СЕВЕРНАЯ

АВРОРА
№17'2012

СПЕЦИАЛЬНЫЙ ВЫПУСК
Л итературно-художественный журнал

Содержание
Анна Людвиг (Германия). «Я росла под надзором Атлантов... ».
Семен Каминский (США). Гудбай, Руби Тьюздэй. Рассказ.
Владимир Порудоминский (Германия). Странники.
Мария Розенблит (Эстония). Брошка. Рассказ

Стнхи.

Рассказ.

Лариса Щиголь (Германия). Стихи разных лет. Сти хн.
Инна Иохвидович (Германия). Отцовская кожанка. Рассказ
Михаил Хейфец (Израиль). Спасти камер-юнкера Пушкина.
Павел Грушко (С ША). Четверостишия. Стихи .

Елена Скульская (Эстония). Триптих.

36

Повесть.

Лео Бутнару. Открой кни rу.

Стихи.

Михаил Поторак. Корабли. Ми ниа тюры.
Александра Юнко. В ремя вечернего чая. Стихи.
Вика Чембарцева. Однажды зимой. Стихи .

За стеной Кавказа
Владимир Саришвили (Грузия). «Жизни поток ... ».

54

102

Спшхи .

Сергей Пагын. «Кончается прозрачный керосин... ».

46
93
96

105

Юрий Касянич (Латвия). Рижская метель. Стихи .
Виталий Асовский (Литва). Н а старом пустыре. Стнхи .
Сергей Пичугин (Латвия). В ремена любви. Стихи.

Молдавская тетрадь

12
29

Алексей Ланцов (Финляндия). Перекати-море. Верл ибры.
Юрий Герловин (Германия). Северная Пальмира. Стихи .

Балтийские строфы

3
6

115

120
126

133

Стихи .

1 38
14 3
150
156

Стихи .
Рассказ.

160
166

Тамерлан Тадтаев (Южная Осетия). Русская рулетка.

Молодые голоса

Полина Витман (Израиль). «листья фикуса под но гами... » Стихи .
Кристина Маиловская (Финляндия). Обыкновенное чудо. Стихи .

Голос минувшего
Ольга Бешенковская (Германия). «Знаю: Родина - миф . . . ».

(публикация Алексея Кузнецова)

Стихи.

173
177

179

Новые пере воды
Отт А рдер. Образ жизни . Стихи.
(перевод с эс тонск ого Елены Скульской)
Бируге Марцинкявичюте (Мар ). В ильнюсский н октюрн .
(перевод с л итовск ого В итал ия А совск о го)
Петербургские династии
Петр Ильинский (С Ш А). Следы н а бет оне. Ста тья.
Л юд мила Агеева (Герма ния). Дети счастливо го дома.

187

Стихи.

Gта тья.

Елена Крикливец (Белорусс ия). «Хочу все н аши д ни . . . ».

Стихи.

189

193
212
223

«СЕВЕРНАЯ АВРОРА»

Главный р едактор
Евгений Лукин
В специальном выпуске журнала представлены произведения наших соотечествен­
ников, ныне живущих за пределами России. Среди авторов - как признанные мастера
советской литературы Павел Грушко и Владимир Порудоминский, так и современные
талантливые литераторы русского зарубежья Людмила Агеева, Инна Иохвидович, Ла­
риса Щиголь, Семен Каминский. Отдельный раздел составляют стихотворения замеча­
тельных прибалтийских поэтов Елены Скульской, Юрия Касянича, Виталия Асовского,
Сергея Пичугина. Современная молдавская поэзия представлена блистательными име­
нами Лео Бутнару, Сергея Пагына, Александры Юнко. Особо следует отметить памят­
ную подборку легендарной петербургской поэтессы Ольги Бешенковской (1947-2006),
обретшей последний приют в Германии.
Специальный выпуск - это совместный проект редакции журнала и Комитета
по внешним связям Санкт-Петербурга в рамках «Программы Правительства Санкт­
Петербурга по реализации государственной политики РФ в отношении соотечественни­
ков за рубежом».

На обложке журнала представлены рабо ты Алексея Ланцова (Финляндия).
На 1 и 4 страницах обложки: А. Ланцов. Уголок Хельсинки. Холст, масло. 2007.
На 2 странице обложки: А. Ланцов. Беспредметное. Холст, масло. 2007.
На 3 странице обложки : А. Ланцов. Перу. Холст, масло. 2007.
©«Северная Аврора». 2012
© Е.В. Лукин. Идея, составление. 2012
© Коллектив авторов. 2012
©А. Ланцов. Иллюстрации. 2012
© Д.Б. Тимофеев. Дизайн обложки. 2012

Анна Л ЮДВИГ

*

*

*

Я росла под надзором Атлантов и каменных львов
И, гуляя в обнимку с белесой доверчивой ночью,
За движением невской воды наблюдала воочью.
Эрмитаж был Версалем, Венецией был Петергоф.
Целый мир простирался от Мойки до самой Сенной,
Не томила тоска и не мучила серая скука.

Я не знала тогда, что с нахальной ухмылкой разлука
Притаилась уже за углом, за кирпичной стеной.
Посчастливилось видеть Париж, Лиссабон, Тель-Авив,
Довелось побывать в экзотических ласковых странах,
Но в разводах цветного стек ла на далеком Мурано
Постоянно мерещился северный Спас-на-Крови.

И, вернувшись в мой город, с которым когда-то на «ты»,
Поняла, как скучала годами в припадках инсомний...
Он меня не узнал, но потом, очевидно, припомнил
И объятья раскрыл, разведя удивленно мосты...

Н а улице Петр а Алексеева
Елене Гринер - маме
Ветер капли через листья просеивал,
брил деревья изможденные наголо...
А на улице Петра Алексеева
в темном доме горько девочка плакала.
Говорила, бросив куклу тряпичную:
«Мне приснилось, что в кастрюле с цветочками
пышет каша на столе чечевичная ,

3

в н е й - подт аявшее масло комочками!
И казалось - я ужасно вез учая,
так хотелось че чевицы немножечко...
Но она была горячая, жгу чая
и еще несчаст ье - не было ложечки!»
«И поэтому ты, доченька, грустная?
Спрячем ложку под подушечку, Солнышко. ..
Ес ли снова каша явит ся вкусная,
ты очистишь всю кастрюлю до донышка!»
Ветер капли через лист ья просеива л
и шептал в потемках что-то не внятное.
Спали в доме на Петра Алексеева
мама, девочка и осень блокадная...

*

*

*

Судьбе-шутнице угодно было столкнуть их снова.
И вот однажды, совсем случайно, свела кривая Он шел куда-то пешком от площади Льва Толстого,
Она, замер знув, на остановке ждала трамвая.
Обоим сразу пришли на память иные зимы,
Когда гуляли вдвоем в обнимку под снегопадом,
Она его называла нежно своим любимым,
Он пел ей песни, носил букеты и звал отрадой.
Какая встреча! И, поз доровавшись неуклюже,
П оговорили о том, о се м, о вещах банальных,
Она о детях е му пове дала и о муже,
Он рассказал ей, что в институте - большой начальник.
И разбежались и затерялись в огромном мире,
На город тихо спускались сумерки, и во мраке
Она сидела, глотая слезы, в пустой квартире. ..
Он - одиноко смолил окурок в своей общаге..

4

.

*

*

*

И вот мы вместе. Примешь пилигрима?
А ты не изменился, как ни странно.
Хотя и притворяешься под гримом
из множества японских ресторанов
и табунов блестящих иномарок,
что стал другим - чужим и хладнокровным,
что любишь деньги...
Блик дворцов и арок
измучен панорамой многословных
реклам для развлечений человечьих от водки до прически примадонны.
Где ты набрался эдаких словечек «чизкейк» и «севен-ап», «рив гош» и «донат»?
Но, несмотря на вид ларьков-уродцев,
ты все такой же - гордый и строптивый.
Какое, впрочем, дело иноходцу
до мелких мух, запутавшихся в гриве?
Но нет, не проведешь! Под маской липкой
твои глаза блестят.

И снова, снова

я узнаю лукавую улыбку
в невероятной легкости Садовой,
в чертах Сенной, в адмиралтейском блеске .
..

И голос ветра так же мелодичен,
а сфинкс, уснув на набережной невской,
все по-кошачьи ласково мурлычет ...
Усевшись на ступеньках по соседству,
я ощущаю - в платьице нарядном
ко мне вприпрыжку подбегает детство
и, время оттолкнув, садится рядом.

Анна Людвиг родилась в Ленинграде, поэт, прозаик, переводчик с немецкого и
английского языков, автор стихотворных сборников «Работа над собой» (Аугсбург,
2008) и «Безмолвие» (СПб, 2011), лауреат ряда литературных конкурсов, в том чис­
ле финалист Международного поэтического конкурса «Эмигрантская лира» (2009).
Живет в Кельне.

5

Се м ен КАМИНСКИЙ

ГУДБАЙ, РУБИ ТЬЮЗДЭЙ!
- Всю свою взрослую жизнь я была
зала мне красноволосая Руби

designated driver *, - ска­

**.

Это все остальные могли беспечно веселиться на вечеринках, за­
глатывая немереное количество пива, джина и вина. Это Пит мог
набраться так, что засыпал в чужой ванной. Это Остин мог выть с
чердака привидением, доставляя море несказанного удовольствия
окружающим. Это Джеки могла целоваться по очереди с двумя-тре­
мя парнями и беспечно отключиться где-нибудь на кушетке у ками­

на. А вот, смотрите, Джона вытащили в одежке из бассейна...
Все остальные, но не Руби.
Почему Руби должна всегда думать, как благополучно развез­
ти по домам веселую компанию друзей и подружек? Кто просил
ее об этом?
Впрочем, иногда они просили.
- Руби! Ты же не пьешь, правда? Ты же подбросишь меня до­
мой? Где стоит твоя машина, детка?
Но чаще всего это получалось само собой. Целый вечер нужно
было тянуть одну-единственную бутылочку «Гиннесса», време­
нами удивляясь тому, что окружающие вытворяют на пьяную го­
лову. Но никогда не удивляясь вслух. Людям хочется веселиться
- ну, и отлично. А я-то не могу, мне еще нужно довезти их до
дома в целости и сохранности, и чтобы полицейские не придра­
лись. И мне совсем не хочется вытворять такие глупые штуки,
как они ...
Руби Голдстайн родилась и прожила восемнадцать лет в кро­
шечном городке, в

20 милях к северу от Чикаго. Просторные

двухэтажные дома сливочного цвета с аккуратными крышами
«под черепицу». Почти нет пыли и грязи, потому что нигде нет
ни клочка открытой земли: все застелено рулонами чистой, че­
ресчур зеленой травы, которую с маниакальной тщательностью
стригут хозяева домов каждую неделю. Близкое, темно-синее,

6

громадное (чем не море?) пространство озера Мичиган. Не­
страшные «хэллоуинские» маски и конфеты, конфеты... кор­
зинки конфет, ведерки конфет, которых тебе никогда не съесть.
Желтые угловатые школьные автобусы, которые с точностью до
шага останавливаются каждый будний день - утром и вечером в определенном месте на твоей улице. Рождественская толсту­
ха-елка, в золотых лентах и пышных красных бантах, открытая
взглядам в широком, никогда не зашторенном окне гостиной со­
седского дома. Или изящная девятипалая ханукальная менора
и нежно светящийся «моген-довид»*** на окне гостиной твоего
дома - на окне, точно так же совершенно не закрытом от взгляда
с улицы... Спокойно, одинаково и скучно.
Потом она шесть лет прилежно учила в университете много
нужных и ненужных предметов и русский язык. И там, в студен­
ческих компаниях, опять ответственно и постоянно развозила
друзей по домам. Но, уже почти получив степень «магистра» од­
ной очень важной и очень узкой культурологической специаль­
ности, вдруг неожиданно сказала себе: «Я еду в Россию. У меня
дедушка из России. Я буду практиковаться в языке и собирать
материал для работы о русской альтернативной поп-культуре.
Там сейчас - перестройка, это должно быть нескучно» . В ее уни­
верситете существовали какие-то научные связи с питерским
университетом - туда Руби и отправили.
В Питере, куда она прилетела с сокурсницей Фиби, действи­
тельно была перестройка: суматоха на одежных рынках, всеоб­
щая, уже не скрываемая тяга к иностранцам, во сто крат усилен­
ная пустотой магазинов, осенней грязью на улицах и беспощад­
ными разборками малюсеньких злобных «предпринимателей ».
Вовсю гремел рок, почему-то называемый « русским», очнулось
от дурмана телевидение, кипели фестивали, выставки, « инстал­
ляции» и «тусовки» . О скуке не могло быть и речи.
Они устроились в одном из общежитий университета. С удо­
вольствием ездили в трамваях и троллейбусах, которых почти
нет в Америке.
И вот Руби уже стоит в очереди в «Гастрономе №1» на Не­
вском и лихорадочно соображает, что сейчас вот-вот подойдет
очередь и нужно будет выдавить из себя ... как они это говорят:
«Мне поло-вину кил . . . кило-грамма кол-ба-сы, по-жа-луй-ста!»
7

Или не так? Надо послушать, что скажет вон та старушка впере­
ди, в странной шляпке на голове. Плохо слышно, в магазине та­
кой шум! Кажется, она попросила... «полкило».

А этот, что пря­

мо передо мной, он вообще не сказал «пожалуйста»...
Ура, женщина-продавец, кажется, поняла! По крайней мере,
она ничего не переспрашивает и взвешивает на весах... вроде б ы
то, что я попросила. Вот опять ... Что? Куда? «В кассу»? Где это
- касса? И почему все так сложно? Наверно, я делаю, что-то не
так: не может быть, чтобы такие простые покупки занимали так
много времени и требовали так много странных действий!

А ведь

я хотела еще купить конфет ... Нет, уже не буду - это еще одна
очередь на полчаса, обойдемся без конфет...
Они попутешествовали по Золотому кольцу. А вернувшись
в Питер, все знакомились и знакомились с какими-то новыми
людьми - художниками, музыкантами, артистами, для которых
было весьма занимательно общаться с американскими девушка­
ми, неизвестно зачем оказавшимися в северной столице и при
этом довольно прилично говорящими по-русски. Особенно за­
бавляла их Руби своими настойчивыми изысканиями в области
советского андеграунда. Многие проявляли недвусмысленный
интерес: а не помогут ли эти чудные иностранки добыть что­
нибудь нужное, «забугорное»? Или даже свалить на Запад?
Постепенно Руби стали надоедать одни и те же вопросы и на­
меки, кроме того, она опять чувствовала себя «мамой»... Кудря­
вая плотненькая Ф иби захлебывалась в волнах всеобщего вни­
мания, и Руби зачастую была вынуждена вытаскивать подружку
из бестолковых приключений, увозить на трамвае в общежитие,
отпаивать кофе после безудержных выпивок и вести противные
душеспасительные беседы. Руби крепко полегчало, когда Фиб и
пришлось уехать из России раньше намеченного срока: дома, в
Милуоки, начался развод родителей Ф иби, и ее присутствие там
стало почему-то необходимым.
В начале зимы, в гостях у одного из знакомых на улице Мара­
та, обнаружился очередной новый персонаж. Когда Руби назвала
свое имя, этот круглолицый смешной парень (он все время ходил
в опущенной почти до бровей черной лыжной шапочке) сразу
громко воскликнул, как будто они были знакомы с детства и вме­
сте учились в иллинойсской школе имени Дуайта Эйзенхауэра:

8

- 0-о! Руби!
И пропел из «Роллингов»:
- Гудбай, Руби Тьюздэй!
И заявил:
- В моей мастерской, Руби Тьюздэй, я обязательно поиграю
тебе на железном контрабасе!
Он был скульптор и немного рок-музыкант. Звали его Артемом.
Мастерскую Артему разрешили устроить в одном из пустых
подвалов в старом здании на Садовой, где школьный приятель
снимал помещение под свою торгово-производственную фирму .
Официально Артем числился художником и должен был зани­
маться разработкой дизайна для товаров фирмы. Днем он дей­
ствительно старался это делать.
Руби приходила к Артему по вечерам. В вестибюле здания де­
ж урили два дородных милиционера - Вова и Петя. Видимо, под­
рабатывали после основной службы. Вокруг них все было застав­
лено коробками с какой-то корейской видеотехникой, оставался
только небольшой проход, место для стола, на котором стоял ма­
ленький телевизор, и нескольких казенных стульев. Охранники
ее уже знали, здоровались и пропускали вниз.
В мастерской, вместе с Артемом, обитал постмодернизм. Тол­
стые темные трубы под низким потолком вполне гармонировали
с разнообразными металлическими скульптурами по углам, сва­
рочным аппаратом и кусками металлолома, собранного на свал­
ках. У одной стенки приютился хитрый зверюга с блестящими
жестяными крыльями. У другой - замер в вычурном танцеваль­
ном «Па» проволочный силуэт симпатичного чудака с повязан­
ным на прозрачном горле полосатым шарфиком из настоящей
ткани. «Контрабас» из старого листового железа издавал утроб­
ные звуки, резонируя гулу пробегавших по улице грузовиков. А
маленький фонарик изображал луну н ад макетом таинственного
многоэтажного города, сваренного из отрезков грубого ржаво­
го уголка; казалось, сейчас выйдут степенно прогуливаться по
улочкам крошечные металлические человечки.
Артем выдавал Руби большие темные очки, облачался в маску
и молча принимался творить что-то новое из сполохов яркого
света, искр, теней и горючего запаха. Руби забиралась с ногами в
изодранное кресло и, набросив пальто, часами сидела за его спи-

9

ной. Если не хватало металлолома, они иногда вместе отправля­
лись добывать его в ближайших темных дворах. Руби эти риско­
ванные экспедиции чрезвычайно нравились.
Как-то она обнаружила, что в мастерской закончился чай, и,
так как Артем находился, можно сказать, в творческом угаре (все
действительно было в дыму), решила сама сходить наверх. Охран­
ники увлеченно, как боевик, смотрели запись какого-то междуна­
родного конкурса «Мисс Самая Такая-то», но американку встрети­
ли радушно, торопливо поставили на электроплитку эмалирован­
ный чайник, сунули на колени полиэтиленовый кулек с сушками
и усадили перед телеком. Им казалось, что Руби увидит там что-то
близкое, родное, и гордились, что могут продемонстрировать свое
приобщение к мировой культуре. Руби терпеть не могла конкурсы
красоты, приторных ведущих и обалдевших от сцены «мисс», но
сразу уйти бьvю неловко. И чайник закипать совсем не торопился,
хорошо хоть, что милиционеры не заводили никаких задушевных
разговоров, увлеченные видом дефилирующих красавиц. А тут
наверх поднялся Артем - то ли в творческом процессе возникла
пауза, то ли почувствовал, что надо заморскую девушку из госте­
приимного вестибюля выручать. Охранники и ему обрадовались.
- Иди, иди, художник, «мисок» смотреть, - сказал тот, кото­
рый Петя.
- А что, пацаны, - сказал тот, который Вова, - давайте это
дело отметим на международном уровне.
Он принес из подсобки пол-литровую банку спирта и начатую
банку варенья. Аккуратно разлил спирт по разнокалиберным
чашкам. А Петя расторопно положил в одну из чашек ложку ва­
ренья и, помешивая, серьезно пояснил:
- Это для дамы. Кок-тейль.
Через десять минут Руби совсем перестала понимать не толь­
ко по-русски, но и то, что болтал телевизор на ее родном языке.
Ей почему-то стало невыносимо обидно за долговязых девчонок,
которых почти голыми, но в милицейских фуражках, заставляют
выхаживать по бесконечному лабиринту из картонных коробок,
с непрерывно повторяющейся надписью «Gold Star», под брюз­
жание железных контрабасов, в душном дыму, в искрах и споло­
хах яркого света, среди хитрых, сваренных из металлолома зве­
рей, и пить, пить жгучий малиновый спирт...

10

Она вдруг заплакала. «Менты» всполошились и стали ее успо­
каивать. А Артем распевал клоунским голосом Мика Джаггера :

Goodbye, Ruby Tuesday.
Who coнld hang а name on you?
When you change with every new day
Still I'm gonna miss уон . .. ****
* * *

Я беседую с Руби в уголке кухни - мы стоим, близко придви­
Я думаю, что ее

гаясь друг к другу и пытаясь перекричать шум.

рыжие волосы уже немного подкрашены, чтобы спрятать начи­
нающуюся седину.
В этом немаленьком американском доме наших общих друзей
- тесно. Остервенело бубнят басы. Детвора, весело визжа, гоняется
друг за дружкой. Народ с бутылками пива топчется вокруг «швед­
ского стола», галдит по-русски и по-английски, поглощает закуски.
Мне слышно, что Артем спорит с кем-то в соседней комнате :
громко, упорно, но совершенно непонятно, о чем.
- Было очень приятно поговорить, - Р уби протягивает мне
руку, - но уже поздно, пора домой. Нам еще около часа ехать ребята, наверно, сразу уснут в машине...
- Кто за рулем? - спрашиваю.
Она строит смешную рожицу, поджимая улыбающиеся губ ы.
Чуть приподымает тонкие плечи в черном платье и выдыхает:

-Я

. ..

Примечания
*

Буквально: «назначенный водитель» (англ.) - тот, кто на вечеринке ограничивает себя

в употреблении спиртных напитков, чтобы иметь возможность отвезти товарищей домой
(общеизвестный в англоязычных странах термин).
**

Одно из значений имени Ruby - рубиновый, ярко-красный (англ.).

*** Звезда Давида, символ иудаизма (идиш).
**** «Ты меняешься каждый день / И клички не липнут к тебе / Руби Тьюздэй, прощай/

Я буду скучать по тебе». «Роллинг Стоунз» (перевод Андрея Рабодзеенко).

Семен Каминский родшzся в Днепропетровске, автор книг «"Орленок" на американ­
ском газоне» и «ЗО минут до центра Чикаго», член Международной федерации русских
писателей. Живет в Чикаго.

11

Вл адимир ПОРУДОМИНСКИЙ

СТРАННИКИ

Тарахтелов, наш сосед по квартире, повесился ночью под 7-е
ноября. Он был высокий, костлявый, с длинными руками. Носил
всегда военную гимнастерку, как многие тогда носили, хотя воен­
ным не был, служил в какой-то конторе. Сам он произносил свою
фамилию через «Э» - Тарахтэлов - и говорил, что он ассириец.
Тетя Таша за глаза именовала его Ашурбанипалом. У него была
круглая черная борода на подбородке и на шее, совсем не похожая
на прямоугольную до пояса бороду ассирийского царя. Портрет
Ашурбанипала я видел в учебнике по истории Древнего мира.
Мы уже давно спали, - нас разбудили громкие удары в дверь и
отчаянные крики Риты Матросовой. Рита, как и Тарахтелов, бьmа
наша соседка. В квартире бьmо три комнаты: одну, самую про­
сторную, занимала тетя Таша, рядом, за стеной жил Тарахтелов,
следом, в небольшой комнате у входной двери помещалась Рита.

Я знал, что до революции вся квартира принадлежала отцу тети
Таши, потом тетя Таша и тетя Маня, ее сестра, остались в ней вдво­
ем, их уплотнили, в квартире появились посторонние съемщики, и
она превратилась в коммуналку. Про отца тети Таши мама сказала
однажды, что он бьm «духовное лицо». «Поп, что ли?» - спросил
я. «Духовное лицо», - повторила мама. Больше мы об этом не раз­
говаривали.
Тетя Таша считала Риту безнравственной женщиной. Рита ее
боялась. К Рите иногда приходили мужчины и оставались ноче­
вать. Она выбегала в кухню ставить чайник, ее толстые щеки пы­
лали. Мы с Женькой делали вид, что идем в уборную, на самом
же деле по очереди подкрадывались к Ритиной двери и подслу­
шивали. Двери в квартире бьmи старинные, тяжелые, почти ни­
чего не слышно, - иногда звякала посуда, мужской голос басил
что-то, всего явственней бьm высокий, заливистый Ритин смех,
но нашему воспаленному воображению и того б ыло довольно.
Одно время у Риты бьm роман с инженером Седовым, который со

12

своей семьей занимал всю квартиру под нашей, на первом этаже.

Я дружил с дочкой инженера, Татой, у нее были коротко подстри­
женные светлые, почти бесцветные волосы, в школе и во дворе ее
называли «Седая». Потом инженер исчез, Тата с матерью быстро
и незаметно съехали, а в квартиру вселились сразу две семьи.
Последнее время Рита по ночам пробиралась к Тарахтелову,
что, конечно, не б ыло для нас с Женькой секретом. Женька врал,
что однажды ночью, выйдя по нужде, видел, как Рита с Тарах­
теловым мылись вдвоем в ванной, позабыв затворить дверь, и
сообщал такие подробности, которые вызывали у меня смех и
вместе сводили с ума. Женька был четырьмя годами старше меня
- ему уже исполнилось шестнадцать - и несравненно более на­
слышан и начитан по вопросу отношения полов.
В округе Риту называли «Вестингаузом». В ту пору на площад­
ках железнодорожных вагонов означался надписью тип тормоз­
ного устройства: «тормоз Матросова» или «тормоз Вестингауза»;
когда Рита Матросова с могучей грудью и тесно обтянутым юбкой
подвижным задом бодро шагала по переулку, ребята кричали:
«Вестингауз, тормози!». Рита звонко смеялась, щеки ее пылали.
Тетя Таша поднялась. Накинула халат, зажгла свет и пошла
отворять. Она всегда держала дверь запертой на ключ. Рита сто­
яла на пороге в длинной белой ночной рубахе, облегавшей ее
большое тело. Сквозь тонкую ткань просвечивали соски огром­
ных грудей, темный треугольник лобка. При виде тети Таши, ко­
торая стояла перед ней строгая, прямая, руки в карманах хала­
та, Рита перестала кричать, выговорила, будто подбирая слова:
«Там... висит... ».

Я слышал, как стучат ее зубы. «Подите, пожа­
Я

луйста, оденьтесь, здесь - мальчики, - сказала тетя Таша. ПОЗВОНЮ В МИЛИЦИЮ».

Минут через сорок прибыли трое: главный, с неприметным
лицом, в шинели без петлиц, туго перетянутый портупеей и в во­
енной фуражке с синим околышем, доктор в неопрятном белом
халате поверх пальто и наш дворник дядя Костя, крепкого сло­
жения рябой татарин, которого на самом деле звали Абдул.
Дядя Костя с худенькой, тихой женой Фатимой и шестью
детьми жил в полуподвальной комнате рядом с красным угол­
ком, где на стене, на обтянутой кумачом доске висели портреты
вождей. В красном уголке, посредине, стоял небольшой с мали-

13

но вым сукном билья рд - играли на нем металлическими шара­
ми-подшипниками, у стены - сто л с газетами и журналами и в
углу - о тде льный шахматный сто лик. Шахматные фигуры б ыли
красно го и бе ло го цвета, они изображали пехо тинцев , кавале­
ристо в , вме сто ладей были танки, уже не помню подробно, что
там е щ е было . Н еожиданность игры состоя ла име нно в цвете:
для нас, то гдашних , красные были главнее белых, им предостав­
л я лся первый ход , о ткрывалась во змо жность выбо ра дебюта и
инициатива, за них бо ле ли , - то е сть бе лые о казывались как бы
ч е рными , и не то лько ко ло ристически, но нравственно, что ли.
К расным уго лком заве до в ал на о б ществе нных началах инвалид
гражданско й во йны З иссерман, толстый, малоподвижный ста­
рик (како вым он нам казался ) с пересекавшим пустую глазницу
глуб о ким шрамом на о плывше м лице; про звище его было «К уту­
зо в». По ве черам З иссерман с д я дей Костей до поздна сиде ли за
шахматами. З иссерман, побеждая , гово рил про дворника: «Так­
тиче ски мыслит , но - не страте г».
По луподвальное окно дворницкой никогда не бывало завешано,
и мы, игра я во дворе, любили заглядывать в помещение, где, кроме
стола и неско льких кро ватей, на которых дети спали по двое, ниче­
го и не б ыло. Когда у дяди Кости умер младший мальчик Мансур,
мы це лый день, раззадорива я один другого, подбегали к окну и с
ужасом, от которо го все внутри скручивалось, как белье, которое
выжимала, достава я из окутанной паром лохани, Фатима, взгляды­
вали на ле жащее посреди стола завернутое в простыню тельце.
Иногда Фатима пекла одуряюще вкусно пахнувшие круглые
мя сные пиро жки, беляши, и выносила доверху наполненную ими
миску в красный уго ло к, чтобы угостить тех, кто там находился. Бе­
ляшами соб лазнялись немногие, поско льку готовились они из ко­
нины. Мы с завистью, глотая слюни, смотрели, как жадно поедают
лакомство дядикостины дети, но сами попробо вать не решались.
То лько старый Зиссерман брал из миски беляш, и другой, и третий:
во время гражданско й войны ему, по его словам, частенько прихо­
дилось есть лошадиное мясо; однажды они с товарищами после боя
даже добили и съели ране ного коня белогвардейского генерала.
У дя ди Кости были две де вочки-близня шки, мои ро весницы
Ро за и Г аля . Ро зка с о тча янно блестевшими глазами и пунцовы­
ми круглыми губами, дразня мальчишек , не присто йно щелкала

14

пальцем одной руки по сло же нным кружком пальцам друго й,
кричала визгливо: «Хо че шь беляша! » Галя, хо ть и близняшка,
ниско лько на нее не похожая, с вытянутым белым лицом, уре зо ­
нивала ее басом: «Заткнись, дура! »
Хо тя тетя Таша веле ла нам наружу н оса не высо вывать, мы
с Женькой, конечно, оделись, выскользнули в ко ридо р и о каза­
лись у отворенной насте жь тарахтело вской двери. Прибывшие по
вызову были уже в комнате. Рита и тетя Таша стояли на по ро ге .
Рита натянула праздничное цветастое платье, пригото вле нное
назавтра, чтобы идти на демонстрацию, длинная бе лая но чная
рубаха вылезала у нее из-под подо ла.
Тарахтело в по весился на бо льшом же лезном крюке, вве рну­
том в самой сере дине по то лка. Тетя Таша го во рила, что ко гда-то
на этом крюке держалась люстра, не то в свое вре мя конфиско ­
ванная, не то по зже проданная. Вместо люстры у Тарахте л о ва
была лампо чка под самодельным бумажным абажуром, прила­
женная к сте не над диваном. Тарахтело в вытащил на се редину
комнаты старенький письменный сто л, кото рый сто ял обычно в
углу и служил хозяину чаще обеденным, че м письме нным, поста­
вил на него стул - дом б ыл старый и по то лки о ч ень высо кие , а когда затянул петлю, отбросил стул. Стул ле жал теперь кве рху
но жками до во льно далеко о т сто ла.
Невысокий полный до ктор в белом халате по ве рх пальто по ­
ставил стул обратно на стол и, опираясь на плечо дяди Кости, взо ­
брался наверх. «Темно . Ни хрена не видно». Че ловек в шине ли
подошел к лампе, сорвал с нее абажур. Комнату, до этого зате м­
не нную, сразу наполнил ровный тусклый свет. Я не помню, что ­
бы у Тарахтело ва вывалился язык, как обычно рассказывают про
удавленнико в, помню то лько, что меня поразила странно изо гну­
тая набо к, будто переломленная шея и непомерно длинные руки
и ноги, казавшиеся очень бо льшими и тяже лыми. Он б ыл одет в
обычную гимнастерку и высокие желтые ботинки со шнуро вкой
на крючках. «Все ясно», - сказал до ктор и стал осто ро жно спу­
скаться в распахнутые ему навстречу объятия дворника.
Главный в шинели, задрав го ло ву, не спе шно обо ше л сто л, то ч­
но любуясь висе вшим Тарахте ло вым, про изнес по че му-то: «Во т
паразит! » - снял фуражку, пригладил ладонью ре дкие белесые
во лосы и сно ва надел фуражку. «Ладно , снимай! » - приказал он

15

дяде Косте и повернулся к доктору: «Вызывайте перевозку. Да
пусть побыстрее пришлют. Не до утра же тут возиться. Телефон
где?» Тетя Таша повела доктора к телефону.
Дядя Костя ловко влез на стол. Военный вытащил из кармана
большой складной нож с деревянной ручкой, открыл, протянул
ему. Дядя Костя провел ножом по туго натянутой над головой Та­
рахтелова веревке. Тарахтелов медленно (мне показалось), как
снежная баба в теплую погоду, стал оседать, ноги будто укороти­
лись, руки бессильно упали на плечи дяде Косте. «Эй, помогай да­
вай! » - дядя Костя, касаясь щекой лежавшей у него на плече голо­
вы Тарахтелова, кивнул Женьке. Женька поджал губы, побледнел
и шагнул от порога к столу. Потом Женька хвастался, что ничуть
не боялся, хотя покойник был ужасно тяжелый и холодный; но это
он врал, что не боялся, я-то видел, что он едва соображал, чего от
него хотят. Вместе с дядей Костей они перенесли Тарахтелова на
диван; Женька держал под мышками, а дворник за ноги. «Ладно, сказал главный, снова снял фуражку и пригладил волосы.

-

А вы

одевайтесь, с нами поедете», - сказал он Рите. «Чего мне ехать, дерзко завопила Рита, мощной грудью надвигаясь на военного. Убила я е го, что ли?» «Ладно, без глупостей, - сказал человек в
шинели, легонько от нее отмахиваясь. - Документы захвати»...
Тетя Таша, тихо и ровно дыша, лежала на своей кровати, и я,
притворившись, будто думаю, что она спит, тихо перебежал боси­
ком со своей коротенькой тахты на диван к Женьке. Обычно тетя
Таша не позволяла нам спать вместе, считая это неполезным с точ­
ки зрения гигиены и нравственного развития, как она объясняла,
но в ту ночь она тоже притворилась, что не замечает этого. Мне
было страшно. Мне виделась переломленная, как у птицы, шея
Тарахтелова и е го висящие ноги в желтых со шнуровкой ботинках
до колен. Женька почти беззвучно шептал мне в самое ухо, какой
тяжелый и холодный бьm Тарахтелов, даже сквозь суконную гим­
настерку чувствовался холод тела, и руки уже начали коченеть.
«Смерть не красит, - вдруг сказала в темноте тетя Таша своим
негромким ровным голосом. - К этом жутко привыкнуть, но к это­
му привыкаешь. Человек жил, любил, страдал и вдруг превращает­
ся в «тело», мертвую оболочку, из которой ушла душа, жизнь; этой
оболочке нет уже места среди живых людей, они спешат убрать ее
прочь, упрятать навсегда, чтобы не получилось нечто вовсе ужасное.

16

Вот и задумаешься: неужели самое совершенное творение, человек,
является на свет, чтобы в конце концов превратиться в «тело», в
нечто, в ничто. Страшен не мертвый Тарахтелов, страшно предста­
вить себе, что он передумал, перечувствовал, чтобы по собственной
воле совершить это. И страшно предположить, что это -все».
Я спросил: «Тетя Таша, вы верите в тот свет?» Один великий
писатель назвал тот свет Великим. «Быть может», - ответила
тетя Таша.
Утром - в то утро, 7--го ноября, раньше обычного, чтобы не
опоздать на демонстрацию, -тетя Таша стояла в кухне у плиты
и помешивала в кастрюле овсянку. Мы с Женькой ненавидели
овсянку, но тетя Таша была неколебима: всякий день начинался
для нас тарелкой овсяной каши. «Лёв Николаевич Толстой, -от­
вергала она наши протесты (тетя Таша произносила имя через
«ё»,Лёв, как произносили люди, Толстому близкие), -Лёв Нико­
лаевич Толстой говаривал: «У овсянки только один недостаток всегда хочется еще».
Пройдут года, среди иного прочего я соглашусь с Толстым и в
этом.
Я прожил у тети Таши больше семи месяцев, но именно та­
кая, как в то праздничное ноябрьское утро осталась она навсег­
да в моей памяти: глубоко задумавшаяся, словно отгородилась
своими мыслями от всех, коротко подстриженные с сильной про­
седью волосы, узкие прямые плечи, длинный, до полу, коричне­
вый байковый халат, - она стоит у плиты и неторопливо поме­
шивает ложкой в кастрюле. Я не ведал в то утро, да и тете Таше не
приходило в голову, что жить нам вместе осталось всего каких­
нибудь двенадцать дней: через две шестидневки (счет времени
в ту пору велся не неделями, а шестидневками) мы расстанемся,
чтобы никогда не увидеться больше; еще несколько шестидневок
спустя, перед первыми выборами в Верховный Совет СССР, тетя
Таша отправится на службу (она служила в какой-то экспедиции
главпочтамта) и больше домой не вернется. К вечеру на двери ее
комнаты появятся две соединенные лохматой бечевкой сургуч­
ных печати, -такие печати уже темнели в праздничное утро 7-го
ноября, о котором идет речь, на двери Тарахтелова.
Только двадцать лет спустя подойду я снова к доживающему
свой век двухэтажному дому, укрывшемуся в переулке за широкой
17

спиной нового здания, поставленного на Тверской, тогда, впрочем,
именовавшегося еще улицей Горького, поднимусь на второй этаж
к знакомой двери, обитой теперь черным дерматином, чего пре­
жде не было, увижу, чего тоже прежде не было, красную стеклян­
ную пластинку с надписью «Квартира социалистического быта»,
а под звонком список жильцов, где первой - «Матросова М.И.
- ответственная съемщица», - и не позвоню. Мне вдруг страшно
станет возвращаться в прошлое. Потом однажды я все же наберусь
решимости, но окажется, что от дома и следа не осталось...
Тетя Таша была еще в кухне, когда возвратилась Рита. Она
была сильно выпивши. «Праздник! - сказала Рита. Она стояла
посреди кухни в расстегнутом пальто, цветастое нарядное платье
обтягивало ее грудь и живот. - На улицах народ, флаги, музыка
играет, песни под баян. Торгуют со столов в разлив и бутерброды
с красной икрой. И чего было вешаться, чего не хватало? Толь­
ко хлопоты и себе, и людям». Тетя Таша не обернулась, слышно
было, как ложка постукивает, как пыхает в кастрюле каша. «А вы
бы, Наталья Дмитриевна, с ребятами разобрались, - помолчав,
снова заговорила Рита. - Только и спрашивали, кто такие, и от­
куда, и почему. Я вообще-то подписку дала, о неразглашении, но
все равно ребят жалко... »
«Спасибо, Рита», - не оборачиваясь, сказала тетя Таша, под­
няла за длинную ручку кастрюлю и направилась в комнату.
На улице, и правда, было весело. По всей улице Горького тол­
пились демонстранты, ожидая сигнала, чтобы построиться в ко­
лонны и двинуться в сторону Красной площади, где пока прохо­
дил военный парад. Тут и там, совсем близко и где-то в отдале­
нии, духовые оркестры исполняли бодрые песни и марши, звуки
труб наплывали один на другой, мешаясь в общий радостный
гул. Над головами людей краснели флаги и транспаранты.
На углу нашего переулка стоял, ожидая своего часа, укреплен­
ный на велосипедных колесах громадный плакат, который де­
монстранты в движении провезут мимо мавзолея: тощий низко­
рослый человек (даже на праздничном плакате гляделся мальчи­
ком-подростком) в туго перетянутой портупеей военной шинели
с большими маршальскими звездами в петлицах, и в военной фу­
ражке сжал огромный кулак, на который была надета богатырская
рукавица со стальными шипами; в кулаке корчились схваченные
18

за горло отвратительные уроды со змеиными хвостами. Сверху на
плакате было написано: «Стальные ежовы рукавицы», а внизу:
«Раздавим гадину!» (В школе на уроках истории мы заклеивали
в учебниках портреты и, раздирая страницы, вычеркивали из тек­
ста имена, на уроках литерюуры учили наизусть длинные стихи
про стального наркома, верного друга Сталина: «Разгромлена вся
скорпионья порода Руками Ежова -руками народа».) Под плака­
том пожилой дядька, с привязанным к верхней пуговице пальто
красным воздушным щариком на длинной нитке, снова и снова
шпарил шпарил на баяне один и тот же лихой мотив, а в возник­
щем рядом кружке зрителей, пылая щеками и цветастым платьем,
отплясывала Ритка Вестингауз.
Уличная весела суета захватила меня, я начал забывать зарос­
шую черной бородой шею Тарахтелова и его желтые ботинки,
мое настроение вновь наполнилось тем радостным самодоволь ­
ством, каким полнилось накануне, пока его не спугнуло страш­
ное происшествие минувшей ночи.
Здесь я расскажу про девочку из нашего класса Наташу Стра­
жевскую. Это была образцовая девочка: русая коса, светло-серые
большие глаза, «отлично» по всем предметам. Наташа была из
именитой ученой семьи, у нее не только отец и дедушка, но даже
прадед, все были профессора и академики. Она и одевалась не так,
как другие девочки: юбка из крсной и зеленой клетчатой шот­
ландки, белые блузки с тонкой красивой вышивкой на груди, кур­
точки на ремешках и пальто с пелеринками, какие нашим девоч­
кам и не снились. Вообще в ее обиходе было множество предме­
тов, вызывавших зависть одноклассников: заграничные каранда­
ши необыкновенных цветов с золотой надписью сбоку на корпусе
( «кохинор», кажется, они назывались), точилка для карандашей в
виде карманных часов, пенал из тисненой кожи. Наташа ни с кем
отдельно не дружила, но была со всеми одинаково дружелюбна,
никогда ни с кем не ссорилась -и потому казалась высокомерной.
В Наташу я влюбился с первого взгляда, как только мы с Жень­
кой стали жить у тети Таши и перевелись в эту школу. Я еще не
успел понять, что она ровна со всеми и полагал, что она холодна
со мной, и потому всячески старался предъявить ей себя в самом
привлекательном виде. Однажды на перемене стая девочек, и
Наташа в их числе, щебетала в коридоре у окна; я вертелся тут же
19

и вмешивался в разговор, чтобы обратить на себя внимание. На­
таша в д руг сказала: «Когда я кончу школу. Я стану поэтессой».
И тут красивое, изысканное слово «поэтесса» вызвало в моей
п амяти другое, такое же красивое, изысканное слово, которое, я
полагал , точь-в-точь год илось под пару «поэтессе». «Нет, - ска­
зал я Наташе, всей душой желая передать восхищение ею, - ты
будешь не поэтесса, ты будешь куртизанка » . Кто-то из девочек
фыркнул. Наташа поблед нела, внимательно посмотрела мне в
лицо своими большими светло-серыми глазами, резко поверну­
лась и нап равилась в класс, г де во время перемены никому, кро­
ме дежурных, находиться не разрешалось.
После уроков классная руковод ительница Капитолина Павлов­
на (русский язык и литература) велела мне задержаться в классе.
Ученики Капитолину Павловну не любили. В школе ей дали про­
звище «Трамбовка». Это была грузная старуха (нам тогдашним
казалось), с маленькими глубоко упрятанными глазками на кру­
глом лице, придирчивая и подозрительная. Она одевалась в про­
сторные темные платья с белым кружевным воротничком. Рыжая,
остроносая Люся Коптякова, моя соседка по парте, которая все п ро
всех знала, говорила, что Трамбовка из бывших, отец у нее, может
быть, даже вообще помещик или фабрикант.. В Наташе Стражев­
ской Трамбовка души не чаяла. По словам той же Люси Коптяко­
вой , она лечилась у Наташиного дедушки, знаменитого врача.
Я стоял перед Капиталиной Павловной и боялся. Обращаясь к
нам, Капитолина Павловна говорила: «Кому как не тебе должно
быть понятно.. » и от такого обращения в душе возникало чувство
какой-то особой, сокровенной, вины. Приблизив ко мне лицо, так,
что я чувствовал на щеках ее тяжелое дыхание, Капитолина Пав­
ловна требовала от меня ответа: как я посмел оскорбить ужасным
словом советскую девочку, пионерку, лучшую ученицу. «Кому как
не тебе должно быть понятно...» Нелепость положения состояла в
том, что именно мне понятно не было. В слове куртизанка я не
п редполагал ничего оскорбительного. Куртизанка представлялась
меня не похожей на других, особенной прекрасной женщиной, вы­
зывающей всеобщий интерес и всеобщее поклонение. Капитоли­
на Павловна и Наташа знали, оказалось из разговора, лишь иное,
вульгарное и мне как раз неведомое значение слова. Мы прозрева­
ли одновременно: я начал понимать, что имела в виду классная на.

20

-

ставница, тогда, как она, сдается, понемноrу уверовала все же, что

этого-то я в виду не имел. Тяжело дыша, Капитолина Павловна
придирчиво выспрашивала меня, откуда мне известно злополуч­
ное слово. Я, честное пионерское, не помнил: может быть, слышал
от кого-нибудь или, может быть, прочитал. В моем дневнике, в при­
мечаниях за шестидневку Капитолина Павловна вписала калли­
графическим почерком: «Поддается дурному влиянию товарищей.
Прошу следить за читаемыми книгами» - и вывела « неуд» по поведению. «Пусть подпишут... - она хотела сказать «родители», но
запнулась и докончила: -...те, с кем ты живешь».
Тетя Таша скрепила примечание подписью.
«В одной умной книге, - сказала она при этом, - я как-то
прочитала: Мука - молчать, но еще большая мука - говорить
и быть ложно понятым. Старайся говорить с теми, кто в силах
тебя понять. А лучше всего - помалкивай».
Не знаю, много ли стихов написала Наташа Стражевская, что
решила стать поэтессой, - нам, одноклассникам, известно было
лишь одно. Едва не всякое классное собрание или пионерский сбор
завершались у нас тем, что Трамбовка объявляла с торжествующей
(нам казалось -с заискивающей) улыбкой: «А теперь Наташа Стра­
жевская прочитает нам собственное стихотворение». Наташа в тон­
ко вышитой белой блузке при шелковом алом галстуке выходила
к учительскому столу, закидывала косу за плечо, красиво подни­
мала голову и объявляла: «Георгин». После этого следовали чита­
емые всегда с одним и тем же выражением восемь строчек, завер­
шающиеся стихом: «Что за чудесный цветок георгин!» Мы дружно
аплодировали. Никто другой в классе стихов не сочинял.
У нас дома владычествовал Маяковский. В ту пору Маяков­
ский был уже объявлен лучшим и талантливейшим. Комсо­
мольцы собирались в бригады -не помню, как они назывались,
- читали вслух стихи поэта, устраивали вечера на предприяти­
ях и в вузах. Женька тоже вступил в такую бригаду; свою речь
он то и дело перемежал цитатами из томика в сером переплете,
страницы которого были rусто исчерканы красным каранд а­
шом и переложены множеством закладок. Галя Гарьковая за­
метила однажды, что он похож на Маяковского (по-моему, во­
все не похож: у него был толстенький нос и щеки пухлые), и
Женька, читая стихи, то и д ело встряхивал бережно лелеемым,
21

спадающим на лоб хохолком, таким, как на профиле поэта, тис­
ненном на переплете книги.
За неделю до праздника Трамбовка задала нам домашнее сочи­
нение на тему: «Привет Двадцатой Годовщине Великого Октября»
(все с прописных). Признаюсь, я не сильно мучился над текстом.
На столе передо мной лежала получаемая тетей Ташей многоти­
ражная газета «Сталинский связист». Передовая в ней была оза­
главлена слово в слово как заданное нам сочинение. Перемахивая
ее в тетрадь, я только обходил фразы, определявшие очередные
задачи советских связистов. Я бойко чертил прямо набело про бес­
посадочные перелеты Чкалова и Громова через Северный полюс
в Америку, про славных полярников-папанинцев, про открытие
канала Москва-Волга и про смертный приговор врагам народа.
Здесь я вспомнил Женькину мать, тетю Клаву, жену умершего
маминого брата. Тетя Клава жила в Н. Она работала в швейной
артели -изготовляла круглые наволочки на диванные подушки.
Наволочки шились вручную из располагаемых кругами, один в
другом, разноцветных лент; в центре пришивалась целлулоидо­
вая или матерчатая кукольная головка. Одну такую подушку, на­
зываемую «Арлекин», из оранжевых и черных лент, с головкой
клоуна в колпаке посредине, тетя Клава подарила нам, - мне
она очень нравилась. Никто у нас дома -ни мама, ни папа -не
верил, что тихая тетя Клава шпион, диверсант, наймит фашист­
ской разведки. Когда ее арестовали, мама быстро направилась в
Н. и привезла к нам Женьку, которого уже было упекли в детдом.
Поразмыслив, я густо зачеркнул весь абзац про врагов наро­
да. Из-за этого надо было переписывать уже почти готовое со­
чинение в чистую тетрадь. Мне сделалось нестерпимо скучно. Я
даже нарисовал что-то на покрывавшей стол клеенке, за что мне
непременно доставалось от тети Таши, всякий раз заставлявшей
меня оттирать намыленной щеткой мои художественные пробы
(но тот, кто еще помнит, какое блаженство рисовать обмакнутым
в фиолетовые чернила пером № 86 на гладкой поверхности сто­
ловой клеенки, тот поймет, кек трудно отказать себе в этом удо­
вольствии), - я тянул время, так мне не хотелось еще раз выво­
дить на бумаге готовые фразы газетной статьи.
Уже не помню, как явилась мне в голову дерзкая мысль попро­
бовать свои силы в стихосложении. Я не задумывался в ту пору над
22

основами психологии творчества и не запечатлел в памяти истори­
ческий момент рождения первых моих стихотворных строк. Между
тем с того дня версификаторство на долгие годы завладеет мною.
По счастью, природа обделит меня энергией заблуждения, а лю­
бовь к литерюуре вовремя подскажет разницу между сочинением
стихов и поэией, - мои стихи никогда не выберугся из-под обложек
домашних тетрадей (разве только шугливое что-нибудь, ко дню
рождения кого из друзей). Пройдуг не годы - десятилетия, пока
однажды, пробудившись, я не пойму с какой-то холодной ясно­
стью, что никогда больше не стану придумывать (а если придумаю,
не запишу) ни одной стихотворной строки. Словно струп отпал от
зажившей раны, и под ним новая чистая кожа. Так же я бросил ку­
рить (а курил много и жадно): проснулся утром, потянулся за пер­
вой, любимой, еще не вылезая из-под одеяла, натощак, сигаретой,
почувствовал - нет охоты, и ни разу больше не поманило.
Но в тот день! Господи! Двенадцать лет, и дерзость мысли, и пер­
вая проба! И томик Маяковского, распухший от закладок, испещ­
ренный пометами на полях. Нет сил пережевывать увязающими
зубами холодную тягомотину газетной статьи. Я хочу, как Маяков­
ский, пересказать все, что написал (переписал из газеты)-про бес­
посадочные полеты, про полярников-папанинцев, про Москву столицу пяти морей, - не угодными Трамбовке вымеренными фра­
зами сочинения, а решительными, горячими строчками стихов.
Стихотворение получилось довольно длинным, тем более, что
писалось, конечно же, лесенкой, у меня в памяти зацепились
лишь первые четыре строчки:
При вет тебе,
Октябрь Двадцатый !
Стальной
печ атая
шаг,
мы, тво и ,
Октября,
солдаты
шагаем
чер е з Земной
шар ! ..

23

Что-то вроде. (Обращаю внимание на рифму «шаг -шар»: в те
годы привычнее было, пожалуй, «шаг - враг», «шар -удар»...)
Женька пришел от моих творческих достижений в совершен­
ный восторг: «Молодец! Это тебе не «засадила садик мило», вро­
де Стражевской вашей! «Что за чудесный цветок георгин!» -по­
нимаешь!» Тетя Таша ему возразила: она вспомнила строчку из
Фета про георгины, опаленные морозом. К моим поэтическим
начинаниям она отнеслась с заметной прохладой.
Через несколько дней Трамбовка, не раздавая тетрадей, зачи­
тала отметки за сочинения. Мне она поставила «хорошо», что,
не скрою, меня уязвило: я твердо рассчитывал, что на этот раз
вырву у нее «ОТЛИЧНО».
Накануне праздника в классе проходил торжественный пионер­
ский сбор. На сбор неожиданно пожаловала директор школы Вера
Леонидовна, которую все -ученики и даже, кажется, учителя -на­
зывали «Комиссар». Вера Леонидовна участвовала в Гражданской
войне, имела орден Красного Знамени. Ее представляли: «учитель­
ница-орденоносец» - не щедро раздаваемые ордена были тогда
еще приметой. Маленькая, легкая на ноrу, с пучком редких волос,
она носила пиджак мужского покроя и рубаху с галстуком. Голос
у нее был прокуренный, от нее несло табаком; другое прозвище
ее было - «Табакерка». Люся Коптякова говорила, что Комиссар
нашу классную руководительницу терпеть не может, и, попадись ей
Трамбовка во время Гражданской войны, она, не раздумывая, от­
правила бы ее в расход. Вера Леонидовна скомандовала своим хри­
плым голосом: «Садись!» (мы встали при ее появлении), легким
шагом прошла по классу и устроилась за последней партой.
Сбор был как сбор. Отчетный доклад. Выполнение соцобяза­
тельств. Поэтический монтаж из стихотворений о Великом Ок­
тябре. Под конец Капитолина Павловна объявила с умильной
улыбкой: «А теперь Наташа Стражевская прочитает собственное
стихотворение». Я, признаюсь, напрягся - вместе с первыми
рожденными строчками в моей душе затлела профессиональная
ревность. Наташа вышла к доске, перекинула косу через плечо...
Это оказался все тот же «Георгин». Все похлопали. И тут - я
очень боялся Капиталины Павловны, но я все-таки поднял руку,
встал и спросил: «А можно я тоже -свое собственное?» И чтобы
не отказали, прибавил: «К празднику». Все с интересом на меня
24

уставились. «Ну, прочитай», -без охоты согласилась Капитоли­
на Павловна и недовольно опустила лицо. Все с той же испуган­
ной торопливостью я прокричал, не сходя с места: «Привет тебе,
Октябрь Двадцатый!»
«Молодец!» - крикнула Комиссар, едва я кончил читать. И,
продолжая хлопать, быстрым шагом вышла к учительскому сто­
лу: «Что же вы, Капитолина Павловна, от нас таланты прячете?»
В тот день я читал еще дважды: на комсомольском собрании
старшеклассников и на районном партактиве, куда меня захвати­
ла с собой Вера Леонидовна. Я пришел домой упоенный успехом.
Женька рассказывал тете Таше, как здорово я читал - громко, с
выражением. «Галя Гарьковая уже записала тебя в нашу бригаду
Маяковского». Это была огромная честь - в бригаду брали толь­
ко комсомольцев.
А ночью повесился Тарахтелов.
Я пробирался в праздничной толпе. Парад на Красной площа­
ди заканчивался. В громадных четырехугольных рупорах гром­
коговорителей стихали военные марши. Демонстранты поспеш­
но выстраивались в колонны, отгоняя зрителей на тесно забитый
людьми тротуар. Шесты с портретами вождей, флаги и транспа­
ранты закачались над головами демонстрантов. Нарком в ежо­
вых рукавицах покатился на велосипедных колесах в сторону
Страстной площади, недавно переименованной в Пушкинскую.
Его толкал за рукоятки пожилой дядька с тяжелым футляром ба­
яна на ремне за спиной и привязанным к верхней пуговице паль­
то красным шариком. Ладный хор из четырехугольного раструба
громкоговорителя вопрошал с радостным изумлением: «Как же
так - резеда? И - героем труда? Почему, -объясните вы мне?»
И высокий звучный голос певца отвечал убежденно: «Потому что
у нас каждый молод сейчас в нашей юной прекрасной стране».
У меня лежал в кармане рубль, выданный тетей Ташей. На
эти деньги я хотел полакомиться только что изобретенным тогда
эскимо - облитой шоколадом колбаской мороженого на шеро­
ховатой деревянной палочке, и стаканом новейшего вишневого
ситро «Шпанка». Я предполагал, что в итоге у меня останется
копеек двадцать. Я решил после каникул купить у Белорусского
вокзала большой красный георгин и подарить Наташе Стражев25

ской. Хотя Люська Коптякова , конечно, узнает об этом и растре­
плет всему классу.
Женька появился к вечеру: весь день гонял по городу со своей
бригадой Маяковского. Он рассказал, что Галю Гарьковую забрали
в детдом. «Ее ведь бабушке оставили?» - слегка побледнев, спроси­
ла тетя Таша. «Сперва оставили, а теперь забрали». Галя была дочь
извест ного партработника. Родителей арестовали еще летом, после
расстрела Тухачевского. «А что детский дом! - наступал Женька. Вон Витька Абезгауз написал одному парню, что хорошо живет, у
них там авиамодельный кружок, футбольная команда». Женька хо­
рохорился, но я видел, что он боится. Тетя Таша молча пила чай
с мирабелевым вареньем. Золотистые шарики плавали в прозрач­
ном сиропе. «Отправлю-ка я вас в Маргелан», - сказала тетя Таша,
выскребая ложечкой последние капли из розетки.
Пока тетя Таша мыла в кухне посуду, Женька достал с пол­
ки том старинного справочника - черный корешок с золотыми
буквами. «Маргелан - город туркестанского генерал-губерна­
торства в южной части Ферганской долины, среди степной пу­
стынной местности, в виду снежных вершин Алтайского хребта,
на высоте около

2 тысяч футов над уровнем моря». Новая неве­

домая жизнь, возможно, прекрасная, открывалась перед нами.
«Фут - это сколько?» - спросил я.
«Тридцать с половиной сантиметров», - ответила тетя Таша,
входя в комнату с вымытой чашкой.
«Здорово! »
Наталья и Мария Дмитриевны Р-ские, по-домашнему - тетя
Таша и тетя Маня, были связаны с моими родителями какими-то
особыми, сокровенно близкими отношениями. Кажется, во вре­
мя Первой мировой войны тетя Таша работала вместе с мамой в
санитарном поезде. Потом что-то там произошло в «смутное вре­
мя», как определяла мама эпоху революции и гражданской войны
- ни те, ни другие никогда не считали нужным рассказывать о
былом. Когда маме исполнится уже девяносто, я попытаюсь вы­
звать ее на откровенность. Но мама, глядя мимо меня незрячими
(а когда-то ослепительно зелеными) глазами, вымолвит только:
«Бывает везение, когда спасешь людям жизнь». Каким образом
мои родители, скромные служащие, в исторических событиях ни-

26

какой роли не игравшие, спасли жизнь тетя Таше и тете Мане, так
и осталось для меня тайной. Мама вообще не отличалась речисто­
стью. Так на вопрос о состоянии здоровья она неизменно отвеча­
ла: «Согласно паспортным данным». Когда весной 1937-го мама и
папа неожиданно для меня, впрочем, кажется, и для самих себя,
отправились по контракrу что-то строить на Дальнем Севере, они
оставили нас с Женькой у тети Таши, хотя в Н. у мамы проживал
старший брат Захар, видный инженер, который, наезжая к нам,
непременно упоминал в разговорах, что под его руководством
строились здания Н-ского горкома партии и горисполкома.
В конце шестидневки за нами приехала из Маргелана тетя
Маня с мужем, дядей Максудом, узбеком. В отличие от сестры,
тетя Маня была полная и шумная. Волосы у нее были ярко вы­
крашены хной, зубы золотые. На ней было платье из тонкой
радужной ткани, переливавшейся красками, как разлитый на
поверхности воды керосин. Ткань называлась «ханатлас». Тетя
Маня служила бухгалтером на фабрике, где изготовляли такую
ткань. «Всю Среднюю Азию обслуживаем», - гордилась тетя
Маня. Дядя Максуд был резчик по дереву. Он сказал, что рабо­
тает сейчас на строительстве новой чайханы. «Берем старый уз­
бекский орнамент и прибавляем новые фигуры - звезда, серп
и молот. Приедем - увидите». Тетя Маня и дядя Максуд при ­
везли в мешочках рис, маш, урюк с косточками и без косточек
и большую продолговатую дыню в камышовой оплетке. Дядя
Максуд извлек из-за пояса острый ножичек в чехле и начал на­
резать дыню. Желтоватые ломти были похожи на серп месяца.
«У нас луна на спине лежит. Вот так, - сказал он, протягивая
мне душистый ломоть. - Приедем - увидишь». На небольшой
фотографии он показывал нашу будущую семью. Посредине си­
дели тетя Маня и дядя Максуд, а вокруг стояли дети, постарше и
помладше. «Азим, Усман, Рашид, - называл он, водя по фото­
графии крепким коричневым пальцем. -Зухра, Зейнаб ... »
Справа на фотографии стояла тоненькая девочка лет две­
надцати в платье из такого же «ханатласа», как на тете Мане. У
девочки были две длинные черные косы и большие печальные
глаза. «Влюблюсь непременно», -подумал я. Дядя Максуд при­
метил мое внимание, еще раз постучал пальцем по глянцевому
листку фотографии, повторил: «Зейнаб»...
27

Мог ли я предположить в ту минуту, что Зейнаб на долгие
годы станет моей единственной, неотступной любовью? Судьба
уже разлучит меня с Маргеланом, а я все буду преследовать ее
встречами, признаниями, письмами, убеждениями - напрасно.
Она останется верна Женьке, которому уготовано пять лет спустя
погибнуть под Ельней. Семейство с трудом уговорит ее наконец
выйти замуж за толстого Юсуфа, сына нашего маргеланского со­
седа. Юсуф учился у дяди Максуда резному делу, но стал рабо­
тать не по дереву, а по алебастру.

В конце 50-х газетная работа забросит меня в Узбекистан - нач­
В аэропорту вдруг
подвернется местный самолет на Маргелан. В ранний час дня дома

нется строительство газопровода Бухара-Урал.

о кажется только Зейнаб с детьми - то ли их четверо будет, то ли пя­
теро. Лицо Зейнаб располнеет, заполыхают волосы, ярко крашеные
хной, во рту спереди засверкают золотые зубы. Она достанет из ду­
ховки только что выпеченную лепешку, нальет мне чаю и несколь­
ко раз повторит, что очень счастлива. «Дети такое чудо!» - неж­
ным движением руки обведет комнату: дети ползали по полу, один
кричал в кроватке. На прощание она отдаст мне надписанную ей
фотографию Женьки в солдатской шинели, снятую перед оmрав­
кой на фронт: «Пусть у тебя будет, а то Юсуф сердится». С того дня
я дал себе слово не поверять реальностью того, что хранит память...
Но пока мы с Женькой уплетаем дыню, напоившую своим аро­
матом комнату, с интересом рассматриваем фотографию. Тетя
Таша и тетя Маня деловито обсуждают приготовления к отъезду.
Дядя Максуд принес из кухни чайник и радуется чаем. Пьет он
его по-особенному, сразу из двух чашек: сперва наливает немно­
го в одну, переливает в другую, потом снова в первую и только
тогда уже подносит ко рту, держа не за ручку, а кончиками паль­
цев под донышко, как пиалу.

Владимир Ильич Порудоминский родшzся в 1928 году, окончшz Московский поли­

графический институт, автор многих книг о русских ученых писателях, художниках,
в том числе серии художественных биографий «Гаршин», «Пирогов», «Даль», «Брюл­
лов», «Крамской», «Николай Ге». Его перу принадлежит переведенная на множество
европейских языков художественная биография казненного начистами участника Со­
противления Эрвина Планка - сына выдающегося физика Макса Планка. Член Союза
писателей СССР. С 1 994 года живет в Германии.
28

М ария РОЗЕНБЛИТ

БРОШКА

Два раза в месяц в село приезжал старьевщик - еврей Мошко.
Настоящего имени его никто не знал. Но поскольку сельчане всех
евреев называли Мошками, так и он стал Мошкам. Поначалу он
злился на эту кличку. Особенно, когда ребятня бежала за его
повозкой и кричала:
-Мошко, Мошко приехал!
Потом привык и покорно откликался на это прозвище.
Иногда некоторые особенно хулиганистые мальчишки
кричали:
-Эй, Мошко! Съешь свиного сала!
От таких слов старый еврей краснел, сильно гневаясь .
Его рыжая кобыла Бронька, привыкшая к детскому гвалту и
равнодушно жевавшая овес, вздрагивала и прядала ушами,
поскольку последующий монолог был обращен к ней:
- Бронька! Доедай быстрее овес! Мы поедем-таки в другое
место. В этом селе плохие дети!
Старьквщик неторопливо поправлял солому в повозке,
показывая этим, что задерживаться не намерен. Какую-то
минуту длилась тишина. Потом начинали плакать самые
маленькие. Они держались одной стайкой, в силу малолетства
ничего у старьевщика не меняли, а просто приходили поглазеть .
Мальчишки посолиднее, лет семи, подходили к провокатору
Лехе, который кричал про сало, и сообща выталкивали его
подальше от телеги. Возвратившись, просили:
- Дядя Мошко! Не уезжайте! Мы больше не будем. Это все
этот хулиган Лешка!
Мошко прекращал поправлять солому в повозке, но все еще
продолжал общаться с детьми через Броньку:
- Броня! Ты все-таки оставишь себе овса на вечер или как?
Видишь, здесь есть и хорошие дети .
Лошадь, отмахиваясь хвостом от мух, переставала жевать и
делала вид, что слушает.
29

Чумазые лица ребятни светлели. Воробьиной стаей они
окружали повозку, и начинались самые приятные минуты в их
жизни. И згнанный из общества шестилетний хулиган Лешка
с независимым видом стоял в сторонке. Двумя руками он
периодически подтягивал то и дело сползающие штаны. И ногда
он презрительно сплевывал сквозь дырку от выпавшего зуба .
Потом, когда о нем забывали, смешивался с толпой и вместе
со всеми разделял восторг. Потому как приезд Мошка был для
детишек настоящим праздником.
Точного дня его приезда никто не знал . Но уже накануне
дети оживленно шушукались и тайком от родителей паковали
узелки с тряпьем. Товар, который старьевщик привозил в село,
был рассчитан только на детей. В его заветной объемистой
торбе были восхитительные по своей форме глиняные свистки,
пользовавшиеся популярностью у мальчишек.
Для девочек у Мошка были вырезанные из тонкой слюды
брошки в виде сердечка. Они были яркие, разноцветные.
Посредине сердечка краской было выведено имя. Кажда я девочка,
естественно, выбирала «свою» брошку, после чего счастью ее
не было предела. Но, к сожалению, не всем это было доступно.
Для взрослого населения деревни приезды старьевщика были
настоящим бичом. Время было послевоенное, в каждом хозяйстве
любая тряпка-то на учете, не говоря уже о носильных вещах.
Шестилетняя Маша не была обладательницей брошки и
поэтому мечтала ночами, как у нее появится вожделенное
сердечко. Она знала точно, каким оно будет. Сердечко будет
окрашено под цвет зрелой пшеницы, в уголочке нарисован
голубенький полевой василек, а посредине красивыми буквами
написано ее имя - «Маруся».
Н адо отметить, что Маша в шесть лет уже умела читать по
слогам, чем очень гордилась вместе со своей бабушкой. С двух
лет девочку растила бездетная двоюродная бабушка Алена.
Она, как говорится, души в Маше не чаяла, но это не мешало ей
воспитывать девочку в большой строгости. Излюбленной фразой
бабушки было: «Компания к добру не приведет». Это Маша
слышала ежедневно. Правда, подружке разрешалось приходить
во двор к бабушке - поиграть, но со двора Маша никуда не
должна была уходить.
30

Однажды после очередного приезда Мошка (а к нему бабушка,
как всегда, девочку не пустила) к ним во двор пришла Машина
подружка Зинка.
Бабушка с Машей, придя с огорода, отдыхали на скамейке. В
этот раз поведение Зинки совсем не соответствовало ее характеру.
Она не вбежала, как обычно подпрыгивая, во двор, а вошла
степенно. Войдя, не плюхнулась рядом с Машей на скамейку,
а встала перед ними как-то бочком, выставив худенькое плечо
вперед. Маша удивленно на нее посмотрела и вдруг все поняла!
На левой стороне груди Зинки, там, где взрослые носят орден,
красовалось вожделенное и такое недосягаемое для Маши
сиреневого цвета сердечко! А пониже крохотной розочки было
выведено слово «Зина»!
Это стало последней каплей для шестилетней девочки. Да!
Ее бабушка учила не быть завистливой, потому как завидовать
грешно и некрасиво, и Маша это помнила и старалась внимать
советам бабушки. Но в эту минугу девочка не могла совладать со
своими чувствами. И ее обуяла черная зависть.
Маша пронзительным взглядом смотрела на брошку, и в ее
детском сердце зародился коварный план. Она еще не знала, как
воплотит его в жизнь, но в успех уверовала окончательно!
Зинка, покрасовавшись, побежала к другим девочкам
хвастаться брошкой, а Маша с бабушкой остались сидеть на
скамейке. Бабушка сразу же почуяла что-то недоброе. Отвлекая
Машу, она сказала:
- И что красивого в этом кусочке слюды? Тьфу! Наверное,
старая Анисья целый узел тряпок отдала Мошку! А ему лишь
бы обманывать простой народ! Конечно, на то он и еврей, чтобы
богатеть за наш счет!
В это время богатеющий еврей Мошка проезжал мимо их ворот,
следуя в направлении районного центра, в котором и проживал.
-Бабушка, скажи, а почему у Мошка такая рваная фуфайка и
на ногах разные сапоги, если он богатый? -задала вопрос Маша.
Надо сказать, что сапоги старьевщика были предметом
насмешек у всех сельчан. Потом на долгие годы это стало летучей
фразой. Если хотели сказать о чьей-то нищете, говорили: «Да
у него же сапоги, как у Мошка». Бабушка смутилась, но тем не
менее ответила:
31

-Так притворяется, гад! Все новенькое в сундук спрятал, чтоб
не изнашивалось. Бережет свое добро-то. А вы, такие дурочки,
как Зинка, несете ему тряпки. А он потом за них денег наторгует!
Здесь бабушка замолчала, видимо, безуспешно пытаясь
представить себе этот торг. Но Маша думала о своем. Зинка,
убегая, шепнула ей, что Мошко приедет завтра. Дед Евсей просил
старьевщика привезти с базара кадушку для засолки огурцов, и
тот пообещал. Девочка с трепетом ожидала завтрашнего дня.
Она знала, что он станет решающим.
Поужинав, они с бабушкой собрались спать. Плотоядным
взглядом Маша осматривала скромный домашний скарб. Вот
на окнах висят марлевые занавески, которые скручиваются и
никак не хотят закрывать оконные стекла. На железной кровати
набитый соломой матрац был застелен домотканой в цветную
клетку дерюжкой. Около порога лежал кусок рваной мешковины,
о который вытирали ноги. На кровати в изголовье лежали две
фуфайки, вывернутые наизнанку, которые служили вместо
подушек. Правда, в углу комнаты стоял небольшой дощатый
сундук. Он был старенький, но в то время Маше он казался
предметом роскоши. Бабушка очень редко его открывала. Маша
знала, чтотамлежало: пара чистых простынок, бабушкино зимнее,
подбитое ватой пальто (когда Маша болела, ее им укрывали).
На самом дне лежал бабушкин теплый платок, в котором она
ходила зимой. Платок уже был поношенный, старенький, но единственный. Все эти вещи сверху закрыты скатеркой. Дело в
том, что бабушка не так давно во время голодного года переехала
из города в деревню и купила этот дом. А так как денег у нее не
хватало, то и пришлось распродать большинство вещей.
У Маши тоскливо сжалось сердце. Ее коварный план
потускнел и как-то расплылся . Вот он совсем исчезает и вместо
него сверкает золотистыми блестками цвета зрелой пшеницы
сердечко с голубеньким цветочком в уголке и с надписью
«Маруся». Маша протянула руку за ним, но вдруг, откуда ни
возьмись, их петух Петюня хватает своим клювом за уголочек
сердечко и подбрасывает его высоко вверх. Маша возмутилась
подобным хулиганством Петюни, они с ним никогда не ладили!
Она хватает в руки веник и бьет им петуха. Тот звонко орет, а в
это время брошь в виде сердечка с надписью «Маруся» плавно
32

качается в воздухе, как будто выбирая себе хозяйку. Маша
зачарованно следит за сердечком, протягивая к нему свою ладонь,
но в это время петушиный ор достигает немыслимой громкости и
девочка... просыпается. Утро, за окном действительно поет петух.
Съев незамысловатый завтрак, бабушка с Машей пошли,
как всегда, в огород полоть грядки. Солнце поднялось и стало
припекать не на шутку.
- Ты, Машенька, сходи в дом да повяжи платок на голову, а то
напечет солнце. И принеси водички, что-то жарко становится, сказала бабушка. Девочка по тропинке вдоль огорода пошла
к дому. Она чувствовала, что старьевщик уже приехал. Это
понятно было по детскому гомону в конце улицы, где обычно
останавливался Мошко.
Войдя в дом, девочка замерла, так как не могла вспомнить,
зачем пришла. Перед глазами у нее повторялся ночной сон.
Брошка с именем «Маруся» плыла медленно в воздухе, как
будто ждала, чтобы девочка подставила ей свою ладонь. И тут
Маша решилась! Она бесстрашно подошла к сундуку, откинула
крышку и решительно погрузила руку вглубь. Вытащила
бабушкин платок, который лежал на самом дне, и свернула его
в узел. Потом, подумав, отодрала от кухонной тряпки большой
лоскут и завернула в него платок. Получился точно такой узелок,
который можно б ыло нести Мошку.
И Маша побежала. Она не помнила, сколько бежала. И вот
она у заветной цели! Она никого и ничего не замечала вокруг.
Ей казалось, что перед ней все расступились (возможно, так
и было). Дрожащей рукой она протянула старику узелок и
прерывающимся голосом произнесла:
- Мне дайте «Марусю». - Потом добавила:
-Брошку.
Мошка взял в руки узелок и, не развязывая его, спросил:
- А тебе, девочка, мама-таки разрешила менять это, - он
потряс узелком в воздухе, -на брошку?
У Маши потемнело в глазах. Вот и все, подумала она, и брошки
не будет, и бабушка накажет.
Но в это время кто-то из толпы то ли с пренебрежением, то ли
правды ради произнес:
-А у нее и вовсе нету матери.
33

Мошка вступил в диалог:
- У такой маленькой девочки должна быть мама. Правда­
таки, Броня? -обратился он к лошади, собираясь уезжать.
Маше показалось, что блеснул лучик надежды.
- У меня нету матери. Правда! - звенящим голосом
проговорила она и еще раз попросила:
- Дайте мне «Марусю», пожалуйста!
Мошка бросил узелок в общую кучу и начал рыться в своей
святая святых - холщевой торбе. Порывшись, он произнес:
- Нету брошки с таким именем. Оно слишком длинное и не
помещается-таки на сердце. Ага! Вот, нашел! Бери, девочка. Вот
тебе брошка с именем «Маня». Это одно и то же.
И положил на Машину ладонь сердечко.
Девочка изумленно смотрела на брошку. Та была точно такой,
как Маша себе представляла. А еще она полностью повторяла ее
сон. Имя было написано немножко по-другому. Но ведь Мошка
сказал, что оно обозначает «Маруся». Да и бабушка ее иногда
называла «Маней». При воспоминании о бабушке Машина
радост ь потускнела. И лишь ощущение в руке сердечка придало
девочке силы, и она отвернулась от повозки, чтобы идти домой.
Маша совсем не знала, что скажет бабушке, но ей казалось, что
стоит раскрыть ладошку и показать такую восхитительную вещь,
и бабушка все поймет. Девочка, опустив голову, направилась
домой. Через несколько шагов ее обхватили бабушкины руки. От
страха Маша зажмурила глаза, сжалась в комок, ожидая самого
худшего. Но старая Алена, прижав ее к себе, наклонилась и
просящим голосом сказала:
- Дочка, мне же не в чем зимой выйти на улицу без этого
платка. Мы тебе осенью брошку купим, когда урожай с огорода
уберем. А сейчас отдадим ее обратно Мошку! Пойди, поищи в
повозке наш узелок, пока он не уехал.
Пал ьцы на руке с брошкой никак не разжимались. Пришлось
Маше второй рукой их разжать. Бабушка взяла с ладошки
девочки брошку и, отдавая ее старьевщику, сказала:
- Вот, возьмите! Нам не нужна брошка! А узелок наш отдайте
обратно!
Маша как в полусне нашла знакомый узелок и передала его
бабушке. Мошка, держа в руке брошку, сказал:
34

- Видишь, девочка, как нехорошо обманывать старших. Ты
же говорила, что у тебя мамы нету!
С этими словами он принялся прятать сердечко в торбу.
Бабушка, с зажатым под мышкой узелком, услышав реплику
старьевщика, возразила :
-Она не обманывала! Я ей не мама, а двоюродная бабушка.
Сказав это, она пошла по направлению к дому. Около повозки
никого, кроме Маши, не осталось. Мошка собирался уезжать.
Девочка стояла в пяти шагах от телеги. Она не билась в истерике, как
другие дети, не получившие игрушку. Она всего лишь ждала, чтобы
прояснилось, поскольку ей казалось, что вокруг все потемнело. Из
ее глаз лились слезы, но Маша их даже не вытирала - они были
как бы сами по себе. Девочка поняла, что брошки у нее не будет.
Потому что она не хочет ту, которую бабушка намерена купить
осенью. Она ее никогда не полюбит так, как полюбила «Маню»!
После принятого решения Маша пришла в себя и намерилась идти
домой, но ее заинтересовал диалог между Мошкам и его кобылой:
-Ая тебе, Броня, говорю, что нельзя быть такой скупой! Какой
нам гешефт от этой одной брошки? Приедем сейчас в Елисеевку,
а там ни одной Мани нету! И зачем мы эту брошку будем держать
в своей торбе, чтоб она занимала место? Мы отдадим-таки ее
этой девочке!
С этими словами Мошка повернулся к Маше:
- Забери, девочка, свою брошку! Да побыстрее, нам с
Бронькой еще на водопой заезжать!
Маша подошла к старику, машинально протянула ладошку, и там
опять, как во сне, появилось заветное сердечко с именем «Маня».
Пока девочка раздумывала, верить или не верить счастью, повозка
уехала. И тут Маша встрепенулась, ее личико стало пунцовым. Ведь
бабушка учила ее, что людей всегда надо благодарить!
Повозка еще была видна в самом конце улицы. Маша
побежала вслед за ней, протянув вперед руку, в которой было
зажато сердечко, и крикнула что было силы:
-Эй, дядя Мошка! Спаси-и-ба!

Мария Розенблиm
поэт, прозаик, автор книг «От весны до весны», «Срибнu
росы» и других, лауреат ряда литературных премий. Живет в Таллине.
-

35

Лари са ЩИГОЛЬ

СТИХИ РАЗНЫХ ЛЕТ

*

*

*

Все-то тянет нас, беспечных,
В темный лес сюжетов вечных И противиться не мне.
И з страны обороненной
Едет ратник, приклоненный,
Этим лесом на коне.
Бился он за страх и совесть,
И его сраженья повесть
Приумножится в веках.
Змей сдыхает, побежденный,
Ратник едет, изможденный,
Месяц едет в облаках.
Ох и тяжек подвиг ратный,
Ох и долог пугь возвратный Конь впадает в хромоту.
Кровь течет на круп и сбрую
И на землю на сырую,
На сырую, да не ту.
Забывай меня, голубка,
За соболью, - болью шубку,
За яичко Фаберже.
Тихо звякает уздечка.
Прощевай, мое сердечко Не увидимся уже.

36

*

*

*

Как о самой главной моей поре,
При хорошей мине, плохой игре,
При дурной погоде и лучшем строе
Я была кому дочкой, кому -сестрою,
Кому мамой была, а кому -женой,
А кому и любовницей -бог со мной,
Я была ответчица и истица,
И летели клином ко мне жар-птицы,
А уж как прекрасен жар-птичий клин! Как не ставший комом последний блин.
Я пекла блины и варила плов,
И несли рыбаки ко мне свой улов,
И несли охотники мне трофеи,
А сама я была хороша, как фея,
И уж так была позарез нужна,
Всем-то дочкам дочь, женам всем жена,
Я была сочинительница и чтица,
И летели клином ко мне жар-птицы,
И летели жар-птицы со всех сторон,
На лету оборачиваясь в ворон.

*

*

*

... А и правда, матушка, ты не шей мне:
Очень трудно было принять решенье,
Но теперь ношу я платочек шейный,
На платочке -серебряный эдельвейс Символ здешних мест, если кто не слышал,
Он был здесь во множестве, был -да вышел,
А сейчас взобрался куда-то выше,
Да и выше - вышел почти что весь.
Нам самим бы полочку в книге Красной,
С сарафаном, вот, и о нем же басней,
Коих в мире, может, и нет прекрасней,
Да кому из нынешних ко двору?
37

Ты не шей: в сарафане здесь было б зимно,
И само шитье твое - эксклюзивно,
А цветочек местный -неотразим, но
Был да вышел. Я тоже, даст Бог, помру.

диптих
Лето
... А за самой за станцией -чахлый лесок, овраг
И болотце, что ли ... лужица?.. -водоем...
И поскольку я дура, равно как и ты - дурак,
В этом месте скоро окажемся мы вдвоем.
Нам не ставить жизнь - и тем более честь - на кон:
Обменялись коротким взглядом - и по рукам,
И пускай попробуют к нам применить закон Как известно, законы не писаны дуракам.
Мы с тобой пробудем там, может быть, полчаса Ты, понятно, навроде мужа, а я - жены,
И защитной станет нам узкая полоса
Отчуждения -во как отчуждены!
То же -толстая баба в будке, сплошной балласт А чего ей: флажком помашет -и все труды.
Но не то что нам - она никому не даст
Ни картошки вчерашней, ни даже глотка воды.
Только нам плевать: мы лежим на живой траве
(Я вообще, по болезни брюха, почти не ем),
И нисколечко мыслей, ни памяти в голове А одно наслажденье друг другом и бытием.
И летят по насыпи скорые поезда,
Надрывая окрестность ревом по временам, А над нами в полдневном небе стоит Звезда,
Никому-никому не видная - только нам.
38

Зима
... А теперь расслабься и покорись судьбе.
Все равно поезда между пунктами «А» и «Б»
Со вчера не ходя т -партизаны взорвали рельсы.
Так что волей ее оказавшись в другом конце,
В неизвестном доселе внеплановом пункте «С»,
Оставайся , пожалуй, здесь. Заходи и грейся
( Не оставив вниманием лед на косом крыльце)
В станционном бетонном строении типа «будка»
(Заодно, быть может, подсохнет твоя обутка)
На облезлой скамейке, в дальнем ее углу,
Где сидит на цепи у пустого титана кружка
(Партизаны ушли, но вернулась и бдит наружка,
То есть будет спокойно). Плотней запахни полу Здесь не топят. И крепко сомкни уста.
(Русский Бог, не сня тый еще с креста,
Для своих подопечных такие хранит места,
Но, по милости многой, из местных запасов скудных
Оделя ет порою и вроде тебя , приблудных.)
И усни. И спи. И чем дальше -тем глубже спи
(И какие бы волки ни рыскали там, в степи, А не в этом месте застигнет тебя побудка) И наступит покой. Настоя щий. Такой, как будто
Поезда, как всегда, между пунктами «А» и «Б»
Так и ходя т себе.

Ни дня без строч ки
или в ожидании А. Г.
В тот смутный миг, когда тебя настиг
Какой-нибудь неугомонный стих,
Гонимый в двери, лезущий в окошко,
Впусти его - пусть погостит немножко:
Еще не тверд, еще не знаменит,
Он будет тихий, ласковый, как кошка,
Пока ее другой не поманит.
39

И то сказать: на улице теплынь,
Растет трава полынь, звезда Полынь
Стоит над миром. А чего пророчит,
Никто не может знать наверняка
(А если даже может, то не хочет).
Налей-ка лучше кошке молока С тебя же может статься, дурака,
Прогнать стишок, не уделив ни крошки.
А ведь стишки злопамятны, как кошки,
Не приласкать, не покормить -беда:
Уйдет и не вернется. Никогда.

Прогулка сочинителей

в Нимфен бургском парке
Мимо зимних гробов для статуй, поставленных на попа,
Мы вчетвером гуляем - то есть почти толпа В Нимфенбургском парке - местном эрзац-Версале.
Все остальное, видимо, давно уже написали.
И з каковых писаний известно: любовь слепа,
Почему поразить способна то мальчика, то старуху.
И лебедь садится на воду, сделав такое па,
Как будто бы собирается идти по ней, как посуху.
Последние бурые листья ветер несет с вершин
Древесных, и воздух сыр, и солнце уже садится.
И , окунувший голову, лебедь выглядит как кувшин,
Погружаемый ручкой кверху, чтобы набрать водицы.
Впрочем, также известно, что, хотя она и слепа,
Но, преследуя жертву, бывает куда как зрячей.
И , роняя редкие реплики, неспешно бредет толпа,
По временам отражаясь в стылой воде стоячей.
Охотники за словами! Жертвователи богам
В деревянных мундирах, а по сезону -голым!
И ветер ныряет в чащу и приносит к ногам
Зайчика, куропатку и пару-тройку глаголов.
40

Небо -как сизый жемчуг, и вода - как слюда,
И холоднее вечности мраморные перила,
И каждый из них по-своему говорит: никогда Впрочем, я то же самое сама себе говорила.
Каждый -сам себе жертва. Сам себе и палач.
Но не каждый умеет выбрать лучшую из каденций.
И тихий звон водопада напоминает плач
Уже совсем засыпающего обиженного младенца.

*

*

*

Алекса ндру Мелuхо ву

. . . И поскольку поземка бежит, как песок,
Человек, уперевшись ладонью в висок,
Различает средь белого праха,
Как, пинаема в спину настырной пургой, Или, может, субстанцией близкой другой Напряженно ползет черепаха.
Человек, уперевшись глазами в окно,
Видит -если и в поезде - или темно Или ч ье-то дыхание рядом:
Черепаха ползет в направленьи воды,
А за нею ползут черепашьи следы,
Различимые внутренним взглядом.
Потому что глаза черепахи узки,
В них не вдруг обнажается стол ь же тоски,
Сколь и мужества -или бесстрашья.
И крутится песок -или, может, пурга,
И ложатся барханы -а может, снега,
Заметая следы черепашьи.

41

Охота

Владимиру Берязеву
Жрать не искали, а -души свои веселили:
Белого зайчика в белом лесу подстрелили,
Пять мужиков - на одну нежношерстную шкурку Алая кровушка насмерть примерзла к окурку.
Водку глушили, патронов-пыжей не жалели Зимние маки на белом снегу заалели,
Едет трофей, не пеняя, лыжнею неловкой,
Алые пятна роняя пробитой головкой.
Шик камуфляжей сбавляется кровушкой алой,
Алою кровушкой, алой - но все-таки малой:
Большие беды отводит мужская забава Белому зайчику, мертвому зайчику -слава!
". Может, не слышал он боли в смертельном испуге,
Теплый животик за други кладя и не други".
Вон он висит, небреженный, под крышей сарая,
Алою кровушкой белую шкурку марая.

*

*

*

Я стою на кухонном подоконнике за занавеской справа,
В красном горшке на синей тарелке с отколотым уголком.
Кажется, я опунция - или, может, агава В общем, малозаметное, с полузасохшим цветком.

Окно". Да, давно не мыли. Не то чтобы запустение,
Но" . Дети, конечно, выросли и". но где же жена?
Ах, как прекрасно мы выглядели, комнатные растения,
Когда в этой старой кухне хозяйничала она.
Мне много воды не надо. Сейчас бы мне - больше света!
Затем сюда и поставили, чтоб почаще цвести.
То есть когда казалось". Но теперь уже это
Для тебя -как будто и не было. Не до меня. Прости.
42

Любимая лжет или терпит едва? Ну что ж, тем прекраснее будут слова.
Да пусть уж судьба приберет и осла Ведь беды -фундамент его ремесла.

*

*

*

Вот то-то и оно, что нам слабо, мой свет,
Всецело осознав, что через двести лет
Заметных перемен под солнцем нет как нет,
С натугой проглотив смешок, застрявший в горле,
Отметив, что налоги вовсе сперли
И что зависишь, строго говоря,
Хрен знает от какого, но царя,
Не говоря -толпы, не говоря - цензуры,
Пересчитав амуры и цезуры,
Извериться в словах и прелестях девах,
И хищну тварь о двух клюющих головах
Зря в небе над собой и тьму - на горизонте,
В последний раз вздохнуть о воле и правах И написать «Из Пиндемонти».

Летейские воды

Это не смерть к нам приходит, пугая,
А начинается просто другая
Жизнь. Но сбывается: мы - это мы.
Там, за рекой, в залетейской долине,
В смутных и нежных пространствах Беллини
Видятся гроты ее и холмы.
Волны в борта ударяют неслышно,
И наполняются музыкой вышней
Сферы: Вивальди, а может быть, Бах.
Взысканы лаской нежданной Господней,
Так и уходим - в рубашке исподней,
С розовой пеной на бледных губах.
43

Так начинается новая эра,
И от Сан-Марко ведет к Cimitero
Длинная стрелка: тончайший изгиб.
И удаляются здешние метки:
Дворик в тени, черно-белые клетки,
Райские яблочки, пухлые детки Но, растворяясь, никто не погиб.
То ли мы к рощам причалим лицейским,
То ли к цветным куполам венецейским Но под знакомый и ласковый кров.
И уплывают в лазури густые
Легкой толпой облачка золотые Общие, видно, для многих миров.

Лариса Щиzоль родилась в Иркутске, училась в Киевском государственном уни­
верситете, работала экономистом, в 1997году уехала в Германию. Автор стuхотвор­
нъtх сборников «Вид из чужого окна» и «Вариант сюжета».
Живет в Мюнхене.

44

Инна ИОХВИДОВИЧ

ОТЦОВСКАЯ КОЖАНКА

Ведь нельзя же залезть в душу челове ка
и узнать все, что он ни думает!
Н . В . Г оголь . « Ш ин ель »

Леня Якименко ненавидел бром, которым его как возбуди­
мого и впечатлительного ребенка, поила мать. Он покорно гло­
тал резко пахнувшую валериану и противный пустырник, бром
же вызывал почти рвоту, впрочем - нервную . И вот почему.
Едва Леня на цыпочках (хотя раньше сбегал со своего пя того) до ­
стигал первого этажа, за одной из дверей начиналось склочное
погавкиванье, я ростно нараставшее по мере его приближения .
Это лаял проклятый Бромик - крохотная гладкошерстная соба ­
чурка, тельце которой еле держали тонкие кривоватые лапки радость, гордость и успокоение старого доктора, жившего на пер ­
вом этаже. Бабушка говорила Лене, что бром - успокоительное
средство, и врач-старик, нажившийся на подпольных абортах,
специально так и назвал собачку - свою усладу. Бабушка без ­
злобно называла Бромика «еврейской овчаркой», и сама смея ­
лась при этом и вытирала слезы в уголках глаз.
Лене было не до смеха. Бромик я влялся ему во сне, но толь­
ко - неожиданно огромным, правда, такими громадинами во
сне была и прочая, внушавшая ему ужас нечисть : тараканы, кло­
пы, летучие мыши, крысы, устроившие себе на дворовой мусорке
посиделки. .. От ночных страхов он писался в постель, от днев­
ных - слезами заливался. Действительно, странным мальчи ­
ком он рос, к тому же смешливым и дурашливым. Единственно
безопасными местами ему представлялись: постель, в которой,
укрывшись с головой одеялом, он был скрыт от ночных напа ­
стей, да старое отцовское кожаное пальто на вешалке в коридоре.
Обвернувшись им, пропахшим кожаной пылью, будто в новую
неприступную кожу, он был неуязвим; пальто было и броней, и
щитом, успокаивало. Кроме того, оно было неотделимо от во все
45

сезоны ходившего в нем отца, хоть строгого и большого, но за­
щитника и спасителя.
Отец был удивительной фигурой в этом женском, не считая
Леонида, царстве: среди матери, бабушки и обеих сестер. Видно, не
мог он сладить с ними со всеми,и потому, придя со службы и отобе­
дав, подолrу лежал он обездвиженно, лицом к стене. Мальчик точ­
но знал, что не спит отец, сл ишком выразительно-бодрствующей
была его спина. Он словно отгораживался ею от них от всех, как-то
автоматически зачислив и сына во враждебный бабский лагерь.
К тому моменту, когда отец внезапно и быстро умер, Леню
приняли в пионеры. Бабушка рассказывала внуку, что отцу не­
правильно поставили диагноз, что то был аппендицит, а врачи
считали, что колика, и засадили в ванну с горячей водой. И хоть
как ни кричал, ни выл, даже бился отец, его не выпустили из ван­
ны: держали насильно. В ней он и скончался.
Так третьеклассник Леня впервые попал на кладбище, где
его прилюдно заставили прощаться с мертвецом. Обливаясь сле­
зами, поцеловал его мальчик в холодную щеку, а потом, скон­
фузясь, вытирал слезы концами нового алого галстука. Все вре­
мя, пока оркестр играл похоронный марш, а гроб на полотенцах
спускали в могилу, Леонид держал <<Пионерский салют», так, что
под конец рука заныла, а опустить - ведь он себе «честное пио­
нерское» дал - нельзя было. Больше всего хотелось ему побы­
стрей очутиться дома, чтобы забраться под отцовскую кожанку,
где тихо и мирно, и не было всех этих жизненных страхов. Дома
он тотчас забрался под нее и заснул, и ему даже сон приснился:
отец, как всегда, лицом к стене, и спина его вечным укором, мол­
чаливо протестовала - и в этом было счастье.
В шестнадцать лет Леня сам одел отцовскую кожанку; как и
для многих старых вещей, для нее не было разрушительным это
самое время. В ней он блаженствовал, она была для него вроде
каркаса, который держал его сущность, не давая расползтись.
Бромик подох, умер и его хозяин, да и бабушки, подхихики­
вавшей над стариком-врачом и его собакой, не было в живых.
Леня с матерью остались вдвоем; сестры поехали в столицы
(одна в Москву, другая в Питер) учиться, повыходили замуж да и
пооставались там.
46

По- прежнему, отцовское пальто умиротворяюще д ействова­
ло на Леню. Сосед и с удивлением взирали, как летом он курил
на балконе, накинув кожанку на плечи от легкой вечерней п ро­
хлады. Неведомо было им, что так он с пасается от страха перед
ними, перед тем, что их обкурит, и они будут жаловаться на него
в домоуправление. Ведь он запомнил, как зимой, когда он курил
в уборной, нервно оглядываясь на ход ившую ходуном ручку д ве­
ри, теребимую нетерпеливым соседом по коммуналке, он с палил
газету, вроде бы, чтобы уничтожить за собой неприятный зап ах,
а на следующий день пришли из ЖЭКа проверять дымоходы; со­
сед и сверху пожаловались, что им тянет дымом.
Соседей он боялся смертельно - и нижних, и верхних, и тех,
кто и справа, и слева, а, особенно тех, время от времени сменя вших­
ся, что проживали с ними. Конечно, считал он, во многом виновата
и мать, находившаяся в извечном конфликте со всеми, с кем при­
ходилось жить. Она подозревала их во всевозможных пакостях, на­
чиная от порчи вещей и пищи и заканчивая покушением на жизнь.
Однажды она сообщила Лене, что очередная соседка хочет извести
их со свету газом, специально включает газовую колонку, а горелку
не зажигает, затем плотно закрывает свою дверь, и, наверное, рас­
пахивает у себя в комнате окно, несмотря на трескучие морозы.
-Но, мама, - пытался сначала резонно рассуждать Леня, она сама задохнется. Подумай, о чем ты говоришь?
- А может у нее иммунитет, невосприимчивость к газу, а нас
уморит! Сколько, вон, читаешь, людей позадыхалось - тьма, объясняла она, победно поджимая губы.
И он начинал чувствовать этот уд ушливо-лезущий запах, и,
зад ыхаясь, раскрывал окна, вдыхая морозный воздух огромны­
ми судорожными глотками.
Вырос Леони д негромко разговаривающим, с вкрад чивой
неслышной поход кой; ему чуд илось, что только ступ ни он п о­
настоящему, по-мужски, тут бы сосед и и застучали бы него­
д ующе по трубе парового отопления, так он и п роносился на д
п олом чуть ли не ангелом порхающим. Любая поломка, выход
из строя сантехники, водоп ровода, газа, электричества, быто­
вой техники, радио и телевизора - п ривод или его в отчаянье;
казалось, что вот-вот разразится, в чем-то подобная мировой,
катастрофа.
47

Леня решил писать, он слышал, что таким методом можно
успешно бороться и победить страхи и прочие недуги. Но дальша
фразы: «Я сын несчастного инженера .. » дело не пошло. Он за­
думался и больше уж не написал ни единого предложения за всю
свою последующую жизнь. Ему вдруг пришла в голову потряс­
шая его, обжегшая, как кипятком обварившая все нутро, мысль:
не должно оставаться никаких материальных доказательств про­
цессов мышления.
Он вспомнил, как перехватывали учителя записки, конфи­
сковывали девичьи дневники , зачитывали их перед классом, вы­
зывали на педсовет родителей. «Страшно, когда узнают, что ду­
мает человек!» - посетило его. «Нет, нельзя этого делать, никак
нельзя», - решил Леня, и вдруг придумал выход: «Можно про­
сто думать!!! И об этом-то наверняка никто, никакие прокуроры
и судьи, никакая служба безопасности - не дознаются, а детек­
торы лжи, слава Те Господи, только в Америке». И стал он в раз­
думьях проводить все свое время, свободное от учебы да работы.
Образовалась у него, как у других, библиотеки, фоно- и ви­
деотеки, -своя коллекция. Коллекция мыслей. Леня радовался:
ведь то была «незримая» коллекция! Много в ней было различ­
ных мыслей. Время от времени он словно бы нырял вглубь себя,
вытаскивая на поверхность какую-нибудь из них, перемусоливая
ее так и эдак, и снова, драгоценную прятал глубоко. Были у него и
любимые, вроде той, что будто бы его вырастили в пробирке, как
выращивал зародыши итальянец Петруччио, о котором когда-то
много писали в газетах. А теперь, и до конца дней, будут учить
всему. Или о том, что бабушку можно было спасти от смерти и,
более того, сделать молодой; так же как-то закралась в него, что
он великий, может быть, самый великий мыслитель всех времен
и народов, только пока что этого никто не знает, да еще о том, что
Леонардо да Винчи был самый что ни на есть средний человек,
каким и надлежит быть каждому, а если все ниже нормы, то не­
чего человечеству и существовать: недостойно оно и обречено на
гибель...
Но раз с ним все же случилась промашка. Не сдержался он,
выпустил свою внутреннюю, потаенную жизнь наружу. Произо­
шло это в исполкоме, куда пришел он в очередной раз о кварти48

ре хлопотать. С очереди, давней, их сняли еще когда отец умер;
увеличивались подушные метры на каждого, хоть и стоял покой­
ник на очереди с сорок шестого года, сразу после фронта. Потом в
очереди все же восстановили, но умерла бабушка, не дождавшись
заветной изолированной, разъехались сестры, и стало вовсе туго:
получалось, что у них в двух смежных комнатах в коммуналке большой метраж. И, отправившись в свой поход в жилотдел ис­
полкома, Леня негодуя раскричался, о том, что стоят они в очере­
ди больше тридцати пяти лет, и неужто его матери, не дождаться,
тоже в коммуналке сгнить?! Он орал о мертвой бабке, о врачах,
сгубивших отца, о старшей сестре, умершей несколько лет назад
при родах, о младшей, живущей в Ленинграде в общежитии, о
себе, неприкаянном ... И, незаметно для себя, выплеснул ужасав­
шую его мысль, одну из самых секретных в его «коллекции» мыс­
лей: «Да вся эта система - и здравоохранение, и соцобеспечение,
и коммунальная, и жилстроительство, и суд -все-все направлено
против человека! Это геноцид собственного народа!»
Он в запале и не заметил, когда они успели вызвать мили­
цию. Те забрали его в подрайон, проверили данные в паспортном
столе и вызвали другую бригаду. Леня вздрогнул, увидев санита­
ров-гигантов, - это была расплата за выплеск. Про дальнейшее
- поездку в «псиихиатрической скорой», «буйняк», в который
его засадили по приезде в больницу, весь последующий месяц в
психушке -он не любил вспоминать. Да и невозможно жить че­
ловеку с такими «воспоминаниями»! Он и похоронил их в себе.
Разве что стал носить с собою хоть какие-нибудь деньги: обо­
зленные санитары, обшарив все его карманы, обнаружив лишь
двадцать копеек да талончики на транспорт, избили его, как и в
милиции, - умело, без следов.
Из-за ночного недержания мочи не взяли Леню в армию;
повезло ему очень, ведь в те годы брали всех, даже заведомых
инвалидов. Отучился он, не без трудностей, в вечернем электро­
механическом техникуме.
Он часто подумывал о женитьбе, да что-то никак не выходило.
Может быть из-за постоянной привычки думать он не решался с
девушками ни на что. Подчас ему казалось, что и к лучшему это,
что в мечтах можно проделывать с ними все, что заблагорассудит49

ся. А всякий раз, когда приходилось ему действовать, то пропадал
к этому интерес, становилось блекло, скучно и тоскливо. К тем де­
вушкам, что нравились ему, он и приблизиться боялся - могли
подумать, что он назойлив, что пристает, - так ни разу он и не
осмелился, хотя сотни раз проделывал это мысленно. А женщи­
ны, что были постарше и, как он знал, охотно пошли бы навстречу
его желаниям, были и совсем не нужны ему. Ходил он со своими
тревогами к сексопатологу, тот его заверил, что с физической сто­
роны все у него в порядке, нужно только побольше уверенности в
себе, а, главное, ни о чем в тот миг не думать, а тем более о послед­
ствиях . «А как можно было быть самоуверенным или не думать?»
- недоумевал и терялся он. Со времени неудачного занятия пи­
сательством думать он приучил себя всегда! Быть же уверенным
в себе он мог только в видавшей виды отцовской кожанке. Но не
ляжешь в постель с женщиной в кожаном пальто?
Работа его в пусконаладочном управлении была связана с
разъездами и с командировками. Бригадой выезжали они, и ме­
сяц-полтора проводили на объекте . Жили в гостиницах. Коридо­
ры и номера провинциальных отелей были для Лени продолже­
нием коммуналки, где невозможно было уединиться.
Обычно, вечерами собирались бригадой в чьем-нибудь но­
мере - выпить, закусить, поговорить. Леня сдавал свою долю
денег в общую кассу, в складчину, но на пьянку старался под ка­
ким-нибудь предлогом не пойти или улизнуть после первой же
стопки. Ему претили одни и те же разговоры про баб, его даже не
утешало, что на свете есть еще большие изгои, чем он: женщи­
ны. Ему только и хотелось, что побыть одному, порыться в «кол­
лекции», получить от этого удовольствие. Он был равнодушен к
молве о себе, дескать, занимается в номере онанизмом; а не пьет
потому, что шизик - лекарствами накачанный.
За стеной слышались взрывы хохота, но, отключив внешний
слух , Леня как бы услышал голос сестры, хлопотавшей по обмену
квартир - две их смежные комнаты на одну, тоже в коммунал­
ке, но в Ленинграде. Перед своим отъездом она разговаривала по
телефону с наблюдавшим Леню врачом-психиатром, и тот разъ­
яснил ей, что у них могут быть трудности с обменом из-за того,
что после исполкомовского случая Леня состоит на психучете.
«И как еще можно квалифицировать это, как не нарушение прав
50

человека, как не геноцид», - спокойно, не как перед посадкой в
психушку, констатировал он.
Лежа, он мирно размышлял, пока равномерное течение его
мыслей не стала вытеснять тревога. Отчего она родилась? В чем
были ее истоки? Он бы не мог сказать. Он пытался анализировать
события последних дней - ничего особенного, если не считать,
что начитался он научно-популярных ж:у1шалов и фантастики.
Что было еще? Да вроде бы и ничего, вчера в кинотеатре смотрел
старый фильм, гоголевскую «Шинель» с несчастным Акакием
Акакиевичем в исполнении Ролана Быкова. И странно связыва­
лось вот что: буквально за день до вчерашнего фильма в одном из
журналов, в какой-то статейке, он прочел, что «акакия» означает
«прах». И что «акакию», горсть праха в мешочке, держал в одной
руке византийский император, уравновешивая скипетр в другой.
Но не это, нет, не это его взволновало_ <:<-Чт.о же? - заметался он
снова. - Кажется, кажется... В одной из фантастических книг
было про мыслеулавливателей, про специалистов-«щупачей»,
схватывавших чужие мысли. Фу, бред какой-то!»
Был он весь дрожащим и вспотевшим. Но, несмотря на то,
что обругал себя, в нем продолжалось: « Нет, этого не может
быть! И в СССР этого не будет - не то ршшитие науки и техни­
ки! А если все-таки будет? Куда же скрыться? Некуда бежать? Ты
весь на виду, на ладошке, и прихлопывать даже не надо, ты комашка, даже и прихлопа не стоишь, чего об тебя руки марать!
М-о-о-жно контролировать, манипулировать, роботизировать...
ровать... ровать... ровать... »
Леня вскочил с дивана, но в тот же миг радостно-возбужден­
но вновь плюхнулся на него Он ликовал! Он нашел выход! И это
было так же просто, как и все гениальное! Эта мысль вспышкой
озарила темноту его естества. И как же :::r11:�1 он раньше не дошел до
этого? «Если придумают что-нибудь эдакое, что и мысли ста­

нут известны, и деться некуда будет, я перестану думать!»
Уснул он успокоенным, считая, что нашел выход из самой глав­
ной, грозящей ему опасности.
Стояло погожее апрельское утро, но Леня решил надеть ко­
жанку, чтобы полностью ощутить душевный комфорт после по­
сетившего его вчера конгениального решения. Он полез в гости51

ничный шифоньер. Пальто, еще вчера им бережно повешенное
на пластмассовую вешалку, исчезло. Обмякнув, он рухнул на
стул. Вертевшийся тут же молодой, с симпатичным румянцем на
всю щеку, похожий на киношного Леля из «Снегурочки», Витек,
хихикнул:
- Ленчик, мы еще вчера, это твое, прости Господи за назва­
ние, «пальто» выбросили на мусорку.
-А-а-а, -Леня не мог даже отвечать, он только, раскачива­
ясь, стонал.
- Чего расстраиваешься, Лень! Мы с ребятами сбросились
и купили тебе классную куртку на толчке, фирмовую! Рассудили
так, сколько ты уже денег на выпивку сдал, а сам ни капли. Мы
тебе должны, мы и купили.
Словно в фильме, дверь в номер распахнулась и, под звуки
исполняемого ими самими туша, вошли еще трое парней, неся
куртку.
- 0-о-о, -монотонно выводил Леня.
- На, носи на здоровье! Носи! И сам не срамись, и нас не срами, как в том кожане, - торжественно, как праздничную речь,
произнес бригадир.
Леня продолжал стонать, раскачиваясь и не отводя взгляда
от темной пустоты раскрытого платяного шкафа.
- 0-о-о-а-а-а-у-у-у-ю-ю-ю-а... - выливались из него гласные
звуки, будто весь он состоял из них, а слова и не появились вовсе.

Инна Иохвидович родил ась в Харькове, окончила Литературный институт име­
ни Горького, автор двух книг прозы. Живет в Штутгар те.

52

Михаил ХЕЙФЕЦ

СПАСТИ КАМЕР-ЮНКЕРА ПУШКИНА

История одного несостоявшегося подвига
Пушкина я возненавидел еще в детстве. Можно сказать, как­
то сразу не заладилось. Еще с детского сада. Помню, сидим мы
группой, вос питалка чего-то нам читает. Занудное такое, в сти­
хах. Не помню, что уж я там сделал. Но только вдруг слышу:
- Питунин! Я, между п рочим, к тебе обращаюсь!
Я аж вздрогнул.
-Питунин! Тебе что, не интересно?
Мне хоть и п ять лет было, но уже понимал, что воп рос с подвохом. Сижу, молчу. А воспиталка не унимается.
- Питунин! Ты что, Пушкина не любишь?
Мне бы опять промолчать. А я возьми да и ляпни:
-Не люблю.
Пять лет. Дурак еще был. Откуда я знал, что не любить Пуш­
кина нельзя. Это я уже потом узнал, что любимый поэт - Пуш­
кин, композитор - Чайковский, ну, а художник, естественно, Репин. Но тогда я еще этого не знал. Вот и ляпнул.
Воспиталка аж подскочила на месте.
- Питунин! Как ты можешь не любить Пушкина? Все любят,
а ты... Пошел в угол! И про подъемный кран можешь забыть на­
всегда.
А вот это уже было серьезно.
Машинка эта, подъемный кран, была на весь детский сад одна.
И из-за нее все время возникали конфликты. Потому что всем
хотелось в нее поиграть. Там было три таких маленьких ручки.
Крутишь одну - стрела крана поворачивается. Крутишь другую стрела поднимается или опускается. Крутишь третью - веревоч­
ка начинает наматываться или разматываться. И если на крю­
чочек что-нибудь подцепить, то можно по-настоящему поднять
какой-нибудь кубик. Или еще чего...
53

А если еще добавить звук ... Например, при повороте делать
так: «Д-жж-ж-ж-жж». А когда вверх-вниз, то «бр-р-р-р-р». А ког­
да наматывается веревочка, то это уже «тук-тук-тук-тую> ...
И чтобы мальчишки постоянно не дрались, у нас на эту ма­
шинку очередь была на месяц вперед расписана. И надо же именно сегодня как раз должна была быть моя очередь. А я стою
в углу!
Все уже Пушкиным насладились. Кто чем занимается. А Соло­
вьев - его очередь, между прочим, только завтра - с подъемным
краном специально, гад, напротив меня: «д-ж-ж-ж ... бр-р-р-р»...
Вверх-вниз... «Тук-тук-тук»... Это -груз пошел. Гад! Гад! Гад!
И так мне обидно стало, что я не выдержал и разревелся. Стою,
слезы текут. А всем почему-то очень весело. Смеются. А Соловьев
еще пуще: «Д-ж-ж-ж-ж. .. Бр-р-р-р»...
А воспиталка:
- Ну что, Питунин? В следующий раз будешь, как все, Пуш­
кина слушать?
Ну и как я после этого должен был относиться к Пушкину? Вот
убили его - и правильно сделали! Раньше еще надо было!
На самом деле могли и раньше. Чего стоила одна только дуэль
с офицером генерального штаба Зубовым. Не понравилось Пуш­
кину, как тот в карты играет. Слово за слово ... Кончилось дуэлью.
Помните повесть «Выстрел»? Еще фильм был классный с Ка­
заковым и Яковлевым. Там Казаков, ну, по повести - Сильвио,
стреляется с Яковлевым. А тот стоит напротив него и черешню
ест. Да еще и косточками плю ется. Так это Пушкин с себя пи­
сал. Это он вот так вот стоял под пистолетом и плевал косточка­
ми, когда с Зубовым дрался. Только его противник, в отличие от
Сильвио, благородства особенного не проявил и пальнул в Пуш­
кина совсем нешуточно. Чудом не попал. Но не попал.
А что Пушкин? А ничего. Поставил своего противника к ба­
рьеру, доел не спеша вишню. А потом пальнул в воздух, да и по­
ехал себе домой. А ведь стрелялись с 12 шагов. Что это значит?
На самом деле барьер не один. Их - два. Скажем, втыкают
две сабли на расстоянии 10 шагов. Противники становятся еще
на пять шагов каждый от своего барьера. Потом по сигналу начи­
наю т сходиться. Стрелять можно в любой момент после сигнала.
54

Пушкин, видимо, больше доверял судьбе, чем баллистике
гладкоствольного пистолета, которая и впрямь была никудыш­
ней. Одному богу известно, куда полетит пуля. Поэтому он ни­
когда первым не стрелял. В этом был свой резон. Тот, за кем оста­
вался выстрел, мог не спеша подойти к барьеру. Потом потребо­
вать, чтобы и противник подошел вплотную к своему барьеру.

И

уже после этого спокойно стрелять с минимального расстояния.
С расстояния, на котором даже недостатки баллистики гладко­
ствольного пистолета вряд ли могли кого-то уберечь. Но об этом
я узнал уже потом, когда пошел в школу.

У меня день рождения -

31 августа. Не знаю почему, но я

очень этим гордился. Вот исполнилось мне семь лет, и на сле­
дующий день я уже в школе. Какой-то был тут несвойственный
мне в остальном порядок. Кому-то приходится ждать еще чуть
не полгода. Кому-то, наоборот, идти раньше времени.
- вот положено идти в школу в семь лет, я и пошел.

А у меня
И почему-то

мне казалось, что уже только поэтому у меня в школе все будет
хорошо. Не то, что в детском саду.
Помню первый день. Заходим мы с мамой в школу. Старинное
такое большое здание на углу Кировского проспекта, ну, сейчас­
то - Каменноостровского, и Скороходова.
Вестибюль. На входе - огромный бюст в человеческий рост.
Ну, рост семилетнего человека. Весь - черный. Кудрявый. Я сна­
чала подумал : Ленин. Потом присмотрелся - нет, не похож. Ду­
маю, кто ж еще может быть?

А мама говорит: «Ты будешь учиться

в 69-й школе имени Александра Сергеевича Пушкина. Бывшем
Царскосельском лицее » .
Приехали. Я-то думал, что с Пушкиным покончено. Что он на­
всегда остался там, в детском саду.

А он - вот он. В мой рост. И

здесь за мной увязался.

И понял я, вот сразу как-то почувствовал, что ничего хороше­
го меня в этой школе не ждет. Спрашивается: зачем надо было
отправлять меня в 69-ю, когда на одну остановку ближе, на Ма­
лой Монетной - 86-я школа, и там почти весь наш дом учится?
Вот чего спрашивается мне лишнюю остановку плюхать? Ради
Пушкина? Да мне его еще в детском саду хватило.

55

Бывший лицей - старинный ч етырехэтажный особняк. Длин­
нющие коридоры . Лепка. Зеркала. На втором этаже - огромный
актовый зал. А в фойе что-то типа музея. Ну, конечно, про Пуш­
кина. Про кого же еще?

И вот в первый же день повели нас туда. Наша классная учил­
ка битый час: бу-бу-бу . . . бу-бу-бу . . . Стихи еще какие-то читала. Я
думаю: это что ж, так все десять лет и будет? Вот чего меня в 86-ю
не отдали?
Смотрю, на одной из витрин фотография: пистолеты такие
старинные. Я, естественно, туда. А на что еще смотреть?

И тут училка:
- Мальчик, тебе что, про Пушкина не интересно?
Она даже наших фамилий тогда еще не знала.
Ну, я-то в детский сад все-таки не зря ходил. Кое-чему научился.
- Нет, - говорю, - интересно.
А эта сво е :

-А мне кажется, что нет.
И потом уже ко всем :
- Страшно подумать, что кого-то может оставить равнодуш­
ным гибель поэта.

И на меня с укором так смотрит. И все тоже вслед за ней на
меня уставились, как будто я самолично этого Пушкина пристре­
лил.
- Н еужели, - спрашивает, - тебе совсем не жалко Пушкина?
- Нет, - говорю, - жалко.
Спасибо детскому саду.
Она головой покачала. Типа, не верю.
- Мне кажется, тебе следовало бы выбрать другую школу.
Да я это уже и сам понял.
Фойе с музеем практически всегда было закрыто. Но иногда
нет-нет да удавалось туда заскочить.

И тогда я неизменно шел

к картине, на которой был изображен раненый Пушкин, целя­
щийся из пистолета в Дантеса. Там еще табличка была: «Дуэль
Пушкина съ Дантесомъ-Геккеренъ 27-го января 1837 г., рис. Ко­
верзневъ, грав. Герасимовъ » . Еще с твердым знаком на конце.
Я все никак не мог понять: почему Дантес убил Пушкина, а
тот Дантеса - нет? Мы с моим соседом по парте Дубасовым не

56

раз это обсуждали.

И пришли к выводу, что Дантес, конечно же,

лучше стрелял, потому что он военный.
Еще мы спорили: какое между ними было расстояние? П о
картине выходило метров десять. Может чуть меньше. Даже если
и десять.
Мы с Дубасовым специально проверяли, если встать на таком
расстоянии, соединить указательный и средний палец, как будто
это дуло пистолета, и вытянуть руку по направлению к противни­
ку. . . Чуть прицелиться . . . Бах! Ну, просто невозможно промазать.

А Пушкин - промазал ! Мы с Дубасовым - не могли промазать,
Дантес не промазал, а он - промазал. С десяти метров ! Вот вам
и Пушкин ... Ш колу именем его назвали . . .
На самом деле, там было меньше чем десять метров. О т силы
- семь. Десять шагов, почти по колено в снегу отмеренные се­
кундантом среднего роста. . . Максимум - семь метров.
Пушкин к тому времени участвовал уже более чем в 20 дуэ­
лях. Какие-то заканчивались полюбовно. Какие-то - выстрела­
ми. Самая безумная была с подполковником Старовым во время
Кишиневской ссылки.
Спор наиглупейший вышел . На балу. Типа, как сейчас на тан­
цах. Не поделили, что танцевать: мазурку или вальс.

А условия
А

были еще жестче, чем на дуэли с Дантесом . Куда уж жестче?
вот куда: не десять шагов, а восемь!

И, главное, из-за чего? Ма­

зурку или вальс танцевать!
Пушкин по своему обыкновению - стоит, ждет. Полковник
стреляет первым. В голову, сволочь, целил.

И почти попал. А
И того заставил тоже вплот­
ную к барьеру стать. Руку с пистолетом вытянул. А там расстоя­
Пушкин до своего барьера дошел.

ние - от силы пять метров. Можно сказать, чуть не уперся дуло м
в башку дурную этого полковника. Тот стоит - ни жив, н и мертв.
Сам-то он целил по-настоящему.

И за такой выстрел полагается

отвечать тем же. Постоял так Пушкин, погрозил ему пистолетом ,
а потом пальнул в сторону, д а и поехал себе восвояси. Вот в а м и
писака-бумагомарака. . .
Но м ы тогда этого ничего н е знали. Нам про это ничего не
рассказывали. Фигне всякой учили . . . Может так и надо было, но

57

только учился я хреново. Стали вызывать в школу мать. Они с от­
цом уже к тому времени разошлись, так что мы с сестрой только
с мамой жили. Мама была врачом. Работала на полторы ставки,
чтобы больше зарабатывать. Возвращалась домой поздно. Ко­
нечно, ей было не до того, сделали мы уроки или нет.
Спросит:
- Уроки сделали?
Что я скажу - « не сделал» ? Н ет, конечно. Так и учился коекак . . . Постепенно привык. Школа, как школа. Уроки, продленка . . .
Где-то в классе втором училка однажды говорит:
- Надеюсь, все помнят, в школе имени кого вы учитесь?
Забудешь тут

.

- Мы решили провести выставку рисунков, посвященных
творчеству Пушкина. Младшие классы рисуют что-нибудь по его
сказкам. Дубасов! - это моему соседу по парте. - Дубасов, какие
сказки Пушкина ты знаешь?
Все-таки мне повезло, что в классе еще есть Дубасов. Если бы
не он, так мне бы одному доставалось.

А так - сначала Дубасов.

Может, потому что он на « Д » , а я в журнале на « П » , дальше стою.
Все легче.
Потом, когда уже ему двойку поставили, Дубасов в сердцах и
говорит:
- Вот чего Дантес не мог Пушкина чуточку раньше пристре­
лить? Пока тот еще эти сказки не написал?
Хотя у Дубасова не только с Пушкиным проблемы были. В
старших классах, когда мы начали мурыжить «Муму» , училка
возьми да и спроси:
- Дубасов, а ты бы утопил Муму?
Вот как тут отвечать? Вроде как Герасим этот - хороший.

И

сделал все правильно. Хотя, конечно, Муму жалко ... Короче, ре­
шил Дубасов, что правильно будет, как Герасим.
- Да, - говорит.
Не потому что он действительно эту Муму утопить хотел, а так,
чтобы училке угодить.

А училка как заорет:
- Живодер! Пошел вон из класса!
Вот и угодил.

58

Учим дальше эту «Муму » . Проходит еще пару недель. Дубасов
немного расслабился.

А тут училка возьми, да и опять спроси его:

- Дубасов, тебе хоть немножко жалко Муму?
- Да, - отвечает. - Жалко.
Вроде правильно ответил.

А она опять как заорет:
- Врешь! Пошел вон из класса!

И вдогонку еще:
- Живодер !

А какой он живодер? У него дома в трехлитровой банке хомяк
живет. И Дубик за ним ухаживает. Семечки ему покупает. Пять
копеек маленький стаканчик, 10 - большой. Только на большой
никогда денег не хватает. Сам не ест, хотя и очень хочется. Все
хомяку. Ну, и какой он после этого живодер?
Но это потом уже было, через несколько лет.

А тогда посадили

всех рисовать сказки эти. С рисованием у меня - полный облом.
Даже еще хуже, чем с математикой. Это при том, что с математи­
кой у меня хуже некуда.
Все сидят, что-то рисуют. Кто - золотую рыбку, кто - Русла­
на с Людмилой. Но это больше девчонки. Стал я думать: как бы
так нарисовать, чтобы при этом поменьше нарисовать. Думал,
думал ... Придумал.
Нарисовал холмик такой. На нем крест. На кресте - таблич­
ка. На табличке написал: «Поп » . Потом нарисовал рядом мужи­
ка. По принципу: палка, палка, огуречик. Ко рту его пририсовал
такой полукружок, как в карикатурах, когда говорят что-то, - и
там написал : «Ха-ха-ха! » Вроде, как мужик смеется.
Если честно, мне самому понравилось.

И Дубасову тоже.

Почему-то я решил, что это и училке нашей непременно должно
понравиться. Даже размечтался, как мой рисунок в фойе, где му­
зей, выставят. Дубасов даже предложил, давай, мол, еще поболь­
ше крестов и могил нарисуем . Как будто он не одного, а много
попов замочил. Но я подумал, что это уже будет лишнее. В сказке
все-таки только про одного попа . . .
Сдали м ы работы. Я , н е поверите, первый раз з а два года ждал
следующего урока.
Дождался.
- Питунин ! Это что за сказка?

59

Чего тут непонятного?
- Про попа, - говорю, - и его работника.
- Где же здесь поп? - спрашивает.
- Умер, - говорю, - уже. Это как бы уже после третьего
щелчка.
Сказал и подумал: хорошее название для картины - « После
третьего щелчка» . Сейчас бы я уже, конечно, сформулировал по­
другому: « ЭПИЛОГ» .
- А это что? - дуру и з себя строит. - Что это з а «ха-ха-ха » ?
- Радуется, - говорю.
- Чему?
- Наверное, что попа убил, - отвечаю.
И ведь не отстает.
- А что тут смешного?
- А я почем знаю? Что я - Пушкин?
Зря я, конечно, так сказал. Даже Дубасов понял, что зря. Толкнул меня, да уж поздно.
Началось . . .
- Д а как т ы смеешь имя Пушкина . . . Ничего святого . . .
Короче, выгнали меня из класса:
- Иди, покажи свое художество завучу.
Вот слоняюсь я со своим « художеством» по коридорам. Что я,
дурак, к завучу идти? Слоняюсь, короче, по коридорам, а там Сека с Витьком. Один - второгодник, а другой - просто дебил.
Но здоровенный. Хорошо ему. Если ты - здоровенный, так мож­
но и дебилом.
Меня увидели - обрадовались:
- О ! Пит, ты чего здесь?
Рисунок посмотрели. Одобрили. Хороший, говорят, рисунок.
- Дура она, - говорят.
Да я и сам знаю. А что толку? Но все равно приятно, что комуто понравилось.
Сека предложил:
- Давай, в трясучку по копеечке сыграем.
Типа, в компанию они меня берут. Ну, как тут откажешься?
Вот, как он так трясет, что ни разу угадать невозможно! Короче,
проиграл я десять копеек. А больше и не было. Это сейчас десять
копеек - фигня. А тогда . . . Если с умом потратить . . .

60

Например, можно было купить фруктовое мороженое за семь
копеек. И еще останется три на газировку с сиропом. А если пить
воду без сиропа, то хватит на один выстрел из воздушки в тире.
Или, даже лучше : два раза выстрелить в тире из воздушки, это

4

-

копейки. За пять копеек купить маленький стаканчик семечек

и еще оставалась копейка на стакан газировки без сиропа. Или
вот еще: купить коржик с глазурью за семь копеек. . . Да мало ли
как можно было потратить десять копеек?
Да только не было у меня уже десяти копеек. А кто, спраши­
вается, виноват, что остался я без десяти копеек? Как ни крути,
- Пушкин. Ведь из класса-то меня из-за него выгнали. Прав был
Дубик: чего его раньше-то не убили?
А, кстати, когда он написал эти свои сказки?
Между прочим, не убили его раньше, потому что так было на
роду написано. Как-то еще по молодости, почти сразу после ли­
цея, пошел Пушкин со своим приятелем, неким капитаном Из­
майловского полка, к гадалке. А та возьми да и нагадай Пушкину
погибель через «белого человека» . А дружку его, капитану, - во­
обще скорую смерть, прямо на днях. В двадцать лет кто такую
фигню всерьез воспринимает? Ну, прикололись. Посмеялись,
да и забыли. . . Да только буквально на следующий день дружка
пушкинского, капитана этого, какой-то солдатик штыком при­
колол. Насмерть.
Вот вам и развлеклись. Тут поневоле суеверным станешь.
А если полностью, то вот что гадалка сказала: « Проживешь
долго, если на 37-м году жизни не случится беды от белого че­
ловека, белой головы или белой лошади » . Потому он никого и
не боялся. Потому и стоял спокойно под пулями. Знал: еще не
время.
А «белый человек» появился в Петербурге 11 октября 1833
года.
Вообще-то, правильно говорить: д'Антес. Как д'Артаньян. Ну
да это не важно. Вот чего, спрашивается, его принесло в Россию?
Да он и не собирался. Ему главное было унести ноги из Фран­
ции. Все « нажитое непосильным трудом » у его семейки во вре­
мя революции отобрали. И болтался он по Европе, искал, куда

61

бы пристроится. При

дворе прусского принца Вильгельма с

грехом пополам выклянчил чин унтер-офицера. Только одно
название, что чин. Да только и туда еще надо было доехать. А не
н а что ! Совсем поиздержался в дороге. Застрял, что наш Хле­
стаков, в каком-то уездном трактире без всякой надежды рас­
платиться. И вот тут начинается для него счастливая череда со­
быти й .
В Россию тем ж е временем возвращается голландский посол,
некий барон Геккерен. И надо же так случиться, что ломается у
его кареты колесо как раз неподалеку от того самого трактира.
Судьба !
Познакомились. И так друг дружке понравились, что старик­
барон берет молодого Дантеса и везет с собой в Петербург. Даль­
ше - больше. Усыновляет. Делает наследником титула и всего
состояния. Выводит в свет. Представляет императору. А тот, не­
долго думая, назначает его в гвардию. О-ба-на! Вся гвардия стоит
на ушах! Какого-то французишку - в гвардию ! Так, за здорово
живешь!
Еще вчера и унтер-офицером был рад пристроиться. Это же
вообще ничего. Хуже прапора. Только портянки на складе выда­
вать. А тут - на тебе, поручик Кавалергардского полка!
Остается только добавить, что форма у них была белого цвета,
и ездили они в полку на белых лошадях. И сам он был блондин.
Вот все и сошлось. Знала гадалка свое дело.
А Пушкин? Он что, забыл, чего ему нагадали? У него что, с
памятью плохо было? Типа, как у меня?
У меня всегда с памятью были проблемы. Страшнее всего,
даже хуже математики, было учить тексты. А поскольку мы учи­
лись в 69-й имени Пушкина, то там решили, что мы чуть не всего
его должны наизусть знать.
Мама говорит, она ж врач, это из-за того, что у меня было со­
трясение мозга. Играли мы как-то во дворе в пожарников. Дело
было зимой. У нас во дворе горка стояла. Высокая. Метра три. И
с одной стороны перил не было. А я забыл, что их нет. Облоко­
тился. А перил-то - нет! Ну, и полетел три метра вниз головой.
Хорошо, там еще немножко снега внизу было. Но приложился
крепко. З ато потом две недели дома сидел. Если честно, я бы так

62

согласился каждые две недели вниз головой летать, только что­
бы потом в детский сад не ходить.
Не знаю, это или что другое, а тексты наизусть мне действи­
тельно давались трудно. Правда, не все.
Вот ведь какая странность. Скажем, поют старшие во дворе
какую-нибудь пахабень. Типа: «Ах, Зоя, кому давала стоя? » Или
про курву с котелком, что пешком по шпалам ... И прочее ... И ведь
прилипает без всякой зубрежки. А начнешь зубрить Пушкина . . .
Хотя, опять-таки, зависит о т того, что это за Пушкин. У нас
во дворе того же « Евгения Онегина» почти все назубок знали.
Правда, в несколько необычной редакции. И ведь никто специ­
ально не учил. Жаль, привести пример нельзя. Так сказать, не
для публичного исполнения.
Переделывали у нас во дворе все, что угодно. Ну и Пушкину,
конечно, больше всех доставалось. На то он и - « наше все » .
Иногда получалось смешно. Иногда - похабно. Он, кстати, и
сам был на это мастер. Но это я уже потом узнал, когда вырос. И ,
разумеется, н е в 69-й школе.
Но чаще все-таки выходило смешно. Мне больше всего «Луко­
морье» нравилось.

У Лукоморья дуб срубили,
Златую цепь в музе й снесли,
Кота в зверятник запустили,
Русалку в бочку посадили
И нап исали : «Огурцы » .
Нам с Дубасовым нравилось. Да и не только нам . Вот чего
только только не переделывали! Тогда как раз всякая музыка из
за кордона стала до нас доходить. « Битлз » , ну и всякое такое . . .
Английского, конечно, никто толком не знал. Н у что мы там учи­
ли? «Май нейм из . . . Айм - пайния . . . » и прочую хрень.

А петь то хотелось. Вот и переделывали. Круче всего повезло
«Шизгари » , которые - « Shocking Blue» . Там еще вступление та­
кое классное: «Ту-ту ту-ту, ту-ту ту-ту . . . » Ре минор - соль мажор,
ре минор - соль мажор, ду-ду-ду-ду - ля септ. А потом надо все
струны отпустить и только одну пустую, пятую - ля -

со всей

силы оттянуть . . . Бемс! И пошло :

63

п о сле пьянки очень зло й,
п осле пьянки сам н е свой .
Хотел б ы очень вып ить я ,
Но нету де нег у меня.
Хабарик! Я нашел хабарик!
О н валялся в туалете на газете.

Я
Я

Ре минор - соль мажор, ду-ду-ду-ду. . .
Большой был репертуар. И ведь никто н е заставлял специ­
ально учить, но все знали. Вот почему Пушкин так не учится? В
смысле, тот, настоящий Пушкин, которого в школе.
Добрались мы с грехом пополам до « Евгения Онегина» . Ко­
нечно, сразу наизусть дают учить.

Первые пять глав. Дубасов

так даже и не пытался. А я решил попробовать. Честно ходил с
книжкой. Учил. Старался. Сам себя проверял. Вроде, получается.
Решил показать Дубасову. Сунул ему книжку.
- Проверяй, - говорю.
Надо было видеть, какими глазами смотрел на меня Дубасов.
- Че, - спрашивает, - все пять?
- Пока две, - отвечаю.
И вот стою я, хочу начать и вдруг понимаю, что не могу. Ко­
нечно, первые строчки помню. Кто ж их не знает? А там, даль­
ше . . . Руки почему-то вспотели . . .
Дубасов говорит:
- Ты начни, а там само пойдет . . .
Н и фига.
А Дубасов:
- Д а наплюй ты. Может, не вызовут.
Н о , конечно, вызвали. Стою, потею. Училка хищно смотрит.
Скалится. Но для приличия ждет. А может, просто поиздеваться
решила.
- Ну, - подсказывает училка. - Мой дядя самых честных
правил, когда не в шутку занемог . . . ну. . .
А у меня в голове только одно продолжение - то, дворовое: « . . .
кобыле так с утра заправил, что дворник вытащить н е мог. " » И
ни в какую уйти от этих строчек не могу. А дальше там и того
хуже. Но не стану же я это ей читать. Даже трудно представить,
что с ней тогда будет. Хотя . . . Она же местная, с Петроградской.

64

Здесь и выросла. А раз так, то не может не знать . . . У нас все зна­
ют. И девчонки и мальчишки.
Короче, двойка. Вызов родителей в школу. У меня всех роди­
телей - одна мама. Жалко ее. Себя жалко. Дубасова жалко. Всех
жалко, кроме Пушкина.
Мама начинает опять рассказывать про мои два сотрясения
мозга. На жалость хочет взять. Да не на ту напала.
Тогда мама говорит:
- Может, ему в виде исключения, раз у него такие проблемы
с памятью, вместо того, чтобы учить наизусть, переписать этот
текст от руки в тетрадку?
Я в ужасе смотрю на маму. Это что же, всего « Евгения Онегина» в тетрадку? Это сколько же тетрадок надо?
А эта, смотрю, заинтересовалась. Глаза так хищно загорелись.
Короче, сторговались на двух главах.
И вот, как сейчас помню: сижу я, переписываю этого долбан­
ного « Онегина» . Переписываю и понимаю, что так люто, как
Пушкина, я еще никогда никого не ненавидел. Что ненавижу его
больше чем Секу с Витьком, когда они у меня 20 копеек отнима­
ли, больше, чем Гитлера, больше, чем Каплан, которая Ленина
убила, больше чем . . . Больше чем . . . Убил бы своей рукой !
Пушкина, вообще-то, ненавидели многие. Может, оно и было
за что. Может, больше завидовали. Хотя чему там особенно за­
видовать? Это сейчас мы знаем, что он гений, и что он - наше
все. А тогда мало кто об этом догадывался. Ни ростом, ни лицом,
ни чином особенно не вышел. В тридцать с лишним лет - камер­
юнкер. Это же стыдно кому сказать. Самый нижний придворный
чин. Да и ясно было всем, что не за заслуги перед отечество м и
русской словесностью чин этот дали.
А ради жены. Чтобы имела возможность дворцовые балы по­
сещать. Женскую красоту при дворе ценить умели.

И судя по

всему, там было на что посмотреть. Ничего не скажешь, хороша
была Наталья Николаевна. И в шахматы играет. И все остальное
при ней . . .
Хотя, с другой стороны посмотреть - тот еще брак. Наталья
Николаевна ведь, по большому счету, бесприданница. И сидеть
бы ей при всей своей красоте и талантах в девках. Кабы не Пуш-

65

кин, который заплатил своих 11 тысяч в качестве приданного. А в
придачу еще получил двух сестер, которые быстренько перебра­
лись в Петербург на его квартиру.
Устроил себе коммуналку. Вот это я совсем понять не могу.
У нас на весь класс только я один жил в отдельной квартире.
Все о стальные - в коммуналках. Потому что - Петроградская.
У нас половина класса обитала в одном доме: 26 дробь 28. Это
только

название, что один дом. На самом деле там целый ла­

биринт из домов и проходных дворов. Входишь на Кировском, а
выходишь метров через двести на Кронверкской. Такой вот до­
мик.

И что не квартира - коммуналка.

Правда, говорят, что одна отдельная квартира там все-таки
была. Ходили слухи, что в ней жил Райкин. Но это только гово­
рили. А живьем его там никто никогда не видел. А в нашем доме
не было коммуналок, потому что он был почти новый. Его по­
строил завод, на котором работал отец.
Место для нового дома на Петроградской найти не просто.
Там уже лет сто как все застроено. Но вот нашли. В самом кон­
це Рентгена, там, где улица упирается в набережную Карповки
и Большой Невки. Последний дом по улице. Не бог весть что, но
зато у всех отдельные квартиры. Почти, как у Райкина.

И вот, нате вам ! Пушкин, оказывается, тоже в коммуналке
жил. В семейной. Это когда все съемщики - родственнички.
Кстати, Пушкин с Дантесом на момент дуэли тоже ведь уже были
родственнички. На родных сестрах женаты. В гробу только Пуш­
кин таких родственничков видал.
Ну да бог с ними. Сейчас бы сказали: « бытовуха» . Дел-то :
один родственничек другого пристрелил.

И никаких тебе загадок

литературоведения.
А у нас с Дубиком тогда и без Пушкина своих проблем хвата­
ло.

И чем дальше, тем хуже.

Доучились мы с ним кое-как до восьмого класса. Чувствую,
больше сил моих нет. Вот мне где уже эта 69-я школа имени
А. С. Пушкина.
- Давай, - говорю Дубику, - в какой-нибудь техникум свалим.
Тогда можно было после восьмого уйти либо в техникум, либо
в ПТУ.

66

Дубасов говорит:
- Нет. В техникум надо экзамены сдавать. Сочинение писать . . .
Я лучше в ПТУ. Туда без экзаменов берут.
Вот до чего, сволочи, парня довели. Сочинение боялся напи­
сать. Он же чего не напишет, ему обязательно двойку поставят.
Ну, как с этим жить?
Короче, разошлись наши с ним пути.
Купил я книжку: « Среднетехнические учебные заведения » , тогда еще Ленинграда. Чему только не учат! До хрена! Думаю:
чего б такое выбрать, чтоб там поменьше м атематики было и без
Пушкина . . . В смысле, полегче учиться.
Листал, листал . . . О ! Смотрю - « Кинотехникум » . И сразу
он как-то мне приглянулся. В смысле, название понравилось.
Кино . . . Уже хорошо. Можно, значит, будет бесплатно все филь­
мы смотреть. Парень у нас во дворе один был, киномехаником
работал. Так с ним все девчонки хотели дружить, потому что о н
мог кого угодно в кино бесплатно пропустить. Класс!
Экзамен - фуфло одно. Никто эти сочинения, похоже, и не
читал .
Занятия начались. Переменка. Все стоят - курят. В открытую.
Никто не шухерится. Потому что ты уже не школьник, а студент.
И даже стипендия тебе положена. Двадцать рублей. Обалдеть !
Это вам не десять копеек. Тут даже и не поймешь: как и на что
такие деньжищи потратить. Двадцать рублей! Это ж сколько раз
можно в тире из воздушки выстрелить?
Я тогда не курил, но из принципа постоял со всеми с сига­
ретой. Типа - взрослый. И с девчонками как-то сразу все по­
другому. Не школьник уже. Школу даже не вспоминаю. Как буд­
то и не было этих лет. И школы этой 69-й не было. И Пушкина.
Только Пушкин очень скоро о себе напомнил.
Чего там было? Праздник . . . Танцы . . . Короче, познакомил ся с
девчонкой из параллельной группы. Как же ее звали? Не важно.
Провожаю. Где-то присели по дороге. Ну, я сначала потихоньку
так руками полез. Вроде не возражает. Я - дальше. Потом - еще.
Так далеко вообще никогда в жизни не забирался . Е мое! Сердце
колотится. Вспотел весь. Неужели, думаю, сейчас получится? Н е­
ужели даст? И руками вовсю шурую . . . Мамочка! Неужто сейчас
все и произойдет? И вдруг чувствую: напряглась как-то . . . Гово-

67

рит чего-то. Я сначала и не разобрал. Мне-то не до того . . . Рукой в
какие-то крючки на спине уперся. Что за крючки такие . . .

И никак

с ними не совладать . . . Но она как-то так потихоньку отстраняет­
ся, и слышу сквозь биение пульса, вроде как ч его-то спрашивает.
- А ты, - спрашивает, - какие-нибудь стихи про любовь зна­
ешь?
Какие еще на хрен стихи? С меня пот градом течет. Трясет все­
го. Крючки еще эти . . . Как они их расстегивают? А она про стихи
какие-то . . .
- Чего? - спрашиваю. А сам руками продолжаю шуровать.
А она сво е :
- Ну, т ы какие-нибудь стихи про любовь знаешь?

И чувствую - напряглась как-то. Отодвигается. Уходит из-под
рук.
Какие, на хрен, про любовь? В голове мелькает фигня одна:
«Ах, Зоя ! Кому давала стоя. . . » «А я , как курва с котелком ... » «Ха­
барик. . . »
Короче, дурь всякая. Ничего подходящего случаю. Вот чего ей
приспичило? Руками-то еще пытаюсь свое не упустить, да только
чувствую - поздно. Ушел поезд.
- Что, - говорит, - вы за козлы? Ты что, даже Пушкина не
читал?
Приехали. Опять Пушкин.

И чего он ей дался? Короче, ничего
И кого тут винить? Себя? Пуш­

у меня в тот раз так и не вышло.
кина? А может крючки эти?

Но кое-какие выводы я сделал. На всякий такой случай, на бу­
дущее, решил подстраховаться.
Пошел в библиотеку. Взял любовную лирику Пушкина.

И не­

смотря на свои два сотрясения пару стихотворений вызубрил.
Крепко вызубрил. Не на оценку учил. Для дела старался. Очень
надеялся, что рано или поздно пригодится. Ждать, правда, при­
шлось долго. Так незаметно и техникум закончил. Чему-то на­
учили. Да только кому это нужно? Все равно через месяц-два в
армию.
И тут я познакомился с отпадной девчонкой.

И имя редкое та­

кое - Л ера. Я все хотел спросить: а как будет полное имя? Ну, в
смысле, если с отчеством. Элвира, что-ли? Так и не спросил. Если
честно, до сих пор не знаю. Лера и Лера . . .

68

На худграфе училась. Типа, художница. Старше меня года на
два была, а может и больше. Ну да мне это было по фиг.
Жила на Черной речке. Для меня очень даже удачно. Ведь Пе­
троградская это - остров.

Кругом мосты. А что это значит? А

это значит, что если ты провожаешь девчонку, которая живет на
другом берегу Невы, то - все. Кранты. Стой потом, жди, когда
мосты сведут, чтобы домой попасть. И стоял. И ждал. А что де­
лать? Между прочим, мне даже нравилось. Корабли всякие мимо
проплывают. Белые ночи. Красиво. Одна заря сменить другую
спешит, дав ночи полчаса. . . Это, кстати, Пушкин. Точнее и не
скажешь. Правильно подметил. А ведь это как раз учить не надо
было. Не по программе. А вот, гляди-ка, запомнилось.
Короче, Лера жила на Черной речке. Это через Ушаковский
мост, Большая Невка. А он почти никогда не разводился. Вот
провожаю я ее как-то. Отношения у нас еще никакие. Так . . . об­
няться на прощание. Ну, поцеловаться ... Не более. Но я надежды
не теряю. Хожу. Провожаю. )Кила она на М атроса Железняка,
как раз за сквером, где еще памятник на месте дуэли Пушкина. И
вот проходим мы как-то мимо этого сквера, а она мне и говорит:
- Здесь Пушкина убили.
Ну, я-то не зря в 69-й учился. Нас сюда водили, и не раз. Чаще
- только в музей Революции.
- Знаю, - говорю. - 27 января 1837 года. Тогда еще мороз
был минус пятнадцать и ветер ...
Она на меня с уважением посмотрела.
- Пушкина, - спрашивает, - любишь?
Я сразу напрягся. Хорошего-то я от него еще ничего не видел.
Одни неприятности. Хмыкнул как-то неопределенно. Получи­
лось, вроде как люблю.
Присели на скамейку. Я руками потихоньку полез. Сидим как
раз напротив этой стелы, ну, где дуэль была. Лера возьми и ска­
жи:
- А как же так получилось, что его никто не спас? Да погоди
ты ...
Это она уже мне. Ну, чтоб я, типа, руками не очень . . . А чего
еще делать? О Пушкине, что ли говорить? По мне так его еще б ы
в лицее грохнули. Или даже раньше . . . Но молчу. Киваю.
А Лера не унимается.

69

- Я, - говорит, - все думаю: а вот если вдруг оказаться там,
в девятнадцатом веке. Ведь, наверное, можно было бы спасти
Пушкина?
- Ну, - говорю, можно было бы Дантеса еще раньше вместо
Пушкина на дуэль вызвать.
И чувствую : правильно, хорошо сказал.
Лера смотрит на меня уже, как-то совсем по-другому . . . Хоро­
шо смотрит. Вот оно - покатило .
- Н о он же, - говорит, - тебя м о г убить, как Пушкина.
Головой только так мотнул. Мол, чего не сделаешь ради Пуш­
кина . . . и чувствую :

момент пришел. Ну не зря же я любовную

лирику долбил.
Ну, и выдал :

В се в не й гармония , все диво,
В се в ыше м ира и страсте й , и так далее, до самой « святыни красоты » .
Отбарабанил без единой запинки. Слышала б ы меня училка !
Прослезилась бы. Падла! Хотя стихи и не по программе. Может,
и не по программе, но в точку. Поплыла моя Лера. Дуры все-таки
девчонки " . Смотрит на меня. Хорошо так смотрит. Я опять под
шумок руками полез. Губами тычусь. Тут Лера и говорит:
- Дай-ка я тебя поцелую.
Обняла меня и как поцелует" .
Мама! Господи, думаю. Так вот оно как бывает! А сам уже ни­
чего не соображаю. Только Лерины глаза. Белые ночи. Пушкин . . .
Сложилось все. И хорошо как . . .
И началась у нас с Лерой вроде как игра такая: стали м ы при­
думывать, как можно было бы Пушкина спасти.
Сколько горя мы через него с Дубасовым приняли ! Но за этот
Лерин поцелуй я был готов спасти кого угодно - хоть Пушкина,
хоть Лермонтова.
Сидели мы часами на этой скамейке напротив места дуэли и
придумывали различные планы спасения. Времени у меня тогда
было полно. Техникум я уже кончил. В армию еще не взяли. Ве­
чера и ночи с Лерой на скамейке. А днем - в библиотеку. Читаю:
что там все-таки произошло?

70

Сначала казалось все просто: нет Дантеса - нет проблемы. При­
шить его на хрен. Вызвать на дуэль. Взять Дубика в секунданты . . .
Н о это только н а первый взгляд. Это - если дело в Дантесе.
Да и не понятно, как его вызвать. Он же только по-французски.
Ну, еще по-немецки. А мы с Дубиком с грехом пополам по­
английски. Айм - пайныя ... Ху из дьюти тудэй?
Получается - языковой барьер. Да и социальный. Не будет со
мной Дантес стреляться. Даже и разговаривать не будет.
Но все-таки кое-что придумать удалось. Известно, что Пуш­
кин был страшно суеверным. В приметы верил. Был случай: со­
всем уже было намылился из Михайловского к дружкам своим в
Петербург. Едет в санях, а тут - заяц через дорогу. Очень плохая
это примета. Пушкин взял и обратно повернул. И правильно сде­
лал. А то оказался бы с друзьями сначала на Сенатской площади,
а потом и «во глубине сибирских руд » .
Вот я придумал: когда они будут с Данзасом ехать н а Черную
речку, пустить ему через дорогу косого. Пусть перебежит дорогу.
Ну не сможет Пушкин не повернуть! Тогда ведь, в 25-ом году, по­
вернул.
Или можно попом переодеться. Поп - тоже плохая примета.
Встать на обочине. Типа, тремп прошу. Небось, шарахнется еще
почище, чем от зайца ...
Лере понравилось.
Читаю дальше. Меня уже все старушки библиотекарши уз­
нают. Здороваются. Думают, наверное, что я диссертацию про
Пушкина пишу.
А я и впрямь столько начитал - на две диссертации хватит. И
чем больше читаю, тем больше понимаю: спасти-то можно, толь­
ко не ясно от кого. От Дантеса этого - проще простого. Можно,
например, было бы расстроить его встречу с бароном. Ну, когда
он сидел в этом своем трактире без денег. З аявиться туда рус­
ским путешественником. Наше вам . . . Моя твоя не понимает . . .
Не желаете л и перекинуться в картишки? Гибен з и битте . . . Да и
проиграть ему сколько не жалко. Чтобы хватило на дорогу. Пусть
себе катится ко двору принца Вильгельма. Унтер-офицером. Ау­
фидерзейн! Геккерен со своим сломанным колесом прикатит, а
Дантеса уже и след простыл. Не встретились. Не судьба. Вот и нет
никакого 27-го января.

71

Лере снова понравилось. Потом я уже сообразил, что проще
было бы Геккерену колесо починить. Наверное, не сложнее ки­
нопроектора. Уж как-нибудь бы справился. И все. Гудбай, трак­
тир, где я не буду никогда. И хрен с ним, с Дантесом, пусть сидит
в этой харчевне.
Но это, если дело в Дантесе . . . А если нет? Оказывается, много
было таких, кому Пушкин не нравится. Оказывается, не одни мы
такие с Дубасовым .
Разные были версии. Читаю: « В т о время в высшем свете было
развито бугрство » . Я сначала п одумал, что это какое-то вольно­
думное сообщество. Вольтерьянцы какие-нибудь, карбонарии .
..

А потом вдруг - у князя Трубецкого : « Не знаю, как сказать : он
ли жил с Геккереном или Геккерен жил с ним . . . » Вот тебе и воль­
терианец!
Пидарас он был. И папаша его приемный, барон - такой же.
Пидарасов целая семейка! Вот вам и вся тайна столь быстро воз­
никшей симпатии. И что же получается? Получается, что Пуш­
кина погубили голубые. Потому что Пушкин их не любил. Даже
эпиграммы на их счет писал, и не одну. Вот они ему и отомстили.
А еще масоны. Была и такая версия. Поговаривают, что граф
Нессельроде, тогдашний министр иностранных дел, - чуть ли не
самым главным масоном и был. Потому на его жену и на всех тех,
кто собирался в ее салоне, в первую очередь и подумали, как на
авторов того злополучного п асквиля.
Итак, уже как минимум две версии: голубые и масоны. А еще
школьная. Типа, царь. Хотя, это, конечно, вряд ли.
А ещ - Идалия Полетика. . . Но тут вообще отдельный разговор.
А чего Дантес тогда с его женой, если он голубой? Или он би­
сексуал? В смысле, ему все равно кого и как. Или он это для от­
вода глаз? Вроде ширмы была для него Наталья Николаевна. Но
о пять-таки, от чего и от кого ширма? Чтобы связь свою с бароном
прикрыть? А может, с другой женщиной, например, с Идалией?
В общем, чем больше читаешь, тем больше не понятно: от кого
спасать-то? От

пидарасов? От Царя? От Идалии? От масонов?

Знать бы точно, как там и что . . . Совсем у меня голова кругом по­
шла от всех этих хитросплетений. Даже ночью Пушкин снился.
Если бы только Пушкин! Однажды такое . . . Хорошо еще, что
сон. Встречают меня Сека с Витьком. Я уже про них и думать за-

72

был, а туг - на тебе! Двор какой-то проходной. А других в нашем
районе практически и не было.
Сека мне:
- Пит, ты че, совсем дурак? Ты че, взаправду Пушкина, типа,
спасать собрался?
И как они узнали?
- А чего такого, - говорю.
- Ты че, совсем. . . Он сколько уже всего понаписал? А, если ты
его того ... спасешь, так он сколько еще понапишет?
- Тебе-то, - говорю, - не все равно? Один хрен ты ничего не
учишь.
А он:
- Я, может, за других .

..

И туг Витек:
- Слышь, Пит. Если тебя все равно засылать будут. А нельзя
сделать так, чтобы туда, пораньше. Чтобы его вообще на хрен в
младенчестве еще удавить. Чтобы он, сука, вообще ничего не на­
писал. И няньку эту его, Арину Родионовну, сказочницу хренову.
Это тебе, сколько пацанов спасибо скажут.
А туг Сека:
- Двадцать копеек гони!
И как даст мне в ухо.
Тут я и проснулся. Доспасался, думаю. Пора с этим кончать.
И туг вдруг повезло. Родители Леры уехали на дачу, и квар­
тира осталась совершенно пустой. И все наши мероприятия по
спасению Пушкина из сквера переместились в Лерину квартиру.
А там как-то сам собой Пушкин отошел на второй план. Со­
всем не до него стало. Хорошо нам, просто отлично, было и без
Пушкина. Оба молоды были. Месяц май. Белые ночи. Квартира
без родителей . . . Не до Пушкина.
Хотя в чем-то я ему должен был быть благодарен. Если бы не
он, в смысле, не его спасение, то, может, и не было бы у нас с Ле­
рой ничего.
Тут пришла мне пора в армию идти. Страшно не хотелось. Да
куда денешься? Я, дурачок, у Леры спрашиваю:
- Ты меня ждать будешь?
Вроде так заведено, что кто-то солдата должен ждать.

73

Она рассмеялась.
- Нет конечно. Да и зачем? Лучше уже не будет.
Тем и кончилось наше спасение Пушкина. Потом-то я понял,
что Лера была права. На прощание она нарисовала и подарила
мне картину: «Михаил П итунин спасает камер-юнкера Пуш­
кина » . Там все почти так же, как на картине «Дуэль Пушкина
съ Д антесомъ-Геккеренъ 27-го января 1837 г., рис. Коверзневъ,
грав. Герасимовъ» . Только Пушкин не лежит, а стоит, целый и
невредимый. А перед ним - я . Вроде как защищаю его от пули,
как Матросов. Даже уже защитил и падаю. А Пушкин - вот он,
целехонек. С удивлением смотрит на меня и даже пытается под­
держать, чтобы я не упал.
Хорошая картина получилась. Мне понравилась. Жаль, Дуба­
сов не видел. Тем у нас с Лерой все и кончилось. И больше мы
никогда не виделись.
Все-таки правильно я выбрал техникум для учебы. Оконча­
тельно мне это стало понятно в армии.
- Киномеханики есть?
Я - бац! Ш аг вперед. И остался при клубе с его двумя раздол­
банными аппаратами модели КН-15. Не самая плохая техника.
И уж всяко лучше, чем ходить строем и получать тычки от ста­
риков.
Служу себе потихоньку. Кино показываю . Радиоузлом заве­
дую . Про Пушкина, как-то само по себе забылось. Уж в армии­
то, думаю, наши пути н е пересекутся . Кому он тут на хрен сдал­
ся?
Не тут-то было. Вызывает меня как-то замполит и говорит:
- Слышь, Питунин. Ты тут вроде один среди этих чурок более
не менее нормальный.
Это он к тому, что у нас в части вся последняя партия сплошь
из южных республик. Дрючат их нещадно. Кому-то это все потом
отольется.
Замполит продолжает:
- Питунин, ты хоть помнишь, что через два дня 7-е ноября?
- Помню, - говорю.
Сам, конечно, ни фига не помню. Помню только, что мне еще
полтора года до дембеля. А остальное мне по барабану.

74

А он :
- Надо бы это . . . как-то поторжественней это отметить. Т ы
Пушкина любишь?
Ну, я так уклончиво ответил:
- Я в 69-й школе имени Пушкина учился.
Замполит сразу повеселел.
- Ага, - говорит, - значит, прочтешь нам его стихотворение
про декабристов. Ну это ... помнишь ... Во глубине сибирских руд,
храните . . . храните . . . чего-то там . . . терпенье ... Как там дальше?
А откуда я помню? Я в школе так и не смог его целиком вы­
учить.
- А почему я? - спрашиваю.
- А кто еще? Мамедов? Он по-русски не то, что читать - говорить толком не умеет.
И потом так подозрительно:
- А ты что, Пушкина не любишь?
Ну что тут скажешь? Делать нечего. Пошел в библиотеку. Два
дня ходил - бубнил. Вроде, чего-то выучил. Да только понимал,
что зря все это. Что будет опять, как с « Евгений Онегиным » . Вый­
ду и все забуду. Потом я уже узнал: актерский зажим это назы­
вается. И что тогда делать? Про сотрясение мозга ему рассказы­
вать? Это же армия. Кому тут на хрен твое здоровье интересно ?
Седьмое ноября. Торжественное построение. Потом празд­
ничный обед . Потом все в клуб. Л екция и кино «Ленин в
Октябре» . Хорошая программа, если бы еще не надо было читать
про декабристов .
Замполит вышел н а трибуну. Морда красная. Уже принял.
Начал всякую фигню про достижения. Все сидят скучают. Вдруг,
смотрю, оживились. А скоро и вообще в покатуху ржут. Прислу­
шиваюсь. А это замполит решил отметить в докладе, что теперь
по выходным каждому солдату стали давать на завтрак по два
яйца.
- Вот вы службу служить не хотите. А партия отрывает для вас
от народа последние яйца.
Оживление. Тогда, действительно, с яйцами напряг был.
Он дальше развивает:
- Партия делает все, чтобы каждый воин хоть раз в неделю
мог съесть свои два яйца.

75

Народ уже со стульев валится. Замполит чувствует, что чего­
то не так. Не по содержанию, а по форме. И выдал:
- Смотрите, если узнаю, что кто-то вместо того, чтобы жрать
свои яйца, жрет яйца молодых. . .
В первый раз слышал, чтобы доклад про достижения партии
и народа пользовался таким успехом. Наконец, окончательно за­
путавшись с этими яйцами, замполит решил, что пора выпускать
меня. Так сказать, гвоздь программы.
- А сейчас, - говорит, - рядовой Питунин прочтет стихотворение Пушкина про декабристов.
Потом как заорет:
- Встать!
Я аж испугался. Это что же, думаю, он хочет, чтобы меня все
стоя слушали? Но нет. Обошлось. Это вроде как для дисципли­
ны. Пару раз встали-сели. Успокоились. Готовы к восприятию
про декабристов. Мой черед. Стою. Молчу. Ни фига не помню.
Как тогда, с « Онегины м » . Н о я уже и не удивляюсь. В принципе,
я ведь знал, что так оно и будет. Еще, думаю, минутку постою и
хватит. Да пошли они все!
Кто-то уже прикалываться начал. Замполит глазами зыркает.
А мне по барабану. Совсем уже собрался уходить, но тут зампо­
лит как гаркнет:
- Читай, мать тво ю ! Хоть что-нибудь читай! Сгною!
Ладно, думаю. Будь, что будет.
- Пушкин, - говорю, - был очень маленького роста.
Тут кто-то :
- Меньше Мамедова?
- Ну, - говорю, - не больше. И страшный. Все его обезьяной
называли. Да он и сам так про себя шутил.
Краем глаза вижу: замполит заерзал. Нервничает. Да только
мне плевать.
- Но при этом женщин у него было - немеряно.
Чувствую - затихли. Заинтересовались. Особенно Мамедов.
Продолжаю:
- Он, когда на своей Наталии женился, то так ей и сказал: ты,
говорит, у меня сто тринадцатая. Ходок был, каких мало.
Вздох одобрения. Проникается аудитория интересом к лично­
сти Пушкина.

76

- Вот почему так, - спрашиваю, - страшный, маленький, а
любая была готова с радостью ему дать?
Все сидят, глаза вытаращили. Даже замполит притих.
- Потому что, - говорю, - секрет знал.
Мамедов не выдержал:
- Какой такой секрет?
Все опять заржали. Но по всему видно, что вопрос интересен
не только Мамедову.
- Пушкин, - продолжаю, - знал, что женщины любят ушами.
И важно, Мамедов, не то, как ты выглядишь, а то, как говоришь.
Вот была в Петербурге одна красавица. Ну, самая-самая. Все ее
хотели. Там такие мужики крутились: графы, князья, гусары под
два метров ростом. Ясное дело, Пушкин тут как тут От горшка два
.

вершка. Его и не видно за этими гусарами. И что вы думаете?
Мамедов аж ахнул :
- Неужели дала?
А меня уже понесло.
- Подходит, - говорю, - как-то она к Пушкину и просит на­
писать чего-нибудь в альбом.

У них там у каждой барышни был

свой альбом. Вроде дембельского. Они туда всякие стихи, рису­
ночки собирали. Фоток-то тогда еще не было. Ну, Пушкин для
приличия поломался. Чтоб раззадорить ее. А потом, конечно, на­
писал. Такое написал, что всем этим князям и гусарам после него
нечего было ловить.
И выдал свою коронку. Это-то я крепко знал.

В се в ней гармония, все диво,
В се выше м ира и страсте й ...
Читаю, а сам Леру вспоминаю. Душевно прочел.
Никто, конечно, ни хрена не понял. Но слушали. Черт их знает,
почему они слушали. Может, представляли себя на месте Пушки­
на. Или наоборот: как она потом Пушкину . . . Разве их поймешь?
Короче, полный успех. Кто-то даже хлопал. Потом подлетел
ко мне замполит. Орет:
- Ты чего творишь, Питунин ! Ты чего, забыл, какой сегодня
день? Седьмое ноября. Годовщина революции! Мать твою . . . А ты
про блядей! Седьмого ноября! Где декабристы?

77

Где, где . . . Сказал бы я ему - где.
- Виноват, товарищ подполковник.
Глядишь, оно бы все и обошлось. А тут он возьми и спроси:
- Может она хоть это . . . женой декабриста была? В Сибирь по­
том пошла?
Не знаю, что на меня нашло. Позлить его хотел.
- Сукой она была последней, товарищ подполковник. Может,
через нее Пушкин и погиб. Загадка литературоведения.
Замполит как заорет:
- Твою мать! Седьмого ноября ! Питунин, десять суток ареста !
Еще грозил, что в роте сгноит. Короче, тот еще праздничек получился. Но вот, что странно. Сидел я вроде как за Пушкина. Но
почему-то впервые в жизни не испьrгывал к нему никакой неприяз­
ни. Даже наоборот. Получается, вроде мы с ним на пару всех уделали.
Особенно замполита. И стихи эти, кстати, потом вся рота списала.
На самом деле, никакой особой загадки литературоведения
нет. Да и наврал я тогда замполиту. Так просто, чтобы позлить.
Да простит меня Елена Завадовская. Это - которая « Все в ней
гармония, все диво . . . » . Она-то как раз ни при чем.
Н о и сука тоже была. Я ту, другую, и имел в виду. Звали ее
Идалия Полетика. Как знать, может, если б не она, так и не было
бы той роковой дуэли. Во всяком случае, 27-го января.
Спрашивается, за что она так ненавидела Пушкина? Неужели
за давнюю историю с альбомом? Достала она как-то Пушкина:
напишите, да напишите что-нибудь. Он - пожалуйста. Все чи­
тают, нахвалиться не могут. А тут кто-то обратил внимание на
дату под мадригальчиком. Первое апреля ! А на дворе совсем не
апрель месяц! Типа, все выше написанное - шутка, неправда и
полная фигня. Прикол такой.
А может, там еще что-то было, посерьезней. Даже точно было.
Ехали они как-то вместе с Пушкиным в одной карете. И бог знает,
что там такое Пушкин сделал. Ляпнул чего не то, за ножку схва­
тил, а, может, и чего похуже . . . Озорник был. И уж больно до дам
охочий. В общем, что-то там в этой карете стряслось такое, чего
Идали я ему по гроб жизни не простила. А папаша ее, граф Строга­
нов, у себя в дневнике потом записал: « Преступник наказан» . Во
как! Преступник! Чем же так Пушкин не угодил семейке?

78

Вряд ли мы это когда-нибудь узнаем . Достоверно известно
одно: большего врага у него на то время не было. И отомстила
она Александру Сергеевичу по полной.
Можно спорить, кто там стоял за дипломом рогоносца, который
послали Пушкину. Типа, поздравляем: вы теперь полноправный и
почетный член нашего общества. Выше рога, товарищ!
Но первую дуэль точно Идалия подстроила. Пригласила к
себе жену Пушкина. Наталью Николаевну. Ну, это нормально.
Чего еще было делать в те времена? Визиты наносили целыми
днями. Но пригласила она не только Н аталию, но еще и Дантеса.
А сама свалила из дома. Наталия явилась, а там - нате вам из
под кровати, - Дантес! Заманили дурочку. Будете знать в другой
раз, Александр Сергеевич, как над дамами прикалываться .
Что там было - еще одна загадка литературоведения. Но, яко­
бы, все обошлось. Побегал Дантес вокруг Наталии с пистолетом,
поугрожал прямо тут себя и кончить от несчастной любви. Но не
кончил. Может, не успел. А может, на понт брал. Тем и кончилось.
Тем и могло кончиться. Да только дошла история до Пушкина.
Тот, недолго думая, за перо и давай строчить вызов. А что оставалось
делать? Плевать ему уже бьmо и на предсказание, и на белого чело­
века. . . Но на первый раз обошлось. Папашка Дантесовский, барон,
прибежал к Пушкину, да так, потихоньку, потихоньку и отмазал сы­
ночка. Это, говорит, он не за вашей супругой ухаживает, а за ее се­
строй, Катериной. А Наталья Николаевна тут ни при чем. И в под­
тверждение Жоржик, мол, даже согласен на сестричке жениться.
И женился ведь. Никто ничего не понял. Одна только Катька,
Наташкина сестрица, вроде осталась довольна. Та еще красавица
была. Да и лет не мало.
Вроде - все! Проехали. Кончено. Родственнички. Радоваться
надо: в квартире больше места стало. Съехала уже хоть одна се­
стрица. Хотя еще и не как у Райкина. Но все свободнее . . . И вдруг,
нате вам! Опять все с начала. Да так стремительно завертелось,
что никто и охнуть не успел.
Ровнехонько через две недели после Дантесовой женитьбы повторный вызов. А через два дня уже и пистолеты пошли в ход.
Вот ведь какая странная штука судьба: а не будь того альбо­
ма . . . А не окажись они там вместе в одной карете . . .
Может оно б ы все и обошлось. П о крайней мере, н а этот раз.

79

А после армии жизнь пошла какая-то совсем скучная. Вкалы­
вал на каком-то заводе. Ну, женился. Квартиру купил кооператив­
ную, где-то на Комендантском . Для меня, после Петроградской,
это как на другой планете оказаться. Лунный пейзаж - и то кра­
ше. А потом вообще фигня какая-то: перестройка эта долбанная . . .
Правда, поначалу вроде неплохо пристроился. Я тогда фото­
графом работал в ателье рядом со станцией метро Василеостров­
ская. Аккурат угол Среднего и 7-й линии. Так я это ателье под
перестроечный шумок приватизировал.
Сначала все было хорошо. Видеосалон открыл, а следом и во­
все комиссионный магазинчик. Место-то како е ! Метро ! Но на­
шлись ребята, которые поняли не хуже меня, что это за место.
Пришли. Объяснили популярно. Пришлось делиться. Потом
еще. Потом опять. А потом уже и делить нечего было . . .
Короче, еще хорошо выскочил. Могло быть и хуже, Но с мага­
зинчиком пришлось попрощаться. Зато цел остался. Для девяно­
стых - редкая удача.
А потом и все остальное сыпаться началось. Жене надоело, что
я без дела целыми днями дома торчу. Подала на развод. А я и не
возражал. Мне уже все по фиг было.
Туг как раз моя сестра вдруг за еврея замуж вышла. Я вообще-то
к евреям не очень, но 1YI' вышло неплохо. Сестра в Израиль укати­
ла. А за ними и мама. Получилось, что наша квартира на Рентгена
стала моя. И только моя. Так я опять перебрался на Петроградскую.
Раньше улица Рентгена была не проездная. Теперь деревян­
ные мосты через Карповку и Б ольшую Невку снесли, а вместо
них построили новые - каменные. Движение по улице пустили.
Но Гренадерские казармы не тронули. Памятник архитекту­
ры. Там морской штаб какой-то. Часовой стоит на проходной.
Как и 20, как и 30 лет назад. И от этого мне так спокойно! Как
тогда, когда я был маленьким мальчиком и боялся один оста­
ваться дома. Но вот выйдешь на балкон, а оттуда часовой виден.
И сразу становится не страшно. Потому что кажется, что он тебя
охраняет. Даже, если и не тебя. То - вот он. Рядом.
А в двух остановках моя 69-я школа имени А.С. Пушкина.
Правда, там теперь не школа, а какое-то ПТУ долбанное. Козлы.
Даже обидно мне стало за Александра Сергеевича. Все-таки быв­
ший Царскосельский лицей. Хотя, кому сейчас до этого дело?

80

Из дома я поначалу почти не выходил. Потом как-то осме­
лел и пошел прогуляться. По привычке, в сторону метро. Если
на прямую, через Первый Медицинский, всего пять минут хода.
Площадь Льва Толстого. Спасибо - не переименовали. Дворец
культуры - бывшая « Промка» . Подземный переход. Киоски вся­
кие. Книжный лоток. Чего только нет! Обложки яркие. Журналы
с голыми девками. Господи ! Да мы бы за такие журналы 30 лет
назад ... Хрень всякая: детективы, фантастика . . .
Продавец - услужливый такой. Заметил, что человек интересуется. Спрашивает:
- Что-нибудь ищете?
Неловко сказать, что я так просто стою. И вот черт меня дернул . . .

- У вас, - спрашиваю, - Пушкина нет?
Зазря человека в неловкое положение поставил. Ну, откуда здесь
Пушкин? На хрен он 1УГ кому сдался? Да и мне, если честно . . .
- Что? - переспрашивает.
Делать нечего. Надо идти до конца.
- Пушкина, - повторяю, - нет?
Мужик напрягся. Изучает. Типа, прикалываюсь я или просто
конченый придурок.
- Нет, - говорит.
- А что так? - спрашиваю.
Мужик еще раз меня оценил. Чувствуется, что терпение его
кончается. Но пока не грубит.
- Нет спроса, - отвечает.
Вот оно как! Я раньше думал, что Пушкин только нам с Ду­
басовым не нужен. А он, оказывается, никому не нужен. И мы с
Дубасовым тут ни при чем. И то хорошо.
Чувствую, что нарываюсь, но продолжаю:
- Что, вообще никто не интересуется?
Нарвался. Надо было раньше уйти. Слышу откуда-то сзади :
- Проблемы?
Оборачиваюсь. Смотрю, стоят: Сека с Витьком !
Мужик сразу засуетился. Заподличал. Конверт и з под прилав­
ка достает и Секе сует. Точно, как я, когда у меня магазинчик на
Василеостровской был.
- Да вот, - показывает на меня, - мешает работать . . .
Сека ко мне так оборачивается :

81

- Мужик, у тебя - че, проблемы ...
И тут о н меня узнал !
- Пит! Ты чего тут?
- Да вот, - говорю, - книжку хотел купить . . . Здорово, Сека.
- Здорово, - отвечает. - Так в чем проблема? Так возьми.
Тебе какую?
Мужик нас слушает. Скуксился. Мне его даже жалко стало. Ну
что он виноват, что Пушкин никому не нужен.
- Да тут нет, - говорю. - Нет, чего я хочу. Ладно. Все путем.
Проехали.
Но Сека уже завелся.
- Че значит, нет? Ты че хотел?
Делать нечего.
- Да, - говорю, - Пушкина хотел купить.
Сека сначала так на секунду". Только на секунду оторопел, но
потом надо отдать ему должное, собрался. Боец.
- И че? - спрашивает.
- Да, нету, - отвечаю. - Бог с ним. Проехали.
Но не для Секи.
- Ты че? - это он уже мужику. - У тебя че, Пушкина нет?
И опять ко мне:
- Ты ему сказал, что мы в 69-й учились?
- Не успел, - отвечаю.
- В общем, так, - снова мужику. - С тебя для начала штраф.
Штука сверху. А завтра, вот тут вот, не будет лежать Пушкин счетчик включу. Понял, сука?
Мужик оказался понятливым. А куда ему деваться? Я и сам
таким понятливым когда-то был. Потому и жив остался.
Я уже хотел по-тихому слинять. Но не тут-то было. Сека меня
за рукав держит, не выпускает.
- Слышь, Пит, а клево ты это придумал, с Пушкиным. Давай
так: мы сейчас все точки по ветке прошерстим. Ты - первый.
Типа, где Пушкин? А потом - мы с Витьком. Штраф и счетчик.
Ну, что тут скажешь? Предложение, от которого невозможно
отказаться.
П оехали. Сначала я : « Пушкин есть? » Потом Сека с Витьком.
Все по плану: штраф и счетчик. До шести вечера катались. Если
честно, я даже в азарт впал.

82

- Где Пушкин, мать вашу? Где наше все? Продали, суки, Россию с лотка. Блядями голыми только и умеете торговать!
А тут и Сека с Витьком:
- Вы че? Пушкина нет? Да мы в 69-й . . .
Развлеклись, одним словом. Под конец мне Сека такую солидную стопку отсчитывает.
- Держи. Твоя доля. Честно заработал.
В бригаду свою звал.
- Нам, - говорит, - люди с идеями нужны.
Я бабки взял. Телефон тоже взял. Пообещал подумать. А чего

тут думать? Но забавно мне стало, что кроме нас с Секой и Вить­
ком у Пупiкина больше защитников не нашлось.
На следующий день я, чисто для любопытства, по ветке про­
ехал. И что вы думаете? У всех на прилавках по томику Пушкина
лежит. Правда, не новые. Свои, наверное, из дома принесли. Или
в библиотеку сгоняли. Не важно. Но почему-то мне за нас с Пуш­
киным радостно сделалось. Почти как тогда, когда я сидел из-за
него 10 суток на губе.
Пушкин - Forever! Так наши пути вновь пересеклись.
На прощание Сека поинтересовался:
- Ты все там же, на Рентгена живешь?
Вот как он помнит?
- Живу, - говорю.
- Один что ли?
- Один . . .
- Ну, так я к тебе, если что, заскочу.
Вот на хрена он мне сдался?
И точно: через пару дней звонок в дверь. Сека с Витьком.
- Привет.
- Привет.
- Что так бедно живешь? Почему не ремонтируешь?
- А на фига?
- Дороже квартира будет стоить.
- Да я, вроде, не собираюсь продавать.
- Как знать. . . Как знать . . . Че, правда один живешь?
Вот чего спрашивается приходили? И ведь не раз. Но потом
пропали. Может, убили их? Нынче это - проще простого. Не

83

то, что раньше. Р аньше, если вы действительно хотели кого-то
убить, то надо б ыло потратиться на хороший пистолет.
Три часа дня. Данзас, выражаясь его словами: отправляется
сделать нужные приготовления. Н анимает парные сани и оправ­
ляется в оружейный магазин Куракина за пистолетами.
Пришлось Александру Сергеевичу ради такого дела столовое
серебро заложить. Дуэльный пистолет - такая штука: в долг ни­
кто не даст.
«Лепажа стволы роковые... » Вообще-то, правильно - Ле Паж.
Р аздельно. Жан Ле Паж. Лучше него тогда никто пистолетов не
делал. Диаметр пули - двенадцать миллиметров. Это, между про­
чим, 45-й калибр. Как у Клинта Иствуда в фильме « Грязный Гари» .
Помните, о н там со здоровенной такой пушкой ходил? Больше и не
бывает. И штука не менее убойная. Если только попадет.
Переехал я после развода назад, на Рентгена. Полез как-то не
помню уж зачем на антресоли, и вдруг... Е-мое! Среди всякого
хлама, смотрю, б атюшки! Р исунок Леркин: « Михаил Питунин
спасает камер-юнкера Пушкина » . И неплохо сохранился. Потом
даже увеличил, распечатал и повесил на стену. Понастальгиро­
вал: как мы тогда с Лерой Пушкина спасали. Хорошие были вре­
мена. Ведь чего только не придумали? А чего еще можно б ыло бы
придумать?
И так незаметно для себя начал потихоньку чего-то про Пуш­
кина читать. Теперь-то времена другие. Интернет. Не надо ни­
куда ходить. Все равно целыми днями дома сидел. Время - все
мое . . . Жаль, в наше с Л ерой время не б ыло интернета. Много вся­
кой полезности можно узнать.
Вот, например, попалась мне неб ольшая статейка про Лер­
монтова. Н ет, Лермонтова я спасать не собирался. Пусть этим за­
нимаются учащиеся школы имени Лермонтова. Есть, наверное,
и такая.
Но факт биографии примечательный. Лермонтова, как из­
вестно тоже на дуэли убили. Да и на Кавказ его сослали, кстати,
из-за дуэли. И вот возвращается он как-то из отпуска со своим
дружком и родственничком Алексеем Столыпиным. Дорога им
84

прямая в полк. Предпи сани е у них яснее ясного: вернуться в
полк. Точка. А Лермонтов говорит:
- Слушай, а давай заедем ненадолго в Пяти горск.
Типа, потусуемся ... Хотя, конечно, ч и стой воды «самоволка» .
А тот:
- Да нет... В полк надо ... Служб а ...
Лермонтов возьми да и предложи :
- А давай монетку броси м. Решка - едем на воды. Орел - в
полк.
Вот так вот: сам загадал. С ам и монетку бросил. В ыпала реш­
ка. Ну а потом всем известно: меньше, чем через два месяца, ду­
эль, и погиб еще оди н «невольни к чести » . А выпал б ы орел?
Вот я все думал : где в судь б е Пушки на начала свой полет
та роковая монетка, которая легла не той стороной? В салоне
у Идалии ? В захолустной гости ни це, где застрял по и здержав­
ш и йся Дантес? Ил и , когда папаша Гончаров, промотал состо­
яни е, так что дочки остал и сь б ез пр иданного? Ведь год к н и м
сватался Пушки н. Г од не давал и ответа. Все ждал и : м ожет, по­
яв ится кто другой, повыгодней. Не дождал и сь. А есл и бы - до­
ждал и сь? На ком б ы тогда жен ился Пушки н? И что б ы тогда
было?
Скоро четыре пополудн и . Пушкин и Данзас встречаются в
кондитерской. Сейчас Пушкин выпьет стакан л имонада и они
отправятся на Черную речку. Пожалуй, пора и мне.
Им тогда б ыл только оди н путь на Черную речку: наи скосок
по льду через Н еву к Ки ровскому, ну, тогда-то Каменноостров­
скому. А там все время прямо, к островам. А мне надо сначала
пешком до «Петроградской». Оттуда прямая ветка, без переса­
док. Всего одна остановка - и Черная речка.
Мне-то быстро. А и м еще ехать и ехать.
А ведь пока не доехал и , б ыл еще шанс у монетки лечь нужной
стороной. Почти в самом начале, на Дворцовой, встретили возок
с Натальей Ни колаевной. Должно быть, с в и з итом куда ехала. Н е
углядела муженька. О на же натурально косая б ыла. А туда же красавица!
А он, типа, в другую сторону смотрел. Нет, что б ы кр и кнуть:
- Наташка! Женушка моя!
85

О становились б ы. Поболтали. М ожет, оно в се по-другому и
сложилось .
Но разъехались. Не судьб а.
Да ведь не упала, не легла еще монетка окончательно. Летит,
кружится в воздухе. Навстречу им народ с катаний едет. Все назад,
с островов, а он - туда. А что там делать, в такое время? Глядишь,
кто и с просит. А там слово за слово ... И ведь встретили. И не одно­
го, и не раз. О станавливались. Болтали. Да и дальше ехали , всяк
своей дорогой . Вот чтоб ы кому спросить: «Ну что, брат Пушкин . ..
Чего это у тебя там в ящике? Не пистолеты ли?» Не спросили ... А
ведь Данзас специально их ронял . Думал: может, кто спросит?
Вот я почти доб ра.Лея. О сталось только немного пройти пеш­
ком. От станции «Черная речка» налево через площадь в сторону
улицы Савушкина. Там по светофору на другую сторону, свора­
чиваем направо , метров через тридцать - еще светофор. Пере­
ходим дорогу, и вы на наб ережной Черной речки. Это сейчас тут
чуть не центр города. А тогда - глушь да окраина. Специально
такое место выб ирали , чтоб ы никто не мешал .
Ну что? Все? Конец? Вот она - Пушкинская решка? Что еще
может случиться? Р азве что чудо. Приедут они , а там наряд жан­
дармов. А почему б ы и нет?
Легенда гласит, что начальник третьего отделения Бенкен­
дорф якоб ы послал жандармов. Да вот незадача! Не в ту сторо­
ну. В Петергоф их почему-то занесло. И с чего б ы это? Кто ж в
Петергофе-то стреляется?
А ведь сказал ему Николай - не допустить! И что? Хрен че­
рез плечо ! Порядка, конечно , мало тогда б ыло . Бенкендорф ведь
при Николае - вроде как Берия у товарища Сталина . Вот сказал
б ы Сталин Берии:
- Товарищ Берия. Надо сделать все, чтобы поэт Пушкин, ко­
торый «наше все» , ни с кем не стрелялся. Вы там повниматель­
ней проследите ...
Уж можно не сомневаться - проследил бы. И жандармы б ы
поехали куда надо.
Н о опять не легло ... Но и не окончен, нет, не окончен еще по­
лет той монетки . . . Е сть, остается еще последний шанс. Вот таку­
сенький: время.
86

Пять вечера, в Питере зимой - почти сумерки. Ну, если и не
сумерки, то вот-вот начнет темнеть. Поздно б аре стреляться вы­
брались.
Вот и сейчас уже зажгли фонари. М ост уже почти не виден.
Надо перейти по нему на другой берег, там для ориентира на
углу - «Макдональде» . Мимо не проскочите. Потом, если стоять
спиной к реке, то идти налево. Первый перекресток - Ланское
шоссе. А вот на втором нужно повернуть направо и идти по Коло­
мяжскому проспекту до железнодорожного переезда.
Действительно, дрянь погода. Градусов пятнадцать-двадцать.
Почти как тогда. Ветер с моря дует такой не слабый. Место от­
крытое. Только три березки и стоят. Да толку с них.
Вот они подъехали. Н адо еще место выбрать. Утоптать снег.
Барьеры отмерить. Опять-таки по колено в снегу. Это сейчас
здесь асфальт и переезд. Переходим через него, немного еще
вперед, и справа сразу увидите небольшой сквер. Ориентир напротив «М-Видео» . В центре сквера увидите стелу. Место и
по нынешним временам глухое. Дрянь место. Самое подходящее
место для убийства. Что тогда, что сейчас . . .
Могли б ы еще секунданты, между прочим, поб азарить: типа,
а не желают ли господа помириться и прочее. Пусть и без толку,
но время-то идет. Поземка метет, солнце садится. На повторные
выстрелы, дойди до них дело, уж точно бы не хватило времени.
Н о не дошло до повторных выстрелов. Да и уговоров не было.
Отмерили десять шагов, секунданты зарядили для каждого по
паре пистолетов .. .
К барьеру!
Вот и все. Дзинь! Кончился полет монетки. Исчерпаны все пово­
роты судьбы. Осталась только одна прямая и пять шагов до барьера.
Пушкин тянуть не стал. Быстро прошел свои пять шагов. Как
тогда, с полковником Старовым. Как тогда, когда черешни спле­
вывал. Может, хотел по привычке оставить за собой последний
выстрел. Может, хотел подпустить поближе, чтобы потом уже
наверняка. Да только Дантес ближе не пошел. Пальнул, шага не
дойдя до барьера.
Дальше - известно. Пуля в живот на уровне бедра. Пушкин
падает. Пистолет летит в снег. Все к Пушкину бросаются. Но он
хочет стрелять.
87

- Attendez! Je me sens assez de force pour tirer mon coup!
говорит, могу стрелять. Ну, все, как на картине.
Дураки мы были с Дубасовым, когда думали, что Пушкин про­
мазал. Ни хрена он не промазал. Он сделал, может быть, лучший
выстрел в своей жизни. Он целился почти две минуты. Две минуты!
Это как же он хотел попасть! Понимал, что второго шанса не будет.
Ветер, мороз минус пятнадцать. Из него кровища хлещет". А
он две минуты целится! Попробуйте на минус пятнадцать голой
рукой держать в руке пистолет две минуты.
Дантес стоит боком. Руку, сука такая, в локте согнул, пистоле­
том прикрылся. Н о это по правилам.
Наконец, Пушкин выстрелил. И попал. Отлично попал: на
уровне груди. Простелил Дантесу руку, которой тот прикрылся.
И если б ы не стрелял он почти лежа, снизу, так, что пуля летела
под углом, - вошла б ы она, как миленькая, тому в грудь. И уло­
жила б ы его прямо там.
Но снизу он стрелял, почти лежа. И пуля прошла через руку
под углом, ткнулась в медную пуговицу на мундире, срикошети­
ла и вместо того, чтоб ы полететь в грудь, совсем в другую сторону
полетела. А пришей кто эту долбанную пуговицу на полсантиме­
тра в сторону."
Н о нет. Пуговица была там, где ей и положено по уставу.
Что и говорить, хороший был выстрел. Просто отличный.
Только не повезло. Хотя какая разница - жив или нет остался б ы
Дантес? Что бы это изменило? Он-то уже выстрелил. Ну, может,
Пушкину не так обидно б ыло б ы.
Нам с Дубасовым так очень б ыло обидно. Вот ведь странная
штука: не любили мы Пушкина, сколько горя из-за него хлеб ну­
ли, а почему-то все равно обидно б ыло за него. Получается, что
он вроде как наш. Как в фильмах про войну, где наши и немцы.
Дантес-то, кстати, б ольше немец был, чем француз.
Я,

Вот, в общем, и все. Время почти шесть. Совсем темно уже.
Пушкина везут в карете Дантеса домой. И получается, так его ни­
кто и не спас. А ведь столько б ыло возможностей!
И не нашлось никого, кто бы кинулся в последнюю минуту
между ними, как на Лериной картине «Михаил Питунин спасает
камер-юнкера Пушкина » .
88

Получается и тогда Александр Сергеевич был не очень-то
кому нужен. Н е нашлось. Никого . . .
Я часто фантазирую: вот окажись я там .. . А что? Почему б ы и
нет? Я ведь точно знаю, где надо оказаться и когда.
Вот Пушкин делает свои пять шагов, но это еще рано. И вот Дантес
делает свои. Главное считать: три, четь1ре.. . А пятого не будет. Пуш­
кин этого не знает, потому и ждет, потому и не стреляет. А я-то знаю.
Сейчас. Пора. И чтоб голова на уровне пушкинского бедра. И
пусть потом гадают: кто это, что за придурок такой выскочил.
Одной загадкой литературоведения будет б ольше. И пропади
оно пропадом все, что было в этой жизни.
А что, собственно, было? Детский сад? 69-я школа? Армия эта
долб анная? З авод? М агазинчик на Василеостровской? Что еще?
И что еще будет?
Да уж лучше под пулю Дантеса. Все бы б ольше толку.
Жаль. Жаль, что нельзя . . . Телепортация какая-нибудь, порта­
лы времени . . . Жаль, что вся фигня эта так и осталось из о бласти
фантастики. Жаль...
И все, что остается - так это приходить сюда раз в год, только
для того, чтобы уб едиться: спасти камер-юнкера Пушкина нель­
зя. Да и зачем?
Ну, написал бы он еще пару томов. Ну, может, восстановил
или переписал десятую главу «Онегина». А на фига, если на него
«нету спроса» . На все книжные магазины Секи не хватит. И всех
на счетчик не поставишь. А для школьной программы он и так
более чем достаточно написал, чтобы его все школьники страны
возненавидели. Так что спасай его или не спасай, а выходит разницы никакой особо й нет.
И остается только приходить раз в год на это место. Приходить
и думать: как же все-таки хорошо было во времена Пушкина. Как
это здорово, что была возможность вызвать любого гада, кото­
рый теб е мешает жить. Совсем, как в песне: «Три-четыре гада
мешают жить, три-четыре гада мне портят кровь . . . » Поставить
на расстояние десяти шагов и вкатить ему пулю. Да только кого
я могу поставить напротив себя?
Соловьева, который вместо меня б ез очереди в подъемный
кран играл? Заодно уж тогда и воспиталку из детского сада. Как
же ее все-таки звали? Училку по литературе можно. Секу с Вить89

ком. З амполита. М амедова - за то, что салаг дрючил. Козлов
этих, которые у меня магазин отобрали . . .
Выстрел прозвучал так неожиданно . . . Е сли бы не б оль в б оку,
я, наверное, и не понял , что это - выстрел. А я даже и не уди­
вился. Видимо , внутренне б ыл уже готов. Только одна мысль и
мелькнула: неужели получилось? Ну, в смысле, телепортация ...
Это что же - я действительно спас Пушкина? Схлопотал его
пулю? И еще подумал: прямо как на картинке, которую нарисо­
вала Лера. И еще подумал: жаль, что она меня сейчас не видит.
А больше ни о чем подумать не успел , потому что внезапно раз­
дался еще один выстрел. На этот раз резануло где-то в районе
левого плеча. Это кто же стреляет? Пушкин, что ли? Что же он
- в своих? А потом еще выстрел. Но на это раз б оли уже не б ыло.
Меня только развернуло. И , к своему удивлению, я увидел С еку и
Витька. В руке у Секи б ыл пистолет. Почему-то мелькнуло: «Не­
ужели из-за 20 копеек? »
А потом я упал. Секу уже почти не было видно. После пяти
темнеет очень быстро. А может, это потемнело у меня в глазах.
И тогда я подумал: это действительно очень неудобно стре­
лять снизу. Когда ветер. И минус пятнадцать. И пальцы одереве­
нели и не гнутся. И что-то мокрое. Ну да". это кровь.
Потом различил какую-то тень.
С квозь поземку донеслись голоса:
- Ну чего, кончился?
- Щас посмотрим . . .
Вспомнил , как м ы с Дуб асовым, представляя себя н а месте
Пушкина, соединив указательный и средний палец, как будто
это дуло пистолета, вытягивали руку по направлению к против­
нику . . .
Тогда это казалось так легко. А сейчас рука почему-то была
странно тяжелой и непослушной. Это действительно очень не­
удобно стрелять снизу. Но ведь Пушкин попал. И мы тогда с Ду­
б асовым в фойе музея .. .
Приближается.
Почему он идет? Он же должен остановиться и стоять у б арье­
ра. Ждать, пока я выстрелю. Но он не остановился.
И тогда я выстрелил. Бах! Выстрела почему-то совсем не б ыло
слышно. Показалось, что кто-то упал. Или только показалось?
90

Помню, успел спросить: « Попал?» Почему-то по-французски.
Совсем, как Пушкин. Только никто не ответил.
Потом еще успел почувствовать, как шарят по моим кар­
манам. Вытаскивают документы. Ключи от квартиры ... Потом
куда-то понесли. Бросили. Потом вроде куда-то едем. Куда? Ах,
ну да: это меня в карете Дантеса везут вместе с раненым Пушки­
ным. Сейчас приедет лейб-медик императора Николай Федоро­
вич Арендт. Осмотрит рану".
Да что на нее смотреть? Ведь я-то знаю , что это - все. Вот если
б ы у лейб-медика б ыли антиб иотики . . . Да только откуда у него
антибиотики? Так что, Александр Сергеевич, наша песенка, по­
хоже, спета. Что за песенка?
Как? Вы разве не знаете? Ну, ее же все пели. Н а каждом углу.
«Шизгари» , которые - «Shocking Blue» . Только по-английски ни­
кто не знал, так мы на Петроградской ей переделали. Хотите по­
слушать? Жаль, гитары нет. Там еще вступление такое классное:
«Ту-ту ту-ту, ту-ту ту-ту.. . » Ре минор - соль мажор, ре минор соль мажор, ду-ду-ду-ду - ля септ. А потом надо все струны отпу­
стить и только одну пустую, пятую ля - со всей силы оттянуть.. .
Бемс!
-

Михаил Хейфец родился в Ленинграде в 1954 году. Режиссер, драматург. В на­
стоящее время его пьеса «В ожидании Его» идет в театрах Москвы и Новосибирска.
Лауреат международного конкурса драматургии «Баденвайлер-2010». Живет в Ие­
русалиме.
Проза Михаила Хейфеца публикуется впервые.

91

Павел ГРУШКО

ЧЕТВЕРОСТИШИЯ

*

*

*

Так и носимся по свету,
чтобы, наконец, устать,
затоптали всю планету,
небо начали топтать.

*

*

*

Я

подметил, что дождь
охоч до юных особ,
он их облегает сплошь,
так что их б ьет озноб.

*

*

*

Ветер Жизни мне поет:
унывать еще не время,
время - радость, а не бремя,
все настанет в свой черед.

*

*

*

День выгорел дотла
и закатился в темень,
и в ней тоска была
времяпрепровожденьем . . .
92

*

*

*

Плохое испарилось,
хорошее осталось, Божественная милость жизнь не в инить под старость.

*

*

*

Каждый взгляд меняет мир,
он другой теперь.
Это значит, в каждый миг
о бмереть успей.
*

*

*

Св о б ода слов скорей всего не скоро
в нов ь посетит св оих усталых чад.
На фоне оглушительного ора
фигуры умолчания кричат.

*

*

*

Написанное на случай
С об этом, кажется, Гете
сказал) - намного живу чей
рожденного в тв орческом гнете.

*

*

*

Я помню этот дом до каждой паутинки,
его уб огий б ыт соб ытьями б огат,
те шумные дожди доныне не утихли,
не блекнет за реко й торжеств енный закат.
93

*

*

*

Не думаю, что есть толмачи у Бога,
я полагаю, Господь - полиглот.
Хотя Он один, а нас у Н его много.
От нашего шума - как Он не оглох?
*

*

*

Р одившиеся в диалектике,
не ведавшие метафизики,
мы - лозунговые калеки те себя своей жизнью высекли.
*

*

*

Народ, разойдись по людям,
забудь о сытых баранах,
кормящихся словоблудьем
на потных телеэкранах.
*

*

*

Сегодня тучи плывут к океану,
серебряно-серые с б елой опушкой.
Когда я быть на земле устану, вот б ы они мне стали подушкой.
Павел Моисеевич Грушко (род. 1931)

российский поэт, переводчик и драматург.
Автор стихотворных сборников «Заброшенный сад», «Обнять кролика», «Между Я и
Явью» и «Свобода слов». В переводе на испанский его стихи опубликованы отдельными
сборниками в Испании, Мексике, Перу. Переводил широкий круг испано-язычных по­
этов, начиная с Луиса де Гонгоры до поэтов ХХ века, не только испанских, но и лати­
ноамериканских и др. Широкой известностыо пользуется рок-опера «Звезда и Смерть
Хоакина Мурьеты» на либретто П.М. Грушко по мотивам Пабло Неруды. Стихот­
ворные пьесы Грушко опубликованы в его антологии «Театр в стихах». Был руководи­
телем творческого семинара в Литературном институте им. Горького. Автор арт­
концепции «Тrапs/формы» (теория и практика художественного перевода как метод
перевоплощения в разных жанрах искусства). Награжден Золотой медалью Альберико
Сала (по жанру поэзии) на литературном конкурсе в Италии (Безана-Брианца, 1994).
С 2001 года живет в Бостоне.
94

-

Алексей ЛАНЦОВ

ПЕРЕКАТИ-МОРЕ

*

*

*

Осенние хлопоты луны,
Ночные прелюдии сердца,
И голубой листопад.
Небо - ты слепок моей души.

*

*

*

Дичь осенняя - стихи ...
Память, словно возможность
Уйти из настоящего.
Березы - молчаливые ангелы.
Кто слышал молитву деревьев?

*

*

*

Солнце, как сердце,
В груди о блаков .
М оре - синий подснежник.

*

*

*

Жизнь поэта уместилась в строку.
Осень стала длиннее на один твой взгляд.

95

*

*

*

Облака, словно души.
Стеклянная жизнь.
Л е бединые крылья зимы.

*

*

*

Сквозь облака я вижу свет
Невидимого солнца.
М ой силуэт на дерево похож.

*

*

*

Н очь - это всегда двое,
Даже если ты один,
Даже если нет уже и тебя,
Ночь - это все равно двое.

*

*

*

Море синее , как ночь.
Н очь - как радуга синих зеркал.
Силуэт ночи, силуэт звезды,
Твой силуэт - силуэт мира.

*

*

*

Больница окнами в вечность.
Я уговариваю сердце сделать
Каждый новый удар.
Осень - это поцелуй в сердце.

96

*

*

*

Человек - это кладбище прожитых им лет,
Где ветер н абивает карманы опавшими
Листьями дней.

*

*

*

Птицы и люди летают один аково красиво.

*

*

*

Смерть приходит, как долгожданная строка,
З авершающая поэму жизни.

*

*

*

Только горящая бабочка
Приносит н а крыльях свет.

*

*

*

Осенний лес безмолвствует,
Словно золотая клетка,
Из которой кто-то выпустил
Всех птиц .

*

*

*

Ночь - это тишина, которую видно.

97

*

*

*

Желтизна листьев проникает в кровь,
Выпитое вино просвечивает сквозь тело.
Поэты - доноры.

*

*

*

По светлым звездочкам в твоих глазах
Я веду свой корабль любви.
Весло тишины в руке.

*

*

*

На бровях черных веток,
На веках желтых листьев
Солнце танцует застенчивый танец света.
Н ебо безлюдное в ранний час,
И некому хлопнуть в ладони.

*

*

*

Осень - неповиновение смычков,
Прямо-таки безумие.

*

*

*

Поэты
Озвучивают
З везды.

98

*

*

*

Дерево
Стало
Листопадом.

*

*

*

Н оты наливаются музыкой,
Словно яблоки соком.
Я слушаю тебя с усмешко й,
Стоя за частоколом дождя.
У меня в грязи правая гачина
И хлюпает нос. Предчувствуя,
Что пойдет кровь, машинально
Отыскиваю платок.
Губ золотое вздрагивание . . .
Если огонь н а корню . . .
Перевернувши гитару, в деку стучу. . .
Рассвет сини й, тяжелый, торжественный,
Словно б архатная штора .
Складки туч .
Свет расходится волнами, как о т б рошенного
В воду камня.
По килограмму солнца на каждого из нас Щедрый подарок весны.

*

*

*

З везды, как звенья цепи,
Р азорванной на могучей груди неб а .

*

*

*

Душа человека, словно радуга Касаясь неба, стоит на земле .
99

*

*

*

Жизнь поэта - сон прозаика.

*

*

*

Слезы настоящие только тогда,
Когда не хочешь плакать.

*

*

*

Вы видели когда-нибудь
Седые листья?
Они в моей душе.

*

*

*

... А на дереве все еще один лист,
Словно это сердце,
С которым нельзя расстаться.

*

*

*

Листья деревьев мерзнут в воздухе,
Словно ладони в холодной воде.
Луна - как под пыткой Свет едва дает.
По газону скачут, играя, два зайца.
Финская ночь.

1 00

*

*

*

В кастрюле осени, под крышкой неба
варятся листья ...
Плотная неописуемость.

*

*

*

Часы - скелеты времени.
Некоторые ходят, некоторые стоят.

*

*

*

М ост все время находится
в подвешенном состоянии.
Птица спит, не спит носом клюет.
Лодка на волне перекати-море.

поэт, художник, филолог, автор книги стихов «Русская то­
Алексей Ланцов
ска» и монографии «Будут все как дети Божии ... » : Традиции житийной литературы
в романе Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы», член Объединения русскоязычных
литераторов Финляндии. Живет в Хельсинки.
-

1 01

Юрий ГЕРЛОВИН

СЕВЕРНАЯ ПАЛЬМИРА

Санкт-Питерсбурх. Великий «град Петров » ,
У Финского залива занял мель ты,
Поднявшись грудью против всех ветров,
На пятерне огромной невско й дельты.
Основан по велению царя,
Прославленного яростью и лирой . . .
Ш едевр архитектуры ! И не зря
Тебя прозвали С еверной Пальмирой.
Но, где же та Пальмира? Нет ее!
Кичатся камни славою б ылою . . .
Ты ж разгонял все время воронье,
Кружившееся с криком над тобою.
Когда ж пришла беда (неровен час)
С названьем «Ленинградская блокада» ,
Ты н е поддался и на этот раз,
Н е убоясь фугаса и снаряда.
И вот теперь, спустя десятки лет,
Что видишь, оглядевшись? Тут ли, там ли
Опять калечат, не держа ответ,
Твои неповторимые ансамбли.
Да. Жизнь, как покатившийся клубок,
Чьи нити рвутся с явной неохотой . . .
Те бя уже малюют под лубок
И золотят фальшивой позолотой ;
И тут же рушат двухсотлетний дом,
Н е ощущая ни на миг стыдо бу,
И расчищают место, чтоб на нем
Фальш возвести - Манхэттена чащобу.
Ударил где-то колокол . . . По ком?
Над Питером туман, как странник сирый . . .
Глотаю подкативший к горлу ком:
Что ж будет дальше с Северной Пальмирой?
102

*

*

*

В

мутном небе солнце, как облатка.
Туч рванье ускорило свой б ег.
Распласталась черная крылатка
Над упавшим , молча, в мягкий снег.
Меркнет жизнь, разорванная в клочья ,
Что мелькают, будто наяву. . .
Точно также августовской ночью
Звезды тихо падают в траву.
С ч естью , вечно требующей дани ,
Р асплатились щедро и с лихвой
И домой н а Мойку мчатся сани;
Раненый мотает головой.
...

У дивана

, будто у надгроб ья ,
Где тонка по дереву резьб а ,
Тихо встанет смерть у изголовья ,
А в ногах чуть склонится судьб а.
Станет жизнь метаться между ними ,
Стиснув от бессилья кулаки.
И душа взлетит к небесной сини,
Шевельнув кудрявые виски.

Тени

Питер ночью . Невские мосты
Р азвели пролеты , как ладони .
Н е б оясь полночной темноты ,
Бодрствуют атланты , львы и кони.
По Коломне , где в б ылые дни
Буйствовали заросли сирени ,
Где сегодня вывесок огни ,
Бродят неопознанные тени,
1 03

Из притихших улиц выходя
К кружевным чугунным парапетам ,
Вдоль которых памяти ладья
Проплывает, вопреки запретам
Прошлое б ез спросу ворошить,
Пламя разжигать из искры снова,
Связывать разорванную нить
Чьей-то прошлой жизни. Право слово ,
Это и нелепо, и смешн о . . .
Прошлое уходит без оглядки,
Все н ам щедро оставляя, но
Глупо же играть с тенями в прятки .
Те ни тихо бродят посреди
Ериков с каналами сплетений,
И неважно, кто там впереди,
Кто это - о болтус или ге ний.
Проплывает памяти ладья
По чьему-то стро гому велен ью . ..
М ожет б ыть когда-н ибудь и я
Здесь пройду едва заметно й тенью.

Юрий Герловин родился в Ленинграде в 1937 году, окончил Ленинградский электро­
технический институт связи и Ленинградский горный институт, в 1998 году эми­
грировал в Германию. Поэт, переводчик, автор стихотворных сборников «Листья» и
«Времена», а таЮ1Се сборника парафраз, пародий и антитез «Хореем и ямбом». Жи­
вет в Штутгарте.

1 04

БАЛТИЙСКИЕ СТРОФЫ

Елена СКУЛЬСКАЯ

ТРИПТИХ
Николаю Крыщуку
1

Ночь глуб ока, как нож,
вошедши й в плоть,
и удержаться л ишь за рукоятку
в пространстве сем,
где вещи по порядку
разложены,
И ТЫ ОДИН - В ОЛЧОК ,

юла, елозящая по паркету,
собой закрывшая отток для света
по черенок.
Ты не умрешь, поскольку ни кому
нет дела .. . Что же до причи ны:
кленовых ли стьев стрельчатые сп и ны
подставлены пытли вому уму.
Певец предпочитает немоту
за дверью выстрои вшемуся отделенью
и з соловьев в кирзе и и зумленью
пернатым шлемам их на птичьей голове.
Ты не умрешь. И некого прижать
к л и цу, поми мо дерева в проеме
окна вагонного; и рыбу в водоеме,
схвати в за жабры, в губ ы целовать.
1 05

Пыль в комнате, и падает листва
на табурет и солнечную пряжу.
Жаль - треугольник оставляет влаrу
тяжелую
и пятна на бумаге,
еще сквозняк и ткацкий б еспорядок
внутри, где мясо ропщет,
десять кряду
ударов пропуская ...
Н е грусти
о б умственности нашего уклада
душевного. Искатель маскарада
устал и сердце вынул из груди.
А если о любви, то очертанья rуб
подобны наклоненной лодке,
и это все. А щебень и известка
оставлены за волнами вдали;
кленовый город, волны, корабли
и порванная на груди рубаха
осо бняка, и персонажи краха,
и персонажи красок на крови.
О подожди! Когда бы жизнь могла,
она б с то бою поиграла в жмурки,
нож - косоглаз и дремлет у печурки,
как кот.
Плод раскрывает плоть
на дереве желанья и познанья.
Мгла дачная дощата.
Р асставанье
в теб е по черенок. И он - рычаг
себя поднять как яблоко на небо;
актер качается, и зритель просит хлеба;
и медленно течет вода из хлева,
и птичница несет зерно в горсти.
106

2

И птичница несет огонь в горсти.
И мальчик смотрит удлиненным глазом
в щель между веками в ущелье лаза,
в сад, где свинец огранивает стразы
в ораторском беспамятстве дождя.
Дом наклонен к закату. И трава
вылизывает слипшиеся ноги
растения, уставшего в дороге
и наклонившего бутон ко рту.
Ртуть катится по горлу. Листопад
тяжелой птицы, раненной терпеньем
к земле.
Скворец теряет зренье
на близорукой маленькой росе.
Подумай сам - об чем твоя б еда
все воет мимо выступов оконных,
и вьюга плачет, падая в знамена
и не прикрыв лица.
И нож проходит мимо
милосердно
не прикоснувшись к ране.
Со стола
ты скидываешь кость. Себ е.
Собака
скулит в овраге около костра :
надрез на шее - каждый позвонок дыра в копилке. М едный звук в утроб е
фаянсовой. Фигурное надгроб ье.
Копями расцарапана трава.
Живой иль мертвый, ты неотличим
под белоснежной лампой , и прозектор
кладет б атон тебе у входа в сердце
и чай вливает в мутное стекло.
107

И з аполняют в поднебесье хоры
кому з а вредность платят молоко.

Стой, где стоял вчера о брюзгший куст
в тяжелой жвачке листьев или почек.
Ограда смирная и н аклоненный почерк.
Вода червем ползет между урочищ
и з амыкает местность в окоем.
Где н а излом проверенный ручей,
на поворот - дорога,
и н а хрупкость
хребет проверен,
и еще подруга
н а синий ш арф и вечер з а окном.
Н очь. Совы-фонари.
Гремят з асовы.
И голова б олит перед дождем.
3

И голов а б олит перед дождем.
И холм брюхатый
с врывшимся по локоть
кустом в припадке
соловья и хлопьев
жасмина з апыхавшегося клонит
к сердечной, с канцелярским номерком
руке
о бгрызенное лентой темя.
И трель топорщится переиначить в воск
губ глину.
Р аспростертый холст
руе
да
т соты, з ащищая спину,
прижатую
к стене.
1 08

Идут домой
молочные, как вымя, фонари,
и крошечная бородавка
куста отмечена
у входа в арку оставленный на зиму воротник .

...Там, где аккорды пышные измяты,
продавлены ступени. И объятья
упали на рояль,
еще хранят как недомолвку влагу интермеццо
из пива с поплавками из черешни
на нотном разлинованном листе
в тетрадке клетчатой с подтеком синим;
и утро ворс сдирает со щеки,
как старые обои; жизнь хранима
мостом разъятым, чтобы не могли б ы
как клещи сжаться.

Холодно в груди там, где т опор, уrкнувшийся в колени
сосны.
Песочек сыплется,
и дети играют в сад.
Брусника по лицу
рассыпана, как корь из туеска.
Когда-нибудь и нам наскучит ночь
(домашний крот прожевывает землю
и сплевывает камешки) и верность
чему-нибудь, не знаю, ну к примеру,
придумай сам: чтоб ы речной вокзал
нас ждал в гирлянде лампочек.
1 09

Корыто щерб атое подставлено,
чтоб крыша спокойно протекала на траву,
на дерево в бумажных папильотках,
на ребра лодки в выскобл и нах б елых.
И женщи на вздыхает узки м телом
и раскрывает ноги как тюльпан.
*

*

*

Человек ложится на стол л ицом, как рыбой,
рот открыт в б езнадежном дыханье,
засыпает еду, а за окном снегу не спится,
метет поземка, и ветка царапает спи ну дома.
Столько старых людей вокруг
медленно врастают в землю,
жалуются сквозь смерть,
и мелки е желтые лапки
их несут по кругу - петухом
с отрубленным горлом,
догоняющи м голову с красным гребнем.
Н е догони шь, уже не догон ишь,
и пусть, и не надо,
потому что л и цо проросло, как картофель в подвале глазкам и ;
на прощанье проси у смерти что-то другое :
напр имер, похудеть - тебе ведь всегда хотелось. ..
Так и надо: должны быть в си ней вазе
бумажные цветы, нарумяненные, как жи вые розы,
делов итый племянн и к с намасленным и кудрями ,
ждущи й с блокнотом в прихожей выноса гроба .
В и тязь, о, в итязь, а где же твоя Наи на с кожей, о бтянувшей ребра, будто просмоленная лодка,
не б ойся, уже не уйдет, уже не о б манет,
о б н и мет и поплывете к Харону.
110

Н и над кем не смеюсь, потому что еще не время,
ни над кем и не плачу, потому что уже не жалко.
Мы с тобою вместе мечтали пошляться по Таврии, *
И этим можно утешиться, как ты считаешь?

Художник

Овации птиц,
и деревья стоят,
приподняв
крахмальные пачки
осенней балетной листвы;
мяч, деточка, мячик
из красной руки твоей
пусть выпадет раньше,
чем нынче закат догорит.
Стоишь на пуантах
надорванных нежных корней;
простимся сейчас
с укоризной, впотьмах, впопыхах.
Простимся сейчас,
где почтовые марки окон
приклеены криво в фестончиках, в рюшечках тюль.
Фривольный тюльпан
отгибает брезгливо губу
от черного грифеля
трубчатой сути своей,
что вдавлена в лист,
пуповиной в немецкий картон,
и шумно крошится
и бедра круглит запятой.
И вот с укоризной
впотьмах, впопыхах
на груди для банта тюльпана
просверлена рана, графит
111

влюбляется в кожу,
как желтый прибрежный песок
впивается в воду
и вожжами тянет волну,
и взнуздана пена ;
и бешенный белый белок
тяжелыми хлопьями тычется
в загнанный ло б . . .
И снова: зачем, для чего
аритмия стиха
на каменный адрес надеется:
на мостовой этюдник лежит,
и зеленый прищурил глаза,
и кисточка щиплет, и трогает,
и ворожит.
Ужели последняя, деточка,
б ольше не будет любви?
Вот гроздь винограда
каракулем светит с лозы,
и вьется и ластится,
овцы застряли в горах,
и сок растекается спелый
впотьмах, впопыхах.

Отличие

Нас еще отличит от мертвых
иней, тающий на ресницах,
роза, вянущая в петлице,
с о б горевшим краем на алом .
Нас еще отличит от мертвых,
от живых отличит поземка,
видишь, сумрак рукой стирает
наши тени с фасадов темных;
1 12

зазевавши еся тени
или отблеск огня на стенах,
или сонная вязь снежи нок
недотрогой лежит на окнах.
Наши души не сыщут в святцах,
в этих узких потемках не сыщут,
как отмычкой, - отвычку от счастья:
имена наши в дли нных спи сках.
Слушай дальше, покамест руки
слышат розовую и знанку
в стеари новой маляр ии
кожи в желчных табачных пятнах.
Подмалевок кофейной гущи
под глазами , в каких острогах
ни водили б ы на прогулки
гели коновые раструб ы
и серебряный колокольчи к.
Н ас еще отличит от мертвых
запах замшевой мыши в кладовке,
поднимающей губы выше,
чем задумано ростом зерен.
Ветер в створках кладет отли вом
сгустки масла на ребра сосен.
Тошнота подступает к лодке,
подб ирается по веревке,
и причал тереб ит веревку.
Поторапл и вает.

113

*

*

*

Дочери Марине

М ое поколенье все красное лето пропело,
гляди, а зима все не катит в глаза, все не застит,
и б елая прошва над черной оградой урочищ,
над росчерком улиц случайных на небе подарит автограф.
Лежим под кустом, соловья ухватив за манишку,
и горло сдавили ему, чтоб не смел подпевать и перечить.
Когда ж нас плясать поведут и глаза на рассвете завяжут,
чтоб в жмурки играть, чтоб ы голыми ляжками дергать?
Укушен картечью портрет позапрошлого парка,
как будто б ы тля, о безумев, впивается в руку,
одних сухожилий не хватит поддерживать ветку!
Н о ветка цветет в середине зимы вместо снега.
Под заступом стонет земля, отдаваясь другому
сознанью, чьи речи давно о б нимает веревка
архивных хранилищ, доступных пытливому взору
из двух округленных зрачков, не хватающих для многоточья.
Поем или пьем, ухвативши тяжелые рюмки
за их черенки, будто томно черешни глотаем не б ьются о стены, и шарф с наших плеч неспадаем,
и непререкаема воротов наших горячка.
Выходим на площадь, б ерем высочайшую ноту
из красного лета, дарившего кров под травою,
вот так на поклон умиравшие в действии первом
выходят герои.
Елена Скулъсная поэт, прозаик, драматург переводчик. Автор четырнадцати
,
книг стихов и прозы, выходивших как в Эстонии, так и в России. Среди них - «Стихи
на смерть фикуса», «Ева на шесте», «Любовь» и другие рассказы о любви». Лауреат
ряда престижных лит ературных премий. Живет в Таллине.
-

* Строчк

114

ана « Пи
аи
а
а
н
з стихотворе ия П вл Ког
сьм о» .

БАЛТИЙСКИЕ СТРО ФЫ

Юрий КАСЯНИЧ

РИЖСКАЯ МЕТЕЛЬ

Это - яростный, сумбурный,
соловьиный, смелый снег,
освистав дворцы и урны,
совершает свой набег.
Ослепительно, разб ойно,
сыплет, сыплет, все - впопад,
потешаясь над резьб ою
б арельефов и оград.
Словно гравий по витринам,
словно по щекам - наждак,
выгнув звонкие ветрила,
вдоль домов летит чужак.
Дирижер на Э спланаде,
духовых ему не жал ь ...
Глянь - музей сырой громадой
взмыть готов, как дирижабль!
Корабли б езлюдных улиц
светят стеклами кают.
Все уснули и проснулись.
Снег вторгается в уют.
Б елый ангел пролетает,
грех прошедший отпустив,
чтоб соб ор, где планетарий,
вновь к звезде вознес кресты.
115

На снегу - размыты тени
и засыпаны следы.
Стыдно, что сдаемся лени,
что ни дружбы, ни вражды . . .
В надвигаемых потемках
по стеклу - алмазно - пыль.
Возле Дамского поземка вензель, локон ли, ковыль . . .
Снег бушует, снег пирует нескончаема казна.
Жарь, метель, напропалую!
Завтра будет белизна!
От мелодии б есовской боль и радость! Пой и плачь!
На одной струне б асовой Паганини, снег, скрипач ...

Петербург. Лебединое
А нне

в Питере - б елые ночи.
И выпускные б алы.
И легкие платья девчоночьи,
Как странное небо, белы.

А

Когда-то могло лишь присниться глянь, в о блаке легкой канвы
на роликах выпускница
летит вдоль решеток Н евы
навстречу далекой юдоли,
неведомым ведомостям.
Пусть крылья несут над водою
назло разведенным мостам!
Н австречу люб ви ли, печали,
земфирину песню шепча:
а хочешь? - и знает едва ли,
что ждет ее в тех ночах.
1 16

Бывало, отчикают крылья
парковым леб едям кручинятся птицы сильные,
но на зиму не улетят.
Прощай, оскопление слова,
прощай, перлюстраций бум !
Но в крайность впадаем снова:
теперь на запрет - табу.
Приятель подбавил яду:
- Наивен ты наяву!
Из Риги до Калининграда
письмо идет через М оскву.
Не слушай , лети, девчонка,
покуда открыт билет,
страшилок сейчас до черта,
о братной дороги нет!
Хочу лишь, когда досконально
мир вызубришь, щуря глаза,
чтоб сердце к Лебяжьей Канавке
с чужбины тянуло назад.

О сень на озере

неб о вышили стаи утиные,
дождь воскликнув упал в камыши,
словно вирус неощутимая,
входит осень в порталы души,
где в ночи - леденеют лужицы
и у бледной луны - инфаркт;
лист кленовый спиралью кружится
и ложится на влажный асфальт,
1 17

а за ни м и еще - цепочкою
ли ст к л и сту как мережка следов слов но марки далекой почты
на открытке; ночной слюдой
затянуло окно на сев ер,
но, как марлю, отжавш и мглу,
наступает рассв ет, рассеянно
обнажив золотую и глу;
види шь - утки идут через ули цу
в ни з на озеро в ранни й час,
где в ств олах залежал ись пул и ,
где охота уже началась

З везда

в те дни когда я и себ е
не в ерил
ты в моей судьб е
как В и флеемская з в езда
в зошла остаться нав сегда
прив ыкши й жить среди в олков
я вдруг почув ство в ал в олхвом
себя в сугро б ах Р ождеств а
и слов но странная л иств а
коснулась моего л и ца
тв оя спасительная длань
и жи знь моя как будто лань
пугливо прянув в темноту
потом в ернулась
на св ету
учась б есстрашному житью
и душу чи стую тв ою
я заслонил соб ой укрыл
крылами хоть я и бескрыл
118

мир ждать тебя почти устал
две тыщи лет после Хри ста
над грешною землей прошло
но стало тихо и светло
когда ты наконец взошла
над рынками тщеты и зла
и все ж в реке жива волна
душа еще любви полна
наперекор смертям надежд
наперекор словам невежд
до дня последнего суда
гори сияй моя звезда

Юрий Касянич поэт, переводчик, прозаик, автор юшги стихов «Над ивами бес­
смертных рею>, член Союза писателей Латвии, соучредитель «Балтийской гильдии
поэтов». Родился и :живет в Риге.
-

119

БАЛТИЙСКИЕ СТРОФЫ

Виталий АСОВ СКИЙ

НА СТАРО М ПУСТЫРЕ

*

*

*

На старом пустыре давно построен дом,
в укромных уголках приют находят пары...
Прочитан много раз старинных улиц том,
известны назубок меню бистро и баров.
В уютной тесноте кофеен и церквей
проложен мой маршрут прогулок постепенных.
Я по нему провел такую уйму дней,
порой, забывшись, проходя сквозь стены.
Здесь мне знаком каштан, а там швейцар-старик.
Вот книжный магазин, в котором я когда-то
купил - не сосчитать как много разных книг.
Они ведь тоже в чем-то виноваты.
с этого холма смотреть так славно в даль,
на солнце, кровью яростной налившееся.
Так можно жизнь прожить, и будет вечно жаль
несбывшегося.

А

1 20

В евис. Ро м анс *
и. ч.

По дороге в Каунас, на две половины
делит автострада городок старинный.
Там меня встречают озеро в низине,
церковь голубая у дороги зимней.
Стелются по насту голубые тени церкви деревянной крашеные стены.
Стынет в зимнем поле озеро в низине.
На земле литовской - малая Р оссия.
Н е дают проходу... И лечу я - мимо,
Чтобы не остаться, - неостановимо ...
Чтоб ы не связало сожаленьем тайным,
я б ез остановки мимо пролетаю.
Не вести невесту с поцелуем нежным
в церковь голубую в поле б елоснежном.
Не сойти в низину к озеру склониться:
там лицо чужое может отразиться.
В ясном небе - кругло - о блачные купы,
позади остался васильковый купол.
На пути обратном по руку другую
еле различаю церковь голубую.
Темнотой укрыто спящее предместье,
в прорубях озерных замерли созвездья.
Снова, раз за разом, год за годом, вечно
с голубой церковкой при дороге - встреча.
Подзем елье Доминиканского монастыря

**

- Темные воды, подземные реки,
почвы слоистой кремнистое млеко,
по капиллярам, кирпичным протокам,
вверх восходите, подземные воды!
Тайно, навстречу ливневым стокам,
до чердаков, перекрытий и сводов,
что бы из нас источившейся кровью
больно набухли ровные кровли!
1 21

Ты отодвинул з атвор проржавевший,
в наши останки, сухие, как сено,
пальцы влагавший , странно глядевший
на феномен консервации тлена,
знай , что под городом, под мостовыми
мы не забылись в песчаной постели.
В дом твой и в сон твой слезами своими
с темным теченьем подняться сумели.
Темные воды, подземные реки,
В ильни и В илии светлые струи.
Город смыкает зимние веки,
площади густо пургой гримирует.
И на Р ождественской спиленной ели
дети зажгут разноцветные свечи.
Быстро на улицах вызреет вечер.
Пилами взвизгнут электросвирели.
Холод раскинет сети паучьи ,
в льдины увяжет гиб кие струи ,
но до еловых веток колючих,
где под свечами люди пируют,
темные воды поднимутся молча,
точно по следу, с чуткостью волчьей ,
прямо от места рожденья лесного,
к спиленной ели - кровь неживого.
Чем ты напуган? Что воды земные,
всех принимая, все пропитали?
Тем , что мы - мумии - не умирали?
Тем, что в ложб ины, в холмы городские
остро вонзаются зимние звезды?
Тем, что полощущий легкие воздух
выдохнут нами тысячекратно?
Тем, что тасуется время, как карты?
Путник, идущий навстречу себе,
странник, по мелкой поземке плывущий,
к кухонной водопроводной трубе
слухом приникни, не мочкою уха:
122

слышишь - шумят монотонно и глухо
тяжкие в етв и, подземные кущи
там, где в гранитных и глиняных рощах
блещет слюда, слов но молнии росчерк.
Вот он, прив ал на десяток в еков гостеприимны земные пустоты вспомнить в оздушную жизнь о блако в
и поцелуев пчелиные соты.
Времени надо распутать силки,
вынуть из них мотыльков и репейник,
бросить в подземное русло реки,
чтоб они нав ерх в зошли без ступенек.
Мы у долины реки Качергuне
в княжеский ключ не опустим ладоней.
В заводях гулких, водах бездонных
плав ать не станем, блаженно нагие,
криками радостными оглашая
эти подземные долы и горы.
В мертвой воде закипает жив ая ,
ветер влетает в заснеженный город.
Там, наверху, в Свято-Духов ом храме,
Л ЮД И в озносят к небу молитв ы.
Мы о бращаемся к тем, кто над нами.
Темной росой проступают на плитах
воды немые, подземные реки.
Мы, отражаясь в чернильном потоке,
руки в себя погружая по локоть,
плачем и молимся - о челов еке!
Сердце м аршала. Польская рапсодия ***

Вспоминают, что был он грозен,
а любил ли цветы - кто знает?
Н о приносят цветы на Россу,
к сердцу маршала прижимают . . .
1 23

еще здесь лежат жолнежи
в полевой травяной одежде,
и оплаканы, и забыты.
Покосились, осели плиты.

А

Он, б ыть может, сказал бы тоже:
- О Литво, ты - как здоровье!
Сердце маршала . . . Господи Боже! человечье сердце, сыновье.
Величаво его надгробье,
все искрится, как черная льдина.
Здесь легли, когда час их пробил,
вместе - мама и сердце сына.
Что ж наделали мы с сердцами или сердце делает с нами? наши матери плачут над нами
и ложатся в землю - с сердцами.
Храбрый маршал, суровый, строгий,
гнев ты редко менял на милость,
унесли твое тело ноги,
только сердце - не подчинилось.
Засыпает могилы снегом,
оседает на землю небо.
Н е молчит под землей и снегом
сердце маршала, молит неб о :
- Хоть на час, дозволь возродиться,
телу с сердцем соединиться,
проводить с Бекешовой горки
хоть одну вечернюю зорьку!
Ах,

какие же здесь закаты
сыплют пригоршни жара в реки!
Ах, как тихо лежат солдаты в землю вкопанные шеренги.
1 24

Маршал, маршал, маршалек польский,
окруженный бесстрашным войском;
вы в земле, как немые в храме,
разговариваете сердцами.
Пусть услышит Господь молитву!
Как же любят тебя, о Литво,
жематийцы и аукштайтийцы ,
и дзукийцы , и сувалькийцы!
Пусть молитву Господь услышит!
Этот город - крестами вышит,
во Твою он поднялся славу,
храм единый и многоглавый!
Все сердца в нем должны смириться ,
повернуться друг к другу лица,
возродиться в любви и братстве,
призывая:
- Живи и здравствуй!

Примечания
* Вевис - старинный литовский город, где в 1619 году в типографии православного С вя­
то-Духовско го братства была отпечатана знаменитая « Грамматика » Мелетия Смотриц­
кого - первое систематическое описание славянского языка. В 1837 году здесь была по­
строена церковь Успения П ресвятой Богородицы .
В подземельях вильнюсского Доминиканского монастыря под костелом Святого Духа
находятся тысячи человеческих мумий. Качергине (раз г.) - Качерга - подземная речка

**

под старой частью Вильнюса.
*** На вильнюсском кладбище Россу под одной плитой похоронено сердце польско го
маршала Юзефа П илсудского (1867-1935) и тело его матери. Рядом - могилы польских
солдат. « 0 Литва! Ты - как здоровье! » - строка из поэмы А. Мицкевича « П ан Тадеуш » .
« Жематийцы, аукштайтийцы, дзукийцы, сувалькийцы » - названия жителей четырех
исторических областей, составляющих современную Литву.

Виталий Асовский - поэ т, переводчик, драматург, автор четырех стихотворных

сборников, член Союза писателей Литвы . Живет в Вильнюсе.

1 25

БАЛТИЙСКИЕ СТРОФЫ

С ер гей ПИЧУГИН

ВРЕМ ЕНА Л ЮБ ВИ

Я нварь

Честным огнем возведена
в колючей темноте созвездий
от б есов сторожем неб есным
неодолимая стена .
М орозом воздух оперен ,
разметены по всей округе
кристаллики неб есной вьюги ...
Китайский карантин времен.
И замирают в полусне
комочки снегирей пасхальных,
б ерез морозные купальни ,
и стих идет легко, как снег.

Февраль

В стекле, во сне оранжерей
сошлись слеза и луч бессонный ,
квадриги пылью перегонной краснеющая соль морей.
1 26

Лазурь неб есная скрипит,
глаза железных рыб открыты,
и сонная река в граните
в разломе ПОДО Л ЬДОМ сопит.
Светило , вьюжный фитилек
целует ягоды омелы.
Лечу, голодный мотылек,
на свет лю бви заиндевелой.

М арт

Любовь моя, в тебе я пробудил
живой росток. Н е бесный свет колышет
дитя в утробе. Движется и дышит
растущий мир открывшихся светил.
Преобразить в натруженном уме
дыханье старых форм, и сердце можно
вернуть земле, но память осторожна ,
и свет б олит, когда глаза - во тьме . ..
Л юбовь моя, мне страшно, если ты
до йдешь со мной до края это й б ездны
на голос крови, на огонь небесный
манить живьем слова из темноты.

Апрель

Неистовствуй, печалься , прекословь, найди меня, мятежная любовь
поверх приличий
зимующим в крученой шерсти снов.
И в небе вер, и в реве кабанов
и в речи птичьей
1 27

родился междометий алфавит.
Лишь только солнце вволю охмелит
весною снежной лесным ручьям мы имена дадим.
Как детский лепет, непереводим
их голос нежный.

М ай

Я думаю о том, что скрыто
в той силе, что меня вела
сокольим росчерком графита
к небесной завязи тепла.
Как в корневищном словаре
влечет прозрением бумага,
лю бовь, тоб ой тепло и влага
открылись кронами дерев.
Укрывшись в ливень оголтел,
листвой волос, ногами в глине,
на спину землю опрокинув,
друг друга в бурной темноте
мы пьем губами медовара
под шелест молний, чуrь дыша.
Скользит движение удара и катит гром - бильярдный шар!

Июнь

Ты дышишь в висок, ты поешь в тетивах,
насмешница летней юдоли!
Из клетки, как птиц по весне патриарх,
слова отпускаю на волю.
1 28

Так ясно тепло, и так хочется жить,
открыться хвоинками кедра,
и слушать, как призрачный овод жужжит
в разливах зеленого ветра.
Увидеть, как воздух поит облака,
как движутся соки былинок,
как в медленном солнцевороте река
плеснет серебром мандолинок.
В тайге оживает затерянный скит.
С лю бовью, в молитве воспета,
из недр Авраама голубка летит посланница млечного лета.

Июль

В солнечных дюнах у моря вдвоем, на горячем песке
запахом кожи сливаемся, сладостью на языке.
Над водопоем кореньев, в ивовой купине
тайну свою голуб им, истаиваем в вине.
В мякоти дыни губами, ты нежишь на солнце кадык.
Вей, мой восток, мой полуденный дар сарацинских владык!
В море войду - и лишь на минуту оставлю одну
ветреной строчке, безумному солнцу, глазному дну. . .
В теплой ночи не разлитых водою двух половин
морем и нашими дюнами бродит дождь-исполин.
Настежь отворено небо, звездная темень умна,
и для стихов, для люб ви - время и тишина.
Я поднимусь незаметно, тебя провожу навек
взглядом со дна ладьи в водах неб есных рек.
1 29

Август

Империя лета лежит муравой,
закрученной в сонное темя.
Овидий, над нами твоей грозовой
накидкой развернуго время.
Парит перелетных кузнечиков звон
над бредом и бродом наречий.
Обнявшись во сне, мы проходим сквозь сон
на солнечных цыпочках речи.
Как семечки в мякоти, вызревший дар.
Запутавшись в клеверной куще,
пчела на луrу вынимает нектар,
янтарная скрипочка - душу.

С ентябрь

Лучистый листок на холодной воде,
гортанные птицы в крутой высоте,
наш край в тишине ясноглазой.
И ты, молодая , навстречу идешь
пахучим ольховником, тонкая дрожь
в паучьем прицеле алмазов.
Протокой над вьющейся чащей плывем
за ры ба ми снов, но звериным чутьем
мы слышим взрослеющий рокот.
В охоте алеющей - еле дыши . . .
И лодка сворачивает в камыши,
и речь превращается в шепот.

1 30

О ктя брь

Я по окружности прочел
софийской звонницы глагол,
октябрь в солнце ярой меди.
В аллеях, нежен и высок,
застигнут красотой врасплох,
поэт в задумчивости бредит.
.
И тает осень, б агряня
листами в царской водке дня,
дворцами за оградой ржавой ...
Лежит в огне земная твердь.
На царство - только захотеть твои и скипетр, и держава!

Ноябрь

В теб е я б ыл один, как сон,
и каплей неб а, невесом
в ночном дозоре.
Но точно ветром сорвалась
душа, теряя с небом связь
в земном просторе.
И первый раз в моей ночи
отец в о стуженной печи
раздует пламя.
Оно в поленьях зашипит.
Уставшей роженицей спит
родная мама.

1 31

Декабрь

Мы на холсте изо бразим
Флоренцию простоволосых зим,
летящих голубей мороза.
Прими новорожденный хруст!
Земля, не размыкая уст,
лежит во тьме хриплоголосой.
И не отыщется причин
тому, что город стал ничьим,
в косматом ветре задыхаясь.
Проказы снежной детворы костры офортов ветровых
и мой, в тебя влюбленный хаос.

Сергей Пичугин родил ся на Кубани, окончил Рижский институт инженеров граж­
данской авиации, автор книг «Родники времени», «Колыбель», «Выбор» и других, лауо­
еат ряда литературных премий, организатор Международного поэтического фести­
валя «Балтийская строфа». Живет в Риге.

1 32

МОЛДАВСКАЯ ТЕТРАДЬ

Лео БУГНАРУ

ОТКРОЙ КНИГУ

Открой книгу
на волю случая.
На волю случая
читай что-нибудь.
По счастливой случайности
ты смог бы спасти что-нибудь.
В том числе
из себя самого.

Райская птица

Министерство культуры зем ного шара
объявило о начале кампании
по распростране нию поэзии
н а селе ...
Будем же реалистами:
для крестьянин а
райская птица это
ни что иное как петух
в кипящей кастрюле . . .
1 33

И все-таки

. . .ряд ламп
подвешенных на
б етонные б алки
старого телятника
и все-таки
не поворачивается язык
сказать
что свет повесился

В о весь голос

. . . и голосовые связки - петля
что задушит тебя
изнутри
соб ственной
глотки!

В то вр ем я как

все-таки жизнь
это не футбольный матч в котором
после окончания основного времени
добавляется время - в счет
потерянной во время разных штрафных
остановок
говорю это себ е
в то время как
смотрю продолжительно
внимательно
чтобы понять
чем отличается небо
над кладбищем от
неб а вне этого периметра
1 34

Так просто

прилив воды на земле зависит
от отлива облаков на небесах
прилив туч на небе зависит от
испарительного отлива воды на земле так просто мог бы думать только
Бог
когда он был ребенком ...

Вор отник

Смог?
Горизонт - грязный воротник
руб ашки мировой ...
(быть может
смирительной . . .)

Абсолютная идея

боязнь идеи
возможности
собственного всемогущества
видит не палец
то есть не материю
а
видит дух
может б ыть чистый разум
нажимающий
на
спусковой крючок

1 35

Одни об других

Ты меня спросил
какое впечатлен ие производила на меня
бамбуковая роща
там
Ш
у монастыря аолинь
в Китае? . . .
Особенно во время бури
когда предли нные стволы б амбука
б ились
сухо
пусто
друг
о
друга
тебе могло бы казаться что
это ничто иное как
роковой скелет
вселенной . . .

Вдохновение

.. . это
веяние зефира
или возможно
только затишье пред бурей
поэзии
б ез которой говорит Мафусаил
мой двоюродн ый библейский брат трудно быть старым
но еще трудней
МОЛОДЫМ

1 36

Надпись

То
что не достает золоту
для того чтобы стать
медью органа
это
отсутствие гармонии.

Наоборот

устрица умирает
чтобы рождалась жемчужина это как способ опровергать античное
finis coronat opus *
потому что в смерти устрицы
и в рождении жемчужины
по существу
дело венчает конец

Авторский перевод с румынского

поэт, прозаик, эссеист, переводчик, автор изданных в Молдове и
Румынии около бо книг разных жанров, составитель и издатель ряда антологий, в
том числе антологий «Русский авангард» и «Русская поэтическая миниатюра». От­
дельными книгами в своих переводах выпустил произведения Хлебникова, Крученых,
Маяковского, Цветаевой и многих других. Живет в Кишиневе.

Лео Буmнару

-

* Конец венчает дело (лат).
137

МОЛДАВСКАЯ ТЕТРАДЬ

С ергей ПАГЫН

*

*

*

Кончается прозрачный керосин
в осенней лампе у заб ора школы
вот-вот погаснет язычок о син,
и станет мир б естрепетным и голым.
И будешь тих, как ветка за окном,
и будешь тих,
как первый снег, над сущим
по воздуху ночному б осиком
меж сном и я вью медленно идущий.

*

*

*

Пахнет воздух брошенным жильем,
сажею, трухлявой половицей ...
Вроде поле голое кругом,
осень, улетающие птицы,
роща, б езголоса и темна .. .
Но рисует тихий б ес тревоги
крышу,
стену с прорубью окна,
скорченный ботинок на пороге.
138

*

*

*

В белый сон вторгается черный б ык,
тяжко дышит, лижет горящий иней . . .
Ее будит соб ственный острый крик,
от б ыка оставив лишь пару линий .
«Мама, он мне снится, опять, опять . . . » .
М ать е е целует, б ерет н а руки
и качает, зная, что умирать
час пришел кому-то в глухой округе.
Так не раз б ывало .. .
Во тьме она,
убаюкав дочку, о чем-то немо
молит Бога, смотрит в проем окна,
где зима несет нам молчанье неб а .

*

*

*

Земля, покинутая Богом,
глуха, огромна и груба ...
Как будто небо мимоходом
коснулось горестного лба,
и дальше двинулось - ни вести,
ни снов , ведущих за порог.
Все б ольше времени и места
для наших страхов и тревог,
все тоньше дымка над холмами ,
все хрупче инистый осот .. .
И вот у нас над головами
зиянье хищное высот,
и там , где пасынок их ро бкий
тихонько вьется - первый снег,
стоит подсолнух одинокий ,
как в тяжкой думе человек.
1 39

*

*

*

Где перо кружит посреди двора,
и мерцает льдин ка н а дн е ведра,
где листок летит в пустоте ветвей
и уже не помнит тоски своей,
человек живет - одинок, тяжел ..
И зима приходит в притихший дол.
.

Человек зимой молча топит печь,
человеку хочется просто лечь,
и смотреть как рядом с его тоской ,
с тишиной немыслимой, с темнотой
вещи легче ... легче" .
и снится дом ,
где повисло я блоко над столом.

*

*

*

Утешенье приходит тогда,
когда б ольше н е ждешь утешенья:
осторожно заглянет звезда
в глубину твоего отрешенья.
Клюнет лист н алетевший в плечо ,
терна шип о царапает локоть,
и на уровне уха сверчок
станет в сумраке цвиркать и цворкать.
Вроде малость, пустяк, ерунда,
но дохнет утешеньем оттуда,
где тернов ник осенний , звезда,
узкоплечее певчее чудо .

1 40

*

*

*

и смерть не трудно продремать:
похмельной ночью, матюгнувши сь, встать,
глотнуть воды, качнувши сь полусонно,
и , стукнув кружкой, не услышать звона .
Коснуться лбом немытого окна:
все та же ночь - без Бога и б ез дна.
И снова лечь на жесткую кровать . . .
И с тяжки м изумленьем осознать,
что петел твой к шести не пропоет
и квелый день стернею не придет
к двери глухой . . .
И изгнанный взашей
и з твердолобой памяти вещей,
ты не найдешь ни уголка, ни щели
в простых словах - он и перегорели
спиралью чуткой лампочки стоваттной,
и стаяли гороши ною мятной
на языке не снящегося детства ...
И о стается не спеша одеться
и ручку двери в темноте найти ,
чтоб смерть свою, как поле, перейти .
И по дороге, растерявши в прах
последни й разум и последни й страх,
в се бе учуять робкое свеченье,
не ведая,
что это оч ищенье.

А здесь

* * *

Приходит час и страху увядать
иль рваться пряжей в темноте сердечной,
и скри пке с и пло за окном и грать
в глухом дворе о временном и вечном,
где плакальщи ц воронья суета
у красного раскрытого футляра.
И станет вдруг доступна простота
твои м стихом зашептанного дара
141

неспешно жить,
смотреть в свое окно,
лущить фасоль,
тянуть за словом слово
и наблюдать, как светится вино
меж пальцами в стакане стограммовом.
Все хорошо . . .
Еще хранит тепло
сиротское, беспамятное, птичье
карман глубокий старого пальто,
в котором ты найдешь лишь пару спичек
да медный грош с табачинкой сырой,
прилипшей крепко к полустертой решке.
Все хорошо . . .
Над бездною с тобой
чертополох, боярышник, орешник.

*

*

*

Бессмертие проходит тишиной.
Бессмертие проходит стороной,
весь мой улов - лишь мелкая плотица.
Глотну вина. Прокашляюсь в кулак.
Крошится свет, как дедовский табак,
комок земли в моей руке крошится.
Как хрупко все живущее - хоть плачь!
Вот горестный надломленный калач,
в нем яблоко - дарованная малость.
Вот свечка незажженная. И вновь
ты говоришь: «Любовь, родной, любовь ... »
Я говорю: « Родная, жалость .. . жалость» .
поэт, автор поэтических книг «Обретение», «Прогулка в ноябре»,
Сергей Пагын
«Сверчок в радиоприемнике», член Ассоциации русских писателей Республики Молдова,
лауреат премии «Молодой Петербург» (2011). Живет в г. Единцы (Молдавия).
-

142

МОЛДАВСКАЯ ТЕТРАДЬ

Михаил ПОТОРАК

КОРАБЛИ

Зачем-то я все это помню: мачты, стеньги, брам-стеньги,
бом-брам-стеньги, бушприт, утлегарь (и бом-утлегарь, конечно),
и это все укреплено стоячим такелажем: штагами, вантами (сту­
пеньки в вантах называются забавным словом « выбленки » ), а на
мачтах - реи, гафели и гики, а на них паруса: фок, грот, бизань,
марсели, брамсели, бом-брамсели, стаксели, лисели и кливера . . .
Мне это давно не нужно - совершенно н е нужно. Я никогда не
был моряком и наверняка уже никогда не буду. Это имело смысл,
когда я был маленький, и мы с пацанами делали кораблики или
смотрели кино про пиратов. Можно было хоть понтануться знани­
ем этой ерунды, но эффект был весьма кратковременный и слабый
- мы не любили пантов, мы уважали полезные умения и полезные
вещи. Мой самодельный парусник был увешан умными, прекрас­
ными, непонятными словами, но сработан бьm неуклюже и совер­
шенно не держался на воде. Мог ли он соперничать с Мишкиной
моторкой - электрической, пластмассовой, стремительной?
Лет двадцать спустя, в какой-то забегаловке, пил я со случай­
ным человеком жуткое коричневое пойло. На этикетке бутылки с
пойлом был кораблик, в котором я узнал «Золотую лань» Дрейка.
- Это «Золотая лань» , - сказал я. - Знаменитый английский галеон шестнадцатого века ...
- А не хрен ли с ним? - спросил мой собутыльник.
- А действительно? ..
Еще это имело смысл, когда сын подрос до корабликов: мы
клеили парусники из бумаги, лепили из пластилина, выстругива­
ли из деревяшек, и я радостно экзаменовал парня по деталям та143

келажа, рангоута и парусного вооружения. Мы запускали в парко­
вом прудике фрегаты из коры и листьев, и с каким наслаждением
я советовал: « Брасопь паруса к левому борту, он тогда пойдет бей­
девинд! » И сын меня понимал! Он заучил все это не хуже меня, и
для него это тоже звучало музыкой, и это было настоящее счастье.
Потом сын подрос, у него появилась куча новых интересов,
и парусные модельки превратились в обычную детскую коллек­
цию, деталь интерьера. Когда бываю у сына, иногда подхожу,
рассматриваю, называю по именам: «Катти Сарк » , «Фермопи­
л ы » , « Надежда» , «Меркурий» .. . Прикасаюсь, бормоча, оживляя
в памяти волшебные слова: « Руслени, топенант, эзельгофт ... » А
ничего не оживает. Никакого волшебства в этих словах больше
нет - это просто детская коллекция, пыльные дохлые бабочки,
приколотые ко дну конфетной коробки.
Вообще я намерен жить довольно долго, но даже по моим
подсчетам, приближается середина... То есть, день, когда вся эта
прелесть кончится - уже в обозримом будущем. Думаю, в этот
день они и оживут - корабли, намертво уснувшие в моей памяти.
Поднимется ветер - легкий, прозрачный бриз - и серень­
кую душную пыль, покрывающую палубы, снасти и паруса, сду­
ет куда-то, непонятно куда, наверное, в то самое небытие, куда
провалится мое тело. А ветер усилится и заколышет невесомое
ситцевое небо, и оно захлопает, как белье на веревке, замельте­
шит перед глазами, закрывая обзор, а когда откроется - корабли
будут уже далеко в море.

Про гулка
Мы гуляем. Я не очень люблю такую погоду - на весеннем
солнце кажусь себе каким-то пыльным, старым и не совсем насто­
ящим. И мир не совсем настоящий: тусклый, скучный весь - как
из мешковины. И какая-то абсолютно неживая хрень просвечи­
вает свозь рядно мира, сквозь меня и сквозь всю нашу компанию.
Компания внушительная: вчерашний я, позавчерашний я, я на
той неделе, еще дюжины две чем-то похожих на меня типов и
собственно я . Кое за кем из нас ползут тени, еще несколько теней
ползут просто так - без хозяев. Временами к нам присоединя1 44

ется шумная воробьиная кодла, предводительствуемая мелким
полуденным демоном. Через них тоже просвечивает.
Ветрено. Ветер теплый, упругий, но дышать им нельзя - это
не воздух. То есть, воздух в нем тоже есть, но мало, не хватает.
Вдыхаешь, вдыхаешь - а ни фига, пусто внутри. Зато в нем есть
всякие мелкие предметы : обрывки пакетов, бумажные деньги,
прошлогодние листья. Ветер выхватывает у меня изо рта табач­
ный дым, скатывает его в мохнатые шары и уносит с собой.
В бледном небе висит единственное большое облако, похо­
жее на темно-синего павлина. Голова у павлина невнятная, по­
лупрозрачная, исчезающая. Зато довольно отчетливо виден не­
хилый такой хвост, и павлин его на нас как бы кладет.

Ничего особенного
Ничего особенного. Просто вдруг чувствуешь, что как-то оно
полегчало. Особых поводов для радости неrу: вот разве что легко,
без одышки взбежал по лестнице, перепрыгивая через три ступень­
ки, ну еще девушка на улице встретилась ужасно хорошенькая и по­
смотрела с явно фальшивым безразличием. Глазком серьезно так
сверкнула и волосы поправила. А я иду себе дальше, и у меня морда
сама собой становится такая хитрющая, что кошка на крыше гара­
жа перестает вылизывать задницу, всматривается в меня и чихает.
Когда вот такой фигни наберется побольше - оно и отпуска­
ет... То самое оно, которое я называть не хочу. Да и не знаю на­
звания. Тухлые рыбьи пасти, вцепившиеся в сердце, в виски, в
суставы. Мотивационный кризис, сука...
Отпускает всего самую чуточку, но этой чуточки хватает,
чтоб проснулось любопытство, и я верчу носом по сторонам: та­
а-ак, и чего у нас тут? А у нас тут потихоньку начинается ночь. У
орущих во дворе детей становятся вечерние лица и голоса, бухой
сосед лирично икает на балконе. В небе сонно гудит самолет, и
пассажиры спят, спят. А экипаж не спит, ему нельзя, но все зе­
вают: и первый пилот, и второй пилот, и остальные тоже зевают,
до хруста в челюстях. Только одна стюардесса не хочет спать остановилась в проходе, замерла и думает: « Господи, это я? Это я
лечу тут сквозь ночь совершенно одна на свете? »
1 45

С апог

У нас еще тепло. Осень ощутима пока только в легких ехид­
ных намеках ночного ветра, в хриплом баритоне подросшего за
лето скворчонка, в неуловимых моментах беспричинной печали.
Поверхность пруда потихоньку перестает бездумно гонять бли­
ки и начинает все строже и пристальней всматриваться в небо.
Это время первой осенней рыбалки. Дети берут самые крепкие
удилища, с самыми толстыми лесками и громадными острыми
крючками. Наживку не готовят, потому что не рыба нужна им
- нет, не рыба! А нужен им старый башмак-утопленник по про­
звищу Сапог. Рыбы уж знают и даже не суются. Это не их день, им
должно лишь смотреть и пускать пузыри.
Сапог тоже пускает пузыри, но намеренно направляет их в
сторону, чтоб забулькало не над ним, а в другом месте. Он не со­
бирается становиться легкой добычей! Однако и дети хитры и не ведутся на уловки, ибо знают, с кем имеют дело. И все же
никогда еще, никогда никому не удавалось выловить коварного
старца ранее сумерек. Он любит ловиться именно в сумерках,
когда появленье его из глубин выглядит таинственно и страш­
но. И дети принимаются дико вопить в полупритворном ужасе.
«Тятя, тятя! - вопят они. - Наши сети притащили Сапога ! »
« Какая-такая Тятя? Какие, нафиг, сети?», - каждый раз
удивляется Сапог, мокро и грузно вися на крючке. Он не знает
стихов Пушкина, он полагает, что маленькие паршивцы то ли
издеваются, то ли бредят от страха. Его вытаскивают на берег,
выливают воду и уносят в дом. Пруд успокаивается, замирает и
принимается отражать ночь. Этим кончается лето.
Весной и летом Сапог занимается лягушками. Лягушки-де­
вочки по очереди прячутся в нем, и сидят в самом его носке, вы­
ращивая на головах серебряные короны из воздушных пузырь­
ков. Сапог становится драконом, и мускулистые рыцари-самцы
вызывают его на бой. Они бьются о его вечную, стальную кирзу
с такою страшной силою, что принцессы восхищенно пугаются,
выскакивают и начинают метать икру. Сапог притворяется уби­
тым, и довольные рыцари победно окропляют икру молоками а
потом выскакивают на поверхность и громко хвастаются. Потом
для головастиков Сапог становится то таинственной пещерой,
1 46

то страшной щукой-лягушкоедом, а позже просто домиком, ма­
леньким и тесным. И вот когда головастики вырастают из Сапо­
га, когда им становится с ним скучно - тогда мир чувствует при­
ближение осени.
Осенью и зимой Сапог занимается мышами. Сначала мыши
даже не хотят смотреть в его сторону, потому что от него пахнет
лягушками, и мыши ревнуют. Но потом пробуждается печка, са­
пог высушивается и пахнет теплом, покоем, домом. Мыши пере­
носят в него вещи и запасы и начинают зимовать. Большую часть
холодного времени Сапог спит, а мыши в нем шебуршатся, пи­
щат и безумствуют. Бывает, они расшалятся так, что Сапог про­
сыпается . Тогда в его темных недрах оживают древние дремот­
ные сказки, и мыши слушают их и спят. Тихо становится в доме
и на всем свете. Снег идет.
Но выспавшись, набравшись сил, мыши каждый раз начи­
нают безумствовать еще пуще. И однажды они так надоедают Са­
погу, что он выходит из себя. « Все! - думает он. - Нету сил моих
больше ! Утоплюсь! » Понятно, что это он сгоряча так думает, но
мыши все равно обижаются - собирают барахло и выселяются.
Тогда уж по-настоящему обижается Сапог: « Не, ну нормально?
Теперь уж точно утоплюсь - назло! » И на этот раз он в своем
решении тверд, и в мире начинают таять льды и снега. Когда от­
таивает пруд, дети выносят Сапога на улицу, собираются в траги­
ческую процессию и запевают душу рвущую песню:
А М о-ори Ч ио-о -о-рррна-ае
Ри в е-е-ла и-и-и стана-а-а-ла . ..

С песнею несут они Сапога топить. И когда песня кончается,
раздается громоподобный плюх! И все рыдают и ржут . Ну, тут и
весна приходит.

Андрюха
Снилось что-то хорошее, но вспомнить не могу - сон исчез.
Только летают в пустоте серые шерстяные клочки, и еще немно­
го слышны остатки запаха - прохладного, травяного . . .
147

А, это не из сна - это тети Валина кофта пахнет. Тетя Валя
от нас ушла уже давно, а кофта осталась, и я в ней теперь сплю.
Отец хотел выкинуть, но я не дал. Сказал, что мне надо - и все.
Он даже не бурчал, не то чтоб руки распускать, как раньше. А то
у меня разговор короткий: закопаю на огороде рядом с мамой,
Н аташей и Рексом .
Вообще-то, там только Реке закопан по-настоящему, потому
что я видел как он умер. Я тогда до вечера ждал, чтоб он ожил,
но он не ожил. И я его закопал и поставил крест. Потом, правда,
поперечную палочку я отвязал, потому что тетя Валя сказала, что
Реке некрещеный. А мама и Наташа были крещеные, поэтому у
них кресты стоят. Их я тоже не сразу похоронил - только когда
убедился, что они умерли. Сначала ждал-ждал. Даже когда отец
сказал, что они не вернутся, потому что они как бы умерли, я все
равно ждал, еще долго. А потом понял, что нет смысла, и похоро­
нил их. Отец выдернул кресты, но я сделал другие, и пообещал,
что если он к могилам еще раз сунется, я и ему крест поставлю.
Могилы тревожить нельзя! Потому что, если потревожить
- то покойники потом являются. Помню, как я испугался, когда
мне летом мама явилась и с ней еще большая девочка, похожая на
Наташу. Самое страшное, что они были совсем как живые, только
лица у них были мертвые и запах очень чужой - живые так не
пахнут. Они меня звали к себе, хотели, чтобы я тоже умер, но я за­
кричал и убежал, а потом отец их прогнал и сказал, что мне пока­
залось. И что девочка на Наташу совсем не похожа . . . И что больше
он никогда меня пальцем не тронет, и могилы не тронет.
С тех пор мы с ним только один раз поругались - из-за тети
Вали. Я тогда о ней заговорил, а он вдруг начал кричать, что я
псих, и что никакой тети Вали нету. А я ему говорю, что, мол,
сам он псих, и что теперь-то уж конечно нету - ушла потому что!
Потому что кто с таким, как он, будет жить? А про себя тогда
еще подумал, что и я, честно говоря, не подарок. Ну, есть в кого,
вообще-то . . .
А он мне орет, что е е и не было никогда. А я ему ору, что как
это не было, когда вот кофта! А он мне - что эту кофту я с помой­
ки сам притащил. Потому что вечно всякую дрянь в дом таскаю.
Тут я обиделся. Во-первых, если и таскаю - то не дрянь, а
очень полезные вещи! Войлочный сапог вот принес - и в нем по-

148

том одна мышка сделала гнездо и родила маленьких. А во-вторых,
как я мог принести эrу кофrу с помойки? Какой дурак выкинет
на помойку такую хорошую вещь? Поэтому пусть не морочит мне
голову - я прекрасно знаю, что бьmа у нас отличная тетя Валя,
она со мной разговаривала и пела мне, и вообще нам с ней было
хорошо. А что с отцом она не разговаривала - так о чем с ним го­
ворить? Короче, наорал я так, что самому стало противно . . .
Вышел я н а улицу, лег прямо в снег и начал умирать. Но не
успел, потому что отец тоже вышел и лег рядом. И мы так немнож­
ко полежали, а потом пошли домой. Вот ведь, всякие глупости хо­
рошо помню, а хороший сон вспомнить не могу... Можно бы п о­
пробовать снова уснуть, но он уже не приснится - проверено.
И тут мне что-то мокрое ка-ак шаркнет п о голой ноге! А я
ка-ак заору! Вскакиваю. А на постели сидит такой маленький во­
лосатый типчик - довольно толстенький, весь серый, с черными
ушами и черным носом. И хвостом машет.
На крик отец с улицы прибежал.
- Проснулись, пацаны? Знакомься, Андрюха, это Реке.

Михаил Поmорак окончил факультет журналистшru Киши невского ун иверси те­
та, учился и играл в театре-студии. Работает директором музея, руковод ит дет­
ским театральным коллективом. Публиковался в региональных журналах и сборни­
ках. Живет в селе Иванча (Молдавия).

1 49

МОЛДАВСКАЯ ТЕТРАДЬ

Александра Ю НКО
ВРЕМЯ ВЕЧЕРНЕГО ЧАЯ

Время вечернего чая.
Лампа над круглым столом
Светится, обозначая
Грань между злом и добром.
Что-то есть дачное в этом
Чае, веранде, окне.
В круге, очерченном светом,
В мраке, оставленном вне.
Кто я? Всего лишь прохожий,
Что из тумана возник,
Сам с привидением схожий
И ослепленный на миг.
Вечно взыскующий дома,
Прибывший издалека,
к этому сну золотому
Я притулился слегка.
Время от времени надо
Персти касаться земной.
Ч ай, и окно, и веранда
Пусть остаются со мной.
Добрый глоток на дорогу,
Подпись в прощальном письме.
Я ухожу понемногу
И растворяюсь во тьме.
1 50

MD

на глобусе не обозначен мой
затерянный
провинциальный угол
картограф прозевал
и бес попутал
и перевал
завален был
зимой
и мимо проплывают корабли
Пржевальский на восток
Колумб на запад
никто сюда
не запускает лапу
ни пряностей
ни нефти
ни земли
мы прячемся под доменом MD
нас путают с Мальдивами
и Мальтой
(Мордовию стыдливо опускаю)
и кукуруза зреет под асфальтом
но где?
а мы живем вне времени и зон
но уголок наш почитаем раем
и удивленно скажет Робинзон:
смотри-ка
этот остров
обитаем

1 51

Ай ва и виноград
Св етлане Мосовой

У вас - бабульки в беленьких панамах,
У нас поэты в кушмах. Боже мой ,
Оставив тень свою в холодных рамах,
Во сне ты возвращаешься домой .
Здесь луч весенний согревает веко
И вдохновляет голубцов казан.
По языку текут вино и млеко
От мягких песен томных молдаван.
И, доверяя звуку, но не слову,
Как неприкаянная лимита,
Скользишь по переулкам Кишинева,
Не узнавая прежние места.
Душа, дитя айвы и винограда,
Затеряна в туманах Ленинграда,
И флуера затейливый мотив
Не достигает ваших перспектив.

З везды
Звезды
такие крупные и спелые
что кажется
протяни руку
и сами лягут в ладонь
Здесь собирают их затемно
и утром
выносят на станцию
свеженькими
Пассажиры берут ведрами
в дороге все пригодится
152

Прошлым летом
Ерофеич
выловил в Нижнем озере
вот такую
нет вот такую
вот такущую даже
Пассажир
дал за нее сто баксов
не торгуясь
правда спросил
не китайская ли
и увез куда-то
в Бендеры или Хабаровск
Теперь там светится
звезда Ерофеича
в Днестре отражается
или Амуре

Семечки
Дядя Миша
понимает в семечках
к нему приезжают
на велосипедах и даже
на машинах
а горлинки и воробьи
под гипнозом
ходят кругами
вокруг ведра
с маленьким стаканчиком
вставил недавно зубы
дядя Миша
и сам теперь
может щелкать
1 53

Стихи
Пишуrся на пленэре
на ветру
на случайной купюре
вилами на воде
Вышептываются губами
выговариваются по слогам
выкрикиваются всем телом
и сотрясением почвы
Вышагиваются по дорогам
ведущим туда
где хорошо
где нас нет
где вечерний несказанный свет
и чистенькая старушка
жует беззубым ртом
и улыбается навстречу
слепыми от слез глазами

О станутся
Остануrся
книги
журналы
тетради
стопка белья
(не успела догладить)
заначка останется
в старом конверте
и все пустяки избежавшие смерти
остануrся
платья пакетики чая
останешься ты
головою качая
1 54

листва опадет
еле слышно звеня
все будет
как было
и только меня

Так и не съездила
Так и не съездила в дальние страны
не бросалась в морские пучины
не смотрела на землю из космоса
сижу на бережку
в платочке
смотрю в темноту
где же ты братец Иванушка
в каких краях
водой наполняется след
невдалеке от Одессы
много южней Москвы
к востоку от Бухареста
у дома родного

Александра Юнко родилась в Кишиневе, окончила филологически й факультет
Кишиневского государственного университета, работала в школе, в Доме-музее
А.С. Пушкина, республиканских газетах и журналах, издала несколько стихотворных
сборников и книг прозы. Поэт, прозаик, переводчик, публицист, член Союза писателей
СССР с 1987 года. Живет в Кишиневе.

1 55

МОЛДАВ СКАЯ ТЕТРАДЬ

Вика ЧЕМБАРЦЕВА

однажды зим ой
по снежной гуще и следам вороньим
декабрь ворожит на донце года.
озябшей наготой чернеют кроны.
в притихшем доме скука в непогоду.
закат накрыл расстрелянное солнце кровавым облаком затянуг запад . ..
.. . а в волосах ее морозный запах,
и, согреваясь, голос станет звонче запрыгают, как бусины, по дому
рассыпанные в тишину насмешки .
.. но сброш ена одежда будет в спешке,
и как-то замолчится по-иному. . .
и незачем гадать на «чет и нечет»
о том, что напророчит год назавтра. .
притихший дом. беззвучно тают свечи.
а в волосах ее - морозный запах ..

ночные страхи
.. И если опять просыпаться в поту,
глотать кислород, как таблетки горстями
и стряхивать сон, и давиться словами по эту ли сторону, или по ту?
1 56

Коростой слова налипают к гортани,
ты слушать не хочешь их: « поздно, ложись»,
мол - «рано вставать» .
Это катится жизнь
с твоей параллельно и даже не ранит
уже несхожденье, непересеченье
и непониманье, и несовпаденье.
Но это, по сути своей, ерунда.
И лето течет, словно Леты вода
сквозь тело соломинки. Катится жизнь.
Берись за нее и держись.

осколки молчания
в доме страж тишины, а снаружи - звенящая неосторожность
подбирает ключи от сомнений и страха закрытых дверей . . .
несмышленою птицей пугливою спит н а пороге тревожность . . .
в молчаливом стекле неясны очертанья чужих кораблей . . .
наступленье сезона активности теплых подводных течений
зарождает движенье, презрев направленья потока ветров.
между вдохом и выдохом, за тишиною меж сердцебиений,
по наитью надежда сшивает крылом полотно парусов
для скольжения вдаль, забывая о том, как слова, умирая,
в молчаливости рыб из сетей выбирали уловом ответ,
и пустое беззвучие бездны балластами букв заполняя,
по волнам отправляли бутылочной почтой без марок конверт. . .
ожиданием длятся мучительно долгие сутки д о встречи ...
только сколько же лун будут бликами гладить песчаное дно
до нее? ..
... обретает меж нами звучанье дыхания вечер
в промежутках шагов
разлетелось в осколки
молчанья стекло . . .
157

Ро жденная пустотой

Просыпается левая грудь ее раньше правой
и жемчужный темны й сосок упирается в небо.
Н а губ ах - немеющий голос, звучащий отравой,
послевкусием сладких грехов и именем Ева.
Под ладонями лед, о б езумев от жара пальцев,
проливается диким соком над жертвенной чашей.
Под босыми ступнями дымятся пути от танцев,
и мерцают глаза-обереги зеленой яшмой.
З а щекою утраченность слов соб ирают осы.
Молчаливостью горсть тишины наполняет уши.
Прорастают горчинкой полынной сквозь дни вопросы
и ответит на них лишь ветер, умеющий слушать . . .
*

*

*

себя не потерять, а обрести,
б редущую по времени на окрик.
тонки виски, зажатые в тиски
невнятных дней. и продолжают глохнуть
натруженные мыслями слова,
и прорастает сорная трава
из никому не нужных о б ещаний,
отчая ний, молчаний и прощаний
по-будничному. кругом голова.
не о бернись. и в суетной толпе
не замечай примет заспинной тени.
ты слышишь, как на солнечной тропе
крылодвиженьем и сердцебиеньем
бесплотный ангел держит на весу
клепсидру из стекла, воды и глины судьбу и жизнь. они ДОЛГИ и длинны,
наполнены, а прочее - не суть.
твои дела, как спицы в колеснице не плюй в колодец, дуй на молоко,
и помни, что движенье о блаков
чуть легче, чем падение ресницы.
158

два шага до тепла
. . а в п онедельник город п осле сна,
как девка, п одгулявшая с п охмелья размазывая макияж кап елью,
п о уличным щекам течет весна.
на шее - алым - проступ ил рассвет.
всклокочен светлый локон облаками.
белеет в луже п арус-оригами
из выкуренной п ачки сигарет.
чуть шаткие шаги п о мостовой январская особенность п оходки.
о пять клялась в любви метеосводкой,
но сукровицей снег дождит сырой.
торгашеской крикливостью ворон
щетинятся, небрито пялясь, елки.
п одмигивают солнечным осколком
бесстыжие стеклянности окон.
линяют серой ватою шелка.
прогалина в снегу - кольцо на п амять.
п одолом платья наглый ветер занят .
. . а до тепла всего лишь два шага . . .

Вика Чембарцева родилась в Кишиневе, окончила Молдавскую экономическую ака­
демию и Iпstitutul de Iпctituire Сопtiпиа. Поэт, прозаик, переводчик, автор книги стихов
«Тебе .. », член Ассоциации русских писателей Молдовы, лауреат ряда международных
литературных премий. Живет в Кишиневе.
.

159

ЗА СТЕНОЙ КАВКАЗА

Владимир САРИШВИЛИ

*

*

*

Жизни поток - вереница утрат.
Вечер немой, как бубенчик в соломе . . .
Что в этом мире доказано, кроме
Кровли и крови твоей, виноград?
Бренны и тщетны усилья оград,
Мирный огонь загорается в доме . . .
Все в этом мире запятнано, кроме
Кровли и крови твоей, виноград.
Древний, священный исполнен обряд,
Полные чаны, селение в дреме".
Все в этом мире забудется, кроме
Кровли и крови твоей, виноград.

Рыб ная ловля на Тб иси
Жук был бирюзовым, изумрудным,
Молодым, упругим и беспутным,
Жук имел прекрасные рога.
Жизнь ему казалась дорогою,
И была воистину такою Жизнь и в самом деле дорога.
Жук ворвался в рябь недавней глади
Озера, где мы, забавы ради,
160

Поры бачить собрались с утра.
Но мальки приманкою зажрались,
И к полудню мы не сомневались,
Что сегодня к ним судьба щедра.
Жук тонул. У нас была закуска.
Иностранец - «говорить по-руска? »
У меня застенчиво спросил.
Я ответил, выпив: « Мала-мала».
И подумал: « Если б у причала
Я тонул и Господа просил:

-

"Господи, услышь меня, Всевышний,
Неужели я на свете лишний,
И во цвете лет пришел черед
Мне расстаться с этим морем, небом,
Садом невозделанным и хлебом,
За котор ый проливаю пот? ! " »

Я подумал: «Для жука сегодня
Я могу быть милостью Господней,
Радостью Вселенской одарить,
Большею, чем Данте Vita Nova,
Ну, а что вернусь я без улова,
Так не всем же в выигрыше быть . . . »
Жук работал лапками, боролся,
О крючок упавший укололся,
Отнесло теченьем поплавок.
Ну, лови последний шанс! И жук мой
Перед самой рыбьей пастью жутко й
Зацепился, взмыл - и на песок.
Жук подсох, очухался . Не веря,
Что ему открылись жизни двери
Лапками песчинки потолок.
Вполз на ветку, прыгнул, слился с высью . . .
Господи, в часы прощанья с жизнью
Брось и мне Небесный поплавок. . .
1 61

Полководец и бабоч ки
Туча бабочек вспорхнула.

Я спугнул их ненароком.
Кое-где видны остатки
римских тщательных работ.
Здесь прошли вой ска Помпея,
сам Помпей в плаще широком,
сидя ночью на привале,
слушал сальный анекдот.
Сам Помпей в плаще широком,
или что там было в моде,
поутру поход продолжил,
о возлюбленно й грустя,
и не знал велики й воин
о филологе Володе,
тучу бабочек спугнувшем
пару тысяч лет спустя.
Зно й палил макушку Гнея,
под которою р оились
планы будущих сражений
и злокозненных интриг.
Дружно топали солдаты,
ели, пили и рубились,
но нашла коса на камень:
Юлий Цезарь - не шутник.
Впрочем, это к нашей теме
не имеет отношенья вот остатки той дороги:
осыпь - труд солдатских рук.
А над ней порхает туча
новогодних украшений конфетти, гирлянды, бусы
в хоровод сплелись вокруг.
1 62

*

*

*

К нам ненадолго Лондон заглянул С утра туман, едва видна дорога,
И дождь по пьяни песню затянул,
Сжимая тучу, как стаканчик грога.
Июль, июль, просветы в небесах,
Мозаика зонтов по тротуарам,
А дождь все льет, все пьет, уже впотьмах,
Короткий век свой расточая даром.

В оспом ин ан ие о Париже
Не говори мне про Париж Меня с ума ты этим сводишь,
Ведь там п о улицам не ходишь,
А там по улицам паришь . . .
О, золотеющий каштан
В старинном дворике отеля,
А рядом с ним кафешантан,
И песни мадемуазель Лоран,
И песни мадемуазель Адель,
Но хочется сказать - Адели . . .
Н е вспоминай - я все отдам,
Чтоб оказаться снова в сквере,
И посмотреть на Нотр-Дам,
И посмотреть в глаза химере .
И снова в ыпить « Ш ардоне »
Под тентами на Монпарнасе,
И поболтать о старине
С художниками на террасе .
Не говори мне про Париж Меня с ума ты этим сводишь,
Ведь там по улицам не ходишь,
Ведь там по улицам паришь . . .
1 63

И если мне не суждено
Его увидеть - бита карта,
Ты выпей за меня вино
На старом кладбище Монмартра.

*

*

*

Человечек мой ласковый!
Я вчера перепил,
Руки-ноги колбасками
Я тебе прилеп ил,
И уродцем коричневым
Ты стоишь на столе.
Нет фигурки комичнее
На кровавой Земле.
Человечек мой, греющий
Мира мерзлую суть,
Я твой бог, не умеющий
Душу в тельце вдохнуть,
От бессильного отчества
Ты не сыщешь добра,
На твое одиночество
Евы нет из ребра .
Человечек мой, слепленный
Сикось-накось, в канун
Вознесения светлого,
В звоне ангельских струн,
На фольге и закончится
Бренной жизни тропа,
Но бессмертно сотворчество
Божества и раба.
164

Автоп ортрет
Один мазок до сходства, до сродства,
Но свет иссяк, и вечер вполз на стекла.
Последняя декабрьская листва,
Растоптанная в месиво, промокла.
И виноградник буйный облетел
Под Рождество, а я и не заметил,
Он так был щедр, так беспощадно светел,
Что вечностью, казалось, овладел.
Один мазок . . . Душа моя, прости.
Темно. Я не успел тебя спасти.

поэт, кандидат филологических наук (диссертация на
Влади.мир Саришвили
тему «Сонеты КД. Бальмонта»), автор стихотворного сборника «Стихи. Поэмы.
Переводы» (Москва, 2010), составитель антологии «Грузинская поэзия в русских пере­
водах XIX-XX вв.» (Тбилиси, 2003), член Союза писателей Грузии, лауреат ряда ли­
тературных премий, в том числе Пушкинского конкурса педагогов - русистов СНГ
(Москва, 2003). Живет в Тбилиси.
-

165

ЗА СТЕНОЙ КАВКАЗА

Там ерлан ТАДТАЕВ

РУССКАЯ РУЛЕТКА
Мы как на острове; нас от1U1 юч или
От новостей, а слухам нет конца:
Там чело в ек убит, там дом спалили, Но выдумки не отличить от были" .
Постройте дом в пу стом гнез де скворца!
Воз водят баррикады; брат на брата
Встае т, и внятен лишь яз ык свинца .
Сегодня п о дороге два солдата
Тру п юноши пров оло1U1и куда-то .. .
Постройте дом в п устом гнезде скв орца!

Уильям Йейтс

Сделав двадцать отжиманий на кулаках, Алан бодро вскочил
на кривые ноги и, подойдя к пыльному трюмо возле окна, стал
рассматривать свое рельефное тело. «Чем я не Брюс Ли?» - по­
думал он и, пройдясь по комнате и отдышавшись, снова принял
упор лежа. Вошедшая в комнату мать поставила ведро с водой на
пол и задвинула его под стол, накрытый клеенчатой скатертью.
- Родниковая? - спросил Алан, не переставая отжиматься.
- Из Мамисантубани принесла, - пробормотала мать и устало опустилась на стул.
- Двадцать, - рявкнул Алан поднимаясь. Снова походив по
комнате и отдышавшись, он остановился возле своей кровати с
неубранной постелью, лег и, натянув на себя одеяло, изрек: - Не
ходи туда, я тебя миллион раз просил.
- Толстого Гачу у родника видела, - продолжала задумчиво
мать. - Он сказал, чтобы ты больше не ходил в Мамисантубани,
они тебя там ждут и убьют, как только появишься.
1 66

Она медленно встала со стула, прошлепала босыми ногами к
дивану в углу и тоже легла.
- Пойду когда захочу, - зевнул Алан. - Пусть они сами по­
берегутся . . .
Алан проснулся о т своего храпа, встал и начал одеваться. За­
вязав шнурки на кроссовках, он вытащил из-под кровати пуле­
мет и направился к входной двери, однако не спешил выйти.
- А с кем был Гоча? - спросил он, возясь с пулеметом. Черт, опять патрон застрял в патроннике ...
Мать, вздрогнув, приподняла всклокоченную голову и забор­
мотала:
- Не знаю, они все были в форме. Дай мне поспать . . .
- Ладно, сегодня так и быть я н е пойду в Мамисантубани, а
вот завтра нагряну туда с ребятами.
Алан резко отдернул затвор, и застрявший патрон, вылетев из
патронника, покатился по полу. Он не стал его поднимать, просто
перезарядил пулемет и, выпив кружку воды, исчез за дверью.
«Опять очки забыл, - подумал Алан, щурясь на готовое рас­
плавить его солнце. - Вернуться, что ли, за ними? Нет, разбужу
мать, и потом сегодня ведь я не иду в Мамисантубани. Вот где
надо быть начеку и смотреть в оба, а на Лиахве на хрен они мне
нужны. В прошлый раз вылезаю из воды, хочу протереть линзы
и щупаю пустоту на переносице. Не сразу дошло, что их волной
смыло. Обидно было и смешно до чертиков » .
Алан закрыл з а собой дырявую створку ворот и зашагал п о
немощеной, будто вымершей улице. Свернув з а угол, о н дви­
нулся вверх по асфальтовой дороге в сторону города. В озле за­
брошенного двухэтажного дома напротив поминальной плиты
Алан увидел желтую « шестерку» с затемненными стеклами и
остановился в тени абрикосового дерева.
Не спуская взгляда с автомобиля, он подобрал падалицу, раз­
ломал пополам перезревший плод и, выбив щелчком из сочной
мякоти абрикоса извивающегося червячка, отправил половинку
в рот, из другой он выдавил косточку большим пальцем и тоже
съел. Окно в дверце машины спустилось, и оттуда выглянул од­
ноклассник Алана - Мита, с которым он дрался в школе из-за
Ирмы, вышедшей потом замуж за Толстого Гачу.
1 67

- Смотреть на них не могу, - рыгнул Мита, - так я объелся . . .
Алан взглянул на веснушчатое светлое, как абрикос, лицо
одноклассника, затем потянулся к ветке, однако ягод не сорвал,
только листья, плюнул и, поправляя на плече ремень пулемета,
направился к машине.
- Ты на этой тачке сюда приехал? - спросил Алан, открывая
дверцу и садясь на заднее сиденье рядом с черным мускулистым
человечком по кличке Куку. Тот, взглянув на нового пассажира,
отодвинулся в самый угол и, завалившись на бок, не то плакал,
не то трясся от смеха. Салон насквозь пропах анашой, потом
и еще какой-то дрянью, и Алан, закашлявшись, оставил дверь
открытой, пулемет он положил на колени. Сидящий за рулем
Мита повернулся к нему и, стараясь быть серьезным, сказал:
- Мы прилетели сюда на летающей тарелке, землянин.
- С Марса, - пропищал Куку, дрыгая ногами. - Мы марсиане...
Мита, отвернувшись, уронил голову на руль и корчился от смеха.
- Мост заминирован, - сказал Алан. - Неужели на посту вам
не сказали об этом?
- Говорили, - бормотал, обнявший руль Мита. - Но я по­
слал их. Мы просто везучие, понимаешь? У меня вчера родился
сын, а неделю назад мы украли девушку вот этому коротыш ке.
- Поздравляю, - улыбнулся Алан. - Но у меня к вам большая просьба: идите обратно пешком.
Куку перестал смеяться и строго спросил:
- А н а чем мы вернемся на Марс?
Алан немного подумал и произнес:
- Ну если так, дайте и мне курнуть.
- Нету, - Мита оторвавшись от руля, повернул к Алану абрикосовое лицо. - Все запасы скурили, потому и з аехали в этот за­
чуханный район. Не знаешь, кто тут торгует анашой?
- Был один, - вздохнул Алан, - да недавно умер от передоза.
- Опоздали, значит, - огорчился Куку. - А жаль, заработал
бы деньжат или по морде.
- Памятник ему поставили? - спросил Мита, кивнув в сторо­
ну поминальной плиты.
- Соседке, - ответил Алан. - В нее ракета попала, сгорела
вся, одну только ногу нашли от бедной и похоронили в саду в
маленьком гробике.
168

- Ни хрена себе, - присвистнул Мита. - Не повезло ей . А вот
нам прет. Ну-ка, Куку, давай наган.
Куку достал револьвер, покрутил барабан и, приставив
ствол к виску, спустил курок. Мита выхватил у него оружие и
быстро, как будто боялся спугнуть удачу, проделал то же са­
мое. Четыре глаза уставились на Алана. Дрожащей рукой он
потянулся к револьверу и, поднеся холодный ствол к голове,
чуть выше уха, зажмурившись, трижды нажал на спусковой
крючо к .
Взмокший Алан бросил наган на сиденье и вылез из маши­
ны со счастливым, но бледным лицом. Закинув пулемет на пле ­
чо, он зашагал в сторону малого моста над каналом и даже не
обернулся, когда за его спиной раздался выстрел и крики. Алан
повернул налево в узкий проулок и спрятался за угловым дере­
вянным домом, из открытого окна которого виднелась голова
старушки в черном платке. Мимо на бешеной скорости пром ­
чалась желтая «шестерка » , и Алан не сомневался, что с ней бу­
дет, когда она достигнет малого моста, но все-таки вздрогнул
от взрыва, согнулся и, закрыв голову руками от посыпавшихся
на него сверху всяких ошметков, подбежал к вывалившейся из
окна старушке.
- Черт, - пробормотал Алан, закрыв нос ладонью, - она же
мертвая и уже давно, судя по запаху.
Он отошел от трупа и, выглянув из-за угла дома, увидел за
мостом охваченную пламенем перевернутую машину. Дере­
вья вокруг были увешаны автомобильными и человечески ­
ми фрагментами и напоминали новогодние елки. Вдруг Алан
насторожился, ему показалось, что кто-то смотрит на него,
и, посмотрев наверх, встретился взглядом с Митой, вернее, с
его оторванной головой, застрявшей в ветвях цветущей липы.
Надо убираться отсюда, пока никого нет, а то сейчас прибегут с
поста и достанут вопросами, что да как и почему. Он быстрень­
ко вышел из тесного проулка и очутился над пахнущей рыбой
и дерьмом Лиахвой, проносящей свои мутные воды вниз через
Мамисантубани.
Тропинка, спрятанная в акациях, привела Алана к пусто­
му каменистому берегу, возле старого деревянного моста. О н
уселся на большой нагретый солнцем валун и уставился н а
1 69

воду. Жаль безголового Миту, царствие ему небесное, жена
ему сына родила, а он . . . Эх, Куку тоже докуковался . . А могли
б ы послушаться меня и спокойно вернуться в город пешком,
и черт с ней, с машиной. Впрочем, они все равно доигрались
в русскую рулетку. Сначала я думал, они на понт меня берут
и крутят пустой барабан, а п отом увидел патрон, но уже не
захотел идти на попятную. Сумасшедшие, только я оказался
безумнее и трижды спустил курок у виска. Черт, после этого
так жить захотелось. Н арочно бросил наган на сиденье: а так
вам слабо? И нтересно, кто был следующий? Похоже, Мита, он
ведь был без царя в голове. Двоечник. В школе к Ирме клеил­
ся, хотя прекрасно знал, что я люблю ее. Тоже мне товарищ. И
подрались из-за нее, а Толстый Гоча спокойно стоял в сторон­
ке и вместе со всеми наблюдал, как два дурака размазывают
друга друга по камням и песку. Ирма тоже смотрела на драку с
моста. Хитрый гад, этот Толстый Гоча. Никто и не догадывал­
ся, что это он ее дрючит. Только в девятом классе, когда уже
нельзя было скрыть пузо под школьной формой, все прояс­
нилось: учителя подняли скандал, и толстый Гоча увез Ирму
на красной « девятке» в свой большой дом в Мамисантубани.
Теперь там руины. И нтересно, он знает, кто поджег его особ­
няк? Плевать. Надо будет убить Толстого Гачу, и тогда Ирма
вернется к родителям, и кто помешает мне жениться на ней,
Мита?
Алан заметил на другом камне обмылок и встал. Как кстати,
сейчас освежусь. Осторожно, чтоб песок не попал в механизм
пулемета, он прислонил свое оружие к валуну, скинул одежду,
взял мыло и, обжигая в песке ступни, подошел к воде. Отсюда
хорошо был виден высокий берег Мамисантубани, где Толстый
Гоча с дружками поджидал его в засаде. Алан вошел в реку в
том месте, где течение было не очень сильным, и, нащупав но­
гами песчаное дно, остановился. Здесь вода была ему по пояс.
Окунувшись с головой, он принялся намыливать себя, пока не
стал похож на глазированную фигурку. Шум реки приглушил
звук выстрела, и мыльная пена на груди Алана стала розовой.
Он попытался выбраться на берег, но потом как будто раздумал
и , махнув рукой, погрузился в воду. . .
.

1 70

Толстый Гоча, поборовшись с течением, выплыл на берег и,
тяжело дыша, опустил свое волосатое брюхо на раскаленный пе­
сок. Он посмотрел на сидящего рядом Кучу и попросил прику­
рить ему сигарету.
- Курить вредно, - сказал Куча и полез в нагрудной карман
камуфляжа. - Не надо было говорить матери Алана, что мы под­
жидаем ее сынка.
- Не хочу его убивать, дурака, - вздохнул Толстый Гоча и,
перевернувшись на спину, попытался смотреть на солнце откры­
тыми глазами.
- Он же твой дом поджег.
- Знаю, все равно не хочу, мать его . . .
Куча протянул прикуренную сигарету Толстому Гоче, и тот,
затянувшись, блаженно улыбнулся. - Куча, скажи мне, почему
вы, маленькие, такие злые, вонючие и кровожадные, а?
Куча собрался ему ответить, но тут прогремел взрыв, и сига­
рета выпала изо рта Толстого Гочи прямо на волосатую грудь.
Запахло паленой шерстью.
- Горю! - крикнул Толстый Гоча, хлопая себя по животу и
ляжкам. Тлеющий окурок, искрясь под ударами Гочиных лап,
скатился вниз и прожег его семейные трусы.
- Ныряй, в воду ныряй, дебил! - орал Куча, катаясь по песку,
перебирая ножками, обутыми в тяжелые солдатские ботинки. Ох не могу, сейчас сдохну от смеха!
Толстый Гоча бросился в реку, поплавал немного и вылез на
берег. Он внимательно осмотрел трусы и, подмигнув приятелю,
просунул палец в дырку.
- Я же тебе сказал, что курить вредно, - сказал Куча, берясь
за винтовку с оптическим прицелом. - Пойду погляжу, что там
случилось.
- Зря не пали, - предупредил Толстый Гоча.
- Ладно.
Куча скрылся в зарослях ивняка, а Толстый Гоча, сняв трусы и
отжав их, подошел к кусту, где в тени лежала примятая сверху ав­
томатом форма с нашивками солдата грузинской армии. Он уже
оделся, когда раздался выстрел, и через минуту из кустов вылез
взволнованный Куча. Положив винтовку на плоский камень, он
стал снимать с себя форму.
1 71

- Я п одстрелил осетина, он был очень далеко и мылся . . . Ду­
мал, не попаду в него с такого расстояния, а он бултых в воду.
Сейчас его сюда принесет.
Толстый Гоча первым увидел труп и как был, в одежде, бро­
сился в воду и вытащил его за волосы на берег.
Вечером к роднику в Мамисантубани пришла старушка с би­
доном и, набрав воды, хотела уйти, но грузная фигура прегради­
ла ей путь.
- Гамарджоба, бабо Оли, - сказал Толстый Гоча.
- А, Гоча, это ты? - пролепетала испуганная старушка. - Салам, гамарджоба, сынок. Как поживаешь?
- Как можно жить во время войны? Конечно, плохо.
- Да, хорошего сейчас мало, - согласилась старушка, она хотела еще что-то добавить, но Толстый Гоча перебил ее.
- Алан лежит в моем доме, - сказал он, показав рукой на ру­
ины, где уцелела одна из комнат. - Пусть приходят за ним и за­
бирают, похороны я беру на себя ...
- Хорошо, сынок, - всхлипнула старушка, - я все передам.
- Алан был моим другом . . . И скажи его матери, что мне очень
жаль . . .

Тамерлан Тадmаев родился в Цхинвале, окончил Душанбинское художественное
училище. Участник грузино-осетинских вооруженных конфликтов в 1991-1992 и 2008
годах. Автор книг прозы «Сын», «Отступник» и «Судный день». Лауреат ряда лите­
ратурных премий. Живет в Цхинвале.

172

МОЛОДЫЕ ГОЛОСА

Полина ВИТМАН

*

*

*

ли стья фикус а под ногами
как коричне вые ступ ни
в не б осолнечной амальгаме
спят ис п арин ой п олудни
тени узкая п оловица
шелушится слегка плечо
угораздило поселиться
где и жарко и горяч о
*

*

*

п олуно чный свербит комар
ламп е вольто м сп ирал ь скрутило
со н не штучный п оди то вар
тол ько вот его не хватило
отп ечатком нечетким тень
по стене на меня п охожим
единица времени день
единица жизни быть м ожет
*

*

*

ливень к ак из ведра
январь п оло вина третьего
время кивает ну да
сна ни в одно м глазу
1 73

в грозах такое всегда
бывает на что посмотреть или
вспомнить о чем с утра
неважно в каком часу
окон закрытых вплоть
молниеносно бледная
до тишины шагов
видная изнутри
чистая как стекло
каждая ночь последняя
черная как любовь
что там ни говори

*

*

*

не возлекакого вокзала
вербально склоняясь к нулю
она равнодушно сказала
я больше тебя не люблю
и было совсем не обидно
естественно как целовать
и было неправильно видно
прощанием это назвать
в тени тонкопалых акаций
где пара седых голубей
искала себе вариаций
на тему одну хоть убей

*

*

*

не думай говорю тебе забудь
само придет откуда непонятно
учили в школе про тернистый путь
и про луну и про на солнце пятна
учили а тебе не помогло
и никому похоже не поможет
зубрить на память про добр о и зло
174

как лучше разделить или умножить
один скиталец и один рыбак
бухгалтер и работница по дому
не вставить всех в ручную аксиому
в уме не прибавляется никак
младенчество и членов немота
любовь к труду патроны к обороне
смоковницы трехпалые ладони
и змей и сад и плод и пустота

*

*

*

можно так сказать большие надежды
заказать билет накупить одежды
вставить кольца в уши и пальцы в кольца
и отрезать «нет» если очень хочется
выдохнуть « ага» и вдохнуть « быть может»
и не то что стать а глядеть моложе
все равно кого хоть себя родимой
это все на деле осуществимо
вот такси и сдача и «ну, привет»
передача-теле и лунный свет

*

*

*

я материально связана с водой
нам выданы различные повадки
наверно чтобы ты своей луной
в меня гляделся вечно без оглядки
и тихо было просто и везде
печально глубоко и чтобы слово
кругами расходилось по воде
само собой без умысла какого
и даже туча и другая не
погода не казалась выше крыши
глазам твоим прищуренным на дне
которых я всегда свое услышу
1 75

*

*

*

ты спишь и видишь меня неполную
а пришло полнолуние и затмение
вот вчера же было нам воскресение
рассвело жара и больше не помню я
да кого скребет это дело прошлое
если взгляды в будущее нацелены
пусть тебе приснится одно хорошее
непростое может но в общем цельное

*

*

*

полюб и меня природа
я тебя люблю
из песка и небосвода
булочку слеплю
на съеденье на здоровье
дурочке волне
белой солью малой кровью
прибежит ко мне
дам ей ломаных ракушек
камушков с души
кушай лапочка не слушай
кушай не спеши

Полина Ви mман родшzасъ в Мариуполе (Украина), окончшzа Хайфский универси­
тет, бакалавр по библеистике и магистр по истории Второго Храма и литературе
эпохи еврейских мудрецов. Стихи публиковались в журналах «Новый берег», «Двоето­
чие» и «И русалuмский журнал». Живет в Хайфе (Изра шzъ) .
�;

1 76

МОЛОДЫЕ ГОЛОСА

Кристина МАИЛОВСКАЯ

ОБЫКНОВЕННОЕ ЧУДО
А что я здесь делаю? Выживаю ...

Глотаю воздух сосен, отвары солнца.
Смерть меня выплюнула. Не прожевала.
Я и жить не хотела. Да, видно, придется.
И посадил меня Господь в дремучем лесу:
Сиди, мол, на жопе ровно, молись и не рыпайся !
А я? А я роняю тихонько слезу:
Господи! Как мне отсюда выбраться? !
А о н мне в ответ: « Ах ты, дуреха!
Ешь-пьешь, спишь на чистых простынках!
Я тебе напомню, детка, коли с памятью плохо,
как заначки под подушку ночами ныкала,
как хрипела, глотая воздух спертый,
в стенах уродливой живопырки . . .
Больной поэт - еще не значит мертвый.
Спи-ешь и луди свою лирику!
И вообще . . . Болезни облагораживают
Дух крепчает и всякое там такое . »
...

Господи!
Ты же похоронил меня заживо!
Море, камни ... Все это - на кой мне?
На кой мне люди, выструганные из сосен?
Скажи! Ну на кой мне эти буратины лесные,
когда в чертовски Веселом поселке
со сломанным носом
мой суженный удит бутылки пустые?
1 77

Господи!
Мы ведь с ним с одной грядки
и одной гнилью помазаны,
и даже болеем одним видом бешенства.
И его, блудного сына, пятки грязные
мне ночами в теплой постели мерещатся.
Нет, я не спорю!
У тебя ведь свои понятия и расклады.
А на мне косяки висят немереным грузом.
И если ты скажешь, что для общего счастья так надо,
обернусь я уткой,
пошлю к черту свою блудливую музу!
Или стану верблюдом, пролезу в игольное ушко,
буду танцевать лезгинку на болоте с жабами!
Только, Господи, успокой мою грешную душу!
Угомони ты меня, заполошную бабу!
А то, глянь-ка, отдохлась немного
и опять понеслась по кочкам наезженным.
Нет уж!
Хватит!
Лучше медведем в берлоге
прореветь свою жизнь.
Или ну ее к лешему!

И было чудо!
На реке Оккервиль,
в развеселом поселке
на глазах у гуляющих граждан
вынырнули две утки,
отплевывая болотную гниль ...
Приходите, друзья,
булкой их покормить однажды.

Кристина Маиловская родилась в городе Сумгаите (Азербайджан), окончила
филологический факультет Волгоградского педагогического университета. Живет в
городе Пори (Финляндия).

1 78

ГОЛОС МИНУВШЕГО

Ольга БЕШЕНКОВСКАЯ

*

*

*

Знаю: Родина - миф. Где любовь - там и родина ... Что ж
Не вдохнуть и не выдохнуть, если ноябрь и Россия .. .
Лист шершавый колюч как в ладони уткнувшийся еж,
И любой эмигрант на закате речист как Мессия . . .
Ибо обе судьбы о н изведал н а этой земле:
От креста оторвавшись, он понял, что это возможно:
И брести, и вести босиком по горячей золе
Сброд, который пинком отпустила к Истокам таможня. . .
Для того и границы, чтоб кто-то и х мог пересечь
Не за ради Христа, не вдогонку заморских красавиц;
И не меч вознести, а блистательно острую речь!
И славянскою вязью еврейских пророков восславить,
Зная: Родина - мир . . . Где любовь - там и родина ... Но
И любовь - там, где родина ... Прочее - лишь любованье . . .
Как темно в этом космосе . . . (Помните, как в « Котловане» . . . )
А в России из кранов библейское хлещет вино".
*

*

*

Право, славно - выпить православно,
захрустев огурчиком огонь".
Как вы там Петровна, Николавна
И другие образы тихонь?
Как вам спится на железных буклях?
Также ль тянет свежестью с реки?
Ваши руки тяжестью набухли,
Как на ветках - яблок кулаки".
1 79

Вольно вам в предутреннем тумане
Путь заветной тропкою продля . . .
. . . Никаких Америк и Германий:
Лишь деревня Редькина - Земля !
Мне за вас и радостно, и жутко;
Вот звонит наш колокол по ком . . .
Н у а дочки . . . Дочки в проститутки
Убегли - как были - босиком . . .
*

*

*

А умирать - на родину, дружок,

В родное петербургское болото ...
Всего один пронзительный прыжок
На запасном крыле аэрофлота!
Скользнет пейзаж, прохладен и горист,
Нахлынет синь - воздушный рай кромешный.
И ни один угрюмый террорист
Не просочится в раструб кэгэбэшный . . .
(Хранит Господь и воинская рать . . . )
Потом припасть к земле и повиниться:
Стремятся все в Россию умирать,
А жить - так вся Россия - за границу. . .
Как светел снег! Как церковь хороша!
Теней друзей порука круговая . . .
На честном слове держится душа.
На честном слове . . .
Крепче - н е бывает.
*

*

*

Как проста в России нищета:
Нету хлеба - понимай буквально . . .
Блюдо ослепительно овально
Как ночного тела нагота.
Вот и эта пройдена черта.
Время - вспоминать сентиментально . . .
1 80

Уходя - не медли, уходи Или мозг взорвется в одночасье . . .
Господи, какое это счастье
Если только юность позади ...
А теперь - и Родина . . . В груди
Как в стране - разруха междувластья.
И куда мы каждый со своим
Скарбом скорби . . . Темен сгусток света.
Постоим. Рука в руке согрета.
Зябко, но не холодно двоим.
И услышим в шорохе руин
Лепет листьев будущего лета ...

*

*

*

Провинция, ты рай для Хлестакова,
Веселого, хвастливого такого,
Он даже обаянья не лишен
В провинции, лишенной обонянья ...
Все кстати: и подцепленные знанья,
И скользкий, на закуску, корнюшон.

Я думаю, что Гоголь от героя
В восторге не был, но ему порою
Благоволил, подначивал: чеши! Они давно заждались ревизора . . .
А ты, мой друг, н е сбрендишь о т позора
Я не вложил стыдящейся души ...

-

И Пушкин, подсказавший эту тему,
Злорадствовал : примите хризантему,
Мадамы, недостойные любви
Смущенного российского пиита,
Кто знал, чем зажигаются ланита .. .
Но . . . ум и злость! И честь, ее язви .. .
1 81

И я в своей неметчине унылой
Все не могу собраться с новой силой,
Да и зачем - ведь сказано уже. . .
Все как всегда на этой тверди зыбкой . . .
Перечитаю Гоголя с улыбкой И жизнь светла, и ясно на душе.
Поглубже втянем дым - и приглядимся :
Благоухают наши проходимцы
По всей Земле в салонах дураков.
И в глубине гогочущих провинций
Кончают век российские провидцы,
Лелея боль от сорванных оков . . .

*

*

*

Переживанья горькие свои
пережевав, запить глотком свободы . . .
Сияют храмы ... И кряхтят заводы . .
И муравьизм возводят муравьи . . .
Кто петь рожден, поет н е свысока,
но с высоты . . . Так набожно. Так надо.
Акустика клубящегося сада
не имет и не стерпит потолка. . .
Как радостно глаголить н а родном
наречии ... Вселенское изгойство.
А тут - как пробку вышибли из горла,
и это - рай. Запомни, астроном !
Все карты биты. Мир угрюм и пуст.
А дальше - космос: черная чужбина . . .
« Но если по дороге куст
встает, особенно рябина. . . »
Цитата. Кровь из первых уст.
И прошептать:
«Ave Марина . . »
.

. .

-

1 82

.

*

*

*

Лене Дунаевской,
кухне Полины Беспроз ванной
и подвальной кош ке Тине,
нашедшей приют .

На кухне, в полночь, о Цветаевой Какое счастье, мы в России . . .
Друг друга потчевать цитатами
И задыхаться от бессилья,
Рискуя доказать, что гении
Не подчиняются порядку. . .
. . . Здес ь все еще местоимения
Ночами делают зарядку.
Мне хорошо. Я снова думаю
О сути, а не о сутяге.
Храни, Господь, каморку дымную,
Не позабывшую бродяги,
Что в жизнь пустившис ь карнавальную.
Мечтал, напрыгавшись по миру,
Ласкать чумазую, подвальную,
Свою взъерошенную лиру. . .

*

*

*

Не в стране, не в году я живу в измереньи ином.
То к Вольтеру иду
ядовитым погреться вином .
То от рифмы «огонь»
простодушно пылает щека.
И в селенскую сонь
колыбелит напев ямщика.
Подтвердит программист:
«Так и есть, виртуальны миры ... »
Дурачок, оторвись
хоть на миг от любимой игры:
Здесь не сайт и не чат,
что мелькают, друг друга пожрав.
1 83

Видишь, озеро Чад,
где изысканный бродит жираф".
А подвину курсор и Елабуга, перстень, петля . . .
Небо - мой монитор.
И бездонная память - земля ...

*

*

*

У эмигрантов не было взрывчатки,
Им было все - действительно - равно . . .
Они меняли страны - как перчатки,
И всюду пили терпкое вино.
И сторонились праздников народных,
И если шли - то в смертный батальон,
Чистопородных предков благородных
В непропитый защелкнув медальон . . .
А если Бог давал еще попытку :

Гарсоном - в бар, извозчиком - в такси, На ветровое клеили открытку,
Ш епча почти молитвенно: « Росси . . . »

Я тоже здесь, мне тени их все ближе . . .
Горчит лимон, изранивший вино . . .
И я, ночами шляясь п о Парижу,
Не проиграю память в казино!

*

*

*

Повернусь на левый - к чему просыпаться рано?
Все равно подымается уровень океана. . .
И пускай н е конец, н о хотя б ы затменье света
обещал Нострадамус всем нам на это лето.
Нестерпимо много скопилось на свете мрака.
И под камнем сердца - всегда закуток для рака . . .
Видно, пробил час, повздыхав, подводить итоги.
1 84

Не была на Марсе. Не гладила римской тоги.
Но еще застала шершавую ласку леса,
где, людей бежав, из себя изгоняла беса.
Мне давно уж ясно, что всякая сласть - от Бога:
одному - пирог, а другому - на дно пирога ...
Тем достались Альпы, а этим - весло и Висла.
Кроме счастья, жизнь не имеет иного смысла.
Никакой полиглот не освоит летучий птичий.
Разглядеть бы Лик в блеклых масках земных обличий . . .
А потом - синева д о слез, благодать, нирвана.
Пена - ртом или бешенство океана?
Растолкай меня, дай мне кофе глоток бодрящий.
Притворюсь, что я все еще человек борящий.
А глаза украдкой летят облакам вдогонку,
Зацепляясь то за тетрадку, то за иконку. . .

*

*

*

Ничего не изменила заграница.
Разве только поулыбчивее лица.
Разве только виды более гористы.
И не снятся с первым снегом - декабристы . . .
Разве только (уж н е этого л и ради ... )
С дрожью шепчущие губы - в шоколаде . . .
Да торчит как н а помятом хулигане
Синтетический колпак на пальтугане . . .
Лучше было в этот мир явиться кошкой,
Чем зачуханною теткою с картошкой
С мужиком на хмурой шее да с дитями . . .
Ноют ночью заусенцы под ногтями . . .
Помереть б ы тихо - тихо, без мучений,
Не нарушив гул и глянец развлечений . . .
1 85

Я увидела Париж, чего же боле" .
О покое помолюсь, а н е о воле.
В этой жизни мне и скушно, и натужно,
А другая . . . Коли нет - так и не нужно . . .

*

*

*

Алексею Кузнецову

Любимый, прощай и прости,
Что мало стихов посвятила.
Сначала ссыхались в горсти,
Мерцая гордыней, чернила.
Потом наших дней круговерть,
Пеленки и пленки, и гости.
И кажется, столько стерпеть
Должны мы без приступов злости.
И вот роковая черта З а ней не напишешь и строчки.
Любимый! Я больше не та,
Я вижу моря и листочки.
На ней, на черте роковой,
Виднее любовь и разлука,
И если б Амур был живой,
Он выстрелил снова из лука.

Публикация Алексея Кузнецова
Ольга Бешенковская (1947-2006) - поэт, публицист, эссеист. Родилась в Ленин­

граде, окончила факультет журналистики Ленинградского университета, работала
в заводской многотиражке, бьию кочегаром, слесарем. Уехала в Германию в 1992 году.
Автор поэтических книг «Переменчивый снег», «Общая тетрадь», «Песни пьяного
ангела» и других. Член Союза писателей Санкт-Петербурга, клуба русских писате­
лей Ныо-Йорка, Союза немецких писателей Германии, Союзов журналистов России и
Европы. Скончалась в Штутгарте 4 сентября 2006 года от рака легких. Последнее
стихотворение «Любимый, прощай и прости», написанное 26 августа 2006 года, по­
святила любимому мужу и преданному другу - Алексею Кузнецову, который многое
делает для увековечивания памяти прекрасного поэта. Редакция благодарит Алексея
Кузнецова за предоставленную возможность познакомить читателей «Северной Ав­
роры» с творчеством Ольги Бешенковской.
186

НОВЫЕ ПЕРЕВОД Ы

Отг АРДЕР

ОБРАЗ ЖИЗНИ
Граммофон изменить не может
Образ нашей жизни.
И все-таки кто-то приходит, осторожно
Достает из конверта пластинку,
И чувствует себя любящим
Давно п рошедшее время,
И грамм офонная юбочка
По-п режнему выше коленей.
Это ничего, что иголка в дрожи
Затуп илась и совсем состарилась,
Только на этих дорожках
Юри обн имет Мари.

* *

*

Однажды жизнь примерила обличье
Мое, и с этих пор я в п уть
Отправился, надеясь что-то личное
Найти в себе, избавиться от пут

1 87

Других людей, которыми наполнен
Я доверху. И все же есть мечта Переходя пустое жизни поле,
Понять, что переходишь неспроста.
Себе давая цену беспристрастно Не зная, впрочем, был я или нет,
Я не хочу одной лишь черной краской
Писать ответ.
Ответы не просты . . .
А вместо подписей - могильные кресты.

Перевела с эстонского
Елена С кульская

Omm Ардер (1950-2004) - поэт, детский писатель, переводчик, автор теа­
тральных постановок и популярных песен, в том числе написанных для известной в
СССР рок-группы «Апельсин», участником которой был его брат - музыкант и певец
Ян Ардер. Член Союза писателей Эстонии.

поэт, прозаик, драматург, переводчик. Автор четырнад­
Елена Скульская
цати книг стихов и прозы, выходивших как в Эстонии, так и в России. Среди них «Стихи на смерть фикуса», «Ева на шесте», «Любовь» и другие рассказы о любви».
Лауреат ряда престижных литературных премий. Живет в Таллине.
-

188

НОВЫЕ ПЕРЕВОДЫ

Бируте МА
Р

ЦИНКЯВИЧ ЮТЕ (МАР)

В ИЛЬНЮ ССКИЙ НОКТЮРН

зачарованным эхом опять
возвращается вечер
колокольным гудением
голосом вильнюсских башен
мы ступали сквозь сырость
катящимся лицам навстречу
по глотку пьем магический пенистый
воздух тогдашний
зиму пьем невиновную в том
что снежок не кружится
мы ушли заблудиться в ночных
колдовских лабиринтах
мы ушли не к домам поездам
и утратив границы
чтобы встретить лицо что тебе суждено
и слезу на реснице
чтоб рассыпать слова в этот дождь
на булыжные плиты
чтоб слова прозвучали белея
как снег первозданный
чтобы нас тишина не накрыла
и сон был желанным
над насмешливым зимним дождем
веет ветер забытый
и смеркается раньше
чем встретиться лица успеют
1 89

ИЗ «ПИСЕМ ИЗ ПЕТЕРБУРГА»
Свеч а
. . . с веча горела на столе,
свеча горела . ..

Борис Пастернак

свеча забытая в ночи
для спящих любящих болящих
горела на столе - свечи
им снился силуэт дрожащий
для заплутавших в глубине
откуда нет путей знакомых свеча тишайшая в окне
давно оставленного дома
как будто ангел за столом
шептал при свете лепестковом
молясь о каждом - и о том
кто рядом не присядет снова
*

*

*

А нне Ахматово й

когда смерть за каждым окном
птица падает - за твоим
снова русской судьбы излом
боль и гибель блокадный дым
птичий крик услыхав в окне
даже брат запирает дверь
только прошлого седине
шрамы страха лечить теперь
и лицо утратившей дом
ночью кажется чуть живым
когда смерть за каждым
окном птица падает - за твоим
1 90

*

*

*

из всей своей жизни
я вспоминаю одну осень
в памяти о той осени гляжу через мокрое окно
в том окне
вижу убегающую дорогу
на той дороге нахожу отпечаток следа
в том отпечатке строю дом
в том доме
сажаю папоротник детства на том папоротнике
вижу волшебный цветок
на том цветке замечаю упавшую каплю
в той капле узнаю старое лицо
то лицо говорит моим голосом . . .

Вре мя
куски янтаря
уже не так велики
уменьшаются
дома на той улочке
по которой мы бегали к морю
и вовсе не старые
женщины
на берегу. . .

19 1

В орожба
положи
своей судьбы
ладонь
на ладонь
моей судьбы

*

*

*

утро на странице
светлее чем было вчера в ласкающих пальцах
ночи
губ пунцовых
саднящих
отпечаток следа
с млечного пути на ладони

Перев ел с литовского
Виталий Асовский

Бируmе Марцинкявичюmе (Мар)
поэт, актриса, режиссер. Окончила
Санкт-Петербургскую академию театралыюго искусства. Вьтустила сборники
стихов «Неотправленные письма», «Соло», «Кокора» и другие. Лауреат многих меж­
дународных теdтральных фестивалей. Актриса Национального драматического те­
атра Литвы. Живет в Вильнюсе.
-

поэт, драматург, переводчик произведений литовских,
Виталий Асовский
польских, английских и белорусских авторов, член Союза писателей Литвы. Живет
в Вильнюсе.
-

192

ПЕТЕРБУРГСКИЕ ДИНАСТИИ

Петр ИЛЬИНСКИЙ

СЛЕДЫ НА БЕТОНЕ
Поколение, родившееся в начале ХХ века и ушедшее из жизни
в его конце, сыграло важную и не всегда благодарную роль в исто­
рии отечественной культуры. Людям, впрягшимся в лямку вечно
уязвимых искусств и гуманитарных наук, не раз уничижительно на­
зывавшихся противоестественными, выпало быть хранителями и
передатчиками традиции, им пришлось не столько создавать, сколь­
ко беречь. Значение этой деятельности часто недооценивается - па­
губный российский обычай подменяет всю совокупность культуры
конкретными гениями, обращается к одним лишь вершинам, вели­
ким именам, одновременно забывая о той почве, на которой назван­
ные гении взросли, и о той аудитории, к которой они обращались.
Культурный слой нации един в двух лицах - это генератор
и реципиент духовных ценностей; это - общественный круг, ко­
торый дает возможность гениям появиться и проявиться, и он
почти в точности совпадает с частью социума, способной вос­
принять выдающееся произведение искусства. Культуры нет
без питательной среды, если истощены силы хранителей, то она
умирает. Без знатоков - не бывает художников.
Ныне уже понятно, что люди, трудившиеся на отечествен­
ной культурной ниве в 1930-1980-х гг., несмотря на тягостные,
и часто опасные для жизни условия своей деятельности, суме­
ли многого добиться. Им в заслугу можно поставить, во-первых,
сохранение преемственности между классикой « золотого века»
и современностью, во-вторых, неустанное прядение до предела
истончившейся нити, связующей культуру российскую и миро­
вую, и, в-третьих, воспитание нового поколения творческой ин-

1 93

теллигенции, племени, в лучших своих проявлениях самостоя­
тельного и совсем не провинциального.
Работали эти люди в условиях постоянного внутреннего кон­
фликта, вынужденного и не всегда благого компромисса; в их на­
следии немало недоговоренностей, умолчаний, многоточий, слу­
чайных или намеренных лакун. Совокупность биографий пере­
датчиков духовной традиции - вот подлинная российская исто­
рия прошедшего столетия, по крайней мере, история культурная.
Именно к этой группе персонажей с очень необщим выражением
лиц мы можем с уверенностью отнести Бориса Осиповича Косте­
лянца (1912-1999) и Рахиль Исааковну Файнберг (1913-1986).
Б.О. и Р.И. (как их иногда в семейном кругу именовал зять,
мой отец, и как я буду их называть на протяжении данного текста,
ибо ни официальное, ни интимно-детское обращение не пред­
ставляется возможным) родились до 1917 г., совсем незадолго, но
все-таки достаточно для того, чтобы сохранить о тех временах хоть
какую-то память, пусть, в случае Р.И., со слов ее старших братьев
и сестер. Не стоит недооценивать эту малость, ведь, по замеча­
нию Ю . Кублановского, «в свете последующего - любой предре­
волюционный год [был] на вес золота». Скажем здесь, что семья
Р.И., в нарушение всех стереотипов, вовсе не бедствовала в полосе
оседлости, и к новой власти могла относиться только определен­
ным образом. Оба наших героя бьmи двуязычными, с детства, как
легко догадаться, владея идишем и русским. Здесь уже сказалось
благотворное - пусть это не прозвучит иронически - влияние со­
ветской власти, хотя в семье Р.И., жившей в крупном белорусском
городе Борисове (в дома ее отца потом находился горком КПСС),
все дети и до революции получали прекрасное образование и го­
ворили на многих языках. В дальнейшем идиш, по-видимому,
помог Б.0. и Р.И. в изучении немецкого, которым оба прекрасно
владели вплоть до преклонных лет (согласно семейным предани­
ям, в послевоенной Германии Б.О. принимали за своего).
Высшее образование наши герои получили в 1930-х гг., в Петер­
бурге (называвшемся тогда Ленинградом), где еще теплилась старая
русская гуманитарная традиция, а среди преподавателей бьmи как
старые интеллигенты, так и выдающиеся представители первой по­
слереволюционной поросли. Напомним, что этот недолгий период
бьm оборван сначала нараставшим валом репрессий, затем войной,
1 94

а после нее - пресловутой кампанией против «космополитов», при­
ведшей к тому, что вплоть до конца 1950-х гг. большинство выпуск­
ников гуманитарных вузов бьmи людьми, что называется, глубоко
стерШiъными (в чем они позже с грусrью признавались). Забегая
вперед, скажем, что в ходе упомянутой кампании подверглись шель­
мованию многие учителя Б.0. и Р.И. Не избежал удара и сам Б.О.,
бывший к тому момеmу известным критиком (еще до войны он ра­
ботал в журнале «Ленинград», закрытом в 1946 г. в соответствии с
печально известным постановлением ЦК КПСС).
Дабы поступить в советское высшее учебное заведение, требо­
вался рабочий стаж, особенно лицам с непролетарским происхожде­
нием (Р .И. вспоминала: на анкетный вопрос, чем занимался ее отец
до 1917 г., она отвечала «торговлей», заранее зная, как на такое из­
вестие отреагирует приемная комиссия). Даже двух лет приобщения
к пролетариату не хватало - необходимо бьmо три. Р.И. добывала
его на фабрике, Б.0. - в начальной школе на Псковщине, начиная,
по его собственному признанию, уроки русского языка с подтирания
носов всем своим ученикам. Безо всякой иронии заметим - возмож­
но, именно тогда впервые проявились педагогические таланты Б.О.
«Времена не выбирают, в них живут». И работают.
Середина 1930-х гг. - время учебы Б.0. и Р.И. в ЛИФЛИ
(Ленинградском историко-философском лингвистическом ин­
ституте), ставшем потом частью университета. Тогда они встре­
тились, поженились, чуть позже появилась на свет их дочь Нина.
Как они относились к окружавшей их действительности, сказать
не могу, годы военные и первые послевоенные они вспоминали
гораздо чаще тридцатых. Кажется, точильные камни тридцатых
их почти не затронули (уже в аспирантуре Р.И., руководившая
литкружком, рекомендовала своим подопечным какую-то кни­
гу, не обратив внимания на то, что вступительная статья к ней
написана Л. Троцким - и за пропаганду троцкизма была исклю­
чена из аспирантуры, но потом все-таки восстановлена, можно
сказать, легко отделалась). Более того, то время оказалось для
Б.О. моментом вступления в литературу и вступления успешно­
го. Здесь нельзя не рассказать историю, скупо изложенную са­
мим Б.0. еще при советской власти, историю, которая, будучи
дополнена другим автором и изложена в некоторых подробно­
стях, оказывается яркой иллюстрацией жизни людей той эпохи.
1 95

Согласно краткой автобиографии, написанной Б.0. для офи­
циального писательского издания совсем незадолго до смерти
Черненко и решительных перемен в жизни страны, «В 1937 г.,
студент 5-го курса, я набрался решимости и вошел в отдел кри­
тики журнала "Звезда". Приветливый молодой человек - Лев
Ильич Левин - заказал мне рецензию. Правда, когда я через
месяц пришел с рукописью, в той же комнате сидел другой,
тоже молодой человек (А.Л. Дымшиц), и рецензию мою он при­
нял и напечатал» (курсив мой - П.И.).
Казалось бы, что здесь может быть интересного? Маститый кри­
тик и театровед вспоминает о людях, давших ему, как принято тогда
было говорить, «путевку в большую литературу». Но - не только.
В 1990 г., спустя шесть лет после одобренных цензурой ко­
стелянцевских реминисценций, упомянутый в них Л.И. Левин
выпустил книгу «Такие были времена» , первая глава которой
называется « Почему в той же комнате сидел другой человек» .
В ней критик-ветеран изложил историю своей рапповской ли­
тературной юности, которую теперь вспоминал «С величайшим
стыдом » (РАПП - Российская ассоциация пролетарских писате­
лей, одна из предшественниц Союза советских писателей, суще­
ствовала в 1925-32 гг., и прославилась, в основном, нападками
на авторов «не-пролетарских» , например, М.А. Булгакова).
Когда в 1937 г. удар террора пришелся и по деятелям бывше­
го РАПП, Левин, ставший к тому времени заведующим отделом
критики журнала «Звезда» , был исключен из партии, Союза
писателей (вместе с О. Берггольц) и, естественно, снят с работы.
Ареста Левин избежал чудом (помогло, по-видимому, заступни­
чество Ю . Германа, творчеству которого, по интересному совпа­
дению, Р.И. позже посвятила одну из своих монографий).
Нет ничего удивительного в том, что тут же нашлось много
людей, желавших посильнее пнуть прокаженного и тем проде­
монстрировать свою профессиональную пригодность и зубодро­
бительную лояльность. В частности, пишет Левин, «главным спе­
циалистом "по мне" стал критик А. Дымшиц», назвавший мемуа­
риста « приспешником авербаховщины» (бывший руководитель
РАПП, Л. Авербах, был к тому времени арестован и вскоре рас­
стрелян) , и далее выступивший с пленарным докладом на обсуж­
дении книги исключенного коллеги, обвинив его в выражении си196

стемы бурж:уазно-эстетских взглядов и прочих политических
грехах. «Меня, - комментирует Левин, - продолжали энергично
подталкивать к находившемуся поблизости Большому дому» (так
в просторечии называлось здание ленинградского ОГПУ-НКВД).
Кабинет же Левина в критическом отделе «Звезды» был немед­
ленно занят. . . Правильно, тем же самым Дымшицем.
В конце вступительной главы воспоминаний Левин объяс­
няет ее название, отсылая читателя к уже известной нам авто­
биографии Б.0. Вспоминает он и их первую встречу в редакции
«Звезды», говоря о том, что «в памяти - скорее даже не в памя­
ти, а в душе - остался острый интерес к этому человеку». « Рас­
стались мы как будто довольные друг другом », - заканчивает
Левин, но тут же добавляет, что Костелянец не случайно « под­
черкивает, ... что принимал и печатал рецензию не я, а другой
молодой человек, сидевший в той же комнате » (курсив мой П.И.). И как будто нам требуется дополнительное объяснение,
вколачивает последний гвоздь: « После всего, что было рассказа­
но выше об участии А. Дымшица в моей судьбе, становится ясен
ответ на вопрос, заданный в названии этого сочинения» .
Казалось бы, что еще можно сказать? Да, именно так входило
в литературу поколение Б.О. и Р.И. - в лучшем случае, через быв­
ших рапповцев, а в худшем и более частом - через их сменщиков и
людей с весьма умеренными, чтобы не сказать больше, этическими
ориентирами. Но с этими же самыми людьми поколение наших ге­
роев бьmо вынуждено провести всю жизнь, и личную, и профессио­
нальную - в архиве Б.0. и Р .И. есть письма военных и послевоенных
лет и от Левина, и от Дымшица (от первого их гораздо больше - они
с Б.О. сохранили дружеские отношения вплоть до конца 1990-х гг.,
когда один Во-летний старик жаловался другому на застой в «лите­
ратурных делах»). Кстати, благодаря Левину, мы знаем, что первой
печатной работой Б.0. бьmа краткая рецензия на книrу критика Се­
ребрянского «Советский исторический роман» («Звезда» 1937, № 6).
Итак, один критик топил другого с помощью прилюдного до­
носа, да не утопил до конца, и ты - так уж вышло - обязан им
обоим (как, кстати, многие нынешние критики обязаны литера­
турной судьбой самым одиозным фигурам недавнего прошлого см. об этом статью Ю .В. Томашевского «Жизнь после смерти, или
воспоминание о будущем Михаила Зощенко»). И ты общаешься
197

с ними о б оими, даже если этого не очень хочешь. Таковы прави­
ла игры. Ведь именно такие люди правят русской литературой,
от них зависят публикации, возможность найти работу. Писатель
может, в самом крайнем случае, писать в стол - а критик должен
жить сегодняшним днем, участвовать в литературном процессе. У
него неблагодарное и уязвимое ремесло. И потому - легко ли нам
судить людей тех времен?
Впрочем, в юности это делать легко. В середине 50-х гг. одна
о бразованная девушка вдруг сказала Б.0. нечто вроде: «Я не по­
дам вам руки, потому что Вы написали отрицательную рецензию
на Платонова» , - о чем он сам позже рассказал с некоторой рас­
терянностью, доб авив: «Дымшиц меня попросил - я сделал...
Я не придавал этому такого большого значения» . Теперь пояс­
ним: после пяти мелких заметок о разных опусах, появившихся
в «Звезде» за 1937 г., именем Б. Костелянец подписана уже боль­
шая статья в разделе «Литературный дневник», появившаяся
в №1 1938 года. Н азывается она, увы, «Фальшивый гуманизм:
[О сб. рассказов А. Платонова "Река Потудань"] » .
Никого не оправдывая и не обвиняя, замечу - написан упомя­
нутый текст 24-летним человеком, вчерашним студентом, в конце
прекрасного 1937 г. и по заказу отдела критики толстого журнала,
только что отомкнувшего перед молодым неофитом дверь совет­
ского литературного цеха. Уж, по крайней мере, ответственность за
данное сочинение лежит совместно на авторе и его редакционном
покровителе, на протяжении всей своей карьеры хорошо знавшем,
когда и кого нужно своевременно выругать в печати. Добавим еще:
почти ни одну статью, увидевшую свет до середины 50-х гг., Б.О. в
список своих работ не включал (в отличие от иных современников).
Отметим здесь два качества, имманентно присущие юности:
умение раскапывать все прегрешения старшего поколения (как
узнала юная дама, родившаяся после 1938 г., о давнишней рецен­
зии?) и способность мmовенно выносить ему суровый приговор.
Что сказать? Р аскапывать, конечно, нужно; стыд - это еще и от­
ветственность прошлого перед будущим, суд потомков - почти
Суд Божий. Только ни один приговор не должен быть скорым, а взвешенным. Осудить - не значит восстановить справедливость.
С именем А. Дымшица связана еще одна история. Именно с
его вступительной статьей, справедливо названной С.С. Аверинце198

вым «чудовищной» , в начале 70-х был выпущен том стихов Ман­
дельштама, единственное посмертное издание мастера вплоть до
горбачевского времени. Получив эrу книrу (невероятный рари­
тет), ваш покорный слуга, пыша тем же самым юношеским не­
годованием (за которое ему не стыдно), в телефонном разговоре
с Р .И. всласть поиздевался над означенной статьей. Р .И. терпе­
ливо выслушала все подобающие случаю инвективы и лишь ска­
зала, что, возможно, этот, столь осуждаемый мною человек (т.е.,
Дымшиц) совершил какие-то действия, давшие подобной книге
возможность выйти в свет. Это, как я теперь понимаю, было чи­
стой правдой - с одним важным дополнением. Да, сборник Ман­
дельштама не мог выйти иначе, как, будучи прокомментирован
одобренным и проверенным (определенной организацией) пер­
сонажем. Но не понимал я еще одного - то, что столь ценная и
желанная для многих по тем временам книга оказалась в моих
руках, произошло благодаря интегрированности Б.0. и Р .И. в тог­
дашний литературный истеблишмент и - более чем вероятно вследствие их дружеских отношений с тем же Дымшицем.
Эта документальная притча приведена для подтверждения
лишь одного, но чрезвычайно важного факта - жизнь поколе­
ния Б.0. и Р.И зиждилась на многих компромиссах и проходила
по воронкам от снарядов, только что погубивших их соседей по
парте или по подъезду. Ловушки и опасности никогда не исчеза­
ли, они лишь изредка меняли наружность, а часто - множились,
как мухоморы после дождя. Было тяжело сделать выбор между
этими компромиссами - какой ляжет на совесть тяжелее, какой
легче? - и одновременно пытаться сохранить творческое и че­
ловеческое лицо, достичь хоть чего-нибудь, оставить свой след
на тяжелом бетоне русской истории ХХ века.
Войну Б.0. прошел с самых первых дней, и уцелел во многом
потому, что сразу попал на Карельский фронт. Конечно, встретиться
со смертью можно было где угодно, но все же на севере не бьvю та­
кой страшной мясорубки, как на гигантском пространстве от Ленин­
града-Петербурга до Северного Кавказа. В архиве Б.О. сохранились
многочисленные письма, заметки и наброски того периода, которые
еще предстоит привести в систему. Обращает внимание широта его
интересов - вплоть до записей местного фольклора, включая услы1 99

шанную в поезде песню о любовном треугольнике между солдатом и
его женами, «военной» и «законной», с таким примечанием: «Если
возникают такие песни, значит, война скоро кончится». Вчитываясь
же в переписку с коллегами-литераторами, начинаешь понимать,
что длинные послания друг друrу иногда писали не очень хорошо
знакомые до войны люди, дпя которых самый факт отправления пи­
сем кому-нибудь стал чрезвычайно важным и которые потому очень
часто стали друзьями именно по переписке.
О войне Б.0. вспоминать не любил. Как-то раз вдруг расска­
зал, что при вещании на противника через громкоговорящую
установку (а немецким он владел отменно, хотя после войны
пользоваться этим знанием ему пришлось нечасто) в их сторо­
ну обычно сразу летел снаряд (недолет или перелет). И вот тут
надо было, не прекращая вещания, собраться и быть готовым
немедленно сняться с места, ибо после второго снаряда (перелет
или недолет) их брали в артиллерийскую вилку и уж третий-то
снаряд ... «А ведь могли и вторым попасть? » - наивно спросил я
с автоматизмом безмозглой юности. Б.О. только развел руками.
По-видимому, эта история относится к последним дням войны,
которые Б.0. провел в составе 2-го Белорусского фронта, через
громкоговоритель уговаривая противника сдаться. Боевые дей­
ствия закончились для него в Померании, недалеко от Данци­
га, на землях, после войны отошедших к Польше (сохранились
записи Б.О. о посещении им сохранившихся немецких замков,
разговорах с немецкоязычными жителями тех местностей, не
желавших, к его удивлению, покидать свои родные места).
Еще одним штрихом является армейская характеристика
Б.0., которую он, по собственному признанию, скопировал при
демобилизации (в нарушение всевозможных правил) или попро­
сту присвоил - документ был служебный и дпя глаз фигуранта не
предназначался. Как-то он спросил, а что, по моему мнению, яв­
ляется в ней наиболее лестной его рекомендацией. Будучи чело­
веком еще очень молодым (сказано опять-таки не в оправдание,
а в объяснение), я ответил, что, наверно, упоминание о боевых
наградах (орден Красной Звезды и проч.). «Нет, - сказал Б.О., самая главная фраза - это: « Неоднократно участвовал в боях».
Р .И. говорила потом, что ранним летом 1945-го самое глав­
ное было - получить от Б.0. письмо, датированное 10 мая или
200

позже (как будто после 9 мая никто не погибал). Оба младших
брата Б.0. не вернулись домой - на ежегодных семейных засто­
льях 9 мая, которые оттого были горьки и отмечались, по извест­
ному выражению, «со слезами на глазах» , Б.0. всегда говорил,
что они были лучше него.
После войны Б.О. активно включился в литературную жизнь,
его много публиковали. Вернулась из оренбургской эвакуации Р.И.
с дочерью Ниной. Но вскоре идеологические гайки начали закру­
чиваться все плотнее, вовсю развернулась борьба с так называемым
космополитизмом, явственно отдававшая антисемитским душком.
Б.О. неодобрительно упомянули в высочайшем литературном ука­
зе, что сразу поставило его под удар. И чувствительный. В поста­
новлении оргбюро ЦК ВКП(б) о журнале «Знамя» от 27 декабря
1948 говорилось следующее: «В статье Б. Костелянца о романе В.
Пановой "Кружилиха" высмеивается правильное и естественное
желание советских читателей видеть героями нашей литературы
полноценных, духовно здоровых людей; литературных героев, ли­
шенных каких-либо черт идейной неполноценности, автор пре­
зрительно именует "гладко выутюженными"».
Конечно, могло быть и хуже, но по тем временам и меньшего
часто оказывалось достаточно. Легко догадаться, что Б.О. вскоре
остался без работы, без публикаций (статьи в «Звезде», с которой
он до этого регулярно сотрудничал, обрываются на январе 1949
г.), почти без средств к существованию, увидел свою фамилию,
напечатанную с маленькой буквы, как в то время полагалось де­
лать «с целью разоблачения» . Впрочем, первый раз кастелянцом
и «великим комбинатором земли русской» Б.0. был поименован
еще на филфаке в студенческой газете, но тогда это не повлек­
ло за собой никаких последствий. Одну из подобных статей (ка­
жется, в журнале «Звезда» образца рубежа 1940-50-х) довелось
пролистать - Б.0. любезно выдал ее мне в день своего 70-летия
и потом спросил: «Ну, как? Стоит зачитать сегодня за банкетным
столом?» Помимо выражений, свойственных тогдашним лите­
ратурным доносам («Репутация Костелянца - дутая, пустая ре­
путация»), стоит отметить еще один штрих - написан сей опус
был одним из учеников Б.О" кем-то из его подшефных. Прав бес­
смертный Е. Шварц, кто-то всегда оказывается первым выпуск201

ником школы мерзавцев. Р.И. рассказывала, что спустя годы, уже
в начале бо-х, учитель и ученик столкнулись в одном из писатель­
ских домов отдыха - не то в Комарове, не то в Дубултах - и что
она поначалу замерла с перепугу. Ан нет - в согласии с традиция­
ми великой русской литературы доносчик и предмет доноса мило
гуляли по ухоженным дорожкам пансионата и рассуждали об от­
влеченных предметах. Достоевский мог бы быть доволен.
Этот период Б.О. тоже не любил вспоминать. Однако один раз
его прорвало. Рассказ звучал так. Незадолго до очередной прора­
ботки, на которой Б.0. был обязан присутствовать (и слушать, как
шельмуют его и его друзей), он, в целях поднятия духа, решил на­
ведаться в тогда еще стоявший «Англетер» и подстричься. Выйдя
из парикмахерской, свежий и надушенный, Б.0. заметил стояв­
шего у парадной лестницы ответработника писательской органи­
зации, который, зная о подвешенном, чтобы не сказать хуже, по­
ложении Б.О., замялся и не стремился с ним поздороваться. Спу­
стя мгновение Б.О. увидел, что ответработник переводит взгляд
куда-то вверх и что лицо его выражает мучительную работу мыс­
ли. Тут же Б.0. хлопнули по плечу сзади - оказывается, это был
К. Симонов, приехавший в Ленинград поучаствовать в очередном
«сеансе разоблачения » и которого, естественно, был прислан
встречать упомянутый работник. Симонов, будучи еще не в кур­
се, кого придется песочить, тут же пригласил Б.0., знакомого ему
по Карельскому фронту, к себе в машину, поставив несчастного
топтуна в еще более двусмысленное положение. Вот втроем они и
поехали в Дом писателя на улицу Воинова (так тогда называлась
Шпалерная). Подробностей последовавшего за этим заседания
Б.0. не излагал, на него гораздо большее впечатление произвели
автомобильные излияния Симонова, задушевно говорившего ему
с известным всей стране грассированием: «Ты же понимаешь,
действительно надо оздоровить атмосферу. Оздоровить! »
Восстановление Б.О. в литературе началось после смерти Ста­
лина. Делал он это продуманно и полностью в духе времени - сту­
пень за ступенью. И при этом навсегда отказался от печатного об­
суждения современной ему литературы, точнее, прозы. Выбор был
сделан, неприятный и неизбежный. С тех пор Б.О. писал только
о мертвых - от них уже не могло произойти никаких сюрпризов
202

(хотя изобретательность советской власти не знала равных). Сход­
ные перемены произошли и с другими его коллегами - так наС'I}'­
пил очередной тяжелый период в истории российской литератур­
ной критики, в чем-то давший начало тому безвременью, в кото­
ром отечественная литература ныне пребывает. Одна из главных
проблем писательской культуры сегодняшнего дня - отсутствие
ориентиров, понятия о том, «что такое хорошо, и что такое плохо».
И ведь именно в этом задача критики, литературы о литературе воспитания пусть небольшой, но влиятельной группы людей, об­
ладающих знаниями и вкусом, не говоря уж о серьезном анализе
текущей книжной продукции, призванной помочь тому или иному
писателю, а не возвеличить его или принизить. Увы, за редчайши­
ми исключениями, российская литературная критика - или пане­
гирик, или донос, она корпоративна и ангажирована.
Уход Б.О. и его товарищей от современной прозы - лишь
эпизод в грустной истории российской критики, но эпизод важ­
ный. Многие серьезные писатели, пришедшие в литературу в
бо-х гг., чьи жизненные и творческие дороги завершаются на
наших глазах, часто не выросли с возрастом: ни технически,
ни философски; они застряли, заблудились в сосенках своей
юности, не развились адекватно собственному таланту. И в том
числе, не потому ли, что были лишены критики - нормальной,
вдумчивой, профессиональной, заинтересованной?
Сначала Б.0. прикрылся от возможных идеологических на­
падок монографией об А. С. Макаренко (педагогическое насле­
дие которого было проштамповано печатью «Дозволено»), потом
занялся русским очерком. Вслед за этим его интерес привлекло
творчество Ю.Н. Тынянова, с которого только-только был снят
негласный запрет. Б.О. активно участвовал в подготовке текста и
примечаний однотомника тыняновского избранного, вышедше­
го в 1956 г. Трудностей по-прежнему хватало. Насколько можно
понять из переписки Б.0., сделать больше ему тогда не дало не
только некоторое отсутствие организованности (мешавшее и в
дальнейшем), но и неуверенность в издательской проходимости
собственной кандидатуры (многие черносотенно-литературные
начальники сталинского времени оставались на своих местах и,
заметим здесь, благополучно просидели на них до расцвета бреж­
невщины).
203

Тем не менее, в скором времени Б.0. принимается за одну
из самых известных своих работ: издание и комментирование
многократно переиздававшегося тыняновского трехтомника. На
это ушло не меньше трех лет. Сохранилась переписка между Б.0.
и В .А. Кавериным (одновременно зятем и шурином Тынянова),
относящаяся ко времени подготовки первого издания, бывшего
предприятием немного деликатного свойства (о причинах этого
скажем ниже). Вчитываясь в нее, можно заключить, что работа
Б.О. над вступительной статьей (или, скорее, разговоры о ней)
началась в 1955 г. Книга же вышла в 1959-м. В оправдание ком­
ментатора скажем, что тогда же появился и второй его серьез­
ный и хорошо известный труд: классический сборник ст:Ихов Ап .
Григорьева в Большой серии « Библиотеки поэта» . Тем не менее,
ясно, что темпы работы Б.О. не всегда были удовлетворительны:
в канун 1957 г. Каверин писал ему: « Вот уже и 1957-ой, а от Вас
- ни слуху, ни духу. . . Очень прошу Вас - отпраздновав Новый
Год, немедленно садитесь за стол и принимайтесь за дело. Вы
должны оправдать общее мнение о Вас, как о талантливом, тру­
долюбивом и точном человеке» (подчеркнуто В. Кавериным).
Однако результат оказался отменным - в феврале 1959 г.
Каверин сообщил, что «дочитал Вашу статью, и мнение мое очень хорошее - лишь утвердилось. Что сократить - не знаю» .
Кажется, что и п о сей день работа Б.0. является одним и з наи­
более значительных литературоведческих трудов, написанных о
Тынянове-беллетристе (несмотря на необходимые по условиям
времени цитаты из классиков марксизма-ленинизма).
Здесь надо сказать о следующем. Отношение к творчеству Ты­
нянова у советских литературных заправил бьvю двоякое. Более
традиционные по композиции и характеристике героев романы о
Кюхельбекере и Пушкине приветствовались и многократно переиз­
давались даже в нехорошие для российской культуры годы. Совсем
иные эмоции господствовали по отношению к «Восковой персоне»,
« Подпоручику Киже», «Малолетному Витушишникову» и, особен­
но, «Смерти Вазир-Мухтара». В последнем случае дело бьmо, без со­
мнения, в непарадном образе главного героя книги, АС. Грибоедова,
не соответствовавшем господствовавшей в те годы лубочно-прими­
тивной эстетике. Согласно ей, классика надлежало рассматривать на
уровне школьного учебника литера'l}'РЫ - и не более того. Рискнем
204

предположить: если бы рукопись «Вазир-Мухтара» (опубликован­
ного в 1927 г.) впервые оказалась в советском издательстве образца
1957-го или 1977-го гг., у нее бьuю бы немного шансов на выход в свет.
Что до остальных произведений Тынянова, то недоверие к ним,
казалось бы, ничем не обоснованное (в конце концов, действие там
происходит при «старом режиме», а отрицательными или высме­
иваемыми персонажами являются представители « эксплуататор­
ских классов»), можно объяснить подкорковой, но точной реакцией
цензоров на вечные болевые точки российской истории, указанные
автором. В самом деле, что могла чувствовать душа советского лите­
ратурного чиновника, читающего тексть1 об управляемой некомпе­
тентными и коррумпированными людьми монструозной и жесто­
кой государственной машине («Восковая персона»), о самодурстве
правителя и всеобщем парализующем страхе, в котором живут его
подданные («Подпоручик Киже»), о царстве якобы всеобщего уче­
та и контроля, опять же оборачивающихся повсеместной неуправ­
ляемостью и казнокрадством ( «Малолетный Витушишников» )?
Таким образом, перед Б.О., помимо литературоведческого и
исторического анализа, стояла еще задача защитить и в какой-то
мере отстоять упомянутые книги Тынянова (естественно, им в вину
ставились огрехи не политические, а художественные), и к тому же,
сделать это по правилам своей эпохи. Долгая жизнь обсуждаемой
статьи свидетельствует, что комментатору это блестяще удалось.
Более того, не имея возможности проводить параллели между ты­
няновским миром и современностью, он пытался подводить к этой
мысли читателя, часто не делая никаких выводов из своих посылок,
дабы они могли быть, если и не написаны, то додуманы.
Сходный прием Б.О. использовал позже и в книге «Мир по­
эзии драматической» , посвященной анализу ряда классических
и современных пьес - читатель должен был вместе с автором
размышлять о разноплановых произведениях мировой драма­
тургии, об их сценической и философской интерпретации и та­
ким образом вырабатывать свой собственный художественный
вкус. Возможно, это в немалой мере способствовало тому, что из
студентов Б.0. вышло много крупных исследователей, не всегда
согласных с учителем, но всегда благодарных ему.
Но до этого в конце 50-х было далеко - и никто еще не мог
полагать, что Б.0. использует свое возвращение в литературове205

дение, чтобы очень скоро уйти из него навсегда. О каких-то со­
бытиях того времени, творческих и человеческих связях уже, к
сожалению, не удастся рассказать - например, никому из близ­
ких неизвестно, что послужило поводом для двух дарственных
надписей на книгах О . Берггольц (1955 и 1958 гг.), в одной из
которых Б.О. назван « отцом-крестным этого двухтомника» , а в
другой - «товарищем по Ленинградскому фронту» .
В те же годы осторожно и продуманно входит в литературове­
дение и Р.И. (точнее, возвращается - просто ее изъятие было не
столь громким, как у более известного Б.О.; например, после десят­
ка заметок в «Звезде» 1945-48 гг. ее следующая статья там появля­
ется только в конце 1953 г.). Скажем здесь, что она сыграла значи­
тельную роль в тогдашних успехах Б.0. - подолгу просиживая в
библиотеке и «принося в клювике» домой обильные материалы. С
малых лет хорошо знакомая с белорусской литературой (она вспо­
минала, какое впечатление на нее в детстве произвел Андрей Алек­
сандрович, бывший одним из послереволюционных зачинателей
новой словесности, а потом проведший большую часть 1938-55 гг.
на далеком севере), Р.И. отыскала свою нишу. Писала необходи­
мые рецензии на книги, выходившие в белорусских издательствах,
затем последовал сборник «Белорусские поэты XIX - начала ХХ
века» в « Библиотеке поэта» (1963), еще спустя десять лет там же
увидел свет подготовленный ею сборник Я . Купалы.
Столь же осмотрительно и тщательно выбирала Р.И. героев
для своих литературоведческих монографий: сначала К.А. Тре­
нева, автора популярной в 20-е годы пьесы «Любовь Яровая»,
потом Ю.А. Германа, преуспевающего литератора 30-60-х гг.,
писателя незаурядного, но до конца не осуществившегося, авто­
ра многих одобренных властями книг и одновременно человека
достойного, не раз приходившего на помощь людям, над кото­
рыми уже был занесен топор ГПУ-МГБ. В результате всех этих
трудов Р.И. удалось одновременно создать себе репутацию вдум­
чивого, аккуратного исследователя и убедить литературные вла­
сти в собственной благонадежности. И, как следствие, в 1966 г.
она стала заведующей отделами критики и искусства журнала
« Нева» , в котором проработала почти до самой смерти.
Чуть раньше радикально меняется творческая судьба Б.О. - в
1961 г. он поступает на работу в театральный институт (как в про206

сторечии именовался Инсткrут театра, музыки и кинематографии,
тогда ЛГИТМиК, ныне Санкт-Петербургская государственная ака­
демия театрального искусства). Ради исторической точности за­
метим, что посrупал-то Б.0. на работу именно в Ленинградский
театральный инсткrут (ставший ЛГИТМиКом год спустя, в 1962 г.)
Здесь мы подсrупаем к чрезвычайно важному моменту в жиз­
ненном пути Р.И., Б.0. и многих представителей того же поколения
творческой интеллигенции. Те из них, кто выбрал путь сосущество­
вания с властями, сосуществования, с одной стороны достойного
(т.е., не обремененного прямым сотрудничеством с оными властя­
ми, особенно с политической полицией), но с другой стороны, свя­
занного с неизбежными ежедневными компромиссами, в какое-то
мгновение оказались, как сейчас говорят, достаточно неплохо при­
строенными. Нет, они вовсе не вознеслись в советские литератур­
ные эмпиреи, но с середины бо-х гг. вплоть до конца 80-х (смерти
Р.И. и разрушения советского государства) уже не бедствовали и
даже ездили в турпоездки за рубеж. Впрочем, Б.0. и Р.И. несколько
раз не хотели выпускать вместе, а потом действительно прекрати­
ли давать «добро» - вдруг старики сбегут?
Возможно, причиной запрета стало то, что во время послед­
него визита в Париж Б.0. и Р.И. встретились с кем-то из живших
там бывших соотечественников. Разговор был явно неполити­
ческий, и, желая соблюсти все советские приличия, Б.О. и Р.И.
даже взяли с собой третье лицо (дабы, кому надо, стало сразу из­
вестно, что ничего предосудительного в оной встрече не было).
Не помогло - для так называемого «Иностранного отдела» они
навсегда приобрели статус non grata.
Не забудем о том, что наши герои прекрасно знали, насколько
непрочным может быть это благополучие, и о том, что компромис­
сы, упомянутые выше, могли быть малоприятны. Включали они и
отказ от встречи с родственниками, приехавшими из Иараиля (еще
до Шестидневной войны), и непременное участие в собраниях,
исключавших из партии коллег и друзей, собравшихся покинуть
СССР (последнее относится к Б.О" в 70-е бывшего председателем
секции критики ленинградского отделения Союза писателей). По­
этому именно в этот период жизни перед многими представителя­
ми поколения Р .И. и Б.О. с необыкновенной остротой мог встать (и,
207

по нашему мнению, непременно вставал) вопрос: куда уходит, куда
уже почти ушел бренный песок бытия, что сделали они на этой
земле, как применили свои незаурядные знания и таланты?
Б . О. ответил на этот вопрос преподаванием и уходом к ми­
ровой классике: Аристотелю, Софоклу, Лессингу, Шекспиру. Его
лекции и семинары помогли сформировать не одно поколение
петербургских театральных режиссеров, критиков, историков.
Две концептуальные монографии: « Мир поэзии драматиче­
ской » и «Драма и действие» по-прежнему читаются с большим
интересом и удивляют неожиданными поворотами анализа, ка­
залось бы, досконально известных пьес. Заметим, что «Драма и
действие » была в полном объеме издана учениками Б.О. через
много лет после смерти учителя (желающим больше узнать о
Костелянце-театроведе, можно порекомендовать предпослан­
ные монографии статьи Н. Таршис и В. Максимова).
Такой урожай может собрать только тот, кто пашет без про­
дыха. В театре Б.О. работал серьезно - без каких-либо скидок. Вот
только одна иллюстрация. Известный ныне режиссер, Дм. Астра­
хан, в одном из интервью сказал дословно следующее: «Критик
критику рознь. Есть профессионалы своего дела, а есть непрофес­
сионалы. Профессионалы помогают, помогают осмыслить себя,
могут проанализировать то, к чему ты приходишь интуитивно.
Я благодарен крупнейшему теоретику драмы Борису Осиповичу
Костелянцу, у которого я учился ЛГИТМиКе и который был пер­
вым критиком моих студенческих работ. Как-то я пригласил его
смотреть спектакль, который я поставил по пьесам Лидии Петру­
шевской, - "Чинзано" и "Лестничная клетка". Он сказал: "Дима,
дайте мне пьесу, чтобы я прочел ее до спектакля, иначе не смогу
оценить вашу работу!" Вот это подход! Он к просмотру любого са­
модеятельного спектакля относился с полной ответственностью» .
От себя могу добавить, что теперь понимаю, откуда н а моем сто­
ле в конце 70-х появилась машинопись пьес Петрушевской (в от­
крытой печати их, само собой разумеется, быть не могло), произ­
ведших на автора этих строк немалое впечатление.
Для Р.И. важнейшей главой ее творческой биографии ста­
ло знакомством с соседом по дому, писателем В.В. Конецким.
Дружеские отношения не мешали профессиональным (редкий
случай в русской литературе). Виктор Викторович давал Р.И.
208

читать свои новые произведения еще в рукописи, а в ответ по­
лучал возможно ту самую критику, в которой нуждается даже
самый большой автор - заинтересованную, точную и деликат­
ную. Результатом этого со-трудничества стала книга Р.И. « Вик­
тор Конецкий (очерк творчества) », вышедшая в свет в 1980 г.,
которой оба - автор и герой - очень гордились. Напомним, что
по неписанным советским законам, отнюдь не каждому писате­
лю полагалась книга о себе, подобным правом обладали только
литературные генералы, к которым, при всей своей народной
популярности, Виктор Викторович никогда не относился.
Заметим здесь, что Р.И. прекрасно разбиралась в литерату­
ре и полностью отдавала себе отчет в том, что писатели, в силу
понятных исторических причин ставшие объектами ее предыду­
щих работ, по меркам русской культуры - деятели второго ряда.
Совсем не таким было ее отношение к Конецкому, которого она
считала писателем самой высокой пробы, по любому счету.
С середины 1980-х Р.И. начинает недомогать, и уходит из жизни
в 1986 г. Вскоре рушится Советский Союз, и Б.О. на пороге своего
80-летия оказывается в сложном, но не безысходном положении.
То, что он почти до самой своей смерти продолжал активно работать
(последняя книга «Свобода и зло: самоочищение и пресечения зла
силой», посвященная новому прочтению «Короля Лира», вьшта в
1999 г.), есть сумма усилий нескольких людей, из которых необходи­
мо упомянуть вторую жену Б.О., Нину Павловну Снеткову.
Жили старики непросто. Во время 1990-х деньги в их семью
поступали от дочери Б.0. и Р.И., Нины, из ЛГИТМиКа, продолжав­
шего выступать в качестве работодателя Б.О., а то и вовсе анекдоти­
ческим способом, впрочем, свидетельствовавшим о том, что страна
несколько изменилась. По рассказу Нины Павловны, один раз Б.О.
уговорил ее зайти в книжный магазин. Она возражала («Денег-то
все равно нет»), но потом согласилась (Б.О. очень упрашивал: «Те­
перь такие книги издают»). Очень быстро они разглядели на полке
трехтомник Тынянова. « Смотрите, Б.0., - сказала Нина Павловна
(они всегда говорили между собой на «ВЫ»), - совсем как тот, что
вы делали». Они взяли в руки книгу - это, как легко догадаться,
был чистой воды репринт издания 1959 г. Выпустившее книгу из­
дательство было петербургским - Нина Павловна отправилась за
209

гонораром. «А что, он еще жив?» - удивились в издательстве, но
по предъявлению документов, выдали вполне осмысленную сум­
му. Заодно Нина Павловна (наведшая до того некоторые справки)
получила деньги, причитавшиеся ей, как переводчице, за подоб­
ное же переиздание одного из романов Ж. Санд. В те годы труды
пионерки-феминистки уходили хлестко. «Думала ли я, - не раз
повторяла недавно покинувшая этот мир Нина Павловна, - что
подобная чушь будет нас кормить на старости лет» .
«Ах, как нехорошо, - для видимости сокрушался Б.О., - пе­
реиздавать без малейших поправок книгу, где на первой страни­
це написано: «Теперь, когда прошло более пятнадцати лет после
смерти Тынянова . . . » - но в душе был, кажется, доволен.
Легенды доносят суждения о желчности Б.О., о том, как он
мог одним словом припечатать не понравившуюся ему литератур­
ную или театральную работу (и навсегда испортить отношения с
ее автором). Но, может быть, важнее, что он мог взахлеб - и года­
ми - рассказывать о творческом событии, произведшем на него
впечатление, будь то И. Ильинский в мейерхольдовском «Лесе»,
В. Зускин в михоэлсовском «Лире» или знаменитый первый пу­
бличный концерт Б. Окуджавы в московском Доме Кино . Подоб­
ные оценки Б.О. очень ценились современниками, и не только
современниками. В недавней работе исследовательницы М. Гу­
рьяновой о прозе А. Битова (2007) есть такой фрагмент: « Битов
показался необычен и читателям старшего поколения. По заме­
чанию Е. Кумпан (сокурсница Битова, поэтесса), Б. О. Костелянец
- один из неофициальных литературных патриархов тех лет - в
1969 г. поделился с ней следующим открытием: «Я вчера читал
Битова, утром я принес его из "Лавки" и сел читать. К вечеру кон­
чил, перевернул снова первую страницу... и ночью перечитал еще
раз » . Не всех, не всех ругал Б.0., будем к нему справедливы.
Время продолжает играть с нами в странные игры. В середине
80-х гг. один из знакомых внучки Б.О., Анны, образованный моло­
дой человек, в светском разговоре неожиданно спросил, а как Б.О.
относится к персонажу по имени Эльсберг. «Отрицательно! » мгновенно ответил Б.О., а после некоторого афронта, образовавше­
гося в связи с тем, что отец оного молодого человека, бьm, оказыва­
ется, обязан данному Эльсбергу чуть ли не своим духовным форми­
рованием, объяснил - уже в кругу своих: Эльсберг бьm доносчиком
2 10

и кто-то, вернувшись в 50-х гг. из лагерей, дал ему публичную по­
щечину. « Как же я мог сказать что-то иное ! » - оправдывался Б.О.
Вскоре наС'I}'Пило новое время, на свет всплыли разные воспо­
минания, документы, и выяснилось, что Эльсберг, человек, судя по
всему, кулыурный и незаурядный, действительно был доносчиком
на протяжении многих десятилетий, посадил уйму людей и, более
того, стал единственным человеком в хрущевскую эпоху, исклю­
ченным за это из Союза писателей (впрочем, временно).
Б.О. уже не было на свете, когда в одном из книжных магазинов
я увидел старую книrу стихов Ап. Григорьева, тот самый известный
комментаторский труд Б.0., о котором кратко упоминалось выше.
И вскоре уносил ее, что называется, прижав к сердцу. На титульной
странице стояло: «Уважаемому Якову Ефимовичу Эльсберrу от со­
ставителя этой книги и автора примечаний тож. Б. Костелянец » .
Даты нет (нарушение этикета - н е потому ли, что книга дарилась
по обязанности - но все-таки дарилась). Книга вышла в свет в кон­
це 1959 г., нашлась и благодарственная открытка, тогда же послан­
ная Эльсбергом в Ленинград.

А когда Эльсберга исключили за до­

носительство? В декабре 1961-го. Но было ли все это щ:иятно Б.О.?
Да, конечно, полагалось преподносить подобную книгу высокопо­
ставленным критикам - noЫesse oЫige, а Эльсберг бьm тогда про­
фессором Института мировой литературы, специалистом по XIX в.,
лицом важным. Кому же все-таки Б.О. так быстро сказал «отрица­
тельно ! » - нам, самому ли себе, своему времени?
Поколение старших и младших современников революции,
людей, переживших голод и террор 30-х, войну, послевоенную
мерзость, короткий вздох рубежа 50-60-х гг., почти двадцатилет­
нее безвременье позднего коммунизма, завершившееся колос­
сальным социальным коллапсом и почти полным рг зрушением
российской государственности - это поколение нас покинуло или
почти покинуло. Каков будет его след в культуре, в истории - что
за приговор вынесет ему надменный потомок? Помимо великой
военной победы, что оставили нам эти люди, особенно те, кому
была дарована долгая жизнь, кто сумел уцелеть между жернова­
ми эпохи? И какой урок они нам передали в наследство?
Петр Ильинский родился в Ленинграде, окончил биологический факулыпет MIY,
защитил кандидатскую диссертацию, работал в Гарвардском университете. Автор
книг «Перемена цвета», «Легенда о Вавилоне» и других. Живет в Кембридже (США).

211

ПЕТЕРБУРГСКИЕ ДИНАСТИИ

Людм ила АГЕЕВА

ДЕТИ СЧАСТЛИВОГО ДОМА
Памяти Наташи Толстой

Был такой счастливый Дом. Почему с большой буквы? Потому
что так случилось, потому что он не похож был на другие дома. Ни­
где раньше не встречалась мне такая семья, разве что в старинных
романах. И квартира бьmа не такая, как у всех, - очень большая,
двухэтажная квартира, с двумя балконами, с деревянной скрипу­
чей лестницей на второй этаж. А там огромное пространство: на­
лево - родительская спальня, длинный шкаф орехового дерева,
овальное качающееся зеркало, оно разбилось, просто лопнуло и
осыпалось вниз, самопроизвольно, в день, когда умерла бабушка,
Наталия Васильевна; направо - ощовский кабинет с огромным
столом перед балконными окнами. Если пройти вдоль стола, за
шкафами и темной занавесочкой начиналась фото-комната (о,
сколько мы там фотографий, черно-белых, прекрасных, напеча­
тали в краснофонарной темноте, где они? мы на них молодые, в
уродливых одеждах, с гладкими лицами, с глупыми улыбками, не­
лепые, куда подевались? ... ). В центре стоял рояль, за роялем что-то
музыкальное, воспроизводящее. Вдоль безоконных стен тянулись
книжные полки ... и книги, книги, книги, чудесные, старинные, с
волшебными картинками под папиросными матовыми листочка­
ми, или совсем не старинные, а запретные, спрятанные во второй
ряд. Внизу бьmа столовая, какие-то детские комнаты, под лестни­
цей кладовка, настоящая ванная (горячая вода, невероятно! мы-то
ходили в баню), маленькая кухня с окном и крошечная комнатка
21 2

для прислуги, кажется, без окна. Нынешние толстосумы только по­
смеются над нашими восторгами. Мы все жили тогда в коммуналь­
ных квартирах. Ах, не в этом дело... Совершенно не в этом. Просто
это был чудесный Дом.

В нем жили другие люди, они говорили на

другом языке, они читали другие книжки, они с рождения уже зна­
ли что-то такое, ну . такое, такое, что нам только предстояло узнать;
.

.

между прочим, как раз они нас и научили. Они умели смеяться и
находить смешное в самых печальных обстоятельствах, плакали ли
они? возможно, плакали, но... невидимо (мы, во всяком случае, не
видели), никогда не жаловались и не ныли, и не боялись никакого
труда, возмущались они? О, да! Разумеется, возмущались идиотиз­
мом и несправедливостями нашего мира, но зато ценили свой Дом.
Они, безусловно, бьmи все умные, красивые, талантливые, с удиви­
тельным чувством юмора, успешные, все-все, такой генетический
проrуберанец случился в одной, отдельно взятой семье, но даже и
это не главное. Они показывали, как надо жить. Просто, весело, с
достоинством - осмысленно.
Мы наблюдали.
Нам казалось, что над этим Домом никогда не останавлива­
лись темные тучи. Иногда проплывет незначительное облачко,
страшным голосом закричит отец на детей (как не закричать, се­
меро ведь, два мальчика, пять девочек): «кто подходил к моему
столу? кто брал мою резинку? » - «да вот же она, милый папочка,
никому не нужна твоя дурацкая резинка» , - ответят вежливые
дети. И облачко рассеется. Или прислушается отец, раскуривая в
столовой душистую трубку, к странным классическим: звукам со
второго этажа, сделает недоверчивое лицо: «неужели, неужели
кто-то из моих детей без всякого принуждения поставил Генде­
ля ... неужели я дожил до этого момента, нет, не верю, просто, ви­
димо, пришел к ним в гости, какой-нибудь образованный, тонкий,
музыкальный мальчик... или девочка». Не сможет удержаться любопытный, поднимется наверх, тяжело, грузно, скрипя еrупе­
нями, и увидит: сидит Наташа, слушает музыку. Одна.

«Ах, это

Пума. . », - прошепчет растроганно и, скрипя пуще прежнего, вер­
.

нется по деревянной лестнице вниз, в столовую, и простит осталь­
ных детей за равнодушие к Генделю, за бросание вещей где попа­
ло, за отлынивания от гуляний с собакой, за... ну мало ли за что.

213

(Почему Никита Алексеич называл Наташу Пумой, теперь уже и
не вспомнить - за красоту, за пушистость, за вкрадчивую нежную
грацию? - кто знает? у кого спросить?)
Картинки мелькают, хочется их удержать. Отчего-то, если за­
крыть глаза, картинки приближаются, можно рассмотреть. В тот
день (Наташе - пятнадцать) по секрету мне прошептали в ухо,
что ей только что сделал предложение, да, «попросил руки», один
взрослый человек, поэт, ученик дедушки Лозинского, до такой
степени взрослый, что . . . ну, не то чтобы лысый, но с признака­
ми, да, и поцеловал руку, руку? всерьез, что ли? не может быть!
да, клянусь! склонился и поцеловал, и она увидела... признаки. Мы
уже смотрим с некоторым интересом и любопытством на эту де­
вочку, она ведь школьница, восьмой класс, а мы в университете и
никаких таких предложений, хотя романы, страдания и ревности,
но - предложений в явном виде - нет как нет, не говоря о серьез­
ном целовании рук, а ее уже полюбили неотступно, на всю жизнь.
Очень скоро она нас догоняет. Поступает в университет, но фа­
культет филологический. Какие причуды, подумать только, ну за­
чем шведский язык, потому что английский - банально, англий­
ский и так все знают, это ваша наука вся на английском, а в почете
скоро будут экзотические наречия, вот увидите. Тихое упрямство,
вкрадчивая грация, настойчивость (впереди - рыцарское звание от
благодарных шведов, Королевский орден Северной Звезды «В знак
признания бесценного вклада в развитие контактов между Россией
и Швецией»). Какие есть еще синонимы? целеустремленная? Но
как-то так - спокойно, без надрыва, незаметно для окружающих,
без звериной серьезности, с веселой самоиронией, легко, как бы
играя. Да уж ... похоже... так пума на мягких нежных лапах пресле­
дует цель. Веселая стала, спокойная, остроумная, а взрослый поэт,
расстроенный, уехал вдаль и даже бестолково женился, но не отсту­
пился, переждал и вернулся (про это - после, если напомните).
Целая жизнь прошла. Остановишься, глянешь назад - длин­
ная, длинная, чего только не напроисходило, детей народилось
видимо-невидимо, даже и внуки норовят кого-нибудь народить.
Неожиданно память без всякого повода выдаст видение: незабы­
ваемое юное лицо, белая мохеровая шапочка, первая дубленка,

214

вошла с мороза в столовую, молодая, счастливая - показаться;
покрутилась, исчезла, разделась, присела к столу, расстелила сал­
фетку, благовоспитанная. Марфа трясет головой неодобритель­
но, подает ужин. А вот и телефонный звонок, «Наташа, тебя ... » ,
вскакивает, несется, долго и тихо шепчет в трубку, односложное;
возвращается, скрывая восторг и сияние глаз, да, « берет себя в
руки и садится за стол». « Кто?» - спрашивают молча сидящие
за столом, заинтригованные, «декан звонил, благодарил за успе­
хи» ; вспомнишь смех, словечки, голос. И время схлопнется как
дурная игрушка, называется - черная дыра, и жизнь покажется
короткой, короче ... Короче - оскорбительно короткой.
Когда человек умирает, все начинают рассматривать его фо­
тографии (они действительно изменяются), перечитывать пись­
ма, рассказы, перебирать пустяковые подарки; всякие мелочи
наполняются грустным и важным значением.
И все-таки самое главное - слова. На бумаге ли, на глиняных
табличках, на стене горящими буквами, растаявшие в воздухе,
прибежавшие по интернету, живые и мертвые, вспыхнувшие в
памяти и погибшие, точные и так себе.
Она собственно все про себя написала. Коротко и точно. Всег­
да писала коротко и, вот именно что - точно. Точнее некуда.
Глиссадики, как сказал Андрей Арьев, с самого начала были рас­
ставлены аккуратно.
«Книги не столь конечны, как мы сами ... » Жаль только, что
так мало написала, но ведь как хорошо. Перечитываешь ее пись­
ма и рассказы, слышишь ее голос, словно продолжается разго­
вор, ответ не сразу доходит, надо подождать.
Рассказы начала писать по-шведски, возможно, забавы ради,
чтобы проверить себя и свой шведский язык, а шведы схватили,
утащили к себе и напечатали. Только потом сама себя переве­
ла на русский. Да, для себя и, как скромно призналась, « для не­
большой группы людей, которые думают, как я".» Запредель­
ная какая-то скромность. Но цену себе знала, не могла не знать
при абсолютном-то слухе на интонацию и слово.
В детстве хотела быть как все. Да, это она про себя". Один из пер­
вых рассказов. Имя даже свое дала. Девочка из счастливого Дома, по
имени Наташа, хотела быть как все? (совершенно ненормальная).
215

Жить в узких комнатах, в коммунальных квартирах, где нет ни ван­
ных, ни горячей воды, ни любезного тихой душе уединения. А все

«Вш-ювата, что на дом
приходит учительница музыки и учительница английского. Что
бабушка на такси возит в ТЮЗ, а после спектакля старенький
peJ1CUccep поит их чаем в своем кабинете, что гости родителей
не пoxoJICU на людей в очереди...» Ремарка в сторону - в этом Доме,
потому, что рано догадалась, что виновата.

на мой взгляд, вообще бродил микроб народничества. Сильнее всего
бьша им, видимо, поражена бабушка Татьяна Борисовна, народ, так
сказать, обожествлявшая (« ...стонет он под овином, под стогом, под
телегой, ночуя в степи»), и по Кировскому проспекrу - или он тог­
да был еще Каменоостровский? - ходила босиком в знак протеста
против буржуазных излишеств. Наталья Михайловна Лозинская на
своей золотой свадьбе легко и просто чувствовала себя в ситцевой
кофточке, да, в мелкий цветочек, и бьша прекрасна. Буржуазность
не почиталась, нет, на одежду внимание не обращалось. А на мане­
ры (в старинном смысле слова) - обращалось. К « простым» людям
дети должны бьши относиться с особой почтительностью. Помню,
как Катя призналась в неприятной оплошности - она пришла за
какими-то конспектами к нашей однокурснице, дверь открьша не­
взрачная женщина в чем-то затрапезном, и Катя, с порога, заговори­
ла чрезмерно любезным голосом. « Представляшь, ужас! это бьmа ее
мама, а я решила, что домработница». К слову, папа однокурсницы
бьш профессор, вполне могла быть у них домработница (тогдашний
профессор - это не нынешний).
Мы наблюдали, но уже и участвовали, нас затягивало волшеб­
ное, магнитное поле этого Дома, где к детям относились с уважени­
ем и интересом, где учили французскому, английскому и музыке
(они пытались сопротивляться? а как вы думаете... еще как пыта­
лись, но почему-то научались и языкам, и литературе, и истории,
вплоть до физики, просто так, между прочим, а часто за разгово­
рами, в столовой, а потом и к детям своим применяли все те же
пытки), где вечерами играли в буриме и шарады, писали стихи и
рассказы, а летом на даче ставили грандиозные спектакли.
Буквально на каждом слове мне хочется остановиться и расска­
зать, потому что ничего этого уже нет, исчезла и растаяла в воздухе
веселая и талантливая жизнь, все эти режиссерские находки, вьщум­
ки, костюмы из подру чных занавесок, парики из какой-то пакли,

216

«мушки» на щеке фаворитки Людовика, возможно, Каторза - сце­
на придворного б ала всего лишь для слога «Па>> . Мое имя вместе с
фамилией Катя задумала для шарады разделить по слогам - мил
(представляется легко в виде сценки на тему «не по хорошему мил".»
и т.д.); каа (в виде длинного, извилистого животного), ге (сцена из­
вестной картины художника Ге), ну а ева (совсем простенько, лег­
ко изобразить полуобнаженную девушку, подсовывающую бо й ­
френду подозрительное я блоко), в качестве «целого» предполага­
лось вывести на сцену меня, живьем, но я неожиданно умчалась
на Соловки, и замысел сорвался . А тексты какие придумывались,
о! дико смешные тексты маленьких пьес. (А игра, замечательная
игра - подсказывают мне). Мало им литературных дарований так у них еще и актерские способности. Июльские шарады в Кав­
голово, ко дню рождения Ольги, превращались в оглушительный
праздник для всей округи, для всех братьев и сестер, для друзей и
знакомых, для всех дачников, близких и дальних, для случайных
прохожих и нетрезвых поселковых бродяг, виснущих на заборах.
Ничего этого уже нет, и нет лю б имых людей , а только что
были.
Наташу тоже не миновал этот вышедший из моды аристократи­
ческий микроб и главное его действие : стой кое непонимание, как
можно унижать и оскорблять другого человека. А иначе вряд ли
бы она услышала из распахнуть1х летних окон хореографическо­
го училища злой голос педагога про упомянутые глиссадики и про

«Тамара, у тебя ферме, как у коровы, Лена, на­
пряги остатки мозгов". надо препарасьон на левую ногу, а ты
опять втягивашь бедро» Вот, оказывается, как оно на самом
деле, подумала я. Тут унижают". Если стану учительницей, ни­
когда не буду унижать и мучить учеников. ( « Студенть1» , 1995).
какое-то «ферме» :

Почти в каждом интервью Наташу спрашивали, правда ли, что
она не люб ит мужчин и за что. Можно не любить мужчин, почему
нет, все-таки это не родина, но просто интересно, за какие такие
черты. Спрашивали, как правило, интервьюеры. А вот женщины
такие вопросы не задавали. Интервьюерки, видимо, считали этот
вопрос излишне риторическим. И так - понятно. Чего тут спраши­
вать. Наташа всегда мягко уклонялась, отсьтала мужчин в другую

217

цивилизацию. (В раннем рассказе «Школа» честно признавалась:

про мальчиков я думала так: ну ладно. Пусть ж:ивут, но в специ­
ально отведенных местах.) А мне как-то со смехом пересказала
разговор с одной милой шведской дамой, которая тоже считала
мужчин созданиями эгоистичными, лишними и абсолютно ник­
чемными. Они обсудили разнообразные политические проблемы,
всякие глупости современных правителей, нашли много общего в
своих взглядах на жизнь, у каждой (как выяснилось) двое сыновей
- и возраст обожаемых сыновей, а также их повадки, удивитель­
ным образом совпадали. Вдруг шведка остановила свой рассказ и
воскликнула с испугом: « Послушайте, ведь мы воспитываем буду­
щих мужчин». Разумеется, шведская дама (вместе с отечественны­
ми феминистками) впадала в некоторый грех обобщения, но есть
у меня догадка: Наташа не слишком привечала мужчин за то, что
они часто унижали, мучили и обманывали женщин. Чаще, чем на­
оборот, согласитесь, ведь это так... Причем сама была окружена по­
жизненной любовью мужа, Игнатия Ивановского, того самого по­
эта и переводчика, ученика дедушки Лозинского. Прислал как-то в
одном из Наташиных писем приписку - стишок, ей посвященный:

«Ты мой ангел, ты богиня, ты заветный талисман, и поскольку
ты графиня, я твой верный графоман». Так что, ничего личного,
просто экзистенциальный опыт.
Прошли годы, и Наташа призналась, что уже давно не хочет
быть, как все, и нет желания погибнуть, спасая Сталина, хотя
жаль по-прежнему неизвестных (мне) Иду Ильинишну и Берту
Михайловну, и милую няню (ее я уже помню, маленькую, чуть
горбатенькую, ее все любили) - мало они видели счастья. Но
зато приятно, что «больше не зашевелится Сталин под майским
ветром на кинотеатре Аре» (рассказ «Быть, как все » , 1993г.).
Забегая вперед - в 2007 получаю от нее письмо: «В Питере на

Марше несогласных свинтили Н. Белых, Гозмана и Б. Немцова.
М-да, что творится-то. Опять все сначала. А Никита мне на
это: «За границу выпускают ? Выпускают. Тридцать сортов
сыра в Континенте видела? Видела. Хули ты недовольна?»
И так думает большинство. Знаешь, чего мне не хватает?
Общения с единомышленниками. Одних уж нет, а те - далече.
Ты вот далече» .
218

В 2010 Наташа уже не удивлялась, что в мае по Н евскому ед ет
тролле йбус со Сталин ым на боку, овеваем ый прежним ветром ,
не спрашивала: что творится-то? Ну бросили в Сталина краско й ,
так он дальше поехал , там отмоют.
Пошлость , ложь, показуха и глупость были этому Д ому нена­
вистны. Дети учились слышать слово с раннего детства . Помню ,
б егали, взмахивая руками как крыльями , на разны е лады повто­
ряя фразу одного начинающего (вхожего в дом) советского пи­
сателя: « . . . всю ночь в пойме кричали гуси . . . » , умирали от смеха.
Не самая криминальная фраза в советской литературе , не самая
нелепая и смешная (а все-таки натужное что-то в ней было). Ско­
рее всего , смех вызывала личность сочинителя , с претензиями и
тщеславием , с потугами войти в Со юз писателе й , в о бласканное
властями сообщество (ну как же - дома творчества , Коктеб ель и
Комарова , поездки , квартиры, лавка писателе й с дефицитными
книжками , всяческие льготы) , а талант в в ысшей сте п ени скром ­
н ый. Справедливости ради следует сказать, что большому талан­
ту прощались и нескромность , и тщеславие , и суета по добы че
мирских блаженств, и прочие грехи (о, нет, ни тени осуждения,
я и сама такая , в смысле - прощающая за талант). Катя начала
читать собственного деда только после того, как случай но наткну­
лась на «Гадюку» , а Наташа , прочитав «Ибикуса» , поняла , как бы
е й само й хотелось писать. Но немотивированное тщеславие . . . нет ,
не прощали. Много лет спустя, в одном из писем , Наташа изо бра­
« ... Потом все кроме меня пошли на
банкет. Но там все уже было съедено более опытны.ми, кото­
рые, минуя юбилейные речи, отправились прямо к столу. Оста­
лось лишь фальсифицированное боржоми и бутерброды с вы­
пукло-вогнутым сыром. На юбилее ко мне подошел М. и первое,
что сказал: "У меня выходит собрание сочинений". При этом
светился неземным светом, как Господь на Фаворе. Потом над
нами нагнулся кто-то пьи�ьный и сказал: "Моя брошюра вышла
на Мальте". О пигмеи!» Сама ни к какой тусовке не принадлежа­

жает писательскую тусовку:

ла, отстранялась, печаталась только в « Звезде » , потом в « Рус­
ской жизни» , в наших «Заруб ежных записках» (часто это были
уже повторы - началась б олезнь , Наташа писала мало; а мне
хотелось порадовать заруб ежных русских читателей хорошей

21 9

прозой , а еще - издатели пооб ещали платить гонорары авторам,
живущим в России). Печаталась, потому что - просили.
Современных литераторов она судила жестко, иногда уби й ­
тв
с енно , но не язвительно и только в частных разго ворах и пись­
мах . Про незначительный, сомнительного качества роман, полу­
чивши й известную премию, сказала как-то : « Поделом Букеру! »
Исчерпывающе. Ничего не до б авила. Вот так - скупо. П исала
мне:

«Ничего не читаю, все не нравится. А что читаешь ты?»

Сошлись на любви к воспоминаниям, хорошо написанному до­
кументальному, социологическому, где нет фальши и вранья.
Заоб ожали в месте социолога Илью Утехина и врача М аксима
Осипова. В последние месяцы (март,

2010) она читала мемуары

«мемуары
матери и дочери Улановских, сидели обе, с ними сидела бабуш­
ка по обвинению: мысленно клеветала на органы ... »
про Гулаг и блокаду, мемуары княгини Мещерско й,

Отз ы в ы о своих рассказах встречала с привычной иронией :

«читаю присланного тобой N, 500 страниц накатал, сучий
потрох. Наконец, дождалась: обосрал и меня, причем два раза.
А то я, бьию, обиделась. Но умен, собака! Как мы жили без ин­
тернета, скажи .. » Н есколько раз признается в письмах, если
.

б ы не интернет, то жить б ыло б ы незачем. Д а именно так, таки­
ми словами. Внешни й мир постепенно сужал свои границы и не
только из-за б олезни, а потому что становился все б олее чужим
и неприятным, наполнялся пустыми, случа й ными и б ессмыс­
ленными персонажами. И нтернет давал иллюзию простора и
в ы бора.
Как и многие наши ровесники, переживала с удивлением к са­

«душная, лживая советская
жизнь - и масса чудесных, неповторимых, дорогих нам людей. А
ныне - погляди вокруг - вроде и свобода, и поезжай, куда глаза
глядят, и купи то не знаю что, а вокруг пустыня, и не с кем пого­
ворить, и волны бескультурья и невежества плещутся вокруг».
мой себе ностальгический феномен:

Пр о смертельную б олезнь Наташи я узнала о т Кати, она по­
з вонила мне в М юнхен , сказала: « . . . я бросила курить» . Это б ыл
такой о б ет, что б ы Наташа осталась жить. А через дв а года уми­
рает Катя , неожиданно, непредставимо, очень б ыстро, в жаркой
Москве,

220

2005 год, авrуст. Наташа остается жить, но переписка

наша замирает.

Я понимаю , почему. Невозможно б ыл о переки­

дываться словами. Они смысл потеряли. Сильное горе тре бует
одиночества. Должна накопиться некоторая дистанция, что б ы
снова можно б ыло говорить словами. И я до сих пор ничего не
написала о Кате, а Наташа лишь накануне Н о в ого года , 2008,
пишет: « Все скучаю о Кате. И чем дальше, тем сильней. Никто ее
не заменит » . В январском номере «Звезды»

2006 года появился,

как всегда, недлинный Наташин текст - « Письма из М осквы » ,
но это н е о б ычны й рассказ , это отрывки из Катиных писем ярких, остроумных, ироничных. Письма - свидетельства пост­
советских фантастических л ет перемежаются горькими и корот­
кими Наташиными комментариями. О чень сдержанными - н е
б ыло еще дистанции, снимающей боль. И не будет никогда.
Уже в болезнях и страданиях не могла она о твести в згляда
от фирменн о го а б сурда нашей жизни, находила силы смеяться
над нел епостями человеческих тел одвижений. О писывает мне

Зашла в чащу. На дубу висит объявление:
«Секундочку! Продаются французские духи ведущих фирм со
c1Ulaдa за 30 % стоимости». В глухом лесу. Представляешь . . .
Редактирует путев одители н а шведском языке : Ужас, бред
и гомерический хохот. Переврано все, что можно. Пример:
Троцкий до революции бьиz директором Смольного, где воспи­
тывал казаков для революции. И все в таком роде.
Иногда пришлет и вов се для меня загадочное: в парке Победы,
на месте эстрады Сталинской эпохи, открыт «Центр храпа»

в письме прогулку:

(что это? теряюсь в догадках; такой сервис поя вил ся в родном го­
роде, что ли? мол, приходите к нам и храпите на здоровье?)
В конце ноя б ря , за месяц до Нового

2010 года, я пришла к На­

таше в гости. (За три месяца до ее посл едней б ольницы.) Вкусно
обедали, смеялись , проговорили, кажется, о б о всем, долго -дол­
го, несколько часов, а до самого главного не дошли. Д о него ни­
когда не доходят. «Не хочется писать ... скоро будет звонить
Арьев, надо писать рассказ к первому номеру». А сил уже почти

1,
2010; и там, в Тунисе, оказывается, аб сурд , грязь, о б ман - н е

не осталось. (Но все-таки написал а рассказ « В Тунисе » , Звезда,

хуже российских.) Вышла н а минуту из комнаты, вернулась
с портретом Наталии Михайлов ны, поставила передо мной.

221

« Уход из жизни уже не пугает, там много дорогих людей »
...

Я сфотографировала ее. Печальный взгляд , прекрасное лиц о.
Может б ы ть, последняя фотография , одна из последних.
Д ом никуда не исчез , он остался навсегда и весь будет воссоз­
дан там , в не б есах, на прекрасно й планете , доб рым и разумным
Океаном , весь до последнего гвоздика и вилки , до посл едней
скрипуче й ступеньки , полочки , кресла, старинного дивана с изо­
гнуто й спинко й , до посл едней картины на стене и разб ито й чаш­
ки в синих разводах, до посл едне й волшебно й книжки , вместе
со всеми о б итателями , гостями , разговорами , шутками , вместе с
няне й , ее плем янни ц ами , нелепо й учительни це й фран цузского ,
пусть и она б удет , и пусть встречает госте й б естолковая, почти
з аб ытая , соб ака Я сса, умеющая ловить мух , а рядом пусть про ­
текает река Карповка, можно даже и с деревянным мостиком , а
сразу за домом раскинется озеро Хеппо-Ярви с лодками и визга­
ми дете й , и под я блонями , в июле , б еспечные мы будем ставить
шарады.
Кто жил в этом Д оме , кто б ывал в этом Д оме , тот не захочет ни
в какой скучны й « прожиточный минимализм» новых художни­
ков на углу Тверской , ни в какую из б ыточную роскошь спесивых
богатеев на Рублевке , и подняться на борт стопятидесятиметро ­
во й яхты с ее унылым владельц ем , даже из люб опытства , тоже
не захочет. П отому что там нет этих неповторимых , незабывае­
мых люде й , и о тдаленно похожих на них - нет , и долго еще не
будет, не знаю , почему; не будет и все. . .

Людмила Агеева окончШlа физический факультет Ленинградского университета,

кандидат физико-математических наук, автор книги прозы «В том краю», романа
«Тонкий слой». Живет в Мюнхене.

222

Елена КРИ КЛИВЕЦ

*

*

*

А тут все гораздо сложнее.
Ту т уже не любовь, а су д ьба . . .

Серге й Довлатов

Хочу в се наши дни, как ч етки, пере брать,
что б ы найти ответ на то, что душу гл ожет.
Как за последни й шанс, хватаюсь за тетрадь,
хоть знаю : в се равно бумага не поможет.
Уже и не пой му - ну что поделать тут? (неловкая строфа застыла на пороге)

его или свои - да после разберут!

-

я на измяты й лист зап исываю строки.
А за окном дожди - примета ноя бря и, кажется, тепла сама природа просит.
Но солнца больше нет. Лишь свет от фонаря
на мокрые зонты рассеивает осень.
И горько я прошу: « Признайся мне, душа,­
мы по душам давно не говорим с тобою зачем, в какой ночи ты тихо перешла

ту грань, когда любовь становится судьбою? »

поэт, автор стихотворного сборника «На грани света», лау­
Елена Крикливец
реат Международного Пушкинского конкурса для учителей русского языка и лите­
ратуры стран СНГ и Балтии, член Союза писателей Беларуси. Живет в Витебске.
-

223

ББК84. Р7
С 28
«Северная Аврора 1 7/20 1 2»
М42 Литературно-художественный журнал
Издательство «Скифия», 20 1 2 . - 224 с.
lSBN 978-5-903463-76-3

Некоммерческое благотворительное издание.

Гл а вн ы й реда ктор и у ч редител ь
Евген и й Лу к и н

Журнал зарегистрирован
в Управлении Федеральной службы
по надзору за соблюдением законодательства
в сфере массовых коммуникаций
и охране культурного наследия
по Северо-Западному федеральному округу

Свидетельство о регистр а ции СМИ
П И № ФС 2 - 8848 от 22.1 0.2007

Адрес редакции:
1 9 1 1 87, Санкт-Петербург, ул. Чайковского, д. 1 , оф. 1 2
Контактный телефон: + 7-9 1 1 -7 7 1 -63-73

E-mail: lukin.evgeny@yandex.ru
www.avrora-Iukin.ru

Издательство «Скифия »

7
№065683 от 1 9 .02. 1 998
Формат 60х84/16.

Санкт-I!етербург, ул. Бойцова, д.
Лицензия на издательскую деятельность: ЛР
Подписано к печати

24.04.20 1 2

г.

г.

Бумага офсетная «свстокопи». Печать офсетная. Гарнитура «Gcorgia».
Псч. л.

14.

Тираж

800 экз.

Заказ

№ 84

Отпечатано е оригинал-макета заказчика в типографии ООО «Контраст».

1 92007

Санкт-Петербург, пр. Обуховской обороны, д.

38, лит. А.