется, что вы говорите не то,
что думаете! •
— Вот что я позволю себе сказать вам, товарищ Фу, —
мягко проговорил Лао Кэ. — Конечно, вы правы: каждый из
нас даст себя разрезать на части, если это будет условием
исполнения воинского долга. Но вспомните, чему учит нас
партия о ценности человеческой жизни!
— На войне жизнь часто бывает ценою выполнения прика-
за,— горячо возразил Фу, — и никому из нас не дано рас-
суждать, стоит ли данный приказ моей жизни или нет.
Лао Кэ поднял руку, чтобы остановить Фу.
— Как вы думаете, — спросил он, — вышибая врага из-
под хвоста вашего самолета, Чэн рисковал жизнью или нет?
— Мне странно слышать такой вопрос! — Фу пожал
плечами.
— Значит, спасая вашу жизнь, он готов был принести
в жертву свою.
— Допустим. Что с того? Мотивы нарушения приказа
меня не интересуют. Неумение или нежелание справиться
с самим собою...
— Если нежелание, я на вашей стороне! А если неумение,
тогда как?..
Лао Кэ, повидимому, хотел сам себе и ответить, но ему
помешал раздавшийся у входа громкий голос Джойса.
— Разрешите войти? — И, получив разрешение, негр бы-
стро заговорил: — Инженер полка приказал обратиться к вам:
можно принимать новый самолет для летчика Чэна?
После минутного раздумья Лао Кэ вопросительно посмо-
трел на Фу, но тот стоял, отвернувшись, словно разговор его
не касался.
Командир сказал Джойсу:
— Свое решение я передам начальнику штаба.
— Хорошо! — упавшим голосом произнес Джойс.— Раз-
решите итти? .
Лао Кэ отпустил его молчаливым кивком головы.
Едва Джойс вышел, Фу, резко повернувшись к коман-
диру, быстро заговорил, как если бы разговор их и не пре-
рывался:
— Даже если оставить вопрос об этом «янки-Икс», хотя
отбросить его нельзя, и тогда Чэн виноват: он бросил строи
вопреки моему приказу. Когда я скомандовал «за мной», он
счел мой приказ необязательным. Почему, я вас спрашиваю?
— Прозевал ваш приказ.
— Ах, прозевал! Мы не на свадьбе гуляли, а дрались
с врагом.
Лао Кэ покачал головой и сказал:
586
— Беру Чэна в свое звено.
Несколько мгновений Фу сидел неподвижно и молча гля-
дел на командира, потом отыскал свой упавший с кана шлем
и, сердито надев его, так же молча вышел.
Дождь все продолжался. Темные, плотные, как комья сва-
лявшейся серой ваты, облака тяжело ползли над самой зем-
лей. Они цеплялись за возвышенности, задерживались, оплы-
вали и проливались дождем.
Фу остановился. Ему хотелось спокойно подумать. Давно
у него не было такого сильного желания побыть одному. Ка-
залось, даже собственное движение мешало его думам.
Понадобилось усилие воли, чтобы заставить себя взглянуть
на часы: скоро должен приехать Чэн. При воспоминании
о нем в первый раз пришла ясная мысль, что, по существу
говоря, они ведь поменялись ролями со своим бывшим учи-
телем. И не рискует ли Фу сделать теперь то, что в свое вре-
мя сделал Чэн: списал из школы человека, из которого вышел
и летчик и командир. Не лучше ли было бы, если бы тогда,
семь лет назад, Чэн терпеливо изучил своего ученика Фу Би-
чена. Инструктор не заставил бы учлета потерять время, до-
вел бы его переобучение до конца...
Фу стянул с головы шлем и подставил голову дождю. Но
и влага не давала прохлады. Казалось, даже дождь падает
в этих местах подогретым. Вода стекала за воротник курт-
ки, теплая, противная, как пот. Фу жадно втянул воздух. И он
был парной, даже, кажется, пахнул гнилью.
Фу остановился: мимо него, разбрасывая грязь, проехал
автомобиль. За его стеклом Фу заметил Чэна.
Фу медленно зашагал к командирской пещере. Войдя
к Лао Кэ, спросил:
— Позволите говорить откровенно?
— А разве между нами бывало иначе?
— Я знаю, моя обязанность переговорить сейчас с Чэном,
но, если можете, сделайте это вы...
Лао Кэ посмотрел на него с удивлением.
— А вы мне не расскажете, что у вас там накипело?
— Ничего особенного, — неохотно ответил Фу и, порыв-
шись в кармане, достал сигареты.
— Где же ваша' откровенность?
Фу опустил сигареты в карман, так и не закурив.
— Помните, я вам когда-то рассказывал, как меня отчи-
слили из школы, не дав закончить переподготовку.
— Но ведь потом вы все же вернулись к полетам.
— Вернуться-то вернулся, но такие вещи не забываются...
Инструктор, настоявший на моем отчислении, — Чэн.
Оба помолчали.
Лао Кэ протянул руку:
587
— Давайте закурим.
Фу снова вынул сигареты. Оба не спеша закурили, словно
это и было единственным, ради чего они тут встретились.
— Перестаньте думать об этом Чэне,— сказал Лао Кэ.—
Он будет летать в моем звене.
— Вы должны понять, — возразил Фу: — для меня это не
выход. Заняться Чэном должен я сам.
Лао Кэ внимательно посмотрел на Фу и спросил:
— А переговорить с ним?
— Это другое дело. Вам он больше поверит. Вы ведь не
были его учеником. А сохранить его... нам действительно
нужно.
Обнажая свои ровные зубы, Лао Кэ рассмеялся так просто
и хорошо, как смеялся всегда.
Фу дружески кивнул головой и поспешно вышел из пеще-
ры, чтобы не встретиться с Чэном.
9
Несмотря на сухую пору лета, рикша с трудом вытаскивал
ноги из чавкающей уличной грязи, покрывающей улицы
предместья Тяньцзина. Узкий след, прорезаемый в черном те-
сте грязи тонкими ободьями колес, долго не заплывал.
Паркер машинально следил за тем, как напрягаются
мускулы на спине рикши. Блуза китайца промокла от пота
и облепила тело так, что оно казалось политым темносинею
краской.
Паркера заинтересовало лицо рикши. Американец никак не
мог его вспомнить, хотя Харада одалживал ему этого рикшу
много раз. Американец с неудовольствием отметил в себе эту
новую черту: невнимательность. Он, безусловно, распустился.
Его глаз должен был чисто механически зафиксировать лицо
китайца. Пусть рикша всего только несовершенная лошадь,
которой нехватает двух ног, профессионально тренированная
память разведчика обязана была по первому требованию Пар-
кера выдать статьи этой лошади. Да, он непозволительно рас-
пускается! Годы? Едва ли. Скорее, разлагающее влияние
слишком большой уверенности, в которой пребывают здесь
американцы даже теперь, когда с каждым днем яснее стано-
вится, что удержаться в Китае им удалось лишь ценою новых
больших затрат и усилий.
Нужно подтянуться! Недоставало еще, чтобы он начал разъ-
езжать на автомобилях, как все эти развязные ребята из шта-
ба Баркли. Нет, его правило останется твердым: в каждой
стране стараться жить так, как живет ее собственное боль-
шинство, Разумеется, не то большинство, которое впрягается
588
в рикши, -бродит по этим грязным улицам, задрав штаны до
колен, и пожирает у харчевен какую-то вонючую дрянь, завер-
нутую в капустные листья. Нет, он не собирается разыгрывать
американо-китайского Лоуренса. Но нужно жить хотя бы так,
как живет китаец-купец, чиновник, офицер. Паркеру не следует
выделяться своими привычками и нравами белого человека.
И очень жаль, что его костистая физиономия, обтянутая баг-
ровой блестящей кожей, словно только что пересаженной со
спелого томата, не оставляла никаких иллюзий относительно
его национальной принадлежности — от него на целую милю
разило англо-саксом.
Паркер знал, какую важную роль эта страна призвана
сыграть в американском наступлении на Советский Союз. Но
он был реалист. Он понимал, что здесь только снаружи все
выглядит благополучно, и был уверен, что янки придется мно-
го повозиться с желтыми, прежде чем удастся использовать их
как ударную силу против Советов. Сначала нужно навести
порядок в собственном хозяйстве старого разбойника Чан
Кай-ши. Нужно дать ему в руки американскую метлу и на-
учить работать по-американски. Его война с красными давно
перестала быть частным делом «четырех семейств». Теперь
в борьбе с коммунистами в Китае заинтересована Америка.
«Завоевать Китай руками самих китайцев» — этот японский
лозунг стал американским. Именно в этом генеральная зада-
ча всех этих чанов, кунов, сунов, чэней и прочей падали.
Баркли на-днях говорил, что за один январь текущего 1948 го-
да Чан Кай-ши передано сто тысяч тонн американского воору-
жения, находящегося на островах Гуам и Сайпан. А материа-
лы, предоставленные Штатами для арсеналов в Мукдене,
Чунцине, Ханькоу, Нанкине, Шанхае, Сучжоу, Пекине и
Тяньцзине! Три с половиной миллиона тонн оружия, передан-
ного старому бандиту в предыдущем году, вероятно, перешло
в руки красных, а вторую половину Чан потерял в боях с вой-
сками Мао Цзе-дуна. Без малого шесть миллиардов долларов,
которых уже стоила Штатам война в Китае, кажутся Паркеру
достаточным основанием для слов Ведемейера: «Мы должны
оказывать военную поддержку и| вооруженную защиту нашим
экономическим инвёстициям повсюду, где какие-либо силы
угрожают тому, что дорого нашему сердцу». Будь Паркер на
месте тех, кто сидит там наверху, в Вашингтоне, он задал бы
хорошую трепку красным. Уж он не стал бы прятаться за спи-
ну старого кретина Чана, а пустил бы в ход американских
парней. Городок-другой, где нет американских вложений, он
угостил бы атомным гостинцем. Знали бы китайцы, кого нуж-
но слушаться! А то дело дошло до того, что чанкайшисты на-
чинают поучать янки: «Ключи ко всей американской политике
и к стратегическим планам Штатов лежат в оказании противо-
589
действия Советскому Союзу. Поэтому американская политика
во всех частях света должна координироваться с этих пози-
ций. А американцы рассматривают Китай как некий иной мир,
как какой-то частный вопрос. Между тем именно Китай
является центром построения антисоветского плацдарма в
Азии!»
Каково! Будто янки сами не знают, что и как они должны
координировать. Хорош плацдарм, который расползается, как
старая штанина! Негодяи из шайки Чана умеют только пря-
тать золото, попадающее к ним из кармана американцев,
а делать дело?.. Они, видите ли, надеются, что Соединенные
Штаты «будут энергично и полной мерой» помогать разгрому
вооруженных сил китайских коммунистов. Стюарт явно либе-
ральничает. Разговаривать с чанкайшистской шайкой нужно
так, как говорил Ведемейер после своей поездки по Китаю:
«Милостивые государи, хорошее лекарство никогда не бывает
сладким. Потрудитесь браться за дело или...» У его слушате-
лей глаза лезли на лоб от желания доказать, что они готовы
на все, лишь бы не это «или»... Пожалуй, единственное толко-
вое дело, проведенное Стюартом за последнее время,— посыл-
ка Ли Цзун-женя на пост вице-президента вопреки желанию
Чан Кай-ши. Только напрасно в Америке полагают, что став-
ка на Ли Цзун-женя игра на новую лошадь. Старая лиса
Ли Цзун-жень — это только новый хвост от той же го-
миндановской клячи. Едва ли она с этим хвостом побежит
резвее, чем со старым*. Как бы там ни было, на американские
денежки к нынешнему дню вооружено около ста гоминданов-
ских дивизий, а не меньше полусотни из них Чан Кай-ши
умудрился потерять в боях с красными. Туда же, к Мао Цзе-
дуну и Чжу Дэ, ушло и все американское вооружение этих
дивизий.
Паркер не мог не понимать того, что было очевидно всем:
китайский* народ против Чан Кай-ши л американцев, он за
коммунистов; избежать гнева пятисот миллионов китайцев
можно, но для этого США пришлось бы повернуть курс своей
политики на сто восемьдесят градусов, то-есть плюнуть на все
то, ради чего янки сюда явились, признать, что коммунисти-
ческая партия во главе с Мао Цзе-дуном есть единственный
выразитель народной воли, отступиться от Чан Кай-ши.
и немедленно убраться самим из Китая... Кто-то из американ-
цев писал на-днях, что Китай комбинация зон, необходимых
американцам для того, чтобы господствовать в Желтом и
Японском морях, и что нет такой силы на свете, которая
заставила бы Штаты отказаться от создания таких баз в Ки-
тае и Корее. Подобный отказ был бы равносилен отказу
от окружения Советского Союза. Он был бы признанием
того, что Штаты должны снова стать тем, чем были полвека
590
назад: лавочкой, торгующей со своими соседями по западно-
му полушарию...
Слуга покорный! На это не согласен даже он, Паркер:
только-только наладились тут его дела с поставками в Китай
риса. Если рассказать об этом какому-нибудь здравомысля-
щему парню, он, пожалуй, и не поверит, а между тем это
именно так: руками Чана американцам удалось почти унич-
тожить в Китае рисосеяние. Китайцы могут выбирать: поку-
пать рис в Штатах или подыхать с голоду. Правда, у янки
они покупают тоже не американский . рис. Своего риса
в Америке нехватило бы и на половину поставок. Но до
этого китайцам не должно быть никакого дела. Пусть полу-
чают японский и корейский рис из рук янки и гонят де-
нежки...
Откинувшись на спинку колясочки, Паркер прикидывал
в уме, что может ему дать последний контракт. Эти размышле-
ния так увлекли его, что он едва не проехал мимо лавки кон-
дитера.- Машинально заметив вывеску, Паркер спохватился
и ткнул рикшу палкой в спину.
— Стой, дуралей!
Когда рикша положил оглобли и обернулся, чтобы отсте-
гнуть фартук коляски, Паркер увидел, наконец, его лицо. Оно
было широкое, скуластое, покрытое густой осыпью рябин. Пар-
кер мысленно рассмеялся над несправедливостью к самому
себе: конечно же, его взор многократно отмечал эту физионо-
мию, но чем он виноват, что лица всех китайцев сливались
для Паркера в одно?
Паркер вошел в кондитерскую Ван Сяна и едва не зажму-
рился. Яркоапельсинная блестящая окраска стен, лоснящееся
от жира, истекающего сквозь все поры, широкое желтое лицо
Ван Сяна, желтая глазурь на печеньях — все это, подобно зо-
лотым рефлекторам, отражало яркий свет ламп.
Ван Сян дружески улыбался, а Паркер щурился, будто
глядел на солнце.
— Прошу заходить. У нас всегда есть свежие ти-эн-ши.
Ван причмокнул языком, и у Паркера выделилась обиль-
ная слюна. Его связывали с кондитером не только деловые
отношения: Паркер было лакомкой и с особенной охотой загля-
дывал на эту точку своей сети. Он всегда уходил от Вана со
свертками жирного, тающего во рту печенья.
Потягивая холодный лимонный сок, Паркер молча указьг
вал на то печенье, которое привлекало его сегодня. За месяц
пребывания здесь он не перепробовал еще всех изделий Ван
Сяна.
Ван ловко поддевал пастью серебряного дракона пригля-
нувшиеся американцу печенья и клал в коробку, которую
держал бой. Все трое при этом улыбались: Ван Сян любезно-
591
снисходительно, бой восторженно, Паркер плотоядно. И все
трое молчали.
Когда коробка была полна и бой ушел в заднюю комнату,
чтобы завернуть покупку, Ван Сян протянул Паркеру счет.
Полковник, не глядя, сунул бумажку в карман кителя. Его
ничуть не удивило то, что счет оказался заготовленным
заранее.
Между ними не было сказано ни слова.
Только когда Паркер садился на рикшу, Ван Сян, кланяясь
ему с голубого порога, так же как при встрече, сказал:
— У нас всегда есть свежие ти-эн-ши.
Усевшись в коляске, Паркер проковырял дырочку в оберт-
ке и достал одно печенье. Взгляд американца машинально от-
мечал движение мускулов на икрах рикши, но его мысли
были сосредоточены на маслянистом тесте, которое размина-
лось по н!ёбу, как нежный крем.
Приятное ощущение во рту вернуло Паркера к приятным
мыслям. Он ел и думал о том, что, может быть, не так уж
далек день, когда он вместо очередного донесения пошлет
в Вашингтон заявление об уходе со службы. Еще две-три
сделки с рисом — и он будет богат и независим.
До сих пор он ограничивался импортом риса, но теперь
намерен расширить свои операции и в обмен на ввезенный
китайцам рис вывозить их опиум. Знающие люди уверили
его, что при некоторой ловкости опиум можно тут купить
вдвое дешевле, чем у англичан, вывозящих его из своих коло-
ний. Правда, ввоз этого зелья в Штаты запрещен законом, но
Паркер уже знает путь, по которому следует итти, чтобы
не испытать затруднений. Все необходимые адреса у него
в кармане: англичанин — главный инспектор шанхайской
таможни, инспектор таможни в Сан-Франциско, скупщики
контрабанды...
Сейчас он огорошит Баркли, разыгрывающего недотрогу:
Паркеру сказали наверняка, что генерал занимается опиумом.
У него можно получить товар дешевле, чем у кого бы то ни
было другого, так как сам он черпает его из запасов, конфи-
скованных у китайцев. Интересно, какую цену назовет Баркли?
Или попытается корчить святую невинность?
Когда Паркер вошел в кабинет генерала Баркли, там шло
заседание. Баркли кивком указал ему на свободное кресло.
Паркер тихонько уселся и, казалось, весь ушел в пережевыва-
ние своего печенья.
Коробка была почти пуста, когда офицеры, наконец,
ушли.
Генерал сам затворил за ними дверь и остановился перед
Паркером.
— У вас завелись от меня секреты...
592
Это было сказано так, что Паркер не сразу понял: вопрос
это или утверждение. Неужели старик пронюхал про его ри-
совые комбинации?.. Впрочем, какое кому дело до его частной
жизни!
Чтобы дать себе время подумать, Паркер стал не спеша
щелчками сбивать с рукава крошки печенья. Потом, не
глядя на генерала, пустил пробный шар.
— Задание было так секретно, что...— он не договорил
и выразительно пожал плечамй.
Генерал с досадой ударил костяшками пальцев по столу.
— К чертям, Паркер! Можете им сообщить, что в распо-
ложении моей армии...
Паркер посмотрел на него исподлобья.
— В том-то и дело, сэр, что ваша армия тут ни при чем.
— Что вы болтаете! Не хотите же вы передавать китай-
ским куклам то, что скрываете от меня?
— Стань я докладывать свои дела вам, вы неизбежно
должны были бы за них и отвечать. Оставьте это нам.
— Пока вы не навяжете мне какого-нибудь сюрприза?
— Я не рождественский дед, сэр.
— Можете бросить игру в жмурки! Мои ребята уже до-
несли мне.
Баркли на минуту замолк, но, видя, что Паркер остался
спокоен, закончил:
— Вы отправили самолет в Монголию. Куда и зачем?
— Меня взгреют, если хозяева узнают, что я проговорился.
— Мне?
— Даже вам.
— Выкладывайте все начистоту или...
Паркер вопросительно посмотрел на генерала.
Тот снова стукнул пальцами по столу, и решительно
закончил:
— ...или я пошлю вас ко всем чертям!
— Разрешите мне так и донести?
— Хоть господу богу.
— Слушаю, сэр.
— Без шума приехали, так же неслышно и уберетесь.
— Слушаю, сэр,— невозмутимо ответил Паркер.
А Баркли крикнул:
— Притом сегодня же!.. Мой характер вы знаете.
— ВиДите ли... план носит у нас условное название: «Буд-
да». Он очень прост: когда придет приказ, я должен послать
в эфир музыкальную программу «Джонни хочет веселиться».
Баркли сидел за столом, сложив руки на груди, и следил
за каждым движением губ Паркера. Когда тот замолчал,
у Баркли вырвалось нетерпеливо:
— Ну, ну?!
V. Заговорщики.
593
— По первому сигналу мой человек в Монголии выклады-
вает знаки для посадки самолета. Пункт заметен по очень ха-
рактерным развалинам монастыря...— и Паркер в общих
чертах изложил суть поручения, возложенного на Хараду
и Бельца.
— В какой стадии все это дело?—спросил Баркли.
— Человек в Монголию отправлен. Его повез Бельц.
— Немец?
- Да.
— Он уже вернулся?
— Нет.
— Значит... авария?.. Не думаете же вы, что присутствие
немца — залог успеха операции?
Теперь в голосе Баркли зазвучала нескрываемая насмешка.
Паркеру даже показалось, что Баркли рад его неудаче. По-
этому он сказал с особенной небрежностью, которую мог себе
позволить человек независимого положения:
— В таких случаях осечек не дают, сэр.
— У нас с вами разное понятие об осечках, Паркер.
Словно поясняя то, что генерал должен был бы понять
сам, Паркер сказал:
— Если у них произошла вынужденная посадка или что-
нибудь в этом роде, немец не попадет к монголам живым.
— Вы слишком высокого мнения о немцах, Паркер,— воз-
разил генерал.— Бельц не станет пускать себе пулю в лоб.
— Зато с ним есть другой человек, который...
— Кого повез Бельц?!
— Вполне опытного японца.
-- Безрассудно было рисковать им, спаривая его с немцем.
— Не мог же я доверить такое дело китайскому летчику,
сэр. В глазах каждого из них мне чудится насмешка.
— Сказали бы мне во-время, и я дал «бы вам сколько
угодно японских пилотов.
— В жизни не встречал японца — хорошего летчика,—
усмехнулся Паркер.
— Наши учебные центры уже дали мне партию вполне
доброкачественного товара. Одна Йокосука тренирует больше
летчиков, чем сами японцы были бы способны выпустить из
всех своих школ.
— Все это мусор, сэр.
— Честное слово, Паркер, это такой народ, что я спокойно
доверил бы им любую операцию.— Генерал улыбнулся и по-
спешно добавил:— Конечно, не такую, которую я поручил бы
нашему парню, но все же.
Вот именно: «все же». .
— Не пройдет и двух-трех лет, как мы создадим отличный
летный корпус из этих обезьян.
591
— Через два года тут все будет кончено. Чан сам отрубит
головы всем китайцам.
Баркли расхохотался.
— Это действительно то, о чем мечтает старый мошенник:
отрубить головы всем, кроме самого себя.
— Нет, он согласен сделать исключение для очарователь-
нейшей Сун Мэй-лин.
— Иначе он никогда не почувствует себя спокойно. Но;
к сожалению, вы заблуждаетесь: суматохи здесь хватит еще
надолго. Во всяком случае, мы сумеем сплавить сюда все, что
не израсходовали в войне — до последнего патрона и до по-
следней банки колбасы. Будет куда девать и японских лет-
чиков... Найдется дело.
— Жизнь научила меня не верить ни одному желтому чело-
веку: китайцы, японцы, малайцы — они все стоят друг друга.
— Они годятся на то, чтобы бросить их в мясорубку под
командованием наших собственных ребят.
— Боюсь, что среди наших ребят тоже появятся скоро
слишком «сознательные», которые не будут годиться для на-
стоящего дела.
— Однако мы отвлеклись,— прервал его Баркли.— По-
кажите мне место высадки.
Паркер подошел к карте и долго водил по ней пальцем.
— Можно сломать язык с этим названием,— пробормотал
он. Наконец его палец остановился: — Вот здесь: Араджарга-
лантахит.
Генерал через его плечо обвел название карандашом.
— А как насчет «Джонни» и прочего?
Паркер пожал плечами.
— Это уже вне нас, сэр.
Генерал пристально посмотрел на полковника.
— Не хитрите, Паркер.
— Честное слово...
— А как вы будете знать, долетел ли этот ваш?..
— Харада?
- Да.
—. Оба его голубя уже пришли — значит, он на месте.
— Вы не дали ему передатчика?
— Лама с передатчиком!.. Достаточно того, что у него есть
приемник, чтобы поймать мою увеселительную программу.
Генерал несколько раз прошелся по комнате.
— Хорошо. Докладывайте мне о х'оде этого дела.
— Непременно, сэр.
— В любое время: днем и ночью. Только бы китайцы
пошли на эту удочку. Важно, чтобы Янь Ши-фан получил по-
вод ворваться в Монголию и выйти в тыл Линь Бяо.
А в остальном мы ему поможем.
38*
595
— Мне тоже так кажется.
— Вы правильно делали, Паркер, что скрывали это даже
от меня.— И вдруг подозрительно, исподлобья посмотрел на
Паркера.— Этот план — все, что вы делали у меня за спи.-
ной? — И, словно машинально, повторил: — «Джонни хо-
чет веселиться». Ну что же, Джонни и повеселится...
— Но, честное слово, если хоть одна душа будет знать то,
что я сейчас сказал...— жалобно проговорил Паркер.
Генерал остановил его движением руки.
— Есть вещи, которые никогда не станут достоянием даже
самого кропотливого историка.
Паркер знал это не хуже генерала. Именно поэтому он,
внимательно просмотрев по возвращении домой счет кондите-
ра, свернул его трубочкой и держал над огнем свечи до тех
пор, пока от бумажки остались только черные хлопья. Но
и на них Паркер дунул так, что они разлетелись в разные сто-
роны.
10
Чэна наполняло чувством удовлетворения то, что, испытав
аварию, вынудившую его к прыжку из самолета, он все же
отправился не в госпиталь, а в полк. К тому же восторженное
внимание, проявленное к нему пехотинцами при посадке,
укрепляло его уверенность, что и дома, в полку, он явится
героем дня. Может быть, ему будут даже завидовать: не каж-
дому удается за день сбить трех врагов! Правда, он потерял
свою машину, но ведь ее ценою он спас от верной гибели за-
местителя командира и его самолет. Таким образом, баланс
как будто сведен. Ему и в голову не приходило, что его
могут считать виновником срыва боевого задания, что, вы-
рвавшись из строя, он нарушил все планы Фу в дальнейшем
бою.
По возвращении в полк, выслушивая Лао Кэ, Чэн не мог
отделаться от мысли, что к нему придираются незаслужен-
но, пока командир терпеливо не доказал ему, что он действи-
тельно виноват.
Чэн сидел перед командиром, понуро опустив голову. Ког-
да Лао Кэ кончил говорить, наступило томительное молчание.
Наконец командир сказал:
— Для вас, летчик Чэн, было бы лучше, если бы вы не
были так уверены в себе. Может быть, тогда вы больше ну-
ждались бы в товарищах и сами хотели бы чувствовать бли-
зость соседа.
— Вы убедили меня в необходимости этого чувства,
командир.
Лао Кэ махнул рукою.
596
— В том-то и беда, что вас нужно было в этом убеждать,
а не сами вы ощутили правильность нашей системы.— И, по-
думав, добавил: — Мне кажется, что вы считаете чем-то вроде
одолжения со своей стороны, когда соглашаетесь впредь дер-
жать свое место в строю.
Эти слова были сказаны без обычной для Лао Кэ теплоты.
Поднимаясь с ящика, на котором сидел, Чэн почувствовал,
как болит у него ушибленная крылом спина,— впору было бы
в постель. Но он сдержал гримасу боли и, выпрямившись, от-
козырял командиру. Он вышел из пещеры, полный решимости
итти к *Фу и переговорить с ним. Это было для Чэна нелегким
испытанием, но он готов был пройти и через него.
Идя к пещере Фу, он вдруг заметил, что за время его бе-
седы с Лао Кэ лагерь опустел. Было видно, как на ближай-
шей точке техники поспешно снимали чехлы с моторов. Зна-
чит, боевая готовность, а о нем даже не вспомнили!
Чэн стоял в недоумении: забыли о нем или намеренно
бросили здесь, как наказанного школяра? Ведь никто не зна-
ет, что у него ушиблена спина. Для всех ’он здоровый, полно-
ценный боевой летчик... Здоровый — конечно, но полноценный
ли с их точки зрения?
Подумав, он поспешно пошел к себе, чтобы взять шлем
и планшет и как можно скорее добраться до площадки. Даже
попробовал пуститься бегом, но от боли в спине вынужден
был снова перейти на шаг.
По дороге он увидел грузную фигуру Джойса. Негр сидел
на корточках и с меланхолической сосредоточенностью сковы-
ривал грязь со своих сапог.
— Почему вы здесь?! — сердито крикнул Чэн.
— А где же мне быть?
— Почему не на аэродроме?
— А что там делать?..— Джойс чего-то не договаривал,
и Чэн еще раз спросил:
— Да говорите же в конце концов, почему вы не у ма-
шины?
Джойс ответил медленно, словно насильно вытягивая из
себя слова:
— Вам не назначили новой машины.
— Нет запасных машин?
— Есть...
— Так почему же?
Но тут же Чэн и сам порял все без объяснений: его оста-
вили без машины.
Он процедил сквозь зубы:
— Понятно!..
— Жаль, что вы не поняли этого в бою.
— В бою?!
597
— Если бы не ваша ошибка, то и задание было бы выпол-
нено нашей частью и самолет у вас был бы.
— Случайный срыв,— сам не веря своим словам, но не
желая ронять своего достоинства, проговорил Чэн.— Не мог
же я, в конце концов, предоставить американцу расстрелять
нашего заместителя командира!
Джойс, не дослушав, зашептал торопливо, взволнованно:
— Что, если с самолетом это... не временно? Если...
— Вы с ума сошли?!
— ...говорят...
— Молчите!..— Чэн боялся услышать, что говорят в полку.
А Джойс, грустно покачивая головой, укоризненно говорил:
— Кажется, я напрасно согласился ехать сюда вашим ме-
хаником. Болеть душой за всяких эгоистов...
— Я эгоист?!
— Неисправимый к тому же... Вы в бою, а у меня за каж-
дый винтик в вашей машине душа болит. Сидишь тут в травке
и все вспоминаешь, вспоминаешь: болтик там проверил ли,
гаечку подтянул ли,- шплинтик р’азогнул ли, тандерчик переме-
нил ли? Ведь механик д своему сердцу так не прислушивает-
ся, как к мотору, когда его летчик на взлет идет!..
— Довольно!
— Это я-вам сказать должен: довольно...— сердито огрыз-
нулся Джойс.— Вся душа моя впереди вас в бой летела, а вы?
Оттого что я тут, а не в воздухе, мне вдвое тяжелей.
— Знаете ли вы, что такое «тяжело»?.. Тяжело —
это то,, что сейчас со мною происходит...
— Сегодня я нечаянно услышал разговор Лао Кэ с Фу...
Взволнованный этим неожиданным заявлением, Чэн вплот-
ную придвинулся к Джойсу.
— Я случайно услышал снаружи то, что говорилось в пе-
щере.— И Джойс пересказал Чэну разговор командира с за-
местителем.
Чэна давил мучительный стыд. Рассказ Джойса одним
толчком перевернул в нем представление о заместителе коман-
дира полка. В самом деле, какое значение могло иметь то, что
он спас жизнь Фу в бою? Какое отношение это имеет к нару-
шению им, Чэном, боевого приказа? Значит, разбираясь в своих
отношениях с Фу, он оказался еще раз не только не прав,
но и жестоко несправедлив...
Он тихо произнес:
— Если меня отсюда отошлют, будет справедливо.
— Да...—грустно согласился Джойс.—К сожалению, это
будет справедливо.
И вдруг Чэн как ]бы очнулся.
— Нет! Я имею право драться. Я же теперь понимаю: ви-
новат! Возьму себя в руки, буду драться, как того требует
598
обстановка. Не нужно мне эскадрильи, буду летать рядовым
летчиком! — И, неожиданно повернувшись к Джойсу, крикнул
внё себя:—И не смейте мне больше говорить об отчислении!
Не будет этого! Не будет!
— А если так, то что ж вы тут? Идите объясняйтесь.
— Они поймут: я исправлю свои ошибки.
— Они-то поймут...— загадочно начал было Джойс, но
так и не договорил.
— Что? — с беспокойством спросил Чэн.
— Поспешить нужно с получением нового самолета, вот что.
— Да, да, верно! — несколько повеселев, воскликнул
Чэн.— Идемте добывать самолет!
Когда он добрался до площадки, оказалось, что Фу уехал
на командный пункт полка. От летчиков Чэн узнал: полковой
врач Кун Мэй запретила Фу летать из-за контузии спины, по-
лученной в последнем бою. Но со слов летчиков выходило,
что Фу все же поехал к командиру договориться: он хотел сам
вести вторую эскадрилью на задание.
Без Фу ни начальник штаба эскадрильи, ни инженер ни-
чего не могли сказать Чэну о том, когда он получит новый са-
молет и получит ли вообще.
В той стороне, где находился командный пункт, в воздух
метнулась красная ракета. Ноги сами подняли Джойса из
травы, но ему оставалось лишь смотреть, как винты чужих
истребителей засверкали на выглянувшем солнце дрожащими,
переливающимися дисками.
Один за другим вступали в работу моторы, сливая гул
выхлопа в один могучий рев. Джойс жадно раздул широкие
ноздри, пытаясь уловить ни с чем не сравнимый чудесный
запах перегретого масла. Ухо чутко вылавливало из строй-
ного гула редкие хлопки выброшенной в глушитель
смеси, пыталось поймать перебои. Нет, все было в полном по-
рядке, хотя машины и были подготовлены к полету не им, не
Джойсом.
Джойс опустился на корточки и, прищурившись, глядел,
как качнулась «красная лань» на борту командирской маши-
ны. Вот она тронулась, побежала. Сквозь отбрасываемые
истребителями тучи пыли Джойс видел, как между колесами
«лани» и землей образовался просвет, как машина пошла
в воздух, набирая высоту...
Самолеты исчезли в белесой дымке все еще облачного, но
быстро прояснявшегося неба. Аэродром затих.
Рядом с лежавшим в траве Джойсом опустился Чэн. Негр
только покосился на него, но не шевельнулся, не сказал ни
599
слова. Так, молча, они лежали, впившись взглядом в горизоц'г,
за которым исчезли самолеты.
Прошло не меньше часа. Чэн вдруг порывисто вскочил и,
загородившись ладонью от солнца, стал вглядываться в
небо.
— Один, безусловно, не наш! — сказал он наконец.
Посмотрев в направлении его руки, Джойс тоже заметил
три самолета. Они шли по прямой с заметным снижением.
Через минуту уже можно было ясно разобрать, что два
истребителя гонят вражеский самолет. Всякая его попыт-
ка ускользнуть от преследования тотчас вызывала ясно слы-
шимые на земле очереди истребителей. Тогда американец
поспешно занимал прежнее положение между преследова-
телями.
Чэн уже понял, что если снижение будет продолжаться
под тем же углом, то встреча американца с землей — посадка
или авария — должна произойти в районе аэродрома. Он
прикинул расстояние и крикнул Джойсу:
— Надо его взять!
Джойс не уловил мысли Чэна, но, видя, что тот побежал
к аэродрому, бросился следом.
Тем временем в воздухе происходила последняя стадия
борьбы. Американец продолжал отчаянные попытки выскольз-
нуть из-под истребителей, но те, с прежней неумолимостью,
жали его к земле.
Когда (положение сделалось уже совершенно безнадежным,
американец, решив, повидимому, что только добровольная по-
садка оставит ему все. же некоторую надежду на спасе-
ние, выпустил шасси и выровнял машину к посадке. Едва
его машина остановилась, откинулся колпак фонаря, и фигура
в желтом комбинезоне выскочила из пилотской кабины на
крыло.
— Смотрите, смотрите! — закричал Джойс.— Он хочет
поджечь машину!
Американский летчик соскочил с крыла и в упор выстре-
лил из пистолета в центроплан своего самолета, где был,
повидимому, расположен главный бак. Но прежде чем ему
удалось сделать второй выстрел, кулак Джойса свалил его
с ног.
Всею тяжестью своих девяноста шести килограммов негр
навалился на американца.
Тем временем подоспел Фу и бегом направился к амери-
канскому самолету.
Чэн двинулся было за ним, но тут до его слуха донеслись
слова, произнесенные каким-то техником:
— К нам прибыли советские «Яки» — последняя покупка
дунбейского народного правительства.
600
\ Чэн остановился как вкопанный: «Яки»! Это были совет-
ские истребители. Чэн уже летал на них в школе, а тут еще
мало кто знал эту машину. Рой радостных мыслей помчался
в мозгу летчика. Он нагнал Фу, рассматривавшего американ-
ский самолет:
— Мне необходимо с вами переговорить.
— Хорошо, зайдите вечером,— ответил Фу.
Джойс с нетерпением ждал свидания Чэна с Фу. Как на-
зло, тот долго не возвращался с аэродромов. Черная ночь
давно накрыла степь, как закопченным дочерна котлом.
В небосводе не было ни единой щелочки. Дорогу можно было
отыскать только ощупью.
Джойс, наконец, нашел санитарную пещеру.
Мэй показалась ему взволнованной, даже растерянной.
— Ты недовольна тем, что я зашел? — спросил он.
Она ответила неопределенно:
— Садись.
— Скажи... контузия Фу — это серьезно? — спросил он.
При этом Джойс не глядел на Мэй и не поднял головы,
когда почувствовал, что она, остановившись, удивленно смо-
трит на него.
— Почему ты этим заинтересовался?
— Говорят, ты не разрешаешь ему летать.
— Да. Строго говоря, я должна была бы уложить его
в постель.
— Контузия-то пустяковая.
— Это не меняет дела. Ты лучше сделаешь, если не бу-
дешь вмешиваться не в свое дело. Фу — мой пациент.— Она
отвернулась и решительно сказала: — Надеюсь, тебе самому не
нужна медицинская помощь?
— Нет, мне она не нужна,— сказал Джойс.— Но я не
узнаю тебя, Мэй...
Джойсу не удалось договорить — совсем рядом послы-
шались быстрые шаги, полог над входом откинулся, и негр
различил фигуру Лао Кэ. Джойс козырнул и неохотно
вышел.
Лао Кэ спросил Мэй:
— Говорят, вы настаиваете на эвакуации Фу?
— Он нуждается в госпитале.
— В интересах части...— начал было Лао Кэ, но Мэй
прервала его:
— Именно в интересах части я должна соблюдать предпи-
санный мне порядок.
601
Лицо командира осветила мягкая улыбка.	,
— Мне кажется, у товарища Фу пустячная контузия...
— В этом меня уже пытались убедить только что, перед
вашим приходом.
— Тем лучше,— добродушно сказал Лао Кэ,— зна-
чит, кто-то и до меня уже пытался доказать вам, что очень
важно в эти решающие дни не лишиться моего заместителя,
не обезглавить вторую эскадрилью. Ей дано важное за-
дание.
— Уверяю вас, Фу не должен летать. Ему нужно ле-
жать.
— Если ему придется .полежать здесь — полгоря.
— Какой же здесь уход? — Мэй пожала плечами.— Из-
вините меня, но вы первый не дадите ему ни минуты
покоя.
Заметив, что в ее тоне уже нет прежней решительности,
Лао Кэ продолжал мягко настаивать:
— А кто же лучше вас выходит его? — И в его прищурен-
ных глазах блеснула хитринка.
После короткого размышления Мэй не очень твердо про-
говорила, точно сама не была уверена в правильности своих
слов:
— Если вы так настаиваете, пусть Фу полежит здесь! —
и, оправдываясь больше перед собою, чем перед коман-
диром, прибавила: — А дальше будет видно...
Через час Фу был водворен в пещеру, заботливо превра-
щенную Мэй в нечто вроде одиночной больничной палаты
Тщательно осмотрев его, Мэй ушла. Приставленная к нему
для ночного дежурства сестра отправилась за ужином для
больного.
Фу было смешно слышать в приложении к себе слово
«больной». Он чувствовал себя вполне сносно. Если бы не до-
воды Лао Кэ, он никогда и не позволил бы запереть себя
в этой скучной, пахнущей лекарствами пещере. «Все равно
никто не удержит меня здесь в случае боевой тревоги»,— ду-
мал он.
Он беспокойно курил, мысленно возвращаясь к последнему
бою. Что, собственно говоря, случилось такого, в чем нужно
было бы разбираться? В часть прибыл летчик Чэн... Так ведь
новые летчики прибывают по нескольку раз в неделю. Одни
уезжают, другие приезжают... Неужели все дело в том, что
он, Фу, знал его раньше? Ну, знал, ну, помнит!.. Отлично
помнит, с каким суровым видом заглядывал в полетный жур-
нал учлета Фу инструктор Чэн.
Может быть, Фу .просто выдумал эту предвзятость Чэна
в отношении к нему?.. Нет, не выдумал,— Фу не может за-
быть дня, когда Чэн с пренебрежением бросил ему: «Из лет-
602
чика, который в бою жмется к товарищам, не выйдет истре-
бителя». И, словно бы в сторону, про себя, но так, что Фу не
мог не слышать, прибавил: «Воздушный бой не терпит тру-
сов». ^Сколько лет прошло с тех пор?..
Фу отбросил окурок и откинул цыновку у входа в пещеру.
Ночь пахнула в лицо душным ароматом трав. Фу глубоко
вдохнул не дающий прохлады воздух, с досадою опустил по-
лог и, одетый, повалился на постель.
Он не слышал, как принесшая ужин сестра, нерешительно
потоптавшись возле него, ушла; не слышал шагов Чэна и как
летчик, дважды спросив: «Разрешите войти?»—и не получив
ответа, отодвинул полог.
Чэн стоял в нерешительности.
Он пришел сюда, не найдя Фу в его пещере, пришел
с намерением сказать ему все, что сказал «бы, вероятно, на
его месте всякий другой провинившийся летчик. Со дня на
день — завтра, а может быть, даже на рассвете — должны
разыграться решающие события на их участке фронта. Чтобы
наравне с остальными принять участие в боях, Чэн должен
переговорить с командиром. Но было очевидно, что больной
спит. Отложить разговор или разбудить Фу? А может быть...
может быть, сославшись на болезнь Фу, говорить с которым
Чэну не легко, пойти к Лао» Кэ?
Размышляя таким образом, Чэн стоял под отодвинутой
цыновкой и смотрел на лицо Фу, при свете луны казавшееся
шафранно-желтым.	1
Разбуженный этим светом, Фу сел на койке. Он смешно
сморщил нос, и от этого движения Чэну захотелось по-друже-
ски сесть рядом с ним и просто, ничего не скрывая, расска-
зать свои переживания, повиниться в своих ошибках и преж-
де всего в той, которую он, будучи инструктором, много лет
назад совершил в отношении своего ученика. Хотелось ска-
зать, что ничего он против Фу не имеет, признает его право-
ту и готов подчиниться его опыту и авторитету, работать
с ним рука об руку и помогать ему. В перерывах между боя-
ми он будет работать с молодежью, обучать ее летать на чу-
десном легкокрылом «Яке» и никому не станет вбивать в го-
лову свои непригодные для здешних мест теории. Только
пусть не отнимают у него права драться!..
Чэн сделал шаг к Фу, и ему показалось, что тот догады-
вается! о его мыслях и верит в их искренность. Чэну почуди-
лось, будто Фу улыбнулся в ответ на его улыбку и, пододви-
нувшись на кровати, движением руки пригласил летчика сесть
рядом с собою. Но прежде чем Чэн успел подойти к койке,
за его спиною, послышался голос незаметно вошедшей в пе-
щеру Мэй:
— Зачем вы здесь?!
603
— Мне нужно поговорить с заместителем командира,—
растерянно ответил Чэн.
— Товарищу Фу необходим полный покой. Прошу вас
уйти.
Чэн обернулся к Фу:
— Прикажете уйти?
— Нет! Нам действительно надо поговорить... Должен вам
прямо сказать: ваше поведение в бою заставляет усомниться
в вашем праве командовать эскадрильей. Вы должны отка-
заться от старых привычек и попыток навязать их другим,
или вывод будет один...
Чэн хорошо понимал и сам, о каком выводе идет речь.
Он сказал:
— Прибыли «Яки». Я хорошо знаю эту машину.
Словно не расслышав, Фу ответил:
— Можете итти.
Чэн молча вышел.
Ушла и Мэй.
Лежа с открытыми -глазами, Фу слышал, как через неко-
торое время перед входом замерли чьи-то шаги и началось
торопливое перешептывание. Слов не было слышно, но по
репликам сестры, сидевшей у входа, Фу понял, что пришел
кто-то из штаба полка. Это оказался посыльный. Фу поспеш-
но зажег фонарик и вскрыл пакет. В нем, кроме суточной
сводки, была какая-то бумажка, сложенная аккуратным
квадратиком. Фу прочел ее и, бросив на стол, задумался.
Посыльный спросил:
— Ответ будет?
— Ответ?.. Да, да, сейчас.— Он потянулся было к план-
шету, но раздумал и сказал: — Доложите начальнику штаба:
ответ пришлю немного погодя.
Посыльный ушел. Перед Фу лежал рапорт Чэна о пере-
воде в другую часть. На уголке старательной рукой на-
чальника штаба было выведено: «Товарищу Фу Би-чену:
командир Лао Кэ приказал доложить вам, что считает
необходимым задержать летчика Чэна и назначить его ис-
полняющим обязанности командира второй эскадрильи».
Фу вышел из пещеры. Луна стояла низко, словно и не
совершила за это время своего пути по небу. Но она не была
уже такой жарко-багровой; в желтом, как бенгальский огонь,
освещении окружающий пейзаж казался мертвым, словно
затянутым дымом недавнего пожарища. Фу в задумчивости
глядел вдаль, где за горизонтом едва заметно вспыхивали
отблески огней. В эту ночь деятельность артиллерии не умень-
шалась. Фу еще не доводилось видеть, чтобы отсветы артилле-
рийских залпов захватывали такой большой участок фронта
одновременно. Они висели над горизонтом непрерывным
604
заревом, похожим на далекий степной пожар. Гул кано-
нады едва доносился, как грохот далеко идущего поезда.
Задумчивость Фу прервал несмелый голос сестры:
— Извините, но вы больной!
Фу не сразу понял’, что это относится к нему. Он даже
переспросил:
— Вы обращаетесь ко мне?
— Вам следует лежать,— видимо, сама не очень уверен-
ная в том, что ее слова могут иметь какую-нибудь цену в его
глазах, сказала сестра. Она даже удивилась, когда Фу по-
слушно повернулся и ушел в пещеру.
Сидя за маленьким столиком, который, так же дак все
в этой пещере, напоминал об аптеке, Фу думал этом, что там,
куда он только что смотрел, идет ожесточенная борьба на-
земных войск. Утром, едва только можно будет разобрать,
что творится внизу, авиацию, конечно, вызовут. Самолеты
должны будут принять участие в борьбе и оберегать свои
наземные части от налетов противника. С этого часа будет
особенно дорог каждый летчик, каждый самолет. Так
неужели же кто-нибудь может лишить его права участвовать
в этой борьбе, если сам он чувствует, что способен
драться?..
Он пошарил по столу в поисках спичек и, не найдя их,
крикнул сестре:
— Дайте огня!
— Ведь вы больной! — проговорила девушка, пытаясь
казаться строгой.
Но Фу не обратил на ее слова внимания. Он достал из
планшета карандаш и на углу рапорта Чэна, где была над-
пись начальника штаба, пометил: «Согласен».
Заклеил лист пластырем, оторванным тут же от катушки,
которую он сам достал из шкафчика, и отдал сестре:
— В штаб!
— Больной...— начала было та.
Но он ее оборвал:
— В штаб, сейчас же!
Сестра поклонилась и выбежала из пещеры.
Фу снял трубку телефона.
— «Отца»!
Соединение происходило долго. Наконец ответил команд-
ный пункт Линь Бяо.
— Попросите «Отца» к аппарату, говорит Фу Би-чен.—
И когда Линь Бяо взял трубку, летчик сказал: — Вы разре-
шили мне обращаться прямо к вам, если... если будет очень
трудно...— И после некоторого колебания добавил: — Меня
тут сделали больным...
— Знаю,— ответил очень далекий голос командующего.
605
— Я прошу разрешения иггти в бой.
— Полежите денек, там видно будет.
— Прошу разрешить...— начал было Фу, но командую-
щий перебил:
— Это все?
— Все.
— Тогда лежите.
— Но я здоров!
— Медицина лучше знает.
Услышав в черном ухе трубки какой-то треск и думая,
что командующий кладет трубку, Фу в отчаянии крикнул:
— Тогда разрешите приехать к вам?
На том конце трубки что-то пошипело, потрещало, .и,
наконец, снова послышался голос:
— Если вы не нужны Лао Кэ, приезжайте. Тут тоже
найдется, где полежать...
В ту ночь Чэн почти не спал. Было еще далеко до рас-
света, когда он вышел из пещеры.
Облачность поредела и к концу ночи исчезла почти со-
всем. Тонкие мазки прозрачной туманности, пересекавшие
потускневшие звезды, говорили о торопливом движении высо-
ких перистых облаков. Воздух был неподвижен. Самое чут-
кое ухо не уловило бы теперь в степи никакого шума, кроме
стрекотания насекомых. И это стрекотание то спадало до ед-
ва уловимого тоненького звона, то усиливалось на миг и
снова затихало. Словно все притаилось в ожидании розова-
того отсвета зари, когда все заговорит в полный голос и степь
заживет жизнью загорающегося дня.
Изредка просыпался перепел. Послав в притихшую степь
троекратный свист, он снова умолкал.
Как всегда, тепел и парен был воздух, как всегда, спокой-
но поблескивали бледнеющие звезды, заканчивая свой путь.
Ковш Большой Медведицы уже спрятал свою ручку за греб-
ни холмов у реки.
Некоторое время Чэн медленно бродил по лагерю. Потом
остановился. Ему не хотелось ни говорить, ни даже думать.
Кажется, все стало ясно. Подачей рапорта о переводе он
отрезал себе путь к бою. Да, значит, завтра он уложит свой
чемодан. Куда же теперь? Как определит его судьбу коман-
дование? Мысль о том, что его могут отправить обратно в тыл,
мелькнула было на миг, но Чэн решительно прогнал ее.
Он стоял неподвижно, погруженный в эти невеселые думы,
когда его внимание привлек треск, раздавшийся со стороны
ближайшего аэродрома. Темную синеву небосвода прорвали
струи голубых сверкающих линий. Они были, как стропила
606
гигантского купола с вершиной, теряющейся где-то там, в вы-
соте.
Это были следы трассирующих пуль. За ними следовали
новые и новые — со всех сторон. То же повторилось на другой,
на третьей точке. Аэродромы проснулись. Оружейники прове-
ряли пулеметы. Сейчас займутся своим делом мотористы.
Чэну едва хватит времени, чтобы сбегать за планшетом.
И вдруг он вспомнил, что бежать некуда и незачем: у не-
го нет самолета. Он не примет участия в сегодняшних выле-
тах товарищей. Он впервые отчетливо, до конца, понял, что
порвались его связи с полком, едва успев возникнуть, что он
тут уже «чужой». И ему стало остро жаль покидать и полк
с таким славным командиром и товарищей. Потом он вспо-
мнил о Фу и повернул в сторону санитарной пещеры,— он ре-
шил проститься ю Фу. Бывший ученик не должен был дурно
думать о нем, когда его тут уже не будет.
У шалаша связистов его перехватил взволнованный
Джойс:
— Половину ночи потратил на то, чтобы найти вас,—
и протянул летчику лист приказа о назначении его временно
исполняющим обязанности командира второй эскадрильи.
Не веря себе, Чэн дважды внимательно перечитал
приказ.
Вбежав к связистам, он позвонил по телефону Лао Кэ и
получил разрешение вылететь в бой на новом «Яке».
11
Из степи тянуло холодом. До знобкости свежий воздух,
как в форточку, врывался через арку въезда на главную ули-
цу, асфальтовая стрела которой прорезывала Улан-Батор из
конца в конец.
Часовые у едва белевшей в темноте стены большого дома
поеживались от холода. Поглядывая на медленное движение
звезд, они ждали смены.
Звяканье приклада о камень или скрип сапога переминаю-
щегося с ноги на ногу цирика были единственными звука-
ми, нарушавшими тишину.
Далеко за полночь в темноте послышалось мягкое цока-
нье нескольких пар некованых конских копыт.
Топот кавалькады приблизился к самому дому и оборвал-
ся напротив подъезда. В темноте замаячило светлое пятно
плаща. Цирики скрестили было штыки винтовок, но привык-
шие к темноте глаза их опознали Соднома-Дорчжи.
Адъютант и Гомбо-Джап под руки ввели в подъезд поша-
тывающегося на онемевших ногах Хараду...
607
Через час собравшиеся в кабинете Соднома-Дорчжи хму-
ро слушали допрашиваемого майора Хараду. Все знали, что
забрасываемые теперь в МНР разведчики работали на коман-
дование расположенных в Китае американских войск. Ширма
гоминдана, которой прикрывалось это командование, никого
не обманывала: ни своих, ни чужих. Знали о фиктивности
этой ширмы монголы, ловившие японо-гоминдановских раз-
ведчиков; знали и сами японцы-шпионы.
Содном-Дорчжи не случайно совершил головокружитель-
ное по быстроте путешествие по пустыне для встречи с Гом-
бо-Джапом.
Гомбо-Джап не случайно ежедневно, ежечасно и ежеми-
нутно рисковал жизнью, не отставая от Харады с момента
его появления в конторе Паркера.
Все говорило о том, что японскому майору поручается
задание большой важности. Именно поэтому Содном-Дорч-
жи и хотел, чтобы суть этого задания, за подготовкой кото-
рого его люди тщательно следили в Китае, стала известна
его товарищам по Совету министров МНР не в его пере-
сказе, а из самого непосредственного источника — из уст
Харады.
Японец говорил вполголоса, не спеша. Его блестящие,
как уголья, глазки были полуприкрыты. Они загорались толь-
ко тогда, когда в поле его зрения попадал изловивший его
Гомбо-Джап.
— Прибегая к вашей снисходительности, с-с-с, — шипел
японец,— я должен еще объяснить, что, снаряженный таким
образом, я обязан был оставаться на вашей земле столько
времени, сколько понадобится, не предпринимая никаких
злых дел.
— Кому «понадобится»? — спросил Содном-Дорчжи.
— Посмею обратить ваше внимание на ту гребенку, кото-
рую этот человек,— Харада движением связанных рук ука-
зал на Гомбо-Джапа,— взял у меня, с-с-с...
Содном-Дорчжи вопросительно взглянул на Гомбо-Джа-
па, и тот вытащил из кармана своих рваных штанов гребен-
ку. Это был самый дешевый черный гребешок, грубо инкру-
стированный металлом.
Гомбо-Джап передал его Содному-Дорчжи. Тот недоумен-
но повертел гребешок в руках и положил перед собой.
Харада сказал:
— Если теперь ваша благосклонность обратит внимание
на походное изображение Будды, взятое у меня этим же че-
ловеком, с-с-с...
Гомбо-Джап невозмутимо выложил на стол маленький
складень, крытый черным лаком. Содном-Дорчжи хотел бы-
ло раскрыть крошечные резные дверцы, но сидевший рядом
608
с ним полковник государственной безопасности поспешно
отстранил его руки и сказал Хараде:
— Открой.
Японец особенно длинно и угодливо втянул воздух.
— С-с-с... ваша благосклонность напрасно опасается этой
безобидной вещи,— он отворил дверцы складня. Все уви-
дели изображение Будды — позолоченную деревянную фи-
гурку, сидящую на цветке лотоса. Японец поднял его
над головой и с улыбкой сказал: — Если мне будет
позволено, я покажу уважаемым господам, что представ-
ляет собой это священное изображение. Можно не опасать-
ся дурных последствий: это прекрасная американская
вещь.
Полковник встал между Содномом-Дорчжи и японцем.
— Показывай, — сказал он.
— С-с-ссс... это не больше как радиоприемник. В соеди-
нении с гребенкой он даст мне возможность открыть вам до
конца, ради чего я прибыл на вашу почтенную землю. — Ха-
рада воткнул крайний зубец гребешка в отверстие на макуш-
ке Будды. — Теперь необходима тишина и ваше милостивое
внимание.
Прошло несколько мгновений. Те, кто сидел ближе к япон-
цу, услышали слабые звуки, похожие на приглушенную радио-
передачу. Харада приблизил аппарат к уху и изобразил на
лице удовлетворение.
— Всякий, кто хочет, может слышать, — сказал он, пере-
давая аппарат полковнику.
Тот послушал.
— Английский язык.
— Америка? — спросил Содном-Дорчжи.
— Нет, китайский город,-* сказал Харада.— Милостиво
обозреваемый вами аппарат настроен всегда на одну и ту
же волну. Он всегда слушает эту станцию.
— А зачем ему слушать эту станцию? — спросил пол-
ковник.
Харада, словно защищаясь, поднял руку к лицу.
— Чтобы получить приказ, — сказал он. — Пусть ваше
милосердие не осудит меня.
И Харада рассказал ту часть плана «Будда», которая бы-
ла, по его словам, ему известна. Зачем прилетит этот само-
лет, что он будет делать, куда полетит потом? Ни на один
из этих вопросов он не ответил.
— Значит... — задумчиво произнес Содном-Дорчжи, — са-
молет должен был прилететь после того, как станция посла-
ла бы вам эти сигналы?
— Ваша мудрость точно уяснила смысл моих недостой-
ных речей, с-с-с-с...
39. Заговорщики.
609
— А когда должен был прийти этот сигнал? — спросил
Содном-Дорчжи, пристально глядя на японца.
— Как мне подсказывает мой ограниченный ум, даже ни
один китайский генерал не мог бы ответить на этот вопрос
вашего достопочтенства.
Содном-Дорчжи переглянулся с присутствующими.
— Допустим, что так...— сказал он японцу.— С нас до-
статочно того, что вы сказали, но вы сказали не все!
Харада закрыл лицо руками и медленно закачался всем
корпусом взад и вперед. Это продолжалось, пока Содном-
Дорчжи собирал со стола лежавшие перед ним бумаги. Но как
только он сделал шаг прочь от стола, Харада отнял руки от
лица и тихо спросил:
— Разве те интересные вещи, которые я вам доложил,
не заслужили мне помилование?
— Все это было нам известно и без вас. Вы были нам
интеоесны как живой свидетель.
Японец съежился на своем стуле. Он умоляюще сло-
жил руки ладонями вместе и, склонив голову, негромко про-
изнес:
— Мой ничтожный ум не может решить такую трудную
задачу.
Содном-Дорчжи пожал плечами и направился к выходу,
но, прежде чем он достиг двери, Харада крикнул:
— Милостивейший господин! Сердечное желание помочь
в вашем благородном деле...
Содном-Дорчжи гневно перебил его:
— Да или нет?
— Все, что прикажет ваша мудрость.
— Если игра будет нечестной...
Японец испуганно втянул воздух.
— О, ваша мудрость!..
И он выложил все, что знал о заговоре лам. Слушая его,
Содном-Дорчжи удовлетворенно кивал головой. Это было
как раз то, что начали устанавливать его органы до поимки
Харады и о чем сигнализировали пастухи, вылавливавшие
в степи диверсантов-лам.
Харада мог бы еще рассказать о том, что прежде чем
растянуться на своем рваном халате в монастыре Арад-
жаргалантахит, он вынул из пояса и спрятал в щелях сте-
ны ампулы с дарами, изготовленные по рецепту госпо-
дина генерала Исии Сиро. Но, глядя, как кивает головой
монгольский генерал, Харада решил смолчать: было похо-
же на то, что знавшие так много монголы все-таки зна-
.”ч тто все. И действительно, дослушав, Содном-Дорчжи
сказал:
— Теперь можно итти с докладом к маршалу.
610
Министры последовали за покинувшим комнату Содно-
мом-Дорчжи.
Он отсутствовал около часа. За этот час никто из остав-
шихся в комнате—ни Гомбо-Джап, ни адъютант, ни Хара-
да — не проронил ни слова.
Содном-Дорчжи и полковник вернулись. Хараду увели.
— Самолет! — сказал Содном-Дорчжи адъютанту.
— Вылет утром?
— Нет, через полчаса. — И Содном-Дорчжи обернулся
к Гомбо-Джапу.— Ты полетишь с японцем.
Гомбо-Джап молча поклонился и вопросительно посмо-
трел на Соднома-Дорчжи.
— Что тебе? — спросил Содном-Дорчжи.
— Как быть... с поручением насчет наблюдения за аме-
риканцем Паркером?
Содном-Дорчжи на мгновение задумался.
— Бадма там?
— Да, он за меня теперь возит рикшу американца.
— Американец не заметит перемены?
Гомбо-Джап засмеялся:
— Он не отличил бы нас друг от друга, даже если бы
нас поставили ряДом.
— Будет так, как я сказал.
— Хорошо, я полечу.
— Доставишь, — и Содном-Дорчжи кивком указал на
место, где раньше сидел Харада,— его в Читу. То, чего ом
не сказал нам, но что он, несомненно, еще знает, поможет
советским следователям разобраться в деле Ямады, Кадзи-
цуки и других сообщников еще не пойманного преступника
Хирохито. Иди!
Гомбо-Джап повернулся четко, как солдат, и вышел.
Глядя ему вслед, Содном-Дорчжи негромко сказал адъю-
танту:
— Пусть заготовят приказ о повышении Гомбо в звание
капитана. Я сам доложу маршалу.
12
Когда Паркер, получив экстренный вызов в токийскую
ставку Макарчера, заехал проститься к генералу Баркли, тот
не без сарказма сказал:
— Говорил я вам...
Паркер насторожился.
— Все-то у вас секреты, секреты... Курите, — и генерал
39*
611
дружески протянул ему сигареты. — Самолет Харады оказался
неисправным?
— Виновата скверная постановка авиационной службы
у вас, сэр, — отпарировал Паркер.
Но Баркли сделал вид, будто не замечает выпада.
— Я не раз наблюдал: когда люди делают что-нибудь
у меня за спиною, им не везет.
— Приму во внимание для будущего, сэр.
— И пожалеете, что не приняли во внимание в прошлом...
Во всяком случае, выражаю вам свое сочувствие.
— Можно подумать, что вы уже знаете, чего они от меня
хотят там, в Токио.
— Не знаю, но могу догадаться... У Мака твердый
характер.
— Но он трезвый человек.
— Именно поэтому он может вам спустить штаны... Хоти-
те выпить перед дорогой?
Паркер отказался и уехал.
Сосущая под ложечкой тоска отвратительных предчувствий
не исчезла и тогда, когда он вылез из самолета на аэродро-
ме Ацуги.
Хотя в вызове было сказано, что ему надлежит прибыть
непосредственно к главнокомандующему, Паркер решил сна-
чала показаться в Джи ту. Свои парни, мбжет быть, помо-
гут ему вынырнуть из неприятностей. Хотя этот штабной на-
род обычно охотнее тянет ко дну тех, кто уже начал пускать
пузыри.
Так и вышло. Самого генерала Билоуби, который знал
Паркера по прежней работе, не оказалось на месте — отды-
хал в Никко. Остальные офицеры мялись.
Однако все стало ясно с первых же фраз главнокомандую-
щего. В заключение жесточайшей головоломки Макарчер
сказал:
— Для Востока вы не годитесь.
— Я давно работаю тут, сэр.
— Все ваши прежние дела, вместе взятые, »не стоят того,
которое вы провалили теперь.
— Кто из нас гарантирован, сэр?..
Ноздри крючковатого носа Макарчера сильно раз-
дулись.
— Вы отлично понимаете, что мы ставили на эту карту. —
Генерал, прищурившись, уставился на Паркера. Тот старался
казаться спокойным. — Какого же дьявола вы разводите тут
бобы?
— Обещаю вам, сэр: устранение монгольских министров
будет проведено так же чисто, как если бы их судьбою зани-
мался сам господь бог.
612
— Но ваш господь бог уже не может дать Чан Кай-ши
благовидного предлога ворваться во Внешнюю Монголию.
— Тот господь бог, которым управляем мы, сэр, может
все... рано или поздно.
— Предлог нужен мне рано, а не поздно... Вам придется
вернуться в Европу, Паркер, и конец.
— Это действительно конец, сэр.
Тяжелые мешки верхних век прикрыли глаза Макар-
чера.
— Если не опростоволоситесь там так же, как тут, для
вас еще не все потеряно... — с недоброй усмешкой сказал
он. — Но держаться придется крепко.
Заметив, как по мере его слов вытягивается физиономия
Паркера, Макарчер несколько мягче сказал:
— Здесь вы нужны меньше, чем в Европе.
Все еще надеясь, что Макарчер переменит решение, Пар-
кер закинул последнюю удочку:
— Не кажется ли вам, сэр, что этот Харада...
— Какой Харада?
— Я говорю о японце, попавшем в руки монголов.
— Так, так...
— Нужно ограничить его возможность болтать.
— Запоздалая заботливость, Паркер,— иронически заме-
тил Макарчер. По его тону Паркер понял, что все его по-
пытки оправдаться в глазах главнокомандующего не приве-
дут ни к чему.
— Быть может, он еще не успел...
— К сожалению, он уже успел.
— Неприятность больше, чем я думал, сэр.
— Они повезли вашего японца в Читу, а оттуда в Хаба-
ровск. Русские там докопались до некоторых бактериологи-
ческих дел наших японских друзей и, на мой взгляд, готовят
нам здоровый скандал.
— Фу, чорт побери!
Макарчер отпустил его молчаливым кивком.
Паркер был уже у двери, когда за его спиной раздался
голос Макарчера:
— Постойте-ка, полковник! А что бы вы сказали, если бы
я попросту отправил вас в Штаты, а?
Паркер остановился как вкопанный. Штаты?! Это конец
всему. Он знает, зачем людей отсылают домой: в лучшем слу-
чае оставалось бы написать для какой-нибудь газеты «Воспо-
минания секретного агента», из которых вычеркнули бы ма-
лейший намек на правду. А потом?
Он стоял с виновато опущенной головой перед сердито
глядящим на него Макарчером.
— Тут, в Токио, бежал из-под надзора полиции нужный
613
нам джап,— сказал генерал.— Боюсь, что один он может не
дсехать до Штатов. Я хотел, чтобы вы показали ему дорогу...
Ясно?.. Впрочем, если хотите, можете отправляться ко всем
чертям!
Забыв от радости, что на нем военная форма и устав
предписывает в таких случаях приложить руку к козырьку и
повернуться через правое плечо, Паркер снял фуражку и по-
клонился Макарчеру. А тот бросил ему вслед:
— А черти находятся в Германии!.. Ясно?
— Да, сэр...
«Что ж, Германия, так Германия! — подумал Паркер.—
В конце концов и в Европе можно делать дела. Конечно,
нс так, как в других колониях...»
Он начинал верить тому, что отделался легко, если при-
нять во внимание характер главнокомандующего... Но, чорт
возьми, хотел бы он знать, кто подложил ему эту свинью,
кто наябедничал Маку?
Паркер, посвистывая, шел по коридору: оставалось решить
вопрос о том, как повыгоднее закруглить рисовые дела
в Китае.
— Здорово, старина!
Паркер оглянулся: его окликнул старый приятель — такой
же, как он сам, разведчик из Джи ту. Паркер нехотя отве-
тил на приветствие, но тот весело продолжал:
— Весь отдел говорит, что вы легко отделались. Чорт вас
дернул затевать дела в монопольной области Баркли!
Паркер не понял:
— Монополия Баркли?
— Ну да. Какого чорта было соваться в дела с опиумом?
Мало вам риса?
Паркер свистнул. Он так и думал: свинью подложил ему
Баркли.
— Но Маку-то я не стоял поперек дороги..,— растерянно
проговорил он.
Приятель быстро оглянулся и, наклонившись к уху Пар-
кера, шепнул:
— Я в этом не уверен...— И снова громко: — Легко,
легко отделались, старина! А то пришлось бы вам про-
катиться в Штаты в обществе этого блошиного фабриканта
Исии...
— Исии Сиро? —- удивленно спросил Паркер.
— Вывозим колдуна в Штаты вместе со всеми помощни-
ками, с запасами всякой отравы, вроде чумы, и с кучей мест-
ного подопытного материала. А то, говорят; у наших негров
слишком толстая шкура — блохи не берут.— Он расхохотался
и хлопнул Паркера по спине.— Счастливого пути, старина!
Привет фрицам! Не унывайте. Говорят, в Германии тоже мож-
614
но делать дела, и вовсе не такие плохие. Только не станови-
тесь на дороге хозяевам, вот и все. Особенно в такие моменты,
когда их гонят с насиженных мест.
— Что вы болтаете?
— Баркли уже получил приказ убраться из Тянь-
цзина.
— Значит, решено бросить Тяньцзин? — с беспокойством
спросил Паркер, но, тут же вспомнив, что именно в этом пунк-
те сосредоточены главные склады опиума, награбленного
Баркли, обрадованно подумал: «Так ему и нужно! Не рой яму
другому!»
— Это, верно, насчет Тяньцзина? — спросил он.
— Боюсь, что тут дело пахнет не одним Тяньцзином.
Я не стал бы покупать домов и в Нанкине. Честное слово,
кажется, пора сбывать с рук недвижимость. Это я вам гово-
рю, как друг. Впрочем, счастливчик, вас все это уже не ка-
сается: в Германии вы свое возьмете.
— Покупать развалины?..— с кривой усмешкой перебил
Паркер.
— Ну, старина, кроме развалин, там еще кое-что оста-
лось. Можете вернуться в Штаты богатым человеком.*
Паркер подумал, что хорошо было бы попасть в Штаты
до Германии, чтобы закруглить дела с рисом, и заискивающе
тронул его за рукав:
— А может быть, все-таки устроите мне эту поездку
с Исии Сиро?
— Поздно! Никто не станет просить за вас Мака.
Приятель весело помахал рукой и исчез в глубине ко-
ридора.
Паркер вышел на крыльцо и несколько мгновений бес-
смысленно глядел на высившийся перед ним огромный серый
квадрат императорского дворца. Его мысли были уже дале-
ко, в знакомой ему Германии.
13
В одной руке Сань Тин была кастрюлька, в другой — чай-
ник. Это вынуждало ее итти по узкому ходу сообщения, бо-
ком. Если она задевала за стенки хода, земля осыпалась и
песок набивался Сань Тин в обувь. Тогда девушка останав-
ливалась и тщательно высыпала песок из соломенных
туфель.
Слева, будто совсем рядом с траншеей, по которой шла
девушка, тяжело ударили выстрелы дальнобойных пушек,
стоявших за горой. Сань Тин мигнула от неожиданности и
опять приостановилась. Она проследила на слух за полетами
615
снарядов и, подумав, что с такими частыми остановками
не скоро дойдешь до цели, зашагала дальше. /
Маленькая лампочка, горевшая от самолетного аккумуля-
тора, едва разбивала полумрак, царивший в блиндаже коман-
дующего. Тем не менее после темной ночи и этот свет пока-
зался Сань Тин ослепительным. Войдя, она даже зажмурилась,
но сразу же заметила среди присутствующих фигуру Люя —
решительно ничем не примечательного порученца командую-
щего. Это был не очень складный человек, среднего роста,
с плоским лицом. Стоило, однако, Люю обратиться в сто-
рону вошедшей Сань Тин, как она вспыхнула и отвер-
нулась.
Линь Бяо протянул порученцу только что написанный ли-
сток и коротко бросил:
— Начальнику штаба.
Проводив Люя взглядом исподлобья, Сань Тин сказала,
ни к кому не обращаясь:
— Свежий лук и огурцы.
— Замечательно! — добродушно сказал командующий
Линь Бяо. Это был плотный, небольшого роста человек, с за-
горелым молодым лицом, на котором выделялись глаза — не
по возрасту спокойные глаза мудреца.
— Это хорошо — огурцы! — повторил сидевший рядом
с Линь Бяо худощавый генерал Пын Дэ-хуай — Но сначала
бриться!
— Бриться потом,— твердо сказала Сань Тин.— Рис про-
стынет.— И стала накрывать на стол.
Время от времени она искоса, так, чтобы не заметили гене-
ралы, взглядывала на Пын Дэ-хуая. Она впервые видела про-
славленного заместителя главкома, но его популярность в ар-
мии была так велика, что девушке казалось, будто она уже
отлично знает этого коренастого спокойного человека со стро-
гими карими глазами и с такими густыми-густыми, сдвинуты-
ми к переносице бровями, каких она еще никогда ни у кого не
видывала. Эти брови придавали его и без того энергичному
лицу выражение еще большей силы.
По тону, каким в ее присутствии разговаривали генералы,
Сань Тин решила, что Пын Дэ-хуай, старый друг и соратник
Линь Бяо, просто по пути заехал проведать ее командующего.
Ей не приходило в голову, что за спокойными и как будто да-
же малозначащими разговорами кроется большая озабочен-
ность судьбою огромной и важнейшей операции, для наблюде-
ния за которой Чжу Дэ и прислал сюда своего заме-
стителя.
Пока Линь Бяо и Пын Дэ-хуай ели, Сань Тин не стояла
без дела: она подмела в крошечном отделении, служившем
командующему спальней.
616
Линь Бяо с озабоченным видом обратился к Сань Тин:
— Как дела с прачечной? — И тут же почтительно пояс-
нил Пын Дэ-хуаю, хотя тот ни о чем не спрашивал, с аппе-
титом поедая рис с луком: — Наш начальник хозяйства уве-
ряет, будто при таком быстром наступлении чистое белье для
солдат — дело недостижимое: воды нет!
— Втолкуйте ему, что именно в стремительном наступле-
нии солдату не до стирки.
— Я и хочу, чтобы девушки ему доказали: при желании
можно устроить все. Даже воду достать.
— Да,— убежденно вставила Сань Тин.— Девушек я мо-
билизовала — согласны в свободное время организовать пока-
зательную прачечную.
Когда командующий отодвинул пустую чашку, Сань Тин
сказала Пын Дэ-хуаю:
— Вот теперь будем бриться!
Генерал рассмеялся.
— Она у вас строгая хозяйка,— сказал он Линь Бяо.
Сань Тин внесла большой чайник, обернутый полотенцем^
приготовила все для бритья и перевесила лампочку так, чтобы
Пын Дэ-хуай видел себя в маленьком зеркальце.
За горой сухо треснули оглушительные разрывы вражеских
тяжелых снарядов, и, покрывая их, еще громче охнули свои
дальнобойки. Снаряды, шурша, прошли над блиндажом. От
сотрясения зеркальце поползло по столу. Сань Тин его с тру-
дом поймала и снова поставила перед Пын Дэ-хуаем.
Через минуту девушка скрылась в темном ходе сообще-
ния.
Линь Бяо задумчиво посмотрел ей вслед.
— Конечно,— сказал он,— война самое страшное, что есть
на свете, но посмотрите, пожалуйста, как она воспитывает-
людей.
Натягивая кожу щеки, чтобы бритва лучше взяла двух-
дневную поросль бороды, Пын Дэ-хуай подпер ее еще языком.
Было слышно, как скребет по волосу широкое тонкое лезвие
бритвы. Генерал что-то буркнул, но Линь Бяо не разобрал ни
слова. Он выжидательно смотрел на Пын Дэ-хуая, но тот за-
говорил лишь тогда, когда покончил с бритьем пра-
вой щеки:
— Партия учит нас, что войны неизбежны до тех пор, по-
ка умирающий капитализм не перестанет бороться за свое
безнадежное существование.
— Он никогда не перестанет бороться... Так я полагаю,
простите.
— Партия так и говорит: пока существует капитализм, ны-
нешнюю стадию которого Ленин определяет как стадию им-
периализма. Ведь война с империалистами является, извините
617
за неудачное выражение, войной с войной в ее перво-
источнике.
— А я недавно читал, что, по мнению некоторых амери-
канских и западноевропейских философов, война так же есте-
ственна, как жизнь. Они говорят, что война органически свой-
ственна человечеству. Извините, я, может быть, забыл имя
одного философа, но, кажется, его зовут Квинси Райт...
Бритва Пын Дэ-хуая перестала скрипеть, и, отведя ее
в сторону, он сказал:
— Яс интересом выслушаю то, что вы хотите мне пере-
дать, так как всякое знание полезно, но, извините, мне непри-
ятно слышать, что вы называете философами тех, кто оправ-
дывает войну.
— Разумеется, вы совершенно правы, дорогой Пын, но
многие слова мы употребляем совершенно машинально. Ко-
нечно, с нашей точки зрения, человек, проповедующий вой-
ну, — преступник. Но мне хотелось бы, чтобы вы благосклон-
но выслушали мое возражение: я с вами не согласен. Пре-
ступный философ все же остается философом.
Закончив бритье, Пын Дэ-хуай вытер лицо полотенцем,
смоченным в кипятке. Сквозь ткань его слова звучали
глухо:
— Философ — это ученый. А какая же наука то, что гово-
рят эти люди?
— Но ведь по их мерке это и есть наука, — возразил -Линь
Бяо,— наука, на какую они способны. Их наука. А какова на-
ука, таковы и ученые. Каковы ученые, такова и наука. По-
этому, простите, если они называют это своей философией, то
пусть и эти люди называются их философами. Мы бы не хоте-
ли иметь таких философов, но им они очень подходят. Если
вас устраивает такая формула...
— Устраивает,— весело сказал Пын Дэ-хуай, отбрасывая
полотенце. — Так что же толкует ваш Райт?
— Он говорит, что во всей вселенной, именно так — «все-
ленной» — происходит непрерывная война; дерево давит куст,
куст заглушает траву, паук убивает муху, волк ягненка...
— Я думал, что-нибудь новое, — разочарованно сказал
Пын Дэ-хуай. — Это мы уже читали. Я думаю, что единствен-
но справедливое в этом то, что война действительно неизбеж-
на, пока на свете существуют такие райты и государственные
-системы, воспитывающие райтов и толкающие их на создание
подобной философии. Но я надеюсь, мы с вами все же дожи-
вем до дня, когда райтам запретят писать и публично произ-
носить подобные глупости. Я очень надеюсь на это. дорогой
Линь Бяо. И я надеюсь, что именно мы с вами окажемся не
последними колесиками в мельнице, которая предназначена
историей, чтобы перемолоть всех райтов и их философию на
618
удобрение. Вот!.. — Он указал в ту сторону, откуда донесся
воющий звук приближающегося тяжелого снаряда. — Вот вся
их философия. Им очень хотелось бы убить этой философией
героический экипаж корабля свободы, мачты которого пока-
зались на горизонте. Помните?.. «Вершина мачты корабля Но-
вого Китая уже показалась на горизонте, рукоплещите, при-
ветствуйте его! Радуйтесь, Новый Китай принадлежит нам!»
Да, он принадлежит нам и никто его у нас не отнимет! Вра-
гам очень хотелось бы, чтобы такой же светлый' корабль, по-
казавшийся над горизонтом многих других стран, погиб под
ударами их снарядов, но этого не случится. Их философия —
это грубо сделанный снаряд, выпускаемый из неточной пуш-
ки. Корабль свободы его не боится.
— Очень вас прошу, — с улыбкой проговорил Линь Бяо, —
не называйте при мне этот снаряд философией. Какая же тут
философия... Философия — это наука...
Пын Дэ-хуай добродушно рассмеялся.
В блиндаже все еще было почти темно. Лампочка, притя-
нутая шпагатом к самому столу, освещала кусок карты и уз-
кую, с тонкими пальцами руку командующего. Он водил не-
отточенным концом карандаша по зеленому клочку карты
и объяснял обстановку сидевшему напротив него Фу.
Время от времени над их головами, заглушая голос коман-
дующего, раздавался вой приближающегося снаряда. Звук
менялся в зависимости от калибра. Потом слышался хлесткий
удар разрыва. Это противник, нервничая, держал под обстре-
лом брод на реке. В строгий, словно нарочитый, черед с раз-
рывами раздавались свирепые, беспощадно рвущие воздух вы-
стрелы своих'гаубиц. Они стреляли через гору. За каждым та-
ким залпом был слышен тягостный шум удаляющихся снарядов.
От близких разрывов снарядов песчинки сыпались с по-
толка сквозь щели наката и до странности громко стучали по
зеленому полю карты. В таких случаях командующий хмурил
мохнатые брови и спокойно сдувал песчинки, не прерывая раз-
говора.
Внезапно, точно' кем-то вспугнутая, зенитная артиллерия
подняла судорожный лай. Пушки стреляли с такой частотой,
что казалось, вот-вот они захлебнутся. Но так же мгновенно,
как началась эта стрельба, она и кончилась — словно слажен-
ный окрестр умолк по мановению дирижерской палочки.
Командующий глянул на ручные часы, отмечая начало и ко-
нец огня. С улыбкой сказал:
— Еще год тому назад такой концерт мог устроить толь-
ко господин Чан Кай-ши, а вот теперь и мы способны зада-
вать музыку, ласкающую слух патриота.
619
И снова не слышно ничего, кроме грохота разрывов и мы-
шиного шороха песчинок о карту.
— Нет, тут долго не высидишь, — сказал вдруг Фу, вы-
прямляясь, словно собрался уходить. — Тоска.
— Больной! — шутливо сказал командующий и с добро-
душной усмешкой добавил: — Полезно и поскучать... Если
уж приехали, сидите. Не так-то часто вы доставляете мне
удовольствие видеть вас.
— Да, говорят, «больной»... — Фу поднял руку и сжал ее
в кулак.
Через голову летчика Линь Бяо увидел входящего в блин-
даж Пын Дэ-хуая, отложил карандаш и поднялся. Фу обер-
нулся и, увидев заместителя главкома Народно-освободитель-
ной армии, тоже поспешно поднялся и одернул на себе куртку.
Пын Дэ-хуай, прищурившись, поочередно оглядел обоих.
— Вот, прошу, — с улыбкой сказал Линь Бяо, указывая
на Фу, — оказывается, с другими справляться легче, чем
с самим собой.
— В молодости безусловно!—согласился Пын Дэ-хуай.
И, снова посмотрев на Фу, строго спросил: — Ваши сегодня
начинают?
— Да, большое дело будет, — с удовольствием подтвер-
дил Линь Бяо. — Сегодня на них весь Китай смотрит.
— Мои товарищи открывают бой, а я не с ними... — ска-
зал Фу. — Это первый бой в истории нашей молодой авиа-
ции, когда от нее так много зависит.
Фу была невыносима мысль: товарищи пойдут в бой без
него. К тому же его грызло сомнение, о котором не знали ни
Линь Бяо, ни Пын Дэ-хуай: ведь Чэн поведет сегодня вторую
эскадрилью. Что из этого выйдет? Фу был совершенно уве-
рен: в роли рядового летчика Чэн мог забыться, вырваться
вперед, но теперь, когда он ведет эскадрилью и отвечает за
всех товарищей, когда он знает, как много зависит от сего-
дняшнего боя, Чэн не сможет хотя бы на миг забыть лежащей
на нем ответственности. Он должен будет помнить: от его
примера, от его дисциплинированности, от его умения и же-
лания в любой миг стать на защиту товарища будет зави-
сеть и поведение остальных летчиков, их участь, их жизнь,
судьба боевого задания. И разве в конце концов не сле-
довало еще раз попытаться подчинить Чэна воле коллек-
тива, которую он не сможет не чувствовать в бою, когда
за каждым его движением будут следить глаза всех его
подчиненных?
Фу нервно поднялся и посмотрел на часы, но Линь Бяо
движением руки усадил его на место.
— У меня тут свои часы, — сказал он, указывая на узкую
полоску смотровой щели: она была теперь окрашена розовым
620
отсветом зари. — Как вы поступили с этим вашим новым...
Кажется, Чэном зовут его?
Фу доложил.
Внимательно слушавший его Пын Дэ-хуай спросил:
— Как же это?.. — Он снял, протер очки и снова надел. —
А если этот Чэн опять оторвется от своих? Ведь он им все
карты спутает...
— Теперь этого не будет!
— Значит, воспитательная работа?.. — Линь Бяо задум-
чиво покачал головой. — Что же, это наше с вами дело,
командирское. Я хочу сказать: благодаря Чэну мы увидели,
что нужно внимательно заняться теми, кто не научился на ле-
ту схватывать новое. Теперь я считаю: вы обязаны удержать
у себя Чэна, «доучить» его. Тогда, вернувшись когда-нибудь
в тыл, он будет передавать свой опыт и другим.
— А если к тому времени или просто в условиях другой
войны жизнь перевернет вверх ногами и наш здешний опыт
и, может быть, заставит вернуться к прежним теориям? —
спросил Фу Би-чен.
Пын Дэ-хуай сделал отрицательный знак.
— Нет, жизнь не пятится и не движется по замкнутому
кругу. Однажды уйдя от старых теорий, мы уже не вернемся
к ним. Но вы правы, жизнь может сломать то, что мы тут
почерпнули и из чего сделали свои выводы. Даже больше:
наверняка сломает. Именно потому, что не стоит на месте.
Но наш опыт, почерпнутый тут, так же как наши выводы,
сделанные из этого опыта, не пропадут. Наши преемники сде-
лают новые выводы, рассмотрят наш опыт, как пройденный
и отвергнутый или как составную часть новой теории, нового
указания к действию. С моей точки зрения, чрезвычайно важ-
но, даже, пожалуй, необходимо, чтобы некоторые командиры,
вернувшись отсюда, с войны, пошли в школы.
— Опять учиться?! — воскликнул Линь Бяо.
— Нет, учить!.. А нам самим нужно переучиваться здесь.
Американцы останутся американцами, нам еще придется с ни-
ми встретиться в бою.
Фу несколько раз хотелось вставить слово, но он не смел
перебйвать старших и только теперь сказал:
— Может быть, я ошибаюсь и чересчур узко смотрю на
свою задачу, но мне кажется, что я должен добиться, чтобы
каждый летчик до конца понял: победа зависит от его гибко-
сти в такой же мере, как от его храбрости и летного ма-
стерства.
— Это верно, — сказал Пын Дэ-хуай. — Советую наи-
зусть запомнить, как помню я, слова товарища Сталина: «Сме-
лость и отвага — это только одна сторона героизма. Другая
сторона—не менее важная — это уменье. Смелость, гово-
621
рят, города берет. Но это только тогда, когда смелость,
отвага, готовность к риску сочетается с отличными зна-
ниями».
— Да, — горячо подхватил Фу, — а знания — это не толь-
ко то, что преподнесено нам учителями, а и весь большой
опыт жизни. Так я считаю. Поэтому и воинская доблесть
летчика складывается, по-моему, из трех элементов; храбро-
сти, мастерства и опытй.
— Смотрите! — шутливо проговорил Линь Бяо. — Он уже
и новую формулу доблести изобрел.
— Ничего, — ободряюще сказал Пын Дэ-хуай, кладя руку
на плечо Фу.—Думайте и формулы изобретайте... только
правильные.
А Линь Бяо сказал летчику:
— Вот вы уже вывели теорию отставания школы от жиз-
ни. — Командующий посмотрел на Фу так, словно видел
его впервые. — А сами-то вы откуда пришли сюда, не из
школы? Самого-то вас где сделали человеком — не в школе?
Школа, именно хорошая военная школа сделала из вас то>
что вы собою представляете: хорошего летчика и командира.
— Хорошим-то командиром он стал давно, — заметил
Пын Дэ-хуай, — я помню лет... лет... — И спросил Фу: —
Сколько лет тому назад вы явились ко мне желторотым сту-
дентом, намеревавшимся покорить небо над Китаем?
— Двадцать лет тому назад, — смущенно ответил Фу!
— И, наверно, думали, что уже никогда не подниметесь,
в воздух, когда партия приказала вам стать пехотинцем?.. Но
скажите спасибо партии и пехоте... Нет лучшей военной шко-
лы, чем служба в пехоте, — продолжал Пын Дэ-хуай. — Мы
с Линь-Бяо тоже долго учились ногами. Да, да, ноги и голова
сделали вас хорошим солдатом и отличным командиром.
— Нечего краснеть — не девица! — с усмешкой сказал
Линь Бяо лётчику.— Я тоже так думаю. А то, что кажется
вам оторванными от жизни теориями, на деле является со-
вершенно необходимой базой для усвоения опыта. Если из-
под вас выбить эту теорию, что вы сможете понять в виден-
ном здесь?! Сидите! — прикрикнул он вдруг, заметив, как Фу
нетерпеливо подался всем телом вперед при его последних
словах. — Человек есть человек. У него в голове не солома,,
а мозги. Если под влиянием каких-то причин они пошли
в сторону, вглядитесь, поверните их, куда надо. Вы коман-
дир и над своими мозгами.
Пын Дэ-хуай постучал очками по стоявшей на столе пу-
стой кружке, словно напоминая командующему о регламенте.
Но тот уже умолк и сам.
— Ваше дело проанализировать поступок этого Чэна, —
раздельно проговорил Пын Дэ-хуай, обращаясь к Фу. —
622
Уясните себе степень его типичности или случайности и сде-
лайте все выводы, какие должен сделать . командир и член
партии. — Тут Пын Дэ-хуай на мгновение задумался, словно1
что-то вспоминая. — Итак, как сказано, Чэн был когда-то1
вашим инструктором, и именно он настоял на вашем отчис-
лении из нашей школы летчиков, когда вы проходили там
переобучение... Ведь учились вы летать в Америке?
- Да.
— А когда вас отчислили из нашей школы, где же вы
закончили обучение? Ведь у нас тогда еще не было других
школ.
— Партия послала меня усовершенствоваться в Советский
Союз, я там и учился.
— Остальное ясно, — с удовлетворением сказал гене-
рал. — Тогда мне понятно и превосходство вашего метода над
методом летчика Чэна, обучавшегося только в Америке и
воспринявшего американские навыки... Все понятно. — И об-
ращаясь к Линь Бяо: — И это нам тоже следует при-
нять во внимание на будущее время.
— Это очень интересное обстоятельство, — ответил Линь
Бяо,— настолько интересное, что, может быть, о нем следует
доложить главнокомандующему Чжу Дэ...
— Быть может, — ответил Пын Дэ-хуай. — Ибо сказано:
полководец— это' мудрость, беспристрастность, гуманность^
мужество, строгость. А мудрость не может жить без опыта,
как опыт без познания окружающего. — И тут он снова об-
ратился к Фу: — Мы с вами обязаны знать наших людей
так, как врач знает своего пациента. Для нас не должно быть
тайн ни в< уме, ни в душе подчиненного. Таков закон войны,
дорогой Фу.
— Командир Лао Кэ именно так и думает, — скромно
ответил Фу.
— Это очень хорошо, — сказал Пын Дэ-хуай, — но это
еще не все, чего требует от военачальника положение: если
знаешь врага и себя, сражайся хоть сто раз, опасности не
будет; если знаешь себя, а его не знаешь, один раз победишь,,
другой раз потерпишь поражение; если не знаешь ни себя, ни
его, каждый раз, когда будешь сражаться, будешь терпеть
поражение... Я хочу вам сказать, товарищ Фу: мы не должны
сами себя вводить в заблуждение неосновательными мыслями,,
будто, прогнав Чан Кай-ши до берега моря и сбросив его
в это море, окончим дело войны. Конец Чан Кай-ши — только
пауза в деле освобождения нашего великого отечества от пут
реакции и иностранного империализма. Мудрость нашего
великого председателя Мао обеспечит нам правильное исполь-
зование такой паузы для укрепления наших сил и позиций.
Но вопросы войны и мира не будут еще решены окончательно,
623
пока не наступит такое положение, когда не нам будут дик-
товать или навязывать решение о войне и мире, а мы будем
решать эти вопросы и диктовать волю нашего народа тем, кто
-обязан ей подчиняться — пришельцам, явившимся в Китай для
обогащения за наш счет, для ограбления народа и обращения
его в рабство. Не только изгнание их с нашей земли, но и вну-
шение им страха перед силою нашего оружия —г вот что поз-
волит обуздать их. А для достижения такой большой цели
нам предстоит пройти еще длинный и нелегкий путь.
—* Вы полагаете, что за войной против внутренней реакции
в Китае должна еще последовать война с иноземными друзья-
ми и хозяевами этой реакции — американцами? — спро-
сил Фу.
— Не обязательно должно так случиться, — в задумчи-
вости ответил Пын Дэ-хуай, — но мы должны подготовить
себя к такой возможности. Величайшие полководцы древно-
сти говорили: «Самая лучшая война — разбить замыслы про-
тивника; на следующем месте — разбить его союзы; на сле-
дующем месте — разбить его войска». Довершая последнее
,из этих положений, мы тем самым решаем, вероятно, и второе,
Чан Кай-ши без армии и без тыла не будет нужен американ-
цам. Останется решить первое положение: разбить замыслы
захватчиков. Я уверен: мудрость председателя Мао и опыт
главкома Чжу Дэ приведут нас к цели.
— Путем войны? — спросил Фу.
— Не знаю... Может быть. Но могу с твердостью повто-
рить слова Сунь Цзы, сказанные двадцать пять веков назад;
«Тот, кто не понимает до конца всего вреда войны, не может
понять до конца и всю выгоду войны». Американцы понима-
ют только ее выгоду, не понимая вреда. Значит...
— Значит, они будут побеждены! — решительно досказал
-Линь Бяо. — Если товарищ Пын разрешит мне...
Пын Дэ-хуай согласно кивнул головой, и Линь Бяо про-
должал:
— ...Я тоже позволю себе вспомнить некоторые положе-
ния мудрости нашего народа, имеющие непосредственное от-
ношение ко всей нашей армии в целом и к тому прекрасно-
му роду оружия, в рядах которого вы теперь сражаетесь,
^товарищ Фу. — И, на минуту задумавшись, процитировал: —
«То, что позволяет быстроте бурного потока нести на себе ка-
мни, есть его мощь. То, что позволяет быстроте птицы по-
разить свою жертву, есть рассчитанность удара. Поэтому
у того, кто хорошо сражается, мощь стремительна, рассчи-
ланность коротка. Мощь — это натягивание лука, рассчитан-
ность удара — спуск стрелы». Мне хотелось бы, товарищ Фу,
чтобы вы повторили эти слова летчику Чэну. Можете доба-
вить: «Удар войска подобен тому, как если бы ударили кам-
624
нем по яйцу». Может ли истребитель-одиночка быть камнем,
а эскадрилья яйцом? Пусть он об этом подумает.
— Позвольте мне выразить уверенность, — ответил Фу,—
что летчик Чэн уже понял многое. Сегодня, надеюсь, он до-
кажет это. Я в нем уверен. Как говорят русские «чувство
локтя» будет его шестым чувством, а в бою первым.
— Только смотрите, чтобы, выгибая его волю по своему
желанию, как гнут бамбук для изделия, вы не согнули ее
больше, чем следует. Воля к встрече с врагом — вот первое
качество всякого бойца на земле и в воздухе.
— Непобедимость может крыться в обороне, но возмож-
ность победить — это наступление,—ответил Фу.
— Правильно сказано, Фу!—с нескрываемым удоволь-
ствием проговорил Пын Дэ-хуай.
Тут в дверь несмело просунулась голова Сань Тип.
— Позволите подавать чай?
— Непременно! — весело крикнул Линь Бяо. — Тут без
чая не обойтись. И дайте гостям ваши прекрасные лепешки,
Сань Тин.
Через несколько минут перед Фу Би-ченом дымилась чаш-
ка горячего чаю. Это был очень хороший чай. Фу Би-чену
давно уже не доводилось в походной жизни пить такой хо-
роший чай, и он с удовольствием вдыхал пар, поднимавший-
ся над чашкой.
В поверхности чая, как в маленьком зеркале, отражалась
обстановка блиндажа и светилась яркая точка лампочки под
накатом потолка. Всё: и бревна наката, и лампочка, и даже
искривленное лицо близко сидящего Линь Бяо—было неж-
нозеленого цвета — от окраски напитка. Фу Би-чен глядел
на этот крошечный, словно нарисованный искусной рукой
художника-миниатюриста, блиндажик и почтительно слушал
генерала Пын Дэ-хуая. То, что говорил генерал, было неожи-
данно приятно, но и несколько страшновато, потому что Фу-
Би-чен был скромный человек.
— Вы выросли из куртки командира эскадрильи. Это наш
недосмотр, что вы еще занимаетесь таким маленьким
делом.
Смущенно опустив голову еще ниже над чашкой, Фу Би-
чен ответил:
— Простите меня: это очень большое дело... Так мне ка-
жется.
— Прекрасно,— с удовлетворением сказал Пын Дэ-
хуай.— Так оно и должно быть: всякое порученное вам дело
должно быть в ваших глазах большим. Но для нас ваша
эскадрилья — это уже совсем маленькое дело. Оно было
только пробой. Пробой был весь полк. И потому, что про-
ба была удачной, мы приступим теперь к развертыванию на
40. Заговорщики.
625
базе полка авиационного корпуса совершенно нового для нас
состава.
Так как Пын Дэ-хуай сделал здесь паузу, чтобы отхлеб-
нуть несколько глотков чая, Фу Би-чен позволил себе задать
вопрос:
— Истребители совсем нового типа, извините?
Пын Дэ-хуай веселым глазом покосился на Линь Бяо
и после нескольких глотков чая откусил кусочек лепешки,
от которой аппетитно пахло бобовым маслом:
— Прекрасное печенье! — обращаясь к Линь Бяо, сказал
он так громко, чтобы слышала стоявшая у двери Сань Тин. —
Ваша Сань Тин — искусная повариха. — И, не ожидая ответа,
обернулся снова к Фу Би-чену: — Нет, это уже не истреби-
тельный корпус для защиты от противника в воздухе. Это
оружие нападения и преследования. Если вы позволите, я бы
даже сказал: беспощадного преследования. Мы должны раз
навсегда отучить янки соваться к нам в Азию.
Тут белые зубы генерала снова впились в жирную ле-
пешку.
— Но они ведь хотят наступать, а не отступать, — возра-
зил Фу Би-чен.
— Если бы я знал вас хуже, чем знаю, такая фраза мог-
ла бы испортить вашу репутацию. Да, Макарчер еще про-
бует наступать, но он побежит. Очень скоро побежит. И тут-
то он и получит урок. Мы не жестокие люди, но это должен
быть урок, который запомнят американцы. В Америку вер-
нется столько американцев, сколько нужно, чтобы рассказать
там, что такое война в Китае. Там этого не знают, а должны
знать!
Взволнованный Фу Би-чен, забыв о чае, поднялся у
стола и слушал, вытянув руки по швам. То, что говорил
генерал, звучало для командира, как прекрасная песнь
победы:
— В соответствии с задачей корпуса нам нужны уже не
только истребители. Корпус получит бомбардировщики и то,
что у русских называется штурмовиками и что нам хочется
называть авиацией преследования. — Пока он говорил, темно-
та за смотровой щелью блиндажа исчезла, уступив место
розовому свету, быстро растекавшемуся по всему небосводу.
— Корпус должен быть сформирован быстро и хорошо.
Дело найдется и для вас и для Лао Кэ.
— И если позволите, — несмело проговорил Фу Би-чен,—
и для Чэна.
Пын Дэ-хуай и Линь Бяо весело переглянулись.
Внезапно стремительно нарастающий гул многочисленных,
низко летящих самолетов потряс воздух над горой.
— Лао Кэ!— крикнул Фу, бросаясь к смотровой щели.
626
— Молодец! — удовлетворенно проговорил Линь Бяо. —
Словно из-под земли вырвался. Теперь авиация противника не
успеет подняться — Лао Кэ пришьет ее к аэродромам.
— Да, уж Лао Кэ! — в восхищении воскликнул Фу. —
Он им даст.
Из хода сообщения донесся торопливый говорок телефо-
ниста:
— Товарищ командующий!.. Наблюдательный доносит:
противник в воздухе.
— Не может этого быть!.. Пускай проверят! — сердито
крикнул Линь Бяо.
— Противник действительно в воздухе, — проговорил Фу,
глядя в щель.
Линь Бяо мельком глянул и разочарованно произнес:
— Значит, сами поднялись на задание раньше, чем подо-
шел Лао Кэ. Жаль...
Но Фу его не слушал. Просунув стереотрубу в щель, он,
не отрываясь, следил за сближающимися самолетами.
— Сошлись!
Линь Бяо прильнул к трубе и стал крутить кремальерку,
чтобы не упустить из поля зрения быстро двигавшийся в розо-
вом небе рой своих истребителей. И больше для самого себя,
чем для присутствующих, пробормотал:
— И все-таки он загонит их обратно в Цзиньчжоу.
Лао Кэ действительно не застал противника на аэродромах.
Очевидно, гоминдановцы сами вылетели с таким же намере-
нием: приковать народную авиацию к земле. Лао Кэ, рассчи-
тывавший пройти над вражеским расположением так, чтобы
его появление было полной неожиданностью для авиации,
встретил ее в воздухе тотчас по переходе пехотных по-
зиций.
Теперь задачей Лао Кэ было навязать противнику бой и,
как всегда, провести его над своим расположением. Навалив-
шись на врагов всей частью, Лао Кэ не давал им опомниться.
Они были вынуждены принять бой. Тогда Лао Кэ стал уво-
дить своих из боя со всею стремительностью, какая была
доступна его самолетам. Этот маневр был повторен два или
три раза, пока весь рой сражающихся не был оттянут на
свою сторону.
Следя за сигналами Лао Кэ, Чэн вел свою эскадрилью
правой ведомой и старался четко и быстро повторять манев-
ры командира. Где-то далеко, на задворках сознания, мель-
кало иногда искушение положить пальцы на сектор, прибавить
обороты, вырваться над головою противника так, чтобы он
не успел опомниться от неожиданности, и «дать хорошего
огня» командирскому звену врага. Но он хорошо помнил не-
давно полученный урок.
40*
627
Когда Чэн, оторвав взгляд от самолета Лао Кэ, по уста-
новившейся привычке, оглядел небосвод, он увидел, как
из облака вывалился клубок серых американских машин
с задранными хвостами. Очевидно, резерв вражеского коман-
дира наблюдал, как обычно, бой сверху и теперь решил клю-
нуть летчиков НОА в тот момент, когда они этого меньше
всего ожидали.
Чэн видел, что американские самолеты пикировали между
звеном Лао Кэ и остальными. Гоминдановцы и американцы,
очевидно, намеревались разбить строй и отсечь Лао Кэ от его
ведомых.
«Неужели командир не видит?» — пронеслось в голове
Чэна. И тут же он уверенно ответил сам себе: «Увидит!» Одна-
ко через одну-две секунды эта уверенность сменилась беспокой-
ством. Чем дальше, тем беспокойство делалось сильнее: вся
масса вражеских истребителей, получивших, вероятно, соот-
ветствующий приказ по радио от своего командира, пошла
в бой с ведомыми эскадрильями Народной армии. Вынырнув-
ший из облака вражеский резерв, подкрепленный еще новыми
звеньями, используя превышение, продолжал нажимать на Лао
Кэ. Происходило одно из двух: либо Лао Кэ не видел верх-
них вражеских самолетов и тогда рисковал очутиться под
их огнем, либо он знал о положении вещей и сознательно
привлекал к себе внимание врага, чтобы не дать ему ввязать-
ся в бой со всем полком. В таком случае перед Лао Кэ
открывалась перспектива драться с противником, по крайней
мере вчетверо превосходящим его численностью.
Пока Чэн в течение нескольких секунд бесплодно пытался
по каким-нибудь признакам в поведении командирского само-
лета решить эту задачу, враги уже зашли в тыл Лао Кэ.
Их основные силы обволокли первую эскадрилью, не давая
ей ходу в сторону командирского звена. Еще в прошлом бое-
вом вылете,’ очутись он в подобном же положении, Чэн без-
условно пришел бы к решению, определявшему его личный,
одиночный маневр. Но сегодня, думая о себе, он уже отожде-
ствлял себя с теми, кто шел за ним,— со своими товарищами,
с летчиками своей эскадрильи. И поэтому всего доля секунды
понадобилась ему на то, чтобы приказать второй эскадрилье
следовать за ним. Если бы рев его собственного мотора
не заглушал для него всех звуков вселенной, Чэн услышал бы,
как одновременно с движением его сектора увеличилось число
оборотов на всех моторах его эскадрильи. На фоне облаков,
висящих над горизонтом, он увидел, как все его машины,
повторяя его маневр, ложатся в вираж. Чэн скользнул взгля-
дом по окутанной роем врагов первой эскадрильи и за нею
увидел самолет Лао *Кэ. К удивлению Чэна, командир про-
должал вести себя так, будто до сих пор не подозревал о при-
628
сутствии противника у себя в тылу. С этого мгновения все
мысли и чувства Чэна были сосредоточены на одном: при-
строиться в хвост самолету Лао Кэ раньше противника.
У врагов было преимущество: они выходили в желаемое по-
ложение с большого запаса высоты и могли использовать
для маневра скорость своего снижения, а Чэну нужно было
предупредить их, проделывая маневр с набором высоты. Рука
Чэна, казалось, сама, без участия сознания, жала на сектор
до тех пор, пока стрелка тахометра не подошла к максималь-
ным оборотам, на какие был способен мотор. На таком режи-
ме он мог работать очень короткое время. Но мотор должен
был выдать теперь все, что было вложено в него конструкто-
ром и строителями.
Наконец Чэн почувствовал по вибрации самолета, который
должен был вот-вот провиснуть и отказаться слушаться
управления, что от мотора взято все. Летчик бросил короткий
взгляд на своих ведомых и, убедившись, что все следуют
за ним, вздохнул легко и свободно. Через секунду его эскад-
рилья с ревом и стремительностью смерча врезалась в узкий
промежуток, оставшийся между звеном Лао Кэ и настигав-
шими его врагами. Хвосты своих были прикрыты. Дальше
все пошло, как по расписанию. Через короткий миг,
едва ли достаточный, чтобы стороннему наблюдателю
осознать происходящее, звено Лао Кэ вырвалось вверх и по-
висло над головами неприятеля. Началась настоящая ка-
русель.
В стереотрубе командующего эта карусель выглядела
тучею комаров, которые бестолково метались в луче солнеч-
ного света. Даже опытные наблюдатели едва улавливали
быструю смену положений дерущихся и с трудом связывали
это в нечто объяснимое.
После неудавшегося первого захода в тыл вражескому
подразделению Чэн вывел своих на второй заход и с удовле-
творением положил палец на спуск. Он был почти уверен, что
именно намеченный им самолет, который был теперь в его
прицеле, должен загореться от его очереди. Он бровью не по-
вел, когда после его короткой очереди из-под брюха враже-
ского самолета действительно брызнула струя дыма. Сначала
дым вырвался тонкой стремительной струйкой, начисто сби-
той потоком воздуха. Тотчас за нею последовало густое чер-
ное облачко, растянувшееся в длинный траурный шлейф.
От двойного переворота, которым летчик бесполезно пытался
спастись от гибели, дымный шлейф замотался вокруг его ма-
шины, и самолет исчез в, сплошном черном облаке.
Чэну было некогда следить за вражеским самолетом: в по-
ле его зрения был «Як» Лао Кэ. От него только что, па
глазах Чэна, отвалился густо задымивший и перешедший
629
в беспорядочное падение истребитель противника. И именно
в этот момент Чэн вдруг почувствовал, как его собственная •ма-
шина забилась, сотрясаемая беспорядочными рывками. Мысль
об аварии винта или мотора раскаленною стрелой пронзила
мозг. Но, как почти всегда бывает в таких случаях, на смену
этой первой мысли тотчас появилась надежда: вот он сейчас
что-то сделает — на миг выключит контакт, и когда снова
включит его, все будет в полном порядке — мотор загудит
привычным ровным гулом. И Чэн машинально выключил
зажигание, но когда он снова поднял кнопку контакта, мотор
не включился.
Еще попытка и еще — напрасно... Самолет превратился
в простой планер, отягощенный на носу тонной бесполезной
стали.
Чэн уже не успел ответить на вопрос, заданный самому
себе: «Выходить из боя?» Он всем телом, как если бы уда-
ры приходились по нему самому, почувствовал, как «Як»
вздрагивает от хлещущей по нему новой очереди. В тишине,
показавшейся после остановки мотора могильным молчанием,
Чэн отчетливо слышал, а может быть, все еще только ощу-
щал всеми нервами звон секущих пуль. Их удары отдавались
в голове, словно по ней били чем-то твердым и звенящим.
Впрочем, в следующее мгновение он с трудом сообразил,
что это ему вовсе не чудится, — удар действительно пришелся
ему по голове, и из-под шлема сочилась на лоб теплая
кровь.
Чэн сделал усилие, чтобы оттолкнуть со лба шлем, огнен-
ным кольцом сжимавший голову. Но застежка под подбород-
ком не поддавалась, и шлем все плотнее и горячее стискивал
череп. Пытаясь напряжением воли удержать ускользающее
сознание, Чэн смутно понял, что машину спасти уже не удаст-
ся. Это было последнее, что он воспринял перед тем, как
мерзкое ощущение тошноты подкатило к горлу...
— Лао Кэ! — вырвалось у Фу, внимательно следившего
за снижением «Яка». Он старался убедить себя в том, что это
не беспорядочное падение машины, не управляемой волею
человека, а всего только хитрость Лао Кэ. До боли в пальцах,
до дрожи в руке стискивая стереотрубу, Фу ждал, что вот
сейчас, в следующую секунду, Лао Кэ выправит машину,
включит мотор и...
Прошла секунда, другая, третья, а «Як» продолжал свое
безвольное падение. Было очевидно: никто не брал в руки
ее управления.
Неужели, некому его взять?..
Что с Лао Кэ?
630
Командир, не может быть мертв — тогда он не выключил
бы мотор.
Ранен?
Неужели у Лао Кэ нехватает сил дотронуться пальцем до
контакта зажигания? Немножко сил, чтобы взяться за управ-
ление! Ведь дальше рука сама проделает все привычные
движения, необходимые, чтобы вывести легкокрылый «Як»
в правильный полет. Машина так легка, так послушна.
Одно маленькое усилие, друг!.. Маленькое усилие — и ты
посадишь ее, как всегда...
Фу больше всего в жизни хотелось быть сейчас там, возле
своего друга, напарника, командира: одному «я» быть там,
где второе...
Чэн, придя в себя, определил характер падения своего
самолета. Сделав несколько порывистых произвольных дви-
жений хвостом, «Як» нерешительно перешел в правильный
неторопливый штопор. Преодолевая все еще подкатывавшую
к горлу тошноту, летчик взялся за управление и убедился
в его исправности: действовали рули и элероны. Он думал
теперь только о том, чтобы благополучно посадить самолет.
Летчик без труда вывел послушный самолет из штопора
и, переведя его в пологое планирование — такое, чтобы маши-
на только-только не проваливалась, внимательно вгляделся
в землю. До нее было уже рукою подать. Впереди и немного
влево виднелось ровное место, поразившее Чэна свежей зе-
ленью колыхавшейся там высокой сочной травы. Чэн чуть
тронул от себя ручку и легонько нажал педаль. Чэн знал:
высокая трава хорошо затормозит машину на пробеге — по-
садка будет, как на смотру!
Но тут Чэну почудилось, что в просветах травы что-то
блеснуло. Через секунду он был уже уверен: вода!
Под ним было болото.
Но прежде чем он мог что-либо предпринять на дотяги-
вающей последние метры машине, он почувствовал, как
по брюху «Яка» стегают высокие, крепкие, как хлысты, стеб-
ли. Стена брызг, поднятая колесами, коснувшимися воды,
застлала козырек, обдала фонтанами всю машину.
У Чэна блеснула было надежда, что машина, по инерции
преодолев болото, остановится у противоположного берега,
отчетливо желтевшего впереди краями обнаженной глины.
Но высокая крепкая трава и вода задержали машину. «Як»
остановился в самой середине болота.
Едва Чэн успел отстегнуть парашют и расправить затек-
шие ноги, собираясь вылезти из машины, как увидел, что
стебли окружающей травы показались у самого его лица,
631
вровень с краем кабины. Он с удивлением взглянул на борт:
машина погружалась в болото. Он понял, что намерение
выбраться на берег нужно оставить. «А что ж делать?»
От неосторожного усилия тупая боль в спине заставила Чэна
опустить руки, и в голове снова зазвучал мучительно громкий
звон. Прошло много времени, прежде чем Чэн смог осторож-
но, не напрягая спину, выбраться на фюзеляж. Но единствен-
ное, что он увидел отсюда, было все то же болото и дальний
берег овражка, загораживавший горизонт, с той стороны, где
были свои.
Чэн вытащил карту из планшета: место его посадки было
вдали от всяких дорог, далеко за правым флангом народных
ЕОЙСК...
Фу видел, как «Як» перешел в штопор и скрылся .за
бугром, далеко на правом фланге.
— Лао Кэ! —прошептал Фу, отрываясь от щели. Он и
не заметил, что командующий давно покинул блиндаж.
Отправившись на его поиски, Фу обнаружил его на наблюда-
тельном пункте.
— Прошу разрешения взять ваш самолет, — сказал Фу
— Зачем?
— Я должен быть в части, командир выбыл из строя.
— Отправляйтесь! — проговорил командующий.
Фу добежал до поворота хода сообщения, как вдруг оста-
новился, ухватившись за стенку: прямо навстречу ему
торопливо шагал... Лао Кэ! Фу не мог ошибиться, хотя, мо-
жет быть, кто-нибудь другой и не сразу узнал бы Лао Кэ
в этом испачканном маслом и копотью человеке, на котором
клочьями висели остатки одежды.
— Живой?! — воскликнул Фу.
И нельзя было понять: вопрос это или категорическое
утверждение для самого себя.
Лао Кэ усмехнулся и совершенно спокойно прого-
ворил:
— А то какой же?
Фу схватил друга за плечи и потряс.
— Что с вами? — с искренним удивлением спросил
командир, не понимавший причины такого восторга.
— Я же своими глазами видел, как вы только wo
упали.
- Я?
— «Як» штопорил до самой земли!1
— Ах, вот вы о чем!.. Это там, за бугром, у болота?
— Ну да!
— Это Чэн! Если бы не он, мое звено смяли бы. Против-
632
нику больше всего хотелось обезглавить полк. И тогда неиз-
вестно, что еще вышло бы из всего дела. Однако, — перебил?
он сам себя, — нужно поскорее подать ему помощь...—
Лао Кэ вынул карту. — Я видел, где он воткнулся в бо-
лото...
Несколько мгновений Фу, колеблясь, глядел на голубое
пятно, испещренное на карте косыми частыми штрихами.
— И вы думаете, что он цел? — спросил он.
— Я отчетливо видел, что он выправил машину и поса-
дил ее.
— А где ваш «Як»?
— Тут, под горой, возле ямы, где спрятан самолет коман-
дующего.
Фу быстро огляделся, словно боясь, что его могут подслу-
шать, и полушопотом сказал:
— Я возьму ее, слетаю на болото, а?
Но Лао Кэ молча показал на свое лицо и одежду.
— Масляный бак? — спросил Фу.
— Нет...
И командир рассказал: осколок вражеского снаряда, не
перебив маслопровода, только вдавил трубку так, что масло’
пошло через суфлер и залило всю кабину, пока Лао Кэ вы-
бирал место для посадки. Пройдет немало времени, пока за-
менят помятый маслопровод и проверят исправность мотора,
работавшего некоторое время почти без подачи масла.
...Лежа на крыле своего «Яка», Чэн следил за тем, как.
заканчивался бой полка, как самолеты дружной стаей про-
шли на юго-запад и исчезли в волнующейся дымке, поднимав-
шейся от нагретой земли. Вместе с ними исчезла для Чэна
и надежда на спасение, но для него это уже почти не имело
значения. Надо всем главенствовала радостная мысль о том,
что полк выполнил задание — воздух над полем сражения за:
выход в Северный Китай был очищен от американо-гоминда-
новской авиации. Теперь Лао Кэ запрет ее на ее же аэродро-
мах, и войска Дунбейской армии погонят банды Чан Кай-ши
на юг, чтобы выйти к Ляодунскому заливу и к Великой стене
и повиснуть угрозой над линией обороны гоминдановцев
Калган — Бэйпин — Тяньцзин. Закрыв глаза, Чэн мысленно
рисовал себе картину начавшегося сегодня разгрома гоминда-
новский группировки старого разбойника.
От нестерпимой жары все больше трещала голова. Попыт-
ка снять шлем вызвала новое кровотечение из запекшейся
было раны. Чэн не решался больше трогать его, хотя шлем?
давил голову нестерпимо.
Руки и лицо Чэна совершенно почернели от облепивших
633
-его комаров. Чэну вспомнились его собственные насмешки
над словами Мэй о комарах как биче летчиков. У него не
было сил сгонять их, да это было и бесполезно: вместо преж-
них на испачканные кровью руки и лицо тотчас устремлялись
легионы новых.
Чэн сделал попытку, несмотря на головокружение, добрать-
ся до берега. Но едва он спустился с самолета, как должен
был тотчас же взобраться обратно: под ногами была такая
топь, что он неизбежно погрузился бы в нее с головою,
прежде чем успел бы сделать два шага. Выбор оставался
небольшой: утонуть в трясине или умереть от солнечного
удара...
Инстинкт заставлял Чэна цепляться за крыло. Все же это
было крыло его родного самолета. И вот он лежал тут, и тя-
гучие, все более медленные и трудные думы текли в его
мозгу, казалось кипевшем под лучами беспощадного солнца;
Это были мысли о Мэй и о Джойсе, о Фу Би-чене и о строгом
командире Лао Кэ; мысли о школе, любви и боях. Стоило Чэ-
ну сомкнуть веки, и на огненном фоне рядом с образом Мэй
неизбежно возникало лицо негра. Мешалось все: дружба, лю-
бовь, ошибки, победа... Мысль о победе всплывала надо всеми
другими: победа, победа... Победа?
Чтобы не видеть раскаленного добела неба, Чэн перевер-
нулся на живот. Он попытался спрятать лицо в воротник курт-
ки, но комары тотчас набились туда. Они проникали под
одежду, яростно кусали за ушами, шею, спину. Чэну чуди-
лось, что все тело его горит от уколов раскаленных иголок
и череп распирает тесный шлем.
Он с усилием вернулся мыслями к товарищам, к полку.
Перед ним встала широкая улыбка Лао Кэ, его сверкающие
белизною зубы; проплыл перед глазами непослушный вихор
Фу Би-чена.
...Сань Тин вошла в блиндаж и подняла цыновку, чтобы
сделать сквозняк: в земляном углублении нечем было дышать.
Солнце стояло высоко и словно вовсе не собиралось уходить
с небосклона.
Сань Тин отерла лицо и, тряхнув головой, принялась на-
крывать на стол. Потом принесла большой чайник с трубой,
наполненной горячими углями. Командующий любил крепкий,
свежезаваренный чай.
Сань Тин приподняла крышечку и заботливо понюхала
лар. Кажется, все обстояло благополучно. Она высунулась
из блиндажа и приветливо сказала*, словно принимая
гостей.
— Чай пить!
634
— Когда-нибудь,— сказал Линь Бяо, — весь мир поймет,
что в жару нужно принимать горячую ванну, а не обливаться
холодной водой, пить кипящий чай, а не глотать толченый
лед, как это делают дикари янки, — и потянулся за налитой
для него чашкой.
Ловко держа ее на растопыренных пальцах, он маленьки-
ми глотками отхлебывал’ароматную зеленоватую жидкость,
и мохнатые брови его сильно двигались в такт глоткам.
В блиндаж вошел ординарец.
— Генералу Пын Дэ-хуаю! — доложил он, протягивая
пакет.
Пын Дэ-хуай отошел от стереотрубы и, распечатав длин-
ный узкий конверт, стал быстро просматривать бумагу. Линь
Бяо оставил недопитую чашку и напряженно наблюдал за
выражением лица генерала, будто пытаясь по нему угадать
содержание донесения.
— Самое важное, — спокойно проговорил Пын Дэ-хуай,
закончив чтение, — что авиация Чан Кай-ши больше не при-
нимает участия в обороне Цзиньчжоу...
— Значит, маньчжурскую пробку мы заткнем накрепко.
— И второе: Фан Юй-тан выступил.
— A-а, господин католик, наконец решился! — смеясь,
сказал Линь Бяо.
— Его дивизия ударила от Калгана во фланг Янь
Ши-фану.
— Эти два толстяка ненавидят друг друга. Сцепившись,
они уже не разойдутся, пока один из них не падет. А мы по-
можем пасть изменнику Яню.
— Что же, — подумав, проговорил Пын Дэ-хуай, — може-
те двигаться и вы.
Вместо ответа Линь Бяо молча перекинул через голову
ремень большого маузера.
— Вам выпала большая честь, Линь Бяо, — сказал Пын
Дэ-хуай. — Сегодня начинается конец Чан Кай-ши. И этот
удар наносят ваши солдаты.
— С именем партии и председателя Мао!
Фу сделал над болотом два круга, далеко высунув за борт
голову, чтобы хорошенько разглядеть лежавший посредине
болота самолет. Он видел распластанного на его крыле
Чэна. Шум мотора должен был бы разогнать самый крепкий
сон, но Чэн не шевелился. Посадив самолет, Фу поставил сек-
тор на малые обороты и пошел к воде. Сложив руки рупо-
ром, он покричал, но Чэн не отозвался. Фу постоял в раз-
думье и.медленно зашагал обратно к самолету.
635
Солнце уже давно перешло зенит, когда над озером снова
послышалось стрекотанье мотора. На этот раз из подрулив-
шего к озеру учебного самолета следом за Фу вылез Джойс.
Они оба покричали с берега, но опять не получили ответа.
Они сели на берегу и молча закурили. Время от времени
Фу поглядывал на часы, поднимая взгляд к солнцу, и мерил
путь, оставшийся багровому диску до горизонта.
— Я так и знал: санитарному автомобилю сюда не прой-
ти, — сказал он.
— Ему не перебраться через то второе болото. А объез-
жать — это до завтра, — согласился Джойс. — Такое поло-
жение вещей нас не устраивает.
— А еще больше его, — с горькой усмешкой сказал Фу,
движением головы указав на Чэна.
— Тогда мы не должны больше ждать санитарный авто-
мобиль, — сказал Джойс: — в нашем распоряжении мало
времени.
Фу молча поднялся и пошел к самолету. Джойс помог ему
выгрузить надувную резиновую лодку.
...Солнцу оставалось уже пройти совсем короткий путь до
горизонта. От высокой травы озера на берег ложились длин-
ные тени.
Тяжело ступая с Чэном на плече, Джойс приближался
к своему самолету. На примятой траве оставались мокрые
следы. Его одежда тоже была мокрой.
Остановившись возле самолета, Джойс осторожно снял
со своей шеи руку Чэна. Вдвоем с Фу они бережно положили
Чэна в заднюю кабину.
Негр отряхнулся, сбрасывая с себя налипшую траву
и грязь. Глядя на него, Фу усмехнулся.
Только когда они выкурили по папиросе, Джойс сказал:
— Втроем мы с этой площадки не взлетим! — Ив под-
тверждение своих слов ударил каблуком в пружинящую
почву берега. — За мною пришлете завтра.
Полагая, повидимому, что другого решения не может быть,
сн обошел крыло и взялся за винт.
Фу застегнул шлем и полез в кабину. Прогрев мотор, он
дотянулся до Чэна и осторожно ощупал повязку, которой не
очень умело, но очень старательно была обмотана его голова.
Наконец Фу уселся и дал обороты. Но тут, пересиливая
вихрь от винта, Джойс бросился к самолету и крикнул в са-
мое ухо Фу:
— Отдайте мне ваши сигареты!.. Тут чертовски много ко-
маров.
Пряча в карман пачку и держась за борт кабины, он
636
ответил улыбкой устремленному на него с немым вопросом
взгляду Чэна. Стараясь казаться веселым, крикнул раненому:
— Мэй ждет вас... Ждет, понимаете?..
Но видя, что вопрос не исчез из глаз Чэна, крикнул еще
громче:
— А Цзиньчжоу уже взят. Линь Бяо ринулся на равнину,
понимаете, на Пекин!.. Одним словом, все в порядке.
При этих словах Джойс едва не упал на землю, отброшен-
ный мощным потоком воздуха. Самолет побежал, разбрызги-
вая воду, подскочил, и на фоне погасающей зари Джойсу
стали видны оторвавшиеся от земли колеса.
Джойс присел на корточки. Его большие пальцы с ярко
белевшими в сумерках ногтями долго разминали сигарету.
Так долго, что если бы не комары, он, наверно, и не вспом-
нил бы, что ее нужно закурить.
ЯАСТЬ - ШЕСТАЯ
L —.... .....  —»
Родилась счастливой^
умерла отважной.
Мао Цзе-дун
1
Сань Тин почти без отдыха шла со вчерашнего вечера.
Усталость свинцом наливала даже ее привычные к походам
ноги, маленькие ноги китайской девушки-бойца, еще «дьяво-
ленком» проделавшей весь легендарный поход частей
8-й армии в японский тыл в начале антияпонской войны.
Сань Тин невыразимо хотелось присесть, но она знала:
сесть — значит уснуть, а уснуть — значит рисковать быть за-
стигнутой гоминдановским патрулем. Это было в ее положе-
нии недопустимо. Поэтому она заставляла себя итти, пока
были силы, а сил должно было хватить до тех пор, пока она
не достигнет цели — католической миссии в окрестностях
Тайюани.
Столица Шаньси давно уже находилась в тылу наступаю-
щей Народно-освободительной армии. Армия генерала Пын
Дэ-хуая прошла на запад, обложив укрепленный район Тай-
юани и не задерживаясь у нее ради овладения таким призом,
как гоминдановский генерал Янь Ши-фан, все равно, рано или.
поздно, обреченный на капитуляцию. Ликвидация последних
очагов сопротивления гоминдановцев была только вопросом
времени, притом совсем не такого большого времени, как пы-
тались это изобразить в своей прессе Чан Кай-ши и его аме-
риканские покровители. Недаром главари гоминдановцев
поспешно эвакуировались на остров Тайван, форсирован-
ными темпами перевозили остатки американского вооруг
жения и сжигали запасы продовольствия и награбленного
имущества, которое не могли ни перебросить на юг, ни захва-
тить с собой.
- Однако, несмотря на очевидную обреченность, клика
Чан Кай-ши, подстрекаемая ее американскими повелителями,
не желала сложить оружие. Отступая под неудержимым на-
638
пором НОА, Чан Кай-ши и его американские военные совет-
ники выработали новый план, чтобы попытаться удержать
в своих руках южные и западные провинции Китая. Порты
Амой, Сватоу и Кантон должны были служить воротами
для дальнейшего притока американского вооружения.
Гоминдановцы спешили стянуть свои последние силыу
пока еще не разгромленные войсками НОА, в треугольник
Нанкин — Шанхай — Ханьчжоу. Эти силы насчитывали бо-
лее полумиллиона солдат под командованием генерала Тан
Энь-бо. Обороной района городов Ханькоу, Цзюцзянь, Нань-
чан, Чанша командовал один из самых отвратительных па-
лачей, жестокий и жадный генерал Бай Цзун-си, имевший
в своем распоряжении около трехсот тысяч человек. Южные
провинции должны были, по мысли американо-гоминданов-
ских стратегов, стать главным плацдармом для продолжения
гражданской войны, окончательно ликвидированной уже на
севере и успешно заканчиваемой НОА в Западном и Цент-
ральном Китае.
Одновременно с наступлением Народно-освободительной
армии на юг, северо-западные войска НОА, возглавляемые
генералами Пын Дэ-хуаем и Хо Луном, вели широкие опе-
рации против чанкайшистских войск в северо-западных про-
винциях — Шаньси, Ганьсу, Суйюань и Нинся. НОА шаг за
шагом заставляла гоминдановцев отступать и терять живую
силу и огромную боевую технику, привезенную американцами.
Гоминдановское командование возлагало большие надежды
на группы войск генералов Ху Цзун-наня, Ма Бу-фаня и Ма
Хун-куя, считая, что они являются надежным заслоном про-
тив прорыва освободительных армий на запад и против их
выхода обходным маневром на юго-запад, где пыталась
укрепиться группировка Бай Цзун-си.
Но поддерживаемое всем многомиллионным народом Ки-
тая наступление НОА развивалось неудержимо. За три года
боев под ее ударами Чан Кай-ши потерял около 6 мил-
лионов человек. Трофеи НОА исчислялись в 40 тысяч артил-
лерийских орудий, 250 тысяч пулеметов, 2 миллиона винто-
вок, около тысячи танков и 100 самолетов. Довооруженные
этой техникой армии народа стремились к последним рубе-
жам освободительной войны — к берегам океана.
В эти критические для американо-гоминдановской аван-
тюры дни в Токио произошло свидание между Макарчером
и прилетевшим из Америки Джоном Ванденгеймом, личным
представителем президента. Подвижность Джона, унаследо-
ванная, вероятно, от папаши-гангстера, отличала его от дру-
гих монополистических королей Америки. Для затыкания
брешей, образующихся в крепости американского империа-
лизма, он готов был лететь куда угодно. Его багровая физио*
639
номия была хорошо знакома и американо-британским сатра-
пам в Западной Германии и вице-королю Дальнего
Востока.
То обстоятельство, что на этот раз Джон прибыл в каче-
стве личного представителя Фрумэна, не радовало Макарчера.
Он лично знал, что были времена, когда, несмотря на при-
надлежность к разным партиям, делец-монополист Ванден-
гейм откупил у мерзкой памяти Пендергаста право распоря-
жаться приглянувшимся ему мелким политическим жуком
Гарри Фрумэном. Макарчер не был так наивен, чтобы вооб-
ражать, будто, продвинув Гарри до президентского кресла,
Ванденгейм перестал быть его фактическим хозяином.
Макарчер хорошо помнил времена, когда Джон Ванден-
гейм не без робости входил в вагон покойного Рузвельта
и когда сам он, генерал Макарчер, несколько свысока глядел
на этого грубого крикуна. Но времена переменились. Теперь
с Ванденгеймом нужно было считаться уже не только как
с финансовой силой, но и как с официальным лицом, способ-
ным открыто насовать палок в колеса колесницы, на которой
Макарчер рассчитывал прикатить к вершинам неделимой вла-
сти над Азией и Тихим океаном.
Первые свидания Ванденгейма с Макарчером происходи-
ли без свидетелей в личной резиденции главнокомандующего.
Но кое-кто, со слов адъютантов, знал об истерических криках
Ванденгейма и площадной брани Макарчера, доносившихся
из-за двери генеральского кабинета.
Им было о чем поговорить. Американская авантюра в Ки-
тае перевалила через зенит и стремительно катилась по нис-
ходящей кривой к неизбежному концу. Джона выводили из
себя неудачи Чан Кай-ши. Он был склонен винить во всем
неповоротливость американских военных советников и бездар-
ность генерала Баркли; он называл близорукими кротами ге-
нералов Ведемейера й Маршалла. Больше того, Ванденгейм
говорил:
— Вы сами, Мак, — да, да, я не боюсь это сказать, — вы
сами виноваты в том, что под прикрытием старого дурня Чана
не было организовано настоящее американское вторжение
в Китай. .
— Если бы мы попробовали это сделать, мы тут же встре-
тили бы сопротивление не только всей Азии, а может быть,
и американцев, — как раз то, от чего нас предостерегал покой-
ный президент Рузвельт.	\
— Рузвельт! Рузвельт! — раздраженно возразил Джон.—
Чего стоят его предостережения, когда нет его самого. Идеи
хороши до тех пор, пока существуют люди, способные их про-
водить. Идеи Рузвельта были хороши для Рузвельта. Как
«бы выглядел нынешний президент, если бы попробовал осу-
640
ществлять программу своего предшественника? Это была бы
трагическая оперетка. Трагическая для Штатов. Нет, Мак,
Фрумэн хорош для идей Фрумэна.
— И ваших? — с язвительностью вставил Макарчер.
— Моих и ваших, — поправил его Джон. — Не будем жа-
ловаться на судьбу, которая дала нам такого президента,
который...
— Вам мало считать себя королем республики, хотите уже
называться судьбой?
— К чорту остроты, Мак! Нам нужно делать общее дело.
Говорите толком и вполне откровенно: вы надеетесь на то,
что удастся задержаться на юге Китая?
— Скорее, на западе, если...
— На чорта нам нужен запад, граничащий с Советами!
Куда мы имеем оттуда выход? В объятия англичан, в Индию?
— Вы реальный человек, Джон, — спокойно сказал Ма-
карчер. — Индия и англичане — это давно уже не одно и
то же.
— Но Индия и Америка — еще меньше одно и то же.
— Может быть, сегодня. Но я не знаю, что будет завтра.
— Если бы я это знал, то, может быть, не прилетел бы
к вам.
— Так чем же вас не устраивает Западный Китай? Я га-
рантирую вам, что через год мы выставим из Тибета
последнего англичанина.
— Вы хотите, чтобы я занялся разведением яков? Нет,
Мак, это мне не нравится. Будем серьезны: если вам оконча-
тельно дадут под зад и в Южном Китае, наше дело в Азии
можно считать проигранным. Американское право распоря-
жаться китайским сырьем и китайскими дешевыми рабочими
руками, американская промышленность на японских островах,
японские солдаты в американской форме, американские базы
на корейской земле — вот на чем строились расчеты. Они ле-
тят прахом.
— Посмотрим... — неопределенно пробормотал Макарчер.
— Что тут смотреть! — крикнул Джон. — Ответьте мне,
наконец, на прямой вопрос: вы удержитесь в Южном Китае
или нет?
Макарчер продолжал молча курить свою длинную папи-
росу, как ни в чем не бывало покачивая ногой.
— Ага! — еще громче крикнул Джон. — Вы потому и тру-
бите на весь мир о стратегических преимуществах этого
дрянного «пятачка» — Формозы, что не надеетесь сохранить
ничего больше! Я понял... все понял... — машинально повторил
он несколько раз, тупо глядя на Макарчера. — Так знайте же,
Мак, это поражение будет вам стоить всей Азии, понимае-
те — всей Аз и и! Вы никогда в нее не вернетесь.
41. Заговорщики.
641
— У меня остается еще Южная Корея. Это прекрасный
стратегический плацдарм для развития широкого наступле-
ния на Китай, на всю Азию.
— Дай бог, чтобы там с вами не случилось того же, что
произошло тут. А я уж воздержусь от вложения в эту лавоч-
ку хотя бы одного нового цента. С меня хватит того,
что стоит этот старый кретин Чан. К чорту!.. Обходитесь
без меня.
— А если я все-таки влезу в Азию через Корею обеими
ногами, по-настоящему?.. Вы немедленно явитесь!
— Если вы станете там крепко, так, чтобы вас тут же не
посадили задом в воду, я, конечно, явлюсь. Явлюсь и покажу
вам, чего стоит доллар.
— Доллар рядом с винтовкой?
— Нет, позади винтовки. Только так, Мак. С этих пор
только так. Вы недаром носите такую красивую шапку с зо-
лотом. Извольте же шагать впереди. А мы уж за вами. Зря
не платят ни за что!.. Китай — прекрасный урок для нас.
Как говорят адъютанты, на этом закончились их свида-
ния с глазу на глаз. Следующая встреча происходила в при-
сутствии нескольких японцев и уполномоченного Чан Кай-ши.
Речь шла о японском предложении использовать на покидае-
мом американцами пространстве Китая средства бактериоло-
гической войны. Не смущаясь тем, что все их преступные
замыслы этого рода были разоблачены хабаровским процес-
сом Ямады, Кадзицуки, Кавасимы и других, японцы предло-
жили американцам свои услуги. От американцев требовалось
только доставить из Штатов средства бактериологической
войны, изготовляющиеся в Кэмп Детрик.
Джон отнесся к этому предложению благосклонно. Упол-
номоченный Чан Кай-ши возражал, ссылаясь на то, что бак-
териологические средства угрожают и остаткам живой
силы самого гоминдана, отходящим в направлении Индо-
Китая.
Макарчер знал истинный мотив благосклонности Ванден-
гейма: прикрытый фиговым листком правительственного ин-
ститута, Кэмп Детрик фактически являлся лавочкой Джона,
сулившей ему в случае осуществления бактериологической
войны гигантские барыши. Именно поэтому Макарчеру и не
хотелось пускать машину в ход раньше, чем Джон догадает-
ся сделать его самого участником лавочки. ^Макарчеру
казалось, что у него есть все основания Считать себя
первооткрывателем этого источника долларов. Кто, как не
он, десять лет тому назад первым выведал эту тайну
японцев?
Приглашенный к обсуждению этого дела Баркли коле-
бался. С одной стороны, его пугала перспектива заразить чу-
642
мою места, где он научился извлекать доллары из всего, что
попадалось под руку: было ли разумно уничтожать своих
собственных рабов и покупателей? С другой стороны, было
соблазнительно раз навсегда покончить с помехой, какую-
сторонники Мао Цзе-дуна представляли коммерческим ком-
бинациям Баркли на Азиатском материке.
В конце концов решение было все же принято. В Штаты
полетели шифровки с приказом отгрузить продукцию Кэмп
Детрик в адрес Чан Кай-ши. Оттуда самолеты должны были
доставить груз в тыл НОА. Самым удобным пунктом для это-
го оказалась Тайюань, находящаяся в далеком тылу НОА.
А ввиду необходимости соблюдать в этом деле строжайшую
тайну решили организовать центральную станцию в таком ме-
сте, чтобы ни у кого не могло возникнуть и тени подозрения
в ее истинном назначении. Прекрасным местом была бы ка-
толическая миссия св. Игнатия на дороге между Тайюанью
и Сюйгоу.
Когда кардиналу Томасу Тьен объяснили суть дела, он
охотно дал согласие на организацию в миссии рассадника
чумы на весь Западный, Северный и Центральный Китай под
видом станции противочумных прививок.
Именно туда, в расположение войск гоминдановского ге-
нерала Янь Ши-фана, одного из ближайших помощников
главнокомандующего блокированной гоминдановской армии,
и спешила теперь Сань Тин. Она, как величайшую радость,
несла сознание важности данного ей поручения. Это зада'-
ние возложил на нее сам генерал Пын Дэ-хуай — гроза
гоминдановцев.
При мысли о Пын Дэ-хуае Сань Тин пришел на память
и тот день, когда она стала бойцом его 1-й полевой армии.
Ведь раньше-то она воевала в рядах 4-й полевой армии ге-
нерала Линь Бяо. Линь Бяо был замечательный генерал,
и Сань Тин любила его, как родного отца. Впрочем, нет!
Слово «отец» тут совсем не подходит. Линь Бяо был слишком
молод, чтобы связать с ним представление о слове
«отец». Скорее Сань Тин воспринимала его как старшего,
очень, очень мудрого брата. И, наверное, она никогда-никогда
не ушла бы сама от генерала Линь Бяо, а, как любящая сест-
ренка, заботилась бы о нем до самого конца войны, если бы
в тот памятный день, когда 1-й авиационный полк НОА одер-
жал свою большую победу под Цзиньчжоу, Сань Тин не
услышала в блиндаже Линь Бяо увлекательного рассказа Пын
Дэ-хуая о значении, какое имеет работа секретных агентов
НОА в гоминдановском тылу. Ее воображение было так взбу-
доражено этим рассказом о подвигах народных разведчиков,
41*.
643
что на следующее утро, подавая чай Линь Бяо и собиравше-
муся в путь Пын Дэ-хуаю, Сань Тин осмелилась сказать:
— Уважаемый отец и командир, товарищ Линь Бяо, я
очень стыжусь того, что отнимаю ваше драгоценное время
таким мелким делом, но позвольте мне сказать: подвиги моих
братьев и сестер, о которых рассказывал вчера генерал Пын
Дэ-хуай, кажутся мне слишком прекрасными, чтобы я могла
когда-нибудь найти покой, -приготовляя обед и заваривая чай
и даже делая такую важную работу, как стирка белья для
солдат.
Линь Бяо рассмеялся и ответил:
— Но подвиги армии и складываются из мужества раз-
ведчиков, храбрости солдат, искусства генералов и скромно-
го труда таких, как вы, моя помощница Сань Тин. Должен
же кто-нибудь стирать белье и греть воду для чая. Думайте
о величии этого подвига, прекрасного своей скромностью, и
душа ваша, несомненно, обретет утраченный покой.
Но тут вдруг в разговор вмешался Пын Дэ-хуай:
— А не кажется ли вам, товарищ Линь, что эта девуш-
ка прошла уже ту часть своего героического солдатского
пути в Народно-освободительной войне, когда она должна
была стирать белье и чинить туфли? Не заслужила ли она
своей скромностью и трудолюбием, о котором вы сами так
лестно отозвались, права посмотреть в глаза врагу? Не от-
сюда, не из вашего укрытия, а так, как она мечтает: в тылу
врага, где скрытые опасности подкарауливают патриота
на каждом шагу. Быть может, настало время дать Сань
Тин возможность поработать там, где она тоже сумеет про-
лить свою кровь за великое дело народа?
Линь Бяо сурово свел брови и посмотрел в глаза
Сань Тин.
— Подвиг патриота велик, даже если он совсем незаме-
тен. Не думайте, Сань Тин, что работа разведчика заметнее
работы прачки.
— Товарищ генерал Линь Бяо, прошу вас поверить: серд-
це мое наполнено желанием служить народу на любом посту.
Но если, как прекрасно сказал товарищ генерал Пын, я смогу
пролить в этой войне хоть капельку своей крови, я приду
к победе во столько раз счастливей, сколько крыш на самой
большой пагоде в Пекине. В моем уме нет мечты обрести
известность. Пусть я останусь таким же маленьким и неза-
метным человеком, как прачка, но пусть кровь моя сольется
с потоком крови моего народа.
— Хорошо, — ответил Линь Бяо, — если генерал Пын по-
лагает, что настало время вам стать бойцом секретной вой-
ны, которую ведут наши братья во вражеском тылу, я отпу-
щу вас к генералу Пын, в его армию. Но мне было бы очень
644
грустно думать, что в вашей смерти повинен я, если до моих
ушей дойдет когда-нибудь весть о том, что война потребова-
ла и вашей жизни.
Сань Тин не смела поднять глаз на Пын Дэ-хуая. Она
обмерла от восторга, когда он сказал:
— Хорошо! Пусть Сань Тин станет моим солдатом. Я уве-
рен, дорогой мой друг Линь, что горе никогда не коснется
вас в связи с ее именем. Если случится то, что может слу-
читься с каждым воином, то слава подвига, совершенного
Сань Тин, озарит вас светом такой радости, которая не оста-
вит места для тени печали.
Сань Тин молча поклонилась обоим генералам и вышла,
не поднимая головы, чтобы они не увидели слез радости, на-
вернувшихся на ее глаза.
Вслед ей послышались слова Пын Дэ-хуая:
— Я уезжаю через полчаса... Будьте готовы.
С тех пор прошло всего несколько месяцев, и, окончив
школу разведчиков, Сань Тин выполняет уже третье само-
стоятельное поручение. Она должна проникнуть в район осаж-
денной войсками НОА Тайюани и передать партизанам, скры-
вающимся в подземельях близ Тайюани, важный боевой при-
каз и, кроме того, задание — помочь секретному агенту,
присланному Пын Дэ-хуаем, предотвратить бактериологиче-
скую диверсию, подготовляемую американо-гоминданов-
скими разбойниками. На этот раз Сань Тин—всего лишь
связная, но она знает огромное значение связи в та-
кого рода делах. Разумеется, не произойди какой-то заминки
с приемом радиограмм у партизан, Сань Тин, быть может, и
не пришлось бы выполнять роль почтового голубя. Но в том-
то и дело: отправив передачу, радиостанция Пын Дэ-хуая не
получила квитанции от партизан. Так и осталось неизвест-
ным, дошел ли приказ. Вот Сань Тин и приходилось обеспе-
чить его доставку во что бы то ни стало. Этим, однако, не
исчерпывалось ее задание. Выполнив задачу по связи, она
должна была прийти на помощь секретному агенту Пын Дэ-
хуая, посланному для ликвидации диверсии. Нужно было обес-
печить ему отступление из миссии, когда задание будет вы-
полнено. По словам генерала, лично инструктировавшего Сань
Тин при отправлении, независимо от того, что именно этот
агент представлял большую ценность для НОА, всякий раз-
ведчик, совершающий опасный подвиг для народа, имеет пра-
во знать, что его тыл обеспечен.
Ноги Сань Тин подкашивались, но она шла. Когда ее отя-
желевшие веки опускались, перед нею возникал образ Пын
Дэ-хуая, каким она видела его в последний раз, когда он
645
давал ей инструкцию. И тогда веки Сань Тин сами поднимались,
глаза смотрели вперед, и ноги начинали двигаться быстрее.
Она заставляла их двигаться через силу, потому что но-
ша, возложенная на ее плечи Пын Дэ-хуаем, была большой
и очень важной ношей. Такую огромную тяжесть она несла
впервые в жизни. Сегодняшняя ночь казалась ей чем-то вро-
де самого ответственного экзамена в очень трудной школе.
Идя к цели, Сань Тин не переставала думать о том, что го-
ворил ей на прощанье генерал Пын Дэ-хуай:
— Древняя китайская мудрость справедливо говорит:
«Защищаются друг от друга несколько лет, а победу решают
в один день. В этих условиях не знать положения противни-
ка— верх негуманности. Тот, кто его не знает, не полководец
для людей, не хозяин победы». Нет ничего, Сань Тин, что
следовало бы пожалеть для получения сведений о враге.
«Знание наперед нельзя получить от богов и демонов.
Знание положения противника можно получить только от
людей»,— кажется, так сказал древний мудрец Сунь Цзы. Он
сказал очень правильно, имея в виду необходимость посылать
в стан врага лазутчиков. И он же сказал: «Не обладая гу-
манностью и справедливостью, не сможешь ничего узнать
у людей в тылу врага». Это тоже правильные слова, хотя
они были сказаны тогда, когда в Китае не было ни гуман-
ности, ни справедливости. Мы гуманны и справедливы уже
по одному тому, что гуманна цель нашей борьбы и борьба
справедлива. Вы всегда должны помнить это, Сань Тин, это
даст вам силы и мужество для борьбы в самых тяжких усло-
виях, встречающихся на пути разведчика...
Сань Тин думала теперь об этом, и ей казалось, что рядом
с нею идет генерал Пын Дэ-хуай,— так хорошо она слышала
его голос .в тишине ночи.
А ночь была теплая и безлунная. Плотный полог низко
бегущих облаков укрывал землю от света месяца. Сань Тин
скорее угадывала, чем видела глазами дорогу. Временами не
было слышно ничего, кроме звука собственных шагов да мяг-
кого шуршания ветра в траве. Изредка, но всякий раз пугая
неожиданностью, поперек дороги мелькала тень зверька.
Где-то, ни с того ни с сего, вскрикивала не ко времени
проснувшаяся птица. И снова все было тихо вокруг. Черно
и тихо.
Сань Тин все шла. Когда ветер тянул с запада, к тепло-
му аромату полей примешивалась струя свежего воздуха
с Хуанхэ. По расчетам Сань Тин, было уже недалеко до Сюй-
гоу. Там предстояло самое трудное: переправа через Фыньхэ.
Гоминдановский патруль у парома, кроме денег, наверно, по-
требует и документы. Хотя товарищи, отправлявшие Сань Тин,
и уверяли, что ее пропуск не уступает настоящему, но острое
646
ощущение опасности заставляло ее непрестанно возвращать-
ся мыслью к предстоящей процедуре контроля.
Так добралась она до перекрестка дорог.
Нужная Сань Тин дорога — та, что шла в обход Сюй-
гоу,— лежала вдоль глубокой балки, поросшей по краю гу-
стым кустарником. Несколько старых акаций высились тут,
ласково шелестя листвой. На этот раз у девушки нехватило
сил пройти мимо, не позволив себе хотя бы короткого отды-
ха. Ей казалось, что если не дать ногам передышки, они не
донесут ее до цели.
Но едва она притулилась под деревом, как веки ее сами
собою сомкнулись.
Она очнулась от проникшего в сознание нового звука и
тотчас поняла, что он исходит от летящего на большой высо-
те самолета. Самолет делал круги: звук то удалялся, то
снова нарастал, приближаясь. Внезапно он резко усилился.
Опытное ухо Сань Тин подсказало ей, что летчик, не выклю-
чая мотора, шел на резкое снижение. По изменению звука
Сань Тин могла с уверенностью, сказать, что самолет вышел
из-под облаков. Вот он перешел на горизонтальный полет,
сделал площадку, снова стал набирать высоту и, судя по
резкому спаду шума, ушел обратно за облака. Словно забы-
тый им в пространстве, раздался легкий хлопок. Но напрас-
но Сань Тин вглядывалась в темноту. В ночном небе не было
ничего видно. Тянувший с запада ветерок не приносил ника-
ких звуков, по которым можно было бы судить о случившем-
ся в небе. Поэтому девушка вздрогнула от неожиданности,
когда вдруг почти совсем над нею темный фон облаков про-
чертила. еще более черная тень огромного тюльпана. Это был
парашют. Он был уже почти у земли. Еще мгновение —
и в ветвях акации, под которой сидела Сань Тин, послышал-
ся треск рвущегося шелка. Прежде чем Сань Тин решила, что
нужно делать, с той стороны, где упал парашют, послышался
женский голос, отчетливо произнесший:
— Кажется, вполне удачно...
Сань Тин хотела броситься к парашютистке, но ослепи-
тельный свет фар автомобиля, выскочившего из-за поворота
дороги, ведущей к Тайюани, пронизал темноту, ярко осветил
дерево с висящими в его ветвях обрывками парашюта и, как
казалось Сань Тин, ее самое. Чтобы ускользнуть из поля
света, Сань Тин метнулась в сторону и тотчас почувствовала,
что летит в бездну. Она падала в балку, обдираясь о кусты
и колючки. Из-под обрыва она видела, как бросилась прочь
от светового луча парашютистка и тоже исчезла в окаймляв-
ших дорогу кустах. А фары продолжали гореть. Серебром
переливались в их голубоватом свете трепещущие листки ака-
ций и колыхались лохмотья темного шелка.
647
Из автомобиля вышла женщина. Лица ее Сань Тин не
могла хорошо разглядеть. Эта женщина нагнулась, взяла
в руки шнуры парашюта, сбросила на землю автомобильные
перчатки с широкими раструбами, достала из кармана жа-
кета пистолет и коротким движением передернула затвор, за-
гоняя в ствол патрон. В руке ее появился фонарик. Она
направила его луч на кусты, растущие по краю оврага, раз-
двинула их и исчезла, следуя за тянущимися к балке пара-
шютными стропами.
Долго царила вокруг тишина, но вот ее встряхнул удар
пистолетного выстрела. Тотчас за ним второй.
Подумав, Сань Тин решила, что тайно спуститься на па-
рашюте в расположении войск Янь Ши-фана мог только че-
ловек из НОА. Значит, парашютистка была для Сань Тин
своим человеком. Ехать же на автомобиле в Тайюань мог
только враг. Значит, автомобилистка была врагом. Пред-
чувствие говорило Сань Тин, что парашютистка нуждается
в помощи.
Сань Тин долго карабкалась по песчаной крутизне отко-.
са: он осыпался, с тоннами песка Сань Тин падала обратно,
но поднималась и карабкалась снова, пока не очутилась на
краю оврага. Тут прозвучал третий выстрел.
И опять мертвая тишина наполнила мир насторожен-
ностью. Эта тишина показалась Сань Тин бесконечной. Нако-
нец совсем рядом с притаившейся Сань Тин послышался
шорох раздвигаемых кустов. Автомобилистка вышла на до-
рогу. Она неторопливо оправила измятый костюм, отряхну-
лась от приставшей к нему травы. Так же не спеша ощупала
карман жакета и, отыскав папиросы, закурила. Лишь после
того развернула зажатый подмышкой бумажник и принялась
с интересом разглядывать его содержимое. Часть бумаг она
по прочтении тут же рвала и пускала по ветру, другие тща-
тельно прятала обратно в бумажник. На одной она задержа-
лась особенно долго. Сань Тин было видно, что это крошеч-
ный листок, на котором едва может поместиться несколько
слов. Губы автомобилистки шевелились — она, казалось,
заучивала написанное. Как будто проверив себя по бумажке
и убедившись в том, что знает ее содержание наизусть, она
порвала и этот листок и отбросила прочь клочки. Сань Тин
хотелось выстрелить в эту женщину, но она твердо помнила,
что секретный агент не должен выдавать себя ничем, он не
должен вмешиваться во что бы то ни было, что может его
разоблачить или хотя бы отвлечь в сторону от выполнения
главной задачи. Между тем незнакомка спрятала бумажник:
подняв с дороги перчатки, отряхнула их и надела. Спокойно,
как делала все, заняла место за рулем автомобиля.
Фары погасли. На дороге осталось мутное пятно замаски-
648
рованного света. Мягко замурлыкал мотор, автомобиль тро-
нулся, набирая скорость. Исчезли в ночной черноте урчание
мотора, шелест шин и робкое пятно замаскированного света.
Сань Тин понадобилось некоторое время, чтобы найти
в кустах тело парашютистки. По покрою комбинезона, по
шлему Сань Тин безошибочно признала в ней бойца НОА.
На всякий случай Сань Тин осмотрела ее карманы, хотя и по-
нимала, что бумажник с таким интересным содержимым,
изучавшийся автомобилисткой, был, вероятно, единственным,
что могло бы открыть ей имя убитой.
Постояв несколько минут в раздумье, Сань Тин поспеши-
ла прочь, в сторону от начинавших темнеть в предрассветной
мгле силуэтов Сюйгоу.
2
Цзинь Фын было уже двенадцать лет, но она была такая
маленькая, что все принимали ее за восьмилетнюю. Она ле-
жала на кане. Кан был холодный, и она никак не могла за-
снуть, хотя спать ей очень хотелось. Но стоило ей закрыть
глаза, и делалось очень страшно: перед нею вставал образ ее
старшей сестры, Чэн Го. Цзинь Фын знала, что на допросе
в гоминдановской разведке Чэн Го отрубили руку, потом
вторую. Поэтому сестра появлялась перед нею непременно
без рук. Девочка знала, что Чэн Го в конце концов повесили
за ноги, и знала, как выглядят такие повешенные. Было
очень страшно.
Она боялась спать. Только делала вид, будто спит, чтобы-
не нужно было ни с кем разговаривать и можно было думать.
Когда командир отряда «Красных кротов» отворачивался,
она приподнимала веки и видела, как он читал, высоко под-
нимая книгу здоровой рукой, чтобы свет коптилки падал на
страницу; видела, как он неловко засунул книгу под локоть
раненой правой руки, когда встал, чтобы накрыть Цзинь
Фын ватником.
У командира было такое же лицо, какие она видела у лю-
дей, долго пробывших в тюрьме. Но у него это было не от
тюрьмы, а потому, что полтора месяца с того дня, как его
ранили, он не выходил на поверхность. Тут, под землей, на
расстоянии почти четырех ли от ближайшего входа в подзе-
мелье, воздух был всегда спертый, промозглый и пропитанный
копотью.
Девочке был виден и радист, отделенный от командира
цыновкой. Он сидел с черными наушниками на голове, под-
перев ее двумя руками и время от времени встряхивая ею,
чтобы отогнать дрему. Теперь девочка знала, что радисТу
649
девятнадцать лет. Но когда она этого еще не знала — в тот
день, когда пришла сюда впервые с сестрой,— то, здороваясь,
назвала его «дедушкой». По сравнению с ним сорокалетний
командир казался молодым.
Перед вахтой, когда радист подсаживался к глинобитному
столу, чтобы выпить горячей воды, лицо у него бывало про-
зрачно-желтое, а к концу дежурства, когда в морщинки дряблой
кожи набивалась сажа коптилок, оно делалось темносерым.
До того как командира ранили, он часто бывал на по-
верхности. А радист не был там с того дня, как пришел сюда.
Командир называл его ушами отряда. Радист был лишен
права ходить в операции на поверхность земли. Он не взры-
вал складов и транспортов врага, не убивал гоминдановских
часовых, не приводил пленных. Он только слушал эфир и ред-
ко, совсем редко посылал в него свои позывные, если нужно
было дать знать далекому командованию, что отряд цел
и действует, или выдать квитанцию в получении боевого при-
каза Пын Дэ-хуая. Но переходить с приема на передачу
можно было совсем-совсем редко, чтобы не выдать себя
гоминдановцам.
Сквозь прищуренные веки девочка видела, как в подзе-
мелье вошли начальник штаба и начальник разведки отряда.
Они были большие друзья, и когда бывали под землей, то
почти не расставались. Девочка всегда видела их вместе.
В ее представлении они были едва ли не одним существом,
хотя ей никогда не доводилось видеть людей, до такой сте-
пени не схожих между собой. Начальник штаба был низень-
кий, толстый, добродушный, любитель пошутить и сыграть
в кости. Начальник разведки был высок, худ, раздражи-
телен, почти непрерывно курил длинную трубку с медной ча-
шечкой, жил по часам и возражал на все, что говорил
начальник штаба. Но оба они одинаково любили девочку-
связную Цзинь Фын.
Она все это знала, как (знала всю жизнь отряда. Она гля-
дела на сонно вздрагивающего радиста и думала обо всем
этом. Она была совсем маленькая девочка, но думала о них
всех так, словно была самой старшей; как будто большая
была она, а они — маленькие. Она морщила лоб и думала,
а когда командир к ней оборачивался, плотно смыкала веки
и делала вид, будто спит.
Все члены отряда были прежде рабочими, людьми при-
шлыми из других мест, кроме начальника разведки, который
когда-то работал на мельнице здесь же в Шаньси, и кроме
работника подпольной типографии, помещавшейся тут же под
землей, в следующем отсеке подземелья. Он был тоже мест-
ный— инженер из Тайюани. А теперь он был печатником и
наборщиком и, когда не было работы в типографии, еще
650
оружейником. И еще не была работницей Цяо Цяо — жена
инженера. Она была доктором, но и она тоже жила почти
все время под землей, потому что командир не пускал ее на
поверхность, чтобы не лишиться единственного врача. Цяо
Цяо устроила лазарет во втором отсеке направо. Там у нее
был даже операционный. стол, покрытый белою клеенкой.
Когда кто-нибудь возвращался с поверхности раненный, док-
тор сажала его под фонарем и лечила. А если раненого
приносили, Цяо Цяо клала его на белую клеенку и делала
операцию. А товарищи раненого держали над ним фонари и
рассказывали доктору Цяо Цяо новости с земли...
Эта жизнь отряда «Красных кротов» под землей вовсе
не была чем-то необыкновенным, и подземелье, в котором он
скрывался, то же не было единственным в Китае. К концу
сороковых годов во многих провинциях Северо-Западного
Китая существовали разветвленные системы подземных хо-
дов и укрытий. Одна часть этих сооружений осталась пар-
тизанам, боровшимся с американо-чанкайшистскими раз-
бойниками, в наследство от тех времен, когда шла
война с японскими захватчиками, другая часть была соору;
жена заново, чтобы развить и усовершенствовать старую
систему.
Началом .этих подземных сооружений явились простые
ямы вроде погребов, вырытые крестьянами под своими дома-
ми с целью укрытия в них женщин и детей, когда приходили
японцы. Но враги легко обнаруживали такие примитивные
укрытия, и наивные попытки спрятаться от злых преследова-
телей дорого обходились жителям деревень. Это заставило
крестьян усложнить систему подземелий. Спуск в погреб или
в яму под каком стал только началом длинного хода, со-
единявшего несколько домов. Постепенно эти ходы прошли
под целыми деревнями, потом соединили ряд деревень.
Иногда крестьянам удавалось, узнав о приближении вра-
га, уходить этими подземными галлереями, но подчас они
являлись для крестьян и ловушками. Японцы зажигали перед
выходами костры из- соломы и навоза, облитого бензином.
Удушливый дым тянуло в тоннель, и, спасая от смерти де-
тей, жители выходили наружу, прямо в лапы врагов. Бывали
случаи, что в местах, расположенных вблизи рек или- водое-
мов, японцы заставляли местных жителей, не успевших уйти
под землю, прорывать каналы, соединяя русло с подземной
галлереей, и затапливали всю систему катакомб вместе с людь-
ми. Гибли сотни и тысячи мирных китайцев, их жены и дети.
Однако чем более жестоким делался враг, тем больше
труда и хитрости вкладывали в свои подземные сооружения
651
китайцы. Они научились предусматривать все, что могли пу-
стить в ход японцы. Подземные сооружения превратились
в целые города, куда укрывались крестьяне со скарбом и ско-
том, где они подчас оставались месяцами, не выходя* на по-
верхность. Они научились устраивать примитивную вентиля-
цию и водоотводы.
Тогда японцы пустили в ход боевые газы. Но ничто не
могло остановить этого удивительного строительства, которое
широко использовалось партизанами для неожиданных нале-
тов на- врага. Японцы больше всего боялись этих выходцев
из-под земли, появлявшихся самым неожиданным образом
и в самых неожиданных местах.
Все беспощадней делались меры японцев против подзем-
ного противника, все искуснее становились партизаны. Их
катакомбы стали извилистыми, многоэтажными. Они тяну-
лись на десятки ли. Невозможно представить себе объем тру-
да, затраченного китайцами на сооружение этих подземелий.
И все это втайне, все с единственным оборудованием — ло-
патой и мотыгой. Едва ли история партизанских войн знала
и узнает что-либо подобное трудолюбию, вложенному китай-
скими крестьянами в подземную войну.
С окончанием антияпонской войны значение подземных
сооружений не уменьшилось, а даже увеличилось. В ходе
последней освободительной борьбы с реакцией бывало так,
что под землей укрывались целые уезды, формировались пар-
тизанские отряды специально для борьбы из-под земли.
И если прежде их боялись японцы, то теперь их вдвое боль-
ше страшились гоминдановцы, так как у подземных воинов-
освободителей появилось то, чего не было раньше: оружие,
боеприпасы, техника.
«Красные кроты» не были дивом. Они были одной из бое-
вых единиц, принимавших постоянное и деятельное участие
в народно-освободительной войне китайского народа.
Девочка лежала и думала, а командир читал. Иногда он
зажмуривал уставшие от плохого света глаза и, опустив кни-
гу на колени, спрашивал радиста:
— Что?
— Тихо,— отвечал радист, и командир снова брался за
книгу.
Может быть, потому, что девочка очень много думала об
этих людях, к которым так привыкла и которых так любила,
а может быть, потому, что она все-таки очень устала после
ночи беготни, но, наконец, она уснула, и казненная сестра
не приходила к ней, и девочка спала, лишь изредка вскрики-
вая и разбрасывая руки. Когда раздавался ее крик, коман-
дир опускал книгу, а если она, раскинувшись, сбрасывала
с себя ватник, он вставал, неловко зажав книгу раненой
652
правой рукой, подбирал ватник и осторожно накрывал им
девочку.
Цзинь Фын проснулась через час, когда командир тронул
ее за плечо. Она подумала, что наступило утро и товарищи
вернулись с поверхности земли. Однако, протерев глаза, уви-
дела, что, кроме командира, около кана стоит радист с листоч-
ком в руке. И когда она совсем проснулась, командир взял
этот листок и сказал девочке так, как будто говорил со
взрослой:
— Цзинь Фын, сегодня ночью к нам спущена парашюти-
стка, направляющаяся в католическую миссию для операции,
о которой ты знаешь. Ее пароль: «Светлая жизнь вернется.
Мы сумеем ее завоевать. Не правда ли?»
— Правда,— сказала девочка.
Командир засмеялся.
— Я знаю, но это конец пароля: «Не правда ли?» По-
няла?
Девочка кивнула головой.
— Повтори пароль,— сказал командир, и девочка повто-
рила.— У тебя золотая память. Пойдешь в миссию святого
Игнатия у Сюйгоу и передашь то, что я сейчас сказал, и еще
скажешь: все наши люди должны подчиняться этому новому
товарищу.
— Я пойду днем? — спросила она.
— До обеда нужно быть там.	4
Девочка спустила ноги с кана.
— Если позволите, я пойду.
— Сначала поешь.
— Не хочется.
— Едят не только потому, что хочется.
— А почему?
— Потому, что нужно.
Радист ласково потянул ее за косичку, перевязанную крас-
ной бумажкой.
— Нужно слушаться старших,— сказал он и освободил
большой чайник от тряпок, сохранявших ему тепло.
Чайник был тяжелый и совсем закопченный. Наливая себе
теплой воды, Цзинь Фын испачкала пальцы и стала их тща-
тельно обтирать. Радист засмеялся:
— Вы франтиха, Цзинь Фын!
Она с укоризной покачала головой:
— Вы так долго сидите тут и не понимаете. А если кто-
нибудь там наверху увидит? Спросят: почему у тебя, девочка,
пальцы в саже? Что я скажу?
И она снова покачала головой.
Девочка ела лепешку из чумизы и запивала водой, потом
встала.
653
— Я готова.
— Хорошо,— сказал командир.— Исполняй поручение,
Цзинь Фын.
Девочка зажгла фонарь, подняла его вровень с лицом
и установила длину фитиля. Пламя колебалось, маленькое,
тусклое, красноватое. Девочка переложила фонарь в левую
руку и спросила командира.
— Больше ничего не прикажете?
— Зайдешь в музей и оттуда домой.
Девочка была так мала ростом, что ей вовсе не нужно
было нагибаться в подземном ходе, где люди отряда передви-
гались почти ползком, однако от старших она переняла не
только манеру ходить быстро-быстро, но и сгибалась, как
большая.
Она уверенно бежала в пятне тусклого красноватого све-
та фонаря. Только один момент там, где она пробегала, мож-
но было видеть неровные стенки хода. Свод был такой же
неровный. Местами он осел и его подпирали бревна крепей.
Иногда путь девочке преграждали обвалы, и приходилось пе-
ребираться через кучи земли.
Цзинь Фын уверенно выбирала повороты среди ответвле-
ний, зиявших по обе стороны главного хода; она разбиралась
в этом лабиринте так, как прохожие распознают переулки
родного города.
Когда в лицо ей потянуло свежим воздухом, девочка за-
медлила шаг и прикрутила фитиль фонаря. Еще через сотню
шагов дышать стало совсем легко. Девочка увидела над го-
ловой светлые точки звезд. Она задула фонарь и поставила
его в нишу стены. Когда она осторожно приблизилась к вы-
ходу, часовой, лежавший на животе, с американским автома-
том в руках, посторонился. Она протянула ему ручонку, и он
помог ей выбраться на поверхность. Оба молчали. Тут разго-
варивать не полагалось.
Через мгновение ее маленькая тень слилась с непрогляд-
ной тьмой, царившей в овраге.
3
В те дни, если путник шел в Тайюань с утра по дороге,
огибающей Сюйгоу с западной стороны, то ему было не ми-
новать мост «Четырех ящериц», перекинутый через правую
протоку реки Фыньхэ. Этот мост был старинным каменным
сооружением, украшенным по четырем углам изваяниями
огнедышащих чудовищ, известных тут почему-то под мирным
именем ящериц, хотя они нимало не походили на этих малень-
ких изящных зверьков. Впрочем может быть в шестом веке,
654
к которому знатоки относили эти произведения древнего вая-
теля, ящерицы и выглядели так воинственно. Четырнадцать
веков — большой срок. За это время многое изменилось в Ки-
тае. Быть может так неузнаваемо изменились и ящерицы.
Гораздо удивительнее было то, что мост этот в те дни еще
стоял не взорванный, несмотря на то, что на протяжении по-
следних тридцати лет японцы, гоминдановцы и американцы
старательно разрушали в Китае все, что могло служить пере-
правой красным, неустанно и беспощадно преследовавшим
этих врагов народа, загнанных, наконец, к их последнему ру-
бежу на китайской земле.
Миновав мост и свернув по первой дороге налево, путник
сразу за пригорком попадал в неожиданно возникавшую сре-
ди широких полей густую зелень. Запущенная аллея, обса-
женная старой акацией и вязами, вела к живой изгороди,
скрывавшей железные прутья высокой решетки. Деревья
аллеи были так стары, что стволы многих из них полопались
до самой вершины, а ветви, как усталые руки, свисали к зем-
ле. Сквозь чугунный узор наглухо замкнутых массивных во-
рот был виден тенистый парк, из которого при малейшем
движении воздуха доносился аромат роз. За густой порослью
парка не было видно строений. Только над вершинами де-
ревьев к небу тянулась игла католической церкви.
Хотя отсюда были уже видны предместья Тайюани и даже
ее кирпичная крепостная стена на горе, шум города сюда
не достигал.
В те дни, к которым относятся события, на левом камен-
ном столбе ворот красовалась большая чугунная доска с вы-
пуклой литой надписью по-китайски:	z
Миссия
РОТЫ ХРИСТОВОЙ,
учрежденная во блаЖенную памятЬ
ИГНАТИЯ ЛОЙОЛЫ,
преподобного генерала ротЫ, и восстановленная
достопочтенным, и высокопреосвященным
кардиналом — епископом
Томасом. ТЬен
с апостольского благословения
святейшего отца нашего папЫ
ПИЯ хп
655
Над этой надписью венчиком латинскими буквами была
расположена надпись: «Ad majorem Dei gloriam».
На другом столбе яркая эмалированная доска лакониче-
ски гласила:
Находится
под покровительством и защитой
вооруженных сил США
Под доской белела фарфоровая кнопка звонка. Если ее
нажать, то из скрытой в акациях сторожки появлялся боль-
шого роста китаец. Не отпирая ворот, он сквозь решетку
спрашивал, что нужно посетителю, и, лишь сходив в миссию,
возвращался, чтобы впустить путника или отослать его прочь.
Если нужно было отворить ворота, привратник делал это
с нескрываемым неудовольствием, словно в каждом посети-
теле подозревал врага.
Как сказано, человек этот был высок ростом, широк
в плечах; черты его смуглого лица были правильны и тонки.
Карие глаза глядели со строгостью. Он был молчалив и сдер-
жан в движениях. Звали его У Вэй. Это был шофер, он же
сторож миссии.
С некоторых пор миссия мало походила на заведение
религиозное. В нее не допускали богомольцев. Теперь
гут как в комфортабельном пансионе, отдыхали высшие
тайюаньские чиновники и офицеры американской военной
миссии, на средства которой, говорят, и содержалось все
заведение.
Миссионеры исчезли из миссии, и ее истинной хозяйкой
в округе считали экономку Ма Ню, которую здесь называли
«сестра Мария». Народная молва утверждала, будто эта
женщина, изменив родине, пошла на службу полиции.
От ворот миссии к ее большому каменному жилому строе-
нию вела запущенная каштановая аллея. Единственное, за
чем в этом парке, повидимому, ухаживали, были розы. Бес-
численные кусты роз, алых, розовых, чайных, белых, источали
сладкий аромат, расслабляющий волю, располагающий к ле-
ни и к ничегонеделанию, которое, по мнению Ма — Марии,
было основным условием отдыха высоких гостей, пребывав-
ших под ее кровом.
Ма была еще молодой женщиной небольшого роста, с ли-
цом очень правильным и даже красивым, но слишком не-
подвижным, чтобы быть привлекательным. Глаза Ма
были всегда полны грустной задумчивости, движения медли-
тельны и спокойны; говорила она ровным голосом, не по-
656
вышая его, даже когда сердилась. Эта мягкость, однако, не ме
шала ей быть придирчивой и строгой хозяйкой, державшей
в страхе служащих миссии.
Ранним утром, когда Ма и чиновные гости еще спали,
женский персонал миссии, состоявший из двух горничных
и кухарки, собрался в просторной, выложенной белыми израз-
цами кухне. Горничные Го Лин и Тан Кэ представляли во
всем резкую противоположность друг другу. Го Лин была пол-
ная девушка с мечтательными глазами и с мягкостью движе-
ний, свойственной полным женщинам. На вид ей можно было
дать больше ее девятнадцати лет. Тан Кэ была стройна, по-
чти худа, ее непослушные волосы плохо укладывались в при-
ческу и несколько беспорядочно окаймляли смуглое лицо
с темным пушком на верхней губе и с хмуро глядящими ка-
рими глазами. Движения Тан Кэ были коротки, стремитель-
ны, речь быстра и тверда.
Третьей женщине, кухарке У Дэ, окрещенной здесь име-
нем Анны, было за пятьдесят. Она выглядела крепкой и су-
ровой. У нее были гладко прибранные седеющие волосы
и строгий взгляд.
Сердито погромыхивая посудой, У Дэ готовила утренний
завтрак, Го Лин перетирала посуду, Тан Кэ вертелась перед
зеркалом, в пятый раз перекалывая кружевной фартучек.
Тихонько, так, что едва можно было разобрать слова, все
трое напевали:
Девушка хорошая, смелая и юная,
С темными упрямыми дугами бровей,
Не гуляй с врагами ты вечерами лунными,
Не растрать ты, девушка, нежности своей.
Эта жизнь веселая нам совсем ненужная,
И тепло Шаньси не согреет нас.
Мы семью товарищей, теплую и дружную,
Сохранимте, девушки, в этот грозный час.
Не теряйте мужества, не растратьте силы вы,
Девушки хорошие, с жаркою душой.
Пение было прервано слабым звонком, донесшимся со
стороны ворот. Го Лин посмотрела на часы: время было ран-
нее. Тан Кэ с любопытством выглянула в окно: У Вэй, на
ходу застегивая куртку, шел отворять. Через минуту по глав-
ной аллее, скрипя ободьями по песку, проехал маленький
желтый шарабанчик. Из него торчала прикрытая соломенной
шапочкой женская голова. Волосы гостьи были собраны
в высокую прическу. По этой прическе Тан Кэ безошибочно
признала гостью.
42. Заговорщики.
657
— Стелла! — презрительно бросила она в кухню.
У Дэ сердито громыхнула кастрюлей и безапелляционно
отрезала:
— Плохой человек.
— Что ей может быть нужно? — с беспокойством пробор-
мотала Го Лин.
На ступенях послышался дробный стук каблуков и в кух-
ню стремительно вбежала посетительница. На ней был изящ-
ный дорожный костюм, модная обувь; все мелочи ее костюма
соответствовали картинке новейшего журнала.
— Здравствуйте! — развязно воскликнула гостья.
У Дэ демонстративно отвернулась. Тан Кэ сделала вид,
будто не слышит. Только Го Лин несмело ответила:
— Здравствуйте, Сяо Фын-ин.
— Вы нарочно дразните меня? — сердито вскинулась
гостья.
— Извините,— растерянно проговорила ГоЛин.
— Сколько раз я сообщала вам: нет Сяо Фын-ин — есть
Стелла Сяо! По-моему, это не так трудно запомнить.
Тан Кэ с насмешливой почтительностью произнесла:
— Мисс Стелла!
— По-моему, ничего смешного в этом нет,— надулась гостья.
— Да, конечно.
— Какой у вас всех скучный вид! Можно подумать, буд-
то вы только что с похорон.
У Дэ пристально поглядела на нее.
— А у вас праздник?
Сяо Фын-ин фыркнула:
— Вы, Анна, способны испортить настроение кому угод-
но.— И так же демонстративно отвернулась от Анны, как та
от нее.— Глядя на эту женщину с дурным характером, и вы,
девочки, становитесь старухами. Теперь, когда перед нами
открываются двери мира!..
— Замолчите, пожалуйста! — в гневе крикнула от плиты
У Дэ.
Сяо Фын-ин посмотрела на кухарку сквозь прищурен-
ные веки.
— О, как много вы себе позволяете, Анна. И вообще я...
Она не договорила. У Дэ исподлобья вопросительно смот-
рела в ее сторону:
— Ну что же, договаривайте.
Сяо Фын-ин вспыхнула:
— Удивляюсь, почему вас тут держат.
' — А вы замолвите словечко, чтобы меня выгнали,— не-
громко проговорила У Дэ.
Несколько мгновений Сяо Фын-ин молча глядела на
кухарку.
658
— Если бы не У Вэй...
Пальцы Анны, державшие поварешку, судорожно сжа-
лись.
— Оставь моего сына в покое.
Чтобы предотвратить ссору, Тан Кэ спросила Сяо Фын-ин:
— Вы были сегодня в городе?
Та не сразу сообразила, что вопрос обращен к ней. Нако-
нец ответила, нахмурившись:
— Да.
После некоторого молчания Тан Кэ сказала:
— Говорят... на бульваре...
Она не договорила, но Сяо Фын-ин, видимо, сразу поня-
ла, о чем идет речь. Тень растерянности и смущения пробе-
жала по ее лицу, однако, тотчас оправившись, франтиха
с наигранной небрежностью сказала:
— Ах, вы об этом...
Го Лин испуганно взмахнула своими густыми ресницами
и приблизила руку ко рту, словно желая удержать собствен-
ные слова.
— Говорят... там двенадцать виселиц...— проронила она
(‘два слышно.
— Двенадцать переносных американских виселиц,—ска-
зала У Дэ.— На каждой уже не двое, а четверо наших.
Го Лин испуганно вскинулась:
— Тетя Дэ!
— Тетя! — вторя ей, также испуганно воскликнула и
Тан Кэ.
- Ну что, что? — глубоко сидящие глаза У Дэ сверкнули.
— Его превосходительство Янь Ши-фан поступил так, как
советовал мистер Баркли,— сказала Сяо Фын-ин.
— Да замолчишь ты?! — крикнула У Дэ.
Го Лин испуганно всплеснула пухлыми руками.
— Уведи отсюда тетю Дэ,— шепнула ей Тан Кэ.
Го Лин взяла У Дэ за локоть и потянула прочь, но кухар-
ка гневно высвободила руку.
— Оставь, я скажу ей...
— Тетя Дэ, прошу вас, довольно! — строго сказала Тан
К j и властно вывела кухарку.
Губы Сяо Фын-ин нервно дергались. Она вынула сигарету.
I ((‘сколько раз щелкнула новенькой американской зажигал-
кой. Пламя в ее вздрагивающих пальцах колыхалось и не по-
падало на кончик сигареты. Не обращая внимания на при-
стально следящую за нею Го Лин, она отодвинула стеклянную
дверь холла и, войдя туда, с размаха бросилась в кресло.
Го Лин стояла на пороге, в ее глазах были страх и страда-
ние. Она хотела что-то сказать и не решалась. Вошедшая Ма
I !ю нарушила молчание. Она спросила Сяо Фын-ин:
659
— Что вам угодно?
— У меня есть дело к хозяйке этого дома.
— Ко мне? — удивилась Ма.
Сяо Фын-ин движением головы велела Го Лин уйти и ска-
зала Ма:
— Я буду здесь жить.
Ма поспешно воскликнула:
— Я не хотела бы этому верить!
— Теперь я секретарь его превосходительства Янь Ши-
фана.
От изумления Ма могла только издать односложное:
— О-о!..
— Вы же сами хотели, чтобы его превосходительство
Янь Ши-фан оказал честь этому дому своим пребыванием под
его кровлей.
— Значит... сегодня генерал будет здесь? — едва слышно
выговорила Ма и на минуту задумалась.— Я все приго-
товлю...
— Прошу вас не думать, будто уговорить его было так
легко, — сказала Фын-ин.
Ма взглянула на нее вопросительно.
— У меня накопились счета, которые я никому не могу
показать...— опуская глаза, сказала Фын-ин.
— Вы получите деньги.
— Значит вечером... мы приедем вместе.
С этими словами Фын-ин вышла и уселась в свой желтый
шарабанчик.
Когда У Вэй, затворив за нею ворота, повернул обратно,
Ма быстро прошла в гараж.
— Еще немного, и я не выдержу,— сказала она У Вэю.
— Стыдно так говорить, Ню,— спокойно ответил он.
— О, мне ничего не стыдно! Раньше я стыдилась самой
себя, а теперь...— она безнадежно махнула рукой.
— Зачем ты так говоришь? — с ласковой укоризной про-
изнес он и привлек ее к себе.— Я же знаю...
Она не дала ему договорить.
— Откуда тебе знать, как это страшно, когда меня все
презирают, все считают изменницей... Это так страшно, так
страшно...
Он ласково погладил ее по голове:
— Прошу, успокойся.
Она закрыла глаза, и на лице ее отразилось утомление,
вокруг рта легла резкая складка.
— Если бы не ты,— тихо произнесла она,— у меня не-
хватило бы сил.	z
— Все будет хорошо.
— Да. Лишь бы нам быть вместе. Но... твоя мать...
660
— Она поймет: ведь иначе ты немогла. Ты должна была
выполнить приказ.
— Она ненавидит меня.
— Я объясню ей.
— Объяснишь?.. Она ненавидит меня с каждым днем
сильней. И тут не о чем спорить: так и должно быть. Меня
все ненавидят, все,, все. Ты сам знаешь. У Дэ сказала...
— Мало ли что могла сказать мать, пока не знает.
Ма повела плечами как будто от холода, хотя на улице
стояла жара.
— Постоянно чудится, будто кто-то меня выслеживает.
И свои и враги — все меня подкарауливают. Не знаю, откуда
мне ждать пули: от людей Янь Ши-фана или от янки? Мне
страшно.
Голос ее задрожал. У Вэй нежно обнял ее.
— Бедная моя!
— Я знаю,— прошептала она,— нужно справиться. Не-
пременно нужно справиться! И я справлюсь. Только не ухо-
ди от меня.
— Я же с тобою.
Он подвел ее к скамеечке у ворот гаража и, заботливо
усадив, сел рядом.
Оба молчали. В саду было тихо. Птицы прятались в листву
от лучей поднимающегося солнца. Надвигался жаркий весен-
ний день. Аромат роз висел неподвижный и душный.
Ма улыбнулась.
— Когда я смотрю на все это, мне хочется верить, что все...
все будет хорошо.
— Разве можно в это не верить?
4
Цзинь Фын нужно было миновать патрули войск Янь Ши-
фана на южных подступах к городу и проникнуть в миссию
так, чтобы ее никто, решительно никто не видел. Девочка хо-
рошо знала дорогу. Она знала, что пройдет, если только
ничего не случится на пути от лавки, в которой она взяла
овощи, до Зеленого бульвара. Там снова вход под землю.
Эта галлерея не только проведет ее мимо патрулей, но при-
ведет и в самую миссию. Нужно пройти к Зеленому бульва-
ру парком. Там никто не обратит внимания на продавщицу
овощей.
Но как только девочка свернула на улицу Маньчжурских
могил, то сразу увидела, что туда лучше не ходить. Что-то
случилось там. Ее наметанный глаз сразу различил в толпе
нескольких агентов полиции. Она вернулась и пошла в сторону
661
вокзала. По дороге она услышала разговор о том, что и
в парке обыскивают прохожих.
Она не может дать себя обыскать! У нее в корзинке ле-
жит электрический фонарик. «Зачем фонарик обыкновенной
девочке?» — спросит полицейский. Значит, ей следовало обойти
и парк.
Цзинь Фын миновала улицу, именовавшуюся теперь ули-
цей Чая Кай-ши, и подошла к харчевне на углу. Здесь она
сделала вид, будто рассматривает выставленные в окне ку-
шанья. А сама косилась вдоль улицы: свободен путь или
нет? На перекрестке стоял полицейский. Девочка знала, что,
попадись она ему на глаза, он ее непременно остановит,
возьмет за ухо, заглянет в корзину, потребует сладкую мор-
ковку, а может быть, начнет копаться в корзинке, найдет фо-
нарик... Нет, полицейского тоже нужно миновать. Она зашла
в харчевню и предложила хозяину овощей, хотя была заранее
уверена, что ее попросту выгонят. Так оно и случилось.
Очутившись снова на улице, она увидела, что полицейский
все еще на своем месте. Но она знала, что это не в привычке
полицейских — стоять на солнцепеке: рано или поздно он
уберется.
Цзинь Фын прошлась по тротуару. Ее внимание привлек
наклеенный на стену дома листок — извещение командующе-
го войсками генерала Янь Ши-фана. Параграф за парагра-
фом кончался словами: «нарушение карается смертной
казнью». Смертной казнью карался ущерб, причиненный ма-
териалам, принадлежащим гоминдановскому командованию;
смертной казни подвергались все жители местности, где бу-
дет поврежден телефонный провод; смертной казни обрека-
лись жильцы и сторожа в случае порчи военного имущества,
лежащего на тротуарах, прилегающих к их домам; под стра-
хом смертной казни никто не имел права переселяться с квар-
тиры на квартиру без разрешения квартального уполномо-
ченного...
Девочка начала читать «извещение» для вида, но, дойдя
до § 8, по-настоящему заинтересовалась. Там говорилось:
«Мы, генерал Янь Ши-фан, губернатор и комендант, отец этого
города, объявляем:
Каждый, кто знает о каких-либо входах в подземелья, обязан
в течение 24 часов от момента обнародования настоящего уведом-
ления сообщить о них^в свой полицейский участок; лица, прожива-
ющие в деревнях, обязаны сделать сообщение жандармским постам
или полевой полиции. Неисполнение карается смертью.
Предаются смертной казни все жители тех домов, где по истече-
нии указанного срока будут обнаружены выходы подземелий, о ко-
торых не было сообщено властям. Также будут казнены и те, кто
662
живет вблизи от таких мест и знает тех, кто пользуется подземель-
ями, но не сообщил о том властям в надлежащий срок.
Несовершеннолетние нарушители сего приказа
караются наравне со взрослыми...»
Девочка остановилась на этих строках и прочла снова:
«Несовершеннолетние нарушители...» Нет, ей только показа-
лось, будто это напечатано жирным шрифтом. Шрифт самый
обыкновенный.
Приказ был датирован вчерашним днем. Значит, он уже
вошел в силу. А она видела его в первый раз. У них в штабе
его еще не было. Она оглянулась, нет ли кого-нибудь побли-
зости. Ей очень хотелось сорвать листок, чтобы принести его
своим: это интересная новость. Значит, Янь Ши-фан очень
боится тех, кто скрывается под землей; он не остановится на
угрозах. Может быть, он со своими американскими советни-
ками попробует замуровать или заминировать все входы и
выходы подземелий, как это делали японцы. Или пустит под
землю газ...
Наконец полицейский, как и ждала Цзинь Фын, отошел
от перекрестка и уселся в тени. Девочка потянулась было
к листку, но так и не решилась его сорвать: если полицей-
ский не во-время поднимет голову... Нет, сейчас не время.
Нельзя ставить под угрозу боевое задание, полученное от
командира... Она проскользнула мимо полицейского и пошла
вниз по улице.
Улица вывела ее много южнее, чем нужно, но зато тут
не было ни патрулей, ни полицейских, ни даже прохожих.
Тут негде было ходить и нечего было охранять. Тут были одни
жалкие развалины домов. Цзинь Фын уверенно повернула на-
право: там тоже есть вход под землю, расположенный в раз-
валинах большого дома.
Девочка перелезла через кучу битого кирпича и стала спу-
скаться в подвал. Для этого ей приходилось перепрыгивать
через зияющие провалы в лестнице, где нехватало по две
и три ступеньки подряд. Но Цзинь Фын умела прыгать.
Важно только, чтобы ступеньки были сухие, иначе можно
поскользнуться!
В подвале было так темно, что Цзинь Фын пришлось
остановиться, чтобы дать глазам привыкнуть после яркого
солнца наверху. Цзинь Фын долго ничего не видела, но зато
отчетливо слышала, что кто-то тут есть, чувствовала на себе
чей-то взгляд. Ей стало страшно. Потому что, если тот, кто ее
сейчас видит, враг, он может выстрелить, ударить ее или под-
караулить ее за дверью. Она не знает, за которой из двух
дверей он притаился.
Девочка стояла и ничего не могла придумать. После неко-
663
торого колебания вынула из-под плетенок с овощами электри-
ческий фонарик и посветила на ту дверь, в которую ей теперь
нужно было итти, чтобы проникнуть в подземелье. Луч фона-
рика осветил только черный провал, кончавшийся кладкой
фундамента. Цзинь Фын там никого не увидела, хотя была
уверена, что кто-то там стоял. Если это враг — значит гомин-
дановцы узнали про этот вход и устроили засаду...
Что же она должна делать? Уйти обратно?.. А миссия?
Нет, она не может уйти обратно. Нельзя вернуться
к командиру и сказать, что приказ не выполнен.
А тот. в темноте, опять смотрел на нее. Она это чувство-
вала и готова была расплакаться от досады. Не от страха,
нет. а только от обиды на свое собственное бессилие. Если
бы она была большой, настоящей партизанкой, у нее был бы
пистолет, она бросилась бы к двери и застрелила бы того, кто
за нею подглядывает.
Она порывисто обернулась и, светя перед собою, быстро
перебежала ко второй двери. Прижавшись к стене, выхва-
ченной из темноты лучом фонаря, перед нею стоял мальчик,
такой маленький, что обыкновенный солдатский ватник был
ему. как халат.
Мальчик стоял и мигал на свет. Когда Цзинь Фын под-
несла фонарь к самому его лицу, он загородился худой гряз-
ной рукой.
— Позвольте спросить, что вы здесь делаете? — вежливо
сказали девочка.
— А вы что?
Она взяла его за плечо и подтолкнула к выходу.
— Уходите отсюда, прошу вас.
И тут она увидела, что мальчик вовсе не такой уж ма-
ленький, каким показался сначала из-за чрезмерно боль-
шого ватника. Он был только очень худой и очень, очень
грязный.
— Позвольте узнать, мальчик, как вас зовут? — спросила
Цзинь Фын.
— Мое имя Чунь Си.
— Зачем вы здесь?
— Я тут живу,— просто ответил мальчик и с любопыт-
ством поглядел на плетенки в корзинке.
— Вы один тут живете?
— С другими детьми... А что у вас в корзинке?
— С какими детьми? — вместо ответа спросила девочка.
— Они просто дети.
-	Разве у вас нет дома? — осведомилась она.
-	А у вас есть?
-	Нету,— ответила она.
Чунь Си повторил вопрос:
664
— Что в этой корзинке?
Она покачала головой и с укором сказала:
— К чему такое любопытство?
— Мне хочется есть,— спокойно, почти безразлично от-
ветил мальчик.
— А где дети? — спросила она.
— Там,— и он кивком головы показал в подвал.
— Их много?
— Восемь.— И, подумав, пояснил: — шесть мальчиков и две
девочки... Прошу вас, дайте мне того, что в этой корзинке.
Девочка подумала и сказала:
— Покажите мне, где дети.
Чунь Си молча повернулся и, бесшумно ступая босыми но-
гами, пошел в темноту. Как только девочка погасила фо-
нарь, она сразу потеряла мальчика из виду. Он был такой
грязный, и ноги его были такие черные, что в своем сером
ватнике он совсем сливался с темнотой. Девочка опять засве-
тила фонарик и, подняв его над головой, чтобы дальше ви-
деть, пошла следом за мальчиком. За стеной она увидела
сразу всех ребят. Они лежали, тесно прижавшись друг к дру-
гу. Ни по одежде, ни по лицам нельзя было отличить маль-
чиков от девочек. Под одинаковым у всех слоем грязи Цзинь
Фын угадывала одинаково бледные лица. Она строго спро-
сила Чунь Си:
— Я хотела бы знать, чьи вы?
При звуке ее голоса тела зашевелились, и дети стали под-
ниматься. Между тем Чунь Си ответил Цзинь Фын:
— Мы разные: одни погорелых, другие повешенных...—
И, подумав, повторил: — Разные.
Девочка достала из корзинки одну из плетенок,— ту, в ко-
торой лежали капустные листья. Чунь Си, вытянув лист капу-
сты, хотел сунуть его в рот, но Цзинь Фын остановила его:
— Это всем,— сказала она и, подождав минуту, пока
дети сгрудились около плетенки, неслышно вышла из подва-
ла. На миг сверкнув фонарем, она осветила себе путь и даль-
ше пошла в темноте с вытянутыми вперед руками. Так до-
шла она до спуска в подземелье. Тут Цзинь Фын постояла и,
затаив дыхание, прислушалась: кажется никто за ней не под-
сматривал. Она ощупала ногой порог лаза и спустилась в не-
го. Только завернув за угол фундамента, снова зажгла фонарь
и побежала по проходу.
5
Миссия просыпалась. Хотя жильцов в ней было немного,
но Го Лин и Тан Кэ только и делали, что защелкивали ну-
мератор звонка, призывавший их в комнаты. Американцы не
665
стеснялись. Если горничная мешкала одну-две минуты, нуме-
ратор выскакивал снова, и настойчивая дробь звонка резала
слух У Дэ, возившейся у плиты. Чаще других выглядывала
в окошечко нумератора цифра «3». Она появлялась каждые
десять-пятнадцать минут. Когда это случалось, Го Лин вся
сжималась и кричала Тан Кэ:
— Опять этот рыжий американец!
Она боялась ходить в третью комнату. Там жил тощий
рыжий офицер-американец, терроризировавший своими требо-
ваниями весь персонал.
Большинство гостей, по заведенному обычаю, получало
завтрак у себя в комнатах. Но в изъятие из общего правила
двое жильцов, Биб и Кароль, спускались к завтраку в столо-
вую. Это были агенты американской военной миссии, состав-
лявшие теперь постоянную охрану пансиона. За время пре-
бывания здесь оба поправились и располнели. Кароль стал
еще медлительней, чем был. И даже речь его, казалось, ста-
ла еще более растянутой. В противоположность ему Биб не
утратил ни прежней резкости движений, ни необыкновенной
стремительности речи. Он был многословен, до надоедливости.
Даже Ма, привыкшая угождать жильцам, не могла подчас
заставить себя дослушать его до конца.
Спустившись со второго этажа в столовую, Биб повел но-
сом, пытаясь по запаху распознать, что будет дано на завтрак.
Быстрым движением он потирал ладошки своих пухлых, по-
росших густым кудреватым волосом рук.
Он с удивлением констатировал, что Тан Кэ поставила на
стол только один прибор.
— А мистер Кароль? — спросил он.
— Он уехал... еще с утра.
— Уехал?..— Биб хотел еще что-то прибавить, судя по
интонации не слишком лестное для Кароля, но раздумал.
Вместо того с важностью сказал: — Можно подавать!
Вошедшая через несколько минут Ма застала его за сто-
лом с салфеткой, заткнутой за воротничок, с энтузиазмом
уписывающим гренки со шпинатом. Однако как ни был Биб
увлечен едой, он все же намеревался заговорить, но Ма пре-
дупредила его:
— Говорят, у нас сегодня гости?
Это был не то вопрос, не то сообщение, Биб насторо-
жился.
— Собственно говоря,— недовольно сказал он,— это моя
обязанность как начальника охраны пансиона первым знать
о гостях.
— Случайно я...
Как всегда, он не стал слушать.
— Вся наша жизнь состоит из случайностей, но я не люб-
666
лю таких, которые проходят мимо меня, непосредственно меня
касаясь. И прямо скажу: если бы это были не вы... Чего не
простишь красивой женщине?! Случайность! А разве не слу-
чайность то, что мы с Каролем, лучшие детективы Америки,
оказались вдруг тут, в этом китайском захолустье? Сначала,
когда мне сказали: «Биб, ты будешь охранять духовную мис-
сию», я даже обиделся. Я и монахи! Но, увидев вас, понял:
на мою долю выпала именно та счастливая случайность, ка-
кая бывает раз в жизни.. Вы верите в счастье? Нет? Когда я
увидел вас...
— Вы не знаете, куда поехал мистер Кароль? — переби-
ла Ма.
— Кароль? Да, именно ему я и сказал тогда: мой друг
Кароль, вот она, моя судьба...
Ма повернулась и молча вышла из комнаты.
Несколько мгновений Биб стоял ошеломленный. Потом по-
тянул из кармана яркий платок, сердито встряхнул его и отер
выступившие на лбу капли пота.
— Дура! — сказал он негромко.— Они все тут дуры. Ей
объясняется в любви американец, а у нее такой вид, как буд-
то перед нею давят лимон. Дура! Дура! — повторил он еще
раз и, повернувшись к двери, увидел входящего в комнату
высокого грузного мужчину с большой лысой головой. Лицо
верзилы было широкое, студенистое, со щеками, отливающими
темной синевой от тщательно сбриваемой, но стремительно
прорастающей бороды. Это был Кароль.
— Куда тебя чорт носил? — резко спросил Биб.
— Опять сломался автомобиль. Полдороги от города та-
щился пешком. Этот прохвост У Вэй совсем распустился.
— Отправь его в полицейский участок на порку: живо
придет в себя.
— Я просто набью ему морду... У нас новости. Куча ново-
стей! Во-первых, у нас сегодня важный гость: сам генерал
Янь Ши-фан.
— Так вот о ком говорила Ма! — Лицо Биба отразило
почтение.— Это важно, очень важно!
— Это сущие пустяки по сравнению с тем, что я тебе еще
скажу.
— Не тяни.
— К нам едет новый начальник.
— Вместо Баркли?
Кароль загадочно улыбнулся и, помедлив, ответил:
— Вместо тебя! Приезжает новый начальник охраны этой
лавочки.
Лицо Биба налилось кровью, и брань неудержимым по-
током полилась из его уст. Смысл немногих общечеловече-
ских слов, вкрапленных в этот поток сквернословия, сводился
667
к тому, что, повидимому, какая-то дрянь переплюнула его
и купила у начальства это выгодное местечко. А мо-
жет быть, сюда решил пробраться какой-нибудь рекетир-
гастролер? Появится, потребует, чтобы Биб от него отку-
пился, и укатит с легким заработком. Пожалуй, это самое
вероятное!
— Придется платить рекет,— сказал Биб Каролю.
- - Рекетом тут не отделаешься. Новое начальство не бе-
рет,— проговорил Кароль и сам, кажется, поразился тому,
что такая нелепость могла сорваться с языка.— Дело в том,
что она почти не американка.
— Что значит «почти»?
- Китаянка из Штатов — мисс Ада.
— Глупости. Мы не можем подчиняться китаянке.
— Если мне платят, я готов подчиниться даже негру.
К тому же, говорят, эта особа — работник высшего класса.
Столичная штучка.
— Знаем мы этих птиц! — усмехнулся Биб.— Там, где от
нас можно отделаться десятком долларов, ей подавай всю
сотню.
— Эта едет со специальной целью.
— Нет ничего хуже, чем начальник, задавшийся специаль-
ной целью заработать на новых подчиненных.
— Ее задача: покончить тут с подпольщиками.
— С этого начинают все новички! — с облегчением вос-
кликнул Биб.— Разве мы с тобой, отправляясь сюда, не дали
клятвенного обещания раз и навсегда покончить с возмож-
ностью появления партизан, вблизи миссии? А что из этого
вышло?
— У меня нет никакого желания встречаться с ними.
— Этим же кончит и твоя новая штучка. Чем гоняться за
этими красными, куда проще и верней за каждого убитого
партизанами нашего вешать десяток китайцев. А новички все-
гда хотят чего-нибудь особенного.
— Но про эту рассказывают удивительные вещи,— нере-
шительно проговорил Кароль.
Биб рассмеялся:
— А вспомни-ка, старина, какие удивительные штуки
мы с тобою сочиняли про самих себя, чтобы создать себе
репутацию, а?
Но Кароль не сдавался. Он рассказал, как вновь назначен-
ная начальница охраны мисс Ада уже по дороге сумела пере-
хватить только что высаженную самолетом диверсантку крас-
ных и овладела ее паролем. Теперь под видом,этой посланницы
красных Ада намерена явиться к местным подпольщикам,
чтобы проникнуть в их ряды и разгромить всю органи-
зацию.
668
Биб снова еще громче, чем прежде, рассмеялся.
— Сказки для журналистов. Нас с тобой на такой мяки-
не не проведешь.
— Что касается меня, то...— начал было Кароль, но Биб
его не слушал.
— Чтобы я поверил, будто красная партизанка дала себя
скрутить какой-то хвастливой штучке! За кого ты меня
принимаешь?
— Я собственными глазами видел в полиции парашют
диверсантки.
— Ты был уже пьян.
— Это же было утром,— возмутился Кароль.
— А ее, эту Аду, ты видел?
— Нет. Ее тут видел только капитан, да и тот лишь мель-
ком и в первый раз.
— Значит, из здешних ее решительно никто раньше не
знал? — подозрительно спросил Биб.
— Разумеется.— Кароль пожал плечами.— Я же сказал
тебе: она прямо из Штатов.
9— А почему же они знают, что она — именно она.
— Ты настоящий кретин, старина!.. Неужели капитан
глупее тебя и не подумал об этом? Наверно, уже навел все
необходимые справки и просветил ее насквозь.
— И все-таки, все-таки...— повторил Биб, делая вид,
будто ему очень весело, и лихорадочно обдумывал, как ему
теперь выйти из положения, не теряя престижа в глазах этого
тупицы Кароля.— Садись-ка лучше завтракать,— сказал он,
чтобы что-нибудь сказать, но тут же спохватился: — А как
мы узнаем эту Аду?
— Ее пароль: «Надеюсь найти приют под сенью звезд и
полос».
— О, мы ей окажем приют!..— со смехом воскликнул Биб
и принялся за еду.
в
Далеко впереди забрезжил свет. Цзинь Фын погасила фо-
нарик и замедлила шаги. Она знала: свет падает через коло-
дец. Обыкновенный колодец, где берут воду, прорезывает
подземелье, и дальше итти нельзя — свод там совсем обру-
шился и завалил ход. Здесь Цзинь Фын должна выйти на
поверхность.
Колодец расположен во дворе маленькой усадьбы. На
усадьбе живет старушка — мать доктора Ли Хай-дэ, а сам
доктор Ли живет в городе и работает в клинике.
Доктора Ли знает весь город. Он очень хороший доктор,
но полиция его не любит, потому что он, по секрету от нее,
669
лечил простых крестьян из окрестностей Тайюани и тайюань-
ских рабочих. А полиция не хочет, чтобы лечили таких людей:
она боится, что ежели позволить их лечить, то вместе с дру-
гими придут к доктору и скрывавшиеся в городе и под горо-
дом партизаны. Среди партизан много раненых, и среди тех,
кто скрывается в подземельях, есть больные, и, конечно, го-
миндановцы не хотят, чтобы их лечили. А полиция не знает,
что под землей есть свой врач Цяо Цяо, учившаяся в Пекине,
поэтому полиция подозревает доктора Ли в том, что он лечит
именно та^их сомнительных людей, которых не стали бы ле-
чить другие, благонамеренные доктора. Его уже несколько раз
арестовывали и допрашивали. Даже сажали на электриче-
ский стул. Ли сидел на электрическом стуле, а следователь
поворачивал ручку. Доктора трясло током, и следователь
ждал, когда он назовет партизан, которых лечил по секрету
от властей. Но Ли никого не называл; его били, и он опять
никого не называл. Тогда полицейские звали других докторов,
чтобы они лечили Ли и уничтожали видимые следы истяза-
ний. Ли был очень хороший доктор, и когда нужно было
сделать сложную операцию какому-нибудь большому гомйн-
дановскому чиновнику, то звали его. Поэтому начальник
полиции сам сидел в комнате следователя, когда допраши-
вали доктора Ли, и не позволял поворачивать, ручку
электрического стула так, чтобы совсем убить Ли.
Доктор Ли уже три раза возвращался из полиции. Теперь
он был болен не только потому, что его били, и не только
потому, что его сажали на электрический стул, а еще и пото-
му, что у него была сильная чахотка.
Доктор Ли не хотел, чтобы его мать видела, каким он воз-
вращается из полиции, или чтобы она была дома, когда за ним
приходят жандармы. Поэтому он и жил в городе один, думая,
что старушка совсем ничего не знает про аресты и про элек-
трический стул. Он был спокоен за мать, которую очень любил.
А она знала все. Она знала, что его уже трй раза арестовы-
вали, что его били, что он сидел на электрическом стуле. Но
она не хотела, чтобы он знал про то, что она знает.
Все это знала Цзинь Фын.
Если она приходила на маленькую усадьбу Ли, мать док-
тора прижимала к своему плечу ее головку, и когда отпуска-
ла ее, волосы девочки были совсем мокрые от слез старушки.
Старушка уже почти ничего не могла говорить. Заикалась и
только плакала. И слушать могла только через черный рожок.
Но вовсе не потому, что была такая старая. Прежде, пока не
пришли японцы и когда еще никто не знал по-настоящему,
чего стоят американцы, она никогда не плакала и хорошо
слышала и хорошо говорила.
Девочку, выходившую из колодца, старушка любила, по-
670
тому что очень хорошо знала, какое дело делает девочка,—
то же самое, какое делал ее сын. И девочка любила старушку
и не боялась ее. Почти всегда, выходя на поверхность, чтобы
пробежать сотню шагов, отделявшую колодец от спуска в про-
должение подземелья, она навещала старую матушку Ли.
Если поблизости были солдаты и из колодца не следовало
выходить, старушка вешала на его край старый ковшик так,
что его было видно снизу.
Сегодня ковшика наверху не было. Значит, на поверхности
все обстояло хорошо, и Цзинь Фын смело поднялась пр за-
рубкам, выдолбленным в стенках колодца. Дверь домика, как
всегда, была отворена. Девочка вошла, но на этот раз, кроме
старушки, увидела в доме чужого человека. Он был худой
и бледный. Такой бледный, что девочка подумала даже, что
это лежит мертвец. Его кожа была совсем-совсем прозрач-
ная — как промасленная бумага, из какой делают зонтики.
Человек лежал на старушкиной постели и широко открыты-
ми глазами глядел на девочку. Только потому, что эти глаза
были живые и добрые-добрые, девочка и поняла, что перед
нею не мертвец, а живой человек. А старушка сидела около
постели, держала его руку двумя своими сухонькими ручка-
ми. А рука у него была узкая, длинная, с тонкими-тонкими
пальцами, и кожа на этой руке была такая же прозрачная,
как на его лице.
Снова переведя взгляд с лица человека на эту руку, Цзинь
Фын увидела, что рука совсем мокрая от падающих на нее
одна за другой слез старушки. Девочка поняла: это и есть
доктор Ли. Она нахмурила брови и подумала: если он при-
шел сюда и лег в постель матери, значит он уже так устал,
что не может больше жить.
Старушка хотела что-то сказать, но губы ее очень дрожа-
ли, а из глаз все катились и катились слезы. Доктор осторож-
но положил |)уку на седые волосы матери, хотел погладить
их, но рука упала и у него нехватило сил поднять ее снова.
Рура свисала почти до пола; девочка смотрела на нее, и ей
казалось, что рука все вытягивается, вытягивается. Девочка
взяла руку, подержала ее, ласково погладила своими заго-
релыми пальчиками и осторожно положила на край кана.
. Потом девочка взяла старушку под руку, вывела в кухню
и вымыла ей лицо, и тогда старушка немного успокоилась
и сказала:
. — Они снова взяли его и опять посадили на электриче-
ский стул... Теперь он уже никогда не вылеч^ся. Они знают
это и больше уже не станут его беречь; он не может делать
операций и совсем им не нужен. Если они возьмут его еще
раз, то убьют совсем.
— Нет,— сказала Цзинь Фын так твердо, что старушка
671
утерла побежавшие было снова слезы.— Позвольте мне ска-
зать вам: товарищи придут за ним, унесут его, и полицейские
больше никогда-никогда его не возьмут, а доктор Цяо Цяо
его вылечит.— И, подумав, прибавила: — Все это совершен-
ная правда.
Старушка покачала головой.
— Вы видели, какой он... А у меня ничего нет... ничего,
кроме прошлогодней кукурузы, совсем уже черной.
Цзинь Фын на секунду задумалась.
— До завтра этого хватит уважаемому доктору, вашему
сыну.— Она достала из корзинки вторую плетенку с картофе-
лем и поставила на стол перед старушкой.
Старушка прижала к своей старой груди голову девочки
и поцеловала ее сухими губами. Поцелуй пришелся в то са-
мое место, откуда начиналась косичка, (Связанная красной
бумажкой. И на этот раз волосы девочки остались сухими,
потому что старушка больше не плакала.
Видя, что Цзинь Фын собирается уйти, старушка сказала:
— Останьтесь с нами, прошу вас. У меня нет сил, а ему
нужно помочь.
Девочка посмотрела на старушку, на ее трясущиеся, сла-
бые руки, на умоляющие глаза, готовые снова наполниться
слезами, и обернулась к двери, сквозь которую виден был ле-
жащий на кане доктор. Она посмотрела на его лицо и поня-
ла, что действительно без нее старушка ни в чем не сможет
ему помочь. Цзинь Фын з»ахотелось остаться здесь не только
потому, что было жалко больного доктора и его мать, но и
потому, что она знала: доктор Ли очень, очень хороший чело-
век, ему непременно следует помочь. Но тут она подумала:
а как бы поступил на ее месте большой «Красный крот»?
Остался, ли бы он тут? Нет, наверно, не остался бы, а пошел
бы дальше с заданием командира. Цзинь Фын положила
свою маленькую загорелую руку на сухую руку старушки и,
преодолевая жалость, сказала, как взрослая ребенку:
— Потерпите, очень прошу вас. Я непременно вернусь.—
И, подумав, прибавила так, что старушка улыбнулась впер-
вые с тех пор, как девочка ее знала: — Вот вернусь и, если
позволите, подумаем с вами вместе.
Она пошла через двор к изгороди, в ’ которой был. лаз
ко входу в следующую га^ллерею, а старушка стояла
у двери и глядела на дорогу: нет ли та.м кого-нибудь посто-
роннего.
На дороге никого не было, и девочка сошла под землю.
Этот ход должен был привести ее в самую миссию. Никем
не замеченная она выйдет из1-под земли в кустах акации за
гаражом.
Девочка засветила фонарик, нагнулась и побежала.
672
7
Между десятью утра и двумя пополудни в доме миссии
никого из постояльцев не оставалось. Эти часы, когда солн-
це стоит высоко, гости — китайцы и американцы — проводи-
ли у маленького бассейна и забавлялись кормлением рыбок.
В доме находилась только прислуга. У Дэ, грохоча сково-
родками с еще большим ожесточением, чем обычно, готови-
ла второй завтрак. Девушки приступили к уборке комнат.
Ма Ню отправилась в направлении Тайюани, намере-
ваясь проникнуть в город. Повез ее У Вэй на старом, дребез-
жавшем всеми суставами автомобиле, собранном им из бро-
шенных миссией двух разбитых фордов.
Занятая уборкой, Тан Кэ не сразу услышала настойчивый
звонок у ворот и побежала отворять.
За решоткой стояла Цзинь Фын и робко, нараспев выго-
варивала:
— Овощи, 'свежие овощи...
Тан Кэ отперла калитку и поманила девочку к себе.
— Овощи свежие?
— Морковь совсем сахарная.
— Без обмана?
— Уверяю -вас: как для родных.
Тан Кэ быстро огляделась и понизила голос:
— Почему, вы? Где Чэн Го?
Цзинь Фын молча отвернулась. Тан Кэ испуганно схва-
тила девочку за руку.
— Взяли? — меняясь в лице, быстро спросила она.
Девочка ответила молчаливым кивком головы.
Наступило долгое молчание. Девочка продолжала смо-
треть в землю и дрожащими пальчиками мяла край
платьица.
— Никого не выдала? — тихо спросила Тан Кэ.
Девочка подняла на нее глаза, опушенные длинными
штрихами необыкновенно густых ресниц, и с укоризной, от
которой Тан Кэ стало не по ксебе, сказала:
— Чэн Го?
— Да, да... — растерянно проговорила Тан Кэ.—Я знаю...
Ее пытали?
— Ей отрубили руки.
— Ох!
Тан Кэ закрыла лицо руками. А девочка сказала совсем
тихо, так, что Тан Кэ скорее угадала, чем расслышала:
— ...и повесили... вниз головой.
Тан Кэ отняла от лица руки и смотрела на девочку, не
в силах проронить ни слова. А та спросила коротко и строго:
— Ну?
43. Заговорщики.
673
Тан Кэ провела рукой по бледному лицу.
— Ей было только четырнадцать.
— Уже четырнадцать, — поправила Цзинь Фын.
— Ты... не боишься?
Вместо ответа девочка, нахмурившись, спросила:
— Извините, пожалуйста, не могу ли я видеть сторожа
У Вэя?
— Он уехал в город. Подождите его.
— Извините, но это невозможно... — несколько растерян-
но проговорила Цзинь Фын.— Видите^ли, я очень тороплюсь.
— Тогда передай все -мне... Ты же знаешь: мне все мож-
но сказать.
— Благодарю вас, я это знаю, — колеблясь, сказала де-
вочка и затем смущенно добавила: — Извините, пожалуйста,
но не могли бы вы немного нагнуться?
При этом она приподнялась на цыпочках, тщетно пытаясь
дотянуться до уха Тан Кэ. Той пришлось еще больше нагнуть-
ся, и тогда Цзинь Фын приблизила губы к ее уху и, закрыв
глаза в стремлении быть точной, стала шептать. Тан Кэ при-
шлось напрячь слух, чтобы не пропустить ни слова.
Приняв передачу и проводив Цзинь Фын, Тан Кэ погляде-
ла ей вслед и, вернувшись к Го Лин, шепнула:
— Маленькая связная.
У Го Лин сделались испуганные глаза.
— Боюсь новых людей.
— Это сестра Чэн -Со.
— Почему не она сама?
— Повесили...
Го Лин испуганно взмахнула руками, как бы отгоняя
страшное известие. Оправившись, она спросила:
— Зачем пришла связная?
— К нам на самолете послан уполномоченный штаба,
женщина. Сегодня ночью она должна была спуститься на
парашюте и вот-вот будет здесь.
— Как мы ее узнаем?
— Ее пароль: «Светлая жизнь вернется. Мы сумеем ее
завоевать. Не правда ли?»
— Какой странный пароль!
— Мы должны ей подчиняться беспрекословно, испол-
нять все ее приказания.
— Мне это не нравится.
— А тебе хочется, чтобы партизанам было предоставлено
право обсуждать приказы?
— Ты опять Скажешь, что я трусиха, ну что ж, я и не скры-
ваю: да, я трусиха. Я боюсь всех, кого не знаю; боюсь всех
тайн и вот таких приказов. Придется быть настороже. По-
смотрим, что Собою представляет эта женщина...
674
— О, как ты рассуждаешь! — воскликнула Тан Кэ. - *
Центр требует подчинения, а мы будем «смотреть», понра-
вится ли нам начальник... Можно подумать, что ты забыла:
мы не просто партизаны...
— Ах, ты же знаешь, при дружбе Марии с полицией ей
немного нужно, чтобы посадить даже святого...— в смущении
проговорила Го Лин.
— Ты ее чересчур боишься.
— Она на нас так смотрят в последнее время.
— Мало ли кто и ча кого смотрит. Главное—Мария
не подозревает, кто мы с тобой...
Заслышав шум приближающегося по аллее автомобиля,
Тан Кэ торопливо оправила фартук.
— Мария вернулась.
Го Лин взялась за щетку.
Через несколько минут в комнату вошла Ма. У нее был
усталый вид. Она недовольно оглядела девушек и отослала
их прочь.
Тан Кэ подошла к гаражу и остановилась, наблюдая, как
У Вэй моет запыленный автомобиль. За шумом воды У Вэй
не слышал шагов Тан Кэ и продолжал напевать что-то себе
под нос. Только повернувшись к ней и едва не обдав ее во-
дой, увидел и улыбнулся.
Иди ко мне в помощницы! — весело крикнул он.
— В помощницы? — Тан Кэ смотрела на него без
улыбки.
У Вэй опустил ведро и удивленно уставился на сердитое
лицо девушки.
— Что случилось?
— Я хочу с тобой серьезно поговорить.
У Вэй вытер руки и жестом пригласил Тан Кэ к скамеечке.
— Ничего, я постою, — неприветливо сказала она.
— Я вижу: у тебя длинный разговор, — продолжая улы-
баться, сказал У Вэй.
— То, что я хочу сказать, очень важно. Мы хотим преду-
предить тебя: ты должен бросить это... с Марией. Она нехо-
рошая. Она может дорого обойтись и тебе и всем нам, эта
полицейская дрянь..-. Мы же видим, что ты... — Тан Кэ не до-
говорила, глядя в глаза У Вэю.
— Вы ничего видеть не можете, — ответил он недоволь-
но.— Не можете и не должны, — настойчиво повторил он.—
Начальник здесь я, и я знаю, что летаю.
— Я обязана была предупредить.
— Хорошо, хорошо... — сказал он, не скрывая желания
окончить неприятный разговор.
Помолчав, Тан Кэ сказала:
— Была связная.
4В*.	675
Он сразу насторожился.
— Ну?
— Принесла серьезное задание, связанное с приездом
Янь Шиьфана...
— Да, Янь Ши-фан сегодня будет тут.
— А ты откуда знаешь? — с беспокойством спросила
Тан Кэ, полагавшая, что только она знала это от связной
Цзинь Фын.
— От... Ма, — ответил У Вэй.
— Ага!.. — Она хотела еще что-то сказать, но осеклась и,
подумав, сказала: — Тогда это действительно подозрительно.
— Что?
— Это задание. Может быть, Го Лин права. Как-то уж
очень кстати вдруг все сходится.
— Ты думаешь, возможна... — Он не договорил, но она
поняла недосказанное слово «провокация» и нерешительно
кивнула головой.
Вернувшись в комнаты, Тан Кэ тихонько сказала Го Лин:
— Может быть, ты и права. Все как-то уж очень подо-
зрительно совпало: появление новой связной, прибытие
нового человека из штаба, приезд такого лица, как
Янь Ши-фан.
— Янь Ши-фан?
— Да, он должен вечером быть тут вместе с этим янки
Баркли. Теперь нужно уберечься от Марии, чтобы она ниче-
го не заподозрила...
— Значит, мы должны?..
— Задание остается заданием.
— Даже когда оно так подозрительно?
— Откладывать мы не имеем права.
— Ты права.
— Нужно действовать.
8
Цзинь Фын отодвинула камень и осторожно выглянула из
впадины, служившей выходом на поверхность. Двор был
пуст. Девочка вышла на двор и присела в тени, отбрасывае-
мой разрушенным домом. Цзинь Фын устала, ужасно устала.
Она закрыла глаза, и ей почудилось, что она гуляет в тени-
стом парке у дома губернатора. Она испуганно подняла ве-
ки, но видение сада секунду назад было так ярко, что она не
сразу его отогнала.
Иногда, проходя мимо этого парка, она сквозь узоры его
каменной ограды заглядывалась на гуляющих там детей
Особенно хотелось ей прокатиться в коляске, запряженной
676
осликом. Но девочка знала, что эти катающиеся и играющие
ребята — дети важных чиновников, или купцов, или генера-
лов из армии Янь Ши-фана. А' таким, как она, нельзя? кататься,
можно только иногда издали посмотреть на катание других.
И то лишь до тех пор, пока на ней не останавливал1ся взгляд
полицейского или садовника. Тогда нужно было уйти из тени
опрады. А еще около этого сада всегда толпились продавцы
сластей. Один раз в жизни, на Новый год, Цзинь Фын дове-
лось попробовать белой липучки, и с тех пор при взгляде на
это лакомство легкая судорога всегда сводила ей челюсти.
А тут в корзине каждого торговца лежали целые кучи липу-
чек. Это было почти невыносимо. Может быть, красные и зе-
леные человечьи, Такие прозрачные, словно они были сделаны
из стекла, были еще вкуснее, но девочка равнодушно смотре-
ла, как торговец снимал прозрачного человечка с высокой
палки, где они были натыканы в соломенную подушку, как
булавки в праздничную прическу щеголихи. И даже когда по-
купательница, отправив стеклянного человечка в рот и посо-
сав, вытаскивала его, чтобы полюбоваться его блеском,
Цзинь Фын не очень завидовала, потому что она, несмотря на
свои двенадцать лет, еще не знала, что такое сахар.
Она вздохнула и встала. Словно и сейчас она почувство-
вала на себе В)3гляд полицейского или садовника, даже огля-
нулась. Но никого поблизости не было. Она вышла на улицу,
так как ей нужно было попасть в музей, — там был пост
партизан. Он помещался.в подвале калорифера, оборудован-
ного в здании музея в конце девятнадцатого века каким-то
европейским инженером. Если проникнуть в огород за музеем,
то можно войти в ямку, встать на корточки и, проползши ша-
гов двадцать под землей, вылезти из калориферного отвер-
стия прямо в подвале. Там горит тусклая лампочка и в углу
под музейным панцьгрем спрятан радиоприемник. А на кало-
рифере постелен ковер.
В подвале живет бывший сторож музея товарищ Хо. По -
лиция считает его бежавшим к красным, но на самом деле
он Остался в городе.
Из калориферного подвала есть 'Второй выход — прямо
в музей. Он загорожен шкафом, у которого отодвигается зад-
няя стенка. В шкафу лежит .всякий мусор, а снаружи к нему
прислонены потемневшие полотна старинных картин. А чтобы
картины кто-нибудь случайно не отодвинул, они прижаты тре-
мя тяжелыми изваяниями из мрамора.
Теперь наверху в музее новый стброж, Чжан Пын-эр,
тот, что раньше был посыльным. Чжан служит в музее уже
восемнадцать лет. Теперь он приносит бывшему сторожу
Хо пищу и наблюдает за обоими выходами из подземелья,
чтобы гоминдановцы не могли неожиданно поймать Хо, если
677
дознаются о подвале. Но только они, наверно, не дознаются,
потому что о нем никто, кроме Хо и Чжана, здесь не
знает.
Когда Цзинь Фын пришла на огород за музеем, сторож ел
суп из капусты. Девочка была голодна, и суп так хорошо
пахнул, что она не удержалась и втянула носом воздух. Чжан
увидел это и отдал ей палочки:
— Ешь, а я тем временем разведаю.
Девочка с жадностью проглотила глоток теплой жидкости
и выловила один капустный листик. Когда ,Чжан вернулся,
палочки лежали поперек плошки и супа в ней было столько
же, сколько прежде. Сторож вложил палочки в руку девочки
и сказал:
— Ешь, а то я рассержусь.
— У нас под землей всего больше, чем у вас. Зачем я буду
вас объедать? — солгала она, хотя ей очень хотелось
есть.
Он взял плошку в обе руки и сделал вид, будто хочет вы-
плеснуть суп; тогда она испуганно схватила палочки и быст-
ро съела все.
— Теперь полезай,— сказал Чжан.— Вокруг спокойно.
Девочка пошла в конец огорода, где росли кусты шиповни-
ка, и юркнула в скрытую среди .них ямку.
Когда она вылезла из калорифера, то сразу увидела, что
старый Хо чем-то обеспокоен. Он делал то, что позволял се-
бе только в самых-самых крайних случаях, когда очень вол-
новался: сидел на корточках и, куря трубку, выпускал дым
в отдушину. Это было очень рискованно. Если гоминдановцы
почуют малейший запах дыма в комнате, куда выходит потай-
ной лаз из шкафа, загороженного картинами, они могут на-
чать поиски.
Девочка с укоризной поглядела на Хо, как старшая на
шалуна, и старик смущенно придавил тлеющий табак почер-
невшим пальцем.
Хо был темный и страшный и еще более бледный, чем ее
товарищи-партизаны, живущие в катакомбе. Потому что он
тоже жил’под землей, но жил один. Совершенно один, без
товарищей, и уже совсем никогда не бывал наверху.
Хотя никто не мог их услышать, Хо сказал топотом:
— Сейчас же иди к «Медведю».
— Зачем?
— Таков приказ.
Девочка почувствовала, как сжались его пальцы на
ее плече.
— Сейчас же иди, это неотложное дело.
— Хорошо,— сказала девочка, как могла более твердо, нс
ухом, привыкшим улавливать малейшие шумы и интонации.
678
Хо различил в ее ответе колебание. Она потупилась и повтори-
ла: — Хорошо.
Она было поднялась, но почувствовала, что сейчас упадет
от усталости.
— Что с тобой? — спросил Хо.
— Если вы разрешите, я совсем немножко отдохну.
Его пальцы, не отпускавшие ее плеча, сжались еще креп-
че, и он сказал:
— Дитя мое, нужно итти.
— Хорошо.
Пролезая в черное узкое отверстие, она подумала, что уже
не сможет сегодня привести товарищей к доктору Ли Хай-дэ.
Полицейские могут прийти к нему и увести его в тюрьму.
И тогда уже больше они его не отпустят. Она посмотрела
в мрачную пустоту калорифера, и ей показалось, будто оттуда
на нее глядят добрые глаза доктора. Она согнулась, встала на
корточки и полезла в трубу. Глаза доктора отступали перед
нею и, когда она увидела впереди свет выхода, исчезли совсем.
Она уже хотела было вылезти в огород, когда услышала голос
Чжана, очень громко с кем-то говорившего. Она попятилась
в темноту; ползла и ползла, пока не исчез светлый квадрат
выхода, и тогда легла. Лежала и думала, а перед нею опять
стояли глаза доктора Ли.
Цзинь Фын лежала до тех пор, пока вдали не послышался
голос сторожа, тихонько напевавшего:
Девушки хорошие, смелые и ,юные,
С темными упрямыми дугами бровей...
Это значило, что опасность миновала, и Цзинь Фын вы-
ползла наверх, чтобы поспешить к «Медведю».
Итти было недалеко, но зато это был оживленный район
города. Не очень-то приятно было ходить тут, шмыгая между
прохожими, из которых каждый третий был шпионом янь-
шифановской полиции.
Цзинь Фын не спеша поднималась по улице и как бы не-
взначай остановилась перед маленьким магазином с вывеской
«Медведь». Прежде чем войти, нужно было проверить, есть
ли на выставке флакон одеколона «Черная кошка». Флакон
был пустой, только для витрины. Это гарантировало от того,
что какой-нибудь настойчивый покупатель может взять его,
не считаясь с ценой.	*
«Черная кошка» была на месте. Значит, можно было
входить.
Цзинь Фын отворила дверь и скромно подождала, пока
из магазина вышла какая-то покупательница. Однако купец
679
продолжал делать вид, будто не замечает присутствия девочки.
Лишь сделав почтительный поклон вслед покупательнице, он
принялся за чтение книги, лежавшей на высокой конторке.
Читал он вслух, нараспев, меланхолически почесывая спину
длинной обезьяньей рукой из слоновой кости. При этом он так
ловко, что не замечала даже Цзинь Фын, косился на двери
и окна своей лавки. Девочка увидела только, как он слегка
кивнул ей головой, и тогда проговорила:
— Извините, пожалуйста, меня прислали из музея.
— Маленькая девочка была там, где американские монахи
молятся богу? — не отрываясь от книги и так же нараспев,
словно продолжая чтение, спросил купец.
Девочка ответила молчаливым кивком головы.
— И передала все, что ей было велено?
Кивок повторился в том же молчании.
Тут говор купца стал еще монотонней — он почти пропел,
понизив, .однако, голос до полушопота:
— И теперь она немедленно отправится обратно.
— В миссию?! — вырвалось у Цзинь Фын, но она тотчас
спохватилась и, испуганно оглядевшись, уставилась на куп-
ца. А тот продолжал:
— Она передаст старой тете У Дэ, что вместо своего чело-
века в миссию может явиться.враг—китаянка, но американ-
ская шпионка с нашим паролем. Девочка передаст: мы пола-
гаем, что наша .работница, сброшенная на парашюте, могла
быть убита при спуске. Быть может, тело, найденное в овраге
под Сюйгоу,— это тело нашего человека. Мы этого точно еще
не знаем. Поэтому товарищи в миссии должны- быть очень
осторожны. Потом девочка вернется к командиру «Красных
кротов» и повторит ему все это. Она скажет, что ему следует
послать в город разведку и выяснить, кто убит: наш человек
или враг?
Цзинь Фын напряженно вслушивалась в каждое слово
купца. Лицо ее отражало величайшее внимание.
Купец кончил и, видя, что Цзинь Фын замешкалась у при-
лавка, уставился в книгу и нараспев, но настойчиво произнес:
— Девочке пора уходить, пока никто не зашел в лавку.
Цзинь Фын закусила губу, чтобы не дать вырваться прось-
бе, просившейся на язык: «Не позволите ли мне немного от-
дохнуть?» Она молча повернулась и вышла на улицу.
Только тут купец оторвался от книги и проводил девочку
долгим взглядом. Если бы она обернулась и увидела этот
взгляд, то, наверно, подумала бы, что для этого человека она
самое дорогое существо на свете...
А он подавил вздох и, бормоча вслух те пустяки, которые
были изображены в красной книге сложным плетением иеро-
глифов, принялся, как прежде, водить себе под халатом длин-
680
ной лапой обезьяны с тонкими острыми пальцами, приятно-
щекотавшими кожу на лопатках. При этом мысли купца были
далеки и от иероглифов, которые машинально произносили
его губы, и от приятного ощущения на коже лопаток. Он мыс-
ленно шел вместе с маленькой девочкой-связной по несконча-
емым сложным подземным галлереям, которые знал так же
хорошо, как и остальные его товарищи, так как долго укры-
вался там и не раз выходил оттуда на ночные вылазки
против врагов, прежде чем ему приказали стать купцом
и торговать дрянными американскими товарами.
а
Обед в миссии подходил к концу. Кароль взялся за десерт.
Ел сосредоточенно и жадно. Его большая нижняя челюсть-
двигалась ритмически из стороны в сторону, взад-вперед и
снова из стороны в сторону. Она была внушительна и рабо-
тала, как тяжелая деталь механической терки. Иногда эта
челюсть совершала вместо двух установленных движений не-
ожиданно третье — снизу вверх. Тогда рот верзилы издавал
громкое чавканье, и соседи слышали отчетливое лясканье-
зубов. Эти звуки были единственными, какие издавал за
едою Кароль. Биб же, раньше всех расправляясь с блюдами,,
почти непрерывно болтал.
Так как остальные жильцы, кроме агентов, часто менялись,
то болтовня Биба не успевала им надоесть. Они слушали ее
с интересом. Но на этот раз прыщавый рыжий американец
в форме майора раздраженно постучал ложечкой по блюдцу
и, заставив Биба замолчать, спросил соседа:
— Вас тоже уведомили, что комната должна быть очище-
на сегодня же?
— Да, конечно,— ответил сосед.— Здесь это вполне в по-
рядке вещей.
— Как, с вами это уже бывало? — Майор удивленно вски-
нул рыжие брови.
— Да, я отдыхаю тут не в первый раз.
— И вы так спокойно это переносите, не жалуетесь?
— Какой смысл? — сосед пожал плечами.— Дом всегда:
очищают, если сюда собирается прибыть какая-нибудь важ-
ная персона.
— А мы? — рыжий стукнул себя в грудь.
— Ф-фа! Большие люди любя^ тишину.
— Я американец. Я буду жаловаться.
— Э, бросьте,— сказал сосед.— Мария имеет сильную-
руку там, куда вы собираетесь жаловаться.
— Эта китаянка?! — в сомнении спросил рыжий.— Чорт
681
знает что такое! Рано или поздно она попадет ко мне
в Джи ту, тогда я а ней поговорю.
Он сердито оттолкнул стул и вышел из-за стола.
За ним вскоре последовали и остальные, кроме агентов.
— Как ты думаешь, когда явится эта Ада? — спросил
Биб.
Обсуждая все возможные обстоятельства следования таин-
ственной начальницы, агенты принялись вычислять сроки ее
прибытия в миссию.
— Сегодня ночью приехала в город.— Загибая короткие
волосатые пальцы, Биб говорил: — Ванна, парикмахерская и
тому подобное, валяние в постели... Раньше завтрашнего дня
Баркли ее не увидит. День уйдет на разговоры с начальством.
Если она интересная баба, Баркли не пропустит случая с нею
поужинать. Надо думать, дня через два-три, выспавшись, она
соизволит прибыть сюда. Бабы нелепо много времени
тратят на всякие пустяки и на никому не нужную болтов-
ню,— пренебрежительно продолжал Биб.— В этом отноше-
нии наша Мария — счастливое исключение. Она мало говорит
и совсем неплохо управляет заведением. Думаю, что когда тут
хозяйничали миссионеры, было хуже.
К этому заключению он пришел главным образом на том
основании, что в пансионе хорошо кормили и всячески стреми-
лись угодить его личным вкусам. Он имел возможность лако-
миться с утра до вечера. Вот и сейчас, не успев еще до конца
убрать со стола, Тан Кэ принесла вазу с фруктами, и агент
принялся ощипывать гроздь винограда. Он отрывал ягоды и,
ловко подбрасывая, отправлял в рот. Ел он их с кожурой,
противно хрустя косточками. Когда на грозди осталось не-
сколько ягод, он поднял ее над лицом и, обрывая последние
ягоды прямо зубами, потянулся свободной рукой за следую-
щей кистью. Так же, как за обедом, процесс еды не мешал
ему говорить:
— Здесь нам не угрожает голодная смерть. Полиция зна-
ла, кому поручить миссию. Меня радует то, что мы чувствуем
себя здесь в безопасности. Не нужно день и ночь ползать на
брюхе по окрестностям в поисках всяких диверсантов. Под-
польщики боятся Марии не меньше, чем нас. До послезав-
тра нам ничто не угрожает. А там мы примемся следить за
каждым приближающимся автомобилем, чтобы не прозевать
приезда этой Ады... И до послезавтра... если нам не наделает
хлопот приезд Янь Ши-фана,— проворчал Кароль.— Он
явится со своей охраной.
— Мария этого не потерпит.
— Ну, с Янь Ши-фаном ей придется спрятать свои прави-
ла в карман. Если он рассердится, то просто прикажет отру-
бить ей кочан.
682
— Но, но! Мария под защитой Баркли.
— Твое здоровье, старина! — Биб поднял бокал.— И за
то, чтобы эта Ада отсюда поскорей убралась.
— Воображаю, с какой помпой эта дура сюда явится,—
проворчал Кароль.
Они чокнулись, и звон стекла еще висел в воздухе, когда
Бибу почудилось, будто чья-то тень легла от двери поперек
стола. Он быстро обернулся и замер с открытым ртом: в две-
рях веранды стояла китаянка с красивым энергичным лицом,
обрамленным гладко причесанными иссиня-черными волоса-
ми. Сразу бросалась в глаза черная родинка на ее лбу, чуть-
чуть выше переносицы.
Это была Мэй.
Если бы Биб накануне ночью побывал в овраге под Сюй-
гоу, он узнал бы в Мэй ту, кто вышла из оврага и разгляды-
вала записку, а потом умчалась на автомобиле. Но Биб видел
эту женщину впервые.
— Кто вы? — рявкнул он.
— Откуда вы взялись? — грубо спросил и Кароль.
— Вот...— она смущенно показала на балконную дверь: —
в эту дверь.
— Эта дверь не для первого встречного.
Незнакомка обвела их насмешливььм взглядом больших
темных глаз и негромко, с необыкновенным спокойствием про-
говорила:
— Но я пришла именно сюда; я надеюсь найти приют под
сенью звезд и полос...
Она не успела произнести до конца свой пароль, как Биб,
расшаркиваясь, пробормотал:
— О, если бы мы знали, мисс Ада! Прошу поверить: толь-
ко по долгу службы... Ведь мы никого, решительно никого не
впускаем без...
— Мы на посту,— проворчал Кароль.
— Это и видно,— скептически сказала Мэй.— Я прошла
сюда, никем не замеченная.
— Непостижимо! — Круглые плечи Биба поднялись до са-
мых ушей.—Мы отлучились всего на минутку, подкрепиться.
— Эта работа дьявольски выматывает. Мы сейчас же пред-
ставим вас хозяйке, сестре Марии.
Мэй остановила его жестом!
— Опа не должна знать, кто я.
— О, она вполне свой человек. Ца нее мы можем поло-
житься, как на самих себя,— вмешался Кароль.
— Сомнительная рекомендация,— усмехнулась «Ада». —
Все, что от вас требуется: устроить меня сюда на ра-
боту.
— В качестве?
683
— Врача,— коротко приказала Мэй и, не оставляя времени
для вопроса, тут же спросила сама: — Здесь, говорят, не сов-
сем спокойно?
— О, тут настоящий вулкан! Особенно опасны «Красные
кроты» — партизаны, скрывающиеся под землей.
Биб, не щадя красок, стал описывать коварство местных
жителей, только и ждущих, чем бы насолить американцам,
опасности, которыми окружены люди в этой дикой стране,
не желающей признавать благотворного влияния Америки. Он
высказал убеждение, что, несмотря на тщательную проверку,,
которой подверглись все служащие миссии, ненадежным эле-
ментам все же удалось проникнуть даже сюда.
— Вы что-нибудь заметили? — с интересом спросила Мэй.
— Тут есть одна злобная старуха,— сказал Биб: — Анна,,
здешняя повариха.
Мэй испытующе взглянула на агента:
— Вы ее подозреваете?
— Как только мы ее застукаем...— хвастливо	начал
Кароль.
— Лишняя формальность,— прервала его Мэй.— Ее
нужно попросту уничтожить. Я этим займусь.— И, как
бы невзначай, прибавила: — Кстати, вы совершенно уве-
рены в преданности той, которую здесь называют сестрой
.Марией?
— Наша с головой,— уверенно сказал Биб.
— Безусловно,— утвердил Кароль.
Дверь отворилась, и своею эластичной, немножко при-
танцовывающей походкой вошла Ма. Женщины смерили
друг друга быстрым, испытующим взглядом.
Мэй первая сделала шаг навстречу Ма, протянула ей
руку:
— Меня зовут Ада.
Ма молча приняла пожатие. Потому ли, что было очень
жарко, а Ма, идя сюда, торопилась, или потому, что безотчет-
ное волнение овладело ею под прямым взглядом проницатель-
ных глаз гостьи, но Мэй видела, как краска покидала щеки
китаянки. Биб сам был слишком взволнован первой беседой
с новой начальницей, поэтому он не заметил ни этой бледно-
сти, ни того, как Ма чуть-чуть прикусила губу. Биб предста-
вил гостью Ма:
— Мисс Ада — новый врач миссии...
Мэй поспешно перебила его:
— Могу ли я быть уверена, что вы в мое отсутствие вни-
мательно осмотрите окрестности виллы? На генерала Янь Ши-
фана готовится покушение.
— В Джи ту помешались на покушениях,— со смехом от-
ветил Биб.
684
— Партизаны поклялись его похитить.
— Если бы речь шла о том, чтобы выстрелить в него или
взорвать его автомобиль, я бы еще поверил. Но такие детские
попытки обречены на провал.
— Это хорошо, что вы так уверены,— негромко прогово-
рила Мэй.
— О, у нас есть к этому все основания! — воскликнул
Биб.
— Это хорошо...— повторила она и, подумав, обернулась
к Ма: — Не покажете ли мне мою комнату?	>
После некоторого колебания Ма с видимой неохотой пове-
ла Мэй во второй этаж.
Пока женщины не скрылись за дверью, Биб стоял и угод-
ливо улыбался. Потом он с силою ударил Кароля по широкой
спине.
— Вот так штучка, а! С ее приездом тут станет ве-
селей. Бабы, кажется, как следует вцепятся друг другу в во-
лосы, а?
— Пожалуй, вцепятся.
— Ее не предупредили о том, что Мария — свой человек
у Баркли и с нею шутки плохи... Тем лучше, тем лучше! —
воскликнул Биб, потирая руки.
10
В задании, полученном от «Медведя», Цзинь Фын не виде-
ла ничего странного. Она привыкла ко многому, что показа-
лось бы необыкновенным человеку, пришедшему со стороны и
не знавшему сложной борьбы, происходившей между под-
польщиками и врагами, которыми были сначала японцы, потом
гоминдановцы и, наконец, еще американцы. А Цзинь Фын ви-
дела так много и слышала такое, что уже ничему не удивля-
лась и ничего не пугалась. Она не хуже взрослой знала, что
ждет ее в случае провала, знала, какими средствами гомин-
дановцы будут выпытывать у нее имена, даты, пункты. Но
она не боялась, что выдаст товарищей. Ведь ее сестра Чэн Го
никого не выдала. Так же будет вести себя в полиции и она
сама. Но... все-таки лучше как можно меньше помнить. Очень
прав командир, всегда повторяющий ей:
— Будь, как телефонная трубка. Впустила в ухо, выпу-
стила через рот — и все забыто^
— Хорошо.
Сейчас она должна бежать в миссию так быстро, как толь-
ко могут двигаться ее усталые ноги. Можно забыть про еду,
про усталость, про... умирающего доктора. Голод—пустяки.
Усталость?.. Ее можно побороть, если покрепче стиснуть зубы,
685
а вот доктор? Бедный доктор! Если Цзинь Фын сегодня же не
приведет к нему партизан и они не унесут его под землю, он
может никогда уже не встать с постели; он никогда не будет
больше лечить людей... Нет, она приведет к нему товарищей,,
хотя бы пришлось для этого упасть от усталости и голода.
Нужно как можно скорее добраться до миссии и предупре-
дить товарищей о возможном появлении провокатора. Потом
нужно так же быстро вернуться в штаб и привести людей
к доктору.
Сколько ли это будет? Цзинь Фын пробовала подсчитать
и сбилась. Много, очень много ли. Пожалуй, больше, чем она
сможет пробежать в этот день. Даже больше, чем может про-
бежать взрослый партизан. И все-таки она должна их пробе-
жать! Она же хорошо знает, что иногда партизаны идут
без отдыха и без (пищи и день и два. Операция бывает
длинной, и у них нехватает запасов, а просить у крестьян —
это значит рисковать подвести их под виселицу. Девочка
знает все это и будет вести себя, как взрослый партизан. Вог
и все.
За этими размышлениями совсем незаметно прошел тяже-
лый кусок пути до домика матери доктора Ли. Сейчас же
после поворота, отмеченного кругом и стрелой, будет виден
свет, падающий из колодца. Конечно, вот и поворот! Вот
знак: круг, а в круге стрела. Только на этот раз Цзинь Фын
не зайдет к старушке. Пускай та даже не знает, что она тут
пробегала. Только бы старушка не забыла про ковшик, иначе
как же вылезешь из колодца? Но. странно: девочка миновала
поворот с кругом и стрелой, а света из колодца все не видно.
Странно, очень странно!.. Вот в луче фонаря мелькнули и кам-
ни колодезной кладки... Но почему эти камни торчат да кучи
земли? Почему куча земли высится до свода, почему обва-
лился и самый свод?..
Цзинь Фын с беспокойством осматривала неожиданное
препятствие. Ведь если торчащие здесь камни действительно
являются частью колодезной трубы, значит она обрушилась,
значит выхода на поверхность больше нет! Этот обвал озна-
чал для Цзинь Фын необходимость вернуться в город и уже
снаружи, по поверхности, искать обхода гоминдановских пат-
рулей, чтобы попасть в миссию... Страшная мысль пришла ей:
а уж не добывала ли тут полиция, не ее ли рук это дело —
обвал колодца?.. Но зачем полицейские оказались тут, около
колодца? Уж не пришли ли они за доктором? Ах, как ей нуж-
но знать, что случилось наверху!
Девочка в отчаянии опустилась на кучу земли и погасила
фонарик. Внизу царила тишина — хорошо знакомая ей тиши-
на черной пустоты подземелья, куда не проникает ни один
звук из внешнего мира. Там, наверху, может происходить что
686
угодно, какие угодно события могут потрясать мир — здесь
будет все та же черная тишина...
Хватит ли у нее сил на то, чтобы, вернувшись к выходу
в город, еще раз проделать весь путь к миссии по
верху?
Ее мысли неслись с отчаянной быстротой; мысли эти были
совсем такие же, какие были бы в эту минуту и в голове
взрослого: она не должна спрашивать себя, хватит ли сил;,
должна спросить об одном: хватит ли времени?..
Цзинь Фын поднялась с земли и пошла, не замечая тогог
что ноги ее у^е не передвигаются с той легкостью, как преж-
де, а на каждом шагу ее стоптанные веревочные сандалии
шаркают по земле, как у старушки.
Да, Цзинь Фын уже не бежала, а шла. Она несколько раз-
пробовала перейти на бег, но ноги сами замедляли движение.
Она замечала это, только когда почти переставала двигаться.
Тогда она снова заставляла себя ступать быстрей, а ноги сно-
ва останавливались. Так, борясь со своими ногами, она пере-
стала думать о чем (бы то ни было другом: ноги, ноги! Все ее
силы были сосредоточены на этой борьбе. Вероятно, поэтому
она и не заметила, что свет ее электрического фонарика с ми-
нуты на минуту делался все более и более тусклым. Батарей-
ка не была рассчитана на такое длительное действие. Она
была самодельная. Такая же, как у командира отряда, как
у начальника штаба и начальника разведки. Эти батарейки*
делал молодой радист под землей.
Цзинь Фын только тогда заметила, что ее батарейка израс-
ходована, когда волосок в лампочке сделался совсем красным
и светил уже так слабо, что девочка то и дело спотыкалась
ослабевшими ногами о торчащие на земле острые камни. Про-
низавшая ее сознание мысль, что через несколько минут она
останется без света, заставила ее побежать так же быстро,,
как она бегала всегда. Как будто в эти несколько минут она
могла преодолеть огромное расстояние, отделявшее ее от вы-
хода в город.
Она бежала всего несколько минут, те несколько минут,
что еще слабо тлел волосок фонарика. Но вот исчезло послед-
нее, едва заметное красноватое пятнышко на земле. Цзинь Фын?
остановилась перед плотной стеной темноты. Нужно было со-
браться ,с мыслями. Лабиринт ходов был сложен, они часто*
разветвлялись. Время от времени на стенках попадались зна-
ки: круг и стрелка, это значило, уго итти нужно прямо; если
стрела в круге опрокидывалась острием книзу, значит нужно*
было повернуть влево; если Ьлядела острием вверх—повора-
чивать надо было вправо. Эти знаки были ясно нанесены из-
вестью или углем, в зависимости от характера почвы. Их
очень хорошо было видно при свете электрического фонарика
687
и даже в мерцании простой свечи. Но какой был в них толк
теперь, когда у девочки нет света?
Цзинь Фын крепко закрыла глаза руками, думая, что так
приучит зрение к темноте. Но как она ни напрягала зрение,
не могла различить даже собственной руки, поднесенной к са-
мому лицу.
И все же она не позволила отчаянию овладеть собой —
вытянула руки и пошла. Она уже не думала теперь, куда по-
ворачивать, не хотела об этом думать, знала, что, пускаясь по
подземным ходам в первый раз, партизаны непременно брали
с собою клубки ниток. Они разматывали нитку за собою, что-
бы иметь возможность вернуться к выходу. Только так, шаг
за шагом изучали они лабиринт: делали на поворотах отмет-
ки, один за другим осваивали путаные ходы лабиринта, общая
длина которого измерялась десятками ли. И вот теперь Цзинь
Фын предстояло разобраться в этой путанице. Она была .ма-
ленькая девочка, но, как всегда, когда предстояло какое-
нибудь трудное дело, она подумала: «А как бы поступил на
моем месте взрослый?» И всегда поступала так, как поступил
бы на ее месте настоящий партизан, человек, которого она
считала идеалом силы, смелости и верности долгу.
Такой вопрос Цзинь Фын задала себе и сейчас, когда ее
вытянутые руки наткнулись на шершавую стену подземелья.
Она должна была решить: итти ли прямо, повернуть ли впра-
во или налево? Загадка, ставившаяся в сказках почти всех на-
родов перед храбрыми воинами, показалась ей теперь детски
простой по сравнению с тем, что должна была решить она,
совсем маленькая девочка с косичкой, обвязанной красной
бумажкой. Ах, если бы кто-нибудь поставил сейчас перед нею
такой простой выбор: смерть и выполнение долга или жизнь!
Но всюду, куда она ни поворачивалась, была одна страшная
черная пустота, и она не знала, где же — прямо, направо или
налево — лежит путь к цели, которой было для нее исполне-
ние боевого приказа.
Она стояла в тяжелом раздумье с вытянутыми руками
и кончиками маленьких пальцев машинально ощупывала шер-
шавую стену подземного хода. И все силы ее большой и сме-
лой души были направлены на то, чтобы не позволить отчая-
нию овладеть сознанием, живущим в ее маленьком теле,
таком слабом и таком ужасно-ужасно усталом...
11
У Вэй отвез постояльцев, которым было предложе-
но очистить комнаты. Вернувшись, он нашел Тан Кэ и Го Лин
в глухой аллее парка за обсуждением полученного задания.
Чем больше рассудительная, хотя, может быть, и чересчур
688
осторожная, Го Лин думала над этим делом, тем менее вероят-
ным казалось ей, чтобы удалось выполнить такую тяжелую
задачу. Их было три женщины. У Вэй — единственный мужчи-
на на их стороне. А там: один Кароль стоит их всех, вместе
взятых, да еще Биб, да сам Янь Ши-фан, и Мария, и Стелла,
которая приедет с генералом. Не легко было говорить о вы-
полнении такой задачи.
— Ты забываешь,— возразила Тан Кэ.— К нам прибу-
дет подкрепление.
— Что может изменить один человек?
— Центр отлично знает наши силы, и раз он все же
дал нам это задание, значит все рассчитано.— Смуглые веки
Тан Кэ потемнели от прилившей к ним крови.— Что же,
по-твоему, мы не в состоянии исполнить боевой приказ?
А ради чего мы с тобою живем здесь в покое и доволь-
стве, сытно едим и мягко спим, в то время когда наши това-
рищи...
В аллее послышались шаги: подошел У Вэй. Ища у него
поддержки, Го Лин поделилась своими сомнениями. Но, к ее
удивлению, обычно такой осторожный, У Вэй на этот раз
оказался не на ее стороне.
— Ты забываешь,— сказал он,— что сегодня Янь Ши-
фан будет здесь. Такой случай может не повториться.
— Что я говорю?! — с торжеством воскликнула Тан Кэ.—
Штаб лучше знает, что делать.
— Для меня остается неясным только одно,— сказал
У Вэй:—ждать ли нам прибытия товарища из центра или
действовать собственными силами?
— Мы не имеем права и не должны ждать,— горячо ска-
зала Тан Кэ.— Мы должны устранить Янь Ши-фана и вы-
полнить задание.
— Вот за кого я по-настоящему боюсь—это мать,— ска-
зал У Вэй: — она совсем перестала сдерживаться.
— Я бы не посвящала тетушку Дэ в это дело,— заметила
Го Лин.— А то она может в запальчивости сболтнуть что-
нибудь в присутствии Марии.
— Мария не должна ничего почуять даже кончиком но-
са,— сказала Тан Кэ, искоса глядя на У Вэя.
— Тсс...— Го Лий приложила палец к губам: — кто-то
идет.
Девушки поспешно скрылись в кустах, У Вэй принялся на-
бивать трубку. За этим занятием его и застала осторожно вы-
глянувшая из-за поворота Ма.
Быстро оглядевшись, она подошла к У Вэю. Крылья ее
тонкого носа раздувались, втягивая воздух, словно она по за-
паху хотела узнать, кто тут был. Она опустилась на камень
рядом с У Вэем и долго молча сидела, разминая вырванную
44. Заговорщики
•689
из земли травинку. Он тоже молчал, делая вид, будто увлечен
наблюдением за тем, как взвивается над трубкой струйка ды-
ма. Каждый ждал, пока заговорит другой. Первою не выдер-
жала молчания Ма.
— Есть что-нибудь новое?
— Уполномоченный партизанского штаба должен был спу-
ститься на парашюте.
Глаза Ма загорелись:
— Здесь?
— Наверно, где-нибудь поблизости, потому что он послан
сюда.
— К нам?
— Да. Его пароль: «Светлая жизнь вернется. Мы сумеем
ее завоевать. Не правда ли?»
Снова воцарилось молчание. Ма нервно скомкала травин-
ку и отбросила прочь.
— Зачем?
У Вэй отвел взгляд.
— ...есть задание.
Она выжидательно глядела на У Вэя.
— Это очень серьезно...— сказал он наконец.
— А разве нельзя было это сделать без помощи... оттуда?
— Повидимому... Одним девочкам это не под силу.
— А я?
Он удивленно взглянул на нее, сделал последнюю за-
тяжку и выколотил трубку.
— Ты?.. Ты должна остаться в стороне. Нужно сохранить
твою репутацию.
Ма порывисто поднялась, но тут же снова опустилась на
скамью.
— Больше не могу!—Тон ее стал жалобным. Она быстро
заговорила шопотом: — Больше не могу. Если бы еще только
в глазах посторонних, чтобы хоть свои знали, что это игра.
А то подумай: все, решительно все свои ненавидят меня.
Я больше не могу играть! Позволь мне открыться девушкам.
— Нет, нет! — сказал У Вэй.— Я должен оставаться
единственным, кто знает, что это игра.
— Я тут уже три месяца и не поручусь, что мое лицо еще
не раскрыто полицией.
— Пока ничего угрожающего нет, — постарался успокоить
ее У Вэй.— Но чем меньше знает каждый отдельный человек,
тем лучше для него и для дела.
— Я боюсь за тебя больше, чем если бы ты был там,
с твоими товарищами.
— Меня тут никто не знает. Никто не может донести, что
я офицер, ты, Го Лин и Тан Кэ—студентки, мать — учитель-
ница. Для окружающих мы те, за кого себя выдаем...
690
— Когда прибудет этот товарищ из штаба? — перебила
его Ма.
— Мне кажется, сегодня.
— Сегодня?! Как странно...
— Что странно?
— Нет, ничего... это я так.
— Ты... побледнела.
— От духоты,— она провела по лицу платком.
Он ласково сжал ее пальцы.
— Чем тяжелей тебе сейчас, тем выше ты поднимешь потом
голову...
Цзинь Фын потеряла счет поворотам. Несколько раз ей чу-
дился свет выхода, и она из последних сил бросалась вперед.
Но никакого света впереди не оказывалось. Только новое раз-
ветвление или снова глухая шершавая стена земли. И все
такая же черная тишина подземелья.
Какой смысл метаться без надежды найти выход?.. Один
раз ей пришла такая мысль. Но только один раз. Она про-
гнала ее, подумав о том, как поступил бы на ее месте взрос-
лый партизан. Позволил бы он себе потерять надежду, пока
сохранилась хоть капля силы? Сандалии девочки были давно
изорваны, потому что она то и дело натыкалась на острые
камни, подошвы оторвались,— она шла почти босиком. Кожа
на руках была стерта до крови постоянным ощупыванием
шершавых стен...
По звуку шагов, делавшемуся все более глухим, она своим
опытным ухом различила, что уже недалеко до стены. И тут
ей вдруг почудился звук... Звук под землей?.. Это было так
неожиданно, что она не верила себе. И тем не менее это было
так: кто-то шевелился там, впереди, в черном провале подзе-
мелья.
— Кто здесь? — спросила она, невольно понизив голос до
шопота.
Никто не отозвался. Но это не могло ее обмануть.
— Кто тут?
И на этот раз таким же осторожным шопотом ей ответили:
— Мы. у
«Мы!» Человек был не один! Значит, отсюда есть
выход!
У Цзинь Фын закружилась голова, она схватилась за вы-
ступ стены, сделала еще несколько неверных шагов и, почув-
ствовав рядом с собою тепло человеческого дыхания,' остано-
вилась. Она больше не могла сопротивляться непреодолимому
желанию опуститься на землю. Она села, и*ей захотелось за-
плакать, хотя она ни разу не плакала с тех пор, как пришла
44*.
691
к партизанам. Даже когда убили Чэн Го... Но сейчас... сейчас
ей очень хотелось заплакать. И все-таки она не заплакала:
ведь «красные кроты» не плакали никогда. А может быть, она
не заплакала и потому, что, опустившись на землю рядом
с кем-то, кого не видела, она тотчас уснула.
Ей показалось, что она едва успела закрыть глаза, как ве-
ки ее опять разомкнулись, но, словно в чудесной сказке, во-
круг нее уже не было промозглой темноты подземелья. Блеск
далеких, но ярких звезд над головой сказал ей о том, что она
на поверхности.
Свет звезд был слаб, но привыкшим к темноте глазам
Цзинь Фын его было достаточно, чтобы рассмотреть вокруг
себя молчаливые фигуры сидевших на корточках детей. Они
сидели, молча, неподвижно. Вглядевшись в склонившееся к ней
лицо мальчика, Цзинь Фын узнала Чунь Си.
Мэй сидела на веранде в кресле-качалке, и в руке ее дыми-
лась почти догоревшая сигарета, о которой она, видимо,
вспомнила лишь тогда, когда жар коснулся пальцев. Она от-
бросила окурок, но уже через минуту новая сигарета дыми-
лась в ее руке, и снова, как прежде, Мэй, забыв о ней, не
прикасалась к ней губами. Сейчас, когда никто за нею не
наблюдал, Мэй уже не казалась молодой и сильной. Горькая
складка легла вокруг рта, и в глазах, лучившихся недавно
неистощимой энергией, была только усталость.
Мэй задумчиво смотрела в сад. Но как только на дорожке
показалась Ма, рука Мэй, державшая сигарету, сама потяну-
лась ко рту, складка вокруг рта исчезла, глаза сощурились
в улыбке.
Когда Ма, подходя к веранде, увидела Аду, ее лицо тоже
претерпело превращение: на нем не осталось и следа не-
давней задумчивости. В ответ на приветливую улыбку, озарив-
шую лицо Мэй, Ма глядела строго, даже сумрачно. Она мол-
ча опустилась в кресло рядом с Мэй.
Сумеречная полутьма быстро заполняла веранду, и жен-
щинам становилось уже трудно следить за выражением лиц
друг друга.
После долгого томительного молчания Мэй неожиданно
спросила:
— Зачем мы ведем эту двойную жизнь?
Отточенные ногти Ма впились в ладони.
— Двойную жизнь? — она это не проговорила, а пролепе-
тала испуганно.
— Я неясно выразилась?
— Извините, я не веду двойной жизни,— при этом Ма
заметила, что Мэй быстро огляделась по сторонам.
692
Убедившись в том, что никого поблизости нет, Мэй ска-
зала шопотом:
— Перестаньте играть.
Ма почувствовала, как струя колкого холода сбежала
в пальцы, как ослабели колени.
Хотя полумрак скрывал лицо Ма, Мэй по ее испуганному
движению разгадала впечатление, какое произвели ее слова.
Не вставая с качалки и подавшись всем корпусом вперед,
Мэй проговорила:
— Это двойное существование не будет вечным... Светлая
жизнь вернется. Мы сумеем ее завоевать. Не правда ли?
Все было так неожиданно, что Ма не могла удержаться от воз-
гласа удивления. Она могла ждать от этой гостьи чего угод-
но, только не пароля уполномоченного партизанского штаба.
— Повторите... пожалуйста, повторите,— растерянно про-
говорила она.
Мэй отчетливо, слово -за словом повторила пароль и
спросила:
— Вы мне верите?
— Это так неожиданно.
— Значит, вы знаете, кто я?
— Да.
— И верите мне?..
— Раз вы присланы оттуда, значит, вы наш друг.
Мэй поднялась и, решительно шагнув к Ма,. протя-
нула руку:
— Мне поручили крепко пожать вам руку.
— Спасибо, о, спасибо! Я так... благодарна.— Не в силах
сдержать охватившее ее волнение, Ма отвернулась, чтобы
скрыть выступившие на глазах слезы.— Простите меня,—
прошептала она.— Я так истосковалась по праву смотреть
людям в глаза.
— Дело, порученное вам, серьезно... Янь Ши-фан привезет
опасные вещи. Они должны быть обезврежены во что бы то
ни стало.
Мэй пристально вглядывалась в лицо Марии, следя за
впечатлением, какое произведет на нее это сообщение. Ма
хотела сказать, что она уже знает все, все обдумала и ко
всему готова, но ^то-то, что она не знала сама, заставило ее
удержаться. Она только сказала:
— Да, это очень трудно.
— Но вы не боитесь?
— Чего?
— Провала.
— Мы все готовы к этому каждый день, каждый час. Но
я верю: все будет хорошо.
— Похищение палача должно удаться?
693
- Да.
— Только обезвредив Янь Ши-фана, намеревающегося
применить американскую чумнуЪ вакцину, командование
НОА может спасти жизнь миллионам людей. Янь Ши-фан
ждет, когда войска Пын Дэ-хуая пойдут на решительный
штурм. А время этого штурма приближается. Пын Дэ-хуай
может начать его в любую минуту...— Тут Мэй схватила Ма
за руку и огляделась.— Ни один человек не должен знать/
кто я. Слышите?
Ма не успела ничего ответить. Мэй приложила палец
к губам: в комнату входил Биб. Ма поспешно вышла.
— Вы осмотрели окрестности? — спросила Биба Мэй.—
Необходимо помнить: на нас лежит ответственность за жизнь
таких людей, как генералы Баркли и Янь Ши-фан.
— Как, и Баркли?..— Бибу очень хотелось разразиться
длинной тирадой, но взгляд Мэй. остановил его, и он огра-
ничился тем, что проговорил: — Лишь только генералы пере-
ступят порог миссии, их драгоценные особы будут в безопа-
сности. Миссия превратится в крепость.— Биб засеменил
к двери и, распахнув ее, крикнул: — Кароль! Эй, Кароль!
С помощью Кароля Биб продемонстрировал Мэй все сред-
ства защиты, какими располагала миссия. Из-под полосатых
маркиз, таких мирных на вид, спустились стальные шторы, пуле-
меты оказались скрытыми под переворачивающимися креслами.
— Пусть кто-нибудь сунется сюда! — хвастливо заявил
Биб.— Миссионеры были предусмотрительны.
— Да, миссия — настоящая крепость,— согласилась Мэй.
Она стояла, погруженная в задумчивость.
— Вы никогда не замечали: самые интересные открытия
делаются нами неожиданно,— проговорила она.— И... как
бы это сказать... по интуиции.
— О, интуиция для агента все,— согласился Биб.— Мы
должны с первого взгляда определять человека. Вот, напри-4
мер, я сразу разгадал повариху Анну.
— Опасный враг! — сказал Кароль.
Мэй не спеша закурила и, прищурившись, оглядела
агентов.
— Больше вы никого не приметили?
— А что? — Биб замер с удивленно открытым ртом.
— Так, ничего...— неопределенно ответила Мэй.— Я при-
готовила вам маленький сюрприз.
— Мы сгораем от любопытства.
— Дичь слишком неожиданна и интересна. Я покажу ее
вам, когда капкан захлопнется.
— О, мисс Ада, я легко представляю себе, как это за-
мечательно! Мы уже знаем, на что вы способны,— улыб-
нулся Биб.
694
— Вот как?!
— О да, мы слышали о вашем поединке с красной пара-
шютисткой.
— Скоро я начну действовать, следите за мной,— продол-
жая неторопливо пускать дым, сказала Мэй.— Это может
оказаться для вас интересным.
— Мы уже видим: высшая школа!
— Сегодня мой капкан не будет пустовать.
— И, судя по охотнику, диЧЪ будет крупной,— угодливо
улыбнулся Биб.
— Вот что,— вдруг насупившись, сказала Мэй,— я вас
все же попрошу перед приездом высоких гостей проверить
окрестности дачи. Сейчас же, сию же минуту...
Оба агента нехотя вышли.
Мэй опустилась в кресло и, уперев локти в подлокотники,
сцепила пальцы. Ее подбородок лег на руки. Она глубоко
задумалась и долго сидела не шевелясь. Бесшумно поднялась
и, неслышно ступая, вышла в кухню.
От яркого света лампы, отбрасываемого сверкающим кафе-
лем стен, Мэй зажмурилась.
У Дэ с удивлением смотрела на неожиданную гостью.
— Здравствуйте, тетушка У Дэ,— сказала Мэй.
— Говорят, нанялись к нам,— с обычной для нее суро-
востью буркнула в ответ У Дэ.— Поздравить вас не могу. Ес-
ли бы сын не служил здесь, никакая нужда не загнала бы
меня сюда.
— Ля думала, вы верующая католичка.
— О, это очень давно прошло.
— Вы очень бледны, наверно устали,—^сочувственно про-
говорила Мэй.
• — Голова болит. Временами кажется, будто их у меня
две. И сердце... вот.
У Дэ взяла руку Мэй и приложила к своей груди.
Мэй прислушалась к биению ее сердца.	;
— У меня есть для вас лекарство,— сказала она.
— Ах, лекарства! — У Дэ отчаянно отмахнулась.— Все
перепробовала.
— Я вам кое-что дам. Я сама слишком хорошо знаю, что
значит больное сердце, хоть я и врач.
— В ваши-то годы — сердце?
— Разве жизнь измеряется календарем? — Мэй вздохну-
ла.— На мою долю выпало достаточно, чтобы износить два
сердца...— И вдруг, потянув носом, как ни в чем не бывало:—
На ужин что-то вкусненькое?
У Дэ сочувственно покачала головой. Ее проворные руки
освободили угол кухонного стола; появился прибор.
— Теперь я могу вам признаться,— весело сказала
695
Мэй,— что не ела уже два дня... Сейчас я принесу вам ле-
карство...
— Спасибо, но я думаю, что вылечить меня может только.:.
Мэй вышла. В столовой она застала Ма. Радостное выра-
жение ее лица поразило Мэй.
— У вас праздничный вид.
— Ваш приезд — большая радость.
- Чувствуете себя бодрей?
— Я чувствую себя такою сильной, что, кажется, спо-
собна...
Мэй тихонько рассмеялась.
— А янки так уверены в вас.
— Это очень хорошо.
— Вы храбрая женщина. Не боитесь, что могут дознаться?
Ма пожала плечами.
Лицо Мэй стало серьезным.
— Слушайте внимательно... В ваших рядах опасный че-
ловек.
. Ма отпрянула.
— Он может провалить, всю организацию,— продолжала
Мэй и увидала, как побледнела Ма.
— Назовите мне его,— с трудом проговорила китаян-
ка.— Я найду средства...
— А н н а. У Дэ...
— Нет! — Ма закрыла лицо руками.— Нет, нет, нет....
этого не может быть!..
— По-вашему, я не знаю, что говорю?
— Вы могли ошибиться...
— В данном случае лучше совершить ошибку, которую вы
приписываете мне, нежели ту, которую, быть может, совер-
шаете вы, отстаивая провокатора. А если провал произой-
дет из-за вашей слепоты, продиктованной личными мотива-
ми?.. Вы же не станете отрицать, что в ваших соображениях
больше личного, чем...
По мере того как Мэй говорила, голова Ма опускалась
все ниже. Она молчала,
— Примите приказ,— сухо закончила Мэй: — убрать ее.
Прошло несколько мгновений, прежде чем взгляд Ма
приобрел осмысленное выражение. Она провела рукой по
лицу, и рука бессильно упала. Ма с трудом выговорила:
— Хорошо...
Но тут Мэй неожиданно сказала:
— Нет... Я сделаю это сама,— и быстро вышла из ком-
наты.
Ма с трудом дотащилась до выключателя, погасила свет
и долго сидела в темноте. Голова ее кружилась от сбивчивых
мыслей. Все было так сложно и странно... Штаб ошибается?.
696
Нет, в их деле лучше ошибиться в эту сторону, чем из жало-
сти пощадить подозреваемого в измене и навлечь гибель на;
всех товарищей, на все дело.
Тихонько отворилась дверь, луч света упал поперек ком-
наты. Ма не шевельнулась. В комнату вошла Мэй. Она на
цыпочках приблизилась к телефону и после некоторого раз-
думья, как если бы силилась что-то вспомнить, прикрывая рот
рукой, неуверенно сказала в трубку:
— Дайте коммутатор американской миссии. Дайте сто
седьмой... О, это вы, капитан?! — проговорила она с видимым
облегчением.— А я боялась, что перепутала все номера... Нет,
нет, разумеется, все было мне дано верно. Но согласитесь,,
что приключение с парашютисткой могло произвести некото-
рую путаницу и не в слабой женской голове... Да, все в поряд-
ке... Категорически прошу: теперь же оцепите миссию. Никто
ни под каким предлогом не должен сюда проникнуть. Отмени-
те все пропуска. Слышите: все пропуска! — Мэй оглянулась на
дверь.— Подождите у аппарата.— Она положила трубку,,
одним прыжком оказалась у двери и быстро ее отворила.
Там никого не было. То же самое она проделала и с другой
дверью с тем же результатом. Вернулась к телефону.—
Слушаете?.. Нет, нет, это так — маленькая проверка. Нет.
Мне никого не нужно. Довольно Биба и ' Кароля. Просто
удивительно, где вы берете таких дураков... Да, больше
ничего.
Мэй повесила трубку и закурила. Долго стояла у телефо-
на, потом неторопливо прошла в кухню.
Тетушка У Дэ приветливо улыбнулась ей.
— Вот,— сказала Мэй,— примите,— и протянула кухар-
ке коробочку с лекарством.— Примите и лягте, вам станет
легче.
Кухарка налила в стакан воды и, бросив туда таблетку,
выпила, отвязала фартук и вышла из кухни. За нею последо-
вала и Мэй. Коробочка с лекарством осталась на столе.
В миссии шли приготовления к приему Янь Ши-фана.
Убрав комнаты, освобожденные постояльцами, Тан- Кэ и Го
Лин спустились в столовую. Они знали, с какой придирчи-
востью Ма — Мария осмотрит стол, и, чтобы избежать ее
раздраженных замечаний, накрывали его со всей тщательно-
стью, на какую были способны. Но, повидимому, в данный
момент хлопоты горничных не радовали и даже как будто
не касались Ма. Она не входила в дом, предпочитая оставать-
ся в парке. Когда сквозь деревья мелькал огонь освещен-
ного окна, она втягивала голову в плечи и, как потерянная,
бродила по самым дальним дорожкам. Иногда решившись
697
приблизиться к дому, она заглядывала в окна и видела деву-
шек, хлопочущих у стола, видела Мэй, Биба и Кароля, прове-
рявших стальные ставни и оружие. Она не видела только ста-
рой У Дэ. Кухня была пуста. Ма слышала, как, обеспокоенные
отсутствием кухарки, девушки хотели ее позвать, но У Вэй
посоветовал дать матери возможность полежать после приема
лекарства.
Слыша и видя все это, Ма не решалась переступить порог
дома. Подойдя вплотную к кухонной двери, спрятавшись
в тени дома и прислушавшись, она не могла сдержать нервной
дрожи. Го Лин говорила:
— Пора будить тетю У.
Посмотрев на часы, У Вэй на этот раз ответил:
— Пожалуй.
— Хорошо еще, что Мария, видимо, сидит у себя в комна-
те, а то бы давно уже подняла крик,— сказала Тан Кэ.
У Вэй вошел в кухню, и оттуда послышался плеск воды.
Потом раздался его испуганный возглас:
— Смотрите-ка, что с нашим котом? Он околел. Вокруг
него рассыпаны какие-то пилюли.
‘ У Вэй поднял несколько пилюль и стал их рассматривать.
— Мать сказала, что это лекарство,— сказал он вошед-
шей Го Лин,— а кошка, поев его, околела.
— Где У Дэ взяла это лекарство?
— Не знаю.— Беспокойство овладело У Вэем.— Она по-
шла прилечь в свою каморку.
У Вэй бросился вон из кухни и наткнулся на прислонив-
шуюся к стене Ма. Он остановился, тяжело дыша, но тут
показалась Мэй,— она молча властным движением взяла Ма
за руку и увела в дом.
— Одевайтесь, сейчас приедет Янь Ши-фан, — повели-
тельно сказала она.
Ма, двигаясь, как автомат, и глядя^перед собою пустыми
глазами, пошла к двери.
Кароль и Биб, видевшие в щелку двери все, что происхо-
дило в кухне, с восторгом глядели теперь на Мэй.
— Мы восхищены, — проговорил Биб. — Изумительный
тройной удар!
Между тем Ма, сделав несколько шагов по коридору, оста-
новилась в нерешительности. Мысли вихрем неслись в ее моз-
гу, когда она услышала голос Биба:
— Да, да, блестящий удар! Карты подпольщиков спутаны.
Я подозревал, что задача старой китаянки заключалась
именно в том, чтобы дать знать партизанам, когда настанет
наиболее благоприятный момент для нападения на
Янь Ши-фана.
У ограды раздался гудок автомобиля.
698
Агенты переглянулись и с возгласом «Янь Ши-фан!»
бросились в сад.
Мэй погасила свет и подошла к окну. Сквозь раздвинутую
штору ей было видно все, что происходит в саду.
Следом за броневым автомобилем в аллею въехал грузовик
и остановился перед домом. Из броневика вместе с круглым,
как шар, Янь Ши-фаном вышел человек в форме американ-
ского генерала. Мэй поняла, что это Баркли. Генерал окинут
взглядом постройки миссии и направился к церкви, стоявшей
с края поляны, напротив жилого дома. По приказанию гене-
рала У Вэй отпер церковь. Мэй видела, как кто-то осветил
ее внутренность карманньш фонарем, задержав лучи на мас-
сивных решетках, которыми были забраны окна. По знаку
Баркли грузовик подъехал к церкви. С него соскочило с деся-
ток малорослых юрких людей. Мэй не могла ошибиться: это
были японцы. Они принялись за разгрузку автомобиля.
По внешнему виду ящиков можно было бы подумать, что
в них упаковано вино. Но Мэй хорошо знала, что скрывается
под этой невинной упаковкой: то была смертоносная продук-
ция Кэмп Детрик. Японцы бережно перенесли ящики в храм,
потом замкнули церковную дверь и передали ключ Барк-
ли. Двое японцев с автоматами на ремнях встали по
углам церкви. Все фонари погасли. Фары грузовика исчезли
за воротами миссии. Мэй был теперь виден освещенный луной
белый куб церкви, стройная стрела колокольни и горящий
голубоватым светом крест.
Мэй задвинула штору. В комнату вошли Баркли и Янь
Ши-фан с повисшей на его руке Сяо Фын-ин. За ними, кла-
няясь на ходу, семенил японец.
Баркли, казалось, ничуть не удивился, увидев Мэй. Он да-
же удовлетворенно кивнул головой и, обращаясь к ней, как
к старой знакомой, сказал:
— Японский медицинский персонал, прибывший сюда
для организации станции противоэпидемических прививок,
нужно разместить в службах миссии. Начальником стан-
ции будет доктор Морита. Прошу позаботиться об его
удобствах.
При этих словах японец еще раз поклонился, но Мэй без
всякой приветливости ответила:
—- Здесь хозяйничает экономка мисс Мэри Ма. Я толь-
ко врач.
— Знаю,— отрезал Баркли. — Но с этого дня за порядок
здесь отвечаете вы. Вы будете представлять нас здесь, в мис-
сии его святейшества папы. — И подчеркнуто: — Надеюсь,
в остальном вы инструктированы?
— Да, сэр.
— Мы с генералом Янь пробудем здесь до утра.
699
— Да, сэр.
Вошла Ма.
— Я готова показать господам их комнаты.
Янь Ши-фан и Сяо вышли. За ними хотел последовать
и японец, но Баркли велел ему остаться.
— Должен вам сказать, господа, — сказал генерал,—
что, быть может, вам придется начать работу несколько рань-
ше, чем мы предполагали. Не исключена возможность наше-
го — моего и генерала Яня — неожиданного отлета в бли-
жайшие дни. Об этом вам будет дано знать даже в том случае,
если прямая связь между городом и этой миссией будет
перерезана красными. Вы откроете свою «станцию», не ожи-
дая капитуляции Тайюани. Эвакуировать блокированные тут
войска гоминдана все равно не удастся. Так что нет никакой
надобности оберегать их от заражения. Пусть они лучше по-
гибнут, чем перейдут в ряды красных. — Баркли с усмешкой
взглянул на японца: — Не думаю, чтобы у доктора Морита
были возражения.
Японец удовлетворенно втянул воздух.
— Л у вас, мисс Ада? — спросил Баркли.
Мэй пожала плечами.
— Спасение войск господина Янь Ши-фана не является
моей главной заботой.
— И прекрасно. Наилучшим решением была бы возмож-
ность уничтожения всей живой силы Чан Кай-ши, которую
нельзя перевезти на Формозу. Опыт вашей станции покажет
нам, стоит ли -принять такие же меры в отношении войск,
отходящих к западу, в сторону Синьцзяна. Сомнительно, чтобы
им удалось пробиться на юг, в Тибет. А если они принесут
чуму к границам Советов, большой беды, с нашей точки зре-
ния, не будет. Одним словом, господа, действуйте, а мы вас
не забудем... — Баркли заставил себя приветливо улыбнуться
японцу: — Теперь вы можете, мистер Морита, осмотреть свою
комнату и отдохнуть судороги. Надеюсь, что сегодняшний
вечер мы проведем вместе и, вероятно, не так плохо. Как вы
думаете, мисс Ада?
— Совершенно уверена: будет о чем вспомнить.
Как только японец ушел, Баркли поспешно сказал Мэй:
— События развиваются совсем не так, как нам хотелось
бы. Тишина на фронте — перед бурей. Пын Дэ-хуай готовит
генеральный штурм Тайюани. Ни минуты не сомневаюсь: это
будет последний бон — крепость падет. Мы с Янем улетаем
завтра. Послезавтра вы открываете работу станции и тоже
исчезаете, предоставив действовать японцам.
— Но как же я «исчезну», если тут уже будут господство-
вать красные или, в лучшем случае, произойдет ожесточен-
ный бой?
700
— Я пришлю за вами самолет.
— Сможет ли он сесть и взлететь?
— Все подготовлено.
— Меня трогает ваша заботливость, сэр.
— Все будет хорошо.
— А японцы?
— Какое вам дело до них? Если красные их и повесят,
большого горя мы не испытаем. Лишь бы они успели сделать
свое дело. Надеюсь, что вместе с войсками Янь Ши-фана
будут уничтожены и те три японские бригады, которые мы
для него сформировали. Да, так будет лучше всего. Если вы
до отлета сумеете обеспечить их заражение, я позабочусь
об отдельном гонораре за это дело.
— Что скажут на это Морита и его люди?
— Они предоставлены Макарчером в мое полное распо-
ряжение и обязаны выполнить любой приказ. Да они и не
станут церемониться с этими бригадами, коль скоро дело
требует их уничтожения.
— Хватит ли препарата?
— Материала, привезенного мною, хватит, чтобы умерт-
вить половину Китая, нужно только его умело использовать.
У японцев есть опыт.
— Разве они уже проводили такие операции?
— И не один раз. Со временем, когда мы разовьем произ-
водство до нужных масштабов, бактериологическое оружие
станет основным в войне, какую мы будем вести.
— С Формозы?
— Найдется достаточно общих границ: Корея, Индия,
Вьетнам...
— Вы намерены уничтожать своих собственных покупа-
телей?
— Что делать! — сокрушенно проговорил Баркли. — Если
мы не хотим потерять всю Азию, нужно временно пожертво-
вать частью. И лучше временно, чем навсегда. Пройдет время,
эпидемия в Китае .будет ликвидирована. Подрастут новые по-
купатели, которые будут помнить, к чему привела их родите-
лей строптивость.
Баркли еще некоторое время развивал эту мысль, потом
передал Мэй ключ от церкви.
— Думаю, что теперь вы самая могущественная женщи-
на в мире: в этой руке жизнь многих миллионов людей.
— Да,— в раздумье произнесла Мэй,— страшная ответ-
ственность... Самая большая, какая когда-либо выпадала на
мою долю... Вы не боитесь возложить ее на меня?
— Лишь бы не боялись вы.
— Я-то в себе уверена.
— Думаю, что еще укреплю эту уверенность, сообщив,.
701
что на ваш счет в Нью-Йорке уже внесено обусловленное
вознаграждение.
— О, это далеко не последнее дело,— с усмешкой сказала
Мэй и взглянула на часы. — Пожалуй, пора переодеваться
к ужину.
12
Цзинь Фын успела только подойти к окраине, когда раз-
дался сигнал полицейского часа. После этого сигнала никого*
из города и в город без специального пропуска не пускали.
Патруль стоял у того места разрушенной стены,где раньше
были ворота, и проверял пропуска. Справа и слева от проло-
ма в стене поле было огорожено несколькими рядами колю-
чей проволоки. Девочка в отчаянии остановилась: она опозда-
ла в миссию!
Обдав Цзинь Фын пылью, по направлению к воротам про-
мчался военный грузовик. В отчаянии она взмахнула рукой
и закричала.
Она была уверена, что шофер не слышит. А если случайно
и услышал бы, то ни за что бы не остановился. Но, к ее удив-
лению, грузовик заскрипел тормозами. Из кабины высунул-
ся солдат. Когда Цзинь Фын, запыхавшись, подбежала к гру-
зовику, шофер сердито крикнул:
— Что случилось?
Цзинь Фын и сама не знала, что умеет так жалобно про-
сить, как она просила солдата взять ее с собой. Она с трепе-
том вглядывалась в лицо шофера, и все ее существо замирала
в ожидании того, что он ответит. От нескольких слов, которые
произнесет этот солдат, зависела ее судьба. Нет, не ее, а судь-
ба товарищей в миссии, судьба порученного ей важного зада-
ния. Девочка видела, как губы шофера растянулись в улыбку
и вместо окрика, которого она ожидала, произнесли:
— Садись. Ты не так велика, чтобы перегрузить мою
машину.
Не помня себя от радости, девочка залезла в кузов и в из-
неможении опустилась на наваленную там солому. Нескольксг
придя в себя, она разгребла солому и зарылась в нее.
Ей стало душно, в лицо пахнуло терпкой прелью, жесткие
стебли больно кололи лицо. Но зато теперь-то Цзинь Фын
была уверена, что жандармы у переезда ее не заметят,
И едва эта успокоенность коснулась ее сознания, как сон
накатился на нее темной, необозримой стеной.
Она очнулась оттого, что грузовик остановился. Сквозь,
скрывавшую Цзинь Фын солому было слышно, как шофер
пытался уверить жандармов, что они не имеют права его
702
задерживать, так как он едет по военной надобности.
Он ссылался на пропуск, выданный комендатурой, и грозил
жандармам всякими карами, ежели они его не пропустят.
Но караул наполовину состоял из японцев; они заявили, что
на сегодняшний вечер, именно на этой заставе, отменены все
пропуска. По этому шоссе никого не велено пропускать.
А если шофер будет еще разговаривать, то они его арестуют,
и пусть он сам тогда объясняется, с начальством. Цзинь Фын
почувствовала, как грузовик повернул и покатил обратно
к городу. Она вылезла из-под соломы и постучала в оконце^
кабины. Шофер оглянулся.
— Что тебе?
— Остановитесь, пожалуйста. Я вылезу.
— Что?	I *
— Мне надо туда, — и она махнула в сторону переезда.
- - Тебя не пустят.
— Мне надо.
— Живешь там?
— Живу, — солгала девочка.
— Все равно не пустят. Завтра пойдешь. А сейчас положу'
тебя спать. Не так уж ты велика, чтобы места нехва-
тило.
— Благодарю вас, но мне очень надо туда, — сказала она,
вылезая из кузова.
Еще несколько мгновений она постояла в нерешительно-
сти и пошла на юг. Но только на этот раз она шла не
к разрушенным воротам, где стоял караул, а в обход, к разва-
линам стены.
— Проволока там, не пролезешь! — крикнул ей шофер;
но она не ответила и продолжала итти.
— Постой! — шофер нагнал ее и крепко схватил за плечо.
Она хотела вырваться, но он держал ее. — Ты и вправду хо-
чешь туда итти?
Она подумала и сказала:
— У меня мать там.
— Через проволоку не перелезешь. А вот что... — он по-
колебался. — Тебя одну они, может быть, и пустят вот
с этим, — и он сунул ей в руку деньги. Ее первым движением-
было вернуть их. Она -не знала, кто этот человек. Раз он слу-
жит у врагов, значит, он дурной человек. Попросту говоря, из-
менник. И деньги у него, значит, нехорошие. Нельзя их брать.
Но тут же подумала, что эти деньги — единственный шанс
миновать заставу, добраться до миссии и выполнить задание.
Она взяла деньги.
— Спасибо...
Душа в ней пела от радости, что задание будет выполне-
но. Если она еще не опоздала, товарищи в миссии не попа-
703
дутся на уловку провокаторши, может быть даже схватят ее
и отомстят ей за убийство парашютистки.
Цзинь Фын забыла об усталости, о голоде. Забыла даже
о том, что теперь уже нет надежды помочь больному доктору
Ли. Все заслонила радость исполненного долга. Она побежа-
ла к воротам.
— Эй ты! — крикнул жандарм и толкнул ее прикладом
в плечо. — Может быть, и у тебя тоже есть специальны)!
пропуск?
— Будьте так добры, возьмите его, — уверенно ответила
девочка и протянула «му деньги.
Жандарм схватил бумажки и стал их пересчитывать в све-
те карманного фонарика, а девочка усиела уже перебежать
за насыпь из мешков, когда дверь караулки внезапно отво-
рилась и упавшая оттуда полоса яркого света залила жан-
дарма с деньгами в руке и девочку.
В дверях караулки стоял японский офицер. Вероятно, он
с первого взгляда понял, что произошло, так как тут же крик-
нул солдату: .
— Эй-эй, давай-ка сюда!
Оглянувшись. Цзинь Фын еще видела, как солдат взял
под козырек и протянул деньги офицеру. Но она не стала
ждать, что будет дальше, и пустилась во весь дух по дороге
прочь от города.
Она уже не видела, как японец одним взглядом сосчитал
добычу, как было уже сунул ее в карман и как -при
этом взгляд его упал на что-то блеснувшее на земле. Офи-
цер поспешно нагнулся и поднял фонарик, оброненный де-
вочкой.
— Если эта девчонка не будет задержана, вас всех .рас-
стреляют! — крикнул японец сбежавшимся жандармам.
Тотчас ослепительный свет прожектора лег вдоль дороги.
Цзинь Фын бросилась в канаву.
Сверкающий белый луч ослепил ее на мгновение и про-
несся дальше. Девочка выпрямилась и села в канаве, так как
чувствовала, что еще мгновение—и она упадет в воду и за-
хлебнется. И вдруг, прежде чем она успела опять окунуться в
воду, луч прожектора ударил ей в лицо. Девочка вскочила
и бросилась в поле. Трава хлестала ее по глазам. Она прова-
ливалась в ямы, в канавы, поднималась на корточки, ползла,
бежала. Снова падала и снова бежала. В ней жила уверен-
ность, что жандармы за нею не угонятся. Она успеет скрыть-
ся вон в тех кустах, что темным «пятном выделяются на бугре.
.За кустами овраг, а там снова густой кустарник, Только бы
добраться до кустов на бугре! Девочка бежала на эту тем-
ную полосу кустов и не видела ничего, кроме этого спаситель-
ного пятна.
704
А жандармы и не думали ее преследовать. Справа и слева
от девочки землю взрыли пули. А вот захлопал и* автомат
японца, отрезая струею свинца путь к кустарнику.
Цзинь Фын продолжала бежать. Падала, вскакивала
и снова бежала. До тех пор, пока толчок в плечо, такой
сильный и жаркий, словно кто-то ударил раскаленной кувал-
дой, не швырнул ее головой вперед. По инерции она пере-
вернулась раз или два и затихла. Несколько пуль цокну-
ли в землю справа и слева, и стрельба прекратилась.
К девочке бежали жандармы. А японский офицер стоял на
шоссе с автоматом наготове.
Цзинь Фын пришла в себя и проползла еще несколько ша-
гов, но силы оставили ее, и она опять упала головой вперед,
ударилась лицом о землю и больше не шевелилась. Жандар-
мы добежали до нее. Один взял ее за ноги, другой — подмыш-
ки. Японец посветил фонарем. В ярком свете белело ее бес-
кровное лицо и смешно торчала вбок потемневшая от воды
красная бумажка, которой были обмотаны косички.
Когда Цзинь Фын положили на пол караулки, японец на-
гнулся к ней и, увидев, что она открыла глаза, с размаха
ударил ее по лицу. Но она не почувствовала этого удара,
другая, более страшная боль растекалась в ней от раненого
плеча. Сквозь багровое пламя, заполнившее ее мозг, она не
видела японца. Вместо японца перед нею стояло лицо ее
командира — бледное, суровое и ласковое. Такое, каким она
видела его всегда.
В комнате становилось душно. Прохлада ночи, заполняв-
шая сад, не проникала в окна, заслоненные стальными што-
рами.
Ма, как окаменелая, сидела с застывшим бледным лицом.
На ней было нарядное платье, прическа была сделана с обыч-
ной китайской тщательностью, ногти судорожно сцепленных
пальцев безукоризненно отполированы. Ничто в ее внешности
не позволило бы догадаться о сцене, происходившей час тому
назад в кухне.
Стеллы — Сяо Фын-ин — в комнате не было. Приехав, она
сразу вызвала У ВЗя, приказала ему отнести ее вещи в ком-
наты, приготовленные для гостей, и последовала за ним на-
верх. С тех пор ее никто не видел.
Скоро в столовой, казалось, вовсе не осталось кислорода.
— Я думаю, — сказал Баркли,— нам лучше перейти в сад.
Биб смешался. Он не решался сказать, что страх не по-
зволяет агентам даже на дюйм приподнять стальные шторы,
а не то чтобы ночью высунуть нос- из дома. Вместо него от-
ветила Мэй:
45. Заговорщики.
705
— Ответственность за вашу жизнь, сэр, лежит на мне,
и ничто,— она любезно улыбнулась Баркли,—даже ваше при-
казание, не заставит меня отворить хотя бы одну дверь рань-
ше завтрашнего утра.
— Но... — Баркли провел пальцем за воротом, — я за-
дыхаюсь..
— Пройдемте в библиотеку, там не так жарко,— сказала
Мэй и посмотрела в сторону окаменевшей Ма.— А наша ми-
лая хозяйка тем временем распорядится приготовлениями
к ужину.
Не ожидая согласия Баркли, Мэй направилась к двери. За
нею двинулись все, кроме Ма, даже не поднявшей глаз.
Оставшись одна, она продолжала сохранять неподвиж-
ность. Мучительные мысли раздирали ее мозг: как ловко об-
манула ее провокаторша Ада! После того, что Ма слышала
у двери, она может с уверенностью сказать: убив Анну, Ада
убила верного товарища. Трудная игра, которую Ма вела
столько времени по заданию штаба, требовавшего самой стро-
гой конспирации и беспрекословного подчинения, привела , ее
в ловушку. Виновата ли она в этом? Был ли у нее другой
выход? Ведь если бы она на йоту хуже играла роль преда-
тельницы, то ей не поверили бы враги. Она играла честно, как
могла. Ошибка совершена в последний момент. Но разве Ма
могла знать, что враги овладели паролем уполномоченного
партизанского штаба? Или и самое сообщение об этом паро-
ле, принесенное девочкой, было подстроено полицией? Значит,
полиция знала и об истинной роли Ма? Почему же ее еще не
схватили? Чего они ждут?
Ма подняла голову и обвела взглядом двери, окна: ни
одной лазейки. Достаточно ей на один дюйм поднять любую
из стальных штор, как тревожные звонки по всему дому да-
дут знать агентам об ее попытке. Так что же остается, что
остается?..
Ма стиснула руки так, что хрустнули пальцы. Можно же
так распуститься! Как будто не ясно, что нужно делать. Раз
провалилось ее так бережно хранившееся инкогнито, если
нельзя надеяться взять в плен палача Янь Ши-фана, нужно
его убить. Его и Баркли, и Аду. А тогда... тогда пусть кончают
и с нею самой. Ма провела рукой по лицу. Так, именно так
она и поступит!..
Окончательно сбросив оцепенение, Ма нажала кнопку
звонка и, не глядя на вошедшую Тан Кэ, строго сказала:
— Пода.вайте закуски.
Ма поднялась к себе, вынула из туалета маленький пи-
столет и положила его в сумочку. Когда она вернулась в сто-
ловую, стол был готов. Она окинула его привычным взглядом,
сделала несколько исправлений в сервировке и отпустила
706
горничных. Вдруг она услышала в отворенную дверь шаркаю-
щие шаги Баркли. Это было для нее так неожиданно, что
когда она действительно увидела входящего генерала, паль-
цы ее судорожно сжали сумочку, словно он мог сквозь замшу
увидеть лежавшее там оружие.
— На нашу долю не так часто выпадает удовольствие
провести спокойный вечер... — с этими словами американец
без стеснения оглядел китаянку с ног до головы.
Он говорил что-то пошлое, но сознание Ма не воспринима-
ло его слов. Ее мозг был целиком занят одним неожиданным
открытием: он не знает! Значит, Ада еще не сказала ему, что
Ма — Мария — подпольщица-партизанка! А может быть, это
только новая ловушка? Может быть, этот гнусный американец
играет с нею, как кошка... Впрочем... не все ли равно? Зачем
бы он ни явился сюда, он здесь, перед нею, не ожидающий
того, .что за спиною она открывает сумочку, опускает в нее
руку, нащупывает прохладную сталь пистолета, охватывает
пальцами его рукоятку, отводит кнопку предохранителя,' мед-
ленно, осторожно вынимает оружие из сумочки...
Вдруг крик испуга вырвался у Ма: запястье ее правой ру-
ки, держащей пистолет, было до боли сжато чьими-то
сильными пальцами... Любезно улыбаясь, за спиною Ма стоя-
ла Мэй.
— Что случилось? — удивленно спросил ничего не заме-
тивший Баркли.
— Я уже говорила вам, — с усмешкой ответила Мэй: —
у нашей милой хозяйки нервы не в порядке.
— В таком райском уголке, как эта миссия, можно иметь
расстроенные нервы? — Баркли .рассмеялся. — Теперь я ви-
жу, мисс Мария, вам нужен отдых. И могу вас уверить: хо-
тите вы или нет, вам придется им воспользоваться.
Подумав, Баркли обернулся к Мэй:
— Поручаю ее вашему попечению. Надеюсь, вы найдете
такое надежное место, где наш верный друг сестра Мария
сможет отдохнуть.
— В этом вы можете быть уверены, — сказала Мэй.
— «Вот и все, — подумала Ма. — Вот и все».
А Мэй спокойно спросила:
— Пятнадцати минут вам достаточно, сэр, чтобы пере-
одеться к ужину? — Не ожидая ответа, отворила дверь кухни,
жестом пригласив в нее Ма.
Ма послушно вышла и повязалась фартуком. Кушанья
стояли в том виде, как их, уходя к себе, оставила У Дэ.
Действуя машинально, словно не сознание, а какая-то посто-
ронняя сила управляла ее руками, Ма принялась за работу.
Она не слышала, как за ее спиною затворилась дверь, как
У1эй и Баркли вышли из столовой.
45*.
797
Через несколько минут в комнате задребезжал телефон-
ный звонок. Снова и снова. Ма не слышала его. На звонки
в столовую вошел Биб:
— Алло... Да, слушаю... Это я, Биб, сэр.
Краска сбегала с лица Биба по мере того, как он слушал.
Потом выражение растерянности сменилось у него маской ис-
пуга, рот полуоткрылся и растерянно растопырились толстые
пальцы свободной руки.
Никто не мог слышать того, что слышал агент:
«Почему вы молчите, вы, идиот? Повторяю вам: настоя-
щая Ада перехвачена красной парашютисткой, спустившей-
ся в окрестностях нашего города. В трупе, найденном в ов-
раге, опознали Аду».
— Но позвольте, сэр, — решился прошептать Биб, — эта
особа явилась сюда .от вас...
«Боже мой, какой вы кретин! — кричала мембрана. —
Это диверсантка, ее нужно схватить, немедленно схватить!
Что же вы молчите?.. О боже, вы сведете меня с ума!.. Эй
вы, сейчас же арестуйте ее!.. Я выезжаю сам... Не дайте ей
уйти!»
Биб, не дослушав, опрометью бросился к механизму, при-
водившему в действие стальные шторы дверей, так как услы-
шал тревожный звонок, говоривший о том, что кто-то пытает-
ся поднять этот щит. И действительно, вбежав в холл, Биб
увидел, как двое скользнули в щель между полом и щитом.
Один из них был У Вэй — это Биб хорошо видел, вторая
была женщина. Биб не разобрал, кто она, только с уверен-
ностью мог сказать: это не «Ада». Все остальное, по срав-
нению со страхом упустить диверсантку, казалось ему таким
малозначащим, что он не стал раздумывать над этим случаем
и поспешил повернуть рукоять механизма. Стальные щиты
со стуком стали на места.
Дверь порывисто распахнулась, и вошла оживленная,
улыбающаяся Мэй:
— Ну, как ужин? — Тут она заметила Биба. Его вид по-
разил ее. — Вам нехорошо?..
— ...О, напротив... — попытался он ответить как можно
тверже, но это ему плохо удалось.
— Сегодня вечер сюрпризов, — сказала Мэй. — Сейчас
произойдет нечто...
— О да, — перебил он ее. — Сейчас произойдет нечто.
Я поднесу вам такой сюрприз, какого вы не ожидаете.
— Вот как? У вас для меня тоже кое-что есть?
— Кое-что!..
Биб лихорадочно обдумывал, что следует сделать. Без
участия Кароля он не решался приступить к делу. Разве, мог
он один арестовать эту страшную женщину?
708
Агент незаметно пятился. Ему оставалось до двери всего
несколько шагов, когда в комнату вошла Ма.
— Ужин го... — при виде лица Биба слова замерли у нее
на губах. Он встретил ее торопливым вопросом:
— У вас есть оружие?
Это удивило ее не больше, чем если бы он просто предло-
жил ей поднять руки. Она покорно ответила:
— Нет.
Но то, что произошло дальше, перевернуло все ее пред-
ставление о происходящем. Биб шагнул к ней и протянул ей
пистолет.
— Вот... Держите ее под дулом пистолета, — он указал
на Мэй, — не спускайте с нее глаз, при первом движении
стреляйте. Стреляйте без колебаний!
Удивление помешало Ма что-нибудь ответить.
— Я сейчас же вернусь, — бросил Биб и исчез за
дверью.
Ма понимала одно: под дулом ее пистолета стоит прово-
катор; Биб, как и Баркли, еще ничего не знает о ней самой,
о Марии — Ма. Если она убьет сейчас Аду, то никто ничего
и не узнает...
Если бы не необычайное спокойствие Мэй и прямой взгляд,
устремленный на Ма, та, наверно, спустила бы курок. Но
выдержка Мэй сбила Ма с толку...
В комнату вбежали горничные. Не громко, но так, что все
могли отчетливо слышать, Мэй сказала:
— Светлая жизнь вернется. Мы сумеем ее завоевать. Не
правда ли?
Она улыбнулась при виде растерянности, которую не в си-
лах были скрыть девушки.
— Не верьте ей, она агент врагов! — крикнула Ма.
— Если бы это было так, вы уже были бы в наручни-
ках, — невозмутимо сказала Мэй.
А Ма истерически кричала:
— Это она убила Анну! Она сказала, что А^нна преда-
тельница.
— Я в ваших руках, вы всегда успеете меня убить, — все
так же спокойно проговорила Мэй. — А пока я скажу: это
был суровый экзамен для товарища Ма Ню. У нас появилось
подозрение, что из маскировки под предательницу ее деятель-
ность перешла в настоящее предательство. Давая ей задание
убить «провокаторшу», я хотела знать правду: если Ма Ню
наш человек, она согласится убить Анну; если же она не за-
хочет выполнить приказ, значит она...
— Вы могли! — воскликнула Ма.
— Эта работа требует жестокой проверки.
— Все-таки вы ее убили! — крикнула Ма.
709
Прежде чем Мэй успела ответить, дверь отворилась — в
ней стояла У Дэ. У нее был заспанный вид. Не понимая, что
происходит, она в беспокойстве спросила:
— Опоздала с ужином? — Заметив Мэй, улыбнулась: —
Спасибо за лекарство: головная боль совсем прошла.
— Оставайтесь здесь! — приказала Мэй девушкам. —
С минуту на минуту должны спуститься эти дураки Биб и Ка-
роль, и, может быть, с ними сойдут «высокие гости» — наши
пленники. Ваша задача — не дать им поднять шум. На каж-
дую из вас по агенту — это вам по силам. Нам с У Дэ оста-
ются генералы. «Гости» должны быть взяты живыми, а
с теми можете не церемониться.
У Дэ молча готовила веревку.
Между тем^Ц комнате наверху Баркли с недоверием слу-
шал сообщение запыхавшегося, бледного Биба.
— Давайте сюда второго идиота! — приказал он.
Биб опрометью бросился прочь и через минуту вернулся
с Каролем. Тогда Баркли направился к комнате Янь Ши-фа-
на, без предупреждения толкнул дверь ногою и тут же
убедился, что комната пуста.
— Он, наверно,, у этой маленькой китаянки Стеллы, сэр!—
крикнул Кароль и толкнул было дверь в комнату Сяо Фын-ин.
Но эта дверь оказалась запертой. Агенты забарабанили в нее
кулаками. За нею царило молчание.
— Вышибайте! —Приказал Баркли.
Агенты навалились на дверь и через минуту все трое были
в комнате. Перед ними, развалясь в кресле, сидел Янь Ши-
фан. Казалось, шум не нарушил безмятежного сна китайца:
веки его оставались опущенными, руки спокойно лежали на
подлокотниках. Баркли потряс его за плечо, и голова китай-
ца безжизненно свалилась на плечо.
— Где эта тварь? — в бешенстве заорал Баркли на аген-
тов.— Я вас спрашиваю: где Стелла?
Отвесив пощечину растерянно мигающему Бибу, Баркли
бросился к лестнице и, прыгая сразу через три ступеньки,
сбежал в столовую. Прямо напротив него спокойно сто-
яла Мэй.
— Взять! — крикнул Баркли.
Биб растерянно топтался. Кароль, широко растопырив
руки, двинулся к Мэй. Мэй не стала ждат1?л. пока он обойдет
стол, и крикнула:
— Товарищи, ко мне!
Девушки вбежали с пистолетами наготове и сразу напра-
вили их на агентов. Те. покорно подняли руки и замерли там,
где были. Баркли же ответил выстрелом в Мэй. Бросившаяся
710
вперед Го Лин прикрыла ее своим телом и упала, раненная
в грудь. Через минуту Баркли лежал связанный. Агенты, сто-
явшие теперь под дулами двух пистолетов, наведенных на них
одною Тан Кэ, не делали попыток прийти ему на помощь. Так
же безропотно они дали себя связать.
13
Только бы не заплакать, только бы не заплакать! Больше
Цзинь Фын не думала ни о чем. Ни на что другое в сознании'
уже и не оставалось места. Когда офицер ударил ее по ‘пер-
вому пальцу, все клетки ее маленького существа настолько
переполнились болью, что казалось, ничего страшнее уже
не могло быть. Она закричала, но из-под ее крепко сжатых
век не скатилось ни слезинки. Потом ей разбили второй, па-
лец, третий, четвертый... Японец ударял молотком спокойно,
словно делал какое-то повседневное, совсем обыкновенное
дело. И так же спокойно рыжий американец наблюдал
за этим делом, приготовив бумагу, чтобы записать показания
девочки. Скоро ее маленькие загорелые руки стали огромны-
ми и синими, как у утопленника. И все же она ничего не
ответила на вопросы переводчика. Американец хотел знать,
с какими поручениями партизан ходила Цзинь Фын. К кому,
куда, когда? И еще он хотел знать, где находятся в городе
выходы из подземных галлерей. Но Цзинь Фын словно и не
слышала его вопросов, только думала: не плакать, не плакать.
Потом ее били головой об стол и спиной о стену. Когда
Цзинь Фын теряла сознание, ее поливали водой, втыкали ей
иголку шприца с какою-то жидкостью, от которой девочка
приходила в себя, пока опять не теряла сознания. И так про-
должалось, пока комната, где ее пытали, не залилась ярким-
ярким светом и в комнату не ворвались «Красные кроты»:
и командир с рукой, висящей на перевязи, и маленький на-
чальник штаба, и высокий рябой начальник разведки, и ра-
дист. Цзинь Фын так ясно видела все морщинки на лице ра-
диста со въевшейся в них копотью! И все партизаны стреляли
в японца и американца, и на всех них были новые ватники,
а поверх ватников крест-накрест пулеметные ленты. Совсем
как нарисовано на плакате, висевшем над ее местом на кане
в подземелье штаба. Партизаны стреляли, а японец и рыжий
американский офицер подняли руки и упали на колени.
А когда командир «кротов» увцдел Цзинь Фын, прикрученную
ремнями к широкому деревянному столу, он бросился к ней
и одним ударом ножа пересек путы. И ей стало так хоро-
шо-хорошо, как будто она сделалась легкой-легкой и поне-
слась куда-то. Она успела прошептать склонившемуся к ней
711
командиру, что никого не выдала и ничего не сказала врагам.
И что она не плакала, честное слово, не плакала. Ведь «Крас-
ные кроты» не плачут никогда!..
И Цзинь Фын уснула. Последнее, что она видела: коман-
дир опустил на нее жаркое шелковое полотнище большого-
большого красного знамени, закрывшее от нее весь мир...
Мэй и У Дэ перевязали раненную Го Лин.
Из сада донесся настойчивый гудок автомобиля, еще
и еще. Затем послышался грохот, словно ломали ворота, и че-
рез несколько минут удары посыпались на дверь дома. Звон
стекла, треск ломаемого дерева — и стальной ставень загудел
от тарана.
На несколько мгновений наступила тишина, потом удары
раздались с новой силой. Мэй казалась совершенно спокой-
ной. Никто, кроме нее самой, не замечал, как вздрагивала
ее рука с часами, на которые она смотрела, почти не
отрываясь. Вот глухой удар близкого взрыва заглушил даже
грохот ударов по ставням, и Мэй оторвала взгляд от ци-
ферблата:
— Всем оставаться на местах!
Несколькими прыжками она взбежала на второй этаж
и с жадностью прильнула к похожему на иллюминатор
маленькому оконцу в конце коридора. Возглас неудержимой
радости вырвался у нее из груди: вся окрестность была
освещена ярким пламенем, вырывавшимся из окон церкви.
Так же стремительно Мэй спустилась обратно.
— Если бы на моем месте были вы,— скороговоркой
обратилась она к связанному Баркли,— то через пять минут
этот дом был бы подожжен...
— Вместе с вами и с этой компанией? — язвительно спро-
сил Баркли.
— Нет, нас тут не было бы, а вы вместе с этими двумя
идиотами были бы уничтожены огнем, как последние следы
задуманного вами отвратительного преступления, так же, как
та мерзость, которую вы спрятали в церкви.
— Такими дешевыми утками меня не проведешь,— презри-
тельно сказал он.
— Хотите доказательств? Сейчас получите. Погасите
свет! — приказала Мэй, под испуганными взглядами женщин
подбежала к приводу ставней и приподняла на дюйм сталь-
ную штору одного из окон. Но этого дюйма оказалось доста-
точно, чтобы зарево пожара осветило всю комнату.
— К утру ваши головы будут красоваться на кольях у сте-
ны Тайюани! — в бешенстве крикнул Баркли.
Часы в столовой громко пробили двенадцать. Звон послед-
712
нещ удара еще висел в воздухе, когда послышалось нечто
похожее на отдаленные раскаты грозы и задрожали стены
дома. Этот гром все усиливался, нарастал, волнами ударялся
в стальные щиты ставней.
Все удивленно насторожились. Мэй выпрямилась и, пере-
силивая шум, крикнула:
— Товарищи! Начался штурм Тайюани, который будет
последним. На всем пространстве Китая, вплоть до южного
берега Янцзы, больше не будет ни одного не разгромленного
очага сопротивления врага... Слава свободному Китаю, слава
китайскому народу и его коммунистической партии! Да здрав- А
ствует вождь китайского народа председатель Мао Цзе-
дун...— Она сделала маленькую паузу, чтобы набрать воз-
духу.— А теперь, тетушка У Дэ, возьмите острый нож. Вы,
как повариха, управитесь с ним лучше всех.— Мэй подошла
к Баркли. Его расширенный ужасом взгляд метался от одного
лица к другому.— Идите сюда, тетушка У,— сказала Мэй
и перевернула спеленутого веревками генерала лицом к по-
лу.— Режьте! — И, почувствовав, как в ее руках судорожно
забился Баркли, не удержалась от смеха.— Режьте веревки,
тетушка У Дэ! Быстрее, время дорого!.. Встаньте, Баркли!..
Я к вам обращаюсь, вы...— повторила она, видя, что Баркли
лежит, скованный страхом.— Встаньте, вы мне нужны в ка-
честве носильщика...
Баркли поднялся и, задыхаясь от бессильного гнева, про-
хрипел:
— Вы преступница, и судить вас будут американцы...
— Возьмите раненую!..— оборвала его Мэй.— Осторожней!
Идите за мной.— Она перешла в кухню и три раза стукнула
ногою в пол. В углу медленно поднялся большой ^квадрат
пола, и полоса яркого света ворвалась снизу в темную, кухню.
В этом свете появилось строгое лицо Сань Тин.
— Все готово? —спросила Мэй.
Сань Тин с усилием отодвинула кусок пола.
-г- У Дэ, Тан Кэ, Ма Ню! — командовала Мэй.— Помоги-
те опустить раненую в подземный ход.
Ма в нерешительности остановилась.
— А У Вэй? — негромко проговорила она.
— Он сделал свое дело вместе с товарищем Сяо Фын-
ин— поджег склад чумных препаратов.
При имени Стеллы, которую подпольщики знали как из-
менницу, раздались возгласы удивления.
— Теперь они, надеюсь, уже далеко,— сказала Мэй.—
Быстрее, быстрее, товарищи!
Через несколько минут люк был поставлен на место,
и в кухне снова воцарилась темнота. За стенами дома про-
должала грохотать буря все нарастающей канонады.
713
Канонада была слышна и в глубоком подвале, где Нахо-
дился «следственный отдел» объединенной американо^гомин-
дановской контрразведки.	/
Сидевший за столом рыжий американец приложил носовой
платок к расковыренному прыщу и, страдальчески сморщив-
шись, поглядел на появившееся на полотне крошечное пят-
нышко крови.
— Так вы, доктор, считаете, что девчонка не может гово-
рить? — спросил он у стоявшего напротив стола японца в фор-
ме офицера гоминдановской армии.
— Может быть, через две-три недели...— неуверенно про-
говорил японец.
— Вы шутник! Через два-три дня на моем стуле будет си-
деть какой-нибудь красный дьявол, если мы не заставим эту
маленькую китайскую дрянь открыть нам, где находятся вы-
ходы из катакомб в город.
Японец со свистом втянул в себя воздух и молча покло-
нился. Американец ничего не мог прочесть на его лице и со
злостью отшвырнул недокуренную сигарету.
— Вы должны заставить ее говорить!
Японец сжал кулаки у груди и виновато уставился на аме-
риканца.
— Если бы вы, сэр, не применили к ней такой системы
допроса, сэр... Если бы вы учли, что она еще совсем малень-
кая и не может выдержать того, что выдерживает взрослый
человек, сэр...
— Не учите меня, — грубо оборвал его рыжий, — я сам
знаю, что может выдержать китайский партизан! Эти дьяво-
лы живучи!
— У нее был очень истощенный организм, сэр, — оправ-
дываясь, пробормотал японец.
— Какого же чорта вы не предупредили меня!
— Если бы вы спросили меня, я сказал бы вам, сэр, что
ей можно раздробить пальцы, можно даже вывернуть руки,
но то, что вы сделали с ее животом, сэр... Это очень сильное
средство, сэр.
— Подумаешь! — с кривой усмешкой проговорил америка-
нец. — Другим мы прикладываем к животу целые горшки
углей, а эта не выдержала и одной пригоршни... Так вы
категорически заявляете,. что она больше ни на что
не годна?
— Если вы не дадите нам хотя бы неделю на восстанов-
ление.
Тут до слуха американца докатились, наконец, раскаты
непрерывных разрывов, грохотавших над городом. Он обеспо-
коенно поднялся из-за стола.
— Слышите?.. Не кажется ли вам, что в нашем распэряже-
714
иии остаются часы? Не время разводить тут лечгбпицы
для партизан... Я доложу генералу, что из-за вашей не-
предусмотрительности девчонка не дала нам никаких пока-
заний.
Японец покорно склонил голову и закрыл глаза, чтобы не
дать американцу заметить загоревшейся в них ненависти.
Американец поспешно пристегнул пистолет.
— Я тороплюсь. Передайте от моего имени китайскому
комиссару, что девчонка должна быть повешена. И не утром,
когда этот увалень выспится, а сейчас же, на городском буль-
варе, чтобы ее было хорошо видно.
Он уже взялся за ручку двери, когда японец остано-
вил его:
— Если вы позволите, сэр, я передам от вашего имени,
сэр, чтобы ее повесили за ноги, сэр.
— Хоть за язык, если доставит вам удовольствие.
— Униженно благодарю вас, сэр. — И японец отвесил
спине удаляющегося американца низкий поклон.
В этот миг над их головами послышался страшный грохот,
и яркий свет ослепил японца. Он уже не видел, как отбро-
шенный взрывом прыщавый американец раскинул руки и раз-
мазался по стене багрово-серым месивом из мяса, костей,
сукна и известки. Японец ничего этого не видел из-под сотни
тонн обрушившегося кирпича, под которым исчезло его ма-
ленькое, так легко сгибавшееся в поклонах тело.
Командир отряда «Красных кротов» не спал всю ночь.
Книжка лежала развернутыми страницами к одеялу. Он брал
ее и снова клал, не читая; все ходил и ходил из угла в угол
по тесному подземелью и здоровой левой рукой нервно тер
поверх повязки больную правую.
Так он ходил, ’когда явился начальник разведки и доло-
жил, что церковь миссии сгорела дотла, Янь Ши-фан отравил-
ся, а в плен взят американец Баркли. Потом пришел началь-
ник штаба и доложил, что с земли прибыла связь. Командир
велел ввести связного, и в подземелье вошла Сань Тин. Она
пошатывалась от усталости и с благодарностью оперлась
о руку командира, усадившего ее на кан.
Внимательно присмотревшись к командиру, словно мыслен-
но сравнивая его внешность с полученным описанием, и про-
верив пароль, Сань Тин сказала:
Генерал Пын Дэ-хуай не мог доверить этот приказ
радио. Это очень важно.— И, прикрыв глаза, она, как заучен-
ный урок, проговорила: — Генерал Пын Дэ-хуай приказывает
вам выйти в город. Там оборону южного вала держат две япон-
ские бригады, вы их, вероятно, знаете: те, что сформированы
715
американцами для Янь Ши-фана. Это смертники. Поэтому
взятие Южных ворот обойдется нашим войскам во много
жизней. Ваша задача: ударить японцам в тыл и облегчить
задачу наших наступающих войск.
Она замолчала. Командир думал, что приказ окончен,
и сказал:
— Хорошо.
Но Сань Тин остановила его движением руки и, наморщив
лоб, как если бы старалась возможно точнее передать слова
Пын Дэ-хуая, продолжала:
— Между восемью и девятью вечера дивизия Да Чжу-гэ
должна достичь рубежа Голубой пагоды. Это будет его исход-
ной позицией для атаки Южных ворот. От Голубой пагоды
он даст вам сигнал красными ракетами: одна и две.— Сань
Тин открыла глаза и, посмотрев на командира, раздельно
повторила: — Одна и две! Это начало атаки.
— Хорошо,— ответил командир,— одна и две.
Несколько мгновений он, видимо, обдумывал приказ, но,
вместо того чтобы отдать его начальнику штаба, преодолевая
заметное смущение, снова обратился к Сань Тин:
— Ведь вы участвовали в операции против католической
миссии?
— Да, — неохотно ответила она.
— Не видели ли вы там мою связную? Ее зовут
Цзинь Фын.
— Там было много девушек,— неопределенно ответила
Сань Тин.
— Совсем маленькая девочка,— с застенчивой улыбкой
пояснил командир,— у нее в косичке красная бумажка...
Сань Тин нахмурилась:
— Не помню...
— Да, да, конечно,— виновато проговорил командир,—
об этом, конечно, потом...
Он стал отдавать приказания, необходимые для вывода
отряда в город, а когда обернулся к Сань Тин, то увидел, что
она спит, привалившись спиной к холодной стене подземелья.
Ему показалось, что лицом она напоминает его маленькую
связную. Только волосы ее не были заплетены в косичку,
а коротко острижены, как у мальчика, и на ногах были такие
изорванные сандалии, каких он никогда не допустил бы у се-
бя .в отряде. Собственно говоря, это даже не были уже сан-
далии, а одни тесемочки без подошв,* перепачканные кровью
израненных ног...
Это было 22 апреля 1949 года. Командир очень хорошо
запомнил дату, потому что в этот день он вывел своих «кро-
тов» на поверхность земли, освещенную лучами солнца. Ему
это солнце казалось вовсе не заходящим, а поднимающимся
716
над горизонтом. Из-за окружающих гор к небу устремлялись
уже последние потоки света, а ему все чудилось, что это заря
великой победы, восходящая над Китаем. Хотя и находясь
под землей, командир вовсе не был оторван от жизни своей
страны и знал о великих подвигах народа на фронтах осво-
бодительной войны; эти подвиги никогда не казались ему та-
кими сверкающе прекрасными, какою предстала победа се-
годняшнего дня, еще не одержанная, но несомненная. Се-
годня «кротам» предстоял открытый бой наравне с регуляр-
ными частями войск Пын Дэ-хуая. И командиру казалось
особенной удачей то, что нужно было драться с ненавистными
японцами — наемниками не менее ненавистных американцев.
Все ликовало в душе командира, когда он шел подземны-
ми галлереями во главе своего отряда. Настроение его было
настолько приподнято, что он, всегда тщательно взвешивав-
ший каждое слово начальника разведки, теперь не очень вни-
мательно слушал шагавшего рядом с ним высокого худого
шаньсийца. А тот, как нарочно, именно сегодня, впервые
за долгое знакомство с командиром, оказался необычайно раз-
говорчив. Когда он говорил, даже нечто похожее на
улыбку пробегало по его темному, обычно такому хмурому
рябому лицу.
— Ровно десять лет тому назад,— говорил шаньсиец,—
неподалеку отсюда, в моей родной Шаньси, я вот так же шел
в полной темноте впереди отряда, которым командовал
товарищ Фу Би-чен. Это. было мое первое сражение с япон-
цами, и оно едва не стало и последним. Тогда я получил пу-
лю в спину от своих...
Только тут командир вскинул на рассказчика удивленный
взгляд и мимоходом переспросил:
— Извините, я не ослышался: от своих?
— Да. Это была моя вина: я побежал, вперед, в сто-
рону японцев, раньше времени, и свои приняли меня за из-
менника...
— Зачем же вы побежали? — все так же невнимательно
спросил командир.	>
— Должен вам сознаться, что тогда я не меньше, чем
о победе, думал о тех, кто остался на мельнице...
— На мельнице?
Командир споткнулся о камень в подземном ходе и успел
уже забыть о своем вопросе, когда начальник разведки
сказал:
— На мельнице остались моя жена и маленький цветок
нашей жизни — дочь... Она умела только лепетать: мяу-мяу.
— Маленький . цветок...— повторил за ним командир.—
Как вы думаете, что могло случиться с Цзинь Фын?
— Война есть война,— ответил начальник разведки и,
717
направив свет фонаря на новое препятствие, предупредил: —
Пожалуйста, не споткнитесь.
— Вы заговорили о своей девочке, и я невольно вспом-
нил нашу маленькую Цзинь Фын.
— Была отличная связная.
— Я не хочу вашего «была»,— несколько раздраженно
произнес командир.— Я надеюсь.
— Война есть война,— повторил начальник разведки.
— Но война не мешает же вам помнить о вашем малень-
ком цветке.
— О, теперь мой цветок уже совсем не такой малень-
кий — ему одиннадцать лет.
— Вот видите: вы О' нем думаете!
— Да, но только думаю. За десять лет я видел мою дочь
всего один раз, когда мы проходили через Шаньин. Там она
живет и учится в школе для детей воинов... Если бы вы зна-
ли, какая она стала большая и ученая! Гораздо более уче-
ная, чем старый мельник, ее отец.— Он подумал и заклю-
чил: — Если война продлится еще года два, она тоже станет
«дьяволенком» и, может быть, будет связной в таком же
отряде, как наш.
— Нет, война на китайской земле не продлится два года,
она не продлится даже один год. Заря великой победы уже
поднялась над Китаем. Враги бегут, и недалек день, когда
мы сбросим в море последнего гоминдановского изменника
и последнего янки. И никогда-никогда уже не пустим их
обратно.
— Да, у народа мудрые вожди,— согласился начальник
разведки,— и храбрые полководцы: враг будет разбит даже
если нам придется воевать с ним еще десять раз, по десять
лет каждый.
— Война — великое бедствие, ее не должно быть боль-
ше,— возразил командир.— Наша мудрость говорит: «Гнев
может опять превратиться в радость, злоба может опять
превратиться в веселье, но разоренное государство не возро-
дится, мертвые не оживут. Поэтому просвещенный правитель
очень осторожен по отношению к войне, а хороший полково-
дец остерегается ее. На этом пути сохраняешь государство
в мире и армию в целости...» Ваш цветок не будет связ-
ным в отряде, подобном нашему. Потому что не будет боль-
ше подземной войны, и никакой войны не будет. Ваш цветок
будет учиться в Пекинском университете и станет ученым
человеком.
— Девушка? — с недоверием спросил начальник развед-
ки.— Извините меня, но я этого не думаю.
1 — Могу вас уверить,— сказал	командир.— Женщина
Китая уже доказала, что ни в чем не уступает мужчине.
7)3
Посмотрите, как она трудилась во время войны, ведя хозяй-
ство ушедшего на борьбу с врагом мужчины! Посмотрите,
как она с оружием в руках дралась бок о бок с мужчиной!
Неужели же вы сомневаетесь, что она займет свое место ря-
дом с ним и после войны?
— Мужчина — это мужчина,— проговорил бывший мель-
ник.— Я не уверен...
Командир перебил его:
— Спросите себя: чего вы хотите для своего цветка?
И вы узнаете, чего хотят для своих дочерей все китайцы.
— И вы тоже? — спросил шаньсиец.
— У меня нет больше ни жены, ни дочери, ни дома.
Но я надеюсь, что Цзинь Фын заменит мне дочь, как только
кончится война.
— И вы хотите, чтобы она тоже училась в Пекинском
университете?
— Непременно! — уверенно проговорил командир. Он хо-
тел сказать еще что-то, но тут в лицо ему потянуло свежим
воздухом: выход из-под земли был близок. Командир остано-
вился и поднял фонарь, чтобы собрать растянувшийся
отряд.
14
В свете фонаря, который нес начальник разведки, своды
катакомб казались еще ниже, чем были на самом деле; они
давили на идущих всеми миллионами тонн земли, лежащей
между подземельем и ночью, озаренной непрерывными
вспышками орудийных выстрелов и разрывов. Внизу не было
ни выстрелов, ни грохота разрывов. Воздух там был непо-
движен, холоден и сыр. Тени идущих, отбрасываемые невер-
ным мерцанием фонаря, приводили в движение стены ходов
и неровные своды; они ломались и даже как будто извива-
лись, теряя временами свои подлинные очертания й застав-
ляя идущего впереди начальника разведки приостанавли-
ваться, чтобы различить знаки, отмечающие повороты.
Начальник разведки двигался медленно. Не столько пото-
му, что он был ранен' в ногу, сколько -потому, что шедший за
ним приземистый боец не мог итти быстро. Его лицо лосни-
лось от пота, из-под закатанных рукавов ватника виднелись
напряженные жгуты мускулов. Ему было тяжело нести Цзинь
Фын, найденную «кротами» в - подвале разгромленного ими
дома американо-гоминдановской тайной полиции. Боен нес
девочку почти на вытянутых руках, боясь прижать к себе.
Это причинило бы ей страдания. Боец изредка останавли-
вался, чтобы перевести дыхание.
719
Иногда во время таких остановок боец присаживался на
корточки, чтобы упереть локти в колени. Его локти дрожали
мелкой-мелкой дрожью, и все же он не решался опустить но-
шу. Командир приказал вынести ее из города подземными
ходами и доставить в усадьбу католической миссии, где
медицинская служба НОА уже развернула полевой госпиталь.
Боец и считал, что только там он сможет опустить искалечен-
ную Цзинь Фын на стол перед врачами. Наверно, они
поставили там такие же столы, накрытые белыми клеенками,
какой был у их собственного врача Цяо Цяо в подземелье
«Красных кротов».
Пока боец отдыхал, начальник разведки строил предполо-
жения о том, что может сейчас делаться наверху. Он был ра-
нен в то время, когда, атакованные «кротами» с тыла
и с фронта, японские бригады смертников прекратили со-
противление и сдались, открыв проход у Южных ворот Тай-
юани. Ни начальник разведки, ни тем более простой боец не
имели представления о том, что этот боевой эпизод вовсе не
был началом штурма Тайюани, а одною из последних фаз
падения этой сильной крепости врага, столько времени дер-
жавшейся в тылу НОА. Впрочем, не только эти двое не зна-
ли истинных размеров победы под Тайюанью, где было взято
в плен около восьмидесяти тысяч гоминдановских солдат, из
числа девятнадцати дивизий, составлявших гарнизон крепо-
сти. Остальные, пытавшиеся остановить победоносное наступ-
ление народа, были уничтожены...
Ни начальник разведки, ни простой боец этою еще не
знали. Они еще только гадали о том, что, может быть, скоро
Тайюань падет и 1-я полевая армия Пын Дэ-хуая двинется
дальше на запад, чтобы изгнать врага из Нинся, Ганьсу,
Цинхая и Синьцзяна.
Оба они не могли еще иметь представления о том, что
меньше чем через месяц после падения Тайюани падет
и главная база американских войск и флота в Китае — Цин-
дао — и солдаты морской пехоты США покинут Китай, чтобы
уже никогда-никогда в него не вернуться. Пройдет не два
года и даже не год, а всего шесть лун, и на весь мир про-
звучит клич Мао Цзе-дуна:
«Да здравствует победа народно-освободительной войны
и народной революции!
Да здравствует создание Китайской Народной Республики!»
И начальник разведки отряда «Красных кротов», бывший
мельник из Шаньси, впервые ставший солдатом в отряде Фу
Би-чена, и молодой боец, чьего имени не сохранила история,
который, как драгоценнейшую ношу, держал на руках ма-
ленькую связную Цзинь Фын, услышат этот призыв вождя,
если только к ним не будут относиться скорбные слова пред-
720
седателя Мао, при произнесении которых склонятся головы
миллионов:
«Вечная память народным героям, павшим в народно-
освободительной войне и в народной революции!..»
Но сейчас ни тот, ни другой не знали, что будет через
полгода, как не знали и того, что случится завтра и даже че-
рез час.
Сделав несколько затяжек из трубки, раскуренной спут-
ником, молодой боец поднимался и шел дальше. Так про-
шли они больше четырех ли и приблизились к последнему
разветвлению: направо галлерея уходила к деревне, лежащей
на пути в миссию, налево, через какую-нибудь сотню
шагов, были расположены пещеры, представлявшиеся им
не менее близкими, чем отчий дом, ибо в них они про-
вели много-много дней среди своих боевых товарищей. Тут
старый рябой шаньсиец остановился.
— До выхода, ведущего к миссии, по крайней мере, два
ли,— сказал он словно про себя.— И кто может знать, сво-
боден ли этот выход и приведут ли нас ноги в миссию,
а здесь, в нашем старом штабе, есть наша верная боевая
подруга, доктор Цяо Цяо, с руками легкими и искусными...
И тут боец, у которого мутилось в глазах от усталости
и зубы которого были стиснуты от усилия не опустить ношу,
перебил старого шаньсийца:
— Товарищ начальник разведки, мы, разумеется, пойдем
в миссию, как велел командир отряда. Но как вы справедли-
во сказали: где порука, что мы туда пойдем без помехи?
А мы должны быть уверены, что наша отважная маленькая
связная Цзинь Фын получит помощь врача. Если с вашей
стороны не последует возражения, повернемте к себе, в родное
гнездо «Красных кротов». Ученый доктор Цяо Цяо, наверно,
как всегда, сидит и ждет нашего прихода, готовая подать
помощь тому, кому суждено вернуться, пролив свою кровь.
— Вы сказали то, что я думал,— ответил бывший мель-
ник. Он еще раз осветил фонарем хорошо знакомый знак на
стене и повернул к своему штабу.
Цяо Цяо, как всегда в боевые дни, сидела насторожив-
шись, в белом халате и в белой косынке на голове. Эта ко-
сынка совсем сливалась с ее седыми волосами, хотя Цяо Цяо
было всего тридцать лет. Но последние два года, проведен-
ные под землей, были как двадцать лет, и черные волосы мо-
лодой женщины стали серебряными.
Она издали услышала отдававшиеся под сводами шаги
и поспешно засветила два фонаря над столом, покрытым бе-
лой клеенкой.
46. Заговорщики.
721
Потревоженный непривычно ярким светом, радист заше-
велился за своей земляной стеной и высунулся из-за прием-
ника, сдвинув с одного уха черную бляху наушника.
Войдя в пещеру, начальник разведки посторонился. Он
уступил дорогу бойцу и поднял фонарь над головой. Желтый
блик упал на бесформенный сверток одеял, лежавший на
дрожащих руках бойца. Руки бойца так затекли, что Цяо
Цяо торопливо приняла сверток и сама осторожно опустила
его на скамью. Когда начальник разведки увидел то, что ока-
залось под одеялами, откинутыми Цяо Цяо, он отвернулся,
и фонарь закачался в руке этого много видавшего на своем
боевом пути человека. Но шаньсиец сжал губы и снова под-
нял фонарь, только не мог заставить себя смотреть туда, где
лежала Цзинь Фын. Он стоял, потупившись, и думал, что
это очень странно: почему у него, много раз смотревшего
в глаза смерти и видевшего столько крови, нехватает сил
посмотреть на маленькую связную, которую командир «Крас-
ных кротов» хочет сделать ученым человеком? Бывший мель-
ник не мог понять: почему его горло совершало такие стран-
ные, не зависящие от его воли движения и почему от этих дви-
жений зависело, потекут или не потекут у него из глаз
слезы?
Стоя спиною к Цяо Цяо, начальник разведки и не за-
метил, как рядом с нею очутился худой, изможденный доктор
Ли, которого позавчера принесли сюда бойцы отряда.
Цяо Цяо, напуганная широко открытыми глазами Ли,
сделала было порывистое движение в его сторону.
— Что с вами, уважаемый доктор?
Но Ли молча, слабым движением худой, прозрачной,
как у покойника, руки. велел ей вернуться к столу, на кото-
рый уже переложили раненую.
По мере того как доктор Ли смотрел на то, что прежде
было связной Цзинь Фын, брови его сходились, глаза утра-
чивали свою обычную ласковую ясность и лицо принимало
страдальческое выражение. Бледный высокий лоб прорезала
глубокая морщина напряженной мысли. Он, пошатываясь, по-
дошел к операционному столу и негромко, но очень твердым
голосом сказал Цяо Цяо:
— Это вам одной не по силам.
И добавил несколько слов, которых не понял никто, кроме
Цяо Цяо.
Она несколько растерянно поглядела на него, но Ли так
же тихо и строго сказал:
— Прошу вас, шприц!—И пояснил: — Для меня.
Цяо Цяо послушно приготовила шприц, наполнила его
какой-то жидкостью, укрепила иглу. Тем временем Ли загнул
край своего рукава и подставил доктору руку с тонкой, про-
722
зрачной кожей. Цяо Цяо сделала укол. Ли опустился на'
скамью и, откинувшись к стене, закрыл глаза. Так сидел он,
пока Цяо Цяо приготовила халат, принесла таз, воду, мыло.
В подземелье царила глубокая тишина.
Было слышно, как перешептываются трепещущие язычки
пламени в фонарях у потолка.
— Уважаемый доктор,— сказала Цяо Цяо и осторожно
тронула его за плечо.
Ли открыл глаза и несколько удивленно обвел ими лица
начальника разведки и коренастого бойца, который принес
девочку и все еще стоял с закатанными рукавами ватника,
словно готов был снова принять драгоценную ношу.
И все увидели, что глаза Ли стали прозрачными, ясными
и строгими. Легким движением, почти без усилия, он поднял-
ся с кана и стал тщательно, привычным движением хирур-
га, мыть руки над тазом, который держал боец.
Цяо Цяо помогла доктору Ли натянуть перчатки и по-
лила на них раствором сулемы. Теперь Ли казался еще
более худым и очень-очень высоким, как будто вырос и стал
выше всех, кто был в подземелье. Он наклонился над де-
вочкой.
15
27 апреля 1949 года пресс-атташе посольства Соединен-
ных Штатов Америки при правительстве Чан Кай-ши на спе-
циальном самолете прибыл в резиденцию примаса римско-
католической церкви в Китае Фомы Тьена и потребовал сви-
дания с кардиналом для секретной беседы. В заключение
беседы, проходившей без свидетелей в личном кабинете кар-
динала, пресс-атташе вручил Тьену составленный американ-
ским посольством проект его, Тьена, кардинальского послания
папе. В проекте среди ложных обвинений Народно-освободи-
тельной армии и коммунистической партии Китая в дей-
ствиях, направленных пробив католической церкви, ее прав и
ее имущества в Китае, говорилось следующее:
«...Попирая все законы цивилизации, презирая права и ну-
жды китайского народа, в богохульственном забвении свято-
сти дома Христова, разбойники, именующие себя партиза-
нами, предали огню и поруганию святой храм миссии
блаженного Игнатия в мерзостном устремлении расхитить
прекрасные дары американского народа, заключавшиеся
в медикаментах и противоэпидемических вакцинах, доставлен-
ных благородным американским народом его брату — китай-
скому народу. Миссионеры-американцы, широко известные
своей приверженностью делу распространения веры Христовой
46*.
723
й праведностью жизни братья Биб и Кароль, самозабвенно
защищавшие от злодеев доступ в храм, были предательски
схвачены и, покрытые злыми ранами, уведены в плен. Судьба
их неизвестна, как и судьба мужественного и благородного
паладина веры и чести генерала Баркли, который, не щадя
сил своих и презирая опасности, лично доставил в миссию
транспорт с указанными прекрасными дарами Америки. Еже-
часно вознося всевышнему молитвы об их спасении, я сми-
ренно испрашиваю апостольское благословение вашего свя-
тейшества этим невинным страдальцам. Да пребудет ваше
пастырское благоволение с ними вечно, и да оградит оно сих
честных мужей от зла и напасти. И еще смиренно испраши-
ваю вашего указания о предании проклятию с амвона отвер-
женных разбойников и безбожных возмутителей, посягнув-
ших на святыню господню: да ниспошлет им судья праведный
кару жесточайшую в жизни земной и муки вечные.
Одновременно смиреннейше доношу, что миссия святого
Игнатия разрушена. Вера Христова перестала сиять на этом
острове правды и благочестия, как перестал блистать златой
крест на старом храме святого Игнатия. Потемнел в бо-
жественном гневе лик учителя нашего, как почернели стены
его поруганного дома. Испрашиваю вашего соизволения на
закрытие указанной миссии и на открытие новой в иных ме-
стах, находящихся под надежной защитой праведного меча
его высокопревосходительства генералиссимуса Чан Кай-ши
н под десницею великого друга Китая — Соединенных Шта-
тов Америки...»
Все это было совершенной неожиданностью для кардинала
Фомы Тьена, но, ознакомившись с текстом, он заявил:
— Прошу вас, господин атташе, передать мою сердечную
признательность господину послу и его штату за любезную
помощь. Послание составлено прекрасно, и, разумеется,
я приму его за основу своего донесения святому отцу.
При этих словах кардинал выдвинул ящик письменного
стола, намереваясь положить туда проект, но американец
остановил его.
— Нет, ваша эминенция,— сказал он,— попрошу вас
теперь же подписать текст и вернуть его мне для отправки по
назначению.
Тьен несколько смешался.
— Позвольте... Но я хотел бы продумать некоторые выра-
жения.
— Что ж тут думать,— бесцеремонно заявил америка-
нец,— по нашему мнению, здесь все на месте.
— Но это же должно быть переписано на бумаге с над-'
лежащим заголовком, мне присвоенным!
— Пустяки, ваша эминенция. Не стоит терять времени на
724
такие формальности.— И настойчиво повторил: — Благово-
лите подписать.
— Наконец,— воскликнул Тьен,— моя канцелярия дол-
жна хотя бы снять копию.
— Вот она,— и пресс-атташе вынул из портфеля готовую
копию.— Подпишите подлинник, и он будет сегодня же пере-
дан в Рим радиостанцией нашего посольства.
Тьен молча взял перо и подписал бумагу. Онхс обижен-
ным видом едва кивнул головой в ответ на прощальные слова
американца и в нарушение всех правил вежливости даже не
дал ему обычного благословения. Кардинал сердился на то,
что ему не дали возможности стилистически отделать посла-
ние, выглядевшее гораздо суше, чем того требовал китайский
эпистолярный стиль.
Крест на церкви святого Игнатия действительно перестал
сиять своим золотом, действительно почернели от копоти бе-
лоснежные стены, сложенные еще испанскими монахами, при-
шедшими в Китай несколько столетий тому назад; мертвыми
глазницами смотрели на мир окна, опутанные переплетами
чугунных решеток. Но как же это случилось?
По плану партизанской операции подпольщице Сяо Фын-
ин, игравшей трудную роль секретарши Янь Ши-фана, после
того как она привезет в миссию этого чанкайшистского сатра-
па, следовало тихонько выскользнуть в сад и открыть ворота
«кротам», подошедшим к ограде миссии. Но неожиданный
приезд японцев вынудил У Вэя сопровождать Сяо Фын-ин,
когда она под носом Биба ускользнула под бронированную
дверь.
Впущенные в сад партизаны в несколько минут бесшумно
сняли японских ч-асовых у церкви, и У Вэй отомкнул ее за-
пасным ключом. Партизаны принялись выносить из церкви
ящики с американским препаратом чумы и складывали их на
лужайке за церковью, чтобы сжечь. Но японцы, расположив-
шиеся в службах миссии, услышали шум, обнаружили парти-
зан и бросились к церкви. Завязалась перестрелка, в которой
большая часть японцев была перебита; лишь одному из них
удалось подползти к дверям церкви с очевидным намерением
разбить ящики и тем совершить непоправимое. Однако уви-
дев, что добраться до ящиков ему не удастся, японец метнул
в них гранату. Она не достигла ящиков, а взорвалась около
бидонов со спиртом. Пламя неудержимым столбом взвилось
к потолку церкви, и через несколько минут трещал в огне
престол, лопались доски ящиков, вспыхивало сухое дерево
скамеек. В потоках раскаленного воздуха кверху взлетали
покрывала, занавеси, облачения. Партизаны, бросившиеся
725
было тушить пожар, разбежались, увидев, как разваливаются
ящики со смертоносным американским грузом. Руководивший
действиями партизан командир приказал поскорее поджечь
и ту часть страшного груза, которую успели вынести из цер-
кви до пожара.
Закончив свое дело, партизаны исчезли. С ними ушла Сяо
Фын-ин. В саду остался один У Вэй. Он продолжал наблю-
дать за пожаром, пока на ворота не посыпались удары при-
мчавшихся из города многочисленных гоминдановских солдат
и полиции. Тогда исчез и У Вэй.
Хотя крест на церкви святого Игнатия больше и не горел
золотом и сама церковь вместо белоснежной стояла словно
замаскированная темными разводами, усадьба миссии служи-
ла прекрасным ориентиром большому самолету, летевшему
курсом на Тайюань. Сделав круг над миссией, самолет стал
снижаться с очевидным намерением найти посадку на боль-
шом поле, простиравшемся между миссией и ближними под-
ступами к городу.
Персонал госпиталя, оборудованного в доме миссии, в бес-
покойстве высыпал на крыльцо: приближение большого само-
лета американской системы не сулило ничего хорошего. Вся
храбрость отряда «Красных кротов», несшего охрану района
госпиталя, едва ли могла помочь в таком деле, как воздуш-
ное нападение. Но крик общего удивления и радости огласил
сад: на крыльях самолета виднелись опознавательные знаки
Народно-освободительной армии. Это был первый воздушный
трофей таких больших размеров, который приходилось видеть
людям НОА. Они смеялись от радости, хлопали в ладоши.
Раненые, державшиеся на ногах, высыпали на крыльцо, во
всех окнах появились любопытные лица. Общее возбуждение
достигло предела, когда со стороны севшего самолета к гос-
питалю приблизилась группа людей, во главе которой все
узнали генерала Пын Дэ-хуая.
Стоявший на костылях высокий пожилой шаньсиец с рй-
бым лицом и с выглядывавшей из ворота худой шеей, похо-
жей на потемневшее от огня полено, увидев Пын Дэ-хуая,
.поднял руку и хриплым голосом запел:
Вставай,
Кто рабства больше не хочет.
Великой стеной отваги
Защитим
мы
Китай.
Пробил час тревожный.
Спасём родной край.
726
Все вокруг него умолкли и слушали с таким вниманием,
словно шаньсиец, начальник разведки «Красных кротов», пел
молитву. Но вот Пын Дэ-хуай остановился и, сняв шапку,
подхватил песню:
Пусть кругом нас,
Как гром,
Грохочет
Наш боевой клич.
Вставай,
вставай,
вставай!
И тогда запели все:
Нас много тысяч,
Мы — единое сердце.
Мы полны презрения к смерти.
Вперед,
вперед,
вперед,
В бой!
Когда затихло стихийно начавшееся пение гимна, к Пын
Дэ-хуаю подошел командир отряда «Красных кротов» и от-'
дал рапорт, как полагалось по уставу Народно-освободитель-
ной армии. Только командир не мог отдать генералу поло-
женного приветствия, так как его правая рука все еще висела
на перевязи. Но Пын Дэ-хуай взял его левую руку
и, крепко пожав, сказал:
— Соберите ваш отряд, командир.
— Смею заметить: он расположен в охране этого госпи-
таля, товарищ генерал.
— Отбросьте заботы, командир. Можете спокойно собрать
солдат: враг разбит, ничто не угрожает нам больше со сто-
роны Тайюани.
— Хорошо.
И командир пошел исполнять приказание, а к Пын Дэ-
хуаю приблизился адъютант и доложил ему что-то на ухо.
— А, очень хорошо,— сказал генерал и повернулся к
каштановой аллее, по которой двигалась группа женщин,
предводительствуемых Мэй. В середине группы, возвыша-
ясь над нею измятым блином генеральской фуражки, шел
Баркли.
— Я очень виновата,— потупясь, сказала Мэй Пын Дэ-
хуаю.— Преступник Янь Ши-фан не может быть вам пред-
ставлен — он умер.
— Как вы полагаете: отравился или отравлен?
— В том и другом случае виновата я.
727
— Но ведь у вас, говорят, есть другой пленник.
— Если позволите, я передам вам американского генера-
ла Баркли.
— Это неплохая замена,— весело ответил Пын Дэ-хуай.—
Один преступник вместо другого. Грузите его в самолет.
— Позвольте мне, товарищ генерал, представить вам
товарищей Ма Ню, У Дэ, Го Лин, Тан Кэ, Сяо Фын-ин
и У Бэя.
— Народ сохранит память о вашем подвиге,— сказал
Пын Дэ-хуай.— А теперь, товарищи, прошу вас всех в само-
лет. Вы заслужили отдых, прежде чем получить новое зада-
ние, если в нем встретится надобность. Товарищ Сань Тин
будет вашим проводником в моем штабе.
Мэй задержалась около генерала.
— Командир Лао Кэ,— сказала она, — приказал мне,
выполнив специальную задачу в Тайюани, вернуться
в полк.
— Ия благодарю вас за прекрасное выполнение этой
трудной задачи. Вы исполнили то, чего, к сожалению, не мог-
ли выполнить эти смелые женщины: сойти за своих в амери-
канской военной миссии. Для этого нужен был такой человек,
как вы, побывавший за океаном. К тому же вы врач —
это было очень важно, имея в виду материал, с которым
пришлось иметь дело. Мы благодарим вас, доктор Мэй
Кун, за мужество и находчивость. Вы настоящая дочь
Китая.
— Ваши прекрасные слова — высокая награда для меня.
Разрешите мне теперь вернуться в полк?
— Раз таков был приказ Лао Кэ...— ответил Пын Дэ-
хуай.— Но я бы предпочел, чтобы вы отправились со мною:
нужно доложить правительству все, что вы тут узнали о по-
пытке американцев применить средства бактериологической
войны в нашем тылу. Мы вас не задержим — вы скоро вер-
нетесь в родной полк.
Она улыбнулась.	#
— Вы очень верно сказали: полк стал мне родным. А что
касается американской диверсии, то я составила о случив-
шемся протокол, подписанный Баркли...
— О, это хорошо,— удовлетворенно	воскликнул Пын
Дэ-хуай.
Через несколько минут маленький женский отряд, по-
прежнему предводительствуемый Мэй, подошел к са-
молету.
Джойс только что вылез из-под капота, поднятого над од-
ним из моторов, и вытирал концами испачканные маслом ру-
ки, когда взгляд его упал на приближающихся женщин. Он
узнал Мэй и крикнул летчику:
728
— Алло, Чэн, смотри, кто идет!
Летчик выглянул из своего фонаря и несколько мгновений
растерянно моргал, словно к нему приближалось привидение.
Потом голова его исчезла, загремели ступеньки дюралевой
стремянки, и Чэн побежал навстречу Мэй.
— Скажите же скорее: все хорошо? — не скрывая волне-
ния, спросил он у нее.
— Хорошо, очень хорошо,— с улыбкой ответила она.
— Я не ошибся в ориентировке?
— Посадка была удивительно точной.
— И мы не опоздали?
Мэй рассмеялась.
— Можно было подумать, что вы с нею сговорились: она
подъехала через несколько минут после того, как я освободи-
лась от парашюта.
— Хорошо! — радостно воскликнул Чэн.— Очень хорошоГ
А тем временем оставшийся около госпиталя Пын Дэ-ху-
ай спросил врача:
— Как здоровье маленькой связной Цзинь Фын?
Врач обернулся к стоявшей возле него седой женщине
с молодым лицом.
— Как вы думаете, доктор Цяо?
— Я очень хотела бы сказать другое, но должна доло-
жить то, что есть: если Цзинь Фын не умерла уже несколько-
дней тому назад, то этим она обязана только доктору Ли
Хай-дэ. Жизнь теплится в ней, как крошечный язычок пламени
в лампе, где давно уже не осталось масла. Огонь высасывает
последние капли влаги из фитиля.— Цяо Цяо грустно пока-
чала головой: — Быть может, там осталась уже одна-един-
ственная капля...
При этих словах две слезинки пов!&ли на ресницах му-
жественной женщины, проведшей тяжелую боевую жизнь сре-
ди партизан.
Трудно предположить, что генерал Пын Дэ-хуай, человек
острого глаза и пристального внимания, не заметил этих сле-
зинок, но он сделал вид, будто не видит их.
— Если вы не возражаете, я хотел бы повидать связную
Цзинь Фын.
Цяо Цяо, видимо, колебалась.
— Волнение может иссушить ту последнюю каплю, за
счет которой еще теплится жизнь,— сказала она.
Тут неожиданно выступил вернувшийся и прислушивав-
шийся к разговору командир полка:
— Если товарищ генерал Пын Дэ-хуай мне позволит...
729
Пын Дэ-хуай ответил молчаливым кивком головы, и
^командир продолжал:
— Я надеялся, что скоро Цзинь Фын станет мне дочерью
и китайский народ поможет мне воспитать маленькую девоч-
ку большим гражданином, а университет в Пекине сделает
ее ученой. Но война — это война. Даже самая справедливая
война требует жертв. Наш отряд понес немало потерь во имя
победы народа. Если Цзинь Фын суждено умереть, пусть она
будет его последней жертвой...
— Война еще не окончена, командир...— строго заметил
Пын Дэ-хуай.
— Я хочу сказать, товарищ генерал: пусть наша связная
товарищ Цзинь Фын будет последней потерей подземного от-
ряда «Красных кротов». Она прошла с нами тяжелый путь
войны в темноте. По кровавым следам, оставленным ее ма-
ленькими ногами, мы вышли на поверхность, чтобы в даль-
нейших боях добиться окончательной победы над всеми
врагами, какие стоят на пути к освобождению нашего ве-
ликого древнего народа от гнета всех поработителей — сво-
их и прошлых. Я позволю себе думать, товарищ гене-
рал Пын Дэ-хуай, если связной Цзинь Фын не дано жить,
то пусть она сожжет в фитиле своей жизни последнюю ка-
плю. Эта вспышка будет такой яркой, такой прекрасной,
что послужит славной наградой воину Цзинь Фын за
все ее великие труды на службе народу, за все тяжкие стра-
дания, принятые от рук подлых врагов. И пусть будет эта
лучезарная вспышка звездой, венчающей путь воина-по-
-бедителя! Пусть, родившись счастливой, она счастливой
и умрет!
Цяо Цяо молча повернулась и пошла в дом. За нею по-
следовал было и Пын Дэ-хуай, но командир отряда несмело
‘Обратился к нему:
— Если вы позволите, товарищ генерал... нам, которые
'были ее боевыми друзьями, хотелось бы еще раз увидеть
Цзинь Фын.
— Хорошо,— ответил Пын Дэ-хуай.
При этих его словах дрогнул весь строй стоявшего в пря-
мых шеренгах полка.
Госпитальный врач в испуге сказал:
— Нет, нет. Несколько человек, не больше!
Взгляд командира пробежал по лицам товарищей. Он
назвал имена начальника штаба, радиста и молодого
бойца, который нес Цзинь Фын по подземному ходу. Ему он
сказал:
— Возьмите знамя полка.
Боец наклонил короткое древко знамени, и оно свободно
прошло в дверь дома.
730
Последним в дом вошел, стуча костылями, бывший шань-
сийский мельник, начальник разведки полка.
Строй полка стоял неподвижно. Солдаты молчали. Мину-
ты были томительно долги. Всем казалось, что их прошло
уже очень много, когда на ступеньках дома появились но-
силки. Их высоко держали командир полка, начальник шта-
ба, радист и молодой боец. С носилок свисали края длинного
полотнища знамени.
Когда носилки опустили на землю, все увидели, что мяг-
кие складки знамени покрывают маленькое тело с головой.
Оно было неподвижно. Пын Дэ-хуай снял шапку.
— Товарищи солдаты и товарищи офицеры, ваш славный
отряд становится частью регулярной армии Китая в истори-
ческие дни, когда Народно-освободительная армия совершила
подвиг, беспримерный в нашей истории. Сломив жестокое со-
противление врага, она с боем форсировала великую Янцзы
и вышла в Южный Китай; гоминдановцы и их гнусные хо-
зяева американцы навсегда изгнаны из Нанкина, Шанхая,
Ханьчжоу, Ханькоу. Армия свободы ломает все преграды, ме-
шающие ее движению на юг. Сегодня ваш героический полк
мог бы, как все другие части, получить новое красивое знамя,,
вышитое золотом и цветными шелками. Но я хотел бы спро-
сить вас: нужно ли вам новое знамя, хотите ли вы переме-
нить это старое полотнище из простой ткани, окрашенной
в деревенском доме руками бедных патриоток в цвета народ-
ной победы?
Солдаты ответили:
— Нет.
— Старое знамя, — продолжал Пын Дэ-хуай,— потемнев-
шее так же, как ваши лица в тайной подземной войне, будет
теперь гордо алеть под солнцем рядом с самыми боевыми,
самыми заслуженными знаменами Народно-освободительной
армии — детища, рожденного единством народа всей нашей
страны. Это великое единство народа всей страны достигнуто
на пути к победе, которую мы завершаем над подлыми го-
миндановскими предателями и их пособниками — американ-
скими империалистами. За три года боев с преступной коали-
цией, пытавшейся остановить развитие революции в Китае,
наша Народно-освободительная армия одержала великие'
победы. Она сокрушила сопротивление многомиллионной ар-
мии реакционного гоминдановского правительства, получав-
шего огромную помощь из-за океана, и перешла в решитель-
ное наступление. Нас теперь много миллионов воинов регу-
лярной Народно-освободительной армии, за спиною которой
стоит весь народ Китая. Наша борьба еще не закончена,
народно-освободительная война еще не завершена — мы
должны напрячь наши силы, чтобы добиться окончательно?
731
победы. Но уже сейчас мы говорим с полной уверенностью:
наша нация никогда больше не будет порабощенной. Мы уже
расправили спину, мы встали на ноги и никогда не опустимся
на колени.
Тут весь строй, как один человек, ответил коротким «ни-
когда». Произнесенное почти шопотом каждым солдатом сло-
во, как порыв ветра, пронеслось над полем. А генерал про-
должал:
— Нас поддерживают все прогрессивные люди мира, нас
поддерживает великий советский народ, нам помогает своей
мудростью вождь угнетенных всего мира, учитель и стратег,
отец и друг Сталин. Идя по пути, указанному Лениным
и Сталиным, председатель Мао ведет нас к верной и близкой
победе. Мы вышли на мировую арену как нация, обладаю-
щая высокой культурой и несокрушимым могуществом.
Путь, оставшийся до окончательной победы, ваш полк прой-
дет как регулярная часть Народно-освободительной армии
Китая. Я поздравляю вас со включением в состав Первой
полевой народно-освободительной армии, высокая радость
командования которой дана мне народом...
Клики восторга покрыли его слова. Солдаты надевали
шапки на штыки винтовок и размахивали ими.
По безмолвному знаку Пын Дэ-хуая командир выстроил
полк, чтобы увести его с поля. От строя отделился знамен-
щик с несколькими солдатами. Они приблизились к носил-
кам, на которых лежала Цзинь Фын. Знамёнщик осторожно
взялся за древко знамени, так что оно стало вертикально, но
полотнище продолжало покрывать тело девочки. Высоко под-
нятые сильными руками солдат носилки двинулись вперед.
Тело девочки неслось, как бы увлекаемое облегающими его
алыми складками знамени, словно было с ним одним нераз-
делимым целым.
В медленном, торжественном марше полк двинулся мимо
импровизированной трибуны из патронных ящиков, на кото-
рой стоял Пын Дэ-хуай.
Генерал снова снял шапку.
— Кровь Цзинь Фын — кровь нашего народа,— сказал
он.— Эта кровь взывает к справедливому возмездию винов-
никам вековых страданий народа. Скоро под это знамя при-
дут другие солдаты, чтобы дать вам возможность отдохнуть,
вернуться к вашим семьям, к мирному труду—созидателю
расцвета нашего отечества. Вы передадите им это знамя, оба-
гренное кровью ваших товарищей, павших смертью храбрых,
и кровью вашей маленькой связной Цзинь Фын...
Солдаты шли мимо генерала, опустив винтовки штыками
к земле. Далеко впереди над головами солдат алым пятном
двигалось тело Цзинь Фын.
732
Генерал говорил:
— Славные сыны народа, герои подземной войны! Отныне
присваиваю вам право именоваться полком «Красных кро-
тов» имени связной Цзинь Фын, которую мы с полным пра-
вом можем проводить словами нашего мудрого председателя
Мао, увековечившими, память другой юной героини Китая —
Ли Фу-лан, такой же мужественной, такой же преданной оте-
честву, как ваш боевой товарищ Цзинь Фын. Пусть же бое-
вое знамя, под сенью которого она навсегда удаляется от нас
по пути вечной славы, приведет вас к окончательной победе.
Это о вас сказал Мао чжуси: «Народ беспощаден, и если
сейчас, когда враг нации вторгся в нашу родную землю, ты
пойдешь на борьбу с коммунизмом, то народ вытряхнет из
тебя душу. Всякий, кто намерен бороться с коммунистами,
должен быть готов к тому, что его сотрут в порошок». Враг
еще сопротивляется, он не хочет, чтобы из него вытряхнули
душу, но народ ее вытряхнет. Враг не хочет, чтобы его стер-
ли в порошок, но народ сотрет его в порошок и вихрь народ-
ного гнева развеет этот порошок так, что никто и никогда не
сможет его собрать до конца существования нашей планеты.
Когда-то Мао чжуси говорил о вершинах мачт корабля —
Нового Китая, показавшихся на горизонте. «Рукоплещите,—
говорил он,— приветствуйте его». Теперь этот корабль уже
тут, перед нашими взорами,— вот он, наш великий гордый
корабль Нового Китая, созданный вашими руками, завоеван-
ный вашей кровью. Солнце победы взошло над Новым Китаем
и никогда, никогда больше не зайдет...
Сойдя с трибуны, Пын Дэ-хуай увидел стоящего у ее под-
ножия высокого человека на костылях. Его худая жилистая
шея, такая черная от загара, что стала похожа на побывав-
шее в огне свилеватое полено, была вытянута, и рябое лицо
обращено вслед последним шеренгам солдат, удалявшихся
молча, с опущенными к земле штыками. При взгляде на этого
человека Пын Дэ-хуай участливо спросил:
— Извините, вам тяжело?
— Когда человеку тяжело, он плачет. Но если он не мо-
жет плакать, потому что все его слезы давно истрачены, ему
тяжело вдвойне,— ответил начальник разведки и грустно по-
качал головой: — Еще один прекрасный цветок сбит огнен-
ным ураганом войны, но ветер победы разнесет его семена по-
всей цветущей земле великого Китая. Согретые солнцем,
семена эти взойдут, прекрасные, как никогда, озаряющие мир
сиянием красоты и радостью жизни, навечно победившей
смерть... Если позволите, так думаю я, простой мельник из
Шаньси. Но я сын Чжун Го, и тысячелетняя мудрость пред-
ков вселяет в меня надежду, что вы не примете эти простые
слова как неуместную смелость.
733
— Чжун Го Жэнь— человек срединного государства,—
сказал Пын Дэ-хуай,— это звучит хорошо, но я хочу выра-
зить вам живущую во мне уверенность, что недалек день, ко-
гда мы будем носить еще более гордое имя сынов Китай-
ской Народной Республики — Чжун Хуа Жэнь Минь Гун Хэ
Го. Тогда мы еще громче и увереннее повторим сказанные
вами прекрасные слова тысячелетней мудрости наших пред-
ков и светлой надежды детей и детей наших детей на тысячу
лет вперед...
— На тысячу лет?..— Улыбка, быть может первая за
всю жизнь, озарила суровые черты рябого лица.— Позвольте
мне сказать: на тысячу тысяч лет...
4 ACT Ь> (Е ЕДЬ> МАЧ
Это ли члены конгресса?
Это ли великие судьи?
Это ли президент?
Уот Уитмен-
1
— Выпьем по «Устрице пустыни», господа! — предложил
Роу.
Грили молча кивнул. Штризе с готовностью улыбнулся,
хотя ему вовсе не нравилась эта «Устрица». Став помощни-
ком Монтегю Грили, он старался теперь во всем подражать
англичанам, в особенности этим двум, с которыми ему при-
ходилось чаще всего иметь дело. Штризе подавляла надмен-
ная независимость, с которою держался Роу, хотя тот был
всего лишь журналистом. Ему нравилось, как пахло в каби-
нете сэра Монтегю, председателя окружной комиссии по де-
нацификации. Чтобы добиться такого же запаха у себя,
Штризе стал курить трубку и велел ежедневно менять на
столе цветы.
Нужно было проявлять большую гибкость, чтобы, едва
успев сменить мундир гитлеровского руководителя военной
промышленности округа на штатский костюм помощника
председателя комиссии по денацификации, не вызвать кри-
вой усмешки. Пауль Штризе не вызывал улыбок; англичане
и американцы знали, что делали, а рядовые немцы в запад-
ной половине Германии еще не научились заново улыбаться.
Они хмуро приглядывались к происходящему, стараясь по-
нять: что же, в сущности, нового принесли в Западную Гер-
манию союзники-победители, кроме того, что старые хозяева
предприятий стали называться иначе?..
Штризе, не поморщившись, выцедил «Устрицу», крепкий
коктейль, приготовленный Роу, и еще раз услужливо улыб-
нулся.
— Я нашел человека, которого вы могли бы послать в рус-
скую зону,—сказал он.
— Журналист? — спросил Роу.
735
Штризе замялся.
— Не совсем...
— Сумеет дать отчет о том, что меня интересует?
— Безусловно.
— Как зовут?
— Эрнст фон Шверер.
— Шверер? — переспросил Роу, словно это имя было ему
знакомо.
— Брат того инженера на русской стороне,— пояснил
Штризе,— сын генерала фон Шверера.
— Вот как! — оживился было сэр Монтегю, но под сер-
дитым взглядом Роу умолк.
— Пришлите его ко мне,— сказал Роу и холодно кив-
нул головой.
Штризе знал: после этого кивка ему остается одно — от-
кланяться. Он улыбнулся еще любезнее и, стараясь двигать-
ся как можно свободнее, вышел.
— Хоть на этот раз не будьте тюленем, Монти,— сказал
Роу, обращаясь к Грили.— Раздобудьте у Винера список
документов, которые нужно взять на той стороне.
— Зачем? — меланхолически спросил Грили.— Этот Шве-
,рер должен нам доставить своего брата-инженера живьем.
— А если нет?
— Можно подумать, что привезти из советской зоны род-
ного брата невесть какая трудная задача! К тому же у этих
парней из бывших эсесовцев именно та хватка, какая нам
нужна.
Роу занялся взбалтыванием коктейля. Он делал это со-
средоточенно и как бы между делом спросил:
— Так и условимся: вы берете командование на себя.
Грили замахал руками.
— Вы же отлично знаете, Уинн, я к этому совершенно
неспособен.
— Только стричь купоны?..
— Что вы сердитесь, Уинн? Хорошо, я постараюсь полу-
чить список документов. Но вы же знаете, как трудно иметь
дело с теми, кого зацапали янки. А Винера они проглотили
с костями.
Роу с досадой ударил кулаком по ручке кресла.
— И так всегда, когда дело идет о чем-нибудь мало-маль-
ски важном или выгодном! Скоро они будут таскать наши
собственные секреты без всякого стеснения!
— Да, там, где речь идет обо всяких этих реактив-
ных игрушках, мы, британцы, непозволительно легкомыс-
ленны.
Роу нахмурился, вылавливая из стаканчика ломтик
лимона.
736
— Да, мы несколько запоздали,— пробормотал он.—
Двести тысяч патентов — на том берегу океана!..
— Совершенное безобразие! — согласился Грили.
— Не было бы большого греха, если бы нам удалось
стащить у янки из-под носа хотя бы то, что осталось на со-
ветской стороне в голове или в письменном столе Эгона
Шверера.
— Это совершенно необходимо, Уинн! — Грили прижал
руку к груди, желая сделать свои слова более убедитель-
ными.— Поймите, без того, что осталось у Эгона Шверера,
Винер не сможет справиться со своею частью задачи, что бы
ни сулили ему янки!
— Знаю.
— Я еще до войны предлагал Винеру пятьдесят тысяч
фунтов за его лавочку,— плаксиво сказал Грили.
— И это я знаю.
— Но янки меня просто возмущают! Теперь они искрен-
но убеждены, что «Европа» должна поставить Айку Эйзен -
хаммеру гигантский памятник из нержавеющей сТали...
— Еще бы! Не столько за то, что он воевал с немцами,
сколько за то, что русские не оказались на Рейне!.. Да, ради
этого ему пришлось поторопиться.— Роу закурил. Его голос
доносился, как из-за дымовой завесы.— А представляете
себе историю, если бы освободителями Франции тоже оказа-
лись русские?
При этих словах Роу Монти тоже принялся раскуривать
трубку.
— Вы всегда каркали, а посмотрите; мы пришли к фи-
нишу. Да еще как! — помолчав, сказал он.
— Да, но не в роли седока...
— Но и не лошади же.
— Если клячу нельзя назвать лошадью...— Роу пожал
плечами.— Мы кляча, на которой скакали янки! Притом
захлестанная до полусмерти. Нам предоставляют бить в бубен
по поводу того, что мы преодолели барьеры, не сломав себе
хребет. Это пляска на собственных похоронах! — сердито
крикнул Роу, несколькими взмахами руки разогнав дым.— Если
хотите знать, Монти, я не могу понять, как случилось, что,
имея таких чиновников, как вы, таких министров, как ваш
братец Бен...
— Ну, ну, Уинн!
— Повторяю: как могло произойти, что, имея во главе
управления такое сборище ограниченных интриганов, Англия
триста лет ходила в великих державах?.. Хотите знать мое
мнение, Монти?
— Не очень...
— А я все-таки скажу!.. Все три последних века своей
47. Заговорщики.
731
истории Англия держалась на нас. Ее становым хребтом бы-
ла секретная служба, Монти. Моя служба! Мы... такие,
как я.
Роу продолжал развязно болтать, и у Монтегю был такой
вид, будто эта болтовня его чрезвычайно занимает. В дей-
ствительности почти все, что говорил Роу, пролетало мимо
ушей слушателя, занятого своими собственными мыслями.
Монтегю не принадлежал к числу людей, любящих философ-
ствовать на отвлеченные темы, но его простоватая, иногда
даже немножко смешная внешность скрывала натуру далеко
не простую. Основным свойством этой натуры был тот особен-
ный, ни с чем не сравнимый вид хитрости, который выраба-
тывается у англичан «высшего» круга всем воспитанием,
всем лицемерным укладом их жизни. Но если у одного из
них эта хитрость, как бы выветриваясь с возрастом, приобре-
тает черты простой изворотливости и не выходит за преде-
лы житейского практицизма, то у других вырастает именно
в ветвистое дерево тончайшей лживости и коварства, прикры-
тых оболочкой «британской прямоты и грубоватости».
Носители такой «британской прямоты» не останавливаются
перед преступлением, если его можно совершить по ту сторону
занавеса, именуемого этикетом. Этому виду тончайшего
лицемерия и полной аморальности британская политика обя-
зана многими из своих «блистательнейших» достижений. Этот
же вид фарисейской лживости служит и основою личных
отношений между британцами того общественного слоя, к ко-
торому принадлежал мистер Монтегю Грили.
В этом смысле не было никакой или почти никакой раз-
ницы между Грили и Роу. Но в то время как Роу готов был
выложить перед Монтегю многое именно потому, что прези-
рал его, считая глупцом и тюленем, сам Монти, столь же
искренно презирая Роу, не находил нужным выкладывать ему
ничего или почти ничего, что могло бы поколебать его соб-
ственную репутацию- простака.
Слушая сейчас хвастливые выкрики пьяного Роу, Монти
думал о том, что имеет перед ним существенное преимуще-
ство: основательную осведомленность в его делах. Вторым
преимуществом Монти было, очевидно, то, что Роу не знал
и по самому своему положению не мог знать об этой осве-
домленности Монти. Да, такова была разница, определяемая
их общественным положением. Быть членами одного общества
вовсе еще не значило иметь в нем одинаковый вес. Вот Роу
кичится тем, что является верным солдатом -секретной служ-
бы Британии. Слов нет: тонкая служба, важная служба!
И ей, конечно, нужны такие, как Роу. И даже хорошо, что
такие, как Роу, воображают себя носителями самых сокро-
венных тайн самой *тайной из служб Англии. Это делает их
768
уверенными в себе. А секретный агент британской службы
всегда должен быть уверен в себе. Но... — при этом новом
предположении Монтегю мысленно усмехнулся, хотя черты
его большого красивого лица продолжали сохранять непо-
движность,— но что сказал бы Роу, если бы узнал, что онг
тюлень и простак Монти, был лично знаком с неким сэром
Икс?.. Да, да, с тем самым Иксом, чье имя знают всего не-
сколько англичан; с Иксом, о котором принято лишь почти-
тельно говорить: «лицо, ограждающее интересы империи».
Ибо так было, есть и всегда будет: больше, чем армия, и да-
же больше, чем флот, в охране государства значит секретная
служба.... Уж, наверное, Роу, при всей его хвастливости, не
мог бы рассказать, что созданием и укреплением этой служ-
бы занимались такие столпы империи, как лорд Кромер,,
«укротитель Египта», когда он был еше скромным лейтенан-
том Берингом, или будущие фельдмаршалы сэр Уильям Ро-
бертсон и сэр Джордж Мильн, или, скажем, сэр Невиль Хо-
жер, совмещавший высокое положение главы обороны всей
империи со званием тестя Уинстона Черчилля!.. Кстати гово-
ря, и сам толстый зятек сэра Невиля мог бы кое-что расска-
зать о деятельности на ниве Интеллидженс сервис... Интерес-
но, стал ли бы кто-нибудь из этих лиц слушать пьяную
болтовню какого-то капитана Роу, для которого его «шеф» —
вершина; тот самый «шеф», который для сэра Икс всего лишь
один из помощников?.. Послушать Роу, так выходит, что его
служба — основа мира, какая-то самодовлеющая сила,
главенствующая над всем, повелевающая от себя и ради себя.
А что, если вот так, напрямик, сказать сейчас этому разбол-
тавшемуся пьянчужке, что он былинка, ничтожнейший мура-
вей в армии, призванной таскать каштаны не только не для
себя и не для своих «шефов»... Тут брови Грили нахмури-
лись: если говорить откровенно, секретная служба существует
и не для таких, как он, Монтегю, даже не для таких, как
Бен, — она служит неизмеримо более могущественным пове-
лителям империи и ее некоронованным королям-лордам стали*
и угля, нефти и хлопка...
Роу уронил рюмку. Звук разбитого стекла нарушил тече-
ние мыслей Монти-, и он поймал последнюю фразу пья-
ницы:
— Хотел бы я знать, чего стоили бы все вы без нас —
простаков, работающих на вас, как прилежные му-
равьи!
Монти поспешно расправил брови, и лицо его снова не вы-
ражало ничего, кроме недоуменного простодушия. Он расхо-
хотался.
— Умоляю, Уинни, Hez прикидывайтесь травоядным и...
таким героем! — И Монтегю засмеялся.
47*
73
Несколько мгновений Роу озадаченно смотрел на него,
потом обиженно произнес:
— Ладно, смейтесь, это не спасет ни вас, Монти, ни
Англию. Лавочка, безусловно, обанкротится, и притом доволь-
но скоро...
Роу нетвердыми шагами подошел к столу, чтобы калить
себе новую рюмку.
— Вам нужно бросить пить, Уинни.
— И тут же повеситься? Нет, слуга покорный. Я должен
дожить свой срок. Настает довольно ответственный период
в существовании нашего острова. Это понимает даже ваш
брат Бен, несмотря на всю его глупость.
— Но, но, полегче, Уинн! — со смехом воскликнул Гри-
ли.— Вы забыли: Бен снова в правительственном большинстве.
— В прежние времена была бы неплохая пожива для
оппозиционной прессы: лорд Крейфильд— лейборист... И не-
беса не рухнули, и Англия стоит на месте!
— Консерваторы не проронили ни слова, — серьезно за-
явил Грили.
— А вы не думаете, что они платят Бену суточные за все
время, что он продержится в лейбористах? — Роу потряс над
головой номером «Таймса» и громко прочел: — «У нас, как
вы, американцы, это слыхали, социалистическое правитель-
ство. А я, как вы, возможно, тоже слыхали, лидер консерва-
тивной оппозиции. Но я вам могу сказать, что нет другой
страны в Европе, которая представляла бы собою более твер-
дый и прочный фронт против советского и коммунистического
вторжения, чем Англия». — Он отмахнулся от попытки Грили
вставить слово. — Идите к чорту, Монти, дайте мне дочитать.
Вы обязаны это дослушать: толстяк пока больше не премьер,
но Черчилль остается Черчиллем, и всякому из нас есть чему
поучиться у старого сторожевого бульдога Британии. Итак:
«Мои многочисленные разногласия с правительством не затра-
гивают области внешней политики, которая под руководством
министра иностранных дел Бевина сохранила стабильность
и преемственность».
— Какую стабильность?
— Конечно, антисоветскую! А преемственность? Черчил-
левскую, консервативную...
— Но я не верю в «русскую опасность»! — воскликнул,
наконец, Грили.
— Я тоже не верю, — рассмеялся Роу. — Но я вам должен
сказать: наступило время для всех нас пустить в ход такой
ьорох. вранья, какой нам никогда еще не был нужен!.. Нам
нужен небоскреб лжи, чтобы противопоставить что-нибудь
тем чертовски простым и понятным вещам, о которых говорят
русские.
740
— Англичане не станут их слушать.
— К сожалению, никогда еще миллионам людей не было
так понятно то, о чем русские говорят теперь с трибун всех
конференций. А недостатка в конференциях, как видите, нет!
— К большому нашему сожалению. А этот... как его...
«железный занавес»? Разве плохо придумано?! — с восхище-
нием воскликнул Монти.
— Сработано, знаете ли, по рецепту нашего покойного
друга Геббельса.
— Ну уж... — обиженно пробормотал Монти.
— Да, да: «чем крупнее ложь, тем легче ей верят».
— Вы думаете, что на. самом деле...
— Никакого занавеса не было и не может быть! Это же
не в интересах Советов. Но зато это в наших интересах.
Именно поэтому такой занавес должен быть повешен.
— Но тогда он должен висеть на польской границе.
— Мы воздвигли бы его там, если бы не существовало
советской зоны оккупации Германии.
— Ав нынешних обстоятельствах?
— Между восточной и западной зонами Германии, Мон-
ти, — вот его место!
— Потерять половину Европы?
— Лучше половину, чем всю... Я, кажется, немного пьян!
Да, да, я знаю: я пьян. Поэтому я говорю с вами так откро-
венно. В трезвом виде я не способен говорить правду. В осо-
бенности таким олухам, как вы. Впрочем, вероятно, и сейчас
я говорю все это напрасно. Вы ничего не способны понять.
— Я кое-что понял, — пробурчал. Монтегю.
— Именно кое-что. Ах вы, старая обезьяна! Кое-что! Это
мне нравится!.. В этом наша беда, Монти: там, где должны
бы сидеть умные люди вроде меня, торчат типы, подобные
вам, которые понимают «кое-что».
— Послушайте, Уинн! У меня тоже есть терпение.
— Все держатся на субъектах, умеющих делать вид, буд-
то они понимают «кое-что»...
— Шли бы вы спать, Уинн! — сердито проговорил Гри-
ли. — Мне надоело ваше малодушие.
Роу поднялся и, стоя на не очень твердых ногах, насмеш-
ливо поклонился.
— Слушаюсь, милорд. Сейчас я стану оптимистом. —
С этими словами Роу упал обратно в кресло и всплеснул ру-
ками: — Боже пр^ый! Вот кого нехватает для полной кол-
лекции нашим социалистам — вас.
— Но, но, полегче, старина!
Роу выбил пепел из трубки в стакан Грили.
— Прошли времена, ^когда Англия могла похлопывать по
плечу любую державу мира.
741
Роу налил себе виски и, не смешивая его ни с чем, медлен-
но отпил глоток. Поставив стакан и тупо глядя на желтую
колеблющуюся поверхность спирта, он стал чиркать спички
о коробок, но от его неловких движений они ломались одна
за другой.
Он озлобленно отбросил коробок, поднял стакан и, словно
читая в нем, раздельно произнес:
— «Правь, Британия» пора выкинуть в мусорный ящик.
К чорту адмиралов! Они годятся только для кинематографа.
Судьба Англии зависит теперь не от дредноутов, а от шпио
нов, Монти. На морях нам остались одни воспоминания
Удержать бы кое-что на суше. Но, боюсь, и тут нас ждут
сюрпризы от проклятых янки.
— Вы совсем уже нас хороните...
— А то, что происходит в Бирме, в Индии, во всех наших
доминионах? А то, что завтра начнется в Турции, Персии.
Афганистане — везде, где мы чувствовали себя, как дома, -
не их работа?
— Их интересы там, — Грили неопределенно махнул куда-
то в угол комнаты, — в западном полушарии.
— Снимите шоры, Монти!
— Глупости, Уинн! Теперь уж я скажу вам: вы больны
манией преследования.
— Оставим эту тему. Так же, как будем считать решен;
•дым между нами вопрос: если я вожусь с вашими делами, то
вовсе не потому, что вижу какую-то перспективу, а лишь для
того, 1ггобы урвать свое на черный день. На тот неизбежный
день, когда вся наша лавочка начнет разваливаться, как гни
лой сарай.
— Хорошо, вернемся к делу, — сказал Грили. — Может
быть, плюнуть на эти реактивки и заняться чем-то более рен-
табельным на ближайшее будущее? Американцы украли
у немцев достаточное количество патентов, — почему бы и нам
не попробовать взять свое?
— Все, что стоило труда, они уже вывезли. К тому же,
могу вас уверить, в будущем не будет ничего более рента-
бельного, чем военное производство. В этом нам порукой
нюх янки.
— Они трлько кричат о войне.
— Даже если им не удастся затеять большую драку но-
мер три, о которой они мечтают, военные акции все равно
будут выш$ всех остальных.
— Если бы знать: надолго ли?
— Пока нынешние лидеры сидят в своих креслах... Нам
нужно попробовать надуть кое-кого так же, как янки надулц
нас.
— Для этого вам нужны вопросы Винера?
742
— Да, хотя нельзя строить на этот счет больших иллюзий.
Инженер Шверер может оказаться неприступным.
— Если нельзя будет взять хитростью или силой, мы ему
просто заплатим.
— Так-то так, но есть такой сорт людей, самый неприят-
ный,— на попытку купить их они отвечают ударом по фи-
зиономии.
— Не встречал таких дураков!
— А они, говорят, стали попадаться среди жителей совет-
ской зоны. Влияние русских... Но все равно мы должны тут
опередить янки.
Грили картинно поднял глаза к потолку.
— Дай-то бог!
2
Анни медленно, одним пальцем выстукивала на машинке
под диктовку фрау Шверер. Хотя к экономии не было реши-
тельно никаких поводов, Шверер день ото дня становился все
скупее. Из денег, полученных от американского командования
в Германии на продолжение работы над «Маршем на во-
сток», он не дал Эмме ни пфеннига. Он даже не считал нуж-
ным пригласить секретаря или стенографа и обходился услу-
гами Анни. Не так-то просто было ей, сначала превратившись
из горничной в секретаря, теперь еще исполнять обязанность
машинистки.
Непривычные пальцы Анни долго выбирали клавиши и ча-
сто ударяли непо тем буквам. Страница получалась грязная,
генерал ворчал’и швырял ее обратно сквозь щель в двери.
От страха Анни писала еще хуже и еще медленнее. Но вот
она и вовсе остановилась, пока фрау Шверер молчала, силясь
прочесть неразборчивые строки на листке, который держала,
повернув к свету.
— Ах. какой почерк! — сказала она, наконец, тоном пол
ного отчаяния. — Что же делать?
— Спросите у него, — сказала Анни.
— О-о! — Лицо фрау Шверер отразило страх, и она не-
сколько раз отрицательно качнула головой.
Анни молча взяла у нее листок и, подойдя к плотно затво
ренной двери кабинета, постучала. Ей ответило молчание.
Она постучала еще раз и прислушалась. Теперь за дверью
послышались торопливые шаркающие шаги. Дверь чуть при-
отворилась. Анни просунула в щелку листок.
— Мы не можем разобрать...
Несколько мгновений цадцло молчание, за которым после-
довало недовольное фырканье, и раздраженный старческий
голос скороговоркою прочел:
743
— «Нет ничего удивительного в том, что после такого
поражения у нас появляется разочарование. Нам начинают
твердить о необходимости изгнать из человека зверя и сделать
его тем, кем ему якобы предназначено быть,— мирным тру-
жеником. Но мы не позволим этому жалкому малодушию
свить гнездо в умах немцев... На это я надеюсь, и эта надежда
помогает мне держать в руках перо...»
Генерал высунул голову из кабинета и сердито спросил:
— Эмма, где мой атофан?
Фрау Шверер бросила взгляд на неуклюжую бляху круг-
лых стенных часов.
— О, правда, пора итти за лекарством, Конрад! — сказа-
ла она.
Анни поймала брошенный в щелку листок и вернулась
к машинке.
— Ты допишешь, когда принесешь лекарство, — сказала
фрау Шверер.
— Он и так сердится, что я долго пишу.
Фрау Шверер в испуге приложила палец к губам и огляну-
лась на дверь.
— Тсс! — Подумав, она сказала:—Хорошо, я схожу са-
ма, а ты тут пиши.
Старуха на цыпочках приблизилась к двери кабинета
и прислушалась. Потом так же тихонько подошла к противо-
положной двери, которую перед нею отворила Анни. За по-
рогом открылся провал разрушенной бомбой части дома.
Над провалом висели дощатые мостики с перильцами, кон-
чавшиеся лестничкой.
Стуча каблуками по доскам, фрау Шверер вышла на улицу
Ни гудки автомобилей, ни шорох шин не нарушали тиши-
ны мертвого квартала. Только редкий стук эрзацтуфель слы-
шался между развалинами.
Фрау Шверер успела пройти не больше десятка шагов,
когда увидела появившегося из-за угла Эгона.
— Ты идешь к нему? — озабоченно спросила она, поцело-
вав сына в склоненную голову.
— Да, я должен с ним поговорить, хотя в прошлый раз
мы поссорились.
Фрау Шверер вздохнула.
— Ты забываешь: он твой отец!..
— Уговорите его бросить то дело, которым он занимается
вопреки здравому смыслу.
— Твой отец может заниматься, чем хочет!
— Я этого не думаю, мама...
— Ах, какое кому дело!
— Вы, мама, не понимаете тбго, что происходит.
— Вы все воображаете, будто я такая уж глупая! А я все
744
понимаю. Мы с Анни переписываем его труд, и как только...
— Посоветуйте ему выбросить все это в печку, прийти
к нам, в советскую зону, и публично, прямо сказать: «Я та-
кой-то, я всю жизнь совершал злые, вредные глупости; помо-
гите мне хоть раз сделать что-нибудь умное и доброе».
— Эгон!
— С нами или против нас,—третьего выхода нет.
— Он говорит, что пройдет еще немного времени, и все
вернется к прежнему.
— Глупости!
— Нет, не глупости. Он лучше знает. Он говорит: еще со-
всем немного времени, и американцы все приведут в порядок.
Тогда у нас снова будет все: и дом, и деньги, и положение, не
худшее, чем прежде.
— Мама! — в ужасе воскликнул Эгон. — Подумайте, что
вы говорите: служить американцам?!
— Он лучше знает.
— Неужели он не понял ничего из всего, что я старался
гак ясно объяснить ему?
— Если ты с ним говорил об этом, то тебе действительно
лучше не ходить к нам... К тому же он сердится на тебя за то.
что ты занимаешься пустяками.
— То, что я сейчас делаю, мне во много раз милее всех
построенных мною самолетов.
Эгон снял шляпу и наклонился к руке матери.
— Принеси нам чего-нибудь съестного, — сказала фрау
Шверер и снова осторожно прикоснулась губами к его воло-
сам.— У нас совсем неважно с продуктами из-за этого глу-
пого американского «воздушного моста».
— Ага! — Эгон усмехнулся. — Значит, не все, что делают
ваши любимые американцы, так уж хорошо!
— Ах, не говори! Сидеть без угля и без масла — не вижу
в этом ничего хорошего. И все, говорят, из-за ослиного
упрямства этих американцев.
— Это не просто упрямство, мама. Это целый заговор про-
тив нас, против немцев и вообще против всех, кто не хочет
возвращения фашизма.
— Ты опять за свое, — недовольно проговорила фрау Шве
рер.—Мне пора... Приходи ко мне... Нет, нет, к отцу не нуж-
но, не ходи, ты его раздражаешь. — С этими словами она по
целовала его в лоб. — Прощай.
Эгон, не оглядываясь, свернул за руины на углу.
Расставшись с матерью, он почти тотчас забыл о ней и
стал думать о своем. Он шел долго и неторопливо. Его забо-
тили затруднения, встретившиеся именно теперь, когда дело
дошло до практического осуществления проекта его счетной
машины. Советский комендант дал разрешение на ее постройку,
745
но негде было взять средств для покупки материалов. Может
быть, следует пойти к Вирту? У Вирта, как у заведующего
отделом транспорта в магистрате, наверное, есть ненужный
металл, который он сможет дать. Эгон давно убедился в том.
что Рупрехт Вирт — достойный преемник своего учителя Фран-
ца Лемке. Кому, как не Вирту, Эгон был обязан тем, что ему
удалось вернуться на родину из Швеции, куда он был вы-
нужден перекочевать из Норвегии, когда ее захватили гитле-
ровцы! А вон ведь многие эмигранты до сих пор сидят на
чужбине. Да, да, Эгон уверен: Вирт поможет ему и теперь
в деле со счетной машиной!
Через полчаса Эгон поднялся на третий этаж дома, где
помещался магистрат.
— Дорогой доктор, где вы пропадали? — встретил его
Рупрехт Вирт, коренастый, небольшого роста молодой че-
ловек с открытым лицом и зачесанными назад русыми воло-
сами.
~ Я, наконец, закончил свой аппарат, — сказал Эгон.
— Значит, можно освободить какую-то долю человече-
ского мозга от необходимости делать расчеты?
— Представьте себе, я добился возможности интегри-
ровать.
— Это здорово!
— Я никогда не чувствовал такого удовлетворения! Ведь
моей счетной машиной никто не может завоевать мир.
— Кто знает... — неопределенно проговорил Вирт. — Су
дя по тому, что американцы украли в Германии и все па-
тенты мирного характера, следует думать, что и послед-
ними можно воевать. Притом воевать самым активным об-
разом. ।
— Мир помешался на войнах... Я не вижу этому конца...—
пробормотал Эгон.
— К счастью, тому миру, о котором вы говорите, проти-
востоит другой мир — мир социализма, мир творческого
труда!..
— Англичане и американцы первыми забыли, во имя чего
и как велась эта война.
Вирт, вспомнив что-то, ударил себя по лбу:
— Я все хочу вас спросить: в число тех военных па-
тентов, что вывезли американцы, попали все ваши изобре-
тения?
— Не все, но многие.
— А то, что не попало в их руки?
— Это немного...
— Но существенно?
— Без этого мой бывший хозяин доктор Винер, которого
хорошо знавал ваш Лемке, не сможет довести до конца свое
746
последнее грязное дело—передачу американцам новой мо-
дели «фау».
— Сейчас речь не о нем: те из ваших ужасных усовер-
шенствований...
— Не поминайте мне о них! — с отвращением прогово-
рил Эгон.
— ...которые не попали к американцам, в надежном месте?
— Как нельзя больше! —Эгон грустно покачал голо-
вой. — Бумаги давно в печке.
— Значит, для того чтобы ими овладеть, нужно, чтобы
вы сызнова записали все это?
— Это не заставит меня сделать сам господь бог!
— Меня больше бога интересует Винер. Если бы он вдруг
появился...
— Здесь?
— Он или какой-нибудь его эмиссар...
— Я бы послал к чорту любого из них. Поговорим лучше
о моей счетной машине.
— Я знаю, вам нехватает материалов. Сейчас мы с вами
кое-куда пойдем...
На улице Эгон с трудом поспевал за Руппом, который
шагал быстро, уверенно и твердо.
3
— Курите, — приветливо сказал Кроне, подвигая собесед-
нику ящик с сигарами.
Эрнст Шверер, худой человек, с нестарым, но сильно по
мятым лицом и с обильною сединой в волосах, принялся мед-
ленно, словно нехотя, приготовлять сигару. Взгляд Кроне
цепко ощупывал его лицо, всю фигуру, даже пальцы, вертев-
шие сигару. Пальцы Эрнста заметно вздрагивали, и веко
левого глаза сводил легкий тик.
— Перестаньте нервничать, Шверер, — тем же тоном спо-
койной приветливости проговорил Кроне. — Не случилось ни-
чего непоправимого. Из-за того, что ваш брат отказался ехать
сюда, Германия не станет ни слабее, ни сильнее, ни богаче,
ни беднее.
— Но, господин группенфюрер, его приезд имеет очень
большое значение!-
— Чем дольше я к вам приглядываюсь, тем больше вы
напоминаете мне вашего брата.
— Между мной и Эгоном нёт ничего общего, — заносчиво
проговорил Эрнст Шверер.
— Я имею в виду вашего убитого на Восточном фрон-
те брата Отто. У вас та же исполнительная ограниченность
7-17
и неспособность смотреть на вещи более широко, чем сказано
в приказе.
— Я хорошо понимаю политический смысл похищения
Эгона.
— Как раз этого-то от вас и не требуется. Было бы го-
раздо лучше, если бы вместо «политических» размышлений вы
дали себе труд подумать: «Осуществить план — выведать
у Эгона его тайну — Штризе *не удалось. Как мне его
увезти?»
На этот раз тон насмешливого превосходства прозвучал
в ответе Эрнста:
— Советская зона не Америка, кидиапинг там не в моде...
Кроне поднялся из-за стола и подошел в растворенному
окну.
— Уверены ли вы, что никаких записей у Эгона нет? —
спросил он Эрнста.
— Он сам сказал мне.
— Допустим, что он не соврал и все, что есть ценною,
заключено теперь в его голове.
— Это, безусловно, так!
— Значит, нам нужна его голова! Разумеется, не в
отдельной упаковке... Нужно найти способ доставить его
сюда, хотя бы на короткое время, для разговора с амери-
канцами.
Эрнст Шверер усмехнулся.
— Мы могли бы и сами...
— Это будет их делом: выжать из него то, что им нужно
— Я... предпочел бы точно знать, что они от него выудят.
— Нас с вами это не касается.
Кроне прошелся по комнате.
—. Итак, — сказал он,- оборачиваясь к Эрнсту, — завтра
мы вместе с вами отправляемся в советскую зону и на ме-
сте посмотрим, что можно сделать... Доктор Шверер ведь
женат?
- Да.
— У него, кажется, есть дети?
— Дочка, восемь лет.
— Вы прибавили ей год, — поправил Кроне. — Значит,
завтра утром. И вот что: позаботьтесь о том, чтобы захватить
с собой немного продуктов. Чего-нибудь такого, что любят
ваши родители. Ведь вы еще состоите в любимцах ма-
маши?
— Я вас не совсем понимаю, господин группенфюрер... —
озадаченно пробормотал Эрнст.
— Это и не обязательно... Вам нужны деньги? Можете не
отвечать: вы достаточно плохо владеете лицом. — Кроне вы-
нул бумажник и отсчитал несколько бумажек. — Вас, конечно,
У
/48
больше устраивают доллары, нежели оккупационные марки?..
Прошу!
Когда Эрнст был уже у двери, Кроне, смеясь, оклик-
нул его:
— А почему вы не спросили меня: что общего между на-
шей операцией и вкусами ваших стариков?
— Вы же сами сказали, что это меня не касается.
— Думали поразить меня выдержкой? Нет, милый мой,
это не выдержка, а безразличие.
— Извините, господин группенфюрер.
— Я хочу сказать, что к заданию американцев вы долж-
ны относиться так же, как отнеслись бы к нашим. Так слу
шайте, план прост: вы должны убедить свою матушку при-
гласить внучку на денек к себе. Погостить и поесть случайно
раздобытых лакомств. Пока . девочка будет у бабушки, —
одна или с матерью, это не имеет значения, — за нею может
прийти сам доктор Шверер. Понятно?
— Почти...
— Но даже на этой стороне нужно избегать шума.
— А если брат не отпустит дочь на эту сторону,
к старикам?
— Тогда я достану ее сам. Так или иначе, ее нужно взять.
Легче похитить ребенка, чем возиться с увозом вашего
брата.
— Конечно, — согласился Эрнст и уже смело взял из
ящика Кроне две сигары и сунул себе в карман.— Это, ко-
нечно, легче...
После ухода Эрнста Кроне опустил шторы и зажег свет.
Окна уютно светились сквозь живую изгородь, окружаю-
щую небольшой домик. Прохожие не без зависти поглядыва-
ли на этот уголок, подобно островку, уцелевшему в море
невзгод, захлестнувших Западную Германию. Многие знали,
что под видом безобидного бюргера здесь нашел себе приют
какой-то субъект, занимавший в гитлеровские времена вид-
ное положение и даже имевший звание группенфюрера СС,
и многие были уверены, что если бы дело происходило на
советской стороне, то этому субъекту пришлось бы солоно.
Но заявления в комиссию по денацификации, возглавляемую
сэром Монтегю Грили, ни к чему не приводили, разве только
к неприятностям для заявителей. Поэтому заявления скоро
прекратились, и Кроне никто не беспокоил.
Кроне вел замкнутую жизнь. Днем к нему приходили ку-
харка и уборщица. Вечера он проводил один, запершись
в доме. Посетители бывали редко. Это были люди, которых
никто в этой местности не знал.
Сегодня, как и всегда, у Кроне царила тишина. Самые
любопытные уши, если их интересовало происходящее в доме,
749
не уловили бы снаружи телефонного звонка, раздавшегося
в комнате, где сидел Кроне.
— О, Фрэнк! — с неподдельной радостью воскликнул Кро-
не, сняв трубку.— Ты уже здесь?! Ну, ну, я буду очень рад...
Только приходи пешком. Дверь на веранду будет не за-
перта...
Повесив трубку, Кроне посмотрел на часы и отпер бал-
конную дверь.
Прошло не больше четверти часа, и в комнату вошел пол-
ковник Фрэнк Паркер. Он плотно затворил дверь за собой
и повернул ключ.
— Вот и я, Мак, — сказал он просто, снимая перчатки
и отбрасывая их в сторону вместе со шляпой.
Кроне пошел ему навстречу и двумя руками потряс руку
Паркера.
— Приятно видеть тебя в порядке! Только с тобой я чув-
ствую себя самим собою и ощущаю, что цел.
— Да и тебе достался довольно трудный пост. По срав-
нению с тобой пресловутый британский Лоуренс жил у ара-
бов, как в пансионе!
Кроне достал из шкафчика несколько бутылок.
— Покрепче?.. Один наш английский коллега, говорят, пот-
чует своих друзей месивом собственного изобретения. Он назы-
вает его «Устрица пустыни»... Прочищает мозги, как выстрел.
С этими словами Кроне принялся за приготовление кок-
тейля.
Паркер оглядел комнату.
— Совсем обжился? — спросил он.
— Завтра снимаюсь с якоря.
— Так я займу твою хижину.
— Получай в наследство!
— С рецептом «Устрицы»?
— Как всякий другой чужой секрет, могу уступить за
сходную цену.
— А ты домой?
— Зависит от того, что ты называешь домом.
— В Штаты?
— Боюсь, что я настолько отвык от Штатов, что именно
туда-то и приехал бы, как в гости. Нет, я еду как раз в об-
ратном направлении.
— На ту сторону?
- Да.
— Покупать души?
— За время работы в гестапо я пришел к выводу: далеко
не все покупается и продается.
— Странный вывод... для такой службы!
— Видишь ли... мне несколько раз пришлось там столк-
750
нуться с коммунистами. Их нельзя было ничем заставить из-
менить своим взглядам: ни кнутом, ни деньгами.
— У немцев было мало денег.
Кроне покачал головой.
— Нет... не все продается. Нам нужно с этим считаться.
Вот и сейчас я опять нарвался на такого субъекта. Он даже
еще и не коммунист, хотя идет к этому.
— Не можешь купить?
— Его пробовали купить англичане—не вышло. Теперь
мы хотим его просто украсть.
— Такая важная птица?
— У него в голове кое-что, чего нам нехватает для неко-
торых работ реактивщиков.
— Tafc при чем тут англичане?
Кроне рассмеялся.
. — Они думали утащить его у нас из-под носа, а нос им
натяну я!
— Это правильно... А что тебя гонит с места?
— Нужно побывать среди немцев в советской зоне и за-
одно обделать это дело с инженером Шверером.
— Этим самым, с реактивными проектами?
- Да.
Паркер поставил на край стола пустой стакан.
— Твое месиво действует здорово! Особенно на голодный
желудок.
— К сожалению, ничего не могу предложить, кроме бис-
квитов и шоколада.
— Вполне устраивает! Я ведь сластена... Я спешил застать
тебя. Мне предстоит провести тут некоторое время.
— Тебе будет трудновато, Фрэнк. Немцы здесь особенно
недолюбливают нашего брата.
— Обломаем!..
— Они даже таких, как я, не очень-то уважают. А если
бы они знали, что я вовсе не немец фон Кроне, а Мак-Кро-
нин, американец, мне пришлось бы худо... Нужно замесить
все наново.
— Приготовь мне еще порцию твоего «Крокодила пус-
тыни»... Но то, что ты говоришь о здешнем народе, меня
удивляет.
— Рано или поздно то же самое произойдет во всей зоне.
— Глупости! — упрямо проговорил Паркер. — Впрочем, я
гут ненадолго. Только наберу кое-какой народ.
— Наших отсюда не сманишь!
— Мне нужны немцы. Фу, чорт! Как я не сообразил сра-
зу: ведь ты же должен знать всех и каждого.
— Какого сорта люди тебе нужны?
— Для создания чего-то вроде «иностранного легиона».
751
— Тут ты, конечно, прав. .
— Это не моя мысль; так думают все наши, постар-
ше меня.
— Да, когда-то французы первыми поняли, что такое
иностранный легион... — задумчиво проговорил Кроне. — Нам
еще чертовски может понадобиться подобное учреждение.
Нужно заранее подбирать такой народ, которому уже некуда
деваться, а нигде, как здесь, в Западной Германии, ты не
найдешь его в таком количестве.
— Вот, вот, — обрадованно сказал Паркер. — Ив руках
держать можно и отвечать не придется перед папами, мама-
ми да перед избирателями. Тризония надолго останется для
нас резервуаром, из которого мы будем черпать солдат для
самых трудных дел и мест.	•
— Однако у тебя большой диапазон: Токио — Париж!
Который же из флангов настоящий?
— Оба, Наши стремятся занять такие позиции, чтобы
господствовать и над Старым Светом. Поэтому базы в Ис-
ландии, Гренландии и на Аляске ничуть не менее важны,
чем в Тихом океане, Желтом море или Мраморном. Иначе
мы никогда не возьмем Советы в достаточно крепкие клещи.
При той политике, которую ведут в Вашингтоне, нам нужен
не один Гибралтар, а десять: средиземноморский, полярный,
атлантический, тихоокеанский. Везде: в Европе, в Азии,
в Африке—всюду! И для каждой такой позиции мы долж-
ны найти чудаков, которые согласились бы сидеть в ее гарни-
зоне за пару галет и глоток джина.
— На первый взгляд не так-то просто!
— Э, брат, на американские козлы сел теперь кучер, ко-
торый может и рискнуть на горе.
— Однако шею могут свернуть не только его пассажиры,
но и он сам, — скептически заметил Кроне.
— Это, знаешь ли, довольно старый закон: своя глупая
голова дороже десятка умных чужих.
— В этом смысле Гитлер был наиболее подходящим субъ-
ектом. Наши не сумели его во-время поддержать.
Паркер потянулся и зевнул.
— Чертовски устал!
— ^Ну, спать, так спать, — проговорил Кроне и устало по-
тянулся.— Диван к твоим услугам. Сейчас я дам тебе плед
и подушки.
Делая постель, Паркер спросил:
— Что ты скажешь, если я отворю на ночь окошко?
Из спальни послышался смех Кроне.
— Только то, — крикнул он, — что, может быть, утром
затворять его будет за нас кто-нибудь другой!.. Я же гово-
рил: немцы не очень любят янки!
752
— Фу, дьявол! Неужели так скверно?
— Я же говорил... Ну, спи, Фрэнк. Мне рано вставать.
4
Приближались ли выборы президента, выборы в конгресс
или организованная Уолл-стритом для обмана простаков оче-
редная шумная перепалка между «большинством» и «оппо-
зицией», республиканцы тотчас же с яростью набрасывались
на Фрумэна, на его «миссурийскую банду» и на всю ее по-
литику, забывая, что это и их собственная политика. В та-
ких случаях на свет извлекалась вся грязь, какую можно
было приписать самому президенту или его ставленникам.
Одним из любимейших воспоминаний этого рода, в котором
не уставали копаться репортеры, была старая скандальная
связь президента с его политическим крестным Томом Пен-
дергастом, перешедшая затем в нерушимую дружбу с Джейм-
сом Пендергастом. Крылатые словечки Гарри Фрумэна вро-
де того, что «сказать Тому «нет» было для меня одним из
самых трудных дел» или «сохранить лойяльность Пендерга-
сту я считаю более важным, чем быть президентом Соеди-
ненных Штатов», стали уже притчей во языцех, их знал каж-
дый уличный мальчишка.
Страницы всех республиканских газет обошли снимки,
сделанные ловкими репортерами в конторе Джеймса на
Мэйн-стрит, 1908, в Канзас-сити. (Попрежнему, как и при
покойном Томе, это заведение носило громкое название «Де-
мократический клуб округа Джексон».) На одном из этих
снимков вся Америка увидела портрет своего президента
с его собственным автографом: «Джеймсу М. Пендергасту —
другу, товарищу, советнику»..
Поскольку каждый американец хорошо знал, кто такой
Пендергаст, подобное изображение улыбающейся физионо-
мии Гарри приобретало большую пикантность.
Не лучше обстояло дело и со второй фотографией, изо-
бражающей художественную лепную раму и в ней опять-
таки собственноручное письмо Фрумэна, написанное на блан-
ке Белого дома и датированное 7 декабря 1945 года:
«Дорогой Джим!
Прилагаю чек на 6 (шесть) долларов для уплаты моих
членских взносов в Демократический клуб графства Джексон.
Надеюсь, дела у Вас идут попрежнему хорошо.
Искренно Ваш Гарри».
Под тем же стеклом, в уголке той же рамы фотоаппарат
корреспондента запечатлел и самый чек на 6 (шесть) дол-
ларов.
48. Заговорщики.
763
В течение известного времени этот портрет президента
и письмо с историческим чеком производили на американцев
именно то впечатление, какое требовалось республиканцам:
они дискредитировали президента-демократа. Но американ-
цы привыкли к быстрой смене газетных сенсаций. Они нена-
видят однообразие кампаний, считая их просто-напросто не-
достатком в искусстве рекламирования. Поэтому им приелись
и факсимиле Фрумэна, и фотография шестидолларового чека,
и прочая болтовня о связи президента с машиной Пендерга-
ста. Чтобы оживлять время от времени своеобразный инте-
рес к биографии президента, его противникам, или, точнее
выражаясь, политическим конкурентам, приходилось выиски-
вать новые злободневные подробности. Одною из таких
подробностей было пришедшее из Канзас-сити известие, что
некий Фрэнк Уорнер, в прошлом проповедник какой-то из
многочисленных методистских сект, а ныне просто гангстер
и рекетир, соперничает с Джеймсом Пендергастом в ов-
ладении избирательной машиной в Миссури. Сообщалось,
будто Уорнер намерен разоблачить скандальные махина-
ции Пендергаста, связанные с, фальсификацией выборов
Фрумэна и сокрытием от властей избирательных бюлле-
теней.
Дело грозило очередным громким скандалом. В сенате
заговорили о назначении комиссии для его расследования.
Фрумэн сел на свою «Священную корову» и полетел в Кан-
зас-сити.
Там он не пошел в контору Пендергаста, где висел его
собственный портрет. Он предпочел навестить своего прияте-
ля в частном доме, где некогда жил его крестный Том Пен-
дергаст. При жизни Тома Гарри Фрумэн был слишком ма-
ленькой сошкой, чтобы старый босс стал приглашать его
к себе домой. Даже когда Гарри сделался Сенатором, Том
не изменил своего отношения к нему, как к «рассыльному, по-
сланному в конгресс».
Том был скрытный человек и считал, что его личная
жизнь никого не касается. Кому хотелось с ним поговорить
«вне конторы», тот мог пригласить его на бега, которые лю-
бил Том, или посидеть часок в ресторане, но так, чтобы ему
не приходилась платить за каждый глоток.
Особняк на Уард Паркуэй был недоступен, как крепость.
Ларри Фрумэну понадобилось стать президентом Соединен-
ных Штатов, чтобы иметь право подъехать в качестве гостя
к богатому дому в стиле французского регентства. Дочь по-
койного Тома, Марселина, разрешала Джеймсу принимать
в апартаментах отца особенно почётных гостей.
Он с интересом остановился перед нарядным фасадом:
комбинация из розового кирпича, белой штукатурки и чере«-
754
пицы .мягкого тона создавала выгодный фон для скупых
украшений. Массивная дверь кованого железа с узкими стек-
лами и рог изобилия над лепным порталом—все это плохо
вязалось с воспоминанием о, высоком и грузном вислоухом
грубияне, каким был Том.
Пока Фрумэна вели в предназначенные ему комнаты на-
верху, он увидел, что внутри доима роскошь отделки и мебли-
ровка затмевали изящество фасада. Ковры были так мягки
и пушисты, что, казалось, нога погружается в них по щико-
лотку. Деревянные панели, выдержанные во французском
вкусе, лепка и позолота — решительно все вызывало в Гарри
прилив восторженных воспоминаний о покойном учителе и
друге. Он почти с благоговением переступил порог отведенной
ему спальни. Тут все было голубое: /стены, занавеси, ковры,
постельное покрывало и даже простыни -и наволочки по-
душек...
Опустившись в глубокое плюшевое кресло (такое же го-
лубое, как все здесь), Фрумэн с грустью думал о том, что
будь жив .могучий миссурийский босс, не бывать бы, наверно,
отвратительному скандалу с разоблачениями Уорнера и не
пришлось бы ему, президенту Соединенных Штатов Амери-
ки, самому возиться с этим позорным делом, связанным с его
избранием в< венат.
Можно было подумать, будто он забыл уже, что Том
окончил свою карьеру в Ливенуортской тюрьме, что «полити-
ческая машина» ко времени его смерти почти остановилась.
Если бы не живительный бальзам, влйтый в ее жилы самим
Фрумэном после его прихода в Белый дом, эта машина, по-
жалуй, и вовсе перестала бы существовать. Вероятно, она
уступила бы местб какому-нибудь другому предприятию
более удачливого преемника Тома, вроде, может быть, этого
самого Уорнера.
Фрумэн был далек от каких-либо иллюзий, но в его мане-
ре было предаваться иногда мечтам: «Что было бы, если
бы...» — и так далее. Эти мечты были для него необходимой
отдушиной в непрерывной суете повседневности, которой тре-
бовал его темперамент, проявлявшийся тем более настойчи-
во, чем дальше Гарри уходил от тех времен, когда его лич-
ная жизнь текла по чужой воле: занятия счетоводством впе-
ремежку с изучением сельского хозяйства по настояниям
отца; уроки музыки по желанию деспотической матери;
военное обучение по приказам старших офицеров; практи-
ческие уроки политики по указке Тома; обучение сенат-
ской казуистике под руководством старших коллег в конг-
рессе и, наконец, унизительное помыкание советников пре-
зидента, которых Рузвельт то и дело присылал к нему с
приказами говорить то, не говорить этого...
48*.
755
Фрумэну хотелось уверить себя, что теперь он мог, не бо-
я*сь ничьего вмешательства, говорить и делать, что вздумается.
Но жизнь говорила другое: время президента никогда не при-
надлежало ему. Даже играя в покер со старыми друзьями,
он укреплял или ослаблял свои политические позиции; купа-
ясь *в бассейне, он работал на свое переизбрание или против
него.
Оставалось одно: мечтать.
Только мысленно, втайне ото всех он .мог .говорить и де-
лать что угодно, не сообразуясь ни с советниками, ни с кон-
грессом, ни со своими партийными коллегами и противника-
ми, ни, наконец, fc вездесущей, трижды проклятой, отврати-
тельно назойливой лгуньей прессой. В его мечты она не
проникала. Но только в них...
Приятные воспоминания Гарри о тех идиллических време-
нах, когда он мирно торговал галстуками или заключал для
Тома контракты на поставку бетона, были прерваны появле-
нием Пендергаста. Джеймс предложил спуститься в буфет-
ную выпить перед обедом по стаканчику чего-нибудь воз-
буждающего аппетит.
Буфетная помещалась в подвале. Она оставалась неиз-
менной с тех времен, когда покойный Том купил ее оборудо-
вание <в каком-то нью-йоркском кабаке и, перевезя вКанзас-
сити, устроил дома бар по всем кабацким правилам: со стой-
кой, с высокими стульями из хромированной стали и тысячью
других вульгарных деталей, ласкавших своим блеском глаз
разбогатевшего гангстёра. Если постройку и оборудование
дома он целиком поручил архитекторам, справедливо не пола-
гаясь на свой вкус и Hia вкус своей жены, то оборудованием
подвала командовал он сам, используя свой старый опыт ка-
батчика.
Так как наверху за обедом должна была присутствовать
хозяйка дома, то Джеймс предложил Фрумэну поговорить
о делах тут же внизу, у стойки бара, пользуясь тем, что его
связи с полицией гарантировали это помещение от аппаратов
подслушивания.
Помешивая соломинкой в стакане с ароматной Смесью,
приготовленной самим Джеймсом, Фрумэн слушал приятеля.
Ему не нравилось то, что говорил Джеймс. Брови президента
сходились все больше, и складка над перемычкой очков на
носу становилась все глубже
Джеймс сообщил, что Фрэнк Уорнер наотрез отказался
выдать избирательный архив, выкраденный вместе с железны-
ми ящиками из помещения суда по поручению самого же
Пендергаста.
— Свинья! — каркнул себе под нос Фрумэн и уткнулся
в стакан.
756
— Тем более, что за работу ему было полностью уплаче-
но, — подтвердил Джеймс.
Фрумэн знал это и сам. Он только не хотел признаться
Джеймсу, что знает, потому что никогда- не говорил ему
о свидании с. Уорнером на берегу Миссисипи. Это было ус-
ловие Уорнера: никогда никому ни слова о том, что он при-
ходил к президенту, и о том, что между ними было. Под этим
условием Уорнер согласился молчат*ь о выборах 1934 года,
когда началась политическая карьера Фрумэна.
Передумывая позже встречу на реке, Фрумэн не раз бра-
нил себя за свое поспешное согласие. Он сам не мог потом
понять, почему пошел на условия Уорнера? Быть может, он
тогда просто испугался?.. Воз»можно... Пустынный берег, ни
одного агента охраны. И этот долговязый тип с руками го-
риллы... Да, возможно, что тогда он попросту испугался. Из-за
этого он и согласился на оплату молчания Уорнера о первой
выборной йодделке, сделавшей его сенатором. Это было
опрометчивостью. Теперь он уверен, что Уорнеру не удалось
бы найти никаких документальных доказательств фальсифи-
кации выборов 1934 года. Только собственное свидетельство
Уорнера? А велика ли была бы ему цена рядом с десятками,
сотнями свидетелей, которых сумел бы организовать против
него Пендергаст? Эх, чорМ побери, боя|знь скандала настолько
выбила Фрумэна тогда из колеи, что он даже не подумал
позаботиться о более важном: о выборном архиве 1940 года.
И вот теперь наступает расплата за эту непростительную глу-
пость. Уорнер проявляет несговорчивость, которая может при-
вести к очень неприятным последствиям.
В наивном желании утешить самого себя Фрумэн плакси-
во проговорил:
— Вы же помните, Джеймс, мы честно выполнили его тре-
бование сменить судью. Ведь правда?
— Совершенная правда, мистер президент. Вы исполнили
его просьбу. И, честное слово, не сиди теперь на месте судьи
его парень, мы бы разделались с негодяем.
Это вырвалось у Пендергаста сгоряча. Он поймал себя*
на полуслове и умолк. По неписаному кодексу отношений,
установившемуся между приятелями с тех пор, как один
из них стал первым лицом в государстве, Джеймсу было
неприлично выкладывать Своими словами все те мерзости,
какие приходилось делать и говорить, выполняя поруче-
ния демократической партии, ставленником которой был
Фрумэн.
Джеймс отлично понимал, что все было хорошо известно
президенту по практике прежних лет, когда он сам был ма-
леньким колесиком в машине дяди Тома, но декорум оста-
вался декорумом. Предполагалось, что, переступив порог
757
Белого дома, Гарри «очистился от грехов». Положение обязы-
вало немедленно посадить в тюрьму и самого Джеймса и всех
его сообщников, если бы Фрумэн узнал, кто они такие.
И опять-таки по.какому-то негласному соглашению предпо-
лагалось, что Фрумэн об этом никогда не узнает, если
в беседах с ним Джеймс ограничится деликатными иноска-
заниями.
Поэтому Джеймс и не мог попросту выложить своему
приятелю и соумышленнику, что настало время! любыми сред-
ствами прекратить шантаж Уорнера. Гангстер стремился пол-
ностью властвовать над политической машиной Миссури, над
полицией, судебными властями и сенатом штата. Таковы были
широкие планы Уорнера, пользовавшегося (поддержкой мо-
шенников ранга Аль Капоне.
Фрумэн слушал, потягивая через соломинку коктейль.
Он не задавал вопросов. Только раз удивленно взглянул на
собеседника. Джеймс понял, что президента заинтересовали
слова «прекратить шантаж любыми средствами». Очевидно,
он хотел знать, о каких способах идет речь.
Джеймс принялся, избегая неудобных слов, доказывать,
что только мертвецы по-настоящему умеют молчать. Он пола-
гал, что федеральная полиция могла бы получить приказ аре-
стовать Уорнера. Джеймс был уверен, что Уорнер доброволь-
но не отдастся в руки полиции и окажет вооруженное
сопротивление, и что мудреного, если в такой перепалке он
получит очередь из полицейского автомата?
Чтобы оказать все это, не произнеся ни одного предосу-
дительного слова, способного покоробить слух высокого гостя,
Джеймсу понадобилось большое усилие. Окончив тираду, он
даже отер вспотевший лоб и насыпа'л себе в стакан толченою
льда.
Не глядя на Джеймса, Фрумэн недовольно проворчал:
Полиция не может арестовывать людей только потому,
что они вам не нравятся...
— Но Федеральное бюро расследований может, наконец,
заинтересоваться личностью такого преступника! — восклик-
нул Пендергаст.
— Вы уверены, что у него есть счеты с законом? — спро-
сил Фрумэн и поспешно добавил: — Если не считать этого
дела... с бюллетенями?
— О мистер президент! — Джеймс даже сполз с высокого
стула и, простирая к гостю руку, как обвинитель в суде,
патетически произнес: — Я уверен... нет, я даже наверно
знаю, что Фрэнк делал себе операцию пересадки кожи
на пальцах...
— Значит, стреляный воробей?
— О, еще бы!.. Когда он был проповедником...
758
— Он служил богу^ — с беспокойством спросил Фрумэн.
— Он был проповедником одной из этих сект.,.— Джеймс
потер лоб, — танцующие человечки или что-то в этом роде...
— Пляшущие братья?
— Вот именно... У них в компании была даже своя божья
матерь, а сам он был чем-то вроде Христа. Но в общем это
была попросту шайка, отводившая глаза людям, пока другая
шайка обирала их дома.
Фрумэн р печалью покачал головой.
— Какая мерзость!.. Использовать имя Христа для та-
ких дел...
— Если бы только для таких! — ободрясь, воскликнул
Джеймс. — Этот проповедничек занимался тем, что пользо-
вался случаем, когда наплясавшиеся женщины готовы были
бросаться на шею кому угодно... При этом выбирал девиц
помоложе...
— Не говорите мне таких мерзостей, — брезгливо остано-
вил его Фрумэн.
— Хорошо..., Осталось, собственно, сказать, что среди его
жертв очутилась одна девочка. Повидимому, она оказала со-
противление. Ее нашли мецтвой в кустах, а проповедник
скрылся. Тогда его звали не Уорнер...
— Если у вас есть доказательства, это пахнет электриче-
ским стулом! — быстро сказал Фрумэн.
— ДоказательсТва1-то я найду, ему не отвертеться. Но
чтобы посадить его на электрический стул, понадобится суд.
— Он произойдет при закрытых дверях.
— Адвокаты притащут туда весь конгресс. Чтобы про-
тянуть несколько лишних месяцев, Уорнер выложит все, что
знает о нашей машине..
— Чего же вы от меня хотите? — с раздражением, за ко-
торым скрывался испуг, спросил Фрумэн. Он чувствовал, что
страх, заставивший его пойти на легкомысленный шаг при
встрече на берегу Миссисипи, снова сковывает его волю. Все
его душевные силы были сейчас направлены на то, чтобы вла-
деть собой и заставить мозг работать спокойно, холодно ана-
лизируя каждое слово собеседника. Теперь он боялся Пендер-
гаста так же, как тогда Уорнера.
— Прошу вас, мистер президент, — почтительным полу-
шепотом внушал между тем Джеймс, — пусть только Феде-
ральное бюро даст приказ арестовать негодяя. Об остальном
позабочусь я.
Он не произнес больше ни звука, который позволил бы
угадать, что за этим скрывается обещание уничтожить опас-
ного шантажиста, прежде чем тому удастся произнести хотя
бы одно слово в суде или перед следственной комиссией
сената... Если окажется мало полицейского вмешательства
759
и Уорнер все-таки сумеет улизнуть, то, очутившись вне закона,
он будет подстрелен любым человеком, которому Пендергаст
за это заплатит.
Ничего этого он не мог сказать президенту. Впрочем,
в этом и не было надобности..
Фрумэн молча допил свой коктейль и с хмурым видом вы-
шел из бара.
Едва успев закончить обед, Фрумэн сел в самолет и вер-
нулся в Вашингтон.
Через два дня Пендергаст получим от своих людей в мест-
ной полиции сообщение о том, что федеральная полиция на-
водит справки о Фрэнке Уорнере.
Джеймс вздохнул с облегчением: близился час, когда он
избавился от проклятого соперника и станет обладателем ар-
хива, который превратит его, простого друга президента
Соединенных Штатов, в человека, могущего диктовать со-
общнику свою волю под страхом изгнать его из Белого дома
и сделать посмешищем всей Америки. Такой поворот сулил
миллионы. Миллионы и неограниченную власть в Миссури,
и не только в Миссури!
Пендергаст решил, что если он позвонит Уорнеру в тот
момент, когда агенты ФБР и полицейские выедут для налета
на его квартиру, гангстеру как раз хватит времени пригото-
виться к защите, но не на то, чтобы скрыться и замести следы.
Каково же было его удивление, когда он услышал в трубке
ответ слуги о том, что мистер Уорнер уехал несколько часов
тому назад неизвестно куда.
Джеймс тотчас присоединился к полицейским. Перерыли
весь дом от подвала до чердака, но не только не нашли ни-
каких следов самого Уорнера, а обнаружили еще, что опу-
стели большие железные ящики, в которых хранились укра-
денные избирательные бюллетени. Из слуги удалось выжать
показание, что мистер Уорнер отбыл на двух автомобилях.
Один из них был нагружен несколькими большими и очень
тяжелыми чемоданами.
Пендергаст не удивился бы, если бы Уорнера предупреди-
ла о предстоящем налете местная полиция, — там сидели его
люди. Но в том-то и дело, что полицейское управление Кан-
зас-сити не могло или, точнее говоря, не должно было знать
о готовящемся аресте. И вместе с тем Уорнер исчез за несколь-
ко часов до того, как агенты Федерального бюро сошли
с поезда в Канзас-сити.
Это означало одно из двух: начальник полиции Канзас-
сити, ставленник Уорнера, пронюхал о предстоящей опера-
ции, или у Уорнера были свои люди и в Вашингтонском уп-
равлении ФБР.
Как бы там ни было, но теперь агентам предстояло
760
гнаться по следам улизнувшей шайки, если только им удаст-
ся на эти следы напасть.
Джеймс не решился позвонить об этом Фрумэну, так как
знал, что все телефонные разговоры подслушиваются, и был
уверен, что провод президента не составляет исклю-
чения.
Он был прав. Если бы он сообщил Фрумэну о случив-
шемся, это сразу же пошло бы по тем же самым каналам,
которыми лидеры республиканской партии получили уведом-
ление о предстоящем аресте держателя скандальных бюлле-
теней. Не кому иному, как одному из этих лидеров, Джону
Ванденгейму, Фрумэн был обязан тем, что его приказ ока-
зался неисполненным и компрометирующие документы опять
исчезли из поля его зрения. Единственным утешением ему
и Пендергасту могло служить то, что где бы теперь ни объ-
явился Уорнер, — в пределах Соединенных Штатов Америки
или за границей, — он будет задержан как уголовный пре-
ступник.
Но это было слабое утешение. Фостер Доллас, которому
Ванденгейм поручил приручить Уорнера и раздобыть доку-
менты, уже установил связь с гангстером и вел переговоры.
Однако и Фостер был разочарован: гангстер не шел ни на
какие посулы, отлично понимая, что час, когда он выпустит
из рук бюллетени, будет последним часом его свободы, а мо-
жет быть, и жизни. Уорнер предложил свои условия сдел-
ки: соглашаясь временно пожертвовать своим положением
в Штатах, он готов уехать в Европу. Но уехать он должен
в таком качестве, чтобы никакая европейская полиция не мог-
ла выдать его американским властям. Помочь ему в этом
должны братья Доллас.
— Куда же вы потащитесь с таким багажом, как эти
бюллетени? — в сомнении спросил Фостер.
— Бюллетени останутся здесь.
У Фостера мелькнула надежда, что все устраивается как
нельзя лучше.
— Мы можем взять их на хранение.
— Вы полагаете, что я выжил из ума?
— Их сохранность будет гарантирована хорошей суммой
в банке.
Уорнер рассмеялся.
— Нет, старина,— он покровительственно похлопал Фо-
стера по плечу,— не пойдет! Я сам найду для них местечко,
до которого не доберетесь ни вы, ни Пендергаст, ни сам
Гарри.
— Тогда какой же нам смысл спасать вас от электрическо-
го стула, на который Гарри норовит вас посадить? — цинична
спросил Доллас.
761
— У вас прямой расчет: пока я буду в Европе, документы
никак не могут попасть в руки Пендергаста. Следовательно,
у вас всегда останется шанс их получить. Если же мне удастся
обосноваться в Европе, они мне станут не нужны. Я уступлю
их вам.
— Так уступите теперь, старина,— льстиво, заискивающе
сказал Доллас.
— Нет, поговорим в Европе... в тот день, когда я буду
в безопасности и почувствую твердую почву под ногами.
— Вас и там интересует политика?
Уорнер скорчил гримасу отвращения.
— Я в ней ничего не понимаю.
— Что же вы намерены делать?
Подумав, Уорнер сказал:
— Единственное, что я когда-то умел хорошо делать,— ска-
зал он,— это молиться богу и заставлять молиться других.
При этих словах Фостер радостно хлопнул себя по лбу.
— Находка, ФрЗкк, настоящая находка.
Через два дня Фостер явился к Уорнеру с заграничным
паспортом на имя монаха ордена святого Иисуса для поездки
в Италию по вызову святейшей канцелярии.
Сначала Уорнер с недоумением повертел паспорт в руках,
потом расхохотался.
— Здорово, Фосс!.. Именно там я и могу начать новую
жизнь во Христе... Неплохо придумано, старина!
Еще через несколько дней солдат роты Иисусовой, скром-
ный иезуит, отплывал на пароходе от берегов Америки, чтобы
умножить собою воинство святой католической церкви
в Европе.
На прощанье Доллас сказал ему:
— О вашем приезде кардинал Спеллман предупредил Ва-
тикан телеграммой. Я верю, что там вы снова найдете себя.
Уорнер снял широкополую шляпу. Под светом фонарей
его голова блестела, словно лакированная. Все его морщины
собрались в комок переплетенных рубцов, и тонкие губы рас-
тянулись, образуя щель от уха до уха. Усы его были теперь
сбриты, и от этого лицо казалось срамно обнаженным. И еще
ярче, чем днем, светились на фоне ярких фонарей раковины
ушей. Кустики лохматых бровей высоко поднялись над ма-
ленькими щелками глаз.
Доллас нервно пожал плечами и сказал, отводя взгляд
в сторону:
— Не забудьте по дороге заняться уставохМ ордена.
— Вызубрю назубок,— и брови Уорнера опустились, при-
чем одна оказалась по крайней мере на дюйм ниже
другой.
Доллас сделал приветственный жест рукой и сошел на
762
пристань. Там он стоял до тех пор, пока не сняли сходно.
Он желал убедиться, что до последней минуты полиция
не сняла новоиспеченного иезуита с борта парохода.
5
•
Эмалированная дощечка с номером» дома держалась па
остатке стены. Рядом с нею была огромная брешь. Дальше
снова кусок стены с уцелевшей дверью подъезда. Сбоку
кнопка звонка в начищенной медной розетке. Чтобы попасть
внутрь дома, не нужно было подниматься по ступеням. Это
можно было сделать через любую из брешей по обе стороны
двери.
Однако дверь была затворена, и на ее створке белела
карточка: «Доктор инженер Э. ф. Шверер».
Рупп поднялся по ступеням и надавил кнопку.
— О господин Вирт! — радостно воскликнула Эльза.—
Муж будет так рад!..
Это была правда. Приветливая улыбка появилась па
лице Эгона, когда он увидел гостя.
Рупп критически оглядел скудную обстановку комнаты.
— Неважно устроились,— проговорил Рупп.
Эгон махнул рукой.
— Сейчас не до того. Дайте закончить мою машину...
Все придет!
— Именно потому, что вы хотите работать, вам не может
быть безразлично, как жить, хотя бы ради нее.— И Рупп
кивком указал на девочку, безмятежно спавшую в кроватке
у единственной стены, не выщербленной осколками.
— О Лили!..
— Да, ее будущее — будущее всей Германии,— сказал
Рупп.
— Германия никогда больше не будет тем, чем была.
— Надеюсь! И об этом позаботимся мы сами, немцы.
Именно поэтому-то ее будущее и должно быть прекрасным.
— Если только на это может рассчитывать страна, заня-
тая чужими войсками, раздробленная на части, с областями,
нс могущими жить друг без друга, но изолированными одна
от другой.
— Это, конечно, так, но я надеюсь, что немцы не дадут
себя одурачить.
— Если вы не идеализируете немца в большом, широко
народном понимании этого имени; если б немце не умер-
ли совесть и честь, затоптанные Гитлером; если в немце
еще тлеет искорка национального достоинства и понятия
о подлинной свободе человека, а мне хочется верить,— Эгон
763
в порыве поднял руки,— да, мне хочется верить, что в моем на-
роде эта искра тлеет так же неугасимо, как, оказывается,
тлела во мне самом; если все это живет еще и будет жить,
то оккупанты там, на западе нашей родины, натягивают
опасную для них пружину.
— Я рад слышать это от вас,— сказал Рупп.— Надо
только уточнить: не опасную, а смертельную.
— Может быть, и Смертельную...— в задумчивости повто-
рил за ним Эгон.— Когда в народе ’просыпается дознание
того, что он народ, он не прощает, не может и не должен
прощать того, что делают американцы и англичане... Особенно
американцы... Они плюют нам в лицо, они третируют нас,
как каких-то варваров, как рабов, как подонков человечества.
Нас без стеснения обирают. Солдаты и офицеры — кто как
умеет. Они разгромили мою старую квартиру в своем секторе
Берлина. Растащили все. «На память, на память!» — пригова-
ривали- они, растаскивая вещи.— По мере того как Эгон го-
ворил, лицо его покрывалось бледностью. Он судорожно сжи-
мал руки.— Теперь, если я вижу на улице американцев, мне
хочется позвать их к себе вот сюда, в эту голую конуру: «Не
хотите ли взять еще что-нибудь?» Солдат, вероятно, удовлет-
ворился бы кастрюльками Эльзы; офицер прихватил бы
детскую кроватку. А генерал... генерал, конечно, пожелал бы
овладеть чертежами моей счетной машины. О, в этом амери-
канские генералы понимают толк!
— Так...— задумчиво произнес Рупп.— Мы подыщем вам
более подходящее жилье. Хотя бы ради... ради Лили. И ради
вас самого.
Эгон грустно улыбнулся.
— Теперь часто приходится слышать о том, что многие
представляют себе, будто нас будут рвать с двух сторон...
— Это не так, мой доктор...
Рупп развернул книгу, которую держал в руке.
— Вот послушайте: «Красная Армия имеет своей целью
изгнать немецких оккупантов из нашей страны и освободить
советскую землю от немецко-фашистских захватчиков. Очень
вероятно, что война за освобождение советской земли приведет
к изгнанию или уничтожению клики Гитлера. Мы приветство-
вали бы подобный исход. Но было бы смешно отождествлять
клику Гитлера с германским народом, с германским государ-
ством. Опыт истории говорит, что гитлеры приходят и уходят,
а народ германский, а государство германское остается...»
Рупп поднял глаза на Эгона. Тот сидел, охватив
голову руками. Его глаза были закрыты. Рупп раздельно
повторил:
— «...гитлеры приходят и уходят, а народ германский...»
Заметьте, доктор, это говорилось в тот период, когда Гитлер
764
в своем приказе писал: «Уничтожь в себе жалость и со-
страдание — убивай всякого русского, советского, не оста-
навливайся, если перед тобой старик или женщина, девочка
или мальчик,— убивай!..» — В голосе Руппа зазвучала гор-
дость.— А смотрите, доктор, что говорит Сталин: «У нас нет
такой задачи, чтобы уничтожить Германию, ибо невозмож-
но уничтожить Германию, как невозможно уничтожить Рос:
сию. Но уничтожить гитлеровское государство — можно и
должно».
— Я знаю, он это сказал!
— А раз сказал он...
Эгон подался всем корпусом к Руппу и в волнении про-
говорил:
— Много лет назад я слышал его голос по радио в ав-
томобиле Франца... Я мог бы и сейчас слово в слово повто-
рить его речь...
— Я вижу, вам она хорошо запомнилась.
— Разве можно забыть этот голос! Эти слова! — Глаза
Эгона загорелись новою надеждой. Он остановился над кро-
ваткой и долго, задумавшись, смотрел на разметавшуюся
во сне девочку.
— Я совсем забыла тебе передать,— сказала Эльза: —
заходил Эрнст.
— Эрнст? — Брови Эгона недовольно сошлись.— Что ему
тут нужно?
— Твои родители приглашают Лили на денек погостить
Эрнст завтра заедет за ней.
— Завтра я занят.
— Так я поеду с Лили.
— Одна, в ту зону?!.
6
Старый Шверер напрасно старался скрыть от жены вла-
девшее им с утра беспокойство. Он непривычно суетился, то
и дело высовывался из кабинета, чтобы посмотреть на един-
ственные оставшиеся в доме часы, и потом, поймав себя на
этом нетерпении, с ожесточением захлопывал дверь.
Наконец над входной дверью настойчиво задребезжал
звонок.
Перед отворившею дверь Анни стоял плотный человек
среднего роста, в наглухо застегнутом черном пиджаке, из
которого торчал стоячий крахмальный воротничок. Прямые
широкие поля черной шляпы почти касались оправы
очков.
Обнажив коротко остриженную голову, вошедший негром-
ко, но настойчиво проговорил:
765
— Я желал бы видеть господина Шверера.— Заметив
готовый сорваться с губ Анни ответ, он предупредил его
легким движением руки и уверенно произнес: — Если вы ска-
жете, что пришел отец Август фон Гаусс, он захочет меня
принять.
Прежде чем Анни успела что-либо ответить, за ее спиной
приотворилась дверь генеральского кабинета и выглянул сам
Шверер. Он пристально и с очевидным удивлением смотрел
па Августа.
— Вполне понимаю ваше недоумение,— с улыбкою прого-
ворил священник.— С тех пор как мы виделись последний раз,
прошло, по крайней мере, десять лет. Вы имели право забыть
меня.
— Вы... так изменились,— проговорил Шверер, продолжая
в нерешительности стоять в дверях, но Август без приглаше-
ния направился в кабинет. Швереру поневоле пришлось по-
сторониться, и, последовав за гостем, он сердито прихлопнул
створку двери.
Торопливо, мелкими шажками Шверер обошел стол, но
не опустился в кресло.
— Вы перестанете удивляться моему визиту,— сказал
священник,— когда узнаете, что я прибыл как посланец доб-
рой воли от его святейшества папы. Немцы достаточно хорошо
знали святого отца, когда он был еще кардиналом Пачелли.
И он тоже достаточно хорошо знал многих немцев...
Шверер потер лоб и нерешительно проговорил:
— Да, да, кардинал Пачелли.
— Я знаю, экселенц, вы никогда не были склонны инте-
ресоваться делами церкви. Это грех многих наших военных.
Грех и большая ошибка. Политическая и, я бы позволил се-
бе сказать, экселенц, тактическая ошибка! Именно так: так-
тическая,— внушительно повторил патер Август.— Думаю, что
у моего старшего брата есть теперь достаточно времени для
размышления над ошибками, приведшими его в плен к рус-
ским, где ему не осталось ничего иного, как заниматься исто-
рией живописи...
— Французской! — презрительно фыркнул генерал.
— Полагаю, что вы, как всякий цивилизованный человек,
хорошо знаете заслуги его святейшества перед национал-со-
циализмом и перед современной Германией вообще. Еще
большие услуги святая церковь рассчитывает оказать ей в бу-
дущем.
Генерал нетерпеливо перебил:
— И все-таки я не понимаю: почему вы здесь, у меня?
Отец Август сделал вид, что не замечает его раздраже-
ния. Все тем же ровным, спокойно-настойчивым голосом он
проговорил:
766
— Самое могущественное государство вселенной — святая
католическая церковь — протягивает руку всякому, кто готов
сотрудничать с нею на любом поприще.— Он сделал паузу и
повторил: — На любом, экселенц: духовном, политическом,
экономическом и военном. Рим поддержит всякого, кто стре-
мится к уничтожению коммунизма. Назовите мне иную, более
универсальную и гибкую машину, способную объединить са-
мые разнородные, подчас даже противоречивые силы и эле-
менты, чем наша церковь!
— Не преувеличиваете ли вы?
— Преувеличиваю? — Отец Август соболезнующе покачал
головой, как если бы ему было жаль этого, так мало знающе-
го старикашку.— Покажите мне другую державу, подданные
которой были бы равноправными гражданами всех государств
мира! Святейший отец, наш папа, может отдать любой приказ
любому из трехсот восьмидесяти миллионов своих подданных,
не считаясь ни с их положением, ни с их национальностью!
Католицизм стирает границы — он не признает национально-
стей, он космополитичен...
— Я помню, то же самое говорили мне о коммунизме,—
пробормотал Шверер.
— Увы, это было нашей ошибкой. На деле коммуни-
сты всегда настойчиво боролись только с узким национа-
лизмом. Это-то мы опрометчиво и принимали за космопо-
литизм.
— Я не очень разбираюсь в этом,— заметил генерал.
— А вам очень важно понять, что, будучи врагами космо-
политизма, за который борется святая католическая церковь,
коммунисты отстаивают право человека на его националь-
ность, на его любовь к его земному отечеству. Эта точка
зрения антагонистична нашей. Мы утверждаем, что истинное
отечество, единое для всех людей, не здесь, на этой грешной
земле, а там...— отец Август возвел глаза к потолку и даже
воздел руки.
Шверер раздраженно повел плечами.
— Космополитизм, интернационализм! Мне нет до всего
этого никакого дела.
— Неправда! Вы не имеете права повторять ошибки про-
шлого. В своих планах вы должны рассчитывать на като-
лицизм.
Шверер в полном изумлении уставился на собесед-
ника.
— Да, да, именно так! Католик, не признающий себя ни
поляком, ни чехом, ни итальянцем, ни французом, а только
подданным святого престола, только покорным рабом святей-
шего отца римской церкви,— вот на кого вы должны делать
ставку не меньшую, чем на своих солдат...
767
—- Однако чему я все-таки обязан вашим визитом? —
спросил его Шверер.
— Поймите же,— проговорил Август,— престол святого
Петра — вот центр, к которому вскоре протянутся все руки,
желающие поднять меч на большевистскую Россию. В Рим
придут все, кто захочет принять участие в крестовом походе
против большевизма.
— Положение усложнилось,— резко возразил генерал.—
Нам самим, всем нашим соседям и даже самому Риму
нужно лечиться от язвы коммунизма, прежде чем выступать
в поход.
— Мы это знаем,— сказал Гаусс.— Мы боремся и будем
бороться с этой бедой. Такова миссия апостольской церкви.
Светские власти многих государств и самого богатого и
могущественного среди них — Соединенных Штатов — ра-
ботают рука об руку с нами. У нас нет разногласий в этом
деле.
— Я очень рад, однако все же думаю: я ничем не могу
быть полезен его святейшеству. Я сторонник крайних мер.
Россию нужно побеждать не крестами, а пушками. Тут нужны
не священники, а солдаты. Только над этим я работаю и на-
мерен работать дальше.
— Мы хорошо знаем, над чем вы теперь трудитесь. Мы
одобряем ваш труд.
— Вы ничего не можете знать,— сказал Шверер.— Ни-
кому из духовных лиц я не докладывал о том, над чем
тружусь!,
— И тем не менее...— Август улыбнулся.— Могу вас
уверить: мы очень многое знаем.
— То же самое любила говорить наша гестапо! — желчно
заметил Шверер.
Август Гаусс развел руками, как бы говоря: «Можете на-
зывать это как угодно».
— Мы знаем, что американское командование пока
поддерживает ваш литературный труд. У них попрежнему ве-
лик интерес к теме похода на восток.
— Для того чтобы сообщить мне все это, вы и пришли?—
раздраженно проговорил генерал.— Все это я знал и знаю
без вас. Я работаю для тех, кто, так же как я, понимает, куда
должен быть направлен меч будущей Германии.
— Примите же и нас в число тех, кто думает так,— про-
изнес патер и сунул руку в карман пиджака.
Шверер увидел пачку узких длинных зеленых банкнот.
— Мы хотим внести свою лепту в великое дело. По указа-
нию пастыря верующих мы должны помочь вам покинуть
Берлин. Здесь стало беспокойно, а книга должна быть
дописана.
768
— Я и допишу ее!
— Безусловно, с помощью божьей. Мы только просим вас
переехать во Франкфурт. Там вас ждут друзья.— Священник
подвинул пачку долларов к Швереру.— Прошу вас, примите
этот скромный взнос в наше общее дело.
— Я не нуждаюсь...— начал было сердито Шверер, но ему
помешал договорить неожиданный удар в дверь. Она по-
рывисто распахнулась, и в кабинет вбежал Эрнст. Его лицо
было бледно. Он тяжело дышал.
Увидев его, Шверер испуганно крикнул:
— Лили?!
Эрнст .протянул дрожащую руку, чтобы остановить бро-
сившегося к нему отца.
— Нет, нет, с нею ничего не случилось...— Окинув взгля-
дом незнакомого посетителя, он, насколько мог спокойно,
сказал: — Просто я не застал там никого дома.
Август Гаусс поднялся и, молча поклонившись генералу,
вышел. Генерал засеменил к двери. Он хотел крикнуть жен-
щинам, чтобы проводили патера, но, увидев их суетящимися
в кухне, сам пошел по мосткам перед Гауссом и отворил ему
дверь.
Эрнст, оставшись один в кабинете, рывком освободился от
галстука и дрожащими пальцами расстегнул воротник рубаш-
ки. Он перестал владеть собой. Даже здесь, на земле, не под-
контрольной советским войскам, ему чудилась погоня русских,
едва не захвативших его на квартире Эгона. Если бы он не
успел вскочить в автомобиль, его схватили бы так же, как
Кроне.
Эрнст провел рукою под воротником — шея была мокра
от пота. Он в бессилии откинул голову, но тут его взгляд
упал на пачку долларов, лежавшую на отцовском столе.
Одно мгновение он с удивлением смотрел на деньги. По-
том быстрым движением пальцев, в которых сразу исчез-
ла дрожь, схватил несколько билетов и, скомкав, сунул
в карман.
Когда генерал вернулся в кабинет, Эрнст сидел, откинув-
шись на спинку кресла.
7
— Курить, надеюсь, разрешите? — спросил арестованный.
Помощник советского коменданта молча подвинул ему
коробку папирос.
— Я предпочел бы получить обратно мои сигары,— сказал
арестованный.
— Не раньше, чем их исследуют.
Арестованный пожал плечами и взял папиросу.
49. Заговорщики.
769
Офицер придвинул к себе протокол допроса.
— Ваше имя?
- Арестованный испытующе посмотрел на офицера, пытаясь
поймать его взгляд, но тот глядел на кончик пера.
Подумав несколько мгновений, арестованный четко про-
изнес:
— Вильгельм фон Кроне.
— Национальность?
— Немец.
— Вы , в этом уверены? — спросил офицер и впервые
взглянул на Кроне.
— Так утверждали мои родители. У меня не было осно-
ваний им не доверять.
— Несмотря на арест, вы пытаетесь сохранить бодрое на-
строение? — с усмешкой спросил офицер.
Кроне пожал плечами:
— У меня нет оснований быть недовольным.
— А то, что провалились ваши намерения в отношении
инженера Шверера?
— О, это довольно сложный вопрос!
— Поэтому-то мне и хотелось бы его выяснить.
— Я бы предпочел отложить это до другого раза: когда
меня будут допрашивать там, в России...
— Почему вы так уверены, что окажетесь в СССР?
— А разве вы не отправите меня в Россию?
— Если это будет необходимо.
— Я полагал, что всех СС вы отправляете в лагери.
— Все зависит от того, что я от вас услышу.
— Длинная и сложная история...
— Этого я не боюсь.
— Я должен был бы начать ее издалека.
— Откуда Хотите.
Помощник коменданта позвонил и приказал вошедшему
сержанту прислать стенографистку.
Пока стенографистка усаживалась и приготовляла каран-
даши, Кроне нервно курил, делая глубокие затяжки. Когда
стенографистка взглянула на офицера в знак того, что она го-
това, Кроне сказал:
— Постараюсь сделать так, чтобы всякому, кто будет
это читать, все стало ясно.— Он криво усмехнулся, глядя на
отделяющуюся от папиросы струйку дыма.— Могу сказать:
жизнь большинства участников этой истории я знаю лучше,
чем они сами. Они многое забыли, а я обязан был помнить
все.— Он полуобернулся к стенографистке: — Вы готовы,
фройлейн?
Кроне старался сохранить спокойствие. Но когда он заку-
ривал, его пальцы заметно дрожали.
770
Едва начав диктовать, он уже потянулся за новой папи-
росой.
Офицер сидел у окна и, казалось, не слушая Кроне, рас-
сматривал молодое деревцо, посаженное 'под окном советски-
ми солдатами. Деревцо было тоненькое и листочки на нем
были крошечные, светлозеленые. Они разворачивались с та-
кою робостью, словно боялись раскрыться в этой, только еще
третьей для них весне без грохота пушек, без топота солдат-
ских сапог.
Офицер с дружеской усмешкой смотрел, как солдат, при-
сев на корточки, разрыхляет землю вокруг деревца. Солдат
поливал землю прямо из большого ведра, отставив в сторону
аккуратную маленькую, разрисованную маргаритками немец-
кую лейку.
8
Фостер Доллас в последний раз перелистал просмотрен-
ные уже страницы «Архитектурного Форума» и остановился
на той, что привлекла его наибольшее внимание. Фотография
изображала громоздкую, большую, даже неуклюжую виллу,
построенную из грубо отесанных глыб циклопического разме-
ра. Вид и размеры этих глыб придавали всему сооружению
особенно неприветливый, почти угрожающий вид. Впечатле-
ние дополняли толстые решетки на окнах. Они выпячивались
вперед, как железные ребра. Низкие сводчатые двери были
утыканы гранеными шляпками огромных гвоздей — точь-
в-точь, как на крепостных воротах какого-нибудь средневеко-
вого замка. Этот мрачный образчик немецкого зодчества вре-
мен гитлеризма был снабжен пояснительной надписью. Она
гласила, что проект был «составлен архитектором доктором
Карлом Рейнеке по специальному заказу доктора прав,
государственного советника Клаудиуса Лерера, заведо-
вавшего отделом сбыта сырья и отходов в управлении кон-
центрационными лагерями польского генерал-губернаторства».
На миг в сознании Фостера возникло яснбе представление.
о том, что могут собою представлять, эти «отходы» и «сырье».
Под первым, вероятно, разумеются золотые кольца, обувь,
платье, гребешки, дамские сумочки и прочие готовые вещи
казненных. А «сырье» — это, наверно, волосы, сало для мы-
ловаренных заводов и что-нибудь еще, чем можно поживиться
от человеческого трупа... Однако эта мысль отвлекла вни-
мание Фостера всего лишь на миг. Он с удовольствием про-
чел в конце подписи к фотографии дома, что «проект пред-
ставляет собою прекрасный пример продуманной композиции
из художественно оформленных блоков». Тут же давался по-
дробный план строения и некоторые детали внутренней
49*.
771
отделки, выдержанной в Том же псевдофеодальнозамковом,
нелепом, почти тюремном стиле.
Фостер провел рукою по фотографии. Он словно надеялся
ощутить шершавые выпуклости «художественно оформленных
блоков». Потом взял лупу и стал рассматривать цветы, ко-
торыми были увиты толстые решетки окон. Это были розы.
Наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, Фостер ис-
коса смотрел на фотографию, оценивая общий вид строения
и его скупые украшения. Положительно, дом ему нравился.
Смущал только розовый цвет строительного материала. Судя
по разъяснению, его нельзя отличить от финского гранита.
Фостер не слышал о финском граните и никогда его не ви-
дел. Его не прельщала такая спецификация: финский! Фин-
ский? Нет, это не тешило честолюбия Фостера. Он предпочел
«бы серый камень. Такого же, не бросающегося в глаза темно-
серого цвета, как его костюмы, какими он пользовался всю
жизнь. Он не выносил пестроты современной одежды. Мужчи-
ны стали одеваться, как уличные девки,— во все цвета радуги.
ТГолько боязнь показаться экстравагантным мешала Фостеру
влезть в черный редингот, какой носили прошлые поколения
адвокатов. Пожалуй, даже и этот дом с его «художественными
блоками» Фостер велел бы выкрасить в черный цвет. Это боль-
ше соответствовало бы его душевному складу. И розы не
выглядели бы тогда так легкомысленно...
Да, в таком доме он чувствовал бы себя уютно. И уж,
наверно, можно было бы считать себя в нем обеспеченным от
всякого рода неприятных случайностей. Что-то уж очень ча-
сто приходится читать в газетах об убийствах: убийства
с целью грабежа, убийства ради мести, из ревности, по ошиб-
ке. Убийства, убийства... Право, крепкие решетки на окнах —
вещь не лишняя. Пожалуй, даже самой смерти не так-то лег-
ко будет пробраться сквозь эти толстые стальные прутья и
•окованные двери, в каком бы обличье алчная старуха ни при-
шла за ним. Разумеется, если приделать всюду патентован-
ные замки!
Наконец Фостер лезвием бритвы аккуратно вырезал стра-
ницу «Форума» и приобщил ее к другим изображениям вилл,
собранным в регистраторе. То были, на его взгляд, возмож-
ные варианты дома, который он скоро построит где-нибудь на
Среднем Западе.
Фостера не тянуло на юг. Парная духота Флориды всегда
его тяготила. Ему хотелось побывать в более прохладном
месте, где, с одной стороны, жара не возбуждала нервы,
а с другой — не расслабляла волю, не вела к забвению глав-
ного, для чего человек создан — полезной деятельности на
благо обществу и самому себе, главным образом, конечно,
самому себе. Если бы не это примечание, которое Фостер
772
всегда хорошо помнил, ему и не пришлось бы теперь мечтать
о таких приятных вещах, как постройка виллы.
В этих мечтаниях никто никогда не занимал никакого ме-
ста, никто, кроме него самого, — ни давным-давно бросив-
шая его жена, ни брат Аллен, ни даже мать. Тем не менее
с мыслями о вилле’всегда приходило ощущение теплоты. Той
теплоты, какая у других людей ассоциируется с представлени-
ем о домашнем очаге, о близких, о семье. Что касается жен-
щины, то ее образ не имел к его мечтам никакого отношения.
Их не было в его жизни. Разумеется, кроме тех, кто от време-
ни до времени соглашался за скромное вознаграждение за-
крывать глаза на его непривлекательную «внешность, на его
потные руки, на то, что ни в глазах его, ни в единой черте ли-
ца не появлялось ни малейшего волнения в минуты, именуе-
мые им гигиеническими процедурами...
По мере продвижения Фостера по лестнице политической
карьеры жизнь утрачивала для него однообразие, которым
она поневоле отличается у адвоката-поверенного крупного
американского дельца, и обретала большую перспективу. От-
лично отдавая себе отчет в том, что званием члена палаты
представителей он обязан только Ванденгейму, Фостер тем не
менее ошибочно считал, будто Капитолий когда-нибудь явит-
ся для него крепостью, где он укроется от необузданной во-
ли собственного хозяина. Как конгрессмен, Фостер уже не-
сколько раз выступал на международных конференциях,,
представляя интересы американского капитала. Отдаленной,
но вовсе не недостижимой целью в мечтах рисовался сенат.
Тщеславие, много лет грызшее душу Фостера, было в извест-
ной мере удовлетворено.
Еще год назад ему казалось, будто- он уверенными тем-
пами нагоняет человека, всю жизнь бывшего для него приме-
ром настоящего дельца, — Дина Ачеса. Несмотря на види-
мость дружбы, якобы связывавшей их со школьной скамьи,.
Фостер всегда ненавидел Дина и остро ему завидовал. Фосте-
ра удовлетворяло, что Рокфеллер не считал нужным еде'
лать своего поверенного сенатором или хотя бы членом пала-
ты представителей. Конец нынешнего года доставил Фо-
стеру еще большее’удовольствие: стало известно, что Дин;
Ачес неожиданно для всех покидает адвокатскую фирму «Ко-
вингтон и Берлинг», где был влиятельнейшим партнером, по-
чти хозяином. При этом доверенности Рокфеллера и Дюпона
оставались в руках фирмы. Для Фостера это значило: Рок-
феллер порвал с Дином! Рокфеллер выгнал Дина из фирмы
его поверенных!.. Ура, ура! Это могло быть закатом Ачеса^
крушением его карьеры, быть может, даже полной катастрофой^
Фостер потирал потные руки и при встречах с Дином, друже-
ски улыбаясь ему, с радостью констатировал, что торчащие
773
кверху усы Дина вовсе уж не похожи на усы Вильгельма II,—
так сильно они поседели и повылезли. Вся физиономия дру-
га-соперника стала больше походить на маску молодящегося
кинематографического льва из голливудского боевика, чем на
образ государственного деятеля.
Однако вскоре радость Фостера была омрачена известием
о том, что сын Дина, Дэвид Ачес, остался компаньоном Ко-
вингтона и Берлинга, переняв все паи отца. Это было подо-
зрительно. Каково же было удивление и огорчение Фостера,
когда он понял, что уход Ачеса из фирмы «Ковингтон и Бер-
линг» всего только маневр, дань общественному мнению: ян-
варь сорок девятого ознаменовался назначением Дина госу-
дарственным секретарем США.
Дин снова вырвался на целый корпус вперед. Нагнать его
не было уже никакой надежды.
Оставалось только подумать о том, как выгоднее исполь-
зовать новое положение школьного товарища. Фостер пола-
гал, что, заняв одну из ключевых позиций в правительстве,
Ачес обязан прийти на помощь Джону Ванденгейму всей
мощью своего разветвленного аппарата. Как-никак Джон не
последний человек в группе Рокфеллера. Но первые же
встречи с Дином принесли горькое разочарование. Практиче-
ски Дин остался приказчиком Рокфеллера и меньше всего
собирался думать об интересах других участников общей
фирмы «США». Правда, в этом не было ничего удивительного.
Для кого же была тайной деятельность Дина в сорок первом
году, когда он был помощником государственного секретаря?
Кто, как не Дин, дрался тогда за право американских ком-
паний, то-есть за право Рокфеллера и Дюпона, поставлять
японцам высокооктановый бензин для самолетов и танков?
Кому,, как не Дину Ачесу, Америка обязана тем, что ко вре-
мени войны японцы располагали поистине грандиозным не-
прикосновенным запасом бензина и нефтепродуктов в восемь
миллионов тонн? Он отлично знал, что американские нефте-
промышленники отправляли горючее в Японию не наливом
в танкерах, а в специальной таре, удобной для хранения на
военных складах и для перевозки в условиях войны.
И грудным младенцам было бы ясно, что американские ко-
роли нефти вооружают японцев против США. Незадолго до
нападения на Пирл Харбор именно он, Дин Ачес, с пеной
у рта доказывал, что не следует «оскорблять японцев прекра-
щением или хотя бы сокращением поставок нефтепродуктов».
Сидя в государственном департаменте, он не мог не ведать,
что творил. Он знал, что на американской нефти японские
крейсера будут действовать в Тихом океане против Штатов.
Он знал; что на бензине Рокфеллера, этилированном продук-
тами дюпоновской «Этиловой корпорации», японские само-
774
леты будут бомбить американские базы в Тихом океане. Не
мог не знать! И если тогда Рузвельт не побоялся бы потерять
тайно^ сочувствие и поддержку группы Рокфеллера, он, как
президент, поддержал бы конгрессмена Коффи, требовавшего
прекращения потока американского бензина в Японию с неф-
теперерабатывающих заводов Рокфеллера в Индонезии. Но
президент поддержал не Коффи, а Дина. Вместо полумил-
лиона тонн нефти, как в тридцать девятом году, Штаты ста-
ли давать Японии четыре миллиона тонн. На полмиллиона
больше годовой потребности Японии. Все они делали тогда
вид, будто верят в миролюбие японцев, хотя и знали, что на
американском бензине японцы совершают налеты на китай-
ские города, тренируя свою авиацию к предстоящей японо-
американской войне.
У Долласа были все основания надеяться* встретить при-
личный прием у Дина Ачеса, когда он пошел к нему, чтобы
добиться содействия государственного департамента намере-
нию Джона Ванденгейма захватить нефтяные районы араб-
ского Востока. Фостер не рассчитывал на сочувствие, но был
уверен, что сумеет соблазнить Дина участием в задуманных
Ванденгеймбм комбинациях. Если нет, он попросту прижмет
Дина к стене угрозой разоблачения в конгрессе его грязных
делишек. Они нисколько не могли бы повредить репутации
Ачеса-адвоката, но наверняка сразили бы его как государст-
венного деятеля. Дин должен понять, что его нынешнее по-
ложение несовместимо с публичным скандалом. А уж Ван-
денгейм не постоит перед затратами, чтобы скандал был гром-
ким. И что же из этого вышло? Дин выскользнул у них из
рук, словно угорь, смазанный глицерином. О, Фостер почти
дословно помнит разговор со старым приятелем! Он мог бы
воспроизвести его стенографически. Увиливая от прямого от-
вета, Дин пустился тогда в пространные рассуждения. Он
не только делал вид, будто международная обстановка инте-
ресует его больше нефти, но, напирая на то, что был одним
из главных авторов плана Маршалла, болтал о нем, как по-
пугай провинциального шарманщика. Наконец, Дин несколь-
ко раз пытался перевести разговор на Атлантический амери-
кано-европейский блок.
— У нас повадились болтать и писать, будто мы уже вы-
игрываем холодную войну, — говорил Ачес.— Между тем бол-
товня эта ни на чем не основана: войны, ведущиеся таким не-
решительным образом, не выигрываются, а проигрываются.
Только глупцы могут утверждать, что Советский Союз блоки-
рован и коммунизм отступает. Чепуха! Мы еще никогда не
были в таком трудном положении, как сейчас. Мир пережи-
вает двойной кризис. Первый из них я назвал бы физическим
кризисом. Это кризис средств. Его сущность в том, что в мир
775
вошел новый фактор политики: возможность массового, бы
даже сказал тотального, уничтожения людей и материальных
ценностей. Для этого оказалось в наличии атомное и ^бакте-
риологическое оружие. Нужно дать людям понять, чтоуь этом
физическом кризисе и кроется потенция катастрофы — уничто-
жения современной цивилизации, а может быть, и всего чело-
вечества.
— Мы уже начинаем привыкать к тому, что нас непре-
рывно чем-нибудь пугают, — сказал Доллас, решивший тер-
пеливо ждать возможности поговорить о главном. — Нас пе-
рестают страшить эти жупелы.
— Если мы не будем пугать, — возразил Ачес, — пугать
будут нас. И тогда мы наверняка 'погибли. Потому что у на-
шего народа плохие нервы. Им уже не выдержать второго
кризиса, который я назвал бы кризисом политическим. Этот
кризис является результатом существования двух мировых цен-
тров. Их сосуществование, на мой взгляд, противоестественно,
несовместимо с возможностью нашего развития. Если мы со-
гласимся на мирное* сосуществование двух этих центров, о ре-
альности которого говорят коммунисты, то наш проигрыш
неизбежен.
— В веках!
— Вовсе нет. Достаточно разыграться одному экономиче-
скому кризису, и этот ваш «век» окажется очень коротким:
мы взлетим вверх тормашками завтра же!
— Прежде вы не были таким пессимистом, Дин.
— Прежде я не был государственным секретарем, Фосс...
А теперь я должен исправлять ошибки, наделанные моими
предшественниками. Они не сумели как следует использо-
вать даже отличную стряпню Джорджа Кеннана. Помните,
как ловко он увернул наизнанку коммунистические рассуж-
дения о сосуществовании?
— Меня он не слишком убедил своей болтовней, этот ваш
Кеннан.
— Вы слишком многого требуете от такой стряпни. Она
рассчитана на массы. С их точки зрения и следует оценивать
работу парней, подобных Кеннану. Но я отчасти согласен
с вами: эффект этого хода не был слишком блестящим. Поэто-
му я и велел 'повторить опыт. Морган из нашего посольства
в Москве уже написал огромную статью на ту же тему. Мы
ее опубликуем. Она произведет впечатление разорвавшейся
бомбы.
— Смотрите, Дин, как бы ее осколки не поранили вас са-
мого. Это в последнее время слишком часто случается.
Ачес, как истый дипломат, умел смеяться, когда ему во-
все не было смешно. Чтобы скрыть некоторое смущение, он
рассмеялся с ловко разыгранной беспечностью.
776
Мы отлично забронировались целой стеной из мар
ксистских цитат, — сказал он. — В отрыве от общего контек-
ста слова лидеров коммунистов произведут именно то впечат-
ление, какое нам нужно.
— Но ведь кое-кто пожелает ознакомиться с источниками.
Что тогда? Скандал?
— Милый Фосс, у кого хватит на это времени? Как вы са-
ми-то, читаете прессу? Справляетесь с источниками, сличаете
цитаты? Хотя как юрист и должны были бы привыкнуть к та-
кому занятию... Нет, старина, среднему американцу не до
источников. Мы можем выворачивать их как нам нужно, лишь
бы это выглядело достаточно правдоподобно.
— Дай бог, дай бог! Одним словом, тезис: столкновение
неизбежно. Так по-вашему?
— Именно так. Мы не можем согласиться на то, чтобы че-
ловечество уверовало в возможность избегнуть войны.
— Я-то понимаю, что это значит... — с усмешкой ответил
Доллас, — а вот понимаете ли это вы? Если бы вы это по-
нимали, то постарались бы сделать человечество вашим со-
юзником, а не союзником коммунизма.
— К сожалению, старина, тут вы почти правы... Если рас-
сматривать человечество как массы людей, а не как прави-
тельства, то оно действительно не на нашей стороне. В этом-
печальная разница между тем, что было десять лет назад,
н тем, что есть теперь. А что делало тогда правительство Руз-
вельта, как оно использовало такое выгодное для нас поло-
жение?
— Повидимому, хорошо, — язвительно ответил Доллас. —
Ведь еще в сороковом вы голосовали за Тридцать второго
и сделали его Тридцать третьим.
Ачес пожал плечами.	•
— У нас не было выбора.
Доллас понял, что государственный секретарь имел в ви-
ду не только самого себя, но и всю группу Рокфеллера,
официально поддерживавшую соперника Рузвельта, но тайно
дававшую гораздо _ больше денег в выборный фонд самого
Рузвельта.
Между тем Ачес продолжал:
— Посмотрите же, что за положение создалось теперь:
Германия и Япония не идут в счет, пока мы не восстановим их
военного потенциала. Франция в состоянии распада. Велико-
британия — вот единственный надежный союзник. Однако ее
экономика в ужасном состоянии. Она совершенно не способна
к самостоятельным действиям. Юго-восточная Азия и остро-
ва на южном фланге китайского массива да, пожалуй, еще
Южная Корея — вот все, что нам осталось в Азии.
777
9
Редко кому доводилось видеть Долласа в состоянии раз-
дражения, какое овладело им при последних словах Ачеса.
Юн даже не пытался сдерживать гнев.
— А кто в этом виноват? Кто? Я вас спрашиваю! —
выкрикивал он, брызжа слюной и заикаясь. — Вы говорите
это таким тоном, словно не вы были государственным секре-
тарем, когда нас выпихивали из Китая. Кто виноват в этих
непоправимых ошибках, чорт побери?!
— До меня там достаточно напутал Маршалл, — прогово-
рил Ачес, ошеломленный этим неожиданным наскоком.
— Маршалл?! Тоже нашли дипломата! Кому только при-
шло в голову послать в Китай этого солдафона! Каждый ге-
нерал воображает себя Талейраном. Всем известно: чтобы
стать послом, нужно было иметь аристократическую фами-
лию или миллион долларов на счету. А тут погнались еще за
галунами. Будто на свете нет деловых людей вне ваших
«сфер», будто никто не умеет думать, кроме этих вы-
родков с «Мейфлоуэр»! — Доллас произнес это со всем пре-
зрением, какое только мог выразить словами и выражением
лица. Он отлично знал, что Ачес принадлежит именно к это-
му кругу американской аристократии, что за спиной государ-
ственного секретаря и знатное происхождение и деньги. Ему
хотелось уколоть, обидеть, вызвать раздражение в этом са-
моуверенном франте, воображающем себя вершителем судеб
мира. Ведь когда-то и он был всего-навсего адвокатом, та-
ким же адвокатом, как сам Доллас.
— Все, все, на что мы столько десятилетий точили зубы
в Китае, полетело в трубу! Недра, лес, серебро, химия — все-
му крышка, все псу под хвост! Сначала нам твердили, что
главная опасность в Китае грозит нам со стороны Англии. Но
вот мы выжили ее оттуда. Тогда стали долбить: джапы, флот,
сфера процветания, желтая опасность! Полный ассортимент
бреда, способного свести с ума самого крепкого человека.
И вот не стало Японии. «Главный враг» исчез, как и Англия.
Казалось, путь открыт. Янки, пожалуйте в Китай, пожинайте
плоды мудрой политики ваших мудрых дипломатов... И что
же? — Доллас сделал драматическую паузу. — Оказалось, что
главный враг вовсе не Англия и не Япония, а наши србствен-
ные мудрецы с Пенсильвания-авеню, из Пентагона, из Белого
дома! Чорт побери их всех! Вот, оказывается, где сидел враг
номер один. Этот, как идиот, вывернул кастрюлю в огонь, ко-
гда суп уже закипал.
Гневными жестами Доллас осаживал Ачеса, несколько раз
пытавшегося прервать поток его возмущенного красноречия
Самым удивительным в этом разговоре было, пожалуй, то
778
что Ачес, сам человек темпераментный и властный, с трудом
выслушивающий замечания даже от людей, выше него стоя-
щих по иерархической лестнице, на этот раз покорно выслу-
шивал разбушевавшегося адвоката. А тот не унимался:
— Знаю, знаю: теперь нам будут совать в нос факел ком-
мунизма. Но мы не тигры, требующие укрощения. Мы хо-
тим получить свои деньги, свой бизнес. Пустите нас в Ки-
тай — и мы вам покажем, как делается дело.
— Кто вам мешает?.. Поезжайте... Завтра я выдам вам
паспорт, — с издевкой проворчал Ачес.
— Куда? Какой паспорт! Плевали теперь китайцы на
ваш паспорт. Вы сделали весь Китай красным. Вы, вы, вы!..
Вы и ваша политика!
Он умолк. Он задыхался от раздражения.
В противоположность ему Ачес сохранял полное спокой-
ствие.
— Милейший Фостер, чтобы рассуждать о внешней поли-
тике, нужно ее понимать. И не только понимать, а еще
и знать. Да, знать ее историю.
— Это вы оставьте историкам. Меня интересует сегодняш-
ний день.
Теперь Ачес начинал спокойно брать реванш. Его тон де-
лался все более насмешливо-поучительным:
— Тем не менее загляните в историю: если мы еще два-
дцать пять лет назад понимали, что наша политика в Китае
неотрывна от политики в отношении Москвы, то, надеюсь,
понимаем это и теперь. Если мы тогда могли не раз и не два
разрушить отношения России с Китаем, то, надеюсь, сумеем
сделать это и теперь...
— Чорта с два! — выпалил Доллас.
— Разумеется, теперь это трудней, — согласился Ачес. —
Такова отвратительная логика истории: потеряв Пекин, кото-
рый Советы чисто теоретически рассматривали в качестве
своего потенциального союзника, мы лишились самой могуще-
ственной базы в мире. Китай — это полмиллиарда людей,
страстно желающих быть союзниками Кремля. И они ими,
конечно, будут.
— Не смеют быть!.. Вы, вы обязаны этому помешать.
Неужели вы позволите Чан Кай-ши смотреть на соглашение
Ведемейера, как на пустую бумажонку?
— Увы, Фостер, даже если бы Чан Кай-ши сидел не
на Формозе, а на материке, и в Пекине не сидел Мао
Цзе-дун...
— Не пугайте меня Мао Цзе-дуном! — крикнул Доллас.—
Я не маленький мальчик... Чан Кай-ши обязан...
Он не знал, что сказать дальше, и Ачес перебил:
— Что он теперь, этот Чан Кай-ши? Соглашение сорок
779
седьмого года действительно превратилось в клочок клозет-
ной бумага Все опорные пункты Чана утрачены. Все четыре
династии — эмигранты.
— Но в карманах этих эмигрантов звенят миллиарды на-
ших долларов.
— Так попробуйте их отобрать! — насмешливо ответил
Ачес. — А нам, чтобы вернуться в Китай, нужно начинать
все сначала.
— Опять деньги, опять займы, опять жулики и жулики
вокруг?!
— Опять, опять, Фостер. — Тон Ачеса оставался все та-
ким же издевательским. Он наслаждался теперь раздражени-
ем и растерянностью бывшего коллеги. — И обстановка
в десять раз труднее, чем полвека назад, когда доста-
точно было послать в Янцзы один старый крейсер, чтобы
получить в аренду четверть Китая. Теперь нам приходится опе-
рировать целыми флотами, миллиардами долларов. Мы вы-
нуждены строить вокруг Китая стену, более непроницаемую,
чем его собственная Великая стена. Наша стена должна
быть создана из штыков и долларов.
— Надеюсь, хоть штыки-то должны быть чужие.
— Нет, и штыки будут наши, американские. Только ру-
ки, которые будут их держать, должны быть чужими. А уж
доллары-то, разумеется, наши.
— Ну, разумеется!.. Доллары всегда наши... Господи,
хоть бы втравить в это дело англичан.
— Их-то мы втравим. Втравим так, что... — Ачес произ-
нес это с таким наслаждением, что Доллас понял конец фра-
зы, хотя он и не был произнесен. — Задача огромна: создать
цепь наших опорных пунктов по всей юго-восточной и южной
границе Китая.
— От Вьетнама до Тибета...
— О, да вы знакомы с географией! *— усмехнулся Ачес.
— Поневоле познакомишься, имея таких дипломатов,—
в тон ему ответил Доллас.
— А для того чтобы создать такую цепь, нужно прежде
всего приучить англичан, французов, голландцев к мысли,
что они больше не хозяева в Азии. Видите, Фосс, как
трудна игра.
— Да, в Европе, пожалуй, проще, а?
— Конечно! Там мы уже почти свели на нет волю Англии
и Франции в вопросах Германии. Разумеется, Рур и Саар —
это много значит для французов и англичан. Но и это, пожа-
луй, ничто в сравнении с перспективой навсегда отдать нам
Индию, Бирму, Индо-Китай.
— Но так должно быть, должно! Ни Англия, ни Франция
не способны оказать нам реальное сопротивление в Европе,
и в Азии тоже.
780
— И тем не менее, — сказал Ачес, — мы еще вынуждены
делать вид, что считаемся с той и другой. До тех пор, пока
в Азии не будет наведен порядок их руками. Не можем же
мы своими людьми вести войну во Вьетнаме или в Бирме, не
можем же мы сами воевать с Восточной Европой!
— Да, американцы предпочтут, чтобы это делали
другие, — согласился Доллас. — Они считают, что быть хо-
зяевами мира стоит ради того, чтобы подсчитывать дивиден-
ды, а не потери. И я с ними согласен: читать биржевой бюл-
летень интересней, чем списки убитых.
— Поэтому воевать за нас и будут немцы и французы.
— Кошка с собакой в одной упряжке?
— Иначе ничего не поделаешь.
— Придется на обоих надеть намордники.
— В этом наша нелегкая задача, — глубокомысленно
сказал Ачес. — Надеть намордники такой системы, чтобы они
могли в них драться. Германия должна войти в состав Се-
веро-атлантического блока, и как можно скорей.
— А Франция?
— Мы зажмем ей рот. Ей придется молчать или подыхать
с голоду. Когда немецкие батальоны будут маршировать ря-
дом с французскими в общеевропейском войске, все придет
в порядок само собой.
— А Джон Буль?
Ачес пренебрежительно махнул рукой.
— Мы сделаем Монтгомери начальником штаба у нашего
командующего в Европе, и ему ничего не останется, как по-
слать своих томми в общее пекло.
— Дал. — задумчиво произнес успокоившийся Доллас. —
Видимо, в Европе все будет в порядке... А вот в Азии...
— Там потруднее, — подтвердил Ачес. — Это очень вну-
шительно звучит: «Окружение Китая... Удушение коммуниз-
ма... Великий плацдарм юго-восточной Азии». Но попробуй-
те-ка использовать такой плацдарм, когда эти идиоты англича-
не не могут понять, что и Индия, и Малайя, и Бирма, и тем
более Тибет для них потеряны. Раз и навсегда.
— Боже мой, если бы старина Черчилль мог вас слышать!
— Он понимает -это не хуже меня... Но можем ли мы
всерьез говорить сейчас об этом плацдарме, когда в любой
из его частей бушует пламя восстаний? Короче говоря, милей-
ший мой Фостер, мы потеряли все, что имели десять лет на-
зад. А что потерял из своих послевоенных приобретений
Советский Союз? Одного только Тито. Велика ли его самостоя-
тельная роль, этого, скажу вам, пройдохи?
— Ав этого пройдоху вы вложили немало долларов,
Дин, — не без яда заметил Фостер.— Неужели их нужно сч!и
тать потерянными?
781
— Конечно, нет! Каждый посеянный нами доллар дол-
жен взрастить десять. Но для этого необходимо время. К то-
му же мы не можем собирать урожай на -клочках посевов,
разбросанных по всему миру. К этим клочкам нужны под-
ступы. Чтобы их получить и закрепить, нам придется вести
длительную политическую диверсионную войну.
Делая вид, будто не расслышал, Фостер переспросил:
— Войну?.. Какую войну, Дин?
— Я сказал: диверсионную войну, Фосс, — нисколько не
смущаясь, повторил Ачес.— Для этого мы должны получить
союзников во всех этих балканских государствах, в Чехии,
в Восточной Германии и как можно больше в Азии.
Таких союзников, которым нечего было бы терять от нашей
победы.
У Фостера вырвался жест пренебрежения.
— Опять пойдут в ход всякие «бывшие»? Поставив на эту
лошадь, мы однажды уже проиграли. Лет тридцать тому
назад.
— Тогда проиграли, потому что вели мелкую игру. Те-
перь выиграем, потому что будем - играть по крупной. Ставка
слишком велика, чтобы мы смели проиграть, Фосс. Ставка —
наше существование. Понижаете?
Доллас как мог более многозначительно повторил:
— Я-то понимаю, Дин.. А вот понимаете ли это вы?
— Стараемся понять, мой друг, — иронически прогово-
рил государственный секретарь. — Стараемся. Поэтому я и
говорю: только тотальная политика, всеобъемлющая политика
Штатов, может дать нам выигрыш. Только такая политика
может обеспечить выигрыш на нынешней, ранней стадии вой-
ны. Иначе война может затянуться. Мы рискуем получить
войну на истощение. Это будет трудно даже нам.
— А что говорит народ? Что говорят американцы? — с на-
игранной наивностью спросил Фостер.
Ачес рассмеялся:
— Давно ли вас стал занимать народ, мой нежный друг?
Это просто дурная шутка или симптом ослабления ваших
нервов, вопрос о народе?
— Ни то, ни другое. Просто, я всегда был реалистом, а по-
скольку проектируемое вами дело невозможно решить без на-
рода, без масс, меня и интересуют массы, — повторил Доллас
слова, слышанные от Ванденгейма.
— Ну, об этом лучше поговорить с президентом. Это
круг его ведения — массы. Разумеется, и ему нелегко будет
вам ответить. Мы, американцы, непозволительно отстали
в этой области подготовки. Еще почти ничего не сделано для
того, чтобы наши массы поняли сущность происходящего. Мы
воображаем, будто американца интересует возня, происходя-
782
щая в мире. А на поверку оказывается, что он даже не дает
себе труда сколько-нибудь внимательно читать отдел между-
народной жизни в газетах.
— Это плохо, Дин, — Фостер покачал головой, — очень,
плохо. Эдак вы не сможете вбить им в голову то, что нужно.
Тогда как идеи русских, идеи коммунизма, сами лезут им
в голову, без всякой посторонней помощи.
— Это-то и страшно, Фосс! Если говорить серьезно, США
совершенно не готовы к тому, чтобы взять на себя роль руко-
водителя мира. Честное слово, такая возможность представ-
ляется некоторым американцам столь же опасной, как русская
атомная бомба.
— А на мой взгляд, Дин, подобное положение опасней
всякой бомбы, даже атомной. Атомную бомбу мы видим, ося-
заем, осознаем, а на инертность нашего народа мы стараем-
ся закрывать глаза. Разве вам не ясно: ни правительства, ни
политические партии не могут управлять тем, чего они не-
понимают.
— Мне-то это ясно, Фосс, — сокрушенно проговорил Ачес,..
и его собеседнику показалось, что при этом поникли даже за-
дорные усы государственного секретаря. — Но, к сожалению^
это не так ясно тем, кто стоит выше меня.
— Вы говорите о президенте?
Ачес ответил кивком головы, и некоторое время оба мол-
чали, Доллас решил воспользоваться этим молчанием и пе-
ревести разговор на интересующие его вопросы:
— Нам пора встать обеими ногами на арабском Востоке,.
Дин.
— А разве мы стоим там еще недостаточно твердо? —
спросил Ачес, и кустики его торчащих вперед бровей удивлен-
но поднялись. — Вы не могли не заметить усилий, которые я,
как государственный секретарь, прилагаю к решению проблем
Средиземного моря, Ближнего и Среднего Востока.
— Это справедливо, Дин. Но несправедливо то, что в этих,
усилиях вы забываете своих старых друзей.
— Никогда не предполагал, что вас это может так живо<
интересовать.
— Я представляю здесь интересы моего доверителя,
Дин,— сказал Фостер и подумал про себя: «Так же, как ты,
скотина, представляешь интересы Рокфеллера». А вслух до-
бавил: — Мистер Ванденгейм считает, что настало время и ему'
открыто включиться в дела на Востоке.
— Вы так легко произносите это «включиться», словно от
меня зависит, выдать или не выдать ему билет в вагон, иду-
щий на Восток. Вы совсем забыли, что мы там еще не пол-
ные хозяева. Там, где пахнет нефтью, всегда наталкиваешься?
на англичан. Такая уж у них порода.
783
— Какая бы порода у них ни была, Дин, а я знаю: у них
нехватает ни сил, ни средств, чтобы удержать даже то, что
они нахапали. Им не удержать этого без нашего согласия
и помощи. Не говоря уже о чем-нибудь новом. От нас зави-
сит: облегчить им положение или сделать его невыносимым.
Таким, чтобы они стали терять кусок за куском.
Ачес понял, что нет больше смысла говорить с этим челове-
ком о большой политике. Доллас интересовался ею лишь по-
стольку, поскольку она касалась порученных ему дел.
— Выпихнуть англичан было бы сейчас вовсе не в наших
^интересах, Фосс,— возразил Ачес.— Мы еще не имеем хоро-
шо организованной системы там, где они сидят уже десятиле-
тия. Наша сила плюс их система. Вот единственная формула,
способная обеспечить нам получение стратегических позиций
в тех местах, где из земли сочится нефть.
— Если дело в нашей силе, то именно об этом я и гово-
рю: капиталы Ванденгейма ищут рынка на Востоке.
Ачес наставительно поднял палец.
— В понятие силы капитал входит только одною из. со-
ставных. Не менее важной частью является наша военная
мощь. Ее не может предложить Джон.
Доллас с нескрываемой ненавистью смотрел на поучитель-
но качающийся палец приятеля. Смотрите-ка, этот адвокат
говорит уже о военной мощи, как о чем-то, что находится
в его распоряжении. Да, тут не приходится спорить: Дин
обогнал его больше, чем на корпус. Он уже на два, на три
корпуса впереди. Он уже может обеспечить интересы своего
доверителя всей военной мощью Штатов!
И тут, вопреки здравому смыслу, Фостер крикнул:
— Если будет нужно, мы заведем и ее, эту вашу «воен-
•ную мощь»!
— Вы грубый человек, Фосс. И всегда были грубы. Никто,
понимаете:, никто!—Теперь палец Ачеса погрозил Долла-
су.— Никто не может подменить силу и власть государства.
Она может и будет применяться только там, где мы, прави-
тельство Штатов, сочтем это возможным и нужным. Она будет
всегда наготове, чтобы сохранить за нами свободу дей-
ствий, не производя на данном этапе сколько-нибудь суще-
ственных перемен на Ближнем и Среднем Востоке. До тех пор,
во всяком случае, пока мы не создадим там своей опоры про-
тив местных смутьянов. А пока мы делаем вид, что даже го-
товы защищать там англичан. Понимаете: защищать! А я
отлично знаю: только дай волю вам и вашему Джону, вы
вцепитесь в глотку всякому, кто встретится на вашем пути. Вы
испортите нам игру. Не время, Фосс. Еще не время Ванденгей-
му вступать в это дело. Потерпите.
Доллас отлично понимал, что все это пустые отговорки
784
На самом деле, пользуясь положением государственного се-
кретаря, Ачес отстаивает и будет отстаивать интересы Рок-
феллера. Он постарается так долго, как только сможет, от-
тирать от нефти всех, в том числе и Ванденгейма.
Фостер решил, что настало время заинтересовать самого
Ачеса в делах Джона. Он без колебаний предложил Ачесу
это участие. Но, к его удивлению, тот даже не стал его слу-
шать. Из этого Фостер заключил, что личная заинтересован-
ность Ачеса в делах арабского Востока не только как тайно-
го доверенного «Стандарт ойл», но и как самостоятельного
дельца уже настолько велика, что пай в комбинациях Ван-
денгейма не может его прельстить. Тогда Фостер выбросил на
стол последнюю карту — шантаж. Он не только намекнул
Ачесу на возможность разоблачений с его стороны, но даже
рискнул показать ему кончик нитки, за которую собирался
вытащить на свет скандальную историю о тайном участии
Ачеса в нарушении антитрестовских законов компанией Дю-
пона. Однако Ачес слишком хорошо знал истинную цену
этим законам, и только рассмеялся в лицо Долласу.
— Еще один такой намек, Фостер, и я прикажу служите-
лям выкинуть вас за дверь. А там уже вы узнаете, что такое
зубы Ачеса. Понимаете, мой старый школьный друг? —
И Ачес на самом деле оскалил зубы. Они были крупные,
белые, ровные. Усы его при этом поднялись к самым глазам.
Все лицо приобрело хищное выражение и стало похоже на
морду ощерившейся рыси.
Фостер не заставил повторять приглашение, он поднялся
и поспешно вышел...
Теперь, вспоминая подробности встречи, Фостер с нена-
вистью думал о Дине. Это воспоминание, так некстати всплыв-
шее в мозгу, даже испортило ему умиротворенное настрое-
ние, навеянное было мечтами о вилле. Он с досадой захлоп-
нул альбом. Но тут же снова поспешно распахнул его, что-
бы убедиться, что клей, которым он намазал изображение
дома из «хорошо оформленных глыб», подсох и не может
запачкать другие рисунки.
10
То, что Фостер стал государственной фигурой, не Решало
ему, как и прежде, почти открыто обделывать темные дела
своей адвокатской конторы. Положение конгрессмена даже по-
могало во многих случаях, когда нужно было избежать непри-
ятностей с прокурором. Стало вдвое дешевле удерживать
60. Заговорщики.
785
повязку на глазах американской фемиды. Впрочем, ему приш-
лось все же оставить за собою общее руководство делами
конторы, формально передав ее младшему брату Аллену.
Многолетнее сотрудничество между Джоном Третьим и
Фостером Долласом придавало их отношениям характер той
своеобразной интимности, которая возникает между сообщни-
ками в преступлениях. На первых порах они отдавали долж-
ное способностям друг друга, и оба считали справедливым
установленный принцип дележа. Но по мере того, как росли
масштабы операций, каждый видел, какие огромные суммы
уходят в руки другого. Чем, дальше, тем меньше оставалось
в отношении Ванденгейма к Долласу чего-либо иного, кро-
ме неприязни к сообщнику, который знает больше, чем
нужно.
Можно с уверенностью сказать, что если бы Фостер луч-
ше всякого другого не знал, чего следует остерегаться, имея
дело с потомкам «чикагского пирата», то давно уже последо-
вал бы за теми, кто его собственными, Фостера, усилиями
был навсегда убран с дороги патрона.
Частенько, высаживаясь на берег уединенного Брайт-
Айленда, сенатор-адвокат должен был убеждать себя в том,
что из-за одной боязни разоблачений Джон не станет менять
старшего брата на младшего. Ведь в конце концов Аллен,
при всей его ловкости, не обладает .и половиной опыта Фосте-
ра. Но вместе с тем Фостер достаточно хорошо знал и жад-
ность своего старшего партнера и ничем не ограниченную
подлость своего младшего брата. С того самого дня, как Ал-
лен стал формальным главой адвокатской фирмы «Доллас
и Доллас», в длинном черепе Фостера прочно поселился
страх. Животный страх не отпускал его даже тогда, когда
Аллена не было в Америке. Фостер отлично помнил, как бы-
вало он сам уезжал в Европу перед заключительным актом
какого-нибудь рискованного уголовного предприятия, чтобы
р случае провала быть вне досягаемости американского зако-
на. А братец Аллен стал что-то частенько уезжать из Штатов.
Разве не так было с ним самим в те дни, когда нанятый им,
по поручению Джона, Киллингер начал химическую войну
против Рузвельта?
Правда, Киллингер давно пустил себе пулю в лоб, но где
уверенность в том, что какой-нибудь его преемник, о котором
Фостер даже не подозревает и который получает приказы от
его младшего брата Аллена, не объявил уже бактериологиче-
ской или какой-нибудь другой тайной войны самому Фосте-
ру? Да и нет около Фостера человека, который был бы ему
так предан, как некогда Гоу был предан покойному прези-
денту. Платный «дегустатор», которого он держит?.. Разве
Фостер знает, сколько стоит его верность? Несколько лишних
786
долларов — и..-, сам же этот «дегустатор» его отравит.
Ведь в конце концов даже у президента ле нашлось вто-
рого Гоу.
При воспоминании о покойном президенте Фостер беспо-
койно заерзал на диване моторной яхты, перевозившей его
на Брайт-Айленд. Он исподлобья посмотрел на противополож-
ный диван, где, так же как он сам, полулежал с газетой
в руках его младший брат. Не будь Фостер уверен в том, что
едет к Ванденгейму с Алленом, он мог бы подумать, что на
противоположной переборке висит большое зеркало и он ви-
дит в нем собственное отражение. Сходство братьев было
необычайно: тот же длинный череп, те же маленькие, колю-
чие, непрерывно движущиеся глазки, тот же жидкий рыжий
пух на голове.
Можно было задать вопрос: что мешало Фостеру выки-
нуть брата из игры? Ответ был прост: то»же самое, что меша-
ло Ванденгейму выкинуть Фостера иначе, как только на-
всегда лишив его возможности говорить, то-есть физически
уничтожив. В прошлом Аллен Доллас был для Фостера та-
ким же исполнителем его планов, каким сам Фостер был
для Джона Третьего. Да, значит для того, чтобы навсегда
разделаться с Фостером, Джон должен был бы санкциониро-
вать «мокрое дело», то-есть дать в руки Аллена тяжкий ко-
зырь против себя. Это был заколдованный круг. Стоила ли
игра свеч?
Но едва маленькие глазки Фостера, несмотря на годы, со-
хранившие не только суетливую подвижность, но и отлич-
ную зоркость, остановились на лице Аллена, как ему почуди-
лось в чертах брата что-то такое, что Фостер готов был
истолковать как плохо скрываемое злорадство. Чем это зло-
радство могло быть вызвано? Каким-нибудь гнусным подво-
хом в делах или удачно придуманным способом отправить его
к праотцам?..
Фостер старался подавить страх и держать ненависть
к брату в таких пределах, чтобы не дать ее заметить.
Патрон принял их в своем «трубочном» павильоне-музее.
Уже по одному этому Фостер понял, что разговор не сулил
ничего приятного. Это была манера старшего партнера пря-
таться за страсть к трубкам, когда он хотел скрыть свои
тревоги.
Сегодня было много причин для гнева Джона Третьего.
Первою из них был вторичный провал в Берлине попытки по-
хитить инженера Эгона Шверера.
— Неужели нельзя обойтись без» этого Шверера? — кисло
пробормотал Фостер. — Что яы извлечете из него насильно?
бс*.	787
— То же самое, что извлекаем из двух тысяч немецких
ученых, которых приволокли сюда в качестве трофеев.
— Но Шверер давно забросил военно-конструкторскую
работу и занимается какими-то счетными машинами.
— Мы заставим его делать то. чтс нам нужно, — реши-
тельно заявил Ванденгейм. — И вообще довольно об этом.
Винер звонил из Мадрида, что ему нужен Шверер, и я ему
его дам!
— Может быть, дорогой патрон, следовало бы перетащить
Винера с его хозяйством в Штаты? Тут и без Шверера най-
дется кое-кто, чтобы ему помочь.
— Подите к чорту! — рявкнул Ванденгейм.— Прежде чем
мы не добьемся отмены закона о принудительном отчуждении
патентов на производство атомной энергии, я не позволю пе-
ренести сюда из Европы ни одной лаборатории.
Фостер в первый* раз рассмеялся.
— Вы никогда не отличались объективностью, Джон.
Что бы вы запели, если бы вдруг конгресс действительно от-
менил этот закон? А вдруг кто-нибудь запатентует локомотив
или автомобиль с атомным двигателем? Переезд из Ныо-
Йорка во Фриско обходился бы тогда в пятьдесят центов.
Нефтяные акции стали бы пригодны только на то, чтобы де-
лать из них елочные украшения.
На этот раз рассмеялся и Ванденгейм.
— Неужели вы уже настолько одряхлели, Фосс, что во-
ображаете, будто я стал бы добиваться отмены закона,, не
будь я уверен, что такой патент попадет только в мои руки?
Фостер вздохнул.
— Если бы вы были -господом богом, Джон...
— Кстати, о господе боге, — перебил хозяин, оборачи-
ваясь к Аллену: — в военном министерстве говорят, что сочи-
нение этого немецкого генерала... как его?..
— Тоже Шверер,— подсказал Аллен.— Отец того самого
инженера.
— В Пентагоне говорят, что это его стряпня..
— «Марш на восток»?
— ...которую отцы-иезуиты купили у него по нашему по-
ручению, оказалась чепухой.
— Я говорил, что так оно и будет, — заметил Фостер. —
Он оперировал архаическими данными доатомного века.
— Не так страшно, хозяин: мы заплатили за «Марш» су-
щие пустяки, — сказал Аллен.— Зато мы дали старому Шве-
реру возможность покончить с этой рукописью и заняться
полезной практической деятельностью. Он работает сейчас
в отделе «дзет» нашего европейского штаба. А уж там1 ребята
подскажут «нашим» немцам, на какие виды вооружения сле-
дует рассчитывать при планировании войны.
788
— Правильный путь, — одобрительно отозвался Ванден-
гейм.— Нужно собрать их всех, от Гальдера и Гудериана до
последнего командира дивизии, знающего Восточный фронт.
— Не думаю, чтобы их там много осталось, — заметил
Фостер. .
— Не дали же им помереть с голоду?— недоуменно спро-
сил Ванденгейм.
— Те, кто воевал на русском фронте, в подавляющем
большинстве оказались в плену.— Фостер присвистнул и мах-
нул в пространство. — Далеко, у русских!
Аллен с нескрываемым неудовольствием слушал брата.
Он только и ждал, на что бы можно было возразить. Тут он
раздраженно проговорил:-.
— Кто нам нужен, успел перебежать к нам.
— Правильно, — кивнул головою Ванденгейм.
'— Вы попрежнему придерживаетесь мнения Хогертона
о нашем атомном преимуществе перед русскими? — спросил
Фостер.
— Ваш Хогертон болван! — процедил Ванденгейм сквозь
зубы, что всегда услужило у него признаком приближающейся
вспышки гнева. — Его прогноз о том, что русские изготовят
свою бомбу только к пятьдесят второму году, оказался бол-
товней. Мы уже потеряли все преимущества. Знаете, что го-
ворят французы? «Атомная бомба для Америки то же, чем
была для Франции линия Мажино. Янки будут прятаться за
нее до тех пор, пока в один прекрасный день не увидят, что
их давным-давно обошли и что они должны выкинуть свою
бомбу на свалку, если не хотят, чтобы нечто в этом же ро-
де обрушилось на их собственные головы».— Ванденгейм,
сердито сжав кулаки, надвинулся на Фостера. — И это ваша
вина, Фосс. Да, да, молчите! Ваша! Не поверю тому, что,
имея в руках абсолютное большинство в Организации Безо-
пасности...
— Формальное, Джон, — заметил Фостер.
— Наплевать! Большинство есть большинство. Вы обяза-
ны были протащить решения, которые были нам нужны!
Фостер сделал виноватую мину.
— Попробуйте что-нибудь протащить, когда даже латино-
американские господа боятся голосовать «за».
— Заставьте их поднимать лапы.
— Они запуганы своими красными у себя дома и предпо-
читают воздерживаться всякий раз, когда дело касается
Советского Союза.
— Так подтасуйте голоса... Не мне вас учить.
— Русские не из тех, кого легко провести, Джон.
— Пусть наложат руку даже на все, что заготовлено
у Манхэттенского атомного управления. Я не возражаю.
789
Хозяин казался . сегодня Фостеру непозволительно лег-
комысленным. Он в 'сомнении покачал своим длинным
черепом.
— Лишь бы они не сунули носа в ваши собственные де-
ла! Вы воображаете, будто русские в случае угрозы- для них
не смогут дотянуться до Испании?
— Я был бы последним дураком, если бы построил завод
Винера на Калле Алькала! Кроме Европы, существует еще
и Африка.
— Дело не только в том, куда вы спрячете производство,
& и в том, где будет жить голова, которая им управляет,—
возразил Фосгер.
— Уж для себя-то и своих дел я найду местечко, о кото-
ром не будете знать даже вы, мой неоценимый друг!— И Ван-
денгейм с иронической фамильярностью похлопал старшего
Долласа по спине.
Фостер быстро взглянул на брата, словно надеясь поймать
на его лице выражение, которое выдало бы ему, знает
ли Аллен о планах патрона. Неужели оба скрывают
что-то от него, от которого когда-то у Джона не было се-
кретов?
В ту же минуту Фосгер сжался от испуга:# что-то темное
промелькнуло у самого его лица и опустилось' на плечо Ван-
денгейма.
Джон расхохотался.
— Нервочки, Фосс!
Он достал из кармана твердый, как камень, американский
орех и дал его спрыгнувшей со шкафа макаке.
— Вот кому можно позавидовать, — сказа/л Ванденгейм,
сделав безрезультатную попытку изловить ускользнувшего
зверька. — Маленький негодяй воображает себя бессмертным.
Это дает ему возможность наслаждаться жизнью так, как
мы с вами пользовались ею до появления уверенности в том,
что умирают не только наши дедушки.
— Если бы естественная смерть была единственным, что
отравляет жизнь, — многозначительно пробормотал Фостер
и исподлобья взглянул в сторону брата.
Повидимому, патоон отгадал смятение, царившее в уме
его адвоката. Он тоном примирения сказал:
— Вам мешает жить ваша католическая церковь, дружи-
ще. Загробный мир, черти со сковородками и тому подобные
поповские ужасы... — Потом возвращаясь к прежней теме: —
Мы с вами уже не в том возрасте, Фосс, чтобы гоняться за
всеми призраками, какие бродят по земному шару. Похоро-
ните миф о международном соглашении по атомной энергии,
и я буду считать, что вы заслужили бессмертие.
Адвокат в сомнении покачал головой.
7<0
— Не такая простая задача, Джон.
— Поэтому в Организации Безопасности и нужна еще
более хитрая лиса, чем вы.
— Вы хбтите, чтобы я сделал то, чего не добились Ачес
и Барух с их проектом? — скромно опросил Фостер. — В мо-
их ли это силах, дорогой патрон?.. Когда-нибудь, когда вы
сумеете сделать ьменя государственным секретарем Соединен-
ных Штатов...
Тут он внезапно умолк, так как Джон нагнулся к самому,
его лицу. Тяжелый взгляд Ванденгейма, казалось, . силился
остановить шныряние маленьких глазок адвоката. Фостеру хо-
телось упереться руками в грудь патрона и оттолкнуть его.
Быть может, в былое время он именно так и поступил бы, но
с тех пор, как Ванденгейм, подобно большинству таких же,
как он, «хозяев» Америки, напялил генеральским мундир,
у Фостера уже мехватало смелости на прежнюю фамильяр-
ность. Как будто с исчезновением пиджака между ними дей-
ствительно появилось какое-то различие. Генеральский
мундир был как бы символом той власти, которой всегда об-
ладал Джон, но которая прежде не имела такого ясно-
го внешнего выражения.
Фостер, сжавшись от страха, только еще крепче сцепил
желтые пальцы и, изо всех сил стараясь казаться иронически
спокойным, выдавил из себя:
— Вы никогда не могли пожаловаться на то, что у меня
нет чутья.
— Да, когда-то у вас был отличный нюх, Фосс, — почти
ласково проговорил хозяин.
— Что же, он, по-вашему, пропал? — с оттенком обиды
спросил Доллас.
— Пропал!—безапелляционно отрезал Джон ив под-
тверждение даже кивнул головой. — Стареете, Фосс!
— Как бы не так!
— А тогда, значит, вы на чем-то обожглись.— Джон рас-
смеялся.— Когда собаке суют кусок горячей говядины, она
теряет чутье.
— Ничего более горячего, чем ваша же атомная бомба,
я не нюхал! — все , больше обижаясь проговорил Доллас —
И, надеюсь, нюхать не буду.
— Подаете в отставку?
— Просто надеюсь, что при помощи этой бомбы мы, на-
конец, поставим точку.
— Идиот, совершенный идиот!— внезапно вскипая и боль-
ше не пытаясь сдержать истерический гнев, заорал Ванден-
гейм. — Мы не на митинге, нечего бормотать мне тут чепуху:
«Атомная бомба, атомный век»! Подите к чорту вместе с ва-
шим атомным веком!
791
— Что с вами Джон? — сразу присмирев, робко проле-
петал Фостер
Но Ванденгейм уже не слушал. Он продолжал кричать:
— За каким чортом вы мне тут втираете очки этой атом-
ной бомбой? Как будто я избиратель, которого нужно уве-
рить, что ему больше никогда не придется посылать своего
сына на войну, что мы поднесем ему победу на блюдечке,
если он проголосует за нас... Вы бы сделали лучше, если
бы дали себе труд подумать: как мы будем вербовать солдат,
на какого червяка мы выудим несколько миллионов дурней,
которые (полезут в огонь, чтобы таскать для нас каштаны?
«Бомба, бомба»! Нам нужны массы, а их бомбой не возь-
мешь. Вы бы лучше занялись церковью, если уж не сумели
поставить на колени русских и всю эту... Восточную Европу.
— У них крепкие нервы... — тоном провинившегося уче-
ника пролепетал Доллас.
— «Нервы, нервы»! — несколько затихая, передразнил
Джон.
— Но я думаю, что рано или поздно и их нервы сдадут.
Наши четыреста восемьдесят заморских баз...
Тут гнев Ванденгейма вспыхнул с новой силой.
— Четыреста восемьдесят заморских баз?! Ну, еще
четыреста восемьдесят и еще девятьсот шестьдесят, а толк?
Вколачивать деньги в какие-то вонючие оСтровишки без на-
дежды получить хоть цент прибыли! Знало я, чем это кончается.
К чорту! Где миллиарды, которые мы вложили в Гитлера?..
Крах... Где деньги, вложенные в Муссолини?.. Крах! .Где шесть
миллиардов, брошенных в пасть Чан Кай-ши?.. Крах! Мы,
деловые люди Америки, никогда не простим Маку этой отвра-
тительной глупости с Китаем. Проиграть такое дело!
— Быть может, он еще вывернется? — нерешительно про-
говорил Фостер.
— Не стройте из себя еще большего кретина, чем вы
есть!—снова завопил Ванденгейм, окончательно выходя из
себя при воспоминании о катастрофе в Китае. — Крыса тоже
думает, что прекрасно вывернулась, когда прыгает в море
с тонущего корабля. А куда она может приплыть? На вашу
несчастную Формозу? Что я там получу, на этой формозе? За-
пасы алюминия? Не нужен мне ваш алюминий, не хочу алю-
миния! У меня самого его больше, чем может сожрать вся
Америка, весь мир! Нефть? Сколько бы ее ни нашлось — всю
ее все равно проглотит наш друг Рокфеллер. Шиш мы полу-
чим от этого дела, Фосс! Катастрофа в Китае непопра-
вима...
— Вы становитесь пессимистом, Джон.
— С вами можно не только стать пессимистом, а просто
повеситься. За каким чортом я вас посылал в Китай?.. Ну,
792
что вы молчите? Распустили слюни, растратили еще сотню
миллионов без всякой надежды вернуть хоть цент...
— То что вы так умно задумали теперь с бактериологией...
— Бактериология!.. Да, бактериология—это моя заслуга,—
успокаиваясь, с нескрываемым удовольствием проговорил
Ванденгейм. — Я не дам вам примазаться к этому делу. Ни-
кому не дам. Если опыт в Тайюани пройдет удачно, чума
и прочее станут моей монополией. Болваны из военного ми-
нистерства заставили меня летать на край света с опасно-*
стыо попасть в плен к красным, чтобы организовать это дело.
— Теперь-то Баркли доведет его до конца.
— Ваш Баркли! Такой же болван, как остальные. Думает
о мелочах. Погряз в своих операциям с опиумом1 и не видит,
что его выпихивают из Китая раз и навсегда. Если бы я был
президентом, то ввел бы закон: генерал, проигравший войну,
должен Сидеть на электрическом стуле. Только так можно их
заставить не делать глупостей... Ах. Фосс, если бы вышло
это с чумой в Китае!
Он произнес это с такой мечтательностью, что Фостер по-
спешил его утешить:
— Выйдет, Джонни, непременно выйдет.
— Мы раздули бы дело на весь мир. Мы заставили бы
всю Европу, да и не только Европу, брать нашу тифозную
вакцину и чумных блох в счет помощи по плану Маршалла.
Это было бы шикарно!
— Да, это было бы великолепно, Джонни! Европа поку-
пала бы американских блох.
— Но ведь даже этих проклятых французов не заставишь,
купить ни одной блохи, если мы не покажем, чего она стоит.
— Покажем, Джонни, непременно покажем! Операция
в Тайюани будет вторым Бикини, еще более эффектным, так.
как (вместо десятка коз там подохнет несколько миллионов
китайцев. — И, пользуясь тем, что Ванденгейм занялся раску-
риванием трубки, Фостер с напускной скромностью продол-
жал: — Кстати, позвольте мне еще несколько слов о блохах,.
Джон?
— Ну, ну, валяйте! — пробормотал Ванденгейм, — Уж не
укусила ли вас чумная блошка моего производства, а?
И, усмехнувшись, он так хлопнул Фостера по спине, что
у того перехватило дыхание. Но адвокат выдавил на лице
улыбку и, подражая веселости патрона, сказал:
— Я отдаю должное великолепной выдумке этого азиата
Исии Сиро, но его мышление ограниченно, как это типично для
японца. Он уткнулся в своих блох и годами производил их це-
лые тонны. А ведь подумать только: меня ни разу в жизни
не укусила блоха...— Фостер интригующе посмотрел на Джо-
на.— Значит, я не мог бы стать носителем заразы?
793
Несколько озадаченный было в первый момент, Джон
в следующее мгновение безапелляционно заявил:
— Э, глупости! Если бы всё вокруг вас день и ночь посы-
пали блохами, то чорта с два вам удалось бы уберечься от
их укусов.
— Значит, вы полагаете, что и вам не удалось бы избе-
жать этого, начни кто-нибудь сыпать блох на Америку?
— Ну, я другое дело... Я другое дело...— поспешно возра-
зил Джон.
— И не вы один. Найдется много таких людей и в Штатах
и даже в Китае, которые сумеют уберечься от блох...
Джон нахмурился.
— Не могу понять, к чему вы клоните?
— А вот к тому, дорогой патрон: этот господин Исии не
видит, что ничуть не худшими разносчиками эпидемий могут
служить, скажем, мухи или комары. Удастся ли вам уберечься
от укуса комарика, когда вы будете отдыхать во Флориде?
Не сядет ли хоть одна мушка на мясо в кухне, где готовят
вам бифштексик?
— Вы говорите отвратительные вещи, Фосс!
— А паук?!. Уж он-то найдет дорогу в темный угол любо-
го дома и будет там сидеть, никем не замечаемый, и ткать,
ткать свою отравленную чумой паутинку. А все вокруг будут
терять голову в догадках, почему заболела чумой или тифом
бабушка, давно не приходившая в соприкосновение с внешним
миром.
— Так, так, Фосс!.. Дальше! — не на шутку заинтересован-
ный, поощрил его Джон.
— Или возьмем такую безобидную тварь, как земляной
червь. Рыбаки набирают целое ведро этих червей и, не говоря
уже о том, что заражаются сами, заражают всю рыбу, кото-
рая поступит от них на рынок... А подумайте о детях! Целые
десятки миллионов будущих коммунистов, которые обожают
такое невинное занятие, как ловля бабочек.
— Кузнечики, зараженные холерой... Тифозные бабочки!
Жуки с чумой!..— восхищенно бормотал Ванденгейм. Он вски-
нул голову и пристально посмотрел на своего адвоката. Тот
стоял, согнувшись, заглядывая в глаза хозяину сосредоточен-
ным, немного испуганным взглядом собаки, только что гото-
вившейся укусить, но прибитой и смирившейся.— Спасибо,
Фосс. Я непременно передам вашу мысль ученым. Они попра-
вят упущение японцев...
— О нет, сэр! — Фостер выпрямился, и выражение побитой
собаки исчезло из его глаз. Они смотрели теперь зло и жад-
но.— Нет, сэр,— повторил он,— это не так просто: передать
мою мысль вашим сотрудникам и начать извлекать из нее
доллары...
794
— Но, но! Не разыгрывайте младенца: вы же отлич-
но знаете, что способ распространения инфекционных забо-
леваний посредством паразитов запатентован теперь на
мое имя.
— Хе-хе!..— Фостер потер вспотевшие от возбуждения ру-
ки.— Вы совершенно точны, Джон: «посредством паразитов».
Именно так сказано в вашем патенте. Но там нет ни слова
о кузнечиках, бабочках, о таких полезных насекомых-тружени-
ках, как пчелки, способные отравить весь мед на всем земном
шаре...
— Какая вы свинья, Фосс! —с презрением проговорил Ван-
денгейм.
— Нет, Джон, я ваш лучший друг. Я никому не предлагал
своего патента. Только вам, мой старый патрон и друг... Это
обойдется вам не так уж дорого. Сойдемся по-дружески. Пра-
во отравить мир будет вашим, вы один снимете золотую жат-
ву с этого дела. Я знаю, что никакие угрозы гуманистов не
остановят вас на этом пути, и хочу, чтобы право производить
чумных пчелок и бабочек принадлежало вам... Вам одному...
Я уступлю вам его совсем дешево...
Продолжая потирать скользкие от пота ладони, Фостер
разразился скрипучим смехом.
Несколько времени Джон смотрел на него прищуренными,
злыми глазами, потом тоже деланно рассмеялся.
— Ох, и ловкая же вы скотина, Фосс!.. Но ничего, пока
нам по пути, все в порядке. Л там... Там мы с вами когда-
нибудь рассчитаемся...— И, делая вид, будто вопрос исчерпан,
беззаботно заявил:—Да, Фосс, если бы наши ребята сумели
как следует провести опыт в Тайюани, я простил бы им про-
игрыш китайской войны. Конечно, я имею в виду временный
проигрыш, пока мы не подготовим Чан Кай-ши к следующей
войне. Чан Кай-ши и джапов. Эти полезут на материк очертя
голову, если им обещать там немного места за счет России...
Да, Фосс, следующая война должна быть удачной, иначе мы
банкроты, полные банкроты.
— Следующая война должна быть удачной,— пробормо-
тал Фостер.
— А что вы сделали, чтобы она окончилась не таким* же
конфузом, как прошлая? Я вас спрашиваю: что? Атомная
бемба? Бросьте ее в помойку, эту бомбу, если не сумеете под-
нять народ на войну против русских!
— Вы не верите в победу, Джон?
— «Победа, победа!» Вы напичканы звонкими словами
и суете их кстати и некстати. «Победа!» Такая же победа,
как в тот раз? Еще половина Европы, на которой можно бу-
дет поставить крест, как на партнере? Это победа? Еще две-
сти миллионов потерянных покупателей? Победа? Да что
795
я говорю — Европа, а три четверти Азии?.. Ее тоже прикаже-
те списать в убыток? Еще миллиард покупателей со счетов...
Опять бомба? Нет, Фосс, прежде чем удастся пустить ее
в ход против России, мы должны твердо знать: новая война
вернет нам не только все, что мы затратим на ее подготовку,
ни и все, чего не заработали на прошлой.
— Не гневите бога, Джон! — И Фостер выкинул руку,
словно собираясь осенить Ванденгейма крестом.— Вам мало
семи десятых золотого запаса мира? Вам мало...
— Что вы тычете мне эту детскую арифметику! Вроде ва-
ших четырехсот восьмидесяти баз — какие-то клочки по всему
глобусу. А нам нужна четыреста восемьдесят первая база —
Европа! Нам нехватает четыреста восемьдесят второй базы —
Азии!! Дайте нам четыреста восемьдесят третью — Африку!
Всю Европу, всю Азию, всю Австралию, всю Африку! Вот
тогда мы поговорим о том, что делать с остальным.
— Но ведь ничего же и не осталось! — недоуменно вос-
кликнул Фостер.
— А Россия?!
— Даст бог, Атлантический пакт...
— Что же, может быть, из этого что-нибудь и выйдет! —
морщась, произнес Ванденгейм.— Но хотел бы я знать,
почему «Атлантический»? При чем тут вода? Нас не интере-
сует вода.
— Увы, не все можно называть своими именами.
— Вот! В этом наша беда, Фосс: мы почти ничего не-
можем назвать своим именем, если не хотим, чтобы наши же
янки нас линчевали.
— К чему мрачные мысли, Джон?
— Ну да, вы-то вечно, как страус, прячете башку в траву
и подставляете зад всякому, кто захочет дать вам пинка. Мы
не можем итти на то, что у нас снова будет семнадцать мил-
лионов безработных.
— Отличный резерв для набора в армию...
— Или в компартию!.. Смотрите, какой кавардак тво-
рится опять в Европе! Помните, как мы когда-то, едучи
с вами в Европу на этом...— Он щелкнул пальцами и потер
лоб.
— На «Фридрихе Великом»,— подсказал Доллас.
— Вот, вот!.. Тогда мы с вами тоже рассуждали о том,
какими мерами прекратить кавардак в Европе. И вот снова:
французы «не желают» плана Маршалла.
— Найдем таких, которые пожелают...
— Но это снова деньги, деньги! Опять списывать в убы-
ток то, что заплатили болтуну Блюму.
— Он кое-как делал свое дело.
— Нужно мне его «кое-как»! Дело, сто процентов дела да-
796
вайте нам за наши доллары! А миллионы французов позво-
ляют себе во всю глотку орать: «Не хотим маршаллизации!»
Итальянцы вопят: «Не хотим!» Эти чортовы подонки лейбо-
ристы не могут навести порядок даже у себя на острове, не
говоря уже обо всей их собственной «империи», которая раз-
валивается, как гнилое бревно.
Вот тут-то и понадобится бомба, Джон!
Несколько мгновений Ванденгейм смотрел на Фостера
с недоумением, потом вдруг расхохотался.
— Вы одержимый, Фосс. Бомба или новый Гитлер, а?
Доллас пожал плечами.
— А разве можно отделить их друг от друга?
— В вашем ослином упрямстве есть своя логика! Но
боюсь, что эти людишки в Европе не дадут навязать им вто-
рого Гитлера: ни в Германии, ни во Франции, ни где-либо
в ином месте.
— Черчилль, Джон! Вот с кем можно делать игру...
— Нет, крап на этой карте виден уже всем игрокам. Ну-
жен такой же тип, но еще не расшифровавший себя всему
миру... В общем, конечно, дело еще не потеряно: ищите и об-
рящете.
Фостер Доллас приободрился, выражение загнанной кры-
сы сбежало с его острой, покрытой глубокими морщинами,
-словно изжеванной, физиономии, и она снова приобрела обыч-
ное хищное выражение. Оживленно жестикулируя и брызжа
слюной, он прокричал:
— Пусть все эти миллионы в Европе и миллиарды в Азии
и по всему миру ждут, что мы ответим на письма и заявле-
ния Сталина о том, что СССР хочет мира, пусть ждут. Мы
будем молчать и делать вид, будто помимо нашей воли про-
сачиваются сообщения о том, что в ответ на каждое из этих
заявлений мы изготовили еще сто бомб, еще тысячу, еще де-
сять тысяч!
От возбуждения весь череп Фостера блестел испариной.
Он рассеянно вытер о брюки ладони, липкие от пота
11
Оживление Фостера Долласа сразу пропало, когда Ван-
денгейм отвернулся от него и, обращаясь к молча сидевшему
Аллену Долласу, проговорил, кивком головы указав на
Фостера:
— Старый осел перестал понимать что. бы то ни было.
Вам, Аллен, придется взять на себя его дела. Контору вер-
нете ему, сами поедете в Европу. Нужно искать, днем и
ночью искать тех, кто может быть нам полезен. Мобилизуйте
797
всю команду, на которую истратили столько денег во время
войны.
— Я ни цента не потратил напрасно,— обиженно заявил
Аллен.— Каждый, кто получил от меня деньги хотя бы раз,
мой до могилы!
— Вы называли мне десятки имен всяких типов, которые
якобы пригодятся нам, когда пойдет крупная игра против
коммунизма. Где они?.. Я вас спрашиваю: где вся эта шайка
хорватов, югославов и прочей публики, которую вы коллек-
ционировали?
Аллен опасливо покосился в сторону старшего брата
я умоляюще произнес:
‘ — Прошу вас, Джон... Не нужно имен...
Ванденгейм свирепо посмотрел на притихшего Фостера
и грубо крикнул:
— Посидите здесь!
А сам, сопровождаемый Алленом, вышел в сад.
— Я и в детстве не любил играть в заговорщики...— не-
довольно пробормотал он на ходу.— Ну, что у вас? Выкла-
дывайте.
Но Аллен молчал, пока они не отошли от павильона на
такое расстояние, что их не мог слышать Фостер.
— Вы гений, Джон!.. Истинный гений! — Заискивающе
сказал он наконец.
— К делу!
— Честное слово, я вовсе не льщу,— продолжал Аллен.—
Можно подумать, что вы. читаете чужие мысли: ведь именно
о них, об этих балканских людях, я и хотел вам сказать. Мой
человек Миша Ломпар...
— Можете не называть имен, я не засоряю себе голову
такой дрянью.
— Но я должен вам все же напомнить: Ломпар — тот че-
ловек, который еще во время войны привел ко мне...— Аллен
понизил голос до шопота,— Джиласа и Ранковича.
— Джилас и Ранкович? — машинально повторил Ванден-
гейм.— Знаю.
— Тсс!..— зашипел Аллен.— Это страшный секрет, Джон,
пожалуй, самый большой секрет, какой у нас когда-либо был
по этим делам...
Он продолжал шептать. Джон напрягал слух, чтобы слы-
шать его слова, заглушаемые шуршанием песка под его соб-
ственными тяжелыми шагами.
Младший Доллас называл еще какие-то имена, среди ко-
торых Ванденгейм разобрал несколько знакомых. Это были
не то венгерские, не то югославские или болгарские мини-
стры, промышленники или какие-то политические интриганы.
Наконец Джону показалось, что он услышал имя югослав-
798
ского маршала Тито. Джон думал, что ослышался, и, чтобы
шум шагов не мешал ему, приостановился.
— Повторите-ка,— угрожающе сказал он,— кажется, я что-
то спутал: Броз Тито?
— Тсс!..— Аллен испуганно схватил его за рукав.— Умо-
ляю, Джон!...Один лишний звук, и мы провалим одну из са-
мых верных игр, какие когда-либо вели против России!
Но Ванденгейм остановился и, негодующе вырвав свой ру-
кав из цепких пальцев Аллена, прорычал:
— И вы туда же, за своим братцем?! И вы хотите меня
морочить и вытягивать из меня деньги вашими идиотскими
сказками?!
— Что с вами, Джон? — Аллен испуганно попятился от
рассвирепевшего патрона.— Какие сказки?
Джон смотрел на Долласа злыми, прищуренными глаза-
ми. Казалось, он вот-вот двинется на адвоката и нанесет ему
сокрушающий удар своим здоровенным красным кулачищем.
Но вместо того Джон отвел руки за спину и, не повышая
голоса, но таким тоном, что Долл асу стало еще более не по-
себе, произнес:
— Вы жулик, Аллен! Жулик, жулик!.. Пытаетесь вторич-
но продать один и тот же товар. Как будто этот ваш Тито
был завербован не пять лет назад! Не выйдет, Аллен!.. Нет,
не выйдет! Со мной, во всяком случае!..
Аллен растерялся.
— А разве я утверждаю, что он наше последнее откры-
тие? — произнес он торопливой скороговоркой. При этом он
состроил физиономию, казавшуюся ему выражением независи-
мости, и пожал плечами.— Разумеется, он работает на нас не
первый день, но, честное слово, дорогой мой патрон, если бы
вы были специалистом в этой области...
— Но, но! — крикнул Джон.— Не воображайте, будто
я в ней такой простак! Настолько-то я в курсе дела, чтобы
знать этого, вашего... •
— Умоляю: без имен!
— Пойдите к чорту с вашими секретами, известными каж-
дому уличному мальчишке... Этот, ваш, уже работал ня ан-
гличан, когда вы еще только рассчитывали, сколько можно
нажить на его вербовке, запросив с правительства вдвое, а то
, и втрое против того, что он стоил, этот ваш... маршал...
— Ерунда!.. Даю вам слово, патрон: ерунда!
При этих словах Аллен смешно затоптался на месте, как
раскачивающийся в пляске индеец. Наступившую в саду ми-
нутную тишину разрезал скрип его смеха.
— Вот, вот! — воскликнул он захлебываясь.— Вот. вот?
Прекрасно! Значит, эти дураки настолько убеждены в том,
что господин маршал куплен ими, что уверили в этом и вас!..
799
Это отлично, Джон! Хотя я и не ожидал, что они доверят эту
тайну кому бы то ни было. Хвастовство не доведет англичан
до добра. Я бы никогда не стал афишировать такую связь:
слишком большая ставка, Джон! Слишком большая! —
И в аллее снова раздался такой звук, словно провели мокрой
пробкой по стеклу.— Хе-хе!.. Так вот что, дорогой патрон,
я вам скажу, но, клянусь небом, если вы проболтаетесь даже
на исповеди...
— Ну, ну, за кого вы меня принимаете!..— уже благодуш-
но пробормотал Ванденгейм.
— Я вам скажу, но только вам. До сих пор это было'тай-
ной моей и господина Тито: он наш, наш с волосами и киш-
ками. Я еще во время войны перехватил его у англичан.
— Смотрите, Аллен, не дайте обвести себя вокруг
пальца!
— Хе-хе!..— Аллен быстро потер руки тем же движением,
как это проделывал его старший брат.— Если бы я вам ска-
зал, как дешево нам обошелся этот маршал!.. Весь смысл
именно в том, что ко мне в руки попала тайна его сговора
•сначала с абвером и потом с Интеллидженс сервис. Это дало
мне возможность отделаться такими пустяками, что на них
этот маршал едва ли купит себе новый гвлун на шапку.
— Поверьте мне, гончая только тогда чего-то стоит, когда
за нее хорошо заплачено,— поучительно проговорил Ван-
денгейм.
— Или...— Аллен многозначительно поднял костлявый па-
лец. Рыжий пух на нем светился так же, как на черепе
Фостера.— Или...— загадочно повторил он, как будто рассчи-
тывая, что Джон договорит за него,— пес прекрасно ведет
себя, если ему на шею надет парфорс.— И он снова затоп-
тался от удовольствия.— А я нашел парфорс для Тито
и всей его шайки, понимаете: такие клещи, из которых они
не вырвутся, даже если бы пожелали. Ио не думаю, чтобы
такое желание у них и появилось: им с нами по пути, потому
что другого пути у них уже нет.
— А англичане? Они не могут провалить нам все дело?
— Фью, Джон!.. С каждым днем они все больше понима-
ют, что их песенка спета.
— Бульдог перед смертью может больно укусить.
— Если он подыхает без намордника, Джон!
— У вас какие-то странные сравнения сегодня... Мне со-
всем не нравится ваша резвость. Не рановато ли развесели-
лись, Аллен? — В голосе Ванденгейма зазвучала несвойствен-
ная ему неуверенность.— Игра становится все трудней,
с каждым днем трудней! Теперь прямым ударом против ком-
мунизма ничего не сделаешь. Ставка на вас, Аллен. На всю
эту вашу банду... И, честное слово, мне делается иногда
800
страшно, когда подумаю, что наша судьба в руках сволочи,
торгующей собою на всех перекрестках.
— Ничего, Джон, на наш век проходимцев хватит.
— Даже если считать, что в такой игре один ловкий не-
годяй стоит десятка' простаков, приходится задумываться:
а что, если все, кого мы покупаем, все, на кого делаем нашу
ставку, ничего не стоят? Если это вовсе не сила, какою мы
ее себе рисуем?! Что, если вся эта мразь разбежится, стоит
русским топнуть ногой?! Вам никогда не бывает страшно, Ал-
леи, когда вы думаете об исходе игры?
Аллен нервно передернул плечами. Ему так ясно предста-
вилось то, что говорил патрон, как даже тот сам не мог себе
вообразить. Ведь именно он, Аллен, имел дело с легионом
человеческого отребья, именно он покупал и перекупал тех,
чьему слову можно было верить только тогда, когда уже не
существовало ничего святого. Разве Джон имел представле-
ние о том, сколько агентов перекупили у Долласов другие
службы? Разве Джон мог себе представить всю длинную
цепь провалов, которые сначала Фостеру, а теперь Аллену
приходилось скрывать от своего патрона? И если у Джона,
даже притом, что ему никогда ничего не говорили о неуда-
чах, никогда не называли ему имен агентов, провалившихся
во всех .странах — от России до Китая, куда их посылала
контора братьев Доллас,— если даже у Джона могло возник-
нуть сомнение в надежности этой самой продажной из армий,
то каково же должно было быть настроение у самого Аллена,
знавшего все ее слабые стороны, все поражения, все бесчис-
ленные провалы его агентов!
Не было ничего удивительного в том, что, сам того не за-
мечая, Аллен отер со лба холодный пот, хотя мысленно твер-
дил себе, что все дело только в размере затрат, что нет таких
душ, которые нельзя было бы привязать к себе блеском
золота.
Губы Аллена машинально шептали:
— Дело в деньгах... Побольше денег... Много денег —
и все будет в порядке...
Некоторое время они шли молча.
• Почти машинально Джон повернул обратно к павильону.
Когда они уже достигли дверей, он сказал:
— Если мы проиграем эту партию — крышка! Нужно
драться зубами, Аллен! Слышите? Зубами! Чего бы это ни
стоило, но мы должны выиграть схватку, иначе...
Он не договорил, и Аллену показалось, что на этот раз
его патрон провел рукою по вспотевшему лбу.
— Покупайте всех, кого можете. Всех, всех!..— С этими
словами Джон перешагнул порог павильона и подошел к сто-
лу, не обращая внимания на застывшего в позе ожидания
51. Заговорщики.
801
Фостера. Кажется, старший Доллас не сделал ни одного дви-
жения с тех пор, как остался тут один.
Вошедший следом за Джоном Аллен, как во сне, повторял:
— Деньги, больше денег!
— Нет, довольно! На этот раз мы не будем так расточи-
тельны,— сказал Ванденгейм.— Вовсе не обязательно платить
всяким Гаспери и Шумахерам нашими долларами. Я позабо-
чусь о том, чтобы снабдить вас любым количеством франков,
лир, марок. Мы наладим у себя и печатание фунтов. Можете
швырять их налево и направо.
— Фунты?.. Это лучше...— встрепенувшись пробормотал
Аллен и плотоядно потер руки.— А то с этими франками
и прочим мусором далеко не уедешь. Фунт еще кое-как живет
старым кредитом.
— И дело, Аллен, прежде всего реальное дело! Довольно
теоретической возни. Если философия — то такая, чтобы от
нее у людей мутился разум; если искусство — то такое, чтобы
люди не разбирали, где хвост, где голова. Смешайте все
в кучу, Аллен, чтобы французы перестали понимать, где кон-
чается Франция и начинается Турция, чтобы итальянцы пере-
стали вопить о своем сапоге, как о чем-то, что они обожают
больше жизни. Никаких суверенитетов, никакого националь-
ного достоинства — к чорту весь этот вредный хлам! .
Тут раздался робкий голос Фостера:
— Позвольте мне, Джон, заняться Соединенными Штатами
Европы...
Но Джон только с досадою отмахнулся.
— Сейчас я вам скажу, чем вы будете заниматься, Фосс,
а Европа проживет и без вас. Слушайте, Аллен, в Западной
Европе не должно быть никаких’ границ. Никаких! Только од-
на национальность будет иметь право считать себя суверенной
в любой из этих паршивых стран — мы, янки! Вбейте в голо-
ву всем от Анкары до Парижа, что за слово «гринго» мы
будем линчевать. И пусть не воображают, что именно мы сами
будем марать о них лапы. Турки будут вешать французов,
испанцы — греков. Всюду мы поставим свои гарнизоны из бы-
валых эсесовцев. Эти не дадут спуска никому.
Фостер сделал еще одну попытку вмешаться в раз-
говор:
— Вы должны оценить, Джон, то, что мною сделано,
чтобы стереть национальные границы в искусстве, в лите-
ратуре. г ,
— Опять будете сейчас болтать про ваших французских
лакеев! Больше ни одного цента этим ублюдкам. Работать
нужно чисто. Грош цена агенту, которого разоблачают и опро-
вергают, прежде чем началась война. Нет, Фосс, ваша песенка
по этой линии спета.
802
Новая волна страха накатилась на Фостера: «Его песенка
спета!» В устах Джона Ванденгейма это могло означать что
угодно, вплоть до конца. Да, да, вплоть до самого настоящего
конца! Как ни храбрился Фостер, строя наедине планы само-
стоятельной, без Джона, деятельности, как бы высоко он ни
оценивал свое положение конгрессмена, стоило ему очутиться
лицом к лицу с самим «пиратом» — вся уверенность исчеза-
ла. Он ясно представлял себе, что не устоит в единоборстве
с могучим патроном. Одного слова Джона было бы достаточ-
но, чтобы лишить Фостера доверия деловых кругов всей Аме-
рики, оставить без кредита, без клиентов, сделать его суще-
ствование невыносимым и в конце концов довести до петли.
До петли, в самом буквальном смысле этого страшного
слова.
Фостер проклинал свое малодушие, боролся со своей тру-
состью, но ничего не мог поделать. Привычный страх подги-
бал его колени при первом окрике Джона. Это было тем
отвратительнее, что ведь с другими-то он чувствовал себя
в полной форме. Тогда он умел хитрить, как лиса, волком
вгрызаться в глотку противника. Неужели его силы рожда-
лись только от сознания, что за ним стоит Ванденгейм?
Неужели сам по себе Фостер ничего не стоил?.. Что он: , тень,
обозначение человека, слабое отражение Джона?
Он с трудом нашел в себе силы пробормотать:
— Вы еще пожалеете обо мне, патрон... Таких помощни-
ков, как я, у вас не будет больше никогда...
Ванденгейм насмешливо фыркнул:
— ’Каждая девка шепчет нечто в этом духе матросу в пор-
товом кабаке. Однако наутро, сделав свое дело, он отправ-
ляется в плавание, а она остается гнить там, где гнила.
— Благодарю за сравнение, Джон.
— Вам полезно понять: незаменимых людей на свете нет.
— Значит, и вы...
— Я — другое дело... В этом и заключается наше отличие
от обыкновенных людей. Их много, нас мало. Их больше, чем
нужно. А нас едва хватает на то, чтобы управлять ими, чтобы
сделать жизнь на земле разумной, чтобы поддерживать на
ней порядок, установленный богом и нашими предками... Но
вы не унывайте, Фосс. Хоть вы и старое полено, но еще годи-
тесь на растопку, и я пущу вас в дело. Мы с вами разожжем
новый костер, здоровенный костер! В его пламени сгорят идеи
коммунизма. Должны сгореть, иначе они, как порох, взорвут
наш мир.
— Вы говорите, как поэт,— с благоговением произнес
Фостер. v
— К чертям поэзию, Фосс! Лучше поговорим еще о деле...
Нравится вам это или нет, но на Западе вы провалились, не-
Б1*.	803
смотря на то, что умеете брать врага за горло. Провалились,
м все тут! Я прощу вам это, если вы искупите свою вину...
Больше того, старина,— при этих словах Джон шагнул к Дол-
ласу и положил ему на плечо свою тяжелую руку.— Я сде-
лаю вас сенатором Соединенных Штатов... Не моргайте, как
лиса на фонарь. Я отлично знаю, как вам хочется быть
сенатором. И вы им будете, если не провалитесь на Востоке...
Вы не мальчишка, Фосс, пора вам научиться мыслить широ-
ко. Перестаньте мелочничать, смотрите на мир так, словно он
только и ждет, что придем мы с вами и положим его себе
в карман.
— Благодарю вас, Джон,— задыхаясь от волнения, про-
бормотал Фостер.
— Вы поедете в Токио, к Макарчеру. Передайте ему от
нас всех, от мистера Рокфеллера, от меня: дело с его канди-
датурой на кресло президента будет в шляпе, если он обеспе-
чит нам полное господство в Китае. Для этого у нас есть сред-
ства. Пусть не смущается их названиями. Мое производство
’бактерий развивается. Скоро я смогу дать ему столько чумы
и тифа, что их хватило бы на все человечество. Общепринятые
мерки морали нас не интересуют, когда дело идет о комму-
низме. В борьбе с ним допустимо любое оружие. Скажите
Маку, что я даю слово: он будет президентом, если сумеет
превратить Японию в надежную базу для прыжка на мате-
рик, для разгрома России. Это узловой вопрос, Фосс: возрож-
дение Японии как военной державы, живущей под нашим
контролем и танцующей под наш барабан. Каждая крупинка,
на которую разевает пасть японский рабочий или крестьянин,
должна пройти через наши руки...
— И через наш карман?
— Это само собой. Каждое слово, которое хочет произне-
сти японский министр, должно пройти нашу цензуру. Но и ра-
бочий и министр должны быть уверены, что действуют само-
стоятельно и ни в чем не испытывают недостатка...
— С министром это легче...
— А вы сделайте так, чтобы и рабочий смотрел из вашего
кулака и думал вашими мозгами. Мак правильно поступил,
поддев джапов на приманку «концепции воссоздания великой
восточноазиатской сферы совместного процветания». Это ле-
жалая затравка, но оказалось, что там еще есть любители та-
кой тухлятины. Пусть добиваются своей «сферы», пусть даже
«процветают». Мы им не станем мешать, только мы хотим
контролировать и сферу и процветание. Мак писал мне недав-
но, что просит поддержать в сенатской комиссии обороны ас-
сигнование на восстановление военно-морских баз Йокосуки,
Сасебо, Куре и /Майдзуру. Эти деньги мы им дадим. Это
правильное дело. Эти базы нужны Маку. Японцы должны их
804
восстановить. Мы заставим их восстановить и авиационную
и танковую промышленность...
— Вы забыли, Джон, когда-то мы уже вели такую поли-
тику...
— Я ничего не забыл, Фосс.
— Она обошлась нам дорого.
— В две пробные атомные бомбы? Это не так уж дорого..
— А война на Тихом океане, а Филиппины?.. А наши...
Джон перебил:
— Не валяйте дурака, а то я действительно поверю в вашу
глупость...
— Ну, не буду, не	буду,— поспешно	пробормотал*
Фостер.— Слушаю вас, Джон, внимательно слушаю дальше.
— Как бы мы ни были заинтересованы в поддержании*
высокой конъюнктуры у себя в штатах, мы будем вынужде-
ны переложить часть военных заказов на плечи японской про-
мышленности. Иначе не удастся вытащить ее из руин. А она
должна быть восстановлена. Она должна быть под рукою
у Мака на тот маловероятный случай, если наши тихоокеан-
ские коммуникации окажутся под ударом русских. Хотя, по-
вторяю, это почти исключено, но кто может знать? В чем
можно быть уверенным, когда имеешь дело с русскими комму-
нистами. Эти люди умеют хранить секреты и подносить сюр-
призы, каких не ждешь... Да, Мак должен иметь промышлен-
ность на своих островах. Она должна быть способна не
только отремонтировать все, что покалечат на материке, но
и подавать ему туда новое вооружение самых совершенных
образцов. Все — от автомобилей до пушек.
— Ох, опасно, чертовски опасно,— пробормотал Фостер^
но, опомнившись, сделал вид, будто шепчет про себя.
— Не бойтесь, Фосс. Контролировать их деятельность бу-
дет Мак, и смотреть они будут из рук наших банков. Не ду-
маю, что я стал врагом Штатов оттого, что вложил деньги
в концерн «Явата»...
— Знаю,— вырвалось у Фостера.
Джон подозрительно посмотрел на него.
— Откуда вы знаете?.. Это дело шло не через вас.
— Но японцы консультировались со мной.
Джон протяжно свистнул:
— Вот оно что!.. Смотрите, Фосс, работа на два фронта
опасна.
— Только в ваших интересах патрон. Только в ваших.
— Смотрите!.. ‘А впрочем, может быть, лучше, чтобы эта
были вы,- чем кто-нибудь другой. Что ж, о том, что наши
деньги вложены в дело Мицубиси, вы тоже знаете?
— Знаю.
— Смотрите-ка! Я начинаю вас снова уважать, старина.,
805
И о том, кому принадлежат заводы взрывчатых веществ «Нип-
пон Каяку» вам тоже известно?
— Известно, Джон,— со вздохом негромко ответил Фо-
стер,— Дюпону.
— Ну что же, отлично. Значит, мне незачем вам объяс-
нять остальное. Разберетесь сами, при помощи Мака. А ему
помогите рассмотреть под микроскопом желтолицых. Филип-
пинский опыт испортил его. Он бывает несколько самонадеян,
и это ведет к провалам. Его обманывают. А нам нужно по-
добрать надежных зачинщиков, с опытом. Это так же важно
сделать в Китае, как в Японии. Вы должны запомнить, Фосс:
основная цель все же Китай, как бы ни было важно дело
в Японии. Япония — только путь. Цель — Китай. Дойная ко-
рова там. Тянитесь к ее сосцам, если не хотите остаться с пу-
стым карманом... Вместе с Маком пересмотрите всю шайку
Чан Кай-ши. Не подпускайте к делу мадам. Она вас опять
обольстит и вы распустите слюни. А тут нужен незатемненный
глаз.
— Вы думаете, так легко будет справиться с Чаном?
— Когда сын торговца солью всерьез начинает бол-
тать о том, что он потомок императора Вэня из династии
Чжоу,— дело плохо. Значит, такому типу конец. Это один
из симптомов того, что Чан Кай-ши для нашей игры больше
не годен.
— О, не говорите, Джон! Иногда нам очень полезно вво-
дить в игру императоров. К сожалению, их осталось так мало.
Право, это очень жаль. Мы всем им дали бы работу: «несть
бо власти, а ще не от бога...»
— Согласен. Тогда, конечно, и попам легче втолковывать
налогоплательщикам: «кесарево кесареви»... Но для этого
нужны настоящие, а не маргариновые императоры, над
которыми смеются. Пусть бы хоть такие, третьего сорта, вроде
Бао Дая, но настоящие. А ведь это же, право, ни к чорту не
годится, когда наш человек, вроде Кун Сян-си, объявляет се-
бя главою семьдесят пятого поколения отпрысков самого Кон-
фуция. Мы не можем сохранять при этом серьезное лицо.
К тому же, в конечном счете, такие потомки богов имеют тен-
денцию отбиваться от рук.
— Похоже на то, что вы правы, Джон.
— Конечно, прав,— безапелляционно заявил Ванденгейм.—
Очень боюсь, что четыре семейства отыграли свое. Жаль, по-
нимаете, оставлять в их лапах награбленные миллиарды, но об
этом еще будет время подумать. Сейчас важно найти новых
людей. Менее замаранных, менее жадных и более энергичных.
1К.огда нужно начинать сколачивать капитал, энергия приходит
сама собой. Таких и ищите. Из старой банды пока придется
оставить в покое, пожалуй, только братьев Чэн,— в их руках
806
все нити секретной работы среди населения — сыск, разведка,
диверсии. Пока наши ребята не переймут этих связей, Чэнов
трогать нельзя. А со временем мы заменим и их. Об армии
и говорить нечего: все генералы заелись, заворовались, опухли
от безделья и спирта. Найдите новых, помоложе, крепких.
Ободрите их, дайте им идеи и денег. Пусть готовятся. Мак
уже нашел дверь, сквозь которую мы вернемся в Китай.
Это Корея. Как только удастся столкнуть лбами северян
с южанами...
— История повторяется? Опять север и юг?
— Совсем в другом роде. Совсем в другом! Тут задача
проста: Мак должен в две недели покончить с Северной Ко-
реей. Мы превратим ее в предмостное укрепление для прыжка
на Китай и Россию...
— Вы настоящий стратег, Джон! — восхищенно пробормо-
тал Фостер, но Ванденгейм не обратил на это внимания. Он
продолжал с увлечением:
— Все, конечно, понимают, что, несмотря на всю нашу
болтовню о мире и прочем, нашей конечной целью является
война с Россией. Настоящая война, в которой мы можем по-
кончить с коммунизмом, с коммунистами, с их идеями. Но мы
еще не готовы. Влезть в войну сейчас — значило бы итти на
поражение. Раньше мы должны стать твердой ногой на Азиат-
ском материке. Только укрепившись там, мы можем считать
Советский Союз окруженным. А лишь при условии его полно-
го окружения можно итти на войну. Поэтому, Фосс, вы обя-
заны, как «Отче наш», помнить: Китай, Китай, еще раз Ки-
тай! Поражение, нанесенное нам Мао Цзе-дуном, не простой
проигрыш сражения или даже кампании, — это вопрос о на-
шей судьбе, о . судьбе американизма, а не только наших
Штатов, или нашего правительства, или даже нас с вами. Мы
превратим это поражение в решающую победу, или — конец.
— Это слишком решительно сказано, Джон... У нас
есть кое-что и по эту сторону океана, за что можно заце-
питься.
— Судьба Штатов теперь там, на том берегу. Мы сами
повели эту игру. Если мы попытаемся вытащить ноги с Восто-
ка, нам их обрубят, прежде, чем мы перешагнем океан. Было
величайшей ошибкой Фрумэна и Мака то, что они позволили
выпихнуть себя из Китая. За него нужно было цепляться всеми
силами, любой ценой остаться там. Если нам удастся туда
вернуться, то можете быть уверены: следующую американ-
скую миссию на Дальний Восток будет снаряжать президент
Уильям Фостер.
— Джон! — Фостер в восхищении скрестил пальцы и
театральным жестом вытянул руки к Ванденгейму.— Почему
в государственном департаменте сидит Ачес?
S07
— Бросьте, Фосс,— с презрением проговорил Ванденгейм.—
Я давно вышел из возраста, когда нужна такая дешевку. Сле-
дующей вашей фразой было бы: «почему в Белом доме сидит
Гарри, а не Джон». Если вы будете продолжать в этом духе,
я сочту вас идиотом и не стану говорить с вами о самом важ-
но^, что предстоит Америке... Впрочем, кажется, все уже ска-
зано... Итак: Аллен едет в Германию. Там он даст доппинг
приунывшим немецким генералам. Армия Западной Германии
должна существовать и будет существовать, как бы это ни
было противно французам. Пусть себе дрожат от пер-
спективы новой драки с немцами. Наплевать. В конце концов
не будет ничего невероятного, если мы еще раз для затравки
позволим Аденауэру куснуть как следует Францию. Любой
собаке нужна тренировка. Если мы позволили это Гитлеру, то
чем хуже Аденауэр?.. Что-нибудь мы ему подкинем: Саар или
что-нибудь в этом роде. Им тоже нужно жить, этим западным
немцам... Но это уже не ваше дело. Там будет работать Ал-
лен. А вы — на Восток, на Восток, старина!
Фостер понял, что должен подчиниться, если хочет удер-
жаться на поверхности. В конце концов Восток именно то ме-
сто, где будет решаться все. Он с наигранной радостью
сказал:
— Хорошо, Джон, просто прекрасно. Меня это устраивает.
Я еще раз покажу вам, чего стоит моя хватка... Аллену еще
многому нужно учиться...
— Ах вы, старый хвастунишка! — рассмеялся Ванден-
гейм.— Посмотрим, посмотрим... Но путешествие в Токио вы
совершите через Европу.
— Зачем так длинно?
— Там есть для вас дело: мимоходом я сделаю из вас
второго Майрона Тэйлора.
— В Ватикане нечего делать двоим.
— Вы же не знаете, что я хочу сказать: Ватикан Ватика-
ном. Пусть он остается вотчиной Морганов. Но эта старая нора
ничего не стоит там, где кончается католицизм. Вы займетесь
остальным: протестантами, баптистами, евангелистами и про-
чей мелюзгой, не входящей в орбиту Рима. Соберите всю эту
публику в кулак так же, как папа собрал своих католиков.
Сделайте их таким же орудием в наших руках, каким Майрон
сделал Ватикан. Вот>вам дело.
Фостер покачал головой.
— Начинать на чистом месте?
— Не совсем уж на чистом,— с усмешкой сказал. Джон.—
Переймите связи у немцев. Кое-где у них была своя агентура
и по этой линии. Вспомните, что произошло в Болгарии, по-
ищите среди финнов, порыскайте в Голландии, заберитесь
в Южную Америку, в Индию, свяжитесь с Макарчером, под-
808
берите все, что можно подобрать после немцев., используйте
японскую сеть — она еще жива. Посмотрите на экумениче-
ское движение — оно влачит жалкое существование, вдохните
в него боевой дух. Берите пример с Майрона: он сумел за-
бросить своих кардиналов всюду — от Багдада до Нанкина..
Не стесняйтесь: тут мы готовы поступиться даже гордостью
белых. Если папа раздает красные шапки неграм и китайцам,,
то почему бы нам не навербовать среди них главарей проте-
стантизма? Пачка долларов заменит красную шапку, а если
этим дуракам нужна мишура, то мы можем нашить сколько^
угодно мантий и раздать вместо тиар старые королевские ко-
роны. На этом мы еще заработаем. Вон Тэйлор умудряется
делать бизнес даже на простых оловянных крестиках. Нужно
быть поворотливым, Фосс, и не твердить одно и то же
с упрямством тупицы: «Бомба, бомба!» Займитесь церковными
делами, и у вас будет шанс сделаться вторым папой, чем-то
вроде вселенского патриарха всех протестантов. А когда у нас
в руках будут и католики и протестанты...— Ванденгейм
протяжно свистнул.
Фостер умоляюще воздел руки:
— Джон избавьте меня от всяких этих протестантов и
прочих еретиков— я добрый католик.
— Именно поэтому вы и займетесь ими. Рано или поздно-
следует всех, кто верует в вечное блаженство, собрать под
единую власть. Нам все равно, чья это будет власть: папы
римского или главного раввина, но в этом деле должен быть
один хозяин, наш хозяин. Так дешевле и больше порядка.
Как добрый католик и постарайтесь для начала привести
к союзу экуменическое движение с папизмом. Вот вам не-
большая, так сказать, попутная цель.
— Позвольте возразить вам, Джон,— почтительно прого-
ворил Фостер. Он даже сделал паузу, словно ожидал, что от
Джона действительно должно последовать разрешение.—
Там, куда вы меня посылаете для главной работы, на Даль-
нем Востоке, все эти протестанты — не сила. Влияние там
имеет только католическая церковь.
— Американские миссии сыграли свою роль в расчистке
нам пути в Китай. А не были же эти миссии католическими!
Доллас торжествовал.
— Вот тут-то вы и ошибаетесь, как многие.— Он загово-
рил теперь, как наставник, даже шевелил перед лицом Джо-
на костлявым пальцем, покрытым рыжими волосами.— Как
и многие, вы полагаете, что американские миссии непременно»
протестантские. Нет, сэр, они были главным образом католи-
ческими. В Китае, во всяком случае. Больше того: они былл
иезуитскими, то-есть самыми католическими из всех католи-
ческих.
809
— Могу вам сказать с уверенностью: рядовые китайцы
так Же возненавидели иезуитов, как они ненавидели иностран-
ные пушки. В той работе, какую вам предстоит провести в Ва-
тикане, вы должны избежать ошибки прежних деятелей: ка-
толические миссии в Китае больше не должны смахивать на
наши торговые фактории или военные форты. Упаси вас
Христос от такой ошибки! Ни малейшей тени захватнических
идей в религиозной пропаганде, ни тени торгашеских замашек
в работе миссий.
' — Монахи тоже люди, Джон.
— Но раз они согласились получить мзду на небе, пусть
ждут. Во что бы то ни стало заставьте Ватикан дать такую
инструкцию.
— Ох, большие дела^ Джон,— покачав головою, пробор-
мотал Фостер.
— Боитесь провалить?
— Нет, не в этом дело,— Фостер покрутил острой мор-
дой хорька.— Нет, я хочу предложить другое. Где это сказа-
но, что Ватикан так и должен навсегда остаться вотчиной
Морганов?
— У них там слишком надежный приказчик — Тэйлор.
Им нечего бояться за эту лавочку.
— Хе-хе!..— Фосс быстро потер друг о друга мокрые ла-
дони.— А если я действительно займу местечко рядом с Май-
роном Тэйлором?
Ванденгейм с нескрываемым интересом посмотрел на Фо-
стера и, почесав за ухом, задумчиво спросил:
— Вырвать этот кусок из лап Морганов? Далеко смотри-
те, Фосс... Чтобы группа Рокфеллера тоже проникла в «свя-
тую канцелярию». Что же, в этом есть смысл. Денег у нас
хватит на то, чтобы перекупить у Моргана душу папы... По-
пытаемся, а?
Приободрившийся Фостер подмигнул Джону:
— А почему бы и нет, а?
— Президент не согласится на второго своего представи-
теля там,— в сомнении произнес Ванденгейм.
— И не нужно, и не нужно,— поспешно зашептал Фо-
стер.— Вам там вовсе и не нужен официальный представи-
тель.
— Что ж...— Ванденгейм игриво ткнул собеседника паль-
цем в грудь.— Это, может быть, и не так уж глупо!’ Ну, а как
же с экуменическим движением?
— Потом я займусь им. Сначала — Ватикан.
— И вот что, Фосс: если уж вы очутитесь в этой клоаке
Ватикана...
— Боже правый! — с неподдельным ужасом воскликнул
Доллас.— Вы говорите о святом престоле, Джон!
810
— Вот именно. Если уж вы вотретесь в такое соседство,
я поручу вам кое-какие дела в Венгрии... Там у нас есть
свой человек — один кардинал. Нужно его использовать
вовсю.
— Будет сделано, Джон, все будет сделано!
— Но вы знаете, что Тэйлор отвернет вам башку, если
поймет, зачем вы явились в Рим.
— Он мне или я ему?..
— Что же, такая игра мне нравится, честное слово, нра-
вится, старина. И уж, во всяком случае, вам будет обеспечено
местечко вблизи святого Петра.
— Не богохульствуйте, Джон: я верующий.
— Это уж от вас зависит—сделать радости рая не менее
ощутимыми, чем земные.— Джон на минуту задумался, вертя
в руках одну из трубок своей коллекции, потом сказал,
повернувшись к младшему Долл асу: — Кстати о земных делах,
Аллен: Фосс так и не справился с делом Винера.
— Ага! — с торжеством воскликнул Фостер.— Стоит вам
вернуться на почву реальной политики, и вы сами вспоминаете
о бомбах!
— Реактивные снаряды и атомная бомба не одно и то же.
— Два пугала одного сорта. У вас чешутся руки устроить
что-нибудь вроде Бикини с этими реактивными штуками.
— Бикини было блефом! — вырвалось у Ванденгейма.
— Но мы потратили достаточно денег, чтобы уверить мир
в неотразимости этого блефа.
Ванденгейм приставил красный кулак ко рту.
— Фу, чорт!.. В том, что вы говорите, есть доля правды...
В глазах мира мы должны оставаться лидерами этого дела.
А тем временем следует сделать все для реализации винеров-
ского «фау-13».
— Если ему для этого необходим Шверер, поставьте на
этом чортовом «фау» большой крест! — крикнул Фостер.
— Но, но!
— Да! — воскликнул Фостер, но тотчас пожалел о такой
категоричности. Он хотел было загладить дурное впечатление
от своего заявления, но Ванденгейм, посмотрев на него сверху
вниз, рассмеялся и неожиданно весело проговорил:
— Сегодня вы способны расстроить ангела. Идемте-ка
выпьем. Ваше настроение мне совсем не нравится.— И обер-
нулся к продолжавшему сидеть в отдалений Аллену: — Шверер
должен быть в Мадриде... Вам хватит месяца?
— Многое будет зависеть от того, удастся ли нам выло-
вить обратно Мак-Кронина,— сказал Аллен.
— Плюнь на Мак-Кронина. Он отыграл свое! — сказал
Фостер брату.
— Но мы не можем оставить его в руках русских!
811
— Сделай так, чтобы он не достался ни нам, ни им.
— Все обойдется, друзья мои,— примирительно сказал
хозяин.
_ Он взял Фостера под руку и повел к выходу.
Очутившись на воздухе, Фостер почувствовал облегчение:
голубое небо над головой, распускающаяся зелень парка —
все это было так далеко от одолевавших его тяжелых сомне-
ний и животного страха перед патроном и перед братом!
И. багровая физиономия Джона уже не казалась ему такой
страшной, и глаза Аллена, кажется, не подстерегали на каж-
дом шагу его ошибок. Все, решительно все представлялось уже
не таким непоправимо плохим.
— Сэр,— послышалось вдруг рядом, и перед Джоном вырос
секретарь,— расшифровка депеши из Токио!
Джон нехотя остановился и взял листок. По мере того как
он читал, лицо его все больше наливалось кровью. Когда он
дочитал, листок телеграммы исчез в судорожно сжавшемся
огромном кулаке. Короткое движение, и тугой комок бумаги
ударил Фостера в лицо. В наступившей тишине было слышно,
как скрипит песок под огромными ступнями быстро удаляю-
щегося Джона.
Он уже почти скрылся в конце аллеи, когда Аллен, наконец,
поднял с земли смятую телеграмму. Фостер испуганно следил
за взглядом брата, скользившим по ее строкам. Дочитав, Аллен
рассмеялся.
— Это действительно касается тебя.— И протянул было
листок брату, но Фостер отстранил его:
— Прочти.
— О, с удовольствием: «Бактериологическая операция под
Тайюанью потерпела неудачу. Запасы чумных материалов
сожжены партизанами. Макарчер».
12
Уже четыре года Монтегю Грили получал жалованье пред-
седателя комиссии по денацификации, хотя бывал во Франк-
фурте не чаще, чем того требовали его личные коммерческие
дела.
Тот, кому доводилось теперь входить в кабинет с таблич-
кой на двери: «Председатель комиссии», вместо Грили видел
перед собой коренастого блондина среднего роста, с самоуве-
ренным выражением румяного лица, с неторопливыми дви-
жениями человека, спокойного за свое место под солнцем. На
столике перед камином всегда, летом и зимою, стояли све-
жие розы; в воздухе всегда висел аромат цветов, смешанный
с терпко-пряным запахом трубочного табака. Изо рта блонди-
812
на почти всегда торчала трубка, которую он очень прямо и,
повидимому, очень крепко держал в зубах.
Весь он, с головы до пят, был олицетворением уверенно-
сти в себе, в завтрашнем дне и в своем деле. Такого полного
благополучия оберштурмбаннфюрер СС и инженер Пауль
Штризе не чувствовал даже в самые лучшие времена Третьего
рейха.
Основные обязанности Штризе, как, впрочем, и всей его
«комиссии», не отличались сложностью. Процесс возрождения
военного производства Западной Германии и ее передачи
прежним монополистам — «капитанам промышленности», за
спиной которых стояли теперь американцы и англичане, бла-
гополучно приближался к своему завершению. Не было необ-
ходимости и в каких-либо иных мерах, кроме полицейского
вмешательства, когда рабочие заводов пытались поднять го-
лос протеста при возвращении старых гитлеровских дирек-
торов.
Гораздо обширнее и сложнее были обязанности Штризе,
связанные с учреждением, лаконическое название которого
вовсе не значилось на вывеске комиссии, но которое было из-
вестно среди посвященных как «Штаб К». Впрочем, даже
если бы это название было написано на фасаде бюро, далеко
не каждый знал бы, что полностью оно читалось так «Цен-
тральный штаб по координации деятельности секретных
служб трех западных оккупирующих держав и секретной
службы полицейских сил Западно-Германского государства».
Не всякий знал о наличии у этих вооруженных сил раз-
ветвленной секретной службы, являющейся детищем и фи-
лиалом британской, французской и главным образом амери-
канской разведок. Но что говорить о немцах, если об этой
стороне деятельности бюро пока еще не имел полного
представления и сам Монти! Отлично зная, что задачи его
учреждения не имеют ничего общего с действительной дена-
цификацией и демилитаризацией бывшей гитлеровской воен-
ной промышленности, он пребывал в уверенности, что его
основным делом является восстановление военного производ-
ства в Западно-Германском рейхе. Эту работу следовало
произвести по такой схеме, чтобы не только обеспечить снаб-
жение военными материалами всех континентальных вассалов
англо-американского блока, но прежде всего и главным об-
разом обеспечить прибыли своих хозяев — монополистов Ан-
глии и Америки. Уже сама по себе эта задача представлялась
Монти достаточно сложной. На каждом шагу приходилось
сталкиваться с ни с чем не сравнимой алчностью янки. Они
норовили вырвать из глотки английского партнера даже са-
мую маленькую косточку. Иногда можно было прийти в пол-
ное отчаяние от нахальства, с которым действовали не только
813
сами американцы, но даже их немецкие уполномоченные.
Эти немцы, из бывших владельцев, акционеров и директоров
восстанавливаемых предприятий, за одно только право счи-
тать на суконке американское золото готовы были перервать
горло кому угодно, не соблюдая никаких приличий. И чем
яснее они чувствовали за собою поддержку американцев, тем
наглее становились, доходя иногда до прямого третирования
младшего партнера в англо-американской партии.
Эти сложные обстоятельства грозили при малейшей
оплошности оставить в дураках не только английских партне-
ров вообще, но и самого Монти в частности. Он был настоль-
ко занят интригами чисто коммерческого свойства, что не-
сколько запустил вторую сторону деятельности своего бюро —
разведку. Поэтому Аллен Доллас почти без сопротивления со
стороны англичан прибрал к рукам всю негласную работу
бюро еще тогда, когда она находилась в зачаточном состо-
янии. С прошествием же времени, когда выяснились широ-
кие перспективы секретной работы бюро, англичане спохвати-
лись, но было поздно. Раздувшийся аппарат немецкой военной
разведки возрождаемой западногерманской армии смотрел
уже целиком из американских рук. Дряхлеющей Интелли-
дженс сервис оставалось только делать приятную мину при пло-
хой игре. Ее резиденты с удивлением увидели, что гитлеров-
ские генералы, вроде Александера, Гальдера и Гудериана, еще
вчера считавшиеся пленными, имели в делах бюро больший
вес, чем чиновники «его величества». Это было неприятно, но
это было так. Единственным, сравнительно небольшим уте-
шением для Монти было право помыкать немцами ранга
Штризе.
Формально роль Штризе в этом секретнейшем из органов
оккупационных администраций в Германии была скромной.
Он был всего лишь чем-то вроде смотрителя конспиративной
квартиры, какой являлось для этого штаба бюро Монти. По-
этому Штризе не только не был в курсе дел штаба, но и не
знал в лицо всех его работников, не говоря уже об агентуре.
Однако это не мешало ему использовать свое еположение
в интересах немецкого партнера. Каждые два-три дня он-делал
генералу Александеру то или иное сообщение, добытое слу-
жителями в комнатах британского, американского или фран-
цузского отделов. Иногда ему и самому удавалось кое-что
подслушать. <
В последние дни Штризе заметил некоторое оживление
в штабе. Появлялись новые люди. Двоих из них он знал —
англичанина Уинфреда Роу и немца, католического священ-
ника Августа Гаусса. Двух других видел впервые. Ему стои-
ло некоторого труда выяснить, что один из них был предста-
вителем французской разведки, генералом Анри, другой —
814
американцем по имени Фрэнк Паркер. С Паркером приехала
его секретарша — увядающая особа с пушистой копной ярко-
рыжих, явно искусственно окрашенных волос. Профессио-
нальная любознательность Штризе очень скоро помогла ему
открыть, что эта «американская мисс» была в действительности
француженкой и что звали ее Сюзанн Лаказ.
Через день после приезда Паркера состоялось совместное
совещание представителей всех разведок, на котором, неофи-
циальный глава штаба, Аллен Доллас, поставил вопрос о не-
обходимости скорейшей доставки из советской зоны оккупа-
ции инженера Эгона Шверера. Объяснений своему требова-
нию он не давал и не намерен был давать. Его приказы-
были законом для всех четырех служб штаба, так как доб-
рые три четверти средств, на которые они существовали,
давал он.
Впрочем, был на этом совещании человек, который, в от-
личие от остальных присутствующих, чувствовал себя неза-
висимо. Это был представитель ватиканской «информацион-
ней курии во имя бога» отец Август Гаусс. Он держался сво-
бодно, уверенный в том, что никто из сидящих в этой комнате,
кроме Роу, не знает об его многолетней платной службе и в
британской разведке.
Участники совещания перебрали с десяток способов похи-
щения Эгона. Все казались Долласу никуда не годными.
Вспомнили Кроне, о котором все, кроме Долласа и Паркера,
знали только то, что он должен был перебросить сюда инже-
нера Шверера.
Доллас делал вид, будто судьба Кроне его мало интере-
сует. Еше несколько месяцев тому назад он решил не воз-
буждать вопроса о Кроне, полагая, что русские не знают его*
американского лица, держат его у себя как немецкого фаши-
ста. Но потом стало известно, что подробные допросы Кроне
в советской комендатуре велись долго и были застенографи-
рованы. У Долласа возникло подозрение, перешедшее посте-
пенно в уверенность, что Кроне провалился всерьез и выложил
русским если не все, что знает, то, во всяком случае,
многое.
К тому времени, когда происходило описываемое совеща-
ние штаба, у Долласа созрело решение пресечь для Кроне
возможность разговаривать, то-есть попросту убить его. Это
поручение было передано немецкой службе, заславшей в со-
ветскую зону Берлина диверсионную группу Эрнста Шверера.
Группа была сформирована из бывших гестаповцев. Но и
ее усилия пока ничего не дали: ей не удалось добраться до
арестованного советскими властями Кроне.
Аллен Доллас решил передать и это дело в руки Парке-
ра, который отправлялся в Берлин, чтобы ускорить похищение-
815
инженера Эгона Шверера. Оставалось найти для Паркера
.надежный опорный пункт внутри советской зоны.
— Было бы хорошо, если бы генерал Александер поискал
у себя в памяти какой-нибудь подходящий пункт,— бросил
Доллас в сторону молчаливо сидящего в углу человека.
Тот качнул вытянутым, как по линейке, корпусом и поспеш-
но щелкнул каблуками. Чуть шевельнулась седая аккуратная
щеточка его усов.
— Я сообщу господину Паркеру конспиративный адрес
доктора Зеегера.
— Вы ограничили самостоятельность Эрнста- Шверера и
подчинили его Зеегеру?
— Оперативно — да,— почтительно ответил Александер.—
Зеегер направляет действия группы. Но я не мог бы пожало-
ваться и на самого Эрнста Шверера: его отряд доставляет
.много хлопот советским властям.
— Таких людей нужно поощрять. Вам даны на это сред-
ства!— недовольно проговорил Доллас.— Эгон Шверер! Он
мне нужен. Назначьте особую премию за его доставку.
— Если бы можно было премировать за доставку его
головы, она давно была бы перед вами,— проговорил
Александер.
— К сожалению, нам нужна не его голова, а его патен-
ты! — сказал Доллас и, выхватив из кармана платок, поспеш-
но отер покрывшийся каплями пота череп. Даже в этой детали
юн был похож на своего старшего брата.
После некоторой паузы он продолжал:
— Однако перейдем от этих частностей к тому наиболее
важному, общему, ради чего я вас пригласил сегодня сюда.
Речь идет, господа, о судьбе Европы. Да, именно так. На
карте будущее Европы, ее цивилизация, судьба ее народов.
Если мы теперь же, немедля не поймем до конца всю огром-
ность роли, которую история еще раз определила Германии,
вашей Германии, генерал,— подчеркнуто повторил он, по-
вернувшись к Александеру,— той Германии, которая при на-
шей помощи вернется в семью европейских народов в качестве
юе основного военного потенциала...
Отчетливо, слово за словом он излагал слушателям то,
что сам не так давно услышал из уст Ванденгейма. Это был
целый план подготовки общественного мнения Европы к воз-
вращению Германии ее прежнего значения возбудителя воен-
ной лихорадки. А народ самой Западной Германии должен
был снова получить полную дозу доппинга, который' сделал
^бы его послушным стадом в руках генералов-реваншистов.
Доллас особенно подчеркнул роль, которую отводит в этом
деле социал-демократам.
Пристально глядя на американца, Александер продолжал
816
держать наготове карандаш. Вся его фигура была теперь
олицетворением готовности служить новому хозяину. Не оста-
лось и следа от прежнего высокомерия, с которым начальник
разведки некогда разговаривал со своими собственными
немецкими генералами, даже если они бывали выше его
чином.
Роу, молча сидевший в стороне, брезгливо морщился, ко-
гда взгляд его падал на влажный череп Долласа. Он с тру-
дом скрывал владевшее им чувство неприязни, смешанное
со страхом перед более сильным партнером. Время от време-
ни он усиленно тер свои словно выеденные молью и покры-
тые неопрятной серой плесенью виски и курил, не выпуская
изо рта трубки. Его серые потускневшие глаза казались уста-
лыми и пустыми. Вокруг них сеть морщин покрыла дряб-
лую кожу, и предательские синие жилки изукрасили нос.
Когда Роу, закуривая, держал спичку, было заметно, как
дрожат его пальцы.
Ни с кем не простившись, Доллас засеменил к двери.
13
Хотя в Ганновере и не от кого было скрываться, доктор
Зеегер внимательно осмотрел свое отражение в зеркале. При
этом его губы недовольно скривились: мужчина в зеркале
ему не нравился. Положительно, с некоторых пор Зеегер пе-
рестал нравиться самому себе. Будучи, как он искренно счи-
тал, неглупым и деловым человеком, он тем не менее всегда
интересовался своей наружностью: одевался с тщательно-
стью настоящего франта, ухаживал за лицом и занимался
гимнастикой, чтобы поддержать спину прямой и не дать от-
расти брюшку — непременной принадлежности всякого нем-
ца в его возрасте и его круга. Только война заставила его,
как и большинство немцев, изменить привычный образ жиз-
ни: костюмы поистрепались, о том, чтобы каждый день полу-
чать ванну, нечего было и думать — то не было горячей воды,
то истощалась норма мыла, а там просто перестал работать
водопровод, поврежденный бомбами. Мало-помалу пришлось
отвыкнуть даже от утренней гимнастики: в нетопленной
квартире не так-то легко было даже вылезти из-под пуховика.
Одним словом, за годы войны доктор Зеегер, по собствен-
ному признанию, «запустил» себя. Потом, когда с войной
было покончено, когда снова начали кое-как подтапли-
вать квартиру, когда, наконец, можно было купить
приличный на вид отрез американской материи на костюм,
не говоря уже о куске мыла, было поздно. В его возрасте
оказалось не так-то легко вернуть упущенное. Пожалуй, даже
52. Заговорщики.
817
невозможно. Сколько он ни брал ванн, ни прибегал к массажу,
спина уже не выпрямлялась до былого состояния, жилы на
руках наливались, как жгуты, стоило ему только помахать
во время гимнастики; под глазами появились тяжелые меш-
ки, будто у почечного больного. А потерянных волос не могли
вернуть никакие патентованные притирания...
Зеегер сокрушенно потрогал одутловатые щеки и на-
дел очки. За ними не так видна была чернота под глазами.
Одним движением поправил седые пряди волос, едва при-
крывающие лысину, но уже не обратил внимания, как быва-
ло, на то, что галстук завязан не очень тщательно, что во-
ротничок не свеж. Взял трость и, волоча ноги, как старик,
поплелся к выходу. Вся его фигура выражала уныние и по-
давленность.
Улица, прежде всегда возбуждавшая Зеегера, теперь не за-
ставила его встрепенуться. В сумерках еще можно было раз-
личить лица встречных женщин, но он даже не поднимал на
них глаз. Он шаркал подошвами и старательно переставлял
палку в такт шагу. Поглядев на пего, можно было подумать,
что он боится споткнуться. Он шел задумавшись.
Его мысли были далеко от Ганновера. Проездом из Бер-
лина он посетил Франкфурт, чтобы повидаться с Александе-
ром. Своему старому начальнику Зеегер продолжал служить
верой и правдой. Эта служба не прерывалась даже в то не-
приятное время, когда гитлеровцы упрятали Зеегера в конц-
лагерь, чтобы отвести от провокатора подозрения рядовых
социал-демократов. За годы войны Зеегер привык к более ла-
сковому и внимательному, чем прежде, отношению Алексан-
дера. Он отлично понимал, что такая перемена продиктована
сильным поредением рядов агентуры. Одних унесла война,
других пришлось разослать по концлагерям, третьих антифа-
шисты-подпольщики вывели на чистую воду. Несмотря на
усилившийся во время войны полицейский террор, несмотря
на то, что гестапо свирепствовала, как никогда, несмотря на
то, что головка самораспустившейся социал-демократической
партии почти целиком оказалась предательской, многие рядо-
вые члены СДПГ начинали проявлять активность. Ухудши-
лось положение германской армии на фронтах, росли труд-
ности гитлеровской шайки внутри страны, появлялись случаи
саботажа на предприятиях, полиция изредка находила там
листовки антигитлеровского содержания. Несколько усили-
лось общение между бывшими членами СДПГ, брошен-
ными на произвол судьбы их лидерами. Вследствие этого ак-
ты предательства самого Зеегера и его подсобных агентов,
остававшиеся прежде незамеченными, теперь привлекали
внимание. Но главное — уцелевшие коммунистические ячейки
и кружки не складывали оружия. Время от времени агентов
818
руководства СДПГ разоблачали. Их приходилось убирать
в другой город или на полгода-год вовсе отстранять от ак-
тивной работы. Так таяла агентура Зеегера, примирившегося
с тем, что давно уже его заставили обслуживать не толь-
ко военную разведку, но и розыскные органы Гиммлера.
То были тяжелые дни! Вспоминая их, Зеегер кисло мор-
щился.
Но, хвала всевышнему, все это было позади. Бюро Алек-
сандера снова обслуживало военные органы боннского пра-
вительства и американцев. Этих в Германии не интересова-
ла мелкая уголовщина. Работа велась главным образом на
заграницу. В это понятие теперь входила и вся восточная,
демократическая, половина Германии. Борьба с рабочим дви-
жением в рамках шумахеровской организации ничем не отли-
чалась от того, что Зеегеру приходилось делать и раньше.
Впрочем, мало-помалу и прежнее руководство СДПГ ста-
ло к рулю. Зеегеру уже довелось снова иметь дело кое с кем
из старой гвардии. В Берлине на конспиративной квартире
он встречался с Зуром и Зволинским. Потом туда приезжали
Олленхауэр и Хайне, руководившие организацией разведки
в Восточной Германии.
Зеегер не любил таких встреч. Все эти люди имели слиш-
ком дурную репутацию среди рядовых социал-демократов и
были на виду. Общение с ними могло скомпрометировать
и его, формально порвавшего с правыми социалистами и как
бы находящегося на пути ко вступлению в СЕПГ. С этим его
торопил Александер. Социал-демократические лидеры тоже
не возражали против его проникновения в ряды СЕПГ. Они
только хотели, чтобы такой переход не был связан с раскры-
тием их карт. Чтобы придать «отходу» старого провокатора
естественный вид и чтобы стяжать ему доверие новых това-
рищей в СЕПГ, Олленхауэр лично занялся составлением по-
каянной брошюры Зеегера: «Шумахер и К°—наши враги».
Как человек, знающий все тайны социал-демократической
верхушки, Олленхауэр надеялся замаскировать все, что в дей-
ствительности знал Зеегер, набором псевдоразоблачительной
чепухи...
Зеегер плелся, не обращая внимания на то, что с оконча-
тельно потемневшего неба начал падать мокрый снег пополам
с мелким, как туман, дождем, что в мутном свете давно
зажженных фонарей лужи под его ногами светились подобно
причудливо изогнутым зеркалам и он вполне мог бы не по-
падать в них ногами. Шлепая по воде, он не замечал, что бо-
тинки его промокли и противно чавкают в грязной каше,
образовавшейся на тротуарах. Он машинально двигался по
знакомому маршруту к Бетхерштрассе, где под вывеской
«Бюро по оказанию помощи беженцам с востока» помещался
52*.
819
«Восточный секретариат» — разведывательный центр правле-
ния социал-демократической партии Германии, работавший
против Восточной Германии и СССР.
Мысли Зеегера вернулись в Ганновер. Они вращались во-
круг приезда сюда и предстоящего участия в секретном сове-
щании социал-демократических резидентов, созванном Шу-
махером для их инструктирования. Совещание не сулило,
вероятно, ничего интересного. У Зеегера давным-давно не су-
ществовало никаких иллюзий насчет истинных целей «идеоло-
гической» деятельности его партии. Руководство уже не скры-
вало от своих доверенных лиц — функционеров, что его
деятельность финансируется американской военной админист-
рацией, обслуживает именно ее нужды и действует по ее пря-
мым директивам. В давние времена, когда Зеегер был толь-
ко что завербован службой Александера, он обнаружил, что
аресты или даже казнь рядовых социал-демократов почти
никогда не вызывали сожаления у лидеров СДПГ. Директи-
вы Александера как бы совпадали с тайными намерениями
главных социал-демократических заправил. Позже Зеегер
пришел к выводу, что вербовка его самого секретной службой
военного ведомства была пустой формальностью, для отвода
глаз. Вместе с другими его передал Александеру не кто иной,
как сам Носке, с которым Зеегер сотрудничал еще со времени
подавления восстания в Киле. Выходило, что линии Алексан-
дера и Носке, а после них и других, имели много общего.
Шли годы, эти линии все более сближались, пока не ста-
ли единой линией, направленной на достижение единой це-
ли — ликвидации сопротивления рабочего класса гитлеризму.
Такой цели не значилось в программе социал-демократии,
она не декларировалась в выступлениях ее лидеров. Но каж-
дая их инструкция, получаемая тайными функционерами,
вроде Зеегера, убеждала в справедливости подобного пред-
положения. Больше того, со временем Зеегер убедился, что,
помимо официального аппарата партии, у нее существует
тайный аппарат, помимо функционеров, известных осталь-
ным членам партии, существует целая армия секретных аген-
тов — таких, как он сам. Об истинных задачах этих
агентов СДПГ партийная масса не догадывалась. В конце
концов это стало казаться Зеегеру столь же естественным, как
существование такого тайного аппарата в «партии» самих
гитлеровцев.
Из этого Зеегер сделал много выводов. Последним выводом
было то, что переход всего аппарата социал-демократической
партии Германии на службу американской военной админи-
страции вполне закономерен. Цель у них была одна: подав-
ление сопротивления немецкого народа, немецкого рабочего
класса антинациональной политике Бонна, политике колони-
820
ального закабаления, реванша и войны. У американцев была
военная сила и мощный полицейский аппарат, но не было
традиционной платформы для разговора с массами и навы-
ков пропаганды, пригодной для немцев. У социал-демокра-
тов не было военной силы, но были традиционные связи
с верхушкой немецких рабочих и многолетний навык пропа-
гандистской работы. Правда, с тех пор, как партия саморас-
пустилась, отдав политическую арену в полное распоряжение
гитлеровцев, она стала катастрофически быстро таять числен-
но и терять доверие рабочих масс Германии. Теперь
задача в том и заключалась, чтобы, быстро воссоздав партий-
ный аппарат при финансовой помощи, оказываемой оккупан-
тами, вновь завоевать утерянный политический кредит в За-
падной Германии. Это была одна из трех неотложных задач
СДПГ. Вторая задача заключалась в том, чтобы всеми воз-
можными способами, не стесняясь в средствах, используя
финансовую и диверсионно-разведывательную помощь аме-
риканцев, нанести величайший возможный вред коммунисти-
ческой партии и Социалистической единой партии Германии.
На этом пути решено было не останавливаться, если понадо-
бится, даже перед физическим уничтожением вождей КПГ и
СЕПГ, не говоря уже о том, что провоцирование арестов
деятелей КПГ в западных зонах считалось максимально жела-
тельным. В третьей задаче, возложенной на особых агентов
руководства СДПГ, не было для них ничего нового: это была
разведывательная деятельность, или, точнее выражаясь, шпио-
наж против СССР и Восточной Германии. Быть может, новым
можно было бы считать лишь полное подчинение в этой работе
аппарата СДПГ американцам.
Зеегер, лишенный иллюзий, очень мало внимания обра-
щал на демагогический щит «социалистической» фразеоло-
гии, которым, лидеры все еще старались прикрыть империа-
листическую сущность своей деятельности. Зеегер без труда
установил, что главные воротилы, вроде Зволинского, Зура,
Неймана, Клингенхерфера и других, просто состоят на жало-
вании в управлении разведки американской администрации
в Германии. Для него не было загадкой, почему во главе
ганноверского «Бюро помощи» поставлен не кто-либо другой,
а именно Зигмунд Нейман, располагавший налаженными свя-
зями в американской и британской разведках. Не было ни-
чего странного и в том, что заместителем Неймана оказался
именно Краковкачек, сподвижник Носке и английский шпион.
Да, все было закономерно, но не все нравилось Зеегеру,
Ему, например, не нравилось то, что отделом разведки по
Советскому Союзу ведал бывший эсесовец Вернер Улиг. Он
отпустил Зеегеру не одну пощечину, когда тот ради конспира-
ции очутился в концентрационном лагере. Зеегера смущало
821
то, что во главе Берлинского бюро очутился субъект, в свое
время провалившийся на антисоветском шпионаже и пытав-
шийся удрать за границу вместе с содержимым партийной
кассы. Сам Зеегер организовал тогда его ликвидацию, и было
совершенно непонятно, как тот уцелел и снова всплыл на по-
верхность. Этот тип не мог не знать, кто готовил ему ловушку,
и, вероятно, когда-нибудь припомнит это Зеегеру. Одним сло-
вом, среди новых' коллег Зеегера было много таких, кого он
предпочел бы видеть в списке канувших в вечность. Зато он
не видел никого, о ком можно было сказать: вот надежный
помощник в таком трудном деле, как разведка против СССР
и пропаганда в Восточной Германии.
Увлеченный своими мыслями, Зеегер не заметил, что оста-
новился посреди тротуара. Он тупо смотрел на поблескивав-
шую у него под ногами лужу и думал о своем, не обращая
внимания на толчки прохожих. Но вот кто-то толкнул его
сильнее других. Он испуганно поднял голову, посмотрел на
чью-то исчезающую в потемках мокрую спину и так же ма-
шинально, как прежде, зашлепал дальше.
Внезапно яркий зеленый свет отразился на мокром ас-
фальте тротуара. Зеегер в первый раз поднял голову. Прямо
перед ним сияла вывеска «Пиво». Зеегер остановился. Он
в сомнении посмотрел на вывеску, оглянулся вокруг. Будто
боялся, что за ним подглядывают. Но никто не остановился
вместе с ним, никто не выглядывал из-за угла, не прижимался
к стенам домов. Зеегер глянул на часы: у него еще было не-
сколько минут в запасе. Он толкнул дверь пивной. .
Было время, когда Зеегер посмеивался над человеческой
страстью к спиртному. Его организм не требовал для возбуж-
дения ни алкоголя, ни никотина. Но с некоторых пор неболь-
шая доза спирта несколько раз в день стала ему неббходима.
Он никогда не напивался, никогда не терял контроля над
собой, над своими мыслями, поступками, но было приятно
ощущать, как проворнее делаются мысли, смелее становятся
формулировки. После рюмки киршвассера даже решения,
казалось, принимались более радикальные. Правда, потом на-
ступала реакция. Еще большая вялость охватывала члены,
еще ленивее делались мысли. Но только до следующей рюм-
ки. Так, четыре-пять рюмочек в день, и можно было посто-
янно держать себя «в форме». Как врач, Зеегер отдавал се-
бе отчет в опасности такой системы. Он знал, что от пяти рю-
мок он перейдет к шести, потом к семи... Но это уже не имело
значения. Жизненная перспектива казалась не стоящей того,
чтобы из-за нее отказывать себе в возможности думать, дви-
гаться, говорить.
— Рюмку киршвассера, сударыня! — крикнул он, усажи-
ваясь за столик в углу потемней.
822
Оказалось, что никакого киршвассера тут не держат.
— Настоящее виски, можно американский джин...— пред-
ложила хозяйка.
Зеегер поморщился.
— Пусть будет джин, — недовольно согласился он.
Зеегер сделал маленький глоток и причмокнул языком,
пытаясь определить вкус напитка. Но крепкая жидкость
обожгла язык, нёбо. Можно было только с уверенностью ска-
зать: спирт очень плохо очищен. Дрянь!
— Теперь кружку пива, мадам! — крикнул Зеегер.
Это выходило за рамки обычного подбадривания мыслей.
Но сегодня они были как-то особенно неспокойны, взбудора-
женны и разбросанны. Прежде чем явиться на совещание, Зее-
гер хотел их собрать. А как их соберешь, если они, будто
нарочно, напирают, как никогда, нагоняют одна другую...
И какие мысли!
Глухие удары часов напомнили Зеегеру, что срок, кото-
рый он дал себе на посещение пивной, давно миновал.
И снова он шлепал по лужам, старательно выбрасывая
палку; как человек, который боится споткнуться. *
Но вот на стене дома промелькнула дощечка «Бетхер-
штрассе». Вот дом номер восемь. Зеегер машинально поправил
намокшую от дождя шляпу и позвонил у двери.
Так и есть: он явился последним. Времени едва хватило
на то, чтобы пройти необходимую проверку и явиться в зал,
не привлекая внимания.
Тут не принято было здороваться. И те, кто знал друг друга,
делали вид, будто не знакомы. Впрочем, было немало и таких,
кого Зеегер действительно видел впервые.
Председательское место было пусто. Окинув взглядом
стол, Зеегер отметил несколько явно не немецких физионо-
мий. Это были, несомненно, иностранцы. Судя по развязности,
скорее всего американцы. Несколько минут прошло в пол-
ной тишине, прежде чем за креслом председателя тихо
отворилась дверь и в нее, извиваясь, «ввинтился»,— как мы-
сленно отметил Зеегер,— Курт Шумахер. Быстро ворочая но-
сатой головой на тонкой шее, он оглядел зал и неожиданно
громко заговорил. .
Зеегер приготовился было слушать, но Шумахер был кра-
ток. Он только приветствовал присутствующих и заявил им,
что, прежде чем начнется совещание, предлагается выслушать
небольшое сообщение находящегося в зале дорогого гостя.
Дорогим гостем оказался представитель американской во-
енной администрации. Это был краснолицый, плотный муж-
чина в форме американского полковника. «Скот,— подумал
Зеегер,’—даже тут не считает нужным снять форму!» Амери-
канец прибыл, чтобы передать делегатам привет «высокого
823
командующего» генерала Клея и дать некоторые принципиаль-
ные установки. Ознакомление с этими установками американ-
ского командования очень важно для господ функционеров,
так как определяет общую линию. Общую для них всех и для
руководства СДПГ, так как только она, эта линия, явится на
будущее время единственно правильной линией социал-демо-
кратической политики в Германии.
«А ведь я его знаю»,— подумал Зеегер, стараясь припом-
нить имя американца и обстоятельства, при которых он его
видел. Это настолько отвлекло его внимание, что он про-
пустил часть речи офицера. Зато он вспомнил: это был Пар-
кер. Зеегер столкнулся с ним в самом конце войны, когда тот
приехал в концлагерь, чтобы отобрать оберегавшихся там
агентов секретной сети Александера и эвакуировать их по-
дальше на запад, прежде чем подошли советские войска.
Зеегер обвел взглядом лица своих коллег. Многие из них,
несомненно, тоже узнали Паркера — те, кто сидел в лагере
вместе с Зеегером. Но, повидимому, ничто не могло привести
в смущение самоуверенного американца. Он совершенно спо-
койно разглагольствовал:
— Это не мои собственные мысли или предположения,
джентльмены, а директивы управления психологической стра-
тегии государственного департамента Соединенных Штатов,
разработанные совместно с тем ведомством, представителем
которого я имею честь выступать здесь...
Зеегер прослушал, от чьего имени выступает Паркер. Нс
не так уж трудно было догадаться, что это одна из разведы-
вательных служб. Вероятнее всего, разведка военного мини-
стерства США.
— Нашим символом веры, джентльмены, является над-
партийность дела, которое мы с вами делаем, его всеобщ-
ность, или, как выражались некоторые из ваших соотечест-
венников, его «тотальность». Мы считаем, что немец может
быть в душе сторонником любого воззрения, кроме коммуни-
стического. Его душе могут быть милы социал-демократы или
христианские демократы, партия центра или баварская пар-
тия. Но любой из этих немцев верит в доллар, как в путь
к благополучию, в женитьбу, как в путь к продлению своего
рода, в частную собственность, как в путь к укреплению го-
сударства. Основные принципы нашей демократии остаются
его принципами, называется ли государство, где он живет.
Западной Германией или пятидесятым штатом США. Основой
психологической подготовки народных масс любого государ-
ства к неизбежной войне является убеждение их в выгодности
и удобстве утраты этим государством его национального суве-
ренитета и независимости. Включение Германии, в любом
качестве, в круг спутников Соединенных Штатов — единствен-
824
ной оси, вокруг которой может вращаться мир будущего,—
вот что должно стать мечтою немцев.
Паркер обвел взглядом лица слушателей, словно желая
уловить впечатление, произведенное его словами. Но собрание
состояло из людей, которых трудно было огорошить. Их лица
ничего не выражали.
Паркер продолжал:
— Как и все другие народы, ваш немецкий народ нуждает-
ся в психологической обработке, в подготовке его психики,
травмированной прошлой войной, к новой неизбежной
войне...
«Какого чорта он твердит нам о неизбежности войны,—
подумал Зеегер,— будто мы дети и сами не можем разо-
браться в этом вопросе?» Он тоже, подобно Паркеру, оглядел
присутствующих, пытаясь понять, что они думают. Но, так же
как Паркер, не обнаружил ни их мыслей, ни чувств.
А Паркер говорил:
— Коммунисты говорят немцам: «Те, кто зовут вас к новой
войне, совершают ужасное национальное предательство по
отношению к Германии, будущее которой требует мира и друж-
бы со всеми народами». А ваш долг, джентльмены, доказать
этим немцам, что именно в войне спасение Германии. В войне,
и только в войне!
— Эго хорошо болтать в Америке,— послышался голос
из задних рядов.— Из ста пятидесяти миллионов американцев
едва ли сотня тысяч поняла как следует, что такое война.
А остальные слышали только басни двух миллионов американ-
ских парней об увеселительной поездке, которую они совер-
шили по Германии, якобы завоевывая ее.
Никто из слушателей не повернулся к говорившему. Делом
лидеров шумахеровской шайки было выявлять недовольных.
Остальных это не касалось, пока они не получали прямого
задания. Но все видели зато, как побагровел Паркер. Он смолк,
полуобернувшись к молча сидевшему Шумахеру. Тот поры-
висто поднялся и несколько раз свирепо тряхнул председатель-
ским колокольчиком.
т— Мы собрались здесь не для дискуссий. Это доклад.
Я предлагаю выслушать его. Он так же обязателен для каж-
дого из вас, как если бы это говорил я сам.— Он исподлобья
посмотрел в ту сторону, откуда донесся голос протеста.—
А может быть, вы предпочитаете, чтобы я сам и сказал вам
то, что намерен был сказать наш американский друг? Могу
это сделать, не боясь разойтись с ним в мыслях. И уж тут
вам не придется ссылаться на Америку, потому что я еще не
американец. Я скажу вам, господа...
Зеегер поудобнее устроился в кресле. Ему сдавалось, что
он заранее знает все, что может сказать Шумахер. Слушать
825
становилось все труднее: подъем от выпитого джипа проходил,
и веки делались все тяжелее.
— ...Чтобы осуществить наши общие планы с Америкой,
вы, господа, должны...
В мозгу Зеегера еще мелькнула мысль о том, что он и сам
знает, что нужно делать — этому его учил Александер. Сейчас
Шумахер заговорит о необходимости усиления разведки, о же-
лательности саботажа, диверсий, о допустимости убий-
ства...
Тут Зеегер уснул. Но привычка, выработанная годами ра-
боты в разведке, заставила его не уронить головы, не выдать
себя соседям нечаянным храпом. Он сидел, как истукан. Лицо
сто было попрежнему обращено к трибуне, где размахивал
руками Шумахер. А закрытые глаза... Они могли свидетель-
ствовать и о сосредоточенном внимании...
14
В течение всего очередного совещания, происходившего
в бюро Грили под председательством Аллена Долласа, Роу
уныло смотрел в окно. Погода казалась ему отвратительной.
Дождь угнетал его, хотя, по правде, он должен был при-
выкнуть к дождям. Но стоическое отношение к погоде, свой-
ственное его соотечественникам, было им давно утрачено.
Алкоголь делал его все более и более поддающимся настрое-
нию. А настроение у него теперь почти всегда было отврати-
тельным. Поэтому основным его состоянием было уныние.
Иногда оно охватывало его с такою силой, что приводило
к мысли о бесцельности усилий, какие приходится употреблять
в попытках остановить колесо истории.
Это может показаться странным, но он думал именно та-
кими образами: колесо истории не может быть остановлено.
Этот пессимизм, быть может, был последствием того, что
в последние годы Роу стал читать. Да, Роу читал книги! Те
книги, которые прежде казались ему нудным пережевыванием
никому не нужных отвлеченностей. Когда он подчас ловил се-
бя на том, что сидит, задумавшись над какой-нибудь страни-
цей философского или политического сочинения, он с отвраще-
нием отбрасывал книгу и напивался. Потому что уже самое то,
что его тянуло к подобного рода литературе, представлялось
ему началом конца.
Глядя на струйки стекающего по окнам дождя, Роу думал
о том, что происходящее перед его глазами — бесполезное
топтание на месте, что ничего из этого не может получиться.
Его многолетний опыт разведчика говорил, что нет силы, спо-
собной лишить народы желания сопротивляться игу ийозем-
826
цев. Он, разумеется, не представлял себе, что мир может быть
устроен иначе, чем устроен, и что подчиненные народы имеют
право на самостоятельное существование, но ему начинало ка-
заться, что настала эпоха какого-то коренного пересмотра всех
методов осуществления империалистической политики. А эти
вот сидящие перед ним люди, мнящие себя пионерами
империализма, его передовым отрядом, его глазами и ушами,
не понимают главного: все нужно пересмотреть, все! Иначе
могут произойти великие перемены. Дело может дойти до того,
что Восток восторжествует над Западом. Желтая раса при-
дет в Европу как властитель. Этот вечный кошмар утопиче-
ских романистов овладевал умом Роу тем крепче, чем боль-
ше он слушал все, что говорилось вокруг него. Быть может,
казалось ему, американцы еще смогут некоторое время сопро-
тивляться этим переменам, но результат будет один — конец...
А раз так, то ему из простого упрямства не хотелось, чтобы
на этом последнем этапе верх взяли янки — наглые, самоуве-
ренные, влюбленные в свою собственную ограниченность.
Проклятые янки! Это они виноваты в том, что его жизнь кон-
чается так печально, что рухнули все надежды на богатство,
покой, что провалились все спекуляции и нет надежды на но-
вые, что, наконец, и сама Англия стоит сейчас на пороге кон-
ца!.. Проклятые янки!..
Чем дольше он смотрел на плачущие оконные стекла, тем
тягостнее становилось . у него на душе. Он почти с нена-
вистью поглядывал на отвратительную физиономию этого
хорька Долласа, на красную самонадеянную рожу Паркера...
Когда совещание окончилось и Доллас покинул комнату,
Роу проговорил, ни на кого не глядя:
— Еще четверть часа — и я треснул бы, как пересушен-
ное бревно! — Он с облегчением потянулся.— Кто из присут-
ствующих способен составить нам компанию на несколько
рюмок коктейля?
— Вы воображаете, что в этом городе можно получить
что-нибудь приличное? — спросил патер Август.
— Надеюсь, в американской лавке найдется виски и не-
сколько лимонов. Остальное я беру на себя.— Роу без цере-
монии схватил за рукав Августа Гаусса.— Речь идет о стакане
чего-нибудь, что помогает ворочать мозгами.
. — Если это не будет минеральная вода...— ответил патер.
— У меня в буфете найдется все, что нужно, чтобы скра-
сить беседу мужчин,— заискивающе вставил молча сидевший
до того Винер.
— Значит, мы ваши гости, — развязно сказал Роу. —
Я позвоню сейчас Блэкборну, нужно захватить и его.
— Блэкборн? — с некоторым испугом воскликнул Винер.—
Тот самый Блэкборн?
827
— Именно «тот самый». Как его у нас кто-то назвал,
«главный расщепленец».
— Весьма почтенная личность,— Винер кряво усмехнул-
ся.— Но... зачем он вам понадобился?
— У меня есть основания не оставлять его одного на целый
вечер.
— Как хозяину, мне трудно протестовать,— с кислой миной
проговорил Винер.
Несмотря на то, что деньги были теперь последним, на
недостаток чего мог бы жаловаться Винер, его страсть к де-
шевой покупке редкостей искусства сохранилась в полной
силе. Именно так: не к приобретению произведений искусства
вообще, а только к тому, чтобы купить их за десятую долю
стоимости, вырвать из рук тех, кого судьба приперла к стенке.
Он не упускал тяжелых обстоятельств, в которых находились
его соотечественники.
Чтобы рыскать по складам комиссионеров и по частным
адресам немногих уцелевших коллекций, Винер находил время
даже среди всех своих многочисленных дел. Это было удиви-
тельным свойством его натуры. Спекулянт неодолимо просы-
пался в нем, когда в воздухе пахло возможностью поживы.
Область искусства не составляла исключения. Он, как скупой
рыцарь, вел точный реестр своим приобретениям. Против каж-
кого из них значилась цена, по которой оно было куплено,
и рядом с нею сумма, за которую Винер мог его продать. Если
конъюнктура на рынке картин менялась, он стрательно зачер-
кивал прежнюю цифру и вписывал новую, не уставая под-
водить баланс. Это было душевной болезнью, которую он не
мог, а может быть, и не хотел преодолеть, несмотря на то, что
она заставляла его тратить совсем не так мало времени и сил,
нужных ему на гораздо более важные, с точки зрения его хо-
зяев, дела.
Таких хозяев у него было теперь двое: одним был Джон
Ванденгейм Третий, в полной власти которого находились за-
вод реактивных снарядов и лаборатория Винера; вторым —
своеобразный политический трест, возглавляемый Куртом
Шумахером. Круг деятельности этого, с позволения сказать,
«треста» заключался в поставке политических провокаторов
и штрейкбрехеров, диверсантов и фальсификаторов всех ква-
лификаций, во всех областях жизни. В организации и ганг-
стеровских приемах работы «трест» Шумахера перенял весь
опыт своего увянувшего и сошедшего за время войны со
сцены предшественника, такого же темного политического
предприятия — конторы по поставке шпионов, диверсантов и
убийц, организованной в свое время Троцким. Так же как
«контора» Троцкого, «трест» Шумахера мог прислать простых
штрейкбрехеров, но мог поставить'и «философов», которым
828
поручалось разбить основы человеческих понятий о нацио-
нальном достоинстве, патриотизме и о чем угодно другом,
что стояло на пути нанимателя, будь то торговая фирма или
целое правительство. Что касается самого Винера, то он был
дважды на службе американских оккупантов — и как став-
ленник Ванденгейма и как отданный в услужение американцам
член шайки Шумахера.
Винер не был мелкой сошкой. Выше его по социал-демо-
кратической иерархии стояли только главные бонзы, вроде са-
мого Курта Шумахера и других. Винер был в области техники
и прикладных наук тем же, чем какие-нибудь Отто Зур или
Клаус Шульц были в «философии». Он был как бы полномоч-
ным представителем этой шайки агентов американского им-
периализма в реактивном деле. Его задачей было следить,
чтобы эта машина убийства работала на американцев так же
исправно, как она прежде работала на Гитлера. И к Винеру
как нельзя больше подходило определение, данное кем-то ны-
нешним главарям немецкой социал-демократии: «удлиненная
рука военной администрации и лейбористской партии». Да,
Винер был одним из пальцев этой очень длинной и очень гряз-
ной руки, пытавшейся залезть в душу и в карман немецкого
народа.
Чем хуже жилось простому немецкому человеку в оккупи-
рованной западными державами Тризонии, тем тверже чув-
ствовали себя члены шайки Шумахера, тем выше котирова-
лись ее акции у нанимателей и тем больше становилась личная
доля каждого из них в добыче, которую рвали с немецкого
народа англо-американские оккупанты и свои немецкие мо-
нополисты. Чем больше становились доходы, тем выше за-
дирались носы участников шайки и в их числе доктора
Вольфганга Винера.
В свои шестьдесят лет он заносчиво носил такую же чер-
ную, как десять и пятнадцать лет тому назад, бороду асси-
рийского царя.
Полной противоположностью Винеру был пришедший с Роу
английский физик Блэкборн, грузный сутулый мужчина
в мешковатом костюме, ставшем ему заметно широким.
По внешнему виду ц по скромности, с которую он уселся
в уголке столовой, в старике было трудно угадать одного из
величайших авторитетов атомной физики, каким еще недавно
считала Блэкборна вся Западная Европа,— до тех пор, пока
он в день окончания войны не отказался вести дальнейшую
работу над атомной бомбой. Он заявил себя решительным
сторонником запрещения этого оружия и потребовал ис-
пользования энергии распада атомного ядра исключительно
для мирных, созидательных целей человечества. И тогда, как
по волшебству, старый ученый из величайшего авторитета
829
быстро превратился в «старого чудака, выжившего из ума
и одержимого фантазиями, смахивающими на сказки для
детей».
Так писалось тогда об еще полном сил и творческой
энергии физике, мысли которого не сошлись с планами его
хозяев.
Изгнанный из своей лаборатории, вынужденный покинуть
Англию, лишенный материальной поддержки для проведения
опытов, старик в смятении скитался по северной Европе. Он не
верил в реальность случившегося и не понимал, что в ми-
ре, управляемом законами наживы и разбоя, не может най-
тись никого, кто материально поддержал бы его работы. Он
долго странствовал, подавленный и растерянный, по привыч-
ке присаживаясь по утрам к письменному столу в номерах
гостиниц и с досадою отбрасывая перо при воспоминании об
утраченной лаборатории, о недостающих ему исполнительных
помощниках и внимательных учениках, при мысли о том, что
он превратился в нищего и бездомного старика, а все, пред-
ставлявшееся ему прежде прочной собственностью, оказалось
«мифом в кредит». Но самым страшным для него был чудо-
вищный разлад с миром, еще оставшимся его миром, со
средой, еще бывшей его средой. Неожиданным и потря-
сающим было для него открытие, что всю жизнь, оказывается,
он работал не для создания жизненных благ и не для процве-
тания человечества, а ради разрушения лучшего, что оно созда-
вало веками упорного труда; работал для ниспровержения
элементарных понятий свободы, демократии и человеческого
достоинства, которые кто-то успел опутать ложью и низвести
в бездну унижения.
И все это произошло, пока он, забыв о мире и людях, си-
дел в своей лаборатории и занимался «надсоциальной» нау-
кой, ловко подсунутой ему Черчиллем еще в самом начале
войны. Подобно удару грома над головой, вдруг прозвучала
истина, гласившая, что он вовсе и не хозяин своих мыслей,
своих открытий, своих идей, а всего лишь жалкий наемник за-
морских капиталистов, незаметно вползших в его творческий
мир и незаметно повернувших все его устремления совсем
в другую сторону, чем он когда-то мечтал. Мечты! Они разле-
телись, как хрустальный замок от грубого удара жестоких ди-
карей, ничего не понимающих ни в пауке, ни в законах фи-
зики, ни в законах развития жизни и не способных ни на йоту
приобщиться к его идеям. Эти дикари гнездились в пещерах
лондонского Сити и нью-йоркской Уолл-стрит. Им не было
дела до мечтаний старого физика. Им нужна была бомба.
И вот все полетело к чорту... Он скитался, как неприкаянный,
в поисках успокоения, не зная, где его искать, и нашел его,
наконец, во Франкфуртском университете, в скромной роли
830
профессора физики. И вовсе не случайно именно тут, во Франк-
фурте-на-Майне, где сплелись сейчас самые острые интересы
бывших хозяев Блэкборна, его гидом оказался не кто
иной, как агент британской секретной службы. Блэкборн не
догадывался об этом, как не подозревал и того, что на всем
его пути от Лондона до Копенгагена и от Копенгагена сюда,
в сердце Тризонии, все его «случайные» дорожные знакомые
были агентами Интеллидженс сервис, не выпускавшей его из
виду ни на один день. Поэтому, когда Роу пригласил его
«провести приятно вечер» с приятелями, старый физик, не по-
дозревая ничего дурного, согласился.
15
Пока Блэкборн, не обращая ни на кого внимания, листал
какую-то книгу, сидя в углу столовой, а остальные гости за-
нимались коктейлями, Роу без стеснения бродил по комнатам
франкфуртской квартиры Винера, поворачивая к себе лицом
прислоненные к стенам многочисленные холсты и рассматри-
вая их с бессмысленным вниманием пьяного.
Изредка он возвращался к общему столу, чтобы отхлеб-
нуть глоток «Устрицы», приготовленной кем-нибудь из присут-
ствующих. Еще *в самом начале вечера он с удивлением обна-
ружил, что не только отец Август Гаусс, но и все остальные
гости, кроме Винера, знают способ приготовления этого
коктейля, который он считал своей монополией.
Кажущееся увлечение трофеями Винера не мешало Роу
улавливать каждое слово, произносимое за столом. Он видел,
как, твердо и дробно стуча каблуками, в комнату вошел се-
дой старикашка. Винер представил гостя как своего старого
друга генерала фон Шверера, которому их друзья-амери-
канцы любезно предоставили возможность прибыть сюда из
Берлина так, что берлинские власти об этом и не знают. Роу
услышал короткий диалог, происшедший между генералом
и Паркером.
— Не узнаете? — с оттенком насмешки спросил Паркер.
Генерал несколько мгновений пристально рассматривал
лицо американца, потом сделал быстрое отрицательное дви-
жение маленькой головой.
— А нашу последнюю встречу в салоне мадам Чан Кай-
ши тоже забыли? — спросил Паркер и, увидев, как обижен-
но насупился генерал, расхохотался. — Значит, догадались,
кому обязаны своим отъездом из Китая?
Блэкборн услышал фальцет Шверера, как иглою пронзаю-
щий жужжание других голосов. Генерал сразу заговорил
о войне. Старый физик, едва уловив характер разговора,
83Г
понял, к каким приятелям Роу он попал, и хотел было уйти,
но, подумав, решил остаться.
Шверер говорил, обиженно поджимая губы:
— Вы ставите вопрос на голову. Не ученые заставляли
и будут заставлять нас бросать бомбы, а мы заставляем их вы-
думывать эти бомбы. Не тактика и стратегия превратились
в орудия науки, а наука превратилась в их помощника.
— Но вы должны признать,- дорогой мой Шверер, — фа-
мильярно проговорил Винер, — что именно открытия и изо-
бретения становятся основными элементами тактики. Скоро
ученые дадут вам возможность уничтожать врага, не ви-
дя его.
— Я не сторонник мистера Винера, но на этот раз он
прав, — сказал Роу. — Ученые с их лабораториями оттеснили
генералов на второй план.
Генерал заносчиво вскинул было голову, но тут же со-
владал со своим раздражением против не в меру развязного
победителя и, насколько мог, спокойно проговорил:
— Мышление господ цивильных профессоров так органи-
зовано, что они не знают, когда следует привести в действие
их собственные изобретения.
— Этот момент никогда не определялся и военными, —
сказал отец Август. Он сбросил пиджак, расстегнул манжеты
и, закатав рукава, воскликнул: — Ну-ка, господа, позвольте
вместо этой «Устрицы» приготовить вам кое-что по старому
монашескому способу.
Даже Роу крякнул, задохнувшись от крепкой смеси, кото-
рую взболтал патер. Обязанности бармена перешли к Авгу-
сту. Настроение быстро повышалось. Запылал даже острый
нос Шверера, и на лоснящихся желтых щеках Винера появил-
ся легкий румянец. Он воспользовался первым случаем, что-
бы вернуться к прежней теме.
— Все старые представления о факторах войны и победы,
вроде искусства полководцев и мужества армии, дисциплины
и сытной пищи, румяных щек и крепких икр солдата, — все
это отходит на задний план по сравнению с фактором ору-
жия, стреляющего на тысячу километров.
Роу лукаво подмигнул.
— А вы не преувеличили насчет выстрела на тысячу ки-
лометров и прочего?
— Мы можем произвести его не сегодня-завтра, если...
— Если?..
— ...если получим инженера Шверера, — сказал Винер.
— Вы полагаете, — насмешливо спросил Блэкборн, — что
один инженер может заменить миллион солдат?
Винеру хотелось изобразить на своем лице презрение,
но вместо того черты его сделались попросту злыми, и не-
832
примиримая зависть прозвучала в его голосе, когда он
сказал.
— Вам не понять!.. Мы говорим о Шверере, об Эгоне
Шверере!
При этих словах генерал гордо выпятил грудь, как если
бы речь шла не о сыне, навсегда потерянном для него. Гене-
рал с нескрываемой неприязнью посмотрел на старого учено-
го, который, кажется, оспаривал гениальность его отпрыска.
Блэкборн действительно сказал:
— Неужели вы полагаете, что будь этот ваш инженер
хотя бы трижды гением, он сможет заменить народные мас-
сы, без участия которых вы не овладеете даже квадратным
сантиметром чьей бы то ни было земли?
— Наши снаряды...
Блэкборн повелительным жестом остановил Винера:
— Даже миллионы снарядов остаются только снарядами.
Не они воюют, а народ. Разве вы в этом еще не убе-
дились на опыте последней войны? Неужели вы не по-
няли, что воля народа побеждает любую технику, любые
«снаряды».
— Не понимаю, что вы имеете в виду!
— Волю русского народа, поставившего на колени всю
немецкую машину войны.
Винер пожал плечами и с гримасой проговорил:
— Мы говорим о науке и о войне, а вы занимаетесь аги-
тацией.
Тогда, пренебрежительно махнув в сторону Винера рукою,
с видом, говорившим «бесполезно спорить», Блэкборн снова
опустил взгляд на закрытую было книгу.
— Значит, — спросил Роу Винера, — все дело в том, что-
бы добыть для вас этого Эгона Шверера?
— Ну конечно же! — воскликнул, оживляясь, Винер. —
Эгон Шверер увез с собою свои расчеты, очень важные рас-
четы! Это звено, которого нам теперь нехватает. Конечно,
мы восстановим его и сами, но сколько времени нам на это
нужно! Да, Шверер нам необходим с тем, что осталось в его
голове. Дайте нам Шверера, и мы очень скоро сможем
стрелять на три и на четыре тысячи километров. Генералы
смогут побеждать, не выходя из своих вашингтонских каби-
нетов.
— Вот мы и договорились до полной чепухи! — с пьяной
откровенностью воскликнул Роу, крепко стукнув стаканом по
столу.
Шверер поморщился. Глаза Августа, критически наблю-
давшего, как пьянеет Роу, сузились.
Винер насмешливо поднял бокал, чтобы чокнуться
с Роу.
93. Заговорщики.
833
— Вам не кажется верным, — начал он, — что если ваши
союзники поставили Японию на колени двумя бомбами образ-
ца сорок пятого года, то...
— Если вы незнакомы с действительным положением
вещей, милейший доктор, то могу вам сказать, ответил
Роу: — в тот день, когда «Летающие крепости» еще только
начинялись атомной дрянью, Япония, ничего не зная об этом,
уже подогнула ножки. Она уже намеревалась просить поща-
ды. Так что бомбочки падали уже на ее склоненную
шею.
— Совершенно верно! — раздался из угла, где сидел
Блэкборн, его уверенный голос. — К тому времени победа
над Японией была решена на материке, где ее армия была
разгромлена русскими.
— Ну, это уж слишком! — сердито крикнул Винер. А Ав-
густ Гаусс, чтобы перебить физика, протянул ему стакан
с коктейлем:
— Попробуйте моего сочинения.
— Не пью, — сказал Блэкборн и книгою, как если бы
брезгал прикоснуться к священнику, отвел его руку и на-
стойчиво продолжал: — Удар Советской Армии был решаю-
щим и там, в победе на Востоке. Ни для кого из нас не было
в этом сомнения уже тогда.
— Для кого это «нас»? — поднимаясь из-за стола, визг-
ливо крикнул Шверер.
— Для огромного большинства людей в Европе и в Аме-
рике, для всех, кто не имел тогда представления об истинном
смысле игры, ведшейся за спиною русских.
— Здесь нехватает только микрофона передатчика какой-
нибудь коммунистической станции! — сказал Август.
Блэкборн усмехнулся.
— Не думаю, чтобы они пожелали транслировать такого
старого осла, как я, но я бы от этого не отказался. Однако
продолжаю свою мысль: в значении удара русских не было
сомнений уже тогда, а теперь нет сомнений и в том, что
истинным назначением атомных бомб, сброшенных на головы
японцев, было устрашение русских. Мы уже тогда помышля-
ли о том, чтобы, воздействуя на нервы русских, помешать им
спокойно трудиться по окончании войны. Да, да, господа, я
отдаю себе полный отчет в том, что говорю: мы хотели испу-
гать русских. — Презрительная усмешка искривила его губы,
когда он оглядел присутствующих. — Мне очень стыдно:
бомба, сброшенная на врагов, предназначалась нашим самым
верным, самым бескорыстным союзникам — русским!
— Вранье! — проворчал Паркер, но так громко, что его
могли слышать все, в том числе и сидящий в отдалении
Блэкборн. И еще громче повторил: — Вранье!
834
Но Блэкборн и ему ответил только пренебрежительной
усмешкой.
— Выходит, что вы пошли в своих догадках дальше, чем
сами русские, — стараясь попасть в иронический тон ученого,
проговорил Август.
— Напрасно вы так думаете. Для всякого, кто следил
за советской печатью и литературой, было ясно, что они разга-
дали наш замысел: устрашение и еще раз устрашение! Игра
на их нервах. Наша реклама сработала против нас. Правда
оказалась совсем иною, чем мы ее расписывали, и Сталин,
на мой взгляд, совершенно справедливо сказал, что наши
атомные бомбы могут устрашить только тех, чьи слабые нервы
не соответствуют нашему суровому веку.
— Однако это не помешало Молотову тут же заявить, что
русские сами намерены завести себе атомные бомбы! —
вставил патер.
— Он говорил об атомной энергии, а не о бомбе, и, на-
сколько я помню, «еще кое о чем». Именно так: «еще кое
что», — отпарировал Блэкборн.
— Значит, они не очень-то полагаются на крепость своих
нервов! — со смехом сказал Винер.
— Нет, по-моему, это значит, что они вполне уверены
в слабости наших, — ответил ему Блэкборн.
— Честное слово, — с возмущением воскликнул Винер, —
можно подумать, что вы не верите в действие бомб, которые
мы пошлем в тыл противника!
— Мне не нужно ни верить, ни не верить, — спокойно
произнес физик,— потому что я, так же как вы, с точностью
знаю ударную силу каждого типа существующих бомб.
— Ничего вы не знаете! — угрожающе потрясая кулака-
ми, закричал Винер. — То, что мы создадим без вашей помо-
щи, будет в десятки, в сотни раз сильнее того, что создано
при вас!
С мягкой любезностью, звучавшей более уничтожающе,
чем если бы он обозвал его самыми бранными, самыми позор-
ными словами, старый физик произнес, обращаясь к Ви-
неру:
— Позвольте узнать, хорошо ли оплачивается ваша рабо-
та, сэр?
И, сделав вид, будто внимательно слушает, наклонился
в сторону оторопевшего Винера. Тот, оправившись, сказал:
— Вы сами знаете. Вы тоже занимались этим делом.
Старик сделал несколько неторопливых отрицательных
движений головой и все так же негромко произнес:
— Нет, я никогда не занимался шантажем.
— Послушайте!..
— То, что вы делаете,— не смущаясь продолжал физик,—
53*.
835
шантаж. Правда, шантаж несколько необычного масштаба,
я бы даже сказал: грандиозный шантаж, но все же только
шантаж.
— Вы забываетесь! — попытался крикнуть Винер, угро-
жающе придвигаясь к Блэкборну, но ему загородил дорогу
Роу. Он покачивался на нетвердых ногах, и его глаза стали
совершенно оловянными. Глупо хихикая, он дохнул в лицо
Винеру винным перегаром и проговорил заплетающимся
языком:
— Не трогайте моего старика. Желаю, чтобы он говорил...
У м-меня такое настроение... А главное... — Роу, оглядев
всех, остановил взгляд на Винере: — мне начинает казаться:
если старикан говорит, что вы шантажист, то, может быть,
это так и есть, а?
— Вы сошли с ума! — крикнул Винер, поймав на себе
ободряющий взгляд Паркера, которому тоже после несколь-
ких лишних рюмок «Устрицы» начинала казаться забавной
эта перепалка. — Вы совершенно сошли с ума! — повторил
Винер. — То, что мы создадим, — реальность, такая же реаль-
ность, как наше собственное существование.
— Ф-фу, чорт! — Роу провел ладонью по лицу. — Я, ка-
жется, перестаю что-либо понимать: значит, вы считаете, что
мы с вами реальность?
— Перестаньте кривляться, Роу! — крикнул Паркер. —
Винер прав.
Роу повел в сторону Паркера налившимися кровью гла-
зами и ничего не ответил, а Блэкборн рассмеялся было, но
резко оборвал свой смех и грустно проговорил:
— Меня утешает вера в то, что там, где дело дойдет до
выражения воли целых народов—и вашего собственного,
немецкого народа, и моего, и американского, и любого друго-
го,— там здравый смысл, стремление к добру и здоровые
инстинкты жизни возьмут верх над злою волей таких ошмет-
ков наций, как ваши и бывшие мои хозяева, как вы сами,
милейший доктор Винер! И мои седины позволяют предска-
зать вам: в кладовой народов найдется веревка и на вас! Мо-
ток крепкой веревки, которой хватит на всех, кого не догада-
лись повесить вместе с кейтелями, заукелями и прочей па-
далью!
Винер приблизился к ученому и, бледнея от ярости, раз-
дельно проговорил:
— Вы мой гость, но...
— Пожалуйста, не стесняйтесь. Это уже не может иметь
для меня никакого значения, — насмешливо произнес Блэк-
борн.
— Но я прошу вас... — хотел продолжать Винер, однако
старик перебиЛ его:
836
— Можете не беспокоиться: я не собираюсь делать вашу
квартиру местом красной агитации. — Он обвел присутствую-
щих широким жестом. — В этом обществе она не имела бы ни-
какого смысла. Но обещаю вам, что если буду жив, то по-
ставлю на суд народов свои идеи против ваших. И верю в ис-
ход этого суда!
На этот раз рассмеялся Винер:
— Вас привлекает такая перспектива?.. Нет, это не для
меня, и этого не будет!.. Даже если правда все, что вы тут
говорили, пытаясь развенчать могущество атомного оружия, то
вы забыли об одном: об его агитационном значении.
— Шантаж страхом! — брезгливо проговорил Блэкборн. —
История слишком серьезная штука, чтобы ее можно было де-
лать такими грязными средствами!
— Вы не историк, а физик, профессор, — язвительно про-
говорил отец Август.
16
Несколько мгновений Блэкборн смотрел на Августа так,
будто не понял его замечания. Недоумение сменилось на лице
физика тем отсутствующим выражением, какое бывает у лю»
дей, чья мысль вдруг неожиданно для них самих уходит в сто-
рону, к предметам, далеким от темы продолжающейся вокруг
них беседы.
— Вот это верно... я не историк...—задумчиво проговорил
он. — Тем менее я политик. — И вдруг оживился: — А знаете,
я даже жалею об этом.
— Жалеете, что вы физик? — насмешливо спросил Винер.
— «Жалею» — неподходящее слово. «Раскаиваюсь» — вот
как следовало бы сказать. Да, я раскаиваюсь в том, что я фи-
зик, так долго остававшийся вдали от политики. И опять-та-
ки «остававшийся» — это неточно. «Старавшийся остаться» —
так я должен сказать.
— Одно из двух, — возразил Винер: — активная политика
или наука. Совмещать это нельзя. Одно мешает другому. Это
было бы уже не дополнением, а раздвоением.
— Увы, для большинства из нас наука — это кабинет со
шторами, заглушающими шум жизненных бурь, это халат,
теплые туфли й чашка крепкого кофе, незаметно пополняемая
умелой экономкой. Даже эта экономка ходит в войлочных
туфлях.
— У нас в Штатах другие ученые, — заметил Паркер.
Блэкборн согласно кивнул головой.
— Ия им завидую. В известной мере, конечно. Завидую
тому, что они находят время для спорта, пока мы задыхаемся
837
в своих кабинетах; завидую тому, что они способны болтать
о пустяках, когда наш язык коснеет от ученой терминологии.
Я завидую легкости, с которой они воспринимают жизнь. Но
должен вам сказать, господа: эта-то легкость, это нежелание
посмотреть в глубины жизни и делает американских ученых
игрушкой в руках их истинных хозяев — трестовиков.
— Это уж слишком!
Но Блэкборн даже не обернулся на это восклицание отца
Августа.
— Я хочу сказать, — неторопливо продолжал он, — что
нам нужен совсем иной тип ученого, нежели тот, который
культивируется в большинстве европейских стран: у нас
в Англии, во Франции и в этой несчастной Германии. Посмот-
рите критически на такого ученого, как ваш покорный слуга!
Прежде всего, он считает, что житейские мелочи, а к этим жи-
тейским мелочам он .относит и такие дела, как, скажем, поли-
тический переворот в Испании или революция в России, — все
это его не только не касается, но не должно касаться.
Этакий тип очень охотно, после прочтения утренних газет, по-
болтает об ошибках политиков, но попробуйте сказать ему:
«Сэр, просим вас занять место в кабинете министров или в ка-
ком-нибудь там политическом совете и исправлять наши ошиб-
ки». Он замахает руками и скажет, что это не его дело, что*
он в этом ничего не понимает.
— Вы и в самом деле мало что смыслите в политике,
старина, — с развязностью подвыпившего человека за-
явил Роу.
Старик резко повернулся к нему и сердито сказал:
— Ну да, вам всем хочется уверить меня в этом. Вы нас
боитесь...
Паркер перебил:
Мъ\ боимся вмешательства дилетантов. А вы — диле-
танты в политике.
— Ничуть не больше, чем вы, мистер Паркер. Ничуть!
Дилетантизм — это наиболее характерная черта большинства
наших политиков современности. То, что некоторые из них за-
нимаются этим делом всю жизнь, ничему не помогает. Они
остаются невеждами, а следовательно, и дилетантами. Ника-
кой научной основы под их деятельностью нет, а значит, она
сплошное дилетантство. Пожалуй, счастливое исключение
составляют советские политики. У них точная научная
база.
— Конечно, марксизм? — иронически спросил Паркер.
— «Dura lex, sed lex!» Ничего не поделаешь. Надо, нако-
нец, научиться смотреть правде в глаза. Умирать и то лучше
с открытыми глазами.
— Вот уж никак не могу согласиться! — воскликнул Роу_____
838
Что касается меня, то я предпочел бы умереть с закрытыми
глазами: во сне или в пьяном виде.
— У каждого свой способ жить, а значит, и свой путь
к смерти... Однако вернемся к теме: наш ученый, как прави-
ло, человек чувствительный и готов сокрушаться по поводу
зол этого мира. Но он палец о палец не ударит, чтобы помочь
от этих зол избавиться.
— А все открытия, клонящиеся ко благу человечества?! —
вмешался, наконец, в разговор и молчавший дотоле Шверер.
Он с видом задумавшейся птицы пошевелил вытянутыми гу-
бами, как клювом: — Наука — великая область!
Блэкборн рассмеялся:
— Разумеется, вы имеете в виду открытия, подобные атом-
ной бомбе?
— И это тоже.
— Тоже? Нет, не тоже, а для вас именно это. В первую
очередь — это. Милитаристы всегда использовали науку в сво-
их подлых целях. А ученые умели только негодовать. Они не
мешали вам в дьявольском занятии уничтожения человечест-
ва. Они продолжали поставлять вам свои открытия для утили-
зации их на бойне, делая вид, будто творят свое дело для
блага человечества. И потому, что такое положение вещей —
вывеска «гуманизм», а суть «истребление» — устраивало госу-
дарственных деятелей и сидевших за их спиной милитаристов,
эти люди сами распространяли ложь о воображаемой гуман-
ной роли современной науки, о «двигателе» прогресса, двига-
теле, который в действительности тащил вперед вовсе не про-
гресс, а отвратительную колесницу войны.
— Не так уж она отвратительна, сэр, — заметил отец Ав-
густ.— Господь бог и его святая церковь благословляют меч,
карающий нечестивцев...
— Да, да, она его благословляла. Перстами архиепископа
Мюнстерского ваш папа благословлял немецкие пушки, стре-
лявшие в французов, а архиепископ Парижский от имени того
же папы осенял крестом французские пушки, стрелявшие
в немцев. Кого же он считал нечестивцами: французов или
немцев?
— Повидимому, тех и других, — со смехом сказал Роу.
— Все, что хотите, господа, только не богохульство! —
С этими словами отец Август поднялся из-за стола с таким
видом, будто хотел уйти, но никто не обратил на него внима-
нйя, и он спокойно опустился «а свое место.
— Я пришел к совершенно твердому убеждению, — про-
должал старый англичанин,— что ученым пора вылезти из
своих скорлупок и решительно вмешаться в политику. Они
должны категорически заявить: мы не желаем, чтобы плоды
науки использовались мясниками для убийства людей, мы
839
не желаем, чтобы наши лучшие, самые великолепные откры-
тия шли не на улучшение человеческого бытия, а на его окон-
чательное разрушение, на возвращение мира во тьму средне-
вековья. А к этому вы ведете мир, вы, господа милитаристы,
в союзе с церковью и политикой. Мы не хотим использовать
величайшее открытие нашего века — расщепление атома — на
то, чтобы смести с лица земли города, умертвить половину че-
ловечества, превратить нашу планету в свалку из крови и му-
сора. Не хотим!
— Из того, что атомная бомба изобретена, вовсе еще не
значит, что она должна быть пущена в дело, — мягко заметил
отец Август. — Достаточно того, что в руках политиков она
является могучим рычагом перестройки мира.
— И опять на ней благословение вашей святой церкви?
Мне не нравится ни такой рычаг, ни ваше благословение.
Я считаю, что должен приложить все усилия к тому, чтобы
вырвать этот рычаг из рук безумцев и, если можно, вложить
его в руки тем, кто хочет приложить его к мирному пере-
устройству жизни.
— А если это невозможно? — спросил Паркер. — Если ни-
кто вам не позволит этого сделать?
— Тогда я готов собственными руками уничтожить все, что
сотворил. Я готов сжечь свои труды.
— Может быть, вы готовы и взорвать уже готовые бомбы,
чтобы не дать им упасть на головы русских?
Несколько мгновений Блэкборн в сомнении смотрел на за-
давшего этот вопрос Паркера, потом раздельно произнес:
— Если бы я не знал, что такой взрыв повлечет за собою
десятки тысяч ни в чем не повинных жертв, я, разу-
меется, охотно пустил бы на воздух все ваши заводы
атомных бомб.
— А вы знаете, как это называется?
— По-моему, борьба с войной, с психозом войны.
— А по-моему, это коммунистическая диверсия.
Блэкборн расхохотался. Вытирая навернувшиеся на глаза
слезы, задыхаясь, весело проговорил:
— Ну, знаете ли... Я— урод, тряпка, что хотите, только
не коммунистический диверсант. Да к тому же, насколько
я понял из их литературы, коммунисты отрицают террор в ка-
ком бы то ни было виде. А диверсия — один из видов террора.
Нет, не подходит, совсем не подходит ни ко мне, ни к комму-
нистам. Впрочем, между нами и нет ничего общего... хотя мне
кажется, что мы хотим одного и того же.
И он снова рассмеялся, но тут же оборвал свой смех
и, нахмурившись, сказал с нескрываемым раздражением:
— Если бы меня убедили в том, что я не прав, я, не вы-
ходя отсюда, пустил бы себе пулю в лоб.
840
' Винер вынул из заднего кармана и с насмешливой улыб-
кой протянул Блэкборну маленький пистолет.
—* Возьмите, дорогой коллега! Он вам понадобится еще
сегодня!
Отец Август подошел с полным стаканом коктейля и тоже
протянул его ученому.
— Тюремный бюджет обычно предусматривает стакан
ободряющего приговоренному к смерти.
Блэкборн без всякой церемонии оттолкнул его руку так,
что содержимое стакана расплескалось, заливая костюм па-
тера, и с достоинством произнес:
— Нет, достопочтенный отец, и вы, — он движением под-
бородка указал на Винера, — не выйдет! Я еще поживу. На-
зло вам поживу. Мне еще в очень многом нужно разобрать-
ся, очень многое понять, мимо чего я прежде проходил.
Стыдно, имея седую голову, признаваться, что только-только
начинаешь понимать кое-что в происходящем вокруг тебя...
Очень стыдно... Но нельзя больше быть малодушным. Рано
или поздно надо перестать прятаться от самого себя. Это ни-
же человеческого достоинства. Если не хочешь потерять ува-
жение к самому себе, то нельзя становиться глупее страуса.
Нужно вытащить голову из травы и посмотреть в глаза жиз-
ни. — Блэкборн сделал несколько шагов по комнате, остано-
вился, задыхаясь, и протянул руку к окну, словно ему хоте-
лось распахнуть его, чтобы впустить в комнату свежего воз-
духа. Задумчиво проговорил: — Я теперь понял, почему для
меня не оказалось места в моей стране... Меня терзала мысль:
смогу ли я прожить вне Англии, которая столько значила для
меня...
— Как видно... — насмешливо бросил Винер.
— Да, как видно, я смогу прожить вне Англии, так как
живу уверенностью, что вернусь в нее. Это не может не слу-
читься. Я слишком верю в свой народ, чтобы потерять надеж-
ду на то, что он придет в себя и прогонит шайку авантюристов,
которые держат в руках власть над ним.
Роу, прищурившись, посмотрел на старика.
— Не имеете ли вы в виду правительство его величества,
сэр? — с пьяной важностью спросил он.
— Безусловно.
— Я могу предложить вам работу у себя, профессор, —
сказал Винер. — Вы загладите свои ошибки, и Англия примет
вас обратно.
— Я не совершал никаких ошибок, — с достоинством ска-
зал старик.
— Если не был ошибкой ваш отказ работать над атом-
ным оружием, значит, ошибка в том, что вы прежде делали
его?
841
— Нет, — Блэкборн сделал гневное движение, — и то и дру-
гое было правильно. Пока я верил, будто это оружие направ-
лено на разгром фашизма, а следовательно, на благо челове-
чества, я его делал. Но это не то, не то... Повидимому, у меня
нехватает храбрости на что-то решительное, что я должен был
сделать в нынешнем положении, что могло бы стать глав-
ным- в моей жизни. Я это чувствую, но оно ускользает от
меня всякий раз, когда нужно подумать до конца.
— Может быть, вы подразумеваете заявление о желании
стать коммунистом? — с издевательским смешком спросил
отец Август.
Некоторое время Блэкборн смотрел на него удивленно.
— Нет, — сказал он наконец. — Еще не это. Но неужели
вы не понимаете, что если бы к тому, что они пустили в ход
сейчас—этот свой план борьбы с засухой и обводнения
огромных первобытных пустынь, — прибавить мирное исполь-
зование атомной энергии, лицо вселенной изменилось бы так,
как не мечтал ни один самый смелый утопист?
— А мы с вами, по вашему собственному уверению, бол-
тались бы на перекладине? — спросил Винер.
— Вы — разумеется, — ответил старик, — а что касается
меня... я еще не знаю.
— Воображаете, что вы отдали бы то, что еще осталось
полезного у вас в голове, русским?
— Зачем это им? У них есть свои головы, не хуже моей..
— Не улизнете, милейший коллега, — не слушая его, про-
говорил Винер, — нет!
— Вы такой же гангстер, как остальные, — с презрением
сказал Блэкборн. — Но я не умру ни от своей пули, ни от ва-
шей. Я хочу видеть, как взойдут эти новые сады там, у рус-
ских. И должен сказать, меня чертовски занимает пшеница
Лысенко. Это меня занимает.
— Вот как! Это вас занимает? — злобно воскликнул Ви-
нер. — А я за свой счет поставил бы памятник тому, кто
сравнял бы с землею и эти их сады и вообще все, что русские
успеют сделать в этой своей России.
— Вы омерзительны! — с отвращением передергивая пле-
чами, сказал старик. — И не воображаете же вы в самом де-
ле, что те, кому вы угрожаете атомной бомбой, бросят вам
в ответ букет роз?
— Чорта с два, хе-хе, чорта с два...—Роу сделал не-
сколько не очень твердых шагов, но вернулся к столу и тя-
жело упал в кресло.
— Кажется, вы не на трусов напали, — проговорил ста-
рый физик. — И вообще, господа, должен вам сказать: когда
есть кому ободрить людей, есть кому открыть им глаза на
истинную ценность всех этих жупелов, люди становятся вовсе
842
уже не такими пугливыми, как бы вам хотелось. Вспомните-
ка хорошенько: о том, что сопротивление невозможно, болта-
ли уже тогда, когда появился пулемет. А потом пытались
запугать противника газами, танками... Нервы человека выдер-
жали все!
— Давайте-ка попробуем себе представить первый день
атомной свалки, — сказал Роу. — Пусть-ка генерал нарисует
нам эту картину.
Шверер с готовностью поднялся и, клюнув носом воздух
в сторону Паркера, быстро проговорил:
— Я беру на себя смелость подтвердить заявления, сде-
ланные тут господином доктором фон Винером, о принци-
пиальном отличии будущей войны от всех предыдущих. Это
будет, если мне позволят так выразиться, война нового типа.
Ее точное планирование мы начнем в тот день, когда нау-
ка скажет, что справилась с задачей столь же молниеносной
переброски десантных войск, с какой мы сможем завтра
посылать атомные снаряды.
— Какая ерунда! — пробормотал Блэкборн себе под нос,
но Шверер услышал и растерянно умолк, глядя на англича-
нина. Тот сидел, опустив голову на сцепленные пальцы и за-
крыв глаза. Тогда Шверер сердито клюнул воздух в его сто-
рону и с еще большей убежденностью продолжал:
— Без такой переброски войск не может итти речь об
единственно разумной и, позвольте мне так выразиться, рен-
табельной войне.
— Как вы сказали? — перебил его Блэкборн. — Рентабель-
ная война?
— Да. именно так я сказал и так хотел сказать. — Шве-
рер быстро сдернул с носа очки и повернулся к физику.
Тот опустил руки и посмотрел в лицо генералу.
— Рентабельная война... — в раздумье повторил он. — Это
вы с точки зрения затрат, что ли?
Шверер с досадою взмахнул очками, как будто намерева-
ясь бросить ими в англичанина.
— При чем тут затраты? — крикнул он. — Любая стои-
мость любой войны должна быть оплачена побежденными.
Но с кого мы будем. получать, если территория побежденного
государства будет превращена в пустыню, а его население
истреблено?
— Не это интересует нас, когда речь идет о простран-
ствах, находящихся в орбите коммунизма, — заметил Паркер.
Шверер снова было раздраженно взмахнул очками, но
тут же удержал руку, сделал почтительный полупоклон в сто-
рону американца и торопливо оседлал нос очками.
— В последней войне военное счастье оказалось не на
нашей стороне,— проговорил он и поверх очков посмотрел
843
сначала на Роу, потом на Паркера.— Позвольте мне быть
откровенным: нас не устроит тот мир, который вы нам
готовите.
— А вы уже знаете, что мы вам готовим? — иронически
спросил Паркер.
— Господь бог не лишил нас разума! — ответил Шверер.—
Мы понимаем, что значит быть побежденными такими «дело-
выми людьми», как вы. Именно поэтому мы и думаем
уже сейчас о том, как сделать следующую войну рента-
бельной.
— Я уже сказал,— перебил его Паркер,— нас это не за-
нимает.
— А нас очень!.. Очень занимает! Мы не желаем превра-
щать в прах всю собственную добычу! — раздраженно крик-
нул Шверер.
— Как вы уверены, что она вам достанется,— с прежней
насмешливостью проговорил американец. '
— Уверенность, достойная похвалы,— заметил отец
Август.
— Война, которую мы будем вести для вас, должна быть
оплачена,— сказал Шверер.
— Разве мы возражаем? — Паркер поднял брови.
— И, значит, будущий мир должен быть настолько рента-
бельным для нас всех, чтобы окупить и ту, будущую, и эту,
прошедшую, войну.
— Что ж,— покровительственно проговорил	Паркер,—
бухгалтерия правильная.
С этими словами Паркер поднялся и, отойдя к столику
с бутылками, стал приготовлять себе коктейль. Шверер умолк.
Ведь он говорил именно для этого американца. В нем Шве-
рер видел представителя единственной силы, способной дать
немецким генералам средства на осуществление их новых
военных планов, и не только способной дать, но желающей
дать и дающей. Шверера не особенно интересовало мнение
Винера, так как он знал: этот социал-демократический капи-
талист только делает вид, будто поднялся до высот, обеспе-
чивающих ему независимость. Шверер отлично понимал, что
теперь Винер находится в такой же зависимости от амери-
канских генералов и капиталистов, в какой когда-то находил-
ся от генералов немецких, и будет так же покорно исполнять
все их приказы, как когда-то выполнял его собственные,
Шверера, указания. Нет, не Винер интересовал его в этом об-
ществе. И уж во всяком случае не отец Август. Хотя Шверер
отлично помнил, что именно этот представитель Ватикана су-
нул ему первую лепту святого престола на алтарь бога буду-
щей войны, но он также хорошо помнил и то, что лепта эта
была в долларах. Паркер, Паркер! Вот в чью сторону нужно
844
смотреть со всею преданностью, какую способны изобразить
глаза Шверера. Паркер! Вот в чью сторону стоит гнуть непо-
датливую спину! Паркер! Вот для кого тут стоит го-
ворить!
И Шверер терпеливо ждал, пока американец взболтает
свой коктейль. Генерал делал вид, будто старательно проти-
рает очки, как будто для того, чтобы говорить, ему нужны
были особенно чистые стекла. А Паркер между тем, приго-
товив питье, вернулся к столу и, не обращая внимания на то,
что Шверер уже открыл рот для продолжения прерванной
мысли, заговорил сам:
— Мне нравится ваша бухгалтерия, Шверер, да, нравит-
ся. Победа должна окупить для нас обе войны: прошлую
и будущую.— Он сделал глоток коктейля.— Но мне не нра-
вится, что вы смотрите на плоды победы, как на нечто, при-
надлежащее вам.
— Мы это заработаем... заработаем кровью...— почтитель-
но пролепетал генерал.
— За кровь немцев мы заплатим! — важно сказал Пар-
кер.— Но не воображайте, будто она стоит так уж дорого.
Пожалуйста, попробуйте продать ее кому-нибудь другому...
Ага, купцов не видно?! Вот в этом-то и дело: никто, кроме
нас, ее не купит, и никто, кроме нас, не способен запла-
тить вам за нее ни цента. Ведь ценою некоторой оттяжки,
необходимой на дополнительную работу, и мы можем под-
готовить себе солдат по гораздо более дешевой цене, чем
•ваши.
— Таких послушных солдат, как наши, вы не получите
нигде! — с гордостью проговорил Шверер.
— А разве мы этого не ценим? Кто еще на нашем месте
содержал бы вас всех — от фельдмаршалов до последнего
рядового,— не имея уверенности, что вы понадобитесь?
— Если наши солдаты не понадобятся вам, мы сами пу-
стим их в дело!
— Но, но, не так прытко! Вон там холодный сифон! —
И Паркер насмешливо ткнул пальцем в сторону пузатой бу-
тылки.— Что вы без нас?!
— Танк без бензина, пушка без пороха...— поддакнул ему
отец Август.
— Так я повторяю: мы ценим ваш товар,— продолжал
Паркер.— Бывалые, хорошо тренированные, вымуштрован-
ные головорезы — таких сразу не подготовишь ни из фран-
цузов, ни из испанцев, ни даже из цветных, которых мы мо-
жем в любое время получить у любого индийского князька
столько, сколько нам будет нужно...
Теперь Блэкборн был рад, что не ушел сразу же, а остал-
ся. Стоило услышать собственными ушами весь этот откро-
845
венный бред преступников. Он решил, что вытерпит до
конца. Такие возможности бывают не часто. Услышав послед-
ние слова Паркера и желая его подзадорить, старый ученый
сказал:
— Положим, эти времена прошли...
— Вот уже это мне не нравится,— укоризненно прогово-
рил в его сторону Роу.
— Оставим это,— сказал Паркер.— Не в этом сейчас де-
ло. Я ведь хотел только сказать, что вам, Шверер, следует
знать: мы поим вас, кормим, вооружаем вас и дадим вам
возможность воевать вовсе не во имя того, чтобы вернуть
все, что потеряли вы,— работать вы будете на н а с! Мы тоже
хотим получить плоды, когда дерево будет повалено.
— Боже мой, как это характерно для вас всех! — вос-
кликнул физик.— Чтобы получить яблоко — срубить яблоню.
В этой психологии вся ваша природа.
— Отличная природа, мистер Блэкборн! — самодовольно
возразил Паркер.— Шверер со мною согласится. Но я еще
раз должен сказать: мы понимаем это «яблоко» довольно ши-
роко. Поход против Советского Союза — вот наша цель, но
именно потому, что нам нужно все, чем он владеет, чем мо-
жет владеть,— все его земли, все недра, все богатства стра-
ны. Не воображайте, что мы глупее вашего Геринга. У нас
тоже есть своя «Зеленая папка».
— Святое чувство, законное чувство! — одобрительно про-
говорил отец Август.
Считая, что он должен положить конец всяким кривотол-
кам, Шверер крикнул Паркеру, пользуясь минутным мол-
чанием:
• — Клянусь вам, никто не ненавидит русских так, как мы,
и среди нас никто так, как я!
— Что ж, это хорошо,— одобрительно отозвался амери-
канец.
Ободренный Шверер пояснил:
— Вы поймете меня, если вспомните, сколько раз мы
испили из-за русских чашу позора поражения! Сколько раз
на протяжении веков нашей вражды со славянством! Этого
нельзя больше выносить, этому должен быть положен ко-
нец!— Голос Шверера перешел в злобный визг: — Россия
должна быть уничтожена как государство.
— Иначе она может снова и снова побить вас? — насмеш-
ливо спросил Блэкборн.
Генерал в гневе швырнул очки на стол.
— Конец! — в бешенстве крикнул он.— Уничтожение!
Полное уничтожение! — И, переводя дыхание, сдержанно
Паркеру: — Тогда мы спокойно поделим наследство славян.—
Подумал и веско добавил: — Всех славян.
846
Паркер рассмеялся.
— Поделим? — Он в сомнении покачал головой. Вы
удивительно не точны сегодня в терминологии, Шверер.
Шверер пропустил насмешку мимо ушей и, стараясь гово-
рить так, чтобы каждое его слово доходило именно до сидя-
щего дальше всех Паркера, сказал:
— Именно в силу нашей заинтересованности в трофеях,
будь то земли, капиталы или живые люди, я и настаиваю:
такое сильнодействующее оружие, о котором мы тут гово-
рим, должно применяться лишь в том случае, если мы полу-
чим возможность молниеносно, первыми ударами сломив во-
лю врага к сопротивлению, столь же молниеносно забросить
на его землю свои войска, чтобы закрепить результат пер-
вого удара. Такова наша логика.
— Логика разбойников! — воскликнул Блэкборн.
Роу звонко шлепнул себя по колену и весело крикнул:
— А ведь генерал прав! Честное слово, прав! Целью мяс-
ника всегда было убить вола, чтобы воспользоваться его мя-
сом. А тут ему предлагают испепелить тушу и вместо биф-
штексов получить какие-то молекулы, сдобренные соусом мо-
рального удовлетворения. Ни то, ни другое не может утолить
даже самого скромного аппетита!
Шверер взглянул на Роу с благодарностью.
— Именно это, милостивые государи, я и хотел ска-
зать.
Блэкборн движением руки заставил замолчать открывше-
го было рот Винера.
— Отвратительно и нелепо, даже смешно то, что все вы
говорите. Рассуждаете вы, как люди, лишенные всякого опы-
та и не думающие ни о самих себе, ни о тех, кто считает вас
стоящими на страже их интересов...
Винер возмущенно пожал плечами;- Паркер засмеялся;
отец Август вызывающе скривил губы; Шверер застыл с вы-
ражением удивления на лице и с очками, зажатыми в вытя-
нутой руке. Но тут проговорил Роу:
— Блэкборн прав... Это очень плохо, но он прав.
— Я знаю, что прав,— с достоинством и полной уверен-
ностью сказал Блэкборн.— Разве может быть не прав чело-
век, говорящий от' имени английских ученых, инженеров,
всех лучших людей интеллектуального труда? Вы скажете
мне, что это еще не вся Англия? Конечно, вся Англия — это
десятки миллионов простых людей. Я их недостаточно знаю,
чтобы говорить за них, но думаю, что любой из них тут, на
моем , месте, доставил бы вам гораздо больше неприятностей,
чем я. Не может быть не прав человек, говорящий от
лица многих простых англичан. А сегодня я говорю от
их имени...
847
— Не знаю, от имени каких англичан говорите вы,— пе-
ребил Винер,— но те англичане, которые уполномочили гово-
рить меня, думают вовсе не так.
— Вас уполномочили говорить англичане? — насмешливо
спросил старик. Его мохнатые брови поднимались все
выше.
Винер выпятил бороду и старался говорить как можно вну-
шительней:
— Трижды!.. Я трижды ездил в Лондон по поручению на-
шей партии.
— Вашей партии? — Блэкборн даже привстал от удив-
ления.— Шайку лакеев поджигателей войны вы называете
партией?
Борода Винера поднялась еще выше.
— Как член руководства социал-демократической партии
Германии я трижды говорил с лидером лейбористов...
Брови старого физика опустились, и он рассмеялся, а Ви-
нер продолжал, приходя во все большее раздражение:
— Да, да, я встречался и с Бевичом! От своего и от их
имени я утверждаю: у нас нет расхождений!.. Ни в чем, ни
в чем!..
— В этом я вам верю,— подавляя смех, сказал Блэк-
борн.— Я еще не все понимаю в политике...
— Это заметно,— со злостью бросил отец Август, но фи-
зик только досадливо отмахнулся от него, как от назойливой
мухи, и продолжал:
— Но кое в чем я уже разбираюсь и могу понять, что
лейбористы в Англии — примерно то же, что Шумахер тут
у вас, что наследники Блюма во Франции, что Сарагат в Ита-
лии. Насколько мне помнится, таких господ называют «социал-
империалистами».— Блэкборн засмеялся.— Довольно точное
определение...
— Клевета на лейбористов! — крикнул Винер.— Они —
величайшие альтруисты в международном понимании. Для
них не существует даже национальных интересов Англии...
— Это-то и ужасно! — парировал Блэкборн.
— ...там, где речь идет об интересах всего мира.
' — Американского мира?
— При заключении Союза пяти государств Бевин реши-
тельно заявил,— не унимался Винер,— что народы должны
пожертвовать национальными интересами в пользу общего
блага.
— Поскольку это благо измеряется доходами шестидеся-
ти семейств Америки, двухсот семейств Франции и несколь-
ких десятков британских династий монополистов? Так вы по-
нимаете «общее благо»! А я уже не могу понимать его так,
не могу. Я вырос.
848
— Сожалею, что вы не добрый католик^— прогово-
рил отец Август,— а то бы я помог вашему отлучению от
церкви.
— Послушайте, старина,— коснеющим языком крикнул
Роу физику,— не забирайтесь в дебри социологии! Мы от-
влеклись от темы. Бомба — вот о чем стоит говорить.
Бомба!
— Довольно! — безапелляционно заявил Август. — На-
доело-
— Я еще не все сказал,— настойчиво продолжал физик.—
Не безумие ли действительно воображать, будто половина че-
ловечества, живущая между Эльбой и Тихим океаном, ждет
ваших бомб и ничего не изобрела для защиты от них? Начи-
ная такую войну, вы обречете и свою собственную страну на
опустошение не только потому, что русские должны будут
ответить двойным ударом на удар... А силу их контрударов мы
с вами уже видели на опыте Германии... Так я говорю: они
будут защищаться не только потому, что сохранят крепкие
нервы и материальные средства для обороны, а и потому, что
вы вынудите их наступать.
Роу с усилием слушал физика. Он стоял, ссутулив спи-
ну, и хмуро оглядывал окружающих из-под сдвинутых бро-
вей. У него был вид человека, припертого к стене, но готово-
го защищаться.
Физик, не обращая на него внимания, продолжал:
— Кто бы из вас — англичане, французы, испанцы — ни
предоставил янки возможность стрелять с их земли, они
явятся, так сказать, участниками в деле и должны быть го-
товы к тому, что именно их-то в первую очередь и сотрут
с лица земли ответные снаряды. Но зато, думаете вы, не по-
страдает ваш хозяин за океаном. До него, мол, трудно дотя-
нуться. Неправда, и он не вылезет из воды сухим! Доберутся
и до него. В общем же вопрос ясен: участь того, кто нападает,
и участь того, с чьей земли произведут нападение, не будет
отличаться от участи жертвы нападения.— Заметив протестую-
щий жест Винера, Блэкборн повысил голос:—Только послед-
ний осел может вообра...
— Вы пророчите пат? — с усмешкой перебил Паркер
и покачал головой: — Пата не будет.
— Пата действительно не будет,— отвечал Блэкборн.—
Кое-кто из вас, может быть, слышал имя Герберта Уэллса? —
Заметив удивленные взгляды, он пояснил: — Был такой писа-
тель у нас, в Англии. Так вот, под конец жизни он написал
трактат под названием «Мысль у предела». В этом трактате
он отрицал свою прежнюю точку зрения; высказанную в не-
скольких романах, будто, несмотря на безумие взаимоиетреб-
ления, человечество сумеет найти дорогу, к будущему более
54. Заговорщике.
349
светлому, нежели его настоящее. «Мысль у предела» утвер-
ждает, что результатом атомного побоища будет хаос и веч-
ная тьма. Человечество умрет, и земной шар порастет бурья-
ном... если бурьяну удастся пробиться сквозь слой испепе-
ленной земли и расплавленного камня.
— Мы кончим войну во имя торжества нашего обще-
ства,— сказал отец Август.— Человечество вернется ко вре-
мени, когда раб был счастлив тем, что трудился на своего
господина.
Блэкборн пренебрежительно пожал плечами.
— Вы не дали мне досказать. Я вовсе не разделяю мне-
ния Уэллса: никакого светопреставления, конечно, не произой-
дет. Усилия ваши приведут к тому, что война на той стадии,
которая кажется вам высшей, окажется отрицанием себя са-
мой. Она станет бессмыслицей. Вы получите... мат!..
— Ну, это уж слишком! — крикнуло сразу несколько
человек.
— Валяйте, старина! — пьяно пробормотал Роу.
— Как это ни смешно, но, на мой взгляд, даже если вам
удастся зажечь атомную войну, во что я не верю, вы получи-
те мат не только от русских,— сказал Блэкборн,— но и от
американцев, от англичан, от французов и немцев... Да, имен-
но так. Из рабочих кварталов Ист-Энда и Веддинга, из Клиши
и Ист-Сайда придет вам конец.— Он оглядел удивленно мол-
чавших слушателей.— Можно подумать, что вы меня не
поняли.
— К сожалению,— медленно процедил сквозь зубы отец
Август,— мы вас отлично поняли.
Винер, срываясь на злобный визг, крикнул:
— Пусть американцы усеют атомными установками всю
Германию, пусть разрушат всю Европу! Это лучше того, что
пророчите вы, Блэкборн...
— И вы думаете тоже спастись по ту сторону океана? —
повысив голос, спросил его Блэкборн.— Не выйдет, доктор!
Не выйдет! Вы и есть тот нож, которым американский Шей-
лок хочет вырезать кусок нашего мяса.— Он внезапно умолк
и потер лоб.— Впрочем, это частность. Это наши с ними
счеты: англичан с Америкой,— миллионов простых англичан
с шестьюдесятью семействами Уолл-стрита. И дело даже не
в этих счетах и... даже не в вас.— При этих словах в голосе
старого ученого зазвучало такое негодование и презрение та-
кой силы, что слушатели один за другим, помимо своей воли,
поднялись из-за стола и стояли теперь одни с растерянными,
другие с сердито сосредоточенными лицами.— Разумеется,
вопрос стоит гораздо шире и гораздо страшней, чем наши
с вами счеты. Вы вооружили Гитлера, на вас кровь миллио-
нов. Вы хотите повторения? Его не будет! Клянусь жизнью: не
850
будет! Кровь первой же жертвы заставила бы массы схватить
вас, как преступников, и вы подохли бы от животного страха,
прежде чем на вашу шею накинули бы петлю! Я... прези-
раю вас так, как только в силах презирать человека.
Презираю!
Блэкборн круто повернулся, и, не оглядываясь, вышел.
Среди настороженной тишины, воцарившейся в комнате,
послышались шаркающие шаги Роу. Пытаясь держаться прр-
мо, он направился к Паркеру. Его затуманенный спиртам
мозг уже отказывался держать волю в обычном повиновении.
Звериная ненависть и бессильная зависть заливали cqf^i-
ние Роу: некогда хозяин полумира, англичанин был ужедпоч-
ти на побегушках у этого паршивого фабриканта жевате^вдр
резинки, явившегося из-за океана, чтобы вырвать у него из
горла самые жирные куски.
Приблизившись к Паркеру и широко расставив ноги, что-
бы придать устойчивость своему покачивающемуся телу, Роу
хрипло крикнул:
— Ж-жаль, очень ж-жаль, что старик смылся, а то бы я
ему сказал, кто он такой...— Роу угрожающе взмахнул рукою
вслед удалившемуся Блэкборну, и это движение едва не стои-
ло ему потери равновесия.— Да, ч-чорт побери, я отметаю
всю эту болтавню — она не для меня. И ч-чорт его дери...
и... и вас всех вместе с ним! — Роу топнул ногой и ударил
себя в грудь.— Права или не права, но это моя страна!
И будь я проклят, если обменяю текущий счет в английском
банке на омлет из яичного порошка!.. Американский Шей-
лок!.. Он испортил нам всю лавочку, так пусть убирается
к чорту. Без него мы тут справлялись со своими делами. Ан-
глия была Англией, а не посадочной площадкой для «Летаю-
щих крепостей». И у этой чортовой Германии тоже было место
под солнцем. С нею мы кое-как поделили бы и колонии и все
прочее... А заокеанскому Шейлоку захотелось и Германии, иг
Англии, и наших колоний... Не выйдет! Вот с чем господин
Шейлок вернется к себе...— Роу выдернул руку из кармана
и показал Паркеру кукиш.— И пусть уходит, пока не поздно.
Мы еще не выплюнули свои зубы за борт, как вам хотелось
бы этого. Мы еще не разучились кусаться... А у бульдога
мертвая хватка.
Никто не обратил внимания на замечание, сквозь зубы
брошенное священником в сторону Паркера:
— Пьяный болтает то, что думает трезвый.
Согласно кивнув, Паркер встал и, медленно приближаясь
к Роу, вынул руки из карманов. Только теперь по налившим-
ся кровью мутным глазам американца можно было видеть, что
он тоже пьян.
— Э, бросьте, старина, храбриться! — крикнул ему Роу.—
64*.
851
Мы тут, в Старом Свете, тоже не забыли, что такое сжатые
кулаки.— И он, продолжая опираться о стенку, сделал уси-
лие принять позицию боксера.— Сказать вам откровенно,
джентльмены, все мы очутились в положении охотника, пой-
мавшего медведя за хвост: держать тошно, а отпустить
страшно...
Удар паркеровского кулака угодил Роу в челюсть. Громко
ляскнули зубы, голова глухо стукнулась о стену, и Роу пова-
лился на пол.
— Вполне закономерный конец,— спокойно проговорил
отец Август.
Роу неожиданно приподнялся с пола и, с трудом шевеля
вспухшими губами, хихикая, забормотал:
— На этот раз я согласен с вами, святой отец: каждый из
нас получит то, что ему определено.— Он сплюнул скопив-
шуюся во рту кровь.— В одной Европе их уже по крайней ме-
ре пятьсот миллионов, да, вероятно, вдвое больше в Азии...
Полтора миллиарда!.. Полтора миллиарда, господа!.. Каждый
из них только плюнет по разу — и мы захлебнемся в этих
плевках!
Отец Август подошел к косяку двери и, пошарив, нащупал
выключатель. Яркий свет залил комнату. Август приблизился
к распростертому на полу Роу и стал его внимательно рас-
сматривать, словно хотел лучше запечатлеть черты пьяного.
17
В это же самое время другая рука протянулась к вы-
ключателю на другом конце Европы — в столице Вен-
герской Народной Республики, городе Будапеште. Мягкий
свет настольной лампы озарил гладкий письменный стол без
чернильного прибора, без всяких бюваров и бумаг, кроме тол-
стой, казенного вида папки, горой возвышавшейся посреди его
блестящей поверхности. Вся обстановка в комнате была та-
кою же простой, и сидел Матраи на деревянном кресле с пря-
мой неудобной спинкой, а помещавшийся напротив него чело-
Ъёк напряженно вытянулся на простом табурете.
Матраи хотелось расправить члены, потянуться, так
^ак все его коренастое тело, казалось . ему, налилось
свинцом от нескольких часов сидения в этом чертовски неудоб-
ном кресле. Впрочем, дело было, вероятно, не в долгом сидении
4и даже не в неудобном кресле — в конце концов просидеть день
в седле ведь не легче. Скорее всего, Матраи утомило беско-
нечное переливание из пустого в порожнее сидящим напро-
тив него запирающимся Райком.
...Скоро десять лет, как Матраи возвратился в родную
852
Венгрию. Впрочем, пять из них он вовсе и не звался Тибором
Матраи. Двенадцать паспортов за пять лет, двенадцать имен,
двенадцать обличий. Все это, чтобы скрыться от хортистской
полиции и деятельно помогавших ей гестаповских специали-
стов по борьбе с коммунистами. Пять лет подполья и самой
строгой конспирации. Пять лет надежды на то, что придет ше-
стой, седьмой, или десятый, пятнадцатый год — и кончит-
ся подполье, кончится конспирация, кончатся чужие паспорта,
снова Тибор Матраи станет Тибором Матраи в Венгрии, где
народ вернет себе власть.
Когда на весь мир прогремело эхо Сталинградской победы,
надежда Матраи перешла в уверенность. То была прочная,
незыблемая уверенность: подполью приходит конец. Осталось
ждать не десять и даже не пять лет. Вот-вот придет осво-
бождение.
Все шло так, как должно было итти. Как предопределили
непреложные законы развития общества, раскрытые Марксом
и Энгельсом и претворенные в действие Лениным и Сталиным.
Все шло так, как учил спокойный мудрый человек, к которому
тянулось сердце и ум Матраи, как к отцу, к учителю, к само-
му верному и самому прозорливому другу, другу самого Ти-
бора и другу его народа. Издалека, из погруженного в тихий
полумрак кабинета Московского Кремля, доходили в Будапешт
слова одобрения и надежды. Изредка, с опасностью для жиз-
ни, слушая Москву, мадьяры-подпольщики учились бороться,
побеждать и, если нужно, умирать на посту. И они умирали,
потому что каждый шаг по раскаленной земле был риском
для жизни. Но на смену им приходили другие. Такие же му-
жественные, такие же преданные своему народу, своей партии*,
революции. Они приходили, чтобы подготовить неизбежное:
победу над режимом Хорти.
Годами оставаясь в подполье, Матраи старался сохранить
силы для решительного боя. Силы свои и своих товарищей.
Потому что все эти годы он был солдатом и командиром.
И когда настал момент, он вышел на бой и вывел товарищей.
Началась трудная, неравная борьба с разветвленной, иску-
шенной в подлостях, до зубов вооруженной полицейской ма-
шиной. Лилась кровь, были жертвы. Раненые уходили, чтобы
вернуться в ряды здоровыми, мертвых провожали безмолвной
скорбью.
Шла настоящая война. Лагери, каторжные тюрьмы, пытки
и казни — все было пущено в ход фашизмом, чтобы устрашить
неустрашимых, чтобы сломить движение сопротивления. Не
избежала подпольная организация и того, о чем Сталин гово-
рил, как об излюбленном способе реакции разлагать ряды
революционных и рабочих партий, разлагать их: не избегла
она провокации. С провокаторами боролись, их разоблачали,
853
выбрасывали, уничтожали, как заразу. Но вот Советская Ар-
мия принесла на своих знаменах освобождение народу Вен-
грии. Наступил час победы и для тех, кто тайно внутри страны
боролся за ее свободу. Пришел он для Матраи с товарищами.
Райк не хотел говорить. Каждое слово приходилось из него
вытягивать. Матраи было трудно вести допрос, но ему показа-
лась увлекательной задача разобраться в том, как эти негодяи
замышляли государственный переворот, как составляли план
ввода в Венгрию банд Тито. Было похоже на то, что оператив-
ная разработка предполагавшегося захвата города, так же как
диверсионное «вторжение» югославских войск в Венгрию, пла-
нировались опытной военной рукой.
Матраи готов был поручиться, что тут приняли участие
англичане и американцы. Чувствовался технический размах,
отсутствовала экономия сил и средств. Этого не могли себе
позволить ни Тито, ни Райк и его сообщники. Подробности
этой разработки были важны, так как могли указать те сла-
бые места в обороне Венгрии, на которые рассчитывали заго-
ворщики. Интересны были размеры и технические детали во-
енной помощи, которую заговорщикам обещали американцы.
Но Райк и арестованный вместе с ним начальник пограничной
стражи генерал Дьердь Паллфи долго запирались. С особен-
ной яростью отрицали причастность к военным замыслам Тито
и американцев.
Матра-и с нескрываемым презрением смотрел на самоуве-
ренное лицо Райка. Ему было ясно: Райк не верил тому, что
окончательно изобличен своими собственными показаниями
и показаниями сообщников и свидетелей. Он еще на что-то
надеялся. Это сердило Матраи. Он решил припереть его к сте-
не. С этой целью он прекратил допрос и засел за работу над
толстыми папками дела. После бессонной ночи снова вызвал
Райка.
— Я покажу вам сейчас, что выясняется из дела в целом
и, в частности, из ваших показаний. Не стану касаться об-
стоятельств, не имеющих прямого отношения к интересующему
меня сейчас вопросу о Тито и американцах. Но не могу не
упомянуть хотя бы мимоходом о вашей «деятельности»
в Испании. После того как там вспыхнула война, вы получили
задание от хортистской тайной полиции отправиться в респу-
бликанскую Испанию и выяснить, кто из венгерских комму-
нистов принимает участие в освободительной войне. Одновре-
менно вы должны были развернуть подрывную работу в ба-
тальоне Ракоши. Вы плохо повели дело. Наши вас заподозри-
ли, не допустили к партийной работе, началось расследование
вашей троцкистской деятельности. Так?
854
— Так,— равнодушно ответил Райк, которому, невиди-
мому, было уже безразлично то, что относилось к столь дав-
ним временам.
— Вас обвинили в провокаторстве и исключили из партии.
- Да.
— Увидев, что вы разоблачены и бесполезны в Испании,
ваше полицейское начальство приказало вам «бежать» во
Францию. Там вы продолжали шпионскую работу в лагерях
для интернированных...
— Да, в Сен-Сиприен, Гюр, Вернэ...
— Вы отлично помните этот этап. Странно, что память из-
менила вам в более поздних событиях...
Райк пожал плечами и отвел глаза. Хотел что-то сказать,
но смолчал. Взял папиросу из лежавшего на столе портсига-
ра Матраи.
— Именно там вы и познакомились с югославскими
коллегами Беблером, Масларичем, Мразовичем и другими,
ведшими такую же провокационную работу в Испании и про-
должавшими ее в лагерях для интернированных интернацио-
налистов... Я не путаю?
— Нет, почему же? — с развязностью сказал Райк,—
Пока все верно.
— В этих лагерях обосновалась в дружеском сотрудниче-
стве французская, итальянская, американская разведки. С ни-
ми работала гестапо. По вашему указанию и по указанию ва-
ших югославских коллег из среды интернированных вылавли-
вали коммунистов. Их тайно перебрасывали через границу
в руки сюртэ, гестапо, овры и польской дефензивы. Я мог бы
назвать вам имена многих товарищей, навсегда исчезнувших
за воротами концлагерей Гитлера, в тюрьмах Муссолини, Хор-
ти, Лаваля. Но напомню только двух-трех, кого знал особен-
но близко. Вы должны хорошо помнить начальника моего
штаба Людвига Энкеля...— Матраи посмотрел в глаза
Райка. — Помните Энкеля, генштабиста, писателя?.. Ну же,
говорите, чорт возьми, помните?
В голосе Матраи прозвучала такая нотка, что Райк по-
спешно, хотя и едва слышно, пробормотал:
— Помню...
— А Белу Варга тоже помните? Общего 4 любимца,
весельчака, кавалериста Варгу? Вы наверняка помните, пото-
му что, сдается мне, что вы не раз подтягивали его песням,
а?.. — Райк видел, как сжались в кулаки лежащие на столе
крепкие руки Матраи.
— Я помню Варгу... — неохотно выговорил Райк.
— Вас, разумеется, не интересует их судьба, но я вам ска-
жу: Энкеля затравили овчарками. Это было ужасное зрелище
для товарищей, стоявших в строю... Да... А нашего В^ргу
855
обезглавили. Его нарочно положили под испорченную гильоУ
тину. У нее застревал нож. Его трижды опускали, чтобь»,
как выразился палач, «укоротить этого коротенького венгра*
еще на тридцать сантиметров»... Это были ваши жертвы,
Райк...	/
— ...Не... не... надо... — поведя плечами и заикаясь, про-
шептал Райк.
— А, теперь вам это не нравится!.. Это вызывает у вас
неприятные ассоциации... Нет, можете быть спокойны; у нас не
издеваются даже над такими мерзавцами, как вы, и даже если
они заслуживают смерти... Надеюсь, что вас ждет именно это,
и не вижу для вас никакого смысла скрывать от нас правду.
Она, эта правда, нужна венгерскому народу, который считал
вас своим сыном. Вспомните: вас родила мадьярка, вспом-
ните землю, которая вас кормила, и подумайте: не обя-
заны ли вы все-таки сказать нам . все, что знаете?.. Неужели
вам ближе завербовавшие вас американцы? Вы были для них
пешкой, молекулой навоза, которым они удобряют поля, где
собираются сеять свои проклятые доллары, надеясь на бога-
тый урожай... Вы думаете, что Ноэль Фильд, один из руково-
дителей американской Си-Ай-Си, отыскал вас во французском
лагере потому, что вы были ему особенно симпатичны? Нет,
Райк, это случилось именно потому, что он, как опытный раз-
ведчик и вербовщик, разгадал в вас безвозвратно потерянного
для родины изменника; человека беспринципного и про-
дажного. Именно поэтому он и дал задание работникам не-
мецкой гестапо, с которой работал в контакте, перебросить
вас обратно в Венгрию. Им, этим организаторам антинарод-
ных сил, нужны были тут, у нас, именно такие потерянные
люди, как вы, Райк. Именно вы должны были помочь им и
венгерским капиталистам удержать власть, удержать позиции,
с которых они могли эксплуатировать наш венгерский народ,
как стадо, пригодное только для выколачивания им прибылей
из вложенных в Венгрию капиталов. Ежечасно рискуя своей
жизнью; вы обязаны были спасать их доллары. Ничего боль-
ше, Райк. Вас купили, как покупают мула, который должен
тащить на спине пушку. Вы были для них скотом, не больше.
Галуны и прочее? Так ведь уздечку мула тоже украшают мед-
ными бляхами. Но не для его удовольствия, а чтобы было
приятно глазу хозяев. Так-то, Райк...
Райк сидел, подперев голову так, чтобы ладонью скрыть
от Матраи свои глаза. Его нервно вздрагивающие пальцы мя-
ли папиросу. А Матраи продолжал:
— Не стану вам говорить, что мы отлично знаем, какими
способами, при чьем содействии вам удалось втереться в до-
верие партии, проникнуть в ее аппарат. Это старая, испытан-
ная система врагов рабочего класса — засылать провокаторов
856
в ряды революционных партий. И . мы отлично знаем: чем
успешнее будут действия этих революционных партий, вплоть,
до их победы над капиталом в отдельных странах, тем настой-
чивее будут.попытки врагов засылать в наши ряды таких, как
вы, чтобы попытаться остановить, задержать победоносное
шествие революции. Но со стороны людей вроде вас
итти на это все равно, что бросаться под колеса паро-
воза, чтобы заставить поезд сойти с рельсов. Если бы я
не считал кощунством в вашем присутствии повторять слова
товарища Сталина, то прочел бы вам тут небольшую выдерж-
ку из его высказывания. Он учит нас, что крепости легче все-
го берутся изнутри, при помощи предателей, что гарнизон та-
кой крепости, как наша партия, ни на секунду не должен
понижать бдительности. Живым свидетельством тому, что мы
помним слова своего вождя, — вы тут, на стуле обвиняемого.
Удрать с него вам не помогут уже никакие американцы. От-
сюда вы пересидите только на скамью подсудимых. Никуда
больше.
При этих словах Райк нервно заерзал на своем табурете,
словно там вдруг оказались гвозди. Матраи засмеялся.
— Даже привстать уже невозможно. Вы пригвождены
тут вашими собственными делами. Это крепче всяких гвоздей.
Идеи и поступки связывают людей крепче веревок, крепче
цепей... Но вернемся к делу... — Матраи заглянул в свою за-
пись: — Приехав в Венгрию в мае сорок пятого года, вы
продолжали обслуживание американской разведки, постоянно,,
систематически информировали ее, даже став министром ино-
странных дел. Этот пост позволил вам пригревать югослав-
ских шпионов, которых американцы засылали в Венгрию.
А югославы, в свою очередь, по приказу тех же американцев,
стали вербовать мадьяр. Начали они с вас, так как американ-
цы снабдили их данными о вашей прежней провокаторской
службе. Полторы сотни франко-американо-германских шпио-
нов, составлявших ближайшее окружение Тито, хорошо знали,,
на кого могут положиться в странах народной демократии.
Они вместе с вами работали в Испании, во Франции, в Швей-
царии. Вы должны были помочь американцам сколотить еди-
ный блок из стран народной демократии, блок, который воз-
главила бы титовская Югославия. С этой целью на поддержку
вам были брошены все силы американской и югославской
разведок. В ноябре сорок шестого года вам подчинили докто-
ра Тибора Сеньи, который, по указанию руководителя амери-
канской шпионской сети в Швейцарии Аллена Долласа, орга-
низовал группу венгерских троцкистов. С помощью агентов-
Тито в Швейцарии и Франции Доллас перебросил эту группу
сюда. Ее руководители тотчас связались с вами. Верно?
— Это верно...
857
— По приказу югославской разведки вы приблизили к се^
бе Дьердя Паллфи, фашистского офицера хортистской армцй,
замаскированного под коммуниста. Вы сделали его генералом
и начальником войск пограничной охраны Венгрии. А Паллфи
уже сам формировал руководящие органы погранвойск из
троцкистов, провокаторов, и американо-югославских шпионов.
Так попали на «охрану» наших границ агент британской Ин-
теллидженс сервис Бела Сас, агент американской разведки
Фридьеш Майор, агент французского Второго бюро Ласло
Маршалл. Троцкисты Дьюла Оско и Ласло Матьяш стали
полковниками. Бывшему капитану жандармерии Бела Корон-
ди вы с Паллфи поручили сформировать батальон особого
назначения из бывших жандармов и хортистских офицеров —
один из тех десяти батальонов, которым предназначалась роль
путчистов. При вашем содействии югославо-американская
шпионская сеть охватила всю армию, полицию, весь государ-
ственный аппарат. Тито уже видел себя господином положения,
вашим хозяином, главным американским приказчиком в коло-
ниях Юго-Восточной Европы...
Райк прервал Матраи движением руки.
— Это верно лишь отчасти, — резко проговорил он, и в гла-
зах его заиграл злобный огонек. — Ни я, ни Паллфи, ни Фе-
ренц Надь, который должен был войти в правительство, ни-
когда не согласились бы на главенство Тито.
— Тем не менее вы все способствовали именно тому, что-
бы создать блок стран с титовской Югославией во главе. Что
же тут спорить?
— Я и не спорю, — торопясь, проговорил Райк, — хочу
только сказать, что мы, мадьяры...
— Уж какие вы мадьяры!..
— Наша группа никогда не согласилась бы на верховод-
ство Тито. Мы не раз говорили между собою, что Тито сле-
дует использовать только для захвата власти, а потом с ним
можно разделаться...
— Что значит разделаться? — перебил его Матраи. — Мне
это неясно.
— Это значит прогнать Тито из Венгрии и, если удастся,
самим возглавить коалицию.
— Понимаю: драка внутри шайки из-за шкуры еще не
убитого медведя. Но разве Тито когда-нибудь согласился бы
на это?
— Кто же спрашивает в таких случаях согласия?
— Он стал бы сопротивляться.
— Он не был бы первым, кого мы заставили замолчать.
— Попросту убили бы?
— ...Если было бы нужно... — неопределенно прогово-
рил Райк.
858
— А американцы? Разве они позволили бы вам убрать
Тито? Он их вполне устраивает.
— С ними мы договорились бы. Нашли бы замену.
— Например, скажем, кардинала Миндсенти, да?
— Может быть, еще крупней.
— Отто Габсбурга?
— Битая карта, — пренебрежительно отозвался Райк. —
Он мог бы нас только скомпрометировать. Скорее уж мы со-
гласились бы на какого-нибудь социалиста.
Матраи искренно рассмеялся:
— Вроде вас самого?
Райк с видом безнадежности махнул рукой.
— Что говорить обо мне?!.
— Будем продолжать чтение?
— Не стоит... Вы хорошо подобрали материал и знаете
не меньше, чем я сам.
— Может быть, все-таки зачитать то, что вы гово-
рили о непосредственном контакте с американцами и о
планах американцев в Восточной Европе?.. Это поучи-
тельно.
— Право, не стоит, — умоляюще произнес Райк. — Я все
хорошо помню. Если вы прикажете принести хорошую карту
и план Будапешта, я лучше расскажу вам, как выглядел воен-
ный план вторжения со стороны Югославии и Австрии, раз-
работанный американскими офицерами в Вене. Кажется, этот
план утверждался где-то в Штатах... Во всяком случае, Палл-
фи говорил мне, что он получил это как оперативную дирек-
тиву Пентагона.
— Ого! — вырвалось у Матраи. — Он уже считал себя
подчиненным Пентагону?
— Разумеется, через органы разведки...
— А, субординация изменника! Понятно...—Матраи по-
звонил и приказал принести карту и план.
Райк опасливо огляделся и негромко проговорил:
— Даю слово: все расскажу вам, но убедительно
прошу... о моем признании не должен знать никто из обвиняе-
мых... Иначе...
Он не договорил, и его глаза снова воровато обежали
комнату.
— Чего вы боитесь? — с удивлением спросил Матраи..
— Меня могут ликвидировать...
— О, этого-то вы можете не бояться, — ответил Матраи. —
У нас вы в полной безопасности.
— Вы уверены?
— Аппарат хорошо очищен от «ваших». Можете не опа-
саться руки американцев.
Принесли карты.
859
— Приступим? — спросил Матраи, пододвигая Райку
карандаши. Тот выбрал два — красный и синий.
— Красным я обозначу наше расположение...
— Не употребляйте термин «наш, наше». Говорите: вен-
герские войска, ваши войска. А потом я достаточно хорошо
знаю дислокацию...
— Ведь план разрабатывали американцы. А они не всегда
полагались на то, что сообщали им мы.
— Вы не всегда говорили им правду?
— О нет!—с возмущением возразил Райк. — Мы всегда
были точны. Но они больше полагались на своих офице-
ров, которым мы позволяли рыскать по стране, вблизи границ,
у военных объектов...
— Значит, эти данные не сходились?
— Очень часто, — с улыбкой сказал Райк. — Судя по
их сводкам, можно было иногда подумать, что их составляли
в пьяном виде.
— Может быть, так оно и бывало, а?
— Весьма вероятно.
— Вам не нужен в помощь Паллфи? Он, вероятно, лучше
помнит подробности, как начальник погранохраны.
Райк испуганно откинул карандаши.
— Нет, нет! Тогда я вообще буду молчать... Только
с глазу на глаз, понимаете?
— А, ладно, — вспомнил Матраи. —Действуйте! — И сно-
ва бросил Райку через стол карандаши.
18
На следующий день после разговоров у Винера Блэк-
борн, спустившись к завтраку в ресторан своей гостиницы, как
всегда, в одиночестве выпил кофе. Просматривая немецкую
газету, Блэкборн дошел до полицейской хроники на последней
странице. И тут -он обратил внимание на заметку под заголов-
ком «Утопленник в канализации»:
«Сегодня на рассвете в канализационном тоннеле был об-
наружен труп человека, утонувшего в нечистотах. Медицин-
ской экспертизой установлено, что перед смертью утопленник
находился в состоянии сильного опьянения. При нем найдена,
визитная карточка на имя журналиста Уинфреда Роу».
Блэкборн с отвращением отбросил газету.
19
Гюнтер Зинн в задумчивости почесывал карандашом голо-
ву. Ему казалось, что тревожные сведения, приходившие от
товарищей из Западной Германии, требовали немедленного
860
и решительного вмешательства всех немцев. Во всяком случае,
всех тех, кому дорого будущее их родины, ее независимость,
ее достоинство и, вероятно, самая жизнь немецкого народа,
которую ставят на карту американцы и продавшиеся им душою
и телом социал-демократические главари из банды Шумахера
и компании. От Трейчке, который все еще оставался в под-
полье, и от группировавшихся вокруг него товарищей посту-
пали неопровержимые данные о том, что хорошо известный
фабрикант «фау» Винер вернулся из-за океана и обосновал
свои предприятия и лаборатории в Испании. Мало того, Винер
достиг соглашения с оккупационными властями Тризонии
о том, что людвигсгафенские заводы «ИГ», расположенные во
французской зоне оккупации, будут изготовлять взрывчатое
вещество огромной силы, предназначенное для наполнения
проектируемого заводом Винера «фау-13». По мнению товари-
щей, поддерживающих связь с революционным подпольем
Испании, работы у Винера подвигались там вперед, несмотря
на то, что недоставало части проекта, оставшейся в руках его
бывшего конструктора Эгона Шверера. Отсутствие Эгона Ви-
нер старался возместить другими инженерами, на оплату
которых не жалел денег, щедро отпускаемых ему амери-
канцами. Шайка Ванденгейма, являвшегося фактическим
хозяином Винера, торопила его с исследованиями и расче-
тами.
Новоявленные заатлантические Геббельсы старались без-
удержной похвальбой поддерживать в мире страх перед во-
ображаемым могуществом тайного оружия, якобы в неограни-
ченном количестве имеющегося в американских арсеналах. Но
вместе с тем американцы тщательно оберегали секреты того,
что готовили в действительности руками своих собственных
американских и захваченных немецких ученых.
Данные о тайных работах Винера добывались ценой само-
отверженного, связанного с риском для жизни стремления
честных немцев помочь разрушению темных планов немецкого
милитаризма, возрождавшегося под англо-американским кры-
лышком. Информация Трейчке поневоле была отрывочной,
разрозненной.
Полную картину действительного положения вещей Зинн
получил только после того, как по его просьбе Эгон Шверер
свел для него все эти данные воедино.
— Каково же ваше собственное мнение, дрктор? — спро-
сил Зинн, ознакомившись с материалами, представленными
ему Эгоном.
— Главное для меня в том, что я здесь ни при чем,— от-
ветил Эгон.
— Понимаю ваше удовлетворение,— с усмешкой сказал
Зинн.— Но меня интересует и кое-что другое: смогут ли они
861
осуществить этот «фау-13» без вашего участия? Без того, что
осталось у вас в голове?
— Вы же знаете: в наши дни не может существовать
непреодолимых секретов на участках, уже пройденных
наукой.
— Ваше отсутствие Винеру не помешает?
— Разумеется, оно задержит отыскание окончательного
решения... Задержит до тех пор, пока другой инженер или
несколько других инженеров не придут к тем же выводам,
к которым пришел в свое время я.
— Ав том виде, в каком Винер имеет изобретение
в руках сейчас, это оружие готово?
Эгон усмехнулся.
— Они думают, что готово... Они не замечают одной
ошибки, которая и мне доставила когда-то много неприятностей.
На этом их разговор тогда и окончился. Но скоро Зинн
понял, что дело, конечно, не в ошибке, о которой говорил
Эгон, и не в том, закончит ли Винер свой проект завтра или
послезавтра, а дело в том, что на земле немецкого на-
рода, его собственными руками, ценою каторжного труда не-
мецких рабочих, за счет голодания немецких женщин и исто-
щения немецких детей снова куется ярмо для Германии, для
всей Европы, для всего мира. Вот в чем было дело. Вот о чем
думал сейчас ответственный партийный функционер Гюнтер
Зинн.
Он раздраженно отбросил карандаш, и его взгляд в не-
терпении остановился на стрелке стенных часов: Рупрехт
Вирт опаздывал на несколько минут. Зинн уже потянулся
было к телефонной трубке, когда дверь без стука отворилась
и на пороге появился Вирт.
— Слушай, Рупп,— без всякого вступления сказал
Зинн,— ты не хуже меня знаешь, как трудно бороться с фа-
шистской сволочью, которая снова поднимает голову...
Рупп недоуменно поднял плечи: его спрашивали о том,
что знал каждый немец, не говоря уже о членах партии.
— Я, видишь ли, заговорил об этом потому, что должен
посоветоваться с тобою кое о чем, что пришло мне в голо-
ву,— продолжал Зинн.— Шумахеровцы настолько спелись
с разведками американцев, англичан и французов, что любыми
средствами борются не только с проявлениями антифашиз-
ма, но и против интересов всех немцев за Эльбой, против ин-
тересов всей Германии.
— Что здесь такое? — недовольно спросил Рупп.— Полит-
школа?
Зинн дружески положил ему руку на плечо.
— Не сердись, мальчуган, это просто дружеская беседа.
Уж очень накипело в душе. Иногда хочется выговориться...
862
Если эти скоты хотят сделать Германию площадкой для аме-
риканских реактивно-атомных установок, если они намерены
превратить ее в поле битвы между своим выдуманным
«западом» и Советским Союзом,— обязаны же мы помешать
этому?
— Странный вопрос,— Рупп пожал плечами.— У нас тут
достаточно хорошо понимают, куда ведет Германию триум-
вират Шумахер — Тиссен — Аденауэр... «Немцы за Эльбой»
не хотят быть рабами ни янки, ни их отечественной че-
ляди.
Теперь Зинн, в свою очередь, с улыбкой спросил:
— Я хотел бы знать, что ты думаешь насчет Шверера?
— На моем горизонте трое Швереров... Кстати, об Эрнсте
Шверере. Я стараюсь не упускать его из виду, но при вся-
кой угрозе провала этот молодчик ныряет в лазейку, которую
ему открывают из той зоны, и исчезает под крылышко аме-
риканцев.
— Я не о нем, меня интересует Эгон.
Вирт сказал, понизив голос:
— Кажется, я знаю, чего ты от него хочешь... Он не ста-
нет заниматься военными проектами.
— Дело не в этом... Я хотел сказать: не совсем в этом.
— Я так и знал! — с усмешкою сказал Рупп.
— Что ты знал?! — внезапно раздражаясь, сказал
Зинн.— Ничего ты не знаешь и не можешь знать! — Но тут
же. беря себя в руки, спокоуно проговорил:—Ты слышал
о Винере?
— Имею представление.
— Над чем он работает, знаешь?
- Да.
— Нужно, чтобы Эгон Шверер еще раз вплотную занял-
ся этими проектами ракет.
— Я же тебе сказал: я знаю, чего ты хочешь от Эгона.
Но повторяю: он на это не пойдет.
Зинн ударил ладонью по столу.
— Подожди с твоим заключением. Эгон настолько хорошо
все знает, что лучше всякого другого может разоблачить эти
затеи перед всем миром.
— Ты хочешь, чтобы он выступил?
— Да, с разоблачением, которое разорвалось бы на глазах
всех народов с эффектом, в десять раз большим, чем самая
страшная атомная бомба.
Несколько мгновений Рупп молча стоял перед Зинном, по-
том воскликнул:
— Я лопаюсь от зависти, что такая идея пришла не мне!
Честное слово, вот бомба, которую надо сбросить как можно
скорей,— правда!
863
— Не ожидая войны,— со смехом сказал Зинн и тут же
увидел, как стало серьезным лицо молодого человека.
— А ты понимаешь, чего это может стоить доктору Шве-
реру? — спросил Рупп.
— Я ничего не собираюсь от него скрывать.
Рупп задумался. Зинну пришлось переспросить:
— Что же ты думаешь?
И Рупп ответил так, словно предложение было сделано
ему самому:
— Дело должно быть сделано.
— Может быть, ты с ним и переговоришь? — предложил
Зинн.
— Мы с ним слишком большие друзья. А уж одного того,
что ты пригласил бы его сюда, было бы достаточно, чтобы он
поверил в серьезность дела. Он должен знать, что это ну-
жно для блага Германии, «нам, немцам», как бывало гово-
рил Лемке...
— Ты забыл о том, что сказал сам: в наши дни автор та-
кого разоблачения рискует жизнью.
— А разве ты не рискнул бы?
— Ну, мы с тобой... Мы члены партии.
— Почему ты думаешь, что мужество — наша монополия?
— Этот Шверер в прошлом...
— Я знаю, он заблуждался.
— И очень сильно!
— И все же Лемке доверял ему,— сказал Рупп.— И, на
-мой взгляд, Эгон, наконец, понял все до конца и хочет оста-
ваться честным перед самим собой и перед своим на-
родом.
— Этого достаточно,— решительно проговорил Зинн.—
’Приведи его. И как можно скорей.
— Я тебе говорю: он совсем неплохой человек. Только
постарайся насчет... его безопасности...— Рупп посмотрел на
•часы.— Ты не забыл об открытии гимназии?
— Мне пора,— согласно кивнул Зинн.— Кажется, ведь
небольшое дело — открытие гимназии, в которую может по-
слать своих детей самый бедный немец.
— Сколько их тебе еще предстоит открыть!
Рупп был уже в коридоре, когда за ним вдруг порывисто
.распахнулась дверь и Зинн крикнул:
— Эй, Рупп, погоди-ка! Я забыл показать тебе.
И, сияя радостью, он протянул телеграмму. Рупп прочел:
•«Ура! У нас—сын. Здоровье Ренни отлично. Рудольф».
Рупп рассмеялся.
— Готов вместе с ним крикнуть «ура».
— Уж этот-то маленький Цихауэр узнает, что такое счастье
ib Германии! — уверенно проговорил Зинн.
864
— Пошли им привет и от меня! — крикнул Рупп, сбегая
с лестницы.
— Через несколько дней поздравишь их сам тут! — про-
кричал вслед ему Зинн.— Руди приедет в Берлин.
— Тем лучше, тем лучше! А своего малыша они привезут,
вероятно, в той самой огромной корзине, которую Ренни когда-
то носила на спине?
Зинн рассмеялся.
— Это была действительно огромная корзина. Я, как сей-
час, вижу Ренни Шенек, сгибающуюся под тяжестью ноши...
И эти похороны в горах у Визенталя...
Шаги Руппа замерли далеко внизу.
Поток воспоминаний нахлынул на Зинна. Он стоял, опер-
шись на перила, и глядел в глубокий провал лестничной клетки,
как в пропасть, где перед его взором проходила длинная че-
реда лиц и событий прошлого — такого близкого и вместе
с тем уже такого безвозвратно далекого. К счастью; именно
безвозвратно, навсегда ушедшего в прошлое, как в туман над
ущельем Визенталя...
Когда через час Рупп подходил к подъезду Эгона Швере-
ра, ему бросился в глаза автомобиль, на стекле которого вид-
нелся пропуск, какой выдается для въезда из западных зон
в советскую. Первой мыслью Руппа было: «Эрнст!» Он с бес-
покойством вошел в дом и сразу заметил, что там царит неко-
торый переполох. Раскрасневшаяся Эльза водила утюгом
по тугому, как броня, пластрону крахмальной мужской со-
рочки.
— Доктор Шверер собирается куда-нибудь ехать? — спро-
сил Рупп, стараясь, сообразить, куда может ехать Эгон на
американской машине. И вздохнул с облегчением, когда Эль-
за сказала:
— Он ведет Лили в гимназию, которая сегодня откры-
вается.
— А этот автомобиль?
Эльза приложила палец к губам и глазами показала
на неплотно притворенную дверь, за которой слышались
голоса.
— Приехала из Франкфурта бабушка Эмма,— прошеп-
тала Эльза.
Из-за двери был отчетливо слышен голос генеральши
Шверер:
— .Отцу кто-то сказал такую глупость, будто ты намерен
отдать нашу Лили в эту новую гимназию.
— Кто-то позаботился о том, чтобы сказать сущую прав-
ду,— ответил спокойный голос Эгона.
55 Заговорщики.
865
_. — В бесплатную школу?! Словно дочь нищего?
— Теперь тут все учатся бесплатно, мама,— все так же
спокойно проговорил Эгон.
— Но отец этим очень обеспокоен, Эги,— взволнованно
проговорила старуха,— Он очень обеспокоен. Ты видишь,
я ехала всю ночь, чтобы...
В голосе Эгона зазвучала насмешка.
— Это очень трогательно, что американцы не пожа-
лели несколько галлонов бензина ради такого маленького
человечка, как моя Лили. Но вы истратили их бензин
напрасно.
— Я тебя не понимаю.
— Лили поступает сегодня в школу, именно в эту
школу.
— Там, наверно, царят здешние идеи, Эгон! — воскликну-
ла фрау Эмма.
— Безусловно,— ответил Эгон.— Я и отдаю мою дочь ту-
да потому, что не хочу, чтобы с нею произошло то, что слу-
чилось с ее отцом: только став седым, я понял, что значит
быть немцем.
— Я тебя все еще не понимаю.
— И не поймете.
— Ты, что же, думаешь, что я не способна?..
— Я сам тоже когда-то не понимал многого и, вероятно,
так и не понял бы, если бы не решился тогда... бежать.
— Боже мой!.. Не вспоминай об этом позоре!
—Только тогда, скрываясь в чужой стране и глядя отту-
да на все, что происходило тут...
— Не смей, не смей! — крикнула старуха.— Это было по-
зором. Для тебя, для нас всех... Я никогда не решалась ска-
зать тебе, как назвал тебя отец, узнав о твоем бегстве из
Германии!
Эгон рассмеялся.
— Наверно, дезертиром?
— Он сказал, что ты... изменник! В те тяжкие для отчиз-
ны дни...	'
— Не для отчизны, а для гитлеризма. Это не одно
и то же.
— Когда твои отец и твои братья дрались уже на самых
границах Германии, чтобы спасти ее от русских...
— Они спасали не Германию, а Гитлера и самих себя.
.— Ты говоришь, как настоящий... большевик. Я не хочу,
не хочу тебя слушать, ты марксист!
— К сожалению, еще далеко нет.
— Ты издеваешься надо мною! — По голосу старухи мо-
жно было подумать, что ей сейчас будет плохо. Несколько
мгновений из комнаты доносилось только ее частое, взволно-
866
ванное дыхание. Потом она прерывающимся голосом, негром-
ко сказала:
— Что же я должна передать ее дедушке?
— Единственно правильным было бы сказать ему правду.
— О, конечно, правду, только святую правду! — напы-
щенно воскликнула она.
— Тогда скажите ему, что у него нет больше внучки.
— Эгон!
— Да, род Швереров, тех Швереров, которые из поколе-
ния в поколение служили в шестом кавалерийском его вели-
чества короля прусского полку, кончился.
— Эгон!
— Он кончился на Отто и Эрнсте. Я всегда был не
в счет.
— Ты не смеешь так говорить об Отто! — Она поднесла
носовой платок к глазам.— Мы даже не знаем, где его моги-
ла там, в России... Я всегда заступалась за тебя перед отцом,
но теперь я вижу, ты и вправду не в счет.
— На сцену выходит новое поколение немцев, обыкновен-
ных маленьких немцев, которые войдут сегодня в эту новую
бесплатную . школу. Среди них будет и моя дочь, моя
Лили.
— Я не хочу, не хочу тебя слушать!— прокричала ста-
руха.
Но Эгон продолжал:
— И я от всей души хочу, чтобы учителя вложили в их
маленькие головы правдивое представление о грядущем уде-
ле Германии, который будет уделом свободы и труда, сча-
стием равных среди равных, а не глиняным величием воин-
ственных бредней.
— Я не могу сказать все это ему! — в отчаянии произ-
несла фрау Эмма.
— Напрасно. Он должен это знать,— твердо проговорил
Эгон,— если хотите, я напишу ему.
— Упаси тебя бог! Может быть, я должна говорить
тебе, но... я не могу молчать: он боится за вас всех, за тебя,
за нашу маленькую Лили и даже за твою жену.— Она гово-
рила торопливо, не' давая перебить себя.— Ведь когда нач-
нется война, все, кто находится здесь, по эту сторону, обре-
чены на смерть, на истребление.
— Это слово вы слышали от него? — с неподдельным ин-
тересом спросил Эгон.
— Да, да, пойми же: поголовное истребление! — с жаром
воскликнула она.
Тут Рупп и Эльза услышали громкий смех Эгона, и он
сказал:
— Так скажите же ему, мама, что это чепуха!
м*.
867
— Эгон, Эгон!
— Бредни выживших из ума двуногих зверей, тех, чье по-
коление быстро шагает к могиле, чтобы навсегда исчезнуть
с лица Германии. Это вы тоже можете сказать: простые немцы,
шестьдесят миллионов немцев, постараются помешать обезу-
мевшим банкротам затеять новую бойню.
— Эгон! — Старуха всплеснула руками.— Ты говоришь
об отце!
— Нет,— Эгон покачал головой.— Так же, как у гене-
рала Шверера нет больше сына Эгона, так у меня нет больше
отца.
Неподдельный ужас старухи дошел до предела, она
в страхе повторяла только:
— Нет... нет... нет!..
Эгон чувствовал, что именно сейчас окончательно закреп-
ляется тот поворот в его жизни, на который он столько лет
копил решимость и который совершил после такой борьбы со
своим прошлым. Этот поворот представлялся ему не только
победой над тяготевшим над ним грузом прошлого, но и на-
чалом новой жизни, пусть более короткой, чем та, которую
он прожил, но бесконечно более полной и неизмеримо более
нужной ему самому и его народу. Еще одно последнее уси-
лие — преодолеть жалость к этой женщине, такой чужой
и даже враждебной, несмотря на то, что она была его ма-
терью. Покончить со всем этим!.. Он заставил себя твердо
повторить:
— Именно это и передайте: у него нет больше сына,
а у меня отца... Вот и все...
— Нет, нет... Этого не может быть! — Старуха поднялась
и, театрально раскрыв объятия, шагнула к Эгону.
Эгон попятился и, заложив руки за спину, сделал отри-
цательное движение головой. Выражение растерянности сбе-
жало с лица старухи. Морщины, с которых осыпался густой
слой скрывавшей их пудры, сложились в гримасу, и старуха,
задыхаясь от бешенства, крикнула:
— Я проклинаю тебя!.. Проклинаю вас обоих!.. Но знай:
мы ни за что не оставим нашу внучку в твоих руках, в ваших
руках, в руках марксистов. Слышишь: мы позаботимся
о том, чтобы она не пошла по твоему пути!
Старуха хотела еще добавить, что об этом позаботится
Эрнст, который со своими сообщниками ждет за углом ее по-
явления с Лили, чтобы схватить ребенка и увезти на запад.
Но она во-время вспомнила, что ей было строго-настрого при-
казано молчать о том, что она приехала сюда вместе с Эрн-
стом, что цель ее поездки — похищение девочки, которая дол-
жна послужить приманкой для захвата самого Эгона. Старуха
даже схватилась рукой за рот, будто ловя едва не вырвав-
Г68
шееся неосторожное признание. Она круто повернулась и по-
шла к двери. Уже с порога плаксиво бросила Эгону:
— Проводи же меня!
Но он не изменил позы и только снова молча отрицатель-
но качнул головой.
Когда мать исчезла за порогом, он подошел к оставшейся
распахнутой двери и медленно, плотно ее затворил. Он на-
всегда и накрепко захлопывал дверь своего прошлого.
20
Эгон хмуро поздоровался с Руппом.
— Когда-то я думал, что два враждебных лагеря — это я
и Эрнст, но я никогда не допускал мысли о возможности та-
кого... Отцы против детей, деды против внуков. И где их ра-
зум, где совесть и честь?
— Для них вопрос стоит просто: честь или кошелек, со-
весть или жизнь... Я к вам по делу, доктор. С поручением
от Зинна.
И Рупп рассказал ему о плане разоблачения махинаций
Винера и американцев.
— Бросить счетный аппарат? — в испуге спросил
Эгон.
— Может быть.
— Когда он почти готов?
— Вспомните, что вы говорили пять минут назад.
— Вы правы, вы правы... Я подумаю, я, конечно, подумаю
над вашим предложением.— Он остановился и, нахмурив-
шись, смотрел на сверкающую крахмальной белизной рубашку,
которую держала перед ним Эльза. Потом прошел в каби-
нет, снял с полки книжку, вернулся к Руппу и, отыскав инте-
ресовавшее его место, прочел:
— «Выиграть войну с Германией значит осуществить вели-
кое историческое дело. Но выиграть войну еще не значит обес-
печить народам прочный мир и надежную безопасность в бу-
дущем. Задача состоит не только в том, чтобы выиграть вой-
ну, но и в том, чтобы сделать невозможным возникновение
новой агрессии и новой войны, если не навсегда, то по край-
ней мере в течение длительного периода времени».
Заметив устремленный на него удивленный взгляд Руппа,
Эгон сказал:
— Видите, я уже и сам знаю, где искать правду! — И про-
должал читать вслух: — «После поражения Германии она, ко-
нечно, будет разоружена как в экономическом, так и в военно-
политическом отношении. Было бы, однако наивно думать,
что она не попытается возродить свою мощь и развернуть
869
новую агрессию. Всем известно, что немецкие заправилы уже
теперь готовятся к новой войне. История показывает, что до-
статочно короткого периода времени в 20—30 лет, чтобы Гер-
мания оправилась от поражения и восстановила свою мощь.
Какие имеются средства для того, чтобы предотвратить новую
агрессию со стороны Германии, а если война все же возник-
нет,— задушить ее в самом начале и не дать ей развернуть-
ся в большую войну?»
Эгон посмотрел на Руппа блестящими глазами.
— Это замечательно! — воскликнул он.— Ведь это напи-
сано четыре года назад. Четыре года тому назад он предвидел
то, что мы с трудом и недоверием постигаем сегодня. И не яв-
ляется ли то, что предлагает мне Зинн, одним из тех средств,
направленных к предотвращению войны, о которых говорил
Сталин?
— Я думаю, что это именно так!
— Дорогой друг,— загораясь все больше, сказал Эгон,—
не примите это за самомнение, я вовсе не хочу себе приписы-
вать больше, чем заслужил, но все мое существо наполняется
гордостью при мысли, что и я, маленький человек, немец, же-
стоко заблуждавшийся и принесший так много вреда народу,
могу сделать что-то, о чем говорит Сталин...
Некоторое время он стоял, положив руки на грудь, и горя-
щими глазами смотрел на Руппа.
— Эльза! — крикнул он.— Скорее мою рубашку! Мы не
должны опоздать в школу.— И снова повернулся к Руппу: —
Это смешно, но я волнуюсь так, как будто в гимназию посту-
паю я сам, будто я сам иду в первый класс, чтобы приобщить-
ся к какой-то новой, еще совершенно незнакомой мне, пре-
красной жизни моего народа.
Они сидели рядом на торжестве открытия школы, и Руппу
передавалось волнение, все еще владевшее Эгоном.
Когда собрание уже подходило к концу, когда были сказа-
ны речи представителей магистрата и гостей, когда новые ма-
ленькие школьники прочли приветственные стихи и советский
комендант пожелал успеха новой школе, когда ее директор со-
бирался поблагодарить присутствующих и закрыть собрание,
Эгон внезапно поднялся и, к удивлению Руппа, дрожащим от
возбуждения голосом попросил слова. Он заговорил о волне-
нии, которое вызвало в нем сегодняшнее событие и вид ма-
леньких немцев, пришедших сюда, чтобы научиться смотреть
на мир новыми глазами. Он говорил торопливо, непоследова-
тельно, перебивая самого себя. Зинн и Рупп следили за ним
с удивлением: они еще никогда не видели таким этого всегда
сдержанного, подобранного инженера.
870
Эгон говорил:	,
— Нашим детям не суждено будет стать честными, мирны-
ми тружениками, если мы с вами не вырвем оружия из рук
тех, кто снова готовит его к войне, если мы не обезвредим
ослепленную жадностью и властолюбием реакцию й мировой
милитаризм, уже подсчитывающие барыши от кровавой бой-
ни, в которую они намерены снова ввергнуть мир и нашу не;
счастную отчизну. Друзья мои, никогда до этих минут, я так
остро не чувствовал своих обязанностей в отношении будуще-
го. Сегодня, когда я увидел наших детей, пришедших в этот
дом, где они должны сформироваться как граждан^ свобод-
ной, трудолюбивой Германии, процветающей в мире и сотруд-
ничестве со всеми народами, сегодня я до конца понял...—
Эгон нетерпеливо дотронулся до стягивающего его шею тугого
воротничка и повторил:—Да, я до конца понял...— И снова
потянул воротничок, словно он душил его.
Зинн пододвинул ему стакан с водой, но Эгон отстра-
нил его.
— Я должен участвовать в смертельйой борьбе с врагами
мира, с носителями агрессии. Я буду разоблачать, я буду
драться, я раскрою всю грязную кухню, которую господа вине-
ры и их заокеанские хозяева скрывают за завесою так на-
зываемых мирных усилий. Я напишу не статью, а целую
книгу, из которой мир узнает, что такое «фау» и как их сно-
ва тайно готовят руками наших братьев-немцев в западных
зонах...
— Этого не может быть! — послышалось из зала.
— Не может быть... Это было бы ужасно.
— Именно то и ужасно, что это так! — крикнул Эгон.—
Я докажу это с фактами в руках! Я докажу!
Это было сказано с такою железной твердостью, что Зинн
с удивлением посмотрел на оратора: куда девалась былая
неуверенность этого интеллигента, где мягкость его формули-
ровок, где его колебания?
И тут в напряженную тишину, повисшую над залом, упал
спокойный, твердый голос Зинна:
— Но вы должны знать, доктор Шверер: большая борьба
связана с большим ’ риском.
— Знаю!
На одно мгновение Эгон потупился, и краска сбежала
с его лица.
— Знаю! — твердо повторил он.— Знаю и клянусь, что
ничто не остановит меня на пути к правде, которую должен
знать мир. Я хотел бы жить во имя счастья наших детей.
Стремясь к миру, мы должны объявить войну всему, что мо-
жет породить нового преступника, способного опять послать
на смерть миллионы людей. Война войне и ее поджигателям —
871
вот долг каждого, кто хочет, чтобы их уделом,— Эгон широ-
ким жестом обвел стоящих в зале детей,— были мир и счастье
равных среди равных! — Его голос звучал ясно, голова была
поднята и глаза сияли радостью.
Ни сам Эгон, ни кто-либо из его слушателей не заметил,
как из двери за спиною президиума появился человек и, по-
дойдя к Зинну, положил перед ним листок.
Зинн поднял руку, требуя внимания, но тишина и без того
была такой острой, что слышно было, как звякает о стекло
обручальное кольцо Эгона на руке, которою он машинально
касался стакана.
Зинн встал.
— Дорогие сограждане... на заводах «ИГ Фарбениндустри»
в Людвигсгафене, расположенном, как известно, в западных
зонах оккупации нашей страны, сегодня произошел новый
взрыв огромной силы. Взрыв разрушил корпуса, где, как вы-
яснилось, готовилось взрывчатое вещество для реактивных
снарядов «фау». Под обломками разрушенных зданий погибло
несколько сотен немцев, тысячи ранены.
Эгон на минуту закрыл глаза рукой. Потом спустился с ка-
федры и уверенно пошел навстречу Зинну.
Несколькими днями позже Зинн не спеша, как терпеливый
учитель, отвечал на вопросы Эгона. Сначала Эгон задавал
вопросы смущенно, несколько стыдясь того, что вот он, уже
такой немолодой и, казалось бы, образованный человек, и
вдруг должен сознаваться, что не может разобраться в вещах,
которые, вероятно, ясны каждому рядовому члену коммуни-
стической партии. Но Зинн с первых же слов разбил это
смущение.
— Не думайте, пожалуйста, что каждый член партии —
философ или хотя бы непременно вполне зрелый марксист, до
конца усвоивший всю глубину ее программы. Ленин совер-
шенно ясно указывал, что членом партии считается тот, кто
признает программу и устав партии, платит членские взносы
и работает в одной из ее организаций. Это очень четкая фор-
мулировка, и когда кое-кто стал толковать ее так, будто ком-
мунист тот, кто усвоил программу, Сталин, великий продол-
жатель дела Ленина, еще раз разъяснил, что если бы наша пар-
тия встала на эту неверную позицию, то в ней пришлось бы
оставить только теоретически подготовленных марксистов, уче-
ных людей, интеллигентов.
Эгон вздохнул с облегчением.
— А мне было стыдно признаться, что я кое-чего не
усвоил.
— Кое-чего?..— Зинн добродушно рассмеялся.— А не ду-
мается ли вам, товарищ Шверер, что вы еще очень многого
не усвоили?
872
— Может быть...
— Но это исправимая беда. Вы преодолеете ее, если хоро-
шенько поработаете над литературой и посидите в одном из.'
наших кружков.
Эгон не заметил, как пролетело время. То, что говорил
Зинн, было не только просто и понятно, но и увлекательно,
интересно. Эгон все больше убеждался, что отнюдь не поздно*
и в его годы сделать тот поворот, который он сделал. Да, се-
годня он мог сказать с полной уверенностью: путь от пр и-
знания к у с в о е н и ю он пройдет. И на этом пути он
обретет окончательную уверенность в правоте, которой не мог
почерпнуть в своих прежних блужданиях.
На прощанье он сказал:
— Самое важное для меня теперь — успеть сделать для
окончательной победы то, что я еще могу сделать.
— Исход нашей битвы с капитализмом предрешен исто-
рией,— ответил Зинн.— Вопрос во времени, когда будет по-
валено это сгнившее дерево.
— А сколько вреда еще могут принести его гнилые ростки!
Когда я думаю хотя бы о нашей немецкой военщине или об-
американцах, с такой цинической откровенностью повторяю-
щих ее азбуку...
— Скажите лучше: «ее ошибки!»
— Пусть так, но и ошибки милитаристов пахнут кровью.
Я почти с ужасом думаю о том, что делает сейчас генерал
Шверер и другие. Что, если им все же удастся еще раз за-
теять то, что они затевали уже дважды?!
— Во-первых, это им не удастся,— со спокойной уверен-
ностью произнес Зинн,— а во-вторых, если вы проследите-
исторический путь германского империализма, то поймете, на
что обречен его новейший выученик, последователь и креди-
тор — империализм американский. Современный германский
империализм начал свою «блестящую карьеру» звонкими, но
довольно легкими победами над прогнившей двуединой монар-
хией Габсбургов и над шатавшейся империей бесталанного
тезки Наполеона. Седан — начало этого пути. Карликовая
Австрия Дольфуса, взорванная изнутри Чехословакия Гахи,
разложившаяся бековская Польша и снова Франция, на этот-
раз Франция откровенных предателей — Петэна, Вейгана, Ла-
валя, и, наконец, дешево доставшиеся «победителю» Дюнкерк
и развалины. Ковентри — вот конец пути. Таков порочный
круг. За его пределами, при столкновении германского им-
периализма и его «военной доктрины» с подлинно научным,,
единственно научным пониманием проблем войны — с мар-
ксистским пониманием, какое дал Сталин,— колосс герман-
ской военной машины превратился в кучу железного лома. Он
рухнул вместе со всеми теориями всяких «кригов», со всею-
873
'кровавой идеологией, восходящей к Клаузевицу и всосанной
'немцами вместе с философией Ницше, со всем этим вред-
ным, античеловеческим, антинародным хламом, который
германский милитаризм нес на своих знаменах. Он
фухнул и не поднимется, кто бы и как бы ни пытался его
возродить...
— Хорошо бы!
— Можете быть уверены: ему не встать.
— А Америка? — нерешительно проговорил Эгон.
-г- Какая Америка? Те сто пятьдесят миллионов простых
•американских тружеников, которые так же не хотят войны, как
'мы с вами? А ведь в них — ее сила.
— А материальные ресурсы правящих групп Америки?..
— Чего стоят материальные ресурсы, если им противо-
стоят люди! Вспомните: в лапах Гитлера были ресурсы всей
•Западной Европы, в его активе было скрытое потворство так
называемых «союзников», на него работал картелированный
«капитал половины мира — и что же?
— Американские биржевики и генералы, наверно, учтут
уроки последней войны.
Зинн отрицательно покачал головой:
— Самая их природа, природа их класса и всего капита-
лизма на достигнутой им фазе развития, делает их неспособ-
ными понять основное: их судьба определена всем ходом
-истории, и сопротивление—только оттяжка их гибели. Почему
•же вы хотите, чтобы они, чьи «лучшие» умы, так сказать, фи-
лософы и идеологи, не понимают этого, сами поняли вдруг, что
их политика так же авантюристична, как авантюристична бы-
ла и политика германского империализма? Вы о них более вы-
сокого мнения, чем они заслуживают. Поджигатели новой вой-
ны слепы там, где речь идет об уроках последней войны. Ведь
и англо-американцы, как некогда германские империалисты,
рассматривают захватническую войну в качестве основного
способа достижения своих политических целей. Ведь они по-
ставили своею целью утверждение господства монополистиче-
ского капитала во всем мире и во веки веков. Уже одно это
говорит: они слепы и глухи к урокам истории и в том числе
к кровавым урокам недавней мировой войны.
— Но они дьявольски коварны! — в волнении воскликнул
Эгон.— Они не остановятся ни перед чем. Генерал Шверер
не раз повторял мне заученный им наизусть, как заповедь, и
хорошо запомнившийся мне кусок из Клаузевица: «Война —
это акт насилия, имеющий целью заставить противника выпол-
нить нашу волю. Тот, кто этим насилием пользуется, ничем
не стесняясь и не щадя крови, приобретает огромный перевес
гнад противником, который этого не делает. Введение прин-
ципа ограничения и умеренности в философию войны пред-
874
ставляет собою абсурд...» Я боюсь людей с такой фило-
софией.
— Одну минуту,— проговорил Зинн и, сняв с полки книж-
ку, открыл ее.— Вот, товарищ Сталин не так давно писал
одному русскому военному: «Мы обязаны с точки зрения ин-
тересов нашего дела и военной науки нашего времени раскрити-
ковать не только Клаузевица, но и Мольтке, Шлифена, Люден-
дорфа, Кейтеля и других носителей военной идеологии в Гер-
мании. За последние тридцать лет Германия дважды навязала
миру кровопролитнейшую войну, и оба раза она оказалась
битой. Случайно ли это? Конечно, нет. Не означает ли это, что
не только Германия в целом, нои ее военная идеология не вы-
держали испытания? Безусловно, означает». Если мы с вами
разовьем эту мысль в применении к обстановке сегодняшнего
дня, то напрашивается вывод: поскольку идеология совре-
менного нам американского империализма — родная сестра
идеологии германского империализма, вполне логично пред-
положить, что и судьба, которая постигнет американский
империализм, будет родной сестрой судьбы германского им-
периализма.
— Для меня это большие и очень важные вопросы,— за-
думчиво сказал Эгон.
— Не думаете ли вы, что эти вопросы меньше значат для
меня?—с усмешкою спросил Зинн.— Ведь это же судьба
нашей отчизны, судьба моего народа, судьба всего трудяще-
гося человечества!
— Вы правы, вы правы...— повторял Эгон.
— Когда я вспоминаю, что на протяжении нескольких
веков своей истории германский милитаризм, от псов-рыца-
рей до «великого» в делах международного разбоя Фридриха
и от его «лучшего из лучших» Зейдлица до Кейтеля, тоже
«лучшего из лучших» другого мастера разбоя Гитлера, был
’бит не кем иным, как русским солдатом, я благословляю это-
го солдата... Именно потому, что я немец с головы до пят,
именно потому, что я немецкий патриот! — воскликнул Зинн
с жаром, какого Эгон не мог подозревать в этом всегда спо-
койном, уравновешенном человеке.— Именно потому, что
я немец и коммунист, я вам говорю: если бы, вопреки всему
поджигателям новой войны удалось развязать ее, то в этой
последней для них войне я стоял бы плечо к плечу с русским
солдатом, с советским солдатом.— Зинн шагнул к Эгону
•с протянутой для пожатия рукой: — И уверен, что в этом
строю мы будем вместе.
Эгон принял протянутую руку и крепко пожал.
— Это было бы очень большой честью для меня... Честью
« счастьем.
часть вусьмм
Мир будет сохранен и упрочен, если наро-
ды возьмут дело сохранения мира в свои
руки и будут отстаивать его до конца. Вой-
на может стать неизбежной, если поджига-
телям войны удастся опутать ложью народ-
ные массы, обмануть их и вовлечь их в но-
вую мировую войну.
(«Правда», 17 февраля 1951 г.)
1
Была еще одна, вторая мировая война, и еще одна
часть Европы пришла к концу войны созревшей для свободы.
Простые люди многих стран храбро бились за освобожде-
ние от векового кошмара капитализма. Миллионы людей
все лучше понимали, что даже самые скромные жизненные
условия трудовых масс несовместимы с существованием капи-
талистического общества. Капитализм или свобода, капи-
тализм или жизнь — так стоял уже вопрос в сознании народ-
ных масс Европы и Азии.
Бастующие горняки Франции понимали, что танки и кава-
лерия были пущены против них не столько потому, что рабо-
чие предъявили экономические требования, сколько потому,
что их борьба была борьбой за новую жизнь, за народ, за
свободу миллионов, за право на хлеб, на труд, на мир. Их
борьба была борьбой против фашизма и войны, так же как
война против горняков, против их требований была борьбою
за сохранение старого порядка, за фашизм, за войну.
И так было в других странах.
«Мира!» — требовали миллионы. «Войны!» — вопила
банда поджигателей.
Призрак войны снова шествовал за непосильными налога-
ми, за голодным пайком, за рабскими условиями труда для
масс, за новыми сверхприбылями для военных промышленни-
ков. Призрак войны виднелся за американскими каторжными
займами, предназначенными вовсе не для того, чтобы накор-
мить и одеть обнищавшую Западную Европу, а для того, что-
бы окончательно, раз и навсегда, убить ее конкуренцию
с Америкой на мировых рынках; чтобы заставить ее еще раз
вооружиться за свой собственный счет, но на этот раз ору-
жием, купленным у американских промышленников, чтобы
876
опутать народы Европы бременем вечных неоплатных долгов.
Американские газеты издевательски писали, что Вашингтон
«кишит нищими приличного вида». Они обивают пороги аме-
риканских министерств, выпрашивая уголь, сталь, жесть, цинк,
серу и прежде всего доллары. Кто же эти «нищие» в смокин-
гах? Это послы, министры, промышленники и банковские тузы
Европы.
Все они — американские заимодавцы и европейские поби-
рушки — хотели снова сжигать трудовые накопления нации
в стволах пушек; снова разрушать жилища и заводы, перема-
лывать под гусеницами танков миллионы простых людей. Они
жаждали крови, разрушений, ужаса, потому что все это пре-
вращалось для них в золото, в дивиденды.
Снова, как десять, двадцать и тридцать лет тому назад,
возникала навязчивая идея капиталистов о «крестовом походе»
против Советского Союза. Правда, вместо всяких антант —
больших и малых — теперь пошли в ход блоки — атлантиче-
ские, западные, северные и иные, но суть оставалась та же,
что прежде: прикрываясь криками об обороне, империалисты
ковали цепь агрессии вокруг СССР.
Так же, как тридцать, как двадцать и как десять лет назад,
«святой отец» из Рима, «наместник Христа на земле», ниспо-
слал свое апостольское благословение инициаторам этого бре-
дового «похода».
Чтобы дать это благословение, нынешний папа не нуж-
дался ни в чьем поощрении. Пий XII ттов был благословить
всякого, кто соглашался нанести Советской России вред:
удар или булавочный укол в области материальной или ду-
ховной, в Москве или на самой далекой окраине, — все годи-
лось духовному пастырю римской церкви. В католическом
мире ни для кого, кроме тех, кто не хотел видеть и слышать,
не было больше секретом, что агрессивные планы Ватикана
плотно сомкнулись с американскими планами мировла-
дения.
Все понимали, что такой политик, как Пий XII, согласил-
ся плыть в кильватер Майрону Тэйлору вовсе не из предосу-
дительной симпатии к этому протестанту и уж, во всяком
случае, не по слабости своего характера. Давно уже все рим-
ские воробьи чирикали, что Ватикан со всеми потрохами за-
куплен Тэйлором. Курсом «ковчега» римской церкви управ-
ляли по радио из Вашингтона. Факты подтверждали, что все
сотни тысяч римско-католических священников и монахов,
все сотни ватиканских епископов и десятки кардиналов ста-
ли не кем иным, как агентами американской разведки; из
всех трехсот восьмидесяти миллионов католиков, разбросан-
ных по земному шару, пытались сделать рекрутов американ-
ского империализма.
877
Не смел не считаться с этим фактом и преподобный отец
Август Гаусс. Он понимал, что прошли времена, когда мож-
но было с успехом жить, лавируя между немецким абвером’
и британской Интеллидженс сервис. Интеллидженс сервис
меньше платит. А абвер уже передала всю разновидность
своего живого инвентаря — штатских и военных, духовных и
светских, мужчин и женщин, шпионов, диверсантов, убийц,
поджигателей, и в том числе, наверно, и его преподобия
Августа Гаусса, — разновидностям американских секретных
служб. Значит, если он и как немецкий агент и как агент
Ватикана оказывался теперь американским агентом, то за
каким же чортом было ему сноситься со своими Подлинными
хозяевами через каких-то подставных лиц. Август по опыту
знал, что гораздо выгоднее иметь дело с первоисточником
доходов. Поэтому он обрадовался приказу немедля явиться
в Рим.
Отец Август не был новичком в «вечном городе». Преж-
де чем отправиться в отдел Ватикана, ведавший папской
разведкой, Август решил использовать старые связи и в точ-
ности выяснить, с кем, где, когда и как следует вести раз-
говор по интересующему его делу.
Когда он с пропуском в руках подошел к воротам пап-
ской резиденции, некоторые черты плана действий были им
уже намечены. Но нерешенной оставалась основная дилем-
ма: если все то, что он знает, если все связи, которые у него,
есть, если весь накопленный им опыт разведывательной и ди-
версионной работы нужны американцам — он на коне и
с полным кошельком; если же эти знания, эти связи и опыт
являются, с точки зрения американцев, балластом — пуля
в затылок ему обеспечена. Живой разведчик, знающий черес-
чур много, не архивная бумажка, которую можно подшить
в секретное досье и спрятать в сейф до времени, когда она
снова понадобится для какого-нибудь шантажа; живой раз-
ведчик, отыгравший свою роль, — опасная возможность шан-
тажа самих шантажистов. Таких людей не любили ни в од-
ной разведке — ни в Интеллидженс сервис, ни в абвере, не
любят, наверно, в УСС, Си-Ай-Си и в Федеральной разведке.
На душе Августа заскребли кошки, когда он прошел ми-
мо блеснувших по бокам алебард папских гвардейцев
и вгляделся в физиономию человека, проверявшего его про-
пуск. На жандарме была такая же треуголка, какие Август
видывал десятки раз во время прежних наездов в Ватикан,
и такой же опереточный мундир ландскнехта. Но Август го-
тов был отдать голову на отсечение, что этот не был ни
швейцарцем, ни итальянцем. Его выпяченная челюсть и хо-
лодный взгляд серо-зеленых глаз, его огромный рост и здо-
ровенный кулак с зажатой в нем дубинкой — все обличало
878
капрала американской военной полиции. Ему куда более*
к лицу была бы белая кастрюля «МП», чем старинная тре-
уголка. Она плохо гармонировала с американским автома-
тическим пистолетом последней модели, висевшим на поясе*
жандарма. Август отметил про себя это обстоятельство: свя-
тейший отец не доверял больше охрану своей жизни и тайны*
Ватикана итальянцам. Он, видимо, предпочитал теперь аме-
риканцев. А может быть, американцы предпочитали охранять,
Пия сами, чем доверять это дело итальянцам?..
Внутри Ватикана Августу не нужен был проводник. Ок
уверенно шагал по темным дворам, шнырял по узким лест-
ницам и коридорам, пока не добрался до двери с маленькой
дощечкой: «Чентро информачионе про део». И это обстоя-
тельство тоже отметил Август: на отделе разведки вывеска
оставалась итальянской, так же как и треуголка на жандар-
ме. Август осторожно приотворил дверь и просунул нос
в щель. Приемная была пуста. За год ее обстановка не изме-
нилась: те же потрепанные портьеры на окнах, те же боль-
шие просиженные кресла с неудобными спинками, тот же-
стол с большим распятием, тот же смешанный запах воска,
ладана и плесени и та же мертвящая тишина и в комнате, и>
за тремя выходящими в нее дверями кабинетов, и, пожалуй,
го всем крыле дома.
Август не удивлялся . этой тишине, так как нарочно вы-
брал для своего посещения время, когда служащие расходи-
лись на обед.
Август проскользнул в приемную и прислушался. Тот, кто
увидел бы его в этот момент, не узнал бы прежнего, уверен-
ного в себе, немного тяжеловесного и грубоватого патера
Августа Гаусса из бывших немецких офицеров, еще так не-
давно покрикивавшего на Блэкборна и издевавшегося над
своим собратом Роу. Сейчас он был больше похож на старую
облезлую крысу, тревожно нюхающую воздух.
Дверь в соседнюю комнату была неплотно затворена, но
щелку прикрывала опущенная с той стороны портьера. Август
прислушался: было тихо. Он кашлянул. Еще раз. Подошел
к двери и почтительно произнес:
— Во имя отца и сына... прошу дозволения войти...
Хотя он был заранее уверен, что ответа не последует, он,
только убедившись в том, что рядом никого нет, чуть-чуть
раздвинул портьеру. За нею был просторный кабинет: его уз-
кие, забранные решетками окна упирались в каменную кладку
какой-то стены. Август с трудом поборол профессиональное
искушение войти, быстро проглядеть леЖащие на столе бумаги.
Заложив руки за спину, он несколько раз прошелся по
приемной, чтобы заставить себя сосредоточиться на предстоя-
щем свидании. Уселся в кресло. Он .раздумывал над первыми*
879
•фразами своего обращения к фра Фрэнку Уорнеру, иезуиту-
-американцу. Друзья советовали ему поговорить в первую оче-
;редь с Уорнером. Ему даже показали этого монаха в городе,
когда тот проезжал в автомобиле. Судя по физиономии, это
•был как раз тот тип, с которым можно говорить откровенно.
Размышления Августа были прерваны шумом шагов в ко-
ридоре. Кто-то миновал вход в приемную. Послышался стук
двери, ведущей из коридора в кабинет. Август хотел было
кашлянуть, чтобы дать знать о своем присутствии, но решил,
что меньше всего нужно встречаться с кем-либо, прежде чем
он не поговорит с Уорнером. Он бесшумно приблизился к две-
ри кабинета и заглянул в щель между косяком и портьерой.
То, что он увидел, заставило его ноги прирасти к полу: перед
монахом в серой сутане иезуита, в котором Август узнал Уор-
нера, стоял Доллас. В первый миг Август готов был бы отдать
голову на отсечение, что это Аллен Доллас, недавно заседав-
ший во Франкфурте. Только редкий седой, а не рыжий пух во-
круг лысины натолкнул его на мысль, что это старший брат
Аллена — Фостер Доллас.
Доллас, повидимому, не спешил. Развалившись в кресле,
он любовался теперь кольцами дыма, всплывавшими к потол-
ку от раскуренной им сигары.
Август на цыпочках вернулся к своему креслу и, взяв
в руки один из лежавших на столике журналов, стал прислу-
шиваться к тому, что происходит в кабинете.
— Меня здесь просто замучил этикет,— говорил Уорнер.—
.До чего дома все проще, господи!
— Сигару?
Уорнер молча взял сигару и, пошарив в глубоком кармане
сутаны, достал спичку и зажег ее о поверхность стола.
— Проклятая жара,— сказал он, распахивая ворот сутаны.
— Да, берега Тибра не берега Флориды, — с незнакомой
Августу игривостью ответил Доллас.
— Не раз вспомнишь купальный халат, золотой песок
.Майями и хорошую девчонку.
— Но. но, фра Фрэнк! — с иронической укоризной оста-
новил его Доллас.
— Надеюсь, когда Спеллман станет папой, тут пойдут дру-
гие порядки.
— Его святейшество папа чувствует себя пока отлично.
— Чорт побери! — вырвалось у Уорнера. — Можно объ-
'явить его трижды святым, но ведь не вечен же он!
- — На земле? Конечно... Однако что нового?
— Про вести из Константинополя знаете?
— Нет, а что? — с любопытством встрепенулся Доллас.
— Наши упрятали патриарха Максимоса в сумасшед-
чпий дом.
880
— Здорово! — Доллас потер потные руки и с особенным
удовольствием затянулся сигарой.
— Афиногор уже сдал дела Нью-йоркской епархии и вы-
летел в Константинополь. Его избрание вселенским патриар-
хом — вопрос той или другой суммы. В «выборных» делах
у наших достаточно опыта.
— Отлично, очень хорошо! — с удовольствием повторил
Доллас. — Это значительно облегчит нам работу. Афиногор
не будет артачиться, как Максимос.
— А вы не боитесь, монсиньор, что новое кадило, которое
Ванденгейм раздувает с экуменическим движением, может
нам помешать?
— Именно потому, что там за дело взялся старина Джон,
нам с этой стороны ничто не угрожает. Они не станут с нами
бороться за души негров из Конго. Ванденгейм правильно
рассудил, что нужно собрать в единый кулак разбросанных
по свету христиан всяких толков. Если этот кулак будет
подчинен Ванденгейму, то он только поможет толкнуть
боевую колесницу именно туда, куда нам нужно, —
на Восток.
— Скорей бы уж... — пробурчал Уорнер.
— А куда нам торопиться? Святая римская церковь мыс-
лит категориями вечности! — с серьезной миной сказал Дол-
лас.— Столетием позже или раньше, — важно, что в конеч-
ном счете человечество будет подчинено единой державе
Христовой, в лице ее святейшего владыки папы.
— Это вы мне или репетируете речь по радио? «Категории
вечности»! — передразнил Уорнер.— Нет, я не согласен
ждать годы. Хочется еще в царстве земном пощупать вот эти-
ми руками то, что приходится на мою скромную долю.
— Грешная душа! — Фостер, прищурив один глаз, уста-
вился на собеседника. — Мало вам того, что именно церковь
спасла вас от электрического стула? — При этих словах Уор-
нер дел ал резкое движение, но Доллас только рассмеялся
и жестом усадил его на место. — Ну, ну, спокойно!
— Это нечестно, — задыхаясь от злобы, проговорил
Уорнер. — Меня уверили, что никогда никто не напомнит
мне...
— Я нечаянно.
— Не советую вам, Фосс... Никому не советую напоминать
мне об этом.
— Не думал, что вы так впечатлительны, — с усмешкой
ответил Доллас. — А что касается ваших ухваток, то должен
вам сказать...
— Мои ухватки — это мои ухватки, сэр!
— И все-таки не советую вам таскать при себе пи-
столет.
56. Заговорщики.
881
— С чего вы взяли?..
Доллас рассмеялся.
— Не схватились же вы за задний карман потому, что
у вас там лежит евангелие.
— Ладно, ладно...
— И все же — вы монах, Уорнер, а не военный раз-
ведчик.
— Особой разницы не вижу, брат мой! — уверенно прого-
ворил Уорнер. Тон его стал несколько насмешливым: —
Напрасно вы думаете, что я так уж ничего и не усвоил
у господ американских иезуитов. Для такого парня, как я,
было бы достаточно правил поведения солдат Роты Хри-
стовой...
— Это еще не все...
— Но для такого парня — довольно много. «Иезуит должен
держать голову опущенной и не поднимать глаз, чтобы взгляд
их всегда был ниже взгляда особы, с которой иезуит ведет
беседу...» Видите, зазубрил наизусть.
— И помогает?
— Очень. «Однако взгляд иезуита должен быть неотрывно
прикован к собеседнику. Иезуит должен всегда выглядеть бо-
лее любезным, нежели озабоченным или грустным. Губы его
всегда должны быть сжаты, но не настолько плотно, чтобы не
могли шептать молитву...» Полагаю, что именно так и выгля-
дел тот тип, что воткнул нож в Обрегона... Я должен вам ска-
зать, Фосс, что в те интересные дни я еще совсем молодым
парнем, в начале моей карьеры, скрывался ВуМексике от Фе-
дерального бюро. Именно тогда, когда там воткнули нож
в президента^ И я имел случай наблюдать, как в таких обстоя-
тельствах ведут себя монахи. Втыкая нож в сердце врага, про-
износи молитву, а когда тебя потянут в суд, клянись именем
Иисуса, что не знаешь, что такое нож, а уж битого-то и в гла-
за не видывал. Клянись всем святым, и все будет в порядке!
Знаете нашу заповедь, Фосс? «Входите в мир свирепыми уиг-
рами, а если вас изгоняют, как бешеных псов,—вползайте
обратно ядовитыми змеями...»
— Вы циник, дружище, — с усмешкой произнес Фостер,
хотя отлично помнил обстоятельства убийства президента Мек-
сики Обрегона, о котором говорил Уорнер. Обрегон был убит
на следующий день после сделанного им заявления о том, что
ответственность за гражданскую войну в Мексике несет като-
лицизм. Убийца Обрегона прямо заявил, что убить его заста-
вил «сам Христос, чтобы в Мексике могла восторжествовать
вера и церковь». Убийца сознался, что на убийство его толк-
нула и благословила игуменья монастыря «Святого духа».
А существо дела заключалось в происходившей тогда ожесто-
ченной борьбе американских нефтяных монополий за мекси-
882
канскую нефть. Чтобы добиться ее, необходимо было убрать
Обрегона. В эту борьбу была вовлечена католическая церковь.
Служа интересам Рокфеллера, она и организовала убийство
неугодного нефтяному королю президента Мексики. Уж Дол-
лас-то знал это лучше многих, как знал всю историю борьбы
за мировую нефть, ведшуюся группой Рокфеллера, в которую
входил и его собственный патрон Джон Ванденгейм. Тем не
менее Доллас состроил кислую гримасу.
— Честное слово, Уорнер,-став духовной особой, вы сохра-
нили замашки...— Он покрутил в воздухе пальцами.
— Стесняетесь произнести слово «гангстер»? Не сму-
щайтесь, пожалуйста. Меня это не может обидеть... Тем
более, что работа у меня сейчас примерно такая же, как
и была.
— Повторяете пропаганду красных?
— Кой чорт! Правда есть правда!
— В первый раз вижу вас в роли борца за этот прекрас-
ный тезис.
— Вольно же вам напоминать мне об электрическом
стуле...
— А вы заплатили мне за молчание? — иронически спро-
сил Доллас.
Уорнер исподлобья посмотрел на него и угрожающе про-
говорил:
— В конце концов, если это вас устроит, можете огласить
мой послужной список хотя бы с амвона...
— Ну, йу, — примирительно промямлил Доллас, — это не
в интересах дела.
— То-то... Я ведь тоже не попрекаю вас тем^что вы избе-
жали суда по делу о подложных выборах...
— Эй, Фрэнк!
На этот раз Уорнер не обратил на этот крик никакого вни-
мания и продолжал:
— ...только потому, что и тот судья, к которому попало
дело, тоже был «в деле». Я же молчу.
Доллас побагровел так, что казалось, кровь сейчас брыз-
нет сквозь все поры его щек.
— Бог дЗст, когда-нибудь я буду иметь счастье напомнить
вам об этом разговоре.
— Ну, за красного-то вы меня не выдадите, тут я спо-
коен. Пусть бы вы влезли даже на папский трон!
— Политика есть политика; не только вы, но даже я не
могу сказать сегодня, какие взгляды мы будем исповедовать
завтра. Если верх возьмут красные...
— То могу вас уверить: они и вам не предложат вольте-
ровского кресла... Тогда мы вспомним разговор об электриче-
ском стуле, — со смехом закончил Уорнер.
56*
883
— Ну, довольно! — сердито отмахнулся Доллас. — У вас
шутки висельника. — И он перешел на деловой тон: — Когда
представят проект нового устава третьего ордена?
—г Мы с ним ознакомились, и оказалось, что там почти
нечего менять. Мы только повычеркивали к чертям всю эту
ритуальную белиберду.
— Я же вам говорил: нужно сделать освобождение чле-
нов ордена от присяги земным властям не условным, а безу-
словным. Принимая обет терциара, человек тем самым
автоматически перестает быть подданнььм своего земного госу-
дарства и становится беспрекословным исполнителем един-
ственной воли — его святейшества папы. При трудности
сношений с Римом для агентуры, находящейся на востоке,
нельзя рассчитывать, чтобы терциар мог быстро получить
отсюда разрешение от своих обязательств и присяг. Из-
за этого он может оказаться связанным, если он истинно
верующий католик. Нужно развязать руки всем, у кого есть
шансы пролезть в административный аппарат, на руководя-
щие посты. Нужно поставить в особую заслугу терциару и
обещать ему отпущение всех грехов на всю жизнь вперед
и безусловное царство небесное, если он сумеет добыть себе
билет коммуниста.
— Такие вещи в устав не впишешь, — хмуро проговорил
Уорнер.
— Но каждый терциар должен это знать. Церковные ка-
налы еще дают нам возможность проникнуть кое-куда.
— Н-да!.. — многозначительно протянул Уорнер и потя-
нулся огромной пятерней к затылку.
— Знаю я вас: вам что-нибудь попроще! Кирпичом по
витрине — и дело сделано! Но Восточная Европа — не лав-
ка ювелира. Учитесь работать, чорт дери! Мы удовлетворили
все ваши требования, вы получили нужных вам людей, дей-
ствуйте же, чорт дери, в тех масштабах, о которых я вам тол-
кую каждый день. Предстоит не ограбление банка, а нечто
покрупнее!
— Послушайте, Фосс... Как будто я не понимаю, что дело
не в паршивом сейфе. Речь идет о том, чтобы выпотрошить
целые страны.
— И поставить на колени несколько народов!
— Все ясно, но ведь нужно время, вы сами только что
говорили о веках...
— Бросьте болтать чепуху, вы не перед микрофоном ра-
дио! — вспылил Доллас. — Мне нужна работа, а вы с вашей
шайкой возитесь, как старые бабы!
— Я попрошу вас... — обиженно сказал Уорнер.— У меня
была не «шайка», а первоклассное дело, сэр! Одно из лучших
дел в Штатах.
884
— Это вы сообщите сборщикам рекламы, а мне давайте
работу!
— Я привел вам две тысячи отборных малых...
— Мы платим им жалование сенаторов!
— Они сделали честь вместе со мной перейти на служ-
бу его святейшества и едят честно заработанный хлеб.
— Пусть они жрут хотя бы священные облатки, но дают
мне дело!
— Две тысячи ребят, собранных в этот кулак, — Уорнер
поднял над столом лапу, сжатую в огромный, как кувалда,
кулачище, — равноценны...
— Шайке Аль-Капоне?
— Вы обижаете нас, сэр... то-есть брат мой...
— Ставите себя на одну доску с Костелло?
— Скромно полагаю, что кое в чем мы можем потягаться
и с государственным департаментом, — с хорошо разыгранной
скромностью проговорил Уорнер. — Именно так... — Он еще
больше распахнул сутану. — Честное слово, нечем дышать!..
Завели бы здесь хоть виски со льдом.
— Терпение, брат мой, все будет. И холодильники и элек-
трические вентиляторы тоже... Дайте срок.
— Если так чувствуешь себя в «святом городе», то что
же нас ждет в преисподней?
— За хорошие деньги сам сатана разведет под вашей ско-
вородкой бутафорский огонь.
— «За хорошие деньги»! Тут заработаешь, как бы не
так!
— Не хнычьте, деньги будут. Ванденгейм обещал создать
особый фонд для поощрения работы по отделу «Про Руссиа»:
— .Старый чорт! Тоже тянется к России...
— А кто к ней не тянется?
— Кстати о Ванденгейме! — оживился вдруг Уорнер. —
Говорят, будто Дюпон перехватил у вашего Джона заказ
на производство новейших реактивных штучек для военного
министерства.
— Глупости, не может быть!.. А впрочем, кто вам гово-
рил? — озабоченно спросил Доллас.
— Так я вам и выложил! — с усмешкой сказал Уорнер.
Доллас с заискивающим видом похлопал Уорнера по
колену.
— Но вы же знаете, старина, что я немного заинтересован
в реактивных делах Ванденгейма.
— Тем хуже для вас, — фамильярно заявил Уорнер. — За-
казик, перехваченный Дюпоном, оценивают в несколько десят-
ков миллионов.
— Нет, право, кто вам говорил? — Доллас в волнении
ткнул сигару в пепельницу так, что она сломалась и погасла.
885
Но Уорнер только рассмеялся и посмотрел на часы.
— Пора, вон уже звонят к торжественной мессе.
— Мне не приходится принимать участие в этом цирке.
— А по какому поводу месса?
— Господь бог вразумил королевских судей в британской
зоне оккупации Германии: они оправдали шайку немецких
эскулапов, испытавших на военнопленных средства бактерио-
логической войны. Убили несколько тысяч человек.
— Чего доброго, среди убитых были и католики?
— Кажется, несколько тысяч поляков, но это не беда. Па-
па не очень щепетилен насчет католиков из стран Восточной
Европы.
— А именно там-то и нужно браться за дело! Да, нужно
работать засучив рукава! — сказал Доллас. — У нас нет ни
одного лишнего дня.
— Какая муха вас укусила? — весело воскликнул Уор-
нер. — Вы же только что уверяли, будто готовы ждать сколь-
ко угодно.
Доллас посмотрел на Уорнера так, словно перед ним сидел
сумасшедший, и ничего не ответил.
— Никогда не поймешь, врете вы или говорите серьезно,—
недовольно пробормотал Уорнер.
— А именно сейчас я хочу говорить с вами серьезней, чем
когда-либо. Даже серьезней, чем тогда, когда отправлял
вас сюда.
— Ого!.. Это длинно?
— Одно из двух, Уорнер: вы заставите себя понять все до
последнего слова в том, что я скажу, и будете выполнять все
это, как заповедь господню, или...
Доллас многозначительно умолк, но это не оказало дей-
ствия на Уорнера. Он уселся в кресло и, развязно забросив
ногу на ногу, небрежно сказал:
— Что же вы замолчали, как трагик на сцене? Ва-
ляйте!
Подавляя поднимавшийся в нем гнев, Доллас старался
сохранить внешнее спокойствие, хотя больше всего ему хоте-
лось сейчас дать пощечину этому обнаглевшему разбойнику
и приказать выкинуть его навсегда отсюда, запереть в тюрьму
и больше никогда оттуда не выпускать. Но он заставил себя
вспомнить, что тут не Штаты и, словно не замечая гаерства
Уорнера, проговорил:
— Можете кривляться сколько хотите. Меня это не сму-
тит. Но клянусь вам: если вы пропустите хоть слово из того,
что я скажу... Извольте запоминать все, как устав... Так вот:
я еду отсюда в Токио. Вы, конечно, не имеете никакого пред-
ставления о политике Ватикана в Японии...
— Это не входило в круг моего ведения.
886
— Так я объясню вам: пока Япония была самостоятель-
ным государством, великой державой, Рим вынужден был вес-
ти себя там как равный. Обмен послами и все такое. Это было
необходимо, чтобы заставить японцев уважать интересы
и установления католической церкви в Китае, где они вели
войну с коммунистами. Папа благословлял их оружие и мо-
лился об его успехах, как если бы это было оружие крестонос-
цев. Святейший отец должен был пойти на то, что все католи-
ки-японцы обязаны почитать за бога своего императора и воз-
давать ему почести наравне с господом богом нашим Иисусом
Христом.
— Уважаю за гибкость!
— Бросьте балаган... Япония, по мысли святого престола,
должна была стать «Германией востока» — разрушительницей
коммунизма в Китае и юго-восточной Азии. В этом ей должны
были помочь в одном Китае четыре тысячи католических свя-
щенников, двенадцать тысяч монахов и более ста тысяч слу-
жащих церкви мирян. Но, как вы знаете, из этих планов ниче-
го не получилось. Японцев выпихнули из Китая, и создалось
положение, когда иностранный миссионер стал не только бес-
полезен нашему делу, а даже вредил ему одним своим при-
сутствием в Китае. Мудрость святейшего отца подсказала ему,
что в таких обстоятельствах необходимо как можно скорее со-
здать новое воинство Христово из священников и монахов-ки-
тайцев. Святейший отец рукоположил в кардиналы китайца
Томаса Тьен...
— Ну, это-то я, слава богу, знаю,— небрежно проговорил
Уорнер.
— Слава богу, хоть это... Теперь вы обязаны, Уорнер, по-
ложить все свои силы на то, чтобы умножить это воинство
и использовать его так, как необходимо нашему великому
делу...
Доллас долго излагал план действий, преподанный ему са-
мому Джоном. Когда он закончил, Уорнер тяжело вздохнул.
— Уфф!.. Голова может лопнуть от такого количества по-
дробностей. Одни имена чего стоят...
— Во всяком случае, вы должны запомнить, что завоевы-
вать ватиканскую державу должны итти не молодчики с касте-
тами, а «крестоносцы воинства пречистой невесты Христовой,
святой римской церкви, паладины святого Петра». Ясно?
— Откуда вы взяли эту чепуху? — опросил Уорнер.
— Формула его святейшества.
— Ах, старый мул! — Уорнер прыснул со смеху.— Мои
молодцы в роли паладинов!
— Вы удивительный тупица, Уорнер,—.с укоризною сказал
Доллас.— Неужели вы не понимаете: ваша же собственная
польза требует усвоения всеми католиками без исключения,
887
что у них нет и не может быть иного отечества, как толь-
ко святая римская церковь, как вселенская держава Дриста?
Нужно заставить их забыть национальность и все земные обя-
зательства и привязанности, кроме обязательств перед нами.
— Что-то вроде католического варианта Соединенных
Штатов Мира?
— Отцы иезуиты зря потратили деньги на ваше образова-
ние, Фрэнк: не что-то вроде, а именно Соединенные Штаты
Мира. Сначала Европы, а потом именно Мира... Право, раз-
говор с вами может вогнать в пот даже на Северном полю-
се,— со вздохом сказал Доллас.— Попробуйте-ка впустить
сюда немного свежего воздуха.
— Окна здесь, как в Синг-синге,— насмешливо ответил
Уорнер, показывая на толстые старинные решетки,— но возду-
ха-мы вам сейчас впустим из приемной.—И он направился
к выходу в приемную...
Обливавшийся потом отец Август невольно перевел взгляд
на широкое окно приемной, выходившее на площадь, в конце
которой высилась громада собора святого Петра. В последние
минуты Август уже плохо следил за разговором. В голове его
гудело так, словно она была наполнена горячим, звонким ме-
таллом. Он торопился придумать оправдание тому, что сидит
здесь один. Американцы, конечно, поймут, что он мог слышать
их разговор. Тут, в помещении апостольской секретной службы,
это могло окончиться для него худо. Он поспешно вскочил и,
перебежав на цыпочках приемную, громко хлопнул дверью.
— Кто тут? — спросил вошедший с другого конца ком-
наты Уорнер и сумрачно уставился на склонившегося перед
ним священника.
— Я к отцу Уорнеру, ваше преподобие,— ответил Август.
Уорнер движением тяжелого подбородка указал на кресло
и неприветливо буркнул:
— Подождите...— словно через силу прибавил: —....брат
мой.— И снова скрылся в кабинете, на этот раз плотно при-
творив за собою дверь.
2
Фостер Доллас принадлежал к числу тех людей, на кото-
рых внешность города, куда их забрасывает судьба, произво-
дит не большее впечатление, чем обстановка в гостинице.
Доллас мог найти город удобным или неудобным для жизни,
но красота или тем паче памятники старины, которыми, если
угодно, мог интересоваться весь мир и гордиться страна, про-
ходили мимо него, как детали, не производящие на него ни-
какого впечатления и не имеющие практического значения.
888
Эстетическая шишка на черепе Фостера была развита лишь
в той мере, какой время от времени требовалось решить
вопрос о непосредственно окружающих подробностях быта.
Если же речь шла о сооружении, которому нехватало крыши
или которое за двадцать пять веков своего существования ли-
шилось трех стен из четырех, Фостер мог только недоуменна
пожать плечами: кому нужен этот старый мусор?
Он не верил в возможность искреннего восхищения замше-
лыми камнями. В душе он был убежден, что восторги перед
руинами только дань общепринятому мнению о ценности
этих остатков былой культуры.
Короче говоря, в Риме, кроме Ватикана, где Доллас дол-
жен был бывать по обязанности, его заинтересовали только
два места: ресторан, способный накормить, не растравив
больную печень, и фондовая биржа. Хотя посещение послед-
ней и не было связано с какими-либо деловыми планами, но
Фостер не мог отказать себе в удовольствии побывать там,
где, по его мнению, билось сердце Италии. Для него пульсом
страны был не голос народа, не уровень его жизни, не его
чаяния и воля, не голоса политических партий и даже не речи
парламентариев или выступления министров,— Фостер Дол-
лас судил об уровне любой страны по бюллетеням ее биржи
и по устойчивости ее валюты. А так как финансовой и эконо-
мической жизнью Италии управлял теперь доллар, то для
Долласа, по существу говоря, представляло интерес одно: уви-
деть на месте, как приказы из-за океана выполняются италь-
янскими приказчиками его собственных американских хозяев.
Само собой разумеется, что если бы при этом визите пред-
ставилась возможность попутно провести какую-нибудь вы-
годную спекуляцию, Фостер не отказался бы. Но расчетов он
на этом не строил. Для уверенной игры он не был подготов-
лен: американские дела в Италии были ему мало знакомы,
а заниматься биржевой игрой не наверняка он не был распо-
ложен.
Рядом с бумагами промышленных и финансовых корпора-
ций — итальянских и заграничных — римская биржа занима-
лась бумагами Ватикана. Одни из них, главным образом те,
которые представляли зарубежные вложения святого престо-
ла, были зашифрованы чисто светскими наименованиями. То
были акции южно-американских, африканских и азиатских
медных, калиевых, серебряных рудников, нефтяных, электри-
ческих и химических компаний, судоверфей, банков и тому
подобных предприятий, за названиями которых профан не
мог бы угадать руки наместника святого Петра. Другие, вро*
де Банка святого Духа или чисто католических издательств,
не имели никакого мирского фигового листка. При бли-
жайшем ознакомлении духовная держава представала перед
889
внимательным наблюдателем как огромное коммерческое дело
с капиталом свыше пятисот миллиардов лир. Все егб пред-
приятия в Италии и за рубежом были связаны с крупнейшими
финансистами и промышленниками, что делало его мало
уязвимым в случайной смене конъюнктуры. Прямая связь
с такими надежными американскими монополиями, как «Син-
клер ойл», «Анаконда Коппер», и другими делала фирму
«Ватикан» надежной в глазах Долласа. Ее структура заинте-
ресовала Долласа и с чисто юридической стороны. Он не без
удивления узнал, что единственным полноправным и ни перед
кем не ответственным распорядителем ватиканских финансов
является сам папа. Существующее в массах убеждение, будто
лапа лично распоряжается только суммами, образующимися
из приношений так называемого «обола святого Петра», то-
есть доброхотных пожертвований католиков всего света, ока-
залось ошибочным. Папа так же бесконтрольно расходовал
любые фонды, какие находил нужным двинуть на поддержку
того или иного мероприятия в финансовых или политических
<целях. Папа даже не имел при себе казначея.
Оперативной финансовой базой последнего времени для
лап служил фонд почти в полмиллиарда долларов, передан-
ный Ватикану Муссолини в возмещение воображаемых
убытков, якобы понесенных папским государством при лише-
нии его итальянских земель в 1870 году, когда итальянский
народ потребовал отмены папской юрисдикции на Римскую
область.
Доллас не без гордости обнаружил, что американские
взносы на содержание Ватикана составляли в последнее вре-
мя столько же, сколько взносы всех остальных стран, вместе
взятых. Пий XII был долларовым папой если не по избранию,
то по своей финансовой базе.
Пий XII оказался бережливым хозяином. Апостольскому
хозяйству при нем не грозил крах, на грань которого привел
Ватикан Бенедикт XV, отличавшийся небывалой расточитель-
ностью.
Как видно, время оказывало свое влияние и на психоло-
гию пап. Они стали расчетливы. Финансовый план строился
ими теперь с учетом колебаний экономической конъюнктуры
во всем мире и в особенности в западном полушарии. Время
беспечности прошло. Перемены сказывались даже на общем
режиме папских чиновников, отличавшихся до Пия XII рас-
пущенностью. Хотя Пий XII внешне и отличался от своего
резкого, нетерпеливого предшественника Пия XI мягкостью и
кажущейся терпимостью, но это была мягкость тигра.
Все это, вместе взятое, сильно подняло авторитет католиче-
ского центра в глазах Долласа, привыкшего к порядку в де-
лах. Для него всякое дело было прежде всего бизнесом, а Ва-
890
тикан был большим бизнесом, требовавшим строгого хозяина.
В Пие он увидел такого хозяина и по мере ознакомления
с делами католической столицы проникался к папе почтением
не только как к главе церкви, но и как к политику и коммер-
санту. С таким правителем можно было иметь дело. Фостер
так и написал Джону: вложение денег в дела Ватикана —
коммерчески и политически выгодное предприятие. Выгодное
и надежное.
По мере пребывания в Риме, в результате бесед с руково-
дителями и чиновниками некоторых служб папской канцеля-
рии, Фостер начинал сознавать себя тем, кем никак не хотел
признать себя сам Джон Ванденгейм, — дипломатом-дилетан-
том. В отличие от своего патрона Фостер всеми силами стре-
мился восполнить недостаток профессионализма. Он пришел
к выводу, что миссия международного посланца Уолл-стрита
ему ничуть не менее по сердцу, чем функция «юридической
шишки» Джона Ванденгейма. Уже одно то, что пребывание
в этом качестве позволяло ему чувствовать себя свободным от
постоянного гнета угрожающей близости Джона, делало
жизнь вне Штатов привлекательной. К этому следовало доба-
вить, что, появляясь в роли представителя крупной моно-
полистической группы США, Фостер был «персона грата».
Атрибуты внешнего уважения, хотя бы и выказываемого со
стиснутыми зубами, были бальзамом для его самолюбия,
истерзанного властностью Джона.
Мир показался Фостеру окончательно прекрасным, и соб-
ственный авторитет еще больше вырос в его глазах, когда
находившийся в Риме проездом в Германию кардинал Спелл-
ман предложил ему устроить прием у папы.
Если Спеллман сказал правду, будто сам Пий заинтересо-
вался миссией Долласа на Дальний Восток и намерен дать
адвокату несколько советов, то Джон Ванденгейм должен
будет понять, что его поверенный не даром ест хлеб...
Хотя прием у Пия, назначенный Долласу, носил название
частной аудиенции, обстановка, в которую попал адвокат, по-
действовала на него ошеломляюще. Словно его, привыкшего
к скучным серым тонам одежды на скучных фигурах клерков
в скучной полутемной ньюйоркской конторе, неожиданно пе-
ренесли на огромную сцену, где ставилась феерия из времен
Возрождения. От церемониала и титулов, слышавшихся во
круг, на американца пахнуло далеким средневековьем. У во-
рот его приглашение проверил папский жандарм в черном
мундире, белых панталонах и меховой шапке, словно дело
происходило не в солнечной Италии, а на Аляске. Внутри
двора, что ни шаг, Доллас натыкался на швейцарских гвар-
дейцев. Эти молодцы, поблескивая алебардами, торчали у всех
входов. Гвардейцы шестифутового роста имели такой вид
891
словно караул забыли отменить с тех пор, как четыреста пять-
десят лет тому назад папа Юлий II, дрожавший за свою свя-
тую жизнь, учредил эту охрану. То были парни из кантонов*
Ури, Швиц или Люцерн, сменившие необходимость доить ко-
ров или варить сыр на возможность получать жалование за
ничегонеделание. Наряженные в камзолы яркоголубого, крас-
ного и желтого цветов, какие приглянулись в 1506 году вели-
кому Рафаэлю, они торчали тут двадцать четыре часа в сутки,,
хотя никому больше не приходило в голову устраивать за-
говоры на жизнь пап, выволакивать их за ноги из покоев и
бросать в Тибр.
Чем ближе Доллас подходил к личным апартаментам на-
местника святого Петра, тем внушительнее становилась охра-
на. Швейцарских гвардейцев сменила дворцовая стража, оде-
тая в голубые куртки с красными поясами, в панталоны
в красную полоску и такие же большие меховые шапки, как
у жандармов. С обнаженными шпагами они охраняли все две-
ри дворца. Но и это оказалось еще не все: личные покои папы
сторожила дворянская гвардия, набираемая из юношей самых
аристократических семейств Италии. Вместо того, чтобы учить-
ся уму-разуму или, на худой конец, играть в футбол, моло-
дые патриции, наряженные в яркокрасные туники и белые
штаны, несли личную охрану особы римского первосвящен-
ника.
Доллас обладал трезвым, даже прозаическим умом. Ему
было не под силу понять, во имя чего голодные католики все-
го мира шлют папе последние медяки на содержание всей
этой оравы разодетых в яркие тряпки бездельников. Доллас
ни секунды не протестовал против духовного штата Ватикана,
необходимого для правильного функционирования его слож-
ной мировой фашины, но эти попугаи?! Подобного не позво-
лял себе даже Джон!
Однако, несмотря на очевидное пристрастие пап к средне-
вековой мишуре, деловой механизм Ватикана работал доста-
точно четко. Доллас с удовлетворением отметил, что его ввели
в приемную ровно за две минуты до времени, назначенного
для аудиенции. Когда часы начали мелодично отзванивать по-
следнюю четверть, дверь отворилась и папский камергер при-
гласил Долласа войти.
Очутившись в так называемой библиотеке, являющейся
официальным рабочим кабинетом папы, Доллас испытал
непривычную и вовсе не свойственную ему растерянность.
Ведь он стоял перед тем, кого весь католический мир чтил
как живого бога, обладателя ключей святого Петра!
Растерянность помешала Долласу хорошенько рассмотреть
папу, пока он исполнял все, что было предписано церемоний-
мейстерами в качестве приветствия святому отцу. Лишь спра-
892
вившись с этим довольно сложным ритуалом, Доллас увидел,
что, кроме него и папы, в библиотеке находится и кардинал
Спеллман.	। I
Боже правый, какая разница между этими людьми! Пий
был словно высушен на медленном огне — с почти прозрачной
кожей, с аскетически бледным лицом, заострившиеся черты
которого придавали ему сходство с большой хищной птицей.
Длинная, сухая кисть его руки неподвижно покоилась на
краю большого дубового письменного стола. Даже в этой ру-
ке папы чудилась какая-то необычайная сосредоточенность,
которой было пронизано все его существо. Весь облик перво-
священника был словно старательно подогнан под изображе-
ние святого, какими их писали испанцы старой школы. Рядом
с этим живым воплощением всего ватиканского духа амери-
канский кардинал выглядел непозволительно земным. Розо-
вые, гладко выбритые пухлые щеки, громкий голос, уверен-
ные, быстрые движения физически здорового человека — все
было олицетворением самодовольного американизма.
Следуя приглашению Пия, Доллас опустился в кресло
возле стола. Отсюда ему были видны не только папа и кар-
динал, но и открывалась за окном широкая панорама пло-
щади святого Петра.
Однако как ни великолепна была перспектива, Долласу
было не до нее. Весь он был само внимание. Не пропустить ни
одного слова из того, что будет сказано! И так уже, наверно,
о самом интересном успели поговорить. Недаром же Спеллман
оказался приглашенным раньше него. Секреты, всюду сек-
реты!
Повидимому, Пий со свойственной ему тонкой наблюда-
тельностью угадал настроение Долласа. Продолжая начатую
ранее беседу со Спеллманом, он говорил теперь, полуобернув-
шись к новому собеседнику, и так строил свои фразы, произ-
носимые на хорошем английском языке, что Доллас сразу
вошел в курс того, что говорилось до его прихода.
— Обстоятельства современности,— говорил Пий,— вы-
нуждают нас согласиться с тем, что в войне самая большая
беспощадность превращается при разумном применении в ве-
личайшую гуманность. Это мысль одного из старейших по-
движников нашей святой церкви в Германии, господина
Эрцбергера. Многие из нас не сразу поняли глубокий смысл
его слов. Но наш мудрый учитель и предшественник, благо-
честивейший святой отец наш, папа Пий XI, высказал такую
же мысль, когда неразумные напали на итальянское прави-
тельство за его попытку обратить дикую Эфиопию в часть
своей просвещенной империи.— И обращаясь к почтительно
молчавшему Спеллману: — Вы, разумеется, помните это вы-
сказывание святого отца?
893
Кардинал молча склонил голову. Следуя его примеру, мол-
чал и Доллас, несмотря на то, что ему очень хотелось пере-
бить Пия и сказать, что мысль представляется ему противоре-
чащей христианской морали. Но он понял, что сегодня ему
придется слушать, а не говорить. И действительно, папа, слов-
но уверенный в том, что его не перебьют и не зададут ему
вопросов, ровным голосом продолжал:
— Мы склонны думать, что над миром нависла угроза
катастрофы. На карту поставлена судьба всех нас, и христиан-
ство находится на грани гибели. Нам кажется, что в по-
добных обстоятельствах лидеры западного мира поступают
неправильно, не используя великих возможностей, какие гос-
подь бог им предоставил. Взгляните: количество атомных
бомб, производимых вашей американской промышленностью,
возрастает с каждым днем, лаборатории овладевают бакте-
риологическим оружием, авиация становится надежным сред-
ством применения этих видов оружия для удара по нашим
врагам, а что делают ваши лидеры? Они ведуг себя так же,
как тогда, когда были безоружны. Можно подумать, что они
не следят за ходом истории...
Долласу хотелось возразить, что именно потому, что аме-
риканские лидеры следят за ходом истории, у них и нехватает
решимости прибегнуть к средствам, о которых говорит папа.
Тень нюрнбергских виселиц падает на руководителей амери-
канской политики. Они скованы страхом. Может быть, пре-
одолеть его, заставить их забыть о нем — вот в чем заклю-
чается великая, святая обязанность католической церкви?!
Но еще раз Доллас заставил себя смолчать и слушать.
— Чему научило ваших соотечественников падение такой
державы, как Китай Чан Кай-ши? — продолжал Пий.— Ва-
ша пресса уделяет этому событию не больше внимания, чем
какой-нибудь кинозвезде или бейзбольному матчу! И в этом,
ваша эминенция, есть доля нашей с вами вины.
— Принимаю упрек вашего святейшества,— склонив голо-
ву, смиренно проговорил Спеллман.
Папа ответил кивком головы и, подумав, сказал:
— Католическая пресса Америки должна взять на себя
роль учителя. Она обязана помочь верующим, и не только ве-
рующим, увидеть события в их истинном свете. Взгляните,,
что происходит во Франции! Руководство такой важной об-
ластью, как наука об атоме, французы поручают совету во
главе с коммунистом... Американцы должны бы помочь
Франции выбраться из тупика. Пора, пора, брат мой, загово-
рить католикам Франции! А они, очевидно, не могут этого
сделать без вашей помощи или хотя бы без братского напоми-
нания. Посмотрите на печальную участь достойнейшего сына
нашей церкви — генерала де Голля!.. Она заслуживает сожа-
894
ления. Вместо того чтобы взять власть и направить француз-
скую политику по верному руслу, де Голль вынужден тратить
силы на политическую борьбу, результаты которой совсем не
ясны. И тут жизнь ждет вмешательства американцев. Наша
церковь в Штатах должна быть пионером и в этом деле. Нс
призывать к власти какие-то пустые тени прошлого, а вручить
ее сильным! Я знаю, друзья мои, что у малодушных еще су-
ществует надежда на то, что выход из нынешнего кризиса
может быть найден мирным путем. Но мы не разделяем этих
надежд хотя, видит бог, никто не желает мира так, как мы...—
Папа слабым движением, словно на это уходили его послед-
ние силы, поднял руку и простер ее куда-то в пространство,
как бы призывая высшие силы в свидетели своей правоты: —
Кризис навис. Он является предвестником катастрофы. Она
грядет. Такое положение является чрезвычайным, а ваши по-
литики ищут из него обычных выходов вместо применения*
чрезвычайных же мер.
Он умолк, полузакрыв глаза. Можно было подумать, что
он окончил свою речь. Выждав некоторое время, Спеллман*
спросил:
— Вы, отец мой, считаете катастрофу войны неизбеж-
ной?
Пий не ответил. Он казался погруженным в забытье. Толь-
ко после молчания, показавшегося Долласу томительно долг-
гим, папа негромко ответил:
— Увы...— И, словно очнувшись от полузабытья, загово-
рил снова: — Не нужно себя обманывать. Американцы надея-
лись и даже уже писали в газетах, будто выигрывают холод-
ную войну против Советов. А разве это так? Разве то, что слу-
чилось, не является их поражением? Холодная или горячая,
война остается войной. Поражение в ней — это поражение. На
наш взгляд, Америка не делает для достижения победы всего,
что может и должна сделать, как христианская держава.
Нельзя воевать, думая только о сбережении сил. Их нужно
употреблять для поражения противника. Из-за неразумной
бережливости приходит неизбежное поражение. То самое по-
ражение, которое Соединенные Штаты терпят теперь в холоди-
ной войне с Советами...
Повидимому, заметив, что при этих словах Спеллман бес-
покойно заерзал в своем кресле, Пий устремил на него горя-
щий взгляд и чуть-чуть громче, чем прежде, но так, что в го-
лосе его зазвучал гнев, продолжал:
— Сравните политическое и международное положение:
Америки двенадцать лет тому назад с тем, что мы видим
теперь. В 1939 году, последнем году, благословленном госпо-
дом знамением мира, основные силы, которые тогдашние пра-*
вители Америки считали враждебными^ концентрировались.
895
•в Центральной Европе. Людские резервы противника едва со-
ставляли десять-двадцать миллионов человек. Как бы ни были
совершенны технические средства борьбы, имевшиеся в его
•распоряжении, он не имел доступа к основным сырьевым ре-
сурсам мира. Это сужало его мобилизационные усилия. А свое
влияние за рубежом противник мог распространять только
с помощью того, что получило название «пятой колонны».
В чужих странах «пятая колонна» не имела поддержки, так
как народы не понимали ее идеологии. На обоих континентах
существовал противовес этой системе, которую США считали
враждебной.
Он проговорил это так, что не только Доллас, но даже
Спеллман не мог понять, согласен ли папа с тем, что фашист-
ская система справедливо почиталась американским прави-
тельством враждебной или, не высказывая своего несогласия,
полагал такое отношение правительства Рузвельта ошибоч-
ным. Доллас склонен был думать, что в словах Пия содержит-
ся скорее осуждение политики Рузвельта, чем одобрение ее.
Это значило, что до сих пор папа оставался на позиции под-
держки фашистских идей тоталитаризма. С этой позиции сле-
довало, видимо, рассматривать и все, что он намерен был ска-
зать дальше. В таком случае для Долласа возникал вопрос:
согласуется ли такая позиция с современной политикой Соеди-
ненных Штатов Америки? Склонны лй нынешние политики
в Америке рассматривать все случившееся с 1939 года как
ошибку прежнего правительства, не думают ли они, что пра-
вильнее было пойти тогда вместе с фашистскими государства-
ми против антифашистской коалиции?.. Это был сложный
вопрос...
Что касается Долласа, то ни его разум, ни сердце не про-
тестовали против концепции, сквозившей в словах верховного
-пастыря католиков. Если только не применять к этой концеп-
ции непопулярного слова «фашизм».
Однако размышлять было некогда, нужно было слу-
пи ать.
— Взглянем на расположение сил теперь: коммунизм не за-
жат в тесных пределах Центральной Европы. Ему доступны
все ресурсы Евразийского материка. Его население прибли-
жается к миллиарду душ. Его идеям сочувствуют трудовые
массы всего мира. Существует ли где-либо серьезный противо-
вес его системе? Нам кажется, что противовеса, на который
могли бы рассчитывать Соединенные Штаты, нет. Страны,
которые потенциально могли бы стать вашими союзниками,
сами находятся в состоянии глубочайшего кризиса, политиче-
ского, экономического, социального. Военная сила тех стран,
которые мы считаем своими врагами, очень велика.— Пий по
«очереди вглядывался в лица слушателей.— Вы, разумеется,
896
хорошо помните обошедшее прессу всего мира, сообщение
о взрыве атомной бомбы в Советском Союзе?.. И вы так же
хорошо, как и мы, понимаете, какое влияние это сообщение
должно было оказать на действия вашего правительства,
прежде чем опытная советская бомба превратилась в серий-
ную. Увы, друзья мои, ваше правительство не учло и этого
обстоятельства...
При этих словах папа с укоризною покачал головой, и
Даллас, глядя на эту голову, в которой не было седины, не-
вольно подумал: является ли такая удивительно черная окра-
ска волос у глубокого старца естественной, не красится ли
святой отец? Но Доллас тут же поскорее отогнал эту неумест-
ную мысль и, состроив еще более сосредоточенную мину на
своем и без того внимательном лице, продолжал вслуши-
ваться.
— Мы намерены сказать всем, что наши дни являются
критическими в решении основного вопроса современности: за
кем пойдет человечество? За теми ли, кто, вопреки всем уче-
ниям святой нашей церкви, соблазняет людей благами земны-
ми, или за теми, кто в полном согласии с заветами господа
нашего Иисуса Христа готов душу свою положить во имя
вечного спасения младших братьев своих, не обещая им ниче-
го в этом мире суеты и тщеславия, но борясь за сохранение
в нетленной чистоте душ человеческих...
Голос папы звучал бархатными нотами хорошо поставлен-
ного баритона. Он действовал на Долласа, как музыка, рож-
дая в его мозгу все новые идеи. А эти идеи налетали а такой
стремительностью одна на смену другой, что ему не только не
оставалось времени, чтобы сосредоточиться на них, но созна-
ние даже не успевало их фиксировать. Долласу понравилась
мысль Пия, что экономическое и военное восстановление мар-
шаллизованных стран Европы может принести пользу США
лишь в том случае, если удастся понудить эти страны к реши-
тельной антинародной политике внутри и вовне. К сожалению,
это обстоятельство, по мнению папы, часто упускается из виду
американскими политиками. Вооружение стран Западной
Европы, где не только не ликвидированы коммунистические
партии, но где они показывают тенденцию роста и усиления,
может явиться поражением США. Нынешняя антисоветская
ориентация правительств таких стран может в любой момент
оказаться антиамериканской, если к власти там придут не те
партии, которые нужны США.. Лучше такой стране
быть слабой, чем сильной.
Да, эта мысль положительно понравилась Долласу. Она
давала базу для борьбы против швыряния на ветер миллиар-
дов долларов. Право, выигрыш Штатов от разгрома компар-
тии Франции был бы куда больше, чем от вооружения
57. Заговорщики.
897
нескольких чахлых французских дивизий, которые, к тому же,
неизвестно против кого обратят свои штыки...
А вкрадчивый голос Пия все пел:
— Политика Соединенных Штатов страдает, на наш
взгляд, тремя существенными недостатками: в ней нет необхо-
димого единства; она основана на слишком узком понимании
обстановки и на боязни фразеологии людей, не желающих
милитаризации Америки; политика США носит оборонитель-
ный характер, а поэтому половинчата... Победы нельзя до-
биться одной обороной. Рано или поздно нужно перейти
в наступление. Будь то в частной жизни, скажем в коммерче-
ской практике, или в политике мирового масштаба — только
наступление может дать победу. Ведь мы все же согласны
в главном: политика США имеет главной целью уничтожение
коммунизма во всем мире...
Тут оба слушателя не удержались от того, чтобы соглас-
но склонить головы, и с этого момента папа перешел от
отвлеченных рассуждений к тем конкретным мерам, какие
ему, видимо, хотелось рекомендовать влиятельным кругам
Америки.
Пий советовал решительно воздействовать на все пра-
вительства, чтобы заставить их ликвидировать коммунистиче-
ские партии, даже если для этого потребуются самые строгие
репрессии. Кроме этого, он подробно говорил о необходимости
усилить диверсии в странах, против которых США ведут
борьбу.
Пий еще много говорил о том, какая политика в рабочем
вопросе, в национальных делах представляется ему соответ-
ствующей моменту. По его мнению, Соединенным Штатам
следовало пересмотреть всю структуру своих разведыватель-
ных органов, созданных во время прошлой войны. Следовало
приспособить их к новым задачам ведения войны в тылу про-
тивника. Только тонкая, гибкая организация может обеспечить
успешное действие в государствах, где каждый человек — вер-
ный сын своей страны, где всякий гражданин — союзник
своего правительства.
Легкая краска волнения покрыла даже бледные щеки
Пия, когда он, заключая свое наставление, сказал:
— Мы должны искать дружбы не только с человеком,
который является сегодня министром, но и с человеком, ко-
торый может стать им завтра. Ищите таких будущих союз-
ников во всех слоях общества. А мы со своей стороны примем
все меры к тому, чтобы помочь богополезной деятельности
подобных людей... Подумаем вместе о том, что следовало
бы назвать взаимным обеспечением безопасности: церковь за
вас — вы за церковь... Взаимное обеспечение безопас-
ности!
898
Доллас шел домой пешком. Ему хотелось привести в nopsb
док мысли, взбудораженные словами папы. Пий не сказал
ничего прямо относящегося к миссии Долласа на Востоке, но
все сказанное могло к ней относиться.
Господи боже, Доллас никогда не думал, что святой отец
так конкретно занимается политикой, такими ее мелочами, тай
вникает в способы осуществления планов, гораздо больше
похожих на разработку УСС, чем на наставления духовного
отца верующих...
Эти мысли были прерваны возгласом газетчика. Доллас
купил американские газеты и тут же, стоя возле киоска, стал
их просматривать. Как назойливое жужжание мухи, продол-
жал звучать голос продавца газет. Доллас с раздражением
обернулся к нему, чтобы заставить замолчать, но итальянец
с таким умоляющим видом протягивал ему несколько книг,
следы такого очевидного голода были видны па его испитом
лице, что даже далекий от сентиментальности Доллас, опу-
стив газеты, посмотрел на то, что предлагал продавец. Эю
были потрепанные американские книжки: какие-то уголовные
романы, порнографический журнал и довольно свежая книж-
ка в яркой обложке с кричащим заголовком «Коммунизм
или мы».
Доллас купил эту книжку.
Вероятно, он никогда и не раскрыл бы свою покупку, если
бы значившееся на ее обложке имя автора не показалось ему
знакомым и не бередило его память все время, пока он шел
домой. Он вытащил книжку из кармана и, присев на скамью
бульвара, стал ее перелистывать. По мере того как он пробе-
гал глазами строки сочинения, оно казалось ему все более
знакомым. Наконец вся книга сразу, как это бывает с прова-
лившимися в памяти вещами, всплыла разом. Да, разумеется,
он ее читал!.. И то, что ему теперь вспоминалось, поражало
его все больше: тут говорилось почти то же и почти теми же
словами, какими папа Пий XII излагал сегодня ’свои советы
американцам...
Бегло просмотрев всю книгу, Доллас подозвал такси и
помчался в американское посольство. Ему нужен был Спелл-
ман. Сейчас, немедленно!
— Вам знакомо это имя? — обеспокоенно спросил он кар-
динала, показывая книжку.
Прелат взглянул на обложку.
— Разумеется,— спокойно ответил он.
— Духовное лицо?
— Вовсе нет.
— Верующий католик?
— Нет же.—Долласу показалось, что Спеллман несколь-
ко испуганно повторил: — Конечно, нет.
57*
899,
Кто же он, наконец?
— В недавнем прошлом — последователь Троцкого.
— А теперь?
— Теперь... Фашист...
Доллас вслух прочел несколько мест из книги, которые
наиболее точно передавали то, что говорил сегодня папа.
— О!.. Оставьте мне книгу,— несколько растерянно сказал
Спеллман.
Наутро они увиделись снова, и Спеллман, вернув книгу,
сказал:
— То, что святой отец повторил многие из мыслей этого
человека, наполняет меня гордостью за нашу страну. Обязан-
ностью нашего аппарата пропаганды является теперь распро-
странение этой книги по всем доступным нам каналам. Господь
да благословит американца, устами которого он глаголет мыс-
ли своего наместника на земле. Для меня не подлежит сомне-
нию, что святой отец никогда не видел этого сочинения. Совпа-
дение мыслей является проявлением великой силы божествен-
ного вдохновения, которое господь бог ниспосылает своим
достойным сынам... Счастливого пути, сын мой, и да поможет
вам спаситель в исполнении апостольских советов, которые
вы удостоились слышать вчера из уст святого отца. Чудо,
подлинное чудо!
«А как же с этим фашистом из троцкистов?» — хотел спро-
сить Доллас, но во-время удержался и, склонившись перед
кардиналом, поцеловал его пухлую, пахнувшую табаком и ду-
хами руку.
Через день Доллас вылетел на Восток. А кардинал Спелл-
ман, отменив свою поездку в Германию, вернулся в Штаты и
изложил президенту советы святого старца с Ватиканского
холма.
— Тут много интересного,— сказал Фрумэн,— мне кажет-
ся, что я смогу использовать эти мысли.
— Мистер президент,— простерши руку над головой сидя-
щего в кресле Фрумэна, проговорил кардинал,— благослове-
ние всевышнего да пребудет с вами, в чьем сердце муд-
рые советы нашего святого отца находят столь благодатный
отклик.
Склонив на минуту голову под благословение, Фрумэн
бойко ответил:
— Передайте мой привет его святейшеству. Тэйлор вечно
забывает об этом, считая это пустяками. А мне симпатичен
этот старец. И передайте ему: его великие мысли найдут отра-
жение в законе, который я предложу конгрессу... «Взаимное
обеспечение безопасности»—вот термин, который нам приго-
дится... Но мы придадим ему еще более широкий смысл, чем
разумел святой отец.
900
3
В точности установить течение событий, связанных с судь-
бою брата Уорнера, до сих пор не удалось. В описании этих
событий неизбежны некоторые провалы и неясности. Они
проистекают из того, что пока не представляется возмож-
ным получить бесспорные свидетельства лиц, имевших непо-
средственное касательство к так называемому «делу Уор-
нера».
Сейчас еще очень трудно, судить, является ли плодом чистой
случайности или предумышленных действий некоторых лиц
и органов в США то, что в живых не осталось, повидимому,
ни одного человека из ближайшего окружения проповедника-
гангстера. Если кто-нибудь из таких людей и бродит по земле,
то надежно скрывается. Разыскать его не сумели ни органы
федерального сыска США, ни независимая секретная служба
резиденции президента, занимавшиеся этим делом по прямо-
му указанию Фрумэна.
Тем не менее ряд документальных указаний, свидетельств
живых людей и вполне обоснованных логических выводов да-
ют возможность построить всю картину. Нет оснований счи-
тать ее гипотетической, как это утверждает специальный упол-
номоченный Федерального бюро расследований Маккрирен
в первой части секретного доклада, составленного по поруче-
нию дирекции ФБР для президента Соединенных Штатов.
Несогласие с сомнениями Маккрирена позволяет изло-
жить первую часть событий так, как удалось их установить
путем самостоятельного исследования, произведенного в Ита-
лии. В дальнейшем с переходом объекта нашего любопыт-
ства— Фрэнка Уорнера — на американскую землю мы обра-
тимся к упомянутому докладу Маккрирена, а теперь сообщим
то, что узнали без него.
Повидимому, сутана иезуита на некоторый период как
нельзя больше устроила Фрэнка Уорнера. Она не только на-
дежно укрыла его от преследования властей, но и открыла
ему блестящие возможности для налаживания его будущей
деятельности в Европе. Решив начать с Италии, он установил
связи с преступным миром Рима и подготовил почву для при-
езда из Штатов своих главных помощников.
Направляя деятельность своих соучастников из-за надеж-
ных стен Ватикана, Уорнер вместе с тем обзавелся и город-
ской квартирой. Там он появлялся для переговоров с нужны-
ми людьми и для попоек в компании, более привычной,
нежели тонзуроносные жители Ватиканского холма. В той же
квартире удалось организовать и несколько ночных бдений
с пляской. На них довольно охотно явились некоторые пред-
ставительницы высшего римского общества. И в этом смысле
901
перспективы, открывавшиеся перед братом Уорнером, были
сахмые приятные.
В разгар такой деятельности его и застал приезд Фостера
Долласа. Присутствие этого американца выбило Уорнера из
колеи. Ему напомнили об обязанностях, налагаемых на него
сутаной. А по мере того как расширялись европейские связи
Уорнера и прояснялись его планы, укреплялась и его уверен-
ность, что в Европе можно работать не хуже, чем в Штатах.
Сутана начинала его стеснять. Он с нетерпением ждал отъ-
езда Фостера, чтобы предпринять некоторые решительные ша-
ги в смысле отделения своего нового государства от церкви.
Но именно тут и произошло то неожиданное, что сломало все
его предначертания: из Штатов от его самого надежного
помощника пришла шифрованная депеша: пользуясь его от-
сутствием, Ванденгейм предпринял энергичные поиски избира-
тельного архива и напал на его след. Сообщникам Уорнера
удалось спасти бюллетени — их перевезли в новое место, но не
было никакой гарантии, что ищейки Джона не откроют и это
убежище. Помощник Фрэнка просил совета.
«Не может ли помочь католическая церковь? — спрашивал
он в депеше.— У кардинала Спеллмана и у братьев иезуитов
найдутся надежные тайники, где можно спрятать бумаги».
В первый момент это предложение показалось Уорнеру
правильным. Кто же может укрыть архив надежнее попов?
Достаточно даже одного авторитета церкви, чтобы отвести
всякие подозрения от подобной операции. Но тут же он со-
образил: у Спеллмана и у братьев иезуитов тесная связь
с Ванденгеймом; отдать им бумаги все равно, что сунуть их
прямо в жадные лапы Джона... Ни за что!..
Было бы ошибочно думать, будто в соображениях Уорнера
играл главную роль голый расчет. Разумеется, те несколько
миллионов долларов, которые он рано или поздно рассчитывал
получить за архив с демократов или с республиканцев, с Фру-
мэна или с Ванденгейма, были важным доводом. Но с тех
пор, как Фрумэн и Пендергаст, нарушив дружеские отноше-
ния, стали его беззастенчиво травить, пользуясь полицейской
машиной, с тех пор, как он обнаружил предательство Ванден-
гейма, пытавшегося овладеть архивом за его спиной, Уорнер
озлобился. У него появилось нечто сходное с тем, что у поря-
дочных людей именуется «принципом». Он решил, что скорее
сожжет архив и погибнет сам, чем позволит кому-либо из со-
перничающих политиканов овладеть вожделенными бюллете-
нями. Пятьдесят тысяч подложных бюллетеней перестали для
него быть простой материальной ценностью. Прежний шантаж
показался вздором. Не шантажировать этих зарвавшихся и за-
знавшихся негодяев из обоих лагерей, а взорвать обе лавочки,
взорвать, чтобы на их руинах построить свою собственную
902
власть в Канзас-сити, во всем штате Миссури, в сенате Шта-
тов! В воспаленном гневом мозгу Уорнера один за другим ро-
ились теперь безумные планы того, как он опозорит на весь
мир и Фрумэна с его миссурийской бандой и Джона Ванден-
гейма с его гнусными махинациями в Америке и в Европе...
«Увези архив в бунгалс Чарли Близнеца. Отвечаешь голо-
вой за целость. Вылетаю первым самолетом»,— так телегра-
фировал Уорнер своему помощнику в США.
И действительно, швырнув пинком ноги монашеское обла-
чение в камин, Уорнер отправился добывать подложный пас-
порт и билет на трансатлантический самолет
Через трое суток он сошел на американскую землю. Но за
эти трое суток его пыл несколько остыл. Он уже не горел же-
ланием дать бой ополчившимся на него Фрумэну и Ванденгей-
му. Хотелось спасти три миллиона долларов, в которые он
оценивал архив. Три тысячи долларовых билетов были тем
багажом, с которым он намеревался вернуться в Европу.
Вступить в переговоры с Ванденгеймом он решил лишь
в том случае, если ничего не выйдет у Пендергаста. Джеймс
более мягкотел. К тому же его связывало сообщничество Фру-
мэна, которому приходилось быть очень осторожным, чтобы
себя не скомпрометировать. А Джон, не задумываясь, наймет
ребят, которые свернут Уорнеру башку в тот миг, как будет
открыт тайник с документами.
Да, начинать нужно было с Пендергаста.
Здесь кончается самостоятельное исследование, и приходит-
ся перейти к пользованию некоторыми материалами, добытыми
мистером Маккриреном. Эти материалы нуждаются в исправ-
лении: там, где почтенный уполномоченный ФБР допускает
гипотезы, они идут вопреки здравому смыслу в угоду зара-
нее преподанной ему официальной версии о расследовании.
Итак: немедленно по возвращении в Штаты Уорнер по-
явился в Канзас-сити и нанес визит Джеймсу Пендергасту.
Бандит предложил ему купить архив за три миллиона долла-
ров. На возражение Джеймса, что цена кажется ему безумной,
Уорнер ответил:
— Если она вас не устраивает, я получу свое с республи-
канцев. Но тогда я продам им и письменное показание для
сената или суда о том, по чьему поручению эти бюллетени
были мною украдены.
Угроза произвела на Джеймса свое действие. Он ска-
зал, что ответит через день. Этот день ему был нужен, чтобы
посоветоваться с Фрумэном и добыть наличные, которых тре-
бовал Уорнер.
Однако едва Уорнер вышел из конторы на Майн-стрит,
903
Джеймс снял трубку телефона и сообщил местному отделению
Федерального бюро о появлении Уорнера. Он попросил уста-
новить за ним слежку, но не трогать его до сигнала Пендерга-
ста. Сам он тут же вылетел для свидания с президентом/
Свидание носило настолько секретный характер, что (уста-
новить все происходившее на нем не представлялось бы воз-
можным, если бы директор ФБР Говер не проявил трогатель-
ной заботливости в деле фиксирования всего, что делает и го-
ворит президент. По понятным причинам в докладе Маккри-
рена в этом месте существует пробел. Маккрирен знал только,
что автомобили Пендергаста и Фрумэна как бы случайно
встретились на дороге в окрестностях Вашингтона. Завидев
яркоголубой автомобиль Пендергаста, Фрумэн притормозил
свой «Кадиллак» и поднял руку.
— Хэлло, Джим! — крикнул он, словно обрадованный
неожиданной встречей.
Пендергаст почтительно поздоровался с президентом.
— Пересаживайтесь ко мне,— сказал Фрумэн нарочно так
громко, чтобы, тотчас же окружившие их агенты охраны слы-
шали это.— Какие новости на родине?
— Ничего интересного, мистер президент,— так же наро-
чито громко ответил Пендергаст, пересаживаясь на место ря-
дом с Фрумэном, и весело добавил: — Но куда же девать мой
шарабан?.
— Кто-нибудь из ребят поведет его за нами,— беззаботно
ответил Фрумэн.
Увидев, что один из агентов уже уселся за руль его маши-
ны, Пендергаст крикнул:
— Только смотрите осторожно, старина!.. Я взял ее напро-
кат. За каждую царапину они сдерут с меня втрое...
— Будьте покойны, сэр,— ответил агент, пропуская впе-
ред «Кадиллак» президента.
Фрумэн нажал на акселератор, агенты поспешно рассе-
лись по своим машинам, и вся процессия помчалась по
шоссе.
. Дальнейшее было скрыто от ушей и глаз Маккрирена, но
было открыто ушам мистера Говера. Ему достаточно было
поставить в магнитофон ленту записи, сделанной аппаратом,
спрятанным в автомобиле президента, чтобы знать каждое
произнесенное там слово. Таким образом, он узнал, что Фру-
мэн дал согласие на переговоры с Уорнером, но решительно
отклонил мысль об уплате за архив хотя бы центом больше,
нежели один миллион долларов. Пендергаст возразил, что
Уорнер упрям. Он может исполнить свою угрозу о продаже
архива республиканцев с добавлением собственных письмен-
ных комментариев, совсем нежелательных ни для Пендерга-
ста, ни для Фрумэна.
904
— Ах вот что, он упрям? — насмешливо произнес Фру-
мэн.— Если он не хочет взять миллион, то получит нечто
совЬем в другом духе...
— Я не могу ему угрожать, — нерешительно сказал
Джеймс.
— Если вы боитесь, то вообще можете устраниться от
этого дела,— все более раздражаясь очевидной трусостью
Пендергаста, сказал Фрумэн.— У меня найдется кому его по-
ручить...
Пендергасту, очевидно, послышалась в этом угроза. Он по-
спешно ответил:
— О мистер президент!.. Готов сделать для вас все.
— Не для меня, а для себя, Джим!—сухо сказал Фру-
мэн.— Если это дело выплывет наружу, я не дам за вашу
свободу ломаного цента. С меня совершенно достаточно уча-
стия, какое я принимал в судьбе дяди Тома.
Это был ясный намек: тюрьма Ливенуорт...
— Я поговорю с Фрэнком... Значит, один миллион?
— Нет, я передумал! Пятьсот тысяч и ни центом больше.
— Это невозможно!
— Тогда я приму свои меры.
— Умоляю вас! — в отчаянии крикнул Пендергаст.— Из
этого не выйдет ничего хорошего.
— Нет! — решительно заявил Фрумэн.— Я тоже упрям.
В этом-то не нужно было убеждать Пендергаста: он знал
миссурийскую породу президента.
— Хорошо, сэр!..— покорно согласился он.— С вас пять-
сот тысяч. Остальные я добуду сам.
— За свой счет вы можете платить ему хоть десять мил-
лионов,— со смехом сказал Фрумэн,— но это не помешает1
мне принять свои меры против этого разбойника...
Лента еще крутилась в магнитофоне, когда на столе Го-
вера позвонил телефон, соединявший его кабинет с Белым1
домом. Говорил адъютант президента генерал Воган:
— Президент приказал избавить Штаты от угрожающего-
спокойствию американцев Фрэнка Уорнера. По данным прези-
дента, этот гангстер опять появился в Штатах.
— Вот как?.. У меня таких сведений нет,— уклончиво от-
ветил Говер.
— Так получите их в Канзас-сити у Джеймса Пендер-
гаста...
Положив трубку, Говер снова запустил магнитофон,
чтобы дослушать запись.
Некоторое время начальник ФБР сидел погруженный в раз-
думье возле умолкнувшего аппарата. Потом с видимой не-
охотой нажал кнопку обратного хода и размагнитил ленту..
После того, словно не доверяя машине, он еще раз пропустил
905
ленту, чтобы убедиться, что на ней не осталось ни одного
слова.	/
Через час особо доверенный сотрудник бюро, руководив-
ший специальной оперативной группой, подчиненной лично
Говеру, получил приказ из уст своего начальника:
— Немедленно переймите от канзасских агентов преследо-
вание Фрэнка Уорнера. Выследить его и установить местона-
хождение укрываемых бюллетеней. Если удастся взять Фрэн-
ка живым, берите. Если нет, уничтожьте: дело не в нем,
•а в его архиве. Документы не должны попасть никуда, кроме
моего кабинета.
— Все понятно, сэр.
— Даже если бы у вас стали требовать именем президента
выдачи архива, вы обязаны доставить его сюда и только сюда.
Агент достаточно хорошо знал, чем ему грозит нарушение
данного приказа. Президента он боялся гораздо меньше, чем
своего шефа. Не задавая лишних вопросов, он покинул ка-
бинет.
Через час вся оперативная группа была уже на борту са-
молета, отвозившего ее в Миссури.
Однако развивавшиеся там события не ждали прибытия
вашингтонских агентов. Как только местные агенты напали
на след Уорнера, они дали об этом знать вернувшемуся
в Канзас-сити Пендергасту, и тот присоединился к ним на са-
мом быстроходном автомобиле, какой только мог раздобыть
в городе. Уже темнело, когда его подвели к опушке леса,
•с которой виднелась небольшая ферма, носившая название
«бунгало Чарли Близнеца».
— Вы уверены, что он там? — спросил Пендергаст.
— Безусловно,— ответил агент.
— Тогда нужно окружить его так, чтобы он не мог ни
улизнуть, ни прорваться силой. Но если он заметит это,
я пропал.
— Все будет сделано тип-топ.
На этот раз Пендергаст не проявлял ни малейшей робости.
Можно было подумать, что именно тут, где он в любую ми-
нуту мог получить пулю от засевших на ферме гангстеров, он
был уйерен в своей безопасности.
Он спокойно заявил агенту:
— Я пойду на ферму один.
— У вас есть оружие?
— Оно бы мне мало помогло, если бы Фрэнк дал своим
молодцам приказ покончить со мной.
— Тоже верно,— согласился агент,— но мы будем на-
готове.
Вместо ответа Джеймс пожал плечами и решительно за-
шагал к домику, обнесенному высокой решеткой.
906
Джеймсу пришлось довольно долго ждать у железной ка-
литки, прежде чем она отворилась и он увидел стоящего пе-
ред ним Уорнера. Длинные руки бандита были спрятаны за
спину, и Джеймс мысленно представил себе, как сейчас одна
из них вытянется, в ней мелькнет тусклая сталь пистолета-
автомата и он, Джеймс, в последний раз в жизни увидит блеск
нескольких выстрелов.
— Входите,— мрачно проговорил Уорнер, пропуская гостя.
К своему удивлению, Пендергаст, быстро оглянувшись,
увидел, что в руках хозяина ничего нет, кроме пустой бутылки
из-под виски.
Заметив взгляд Пендергаста, Уорнер собрал свои морщины
в усмешку и проворчал:
— Дурни!.. Оставили меня без капли.
В глазах Пендергаста пробежала искра радости.
— Дело поправимое,— и он ударил себя по карману паль-
то, оттопыренному объемистой флягой. Но когда Уорнер про-
тянул к ней свою длинную лапу, Джеймс отвел ее в сторо-
ну: — Сначала дело, Фрэнк.
— Это верно, сначала дело,— согласился гангстер и по-
шел впереди, показывая дорогу.
Помещение, в которое Уорнер привел его, казалось
не слишком уютным: это был полуподвал с узкими продоль-
ными оконцами, вроде бойниц.
— Похоже на	форт,— начиная	нервничать, сказал
Джеймс.
— Да, взять его будет не так просто,— хмуро ответил
Уорнер.
— Кому охота с этим возиться,— стараясь улыбнуться,
проговорил Джеймс,— жизнь человека дороже долларов.
— Какая жизнь... какого человека,— проворчал хозяин,
не меняя мрачного выражения лица. Он исподлобья подозри-
тельно следил за гостем, глаза которого рыскали по углам
подвала. Поймав этот вороватый взгляд, Уорнер молча подо-
шел к массивной двери в конце подвала и, отодвинув тя-
желую дверную щеколду, щелкнул выключателем. Джеймс
увидел несколько больших чемоданов. Кожа была новая, чи-
стая. Он понял, что’ в них-то и лежат бюллетени.
— Не думайте, что легко возьмете их теперь,— пренебре-
жительно заявил бандит.— Если вы не привезли денег, завтра
чемоданы будут далеко отсюда.
— Я привез,— коротко ответил Джеймс и выбросил па
стол пачку тысячедолларовых билетов.
— Все?
— Нет, со мной миллион. Гарри считает это достаточным.
— Пусть ваш Гарри едет к мамаше, она утрет ему сопли
и Изучит ворочать мозгами...
907
Уорнер сердито отшвырнул пустую бутылку, которую до*
того, повидимому, машинально все еще держал в руке. Бу-
тылка покатилась по земляному полу и со звоном стукнулась,
о бетон стены.
— Крепкая, стерва,— прорычал Уорнер. С непонятной
Джеймсу, почти истерической злобой он подбежал к бутылке
и ногой поддал ее о стенку. Но даже звон разбитого стекла
прозвучал в подвале совсем глухо. Джеймс ясно представил
себе собственные вопли о помощи, которых никто не услышит.
Уж не было ли его предприятие действительно безумием?..
Итти с деньгами сюда?
И как бы отвечая его мыслям, Уорнер хриплым от вол-
нения голосом проворчал:
— Я просто отберу у вас этот миллион в задаток... Вог
и все!
Стараясь совладать со страхом, Джеймс пожал плечами.
— Вы не так глупы, Фрэнк... Да и я не последний идиот.
Меры приняты..
— Что вы имеете в виду? — при этих словах глаза ганг-
стера беспокойно обежали окна бойницы.— Ладно... Давайте
поговорим... Я назвал свою цифру: три.
— А Гарри считает...
— К дьяволу вашего Гарри! — в бешенстве прорычал Уор-
нер.— Я имею дело с вами..
— Два — красная цена.
Уорнер беспокойно заходил по подвалу. Минуя балки под
потолком, ему приходилось нагибать голову, чтобы не уда-
риться. Это делало его шаги медленными. Очевидно, такое
хождение не могло его успокоить. Он остановился над кучей
сваленной в углу картошки и стал одну за другой давить кар-
тофелины каблуком. Некоторые выскальзывали из-под ноги
и отскакивали на середину подвала.
Джеймс разорвал бандероль на пачке денег так, чтобы
освободить концы билетов для счета и подвинул их к тому
краю стола, что был ближе к Уорнеру.
— Два с половиной,— послышалось от кучи картофеля.
Джеймс понял, что Уорнер следит за каждым его дви-
жением.
— Хорошо, но с собой у меня только полтора.
— А остальные?
— Пошлем с чеком кого-нибудь из ваших ребят. К утру
деньги будут здесь.
— Я один...— вырвалось у Уорнера. Но он тут же спохва-
тился и поспешно прибавил: — Мои люди вернутся через пол-
часа.
Но было поздно: Джеймс понял, что бандит без охраны.
Это меняло дело. Он более уверенно, чем прежде, бросил:
908
— Считайте! — и выкинул на стол еще несколько
пачек.
Уорнер оглядел банковские наклейки, проверяя их целость,
и уселся считать ту пачку, что была надорвана.
Джеймс вытащил из кармана флягу и стал глазами искать
во что бы налить виски.
— Тут не слишком богатая сервировка,— сказал он, не
найдя ничего подходящего.
— Ну, я не так тонко воспитан,— с усмешкой сказал бан-
дит и, взяв флягу, сделал несколько больших глотков прямо
из горлышка.
— Не пускайте пузыри в бутылку! — предупредил Пендер-
гаст.
Уорнер оторвал горлышко от губ, насмешливо посмотрел
•на Джеймса и, отодвинув флягу на несколько дюймов, вылил
половину содержимого точной струей, попадавшей прямо
в рот.
Джеймс взял флягу и, словно ему хотелось проделать все
так же, как Уорнер, поднял ее над лицом. Жидкость поли-
лась ему на грудь. Он поспешно отстранил флягу, она вы-
скользнула у него из рук и, ударившись о край стола, со зво-
ном бьющегося стекла упала на пол. Запах разлившегося
спирта сразу распространился по подвалу.
— Экий вы тюлень! — с досадой начал было Уорнер, но
тут же, схватившись обеими руками за голову, упал всем те-
лом на стол. Через миг он с видимым трудом поднял голову
и мутным взором отыскал пятившегося к выходу Пендергаста.
Делая большое усилие, чтобы удержаться от душившей его
рвоты, вызванной чрезмерной дозой снотворного, Уорнер пы-
тался нащупать в заднем кармане пистолет. Это удалось ему.
Он было уже вынул его, но тут же выронил.
Джеймс все пятился. Он думал теперь только о том, что
нужно как можно скорее позвать агентов и, пользуясь отсут-
ствием сообщников Уорнера, взять чемоданы. Джеймс был
уверен, что как бы ни силен был организм Уорнера, снотвор-
ное будет действовать: он выпил почти полбутылки.
Нога Джеймса нащупала уже нижнюю ступеньку лестни-
цы, когда он увидел, что Уорнер, упавший было на пол, снова
очнулся и на четвереньках пополз к двери, за которой скры-
вался архив. Пендергаст не придал этому значения и стал
подниматься по ступеням, только сверху он еще раз, нагнув-
шись, заглянул в подвал: Уорнер упал поперек порога комна-
ты, где были сложены чемоданы. Слабеющей рукой он притя-
нул к себе, повидимому, заранее приготовленный на всякий
случай бидон и опрокинул его. Острый запах бензина ударил
в нос Пендергасту, и он понял намерение гангстера. Пере-
скакивая через ступени, Джеймс бросился, чтобы помешать
909
Уорнеру, но, как ни слабы были пальцы бандита, в них еще хва-
тило силы нажать кнопку зажигалки. Пламя метнулось по
луже бензина и охватило все помещение. Джеймс с воплем
устремился к выходу.
Он бежал, спотыкаясь, и вопил, как безумный, словно кто-
нибудь мог его тут услышать и спасти от стремившихся вслед
ему языков пламени.
Уже почти добравшись до верхней ступени, Джеймс вдруг
почувствовал, что кто-то схватил его за ногу. Он оглянулся
и встретился взглядом с расширенными смертельным ужасом
глазами Уорнера. Джеймс видел только эти глаза и ярко пы-
лающую над ними огненную корону облитых бензином волос.
Джеймс сделал усилие, чтобы освободиться, но безуспешно.
Сведенные ужасом и болыо пальцы держали его, как клещи.
Тогда Джеймс поднял свободную ногу и что было силы уда-
рил Уорнера каблуком в лицо. Пальцы бандита разжались.
Джеймс выскочил из подвала и поспешно захлопнул за собою
дверь. У Уорнера хватило сил добраться до верха лестницы,
и Джеймс почувствовал, что еще мгновение — и под напором
навалившегося на нее изнутри тела дверь отворится. Он с си-
лою нажал на нее плечом и задвинул до конца тяжелую за-
движку.
Здесь события изложены так, как они рисуются беспри-
страстному исследователю, но в заключительной части доклада
Маккрирена говорилось, будто Уорнер отослал с фермы своих
сообщников, чтобы остаться одному. Он якобы поджег ее
в припадке безумия, толкавшем его на то, чтобы покончить
с собой вместе с украденным сокровищем. Говер представил
этот доклад на рассмотрение президента лишь тогда, когда
ему стало известно, что Джеймс Пендергаст посетил Фрумэна
и лента магнитофона рассказала Говеру о том, что произошло
между друзьями на этом свидании. Гарри Фрумэн поставил
в уголке верхней страницы свои инициалы, в знак того, что
читал и согласен.
4
История шла своим неумолимым путем.
Два лагеря стояли во всеоружии друг против друга: ла-
герь мира и лагерь войны. Борьба развернулась по всему зем-
ному шару; она сорвала все покровы, обнажила все тайны
реакции.
Забыв кровавые уроки недавней войны, забыв позор не-
мецкой оккупации, забыв о море благородной крови лучших
французов, пролитой гитлеровцами и их пособниками из петэ-
910
мовско-лавалевской шайки, предатели во фраках дипломатов,
изменники в потрепанных сюртучках министров и провокато-
ры в депутатских пиджачках действовали по указке все тех
же пресловутых «двухсот семейств», что и прежде. Они объ-
явили преступной самую мысль о том, что Франция никогда
не станет воевать со своим союзником и освободителем —
Советским Союзом. Отвыкшая краснеть наемная шваль во-
пила о необходимости лишить депутатской неприкосновенно-
сти Тореза и Кашена, поседевших в боях за независимость
и достоинство Франции, за жизнь и свободу трудового фран-
цузского народа: ведь это была мысль — «Франция никогда
не будет воевать против Советского Союза!» С бессовестно-
стью американского судьи французский прокурор требовал
санкций не только для «Юманите», пустившей в мир эту «кра-
мольную» идею, но и для всех печатавших ее левых газет. Ка-
бинету не стыдно было обсуждать вопрос об этих диких тре-
бованияхраспоясавшейся реакции. Французские министры уже
не считали нужным скрывать, что у себя, в прекрасной Фран-
ции, когда-то так высоко, с такой гордостью державшей знамя
сопротивления фашизму, они приветствовали бы линчевание
коммунистов.
Буржуазная пресса изо всех сил раздувала психоз войны.
Этот психоз всходил на дрожжах страха. Главный смысл
«войны нервов» заключался не столько в том, чтобы попы-
таться запугать людей, живущих в народно-демократических
странах Восточной и Юго-Восточной Европы и в Советском
Союзе, сколько в том, чтобы шантажировать выдуманной
опасностью тех, кто жил в границах самих капиталистических
стран. Той же цели в самой Америке и в Англии служила и
крикливая возня вокруг атомной бомбы. Английские лейбо-
ристы вместе с американскими миллиардерами визжали от
страха утратить преимущества владения пресловутой «тай-
ной» этой бомбы. А единственное, что еще действительно
было в этом деле тайной от простых людей,— это то, что
день, когда было бы достигнуто соглашение о запрещении
атомного оружия и открылась бы возможность применения
атомной энергии в мирных целях, был бы днем краха многих
капиталистических монополий. Вылетели бы в трубу всякие
«короли» электростанций и нефти, «капитаны» промышлен-
ности. Монополистическая дипломатия дралась из-за страха
своих хозяев потерять прибыли, которые они извлекали,
заморозив величайшее научное достижение последнего
века.
Настало’.то критическое для капитализма, время, когда
политическим шулерам уже нечем было прикрыть вопиющую
наготу американского империализма. Это была уже откровен-
ная по цинизму борьба за войну, за возможность развязать
911
-ее и навязать народам. Потому что под ударами советских
разоблачений безнадежно рушились все их попытки выдать
стремления к войне за жажду мира. Народы прозрели. Они
видели преступников за их грязным делом. Греческие монар-
хо-фашисты воевали с народом американским оружием, на
американские деньги, с помощью американских генералов,
офицеров и солдат. На американские деньги формировались
банды немецко-фашистского сброда для помощи голландцам
и французам в их войне с народами Индо-Китая и Индонезии,
поднявшими знамя освободительной борьбы. Уже нечем бы-
ло маскировать отправку военного снаряжения из Соеди-
ненных Штатов, стремившихся поддержать пламя войны во
всей юго-восточной Азии, в Индии, в Бирме, в Малайе. Бри-
танская и американская секретные службы уже и не скрывали
роли своих эмиссаров в кровавой распре, которую им удалось
зажечь па Ближнем Востоке; американские разведчики шны-
ряли по Южной Корее, подготовляя братоубийственную войну
и интервенцию против корейского народа, только что стрях-
нувшего с себя кошмар полувекового японского рабства.
Но повсюду поджигателям противостояли народные мас-
сы — повсюду, во всем мире. Погибли безвозвратно мил-
лиарды, вложенные американскими колонизаторами в дело
китайской реакции, в преступное предприятие «тигра» Чан
Кай-ши, ставшего больше похожим на пыльное чучело, наби-
тое опилками, чем на «царя джунглей». Великая народная
революция, выбила из-под этого предателя и его явных и за-
маскированных ставленников последние подпорки, волна
всесокрушающего гнева героического пятисотмиллионного на-
рода заливала последние островки китайской реакции, и над
головою старого разбойника уже болталась петля, свитая тер-
пеливыми руками китаянок. Вашингтон скрежетал зубами от
бессильного гнева.
Так же последовательно и настойчиво, как они делали это
десять, двадцать и тридцать лет назад, советские политики
продолжали бороться за мир и отстаивать дело мира.
В дни ожесточенной «холодной» войны на Генеральной
ассамблее Организации Объединенных Наций Вышинский до-
казал, что пришедшие туда под маской миротворцев капита-
листические дипломаты имели одну-единственную цель: не до-
пустить запрета атомного оружия, спастись от разоружения
и избежать какой бы то ни было договоренности с СССР.
В те дни на весь мир прозвучали исполненные мудрости,
спокойствия и веры в человечество слова:
«Это может кончиться только позорным провалом поджи-
гателей новой войны...»
Весь прогрессивный мир, затаив дыхание, внимал этим
словам. И не было во всем мире ни одного здравомыслящего
912
человека, которому не стал бы ясен истинный смысл амери-
канской политики и действительные цели Вашингтона, когда
человечество узнало, как реагировал Белый дом на ответы
товарища Сталина. Сотни миллионов простых людей во всем
м-ире послали в тот день проклятие лицемерам с Уолл-стрита
и их изолгавшимся лакеям из Белого дома. Все стало ясно
всем, даже самым наивным, самым доверчивым и самым пре-
краснодушным людям во всем свете. Не осталось ни надежд,
ни даже иллюзий: те, на ком лежала кровь десятков миллио-
нов жертв второй мировой войны, хотели третьей; те, на чьих
деньгах взросли гитлеры и Муссолини, искали новых палачей
человечества; те, кто десятилетиями оплачивал целые армии
шпионов и диверсантов, подготовлявших вторую мировую
войну,.засылали новые полчища своих агентов во все страны,
в тыл всем народам, чтобы с новой силой развернуть подрыв-
ную работу для подготовки третьей мировой войны. Всюду:
в военное дело, в энергетику, на транспорт, в промышлен-
ность, в философию и искусство, в дела веры и воспитания,
в учреждения и в семьи, — всюду стремились проникнуть
наемные агенты англо-американского империализма, чтобы
шпионить, вредить, разлагать. Опытные разведчики в ранге
послов и разжалованные капралы, кардиналы и попы-расстри-
ги, миллионеры и мелкие спекулянтики — все, кому удавалось
проникнуть в пределы стран народной демократии, все, кому
удавалось пролезть в Советский Союз, все вели разведыва-
тельную работу, враждебную миру и народам миролюбивых
стран.
Но в мире произошли коренные сдвиги. Прошли те време-
на, когда фашистская агрессия неудержимо развивалась.
Прошла пора, когда поджигатели войны могли дурачить
народные массы, готовить войну в глубокой тайне и потом вне-
запно навязывать ее народам, застигнутым врасплох. На пу-
ти новых агрессоров стала такая могучая сила, как Советский
Союз и сплотившиеся вокруг него страны народной демокра-
тии. На пути агрессоров стояло такое препятствие, как воз-
росшее классовое самосознание трудящихся в странах За-
падной Европы. На пути агрессоров стояло такое препятствие,
как коммунистические партии, уверенно возглавившие освобо-
дительную борьбу трудящихся за независимость их стран, за
неприкосновенность их национального суверенитета, борьбу
со всеми попытками навязать народам ярмо фашизирующей-
ся Америки под ярлыком проповедуемого ее агентами космо-
политизма. На пути агрессоров стало всемирное движение за
мир. Среди трудящихся всех стран, независимо от их партий-
ной принадлежности, все яснее утверждалась истина, что их
национальные интересы не имеют ничего общего с интереса-
ми буржуазии, ибо буржуазия предает интересы всей нации
58. Заговорщики.
913
во имя собственных корыстных интересов. Для пролетариата
правильно понятые интересы нации совпадают с его классо-
выми интересами.
Трудящимся во всех странах становилось ясно, что наи-
более последовательными и единственно неподкупными пат-
риотами являются коммунисты.
Никого не могли больше обмануть вопли геббельсовских
выучеников из Вашингтона, Лондона, Парижа, Мадрида, Ан-
кары и из других клоак, где копошилось продажное паучьё
платной армии пропагандистов войны, клеветавших на госу-
дарство трудящихся.
Простые люди всего мира уже знали цену этой пропаган-
ды и давали ей отпор. Подытоживая настроения ' простых
французов, всегда бывших в передовых рядах борьбы за
права народа, Морис Торез первым бросил клич о том, что
если советские войска, отражая предательский удар напав-
ших на них армий капиталистических агрессоров, должны бу-
дут переступить границы Франции, то французы знают, па
чьей стороне они будут. Ни один честный француз, любящий
свое отечество, не повернет оружия против советских вои-
нов-освободителей! Этот благородный призыв французских
коммунистов был тотчас подхвачен итальянцами, и пламен-
ный Тольятти провозгласил принцип единства трудящихся
Италии с советским народом. За итальянскими коммуниста-
ми так же ясно и твердо высказались руководители рабочих
всех стран Европы. Это был моральный натиск такой гигант-
ской силы, что правительства всех маршаллизованных стран
ответили диким воем испуга, а Уолл-стрит разразился вопля-
ми бешенства и пустил в ход весь аппарат полицейских ре-
прессий, какой был в его распоряжении.
Поток народного возмущения растекался по миру все
шире, все прочнее становилось единство передовых отрядов
человечества, преграждавших путь поджигателям новой,
третьей мировой войны.
В те дни один за другим собирались конгрессы и конфе-
ренции сторонников мира. Съезжались ученые и рабочие,
женщины и юноши; собирались по признакам профессиональ-
ным и национальным; собирались везде, где можно было не
бояться дубинок и слезоточивых газов полиции. Особенно
охотно простые люди всего мира съезжались в те дни в го-
рода молодых стран народной демократии в Восточной
Европе. Их влекли симпатии к братьям, нашедшим свое осво-
бождение в народоправстве, интерес к жизни, о которой в их
собственных странах простые люди могли только мечтать.
Одним из центров притяжения демократических сил мира
стала и древняя Злата Прага. В то время, о котором идет
рассказ, в одном из ее старых дворцов, глядевшем седыми
914
стенами в воды Влтавы, заседал конгресс сторонников мира.
Гут были люди десятков национальностей и сотен профессии.
Сюда пришли испанцы со своей родины, задавленной режи-
мом гнусного палача Франко; сумели обойти рогатки госде-
партамента американцы; не побоялись своей полиции кубин-
цы и многие южноамериканцы. Из далекой, но теперь такой
близкой Азии и Океании приехали китайцы и корейцы, яви-
лись представители Вьетнама и Индонезии. Индусы и финны,
датчане и арабы, египтяне и норвежцы... Не было ни одной
страны народной демократии, делегация которой не заняла бы
мест в зале братской Праги. Флаг Советского Союза стоял
на столе во главе вереницы маленьких цветных полотнищ.
Председательствовавший по долгу старейшего Вильгельм
Пик, открывая первое заседание конгресса, предложил по-
чтить вставанием память мужественных борцов за мир и сво-
боду, павших от руки фашистских палачей, замученных
в застенках Италии Муссолини, гитлеровского рейха и продол-
жающих страдать в бесчисленных тюрьмах франкистской
Испании. В голосе Пика зазвучала особенная теплота при
упоминании бессмертного имени славного вождя немецких тру-
дящихся Эрнста Тельмана.
Несколько минут царила тишина, торжественная, как гимн.
Она царила так безраздельно, что можно было подумать, буд-
то неподвижно стоящие делегаты боятся спугнуть вошедшую
в зал славную тень.
Но вот скрипнуло чье-то кресло. В чьей-то руке за-
шуршала бумага.
— Слово для предложения о повестке дня имеет член гер-
манской делегации Алоиз Трейчке,— сказал Пик.
На трибуну взошел худощавый человек с седыми волоса-
ми, гладко зачесанными над высоким узким лбом.
Сидевший прямо напротив трибуны коренастый усач ста-
рательно переложил блокнот из левой руки в непослушные
пальцы протеза, заменявшего ему правую руку, вынул из
кармана карандаш и всем корпусом подался в сторону ора-
тора, выражая напряженное внимание...
...Заседание конгресса было окончено. Пик не успел еще
сказать «до вечера», как над залом повис громкий, произне-
сенный ясным, молодым голосом возглас:
— Матраи!.. Генерал!..
Сидевший в первых рядах Матраи оглянулся. Их взгля-
ды встретились: Тибора Матраи и того, что крикнул, испанца
Хименеса Руиса. Матраи порывисто поднялся, настолько по-
спешно, насколько ему позволяла его несгибающаяся нога,
и тотчас же в разных концах зала поднялось еще несколько

915
фигур и на разных языках послышалось радостное: «Ма-
траи!», «Генерал!», «Матраи!». К нему с радостными лицами
бежали бывшие бойцы интернациональной бригады. Тут были
француз Луи Даррак, эльзасец Лоран, немец Цихауэр, аме-
риканец Стил, чех Купка.
С высоты эстрады президиума Ибаррури увидела эту сце-
ну. Она вся загорелась от радости и крикнула:
— Слава бойцам интернациональных бригад!.. Слава бра-
тьям-освободителям!
Зал ответил рукоплесканиями, и Пик, улыбаясь, сказал
несколько приветственных слов.
Тибор Матраи был уже известен не только как человек,
чьи дела в Испании стали военной легендой революции, чье
имя стало призывом к борьбе и знаменем для интернацио-
налистов—борцов за свободу испанского народа. Ма-
траи прославился как борец-подпольщик венгерского движе-
ния сопротивления в дни немецко-фашистской оккупации,
в дни жесточайшего хортистского террора. Матраи был од-
ним из тех, кто во главе вооруженных рабочих и крестьян,
призванных к борьбе Ракоши, вышел из подвалов и лесов
Венгрии, чтобы ударить в тыл немецко-фашистским ордам
поработителей родной страны, когда в нее вступили первые
солдаты Советской Армии-освободительницы. Бойцами Тибора
были те же бойцы испанского батальона Ракоши, которых
врагам не удалось запрятать в концлагери Гитлера, в тюрь-
мы Хорти, те, кто избежал печальной участи Варги. Кровь
венгров — солдат Ракоши, смешавшаяся на каменистой зем-
ле Испании с кровью бойцов батальонов Тельмана, Линколь-
на, Домбровского, Чапаева, сделала их больше чем братьями,,
всех этих немцев, американцев, англичан, китайцев, корей-
цев, поляков; болгар, негров. Все они одинаково хорошо зна-
ли Матраи, одинаково помнили и любили своего боевого
генерала. Для многих из них было неожиданностью и тем
большей радостью увидеть его сегодня живым, здесь, в рядах
борцов за мир, рядом с ними самими, прошедшими сквозь
огненный смерч войны.
Через полчаса все старые друзья, счастливые и оживлен-
ные, сидели в ресторане, который был ближе всего к месту
заседаний и потому всегда бывал полон делегатов.
Сыпались расспросы, приветствия, поднимались тосты.
Подчас вспыхивали и короткие, горячие споры. Громче всех
раздавался звонкий голос Матраи.
— Извините меня,— послышалось вдруг поблизости, и
все увидели подошедшего к их столу худенького старичка,
маленького и согбенного, с лицом, словно изъеденным сер-
ной кислотой, и с седыми клочьями бороды, неравномерно по-
крывавшей обожженную кожу лица.— Извините меня,— по-
916
вторил старик.— Я хотел бы представиться: Людвиг Фельдман.
Я делегат профсоюза берлинских портных, и мне хоте-
лось бы сказать несколько слов о социал-демократах, кото-
рых, как -я слышал со своего места, вы тут довольно сильно
и отчасти заслуженно браните...
— Отчасти?! — горячо возразил Лоран.— Нет, вполне
заслуженно, вполне!
— Согласен: «вполне», пока речь идет о тех, кого мы са-
ми называем не иначе как бонзами и предателями,— о вся-
ких шумахерах. Но если вы валите в одну а ними кучу и нас,
бывших рядовых социал-демократов, то уж позвольте! —
Фельдман выпрямил свое хилое тело и поднял голову.— Тут
уж я прошу других слов... Вот я только что рассказывал
своему соседу по столику, как вели себя мои товарищи, преж-
ние социал-демократы, в лагере смерти под названием
«Майданек».
— Вы были в Майданеке? — с сочувствием воскликнули
сразу несколько человек.
— Да, именно в Майданеке и уже почти в печи. Даю вам
слово, если бы советские солдаты пришли на полча-
са позже, я уже не имел бы радости видеть это изумитель-
ное собрание всего лучшего, что имеет в своих рядах чело-
вечество.
— А что же вы рассказывали своему соседу? — спросил
Стил.
— Я хотел сказать ему кое-что о разнице, которая су-
ществует между нами, бывшими простыми немцами, которые
пришли под знамена социал-демократии так же, как шли ту-
да наши отцы и даже деды, когда эти знамена держали над
их головой Вильгельм Либкнехт и Бебель, и теми, кто покрыл
эти знамена позором. Но оказалось, что господин английский
профессор все отлично знает и без меня, он даже знает боль-
ше меня. Потому что он был не только в Германии, как я,
но жил и в Англии, и во Франции, и бывал даже в Америке.
Он очень много видел и очень много знает. Вот спросите его
о том, как и сейчас ведут себя простые люди в Западной
Германии, те, кто прежде были рядовыми членами социал-
демократической партии, спросите...
С этими словами Фельдман повернулся к своему столику,
намереваясь, повидимому, представить своего соседа, но
гот уже стоял за его спиной и с улыбкой слушал его. Груз-
ный старик в мешковатом потертом костюме кивком боль-
шой головы поздоровался с «испанцами» и просто сказал:
— Меня зовут Блэкборн. Разумеется, вы меня не зна-
ете.— И лицо его отразило искреннее удивление, когда он
увидел, как один за другим из-за стола поднялись все, а Куп-
ка, на правах хозяина, почтительно подвинул ему стул.
917
— Садитесь к нам, профессор,— сказал Матраи.— Если
вы любите простых людей, то тут как раз компания, какая
вам нужна. И вы, Фельдман, тоже присаживайтесь к нам.
— Должен сознаться,— сказал Блэкборн,— что мой
новый друг Фельдман сильно преувеличил мою осведомлен-
ность в вопросах политики. Я в ней новичок. И самый-то раз-
говор о социал-демократах у нас с ним вышел из-за того, что
я, вполне отдавая себе отчет в отвратительном облике так
называемых лидеров социал-демократии и всяких там пра-
вых социалистов, лейбористов и тому подобной гнили, все же
не очень уверен в том, что при общем подъеме, которым
охвачены народные массы почти всех стран, эти одиночки мо-
гут быть опасны. Они представляются мне чем-то вроде оди-
ноких диверсантов, заброшенных врагами в тыл миролюбивых
народов. Не так давно судьба привела меня в компанию та-
ких грязных типов, настоящих разбойников, и я пришел к вы-
воду: это конченые люди. Я не верю, что такими грязными
и слабыми руками можно остановить огромные силы, которые
поднимаются на борьбу с врагами великой правды простых
людей. Не верю, господа!
Старый физик не мог, да, повидимому, и не старался
скрыть волнения, все больше овладевавшего им по мере того,
как он говорил. Это волнение тронуло Матраи. Как писатель,
он лучше других понимал, какой тяжелый путь сомнений и
исканий прошел ученый. От атомного концерна к конферен-
ции друзей мира; от чванных заседаний Королевского обще
ства к тому столику, за которым он сейчас сидел рядом
с. портным Фельдманом, с каменщиком Стилом, со слесарем
Лораном; от клуба консерваторов на Пэл-Мэл к компании
коммунистов.
Матраи поднял бокал.
— Здоровье тех, кто приходит к нам, здоровье тех, кому
седины не мешают найти дорогу к правде, к свободе, к серд-
цу простого человека, которого великий Горький писал
с большой буквы... Здоровье Блэкборна, товарищи!.. А теперь
я хотел бы сказать несколько слов нашему новому товарищу
Блэкборну, чтобы рассеять возникшие у него сомнения.- -
Матраи поставил стакан и несколько мгновений молчал, со-
бираясь с мыслями.— Вы не верите тому, что пигмеи из по-
роды блюмов и шумахеров, сарагатов и бевинов могут оста-
новить поток народного гнева, который сметет с лица земли
их и их хозяев с кровавыми режимами, со всей подлостью,
жадностью и человеконенавистничеством?..
- — Не верю! — Блэкборн даже пристукнул стаканом по
столу.
— Мы тоже не верим, никто не верит, что им удастся
остановить ход истории, — согласился Матраи. — Вы не ве-
918
рите тому, что наемные разведчики и диверсанты могут по-
мешать историческому движению к коммунизму? Мы тоже не
нерим. Но поверьте, профессор, что мы были бы очень плохи-
ми коммунистами, если бы хоть на минуту забыли, чему нас
учат Маркс, Ленин, Сталин. А Ленин учил тому, что победа
не падает в руки, как спелый плод. Ее нужно брать с боя.
Тому же учил и учит нас Сталин. Что до тех пор, пока рядом
даже с такой крепостью коммунизма, как Советский Союз,
существуют капиталистические страны, ни один из нас не’име-
ет права об этом забывать. Сталин говорил: всем ходом исто-
рии доказано, что когда какая-нибудь буржуазная страна
намеревалась воевать с другим государством, она прежде
всего засылала в его тылы шпионов и диверсантов, вредите-
лей и убийц. Вспомните, профессор, убийство Кирова, вспо-
мните трагическую смерть Куйбышева, вспомните злодейское
умерщвление Горького! Враги стремились обезоружить сво-
ею противника, убивая его командующих, правителей и ду-
ховных вождей. Они зажигали восстания в его тылу. Они
подло и тайно вредили ему всюду, куда только могли проник-
нуть. По поручению своих хозяев разведчики разрушали мо-
ральные устои, подрывали доверие к руководителям другой
стороны. Они разжигали войны, как война в Вандее против
якобинской Франции; мятежи, как мятеж Франко против Ис-
панской республики. Вы говорите, профессор, что они одиноч-
ки, эти продажные мерзавцы? Да, их ничтожно мало по срав-
нению с армиями свободы, но вспомните, профессор, чтобы
построить мост, по которому мы с вами пришли сюда из за-
ла заседаний, нужны были тысячи человеческих рук и годы
друда, а чтобы взорвать его, нужна одна рука подлеца; что-
бы построить электростанцию, дающую нам этот свет, нужен
был огромный творческий труд ученых, конструкторов, строи-
телей, нужны были миллионные затраты, а чтобы взо-
рвать эту станцию в первый же день войны, достаточно
одного разведчика и несколько килограммов тола. Чтобы
победить врага в сражении, нужен тонко, умно и втайне раз-
работанный план операции, нужна творческая работа боль-
шого коллектива штабных работников, а чтобы выдать этот
план врагу, нужен один предатель. Вот чего мы никогда нс
должны забывать, мой дорогой профессор. Когда вы проду-
маете это, то поймете, чем опасны все эти социал-демокра-
тические агенты-космополиты, оплевывающие национальную
гордость народов, их мораль, их чувство чести и пат-
риотизма.
Никто из увлеченных разговором собеседников не заметил,
как к их столику, неслышно ступая, подошел небольшого
роста коренастый мужчина со скуластым лицом цвета ста-
рой бронзы. Его карие глаза пристально глядели из узкого
919
разреза, словно пронизывая по очереди каждого из сидевших
за столом, и остановились на говорившем Матраи. Этот че-
ловек долго стоял неподвижно, как изваяние, с лицом замер-
шим и с плотно сжатыми губами. Но, как только умолк Ма-
траи, он вдруг заговорил с большим жаром, старательно
подчеркивая каждое из четко произносимых по-француз-
ски слов:
— Извините, меня не приглашали говорить, но я позволяю
себе думать, что господину английскому другу будет полезно
узнать, что думает по этому поводу монгольский Парод, кото-
рый на опыте убедился в том, как опасны отвратительные,
аморальные одиночки из разведок всех стран, которых вам
довелось видеть. Вы поймете, почему именно сейчас, когда,
как никогда, обострилась борьба между великим лагерем де-
мократии и лагерем империализма, между лагерем всего чест-
ного и прогрессивного, что есть на свете и что непреодолимо
движется к исторически неизбежной победе, и лагерем реак-
ции, пытающейся любыми средствами затянуть свою также
исторически неизбежную агонию, именно сейчас мы дол-
жны быть бдительны, как никогда прежде; мы должны
научиться распознавать врага в любой маске, в любом об-
личье; врага, пытающегося пролезть в наш лагерь сквозь
любые щели: врага, который еще не раз попытается исполь-
зовать все — от прямого вредительства в области материаль-
ного достояния наших народов до самого подлого вредитель-
ства в области его величайших духовных ценностей; врага,
который попытается залезть нам в душу; врага, который по-
пытается для маскировки прикрыться членством в любой
прогрессивной партии, любым партийнььм билетом. Не ду-
майте, профессор, что господа ванденгеймы своими руками
полезут в грязь: за них это делают их разведчики — тайные,
но прямые исполнители воли империалистов. Никогда не за-
бывайте об этом, профессор! Но верьте, до конца верьте:
с народами—борцами за мир и счастье людей—вы придете
к победе, зарю которой разум и честь помогли вам увидеть
на горизонте. Извините, меня не приглашали говорить, но,
наверно, английскому гостю никогда не приходилось слышать,
что думают о британской разведке народы далекой Азии.
Я монгол, меня зовут Содном-Дорчжи... Извините.
Он с достоинством поклонился и отошел такими же мяг-
кими, неслышными шагами, как приблизился.
Блэкборн медленно поднялся со своего места и, отыскивая
самые убедительные, самые простые слова, сказал:
— Мне нечего ответить вам, кроме того, что поворот сде-
лан. Я рад, что на этом повороте нашел именно таких, как
вы. Обратно я не пойду. Я хочу увидеть победу. — И тут ли-
цо его озарилось улыбкой, разогнавшей его морщины и еде
920
лавшей его лицо светлым и молодым. — Может быть, вы бу-
дете надо мною смеяться, друзья мои, но всякий раз, когда
мне доводится думать об окончательной победе, она пред-
стает мне в образе большого поля, поросшего необыкновен-
ной, огромного роста, золотой-золотой пшеницей. А вокруг
этого поля — сад. Тоже удивительный, пышный и зеленый
сад, как в сказке! — Блэкборн смущенно улыбнулся. — Это,
вероятно, оттого, что мне очень хочется своими глазами уви-
деть эти необыкновенные сады Сталина и эту пшеницу... Вы-
пейте за это, друзья мои!
— Постойте! — крикнул вдруг Даррак. Он подбежал к од-
ному из музыкантов, сидевших на эстраде, и взяв его скрип-
ку, вернулся к столу. — Осколок франкистского снаряда ото-
рвал мне пальцы, — он поднял левую руку, — которые были
так нужны мне, музыканту. Я думал тогда, что больше
никогда уже не смогу взять в руки скрипку, но один мой не-
мецкий друг, он был у нас в бригаде комиссаром и мои
друзья по Испании его хорошо знают, — я говорю о Зинне,
товарищи, — да, Зинн спросил меня: «Ты смиришься с тем,
что в день победы не сможешь сыграть нам наш боевой
марш?» Право, если бы не Зинн, я, может быть, и не подумал
бы, что ведь у человека две руки... И вот несколько лет рабо-
ты над собой — и скрипка снова у меня в руках. Ты помнишь,
генерал, помнишь, Стил, песни нашей бригады?
— Играй, Даррак! Играй! — сверкая глазами, крикнул
Руис, фн обратил на Матраи такой восторженный взор, что
можно было с уверенностью сказать: двенадцать лет разлу-
ки не погасили в бывшем адъютанте восторженной привязан-
ности к генералу. — Играй же, Даррак!
И Руис первым запел под скрипку.
Франко и Гитлеры, плох ваш расчет...
Матраи, улыбаясь, присоединился к нему. Запели и Стил,,
и Лоран, и Купка. Не знавшие слов Блэкборн и Фельдман на-
чали было тоже несмело подтягивать, но вдруг оглушитель-
ные аплодисменты зала покрыли их голоса. Все лица обра-
тились ко входу. Матраи увидел стоящего в дверях высокого
стройного мужчину ' с румяным молодым лицом, но с совер-
шенно серебряной от седины головой. Одно мгновение Мат-
раи смотрел на него в радостном недоумении, потом вско-
чил и побежал ему навстречу.
— Боже мой! — почти с благоговением прошептал Фельд-
ман. — Я же знаю его! Это советский офицер, он открыл:
нам двери Майданека. Если бы он со своими танками опоз-
дал на полчаса... Даю вам слово, господа, это он!
Но портного никто не слушал. Все смотрели на входяще-
го. Кто-то громко крикнул:
921
— Слава русским!.. Слава советским людям — освободи-
телям!
И сразу несколько голосов подхватило:
— Слава СССР!.. Слава Сталину!
На десятках языков гремело: «Сталин!.. Сталин!..»
Русский с улыбкой поднял руки, как бы спасаясь от об-
рушившегося на него шквала рукоплесканий. В этот момент
к нему подбежал Матраи. Одно мгновение они смотрели друг
на друга.
— Генерал Матраи?.. Тибор?!
— Миша?!
И, крепко обняв гостя за плечи, Матраи повернул его ли-
цом к своему столу. Обращаясь к старому Фельдману, боль-
ше чем ко всем другим, сказал:
— Этот советский человек со своими танками, кажется,
никогда и никуда не опаздывал. Советские люди вообще все-
гда приходят во-время, всюду, где нужна рука их помощи... --
Ои подвел гостя к столу. Матраи наполнил бокалы и поднял
свой. — Сначала мы выпьем за советских людей, за их пре-
красную родину и за того, чья мудрость сияет над всем,
как путеводная звезда свободы, братства народов, как
яркая звезда побеждающего коммунизма. За Сталина,
друзья!
Зал рукоплескал...
5
।
В тесном гостиничном номере было накурено. Блэкборн
нервно набивал трубку наново, едва табак в ней успевал до-
гореть до половины. Большой палец его левой руки, которым
он то и дело прижимал вспухавший над чубуком пепел, со-
всем почернел.
Всякий раз, прижав горячий пепел, старик поспешно от-
дергивал обожженный палец и тут же, сам того не замечая,
тер его о штанину. На материи оставался след. Постепенно
этот след превратился в большое серое пятно.
Когда взгляд Матраи падал на это пятно, он мысленно
усмехался. Ему казалось, что это машинальное движение
ученого, вся необычная нервозность всегда спокойного чело-
века свидетельствовали о действительном увлечении спором,
который затеял Матраи. Собственно говоря, спора-то давно
уже и не было. Матраи предоставил говорить старику и слу-
шал. его не перебивая.
Чем больше Матраи смотрел на собеседника, чем больше
слушал, тем больше он ему нравился. Впервые увидев этого
хмурого англичанина с насупленными кустиками седеющих
922
бровей, он, пожалуй, и не поверил бы, что пройдет всего три
дня, и они будут, как старые друзья, спорить на самые острые
'смы, не вызывая раздражения друг в друге.
Вероятно, причину этой неожиданной теплоты, установив-
шейся между ними, следовало прежде всего искать в самом
.Чатраи, в его умении подходить к людям, в его душевной
мягкости, делавшей его друзьями большинство людей, с ко-
юрыми ему доводилось сталкиваться.
Что касается Блэкборна, то он сразу же показался Ма-
1раи «подходящим» стариком. Был, правда, момент, когда
Матраи насторожился.
— Что с вами случилось, когда командир «Дидоны»
насадил вас в Африке? — спросил физик у Матраи, когда
нх познакомили.
Одно мгновение Матраи с удивленным вниманием вгляды-
вался в глаза старика, пытаясь уловить в них то, что запо-
..лнрнл; любопытство шпиона.
А откуда вы знаете, что меня высадили в Африке?
Из рассказа Эдуарда Грили.
-- О, вы знаете Неда?! — радостно воскликнул Матраи.
- Мы с ним друзья. Парень даже работал у меня, пока
меня не заставили его уволить, как политически не совсем
надежного. Я ведь был занят чертовски секретными делами.
Полиция «ограждала» меня от «опасных» элементов. Она
пуще огня боялась коммунистов.
— А Нед стал коммунистом?
— Во всяком случае, он левый.
— Я очень давно его не видел.
— Теперь он отлично себя чувствует. Оправился о г
паления.
— Падения?
— Сбив в воздухе немецкое «фау», он сам получил силь-
ное повреждение: упал вместе со своим самолетом. Это обо-
шлось ему в два года госпиталя.
— Бедняга!
- Да, несчастный, малый: остался калекой. Но, кажется,
принимает это так же мужественно, как все другие преследо-
вавшие его неприятности. Начиная с топ, что одни брат у него
лейборист, а другой просто прохвост.
— Не вижу существенной разницы.
— Конечно, — с улыбкой согласился Блэкборн, постуки
вая трубкой по собственному каблуку, — она чисто формаль-
ная. А псГсуществу оба поклонники одного и того же зако-
на— закона джунглей... Однако вы так и не ответили мне:
куда вас занесло после того, как вы расстались с Недом?
— Убежден, что и самого-то Неда командир «Дидоны» не
высадил па берег вовсе не потому, что Нед англичанин и брат
•923
лорда, а только для того, чтобы оставить меня без его помо-
щи в лапах французов. Если бы это не выглядело уж совсем
неприлично, он, вероятно, высадил бы меня не во Француз-
ском, а в Испанском Марокко. Он был бы уверен: меня при-
стрелили бы или утопили бы в первую же ночь. А французам
так и не удалось перебросить меня через марокканскую
границу.
— Пытались?
— Дважды.
— Вот негодяи!
— Вероятно, они рассуждали просто: чем тащить этот по-
лутруп во Францию и оттуда через пиренейскую границу пере-
давать в. Испанию, не проще ли прямо сдать его с рук на руки
франкистам тут же, в Африке. С ним покончат без шума и без
-лишних транспортных расходов. Однако вместо всего этого
я очутился в другом месте. Там меня не только не пристрели-
ли, но даже вылечили и снова сделали человеком. Правда, ка-
валерист я теперь плохой, — Матраи похлопал себя по несги-
бающейся ноге, — но воевать могу. Кажется, я это даже
доказал.
— После Испании?
— Конечно. А если нужно будет еще раз побывать в Испа-
нии — будем драться и там.
— Скорей бы!— вырвалось у Блэкборна. — Этот Франко
отвратителен.
— Да, настоящий разбойник.
— Я, правда, не совсем в курсе того, что происходит
в Испании, но уже то, что там обосновался некий Винер...
— Слышал!
— ...Одного этого достаточно, чтобы понять, во что обра-
тили Испанию.
— Чудная страна, прекрасный народ!
— Вам, наверно, вдвое больнее моего смотреть на то, что
там происходит.
— Да, как будто все это происходит на моей родине.
Сосредоточенно разминая табак, Блэкборн задумчиво про-
говорил:
— Я, откровенно говоря, уже почти забыл, как выглядит
война. А как она выглядит на земле, и вообще-то не знал. ..
— Летали?
— Плавал. Имел возможность кое-что видеть, так как вы-
шел в тираж только после Ютландского боя...
— Говорят... — начал было Матраи, но погруженный в свои
мысли Блэкборн, казалось, и не заметил этого. Он продол-
жал:
— ...Это поучительно. Особенно для таких, как я, кому по-
том пришлось работать над открытием, превращенным в ужас-
924
ное оружие... Однако я понимаю, земля, которую полил своей
кровью, защищая ее, может стать родной.
— Кровь связывает. А впрочем... дело, разумеется, не
в собственной крови. Достаточно было видеть, как сами испан-
цы бьются за республику, чтобы навсегда и крепко полюбить
этот народ и его землю.
— Трудно ему теперь.
— Очень.
— Янки?
- Да.
— Знаю, знаю. — Блэкборн спрятался за густым облаком
табачного дыма. Но тут же смущенно пробормотал: —
Простите, — и стал разгонять дым.
— И тем не менее, — сказал Матраи оживляясь, — Франко
не удалось подавить движение народного сопротивления в Ис-
пании. Хотя американские империалисты заинтересованы
в том, чтобы продлить существование фалангистского режима
и обучают фалангистов даже методам полицейщины, которая
в американском издании похожа на гиммлеровскую гестапо..
Испания становится одной из баз для окружения мира демо-
кратии и свободы. По моим данным, они строят там сто
аэродромов и сорок три морских порта. Все в расчете на бу-
дущее. Их генералы и адмиралы там так и шныряют. При-
крываясь «пугалом коммунизма», они звено за звеном куют
«южную цепь»: Испания, Африка, Балканы, Средний Восток.
Все движется к единой цели: блокировать СССР и страны на-
родной демократии.
Блэкборн с нескрываемым торжеством сказал:
— Эта цепь только кажется такой страшной. А ведь если
разобраться как следует, ее звенья выкованы вовсе не из ста-
ли. Взгляните на карту... — С этими словами Блэкборн быстро,
бодрым молодым шагом подошел к большой карте, висевшей
на стене. — Смотрите: Греция, Сирия, Ливан, Турция, Иран,
Афганистан, Индия...— Он пальцами, как циркулем, прикинул
расстояние до яркой красной черты, обозначавшей границу
СССР. — Видали?..
— Разумеется! — нехотя ответил Матраи. — Все нацелено
туда.
Блэкборн помахал трубкой, рассыпая вокруг себя горячий
пепел:
— Именно так.
— Очевидно, американцы уверены, что смогут сделать
свой первый удар атомным, — проговорил Матраи.
— Хо-хо! — облако дыма взвилось над растрепанной го-
ловой ученого. — Сейчас мы об этом поговорим. Вся «страте-
гическая» авиация янки, которую они с таким азартом рекла-
мируют,— блеф. Здесь нет ни грана «идей будущего». Только
925
повторение пройденного! Понимаете: они повторяют зады
практики мировой войны, не больше. У янки нет ни навыков,
ни традиций, ни талантов в этой области. Они воображают,
будто несколько улучшив технику и повторив приемы, давшие
случайный успех в прошлой войне, они получат и улучшенный
результат в будущей? Ничего подобного! Они забыли, что то-
гда им противостояла подавленная нацистская авиация —
в этом было все дело. Авиация с ограниченным запасом топ
лива, с ограниченным и потрясенным тылом. А теперь?
- Вы хотите сказать: в будущем,— поправил его Матраи
-- Нет, я именно так и говорю: теперь. Планы они гото-
вят так, словно война должна начаться сегодня.
— Они жестоко ошибутся, — сдержанно проговорил
Матраи.
— Бог даст, они ошибутся и в этом, как ошибаются во
многом другом, начиная с анализа своего собственного опыта
в прошлой войне.— Блэкборн опять с детским озорством по-
махал трубкой над головой. — При всей своей кажущейся
предусмотрительности американские военные недальновидны.
Они пытаются планировать будущее, игнорируя опыт прошло-
го. А этот опыт говорит, что пущенная в ход англичанами вы-
думка «стратегических бомбардировок» Германии оказалась
неэффективной. Англичане находились тогда в плену пороч-
ных идей Дуэ. Казалось бы, какой здравомыслящий человек
может серьезно смотреть на эти идеи блицкрига в воздухе?
Еще никому не удавалось и никогда не удастся завоевать ка-
кое-либо пространство с воздуха. А они вообразили, что имен-
но авиация решит судьбу войны.
— Они надеются на атомные бомбы, — заметил Матраи.
— Это не изменит принципа. Только профаны, попавшие
в плен атомного шантажа американцев, могут верить, будто
«атомность» бомб принципиально изменила характер бом-
бардировки. Ничего подобного... Однако я возвращаюсь к опыту
прошлого: союзники сбросили на Германию около трех мил-
лионов бомб. А по подсчетам самого же Тэддера, эти бомбы
сократили военное производство Германии в сорок третьем
году едва на десять процентов. Это по подсчетам Тэддера!
А по словам самих немцев, их производство продолжало расти,
невзирая на бомбардировки. Немецкую программу произ-
водства танков и самолетов сломала вовсе не стратегическая
авиация союзников, а наступление Советской Армии. Таким
образом., вся эта стратегия стратегической авиации оказалась
не чем иным, как огромным стратегическим просчетом. А если
обратиться к атомным бомбам, то я утверждаю: как только
англо-американцы увидели, что военная машина Японии на
Азиатском материке будет сломлена русскими, союзники
страшно заволновались. Такое поражение вовсе не входило
926
в их расчеты. Им нужен был в Азии послушный жандарм, ка-
ким они надеялись сделать Японию. Только в надежде закон-
чить войну прежде, чем вся японская военная машина будет
попросту уничтожена, они и устроили свой атомный фейерверк
в Хиросиме и Токио.
— Трагический фейерверк.
— Могу вас уверить, результаты бомбардировки сильно
преувеличиваются. Янки пользуются тем, что никто точно не
знает ни числа жертв, ни размеров материального ущерба, на-
несенного обеими бомбами. Так же как результаты опыта
в Бикини. Знаете, чего больше всего хотелось бы янки? —
Блэкборн озорно прищурился и интригующе умолк. — Хо-хо!..
Был, говорят, такой ирландец, который, прочитав рекламу
о печке, сберегающей половину топлива, решил купить сразу
две такие печки. Он рассуждал: если одна печка сберегает по-
ловину угля, то две сберегут ему две половины, то-есть весь
уголь, отопление не будет ничего стоить... Янки воображают,
что если две атомные бомбы могли, как утверждает пропаган-
да, сберечь жизнь миллиону американских солдат, которые по-
надобились бы для добивания японской военной империи на
ее островах, то сто бомб сберегут жизнь ста миллионам аме-
риканцев. To-есть, говорят они, американцы будут в полной
безопасности у себя в Америке. Кого же, согласитесь, не
устроит такая перспектива: завладеть миром, ничем не рискуя?
Ради этого, говорят эти людоеды, средний американец и дол-
жен немного подтянуть пояс. Потом будет время его распу-
стить, когда весь мир начнет поставлять ему свинину и фрук-
товые соки...
— Страшная психология...— с омерзением проговорил
Матраи.
— Мне она знакома. Очень схожий путь прошла ведь.
Англия, создавая свою заморскую империю.
— С тех пор времена изменились...
— Да, но ведь и тогда нашим отцам не удалось овладеть
«видимым миром». — Блэкборн рассмеялся: — Ох, уж этот
«видимый мир»! Сколько цезарей сломали на нем шею. Не ду-
маю, что Айк или Макарчер станут исключением. Как вам
кажется?
— «Между желанием империалистов развязать новую вой-
ну и возможностью организовать такую войну — дистанция
огромного размера...» Кажется, так сказал товарищ Жданов.
— Жданов?
— Член Политбюро Центрального Комитета Коммунисти-
ческой партии Советского Союза.
— А, тогда я верю: он знал, что говорит!.. Меня это тоже
устраивает. Я с удовольствием повторю завтра эти его слова.
Запишите их мне вот тут на листке... А теперь, если вас ин те-
927
ресуют подробности моего отношения к атомному вопросу, мо-
жете слушать: я буду диктовать свой завтрашний доклад... —
Не ожидая ответа Матраи, Блэкборн вызвал по телефону сте-
нографистку, и пока она раскладывала свои карандаши, при-
нялся снова набивать трубку. Заметив, что Матраи уступил
свое место стенографистке и за неимением в номере второго
стула просто прислонился к стене, Блэкборн одним движением
сбросил с подоконника ворох газет и хлопнул по нему ла-
донью.
— Садитесь! — повелительно крикнул он и без всякой пау-
зы начал диктовать, сразу забыв о Матраи.
6
Все знали Флеминга как человека крайне молчаливого и
скрытного, но дома в обществе жены, когда они оставались
вдвоем, Флеминг становился подчас даже красноречив.
— Обратите внимание, Грэйс, здесь все забыли о Флемин-
ге. Как будто Флеминга больше и не существует. Можно поду-
мать, что, сжегши рукопись Флеминга, мистер Грили сжег
и его самого, этого противного Флеминга, а? А вот смотрите-
ка: прошло десять, нет, даже двенадцать лет—Фрэнсис Фле-
минг жив! И не только жив — Флеминг действует. И снова
их жизненные дороги сходятся: этого жалкого, выброшенного
за борт Флеминга и мистера Грили, эсквайра, несостоявшегося
члена парламента и потенциального лорда, спекулянта и него-
дяя, которого всякий уважающий себя судья приговорил бы
к виселице, как военного изменника... А самое смешное, конеч-
но, то, что Флеминг восстановил все, что сжег мистер Грили.
Правда, это стоило Флемингу некоторых неприятностей, но
в конце концов счастье никому не дается даром. Одним оно
обходится дешевле, другим дороже, но напрасно думает ми-
стер Грили, что несколько сотен тысяч фунтов могут прийти на
его текущий счет просто потому, что он жулик! Не выйдет,
мистер Грили! Не выйдет!.. — И внезапно переходя со спокой-
но-насмешливого тона на жалобный крик: — Грэйс, о Грэйс,
они пожалели лишнюю краску. Этот зеленоватый тон вышел
недостаточно глубоким. Он должен как бы просвечивать сквозь
черную вуаль. Положительно они не справились с этой зада-
чей! — В голосе его послышалось настоящее отчаяние: —
Неужели мне так никогда и не удастся дать людям пред-
ставление о том, что такое настоящая Troides meridianalis
Rotsch. Это просто ужасно, Грэйс, дорогая!..
Уловив истерические нотки в голосе мужа, миссис Флеминг
подняла голову, склоненную над работой, и с тревогой вгляде-
лась в его лицо. Она хорошо знала, что нервное напряжение
928
мужа, если его не рассеять, будет стремительно нарастать и
может завершиться припадком, который на целый день сделает
его неработоспособным. Поэтому она поспешила отвлечь его
внимание от неудавшейся репродукции бабочки в только
что вышедшей в свет книге Флеминга «Бабочки Новой
Гвинеи».
Жизнь Грейс, рослой, рано поседевшей, смуглой, как мулат-
ка, женщины, не была легкой. Но ей еще никогда не приходи-
лось так трудно, как теперь. Подчас, сидя неподалеку от
стола, за которым работал Флеминг,' она задумывалась над
пройденным путем и с удивлением обнаружила, что почти все
сладкое, что отпускала ей жизнь, имело сильный горьковатый
привкус. Так было в годы ранней юности, когда приходилось
ловить радости в коротких промежутках между тяжелым тру-
дом на отцовской ферме в дебрях Новой Гвинеи. Так было
в зрелые годы совместных странствований с Флемингом во
время его службы на острове. Так было и тогда, когда им
обоим почудилось, будто судьба, наконец, высадила их с ко-
рабля бедствий на берег тихих радостей чиновника метропо-
лии. Увы, этот берег оказался страшнее гвинейских джунглей.
Таких ядовитых пресмыкающихся, как в Англии, они не видели
на острове; такой страшной лихорадки, как лихорадка
наживы, что трясла лондонцев, не было на Гвинее. Все
кончилось тем, что, по проискам Монти, Флемингу пришлось
вернуться в колонию. Там его застала война, там он дрался
с японцами. Если бы не тяжелое ранение, потребовавшее его
эвакуации, он, возможно, никогда бы больше и не увидел бе-
регов родины. Но вот уже три года, как он снова чиновник.
Три года он смирно сидит в канцелярии и слывет специали-
стом по составлению картотек, требующих терпения и умения
выуживать данные из запыленных папок архивов. Не было
случайностью то, что лорд Крейфильд, товарищ министра
|в лейбористском правительстве вспомнил о своем дотошном
сотруднике по комитету невмешательства в дела Испании.
Бену понадобился секретарь, способный дни напролет листать
скучнейшие бумаги, выискивая в них то, что интересовало Бе-
на. Впрочем, говоря по правде, лично Бена не интересовало
ничто, кроме его свиней. То, что должен был выискивать
б канцелярских папках Флеминг, интересовало министра Беви-
иа и всю старую лейбористскую гвардию. Потому они и назна-
чили председателем следственной комиссии по обнаружившей-
ся крупной панаме в некоторых министерствах именно лорда
Крейфильда, что он не имел в партии ни старых связей, ни
интересов. К тому же он был хорошо известен, как человек,
совершенно лишенный собственного мнения. Лидеры считали,
что Крейфильд легко подчинится всему, что они ему подска-
жут. А по скандальным данным, просочившимся в общество,
69. Заговорщики.
929
было уже ясно, что подсказать придется многое: афера в мини-
стерствах колоний и по делам содружества была схожа со
знаменитым «делом Стенли». Так же как тогда, в преступле-
нии оказалось замешанным едва ли не все руководство лейбо-
ристской партии, уличенное во взяточничестве и соучастии
в разграблении национальных ценностей. Бену выпала нелег-
кая задача спустить это дело на тормозах. К тому же обна-
ружилось, что одной из главных фигур панамы был младший
брат самого лорда Крейфильда — известный Монтегю Грили.
Это открытие потрясло Бена и заставило его по-настоящему
заинтересоваться следствием. Оно перестало быть Дйя него
очередной скучной комиссией. Нужно было любыми средства-
ми спасать честь своего имени — выручать Монти. Действо-
вать нужно было осторожно, соблюдая декорум беспристра-
стия и личной незаинтересованности.
Бен был искренно благодарен Флемингу, выудившему в де-
лах нити, непосредственно ведущие от мелких исполнителей
к Монти. Бен считал, что будь на месте Флеминга другой чело-
век, этого могло бы не случиться на данной, предварительной
стадии внутреннего министерского следствия. Все обнаружи-
лось бы уже тогда, когда дело перешло бы к прокурору
и судьям. Это было бы ужасно!
Флеминг тщательно разработал материал. Дело выливалось
в устрашающее разоблачение разложения государственного
аппарата и верхов аппарата лейбористской партии. Знакомясь
с досье, составленным Флемингом, Бен понял, почему так вол-
новался Бевин, расспрашивая его о деталях дела: от нефти до
хлопка и от джута до кокосового масла — все, что можно было
видеть в длинном списке даров колоний Британской империи,
служило предметами купли и продажи. Дельцы покупали, лей-
бористы-министры продавали. Дельцы давали взятки за право
получать концессии, правительственные подряды на армию
и флот, за право эксплуатации недр и создания плантаций; да-
же живые люди — население колоний — были предметом
торга: право взимания той или иной платы за отпуск электро-
энергии, воды — решительно все, что регулировалось прави-
тельством.
. Когда Бен дошел до последних страниц ужасного перечня,
крупные капли пота выступили у него на лбу. Он был вынуж-
ден отложить бумаги и сделать несколько глотков воды: взят-
ки брались за право открытия публичных домов в портах
колоний и давались за то, чтобы прекращалось следствие го
преступлениям.
Решительно во всем красной линией проходило участие...
Монтегю Грили.
Возвращая Флемингу папку, Бен сказал:
— Я вам очень обязан, мистер Флеминг...
930
Если бы он знал, как следует благодарить подчиненных, он
охотно сделал бы это. Даже, пожалуй, сказал бы скромно
стоявшему у двери Флемингу что-нибудь ласковое. Но Бен не
знал, как это делается. В его кругу не было принято благода-
рить мелких чиновников. И он только сколько мог прочувство-
ванно повторил:
— ...Очень обязан...
В тот день он приехал в Грейт-Корт не на шутку рас-
строенным.
Как всегда, когда Бен замечал у подъезда автомобиль.
Монти, он задержался внизу, вместо того чтобы подняться
к себе. Ему хотелось, чтобы Монти узнал об его приезде
прежде, Чем они увидятся. Особенно сегодня, когда у Бена
вертелась в мозгу мысль, что самым правильным было бы вы-
кинуть брата из дома. Раз и навсегда. Но, закрывая глаза на
любые пакости брата в его собственном доме и вне его дома,
пока это не грозило превратиться в общественный скандал,
Бен именно сейчас и не мог разделаться с братом, как бы ему
хотелось. Именно теперь, когда он почувствовал к Монти та-
кое отвращение, следовало избегать шума.
Не полагаясь на свою сдержанность, Бен, чтобы успокоить-
ся пошел на свиную ферму. А когда вернулся, брата уже не
было. В столовой он застал одну Маргрет. Она преспокойно
кормила орехами яркокрасного Тэдди, попугая, который сме-
нил зеленого старичка — любимца Маргрет, ставшего во вре-
мя войны жертвой немецкой бомбы...
Бен вздрогнул от неожиданности — красный попугай обла-
дал тою же глупой привычкой, что зеленый,— над головой
Бена раздался хриплый крик:
— Когда вас чорт возьмет?
Швырнув в попугая шляпой, Бен проговорил со всею реши-
тельностью, на какую был способен:
— Я хочу сказать, дорогая...
Маргрет не обратила внимания на слова мужа. Она разда-
вила орех и, очистив от скорлупы, поднесла к клетке.
— В конце концов,— теряя терпение проговорил Бен,—
Тэдди мог бы и сам заняться своими орехами. Я должен пого-
ворить с вами об очень важном деле. — И, не дожидаясь
на этот раз, пока жена что-нибудь ответит, он торопливо,
задыхаясь от злобы, рассказал ей о расследованиях своей
комиссии.
— От вас всегда можно ждать глупости, —презрительно
процедила сквозь зубы Маргрет, делая вид, будто нисколько
не упивлена.
Пожалуй, она и действительно была не столько удивлена
сообщением, сколько испугана. Она никогда не обольщалась
насчет безупречности своих коммерческих дел с Монти, но ей
Б9*	931
никогда не приходило в голову, что эти дела могут кому бы
то ни было показаться обыкновенной уголовщиной, за которую
придется жестоко расплачиваться. Это выходило так далеко за
круг привычных ей понятий, что когда Бен произнес: «...Да,
да, дорогая, я нисколько не шучу: все это пахнет скандалом,
судом и тюрьмой!..» — истинный смысл этих слов не сразу до-
шел до ее сознания. Они показались ей пустой угрозой, даже
чем-то «книжным», как подумала она в тот момент. Только
через несколько минут, когда она подняла взгляд на Бена
и увидела его бледное лицо с обвисшими, как намокшие серые
тряпки, щеками, она поняла выражение его расширенного
взгляда и уяснила себе, что означает присутствие здесь этого
«совсем не Бена». Ей стало ясно все. Она нетвердыми шагами
подошла к буфету, налила рюмку неразбавленного виски и
выпила маленькими глотками, закрыв глаза.
— Я вижу, вы, наконец, поняли меня,— проговорил Бен.
— Да... я все поняла.— Голос у Маргрет был глухой и
хриплый, когда она в задумчивости повторила: — ...Все по-
няла... Ни скандала, ни суда, ни тюрьмы не может быть^
Она говорила это медленно, глядя в свою пустую рюмку. ~
— Вы ошибаетесь...— начал было Бен, но она перебила
настойчивей.
— Не будет... Слышите: не будет!
При этом она так поставила рюмку, что ножка переломи-
лась, и хрустальный тюльпан покатился по столу. Маргрет
смотрела, как он катится, и проследила его падение до самого
пола. Когда раздался звон разбитого хрусталя, она в третий
раз повторила:
— Не будет!..
У Бена хватило сил рассмеяться.
— Вы хотите казаться наивней чем...
— Не будет!.. Лорд Крейфильд не может быть братом
мошенника. Лорд Крейфильд не может не пустить себе пулю
в лоб, если его брата приговорят к каторге. Лорд ‘Крей-
фильд...— Она не знала, что сказать еще более страшное,
чем уже сказано. Но сама она не верила тому, что нельзя
быть братом вора, что можно застрелиться из-за того, что брат
стал каторжником, поэтому у нее нехватнло слов и для того,
чтобы напугать мужа. Она подошла к висевшему в простенке
напротив окна большому полотну Рейнольдса. Это был колен-
ный портрет прадеда Бена — лорда Гарольда Крейфильда —
знаменитого защитника Гибралтарской крепости. Сэр Гарольд,
тогда еще просто генерал Хаттингс, стоял в овеянном дымом
битвы красном мундире, с ключом от крепости в одной руке,
со шпагою в другой. Его маленькие злые глазки были устрем-
лены на понуро сидевшего возле недопитой рюмки потомка.
Изуродованный шрамом рот героя Гибралтара, казалось, кри-
932
вился еще больше от презрительной улыбки. Кисть Рейнольдса
привела в движение все его черты: неровные губы, тонкую
верхнюю и толстую, брюзгливо оттопыренную нижнюю, и глу-
бокие морщины вокруг рта, и даже мясистый, немного скошен-
ный налево нос...
Постояв перед портретом, леди Маргрет молча налила
новую рюмку и, приветственным движением протянув к порт-
рету, осушила ее так же медленно, как первую. Бен в бесси-
лии уронил голову на руки: она была права — ни скандала,,
ни суда, ни тюрьмы не должно было быть. Не могло быть!
Он вопросительно посмотрел на жену.
—* Расследование закончено? — строго спросила она.
Он ответил молчаливым кивком головы.
— И передано судье?
Он отрицательно покачал головой.
— Члены комиссии уже знакомы с делом?
— Еще нет.
Ее глаза блеснули.
— Значит... знаете вы один?!
— Один...
Он ответил это в полном сознании того, что говорит. Чи-
новник Флеминг не шел в счет. Он не был человеком, он ни-
чего не мог решать. Бен был убежден, что от маленьких лю-
дей в таких делах не зависит ничего. Он с полной уверенно-
стью повторил:
— Знаю все я один.
— Так привезите мне это дело... — И, подумав, прибави-
ла:— Остальное я беру на себя... Всех членов комиссии, чле-
нов кабинета и остальных...
Пока он сидел и размышлял, мысли вихрем неслись в го-
лове Маргрет: если Бен привезет дело, в ее руках окажется
судьба расследования. Поскольку в преступлениях замешаны
крупные чиновники, даже члены кабинета и лидеры лейбори-
стов, она не сомневалась, что ей удастся уговорить их поту-
шить дело, не предавая гласности и имя Монти. Это будет
в их же интересах. В крайнем случае вместо Монти удастся
подсунуть какого-нибудь мелкого исполнителя, дельца второй
руки. Он ничего не потеряет, представ перед судом: несколь-
ко лет лишения свободы ему хорошо оплатят. Все будет
скрыто...
Но по мере того, как она думала, другие планы приходи-
ли ей в голову: ведь в ее руках очутится репутация замешан-
ных в дело министров, карьера лейбористских лидеров,
судьба кабинета и всего секретариата партии!.. Сколько*
великолепных дел можно было бы сделать, имея в руках такое-
средство давления на правительство и лейбористское руко*
водство...
933
От этой перспективы у нее закружилась голова. Она дол-
жна была прикрыть рукою глаза и присесть на край стула:
боже правый, все правительство Англии было бы к ее услу-
гам в обмен на одно — молчание...
Она и Монти...
Монти?..
Монти — главный обвиняемый?.. В конце концов при чем
тут Монти?.. Дело вовсе не в этом самовлюбленном буйволе
о головою Зевса. Она одна могла бы снова стать обладатель-
ницей всего, что так безрассудно растеряла. Конечно же: по-
жертвовать Монти — вот верное решение. Пусть он остается
главным виновником, пусть на нем отыграются остальные.
Она даст им всем возможность спастись за такую цену...
Маргрет отняла руку от глаз и посмотрела на окончатель-
но обмякшего Бена.
— Ну, ну! — крикнула она таким тоном, что Бен вздрог-
нул.— Вы раньше времени, упали духом. Говорю вам: приве-
зите мне все дело, и я избавлю вас от необходимости думать
над ним.
— Такое дело не должно находиться у вас в руках,—
несмело возразил Бен.
— Тогда можете повернуть этого старого чурбана носом
к стене и забыть, что вы его правнук. — Она пренебрежитель-
но ткнула пальцем в раму портрета сэра Гарольда, так что
герой Гибралтара покачнулся. — Рейнольдса охотно купят
американцы. Берусь устроить его в галлерею дяди Джона.
Бен с тоскою смотрел на портрет...
На следующий день под предлогом, что ему нужно изу-
чить следственное дело, он взял папку от Флеминга и привез
домой.
— Умоляю вас, — плаксиво сказал он, передавая папку
Маргрет,— никто не должен видеть это в ваших руках...
Только для вашего ознакомления... Только, — повторил он
несколько раз. — Только!..
7
Получив папку с документами расследования, Маргрет не-
медленно отправилась к Монти. Но, разыгрывая ее друга,
Монти оставался деловым человеком, не знающим никаких
связей, кроме денежных, не уважающим никаких отношений,
кроме денежных, не верящим ни в какие привязанности, кроме
денежных. И Маргрет оставалась для него только контраген-
том, таким же, как всякий другой, которому нельзя доверять.
934
которого по мере возможности следует обманывать и которого
ни при каких обстоятельствах не следует щадить, если его
гибель может содействовать собственному благополучию.
Таковы были законы жизни, которой жил Монти, обще-
ства, к которому он принадлежал, кругов, где он вращался.
Неукоснительному следованию этим законам он и был обя-
зан тем, что годы войны, принесшие столько горя его наро-
ду, позволили ему оставаться за гранью общих бед. Война
сделала его богачом, в числе нескольких тысяч таких же, как
он, дельцов. Эти люди были равнодушны к целям войны. Они
оставались равнодушными к царившему вокруг них бедствию.
Положением на фронтах они интересовались лишь постоль-
ку, поскольку это вызывало падение или повышение бирже-
вых ценностей, которыми они владели или надеялись овла-
деть. Для Монти Грили такой ценностью во время войны ста-
ли нефтяные бумаги. •
Интерес к нефти в нем разбудила сама Маргрет. Скупив
накануне войны акции, компании «Карпаты», она, при посред-
стве нефтяного короля восточного полушария сэра Генри Ге-
велинга добилась того, о чем только мечтали многие деловые
люди Англии: она получала свою долю в прибылях компании.
Этому не мешало то, что «Карпаты» были заняты и эксплуати-
ровались нацистами. Отчисления приходили через швейцар-
ский и голландский банки, бывшие постоянными комиссионе-
рами Гевелинга. Это понравилось Маргрет. Она решила ску-
пить акции других обществ, ^»и источники тоже находились
на территориях, оккупированных врагами. Но она име-
ла неосторожность' проговориться о своем намерении Монти.
Он намотал это на ус и энергично принялся за дело. В ко-
роткий срок, не подозревая, кто играл против нее, Маргрет
очутилась у разбитого корыта.
Сэр Генри относился к ней хорошо, но не настолько, что-
бы принести ей большую финансовую жертву. А спасти про-
игравшую Маргрет можно было только такой жертвой. Бен
сам долго сидел без денег. Его выработанные пласты почти
ничего больше не давали, несмотря на каторжный режим, ко-
торый позволила ввести на шахтах война. Ему удалось по-
править дела только тогда, когда правительство национали-
зировало его шахты. Тут положение члена кабинета еще раз
его выручило: выкупная стоимость шахт была по крайней ме-
ре в три раза больше того, что они в действительности стои-
ли. Отделавшись от своего наследства и связанных с ним не-
прерывных хлопот и неприятностей, Бен, наконец, вздохнул
?с облегчением. У него оказались деньги на развитие свино-
водства, ставшего во время войны не менее выгодным, чем
нефтяные дела. И тут его положение члена правительства по-
могло ему снова: его свиные фермы снабжались кормами,
935
как если бы это были госпитали для тяжело раненных людей.
К. тому же его хозяйство, как «научное» и «лишенное ком-
мерческих целей», было освобождено от каких бы то ни было
налогов и повинностей. Это не мешало Бену продавать своих
свиней по самым, высоким ценам. Его товар шел, помимо ор-
ганов министерства снабжения, спекулянтам, которые снаб-
жали высшие круги лондонского общества без всяких купо-
нов и вне норм.
Попав в затруднение, Маргрет сделала было попытку
прибегнуть к денежной помощи мужа, но он отказал. Он
знал об ее отношениях с Монти, хотя и делал вид, будто ни
о чем не догадывается, чтобы не быть вынужденным на это
реагировать.
Мало-помалу Маргрет потеряла все, а Монти приобрел
все, что она потеряла. Таково было положение к сорок третье-
му году. Польские, румынские, индонезийские нефтяные бумаги
многим казались выгодными. Они были скуплены за гроши
и сулили всплыть на поверхность биржевого моря, как толь-
ко из этих стран уйдут враги и на них будут накинуты фи-
нансовые сети англо-американских банков.
Впрочем, к области нефти выражение «англо-американ-
ский» не совсем подходило. Уже на протяжении десятилетий
между английскими и американскими фирмами шла жестокая
борьба за обладание мировыми запасами нефти, где бы они
ни находились. То, что Ачес говорил Долласу, было лишь ча-
стью правды: американцы дейсжительно не были склонны
на данном этапе окончательно выбрасывать англичан из не-
фтяных районов арабского Востока; они терпели пребывание
своих соперников в Иране, мирились с тем, что сэр Генри
Гевелинг считал большую часть Индонезии своей нефтяной
вотчиной. Причиной этого вынужденного союза до поры до
времени служила общая для англичан и американцев боязнь,
ч;то даже кратковременный «вакуум», который мог бы обра-
зоваться от их нефтяной войны, облегчит народам стран Во-
стока уничтожение колониального ярма. Этот кошмар «опас-
ного вакуума» преследовал их во всех делах, касающихся
нефти в Иране и других странах Ближнего и Среднего Восто-
ка вообще.
Но общий фронт англо-американцев в нефтяных делах
был очень зыбким. Жестокая, многолетняя, часто скрытая,
а подчас и обнаженная непримиримая война продолжалась
наряду с «сотрудничеством». Нефтяные магнаты США, и сре-
ди них прежде всего Рокфеллер, подлинный король нефтяной
державы Америки, боролись за мировую монополию нефти.
В их интересах вел войну с британской дипломатией и госу-
дарственный департамент. Чтобы подогреть общественное
мнение Америки и вызвать его сочувствие этой войне, была
936
изобретена легенда о том, что сами США находятся накану-
не истощения своих нефтяных запасов. Прессе было приказа-
но поднять настоящую панику: через пятнадцать лет ’ США.
высосут всю нефть из своих недр! Под этот шум нефтяники-
начали решительное наступление на арабском Востоке. Пер-
вой жертвой была намечена Саудовская Аравия.
До тех пор король Ибн-Сауд получал ежегодную субсидию*
от англичан не за то, чтобы использовать аравийскую нефть,,
а за то, чтобы не позволить никому ее использовать, чтобы
нефть оставалась в земле. Перейдя на долларовый паек, Ибн-
Сауд охладел к англичанам и начал склонять свое ухо в сто-
рону американцев. Их дары были богаче, посулы щедрей.
Король послал в США своих сыновей, чтобы посмотреть, что*
это за страна. Те вернулись с головами, трещавшими от воз-
лияний, и с карманами, набитыми золотом. Так была получе-
на американцами' от Ибн-Сауда концессия более чем на.
полмиллиона квадратных километров. Это было первым,
крупным «нефтяным» поражением Англии в странах арабско-
го Востока.
Англия не сдавалась, бои продолжались и здесь и в дру-
гих местах. Держа курс на нефть, американский империализм
преследовал стратегические цели очень дальнего прицела..
Борьба за нефть становилась вопросом «высокой государ-
ственной политики», делом правительственного аппарата, начи-
ная с государственного департамента США. Возглавлявший
во время второй мировой войф администрацию по вопросам
нефти близкий сотрудник президента Рузвельта Гарольд
Икес в сорок третьем году заявил: «Ввиду того, что частный
капитал не в состоянии в полной мере установить и поддер-
живать национальные позиции в этой области, может оказать-
ся необходимой правительственная помощь и участие. «Петро-
леум резерв корпорейшн» будет служить этим целям, когда
в этом будет необходимость». Таким образом, правительство
Рузвельта, по требованию его хозяев-капиталистов, должно
было совершить беспримерный в истории США шаг: стать-
официальным компаньоном частных предпринимателей.
Центр тяжести мирового нефтяного производства, по при-
знанию самих американцев, перемещался: он уходил из райо-
на Караибского моря на Ближний и Средний Восток. Значит,
и американские капиталы должны были двигаться туда. Дол-
лар прибыл в Саудовскую Аравию под вывеской «Арабско-
Американской нефтяной компании», в которой уже участво-
вала правительственная «Петролеум резерв корпорейшн».
Это был авангардный бой в большой нефтяной войне. На
известное время завоевание выхода для арабской нефти ста-
ло основой внешней политики США в этой части света. Три
миллиарда тонн нефти, скрытые а* неприветливой библейской-
937
земле, должны были принадлежать американцам! И вот на-
чались трения между королем Трансиордании Абдуллой, про-
должавшим питаться фунтами британского казначейства, и
королем Ибн-Саудом, частично перешедшим на субсидию
-американцев. Потом последовали заговоры в Сирии, в Лива-
не, разыгрались кровавые события в Палестине. Не все стало
гладко у Англо-Иранской компании. Президент Фрумэн делал
все, чтобы уничтожить какие бы то ни было преграды на пути
движения американских нефтяных монополий на арабский
Восток. Стратегический смысл нефтяной войны делался все
глубже. Если для англичан господство на Ближнем и Сред-
нем Востоке означало гарантию их колониальных коммуни-
каций с Индией и Дальним Востоком, то-есть всей их замор-
ской империи, то для американцев овладение Средиземно-
морьем и всеми прилегающими странами стало означать
обеспечение подходов к южному сектору цепи, которой должен
был быть окружен Советский Союз, обеспечение питания
нефтью всего их транспортного и боевого флота, всей транс-
портной и боевой авиации, всех наземных войск в Европе.
Больше того, для американской политики овладение ближне-
восточной и средневосточной нефтью стало вопросом едва ли
не ключевым. Тот, кто будет владеть этой нефтью, станет рас-
порядителем всей транспортной и военной деятельности капи-
талистической Европы. От Англии до Италии любой ко-
рабль, паровоз, танк, самолет, любая тепловая установка
-в промышленности будет смотр»> из американских рук, если
нефтью будут распоряжаться американцы. Любое правитель-
ство сделается слугою США, если перед ним станет угроза
.лишения страны нефти, которой будут владеть американцы
и только американцы. Таким образом, вопрос о нефти стал
вопросом мировой политики, одним из рычагов для осуще-
ствления огромных империалистических планов американцев,
конечной целью которых было овладение миром.
Это стало ясно политикам. Крупнейшие из нефтяных делы
цов, такие, как Рокфеллер в США и Генри Гевелинг в Евро-
пе, втянули правительства своих стран в круг политических
я даже стратегических планов своих монополий. Правитель-
ства США и Великобритании должны были координировать
свои планы со стратегическими планами нефтяных ко-
ролей.
Дельцов поменьше все это мало интересовало. Монтегю
Грили и Маргрет почти не занимались политической стороною
своих спекуляций. Они хотели денег и делали деньги. При
этом оба они — Монти и Маргрет — придерживались ошибоч-
ного представления, будто нефть является наиболее выгодным
объектом их спекуляций. Для Маргрет такое предполо-
жение было ошибочно потоЯу,,. что любое ее начинание в этой
938
области перехватывалось Монти и, таким образом, разруша-
лось. Для Монти потому, что та сотня тысяч фунтов, какой
он обладал, не могла дать ему в руки рычаг, необходимый
для влияния на судьбы нефти. Попав в русло нефтяной поли-
тики, делавшейся кйтами финансового мира, Монти оказался
в конце концов простым посредником, хотя, может быть, и са-
мым крупным в Англии. Его успеху способствовали связи, ка-
кими он располагал в правительственных учреждениях и
в первую голову в министерствах иностранных дел и колоний,
где по традиции служило несколько поколений Грили —
Крейфильдов. Мало-помалу квартира Монти превратилась
в место свиданий крупных нефтяных дельцов с прави-
тельственными чиновниками, от которых зависело то или
иное направление нефтяной политики за рубежами Британ-
ской империи или в ее колониях. Через руки Монти проходи-
ли крупные взятки предпринимателей чиновникам. Часть
денег оседала у Монти. Его банковский счет рос бы-
стрее, чем тогда, когда он занимался самостоятельной игрой.
Он был доволен. Он все реже нуждался в помощи Маргрет
и держал ее в резерве для тех случаев, когда была необходи-
мость в содействии Бена.
Теперь Монти посмеивался над своими страхами того
времени, когда к власти пришли лейбористы. Тогда-то Мон-
ти решил, что его успеху пришел конец — все его связи по-
коились на консерваторах. Но Бен изменил консерваторам, и
многие из чиновников — друзАгМонти — остались на местах,
не тронутые лейбористами. Наконец он увидел, что и сами
лейбористы вовсе не такие недотроги и блюстители нравствен-
ности, какими рисовались английской публике. Они так же
любили деньги, как тори, так же хотели вести широкую
жизнь, хорошо одеваться, ездить на курорты. Но так как у них
было меньше возможностей — государственные оклады были
мизерны,— путь к их сердцам оказался проще, чем думал
Монти: их удавалось соблазнять значительно меньшими взят-
ками, чем тори. Посредническое дело Монти стало расти
вглубь и вширь. К нефтяным делам прибавились любые, какие
могли интересовать деловой мир: все, что. можно было пре-
дать, продавалось. Со всего Монти получал свой куртаж.
Никому из участников афер не приходило в голову, что
такое эльдорадо жуликов не может быть вечным. В один пре-
красный день в оппозиционной печати появилась небольшая
заметка с намеком на неблагополучие в министерствах, где
орудовала.компания взяточников — друзей Монти. За первой
заметкой последовала вторая, более конкретная. В окружении
Монти началась паника. Стало ясно, что избежать правитель-
ственного расследования уже нельзя: общественное мнение
было возбуждено, его нужно быд(0успокоить.
939
Когда Маргрет привезла Монти папку следственного дела
и он увидел, как тщательно там подобраны все детали и име-
на, даже он, при всей своей самоуверенности, растерялся.
Окончив чтение, он тупо уставился на Маргрет. Черты его
лица сразу обмякли, оно утратило всю неприступность древ-
него бога, — словно маску из папье-маше опустили в воду:
краски с нее сошли, картон размок, все превратилось в гряз-
ную бумажную жижу.
С лица Монти на Маргрет глядели тусклые, бесцветные
глаза сильно пожившего мужчины — растерянные, воровато
перебегающие с предмета на предмет, как бы ищущие точки-
опоры на земле, уходящей из-под ног ее обладателя.
— На вас противно смотреть, — брезгливо проговорила
Маргрет и взяла папку из безвольно упавшей руки Монти...—
Видно, использовать все это придется мне одной...
Лицо Монти отразило полное недоумение.
— Использовать?.. Вы сказали: исполь...
— Да, да, да! Дело у меня в руках...
И Маргрет изложила ему свой план. Ей приходилось по
нескольку раз повторять одно и то же, чтобы еще не пришед-
ший в себя от неожиданного поворота Монти мог схватить
смысл ее предложения.
Уезжая, Маргрет оставила Монти папку с материалами
следствия, чтобы он мог взвесить возможность использования
того или иного деятеля, в зависимости от степени разоблаче-
ния их преступлений.	ф
• Оставшись один, Монти принялся за работу. Это был це-
лый реестр имен и указаний возможностей, с ними связан-
ных. Но по мере того, как Монти писал и вырисовывалась
грандиозность плана шантажа, задуманного Маргрет, страх
овладевал Монти. В его воображении возникла камера в тюрь-
ме... Потом тюрьму сменил мрачный силуэт. Тоуэра...
Нет, это было уже выше его сил...
Карандаш выпал из дрожащих пальцев Монти, и он дол-
го обессиленный сидел перед столом, пока не раздался теле-
фонный звонок Маргрет: она спрашивала, как идут дела...
Прежде чем Монти успел ей объяснить, что с ним проис-
ходит, доложили о’неожиданном приходе Бена. По его виду
ДАонти сразу понял, что случилось что-то необычайное. Он ис-
пуганно вскочил навстречу брату, даже не дав себе труда
спрятать лежавшую на столе папку. Когда он о ней вспомнил,
было поздно: Бен стоял над столом, жадно вцепившись
в ее обложку. Он не сразу решился раскрыть ее, чтобы по-
смотреть, цело ли содержимое. А когда увидел, что все на
месте, из груди его вырвался вздох облегчения.
— Я так боялся... — проговорил он, пытаясь дрожащими
руками согнуть папку. *
940
Монти бросился к Бену.
— Отдай!.. Немедленно отдай...
Увидев перекошенное лицо брата, Бен в страхе отступил.
Монти надвигался на него, угрожающе вытянув руки, а Бен
отступал, пока не почувствовал, что под колени ему уперся
край дивана. Не удержавшись на ногах, он грузно упал на
него. Монти склонился над ним.
— ...Ты же знаешь, что мне нужно. Это тебе ничем не
угрожает. Они сами замнут дело.
И, захлебываясь от поспешности, Монти пересказал Бену
план Маргрет.
— Понимаешь, они сами потушат все дело, чтобы избе-
жать скандала, а я выделю тебе такую долю...
Но чем больше Бен его слушал, тем больший ужас отра-
жался на его лице. Он пробовал что-то сказать пересохшими
губами, но вместо слов из них вырывался только свистящий
хрип. Бен задыхался от ужаса и омерзения. Он сам не был
святым, но то, что с таким цинизмом говорил тут брат, каза-
лось ему пределом морального падения. По взгляду совер-
шенно обезумевшего Монти он понял, что тот сейчас вырвет
у него папку и, собрав все силы, ударил его ногой, целясь
в живот. Но удар пришелся по коленке Монти. Тот вскрикнул
от боли и отпрянул было от дивана, но через мгновение Бен
почувствовал, как тяжелое тело брата навалилось на него.
Судорожно сжимая папку, он старался ногами отбиться от
брата. Между ними завязалц^ь драка, самая обыкновенная
драка, какая может происходить в темном портовом переулке
между не поделившими добычу грабителями.
Чувствуя, что сейчас его сердце лопнет от напряжения,
Бен собрал последние силы и нанес Монти запрещенный удар.
Тот разжал объятия и с глухим стоном скатился с дивана.
Бен с трудом поднялся на ноги. Однако прежде чем он за-
ставил себя сделать хоть шаг, Монти приподнялся с пола,
и Бен понял, что сейчас весь этот ужас повторится. Он в от-
чаянии огляделся. Взгляд его приковало к себе пламя, жаркое
пламя камина. Бен размахнулся и с силой швырнул папку
в огонь. Прежде чем Монти успел вскочить с пола, листы
побагровели и запылали ярким пламенем.
Братья стояли рядом и молча, тяжело дыша, смотрели на
то, как сгоревшие листы черными трепещущими хлопьями
поднимались над грудой прозрачного розового кокса и уно-
сились в трубу вместе с голубоватым жарким пламенем...
Где-то в доме громко хлопнула дверь. Потом наступила ко-
роткая тишина, показавшаяся обоим братьям особенно гулкой.
В дверь несмело постучали, и Монти узнал голос лакея:
— Леди Маргрет Крейфильд, сэр!
Оба брата машинально направились к зеркалу.
941
8
Сотрудник редакции «Пиплс Дейли» Эдуард Грили снова
закурил. Это была третья сигарета, которую он выкуривал,
пока говорил сидевший перед ним Флеминг, уже знакомый
ему по двум прежним визитам. Флеминг говорил не торо-
пясь, четко произнося слова, словно боялся, что не все может
дойти до сознания Неда. А Нед смотрел на его усталое, блед-
ное лицо, на ссутулившуюся фигуру, на сильно поношенный
костюм и старался решить трудный вопрос: может ли газета
использовать все то, что говорит посетитель? Это было окон-
чательное разоблачение огромной панамы в.недрах лейборист-
ской партии. Разоблачение было важно потому, что раскры-
вало истинную физиономию лейбористских лидеров, как
жадных трутней, как беспринципных деляг, готовых предавать
и продавать интересы Англии, интересы ее народа, способных
якшаться с самой отвратительной спекулянтской сволочью,
как провокаторов, наносящих рабочему классу Англии удар
вместе с его злейшими врагами тори. Это был как раз тот
материал, который в^тредвидении приближающихся выборов
должна была опубликовать «Пиплс Дейли».
Правда, в рассказе Флеминга то и дело звучало имя бра-
та Неда, Монтегю, как одного из самых отвратительных уча-
стников панамы, но это нисколько не смущало Неда. Было
бы, пожалуй, даже интересно с пропагандистской точки зре-
ния, если бы в газете такой материал появился именно за его,
Неда, подписью,— за подписи^ брата главного преступника
и главного следователя, пытающихся замять дело.
Но... может ли такая принципиальная газета, как «Пиплс
Дейли», печатать подобные сообщения, не имея в руках доку-
ментов, подтверждающих все до последнего слова, что ска-
зано Флемингом? Нед был уверен, что на этот вопрос редак-
ция и руководство партии ответили бы отрицательно.
— У вас есть доказательства сказанного? — спросил он
Флеминга.
— Конечно. Целое досье.
— Это ваши личные документы? Ваша собственность?
— Разумеется,— после некоторого колебания сказал
Флеминг.— Теперь это моя собственность.
— Что значит «теперь»?
— До тех пор пока это было всего лишь копией офици-
ального доклада председателя комиссии, хотя бы и снятой
мною для себя,— это все же принадлежало государству. Но
теперь, когда, как я вам рассказал, подлинник, без всякого
сомнения, уничтожен, эта неофициальная копия стала моей.
— Это не так бесспорно, как вам кажется...— проговорил
Нед.
942
Флеминг с удивлением поднял на него взгляд усталых
глаз. Несколько мгновений они молча смотрели друг на дру-
га, и тут у Флеминга мелькнула вдруг противная мысль:
а может быть, это вовсе не случайное совпадение: ведь фами-
лия этого человека тоже Грили?..
Флеминг вглядывался в черты Неда и старался найти*
в них сходств-ос Беном.или с Монти. Сходства не было.
Впрочем, и нелегко было говорить о сходстве, когда лицо*
Неда было изборождено рубцами и пятнами. Флеминг по-
смотрел на руки собеседника и увидел, что они покрыты та-
кими же характерными следами ожогов.
— Танк? — спросил Флеминг.
— Нет, авиационная авария... Истребитель,— мимоходом
ответил Нед, не отрываясь от своих мыслей.
Но Флеминг снова спросил:
— Вы Грили?
— Да, конечно,— так же машинально ответил Нед, но»
вдруг страшная мысль, как ожог, пронзила его сознание:
«Грили!»
Он понял смысл вопроса и, вопреки желанию ни на секун-
ду не потерять самообладания, покраснел.
Он посмотрел в глаза Флемингу.
— Я понял ваш вопрос. Я не однофамилец, а брат их
обоих. Настоящий Грили.
Флеминг в смущении побарабанил пальцами по столу.
— Может быть, будет лучше, если я поговорю с кем-ни-
будь другим тут в редакции?	*
— Нет,— решительно отрезал Нед.— Не имеет значения..
Если бы мне довелось узнать то, что узнали вы, я сидел бы
там же, где сидите в эту минуту вы... Но попробуем решить*
вопрос: что страшнее для этой шайки — опубликование ваше-
го досье в нашей газете или передача материала прокурору для*
официального расследования?.. Что им страшнее?.. А в том,,
что они должны быть разоблачены, сомнений нет,— добавил он.
Флеминг был в задумчивости.
— Знаете что,— сказал он,— вам действительно было бы
неудобно публиковать мой материал, который они считают
навсегда утраченным...
’ — То, что для них такое разоблачение было бы неожидан-
ным, хорошо. Вопрос в том, является ли эта копия вашей или*
продолжает оставаться государственным материалом, по*
которому вы можете восстановить все дело для передачи*
прокурору?
— А если я его восстановлю и, передав подлинник про-
курору, помимо мистера Крейфильда, копию отдам вам?
— Я должен поговорить с руководством, прежде чем дать*
вам окончательный ответ.
943
Флеминг посмотрел на него с удивлением и несколько
раздраженно сказал:
— Я, разумеется, политик не больший, чехМ любой сред-
ний англичанин, но мне кажется, что церемониться с ними —
-ошибка.
— Дело тут не столько в них, сколько в нас. Мы не мо-
жем совершать ни малейшей ошибки, если не хотим, чтобы
они раздули ее в событие.
— Ошибка щадить их. В конце концов...— Флеминг замял-
ся было, но тут же решительно проговорил: — Да, в конце кон-
цов, все это, повидимому, одна шайка, только под разными
вывесками. Ha-днях я читал страшные вещи. Если бы мне
год назад сказали: в Англии будут реабилитировать Гитлера,
я бы ни за что не поверил. А вот, извольте-ка, в Оксфорде на-
шелся какой-то профессор, который прямо восхваляет Гит-
лера, как гения мира.
— Вероятно, вы говорите о Тревор-Ропере? — спросил Нед.
— Кажется, именно так его зовут. Я, правда, не запомнил
его имени, но хорошо помню, что он пишет: что бы ни
говорили о Гитлере, но у него были черты настоящего интел-
лектуального величия... Вот, извольте: величие того, кто сде-
лал слово «Ковентри» нарицательным, того, кто залил кро-
вью Европу... И этот Тревор пытается уверить мир, что мы,
англичане и американцы, помешали Гитлеру спасти мир. По
его мнению, по всей Центральной Европе положение обще-
ства было настолько ненадежно, что никакие полумеры, ника-
кие заплатки и поправки не могли спасти дело. По мнению
.оксфордского мыслителя, договоры уже не имели смысла:
призрак революции вставал над Европой, призрак решитель-
ного столкновения сил труда с силами капитала...— Флеминг
яа минуту задумался: — Я никогда не был революционером,
но такой звериный рык- противников революции способен
сделать ее сторонником.
— Я дам вам кое-что почитать,— сказал Нед,— и вы пой-
мете, что каждый честный англичанин неизбежно придет к то-
му же: станет на нашу сторону...
— ...Я не мог без гнева читать этого Тревора: после того,
как искусственные условия будут уничтожены и восторже-
ствуют вековые законы природы, награда достанется сильней-
шему— этой наградой будет власть над другими народами.
Достанется она германцам — представителям сильнейших
военных традиций в мире. Они, германцы, подавят сопротив-
ляющихся и станут народом господ в мире* рабов...— Фле-
минг охватил руками голову, словно в отчаянии: — Это
говорится после войны! Какой-то ужас!.. Будто сам Тревор
даже и не возражает против того, чтобы относить англичан
(К рабам...
944
— Вам это в диковину потому, что вы, видимо, впервые
столкнулись с подобными рассуждениями. А вот если бы вам
пришлось послушать хотя бы Мосли...
— Надеюсь, ему-то уж конец!
— «Демократизм» лейбористов еще может привести к то-
му, что мы увидим на улицах Лондона шайки Мосли. И мы
еще будем свидетелями того, как полиция станет охранять
этих врагов Англии от гнева англичан.
— Нет, нет! Я этому не верю... Этого не должно быть...
— Не должно быть, но до тех пор, пока англичане
соглашаются терпеть правительства, подобные кабинетам
Эттли...
— Не станет Эттли, придет Черчилль...
— В этом-то и беда...
— Так какая же разница?
— Никакой, конечно,— с усмешкой сказал	Нед.— Но
нужно сделать так, чтобы не было ни того, ни другого.
— Вы скажете: Поллит?.. Нет, это не подходит Англии...
— Посмотрим, что вы скажете через год-два...
Некоторое время Флеминг в задумчивости молчал.
— Вы какой-то странный,— сказал он наконец.— Вам
предлагают сенсацию, а вы что-то взвешиваете... Просто уди-
вительно для английской газеты. Приди я с таким материалом
к консерваторам, они уцепились бы за возможность облить
грязью лейбористов.
Гл1Ьа Неда блеснули.
— Я, правда, не уверен в том, что тори опубликуют ваш
материал, потому что их люди тоже запутаны в этом деле.
— А не кажется ли вам, что в таком случае я мог бы да-
же передать его снова Крейфильду?
Нед радостно хлопнул себя по лбу:
— У вас отличная голова, Флеминг! Именно так: отдать
лорду Крейфильду... * Пусть-ка он попробует уничтожить
доклад вторично! Это здорово: он своими руками должен пе-
редать его прокурору. Но у нас должна остаться копия.
В усталых глазах Флеминга появился задорный блеск, и
все черты его оживились:
— Прекрасная мысль! При помощи Грэйс мы'покончим
с этим в два дня.
— Грэйс?
— Моя жена. На нее можно положиться... О, мы покон-
чим с ними, непременно покончим!
Нед дружески обнял его за плечи и проводил до выхода.
Когда они прощались, Флеминг спросил вдруг в сомнении:
— Как вы думаете: мы их доконаем?
— Непременно доконаем, старина, непременно! — весело
ответил Нед.
60. Заговорщики.
945
Меньше чем через неделю дворецкий Грейт-Корта, ожи-
давший в столовой появления Бена к утреннему кофе, был
встревожен продолжительным, тревожным звонком. Взбежав
на второй этаж, он увидел дверь в спальню лорда отворен-
ной и суетящихся возле нее горничных. У постели Бена стоя-
ла Маргрет. Ее лицо отражало несвойственную ей растерян-
ность. Бен лежал, раскинув руки, с багровым, почти синим
лицом. В судорожно сведенных пальцах правой руки был за-
жат свежий номер «Дейли телеграф». Для Маргрет не было
секретом, что было причиной удара: на первой полосе газе-
ты красовался заголовок о разоблачении панамы в партии
лейбористов. Были названы имена Крейфильда и Грили.
Пока дворецкий возился возле телефона, вызывая врача,
в коридоре послышались тяжелые шаги. Только тут Маргрет
вспомнила, что в доме гость — прилетевший вчера из Амери-
ки дядя Джон Ванденгейм.
Помятое со сна лицо Джона выглядело сердитым, хотя он
отлично выспался и проснулся в хорошем настроении, какое
на него всегда навевали старые стены Грейт-Корта. Он меч-
тал построить себе в Штатах дом в этом роде: что-нибудь не
уступающее старым замкам Англии.
По мере приближения к спальне Бена, лицо Джона все
более мрачнело: он видел, что там что-то неладно. Маргрет
молча протянула ему номер «Дейли телеграф» и указала на
заголовок. Джон быстро цробежал статью и с досадой кряк-
нул: скандал у лейбористов был ему неприятен. Он приехал
для важных переговоров с английскими нефтяниками, а та-
кая ситуация предвещала поражение лейбористов на пред-
стоящих выборах и возвращение консерваторов к власти. Все
придется начать с начала. Джон свистнул, забыв о распро-
стертом в постели Бене.
— На этом, девочка, мы с тобой должны, если сумеем,
неплохо заработать,— сказал он Маргрет и машинально пе-
ревернул газетную страницу. Взгляд его по привычке быстро
бежал по столбцам. И вдруг он остановился. Джон увидел
сообщение о происходящем в Будапеште процессе шпионов.
Он отвел глаза, словно не верил им, и еще раз перечитал
начало: да, сомнений не было: в признаниях Райка и его
сообщников красной нитью проходило разоблачение Тито, как
американского агента...
Не обращая больше внимания на происходившую вокруг
него суету, он опустился в*первое попавшееся кресло тут же
в спальне больного и принялся внимательно читать. Только
приход врача вынудил Джона оторваться от газеты.
— Ах, негодяй! — прорычал он, ни на кого не глядя —
Настоящий негодяй... И он смел выдавать мне этого Тито
за самого надежного агента!..
946
Он, топоча, промчался по коридору и вызвал по телефону
своего секретаря:
— Найдите Аллена, он где-то тут, в Европе... Телеграфи-
руйте ему, что он негодяй, самый последний негодяй.— Но
тут воспоминание о том, что разоблачение панамы по-новому
поворачивает переговоры о нефти, заслонило образ Долласа
и дело Тито. Он закричал в трубку: — Нет, поднимитесь ко
мне, я сам продиктую вам телеграммы...
Джон понял, что теперь нужно действовать с удесятерен-
ным упорством: песенка Эттли спета, а иметь дело с этим
бульдогом Черчиллем чертовски трудно.
9
В эти же дни в одной из советских комендатур Берлина
шли своим чередом дела — повседневные дела города, ко-
торый англо-американцы тщились, вопреки всем доводам
разума, сделать яблоком раздора с Советским Союзом и пред-
логом для политической распри мирового значения.
К концу рабочего дня помощник коменданта вставал из-за
рабочего стола совершенно вымотанный. Дни, которые еще год
тому назад, когда он возился с допросами Кроне, казались
ему такими загруженными, вспоминались теперь, как интерес-
ная экскурсия в историю. Он отлично помнил, как извивался
тогда Кроне, пытаясь угадать дальнейшую судьбу своих сте-
нограмм. Советский офицер, прочитав предыдущий допрос
Кроне, испещренный сотнею вставок и исправлений, сделанных
сведущими людьми, узнавал таким образом все, что пытался
от него скрыть американский разведчик в шкуре немецкого
эсесовца, и все, что тот и сам не знал. После этого офицер
должен был приступить к следующему допросу, не по-
давая виду, что знает что-нибудь, кроме того, что говорил
Кроне.
Какова-то судьба этого типа? Какова участь темных ге-
роев его мрачного повествования?
Офицер закурил и подошел к окну кабинета, выходившего
во двор комендатуры. Улыбка пробежала по его губам. Он
отлично помнит: именно в тот день, когда к нему привели
пойманного Кроне, советский старшина посадил во дворе вон
то деревцо. Оно росло, тянулось % зеленело, словно в пример
остальным, посаженным немецким садовником.
И только было пробужденная воспоминаниями мысль
офицера понеслась в родные советские края, как ее тут же
оборвал заглянувший в кабинет старшина.
— К вам, товарищ майор!
— Прием окончен.
60*
547
1
— Очень просит.
Офицер с досадою придавил в пепельнице папиросу
и вернулся к столу. Его взгляд без особой приветливости
остановился на вошедшем в кабинет крепком мужчине
с необыкновенно красным лицом.
Тот развязно взмахнул шляпой и громко сказал:
— Я американский журналист. Хочу познакомиться кое
с чем в вашем районе, комендант.
Офицер уже выработавшимся движением протянул руку.
Посетитель вложил в нее визитную карточку: «Чарльз Друм-
монд. Корреспондент».
Помощник коменданта и американец перебрасывались
незначащими, обычными в таких случаях фразами, и офицер
машинально вертел в руках визитную карточку американца,
как вдруг в его глазах блеснул огонек любопытства. «Чарльз
Друммонд?..» Чтобы скрыть вспыхнувший у него интерес, он
прищурился и как бы невзначай еще раз по складам прочел:
«Чарльз Друммонд...»
Офицер поднял взгляд на американца. «Так вот он каков,
мистер Фрэнк Паркер, впервые пересекший океан из Америки
в Европу на борту «Фридриха Великого!..»
Паркер с нарочитой старательностью раскуривал папиро-
су, чтобы дать себе время исподтишка рассмотреть комендан-
та. Он много слышал о простодушии русских, на лицах ко-
торых будто бы отражаются их мысли. Но, чорт побери, на
лице этого офицера он не мог уловить ничего. Единственное,
что можно было, пожалуй, сказать с уверенностью, судя по
равнодушному взгляду, которым офицер скользил то по его
визитной карточке, то по нему самому: он не имеет пред-
ставления о том, кто перед ним в действительности.
Да, в этом-то Паркер был уверен.
Ответы офицера были все так же спокойны и неторопли-
вы, какими американцу казались и его собственные вопросы.
Паркер обдумывал теперь ход, который (Позволил бы ему
свободно передвигаться по советской зоне, отыскать конспи-
ративную квартиру доктора Зеегера и через него помочь ди-
версионной группе Эрнста Шверера заманить Эгона Шве-
рера на ту сторону.
Чтобы отвлечь внимание коменданта от главного, ради чего
пришел, Паркер сказал:
— А не кажется ли вам, майор, что правы все-таки
не вы, русские, а мы, американцы, дав немцам кое-что
в долг?	!	(
— Дать в долг и заставить взять — не одно и то же.
С напускной беспечностью американец сказал:
— Все-таки важно то, что они взяли, и взяли немало!
Комендант ответил без тени шутливости:
94Я
— А вам не приходит в голову, что под видом хлеба вы,
американцы, вложили в руку немцев камень?
— Чепуха! — уверенно воскликнул Паркер.— Мы даем
им возможность не околеть с голоду.
— Чтобы не потерять живую силу — людей, которых хо-
тите сделать своими рабами?
— Покупатели и должники нужны нам не меньше ра-
бов,— с усмешкой сказал Паркер.— Важно то, что мы не
уйдем отсюда, пока не вернем своего. А вы? Скоро у вас не
будет никаких оснований торчать тут.
— Мы не задержимся здесь ни одного дня... Мы скоро
уходим.
— Чтобы потерять Германию!
— Или прочно приобрести в ней друга!
— Уйдя-то? — удивление Паркера было так непод-
дельно, что он даже приподнялся в кресле.— Вы соби-
раетесь чего-то достичь, бросив Германию на произвол
судьбы?
— Нет, передав ее в руки немецкого народа.
Паркер рассмеялся.
— Сделай мы подобную глупость,— прощай не только
проценты, но и все долги. Это было бы противно здравому
смыслу! — Он потер лоб, и его красное лицо расплылось
в улыбке.— До тех пор, пока у нас в залоге сердце должни-
ка, мы можем быть уверены, что возьмем свое.
Глаза коменданта сузились, и он несколько секунд молча
смотрел на американца. Потом вздохнул так, как если бы
ему было жалко этого самоуверенного и такого глупого че-
ловека.
— Шейлок думал так же,— сказал он и опять вздохнул-
— Что вы сказали? — встрепенулся Паркер, услышав
знакомое имя, но комендант ничего не ответил, и Паркер,
пожевав губами, спросил: — Как насчет прогулки по вашей
зоне?
Комендант опустил взгляд на визитную карточку: «Чарльз
Друммонд...»
Подавляя усмешку, он посмотрел в глаза американцу и,
извинившись, вышел в другую комнату.
Там он, закуривая на ходу, медленно, почти машинально
приблизился к окну и, задумавшись, поглядел на деревцо.
Да, вот оно, уже совсем крепкое, й листья его уже утра-
тили наивную беспомощность, и корни его не нужно
больше поливать из лейки, как делал когда-то старшина.
Немец-садовник уже поливает его из шланга и уже не смот-
рит на это дерево, как на забаву русского солдата, которая
никогда не пригодится немцам: он теперь даже усмехает-
ся в усы, вспоминая глупые свои мысли. Тот советский
949
солдат очень хорошо сделал, что посадил деревцо на месте
вырванной снарядом старой липы. Оно ведь растет на немец-
кой земле и навсегда останется немецким. В этом не может
быть уже никаких сомнений. Сейчас уже почти все простые
немцы понимают, что жизнь опять распустится здесь полным
цветом, и они хотят ее видеть, хотят строить ее своими ру-
ками и верят тому, что построят на своей земле, принадле-
жащей не какому-нибудь толстобрюхому, а простым нем-
цам — народу...
Офицер оторвал взгляд от окна и поднял трубку те-
лефона.
— Военная прокуратура?.. Человек, организовавший по-
пытку похищения инженера Эгона Шверера, у меня. Да, это
Фрэнк Паркер... Да, тот самый Паркер, о котором столько
говорил Кроне... Слушаю, сейчас будет доставлен.
Он положил трубку и повернулся к старшине, молча
стоявшему у двери.
— Двух автоматчиков!
10
В течение долгого времени у Аллена Долласа сохранялась
надежда на то, что Паркер — Друммонд не подает о себе ве-
стей из соображений конспирации. Доллас молчал. Затем
один из людей Эрнста Шверера доставил сообщение доктора
Зеегера об аресте Паркера.
Дважды перечитав расшифрованную записку Зеегера,
Доллас сидел, не поднимая глаз на Александера, примостив-
шегося на кончике кресла по другую сторону стола. Тот, кто
посмотрел бы теперь на Александера, не узнал бы в нем
прежнего начальника разведывательного бюро вильгельмов-
ской армии, штреземановского рейхсвера и гитлеровского
вермахта. Усы его были попрежнему тщательно под-
стрижены, но они стали редкими и серо-желтыми, как
вытертая зубная щетка. Монокль еще держался в глазнице,
но глаз генерала глядел из-под стекла усталый и тусклый, как
пуговица из серого эрзац-металла на кителе отставного
эсесовца. Движения Александера оставались мягкими, но это
уже не была хищная повадка тигра, подстерегающего очеред-
ную жертву абвера. То была вкрадчивость лакея, боящегося
получить расчет. Одним словом, то не был уже прежний
Александер. Он сидел в позе почтительного внимания и сле-
дил за выражением зеленовато-прозрачной физиономии Дол-
ласа. Он принес ему сообщение Зеегера, чтобы показать, что
американские агенты ни к чорту не годятся: Паркер сам,
как глупый теленок, полез в берлогу русского медведя.
950
— Вызовите сюда этого Зеегера,— раздался, наконец,
скрипучий голос Долласа.
От удивления и испуга Александер даже откинулся
к спинке кресла.
— Абсолютно невозможно, сэр.
— Это единственный толковый парень... там. Я хочу
с ним поговорить.
— Абсолютно невозможно, сэр,— повторил Алексан-
дер.— Этот человек не должен потерять лицо. Он пронес
его чистым через разгром социал-демократии при фюрере,
сохранил его после поражения...
— После победы! — поправил Доллас.
Взгляд Александера не отразил ничего. Он настойчиво
повторил:
— Зеегера нельзя трогать. Его даже не следовало бы
сейчас использовать ни для каких побочных заданий.
— Вытащить Кроне и Паркера — не побочное дело.
— По сравнению с тем, что предстоит доктору Зеегеру...
— Я не давал ему никаких поручений.
— Но я дал, сэр,— возразил Александер.— Общая ди-
ректива о введении наших людей в ряды СЕПГ. Для этого
Зеегер самый подходящий человек: его роль в социал-демо-
кратической партии не слишком значительна. Его измена со-
циал-демократам не отразится на их деятельности. Шумахер
легко подыщет ему замену для работы в Берлине.
— Вы воображаете, что Пик встретит вашего Зеегера
с трубами и барабанным боем?
— Очередная задача СЕПГ — Национальный фронт. Они
заявили, что даже бывшие рядовые нацисты, если, они патрио-
ты и готовы драться за единую Германию — желанные
попутчики. А Зеегер никогда не был скомпрометирован со-
трудничеством с нами. Мы берегли его. Наша предусмотри-
тельность...
Но Доллас без церемонии перебил его:
— Ваш очередной просчет?
Александер молча отрицательно покачал головой.
— Хорошо,— сказал Доллас,— оставим в покое вашего
Зеегера. И все же мне нужен надежный человек: если Кроне
нельзя вытащить, нужно заставить его замолчать.
— При одном условии...— подумав, проговорил Але-
ксандер.
Маленькие глазки Долласа вопросительно уставились на
генерала. Видя, что он молчит, американец сердито бурк-
нул:
— Ну?!
— Замолчать... навсегда...
Доллас был далек от предрассудков, которые помешали
951
бы ему дать утвердительный ответ. Это было слишком обьрс-
новенным делом: агенты провалились, один уже болтает,
другой может начать болтать — они должны быть уничто-
жены. Мак-Кронин и Паркер не были бы первыми в этом
счету, не были бы и последними, убранными по распоряже-
нию Аллена Долласа. В этом отношении он перенял все
приемы своего старшего брата, но действовал с большей ре-
шительностью. Фостеру приходилось начинать дело, Аллен
получил его на ходу. Фостеру еще мешала необходимость со-
блюдать декорум демократии рузвельтовского периода, Аллен
плевал на всякие декорумы,— он работал во времена Фру-
мэна, а не Рузвельта.
И тем не менее на этот раз он заколебался. Эти двое —
Мак-Кронин и Паркер — были людьми хозяина. Ванденгейм
ценил этих агентов и время от времени интересовался их до-
несениями. Ему взбрело на ум, что они его крестники. Как
тот король, что пустил в ход при дворе блоху... Нельзя было
уничтожить Паркера и Мак-Кронина, не сказав Джону. А ска-
зать ему — значит признаться в ошибках своей службы,
в собственных ошибках. И под какую руку попадешь? Может
начаться крик, топанье ногами, в голову Аллена полетит пер-
вое, что попадет под руку хозяина. И вместе с тем...
Вместе с тем свой провалившийся разведчик опаснее
вражеского непровалившегося. Мак-Кронин и Паркер дол-
жны быть изъяты или уничтожены.
— Мы испробуем путь официального нажима,— сказал
Доллас Александеру. Заметив на его лице выражение со-
мнения, добавил: — Я того же мнения, но нужно испро-
бовать. Реакция русских бывает иногда совершенно необъ-
яснимой...
— Как пути господа бога? — усмехнулся Александер.
— Нет, как поступки людей с совершенно иной психоло-
гией, чем наша. Вспомните, как они обошлись с немецкими
инженерами, пытавшимися нарушить у них электроснабже-
ние. И как цепляются за каждого русского ребенка, которого
откапывают на нашей стороне: точно это принцы крови, от
возвращения которых на родину зависит весь ход истории!..
Все как раз обратно тому, что делали бы мы: повесили бы
инженеров, а впридачу к каждому ребенку отдали бы еще
десяток.
Александер вызвал на лице подобие улыбки.
— Более сорока лет я пытаюсь разгадать душу этого на-
рода и...— он развел руками.
— Если бы в войне четырнадцатого-восемнадцатого го-
дов вместо разгадывания русской души немцы покончили
с нею отравляющими газами, у нас с вами не было бы теперь
столько хлопот.	I
952
' — Позвольте узнать, сэр,— иронически спросил Алексав-
дер,— почему же вы не исправили эту ошибку?
— Потому, что вы оказались мягкотелей и глупей, чем мы
надеялись, давая вам в руки все, что нужно для победы
над \болыпевиками,— с нескрываемой неприязнью ответил
Доллас.
— Одною рукой давая нам оружие, вы другою рукой пы-
тались схватить нас за горло. Вы думаете, мы не знали:
«поддержать Гитлера, если ему придется плохо, но если ху-
до будет русским — помочь им»? Вы хотели, чтобы та и дру-
гая— сильная Россия и сильная Германия — исчезли с ва-
шего пути. Нас это не устраивало.
В голосе Долласа прозвучала откровенная насмешка:
— А вас устраивает то, что вы имеете теперь?
- Да.
Этот неожиданный ответ поверг американца в такое*
удивление, что, глядя на него, Александер счел нужным по-
вторить:
— Да, да! Нас это вполне устраивает, потому что это
незабываемый урок вам: из-за нечистой игры вы получил»
ошметки победы.
— Скоро вы узнаете, что это за «ошметки»,— злобно про-
говорил Доллас.
— Никому не дано знать будущего. Зато все мы доста-
точно хорошо знаем прошлое. Мы знаем, что настоящими
победителями вышли из войны русские. Половина Европы
стала коммунистической, теперь коммунистическим стал весь.
Китай, завтра за ним последуют другие...
Доллас резко перебил:
— Никогда!
— Нет, именно так! Потому что там вы ведете ту же
двойную игру, что пытались вести здесь: хотите чистыми выг
лезти из грязи. Это не удавалось даже вдесятеро более*
умным людям.— На миг Александеру показалось, что он
сказал лишнее, но он уже не мог сдержаться. Не мог и не
хотел. Быть может, это был первый случай в его жизни, когда
он говорил то, что думал; когда он хотел сказать этому
самоуверенному приказчику самовлюбленных хозяев: «Грош
вам цена! Такие немцы, как я, имеют с вами дело потому,
что оказались в положении париев, с которыми никто другой
не хочет говорить». Хотелось сказать, что...
Его быстро бегущие мысли были прерваны замечанием^
которое Доллас сделал как бы про себя, ни к кому не обра-
щаясь:
— Их устраивает победа России!..
Александер с непривычным раздражением проговорил:
— Да, нас устраивает эта победа России. Теперь вы не
953
ш осмеете вести двойной игры. Вы не захотите, чтобы из сле-
дующей войны Россия вышла с еще большей победой. А/Это
вовсе не исключено: коммунистической может стать £ с я
Европа, коммунистической, почти наверно, станет вся Азия!
Только попробуйте схитрить и подставить нас под удар в на-
дежде, что и наша голова будет расколота и русский кулак
разбит. Не выйдет, мистер Доллас! Не выйдет!.. Честная
игра: выигрыш пополам!
Доллас рассмеялся. Он смеялся скрипучим, прерываю-
щимся смехом, похожим на вой подыхающего шакала. Меж-
ду припадками смеха он взвизгивал:
— Пополам!.. Это великолепно: пополам! А что у вас
есть, чтобы ставить такие условия?.. Что вы можете выло-
жить на стол, кроме нескольких миллионов тупиц, умеющих
•стрелять и по команде своих офицеров — таких же тупиц,
как они сами,— поворачиваться налево и направо?.. Что
5! вас спрашиваю?..
— Это не так мало, как вам хочется показать! — зло
крикнул Александер.
— Если бы не мы, они проделывали бы свои упражнения
*в подштанниках и на пустой желудок...
Александер не дал себя прервать.
— Попробуйте поискать таких солдат у себя...— Ему
очень хотелось сказать «в паршивой Америке», но он удер-
жался: — в своей Америке.
— И найдем, найдем, сколько будет нужно! — про-
визжал Доллас.— Да не такого дерма, как ваши моло-
кососы, а прекрасный, тренированный народ — чистокров-
ных янки.
— Тренированы бегать за девочками. Видели! Знаем!
Юдин раз мы на них как следует нажали: в Арденнах...
Упоминание об этом позоре американской армии вывело
.Долласа из себя.
— Замолчите, вы ничего не знаете!
Но Александер не сдавался.
— Если бы не русское наступление... Всякий раз только
русские, именно русские. Это они помешали нам войти
«в Париж в прошлую войну. Они помешали нам сделать из вас
шницель в эту войну... Всегда русские!.. Если на этот раз
не будете играть честно, придется иметь с ними дело вам.
Вам самим. Тогда узнаете, что такое война с Россией!.. Не
•пикник, проделанный Эйзенхаммером. Навстречу ему наши
дивизии бежали с единственным намерением не попасть
к русским.— И, выронив монокль, со злобой закончил: —
Крестовый поход!.. Хотел бы я посмотреть на ваших кресто-
носцев там, под Сталинградом, под Москвой...
Он сидел бледный, с плотно сжатыми тонкими губами,
954
с неподвижным взглядом бесцветных глаз. Доллас давно
знал его, но таким видел впервые. Лопнуло в нем что-то
или просто переполнилась чаша терпения? Придется
выкинуть его в мусорный ящик, или старый волк станет еще
злее?
Доллас молча пододвинул Александеру бутылку мине-
ральной воды. Некоторое время тот недоуменно смотрел на
бутылку, потом перевел взгляд на американца. Размерен-
ным, точным движением вставил монокль и прежним тоном
негромко проговорил:
— Итак, о Паркере...
Доллас вздохнул с облегчением и быстро спросил:
— Вы лично знаете этого... Шверера?
— Которого?
— Главаря шайки на той стороне.
— Эрнста?.. Знаю.
— Ему можно поручить дело Кроне и Паркера?
— Полагаю... полагаю, что можно... Особенно, если речь -
идет об их ликвидации.
— Пока нет. Подождите, это в резерве,— быстро заго-
ворил Доллас.— Живые они нам нужнее.
— После такого провала?
— У нас дела не только в Германии. Завтра мы возбу-
дим вопрос: американский журналист, совершавший невин-
ную экскурсию по восточному Берлину, под арестом! Это
же неслыханно!
— Этим вы русских не проймете.
— Тогда поднимем на ноги прессу: американский журна-
лист, среди бела дня похищенный советскими войсками. Это
подействует.
— Лучше бы не терять времени.
— Избавиться от них вы всегда успеете.
— Далеко не всегда, сэр... Только до тех пор, пока они
в Берлине и пока их возят из тюрьмы на допросы. Если
завтра эти допросы прекратятся, арестованные станут недо-
сягаемы и для Эрнста Шверера.
— Не прекратятся! — уверенно возразил Доллас.— Рус-
ские достаточно любопытны.
— При чем тут русские? — возразил Александер.—
Арестованные переданы германским властям.
— Извините, забыл.
— Поскольку мы уже заговорили о Шверерах: как решен
вопрос о старшем, об Эгоне, инженере? — спросил Але-
ксандер.	(
— Он попрежнему нужен нам.
— А если я использую его по-своему? Для обмена на
этих двух?
955
— Едва ли он нужен тем.
— Вы сами говорили: это люди с необъяснимой психо-
логией. Ради того, чтобы спасти ненужного им немца, они мо-
гут вернуть двух нужных нам.
— Если вы так думаете...— без всякого подъема про-
говорил Доллас. Он не верил в возможность такого
трюка.— Да и для того, чтобы менять, нужно иметь его
в руках.
— Я сам возьмусь за это. Вопрос в том, в какой мере
для вас действительно ценны те двое?
Доллас быстро прикидывал в уме. Только страх перед
Ванденгеймом мог заставить его пойти на такую возню...
— Попробуйте...— вяло сказал он.— Но умоляю: без
^битья посуды», как говаривал наш покойный президент.
Александер подытожил:
— Значит, соблюдаем последовательность: а) официаль-
ное обращение, б) скандал в прессе, в) похищение при
перевозке, г) обмен на старшего Шверера.
— Мой старший брат, которого вы, к вашему счастью, не
знали,— насмешливо проговорил Доллас,— в своем ны-
нешнем положении, вероятно, произнес бы: «Аминь».
Для Александера Мак-Кронин продолжал оставаться
Вильгельмом фон Кроне. Американцы не считали нужным
посвящать немецкую разведку в то, что пятнадцать лет в ее
недрах сидел их агент. Вероятно, поэтому, строя свои планы
освобождения обоих провалившихся разведчиков, Алексан-
дер больше, думал о Кроне, чем о Паркере. Кроне не только
был в глазах Александера немцем, но и человеком, обладаю-
щим слишком большим количеством немецких секретов.
Их не следовало знать не только русским, но и американцам.
Пожалуй, теперь, в силу создавшейся обстановки, Алексан-
дер больше боялся выдачи секретов Кроне американцам,
чем русским. Поэтому он решил подождать несколько дней,
чтобы не раздражать Долласа и дать ему возможность
использовать официальные пути освобождения арестован-
ных. Но, не веря в успех этих попыток, он заранее подгото-
вил все, что было нужно, для осуществления своего собствен-
ного плана. Эрнсту Швереру была дана строжайшая дирек-
тива: при малейшем сомнении в возможности освободить —
убить обоих. Пусть потом американцы разбираются, по чьей
вине это произошло. Младший Шверер умеет держать
язык за зубами и может свалить все на чинов народной по-
лиции восточного Берлина, которой переданы оба аре-
станта.
Итак: в один из ближайших дней Кроне и Паркер
перестанут доставлять ему хлопоты и быть предметом непри-
ятных разговоров с проклятым рыжим американцем.
956
11
Эгон смотрел, полный радостного удивления. Заново
отстроенная школа не только не была хуже той, что стояла
на этом месте прежде, но выглядела гораздо веселей и
нарядней, хотя — Эгон это знал — со строительными мате-
риалами было туго. Дом был сооружен на площадке, рас-
чищенной среди развалин квартала, сровненного с землей
в один из первых же американских налетов.
Это было неизмеримо более ярко, чем все читанное и
слышанное о политике СЕПГ, о программе нового прави-
тельства Германской Демократической Республики.
«Демократическая германская республика»... Это до сих
пор кажется еще не сбывшейся мечтой. Ведь там, на
западе, где стоят войска «великих демократий», никто еще
не говорит о том, что немцы могут самостоятельно управлять
своим государством, там не говорят даже о немецком госу-
дарстве как о чем-то, что может быть. Там побежденные
и победители. Там оккупация: разгул и насилие одних, голод
и озлобление других. Там снова «пушки вместо масла».
Американские пушки вместо масла для немцев и немецкое
масло для завоевателей. Там опять гаулейтеры, именуемые
верховными комиссарами. Там снова фюреры и лейтеры,
называемые уполномоченными. Там наново старые круппы,
пфердеменгесы, стиннесы. Снова заговорившие в полный
голос гудерианы и гальдеры. Там бурлящие хриплыми кри-
ками спекулянтов биржи Кельна, Гамбурга, Франкфурта;
акции стальных и химических концернов, лезущие вверх
благодаря заказам на военные материалы. Там снова танки,
сходящие с конвейеров Борзига и Манесманна, снова истре-
бители, вылетающие из ворот Мессершмитта...
Пушки вместо масла!.. Война вместо мира! Вместо
я^Азни смерть...
'Эгон тряхнул головой и на минуту приложил ладонь
к глазам, чтобы отогнать эти навязчивые параллели.
Звоном торжественных колоколов отдавались у него
в ушах удары мячей. Мячи отскакивали от высокой стены раз-
рушенного дома, выходившей во двор школы. Мячи были
большие, раскрашенные красным и синим. Ударяясь в стену,
они издавали короткое гудение. Каждый мяч свое. А все
вместе сливалось в своеобразную симфонию, множимую
гулкими руинами квартала. Лучи солнца делали прыгающие
сине-красные шары такими яркими, что у Эгона зарябилс*
в глазах. Он рассмеялся. Праздничное мелькание красок,
веселый гул мячей, беззаботные возгласы девочек, игравших
на школьном дворе,— все сплеталось в единую картину
торжества жизни. Эта жизнь пробила себе путь сквозь
957
страшное море закопченных развалин, голод и нищету, слезы
вдов и проклятия калек. Сквозь стыд преступления большого,
разумного, трудолюбивого народа, позволившего сделать из
себя тупое, бездумное орудие смерти и разрушения. И снова
жизнь, веселая немецкая речь, без оглядки в прошлое, со взо-
рами, устремленными вперед, только вперед...
Однако как он очутился здесь?.. Что это — простая рас-
сеянность или опасное отсутствие контроля над самим со-
бой? Как могли ноги принести его сюда без участия воли?
Тут учится теперь его Лили, но он шел не к ней, а к Вирту.
Он должен сказать Руппу, что решил отправиться к тому
советскому офицеру, который был комендантом их района.
Эгон обязан ему первым вниманием, которое было оказано
Эгону как инженеру; он обязан этому усталому человеку
с покрасневшими от бессонницы глазами тем, что не покон-
чил с собой, что сохранил веру в себя, в свои силы и в свое
право творить. Он непременно должен отыскать этого совет-
ского офицера и просить у него прощения: счетная машина
так и не построена. А ведь на нее комендатура дала столько
денег, на нее были отпущены самые дефицитные материалы.
С Эгона не было взято ни пфеннига. Только обещание,
что он достроит машину. И вот — обещание не выпол-
нено. Он не может больше прикоснуться к этой машине. Ее
чертежи кажутся Эгону чужими, ненужными. Ее недостроен-
ный корпус и весь сложный механизм выглядят теперь, как
плод баловства от безделья. Не счетную машину, а ракету,
свою старую ракету, он должен строить! Нужно ’ сделать то,
чего нехватало Винеру, чтобы «фау-13» стало реальностью.
Эгон не может не довести до конца это дело. За океаном
лихорадочно работают над созданием новых бомб, предна-
значенных для разрушения этой вот новой школы, для убий-
ства его Лили, для того, чтобы снова ввергнуть в ужас еще
не забытых страданий его народ, чтобы отбросить во тьму
первобытности его Германию. Значит, он не имеет права
заниматься пустяками вроде счетной машины. Пусть этим
занимаются те, кто ищет покоя, кому нужно уйти от жизни,
от реальной трудности борьбы. Прошли, навсегда миновали
те времена, когда, он был готов продать дьяволу душу за пра-
во на покой, когда был готов стать и действительно стано-
вился соучастником самых страшных преступлений гитле-
ризма, когда он закрывал глаза, чтобы не видеть жизни! Все
это в прошлом, в ужасном прошлом, которому нет возврата,
которое взорвано правдой, принесенной русскими. Теперь он
смотрит жизни в лицо и полагает, что его обязанность отдать
родному народу все свои силы, все знания для обороны от
того, что готовят за океаном. Их бомба опасна? Да. Но
чтобы сбросить ее сюда, нужны самолеты. Чтобы вести
95§
самолеты, нужны люди. А что скажут американские летчики;,
если будут знать, что за каждую бомбу, сброшенную на
голову немцев, или русских, или поляков, или румын, или>
болгар, или чехов, или всякого человека, чья вина заклю-
чается только в том, что он не желает быть рабом шести-
десяти семейств американских дзайбацу,— что за каждую®
бомбу их собственные американские города получат по сна-
ряду, удара которого не может остановить ни страх, ни -со-
мнение, ни ошибка пилота. «Фау-13», «фау-13»!.. Эгон увидел,,
что стоит перед дверью бюро Вирта.
Конечно, Вирт для Эгона не то, что был Лемке, но*
Вирт — ученик и преемник Франца. Именно ему, а не кому-
нибудь другому, Эгон должен открыть свои планы. Именно*
Рупп, а не кто-либо другой, скажет Эгону, что так и должно®
быть: миролюбивой демократической республике Германии;
нужен инженер Эгон Шверер.
Эгон толкнул дверь и вошел в бюро.
Когда Эгон рассказал Руппу свои планы, тот в волнении*
поднялся из-за стола и принялся ходить по комнате. Эго>в
начал уже беспокойно ерзать на стуле — так долго тяну-
лось молчание Руппа. Наконец тот сказал:
— К сожалению, вы уже ничего не можете сказать тому’
советскому офицеру: комендатуры ликвидированы. Все адми-
нистративные функции переданы органам нашего республи-
канского правительства.
— Я очень сожалею,— сказал Эгон.— Я так виноват*
перед ним: моя счетная машина...
— Об этом можете не беспокоиться. Подозреваю, что*
она не так уж нужна русским, чтобы они огорчились из-за
вашей неаккуратности.
— Вы полагаете? А ведь они дали мне материал и зна-
чительный аванс.
— Скажите им за это спасибо — и все. Гораздо важнее
то, что я не могу решить ваших сомнений, но из этого
не следует, что они неразрешимы. Их решат старшие то-
варищи. Быть может, даже они уже решены. Если бы
дело шло-о моем личном мнении, то я, пожалуй, сказал бы:
вы правы и не правы. Вам, конечно, нужно приложить свои'
силы в той области, где вы можете дать наибольший ре-
зультат.
— Я так и думал! — с облегчением воскликнул Эгон, но*
ссекся, остановленный предостерегающим жестом Руппа.
— Это лишь половина вопроса,— сказал Рупп.— Вто-
рая заключается в том, что, по-моему, работать следует не
над снарядами для разрушения и,умерщвления. Пусть это
959
будет машина, которая даст нашей молодой республике
место, принадлежащее ей по справедливости в первых рядах
бойцов за будущее, за прекрасное будущее человечества, за
открытие новых, необозримых горизонтов интернациональной
науки. Мы, немцы, внесли так много в науку истребления,
что искупить эту вину можем только самыми большими уси-
лиями в области науки восстановления и прогресса. Позна-
ние того, что творится за пределами нашей планеты, вовсе
не такая уж далекая перспектива, чтобы нам, немцам, об
этом не задуматься. Я не слишком много понимаю в таких
делах, но мне сдается, что и в проблеме сообщений в пределах
нашей собственной земли ракета сыграет свою роль. Притом
в совсем недалеком будущем. Видите, инженеру вашего раз-
маха есть о чем позаботиться. Если вас не интересует такая
мелочь, как ракетное путешествие из Берлина в Пекин,—
сделайте одолжение, проектируйте, пожалуйста, аппарат для
посылки на Луну. Это нас тоже занимает, и в этом мы тоже
найдем средства помочь вам.
Эгон рассмеялся.
— Вы фантазер, Рупп! Я пришел для серьезного разгово-
ра о сегодняшнем дне.
— А разве мы работаем сегодня не для того завтра,
о котором я говорю?
— Это завтра нужно защищать сегодня,— возразил
Эгон.— Я вовсе не намерен делать из своей машины орудие
смерти. Нет, нет! Если ее придется применить для круго-
светных путешествий или для полета на Луну, тем больше
будет мое удовлетворение. Но иметь в запасе такие же раке-
ты с атомным снарядом вместо пассажирской кабины необхо-
димо, чтобы держать в узде банду одичавших кретинов вроде
'Фрумэна и его друга Ванденгейма. Недавно я прочел
у Сталина: «Коммунисты вовсе не идеализируют метод наси-
лия. Но они, коммунисты, не хотят оказаться застигнутыми
врасплох, они не могут рассчитывать на то, что старый мир
сам уйдет со сцены, они видят, что старый порядок защи-
щается силой, и поэтому коммунисты говорят рабочему
классу: готовьтесь ответить силой на силу, сделайте все,
чтобы вас не раздавил гибнущий старый строй...» Я не ду-
маю, чтобы у американцев оказались слишком крепкие нер-
вы, если дело дойдет до бомбардировки их собственных горо-
дов. Они чересчур привыкли к мысли, что будут воевать на
чужой земле, а то и чужими руками. Такие снаряды, как мои,
быстро приведут их в чувство. В конце концов вы же не
станете отрицать того, что сто сорок миллионов простых
американцев такие же люди, как мы с вами?
Рупп . усмехнулся. Эти слова в устах Эгона звучали
для него совсем по-новому: «мы, простые люди». Пре-
960
красно! Как жаль, что этого не может слышать Лемке! Рупп
ответил:
— Не стану спорить: простые американцы почти такие
же люди, как мы с вами. Но не совсем, а только почти. Ста
тридцати трем миллионам из них еще не довелось не только
побывать под бомбами и пулями, но даже видеть развалины
Европы. Картинки в журналах не то. В сытых людях,
сидящих под, крепкой кровлей, эт”. картинки только возбуж-
дают любопытство. Да и те пять миллионов, что ходили
в касках, избалованы войной. Им не пришлось платить кро-
вью за каждый сантиметр отвоеванной земли. Один раз, когда
германская армия как следует огрызнулась, янки бежали, по-
добрав подолы. Если бы гитлеровские генералы оказали
на Западном фронте такое же сопротивление, какое они ока-
зывали на.востоке, если бы они так дрались во Фран-
ции в течение четырех лет, как дрались в России,— вот
тогда янки могли бы сказать: мы знаем войну. А засыпать
податливого, как квашня, противника снарядами и бомбами
и догонять его на полной скорости «джипов» — это еще не
война. Этого они больше не увидят.
— Еще не так давно меня тошнило от разговоров о вой-
не, но, клянусь вам: именно потому, что я страстно и как
никогда сознательно хочу мира, я перестал бояться войны.
Война ужасна, но поскольку от нее нельзя спрятаться,
я готов зубами драться с виновниками этого ужаса. Мне
довелось в последнее время немало поговорить с рабочим
людом наших заводов, с теми новыми немцами, которые
впервые почувствовали себя подлинными хозяевами своей
страны, своей жизни и судьбы. И я говорю вам: так же, как
я, они готовы на смертный бой со всяким, кто поднимет
руку на мир, на наш труд, на наше право воспользоваться
доставшейся нам свободой. Ни один из них не сказал мне:
«Занимайтесь счетной машиной, не стоит возвращаться к ва-
шей ракете, она нам не понадобится».
— А разве я сказал вам так? — спросил Рупп.
— Но путешествие на Луну не то, о чем я сейчас
забочусь,— энергично сказал Эгон.
Помолчав, Рупп раздельно и задумчиво спросил:
— Хотите поговорить с нашими старшими товарищами?
— Если бы это было возможно...— в сомнении прогово-
рил Эгон.
Вскоре после того как Эгон пришел домой, его размыш-
ления были прерваны телефонным звонком. Рупп сообщил,
что не дальше как сегодня вечером Эгон будет принят
президентом.
Еще долго после того, как Рупп закончил разговор, Эгон
стоял с трубкой в руке. Он не мог опустить её на рычаг,
61. Заговорщики.
961
словно боялся, что от этого прервется та воображаемая
линия, которая тянется от этой минуты куда-то далеко
вперед, к окончательному пониманию того, что каза-
лось Эгону большой, но еще не до конца оформившейся
правдой...
— Что с. тобой? — спросила Эльза и осторожно раз-
жала его пальцы, сжимавшие эбонит трубки.
Обхватив жену за плечи, рн привлек ее к себе.
— Сегодня со мною будет говорить президент... Наш но-
вый президент... Понимаешь?..
Нежным прикосновением своих губ Эльза закрыла его
удивленно полуоткрытый рот.
12
— У тебя такой вид, словно ты немного выпил, — сказала
жена, взглянув на вошедшего Руппа. — Разве сегодня
праздник?
А он схватил ее за руки и, крепко притопывая, прошел
с нею целый круг по комнате.
— Да, да! Может быть, на твой взгляд, и не такой уж
большой, но все-таки праздник! — весело крикнул он. — По-
нимаешь ли Густхен, я, кажется, завоевал душу человека,
о котором учитель Франц оказал мне: «Слушай-ка, Рупп, я
знаю, что у тебя нет оснований любить семейство Шверер, но
в нем есть один, совсем не безнадежный член. Это господин
Эгон Шверер, мой бывший офицер. Когда-то он был челове-
ком и снова может им стать. Да, да, мы должны сделать его
опять человеком. Германии нужны люди, настоящие люди во
всех слоях общества. Человек всюду остается человеком, и
мы не имеем права терять его, если он не безнадежен...»
Франц Лемке не успел сделать из Эгона Ш-верера человека,
но, кажется, я сделаю это за него. Понимаешь, Густа, это для
меня очень важно: сделать хорошее дело в память моего
учителя...
Густа немного надула пухлые губы.
— 1ы говоришь это так, будто я знала дядю Франца
хуже твоего.
— Потому я и говорю с тобою так, моя Густхен, что ты
его знала не хуже, чем я, и должна меня понять...Теперь-то
ты понимаешь, почему мне сегодня весело?
Тут он остановился так неожиданно, что юбка Густы
плотно обвилась вокруг ее ног. Рупп зажал ладонями румя-
ное лицо жены и звонко поцеловал ее в немного вздернутый
нос, покрытый веснушками.
Увидев, что он взялся за шляпу, Густа воскликнула:
962
— Не уходи! Ты не знаешь, кто приехал...
— Ну же...
— Тетя Клара!
— Она была здесь?! Как же тьГее не удержала?
— Она обещала скоро вернуться.
— Урра!..
Рупп, отбросив шляпу, снова хотел было обнять жену, но
Густа ловко увернулась
— Тетя Клара оказала, что приехала не одна.
— С кем?
— Не знаю. По ее словам, это сюрприз.
— О, тогда-то уж нужно сбегать за бутылкой вина! —
нрикнул Рупп и выбежал из комнаты.
Клара на самом деле вернулась, притом раньше, чем
Рупп принес вино. И действительно, она приготовила Руппу
такой сюрприз, что. едва войдя <в комнату, он запрыгал, как
танцующий индеец и во все горло закричал «ура»: из-за спи-
ны Клары на него весело глядели Цихауэр и Рената.
Клара смотрела, как мужчины долго трясли друг другу
руки в, заглядывая один другому в лицо, выражали радость
крепкими ударами /по плечам. Потом она оттащила Руппа за
рукав.
— Будет, будет... — Она обернулась к появившимся в две-
рях двум мужчинам. Один из них был большого роста, широ-
кий в плечах, плотный человек средних лет С пепельными
от седины, прежде, повидимому, русыми волосами и сосредо-
точенным взглядом серых глаз. Другой был ему по плечо,
стоял, ссутулив спину и как-то уныло повесив поросшую не-
опрятными редкими серыми прядями волос лысеющую голо-
ву. Его руки также безнадежно висели вдоль корпуса. Даже
ноги, казалось, были немного согнуты в коленях, словно они
вот-вот совсем подогнутся. Глаза его были прикрыты зелено-
ватыми очками, за которыми темнела нездоровая чернота!
больших мешков.
— Познакомься с моим мужем, — сказала Клара, и Рупп
с недоумением перевел взгляд с одного пришельца на
другого.
— Меня зовут Дуайт Стил, —* просто и по-дружески
сказал широкоплечий. При этом он посмотрел прямо
в глаза Руппу и крепко сжал его пальцы в своей большой
руке.
Рупп перехватил вопросительный взгляд Клары, словно
спрашивавший: «Ну, каков?»
— Вы не немец? — несколько смущенно спросил Рупп,
чтобы что-нибудь сказать:
•и
963
Но вместо ответа Стил подтолкнул под локоть своего
спутника:
— Мой дорожный знакомый, господа, доктор Зеегер. Быв-
ший социал-демократ.
3eeiep молча поклонился и .медленно, одного за другим,
обвел присутствующих тяжелым пристальным взглядом. От
этого взгляда всем стало немного не по себе.
Чтобы рассеять воцарившееся натянутое молчание, Рупп
повторил вопрос Стилу:
— Вы не немец?
— Он американец, Руппхен, — ответила за мужа Клара.
- — Значит, вы можете рассказать нам много интересно-
го, — с радостью воскликнул Рупп, — Мы не так уж много
знаем о жизни американского народа.
— Многого пока не расскажешь,— уклончиво ответил
Стил. — Если позволите, я скажу, вам словами Гэса Холла,
секретаря нашего национального комитета...
— О, вы коммунист! — воскликнул Рупп.
— ...Я отвечу вам его словами,— повторил Стил.— Поло-
жение правящих классов Штатов совсем не так великолепно,
как они сами изображают. Американский народ, простые лю-
ди Штатов начинают совать им кое-какие палки в колеса.
Трудности капиталистов Америки растут по мере пробужде-
ния, охватывающего наши массы. Сейчас, больше чем когда-
либо раньше, миллионы и миллионы а(мериканцев охвачены
беспокойством о будущем своей страны. Наш народ, если
говорить о ста сорока девяти миллионах недоедающих, недо-
сыпающих и не имеющих уверенности в завтрашнем дне аме-
риканцев. начинает по-новому смотреть на оголтелый визг
своих правителей, за которыми массы еще недавно следова-
ли, веря им на слово. Простой народ Америки всерьез заду-
мывается над тупиком, в который мы вползаем. Он ищет
выхода из этого тупика.
— Ав том, что это тупик, сомнений уже нет? •*- спросил
Рупп.
— Наша задача, задача кЬммунистов, в том изаклю’чает*-
ся, чтобы 'сделать это понятным всем и каждому.
— Это нелегко вам дается?
— Наше правительство начинает чересчур откровенно
копировать то, что делалось здесь Гиммлером. Американская
полиция и судьи отбрасывают всякие словесные демо-
кратические ширмы, которыми еще недавно прикрывался
произвол.
— Было время, когда немцы искали в Америке убежища
от преследований Гитлера. Теперь некоторым американцам
приходится уезжать в Германию от слишком тесных объятий
Фрумэна, — заметила Клара.
964
— Значит, вы вдвойне наш, — сказал Рупп. Переводя
взгляд со Стила на Клару и обратно, он несколько раз негром-
ко повторил: — Вдвойне наш... вдвойне...— Потом очнувшись
от нахлынувших на него воспоминаний о Франце Лемке,
громко сказал: — Значит, у нас и двойной повод выпить по
стакану вина.
Принесенной Руппом бутылки оказалось мало. Принесли
еще одну и еще. Не пила только Рени, которой нужно было
кормить грудью маленького Цихауэра.
Клара отвела Руппа в угол и рассказала ему о том, как
пять лет назад встретила Стила, тогда еще солдата амери-
канской армии, как он спас ее от лап разнузданной банды
своих однополчан, как он, уехав в Штаты, вскоре вынужден
был оттуда бежать и вернулся именно туда, где была
она...
— И ты |мне ни слова об этом не писала! —с укором ска-
зал Рупп.
— Я и сама не знала, чем это кончится,— проговорила
она смущенно, словно должна была давать ёму отчет.
— Он останется здесь, у нас?
— Если найдет работу... А потом хочет непременно побы-
вать в Москве.
— А кто же этого не хочет, — со вздохом Сказал Рупп.
— Может быть, и .удастся...
— Может быть... А работа ему тут, конечно, найдется.
Мы даем работу всем, кто хочет честно трудиться. — Он ска-
зал это почти машинально, прислушиваясь к тому, что гово-
рилось за столом. Оттуда доносился басистый голос Стила,
старательно выговаривавшего немецкие слова:
— ...Нужно ли -вам объяснять, как далеко зашли сим-
патии американской администрации к гитлеровским последы-
шам, если я скажу, что Клей освободил из тюрьмы и приказал
суду оправдать такую гадину, как Ильза Кох — знаменитая
«ведьма из Бухенвальда». Их люди прилагают все усилия
к тому, чтобы убедить западных немцев в единственной роли,
которую может играть Германия в современной истории —
в роли барьера против коммунизма. И нужно сказать, что
те, кому такая роль приходится по душе, то-есть опять-таки
остатки гитлеровцев, вполне прониклись сознанием своего
значения. Чего же вы хотите, если приехав в Штутгарт, не
кто иной, как бывший американский президент Гувер, пуб-
лично заявил, что американцы в Германии борются за «но-
вого человека», за европейскую цивилизацию, против «ази-
атов». Под «азиатами», конечно, понимаются коммунисты,
хотя бы они и были такими же американцами, как сам
Гувер.
Рупп подал реплику:
965
— Страшная отрава для западных немцев заключается
в непрерывных призывах американцев к немцам принять уча-
стие в холодной войне против Советского Союза.
— Нет,— возразила Клара,— простым немцам эта отра-
ва не опасна. Но зато всякий, кому милы бредовые идеи ре-
ванша, имеет воз1можность с восторгом крикнуть в ответ аме-
риканцам: я С вами!
— Тем более, что американцы,— заметил молчавший до-
толе Цихауэр, —ради привлечения на свою сторону всей этой
нацистской банды готовы кричать о том, что Геббельс был
прав в своей а!нтирусской пропаганде.
— Отсюда уже са|ми немцы могут сделать вывод: раз был
прав Геббельс, значит, был прав и Гитлер-, — сказал Стил.—
А там не далеко и до оправдания фашизма в цепом. Не сле-
дует только делать вывод, который делают Клей и его шай-
ка: будто всякий, кто служил Гитлеру и пригрет американ-
цами, может считаться их надежным союзником в борьбе
с Советской Россией. Разумеется, все эти немцы не питаю!
симпатий к России и готовы вцепиться ей в горло. Но вовсе
не во имя американских интересов, а только во имя своих
собственных, нацистско-немецких.
Оставив Клару, Рупп приблизился к столу.
— Американцы забывают, что немцы стараются теперь
уже не забывать заповедь своих предков: все, что хотите,
только не война с Россией, — Сказал он. — Опыт научил
их быть памятливыми. Даже нынешних военных. Генералы
могут .сколько угодно кричать на людях о своей готовности
переиграть восточный поход. Но между собой они, конечно,
не так храбры. И могу вас уверить: чем больше бывших на-
цистов и военных преступников американцы примут в свою
военную администрацию, тем менее надежным станет этот
аппарат с американской точки зрения. Не поймите меня лож-
но: я вовсе не хочу сказать, что хотя бы один из этих отще-
пенцев будет служить единой Германии, Германии демокра-
тической. Нет! Все они остались убежденными апологетами
немецко-прусского милитаризма. Все они шовинисты и фа-
шисты до мозга костей. И тем не менее они не американцы,
а немцы.
— Тут есть над чем поразмыслить, — медленно прогово-
рил Цихауэр. — Если немец остался немцем, То можно еще
из него сделать и человека. Стоит подумать о способах его
возвращения в общество честных соотечественников. Может
быть, можно сделать и его полезным сыном Германии.
Я имею в виду Германию миролюбивую.
Рупп заметил, с каким вниманием Рени следит за каждым
словом мужа. Ему показалось, что она хочет что-то оказать,
но тут с кровати, где лежал ее сын, послышался писк, и она
963
поднялась из»-за стола. В этот же момент послышался стук
в дверь и на пороге появился Зинн.
-V Руди!.. Рени!
Зинн направился было к Цихауэру с протянутой для пожа-
тия рукой, но тот, словно не видя этого, неуспешно достал за-
писную книжку и, бережно раскрыв ее на середине, разлепил
два склеенных листка. Все увидели поднятый в его пальцах
маленький цветок. Его лепестки пожелтели и сморщились.
Один тут же оторвался от стебля и, плавно колыхаясь в воз-
духе, стал падать на пол. Зинн ловко подхватил его и, под-
няв над головой, крикнул Ренате, которая присела на постель
покормить ребенка:
— Знаешь, что это такое?.. Помнишь?..
— Я хорошо помню все, — ответила Рената с обычным
спокойствием. Но при этом Цихауэр уловил в ее голосе нот-
ки, которые хорошо знал: они были свидетельством того, что
се спокойствие наиграно, что оно стоит Ренате большого на-
пряжения воли. Удивленный он подошел к ней и, погладив
по редким волосам, тихонько спросил:
— Что с тобой, дорогая?
— Я боюсь... — ответила она также тихо
При этом они не заметили, что, склонившись над спинкой
кровати, стояла Густа и с нежностью глядела на ребенка.
— Так не годится, Рени, — сказала она. — Когда кор-
мишь, нужно быть совсем спокойной.
Густа вла'стным движением взяла ребенка из рук матери
и стала баюкать.
— Что с тобой? — с еще большим удивлением спросил
жену Цихауэр, не снимая руки t ее головы.
— Боюсь!..
Это вырвалось у нее громче, чем она хотела. Слова доле-
тели до Сидевших вокруг стола, и все замолкли.
— Что случилось? — спросил Рупп. — Чего ты боишься,
Рени?
— Я никогда не боялась за него, а теперь боюсь, — по-
вторила она.
— Здесь ни за кого не следует бояться.
— Рудольф завтра возвращается на ту сторону, — пояс-
нила Клара.
— Это же хорошо! Это очень хорошо, Рени! — воскликнул
Рупп. Он -вскочил из-за стола, схватил Цих1ауэра за руки,
вытащил на середину комнаты пад лампу и стал его разгля-
дывать. — Молодец, настоящий молодец. Он стал у тебя
человеком, Рени! Посмотри-ка: совсем уже не прежний
интеллигентик.
— Можно подумать, что все это написано у меня на ли-
це, — £ улыбкой сказал художник.
967
— А разве не написано? Поем отрите-ка, друзья: ведь йа-
писано же, ясно написано!.. — Схватив его за плечи; Рупп
повернул Цихауэра лицом к свету. — Если бы ты мог упом-
нить глаза голодного художника, влюбленного в полусумас-
шедшую дочку миллионера...	>
— Наверно, голодные... — рассмеялся Цихауэр.
— Нет, не только. Это были глаза мечтателя-интелли-
гента, полные страха...
— Разве я был таким уж трусом?
— Делю не в трусости, но тогда в твоих глазах отражался
внутренней мир мятущейся немецкой интеллигенции, не при-
нимавшей Гитлера, но робевшей перед перспективой откры-
той борьбы с наступлением тьмы.
— Что ты к нему пристал, Рупп, — запротестовала Кла-
ра. — Руди же пошел на борьбу. Франц лучше тебя знал
Руди, а он мне говорил...
Но Рупп со смехом перебил:
— Пойти-то он пошел, конечно, но ты <бы посмотрела то-
гда на его глаза. Я был, конечно, мальчишкой, но лучше
всего запомнил именно эти глаза, когда мазал клеем стены
домов, чтобы прилипли его листовки «Долой Гитлера!».
А посмотри в эти глаза теперь. Что ты в них видишь? Разве
это тот же Руди? Это же боец, понимаете: настоящий боец.
Тут подала голос Густа:
— А ты что же думал, что, пробыв столько лет в партии
и пройдя с нею путь подполья, Руди остался тем же киселем,
каким был?
Все засмеялись, но ее поддержала Клара.
— Одно из двух должно было бы случиться с каждым:
испугаться, раскиснуть и сдаться или... — Она выразительно
сжали кулак. — Я рада за Рудольфа: он возвращается туда
как коммунист, чтобы драться за нашу Германию <в отряде
Реймана. Это один из передовых отрядов немецкого народа.
И этот отряд не сдаст позиций. Недаром же он носит славное
имя КПГ. Будет трудно, мы это знаем, но разве мы когда-
нибудь боялись трудностей. День, когда я смогу вернуться
туда же, куда едет Рудольф, будет счастливым днем.
— Завидую вам обоим, — отпуская плечи Цихауэра ска-
зал Рупп.
— Вот это уж напрасно, — Клара укоризненно покачала
головой. — Здесь теперь не меньше дела.
— Но здесь тыл. А фронт—там. Там идет драка со
всеми врагами — от. Аденауэра до Шумахера. Широкий
фронт! Там формируются банды «Первого легиона», «Кондо-
ра», «Великой Германии»... Там вам предстоит встретиться
лицом к лицу с молодчиками из «Объединения бывших чле-
нов СС». Там надо громить возрождающийся «Стальной
968
шдем». Ведь там в газетах появляются заголовки: «Мы
все хотим войны, это наше глубочайшее желание!»
\Обняв Ренату за плечи, Цихауэр вместе ю нею подошел
к стрлу.
— Видишь ли, Рупп, — сказал он очень спокойно, ста-
раясь своим спокойствием заразить жену. — Мы действитель-
но знаем, что шумахеровская шайка превратилась уже
в «удлиненную руку американской военной администрации»^
мы действительно своими ушами можем слышать, как Шу-
махер на всех перекрестках вопит: «Мы снова готовы взяться
за оружие». Памперриен восхваляет гитлеровских головорезов
и находит им оправдание в якобы присущем немецкому духу
влечении к крови и смерти. Мы вдоволь могли бы читать
Ясперса, захлебывающегося от восторга: «В войне —
пафос!» У нас на глазах шумахеровские «философы»,,
живущие на американское жалование, стараются раз-
ложить душу немецкого рабочего. Они втолковывают ему,
будто социальное неравенство извечно и непреложно, будто
люди не равны от природы. В качестве утешения в участи
быть вечным рабом фабриканта, шумахеровец Гейман пре-
подносит рабочему истину: неравенство на земле вполне воз-
мещается тем, что люди равны перед богом, равны, как божьи
дети, как усыновленные дети сына божьего...
Рупп смотрел на Цихауэра блестящими от восторга гла-
зами. .Он действительно не узнавал этого человека. Откуда
эта спокойная уверенность, откуда это понимание сущности
событий и такая эрудированность? Вот что делает с людьми
партия, вот как она их закаляет и воспитывает! Ах, как
жаль, что Франц Лемке, не видит сейчас Цихауэра, не слы-
шит его рассуждений!..
— ...Слушая и читая все это, как боевой клич шайки
воинствующих, обнаглевших под американским крылышком
предателей, мы стараемся ни на минуту не забывать слова
Энгельса о том, что в момент решающих классовых боев так
называемая «чистая демократия», какой считают и называют
себя современные правые социал-демократы, станет последним,
якорем спасения всего буржуазного, даже феодального хо-
зяйства... Все, что было реакционным, наденет тогда демокра-
тическую маску... Во всяком случае, в день кризиса и на дру-
гой день после него нашим единственным противником будет
группирующаяся вокруг «чистой демократии» объединенная
реакция... — Взглянув на Клару, Цихауэр сказал: — Меня
извинят, если я на память, не совсем точно воспроизвел сло-
ва Энгельса. Его мысль, кажется, передана мною верно... *
И вот там, где шайка предателей и разбойников выдает себя
за поборников чистой, единственной «демократии», нам пред-
стоит доказать трудящимся немцам, что все это ложь, гнусная
969
ловушка, расставленная социал-демократами по приказу аме-
риканских хозяев.— Цихауэр обвел взглядом слушателей/г—
Знаете, до чего дописались господа шумахеровцы?.. (/ни
открыто в своих газетах пишут: пусть знает буржуазия,
что если бы не проводимая социал-демократической партией
политическая работа, массы находились бы сегодня в комму-
нистическом лагере!..
— Социал-демократы! — брезгливо воскликнула Клара.
— Позор!.. Какой позорЦ— послышалось негромкое вос-
клицание из угла, где скромно пристроился Зеегер. Никто
казалось, и не заметил, что это были первые слова, произне-
сенные им за все время. Только по лицу Клары пробежала
усмешка. А Зеегер уронил голову на грудь и прикрыл глаза
рукой. Казалось, он вот-вот заплачет. Стил подошел к нему
и, дружески ударив по плечу, издал неопределенно:
«Ну, ну!».
— Ах, балбесы!—весело воскликнул Рупп. — Они вообра-
жают, что их «политическая работа» может сделать массы
врагами самим себе? Они воображают, что массы могут быть
с ними?.. Ах, идиоты!
— Тут бранью не поможешь, Рупп, — с укоризной сказала
Клара. — Нужна большая работа. Работа и борьба.
— Нужна большая работа и борьба, — повторил Циха-
уэр.— Чтобы эта работа и борьба привели нас к победе, ей
нужны четкое обоснование и повседневная помощь. Мы ждем
ее отсюда, от старших товарищей из того всегерманского цент-
ра демократии и социализма, который ты, Рупп, легкомыслен-
но назвал «тылом». Это неверно: тут штаб, без которого нам
было бы трудно работать и драться.там.
— Правильно, Рудольф,— заключила Клара.— Не зави-
довать тебе должен Рупп, а помогать!
Рупп опустил глаза под пристальным взглядом Клары.
Рената вернулась к кровати и взяла спящего ребенка из
рук Густы. Когда она устраивала его на подушке, к ней ти-
хонько подошел Зеегер.
— Какое прелестное дитя,--т- прошептал он вкрадчиво. —
Как врач, смею сказать: у таких родителей, как вы, должно
быть замечательное потомство.
Этот человек не нравился Ренате. Ей чудилось, что свин-
цово-тяжелый взгляд гостя не должен падать на ее дитя,
и она склонилась над постелью, чтобы загородить ребенка. Но '
Зеегер заглянул через ее плечо и словно невзначай спросил:
— Когда же и куда едет ваш супруг?
— Он мне мало говорит о своих делах, — неприветливо
ответила Рената.
— Я мог бы быть ему полезен на той стороне...
К кровати приблизился сам Цихауэр. Зеегер сделал мно-
970
гозначительную мину и подмигнул в сторону ребенка. Не
заговаривая с Цихауэром, он осторожно вышел, ни с .кем
не простившись. Клара проводила его сутулую спину при-
стальным взглядом и сказала Стилу:
— Воздерживайся от дорожных знакомств, друг. Они бы-
вают...
Она не договорила. Ее взгляд был устремлен на Цихауэра,
который, подойдя к кровати, где сидела Рената, вынул из пет-
лицы пиджака засохший стебелек с трепещущими на нем
сморщенными лепестками цветка и воткнул его в волосы же-
ны. При этом он ласково провел ладонью по ее волосам.
— Я принес его обратно, на родину, — тихо сказал Циха-
уэр.— Он* принадлежит тебе... Теперь ты не должна ничего
бояться.
Рената подняла на него глаза. Заметив, что на них вот-
вот покажутся слезы, Цихауэр быстро нагнулся и поцеловал
их один за другим.
Пересилив себя, Рената улыбнулась.
— Я не боюсь...
13
Путь от Лондона до Чекерса еще никогда не казался ше-
фу таким длинным, как в этот раз. Асфальт был влажен
после недавнего дождя,- и шеф боялся увеличить скорость
своего автомобиля. Высокий и узкий, этот старомодный эки-
паж вовсе не держался за землю с той уверенностью, какую
проявляют на^поворотах новые ширококостные, приземистые
машины. Смешно, право: автомобили делаются все более
ширококостными, а люди мельчают на глазах. Словно у при
роды нехватает материала на скелеты и она все скуднее
отпускает их новым поколениям • англичан. Совершенно как
лейбористский кабинет, доведший дело до того, что вместо
добротных английских домов на острове стали строить какие-
то курятники из жердочек, обмазанных дрянью, которая пач-
кает костюмы и осыпается под нажимом пальца. Пальцы!..
При этой мысли шеф’взглянул на кисти своих рук, лежавших
на баранке руля. Они ему давно не нравились: сухие, узло-
ватые, с противно синеватой, словно у мертвого гуся, кожей.
Немудрено, что, цепляясь ими за руль, не решаешься дать
автомобилю лишний десяток миль скорости!.. Чорт возьми,
скоро он, наверно, станет передвигаться только на второй ско-
рости... Хорошо еще, что старческая дальнозоркость позво-
ляет ему издали определять препятствия на дороге, а то вон
и ноги далеко не так резво, как нужно, реагируют на внешние
восприятия. Сцепление, тормоз, акселератор — все это, правда,
971
еще приводится в действие, но, честное слово, если бы
на месте старого рыдвана был современный автомобиль с его
чутким механизмом, о, тогда наверняка произошли бы тыся-
чи недоразумений...
Да, как не хорохорься, а...
Шефу не хотелось доводить мысль до конца. Он не был
слишком радостным, этот неизбежный и, повидимому, уже
недалекий конец...
...Уходит, уходит его поколение! Многие ли остались
на сцене?.. Один, два еще кое-как держатся да не больше
десятка скрипят в отставке, вроде него самого, а большая
часть давно там...
Что-то ждет несчастную Англию, когда некому будет
здраво поразмыслить над ее судьбой? Какое счастье, что
у власти снова старина Черчилль!.. И как любезно со стороны
премьера, что именно сегодня, в канун Рождества, он вспом-
нил о старом соратнике. Есть о чем поболтать тем, кому не
безразличны судьбы империи!..
Не легко придется старому тори. О том, что не так-то про-
сто будет управиться с расстроенным английским хозяйством,
свидетельствует, хотя бы речь, которую премьеру пришлось
вчера сказать по радио. Всякий, кто разбирается в делах, дол-
жен понять, что этим выступлением новый лидер Англии хо-
тел посеять в стране панику. Очевидно, такая паника понадо-
билась ему, чтобы приступить к щекотливому вопросу о сни-
жении жизненного уровня англичан. Нарисованная им мрач-
ная, даже можно сказать беспросветная картина позволит
тори отказаться от обязательств, взятых на себя перед
выборами.
Временами шеф отвлекался от своих невеселых мыслей,
чтобы отметить то или иное изменение в давно знакомом до-
рожном пейзаже. Вот мимо него промелькнуло безобразное
здание американской казармы, возникшей на месте выруб-
ленного старого парка; чуть дальше показался огромный пу-
стырь американского аэродрома, где прежде простирались
пашни.
Глядя на все это, шеф недовольно морщился, и взгляд
его возвращался к монотонному бегу асфальтовой ленты на-
встречу машине, а мысли к тому, что власть в Англии вер-
нулась в руки к тори. Это его радовало, потому что, по убеж-
дению шефа, только консерваторы были способны проявить
здравый смысл и твердость, необходимые, чтобы поставить
все на свои места, предопределенные богом и историей Анг-
лии. Но этот факт и печалил его, потому что консерваторам
приходится взваливать на свои плечи бремя власти без под-
держки того ясного большинства, каким они обладали в про-
шлом. Да, народ не склонен верить и Черчиллю. И, правду
972
сказать, у англичан для этого достаточно оснований... Здравый
смысл английских рабочих поможет и им правильно понять,
что премьер дал вчера по радио директиву отклонять все тре-
бования о повышении заработной платы, а это всегда означает
увеличение прибылей предпринимателей, следом за чем неиз-
бежно вырастает и дороговизна...
Тут мысли шефа приняли чисто профессиональное направ-
ление: он стал думать о том, сумеет ли секретная служба
справиться с новыми сложными задачами, возлагаемыми на
ее плечи обострившейся борьбой партий. Было похоже на то,
что английское общество распалось на два лагеря. Шеф по-
лагал, что новое правительство должно принять меры к обуз-
данию недовольных. Пусть болтают, кому охота, что свобода
мнений — традиция Англии. К чорту любую самую старую
традицию, если она может привести к нарушению порядка!
Ни бог, ни здравомыслящие люди не осудят Черчилля, ес-
ли он решится на самые крайние меры, чтобы отучить англи-
чан от привычки болтать, что вздумается. Только при таком
условии можно быть уверенным, что тори сохранят
не слишком прочную власть столько времени, сколько бу-
дет нужно.
Подобный порядок назовут фашизмом?.. Пусть так... Пу-
скай фашизм, пускай что угодно, только не конец старых по-
рядков, установленных предками шефа. А если будет, про-
должаться так, как сейчас, когда в азарте предвыборной аги-
тации партии вытаскивают на свет всю грязь, какую могут
отыскать в доме противника, то дело кончится плохо. И то
уже преступают все приличия. Вон Поллит во всеуслышание
обвиняет премьера во лжи...
Ох! Уж этот Поллит!.. Честное слово, не будь шеф в от-
ставке, уж он нашел бы возможность внести в секретное
досье лидера коммунистов пунктик-другой, дающий повод
предъявить обвинение в измене, как это делают американцы
со своими красными...
Честное слово, пора бы и Англии учредить что-нибудь,
вроде «комиссии по расследованию антианглийской деятель-
ности»... Конечно, не так грубо, как это делают балбесы ян-
ки, но пора, ох, как .пора, укоротить языки и руки коммуни-
стам!.. Шутка ли, на-днях, когда шеф обедал в Грейт-Корте,
у вдовы лорда Крейфильда, Эдуард Грили разразился такой
филиппикой по адресу Черчилля, что у шефа просто руки че-
сались отбрить негодника. И уж отбрил бы, не случись это
в доме леди Маргрет, да, не будь там этого- американца
Ванденгейма, перед которым шефу не хотелось затевать
ссору...
Кстати, о Ванденгейме: типичный янки наших дней — раз-
вязен, самовлюблен, криклив, как... как...
973
Некоторое время шеф напрасно пытался подыскать удач-
ное сравнение. Скованный склерозом мозг утратил былую
подвижность, и нужные слова не приходили на ум.
...Ванденгейм!.. Еще десять лет тому назад шеф считал
его обыкновенным американским дельцом, таким же полно-
кровным и здравым, какими выглядели раньше американ-
цы этой категории. Но посмотрите-ка на него теперь! Доста-
точно того, что он щеголяет в своем генеральском мундире
так, словно всю жизнь командовал войсками, а не банковски-
ми клерками. И с каких это пор стало прилично иностранцам
появляться в Англии в военной форме? Кажется, ведь война
давно окончена. Уж не путают ли эти господа острова Со-
единенного королевства с какой-нибудь Грецией или с чем-
нибудь в этом роде, чорт побери?!
Губы старика шевелились, будто он действительно вел
спор с невидимым собеседником. Он даже произносил вслух
некоторые слова, сам их не слыша, так как шум расхлябан-
ного автомобиля заглушил бы и более сильный голос.
...И подумать только, что еще не так давно янки знали,,
как держать себя в Англии!..
Слабое подобие улыбки снова тронуло синеватые губы
старика: прежде англичане смотрели на американцев с тем
же смешанным чувством, с каким, вероятно, одряхлевший
лорд поглядывал на конюха — сына жениной камеристки,
зная наверняка, что этот малый его собственное произведение
оксфордских времен. В этом взгляде бывало и тайное любо-
пытство, и невольная законная нежность, а может быть,
и немного зависти: ни такого румянца, ни таких бицепсов:
у лорда не было даже в лучшие времена Оксфорда. Да, чорт
возьми... Чорт возьми!..
Что именно должен был взять чорт, шеф и сам не знал...
Споткнувшись на этом, его мысль вернулась к тому, что го-
ворил Грили-младший. А говорил Нед вот что:
«Видите ли, Черчилль не говорит английскому народу
правды, он не говорит, что всем правительствам западно-
европейских стран приходится плохо из-за того, что они ра-
зоряют свои страны гонкой вооружений, навязанной им
Соединенными Штатами. Если бы Черчилль хотел прекратить
скатывание Англии по наклонной плоскости, он устранил бы
главную причину этого катастрофического положения — вы-
швырнул бы в камин гибельную программу вооружений...
А что вместо этого делают консерваторы? Они, по словам
Эдуарда Грили, увеличивают и без того непосильные для на-
рода заказы на вооружение, ради того, чтобы увеличить при-
были промышленников. Переводя на военное производство
отрасли промышленности, работавшие прежде на экспорт,
консерваторы окончательно губят внешнюю торговлю Велико-
974
британии, они еще туже стягивают на шее английского наро-
да петлю долгов, и без того не дающих ему дышать».
Вот так рассуждает этот Грили. Шеф не очень уверен, что
малый во всем не прав, но из этого вовсе не следует, что
обществу полезно все это слушать и власти должны тер-
петь таких, как младший Грили. Подобные разговоры только
разжигают и без того острую неприязнь людей к своим рабо-
тодателям и к власть имущим. А к чему могли бы привести
конфликты, скажем, в военной промышленности? Только
к снижению уровня производства. Может ли Англия итти на
такой риск теперь, в канун года, который всеми признается
решающим для конфликта между Западом и Востоком?
Ослабить теперь военное производство —- значит, прежде все-
го, дать России козырь в холодной войне. Но не это было бы
главным. Главное в том, что 1952 год признается экспертами
последним годом, когда у Америки еще будет шанс на успеш-
ное разрешение борьбы в ее пользу. Англия не имеет права
отставать от США. Это обошлось бы ей слишком дорого
в нынешней большой игре... Угрожать, угрожать и угрожать!
Вот единственный способ удержать Европу, — к сожалению,,
теперь только Западную Европу,— на своей стороне... Не про-
являть слабости. В этом смысле вопрос о Корее является
далеко не последним: пойти там на перемирие с красными
значило бы дать коммунистам еще один козырь в и без.
того трудной игре... Один господь знает, чем она кон-
чится...
Занятый такими невеселыми мыслями, шеф, наконец, до-
брался до Чекерса. Он с удовольствием увидел, что хоть тут-
то, в этой традиционной загородной резиденции многих поко-
лений британских премьеров, сохраняется неизменный, веками*
освященный порядок. .
Все, начиная со старого парка, имеет тот вид, какой долж-
но иметь жилище британских премьеров. Прекрасные, как:
прежде, потрескавшиеся от времени дуплистые вязы; по-
прежнему тщательно подстрижены зеленеющие среди де-
ревьев лужайки...
По мере того как шеф медленно, с наслаждением при-
слушиваясь к мягкому шуршанию шин своего дряхлого авто-
мобиля по желтому песку аллеи, приближался к дому, он
все больше погружался в покой усадьбы. Когда за поворотом
показался дом, ноги шефа почти без вмешательства его воли,
во всяком случае воли сознательной, сами выжали сцепление
и нажали на тормоз. Ему хотелось впитать ласкающее взор-
зрелище: старые стены дома имели тот вид, какой у них был,,
вероятно, во времена Якова. Словно на протяжении столе-
тий они ни разу не подвергались никаким серьезным пере-
делкам. Кладка из кирпича старинного, большого размера,
975
подернулась зеленоватым налетом плесени. И старая черепи-
ца крыши потемнела почти до черноты. По мнению шефа,
она придавала постройке тот вид, какой приобретает бутылка
с вином, пролежав столетие в подвале. И густая поросль вь-
нограда, плотной стеной вьющаяся по южному фасаду дома,
казалась, не испытала прикосновения садовника с того дня,
как была посажена. Все здесь; решительно все представлялось
шефу великолепным. Если бы на полу холла он увидел грязь
от охотничьих сапог принца Альберта, то перешагнул бы че-
рез нее, почтительно сняв шляпу. И хотя в холле пахло не
можжевеловым дымом старого очага, а удивительной, одно-
му только Рождеству свойственной смесью хвои и воска,
шефу было приятно и это.
Миссис Черчилль находилась еще в Лондоне, а сам премь-
ер, по словам дворецкого, гулял в парке. Шеф как человек
свой, отказавшись от провожатого, отправился в парк на по-
иски хозяина. Он долго ходил по его засыпанным желтыми
листьями аллеям, обошел всю лужайку для гольфа — хозяи-
на нигде не было видно.
Утомленный, старик опустился на старую деревянную
скамью. С некоторым раздражением подумал, что такие про-
гулки уже не для него: восемьдесят шесть лет вовсе не тот
возраст, когда подобные поиски доставляют удовольствие...
Напрасно он отказался от провожатого.
Шеф сунул руку за пазуху и сквозь ткань жилета ощутил
неровное биение сердца. «Как птица в силке», — подумал он
и прикрыл глаза...
Вокруг царила тишина, на которую отчетливо падал раз-
меренный стук дятла. Вот удары его клюва прекратились...
И снова: раз-два-три... Странно, какой ритмичный дятел...
Шефу казалось, что птица должна стучать клювом совсем
иначе. Он открыл глаза и стал взглядом искать дятла. И тут,
прежде чем он обернулся назад, за его спиной раздался
смех. В ветвях старого дуба он увидел желтые стойки какой-
то подставки и на ее верхней площадке два облепленных
палым листом ботинка. Шеф с кряхтеньем поднялся со скамьи
и, обойдя дерево, увидел толстые икры в сморщенных клет-
чатых чулках и концы потрепанных широких штанов. А еще
выше, облаченный в толстую куртку верблюжьей шерсти,
в сдвинутом на затылок суконном картузе, пунцовый от воз-
•буждения, виднелся Черчилль. Взгляд шефа встретился с его
смеющимися голубыми глазами. Все морщинистое лицо пре-
мьера было собрано в лукавую улыбку; нижнюю губу оття-
гивали два больших гвоздя, зажатых рядом с неизменной
сигарой.
Шеф почтительно снял шляпу.
Он все еще не мог понять, чем занят хозяин, пока не уви-
976
дел, как тот, вынув изо рта один из гвоздей, принялся удара-
ми молотка вгонять его в край скворешницы.
Шеф с интересом следил за уверенными движениями Чер-
чилля и с завистью думал о забавах, которым может пре-
даваться «молодежь». Всю жизнь проведший в затхлой тишине
канцелярий, он в свои восемьдесят шесть лет чувствовал
себя уже стариком. Скажи ему-сейчас кто-нибудь, что этот
забавляющийся скворешницами толстяк всего на шесть лет
младше него, он, наверное, удивился бы, хотя отлично знал
это и сам.
Тем временем Черчилль, покончив с первым гвоздем, при-
лаживался, как бы поудобней вбить второй, но неловкий удар
молотка пришелся по пальцу. Премьер с возгласом боли вы-
пустил гвоздь.
— О! — испуганно воскликнул шеф, едва успев отстра-
нить голову от падающего следом за гвоздем молотка. — Про-
шу вас, слезайте, сэр...
— Ну, ну, только этого нехватало, — ответил Черчилль,
засунув палец в рот, на место вынутой из него сигары. —
Лучше подайте мне молоток и этот проклятый гвоздь, еслгг
он не согнулся от моего неловкого удара.
Шеф послушно подал премьеру молоток и принялся ис-
кать гвоздь.
— Быть может вы воспользуетесь другим, сэр? — спро-
сил он, не находя затерявшегося в траве гвоздя.
— Для этого пришлось бы возвращаться в дом, а я не
могу признаться, что не попадаю по гвоздю. Меня засмеют
окрестные мальчишки. У меня с ними состязание: кто рань-
ше устроит скворешницы.
С этими словами Черчилль неловко сполз со своей под-
ставки и, опустившись на колени в мокрую траву, принялся
искать злополучный гвоздь. Шефу была видна широкая
спина и еще более широкий зад, обтянутый старыми, вытер-
тыми штанами. С того места, где торчал над травою синий
картуз, в воздух поднималась струйка синего сигарного дыма.
Шеф с наслаждением втянул носом крепкую смесь из запахов
табака, лаванды и мокрой шерсти, исходивших от промок-
шей куртки Черчилля.
Странный аромат показался шефу прекрасным, как все
в этом старом доме, свидетельствовавшем о том, что старая
Англия еще крепко стоит на своих старых ногах.
Не раньше, чем был отыскан гвоздь и забит на место, не
раньше, чем Черчилль . убедился в том, что скворешница
надежно висит на своем месте, он вышел на дорожку. Тут
выражение его лица сразу изменилось: исчезла озорная без-
заботность деревенского чудака, и он сразу заговорил о том,
что его больше всего волновало в эти дни, — о предстоящей
62. Заговорщики.
977
поездке в Америку. Что говорит и думает об этой поездке
Англия? Черчилль был уверен, что, хотя шеф и не являлся
больше руководителем секретной службы, старые связи по-
зволяют ему попрежнему знать то, чего не содержат офи-
циальные сводки, представляемые премьеру. Больше того;
Черчилль имел в виду именно сегодня предложить старику
организовать неофициальную, совершенно секретную инфор-
мацию для премьера, такую секретную, что об ее существо-
вании не будет знать ни один его коллега по кабинету и даже
само руководство Интеллидженс сервис. Такая секретная
служба дала бы Черчиллю возможность знать все, что думают
о нем самом и об его деятельности не только враги, но и во-
ображаемые друзья. Подчас их шопот бывает опасней откры-
тых нападений противников.
Минутное сомнение охватило было Черчилля при виде
того, как шеф приближался к нему, старчески шаркая ногами
по песку, ссутулив худую спину и в такт каждому шагу пока-
чивая головой, казалось уже бессильно болтавшейся на
тощей, морщинистой шее. Но достаточно было Черчиллю
встретиться взглядом с умными глазами старика, и все сомне-
ния тотчас отпали: этот знает, что нужно делать! За его пле-
чами десятилетия опыта. И он не изменит — их связывает
слишком многое. Ведь знакомство началось с первых шагов
Черчилля на политической арене. Тогдашний рядовой агент
секретной службы стал личным информатором Черчилля.
Потом именно он, Черчилль, сумел подсунуть этого агента
Ллойд Джорджу в качестве наиболее подходящего кандидата
в руководители разведки...
То была наиболее прочная связь: память о взаимных ус-
лугах. И, наконец, не ему ли, Черчиллю, старик был обязан
тем, что являлся теперь одним из директоров величайшей
в Англии золотопромышленной компании? Такие услуги тоже
чего-нибудь стоят!..
Шеф неторопливо, расправил полы толстого подбитого
шерстью плаща и опустился на скамью, предварительно убе-
дившись в том, что она суха. Его костлявые руки, как лапы
коршуна, легли на набалдашник трости. Опираясь на них ост-
рым подбородком, он заговорил размеренно-глухим, надтрес-
нутым голосом. Он часто делал передышки, чтобы с астмати-
ческим свистом набрать воздух для новой фразы.
Черчилль стоял на противоположной стороне дорожки,,
опершись спиной о толстый ствол старого вяза, и вниматель-
но слушал.
То, что говорил старик, было не слишком утешительно:
Англия нервничала. Рабочих и мелких служилых людей вол-
новало заявление нового премьера о том, что придется еще
туже подтягивать пояс. Для простых людей это могло озна-
97а
чать уже настоящий голод, сон в нетопленных спальнях, от-
сутствие всякой надежды на образование детей.
Имущие классы страшила перспектива раздуваемой Со-
единенными Штатами безумной войны с Россией и всем во-
стоком Европы, с Китаем, с половиной мира. Учитывая, что
лейбористы согласились сделать Англию главной атомной ба-
зой американцев, остров превращался в случае войны в пер-
вый объект ответного удара и в предмет ненависти всех сто-
ронников мира.
Влиятельные круги английского общества готовы были
открыто поставить вопрос о необходимости порвать соглаше-
ния лейбористов, продавших Уолл-стриту безопасность Анг-
лии за призрачное право называться партнером в самой рис-
кованной игре, какую Англия вела на протяжении всей своей
истории.
— Вот еще! — недовольно проворчал Черчилль, не выни-
мая нервно стиснутой зубами сигары. — Из-за страха несколь-
ких старых дев мы должны лишиться своего основного пре-
имущества в игре с американцами? Если всерьез говорить
о возможности нападения на Россию, то без нас американцы
никогда не смогут до нее дотянуться. Они это знают, и игру
на этом я намерен продолжать.
Шеф покачал голевой:
— Все общество может встать на пути подобного решения,
сэр.
— А чего же они хотят? — с раздражением спросил Чер-
чилль. — Не в нашей власти изменить унаследованные нами
от лейбористов условия разрухи и ужасающего баланса.
— Но, господин премьер, — робко возразил шеф, —
ведь лейбористы, в свою очередь, были вашими наслед-
никами.
— И тем не менее никаким идеологическим колдовством
я не могу перевести четыре миллиарда фунтов из -пассива
в актив. Ужасные обстоятельства нашего ужасного времени
вынуждают правительство ограничиваться только вариантами
одного и того же курса. По существу говоря, лейбористы
кормили англичан консерваторским пуддингом, только под
несколько иным соусом. Теперь мы должны на свой лад из-
менить соус к лейбористскому пуддингу. И только. Ничего
другого придумать нельзя.
— Пуддинг стал чересчур вегетарианским, — с кривой
усмешкой заметил шеф.
Забывая, что он еще не сделал шефу своего предложения
о создании собственной секретной службы, Черчилль загово-
рил с ним так, словно во власти этого старика было не только
улавливать общественные мысли и мнение, но и созда-
вать его.
62*
979
— Англичане должны понять, что наше поколение, а мо-
жет быть, и не только наше, обречено на вегетарианство.
Только ценою голодовки, да, да, не пугайтесь этого слова:
ценою недоедания мы можем сбалансировать свои возмож-
ности так, чтобы, не снижая темпов вооружения, восстано-
вить свой престиж в глазах нации и занять прежнее место
в сообществе народов.
— Народы возненавидят нас так же, как уже ненавидят
американцев... С этим .нельзя не считаться, сэр!
— Прежде Гордон не боялся ненависти индусов! Китченер
знал, как отвечать на ненависть суданцев...
— Я говорю о ненависти белых людей, сэр: французов,
голландцев, бельгийцев, всех народов Европы! Все, кого мы
должны иметь друзьями и союзниками, если не хотим дро-
жать от страха, засыпая в неподогретых постелях, и просы-
паться по ночам в холодном поту, принимая заводской гудок
за сирену воздушной тревоги.
— Европа?! — Черчилль презрительно выпятил губу.—
Европа беспокоит меня лишь до тех пор, пока в ней сущест-
вует Германия, а она просуществует до тех пор, пока мы не
станем равным партнером Соединенных Штатов. Только пото-
му, что мы позволили низвести себя на положение младшего
партнера, эта ваша нынешняя Европа позволяет себе гово-
рить с нами, как с равными. Я хочу и я добьюсь того, чтобы
Англия расценивалась, как лидер, а не как младший партнер!
Англия сохранит все формы принадлежавшего ей политиче-
ского и экономического влияния во всех частях света: моя
Англия, наша Англия желает быть сильной дома и во всей
империи, во всем свете!
— Но Англия боится, что за право называться равным
партнером Америки она должна сделать слишком большие
уступки.
— В том-то, старина, и должна заключаться моя ра-
бота за океаном, чтобы добиться своего, не сделав никаких
реальных уступок. Неужели же вы думаете, что, заставив
раскошелиться Рузвельта, я не сумею обработать его шум-
ливого, но далеко не такого умного, как Рузвельт, преем-
ника?
— Я надеюсь...
— Я тоже надеюсь получить равный с Америкой голос
в ведении всей игры... — Вынув, наконец, изо ' рта сигару,
Черчилль посмотрел на ее кончик, словно ища вдохновения
в красноватом мерцании тлеющего табака. — Здесь нас ни-
кто не слышит и мы можем быть откровенны...
— Конечно, сэр... — ответил шеф, однако тут же по при-
вычке опасливо огляделся. Он по собственному опыту знал,
что Чекере вовсе не является табу для секретной службы.
• 980
Она стремилась знать все,, что делается в любом английском
доме, — от премьера до последнего докера. Но далеко не
всегда была склонна делиться своими знаниями не только
г докерами, а даже и с премьером. Поэтому шеф осторожно
поправился: — Если вы ничего не имеете против, господин
премьер... лучше нам поговорить на ходу.
И не ожидая ответа, поднялся, опираясь на палку.
Черчилль снова сердито закусил сигару. Несмотря на го-
ды, ему было трудно так медленно шагать рядом с нетороп-
ливо бредущим стариком. Темперамент заставлял его ходить
быстро, совершать стремительные движения. Он попытался
было сцепить пальцы за спиной, но толстая куртка делала
такое положение неудобным, поэтому он стал размахивать
рукою, как марширующий солдат.
Голоса собеседников звучали как раз так, чтобы им толь-
ко-только слышать друг друга. В аллее оставался легкий
отзвук скрипевшего под ногами влажного песка. Там, где они
проходили, на желтой поверхности дорожки оставались ясные
отпечатки длинной ступни шефа и широкой подошвы Чер-
чилля. :
Черчилль говорил, почти не выпуская изо рта сигары:
— Я знаю: в Англии говорят, что я тасую карты для
предстоящей в Вашингтоне большой игры. Да, я их тасую!
Все дело в том и заключается, как стасовать колоду. Будем
откровенны: если хочешь выиграть партию у таких пройдох,
как янки, не приходится быть особенно щепетильным и крап
не помешает... Да, я пытаюсь устроить то, что они называют
«обструкцией». В Риме я сказал, что отказываюсь сделать
английскую армию пешкой в американской игре на- конти-
ненте Европы; я отказался поставить британский флот под
командование американского адмирала. Я в течение одной
недели сказал им «нет» столько раз, сколько Эттли не ре-
шился сказать за год. Янки надеются, что я стану просить
у них то, чем они шантажируют весь мир,—денег? Но им
этого не дождаться. Я сам хочу их шантажировать своими
возможностями в Европе и Азии. Что такое Европейская ар-
мия без нас? Миф! Если у нас не будет достаточно дивизий,
немцы тотчас бросятся на Францию и сомнут ее так же, как
смяли в сороковом году. Что такое американская политика
на Дальнем Востоке без нас? Блеф! А я ни за что не согла-
шусь отказаться от сношений с Китаем, хотя, вероятно, на
свете нет второго человека, который ненавидел бы нынешнее
китайское правительство так, как я... Я ни за какие доллары
не соглашусь признать правительство Чан Кай-ши именно
потому, что, признав его, превращусь и там в младшего парт-
нера. С нас довольно этой невыгодной роли. Англия достойна
лучшей участи.
981
— Но так или иначе Европейской армией будут коман-
довать американцы...
Черчилль быстро выхватил сигару изо рта и, описав ею
круг в воздухе, воскликнул несколько громче прежнего:
— «Европейская армия»! Янки могут называть этот пуб-
личный дом как им угодно. Но такая лавочка сможет суще-
ствовать только при условии, что в ней будет элемент, спо-
собный ее сцементировать в действительно единое целое.
А это могут сделать только английские гарантии.
— Значит, контроль должен быть в наших руках?
— Да. Именно так, старина! — Черчилль кивнул головой,
пожевал губами потухшую сигару и, отшвырнув ее в кусты,
полез в карман за новой. Он с наслаждением понюхал ее и,
звучно откусив желтыми зубами конец, ртал слюнить. Щелк-
нула зажигалка. Синий огонек то вспыхивал, то снова угасал,
втягиваемый курильщиком, пока с кончика сигары не взви-
лась струйка дыма. Черчилль пригнал ее ладонью к носу
и понюхал.
Все эти манипуляции не мешали ему говорить:
— Какой смысл скрывать: я не верю в эту пресловутую
Европейскую армию...
— Так во имя чего же наши безумные траты, напряжение,
это недоедание англичан? — с неподдельным ужасом восклик-
нул старик.
— Во имя страха, который мы должны поселить в Европе,
во всем мире, если не хотим, чтобы волна покрыла нас с го-
ловой. Такая игра стоит свеч. Пусть Айк или кто-либо дру-
гой исполняет в ней роль главного капельдинера, зажигаю-
щего эти свечи. Я согласен.
— А если янки своей болтовней и безумной политикой на
Дальнем Востоке все-таки разожгут мировую войну?
— Тогда им придется прежде всего перевезти в Европу
двести дивизий, которые необходимы, чтобы сдержать первый
натиск русских.
— А мы?
— Посмотрим, что нам делать...
— Но ведь атомные бомбардировщики янки базируются
не где-нибудь в Африке, а вот тут, неподалеку от Чекерса...
— Посмотрим, посмотрим... — неопределенно пробормотал
Черчилль. — Во всяком случае, одною из моих задач
в Вашингтоне будет заявить напрямик, что ни один из этих
бомбардировщиков не должен подняться без нашего согласия.
Мы не желаем превратиться в куропатку, расстреливаемую
только из-за того, что около ее гнезда устроила себе нору
лисица.
— Боюсь, американцы думают иначе.
— Не сомневаюсь. Наше «содружество» не было бы «со-
932
дружеством», если бы они думали так же, как думаем мы, —
это была бы уже единая Англо-Америка, Америка в сорок
девять штатов...
После наступившего короткого молчания шеф спросил:
— Когда вы едете, сэр?
— «Куин Мэри» отплывает двадцать девятого.
Шеф еще замедлил и без того не слишком поспешные ша-
ги и проговорил, понизив голос:
— Говорят...
Он опасливо умолк.
— Ну? — ободрил его Черчилль.
— Говорят, что мистер Иден намерен создать вам резкую
оппозицию в вопросе уступок американцам.
Черчилль рассмеялся и взял спутника за локоть.
— Все в порядке, старина, — проговорил он ему в са-
мое ухо.
Шеф понимающе кивнул головой: это было похоже на
правду — заранее распределенные роли и хорошо разыгран-
ная на глазах американцев оппозиция... Это хорошо!
— Если мы не боимся разногласий с лейбористами, —
продолжая улыбаться, сказал Черчилль, — то чего вы ждете
от Антони?.. Он мог бы выступить за меня в палате и с тем
же основанием высказать все, что сказал я: выразить наше-
му предшественнику, лейбористскому правительству, искрен-
нейшую благодарность за твердый курс антикоммунистиче-
ской политики, за тесное содружество с Соединенными Шта-
тами, за введение воинской повинности... Одним словом за
все то, чего они никогда не смогли бы сделать без нашего
совета и помощи. — Черчилль снова рассмеялся, крепко за-
жав сигару зубами: — Даже за национализацию стальной
промышленности... Это дает нам право просить теперь у янки
сталь. Не золото, а сталь. Материал, необходимый для изго-
товления оружия. Понимаете?
— Но ведь вопрос о денационализации стальной промыш-
ленности этим не снимается? — в испуге спросил гость.
Черчилль покосился на него маленькими, хитрыми глаза-
ми: уж не заинтересован ли в этом сам старик?
— Конечно, нет, — успокоил он. — И не это меня сейчас
интересует. Заставить американцев, так же как я сделал это
шесть лет назад в Фултоне, поверить, что экономически осла-
бевшая Англия политически достаточно устойчива, чтобы
играть первую скрипку в Европе и полноценный дуэт со Шта-
тами в мировой политике — вот задача! •
Шеф глубоко вздохнул.
— Вы надеетесь?..
— Иначе зачем бы я ехал к этим грубиянам? Не вооб-
ражаете же вы, что такое уж большое удовольствие жевать
983
их отвратительный салат. По-моему, даже в Белом доме его
покупают запакованным в стандартные жестянки... Если бы
вы знали, друг мой, как отвратительно они кормят...
— Мне помнится, что после визита к Рузвельту...
— О, то было совсем другое дело! — с энтузиазмом пере-
бил Черчилль. — Тот был человеком нашего круга. Он не
слишком-то любил американские стандарты, потому что сам
не подходил ни под один из них. А мой друг Гарри — «вели-
кая посредственность». Кличка, данная ему американцами,
подходит как нельзя больше.
Некоторое время они шли молча. При упоминании о еде
шеф с беспокойством посмотрел на часы: ему было пора пить
горячее молоко с иодом. Сказать или не сказать об этом хо-
зяину?..
Шеф сбоку посмотрел на премьера, шедшего, выставив
вперед живот и выпятив нижнюю губу, на которой, как на
влажной красной подушке, лежала сигара. Черчилль гово-
рил, не заботясь больше о том, слушает ли его собеседник:
— ...Янки не сумели понять, почему еще полтора года
назад я выступил в палате с разоблачением лейбористов,
согласившихся сделать восточную Англию базой атомных
бомбардировщиков. Янки не поняли, что это разоблачение
было одним из наиболее надежных моих козырей в предвы-
борной игре. Они не понимают, что этот козырь я выброшу
на стол и теперь в Вашингтоне. Они хотят сохранить базы
для своей атомной авиации? Прекрасно, но это дешево не
продается. А когда я получу за это все, что будет нужно,
я еще раз другим концом продам тот же товар русским.
Они дадут кое-что за то, чтобы мы отказали американцам
в базах и позволили Европе спать спокойно. Моя мечта столк-
нуть русских и американцев.
— Русские никогда не были простаками.
— Я буду искренен, как никогда!—при этих словах
лицо Черчилля стало серьезней, чем за всю предыдущую
беседу. — Я покажу им с головы лошадь, которую янки уви-
дят только с хвоста. В, конце концов, говоря откровенно,
я не верю тому, что можно чего бы то ни было добиться
в мире, если не договориться с Россией. Янки как огня боятся
такой договоренности. Но рано или поздно им придется
сделать выбор: встреча большой тройки или война. В обо-
их случаях мы постараемся обострить борьбу России и
Штатов.
— «Большая тройка»?.. Это слово не нравится Фрумэну.
— Ему многое не нравится. И еще больше не понравится
в будущем. Но придется и ему лопать кбе-что насильно...
А впрочем,— Черчилль повертел перед носом толстыми коро-
тышками пальцев, — я не очень уверен, что лопать неприят-
984
ности придется Фрумэну, а не тому, кто придет ему на смену
в Белый дом. Что касается меня, то я об этом искренно жа-
лею: Гарри, при всех своих отвратительных качествах, один
из самых удобных партнеров. Его трудно в чем-либо убедить,
как всякого мула, но если уж убедишь, то никто другой не
сдвинет его с места. — И, подумав, самоуверенно добавил: —
А я, мне кажется, умею убеждать. Этот мул будет лягаться
по моей команде!
’ — Еще бы, сэр! — в восторге воскликнул шеф.
— Одним словом, старина, янки должны поверить, что
восемьдесят миллионов британцев, живущих во всех концах,
света — это та лошадь, на которую им стоит еще разок по-
ставить. А там уже будет моим делом, в какую сторону по-
скачет Англия. Могу только сказать с уверенностью: пристяж-
ной в военной колеснице янки Англия не будет. Если делить,
мир, то пополам. А если нет, то постараемся выиграть то, что
можно и где можно.
— Быть может, даже в Корее?
— Нет,— голос Черчилля прозвучал неожиданно резко,—
там мы не станем вести большой игры. Три тысячи убитых
англичан на сто тысяч американских потерь — это правильная
пропорция.
— Мнения в нашей партии на этот счет раскололись.
— Я не боюсь ни этого воображаемого раскола, ни тех,
кого Лондон уже успел окрестить бунтарями. Если я вернусь,
из Америки, ничего не проиграв,— бунтовщики станут моими
союзниками.
Описав круг по парку, собеседники вернулись к дому.
В сгущающихся сумерках уютно светились окна, слабый свет
старинного фонаря над входом мягко освещал ступени. Шеф»
осторожно ощупал ногой ступеньки, боясь оступиться. Чер-
чилль потянул тяжелую створку за кольцо, пропуская гостя.
Из распахнутой двери на шефа снова повеяло ароматом со-
чельника.
— Миссис Черчилль будет рада угостить вас рождествен-
ским гусем, — весело проговорил премьер, сбрасывая куртку
на руки лакея.
Шеф молча поклонился, ощупывая в Жилетном кармане
флакончик с иодом. «Пожалуй, теперь будет уместно попро-
сить молока»,— подумал он, с тоской представив себе жир-
ного гуся, к которому ему не позволит прикоснуться’
больная печень. Он с завистью смотрел на Черчилля, делав-
шегося все оживленней. Бормоча себе под нос что-то веселое,
премьер принялся старательно шаркать о половик подошвами,
счищая приставший к ним песок, и с живостью бросил
гостю:
— Не помните ли, дружище, как звали малого, которого*
985
®ы некогда подсунули мне в провожатые?.. Когда я ездил
•в Фултон.
Шеф потер висок, силясь вспомнить, о ком идет речь.
— Эдакий мрачный пьянчужка,— подсказал Черчилль.
— А, капитан Роу! — догадался шеф.
— Вот, вот!.. Если он не окончательно спился, я бы опять
'Взял его с собой...
— Увы, сэр...
— Значит спился?.. Жаль. Не знаю, какой это был агент,
но собеседником он был неплохим, хотя и немного резким.
— Увы, сэр,— с печалью повторил шеф,— его нет в живых.
— Белая горячка?
— Нет, сэр. Погиб на посту... Как истый англичанин. —
‘И, подумав, добавил: — Если бы не совершенная достовер-
ность добытого нами материала, ни за что бы не поверил, что
виновниками его гибели являются...
Тут шеф умолк. Черчиллю пришлось его ободрить.
— Ну же!.. Они так страшны, эти убийцы?
— Американцы, сэр... Американская секретная служба, —
приглушенным голосом выдохнул шеф.
— Ого! — Черчилль вынул изо рта сигару и с интересом
•уставился на старика.
Единственный стакан малаги, который шеф позволил себе
выпить за столом у премьера, подействовал на него так, что
он не решился сесть за руль для возвращения в Лондон.
Тем более, что ехать пришлось бы уже в сумерках. А вер-
нуться в Лондон было необходимо, чтобы успеть переодеться
•и попасть в Грейт-Корт, куда он был приглашен Маргрет
для встречи Рождества.
Если бы он знал, чем окончится это посещение, то, навер-
ное, не спешил бы так, может быть, вовсе отказался бы от
приглашения или, по крайней мере, вел бы себя в Грейт-Корте
•иначе. Он знал, разумеется, что представляет собой дом леди
Крейфильд, знал подноготную ее друзей. Но два года, прове-
денные вне секретной службы, не только лишили его необхо-
димой информации о новых лицах, которых он впервые уви-
дел в столовой Грейт-Корта, но и несколько притупили его
•профессиональную осторожность. А может быть, тут сыграли
свою роль и годы. Те самые годы, которые заставили его от-
казаться от управления автомобилем после первого же ста-
кана вина у Черчилля.
Как бы там ни было, но шеф был стопроцентным англи-
чанином и старым тори, поклонником Черчилля, и он с удо-
вольствием рассказал другому англичанину, которого тоже
знал как верного тори, о предстоящем поражении проклятых
986
янки в вашингтонских переговорах. Все, что делал шеф, он
делал с лучшими намерениями. И ему уже не было дано
знать, что случилось дальше.
А на следующее утро его собеседник, въезжая в Лондон,
остановил свой автомобиль в предместье у первого попав-
шегося телефонного автомата.
Повидимому, полагаясь на то, что сидящий на проверке
телефонных, разговоров сотрудник секретной службы не ста-
нет интересоваться любовными свиданиями, этот человек,
набрав нужный ему номер, сказал;
— Передайте, пожалуйста, Мэри, что Джонни ждет ее там,
где всегда, сегодня в обычное время.
При этом гость леди Маргрет не учел только того, что,
кроме содержания подслушиваемых разговоров, секретная
служба интересуется и номерами, между которыми идут пере-
говоры. А номер, набранный из автомата, был под особым
наблюдением, так как соответствовал телефону, установ-
ленному на. конспиративной квартире одного из лондонских
резидентов американской Стратегической Службы.
Сотрудников британской контрразведки не смутило то,
что встреча «Мэри и Джонни» пришлась на первый день
Рождества. Все, что говорилось на этом воображаемом лю-
бовном свидании, было записано на пленку магнитофона.
Через несколько часов новый начальник секретной службы
уже знал все, что его многолетний предшественник наболтал
в Грейт-Корте «тори», состоявшему на службе у американ-
ской разведки. К вечеру пленка магнитофона была доставле-
на в Чекере. Черчилль, в бешенстве сжимая кулаки и кусая
сигару, слушал в вольной передаче неизвестного ему лица
собственные планы переговоров с Фрумэном.
Премьеру не нужно было объяснять, чем чревата откро-
венность шефа. Вопрос теперь сводился лишь к тому: попала
ли американская разведывательная сводка по каналам УСС
прямо в Вашингтон или к кому-нибудь из людей, состоящих
на жаловании Англии, кто сумеет ее припрятать, пока не бу-
дут закончены переговоры...
Четыре часа длилось заседание британского кабинета, со-
стоявшееся накануне отъезда Черчилля в Соутгемптон. Четы-
ре раза он подзывал секретаря и четыре раза задавал ему
шопотом один и тот же вопрос: «Нет ли новостей из Амери-
ки?» Новости были, расшифрованные депеши лежали перед
премьером, но ни одна из них не содержала ответа на инте-
ресовавший его вопрос.
На целые сутки задержалось отплытие «Куин Мэри» из-за
неисправности якоря. Черчилль провел ночь на борту парохо-
да. Его первым вопросом по пробуждении было:
— Нет ли новостей из Америки?
987
Новости были. Их было много, но среди них не было той
главной, которая заставляла его нервничать.
Но вот, наконец, секретарь доложил премьеру, что его
личный курьер должен через несколько минут прибыть на
борт с важным сообщением для него.
Черчилль поспешно оделся и, накинув пальто, вышел на
палубу. Сердитый, нахохлившийся, как старый петух, он,
обычно не отличавшийся зябкостью, стоял с поднятым ворот-
ником и нервно покусывал сигару. Он видел, как на дебар-
кадере набережной остановился автомобиль, как из него вы-
шел его личный доверенный курьер...
Зубы Черчилля впились в изгрызенный конец сигары. Он
едва не перекусил ее...
Вот курьер вошел, наконец, на трап. Сейчас старый хит-
рец будет знать, предстоит ли ему игра экспромтом в откры-
тую или янки так и не увидели его карт...
Курьер уже сделал два шага по палубе, направляясь
к премьеру, открыл рот, чтобы сказать что-то...
Окружающие замерли от испуга: на глазах всех провожа-
'ющих и спутников премьера курьер покачнулся и упал.
Врач установил смерть.
Никакого пакета, который помог бы Черчиллю разгадать,
что хотел сказать курьер, не было...
«Куин Мэри» покинула гавань Соутгемптона.
Стоя за стеклянным колпаком на крыле капитанского мо-
стика, Черчилль долго смотрел на исчезавшие вдали очерта-
ния Англии...
В апартаментах Черчилля на «Куин Мэри» были установ-
лены телеграфные и радиотелефонные аппараты. Они давали
возможность не прерывать связи с Лондоном на протяжении
всего плавания. Но ни телеграф, ни телефон не принесли
премьеру ожидаемого ответа.
Не разгадал он его и в глазах американского посла
Гиффорда, сопровождавшего главу британского правительства
в этом путешествии.
Ничего не сказала Черчиллю и любезно улыбающаяся фи-
зиономия Ачеса, стоявшего на палубе быстроходного катера,
принявшего английских гостей в восемнадцати милях от аме-
риканского берега.
Не мог ответить на мучивший премьера вопрос и британ-
ский посол в Соединенных Штатах. Черчилль хмуро выслу-
шал его доклад о том, что президент Фрумэн решительно от-
клонил просьбу о неофициальных совещаниях до открытия
переговоров и настоял на точном определении всех вопросов,
подлежащих обсуждению, и даже на точном порядке их об-
суждения.
988
Черчилль исподлобья смотрел на посла и старался ре-
шить: является ли такая настойчивость Фрумэна результатом
того, что английские карты открыты, или американцы так
боятся его, что не хотят позволить ему ни на йоту уйти в сто-
рону от официальных встреч?
14
Даже наводнение является для одних бедствием, для
других — благом. Одни разоряются и гибнут в беспощадном
потоке, другие извлекают из его мутных волн выгоду. Одни
ставят восковую свечу перед ликами неумолимых небожите-’
лей, моля о снисхождении, другие возжигают благодарствен-
ный фимиам и вносят свои лепты на построение храмов бо-
гам, ниспославшим очищающий вихрь на грешную землю.
В условиях Америки все это усугубляется трижды и при-
обретает формы, поистине удивительные.
Впрочем, к данному случаю это рассуждение имеет лишь
формальное отношение и является не чем иным, как метафорой.
Рубашки, галстуки и шляпы — вот из чего состоял поток,
грозивший затопить один из флигелей президентского дома
на Пенсильвания-эвеню в Вашингтоне: тысяча восемьсот со-
рок две дюжины рубашек, пятьсот шестьдесят четыре шляпы
н свыше восьмисот галстуков.
Вчера прибыли новые подарки: тысяча восемьсот сорок
третья и тысяча восемьсот сорок четвертая дюжины с соот-
ветствующим ассортиментом галстуков. Расцветка рубашек,
как всегда, голубая, галстуки — в красную горошину, с сере-
бряной полоской или с изображением золотых бизонов и
тракторов. Галантерейщики судили о вкусах своего бывшего
коллеги по газетам и, принося дары президенту, держались их
указаний.
Покойный Рузвельт любил картины на морские темы, мо-
дели кораблей и живых скотчтерьеров. Однажды он забыл
подписать какие-то важные бумаги, так как увлекся прислан-
ной ему из Китая восковой моделью джонки. А короля Ибн-
Сауда церемониймейстеры двадцать минут занимали пустяка-
ми в приемной из-за того, что любимый скотчтерьер прези-
дента не хотел держать кусок колбасы на носу.
Фрумэн не забывал подписывать бумаги и не опаздывал
на приемы, но мог часами перебирать свою коллекцию руба-
шек. Его трогали тысячи тонкостей в голубых отливах расцве-
ток полотна, он обожал туго накрахмаленные воротнички
и с нежностью проводил пальцами по их голубоватому, как
лед, глянцу.
Галстуки волновали его меньше. Слишком ограниченна
989
стала тут фантазия фабрикантов. Ему начинали уже надое-
дать излюбленные красные горошины по синему фону и сере-
бряные полоски по черному. Тракторы, бизоны и бабочки
были веселей, но и тут было слишком мало вариаций, все ста-
новилось чересчур однообразно. Некоторое утешение в по-
следнее время начинали доставлять носовые платки. Вот где
было новое поле для применения вкуса художника. Сколько-
тонов, сколько каемок!
Прогуливаясь вдоль полок, Фрумэн брал тот или иной
приглянувшийся ему платок и ловким, привычным движени-
ем галантерейщика встряхивал его так, что все четыре угла'
.сразу образовывали что-то вроде яркого цветка. Засунув этот
полотняный цветок в кармашек пиджака, он оборачивался к
одному из многочисленных зеркал, развешанных в комнате, щ
склонив голову, любовался сочетанием цветов и линий. Вы-
брасывал платок, брал другой...
Галстуки он разглядывал, завязывая их причудливыми уз-
лами на шеях нескольких манекенов, расставленных вдоль
полок.
Меньше всего эмоций доставляли ему шляпы, хотя тут
фабриканты проявляли много старания угодить главе госу-
дарства. Не было такого перехода в гамме цветов, не было
такого материала, который не был бы ими пущен в ход в по-
гоне за правом сказать: «Такую шляпу нашего Производства
надевал президент».
Однажды, выпивая с приятелями в баре для прислуги Бе-
лого дома, камердинер президента, несколько перегрузившись
коктейлями, сказал:
— Если бы мы жили во времена революций, я мог бы
стать богатым человеком...
Собутыльник недоуменно посмотрел на него и возразил
не слишком послушным языком:
— Достаточно того, что мы с тобой живем в Белом доме»
На что тебе сдалась революция?
— Может быть, моему Гарри отрубили бы голову, и я про-
дал бы все его рубашки по сотне долларов за штуку...
— А галстуки?
— Ну, разумеется, и галстуки... По полусотне-то уж мож-
но было бы взять, как ты полагаешь?
— Не меньше, — подумав, согласился приятель. Он вынул
карандаш и принялся подсчитывать на мраморе столика. Че-
рез минуту он заявил: — По состоянию на сегодняшний день
двести двадцать четыре тысячи четыреста долларов!
— Ты забыл про шляпы.
— Верно! Когда их больше не на что надевать, цена под-
нимается, кладем по пол сотне долларов, а?
Неизвестно, до чего бы они договорились, если бы зво-
990
нок старшего дворецкого не потребовал камердинера к испол-
нению его обязанностей: президенту следовало выбрать ру-
башку и галстук к предстоящему в Белом доме обеду с при-
бывшим в Америку британским премьером.
История не сохранила сведений о том, чьему выбору Чер-
чилль был обязан тем, что президент предстал перед ним-
в яркоголубой рубашке с синей полоской и в галстуке, на уз-
ле которого красовался красно-белый полосатый флаг Шта-
тов. Центр флага занимала крупная черная жемчужина на
булавке, воткнутой в галстук собственноручно миссис Фрумэн.,
Эта дама, получив от супруга указание, что обед с премье-
ром должен быть обставлен так же, как он бывал в таких
случаях обставлен при покойном президенте, сочла самым'
правильным прочесть запись о приезде Черчилля при жизни
Рузвельта. И, так как в галстуке Рузвельта в тот день кра-
совалась черная жемчужина, миссис Фрумэн без дальних:
размышлений купила такую же. По ее мнению, не было боль-
шой разницы в том, в какой галстук такая булавка втыкает-
ся,— в черный ли галстук Рузвельта или в красно белый
Фрумэна. Ведь тот и другой были галстуками американских
президентов.
Во всем остальном она постаралась так же точно придер-
живаться ритуала, созданного рузвельтовским церемониймей-
стером: от серебряной посуды до цветов. И, на ее взгляд, ей
не в чем было раскаиваться: обед прошел прекрасно. Вплоть
до того, что Черчилль удалился в свою спальню веселый,
и румяный.
С пыхтеньем стаскивая с себя рубашку, Черчилль мыслен-
но перебирал подробности встречи с президентом. Он остался
ею доволен. Было похоже на то, что его планы переговоров
еще не были известны в Америке. Премьер был настолько
уверен в ограниченности Фрумэна, что не допускал мысли
о его способности так притворяться, чтобы Черчилль этого не
разгадал. А Фрумэн с такой беззаботностью и, казалось,
с таким искренним удовольствием показывал ему свою кол-
лекцию рубашек и галстуков, что можно было подумать
будто собирание этой дребедени является смыслом его
жизни...
Черчилль со вкусом почесал живот и, удовлетворенно
кряхтя, вытянулся в постели. Воспоминание об обеде в Бе-
лом доме вызвало на его лице улыбку: эти янки, разумеется,
хитрецы, можно ждать от них любой пакости, но, кажется,
из мимолетной беседы за столом они все-таки усвоили: роль,
младшего партнера нельзя больше предлагать тем, без ко-
го им не удержаться в седле. А пусть-ка попробуют взять:
991
^нынешний барьер без помощи Англии! Что произойдет, если ан-
гличане вместо того, чтобы помочь американской шайке пе-
рескочить вставшие на ее пути препятствия, возьмут да под-
ставят ей ножку?
Да, Черчилль оставался на прежних позициях: за право
топать ногами американцы должны платить. Первой, кому
они заплатят полной ценой, будет Англия...
Отложив еще дымившуюся сигару, Черчилль повернулся
•на правый бок и подложил ладонь под щеку так, что она поч-
ти коснулась носа. Его рот скривился, словно и во сне
премьер продолжал иронически улыбаться, предвкушая ло-
вушку, в которую завтра заманит президента.
Между тем и Фрумэн остался доволен приемом, хотя ему
и не удалось избежать нескольких колкостей со стороны го-
стя. Можно было подумать, что Черчилль нарочно говорил
вещи, способные вызвать раздражение президента. Но Фру-
мэн держался крепко. Он упорно, хотя и довольно неуклю-
же, отшучивался. Он хорошо помнил совет Ачеса не дать
Черчиллю увлечь себя в политический спор, который тому
очень хотелось затеять. Не будь за столом Ачеса, Фрумэн,
может быть, и не выдержал бы своей роли, но государствен-
ный секретарь так поглядывал на президента, что тот все вре-
мя чувствовал себя между двух огней. Зато после обеда, ко-
гда Черчилль удалился, Ачес, похвалил Фрумэна:
— Великолепно, мистер президент! Премьеру ни за что не
придет в голову, что мы знаем все.
И оба рассмеялись, как спекулянты, предвкушающие воз-
можность обработать попавшегося в их сети простака.
Фрумэн пришел в спальню в прекрасном настроении. Раз-
вязывая галстук, он не без удовольствия еще раз погляделся
в зеркало.
— Тебе очень к лицу эта жемчужина,— сказала миссис
Фрумэн, стараясь придать своему лицу нежное выражение.
— Что-что, а одеваться я, кажется, умею,— самодовольно
ответил Фрумэн и поправил кончиками пальцев несколько
опустившиеся углы платка, торчавшего из кармашка. Мож-
но было подумать, что ему жаль расставаться с костю-
мом ради того, чтобы облачиться в пижаму. А пижама у не-
го была такая же яркая, как галстуки, платки и белье.
И сшита она была так же в обтяжку, как все его когстюмы.
Преувеличенно размашистые движения Фрумэна, когда он
раздевался, свидетельствовали о том, что вино оказало свое
действие не только на Черчилля.
Сидя на краю постели, президент проглотил порошок, ко-
торый, по утверждению врача, должен был к утру полностью
992
ликвидировать последствия излишнего алкоголя, принятого
ради такого случая, как прием Черчилля.
Повидимому, действие этого лекарства обеспечивало яс-
ность мыслей только к утру: опустив голову на подушку,
Фрумрн почувствовал головокружение, постель, казалось, не-
приятно покачивалась, подобно кораблю на волнах.
Впрочем, сон действительно быстро сковал президента и,
проснувшись, он даже обнаружил, что лежит на том же бо-
ку, на котором уснул. Но что-то отвратительно мутное отяго-
щало его голову. Фрумэн чувствовал, что освободиться от этого
противного ощущения ему удастся не раньше, чем он вспом-
нит, что видел во сне. Да, несомненно, именно неприятное вос-
поминание о сновидении доставляло досадное чувство какой-
то растерянности, столь непривычной для этого всегда до-
вольного собою человека.
Фрумэну не сразу удалось вспомнить сон. Лежа с закры-
тыми глазами, он медленно, деталь за деталью, собирал вое-
дино картину ночного видения. Но чем дальше подвигалось
дело, тем шире он раздвигал веки, напрасно стараясь теперь
отогнать воспоминание, прочно завладевшее его памятью.
Да, ему снился Рузвельт. То ли это было выступление
в конгрессе, то ли заседание кабинета... Очень удивительно,
но это не было заседание времен ФДР: за столом сидели чле-
ны «миссурийской банды» Фрумэна! И сам он, уже будучи
президентом, восседал напротив Рузвельта, а тот, не позво-
ляя себя перебить мучительно порывающемуся что-то сказать
Фрумэну, держал речь:
— ...Друзья мои, вы наделали тысячу ошибок. Одной из
самых грубых является то, что вы вообразили, будто имеете
дело с Азией девятнадцатого века. Вы решили силой удер-
жать Формозу, забыв, что исправить ошибку ее потери мог
бы, вероятно, я, но не можете вы.
Из корейского дела вы пытались создать что-то вро-
де боксерского инцидента, забыв, что опоздали на полсто-
летие.
Во всех этих делах вы допустили грубый просчет: пятьсот
миллионов китайцев плюс двести миллионов советских людей,
плюс сотни миллионов сердец корейцев, индусов, бирманцев,
индонезийцев — это колосс! Воевать с ним бесполезно. Его
можно попытаться обмануть, опутать цепями из золота и ста-
ли. Но для этого вы «слишком жадны, торопливы и недально-
видны. Вы не политики, джентльмены.
Тут Фрумэн сделал попытку отогнать видение своего
покойного предшественника, но Рузвельт неумолимо про-
должал:
— Теперь о вашем, на мой взгляд, самом крупном про-
счете... Не хотите слушать? А я все-таки скажу: вы не поняли
63. Заговорщики.
993
меня, вы не оценили меня!.. Да, да, не улыбайтесь, Фру-
мэн,— это так! Своей узколобой жадностью вы отняли у ме-
ня слишком много времени на раздоры внутри^ Штатов. Вы не
оставили мне сил на исполнение величайшей моей задачи.
Такой задачей я считал создание Великой Державы Соеди-
ненных Штатов, с властью моей и вашей, распространяющей-
ся на весь мир, на каждый клочок земли, где живут люди.
Такова должна была быть сила и власть Америки. Земной
шар должен был начать жить по-американски, думать по-аме-
рикански, работать по-американски. Работать на нас. Каж-
дый американец стал бы господином. Он должен был бы
заниматься не чем иным, как только управлением земным ша-
ром. Таково было бы положение, к этому я вел вас. Вы ни-
чего не поняли. Теперь вы платитесь за вашу непонятливость.
Но напрасно вы тратите силы на исправление того, что ис-
править невозможно. Никакие экспедиции, вроде корейской,
никакие союзы, вроде атлантического,— ничто не может ис-
править дела! Нельзя ни атомной, ни трижды атомной бом-
бой угрожать всему миру, когда он вас не хочет...
Запомните, джентльмены: восточным полушарием лравят
идеи народовластия, западным — наши идеи индивидуалисти-
ческой эксплуатации порабощенных масс. Да, да, я циниче-
ски откровенен, потому что пришел наш крайний день,—
нельзя не быть откровенным с самим собой. Примите эту по-
следнюю пилюлю от вашего покойного президента: наши кар-
ты биты. Единственное, что вы можете себе еще позволить,—
попытаться использовать накопленное, никому ничем не угро-
жая, никому ничего не навязывая.— Заметив недовольное
движение среди слушателей, Рузвельт поднял руку.— Это
совсем не такая плохая перспектива. Подумайте о блаженном
веке, когда никто из вас не должен будет думать о накопле-
ниях. Вы будете только тратить, только мотать, как пьяницы
проматывают капиталы своих отцов. Разве это не великолеп-
ная перспектива?! Попробуйте же договориться с восточным
полушарием: «Давайте не мешать друг другу. Мы не будем
мешать вам накапливать, вы не мешайте нам тратить». Вот
единственная формула, которая может вам обеспечить еще
некоторый срок существования, и не плохого существования.
Не заботьтесь о потомках: они того не стоят. Если вы хотите
большего — вас сотрут с лица земли. Вот и все, что я хотел
вам сказать...
Фрумэн хотел было уже подняться с постели, но тут вдруг
сознание вытолкнуло на поверхность диалог, несомненно то-
же происходивший этой ночью между ним самим и видением
Рузвельта. Это была последняя часть сновидения.
Фрумэн-. Позвольте, сэр, но вы же сами всегда говорил»:
Макарчер и Эйзенхаммер — это те парни, которые нам чер-
994
товски понадобятся, когда возникнет большая война за пре-
делами Америки, война за наш американский мир.
Рузвельт-. Вы грязный пендергастовский ублюдок! Одною
из страшнейших ошибок, которую я расцениваю как мое пре-
ступление против американского народа, явилось то, что я
вытащил вас из миссурийской помойки.
Растерявшийся, напрасно пытавшийся проснуться Фрумэн
крикнул:
— Макарчер и Эйзенхаммер, сэр. Мы говорим о них!
Рузвельт-. Вы и тут ничего не поняли: я говорил, что Мак
и Айк те парни, которые нам понадобятся. Но я никогда ни-
кому не говорил, что им можно позволить ворочать полити-
ческими делами! А что наделали вы? Из генералов вы сде-
лали полубогов. Так вот теперь и поклоняйтесь созданным
вами божествам.
Фрумэн удивленно переспросил:
— ...Мистер... мистер президент, это вы сказали «божест-
вам»!
Рузвельт обвел сидевших за столом насмешливым
взглядом.
— Для вас и убожество — божество,— проговорил он пре-
зрительно и, обернувшись к Фрумэну, сказал, обращаясь
к нему одному: — Это доказывает ваше пребывание в Белом
доме, Гарри. Уходите отсюда, пока не поздно, пока вся Аме-
рика не поняла, что вам здесь не место, пока американский
народ...
Ужас охватил Фрумэна: он отлично знал, что Рузвельт не
может сделать ни шагу без посторонней помощи, между тем
покойный президент поднялся со своего кресла на колесах и,
твердо ступая, направился к Фрумэну. Фрумэн хотел крик-
нуть, позвать на помощь, но в комнате уже никого не было —
зсе участники банды исчезли. А Рузвельт все приближался,
огромный, тяжко топоча, угрожающе сдвинув брови над стро-
гими глазами.
— Уходите!
— Да, да, сэр,— коснеющим от страха языком бормотал
Фрумэн.— Я уйду, честное слово, я уйду. На мое место ся-
дет Айк.
При этих словах Рузвельт остановился и крикнул:
— Айк — это гибель!
И потому, что Фрумэн никогда не слышал крика Рузвель-
та при его жизни, он показался ему таким страшным, что
Фрумэну захотелось бежать. Бежать, бежать! Но ноги его не
слушались, словно налитые свинцом. «Это детский пара-
лич»,— отчетливо подумал Фрумэн и, сделав огромное уси-
лие воли, сел. Он с отвращением откинул одеяло, по-
чувствовав, что покрыт потом. Ему было страшно.
63*.
995
15
В сверкающий зимний полдень курьерский поезд Брест —
Берлин подкатил к перрону Силезского вокзала. Из спально-
го вагона Москва — Берлин вышел высокий сухопарый ста-
рик с маленьким саквояжем в одной руке и увесистым кожа-
ным портфелем в другой. Старик был одет в хорошо сшитый
штатский костюм, но каждое его движение говорило о том,
что он чувствует себя в нем неудобно. Он кивком головы
подозвал носильщика и, передав ему багаж, металли-
чески сухим голосом, в котором звучало недовольство,
будто он заранее готов был услышать отрицательный ответ,
спросил:
— В этом городе существуют автомобили?
Носильщик с удивлением посмотрел на него:
— Разумеется.
— Тогда — в министерство внутренних дел!
Пока автомобиль катился по указанному адресу, старик
все с тем же недовольным видом косился по сторонам.
Однако по мере того, как он смотрел, гримаса недовольства
исчезала с его лица, суровые складки вокруг тонких губ
расходились, морщина над носом разглаживалась. К концу
поездки он уже с нескрываемым удовольствием поглядывал
на кипевшую почти всюду работу по восстановлению разру-
шенных домов, удовлетворенно покачивал* головою, когда
попадались крошечные скверики, разбитые на месте унич-
тоженных бомбами строений, и даже велел два-три раза оста-
новиться, чтобы внимательно рассмотреть новые дома, школы
и больницы.
Когда шофер назвал цифру, показываемую счетчиком,
старик долго отсчитывал деньги. Он на вытянутую руку
отодвигал каждую монету и внимательно разглядывал ее
дальнозоркими глазами. Наконец протянул шоферу требуемую
сумму и отдельно двадцатипфенниговую монету.
— На рюмку анисовой,— сказал он таким тоном, словно
делал строгий выговор за непорядок.
В вестибюле министерства он тем же жестом, что совал
вещи носильщику, ткнул швейцару саквояжик и шляпу. Все
так же непримиримо-сухо прозвучал его вопрос:
— Отдел репатриации военнопленных?
Швейцар назвал этаж и комнату. Старик медленно,
словно отсчитывая шаги, шел по коридору. Он несколько раз
останавливался перед дверями, разглядывая номера и до-
щечки с надписями. Можно было подумать, что каждую из
них он тщательно изучает: то он удовлетворенно усмехался,
то его губы недовольно выпячивались. Иногда он даже уко-
ризненно покачивал головой из стороны в сторону, как бы
996
порицая наличие того или иного отдела или должностного лица.
Он остановился перед нужной ему дверью, вынул из кар-
машка монокль и привычным движением вставил его в глаз.
Только одернув пиджак и крякнув как бы для того, чтобы
удостовериться в том, что голос ему не изменит, он, наконец,
отворил дверь.
На сидевшего за столом служащего старик посмотрел
сверху вниз и, несколько помедлив, словно оценивая, стоит ли
разговаривать с этим человеком, протянул ему визитную кар-
точку. Она имела несколько необычный вид. Часть напеча-
Хотя Гаусс давно привык к виду инвалидов, его несколько
покоробило, когда он увидел, что его собственная карточка
очутилась в обтянутых черной лайкой негнущихся пальцах
протеза. Только тут он заметил, что служащий однорук. Его
дисциплинированный мозг тотчас реагировал на это наблю-
дение заключением, что, повидимому, однорукий — инвалид,
следовательно, солдат или офицер, значит, с ним можно и раз-
говаривать, как полагается военному. Он без обиняков резко
бросил:
— Передать руководителю отдела!
Однако на однорукого этот тон не оказал ожидаемого
Гауссом действия. Взглянув на карточку, он спокойно под-
нял взгляд на посетителя и, вежливо приподнявшись, без вся-
ких признаков страха или подобострастия предложил ему
сесть. Тот неохотно опустился на кончик стула, еще раз вну-
шительно, как бы предостерегающе, крякнув.
— Вы давно выехали из Советского Союза? — спросил
однорукий.
— Как только узнал об образовании Германской Демо-
кратической Республики,— с подчеркнутой сухостью ответил
Гаусс.— В Берлин прибыл полчаса тому назад. Желаю ви-
деть руководителя отдела репатриации. Прошу вас...
— Меня зовут Бойс,— подсказал однорукий.
997
— Прошу вас, господин Бойс, доложить руководителю от-
дела о моем желании.
— Минуту терпения, господин Гаусс,—все так же спо-
койно ответил Бойс и отдал по телефону приказание принести
карточку военнопленного генерал-полковника Гаусса.
Всем своим видом нахохленного старого индюка и взгля-
дом, устремленным куда-то поверх головы Бойса, Гаусс гово-
рил, что не имеет желания болтать с этим мелким служащим
Поэтому те несколько минут, пока длились поиски карточки
где-то там, за стенами этой комнаты, протекли в молчании,
нарушаемом лишь шелестом бумаг, которые перебирал Бойс.
Когда карточка была принесена, Бойс исчез с нею в кабине-
те, но быстро вернулся и молча уселся на свое место за сто-
лом. Гаусс понял, что за дверью происходит изучение его
биографии. Несколько лет, отделяющих его от того момента,
когда он отдал свое оружие советскому офицеру, научили его
терпению. Он сидел на своем стуле, вытянувшись, как исту-
кан, не прикасаясь спиною к спинке, со сдвинутыми каблука-
ми и с руками, покоящимися так, словно они лежали на эфе-
се сабли.
Наконец коротко вспыхнула лампочка на столе Бойса,
и он сказал:
— Доктор Трейчке просит.
«Мог бы, собственно говоря, отворить дверь»,— подумал
Гаусс, но, не меняя выражения лица, все такой же прямой,
деревянный, поднялся и последовал в кабинет.
При появлении Гаусса Трейчке отложил карточку:
— Рад приветствовать вас на родине,— проговорил . он
Гаусс сдвинул каблуки, как бы намереваясь звякнуть
шпорами.
— Я без предупреждения,— сказал	он,— но обстоя-
тельства таковы, что переписка казалась лишней.
Усевшись в предложенное кресло, неизменно прямой
и строгий, он молча вынул из кармана сложенную газету, не
спеша развернул ее, и протянул Трейчке. В глаза бросились
строки, жирно подчеркнутые красным.
Трейчке вслух прочел:
— «4. Восстановление полного суверенитета немецкой
нации...»
И вопросительно взглянул на Гаусса. Тот ответил лако-
нически:
— Дальше!
— «Преступной является мысль о том, чтобы обескров-
ленный немецкий народ был еще раз ввергнут в войну и ка-
тастрофу».— На этот раз Гаусс молчаливым кивком головы
пригласил продолжать чтение.— «В вопросе восстановления
национальной самостоятельности и суверенитета немецкого
998
народа на демократической основе между честными немецки-
ми патриотами не может быть никаких разногласий».— Гаусс
опять кивнул.— «Содержащиеся в Манифесте Националь-
ного фронта демократической Германии требования могут
быть с чистой совестью подписаны каждым честным немцем,
независимо от его партийной принадлежности или мировоз-
зрения».
— Совершенно согласен, — заявил Гаусс. — Прошу
дальше.
— «Огромные задачи, которые перед нами стоят и кото-
рые должны быть выполнены в интересах спасения немецкой
нации, не позволяют нам такой роскоши, как раздробление
и парализация сил немецкого народа в междоусобной борьбе.
Национальный фронт всех честных немцев, которые прини-
мают к сердцу будущее своей родины, создает реальные
предпосылки для преодоления национального бедствия».
— Еще дальше! — бросил Гаусс.
Трейчке закончил:
— «Программа немецкого правительства является про-
граммой немецкого народа. Мы не променяем конституцию
на оккупационный статут».
— Никогда! — сердито отчеканил Гаусс. — Поэтому
я здесь.
Некоторое время царило молчание. Трейчке делал вид.
будто перечитывает хорошо знакомые столбцы газеты. Гаусс
пристально следил за его лицом. Стараясь казаться таким же
холодным, как его собеседник, Трейчке сказал:
— Говорят, в плену вы работали над историей француз-
ской живописи?
Гаусс положил на стол свой толстый портфель.
— Пусть специалисты скажут, годится ли это куда-нибудь.
Но... это так, вроде дамского рукоделья от скуки. А я солдат
и пришел к вам как солдат. Это, может быть, достойно сожа-
ления, но, до-моему, Германии опять понадобятся солдаты.
— Республика еще не имеет армии,— проговорил Трейчке.
— Но должна иметь,— уверенно отчеканил Гаусс.— Не
думаете же вы, что защищаться от моих бывших коллег,
подпертых американской техникой, можно будет чем-нибудь
в этом роде, — и он брезгливо ткнул костлявым пальцем
в свой портфель.— Если бы, сидя в русском плену, я мог
предположить, что дело опять дойдет до того, что я снова
понадоблюсь, то, поверьте, не стал бы терять времени на по-
добную работу.— На лице его снова промелькнула грима-
са.— Можно было гораздо полезнее истратить время: у рус-
ских есть чему поучиться в военных делах. Кое-кто у нас еще
болтает, будто дело могло кончиться иначе, не соверши
господа гитлеры и Риббентропы ошибки, не втяни они
999
нас в войну на два фронта. Ерунда-с! Все кончилось бы
так же плачевно. Закон истории! Я никогда не был сторон-
ником войны на востоке, но избежать ее было невозможно,
коль скоро немцы решили подчиняться безумным приказам
своего «национального барабанщика».— В словах Гаусса
звучало такое искреннее презрение, что ему нельзя было не
верить, несмотря на настороженность, с которою Трейчке слу-
шал старика.— Если бы с этим кошмаром русские не
покончили в сорок пятом, они похоронили бы его в сорок
седьмом или в пятидесятом. Я не знаю, когда именно, но
знаю твердо: миссия освобождения нас от шайки Гит-
лера была бы выполнена русскими. Это так же неизбеж-
но, как то, что .теперь в этом здании сидите вы, а не какой-
нибудь паршивый штурмфюрер из бывших взломщиков или
разукрашенный галунами бакалейщик. К сожалению, этого
не могут понять мои коллеги, находящиеся в той половине
Германии, которая временно называется «федеральной рес-
публикой». Они не постигли того, что постигнуто мною в Рос-
сии. Они не могут понять: все, что они еще называют военным
искусством, не больше чем военная истерия. Впрочем, не это
главное. Отвратительно то, что они перестали быть немцами.
Вот это непоправимо! Швейцарцы, поступающие в ватикан-
скую гвардию, чтобы за деньги охранять иноверца папу, знают:
им никогда не придется воевать с родной Швейцарией. А мои
бывшие коллеги на западе?.. Они заранее уверены в обрат-
ном: им придется не только служить иноземцам, но и драться
с немцами. Я же хочу служить моему отечеству, а не в ино-
странном легионе американских лавочников.
— Значит, дело только за тем, что у нас нет армии?
— Видите ли,— проговорил Гаусс,— в плену я не толь-
ко писал это,— его палец снова уперся в портфель.—
Я занимался изучением Маркса и Ленина. Я прочел работы
Сталина, сударь!
Трейчке был несколько ошеломлен.
— Вот как?
— Да-с!.. Должен сознаться: я приступил к их изучению
с целью понять, почему же я в конце концов в плену? А по
мере знакомства с вопросом все больше убеждался: только
безумцы могут спорить с историей. Да! Безумцы, hq желаю-
щие смотреть в глаза правде!
— Вроде тех... на той стороне?..
— Можете договаривать: Гудериан, Гальдер, Тойфельман,
Кессельринг, Рундштедт, Шверер и остальные. Безумцы, под-
писавшие приговор себе и своей чести.— При каждом вос-
клицании старик сердито стукал костяшками пальцев по
столу.— Мы будем их судить полевым судом за измену
отечеству!
1000
— Вы или народ? — как бы невзначай спросил Трейчке
Гаусс смутился и, спохватившись, сказал:
— Вы правы: народ потребует у них ответа.
Подумав, Трейчке снял телефонную трубку и попросил
у кого-то разрешения приехать вместе с генерал-полковником
Гауссом.
— Бывшим,— поправил Гаусс.— Я этого никогда не за-
бываю: бывший генерал-полковник. А ныне?.. Ныне что-то
вроде офицера, проходящего трудный курс академии. Да, да,
именно так... Как солдат, я говорю: когда на наш континент
ворвались новые гунны из-за океана, одним из важнейших
условий сохранения мира является безусловная готовность
к отражению их попытки нарушить мир. Так мне кажется,
сударь. Как я сказал вам, курс своей последней военной ака-
демии я проходил уже, так сказать, экстерном, в плену. Но
из этого прошу не делать вывода, будто я такой уж недоучка.
Я .был не самым ленивым учеником русских, помогавших нам
разобраться в сложных уроках истории. Мои выводы могут
показаться вам несколько трудными в смысле перспективы,
которую они рисуют, но я настаиваю на них. Если хотите,
вам как человеку не военному...
— Прошу вас,— сказал Трейчке, которому было интересно
узнать, что творится в голове этого генерала. Трейчке еще не
очень верил тому, что старый кадровик, с молоком матери
всосавший все пороки прусской школы, был способен на
склоне лет понять, что вся школа и весь его личный опыт поч
ти ничего больше не стоят.
Трейчке подвинул было Гауссу ящик с сигарами, но тот
заявил:
— Отвык. Курю теперь только русские папиросы. Гораздо
удобней: табак не лезет в рот.— Он достал коробку
папирос с длинными мундштуками.— Итак... Я пришел д не-
сколько парадоксальному заключению: все они там —
немцы и американцы, англичане и французы,— все, кто пла-
нирует новое нападение на эту половину Европы,— ошиба
ются. Воображают, будто совершенство, достигнутое совре-
менным оружием, способствует сокращению сроков войны.
Чепуха! Как раз наоборот: эти средства сделают войну более
затяжной, чём прежние. Я уже не говорю о пресловутых
бомбах — атомной, водородной и тому подобных,— на
которые, как на панацею от поражения, возлагали надежды
еще Гитлер, Бредли и Гальдер, Эйзенхаммер и Гудериан —
они думают, что достаточно будет стереть с лица земли не
сколько городов, и противник поднимет лапы вверх. Они вооб-
ражают, что смогут уничтожить промышленные центры Совет-
ской России и положить ее на обе лопатки. Их вывод: тем
самым сроки войны сократятся до минимума, необходимого
1001
их бомбардировочной авиации для воздушного вторжения
и уничтожения баз промышленного питания армии. При этом
они упускают из виду: страны Восточной и Юго-Восточной
Европы и, самое главное, Советский Союз тоже примут
свои меры. К тому же прошу не забывать: в игру вошел
новый фактор, мною еще почте не учтенный. Этому фактору
суждено сыграть первостепеннейшую роль в борьбе. Китай!
Его пространства, его людские резервы — это грандиозно.
Поистине грандиозно, говорю вам! В ближайшем будущем
я должен буду пересмотреть свои соображения, учитывая
влияние Китая как фактора новой истории.
— Все это,— заметил Трейчке,— сильно расходится с тем.
как я рисую себе будущее.
— Потому что вы мыслите по-штатски,— самоуверенно про-
говорил Гаусс.— Вам полезно дослушать меня... Утверждаю:
в разговорах моих бывших коллег о возможности проведения
ими некоего блицкрига ровно столько же добросовестной
ошибки, сколько намеренного желания ввести в заблуждение
и тех, кто им противостоит, и тех, на кого они намерены опи-
раться. Они обманывают наш немецкий народ, они готовят
его к истреблению.
— Вероятно, удастся обойти эту страшную перспекти-
ву,— сказал Трейчке.— Война не неизбежна. Немцы в За-
падной Германии все яснее понимают, где лежит правда
У народа очень острое зрение.
— Я хотел бы думать так же, но весь мой опыт восстает
против такой уверенности,— проговорил Гаусс.
А вам не кажется, что вы все-таки недостаточно знаете
людей, простых людей мира, чтобы оценить их роль в реше-
нии: война или мир?
— Я всегда уважал простого человека в моем солдате...
— Но никогда не знали его по имени. Вы, вероятно, даже
перестали различать солдатские лица, как только пересту-
пили через должность командира роты.
Гаусс неопределенно крякнул и, вставив монокль на ме-
сто, пристально уставился на Трейчке, который продолжал
с некоторой иронией.
— Я уже не говорю о том, чтобы немного поинтересовать-
ся внутренним миром ваших солдат, хотя бы когда-нибудь
спросить кого-нибудь из них, о чем они думают...
— Солдат не должен был думать,— проговорил Гаусс.
— Да, так казалось вам в то время, а он думал.
— Это было его делом, так сказать, совершенно частным
делом, не имеющим отношения к его служению отечеству.
— Не всегда. Многие из них больше думали о благе оте-
чества, чем их командиры.
Тут Гаусс снова издал свое неопределенное:
1002
— Хм-хм...
Трейчке улыбнулся.
— Вижу, вы не слишком склонны мне верить.
— О-о!..
— Ничего, это ваше право. Но именно в знаменательный
для вас день возвращения на родину вам будет, пожалуй,
полезно узнать о том, что думал и делал ваш солдат... ну,
скажем, в то время, когда вы были командиром корпуса...
скажем, в восемнадцатом году... скажем, в...
Гаусс на мгновение поднял взгляд к потолку.
— В то время я действительно командовал корпусом, вхо-
дившим в состав экспедиционных сил генерал-фельдмаршал»
Эйхгорна. Это был очень короткий период. Я не сочувствовал
мероприятиям господина генерал-фельдмаршала Эйхгорна не
Украине и считал этот поход авантюрой, обреченной на про
вал. Нам не следовало оставаться врагами народа, не желав
шего воевать с нами. Мы гораздо больше получили бы путем
мирного урегулирования отношений с русскими. История по
казала, что я был прав.
— Мы не знаем, что думали тогда вы, но мы хорошо зна-
ем, что думали тогда ваши солдаты.
—. Меня это не интересовало... тогда.
— А теперь?
— Теперь? — Гаусс сжал тонкие губы и, подумав, пожал
плечами.— Быть может, теперь я отнесся бы к этому несколь-
ко иначе.
— А как хорошо было бы для вас самого и для многих,
очень многих немцев, если бы вы и тогда относились к этому
иначе. Если бы вы и тогда уважали своего солдата, знали
его мысли и попытались бы считаться с ними, как с мыслями
немцев, мыслями представителей немецкого народа...
— Это были очень трудные времена, господин доктор. Мы
были на грани революции. Спрашивать мнение солдат — зна-
чило окончательно разрушить то, что готово было и само раз
валиться — армию... Да и едва ли наши солдаты тогда пони
мали происходящее. Особенно в тех условиях, о которых вы
только что упомянули: там, в России...
•Трейчке нажал кнопку и, когда вошел Бойс, сказал:
— Садитесь, Бойс... Если мне не изменяет память, вы
окончили свою военную службу в первую мировую войну
на Украине?
— Да, доктор, в украинском овраге под названием «Чер-
ная балка», будучи солдатом 374-го ландверного полка.
Трейчке взглянул на Гаусса.
— Этот полк входил в ваш корпус?
Гаусс ответил утвердительным кивком. Он с удивлением
и даже, может быть, некоторым страхом смотрел на Бойса, как
1003
на привидение, явившееся из какого-то далекого, нереаль-
ного прошлого. Между тем Трейчке продолжал, обращаясь
к Бойсу:
— Я (был бы вам очень благодарен, Бойс, если бы вы как-
нибудь, когда господин Гаусс пожелает, рассказали ему о том,
что произошло с вами на Украине, каковы были там мысли
и настроения солдат, чего они хотели.
— Яс удовольствием объясню господину Гауссу все, что
ему неясно...— И Бойс с улыбкой прибавил: — Надеюсь,
он узнает много интересного и неожиданного для себя.
При этих словах Гаусс поднял взгляд на Бойса и с оттен-
ком иронии спросил:
— Вы полагаете?
— Видите ли, господин Гаусс,— в раздумье ответил
Бойс,— чтобы итти служить народу, нужно быть совершенно
уверенным, что у тебя вполне чистые руки...
Гаусс поймал себя на том, что при этих словах он крити-
чески посмотрел на свою руку, лежащую на письменном столе
Трейчке.
— Я всегда был уверен, что ни в чем не виноват перед
моим народом,— с неудовольствием проговорил он.— Но, ра-
зумеется, если господин Бойс хочет...
— Я хочу укрепить вас в этой уверенности. Но укрепить —
это значит помочь сознательно проанализировать свой путь.
И если вы для начала разберетесь хотя бы в вашем отноше-
нии к простому немцу...
— Я всегда любил и уважал немецкого солдата,— упря-
мо, с обидою пробормотал Гаусс: ему совсем не нравилось,
что этот солдат 374-го ландверного поучает его.
— Да, солдата, как сочетание костей и мышц, на которое
можно надеть мундир и ранец; вы уважали послушный
механизм, который можно было научить ползать, стрелять,
заряжать орудие, ездить верхом, рыть окопы... Только это
уважали вы в солдате,— твердо проговорил Трейчке.—
Теперь вы должны были бы совсем иначе уважать его,
если бы вам пришлось иметь с ним дело. Перед вами
был бы человек, немец, гражданин и строитель своего госу-
дарства.
Гаусс слушал его с опущенной головой, сжимая в паль-
цах выпавший из глаза монокль.
— Именно поэтому,— сказал он, поднимая голову,—
мне теперь вдвое труднее, чем прежде. Ведь в планах амери-
канских купчишек и их, с позволения сказать, стратегов немец-
кому солдату отведено место, которое мы в свое время отво-
дили мешку с песком. Немец должен служить прикрытием
для всей этой швали, для их механизмов, которыми они наме-
рены превратить Европу в пустыню. Ввержение целой
1004
половины мира в первобытное состояние — вот их мечта.
Сделать всех русских, китайцев, восточных немцев и всех,
кто населяет страны новой демократии, простыми землепаш-
цами, заставить нас одеваться в звериные шкуры, охотиться
с луком и стрелами — вот чего они хотели бы. Тут нет почти
никакой разницы с тем, что мне говорил когда-то Гитлер. Но
тому еще нужны были пространства, недра и рабы. Этим не
нужны пространства — у них достаточно своих; им не нуж-
ны недра, так как с окончанием войны у них сразу образо-
вался бы переизбыток всего, что можно достать из земли.
Наконец им не нужны рабы. У них самих десятки миллионов
людей, которым они не могут дать работы. Поэтому планы
американцев представляются мне чем-то маниакальным:
владычество ради владычества; победа ради того, чтобы их
система могла стать единственной. Напрасно думают нынешние
правители Франции, Западной Германии, Англии и других
стран, что им найдется место в той системе, которую заоке-
анские пришельцы намерены создать после своей победы.
Если в Европе случайно уцелеют люди, способные ду-
мать, творить и сопротивляться, американцы будут травить
их ядами, как вредных насекомых. Одним словом... повторение
всего, что в свое время хотели проделать мы сами...
— Но уже по одному тому, что шестьдесят семейств жела-
ют истребить полтора миллиарда человек, использовав для
этого полторы сотни миллионов одураченных американцев,—
уже по одному этому план их обречен на провал! — с усмеш-
кой сказал Трейчке.
— Это и я понял в советском плену,— ответил Гаусс.—
Ту половину мира, к которой я имею честь причислять теперь
и себя, нельзя ни уничтожить, ни покорить, ни заставить из-
менить идеалам, которые руководят ее народами... Каждый
честный немец с легким сердцем подпишется под Манифестом
Национального фронта! И я хочу быть таким немцем.
— Из нашего всеобщего и страстного желания мира...
— Может быть «всеобщего»...— с усмешкой заметил
Гаусс.— Но Мольтке сказал как-то: «Вечный мир мечта и
мечта не умная».
— А именно о нем, о вечном мире, мы и мечтаем.
Больше того: мы убеждены, что эта мечта сбудется. Но из
уверенности в том, что мир должен быть, вы сами сделали
правильный вывод: его нужно уметь защитить. Товарищ
Сталин учит нас: на разбойников уговоры не действуют, от их
нападения необходимо защищаться. Впрочем, мне хочется,
чтобы об этом вам сказали люди более авторитетные, чем я.
Они должны решить вопрос о вашей собственной роли в ог-
ромной работе, которую ведет немецкий народ. Он восста-
навливает свое государство, отстаивает свою национальную
1005
независимость и единство, борется за мир вместе с простыми
людьми всего мира. Если вы согласны взяться за такую
работу, какую вам поручил бы немецкий народ,— нам по
пути.— Подумав, Трейчке добавил: — Здесь, в демократи-
ческой Германии, мы даем каждому немецкому патриоту ту
работу, какую он лучше всего умеет делать.
— Никогда не умел сидеть без дела,— ворчливо прогово-
рил Гаусс.
— Постараемся предложить вам. что-нибудь, что, не выби-
вая вас из круга привычных навыков и мыслей, могло бы быть
полезно и с нашей, народной, точки зрения,— ответил Трейчке.
— Всегда считал, что делаю полезное для Германии дело
— И сейчас продолжаете считать? — с невольной иронией
спросил Трейчке.
Старик выронил монокль в подставленную ладонь и удив-
ленно посмотрел на Трейчке.
— Вы думаете иначе, господин доктор? — сухо спросил он
— Мне казалось, что у вас могли возникнуть законные
сомнения.
— В том, что я не бесполезно прожил жизнь?
— В том, что не все в этой жизни делалось на пользу на-
роду. Как будто к такому именно выводу вы сами пришли не-
сколько минут назад.
Старик опустил голову и невесело произнес:
— Вы правы... К сожалению, вы действительно правы...
Многое хотелось бы теперь пережить наново, по-новому,
котел я сказать. Да, совсем по-новому...
Гаусс задумался. В памяти молниеносным калейдоскопом
проносились картины, одна другой отвратительней: беспо-
лезная болтовня на совещаниях у Гитлера, беспомощное ба-
рахтанье между безумными приказами фюрера и здравым
смыслом, отсутствие решимости покончить с этим и, проявив
собственную волю и разум, добиться поставленной себе цели;
наконец, сталинградская мясорубка и позор плена... Да, где
гут искать народную пользу? Что он дал Германии, что дал
своему народу?
Он поднял голову.
— Действительно...— Провел костлявой рукой по лицу: —
Что было в моей жизни?.. Одни поражения. От Марны до
Сталинграда. От Людендорфа до Гитлера...— И, подумав,
точно обрадованный открытием, весело прибавил: — Вот глав-
ный виновник наших поражений — Гитлер!
Трейчке послышалось в этом восклицании больше презре-
ния, чем ненависти. Искоса глядя на собеседника, он
спросил:
— И вы, господин Гаусс, подобно генералам, подвизаю-
щимся на американо-аденауэровской службе, тоже считаете,
1006
что главный виновник ваших поражений в последней войне —
Гитлер? Он один отвечает за ее проигрыш?
— Безусловно,— с уверенностью проговорил Гаусс и да-
же кивнул головой в подтверждение своей уверенности.—
Разве не он был верховным главнокомандующим?
— А будь им любой немецкий фельдмаршал? Скажем_
Кейтель?
Гаусс скорчил презрительную мину:
— Пфа! Лакейтель! Присяжный лакировщик фюрера!
— Клюге, Тойфельман, Гальдер, Гудериан — кто
угодно?..
— Разве только... Рундштедт,— снисходительно	согла-
симся Гаусс.
— Рундштедт?! — едва сдерживая раздражение, переспро-
сил Трейчке.
— Самый порядочный из всех.
— «Самый порядочный», который творил в России нечело-
веческие жестокости, «самый порядочный», на совести кото-
рого кровь десятков тысяч партизан, кровь десятков тысяч
мирных жителей.
— Вы не думаете, что это пропаганда или по крайней ме-
ре преувеличение?
— А тридцать тысяч французских заложников, расстре-
лянных по его личному приказу,— это тоже преувеличение? —
гневно воскликнул Трейчке.— Одиннадцать тысяч парижан?..
И вы полагаете, что если бы приказы отдавались не Гитле-
ром, а этим «порядочным», война не была бы проиграна?
— Хм...— Гаусс отправил монокль на место — в глубо-
кую глазницу, обрамленную дряблой старческой кожей.—Ко-
варный вопрос, господин доктор.
— Но чрезвычайно важный для уяснения степени винов-
ности немецкого генералитета, немецкой военной касты в це-
лом в развязывании второй мировой войны, в агрессии
против миролюбивых народов, для уяснения меры ответствен-
ности немецких военных за гигантские страдания народов
в течение этой войны и в результате ее.
— Достаточно сурово сформулированное обвинение, гос-
подин доктор.
Гаусс погрузился в задумчивость. После некоторого раз-
мышления он сказал:
— Если быть честным, а только в таком случае весь этот
разговор имеет смысл, то надо сказать: мне трудно ответить
вам на этот вопрос сейчас, экспромтом.
— Разве вы до сегодняшнего дня над этим не задумыва-
лись? Хотя бы там, в советском плену? Время и обстоятель-
ства, думается мне, содействовали именно таким размы-
шлениям.
1007
— Разумеется... Думал я, думали многие мои коллеги.
Мы даже спорили на эту тему. Не только устно при этом.
Как вы хорошо понимаете, вопрос интересовал не нас одних.
Советское командование тоже было заинтересовано в том.
чтобы проанализировать все связанное с этим вопросом.
Советское командование и его политическая служба.
— Представляю себе,— с усмешкой ответил Трейчке.
— Не стал бы отвечать за моих коллег, но за самого себя
готов держать ответ: да, окажись я во главе (нашего коман-
дования в прошедшую войну, я проиграл бы её столь же бли-
стательно, как она была проиграна.
— С тем же самым ОКХ?
— - С тем же ОКХ.
- С тем же ОКВ?
С тем же ОКВ.
— С тем же генеральным штабом?
— С тем же генеральным штабом.
-- С лучшим генеральным штабом в мире?
- - Хм... хм...
С лучшими генералами в мире?
— Вам угодно, чтобы я сам расписался в несостоятель-
ности всей нашей школы?.. Это требует размышлений и исто-
рических исследований... Да, именно так: исторических иссле-
дований, господин доктор! — с важностью ответил Гаусс.
— В этом мы не сомневаемся.
— Это работа такого масштаба, что она не под силу од-
ному человеку и...— Гаусс улыбнулся: — не по средствам ге-
нералу...— После краткой паузы он с горечью добавил: —
без мундира и пенсии.
Трейчке перевел взгляд с лица старика на карточку из его
личного дела. Но карточка лежала тыльной стороной вверх,
и Трейчке было неловко перевернуть ее на глазах посетите-
ля. Впрочем, он и так достаточно ясно представлял себе все
подробности послужного списка и личной характеристики
бывшего генерал-полковника Вернера фон Гаусса. Перебирая
в памяти эти детали, Трейчке тщательно взвешивал, в какой
мере можно полагаться на искренность этого репатрианта.
Через его, Трейчке, руки прошло уже немало таких стари-
ков. Многие из них говорили тут, за этим же столом, нечто
похожее на то, что говорил и Гаусс. Многие казались рас-
каявшимися и прозревшими, но далеко не все оказались
искренними! Сколь многие, получив народное прощение и ку-
сок хлеба из запасов республики, продолжали исподтишка
смотреть в лес, в сторону своих, сбившихся волчьей .стаей за
американскими кордонами, коллег... Однако все как будто
говорило о том, что этот сухой старик не того поля ягода.
Последние годы его службы в гитлеровской армии свидетель-
1008
ствовали о его подлинном несогласии со взглядами ее вер
хушки. Его поведение в плену тоже говорило в его пользу...
После некоторых колебаний Трейчке проговорил:
— Как я уже сказал, Демократическая германская респуб-
лика еще не имеет армии и не намерена производить каких-
либо тайных вооружений, подобных тем, какие привели на
пагубный путь фашизации Веймарскую республику. У нас
нет никаких формирований, кроме полиции, необходимой для
внутренних целей в мирной стране. Предложить’вам работу
в этом органе?.. Нет, я бы хотел поговорить о другом... Мы
не дадим вам мундира, хотя и хотим, чтобы вы остались
военным...
В мозгу Гаусса промелькнула ехидная мысль: «Говорит
об отсутствии секретных формирований, а сам, видно, предло-
жит мне сейчас именно это под какой-нибудь благовидной
маской».
Между тем Трейчке продолжал:
— ...Но мы, вероятно, сможем предложить вам не только
пенсию, а, я бы сказал, полный оклад генерала, при усло-
вии...
«Так и есть!» — мысленно злорадствовал Гаусс.
— ...При условии,— раздельно повторил Трейчке,— что
вы всерьез засели бы за разработку анализа прошедшей вто-
рой мировой войны. Нас интересует вопрос несостоятельности
прусской военной доктрины. Ее нужно показать нашему на-
роду. Нужно помочь ему стряхнуть с себя гипноз непогреши-
мости немецких военных авторитетов разных времен — от
Фридриха до Кейтеля.
Гауссу захотелось встать и пройтись по комнате, как бы-
вало делал это в своем собственном берлинском кабинете, но
он во-время поймал себя на этом неуместном желании. Трейч-
ке не мог даже заметить, как на какое-то мгновение старик
наклонился было вперед и уперся локтями в кресло, чтобы
подняться. Худое, длинное тело его оставалось неподвижным.
Только еще больше вытянулась и без того прямая спина.
Еще немножко больше задрался острый старческий подбо-
родок.
— Не уверен в том, что мои соображения соответствовали
бы взглядам моих коллег, я бы даже сказал: кого-нибудь из
моих коллег.
— Вы с ними так резко расходитесь в оценке событий не-
давнего прошлого? — с интересом спросил Трейчке.
— Довольно большие расхождения...— проворчал Гаусс.
Перед этим штатским, к тому же, возможно, коммунистом,
которого он видел впервые, Гаусс не хотел обнаруживать
жадность, с которой готов был ухватиться за возможность
жестоко отделать преступных болтунов, нагромоздивших уже
64. Заговорщики.
10)9
гору хвастливой лжи вокруг вопроса о поражении Германии.
Эти фанфароны из генерального штаба, которых он всегда так
не любил, пытались уверить мир, будто их разработки были
безупречны и стоило бы германскому высшему командованию
следовать их советам — победа была бы в кармане. Какой-то
балбес, кажется, так и выразился с привычной развязностью
генштабиста: «в кармане». Русские называют немецкую, точ-
нее говоря, друсскую, стратегию «авантюристической». Что ж,
возражать трудно. Не удаляясь глубоко в историю, достаточ-
но просмотреть, извините за выражение, «труды» Бернгарди,
и, действительно, можно только удивляться тому, что в голо-
вах немцев, столько раз испытавших на собственной спине
удары поражения, могли сохраниться сумасбродные идеи
вечности и неизменности принципов военного искусства. Мож-
но еще допустить, что в своей «Современной войне», напеча-
танной, кажется, в 1910 или 1911 году, Бернгарди публико-
вал глупости, высосанные из пальца в оторванном от живой
действительности кабинете. Он мог тогда вбивать в головы
своих читателей, будто «великие основные законы войны
будут одними и теми же во все времена и во всех обстоятель-
ствах, так как они заложены в природе человека и обу-
словлены существом применения силы». Но уже после пора-
жения, нанесенного немцам в первой мировой войне, именно
вследствие их слепоты и веры в эти дурацкие вечные принци-
пы военного искусства, Бернгарди не имел права повторять
свои *благоглупости в «Войне будущего». Военные писатели
должны быть особенно точны и осторожны в своих выводах.
Они не имеют права ни фантазировать, ни просто ошибать-
ся? Ошибки военных теоретиков отличаются от ошибок тео-
ретиков в любой другой области тем, что за них весь народ
расплачивается кровью. Посмотрите, что произошло с этой
дикой теорией молниеносной войны, против которой он, Гаусс,
боролся еще в далекие мирные годы! Какою страшной ценой
доказано ее банкротство. Но как это ни странно и ни страшно,
находятся и теперь желающие штудировать Фалькенгайна
с его чепухистикой «стратегической ’ обороны». Это нагро-
мождение штабистской схоластики ничего общего не имеет
с тем толкованием обороны, которое давая когда-то Клаузе-
виц: отступить с поля сражения, оставить на нем свою честь
не допускает, конечно, гордость победрносного завоевателя,
непреклонная воля, врожденное упрямство, вызванное благо-
родным воодушевлением. Но, с другой стороны, разум сове-
тует не расходовать все до последнего, не ставить на карту
все, но сохранить средства, необходимые для отступления
в порядке. Отвага и настойчивость имеют на войне цену, ко-
нечно, весьма высокую, а потому тот, кто не сумеет доби-
ваться победы полнейшим напряжением сил, тот едва ли имеет
1010
шансы на победу. Тем не менее есть рубеж, за которым про-
должение сражения будет только отчаянным • безумием, не
выдерживающим критики. Бонапарт в известнейшем сраже-
нии при Бель-Альянс (Ватерлоо) пустил в дело последние'
свои силы для того, чтобы повернуть ход сражения, которое'
для него было уже бесповоротно потеряно. Он поставил реб-
ром последний грош и нищим бежал с поля сражения. Вот
что говорил Клаузевиц, немец Клаузевиц, которого немецкие
генералы сделали своим кумиром, не сумев прочесть его за-
вета, а может быть, они испугались предупреждения Мармо-
на: «Отступления принадлежат к тем военным операциям,
которые представляют наиболее трудностей и случайностей,
из которых главное затруднение заключается в моральном
настроении частей, ибо оно при этом значительно ухудшает-
ся». Нужно было быть Сталиным, чтобы не побояться труд-
ностей отступления. Пожалуй, в условиях современной вой-
ны ни одна армия, кроме Советской Армии, и не могла бы
дать своему полководцу уверенности в его праве на отступ-
ление как на один из решающих путей к победе. Увы, Гаусс
должен с полной ясностью признаться самому себе, что боль-
ше ни один народ не мог бы сохранить воли к сопротивлению
в условиях длительного отступления, в современной истреби-
тельной войне. Это доказали отступления французкой армии
в 1940 году и самой германской армии в 1944 и 1945 годах.
Их воля к сопротивлению была сломлена, и никакие приказы
диктаторов, никакие ухищрения генштабистов не могли бы
заставить их вернуться к наступлению надлежащей силы.
Впрочем, ведь то же самое случилось и с ним самим
в 1918 году. Он познал это и на собственном опыте. А уж он
ли не был уверен в железной неподатливости духа немецко-
го солдата! Была ли эта уверенность преступной? Нет, пол-
ководец должен быть уверен в своих войсках, хотя... хотя и
должен знать истинную меру их стойкости. Иначе ему не из-
бежать ошибок! Можно позавидовать Суворову, которому
никогда не пришлось разочароваться в вере в своего сол-
дата. Как это ни неприятно вспоминать, но поговорка Суво-
рова о том, что «русские прусских всегда бивали», не полу-
чила опровержения ни при его жизни, ни когда-либо после.
И его, Суворова, потомки доказали справедливость изрече-
ния этого замечательного солдата: «Тщетно двинется на Рос-
сию вся Европа: она найдет там Фермопилы, Леонида и свой
гроб». А почему? Уж не потому ли, что глядя в будущее,
Суворов знал, именно знал, понимал: любой полководец дол-
жен на практике познать, если не поостережется заранее, что
«у нас, у русских, нет тыла». Это понял потом не только На-
полеон. Это поняли, и .очень хорошо поняли, немецкие гене-
ралы. Не потому ли русские и выходили победителями из
64*.
1011
'самых, казалось, трудных кампаний, что не боялись тыла.
Если бы немцы умели делать правильные выводы из уроков
истории! Немцы всегда кичились тем, что любят историю и
знают ее. А между тем именно они делали из нее всегда са-
мые неправильные выводы. Для военных глубочайшей, не-
простительнейшей и самой, пожалуй, дорогостоящей ошибкой
является неумение понять истинный смысл отступления, как
одной из форм активной борьбы, «ничуть не. противоречащей
основам военного искусства. Немецкие генералы никогда не
жалели крови своих солдат. И, может быть, именно в этой
беспощадности их тактики и кроются корни ошибок их стра-
тегии...
Тут Гаусс поймал себя на том, что чаще других вспомина-
ет заветы Суворова. Неужели свои родные, немецкие автори-
теты преданы забвению и их место заступили чужие? Или
такова сила этой чужой правды, что незаметно для него са-
мого она вытеснила то неверное, что, казавшись своим, при-
вело к крушению...
Гаусс исподтишка покосился на Трейчке. Казалось, тот
забыл о посетителе и занимался своим делом. Хм, вот, ка-
жется образчик немца, которому важнее всего на свете прав-
да. Гаусс уже познакомился с людьми этого типа в плену.
Это были русские. Позже, когда ему доводилось сталкиваться
с немецкими коммунистами, он часто наблюдал эту черту и
в них: уважение к правде и твердую, до жестокости, уверен-
ность в ее конечном торжестве.
Не очень-то приятно, разумеется, ему, немецкому генера-
лу, строить свои выводы на мнениях Суворова, но что поде-
лаешь, если тот прав. «Солдат дорог!.. Вся земля не стоит
даже одной капли бесполезно пролитой крови». Господи, и
подумать только, что это сказал один из самых, беспощадных
к самому себе и к своим людям полководец. Человек, в ар-
мии которого были только рабы, сданные в рекрутчину поме-
щиками-рабовладельцами. А ведь из своей человечной фор-
мулы он делает и чисто военный вывод, которым, вероятно,
потом не раз руководствовался его блестящий ученик Куту-
зов: «Ни одного поста не должно считать крепостью; нет сты-
да уступить пост превосходному в числе неприятелю. Напро-
тив того, в том и состоит военное искусство, чтобы во-время
отступить без потери... Уступленный пост можно снова занять,
а потеря людей невозвратима; нередко один человек дороже
самого поста».
Заметив выражение сомнения на лице Трейчке, Гаусс по-
спешил поправиться:
— О, я отлично понимаю, сейчас не время пропаганды
отступления. Мы должны быть активны даже в мыслях. Но
подумайте: если бы Гитлер и Кейтель поняли глубочайший
1012
человеческий смысл этих слов, вместо того, чтобы уткнуться
носом в шлиффеновские «Канны» и варьировать их на все
лады, во-всех обстоятельствах, изменяя только размеры и со-
став «клещей»! Тут можно, пожалуй, прийти к парадоксаль-
ному выводу, что успех военной техники, подарившей полко-
водцу танк, сыграл коварную роль в отношении гитлеровских
военачальников. Не будь этой быстроходной броневой колес-
ницы, они не стали бы так полагаться на мощь и молниенос-
ность своих охватов, приведших их к гибели...
Увлеченный этими рассуждениями, Гаусс не заметил, что
Трейчке осторожно перелистывал лежавшую на краю стола
папку. Это был обыкновенный регистратор со вшитыми в него
бумагами разного формата — печатными, машинописными и
рукописными. Вот Трейчке остановился >на одной из них и,
заложив найденное место пальцем, терпеливо ждал, пока
Гаусс кончит рассуждать. Только после того, как старик про-
бормотал почти про себя: «Да, здесь есть о чем поговорить...»
Трейчке сказал:
— Я прочту вам одну мысль: «Мы обязаны с точки зре-
ния интересов нашего дела и военной науки нашего времени
раскритиковать не только Клаузевица, но и Мольтке, Шлиф-
фена, Людендорфа, Кейтеля и других носителей военной
идеологии в Германии. За последние тридцать лет Германия
дважды навязала миру кровопролитнейшую войну. И оба ра-
за она оказалась битой. Случайно ли это? Конечно, нет.
Не означает ли это, что не только Германия в целом, но и ее
военная идеология не выдержала испытания? Безусловно,
означает. Всякому известно, с каким уважением относились
военные всего мира, в том числе и наши русские военные,
к военным авторитетам Германии. Нужно ли покончить
с этим незаслуженным уважением? Нужно покончить. Ну,
а для этого нужна критика, особенно с нашей стороны, со
стороны победителей Германии».
— Это слова Сталина, — сказал Гаусс. — Я их знаю.
— А не кажется ли вам, что столь же полезной, как кри-
тика со стороны победителей, была бы и критика самих
побежденных?
— Слушая вас, госпрдин доктор, я снова думал о том, что
мы, немцы, на самом деле, как-то непозволительно нерадиво
учились у матери истории... Очень плохо... Странно, право,
мы такие любители философии и всяческих нравоучений, что
уж тут скрывать, мы ведь любим их, — сказал он, с улыбкой
глядя на Трейчке, и, когда тот ответил согласным кивком го-
ловы, продолжал, обратившись к столь излюбленным им из-
речениям прошлого: — Мы пренебрегали даже предупрежде-
ниями тех, кого считали своими лучшими учителями. Разве
сам Фридрих не втолковывал нам, военным, что неприят
1013
вельская армия, вторгшаяся в Россию, достигнув пределов
Смоленска, найдет свою могилу в русских просторах? Не так
ли и вышло? Разве Клаузевиц не говорил, что Россия не та-
кая страна, которую можно завоевать или оккупировать, что
этого нельзя достигнуть современными военными силами евро-
пейских государств? Говорил. Но нам понадобилось на соб-
ственной спине испытать справедливость этого предупрежде-
ния. Мы не верили Бисмарку, требовавшему от политиков
дружбы, с Россией прежде всего. Мы не верили и Мольтке,
предостерегавшему нас от того, чтобы вступать в безгранич-
ные просторы России, обращавшему наше внимание на силу
сопротивления русских. И вот результат!.. Плачевный резуль-
тат... Не думаю, чтобы нам меньше, чем русским, нужно было
понять истинную причину -всех наших поражений. •
— Мне тоже так кажется, — согласился Трейчке, у кото-
рого уже совершенно сформировалось решение, — именно та-
кую работу,— анализ войны, ее стратегии — мы и можем вам
предложить. Станьте над немецкими генералами, станьте
выше их, посмотрите на них сверху, раскритикуйте их не толь-
ко как людей, не справившихся с задачей, поставленной перед
ними вашим классом, вашим сословием, но и как правомоч-
ных преемников всех традиций пруссизма, наследников прус-
ских военных доктрин и прусского военного искусства... Прав-
да, мы не можем вам предложить ни мундира, ни чина, ни
трескучего названия вашей должности...
— Я уже в том возрасте, — сказал Гаусс, — когда чины
и прочие пустяки не имеют значения... лишь как внешний
атрибут престижа...
Трейчке взглянул на часы и поднялся из-за стола:
— Да, да, — спохватился Гаусс. — Я и - так уже отнял
у вас непозволительно много времени. *
— Вы меня не поняли: я хочу предложить вам немного
отдохнуть с дороги и после этого проехать со мной... в одно
место.
Гаусс прикрыл глаза рукой. Вот! Его предупреждали, но
он считал это пустыми сплетнями: длинные допросы, потом
тюрьма.
Он отнял руку от глаз и, вскинув голову, сухо прого-
ворил:
— Отдых мне не нужен. Могу ответить за все совер-
шенное...
— Вы не поняли меня, — поспешно сказал Трейчке.—
Вас примет министр.
Гаусс поднялся со всей проворностью, какую оставили ему
годы. Он стоял, выпрямившись, и глядел прямо в лицо Трейч-
ке. Руки его были вытянуты по швам, каблуки плотно сдви-
нуты. Монокль поблескивал в левом глазу.
1014
Из этого транса неподвижности его вывел вопрос Трейчке:
-г- Итак?..
Гаусс оглядел самого себя, провел рукою по борту пид-
жака, и на лице его появилась мина пренебрежения:
— В этом виде?
— Лучший *вид для строителя миролюбивой Германии, —
с улыбкой ответил Трейчке.
Гаусс щелкнул каблуками, как если бы на них были шпо-
ры, и направился к выходу. Проходя мимо Бойса, он про-
стился с ним холодным кивком головы.
16
Дом лорда Крейфильда, долго служивший фешенебельным
местом свиданий между консерваторами и лейбористами,
остался таковым и после смерти хозяина. Маргрет старалась
поддержать репутацию Грейт-Корта, как своеобразной прими-
рительной камеры для лидеров обеих партий, так как ее
личные дела не допускали ни малейшего ослабления связей
с руководящими политическими деятелями. После смерти
лорда Крейфильда отношения Маргрет с дядей Джоном
стали более тесными и приобрели деловой характер. Так же,
как Монти в свое время превратился в тайного посред-
ника между правительственными кругами и биржей, так
стареющая Маргрет все определеннее становилась связую-
щим звеном . между политическими деятелями Англии, —
независимо от их партийной принадлежности, — и деловыми
кругами Соединенных Штатов, представляемыми Ванденгей-
мом. Джон стал своим человеком не только в Грейт-Корте, но
и в лондонском доме леди Крейфильд. Больше того: список
гостей на ее «четвергах» определялся интересами Джона,
а вовсе не симпатиями хозяйки. Пожалуй, единственным
исключением остался младший брат покойного Бена, Нед
Грили. Маргрет всегда была к нему расположена, к тому
же, с ее точки зрения, политическая непримиримость и даже
колкость Неда являлась той острой приправой, какая нужна
к хорошему обеду. А Неду, в свою очередь, было далеко не
безинтересно наблюдать, что происходит теперь у этих людей,
когда они находятся в тесном кругу «своих». Поэтому он не
отклонял приглашений вдовы.
Так было и в тот период, когда даже внезапная смерть
короля Георга VI, послужившая поводом для перерыва пар-
ламентских прений по внешней политике, не смогла остано-
вить дебаты на эту. тему во всех без исключения, слоях
английского общества. Поездка Черчилля в Америку; туман-
ные слухи о том, что происходило в Вашингтоне; предположи
1015
ния, обвинения и опровержения — все это было злобой дь^.
Чем больше Нед прислушивался к разговорам за столом
у Маргрет, тем больше убеждался в правоте своего мнения,
что все парламентские споры консерваторов и лейбористов,
якобы расходившихся между собою в принципах внутренней
и внешней политики, все их нападки друг на-друга попреж-
нему не больше, чем дымовая завеса. За ее мутным покровом
проводилась поистине «двупартийная» политика правящих
кругов Англии. В этой политике дела консерваторов^ являлись
лишь продолжением дел лейбористов и дела лейбористов
были только окончательным и полным забвением и предатель-
ством нужд, интересов и надежд рабочего класса.
Становилось очевидным, что не было никакой принци-
пиальной разницы между тем, что творили во внешней поли-
тике лейбористы, прикрываясь псевдосоциалистической бол-
товней, и тем, что делали консерваторы, в свою очередь втирая
людям очки такою же лживой, пустой болтовней о своем ми-
ролюбии.
В Лондоне, да и не только в Лондоне, а во всей Анг-
лии, с нетерпением ждали продолжения прерванных коро-
левскими похоронами прений, вновь назначенных на 26 фев-
раля.
В этот день Нед пораньше отправился к парламенту с би-
летом в кармане. Он достаточно хорошо знал все ходы и
выходы старого здания, чтобы быть уверенным, .что, опередит
всякого другого в погоне за хорошим местом, с которого
будет хорошо видно все, что нужно. И тем не менее, едва
выйдя на угол Сент Маргрет-стрит, он увидел, что толпа
желающих попасть в палату уже заполнила проезд до самой
статуи Кромвеля. Толстый Оливер хмуро взирал на своих
потомков, его бронзовые плечи сверкали от таявшего на них
свежего снега, и простой камзол казался от этого парадно-
торжественным.
Нед сразу сообразил, что опоздал. Пока он шел, Большой
Бен отзвонил без четверти два. Нужно было торопиться.
А это было не так-то легко на непнущейся ноге. К тому вре-
мени, как Нед обогнул здание парламента и добрался до
входа для публики, служебная дверь уже пропускала одного
за другим членов палаты и кабинета. Нед усмехнулся: он
вошел в предназначенный ему подъезд одновременно с тем,
как Черчилль поднялся на ступени своего.
Премьер шел медленно, немного подавшись вперед, словно
его тянул к земле огромный, туго набитый портфель. Он
тяжело опирался на зонтик, сгибавшийся под тяжестью его
короткого тучного тела.
1016
\Едва Черчилль успел отдать зонт и шляпу служителю, как
доложили, что его ожидает посетитель.
Взглянув на визитную карточку, Черчилль недовольно ше-
вельнул редкими пучками длиннющих рыжевато-седых волос,
торчащих на месте бровей. Только опытный глаз секретаря
отметил, как крепко сжались при этом губы премьера, в кото-
рых дымилась неизменная сигара.
На карточке значилось: «Джон А. Ванденгейм».
И мелким курсивом внизу: «генерал-лейтенант армии
США».
Эта приписка развеселила Черчилля. Сдвинувшиеся было
брови разошлись. Он представил себе мешковатую фигуру
миллионера в помятом мундире, — с позволения сказать,
генерала, вероятно ни разу в жизни не отдавшего ни одного
приказа, кроме приказов биржевым маклерам, и не слышав-
шего ни одного выстрела, кроме хлопка откупориваемого
шампанского... Да, американские генералы куда более опере-
точны, чем сам Черчилль, когда напяливает форму полков-
ника авиации...
Однако размышление над карточкой длилось не более
секунды. С коротким кивком головы Черчилль вернул ее
секретарю и исчез за дверью личной комнаты, всегда сохра-
нявшейся за ним в этом доме, как за многими старейшими и
постоянными членами палаты.
Оставшись один, он подошел к окну и нервно отбарабанил
ногтем по стеклу, выходящему в полутемный внутренний
дворик, какой-то одному ему понятный замысловатый мотив,
вернулся к столу и с таким звуком, словно выпускали воздух
из всего его тучного тела, уселся в кресло.
За этот короткий промежуток времени вереница мыслей
пронеслась в его большой старой голове. Но он не поручился,
бы, что хоть одна из них может служить ответом на вопрос:
что нужно от него Ванденгейму? Они неоднократно встреча-
лись и в Англии, и в Штатах, в официальной обстановке и
в частной. Не раз леди Крейфильд как бы случайно сводила
их за своим обеденным столом. Но между ними никогда не
было беседы, после которой можно с уверенностью сказать,
что знаешь противника. А в том, что перед ним противник,
Черчилль не сомневался. Достаточно было знать то, что он
знал о взаимоотношениях рокфеллеровской группы, пред-
ставляемой здесь Ванденгеймом, с кучкой британских дель-
цов, нашедших для себя выгодным назваться лейбористами,,
когда эта партия пришла к власти в конце войны. Многие
английские финансисты и промышленники, даже обладатели
миллионных состояний, сочли тогда уместным связать свою
судьбу с судьбою лжесоциалистов. Они полагали, что господь
бог и счастье определили партии Эттли и Бевина роль парт-
1017
нера американских монополий в дележе послевоенного ми0а.
Черчилль отлично понимал, почему эти нажившиеся на
войне людишки — новая категория британских предпринима-
телей и финансистов — цепляются за руку американского
дядюшки. Их интересы столкнулись с интересами другой груп-
пы британских капиталистов — потомственных богачей, фаб-
рикантов, банкиров. А те вовсе не были склонны отдать
новичкам без боя часть выгод, ради которых вели войну
в залах всех бирж мира.
Черчилль был на стороне вторых. В силу своего устоявше-
гося, веками утвержденного положения господ Англии, они
были менее сговорчивы, не шли на любые посулы американ-
цев. Они надеялись еще на собственные силы. Они были
потомственными, последовательными империалистами. Их
неприкрытый, исконно британский империализм, несколько
-отличный в своей окраске от империализма новой финансовой
знати, импонировал Черчиллю—тоже потомственному, тоже
наиболее последовательному хранителю самых свирепых тра-
диций хищнического британского империализма.
Становясь в позу защитника английских монополий от
посягательств США, зубами и когтями отбиваясь от импе-
риалистов-соглашателей, какими выглядели в его глазах
нувориши и прислуживавшие им лейбористы, Уинстон Чер-
чилль искренно считал себя национальным героем. Потому
что для него нация — это империя, для него интересы
Англии — это интересы ее предпринимательского класса.
Черчилль ненавидел лейбористов и примазавшуюся к ним
шайку дельцов прежде всего потому, что они были его кон-
курентами в империалистическом дележе. Он считал, что они
бессмысленно, без учета последствий, без политической пер-
спективы торгуют Англией, империей. О, сам он вовсе не
был таким чистехой, чтобы воображать, будто можно делать
дело, ничем не поступаясь. Больше того, он знал цели, ради
которых стоило бы кое-чем пожертвовать. Да, такие цели
были. Например... уничтожение коммунистической России...
Но..., во-первых, соглашаясь на подобные жертвы, нужно бы-
ло быть уверенным, что цель будет достигнута, — Россия
перестанет существовать, и, во-вторых, что с достижением
цели Англия окажется достаточно сильной, чтобы с усмешкой
зачеркнуть свою подпись на любом договоре...
А чего хотят и что могут эти флюгеры-лейбористы?
Он вспомнил, как во время своих нередких визитов
к Эттли, в период последнего лейбористского кабинета, ему
приходилось удерживать этого, словно глицерином смазанно-
го социалиста из армейских капитанов от опрометчивых ша-
гов внутри и вне Англии. Смешно сказать, но ведь именно
он, Уинстон Черчилль, должен был втолковывать мистеру
1018
Эттли, что позволить Соединенным Штатам втянуть Англию
в войну сейчас значило бы вызвать гнев англичан, страшный
гнев... Честное слово, кажется, Эттли и до сих пор этого не
понял... А разве не он, Уинстон Черчилль, потратил несколько
вечеров на то, чтобы доказать Бевину, что пойти на войну
с Россией прежде, чем Англия завоевала себе место равного
с Америкой партнера в игре, значит таскать каштаны для
дяди Сэма? Таскать каштаны из чертовски жаркого костра...
Да, он должен был повторить лидеру Транспорт Хауза своз
старое положение: «Никто не был более последовательным
противником коммунизма, чем я, за последние тридцать пять
лет. Я не отказываюсь ни от единого слова из того, что гово-
рил о нем, но победа Соединенных Штатов в дайной мировой
ситуации была бы прелюдией к победе над их младшим
партнером — Англией».
— Позвольте, — воскликнул тогда, упоенный своей «про-
ницательностью», лейбористский Талейран:—то же самое вы
сказали когда-то в приложении к Советам!
— Вот именно, — с усмешкой ответил Черчилль, — слово
в слово... А вы разве не понимаете, что ситуация допускает
подобное повторение?
— Но, сэр! Все происходит в обратном порядке: теперь
Россия дьявольски сильна и никакой Гитлер не покушается
ни на нее, ни на Англию!
— Именно поэтому игра вдвое опасней: против неимоверно
сильной России стоят сильные Соединенные Штаты и между
ними... Запомните, пожалуйста, эту формулу, господин ми-
нистр, «между ними», между этими гигантами, находится
ослабевшая Англия... Какая же из ситуаций представляется
вам более опасной: прошлая или нынешняя? А ведь и из
прошлой мы вышли с разбитым носом...
Черчилль не очень любил аналогии. Приходившие на ум
примеры из прошлого очень редко говорили в его пользу.
Копаясь в истории в поисках подкрепляющих примеров,
он почти всегда натыкался на что-нибудь, что портило его
настроение. Например, вся его деятельность стратега, начиная
с галиполийской драмы до Дюнкерка и дальше до Арденн,
была лишь цепью «неудач, которые только его большая поли-
тическая ловкость и искусство оратора могли обратить во
спасение.
Но сегодня именно такие аналогии почему-то шли ему на
ум. Особенно настойчиво вспоминался весь период умиротво-
рения Гитлера, в котором сам он принял тогда такое боль-
шое, правда закулисное, участие. Это было ошибкой. Он
должен был понимать, что за разбой нельзя платить аван-
сом. Можно и нужно было бы отдать Гитлеру все, что он
получил,— и Австрию, и Чехию, и Польшу, и еще половину
1019
Европы впридачу вместе с его друзьями Муссолини и Фран-
ко, но не до того, как Гитлер напал на Советский Союз,
а после того, как Гитлер покончил бы с ним... Вот в чем
была главная ошибка умиротворителей и его собственная.
Нельзя повторять эту ошибку еще раз. Нельзя совать в жад-
ную пасть янки все, чего они просят раньше, чем они
выполнят миссию уничтожения коммунизма. Нужно всеми
силами, всеми средствами сопротивляться их попыткам по-
жрать мир ценою одного только шантажа красной опас-
ностью...
Однако за каким дьяволом он понадобился этому Ван-
денгейму? Вероятно, снова какой-нибудь шантаж — большего
или меньшего масштаба.
Если бы за спиною Ванденгейма не виднелась гигантская
тень Рокфеллера, Черчилль попросту не принял бы этого
грубияна, вообразившего, будто, напялив мундир американ-
ского генерала, всякий получает право класть ноги на стол
в кабинете премьера ее величества...
— Мистер Ванденгейм, сэр! — возгласил служитель, и
в дверях показалась массивная фигура Джона.
С тех пор как Черчилль не видел Ванденгейма, америка-
нец сильно постарел. Совершенно поседевшие волосы еще
больше подчеркивали багрово-красный цвет самодовольного
лица, которому Джон старался придать выражение спокой-
ного достоинства. Но движения Джона оставались быстрыми,
уверенными, походка была попрежнему твердой. Шаги его
были слышны даже на пушистом ковре, покрывавшем всю
комнату.
Черчилль с удовлетворением заметил, что у гостя хватило
такта сменить американский мундир на пиджак. Премьер не
знал, что эта замена вовсе не была плодом собственной догад-
ливости Джона. Маргрет пришлось четверть часа уламывать
своего дядюшку, прежде чем он согласился расстаться с*по-
мятой защитной курткой, которая казалась ему чем-то вроде
звездно-полосатого знамени, в которое Соединенные Штаты
обернули его живот, чтобы всякий издали видел, с кем имеет
дело.
Теперь Маргрет ждала на галлерее для гостей, желая
собственными ушами убедиться, к каким результатам привел
визит дяди Джона к премьеру.
А тем временем в комнате премьера шел спор, и Черчилль
уже дважды демонстративно оборачивался к окну, намекая
Джону, что время дорого. Сквозь цветные стекла доносились
звуки Большого Бена. Он отзванивал одну за другою четвер-
ти, приближавшие момент, когда с появлением спикера пала-
та заживет полной жизнью. Это избавит премьера от необхо-
димости слушать американца.
1020
Но Джон не замечал или не хотел замечать намеков
премьера. Он пришел сюда не для реверансов. Он должен
•был по поручению своих партнеров удержать старого поли-
тического шакала Черчилля от обнаруженного разведкой
намерения вцепиться в глотку верным слугам американских
монополий — лейбористам. Джон был уполномочен за спи-
ною американского правительства договориться с Черчиллем
и с консерваторами, которых тот ведет за собой. Джон мог
обещать им больше, чем имел право обещать Фрумэн. Он
мог не требовать того, что Фрумэн обязан был требовать.
Компаньоны и старшие партнеры Джона пришли к выводу,
что нет большой опасности в любых, самых далеко идущих
обещаниях, какие пришлось бы дать Черчиллю в оплату
безропотного выполнения Англией роли, намеченной для нее
Штатами. Нет никакой реальной опасности и в том, чтобы
обещать Черчиллю любые условия сотрудничества в Азии.
Пусть только согласится выполнить там сейчас все, чего
хотят Штаты: напоить корейской кровью японского зверя,
вставить новые зубы одряхлевшему тигру Чан Кай-ши или
любому его преемнику и выпустить эту пару в генераль-
ную атаку на Китай.
Если Англия всенародно подпишется подо всем этим, если
она сделает все, что еще способна сделать, чтобы осуществить
планы Америки, дело может окончиться успехом. Этот успех
сделает Соединенные Штаты тем настоящим, полновластным
гегемоном мира, каким мечтают стать нынешние хозяева за-
падного полушария. В таком случае их подпись на любОхМ
соглашении с Англией не будет им стоить медного гроша.
Они будут диктовать этому островку условия существования,
а не нянчиться с ним, как вынуждены нянчиться теперь.
Однако уже полчаса Джон безуспешно пытается угово-
рить Черчилля не дезавуировать лейбористов. Словно два
быка, в ноздри которых продеты железные кольца, вынуж-
дающие их быть сдержанными, собеседники ловят себя на
желании боднуть так, чтобы из противника вылетели кишки.
Джон сидит в неудобнОхМ старинном кресле, откинувшись
на его высокую спинку и нетерпеливо ударяя по ногтям костя-
ным ножом для бумаги. Черчилль невозмутим. Все его вол-
нение сказывается в том, что от времени до времени он выни-
мает изо рта сигару, чтобы спасти от обрушения нагорающий
на ее конце длинный столбик пепла. Он смотрит на этот стол-
бик хитро прищуренными голубыми глазами. Ироническая
усмешка заставляет едва заметно вздрагивать тонкую верх-
нюю губу премьера.
Дождавшись, пока Джон закончил очередную серию дока-
зательств невыгодности позиции, занятой Черчиллем, премьео
сдержанно проговорил:
1021
— Видите ли, дорогой мистер Ванденгейм...
— Прежде вы называли меня просто Джоном.
— Готов продолжать эту приятную традицию... — И сно-
ва усмешка чуть-чуть тронула углы его большого, энергич-
ного рта. — Дорогой Джон, я не понимаю, почему именно
азиатский узел привлекает столь пристальное внимание ваших
коллег?
— Нам не нравится ваша политика на Дальнем Восто-
ке, — грубо отрезал Джон, начинавший терять терпение.
Но, словно нарочно стараясь усилить раздражение про-
тивника своей сдержанностью, Черчилль продолжал все так
же тихо:
— У вас нет оснований для беспокойства... Там в особен-
ности.
— Так скажите мне ясно, что порвете с коммунистическим
правительством Китая в тот день, когда возникнет конфликт
с ним, например из-за Формозы.
— Если я буду уверен, что китайские коммунисты решили
атаковать Формозу, — обещаю. Но, к сожалению, дорогой
Джон, — Черчилль театрально громко вздохнул: — к сожа-
лению, я уверен, что этот старый балбес, ваш бумажный тиго
Чан Кай-ши...
— Он не такой уж бумажный! — раздраженно проворчал
Джон.—Мы можем сделать его стальным.
— Немного американской стали снаружи, а внутри под-
крашенная китайская бумага?.. Это мало меняет дело, Джон...
Я хотел сказать: к сожалению, я убежден, что именно ваш
новогодний тигр первым сделает неразумную попытку выса-
диться на материке Азии. А в таких условиях у нас не будет
повода рвать с Пекином...
Черчилль развел руками. Лицо его выразило хорошо
разыгранное разочарование.
Но на Джона это снова подействовало, как взмах крас-
ного платка тореадора на быка.
— Не станете же вы требовать, чтобы Чан сгнил на Фор-
мозе! — крикнул он.
— Боюсь, что для нашей Бирмы это было бы самым при-
ятным случаем,— с усмешкой возразил Черчилль.— Во вся-
ком случае, более приятным, чем то, что происходит сейчас. —
Подумав, он прибавил несколько угрожающе:— Как только мы
справимся с беспорядками, мы будем вынуждены укреплять
бирманскую границу. Опять расходы! И виноваты в этом вы,
американцы.
— .Мы не допустим... — начал было Джон, но Черчилль
не дал себя перебить:
— Как-никак, но это наше Содружество наций, а не ва-
ше. Это полушарие еще остается восточным, мой дорогой
1022
друг. География еще не переписана по американскому рецеп-
ту. К тому же, вспомните: в свое время мы не возражали
против укрепления вами Филиппин...
— Мы укрепляли их против японцев...
— И тем не менее их укрепление ставило под американ-
ский контроль наши коммуникации с Дальним Востоком,,
эти укрепления были угрозой нашим интересам в Азии, они
поставили чужой форпост на нашем пути в нашу Авст-
ралию.
— Чужой?
— Вы хорошо понимаете, что я имею в виду...
— Однако вы не хуже меня, господин премьер-министр^
знаете поговорку, вошедшую в жизнь и отразившую жизнен-
ную правду: «Если американцы покинут Филиппины и япон-
ский флот прибудет в Манилу к обеду, то он застанет там
британский флот, подоспевший к завтраку».
— Ах, Джон, жизнь показала, что вы были плохими
хозяевами в Тихом океане и на юго-востоке Азии, — с на-
пускной грустью проговорил Черчилль. — Если бы мы не по-
лагались на близость такого могучего друга, как Соединен-
ные Штаты, может быть, совсем другой была бы и судьба
Сингапура в сорок первом году.
— Пустое хвастовство, господин премьер! Англия еще
никогда и ничего не сумела защитить своими руками. Если
бы не наша давнишняя и искренно дружественная в отноше-
нии Англии политика на Дальнем Востоке...
На этот раз Черчилль искренно рассмеялся.
— Мне приходит на память эпизод с Абендом, — ска-
зал он.
Джон предпочел сделать вид, будто не понимает, о чем
идет речь:
— Не знаю никакого Абенда.
— Могу освежить вашу память, — любезно сказал Чер-
чилль, хотя был уверен, что Джон отлично все помнит. Но ему
самому доставило искреннее удовольствие лишний раз уко-
лоть американца напоминанием о нечестности США. — Речь
шла о предложении Мацуоки создать «общность американо-
японских интересов» в Азии за счет советской Сибири и Ки-
тая. Он- предлагал вам вместе с Японией купить Сибирь, на
что готов был ассигновать пятьдесят миллиардов иен. А на
случай, если большевики будут очень несговорчивы, предлагал
пустить в ход оружие. И даже уже предпринял разведку
боем у берегов реки Халхин-Гол.
— Никогда не слыхал о таком предложении, — пробор-
мотал Джон, отводя взгляд от устремленных .на него смею-
щихся глаз Черчилля.
— Вот как?.. И не знаете, что это предложение было
1023
передано через Хэлла Рузвельту, что президент- четыре дня
обдумывал его, прежде чем отказаться от сделки?
— Вот видите! — обрадовался Ванденгейм. — Он же не
стал действовать за спиною Англии.
Тут Черчилль рассмеялся еще громче.
— Э, нет! Совсем не по этой причине, — весело прого-
ворил он. — Мацуока заявлял, что весь Северный Китай дол-
жен остаться в руках Японии. А это не устраивало Рузвель-
та. Иначе...— Черчилль скорчил гримасу.— Иначе мы
наверно получили бн хорошую пилюлю японо-американского
изготовления.
— Не вы, а Советский Союз.
— Все, что происходит на Дальнем Востоке, касается нас
так же, как Советского Союза и вас.
— Быть может, что-нибудь вроде того, о чем вы только
что рассказали насчет этого Мацуоки, и случилось...
— Не вроде этого, а именно это, — настойчиво сказал
Черчилль.
— Частный случай, который не имел последствий. А, как
правило, Соединенные Штаты всегда вели себя на Дальнем
Востоке лучшим другом Англии.
— О, еще бы! — насмешливо воскликнул Черчилль. —
Это хорошо известно. Взять, например, тот период, когда для
Англии было жизненно важно не поддерживать японских
притязаний на Азиатском материке...
— И мы вам обещали...
— Да обещали. А что вы делали? — Черчилль гневным
движением руки помешал Джону перебить себя. — Вот вам
пример того, что вы делали, 'вопреки обещаниям: это было
в тот короткий период, когда ваш бумажный тигр решил
воевать с Японией. В американский корабль, плававший на
Янцзы, попал снаряд одной из сражающихся сторон — япон-
ский или китайский. Американцам очень хотелось, чтобы этот
снаряд был китайским. Обнаружив на осколке снаряда марку
«Сделано в США», вы предъявили китайцам свирепые пре-
тензии на том основании, что снаряд несомненно был из той
партии, которую США продали Китаю. И что же? Китайцы
с документами в руках и даже с вещественными доказатель-
ствами в виде образцов снарядов доказали, что совершенно
тот же тип снаряда, того же калибра вы поставляете и япон-
цам... Это вы называете честной игрой?.. И так всегда, во
всем! Нет, Джон, именно потому, что все происходящее на
Дальнем Востоке касается нас так же близко, как все, что де-
лается в Европе, я намерен выложить сегодня все начи-
стоту.
— Господин премьер!.. — голос Джона зазвучал почти тор-
жественно. — Я пришел к вам не для того, чтобы заниматься
1024
мелкими попреками. В Европе и на Дальнем Востоке мы
делаем одно>дело борьбы с коммунизмом...
— Ив этом деле, как всегда, я ваш самый верный
союзник...
— Вместе, только вместе мы можем довести его до конца...
— Знаю, — переходя на такой же торжественный тон,
заявил Черчилль. — И готов прийти вам на помощь всем, что
есть у Англии: от ее политического авторитета до любого
числа дивизий.
Произнося эти слова, он мысленно прикидывал, какого
рода отговорки следовало бы приготовить, если бы Джон тут
же потребовал вложения в дальневосточную авантюру войск
или материальных ценностей. Черчилль не был намерен да-
вать ни одним солдатом больше того, что уже увязло в Корее.
Ни одного нового танка, ни одного корабля! А о том, чтобы
послать что-либо в этом роде на помощь Чан Кай-ши для
авантюры, затеваемой США, — об этом вообще не могло быть
речи.
Черчилль, как всегда, готов был дать любые обещания,
если мог быть уверен в том, что сумеет их не выполнить.
Покончить с коммунизмом? Это и его задача! Но решить ее
следует за счет США. Почетное право называться гегемоном
мира стоит затрат...
В этом роде он и произнес несколько патетических фраз,
не открывая, конечно, своих истинных намерений надуть аме-
риканцев, в тот момент, когда они влезут в авантюру. Он
считал, что они и сами достаточно сильны, чтобы из нее
выбраться. А если при этом им хорошенько набьют морду,
большой беды не будет. От этого они только посбавят спеси,
становящейся совершенно невыносимой.
Теперь голос Черчилля звучал почти сладко: он обещал,
сулил, поощрял, сыпал комплиментами, сам не веря ни одному
слову из того, что говорил. Но важно было, чтобы в них ве-
рил собеседник.
А Джон хмуро, исподлобья смотрел на Черчилля. Если бы
Джон не был типичным представителем той новой формации
американских капиталистов, которые в силу своего финансо-
вого могущества вообразили себя и государственными деяте-
лями, и дипломатами, и военными стратегами, если бы за
его плечами, кроме сложных, подчас действительно хитрых
и умных биржевых комбинаций, был опыт дипломата и
политического деятеля, он нашел бы, что противопоставить
хорошо симулированному благородству старого политикана.
Джон мог бы сказать, что все оказанное Черчиллем неболь-
ше, чем игра ловко подобранных фраз. Все в них было лживо:
воображаемое благородство Англии, якобы противопостав-
ленное коварству США, было в действительности таким же
65. Заговорщики.
1025
сплетением дипломатических хитростей, коммерческого расче-
та и гнусностей, с какими действовали сами американцы. Не
потому англичане не мешали американцам укреплять Филип-
пины, что полагались на их силу и благородство коллег в защи-
те общих интересов белого человека на Востоке. Попросту у
Англии не 'было возможности сказать американцам решитель-
ное «нет», когда те заявили себя хозяевами тихоокеанских вод.
Не потому англичане не стали раздувать какой-нибудь инци-
дент с поставкой американских снарядов и японцам и Чан
Кай-ши, что щадили доброе имя американских купцов, а лишь
потому, что они сами продавали военные материалы кому мог-
ли и сами подталкивали Японию на материк, рассчитывая, что,
укрепившись там, японцы вытолкнут из Китая американцев.
А сами англичане надеялись сговориться с японцами за счет
американцев так же, как некогда сговорились за счет царской
России.
Джон мог бы привести десятки исторических примеров,
подобных тем, какими козырял Черчилль, если бы не был
дилетантом в той области, за которую взялся, — в диплома-
тий. Он был слишком груб, тяжеловесен и чересчур уверен
в могуществе той основной силы, которой теперь оперировали
США, — золота, чтобы заниматься такими пустяками, как
история дипломатии или что-либо в этом роде. Он, разумеет-
ся, понимал, что Черчилль хитрит с ним, и оттого, что не мог
ответить англичанину такой же хитростью, его раздражение
только росло. Было совершенно естественно, что в подобных
обстоятельствах- он прибег к тому, к чему он сам и его кол-
леги — финансисты во фраках дипломатов и в генеральских
мундирах — прибегали во всем мире: он решил припугнуть
британского премьера.
— Если Англия станет чересчур несговорчивой, — угро-
жающе проговорил он, — одной моей телеграммы в Нью-Йорк
будет достаточно, чтобы затянуть на ее шее петлю такого
финансового кризиса, какой ей не снился в самые черные дни
ее истории.
Черчилль, занявшийся было приготовлением новой сигары,
с непривычной для него порывистостью отшвырнул ее и,
быстро подняв голову, уставился на собеседника злыми, сразу
утратившими свою голубизну, глазами.
— Вы... ппплохо... пппонимаете, что ггговорите!..— начи-
ная сильно заикаться, как всегда в минуту сильного волне-
ния, выговорил он. Лицо его все больше заливалось краской.
Складка на широком затылке побагровела.
Джон был доволен: наконец-то он вывел* из равновесия
этого самоуверенного старого хитреца. Прекрасный признак!
Сейчас Черчилль набросится на Джона, как рассвирепев-
ший бульдог, и тут-то Джон и нанесет ему несколько уда-
1026
ров прямыми угрозами, на которые его уполномочил Уолл-
стрит.
Но, к его разочарованию, Черчилль так же быстро успо-
коился, как вспыхнул. Он отвел взгляд от американца, и в его
толстых, красных пальцах не было заметно ни малейшей дро-
жи, когда он уверенно взял из ящика новую сигару, взамен
той, что полетела в угол. Прежде чем Джон успел нанести
первый из намеченных ударов, Черчилль сказал:
— Вввы... ззабыли, что ваши бомбардировщики стоят
ннна... ннашей земле... И в ннашей воле выкинуть их в мммо-
ре сегодня или зззавтра — когда ннам заблагорассудится.
Сильное заикание — вот все, что еще свидетельство-
вало о недавнем волнении премьера. А Джон в противопо-
ложность ему с каждой минутой все больше утрачивал равно-
весие.
— Но это наши бомбардировщики! — крикнул он, едва
сдерживая бешенство. — Покажите мне реальную английскую
силу, которая заставит нас отсюда уйти?
— Чччто?!
— Мы уйдем когда-нибудь, если это будет нужно. Но
этот день определим мы сами и только мы!
Черчилль решил переменить тон:
— Мы погубили бы наше общее дело в глазах мира, если
бы вынесли ссору за стены этой комнаты...
С этими словами Черчилль шумно поднялся с кресла и
подошел к окну. Просторный внутренний дворик, носивший
название «спикерского», был одним из немногих мест, где
Черчилль успевал увидеть снег. Загороженные стенами зда-
ния, прямые лучи солнца не попадали во дворик. Снег дер-
жался тут в течение тех нескольких часов, когда на открытых
местах от него уже не оставалось и следа. Но и из-под его
белоснежной, такой радостной и непривычной для английско-
го глаза белизны местами выглядывала сочнозеленая трава
газона... Вечнозеленая английская трава!..
Глядя на этот тихий идиллический дворик, Черчилль ду-
мал о том, что, повидимому, еще не настало время, когда он
может говорить тем тоном, которым хочет говорить англий-
ский империализм. Пока он, увы, еще младший партнер!..
«Младший партнер» — ненавистное слово...
В голосе Черчилля зазвучала хорошо разыгранная грусть,
когда он, обернувшись к Джону, проговорил:
— Разве вам на моем месте не было бы горько созна-
вать, что трава, которую ваши предки веками выводили, что-
бы сделать ее устойчивой против всех перемен, трава, которую
они выращивали, как лучшее украшение своих лужаек, будет
в один прекрасный день вытоптана, выжжена, уничтожена...—
При этом в его мозгу проносились мрачные образы тех полей
65*.
1027
и лугов без счета и предела, которые по его собственной вине
вытаптывались и выжигались, образы городов, принесенных
в жертву британскому империализму, горы трупов. Однако
голос его оставался все таким же вкрадчивым: — И все при-
дется начинать сначала...
— Мы пришлем вам другую травку, ничуть не хуже
этой, — усмехнулся Джон.
— В стандартных жестянках?.. — с горечью спросил Чер-
чилль.— Это не устроит англичан.
— Тогда им придется примириться...
— G голыми лугами?.. — Черчилль стукнул кулаком пр
столу. — Нет!.. И для того, чтобы этого не случилось, я ска-
жу сегодня то, что хочу сказать.
— Это ваше последнее слово?
— Да... — Черчилль исподлобья посмотрел на Джона и
решительно заявил: — Равновесие сил на Дальнем Востоке
играет для нас такую же роль, как в Европе...
— О каком, чорт побери, равновесии можно говорить
теперь, когда все вертится на острие иглы?! — в бешенстве
крикнул Джон.
— Именно поэтому мы и вынуждены быть особенно осто-
рожными, если не хотим в один прекрасный день проснуться
от грохота бомб на английской земле.
— Мы не позволим...
— Тсс! Именно вы-то их и вызовете, эти взрывы, если
Англия не будет иметь права сказать свое слово при решении
этого не последнего для нее вопроса... До тех пор пока жив
Черчилль, вам не удастся остаться в роли «третьего радую-
щегося» за счет Англии.
— Я могу вам обещать: за чей угодно счет, только не за
счет Англии.
— Чей угодно счет — это и есть счет Англии, Джон... Нам
не удастся остаться в стороне, за чей бы счет вы ни пожелали
разыграть ваш гамбит.
— Так оставайтесь же с носом, чорт возьми!—теряя тер-
пение, заявил Джон.— Но пеняйте потом на себя.
— Приятнее остаться с носом, чем вовсе без него.
Тут Черчилль торжественно поднял руку, призывая к мол-
чанию: по всему зданию раздавались громкие возгласы
клерков:
— Спикер сел в кресло!.. Спикер сел в кресло!..
Это означало, что заседание палаты началось.
9
Одни с приоткрытыми от волнения ртами, другие, приста-
вив ладони к ушам, чтобы не проронить ни звука, люди
выслушали заявление премьера о том, что Англия создала
1028
атомную бомбу и имеет теперь завод, необходимый для по-
стоянного производства таких бомб.
Черчилль сделал паузу, и Неду показалось, что он слышит
удары тысячи сердец,—так полна была наступившая тишина.
Нед хорошо понимал, что заставляло людей затаить дыхание,
что заставляло их сердца биться в таком волнении. Значит,
Англия уже ие только «авианосец» для американских атомных
бомбардировщиков! Значит, Англия сама готова принять ак-
тивное участие в атомной войне, невзирая на то, что именно
она, именно ее города, ее люди сделаются первым объектом
ответного удара-
Но вот снова заговорил Черчилль. Он говорил с торопли-
востью, глотая концы слов, будто боясь, что кто-нибудь его
прервет, помешает досказать. А досказать он должен был во
что бы то ни стало. И так досказать, чтобы его услышали
все. Ему нужно было немедленно спихнуть с себя тяжесть
ответственности за сотни миллионов фунтов стерлингов, истра-
ченные на производство бомбы, за голод и лишения народа,
за обнищание страны, за падение фунта, за все, чем Англия
оплачивала право не отставать от Америки в угрозе миру
уничтожением жизни, право самой угрожать человечеству тем,
что будут истерты в прах города, развеяны в пыль плоды
тысячелетнего труда поколений, все живое будет обращено
в туман испарений.
— ...До вступления на пост премьера, — говорил Чер-
чилль, — я не знал, что социалистическое правительство зани-
малось атомной бомбой не только как предметом исследова-
ний, но и создало ценою многих десятков миллионов фунтов
стерлингов завод, необходимый для систематического произ-
водства бомб...
Пафос обличения, с которым произносились эти слова,
должен был прикрыть то, что сам оратор отлично знал об
опытах над бомбой, производившихся лейбористами так же,
как они производились до них им самим. Он давно знал и
о постройке завода и о. том, что для Америки наличие у анг-
личан атомной бомбы послужит только лишним стимулом ко
втягиванию Великобритании в трагический круговорот крова-
вых планов Уолл-стрита.
Но сегодня Черчиллю было нужно, чтобы страна поверила
в его неведение. Ему нужно было свалить всю вину на одних
лейбористов. Поэтому он вовсе не собирался объяснять, поче-
му, зная об их преступлениях, молчал сам.	*
Черчилль продолжал говорить, несмотря на то, что со ска-
мей оппозиции раздавались голоса протеста, несмотря на то,
что заместитель лидера оппозиции Моррисон поднялся с ме-
ста, ожидая, чтобы спикер подал ему знак, разрешающий
говорить.
1029
Черчилль говорил без передышки, словно надеялся, что
заставит этим Моррисона сесть, отказаться от возражений на
град обличений, сыпавшихся на головы лейбористов.
Однако Моррисон продолжал стоять, словно гипнотизируя
спикера своим единственным глазом. Едва Черчилль умолк,
лейборист, не ожидая сигнала спикера, бросил премьеру обви-
нение в том, что тот привез из Вашингтона очень серьезные,
далеко идущие обязательства, что своей политикой во время
переговоров с Фрумэном Черчилль затруднил заключение пе-
ремирия в Корее, что он не сумел или не захотел отгородить-
ся от американских заявлений о необходимости довести до
сознания Дальнего Востока, что Соединенные Штаты не оста-
нутся в стороне от событий до тех пор, пока какая-либо часть
мира будет оставаться под господством коммунистов. Еще
раз вернувшись к заявлению Черчилля в американском кон-
грессе о том, что в известных обстоятельствах Англия будет
действовать в Корее вместе с Америкой и действия ее будут
сбыстрыми, решительными и эффективными», Моррисон,
наклонив голову и сверкая глазом в сторону Черчилля, угро-
жающе крикнул:
— Это заявление было глупым, неблагоразумным, прово-
кационным и безответственным!..
Нед нарочно занял такое место, чтобы ему был виден
возможно более широкий сектор скамей и места правитель-
ства. Он с любопытством поглядывал туда, где нахохлив-
шись, как боевой петух, сидел Черчилль. Голый, покрытый
седым пухом череп премьера отсвечивал красным под одино-
ким косым лучом солнца, падавшим на него откуда-то свер-
ху, сквозь розовое стекло высокого окна. Его брови время
от времени приподнимались, как бы открывая публике пря-
чущуюся под ними ироническую смешинку глаз. Вытянутая
вперед нижняя губа в такие минуты отвисала еще больше.
Это бывало в те минуты, когда в настороженную тишину
зала летели особенно резкие заявления Моррисона. Но руки
Черчилля оставались неподвижно скрещенными на груди, и
он ни разу не изменил позы, продолжая сидеть вполоборота
к скамьям оппозиции. Только при последних словах оратора
он быстро поднялся, усмешка не исчезла с его лица, но рот
был плотно сжат и тяжелый подбородок выпятился еще
больше, чем обычно.
По залу пронесся шопот, все поняли, что предстоит
решительйый бой.
С любезным поклоном в сторону спикера премьер заявил,
что бывшее лейбористское правительство достойно всяческих
похвал за свои действия, так как вело такую политику, что
консерваторы, придя к власти, не должны были ни на йоту
изменять ее курса,— это была политика тори...
1030
Нед знал, что весь пыл старого тори — лишь искусная
игр^, за покровом которой нет ни слова правды, ни грана
действительного желания принести пользу народу Англии.
Тут перед глазами Неда грызлись шакалы за право делить
то, что еще оставалось от империи. Они готовы были пере-
рвать друг другу глотки за право участия в грабеже черных,
желтых и белых рабов короны. Вся разница между ними сво-
дилась на сегодня к тому, что Черчилль пытался удержать
это право для одних английских монополистов, а лейбористы
готовы были делить это право с монополиями американскими.
Ради этого те и другие охотно сунули бы в мясорубку войны
любой народ, любую страну мира.
После длинной, гневной речи голос Черчилля упал с пате-
тических высот до трагического шопота. Наконец он умолк и
тяжело опустился на скамью. Тотчас же заговорил Эттли, за
ним Моррисон. Они бурно протестовали: их вовсе не устраи-
вали похвалы Черчилля перед лицом всего народа Англии.
Они хотели продолжать называться рабочей партией, а не
пособниками самых махровых реакционеров. Но Черчилль
улыбался, он отлично понимал, что в глазах слушателей
рьяные протесты лейбористских лидеров были только под-
тверждением их вины.
Дав умолкнуть репликам, он снова встал. С хитростью
Макиавелли, мешая похвалы с уничтожающими намеками,
он разоблачал двуличие предшествовавшего правительства.
По его словам, оно держало палату и весь народ в полном
неведении насчет тяжелых обязательств, принимавшихся от
имени Англии, ради ничем не прикрытых империалистических
поползновений Соединенных Штатов. Улыбаясь еще любез-
нее, чем прежде, Черчилль назвал лейбористов истинными,
хотя и тайными, поджигателями войны.
Лейбористы снова попытались криками и стуком покрыть
его голос, но Черчилль приводил одно за другим доказатель-
ства двуличия их кабинета.
Эттли несколько раз требовал слова. Моррисон, возмущен-
ный неожиданным разоблачением того, по чьим тайным со-
ветам, собственно говоря, и действовали лейбористы, то и
дело бросал гневные реплики с места. Кто-то кричал об ошибке
парламента, отклонившего вотум недоверия премьеру, внесен-
ный лейбористами. С ужимками клоуна Бивен доказывал, что
Черчилль пытается свалить с больной головы на здоровую и
что действительным поджигателем войны является именно он,
он, принявший на себя позорное и тяжкое обязательство та-
скать из азиатского пожара каштаны для американских
монополий.
Но никто и ничто не могло теперь заставить Черчилля
замолчать. Ушаты невообразимой грязи продолжали литься
1031
на головы бывших министров лейбористского правительства,
лейбористских лидеров, лейбористской фракции пар-
ламента.	(
С мест оппозиции кричали, что премьер не имеет Ьрава
раскрывать то, что является величайшим государственным
секретом,— тайные договоры и военные планы правительства.
Но Черчилль заявил, что готов отвечать за нарушение тайны,
если ее не стоит открыть ради того, чтобы разоблачить таких
врагов мира, какими являлись и являются лейбористы...
Дебаты затягивались. Цветные стекла старинных витра-
жей в высоких окнах бросали все более блеклые пятна на
лица депутатов. Зеленый сафьян скамей казался уже почти
черным. На столе перед спикером смутно поблескивало золо-
то его булавы. Самыми светлыми пятнами во всем зале были
парики клерков.
Заседание палаты разрасталось в давно не виданный
скандал. Нед слушал с горькой усмешкой. Происходило то,
что рано, или поздно должно было произойти: пауки в банке
передрались. Это вовсе не значило, что они всерьез поссорят-
ся и политические пути их разойдутся. Но в подобной пере-
палке была другая великая польза: народ Англии узнавал
правду из уст самих преступников. Он узнавал, как обе пар-
тии предавали его достоинство, его свободу и благополучие,
а может быть, и жизнь.
Заседание дало Неду большую пищу для размышлений.
Именно тут у него, повидимому, и созрело решение написать
для «Пиплс Дейли» серию разоблачительных корреспонден-
ций с Дальнего Востока. Его место теперь не здесь, а в Азии,
в Китае, против которого американские заговорщики при по-
мощи его собственных соотечественников типа Эттли и Чер-
чилля готовят циническую и невиданную по масштабам про-
вокацию. Его место там. Это его долг, если он хочет продол-
жать называться человеком.
- Уже спустившись было в вестибюль, Нед решил, что ра-
зумнее будет позавтракать, не выходя из парламента. Тогда
можно будет, не теряя времени, поехать прямо в редакцию.
К тому же в верхней пивнушке он наверняка встретит кое-
кого из коллег-журналистов и может послушать, что болтают
по поводу сегодняшней стычки представители буржуазных
газет. За редким исключением, эти господа, как попугаи,
будут говорить то, что могли бы сказать их издатели. Зна-
чит, можно узнать, что будет завтра в газетах, не теряя вре-
мени на их просмотр.
Нед снова взобрался по отполированным сотнями тысяч
подошв каменным ступеням винтовой лестницы, ведущей
1032
в верхний ресторан. Он давно здесь не бывал, но, повидимо'-
му, Никаких перемен тут не произошло: те же дубовые столы
без скатертей, те же простые деревянные скамьи. Все, как
было, вероятно, при Кромвеле, и даже пиво подается, навер-
ное, в тех же самых кружках и варится по рецепту великого
пивовара.
Подойдя к стойке, Нед сразу заметил Маргрет. Даже на
общем сером фоне современной английской толпы, она бро-
салась в глаза неопрятной убогостью наряда. Костюм, в ко-
тором он видел ее, вероятно, двадцать лет назад, мешком
висел на костлявых плечах старухи; и все те же грубые,
трижды штопанные чулки, собравшиеся в противную гармо-
нику. Коротко остриженные волосы, несомненно давным-давно»
уже седые, были окрашены в яркорыжий цвет. Только лицо»
ее, со здоровым румянцем щек напоминало- о той Маргрет,
которая слыла когда-то одной из лучших бейзболисток высше-
го света.
Как раз в тот момент, когда Нед приветствовал ее кивком
головы, она постучала по стойке пустым стаканчиком и хри-
поватым голосом крикнула бармену:
— Еще раз шерри!
«Вот,— подумал Нед,— она-то мне и нужна». И без вся-
ких предисловий сказал:
— Послушай, Мэгги, можешь оказать мне большую»
услугу?
— Ты знаешь, мальчик, как я тебя люблю.— Она медлен-
ными глотками отхлебывала шерри.— Вее, что могу...
— У тебя хорошие связи в министерстве иностранных
дел... Нужна виза на выезд в Китай.
— Какому-нибудь коммунисту?
— Нет, мне.
Она высоко подняла накрашенную бровь:
— А ты уже просил?
Нед насмешливо -пожал плечами.
— Таких, как я, стараются теперь не пускать на Восток.
— Вот дураки! — Она допила свой стаканчик и, вцепив-
шись в рукав Неда, оттащила его к столику подальше от
толпы.— Именно теперь я и не стала бы держать таких
в Англии.
— Я тоже,— с улыбкой согласился Нед.— А вот он»
боятся нас именно там.
Маргрет постучала ногтем по его лбу:
— А что у тебя здесь?
— Все то же...
— Мины?
— К сожалению, очень замедленного действия.
— О, тогда наши, может быть, и правы: тут полиция
1033
всегда под рукой...— И вдруг, прерывая сама себя: — # что
ты думаешь насчет сегодняшнего? Черчилль негодяй! /
— Прежде ты охотно принимала его у себя. '
— И буду принимать. Мало ли негодяев приходится пу-
скать к себе в дом. Но он не имел права сваливать на лей-
бористов то, в чем виноват не меньше, чем они. .
— Всякий убийца, когда его волокут на виселицу, старает-
ся прихватить парочку сообщников. Всегда есть надежда:
если одного наверняка вздернут, то троих-четверых, может
быть, и помилуют. Тут прямой расчет на милость народа.
Прошли те времена, когда англичан забавляло зрелище от-
рубания королевских голов.
— Да, народ измельчал.
— А ты бы, видно, охотно отрубила голову Черчиллю, а?
— О! — она сжала жилистый кулак.— Ты даже не подо-
зреваешь, какой он негодяй!
— Ну,— усмехнулся Нед.— Если я с тобою спорю, то не
потому, что думаю, будто он един в своем качестве.
— Выпьем еще?
— Я пива.
— А я перешла с виски на шерри... Это дешевле.
— Бедняжка!
— В твоем голосе мне послышалась насмешка?..
— Ничуть. Я просто хотел угостить тебя.
Она согласилась кивком головы. Он заказал пиво
« шерри.
— Негодяй! — в десятый раз повторила она 'в простран-
ство.— Он разрушил целую систему отношений дяди.
Джона.
Нед протяжно свистнул.
— Вот в чем дело!
— У нас все было построено на друзьях Бена по партии.
— По которой?
— Ты циник, Нед!
— Я просто не понимаю, о друзьях которого периода ты
'говоришь. Ведь когда-то своей карьерой консерватора Бен
был обязан именно Черчиллю.
— Ну а кто же другой, как не Черчилль, послал его по-
том к лейбористам? Бен сопротивлялся, как мул, и если бы
не настояния Черчилля, ни за что не изменил бы консерва-
торам.
— Старик Уинстон хорошо помнит свой собственный опыт
с «глупой партией».
— Представляешь себе, что было бы, если бы Бен не
умер? Какой позор!
— Дядю Джона его участь не постигнет. Ты создашь ему
круг друзей среди консерваторов. Эти возьмут, конечно, не-
1034
сколько дороже, но охотно сделают для него все, что делали
лейбористы.
— Ты распоряжаешься чужими деньгами.
— А что, дядя Джон тоже обеднел?
— Глупые шутки, Нед.
— А кстати, твой дядя Джон не может отправить меня
в Китай?
— Спрошу его.
— Нет, лучше не спрашивай. Он устроит мне какую-
нибудь гадость, если узнает, зачем я туда еду.
— А зачем ты едешь?
— Чтобы собрать материал для разоблачений.
— О!.. Коро же?
— Черчилля.
Несколько мгновений Маргрет пристально смотрела на пе-
реносицу Неда, потом крепко ударила ладонью по доске
стола.
— Есть дело, Нед!.. Если ты говоришь правду...
— Как ты сказала?
— Если ты действительно намерен разоблачать Чер-
чилля...
— Непременно.
— Дядя Джон охотно пошлет тебя в Китай.
— Но я разоблачу и его самого.
Она взглянула на него сердито.
— Перестань шутить!
— Я совершенно серьезен.
Она укоризненно покачала головой.
— Неисправим!.. Но чтобы насолить Черчиллю, я устрои-
ла бы тебе визу.
— И ничего не сказала бы дяде Джону?—Заметив, как
при этих словах она воровато отвела глаза, Нед покачал
головой.— Тогда дядя Джон устроил бы мне вместо визы
визит в комиссию по расследованию антианглийской деятель-
ности.
— Что за глупости! Такой комиссии даже не суще-
ствует.
— Но янки ее непременно организуют. А если не янки,
то сам Черчилль... Одним словом, не хлопочи обо мне, Мэгги.
Я уж как-нибудь устроюсь и сам... А главное, не болтай лиш-
него обо мне и моих планах.
— Еще по стаканчику, а? — уклончиво ответила она.
Нед заказал ей еще стакан шерри и, посмотрев в ее мут-
ные серые глаза, подумал, что нужно поскорее убираться из
Англии, если он.действительно хочет сослужить службу делу
мира при помощи своей газеты.
1035
17
Эрнст Шверер сидел здесь на холодной каменной скамье
выгоревшего берлинского парка и думал о том, что не даль-
ше, как сегодня утром, давая ему задание, доктор Зеегер
сказал:
— Мне не интересно, что вы об этом думаете...
— Но вам, должно быть, интересно,— возразил Эрнст,—
что я не могу выполнить ваше поручение.
— Если оно вам дано, вы должны его выполнить.
— Не могу...
— Тогда...
Зеегер не договорил, но Эрнст понял, что означает это
угрожающее «тогда». Он слышал его не в первый раз. Ему
была даже знакома эта интонация. Именно так произносилось
это слово в гестапо, в рядах СС: «тогда»... Но никогда еще
оно не производило на Эрнста такого впечатления, как сего-
дня. Сначала он сжался от страха, но уже в следующее мгно-
вение все его существо наполнилось давно не испытанным
чувством острого протеста: кто ему угрожает? Какой-то пар-
шивый социал-демократишка, владелец конспиративной квар-
тиры, мелкий шпик?! Ему, Эрнсту фон Швереру!
— Пойдите вы к чорту с вашими угрозами! — крикнул
он.— Я плюю на вас и на...
Он не договорил, потому что в этот момент за спиною Зе-
егера шевельнулась штора, и в комнату вошел незнакомый
человек. Но одного взгляда наметанного глаза Эрнста было
достаточно, чтобы сказать: перед ним американец. Об этом
говорило все: от манеры держаться до запаха хороших
сигарет, каких давно уже не доводилось курить самому
Эрнсту.
Не здороваясь с Эрнстом и глядя мимо него, словно его
тут вовсе не было, американец спросил Зеегера на дурном не-
мецком языке:
— Это и есть ваш «417»?
— Это Эрнст Шверер.
— Фон Шверер,— сердито поправил Эрнст.
Но американец даже не повел в его сторону глазом и на-
стойчиво повторил:
— Четыреста семнадцатый?
— Да,— ответил за Эрнста доктор Зеегер.
— Повторите ему, что он обязан делать,— сказал амери-
канец и, повернувшись спиной к Эрнсту, подошел к окну,
словно метельщица, шаркавшая стальной щеткой по мосто-
вой, интересовала его больше, чем то, что происходило в ком-
нате.
Зеегер послушно повторил задание.
1036
При его последних словах американец резко повернулся
к Эрнсту.
— Ну?!
В этом восклицании было столько презрения и угрозы, что
Эрнст сразу обмяк, как бывало обмякал перед своими на-
чальниками в гестапо. Он с плохо скрываемым страхом гля-
дел в переносицу американца и не находил в себе сил не
только возразить против непосильного задания, а хотя бы по-
просить разъяснений или поторговаться в цене, как сделал
бы, если имел дело с немцем.
Американец вопросительно смотрел на Эрнста, и глаза
его повторяли то же «ну».
Эрнст молчал. Его сжавшаяся, как в ожидании удара,
фигура, видимо, показалась американцу настолько жалкой,
что он опустил руку в карман и выбросил на стол перед
Эрнстом пачку сигарет. Но это не были те, что курил он сам,
а дешевые сигареты для негров.
Если бы Эрнст владел собою, он при этом, наверно, вспо-
мнил бы, как бывало, в далеком-далеком детстве, мать совала
ему в карман несколько пфеннигов, чтобы он ненароком не
подал серебряную монету слепому солдату войны 1914—1918
годов, просившему милостыню на углу их улицы.
Когда американец вышел из комнаты, Зеегер сказал:
— Видите: их вовсе не интересуют наши соображения.
Эрнст знал это и без Зеегера. Он знал, что американцев
не только не интересовали его мысли, но им нет дела до него
самого как Эрнста Шверера, давно переставшего быть созна-
тельным существом, имеющим право на мысли и даже на
имя. Он давно стал номером «417». Если завтра его убьют
или он повесится, исчезнет только номер из сложной системы
американской диверсионной службы в Германии. Пришли не
те времена, когда, разгуливая в черной куртке гестаповца,
Эрнст сознавал себя «белокурой бестией», призванной управ-
лять вселенной. Никаких идей, никаких мыслей и желаний,
кроме желания не быть застреленным в спину из американ-
ского автомата, не попасть в руки народной полиции. Это бы-
ли две угрозы, между которыми он полз, боясь перестать
быть даже тем, чем был,— номером американской секретной
службы. Он даже уже не знал, кого он боится больше: аме-
риканцев или своих бывших соотечественников в Восточной
Германии, для которых он перестал быть даже немцем. Да
и был ли он немцем? Вот ему предстоит убить двух прова-
лившихся американцев — Кронина и Паркера, потому что
так нужно другим американцам. Что будет с ним самим, аме-
риканцев не интересует. И что будет с Германией, их тоже
не интересует, лишь бы она выполнила задачу, которую ей
поручат американцы.
1037
И именно теперь, когда это стало уже невозможно, быть
может впервые не только за много лет, а за всю сознатель-
ную жизнь, Эрнсту захотелось быть таким же обыкновенным
немцем, какие ходят по улице там, за оградою парка, слить-
ся с ними, чтобы никакие американцы, никакие Зеегеры не
могли его отличить от других, не могли найти его и заста-
вить действовать под номером четыреста семнадцать. Ему
захотелось стать таким же, как другие немцы, чтобы не ис-
пытывать непристойного страха быть пойманным, разобла-
ченным и...
Эрнст сидел, сжавши голову руками, в которой прочно
поселйлся страх, тупо глядя в обнажившиеся под вы-
ветренным песком камни дорожки и машинально трогая
языком прилипший к губе горький окурок сигареты для
негров.
Вдруг ему послышались где-то поблизости шаги. При-
выкший скрываться, он, не отнимая ладоней от лица, осто-
рожно повернул голову, чтобы краем глаза окинуть дорожку.
Что-то знакомое почудилось ему в сухой, длинной фигуре
старика, мерно шагавшего на прямых, плохо гнувшихся но-
гах. По походке и всей манере держаться Эрнст безошибочно
опознал военного, а по мере приближения он все больше
убеждался в том, что знает этого человека. Собрав по ча-
стям отдельные черты проходившего, он, наконец, признал
в нем генерал-полковника Гаусса. И тут сразу, как под дей-
ствием тока, недавние мысли отхлынули прочь, и все старое,
что жило в нем годами, овладело его сознанием, всем суще-
ством: перед ним был тот самый Гаусс, которого когда-то
ему поручили «убрать», если старик вздумает сдать русским
свои блокированные войска. Из этого покушения ничего не
вышло, Гаусс остался жив, а за попытку убить его заплатил
жизнью брат Эрнста — Отто. Генерал собственноручно за-
стрелил его на пороге своего блиндажа. Эрнсту удалось
удрать, и он, в свою очередь, едва не попал в лапы гестапов-
ских палачей за неудачу покушения.
Да, это был тот самый Гаусс, о котором он с детства слы-
шал от отца, как о личном враге, Гаусс, происки которого ис-
портили военную карьеру генерала Шверера. Это был Гаусс!
И он был тут один. Он беззаботно прогуливался по парку и,
судя по лицу, находился в отличном расположении духа. Как,
почему он здесь?.. Неужели?.. Неужели он один из тех, кто
вернулся в Восточную Германию с целью помочь ей органи-
зовать оборону против Запада?.. Неужели?.. А впрочем, не
все ли равно, почему Гаусс здесь? Эрнст давно научился по-
дозревать и ненавидеть этого старика. Этому учил его в юно-
сти отец, этому учили его в гестапо, это внушили ему в СС,
когда уже шла война с русскими. Так что же мешает Эрнсту
1038
сейчас исполнить то, что не удалось в свое время?.. Одш*
выстрел в прямую тощую спину...
Рука Эрнста привычным движением скользнула в карман
и нащупала теплую сталь пистолета. А из-под левой ладони
он продолжал внимательно следить за приближавшимся ге-
нералом. Были уже отчетливо видны все черты сухого стар-
ческого лица. Эрнсту даже показалось, что губы старика ше-
велятся, точно он что-то шепчет...
«Удивительно, очень удивительно!..»
Гаусс остановился и в третий раз мысленно произнес:
«Удивительно!»
Он подошел к дереву и потрогал палкой корявый ствол.
Но это прикосновение его не удовлетворило. Оно не дало
ожидаемого ощущения. Генерал не спеша, палец за пальцем,,
стянул с руки лайковую перчатку и, сделав еще шаг, прико-
снулся к дереву. Теперь он ощутил шершавость и неожидан-
ное, почти живое, тепло ствола.
«Удивительно!»
Едва ли не ежедневно, в течение полувека, Гаусс видел
эти же самые деревья, гуляя среди них и не замечая их. Да„
да, он ни разу не обратил внимания на то, что вот в такук>
пору их не затененная листвою кора кажется особенно рель-
ефной, ее выпуклости образуют такой красивый неповтори-
мый рисунок. Ни разу в жизни он не заметил этого первого*
момента появления почек, еще едва наметившихся чуть за-
метными припухлостями на концах веток...
Странно, право! На что же он обращал тут внимание?
Неужели только на то, ровно ли посажены эти липы, до-
статочно ли гладко утрамбованы дорожки, не доносится
ли сюда шум детских голосов с площадки, отведенной для игр?
Да, понадобилось несколько лет пребывания в России,,
с ее бесконечными лесами, чтобы он понял красоту отдель-
ного дерева; нужно было годами впитывать в себя просто-
ры русских полей, чтобы теперь иметь возможность насла-
диться крошечной лужайкой.
Россия?! В чем сила этой удивительной страны? В ее при-
роде?.. Что ж, природа там действительно хороша. Но разве-
природа хуже здесь, в родной Германии? Может быть, там
особенные деревья или травы? Там иначе звучат голоса птиц
и др? /ими красками сияют цветы?.. Нет, все то же, что и тут^
на родине. Тут все даже понятней.
Понятней?..
Гаусс усмехнулся тонкими губами и осторожно потрогал
ногтем аккуратно подстриженный седой ус: «понятней!».
А давно ли ему захотелось все понять? Вот! В этом же все дело:
1039
лишь после того, как он побывал там, в России, ему понадо-
билось прикоснуться к жизни за пределами заколдованного
•круга, где он вращался семьдесят лет...
Ему всю жизнь казалось, что военный, тем более генерал,
не только не мог, но даже не должен был интересоваться та-
кими пустяками, как цветы и деревья. Ни в корпусе, ни юн-
кером, ни даже позже, в академии, он никогда не слышал
ничего о лесе иначе, как об укрытии для артиллерии или
лреграде для войск. Иногда в кратком курсе инженерного де-
ла для армейских офицеров говорилось еще о деревьях, как
о материале для устройства переправ и блиндажей. Но ген-
штабистам это не стоило запоминать. Для устройства пере-
прав и укрытий существовали саперы. Никогда ни один про-
фессор в военной академии не заикнулся, что деревья могут
служить украшением местности и дать радость, какую Гаусс
познал в России от зрительного восприятия многих собран-
ных вместе деревьев...
Он именно так и сформулировал: «от зрительного восприя-
тия многих собранных вместе деревьев». А вот теперь, как
•ему казалось, он начинал познавать и удивительную кра-
соту, скрытую в одном-единственном дереве, сиротливо тор-
чавшем на его пути здесь, где раньше простирался целый
парк. Тут стояли сотни, а может быть, и тысячи таких же
деревьев... Впрочем, нет. Тб были совсем другие деревья —
они стояли рядами, аккуратно подстригаемые дважды или
больше в год, аккуратно поливаемые, с кудрявыми, акку-
ратно подровненными кронами, с аккуратно подстриженными
куртинками у корней... Неужели он их не замечал только
потому, что их было много?.. Или, может быть, из-за того,
что они были все такие аккуратные, одинаковые, на одно
.лицо... И вот понадобилось увидеть русские леса, чтобы
узнать, что существуют деревья, в которых можно видеть
не ремесленничество садовода, а творчество природы, бес-
конечно разнообразное и захватывающе прекрасное. Понадо-
билось, чтобы бомбы и снаряды уничтожили парк, только тогда
юн увидел тут это одинокое дерево и понял, какая это вели-
кая радость и как огромна невосстановимая ценность утрачен-
ной жизни...
Да что там деревья! Просто стыдно подумать: понадоби-
лось несколько лет жизни на чужбине, чтобы понять, что ше-
ренга солдат это не просто хорошо и плохо выровненная ли-
ния сапог и мундиров, что в этой линии есть человеческие ли-
ца, что под мундирами бьются сердца, что за сталью касок
живут мысли. Мысли! Свои под каждой каской, хорошие и
дурные, вредные и полезные человеческие мысли. Люди! Вот
•чего никогда за пятьдесят пять лет военной службы ни разу
ше замечал Гаусс. Даже тогда, когда до него доходили отзву-
1040
ки чувств и мыслей, толкавших людей нате или иные поступки,
вроде подвигов на фронте или революций, он не давал себе тру-
да рассмотреть за этим что-либо, кроме выполнения или нару-
шения уставов. Ему было мало дела до людей, которые приво-
дили в движение его собственную военную машину. В кадетском
корпусе, в военнс-м училище и в академии ему говорили, а потом
он и сам повторял нижестоящим офицерам, что единственным
законом, управляющим жизнью, является устав.
Размышляя над тем, что схематически- именно так можно
было бы изобразить его собственное мышление о прошлом,
Гаусс поразился убожеству такой схемы. В плену ему дове-
лось узнать, прочесть и услышать много нового, оно перевер-
нуло его прежние представления и открыло ему, что жизнью
управляют вовсе не установки, составленные генералами.
Оказалось, что существуют непреложные законы, управляю-
щие не только поступками отдельных личностей, но и разви-
тием целых общественных формаций. Он мог соглашаться
или не соглашаться с толкованием, какое давали этим зако-
нам советские люди, старавшиеся посвятить его в сущность
вещей, но даже тогда, когда он с ними не соглашался, то
делал это больше вследствие наличия в его психике какой-то
странной инерции прежних представлений, впитавшихся деся-
тилетиями военной службы, и немецко-прусского понимания
жизни, чем в силу разумных доводов, какие он способен был
противопоставить своим оппонентам. Это была борьба инту-
итивной инертности с мыслью, стремящейся к прогрессу в по-
знании. Рано или поздно, иногда даже очень поздно, но
победа всегда оставалась за рождавшейся в нем жаж-
дой движения вперед. Эта жажда в нем делалась тем неуто-
лимей, чем больше он познавал. Его сердило тупое упрямство,
с которым многие из его коллег пленных генералов и даже
более молодых офицеров уклонялись от предлагаемого им
чтения марксистской литературы. Одни ссылались на годы,
другие на то, что и без подобных книг знают все, что должен
знать немецкий военный, третьи снобически отворачивались
от лекторов и агитаторов только потому, что те были русские
и в таких отвратительно маленьких чинах, что с ними зазорно
было разговаривать, как с равными, а не то чтобы выслуши-
вать их в качестве учителей.
Так постепенно происходило в плену размежевание в сре-
де старшего офицерства.
Одни начинали думать самостоятельно, отрешившись от
вековой рутины пруссаческих учений. Такие приходили к не-
обходимости пересмотреть все, что им досталось в наследство
от их прежних учителей. Другие упорствовали в старом. Эти
с подозрительностью относились даже к своим коллегам,
«распропагандированным коммунистами».
66. Заговорщики.
1041
Одни мечтали о дне, когда им удастся -вернуться в род-
ную Германию, чтобы вместе с народом начать строить но-
вую армию, на новых началах, подчиненную новым законам
новой жизни. Другие лелеяли надежду, что наступит день,
когда они снова поставят немцев в ружье, чтобы переиграть
уже дважды проигранную военную игру. Эти были убежде-
ны, что все дело в том, что игра была плохо сыграна. Если
еще строже придерживаться ее правил, созданных класси-
ческой прусской школой войны, то игра будет, наконец, вы-
играна, и все придет в тот единственно истинный порядок,
какой должен царить в Великой Германии — владычице Ев-
ропы. Этим не помогало уже ничто. Но если такие смотрели
на первых с подозрительностью, то первые смотрели на них
с нескрываемым сожалением.
Что касается Гаусса, то он жалел не только их, а в боль-
шей мере самого себя. Ему было до боли жаль, что то новое,
что вливалось в него каждый день, пришло на восьмом де-
сятке.
Очень ошибся бы тот, кто на основании всего сказанного
решил, что генерал-полковник фон Гаусс, меняя свою точку
зрения на мир и его явления, сколько-нибудь изменил образ
жизни или стал иным внешне. Его облик оставался тем же,
что и всегда,—традиционным, установившимся обликом гер-
мано-прусского юнкера, затянутого в генеральский мундир.
Такою же прямой оставалась его спина, так же высокомерно
поблескивал в его глазу монокль и таким же безумием, как
прежде, показалось бы ему предложение протянуть или по-
жать руку солдату. И вместе с тем Гаусс был одним из
первых, кто подписался под воззванием Зейдлица, петому
что увидел в нем единственный здравый выход из тупика,
в который рисковали .попасть пленные генералы, не поняв-
шие происходящего.
Отказ Пруста поставить свою подпись послужил причи-
ной жестокой ссоры с Гауссом. Таких расхождений между
ними не бывало даже в периоды самых острых споров о си-
стеме гитлеровского блицкрига. Раздувая поседевшие за
войну усы, генерал Пруст шумливо доказывал, что он не мо-
жет и не хочет быть флюгером, подписывающимся под такого
рода документом, как декларация «Новой Германии'», ради
того, чтобы поскорее выбраться из советского плена. Пусть
это случится на месяц или полгода позже, но зато Пруст бу-
дет знать, 'что, вернувшись на родину, он свободен сделать
любой выбор.
Гаусс с презрением сжал губы при словах «свободный
выбор».
— Под этим вы разумеете переход в западную зону?
— Может быть... — неопределенно проворчал Пруст.
1042
— И якшание с американской шантрапой, пытающейся
снова сделать из немцев убойное стадо, но уже со своими/
чисто американскими целями?
— Вы даже не замечаете, экселенц, — ядовито ответил
Пруст, — что даже фразеология у вас стала... коммунисти-
ческой.
Гаусс резко повернул ему тощую спину, и больше они ни
разу не говорили до самого отъезда. Гаусс узнал, что Пруст
все-таки счел возможным сделать заявление о том, что обя-
зуется никогда больше не поднимать оружия против Совет-
ской России, хотя и сам и все другие отлично знали, что не
пройдет и дня по его возвращении в Германию, как он очу-
тится на той стороне. Гаусс был уверен, что Пруст проедет
через всю восточную зону за плотно закрытым окном вагона,
чтобы, не дай бог, не увидеть чего-нибудь, способного по-
колебать его уверенность в том, что ему не по пути с де-
мократическим правительством восточной половины его оте-
чества.
Таков был Пруст, таковы были многие. Гаусс их жалел,
потому что был убежден: они будут наказаны за свою сле-
поту. Да, они казались Гауссу слепыми, которые не хотят
подвергнуться операции, чтобы, прозрев, не увидеть мир
иным, нежели он им представлялся в слепоте. Они предпочи-
тали и остаток жизни бродить в спасительных потемках..
Они будут наказаны! И наказание будет жестоким... Они по-
гибнут под обвалом народного гнева. Они забыли правило,
когда-то высказанное Бисмарком: «Я веду политику, как
раньше ходил стрелять вальдшнепов: не раньше ступаю ногой,
чем удостоверяюсь, что кочка, на которую собираюсь поста-
вить ногу, достаточно крепка, чтобы выдержать такую тя-
жесть». Они, эти неразумные слепцы, в силу именно своей
пагубной слепоты, отыскивая на ощупь привычные им болот-
ные кочки, колеблющиеся под их ногами, не увидели стоящей
на их пути огромной горы, способной, не дрогнувши, выдер-
жать поступь миллионов. Этой горою был немецкий
народ.
То, что Гаусс узнал в плену, было великой мудростью на-
родов, сконцентрированной величайшими философами совре-
менности в цельное учение. На базе этого учения были выве-
дены законы, управляющие ходом истории. Гаусс еще не
вполне овладел этим учением, и многие положения остава-
лись для него неясными. Законы, которые он понял, казались
ему иногда слишком суровыми, но весь ход событий под-
тверждал их истинность. Гаусс был благодарен своим лек-
торам в плену за то, что они научили его разбираться
и в истории. От одного из лекторов он услышал интерес-
ную цитату из Бакунина: «Оказывается, что Пруссия съела
66*.
1043
Германию. Значит, доколе Германия остается государством, не-
смотря ни на какие мнимо-либеральные, конституционные,
демократические и даже социал-демократические формы, она
будет по необходимости первостепенной и главной предста-
вительницей и постоянным источником всех возможных дес-
потизмов в Европе». Эта цитата, имея в виду ее автора, ве-
роятно, не привлекла бы лектора, если бы, совершенно
неожиданно для Гаусса, он не обнаружил удивительного
сходства мыслей русского анархиста с высказываниями тако-
го отнюдь не либерального деятеля, каким был князь Гоген-
лоэ, писавший: «Вина за то, что немецкий народ так отстал,
ложится не на него самого, а на тех, кто правил им в течение
ста лет... В течение десятилетий, после военных успехов
1866—1870 годов, немцы приучились верить в могущество
насилия, и постепенно для них стало аксиомой, что политика
и мораль — две совершенно разные области и что нужно
лишь быть сильным, чтобы быть правым... Прусские юнкеоы
пользовались решающим влиянием на прусскую, а потому и на
германскую политику, потому что Германия управлялась из
Берлина и почти все первые советники кайзера были прусса-
ками. При нем немцы, которые раньше отличались критиче-
ской мыслью и славились как народ мыслителей^ постепенно
превратились в покорных, дисциплинированных подданных,
а под конец в низкопоклонников и льстецов». И вот снова
Бакунин: «Правительство Германии опирается, с одной сто
роны, па «хорошую армию», а с другой — на верноподданни-
ческий патриотизм, на национальное безграничное честолю-
бие и на то древнее историческое, столь же безграничное
послушание и богопочитание власти, которыми отличаются
поныне немецкое дворянство, немецкое мещанство, немецкая
бюрократия, немецкая церковь, весь цех немецких ученых и
под их соединенным влиянием нередко, увы, и сам немецкий
народ».
О том, что проникновение прусского духа было вовсе не
плодом чьих-либо организаторских талантов, а неизбежным
последствием исторического процесса формирования немец-
кого государства, снова свидетельствует тот же Гогенлоэ:
«Централизация, а стало быть, прусское влияние в но?сй
германской республике (Веймарской), сохранившей название
империи, усилилось в неслыханной • степени, о какой сам
Бисмарк не смел мечтать... Является ли счастьем для гер-
манского народа и не чреваты ли большими последствиями
для Германии эта централизация и это вновь укрепившееся
прусское преобладание? Покажет, конечно, будущее, но, по
моему убеждению, они представляют опасность и даже уже
сейчас являются таковой».
Гауссу нечего было возразить. Ход событий в злосча-
1044
стной республике, не случайно сохранившей наименование
«империи», после ее падения в третьем рейхе Гитлера
превзошел все самые печальные предсказания Гогенлоэ.
Именно прусское господство, — в этом Гаусс был теперь
убежден, — привело Германию к тому краху, который на-
нес смертельный удар и самому германо-прусскому мили-
таризму.
Сожалел ли теперь Гаусс об этом ударе?.. Нет!.. Нет и
нет!.. Никто не смеет заподозрить его в искренности этого
отрицания, вытекающего из здравого анализа всей немец-
кой военной истории, которую он еще раз пересмотрел под
углом зрения нового знания, полученного в России. Слов-
но его вооружили какой-то новой призмой. Сквозь нее яв-
ления приобрели свой истинный вид. Уроды милитаризации
перестали казаться идеалом истины и красоты. Оголтелый
прусский милитаризм стал тем, чем был в глазах нор-
мальных людей, — чудовищем, внушающим отвращение и
страх.
Отнюдь не сделавшись пацифистом или противником
военного искусства и военного дела вообще, Гаусс тем не
менее именно под таким новым углом зрения воспринимал
теперь то, что в плену научился называть не очень приятным
термином «германо-прусский милитаризм». Прежние рассуж-
дения о чувстве господства, свойственном якобы германской
нации, благодаря воспитательному воздействию пруссачества
приобрели для Гаусса новый вкус. Ему было теперь просто
смешно читать в «Немецком политическом словаре», что
«прусское государство, заклейменное за границей государст-
вом рабов, постепенно стерло в Германии индивидуалистиче-
скую недисциплинированность характера и воспитало в ней
чувства общества и государственности. В основе последнего,
равносильного чувства власти, лежит отнюдь не славянский
элемент в пруссачестве, а психологический результат господ-
ства немцев над подвластным славянским населением, то-есть
старая черта германцев и более поздних немцев. Прусским
является по существу также превращение необузданного гер-
манского чувства вольности в подчинение закону, вначале, ко-
нечно, насильственное, а потом добровольное».
Гаусс познал теперь истинный смысл и цену последствиям
«истинно германского чувства господства и силы». Благода-
ря этому «чувству» Германия лежала теперь в развалинах,
вместо того чтобы цвести и развиваться, используя свои ог-
ромные национальные богатства и неисчерпаемый запас
народных сил, истинного народного национального духа нем-
цев, действительно заслуженно снискавшего его сынам славу
философов и мастеров во всех областях искусства и техники.
Знаменитая «супербия», воспетая в качестве национальной
1045
черты германского характера, оказалась простою выдумкой,
которую по современной терминологии назвали бы попросту
пропагандистским приемом. Но прием этот оказался настоль-
ко хорошо усвоенным самими пропагандистами, что они не
хуже пропагандируемых масс уверовали в истину того,
что проповедовали. Вовсе не один только Бисмарк готов
был считать французов «китайцами Европы» или негроида-
ми, выродками и лягушатниками. Этой вредной чепухой
были заражены массы немецкого народа. Вместе со свои-
ми учителями немцы готовы были поверить, что австрий-
цы народ без души, что англичане лавочники, а русские
попросту варвары. Что касается самого Бисмарка, то этот
идол национал-социалистов дошел до того, что даже бавар-
цев назвал переходным типом между австрийцем и чело-
веком.
Но от всей этой «супербии» не осталось и следа, когда
нужно было согнуть спину перед более сильным, хотя бы то
были русские — те самые русские, что являлись в глазах прус-
саков варварами еще тогда, когда крохотная, третируемая
всей Европой Пруссия была подлинной провинцией рядом
с Российской империей. Гаусс не мог без отвращения читать
описание того, как на время приезда русского императора
Николая I закрывался прусский парламент, чтобы не вызвать
раздражения самодержца видом подобного «революционного»
учреждения.
«Супербия» не стяжала Германо-прусскому государству
любви и симпатии среди народов Европы. Даже сам Мольт-
ке с горечью признавался, что со времени удачных войн
империи немцы выиграли в уважении к их силе, но нимало
не выиграли в любви. На что уж трудно заподозрить в недо-
статке симпатии к исконным чертам пруссачества такого про-
поведника превосходства немецкой нации над другими наро-
дами, как Пауль Рорбах, но и он вынужден был с горечью
признать, что между немецким народом и остальными наро-
дами мира появилось глубокое отчуждение, порожденное не-
приглядной чертой характера, которую он называл резкостью
в обращении. Особенно свойственна, по его словам, эта черта
немецкой военной касте, сумевшей возвести эту черту
в неотъемлемый атрибут своего общения с другими людьми
и общения Германии с другими нациями. Подобный способ
общежития, по словам Рорбаха, причинял и причиняет немцам
неисчислимый вред и делает их смешными в глазах других
людей.
Являлось ли пруссачество моральным качеством, органи-
чески присущим немецкому народу? Нет, Гаусс должен был
теперь признать, что пруссачество не что иное, как порожде-
ние и воплощение убежденности в превосходстве военной
1046
силы -над всем остальным, чем располагают народы. Нс где-
нибудь, а именно в его родной Пруссии родилась вредней-
шая теория вечности войны и ее неизбежности в решении
споров между народами, даже в ее оздоровляющем влиянии
на жизнь народов. Не будь этих глупых и вредных теорий,
никогда -ни одному германскому владыке не только не при-
шло бы в голову стремиться к господству над всей Европой,
но даже болтать о таких вредных теориях в семейном кругу.
Если бы в Германии существовало нормальное понимание
терминов «милитаризм» и «империализм», то немцы посадили
бы в сумасшедший дом господина Бернгарди за одно только
утверждение, будто «наш народ должен научиться понимать,
что сохранение мира никогда не может и не должно состав-
лять цель политики». «Сила выше права» — это нелепое по-
ложение укоренилось в сознании руководителей германской
политики.
Гауссу делалось не по себе, когда он припоминал, что
его собственный символ веры был почерпнут еще в юности
из таких «заветов», как кровожадное бормотание Фридриха II:
«Я люблю старого князя Ангальт-Дессау потому, что он —
настоящий вандал, каких описывает Тацит». Кадеты хо-
тели быть «вандалами». А в годы юнкерства Гаусс прочел
в приказе по армии слова Вильгельма II, обращенные к не-
мецким войскам, отправлявшимся в Китай для подавления
так называемого боксерского восстания: «Никакой пощады,
никаких пленных! Кто попадет к вам в руки, должен
погибнуть. Как тысячу лет тому назад гунны составили
себе имя, которое все еще делает их страшными в исто-
рии и традициях, так пусть и имя немца станет в Ки-
тае, при вашем посредстве, таким знаменитым, что и
через тысячу лет ни один китаец не посмеет косо взглянуть
на немца!»
Вот где нужно было искать истоки позднейших человеко-
ненавистнических приказов Рундштедта. Не Гитлера, не Гим-
млера, а именно военных коллег Гаусса — генералов чистой
прусской формации, гордившихся презрением к коротконогому
ефрейтору.
Гаусс с отвращением думал теперь об этих приказах. Не-
ужели и сам он снабжал их подписью «К исполнению»?
Удивительно и мерзко!.. Но... ведь это происходило до то
го, как он побывал в России. Неправда ли?..
Размышления Гаусса были прерваны неожиданно, но со-
вершенно ясно возникшим ощущением, что кто-то пристально
смотрит ему в спину. Он остановился. Обернулся из-за этого
ясного ощущения, похожего на смутный страх? Это показа-
лось ему унизительным. Постояв несколько секунд, он тем же
размеренным шагом пошел дальше. Поэтому он не видел;
1047
как со скамьи, которую он миновал, не обратив внимания
на сидящего на ней человека, поднялся Эрнст и быстрыми
шагами нагнал его.
Гаусс прищуренными глазами впился в лицо Эрнста. Оно
показалось ему знакомым. Неопрятная щетина небритых щек,
вялая бледность кожи и ранняя седина, выглядывавшая на
висках из-под шляпы, не могли скрыть черт человека, кото-
рого память Гаусса сфотографировала несколько лет тому
назад. Гаусс не мог не узнать его. В мозгу метнулась мысль:
неужели они хотят теперь проделать то, что не удалось
тогда? Зачем? Кто мог послать сюда этого типа? Смерть
через минуту представилась Гауссу величайшей бессмыс-
лицей.
Насмешливо скривив тонкие губы, он движением головы
указал на опущенную в карман руку Эрнста:
— Не вздумайте наверстывать здесь то, что не сумели
сделать прежде!
Это показалось Эрнсту ответом на вопрос: убить или не
убивать?.. На выстрел сбегутся люди, и опасность очутиться
в руках народа станет вдесятеро больше, чем в случае, если
он потихоньку уберется отсюда... «Народ»?! Это слово за-
ставляло его съеживаться от ужаса...
Гаусс пожал плечами и пошел своей дорогой.
Когда погруженный в задумчивость Гаусс дошел до огра-
ды, с угла улицы до него донесся визг трамвая на повороте.
Этот резкий звук вызвал целый рой воспоминаний. Старику
показалось, что ничто не способно так наполнить память кар-
тинами прошлого, как знакомые звуки...
...Да, конечно, это были уже годы военной академии:
иногда он оставался ночевать в комнате для офицеров при
казино. По утрам сквозь сон он слышал этот же звук завора-
чивающего на углу трамвая...
Одна за другою проходили перед взором Гаусса картины
прошлого. Но все они были теперь озарены совсем иным све-
том, вызывавшим грусть и сожаление о поезде жизни, про-
шедшем не по тем рельсам, по каким ему следовало итти.
Недалеко, совсем недалеко виднелся уже конец пути. Слава
богу и то, что это не был тупик, какой рисовался Гауссу в тот
день, когда пришлось отдать саблю советскому офицеру.
Впереди был свет.
Но как поздно он пришел. Как поздно...
Из боковой улицы донеслось многоголосое пение. Гаусс
прислушался:
...Возрожденной, обращенной
К светлой будущей судььс,
Служим родине единой
Мы, Германия, тебе...
1048
На повороте показалась голова колонны. Шла молодежь.
Гаусс замедлил шаги и вовсе остановился, вглядываясь в ли-
ца юношей. Они двигались стройными рядами, их поступь
была твердой, хотя в ней и не было железной скованности,
какую Гаусс всю жизнь считал необходимой принадлеж-
ностью всякого строя. Поступь молодых немцев была теперь
легкой и быстрой. Голоса их звучали по-новому, свободно*
и звонко:
Мы в Германии свободной
Мир и счастье утвердим.
Все народы жаждут мира —
Мы им руку подадим...
Боже правый! Как это непохоже на то, что пела Пруссо-
Германия!
Гаусс привычным движением тронул было ус, но рука
сама поднялась выше, взялась за поле шляпы и, словно дей-
ствуя самостоятельно, без вмешательства генерала, припод-
няла ее над головой.
Низкорослый юноша, шагавший последним на левом флан-
ге строя, оглянулся на старика, стоявшего со шляпой в рукег
и весело подмигнул ему. Гаусс готов был поклясться, что во-
все не собирался ответить юноше, но факт остается фактом:
глаз генерала сам прищурился и по губам его пробежала
дружелюбная усмешка.
Он опустил шляпу обратно на голову, забросил руки за
спину и, шагая длинными, не гнущимися в коленях, словно
деревянными, ногами, стал переходить улицу. А на губах его,,
словно забыв покинуть их, продолжала блуждать улыбка.
18
Час, проведенный в кабинете президента, показался Эго-
ну началом новой жизни. Из слов этого спокойного седого
человека стало ясно все. Глаза Эгона радостно блестели, по-
ходка стала легкой и быстрой. Выйдя из президентского
кабинета, Эгон неожиданно увидел сидевшего в приемной
Зинна. Они улыбнулись друг другу. Эгон потому, что ему
было приятно именно в эту минуту увидеть именно этого
человека; Зинн потому, что нельзя было не ответить на ра
достную улыбку Эгона.
Зинн знал от Руппа о предстоящем визите инженера к пре
зиденту. Теперь по его лицу он понял, что все обошлось
именно так, как и должно было обойтись: президент помог
Эгону окончательно найти себя.
1049
Спустившись со ступеней подъезда, Эгон отпустил ожи-
давший его автомобиль президентской канцелярии: он должен
•был пройтись, побыть с самим собой. Он снял шляпу и по-
смотрел на усыпанное яркими звездами небо. Что же, может
быть, не так уж далек день, когда ничто не будет стоять на
пути человека к этим сияющим далям...
Эгон шел не торопясь. Слово за словом он переживал
недавнюю беседу. Одну за другой миновал он улицы. Одни
глядели на него темными громадами еще не восстановленных
развалин, другие радостно сверкали рядами освещенных
окон. Часто попадались крошечные скверики — там, где
стояли когда-то исчезнувшие под бомбами дома. Из-за оград
тянуло запахом зелени. Какая-то ветка по небрежности са-
довника так далеко высунулась на улицу, что Эгон коснулся
ее головой. Он остановился. Осторожно, боясь сломать ее,
притянул к себе ветку. Листья были прохладны. Эгон с жад-
ностью втянул в себя их аромат. Захотелось оборвать листок
и воткнуть в петлицу. Но Эгон раздумал и бережно заправил
ветку обратно в ограду, будто боялся, что кто-нибудь другой
не совладает с искушением ее обломить.
Все в том же состоянии давно не испытанной легкости он
вышел на ярко освещенную улицу. Прохожих уже почти не
было. Витрины слабо светились ночными лампами.
Вдруг из-за поворота улицы послышался резкий гудок и
•оттуда выехала темная коробка тюремного автомобиля. Эгон
едва успел отскочить, чтобы не попасть под колеса, как перед
носом машины сверкнуло яркое пламя, грохот взрыва хлест-
нул по ушам. Эгону показалось, что передок автомобиля
поднялся в воздух и снова рухнул на мостовую. Карета рез-
ко остановилась. Ее боковая стенка отвалилась, как доска
расколотого ящика.
С обеих сторон улицы раздалось несколько выстрелов.
Эгону казалось, что он слышит, как пули стучат по стенкам
кареты. Из нее выскочило несколько чинов народной поли-
ции.
Эгон прижался спиною к какому-то подъезду. Из разбитой
тюремной кареты ’выползли два человека. Это были Кроне и
Паркер. Кроне бросился бежать, нб навстречу ему от стены
противоположного дома отделилась фигура человека с авто-
матом в руках, и длинная очередь, казалось, перерезала Кроне
пополам. Он сложился, как переломленное чучело, и головой
вперед упал на мостовую. Несколько мгновений он лежал не-
подвижно, потом медленно пополз, оставляя на мостовой ви-
димую даже в темноте полосу крови. При виде этого Паркер
стремглав бросился обратно в автомобиль. И в наступившей
на какой-то миг тишине, той особенной, остро ощутимой ти-
шине, какая иногда врезается в грохот перестрелки, Эгон
1050
услышал доносившийся из фургона истерический крик
Паркера:
— Спасите... умоляю... скорее в тюрьму!
Эгон сделал несколько шагов к автомобилю. Ему хотелось
заглянуть внутрь, увидеть этого отвратительно вопящего аме-
риканца, молящего спасти его от пули его же сообщников."
Но тут снова по стенам домов, по черным стеклам окон заме-
тались, запрыгали желтые зайчики отсветов, и умножаемый
тесниной улицы треск автоматной очереди опять заполнил все
пространство. Оглянувшись туда, откуда сверкали вспышки
выстрелов, Эгон внезапно узнал стрелявшего: то был Эрнст.
Да, Эгон не мог ошибиться: стрелял его брат Эрнст Шверер.
Это было так ошеломляюще неожиданно, что Эгон расте-
рянно закричал:
— Эрнст!..
Но его голос утонул в грохоте новой длинной очереди а в
томата, и Эгон увидел, как около автомобиля один за другим
упали двое полицейских. Эгон никогда впоследствии не мог
ответить себе: что помешало ему крикнуть еще раз и бросить-
ся к брату, вырвать у него оружие... Повлиял ли на него от-
резвляюще вид раненых полицейских или то, что Эрнст не
обратил внимания на его крик. Ему казалось, что, несмотря
на полумрак, царящий на улице, он отчетливо видит каждую
черточку в лице Эрнста. Он слишком хорошо знал Эрнста,
чтобы не сомневаться в малейшем изменении, какое происхо-
дило в лице Эрнста при тех или иных обстоятельствах. Эгону
казалось даже, что он может представить себе вид худых,
воровато проворных рук, судорожно сжимающих вздрагиваю-
щий автомат.
В ту минуту ему казалось, будто все темные силы недав-
него страшного прошлого Германии сосредоточены именно
в нем, в согнувшемся в позе хищного напряжения Эрнсте
Шверере. В памяти Эгона коротко, но отчетливо, как сверка -
ние молнии, промелькнул образ отца таким, каким он видел
его в последний раз, покидая Звездную гору в Гдыне: такой
же хищный наклон тела, готового вцепиться в жертву, вероят-
но, тот же плотоядно, оскаленный рот на заострившемся лице,
те же сузившиеся щелки маленьких глаз и при всем том что-
то трусливое во всей позе, в облике—словно сознание авто-
матически распределило силы поровну: если можно будет
броситься вперед, чтобы покончить с жертвой,— вперед; если
жертва окажется живуча и захочет огрызнуться,— такой же
бросок назад.
Эрнст был для него в тот миг воплощением фашизма. Да,
вот так ему тогда казалось: недобитый фашизм, пытающийся
вырвать у народного правосудия своих сообщников и протя-
нуть отвратительную мохнатую лапу в будущее Германии.
1051
Именно это заставило тогда Эгона, не обращая внимания на
огонь автоматов, подбежать к раненому полицейскому, вы-
хватить из его руки пистолет и, повернувшись к Эрнсту, пой-
ти на него. В этот миг и Эрнст узнал его.
— Эгон! — крикнул он, опуская автомат.— Эгон!
Эгон не видел и не слышал ничего, что происходило во-
круг него, как хлопали двери подъездов, как сбегавшиеся ото-
всюду люди, безоружные, но полные решимости, рожденной
ненавистью к фашистам, окружили диверсантов и оттеснили
их прямо в руки подоспевшему отряду полиции. Перед глаза-
ми Эгона был только «недобитый фашизм — Эрнст». Эгон про-
должал подвигаться к нему, поднимая руку с оружием. Чем
выше поднималась эта рука и чем меньше делалось рас-
стояние между братьями, тем медленнее становились шаги
Эгона.
Очевидно, в лице брата Эрнст увидел что-то такое, что
заставило его сделать шаг назад... второй... третий.
Эгон наступал, Эрнст пятился. Но вот он наткнулся спи-
ною на стену, а пистолет, в руке Эгона уже был на уровне
его груди. Эрнст уже видел черное очко ствола. Оно подни-
малось и поднималось. Вот оно—напротив его подбородка,
на линии глаз...
— Эгон!..
А Эгон все шел.
— Эгон!.. -
Эрнст вскинул автомат, но смотревший в шего черный зра-
чок пистолета вдруг сверкнул ярким, ослепительным светом...
— Кого вы убили?
Эгон провел рукой по лицу и обернулся: прямо на него
смотрели два голубых,глаза.
«Эрнст?..»
Нет, это не Эрнст... У того давно уже не было такого яс-
ного взгляда... Но кто же это? Ах да, ведь это же русский!..
Да, да, русский офицер — бывший комендант.
— Кого вы убили? — повторил русский, указывая на что-
то темное, бесформенное, лежавшее на тротуаре.
Эгон пошатнулся и прижался затылком к холодной сте-
не дома.
— Я провожу вас,— сказал русский, подавая руку.
— В комендатуру?..
Русский улыбнулся:
— Что вы, никакой комендатуры больше нет... И я сего-
дня уезжаю...
И вдруг Эгону стало безотчетно стыдно того, что он опи-
рается на чью-то руку, как больной. Ведь с ним же ничего
не случилось!
Он освободил свой локоть из руки офицера.
1052
— Позвольте... я сам...
И медленно, неуверенными шагами пошел рядом с
русским.
— Понимаете,— негромко проговорил он,— это было
неизбежно... Прошлое не должно стоять на нашем пути... Вы
понимаете?..
— Я понимаю,— и Эгон почувствовал на своем локте дру-
жеское пожатие сильной руки русского.
Москва—Суханова
1942—1952
Конец
* с Ф с р
Bfipy ,
срс# о' я
Пц
НояО< И.,„	' ° Р* ** из
К
* '’"•’.сг.

СОДЕРЖАВ И Е
Книга первая
ПРЕСТУПЛЕНИЕ
Часть	первая...................... 5
Часть	вторая.....................185
Часть	третья	. . . ..............325
Книга вторая
ПЕРЕД РАСПЛАТОЙ
Часть четвертая..............-	. . 437
Часть	пятая . ...................510
Часть	шестая.....................638
Часть	седьмая .................. 735
Часть	восьмая - :................875
Ник. Шпаков. Заговорщики.
Редактор М. Я. Искольдская.
Художник В. И. Кондрашкин.
Технический редактор В. М. Лисина.
Корректоры:
Р. Э, Вильнер, О. Д. Моз&ина,
О. Д. Соколова.
Сдано в набор 4 января 1954 г. Под-
писано к печати 5 февраля 1954 г. Фор-
мат 60Х92/и = 33 бум. л. — 66 печ. л.
Изд. л. 67. Тираж 75000. 1-й завод
1—35 тыс. экз. МН ,01137.
*
Новосибирское* книжное издательство.
Красный проспект 18. Заказ Xs 124. Ти-
пография Xs 1 Полиграфиздата. г. Ново-
сибирск, Красный проспект 20.
Цена 21 р. 60 к.
Книги, выпускаемые Новосибирским
{книжным издательством, высылаются
отделом «Книга—почтой» Р ос книгоюр-
га, по заказу.
Заказы направлять по адресу: Ново-
сибирск, Красный проспект, 21, мага-
зин № 1 Роскниготорга, отдел «Книга—
почтой».