ISSN 0130 1640
"Knowledge itself is powe
ЗНАНИЕ-С
<
aeon)
A 1/96

В НОМЕРЕ
2 Пвсьмо в редакцию
И. Андрианов
ШКОЛЬНЫЙ КУРС МАТЕМАТИКИ -
ЧТО ЖЕ ВСЕ-ТАКИ ПРЕПОДАВАТЬ?
4 И. Прусс
ВЫЖИВЕМ ВМЕСТЕ?
8 К. Дж. Бепкер
КАК СТРОИТЬ РАБОТАЮЩИЕ
ВЗАИМООТНОШЕНИЯ
11 Во всем мире
12 Курьер науки и техники
14 Тема номера
В. Порус
НАДЕЖДА БЕЗ НАДЕЖДЫ
23 Во всем мире
24 Курьер науки и техники
26 Биография проблемы
С Глейзер
ПОСЛАННИКИ ЖИВОЙ ГРОЗЫ
28 Л. Белоусов
КАК КЛЕТКИ ЗАРОДЫША
ОПРЕДЕЛЯЮТ СВОЮ СУДЬБУ?
Откуда клетки зародыша
знают, каким организмом
они станут?..
На первой и второй страницах
обложки художники попытались
выразить идеи статей С. Глепзера
«Посланники живой
грозы» и Л. Белоусовп
«Как клетки зародыша определяют
свою судьбу». В этой связи
читателю интересно будет узнать,
что Нобелевская премия
по медицине и физиологии
за 1995 год присуждена
первооткрывателям генов, управляющих
развитием зародыша. Об их работе
•читайте в майском номере
нашего журнала.
34 Фокус

«...Попробуем объявить передышку и себе, и детям.
Освободим себя от необходимости учить и воспитывать,
а их — от необходимости сопротивляться и защищаться от нас.
Просто присмотримся к ним и к себе»,— психолог
Маргарита Жамкочьян в каждом номере этого года представляет
перевод уникальной книжен американских мам Адель Фабер
и Элен Мазлиш «Свободные родители свободных детей».
38 Проблемы планеты Земля
И. Максимов
ТИХООКЕАНСКОЕ ПИАНИНО
44 Всемерный курьер
47 Понять историю — понять себя
Л, Кацва
СЛОВО ОБ УЧИТЕЛЕ
48 В Кобрин
РУССКОЕ ГОСУДАРСТВО
В КОНЦЕ XV - НАЧАЛЕ XVI ВЕКОВ
90 М. Арапов
СЛОВО О РИТОРИКЕ
98 Понемногу о многом
57 Волшебный фонарь
58 Между небом и землей
60 Проблема: исследования и раздумья
М Аникович
ПАЛЕОЛИТИЧЕСКАЯ МЕККА
71 Силуэты XXI вей
72 Они были первыми
Ю. Чайковский
ЧТО ЖЕ ОН УМЕЛ,
ПЕРВЫЙ ФИЛОСОФ?
80 Вслед за вернисажем
И. Уварова
Я - ФАУСТ
ЛИЦЕИ
100 Вечные разговоры
А. Асмолов, В. Миаоченко
ОБРАЗОВАННОЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО
НЕ ДАСТ СЕБЕ ПОГИБНУТЬ
Одни вопрос
108 И. Шапиро
МОЖНО ЛИ НАУЧИТЬ ШКОЛЬНИКА
ПИСАТЬ ВСТУПИТЕЛЬНОЕ
СОЧИНЕНИЕ В ВУЗ?
112 Дневник учителя
С. Плахотников
ПЕДАГОГИЧЕСКИЕ ОПУСЫ
118 Фрагменты книги
А. Фабер
СВОБОДНЫЕ РОДИТЕЛИ
СВОБОДНЫХ ДЕТЕЙ
122 Книги
125 Читатель-96
127 Г. Горелик
ЛИДИЯ ЧУКОВСКАЯ
И МАТВЕЙ БРОНШТЕЙН
134 А Хараш
ПРИТЧА ПРО СТАРИКА,
ЧТО ОТ СТАРУХИ СБЕГ
141 Во всем мире
142 Тема для размышлений
А. Леваидовский
ЗЕМЛЯ ОСИЛИЛА...
151 Рассказы о животных,
но ие только о инх
Д. Тми
КОШКИ В МАЕ
159 Понемногу о многом
160 Однажды
1 Знание — сила N° 1

ЗНАНИЕ -
СИЛА1/96
Ежемесячный
научав-популярный
н научно-художественный
журнал для молодежи
№ 1 (823)
Издается с 1926 годя
Зарегнстрнроавн 23.01.1995 года
Регистрационный № 013253
Журнал издается под эгидой
Международной ассопиацни «Зимине»
ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ
Г. А. Зелекко
Редакция:
И. Бейменсон
Г. Вельская
В. Брелъ
И. Вирко
(зам. главного редактора)
М. Курячая
Ю. Лексин
A. Леонович
И Максимов
И. Прусс
И. Розовская
И. Умнова
Г. Шевелева
B. Янкулин
(зам. главного редактора)
Заведующая редакцией
А. Гришаева
Художественный редактор
Л. Розанова
Оформление
А. Обросковол
Корректор
И. Любавина
Технический редактор
О. Савенкова
Сдано в набор 29.10.95. Подписано к печати
26.12.9S. Формат 70x100 1/16. Офсетная
печать. Печ. л. 10,0. Усл. печ. л. 13,0. Уч.-изд. л.
15,83. Усл. кр.-отт. 52,00. Тираж 9000 экз.
Заказ 1363.
Адрес редакции: 113114, Москва,
Кожевническая ул., 19, строение 6. Тел. 235-89-35
Ордена Трудового Красного Знамени
Чеховский полиграфический комбинат Комитета
Российской Федерации по печати 142300, г. Че
хов Московской области
тел. (272) 71-336 факс (272) 62-536
Индекс 70332
© «Знание — сила», 1996 г.
f.
Школьный курс
математики —
что же все-таки
преподавать?
«Благодаря курсу Илоны Давыдовой вы
изучите иностранный язык, ничего не делая и
не потратив ни минуты времени!» — эта
забавная реклама показывает чисто
российское сочетание рыночного («Знание
иностранного языка вам необходимо для карьеры!») и
нашего родного менталитета (самому делать
что-либо сильно неохота, нельзя ли
заплатить и, лежа на печи... У Емели-то вон как
получилось — уже «зеленый» миллионер). К
сожалению, как говаривал классик марксиз-
ма-дзедунизма, «в плавании нужно плавать» в
борьбе — бороться...», а в изучении языка —
учить язык, добавим мы от себя.
Впрочем, Бог с ней, с Илоной, сейчас
каждый зарабатывает свою копейку, как умеет,
и ее подход не самый худший. У нас же речь
пойдет об изучении специфического языка —
математики, конкретно — об изучении
математики в школе, тема, к которой «Знание —
сила» обращается регулярно (например, статьи
П. и О. Эрдниевых и С. Смирнова, «Знание —
сила», 1994, № 7, или письмо в редакцию
И. Григорьевой «Математика в школе —
какая?», «Знание — сила», 1995, № 3).
«Математика — это язык»,— говорил
Давид Гильберт, и для инженера, физика,
механика, а возможно, и биолога это
действительно так. Изучение же любого языка
должно начинаться с твердого усвоения
элементарных правил грамматики и минимальной
лексики. Подчеркиваю: именно твердого,
назубок, так, чтобы эти понятия перешли на
уровень автоматизма, куда-то в подсознание.
Иначе каждый раз перед элементарной
фразой придется лихорадочно вспоминать
правила, и собеседнику в лучшем случае нужно
будет ждать реплики длительное время, а в
худшем — услышать какую-то белиберду.
Преподавая так называемую высшую
математику в техническом вузе уже восемнадцать
лет, прекрасно вижу, в чем беда (все более,
естественно, усугубляющаяся с каждым
годом) выпускников наших школ: они приходят
без реально усвоенных элементарных правил

математики. Собственно, говорить с большей частью из них на занятиях не
о чем. Ведущий за мной практические занятия коллега-ассистент, один из
лучших методистов, которых я только встречал, умоляет: «Давай побыстрее
закончим тему «Математическая физика», все равно в группах никто ничего
сделать не может, потому что выполнить два действия подряд и не
ошибиться — это свыше их сил».
Действительно, какие там ряды Фурье и разделение переменных, если
студент не умеет раскрывать скобки, приводить подобные, складывать дроби
и так далее. То есть человек не может сказать по-английски «здравствуйте»,
а его заставляют чуть ли не Шекспира в подлиннике читать, да еще и на том
же языке близко к тексту пересказывать.
А между прочим, ребята в группах вовсе не тупые — если попадаются
темы, где на первых порах нужны только соображение и живой ум
(например, начала теории вероятностей),— любо-дорого посмотреть. И
правила, кстати, они помнят — напряжется человек, вспомнит, что там за
чем, и минут за пять — семь с двух-трех попыток сложит правильно 1/2 и
1/7. Понятно, к вступительному-то экзамену они готовились и, благодаря
молодой оперативной памяти, в тот момент все прекрасно могли сделать. Но
грамматика так же легко из головы и вылетит, если туда ее твердо не
вложили в школе.
Вот почему меня очень настораживают предложения «осовременить курс
школьной математики». В свое время страшный удар по школьной
математике нанесли тогдашние реформаторы образования, постаравшись засунуть в
курс под видом его «осовременивания» массу всяких новых для школы
понятий. Производные, естественно, как следует не выучили, а дроби
складывать разучились. Хотели, конечно, как лучше, а вышло, как всегда.
И главное, мне кажется, в непонимании процесса усвоения языка, который
развивается по экспоненте. Основное время затрачивается на начальном
этапе, когда вроде ничего не происходит. Но если он не пройден, все
остальное в лучшем случае — болтовня. Увы, нет царского пути для освоения
любого языка, в том числе и математического.
С этой точки зрения, мне кажется, нужно с определенной долей
осторожности подходить к предложениям вводить в школах курсы, посвященные
современной нелинейной науке, и так далее. Конечно, такие факультативы
вполне могут быть полезны для усиления мотивации изучения математики
(«Вот какими вещами ты сможешь заниматься, если будешь знать
математику!»). Но в большей степени они несут опасность. Я имею в виду
получение видимости знаний, а не сами знания как таковые, то есть их
профанацию.
Думаю, изучение любого языка, а значит, и математического, для простого
пользователя, не обладающего большими лингвистическими
(математическими) способностями,— это в первую очередь значительные затраты труда,
причем далеко не всегда приятного. И если мы не будем постоянно
напоминать об этом ученикам, изучение математики в школе останется тем
же, что оно есть сейчас, то есть фикцией. Конечно, хочется «открывать
новые горизонты современной науки», «со школьной скамьи выводить
учеников на мировой уровень знаний» и так далее (см. постановления съездов
н пленумов КПСС), однако искусство преподавания как раз и состоит в том,
чтобы не говорить всего, что знаешь...
Ну а на вопрос, какая в школе нужна математика, мы с удовольствием
Отсылаем к учебникам Рыбкина, Киселева, Ларичева. Столь активно
пропагандируемое ныне возвращение к корням не так уж в ряде случаев и глупо,
господа.
Кстати, знание математики выпускниками школ, по сравнению с их
знанием русского языка (в смысле грамотности письма), просто блестящее.
Прямо хочется посоветовать господам Ельцину и Козыреву защищать не
русскоязычных в других странах, а русский в своей стране. §
К А. АНДРИАНОВ, I*
доктор физико-математических наук 11
г. Днепропетровск £ ■

Выживем
В то время как наличие у
организации шикарного
офиса в Москве заставит
местного эколога
насторожиться, зарубежный
представитель будет в восторге
от того, что он обнаружил
столь «хорошо
подготовленного» партнера, не
осознавая, что их заявления об
активной практической работе
не имеют под собой
оснований.
Евгений СИМОНОВ,
заместитель
председателя Центра охраны дикой
природы Социально-
экологического союза
В одиночку-то не выживем, это можно считать
доказанным. Нельзя сохранить окружающую среду ни на
отдельно взятом садово-огородном участке, ни в границах
отдельно взятой страны. Так что специфика самого дела
просто обрекает экологов и всех борцов за чистоту
Земли на сотрудничество, в том числе и международное.
Как только страна наша открылась, раньше новых
политиков и намного раньше бизнесменов ринулись к
нам защитники окружающей среды. Политики и
бизнесмены еще взвешивали «за» и «против» того или иного
совместного проекта, а экологи такие проекты уже
осуществляли. Так что к сегодняшнему дню накоплен опыт
сотрудничества, например, русских и американцев, в
области охраны природы.
Это опыт взаимодействия людей чистых, одержимых
высокими идеями, готовых на всяческие жертвы,— при
резком падении популярности всяких политических
доктрин и партий такие люди теперь чаще встречаются
среди так называемых зеленых. Но это и опыт
столкновений с корыстной демагогией на проблематике,
имеющей международный статус.
«Большая часть миссий и миссионеров приезжают к
нам решать свои собственные, а не наши проблемы,—
пишет в российско-американском журнале «Выживем
вместе» Свет Забелин, председатель Совета Социально-
экологического союза. — С одной стороны, личные, в том
числе повышение квалификации, изучение языка,
обретение экологической ниши, с другой стороны —
проблемы нанявшей их организации, коммерческой фирмы или
государственного учреждения, в том числе сбор
маркетинговой и всякой другой информации...
Такие миссии и миссионеры не ставят перед собой
цель решить какие-либо из наших проблем. Их
стереотип поведения — применить здесь годами отработанные
в других частях земного шара приемы поведения,
имеющие какой-нибудь американский сертификат
пригодности (независимо от того, пригодны ли эти приемы в
наших условиях). Для них и для их нанимателей важен не
результат, а форма. Работатьс такими партнерами
имеет смысл либо при изобилии свободного времени, либо
при достойной оплате трудозатрат».
'4

вместе?
И в том же номере заместитель председателя Центра
охраны дикой природы Социально-экологического
союза Евгений Симонов предупреждает американцев:
«Многие (российские) организации, предлагающие
совместно заниматься природоохранной деятельностью, на
самом деле и не собираются проводить практическую
работу в этой области, хотя некоторые из них регистрируют
свои НПО как средство для получения денег из-за
рубежа».
В 1994 году журнал «Выживем вместе» («Surviving
Together») выпустил номер, целиком посвященный
проблемам партнерства американских и российских
экологов. К сожалению, тираж журнала в России ничтожно
мал; к сожалению, проблемы, обсуждаемые в номере, не
потеряли своей актуальности, более того, актуальность
их возросла пропорционально расширению
сотрудничества русских специалистов в самых разных областях
нашей жизни с западными партнерами.
Любое сотрудничество начинается с взаимных
ожиданий, далеко не всегда они адекватны намерениям и
интересам партнера. Чаще всего эти ожидания
уточняются и корректируются в ходе дела, но порой они
обретают устойчивость мифа и, опережая любое
взаимодействие, резко снижают его эффективность. Наверное,
такое патологическое искажение зрения характерно для
обществ, открывающихся миру и не успевших накопить
достаточно информации о нем.
Свет Забелин пишет, что российские партнеры часто
попадают в плен двух легенд об американцах: что они
понимают происходящее у нас («Правда же заключается
в том, что даже мы не понимаем, что происходит») и что
у них неисчерпаемый'запас денег. Возможно, частично
эти заблуждения питаются горячим желанием многих из
нас найти наконец кого-то, кто нас понимает и готов
использовать все свои средства для решения наших
проблем. Так подросток принимает желаемое за
действительное в эгоцентрической своей уверенности, что весь
мир занят решением его проблем; когда же выясняется,
что это не так, подросток искренне обижается и грозит
самоубийством («Они что. не понимают: если мы
взорвемся, им же хуже будет...»).
Финансово неустойчивые
местные группы остерегаются
критиковать предложения
западных коллег. И так как
западные группы редко
стремятся узнать об истинных
приоритетах и целях своих местных
коллег, конечные результаты
проектов нередко далеки от
оптимальных с точки зрения
местных участников.
Евгений СИМОНОВ
Доктор Юрий Савицкий,
авторитетный психиатр из Гринвича
(штат Коннектикут, США),
изучающий психическое
состояние людей на Украина,
отметил, что даже самые
психологически устойчивые и смелые
люди, которых он встречал,
страдают от глубоко сидящих
в них чувств беспомощности и
отчаянья, уходящих корнями в
годы государственного
террора и страха за свою
безопасность.
Алекс КУЗЬМА,
координатор проектов
Фонда помощи
детям Чернобыля

Потрудились ли мы измерить
температуру больного,
которого взялись лечить, и точно ли
определили свое место в этом
мире? Или эю мы... попросту
устремились вперед,
предварительно не взвесив всего, что
нам предстояло сделать, не
имея представления о том, как
лучив выполнить стоящие
перед нами задачи и насколько
восприимчивой окажется
публика к тем идеям, которые мы
намеревались ей
преподнести?
Маргот МИНИНИ,
старший специалист фонда
«Уорлд
лернинг инкорпорейтед»
Есть, по мнению Забелина, свои легенды и у
американских партнеров. Они часто начинают действовать,
исходя из трех (или одной из трех) ложных посылок.
Во-первых, уверенность, что они знают, как решать
наши (российские, эстонские, туркменские) проблемы.
Эта уверенность лишает американского партнера
стремления слушать и понимать своих коллег, живущих, как
ни крути, в весьма специфических условиях.
Во-вторых, их уверенность, что здесь не знают, как
решать эти проблемы (варианты: нет технологий, нет
опыта...). Как правило, у нас все это знают, но не имеют
средств для того, чтобы грамотно (или хоть как-нибудь)
действовать.
Наконец, в-третьих, твердое убеждение
американцев, что русских (туркменских) коллег можно научить
решать их проблемы, пригласив на курсы в США или
организовав такие курсы на местах. Было бы у
«студентов» знание английского... «Ошибка в том.— пишет С.
Забелин,— что для усвоения опыта нужен не языковой, а
транскультурный перевод, который крайне труден и
требует длительного взаимодействия. Самое большее, что
могут дать такие курсы,— это ощущение того, что и в
Америке есть похожие проблемы, а также есть люди,
которых беспокоит то же самое, что беспокоит нас».
Транскультурному переводу интересов, мнений и
действий партнеров в высшей степени способствуют такие
вот выпуски, в которых русские и американцы могут
обменяться мнением друг о друге (в живых контактах
обычно такое мнение придерживают при себе).
Мы можем, например, взглянуть на себя глазами
Элайзы Клоуз, исполнительного директора ISAR
(американского координационно-информационного центра
совместных проектов в сфере неправительственного
сектора в бывшем Советском Союзе и США) и редактора
издаваемого этим центром уже упомянутого журнала
«Surviving Together» («Выживем вместе»): «С моей точки
зрения, самым трудным аспектом в работе с моими
друзьями и партнерами в России является их глубоко
критическое отношение друг к другу, особенно к людям,
представляющим иной общественный сектор, их
нежелание признать сильные стороны другого и простить ему
его слабости. Они мирятся со слабостями своих
западных партнеров, по крайней мере публично, но
безжалостны к другим русским».
«Спор между двумя людьми, который американец
никогда не смог бы переварить, здесь явно
воспринимается многими русскими как нормальная беседа.
Приученные с детства к тому, что работа в команде является
достижением уже сама по себе, американцы
оказываются в ситуации тяжелой борьбы, имея дело с русскими,
воспитанными в убеждении, что публичная критика —
лучший способ потребовать от других больших
усилий».
Вечная готовность к конфронтации накладывает от-

печаток на действия русских: «...Американцам,
привыкшим к поиску точек согласия как методу достижения
цели, трудно работать в тесном контакте с русскими,
которые считают, что для достижения успеха
необходимо превзойти своего оппонента. В то время как
американцы приучены анализировать множество вариантов на
пути нахождения взаимно выгодного решения, русские
склонны садиться за стол переговоров с готовой
программой действий, нацеленные на борьбу за свою
позицию. При ознакомлении с западной программой,
которая им представляется ошибочной, но предлагает
заманчивые ресурсы, русская сторона до сих пор не
выработала способов честно, но не в конфронтационном ключе
выразить свою обеспокоенность и вести поиски
альтернативных вариантов, которые могли бы быть
приемлемыми для обеих сторон».
Есть основания полагать, что подобным же образом
(опять-таки напоминающим манеры не слишком хорошо
воспитанного подростка) будут вести себя многие наши
на переговорах о сотрудничестве с зарубежными
коллегами. И далеко не всегда они встретят такое же
стремление понять и сохранить возможность работать дальше,
как это демонстрирует Элайза Клоуз: «Корни этой
проблемы уходят вглубь. Лидеры движения в защиту
окружающей среды, независимые активисты, оппозиционные
враждебной системе, они должны были мыслить жестко.
Выживание зависело от ясного определения, кто друг, а
кто — враг. Более того, поскольку люди, занимавшие
властные позиции, были заинтересованы в контроле за
ресурсами и подавлении инициативы, сотрудничество с
ними было равносильно саморазрушению...
В ходе работы многие из имеющих культурное
происхождение различий исчезнут сами собой. Некоторым
просто требуется время, как я это поняла... во время
первого совместного проекта по распределению грантов...
Ясное понимание того, что не следует подгонять время,
является решающим для успеха процесса
сотрудничества. Лишь создание условий для выработки доверия
приблизит русских с американцами и русских с русскими к
той точке, когда они решатся полностью положиться
друг на друга».
Поскольку такая доброжелательность нам не
гарантирована на все случаи, да и решение проблем, которые
мы хотели бы решить в сотрудничестве с западными
партнерами, не может ждать, когда наступит наше
культурное слияние, стоит прислушаться к советам, которые
предлагает нам в этом же выпуске Кэтрин Дж. Бейкер,
президент организации «Партнеры по межкультурному
Обучению». Мы благодарим редакцию «Surviving Toge-
then> за предоставленную нам возможность познакомить
наших читателей с этими советами. •
Ирина ПРУСС
Восторженные иностранцы,
услыхав близкие и хорошо
знакомые слова, тут жв решают,
что для всех за ними кроются
те *в понятия, что и для них
самих. Это в первую очередь
относится к тем, кто работает
в сфере политики, когда они
слышат разговоры о
«гражданском обществе» и
«демократии».
Маргот МИНИНИ
Мы убеждены в том, что наша
работа должна быть основана
исключительно на решении
конкретных задач — нашим
главнейшим стремлением должно
быть стремление увидеть
каждую проблему решенной и
сделать работу настолько
хорошо, чтобы каждая такая
проблема перестала существовать
и в конечном счете наша
работа тоэю перестала
существовать.
Тэри КУК.
директор американской
неправительственной
экологической организации
«Байкал уотч»

Кэтрин Дж. Бейкер КШС СТООИТЬ
Организация «Партнеры по межкультурному обучению» (Intercultural Training
Associates, Inc., ПА) возникла в начале девяностых годов. Представляя
собой группу американских и российских психологов и специалистов в
области кросс-культурного обучения, познакомившихся в Москве и
Вашингтоне, мы знали, что можем оказать полезные услуги американцам и
русским, работающим друг с другом в рамках обменов, учебных проектов и
совместных предприятий. Мы своими глазами видели то
взаимонепонимание, которое развивается между американскими и российскими партнерами
с того момента, как уходит прилив эмоций от первого контакта и
необходимо приниматься за повседневную работу по достижению общих целей.
ИТА разработала ряд идей о том, как можно развивать взаимоотношения
более гладко на благо всех участников.
Взаимоотношения
«Взаимоотношения» для ИТА — ключевое слово. Большинство русских и
американцев имеют стереотипные представления о том, что это значит для
них и их партнеров. Американцам, которые собираются работать в бывшем
Советском Союзе, говорят, что они должны засиживаться допоздна за
водкой со своими новыми русскими партнерами, рассказывая поочередно
истории, и в результате этого назавтра в проекте будет достигнут
необыкновенный прорыв. Русским советуют много улыбаться, соглашаться со всем
и обеспечивать своим американским партнерам физический комфорт. В чем
же состоит сущность строительства иного типа взаимоотношений, которые
выйдут за рамки этих стереотипов и будут работать на стыке двух культур?
Заключается ли проблема в том, что «американцы не способны определить
надежных партнеров в этой стране», как многие отмечают, или она — во
взаимных трудностях в развитии прочных отношений, которые смогут
сформировать солидный фундамент для успешного партнерства?
В этой статье, говоря о культуре, я делаю ряд обобщений. Конечно, нельзя
всех американцев свести к одному типу, а всех русских — к другому. Они
весьма разнообразны по характеру восприятия, жизненному опыту и
гибкости. Но я провожу обобщение с целью высветить контрасты и подчеркнуть
те аспекты отношений, которые я считаю заслуживающими рассмотрения.
Имеется ряд ключевых различий в том, как многие американцы и русские
подходят к взаимоотношениям. Американцы склонны к значительной
открытости и доверию в новых отношениях — до тех пор, пока другой человек
не сделает нечто, что разочарует их или предаст их доверие. Русские же
склонны к большей осторожности и оценивают каждый шаг, прежде чем
убедятся, что на другого человека можно полностью положиться.
Американцы склонны основывать свои рабочие отношения на целесообразности: что
является наиболее удобным, кто имеет необходимые навыки, контакты и
ресурсы, кто может участвовать в проекте. Русские склонны заводить дружбу
на основе совместно разделяемых принципов, ценностей и взглядов, равно
как и межличностного комфорта. При советской системе умение достичь
согласия с властями и найти подход к ним значили больше в рабочих
отношениях, чем компетентность. Сейчас, конечно, российское общество
находится в состоянии непрерывного изменения, являя множество вариаций
| в качестве рабочих взаимоотношений.
i * Тестирование
11 С самого момента возникновения взаимоотношений обе стороны начина-
й S ют бессознательно оценивать друг друга с помощью различных нехитрых
в

работающие взаимоотношения
приемов. Американцы делают это, оценивая внешние поведенческие
признаки партнеров. Как они одеваются? Каков их уровень раскрепощенности?
О чем говорит язык их телодвижений? А какова их личная гигиена? Делают
ли они именно то и именно в то время, что, говорили, они будут делать в
это время? Эффективны ли они? Решительны? Говорят ли они прямо, что
думают? Короче говоря, американцы часто ищут партнеров, которые очень
похожи на них самих и демонстрируют знакомое поведение.
Они будут часто тестировать своих русских партнеров в стремлении
увидеть, смогут ли последние ответить этим ожиданиям. Если российские
партнеры «провалятся», американцы могут стать более отчужденными и
поставить под сомнение ценность партнерства. Российские коллеги,
«попавшись на крючок» первоначального дружелюбия со стороны американцев,
теряются и не понимают причин такой реакции. И, возможно, весь проект
рассыпется из-за непонимания, возникшего на самом элементарном
поведенческом уровне.
Русские также тестируют своих новых партнеров, но их тест скорее
происходит в сфере межличностного восприятия и системы ценностей.
Действительно ли этот американец уважает, принимает, чувствует то, чем
является его русский партнер, его опыт и опыт его страны? Имеются ли у
американца столь же глубокие жизненные ценности? Способен ли
американец оценить русскую культуру и уникальность духовного эмоционального
измерения в тесных взаимоотношениях с русскими? Не является ли этот
американец настырным, показушным, излишне требовательным,
пренебрежительно снисходительным, настаивающим на том, чтобы все делалось на
его лад? Имеет ли американец время, чтобы реально развить отношения на
личностном уровне, или здесь есть опасность эксплуатации со стороны
американца — что, если он способен только использовать российские
знания, навыки и ресурсы, извлечь прибыль и уехать? Русские, при том что
они часто обладают весьма высоким уровнем тревожности и низкой
самооценкой в сфере работы с западными людьми, очень восприимчивы к
малейшим признакам неуважения.
Если российский партнер начинает подозревать или ощущать безразличие
со стороны американского партнера, он может перестать вносить свой вклад
в развитие взаимоотношений, может даже дать задний ход и начать
оценивать проект только с точки зрения того, что он может получить от
него, а не с точки зрения взаимной пользы. Российский партнер, прекрасно
разбирающийся в существующем окружении и российской психологической
политической системе, может, пользуясь этим, манипулировать
американским партнером, доводя ситуацию до крайнего дискомфорта и
непредсказуемости.
На этой стадии партнерства русские «вследствие острой нужды в
финансах... могут все же принять любые условия со стороны американского
партнера», как отмечал Евгений Симонов в «Surviving Together» (лето 1993
года), но это не будут отношения уважения, взаимности и доверия. Каждая
сторона будет напряженно следить за тем, чтобы другая сторона не обманула
ее или сделала ошибочный шаг.
Различия в ожиданиях и тестирование на начальных стадиях являются
нормальными аспектами любых новых отношений. Мы обнаружили, что те
русские и американцы, которые осознают возможность такого рода взаимо-
непонимания на самых ранних стадиях партнерства и которые выделяют
время на их обсуждение в открытой, неосуждающей манере, могут двигаться
вперед к действительно плодотворным взаимоотношениям.

|! На рабочих местах
1] С того момента, как общие цели установлены и началось осуществление
|| проекта, русские и американцы могут действовать совершенно по-разному
Щ уже непосредственно на своих рабочих местах. Американцы склонны к
весьма индивидуалистскому подходу, который предполагает взятие на себя
1 ответственности, готовность дать отчет о сделанной работе и постановку
|| амбициозных целей лично для себя. Русские, напротив, больше ценят
£■ ^ межличностные отношения и склонны неодобрительно относиться к излиш*
g § ним персональным амбициям.
^ si Таким образом, сочетание русских и американцев в одном офисе требует
к? 1| сложных многоуровневых систем отношений, предполагающих особую
восприимчивость, гибкость, открытость и здоровый юмор в различных
ситуациях» В кросс-культурной ситуации на рабочем месте наиболее важными
отношениями являются отношения на высшем уровне лидерства. Если
российский и американский руководители проекта хорошо понимают,
уважают, доверяют друг другу, имеют ясно артикулированные цели и
отлаженный механизм обсуждения и преодоления разногласий, эта модель
распространится на всю организацию, и сотрудники с меньшим уровнем
ответственности будут ее воспроизводить. Если же российский и
американский руководители борются за власть, не имеют ясного представления о том,
кто за что отвечает, не обладают четкими механизмами разрешения
конфликтов, то эти трудности распространятся сверху вниз по всей
организации, вызывая трения на всех уровнях. Эти трения на нижних уровнях могут
быть названы межкультурными противоречиями или межличностными
проблемами, но они не уйдут до тех пор, пока не будут решены наверху.
Знание о различиях и потенциальном взаимонепонимании может быть
недостаточным. Со мной нередко случалось так, что я, работая с
российскими партнерами, обнаруживала нарастающее раздражение из-за
медлительности процесса принятия решений, бесплодности и размытости фокуса
наших дискуссий. Вдруг один из нас восклицал: «Смотрите, что мы делаем!
Мы же отыгрываем наши стереотипы... Как мы можем? Это же
смехотворно!» Я нервничаю в связи с потерей времени и низкой эффективностью, мой
российский партнер огорчен тем, что мы не пришли к более глубокому
пониманию проекта. Даже при совершенном знании того, где находится
проблема, мы прибегаем к нашим наиболее автоматическим реакциям, когда
ситуация становится стрессовой. Способность каждого признать свою роль
в том, что происходит, способность сказать: «Ну вот, опять я...», сделать
глубокий вдох, рассмеяться, взять перерыв или немного физически
размяться могут ослабить ощущение «тупика», «разности». В конечном итоге наш
взаимный интерес, наше участие в общем деле и долгосрочная выгода
перевесят наши различия.
Поскольку советская система не создала приемлемых норм в области
партнерских отношений, русские в качестве компенсации выработали
высокочувствительный социально-психологический механизм оценки друг друга.
Это означает, что если русский решает, что его американский партнер
заслуживает доверия, и сам принимает на себя партнерские обязательства,
то он никогда намеренно не предаст этого партнера, независимо от того,
было ли письменное соглашение.
Для американца, который собирается вступить в партнерские отношения
^ с русскими, испытанием явится то, как он или она сможет отвечать за свою
g часть поля взаимоотношений, в которых столь большую роль играет
"g; межличностное восприятие. Испытанием для русского в его партнерстве с
gi американцем будет необходимость принять не связанные со взаимоотноше-
| £ ниями механизмы (то есть контракты, политику в отношении персонала и
ъй т. д.) и довериться им для достижения взаимного успеха. •
10

ВО ВСЕМ МИРЕ
Свинцовые тучи
сгущались
над Римом
Среди вечных арктических
льдов французские ученые
обнаружили следы самой
древней в Северном
полушарии экологической
катастрофы. Пробы» взятые в
Гренландии на глубине шестисот
метров, показали, что еще
2500 лет назад греки и
римляне умудрились отравить
воздух свинцом. Ядовитые
пары этого металла
попадали в атмосферу во время
добычи серебра и при
изготовлении монет, а затем
оседали на огромных территориях
вплоть до Арктики.
Гордые римляне
стоически презирали нависавшую
над ними опасность: им
удалось в четыре раза повысить
содержание свинца в
воздухе. О Золотом веке
оставалось лишь грезить, ибо тучи
дышали свинцом. Но Рим пал,
варвары смели цивилизацию,
а заодно и накопленную ею
гряаь. Содержание свинца
снизилось до нормальных
показателей. В средние века и
в годы Возрождения оно
несколько возросло, но
по-настоящему положение
обострилось лишь с началом
промышленной революции.
Когда же стали пользоваться
этилированным бензином, то
загрязнение воздуха свинцом
превысило античные
показатели в семь раз.
Да здравствует
равенство
Английское правительство
образовало специальный
комитет при министерстве
науки и технологии, который
будет восстанавливать
равенство полов в науке.
Правда, инициативная
группа женщин, организовавших
этот комитет, не добилась от
правительства признания
о
о
о
о-
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
и
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
всех своих целей, например,
четверть руководящих
научных постов — женщинам,
отменить налоги домохозяйкам,
воспитывающим детей, итак
далее. Но главное сделано —
комитет существует. Он
будет создавать базы данных о
всех женщинах-ученых и
подыскивать подходящие
места работы для тех» кто не
доволен своим положением.
Специальная программа
будет посвящена рекламе
достижений, полученных
женщинами. Комитет будет как
бы защитником женских прав
в науке. И это хорошо,
потому что женщин надо
защищать везде и всюду.
О
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
Шум... шум...
шум...
Наверное, не найдется ни
одного человека, кто был бы
безразличен к шуму. Не
переносят его и животные.
«(Психологические и
экологические последствия шума
могут оказаться очень
серьезными в вопросе
сохранения животного мира», —
предупреждают
исследователи, пришедшие к такому
выводу на основании
исследования влияния шума на
жизнь животных.
Такие работы были
проведены в США. Сотрудники
Управления по охране
окружающей среды, например,
обнаружили, что кенгуровые
крысы после длительного
воздействия на них шумов от
проходящей близ места их
обитания дороги были более
легкой добычей гремучих
змей. Было замечено также,
что мускусные быки
становились агрессивными, если их
часто беспокоили
проезжаюО
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
«3
щие мимо машины или
пролетающие самолеты. Из-за
шумов, создаваемых на
близлежащих дорогах, меняют
свои привычки медведи
гризли. Ученые считают, что
животным, подвергающимся
воздействию шумов,
значительно труднее выжить.
Удастся ли
сохранить
росписи?
Двадцать тысяч лет назад
неизвестные художники
оставили удивительные
наскальные росписи в долине
Коа, в северной Португалии.
Теперь местные власти хотят
построить плотину на реке
Доуру и затопить всю эту
историческую красоту.
Аргументы археологов, что
росписи представляют интерес для
науки, естественно, не могут
соперничать с воплями
чиновников о том, что надо
думать о людях и их нуждах.
Светлячки
против акул
Надежного средства
защиты от нападения акул все еще
нет. Однако в последнее
время многообещающие
результаты в этой области
получили два американских
биолога. В бассейн с акулами они
бросили светлячков,
замороженных в вакууме.
Эффект превзошел все
ожидания. Сперва хищницы
стали выскакивать иэ воды,
но спустя несколько минут
впали в оцепенение. Акулы,
которых перевели в другой
бассейн, вскоре оправились,
а оставшиеся потеряли
способность плавать и пошли на
дно. Сейчас идут
исследования с целью получить
синтетический аналог экстракта из
светлячков.
11

Курьер науки и техники
Компас как субъект
технической эволюции
12
Магнитное поле Земли изучать надо.
Мало того что люди издревле
пользуются им для ориентировки на
местности — компасу как прибору уже
тысячи лет, и он не потерял своего
значения и сегодня. Дело еще и в
том, что геомагнитное поле имеет
крупномасштабную (равномерную) и
мелкомасштабную (неравномерную)
структуру. И если компас, этот
спутник наших пионерских лет, походов,
песен и костров, реагирует на
крупномасштабные изменения величины
поля, а они-то и ориентируют
стрелку компаса, то малые локальные
вариации поля, регистрируемые более
точными приборами —
магнитометрами, указывают нам на залежи желез-

ных руд, зарытые клады в бочках,
оставшиеся с прежних войн в земле
снаряды, оружие и другие
неожиданности.
Практическая магнитометрия вот уже
более века бьется над чисто
технической задачей — как отделить
полезный сигнал от местных влияний. Как,
скажем, верить, что стрелка компаса
указывает точно на север, если
рядом, в ящике под столом, кто-то
забыл молоток? Ведь стрелка всегда
будет указывать суммарное поле —
геомагнитное поле плюс поле от
молотка. В приключенческих романах
злоумышленники так и сбивали
корабль с верного курса — подкладыва-
ли под буссоль железный молоток.
Техническая мысль прошла три
этапа борьбы с «паразитными»
магнитными полями.
На первом этапе были
немагнитные лаборатории и суда. Вспомним
сенсацию пятидесятых годов:
участвуя в исследованиях по программе
Международного геофизического года,
наша страна отправила в
кругосветное плавание немагнитную шхуну
«Заря». Этот парусник был лишен
любых железных, даже самых
маленьких предметов, ничто не должно
было влиять на показания научных
приборов — компасов и
магнитометров.
В поселке Воейково
Ленинградской области автор этих строк в
начале семидесятых сам работал в
немагнитных павильонах Института
земного магнетизма, ионосферы и
распространения радиоволн (ИЗМИРАН).
И самое яркое впечатление оставили
сверкающие золотом на солнце
латунные гвозди, замки на дверях и
задвижки на окнах. Любые
источники магнитного поля были удалены от
павильона на сотни метров.
Следующий этап ознаменовался
другим решением очистки зоны
измерений от локальных возмутителей
магнитного фона — гвоздей, батарей
центрального отопления и так далее.
Вначале проводилась тщательная
съемка местных магнитных возмущений, а
потом специально создавались
искусственные магнитные поля,
призванные скомпенсировать помехи. Ведь
если создать такое же поле, но
противоположно направленное, то их
сумма как раз даст нуль.
Наконец, с начала восьмидесятых
годов получает признание и
распространение новый метод, автором
которого выступил отечественный физик
В. А. Бледное. Он изобрел способ,
свободный от проблемы искажения
геомагнитной информации местными
полями. Причем эти поля не
удалялись и не компенсировались, а
обычным образом учитывались в процессе
измерения. Как все теперь стало
просто.
Новый метод МОУК (метод
определения угловых компонент)
рассматривает собственные магнитные
искажения, вносимые приборами,
лабораторией, обстановкой вокруг, не как
помеху, а как дополнительный
источник информации. Судно или самолет,
неизбежно имеющие в своей
конструкции ферромагнитные массы, сами
испытывают намагничивающее
действие со стороны геомагнитного поля.
Надо только контролировать степень
этой намагниченности, что само по
себе даст сведения о вызвавшем их
внешнем факторе — о естественном
поле Земли.
Ученый провел многочисленные
эксперименты, в ходе которых
выяснилось, какие именно компоненты
геомагнитного поля «фиксируются» в
мягком железе наших приборов и
технических устройств. Оказалось, что
только угловые характеристики —
наклонение и курс — хорошо
запечатлеваются в косном железе, в то
время как силовые — модуль вектора
и его составляющие — влияют на
железный носитель весьма слабо.
Вот что может и что не может
изобретенный В. А. Бледновым
новый метод определения параметров
геомагнитного поля.
Во-первых, измерения делаются
только на борту движущейся
лаборатории — автомобиля, самолета,
судна, спутника. Во-вторых, набор
внутренних источников поля может быть
любой. В-третьих, можно ие иметь
вообще никакой предварительной
информации о параметрах
геомагнитного поля в дайной местности.
И несмотря на все это, система
МОУК определяет угловые
компоненты геомагнитного поля с точностью
до нескольких угловых минут.
Новый «компас Бледнова» по
достоинству оценят теперь моряки и
геологи.
Семен САМОЙЛОВ
Я Л
ш
•5 5
13

ТЕМА НОМЕРА
Надежда
Беседа с Владимиром ПОРУСОМ
о кризисе науки,
«Знание — сила»: — Начнем
беседу с вопроса, который мы часто
задаем гостям редакции и на
который всегда получаем любопытные
ответы. Как понимать название нашего
журнала? Что означает бэконовское
«Знание — сила»?
Владимир Порус: — Давайте
раньше спросим, что оно означало во
времена Бэкона. Совсем не то, что
сейчас. XVI век видел в знании прежде
всего путь, соединяющий земное
конечное существование с бесконечной
Трансценденцией. Она была и высшим
благом, и истиной. Поэтому именно
знание — путь к Абсолюту, к той Силе,
которая, превышая все человеческие
представления о ней, тем не менее
открыта для вопрошания и служения.
Тире между словами «знание» и
«сила» — пиктограмма пути. Лозунг
Бэкона — призыв пройти этот путь.
Да, наградой за трудный и
суровый путь познания могут быть и
открытия, и технические достижения.
Да, это путь к власти. Но мыслители
Возрождения верили, что Бог,
позволяя человеку обрести власть над
миром, дает ему надежду вырваться из
недр бытия, где он косен и инертен,
возвыситься до могущества,
благословенного Высшей силой и Высшим
знанием. Так мыслила эпоха Бэкона.
Если оторвать лозунг «Знание —
сила» от этой надежды и оправдания, то
получится плоская формула,
допускающая самые примитивные
толкования. Так и происходило. В
двадцатые — тридцатые годы, когда
создавался ваш журнал, ее как понимали?
Знание — это сила для совершения
тех или иных действий. Если мы
хорошие, а именно это и
предполагалось, то наше знание и наша сила
обязательно служат добру.
«ЗО: — Не только в тридцатые, но
и в шестидесятые годы, когда наш
журнал выбрал направление, по
которому движется и поныне,
невозможно было представление о знании
как пути к чему-то
трансцендентному.
В. П.: — Тут все-таки — важное
различие. В тридцатые годы прагма-
тико-позитивистское отношение к
знанию и к науке было направлено не
столько против «трансцендентизма»,
сколько против мировоззренческих
14

Нет никакого отдельного кризиса науки.
Есть общий кризис европейской культуры
и цивилизации.
без надежды
основ душегубной идеологии и
политики. Ведь в те годы, вспомните, и
гегелевская, и постгегелевская
метафизика использовались для
обоснования социальной практики
тоталитарных режимов. Ученые,
философы пытались противопоставить
идеологии чистое научное знание. При
этом к метафизике и религии
относились спокойно. Пока обращение к
трансцендентному остается личным
делом каждого человека. Разум
скромно молчит и не вмешивается.
Но как только именем Идей начинают
вершить судьбы народов, Разум
обязан восстать, ибо его сон порождает
чудовищ.
Что было потом, мы все знаем.
Ученые и философы, пытавшиеся
выстроить неприступную крепость
Чистой науки, ничего не смогли
противопоставить безумию,
охватившему мир. «Демаркацию» между наукой
и «не-наукой» провести не удалось —
к шестидесятым это уже не вызывало
сомнений. Правда, к этому времени
сама проблема уже никого особенно
не волновала. Методологические
споры отошли на второй план. Речь уже
шла о судьбе рационализма как
такового. Две мировые войны и угроза
третьей, казалось, поставили под
сомнение фундаментальные основания
рационалистической культуры.
«3G»: — Давайте коротко
напомним читателю эти основания.
В. П.: — Уплощая и упрощая, их
можно сформулировать так.
Рациональность — это величайшая ценность
культуры. Вся история с этой точки
зрения — постепенное нарастание
роли Разума в общественной и
личной жизни людей. Будущее
неразрывно связано с прогрессом
рационального мышления. От него зависит
решение всех проблем. Высшим
достижением Разума, можно сказать,
его воплощением является Наука. На
нее — вся надежда человечества. Она
одна способна и произвести отбор
подлинных целей, и дать средства
для их достижения, уберечь от
ложных и гибельных путей и указать пути
истинные.
Откроем книгу К. Поппера
«Открытое общество и его враги». Это
гимн критическому Разуму, который
буквально заменяет в человеческой
жизни трансцендентный Абсолют.
Для Разума нет ничего сакрального,
1 §
*>
X Л
si
15

if
нет предела, за который он не мог бы
проникнуть. Все подлежит его суду,
и нет иного, высшего суда. Поппер
написал эту книгу, когда апелляция к
Разуму была единственным оружием
философа против нашествия
антикультуры и противоразумия. Он
достал самую острую шпагу, какая
только была у рационализма.
«ЗО: — И последнюю.
В. П.: — Тогда еще никто не
думал, что последнюю. Что было
несомненным? Человечество, не успев
стать культурным, становится масс-
культным. Масскультный человек,
человек толпы, Das Man, по
выражению М. Хайдеггера,— превосходный
материал для манипуляций, он
иррационален по сути, хотя привык к
рациональным формам жизни. Это не
парадокс — просто в его
рационализме отсечено, умерщвлено
трансцендентное начало. Наступление
темных сил грозит захлестнуть
человечество, погасить «естественный свет
разума». Значит, надо поддержать
этот свет, заставить его гореть ярче.
(Как это сделать — другой вопрос, и
разные мыслители давали различные,
иногда взаимоисключающие советы.)
Это заставляло вновь обратиться к
главной проблеме: а что такое этот
самый Разум, на который столько
упований? В чем смысл и цель науки?
В удовлетворении человеческого
любопытства? В новых изобретениях? И
в атомной бомбе?
Наука служит Человеку с большой
буквы? Или «массовому человеку»,
песчинке, взметаемой
иррациональными вихрями истории?
«ЗО: — Но если разум всюду
проникает, то вроде Трансцендентного и
не остается.
В. П.: — В этом-то все и дело.
Получается так: либо Разум
заменяет, вытесняет Трансцендентное и
тогда есть надежда, что все-таки
удастся оттолкнуть темные силы, либо...
«ЗО»: — А почему не признать, что
Трансцендентное существует, а мы
можем его только высветлить
Разумом?
В. П.: — Именно потому, что его
существование выводилось за
скобки рационального. Ты можешь верить
в Бога, в Абсолют, только не называй
это наукой и не обращайся к
авторитету рациональности. Но крайности
сходятся: если все апеллируют к
Разуму, почему бы и «темным силам»
не обратиться к нему же?
Рационализм без трансцендентного смысла
оказывается беззащитным, его
обходят с тыла, внедряются в него...
Ядерное и химическое оружие, стратегии
оболванивания массового человека —
все это вполне рационально! Но это и
означает, что рационализм больше не
может служить основанием
культуры.
И, заметьте, речь идет уже не об
одной только науке. Под вопрос
поставлена рациональность как
таковая. Дело не в том. удается или нет
четко отделить рациональное знание
от мифа, а в том. что под сомнение
поставлена ценность
рациональности, как бы мы ее ни определяли. А
значит, шатаются все наши
представления — нравственные, эстетические,
религиозные," ведь они были
представлены суду Разума, который сам
оказался под подозрением!
Рассуждения о науке, таким
образом, подводят к более общей
проблеме: обладает ли рациональность
самостоятельным бытием?
«ЗО: — Самостоятельным или
главенствующим? Перед этим вы
говорили скорее о главенствующей роли
рациональности в культуре...
В. П.: — Ну, это одно и то же в
данном случае. Для чего вообще
нужна рациональность культуре? Нам
нужен фонарь, который освещает
дорогу, а иначе заблудимся в
потемках. Людям надо знать, куда они идут,
зачем идут. Так вот, рациональность
и претендовала на эту роль. А иначе
до нее никому не было бы дела, пусть
себе существует, самостоятельно или
нет, как многое другое в культуре. Но
главенствовать Разум может, только
если он самодостаточен. Его суд
правомочен, если он независим.
Вспомним: Декарт называл Разум
«естественным светом». Он светит —
и мы имеем шанс не заблудиться. Но,
может быть, это вовсе не свет, а
иллюзия, и мы, думая, что идем из тьмы,
на самом деле блуждаем в
безысходности? Декарт говорил: Бог дал этот
свет, а Бог не может обманывать. А
16

если мы, так сказать, выводим Бога
за скобки, тогда как? Может ли
Разум быть своим собственным судьей?
Поппер. конечно, уже не способен
повторить слова Декарта, но и он
говорит, что люди, садящиеся за стол
критической дискуссии и
апеллирующие к законам Разума, должны
верить в то, что эти законы
существуют. А вера — это уже не
рациональность. Либо она есть, либо ее нет.
Никакая логика ее удостоверить не
может.
о Боге изощренном,
но не злонамеренном,
«ЗО: — Вероятно,
мировоззренческим претензиям мешает еще и то,
что произошло внутри науки. В XIX
веке наука была, так сказать, чело-
векоразмерна, то есть представлена
человеческому разуму в понятных
моделях. На границе XX столетия
произошел слом, наука вышла за
пределы средних возможностей
интеллекта, перестала казаться
человеческой деятельностью, стала
сверхчеловеческой. Она ищет те сущности,
которые нашей природе не
свойственны, ее основания стали чужды
обыденному сознанию.
В. П.: — Ну, так было всегда. Ко-
перниканская идея вращения Земли
вокруг Солнца тоже была
сверхчеловеческой по тем временам.
Современная биология, думаю, даже легче
входит в «здравый смысл», чем
дарвинизм. Вообще говоря, здравый
смысл очень адаптивен по
отношению к научным открытиям. Сейчас
каждый школьник объяснит, почему
антиподы не сваливаются с круглой
Земли, а ведь не так давно этот
вопрос вызывал панику.
«ЗО: — А как быть с детским
вопросом, что было до начала
Вселенной? Когда говорят, что мир есть
осуществление воли Божьей, это один
ответ, но когда это объясняют на
инфляционных моделях...
В. П.: — Ну, эту трудность наука
унаследовала еще от теологии — она
ведь и возникла как форма богопо-
знания. С одной стороны, мы
обязаны познавать Бога, с другой — Бог
непознаваем. Он выше всякого
знания о нем, Он — за пределами всякой
возможности познания. И заметьте:
теология не устанавливала заранее
границ богопознания: мы знаем, что
Создатель непознаваем до конца, но
мы не знаем, с какого момента Он
непознаваем. Путь к нему
бесконечен, и нет пределов движения по
этому пути. Именно так
сформулированная идея потом была перенесена в
науку.
Если принять ее, то возникает
вопрос, может ли наука сетовать на то,
что слишком далеко ушла по своему
пути и где-то перешла ту границу, за
которой уже невозможен возврат к
обыденным представлениям, к
чувственной, «человеческой»
реальности? Нет этой границы. Бесконечен
путь познания и бесконечны ресурсы
человеческие. Разум ничем не
ограничен. Сегодня химики говорят о
виртуальных состояниях полимеров. Это
невыразимо, это невозможно
представить. Тем не менее такое понятие
существует, и вопрос, будет ли оно
усвоено здравым смыслом или
останется внутри науки,— это уже
вопрос, который относится к культуре.
«ЗО: — Вы хотите сказать, что
традиционное рассуждение об
утрате наукой интимных связей со
здравым смыслом, с обыденными
человеческими представлениями, утрате,
приведшей к кризису науки, ложно
или, по крайней мере, слишком
просто?
В. П.: — Да. Все гораздо сложнее
и тоньше. Отрыв от обыденных
представлений или близость к ним — это
зависит от конкретных условий
страны и времени. От того, какими узами
наука связана, вернее, как она
встроена, вживлена в организм культуры.
Мне очень нравится пример,
который приводит Л. Флек в книге
«Возникновение и развитие научного
факта». Пример очень характерный.
Когда были открыты микроорганизмы и
возникло понятие «возбудителя
болезни», оно немедленно вошло в мае- <$
совое сознание, потому что легло на §
хорошо подготовленную почву: в |!
культуре существовали протоидеи — «'
нечистая сила, враждебные сущест- s
ва. Появился просто новый носитель »,
17

зла. Обыденное сознание очень
легко восприняло идею возбудителя
болезни: вот я здоров, а вот в меня
вселилась какая-то злая сила — микроб
или бес, неважно. Человек заболел,
может, даже и умер, это все понятно.
На этом стояла вся классическая
микропатология (коховская,
пастеровская). Потом, когда эта
парадигма стала господствующей в
микробиологии, она отсекла все, что в нее
не укладывалось, стала отсеивать
факты, которые ей противоречили,
например, факт носительства: во мне
есть микроб, а я здоров. Это либо
отказывались признавать, либо
замалчивали. И с огромным трудом
через развитие комплексного подхода
к заболеванию выяснили, что
возбудитель болезни — зто вовсе не
единственная причина заболевания, а
элемент сложного комплекса, который
можно назвать «состоянием
болезни», но это уже другой вопрос. А для
обыденного сознания идея
заражения была и остается вполне
естественной и понятной.
«ЗО: — Но если некоторые идеи
ложатся в это сознание легко и
быстро, то другие — с огромным трудом.
Например, идея шарообразности и
движения Земли входила в сознание
с огромным трудом, с большим, чем
в него входят сейчас протоны,
нейтроны и кварки. Выходит, что идея
элементарной частицы понятна, а
идея, что она может быть
равновеликой универсуму, никак не может быть
усвоена обыденным сознанием.
Почему? Что, так устроен наш мозг?
В. П.: — Видимо, существуют
некие протоидеи, которые
культивируются нашим культурным бытием, так
что к некоторым идеям мы заранее
предуготовлены. Отсюда и драмы
идей. Настоящая драма в науке
начинается не тогда, когда одни
научные понятия вступают в конфликт с
другими или когда опыт опровергает
нечто очень устойчивое. Это как раз
нормальная, здоровая жизнь науки.
Драма начинается тогда, когда наука
посягает на мировоззренческие
основы, когда рушится картина мира.
Вспомним, например, судьбу идеи
квантового скачка. Эта идея
разрушала все, она была безумной. Вот
есть одно состояние, есть другое, а
перехода от одного к другому нет.
Как это может быть? Ни одно
сознание не способно это удержать, и даже,
думаю, многие ученые, которые
прекрасно оперируют квантовыми
формулами, работают как машинистка на
клавиатуре,— строки печатаются
правильно, а понимать их
необязательно.
И остается мысль, она была у
Эйнштейна, что все-таки существует этот
переход, иначе надо заново строить
всю культуру. Помните известное его
высказывание: «Бог изощрен, но не
злонамерен». Что значит не
«злонамерен»? При чем тут зло? Какое оно
имеет отношение к квантовым
скачкам? А разве это не злонамеренность,
если Бог устроил так, что мы не
способны понять, как одно состояние
микроансамбля переходит в другое?
Ведь раз мы не способны понять мир
в его основах, то, быть может, и все
наши представления о мире шатки и
неверны. Классическая
рациональность так глубоко пронизала
культуру, что ее изменения кажутся
немыслимыми и опасными. И тем не менее
импульсы со стороны новейших
достижений науки продолжают колебать
парадигму здравого смысла.
«ЗО: — Самое загадочное, что
здравый смысл сам знает, от чего
ему колебаться...
об истине и лопухах
...Акак раз то, что может свести с
ума носителя теоретического
научного сознания, обыденное воспримет
совершенно спокойно. Потому что
мгновенно приведет к уже
знакомому, адаптирует. Можно ли сказать,
что здравый смысл оказывается
адаптируем к рациональности именно
потому, что в большой степени
построен на иррациональном?
В. П.: — Конечно. Ибо здравый
смысл прекрасно работает с
образами и мгновенно придумывает,
представляет «поле», например. Тогда в
его картине мира ничего не
разрушается. Вот почему я хочу сказать, что
основные удары по парадигме
классического рационализма были нане-
18

сены все же не наукой, не новейшими
пересмотрами фундаментальных
понятий. И тем более не здравым
смыслом.
Самым важным для сомнений в
фундаментальности рационализма
были удары со стороны самого
исторического бытия. Разрушились надежды
на быстрое торжество Разума, на то,
что если он похозяйничает в жизни,
все будет хорошо и правильно, что свет
Разума ведет нас по правильной
дороге к Истине. Что значит — к истине?
В христианские века все было
просто: истина воплощала в себе всю
совокупность божественных качеств.
Бог — истина. Христос молчит, когда
Пилат спрашивает, что есть истина.
Почему молчит?А что объяснять
скептику и агностику? Что тот видит
перед собой истину и спрашивает, что
она такое?
Но впоследствии понятие истины
разбилось, в культуре существовали
лишь осколки первоначальной
целостности. Один из таких осколков и
был заимствован позднейшей наукой.
Истиной стало считаться то, что
доказано логически и проверено на
опыте. Но это понятие было только
заместителем, суррогатом того
понятия, которое формировало
европейскую культуру. Как там «подпольный
человек» у Достоевского говорит:
плевать мне, что дважды два четыре,
если мне это не нравится. И
правильно говорит! Если истина потеряла все
смыслы, кроме логической
корректности и эмпирической
верифицируемое™, то на нее и плюнуть можно.
Ведь истина должна быть целью,
смыслом существования человека. А
тут выясняется, что это — только опыт
и логика. «Умру, лопух вырастет»,—
говорит Ерошка у Толстого. Но тогда
ты и есть лопух, и ничего кроме
лопуха. Был лопухом, лопухом и помрешь.
и о том, что, может,
никакого
кризиса нет...
«3G»: — Значит, если мы вас
правильно понимаем, кризис науки
связан с тем, что теперь за
открывающимися научными
закономерностями для того, кто их открывает,
ничего нет?
В. П.: — Связан, безусловно,
связан, но так это или нет, зависит от
того, является ли наука
естественным продолжением культурного
процесса или она от него отделяется,
превращается в сугубо
профессиональную деятельность, оторванную от
своих смыслоисточников, как бы
ставит барьер между своим прошлым и
настоящим, отгораживается от тех
интенций, которые науку питали и
вообще привели к ее возникновению.
Когда эта связь нарушена, тогда и
возникает если не сам кризис, то его
предпосылки, готовность к кризису.
А если связь существует,
поддерживается, возобновляется постоянными
усилиями, возникает надежда, что
наука не будет инородна культуре,
ибо продолжает питаться теми же
соками, что и вся культура.
«ЗО: — Значит, когда говорят о
«кризисе науки», не имеется в виду
кризис внутри науки?
В. П: — Ни в коем случае. В науке
как таковой кризиса быть не может.
Конечно, если не понимать кризис
как крушение одних
фундаментальных теорий и замену их другими (в
куновском понимании, например). Но
в таком смысле кризис в науке — это
прекрасно, это вызывает приток
новых идей, это жизнь науки: меняются
теории, растет конкуренция между
ними...
«ЗО: — Но ведь говорят, скажем,
о кризисе российской науки...
В. П.: — Ну, в России наука
перманентно находилась в состоянии
кризиса. Потому что никогда не имела
прочных культурных оснований. В
свое время она была
имплантирована в российскую культуру и работала
исключительно на цивилизационные
цели, которые тоже были
привнесены, а не выведены из российской
«почвы». И так до сих пор, хотя были
периоды, когда казалось, что
протезы стали естественными органами.
Россия не прошла путь
нормального культурного развития. В ней
трагически долго затянулся период
разрыва между культурой элитарной
и архаической, традиционной.
Основное содержание национальной куль-
19

туры было осознанием и
переживанием этого противоречия. Эта
трагедия встала в центр самой элитарной
культуры, стала ее жизнью.
Культура, вообще говоря, может
существовать как трагедия, но тогда она не
выполняет своей интегрирующей
функции. Это касается и науки.
Поэтому нынешний кризис (тут я
напомню о книге Гавриила Хромова
«Наука, которую мы теряем»*, где он
пишет о том, какой плохой была
наука в тоталитарном обществе),
кризис советской или российской
бюрократизированной науки, вовсе не
является чем-то неестественным,
результатом злой воли или ошибки. Он
просто — продолжение того, что
началось от Петра, я даже подозреваю
(хотя доказать сейчас это будет
трудно), что нынешний развал был
предопределен: мы пожинаем плоды,
посеянные двести лет назад.
«ЗО: — А разве нельзя говорить о
кризисе науки на Западе?
В. П.: — Да нет там никакого
отдельного кризиса науки! Есть общий
кризис европейской культуры и
цивилизации. Можно ли этот кризис
оценивать как «закат», о котором
твердят уже чуть не сто лет, — вопрос
открыт. А практика показывает, что
несмотря на все ужасающие глухие
тупики, в которые попадал Запад,
всегда находился выход. Еще не
утрачены генетические связи,
которые привели к возникновению
западной науки. Наука еще не
превратилась в сущность, отчужденную от
культуры.
Возьмем одиозный пример. Когда
Л. Флек был узником Освенцима,
нацисты вынуждали его работать над
изготовлением противотифозных
вакцин, нужно было получать их в
массовом количестве и самым дешевым
способом. И вот в этой шарашке
проводили опыты на заключенных,
заражали их тифом, чтобы из их крови
получать сыворотки для
исследований. Потом кое-кто из организаторов
и исполнителей этих исследований
попал на скамью подсудимых.
Защита, аргументируя свою позицию на
Нюрнбергском процессе, говорила.
* См. «Знание — сила», 1995 год, №№ 5, 6.
что эти исследования принесли
огромную пользу науке — был
накоплен ценнейший и уникальный
материал. То же происходило и после
Хиросимы; были ученые, которые
говорили, что это уникальная лаборатория
по исследованию воздействия
радиации на человека. Казалось бы,
после всего этого в сознании рядового
человека само слово «ученый»
должно быть связано со словами «палач»,
«изувер», но этого не произошло ни в
Германии, ни в США. В западной
культуре профессия ученого не
потеряла уважения и престижности.
В России же, как только наука
лишилась идеологической,
пропагандистской поддержки со стороны
государства (я уже не говорю о
сокращении ассигнований, которое
выбросило большинство научных
работников на грань нищеты), моментально
романтико-героический образ
ученого (помните фильм «Девять дней
одного года»?) сменился образом
продажного холуя, который испортил
природу, выдал секреты врагам,
довел народ до Чернобыля.
Экономисты загубили экономику,
исследователи космоса «понаделали дыр»,
химики отравили поля, врачи даже
торгуют человеческими органами,
продают русские почки
американским бабушкам.
Образ науки в нашем массовом
сознании совершенно не
ассоциируется с поиском Истины. Поговорите с
кем угодно: наука — это заниматься
чистой работой или получать деньги
за безделье.
«ЗО»: — Но что же именно в
современной мировой культуре
подпитывает науку? Когда религия
указывала на высшие смыслы, проблемы
не было. А в атеистической
культуре?
В. П.: — Культура — это всегда
поиск высших смыслов.
Атеистическая культура тоже их ищет и
находит. Если только это не
антикультура, пустое и агрессивное безбожие.
Если наука следует этим смыслам,
если истина для нее — это
культурная ценность, если культура
способна воспринять то, что может ей дать
наука, и возвысить ее результаты до
культурной значимости, то между
20

культурой и наукой нет
разрушающего противоречия.
Вот один из важнейших
культурных смыслов: осознание общего
исторического пути. Существует ли
всечеловеческая история или это
история индивидов и популяций? Если
есть общая история, если мы —
мыслящие люди, умеющие пользоваться
своим разумом, то это огромная
объединяющая ценность. Наука
ориентируется на этот смысл.
Еще один объединяющий смысл —
надежда на будущее. Есть ли у
человечества будущее? Если есть, то
разве мы не должны позаботиться о том,
чтобы оно состоялось? Надежду на
это дает наука, знание. Она — тот
фонарь, который освещает нам путь
в будущее. Христианская идеология
заключает в себе идею конца света и
последнего Суда. А если культура
исходит из бесконечной физической
возможности развития? Тогда Разум
и Наука — это единственные
поводыри человечества.
Представим себе, что собралась
группа ученых-всезнаек и
«математически» вычислила наступление
конца света. Спрашивается: будет ли эта
идея воспринята культурой, не
порвутся ли связи между наукой и
культурой?
«ЗО: — Очевидно, что нет,
потому что для верующих людей это
будет святотатством, ведь никто,
кроме Бога, не знает сроков прихода
конца света. А у неверующих
сработают защитные механизмы, и они
сделают все, чтобы это свести к
курьезу, ошибке.
В. П.: — А я думаю, что наука в
этом случае была бы извергнута из
культуры. Одними это было бы
воспринято как речь Антихриста,
другими — как антикультурная идея,
которая предлагает нам ощущать себя
смертниками на корабле, идущем ко
Дну.
«ЗО»: — Но ведь основы, которые
питают в мировой культуре науку, те
основания, о которых вы говорите,
разве они сейчас не рухнули?
Практика современного (или
постсовременного, как угодно его
называйте) искусства показывает, что
представление о единой Истине,
иерархии ценностей разрушено.
Человек — это странная субстанция,
лишенная даже признаков пола. Зло
торжествует. Что это, выдумка
современного искусства? Как бы к
этому ни относиться, нельзя не признать,
что искусство улавливает некую
симптоматику, и эти симптомы
говорят о том, что нынешняя культура
вовсе не та, которая, по вашим
словам, соответствует науке.
6. П.: — К сожалению, с
последним я согласен. Но, повторяю, не все
связи утеряны, и более того, я
уверен, что нынешняя игра со
смыслами, постмодернистское отторжение
идеалов рациональности есть лишь
продолжение реакции на негативный
опыт. Он состоит в том, что
постулирование высших смыслов как
оправдание непрерывной модернизации
жизни неизбежно приводит к
разрушительным процессам. Об этом
свидетельствует весь опыт XX века.
Поэтому естественно желание: плевать
мы хотели на эти смыслы, давайте
называть добро злом и зло добром.
Это реакция усталости от
бездумного следования суррогату (а не
идеалу) христианской культуры. Когда
«умер Бог», как выразился Ницше,
когда Христа устранили с арены
мировой истории, а на его место
поставили то ли Идею, то ли
какого-нибудь фюрера, и это привело к
известным результатам, разве не
естественно желание разрушить к чертовой
матери все пьедесталы? И жить, как
захочется?
Повторяю, это реакция, и она
пройдет. И если вообще состоится
история, что, кстати, совершенно не
гарантировано, то она может
существовать как история, только если
человечество будет следовать
трансцендентному смыслу.
«ЗС»: — Говоря по-простому, если
будет восстановлена идея Бога?
В. П.: — Если очень по-простому,
да. Сейчас не так важно уточнять эти
понятия. Важнее другое: на
скептицизме, на страхе, на игре — на этом
историю не построишь. Это не
объединяет людей или объединяет на
короткий срок. А у человечества нет
выбора, оно должно иметь или
общую историю, или никакой. Чаадаев
If
21

«I
писал: «Разум, лишенный
трансцендентных оснований, дурно
организован». Что значит «дурно
организован»? Это значит — обречен искать
истину, а находить только свои
заблуждения.
«ЗС»: — А как это вы себе
представляете — никакой истории?
В. П.: — А просто один сплошной
Аум Сенрикё. Это, кстати, абсолютно
наглядная демонстрация того, к чему
в принципе можно прийти.
Если высших смыслов культуры
нет или все смыслы равнозначны и
ими можно играть, тогда ничего не
получится. Как временная реакция,
как нормальный отрезвляющий — и
очищающий — опыт, это годится.
Получилось ведь как? Мы на место
Бога поставили черт знает что и чуть
не добежали до всеобщего
Чернобыля (а может, и добежали). А теперь
спрашиваем, есть в этой ситуации
спасение или нет? Современный
постмодернист отвечает: «Да, есть.
Давайте остановимся и поживем. Ты,
Ваня, прав и ты, Маня, права.
Давайте успокоимся, все ведь не так
страшно. Давайте поиграем во все эти
смыслы, не будем так уж серьезны в
привязанности к ним. Например, не
будем говорить о любви, это
слишком нервирует. Да и какая там
любовь в эпоху СПИДа. Давайте
поиграем в любовь, это не мешает лечь в
постель и к тому же — никаких
обязательств».
Я не вижу ничего страшного в
постмодернизме, когда это
интеллектуальная игра. И, конечно, не против
всех этих методологических и фило-
софско-научных направлений,
которые отказываются от однобоких,
односторонних истолкований
рациональности науки и допускают различные
стратегемы научного исследования.
Другое дело, когда игра перестает
быть игрой, выходит на улицу,
заполняет кафедры, агрессивно вытесняет
ценности культуры, накопленные
человечеством, прививает скепсис по
отношению к ним. Не пройдя школы
культурной жизни, мы пытаемся
перескочить в «посткультурную» эпоху,
когда уже можно играть с культурой.
Я считаю, что если вообще есть
будущее (в том числе и у нас), то
обязательно будут найдены или вновь
образованы соединительные связи
между «почвой» и культурой. Не
будем спешить с пессимистическими
диагнозами. Люди знают, от чего
хотят уйти, но пока не знают, к чему
прийти.
История — это «приключения
идей», как говорил Уайтхед. Именно
идеи придают реальность нашему
бытию, без них оно было бы
блужданием в потемках.
Поэтому повторим слова
древних — надеемся без надежды.
Какой мой вывод? У человечества
нет выбора. У нас есть только один
способ быть человечеством —
доверять Разуму и заботиться, чтобы он
не терял связи с высшими
смыслами. Нет и не будет другого пути.
Иначе — тупик, сливайте воду,
ребята.
Со стороны «Знание — сила» в
беседе участвовали: Григорий Зе-
ленко, главный редактор журнала;
Татьяна Романовская, физик,
философ, автор журнала; Инга
Розовская, редактор журнала.
Беседа записана
Ингой РОЗОВСКОЙ
Владимир Натанович ПОРУС
занимается философией и
методологией науки. В нашем журнале
неоднократно выступал со статьями
и публикациям и Л. Флека (1QG3,
№ 5), С. Рестиво (10G3, № 6), К.
Поппера (1003, № 11).
22

ВО ВСЕМ
МИРЕ
Азия
публикуется
Пять «азиатских тигров» —
Тайвань. Южная Корея,
Сингапур, Таиланд,
Малайзия — резко увеличивают
свой вклад в мировую
научную литературу. По данным
Института научной
информации в Калифорнии (США), за
двенадцать лет с 1081 года
число статей,
опубликованных этими странами,
возросло с 0,36 процента всех
мировых публикаций до 1,75 —
более чем в пять раз. Также
вырос их вклад в «элитные»»
журналы, то есть увеличилось
число первосортных
публикаций. Лидирует в пятерке
Сингапур, в основном за счет
Национального университета
Сингапура.
И никакого
вреда
Сегодня еще нет научно
обоснованной программы
«воскрешения)* из анабиоза
высокоорганизованных
животных, но поиски в этом
направлении идут.
Американским исследователям
удалось недавно охладить
организм двух собак до
температуры полтора градуса. Кровь
их при этом была заменена
специальным солевым
раствором. В охлажденном
состоянии животные
пребывали четверть часа, после чего
исследователи начали
постепенно повышать температуру
их тел. Искусственный
анабиоз не принес собакам
никакого вреда.
Борьба
с археологами
Если при археологических
раскопках обнаружены
человеческие останки, то они
должны быть немедленно
перезахоронены — это
требование религиозных
экстремистов в Израиле. Оно,
естественно, не можвт
удовлетворить археологов, которые
О
Q
О
О
О
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
с
о
о
о
о
о
о
о
с
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
затем и копают, чтобы
внимательно изучить то, что
найдено. Мо теперь дело дошло
до того, что раскопки
приходится проводить под
защитой полиции. Более того, один
из министров страны вообще
запретил трогать
человеческие кости. Это вызвало
возмущение ученых, и теперь
высокопоставленные
чиновники пытаются найти
компромиссное решение: разрешить
откапывать хотя бы кости
старше пяти тысяч лет.
Телеработа —
дело домашнее
Выполнение на дому
административных,
хозяйственных, бухгалтерских и иных
нужных фирме видов
деятельности довольно давно,
даже по европейским
меркам, не говоря уже о США,
широко практикуется
штатными работниками многих
учреждений Но только в
последнее время появляются
также частные конторы
такого типа. И это не простейшее
дежурство на квартирном
телефоне. Тут нужны и факс, и
электронная почта.
Убедительный пример
этого — организация и
деятельность бюро в Англии в
составе всего одного человека. Но
какого необыкновенного
человека, подумают некоторые,
и ошибутся. Все дело в
слиянии возможностей, сил
отдельного предприимчивого
-индивидуума и богатейшего
потенциала компьютер и нга,
Сгелекоммуникаций и
информационных технологий.
Владелец дома (или коттеджа) в
районе престижных
теннисных турниров «Большого шле-
Л*а» на юге Лондона —
Уимблдоне с апреля 1003 года
стал одновременно
руководителем и единственным
исполнителем частного бюро,
специализируясь на консуль-
^ тациях в области связей с об-
О щественностью — «паблик
рилейшнэ». Его сверхзадача
^была такой — предоставить
С клиентам уровень
обслуживания не ниже, чем в крупных
О компаниях. Не слабо?
q Не слабо, но и нереально,
утверждали всегда готовые к
О худшему пессимисты. Но
О ведь известен парадокс:
эффективность решений обрат-
° но пропорциональна числу
q участников совещания. И
бюро выжило и процветает.
О Доступ к глобальной системе
0 передачи данных «Интернет»
через сеть «Компьюсерв»
О дает в руки хозяина этого
о «виртуального» немыслимого
бюро почти все раэновидно-
О сти информации — от
мелкого технического совета до
межличностного контакта.
Экипировка его домашнего
очага, понятно, изменилась,
но ведь и он далеко не
домосед, судя по фото.
О
о
о
о
23

Потребности практики все
более не удовлетворяются
той скоростью обработки
информации, что позволяют
нынешние компьютеры Их
быстродействие просто мало.
Более того, оно отстает от
требуемого в десятки тысяч
раз-. Удивительно, но
проектированием систем
сверхбыстрой обработки
информации, или иначе —
элементов компьютеров
следующего столетия, занимаются
ученые и инженеры из Уфы.
Здесь, в Государственном
авиационно - техническом
университете и Институте
механики Башкирского
отделения РАН в сотрудничестве
с московским Институтом
радиотехники и электроники
РАН, исследователи пришли
к выводу, что ближайшим
реальным шагом, который мо-
жнт дать сто-тысячекратное
увеличение быстродействия,
станет переход на работу
непосредственно с несущей
частотой.
Частота радиосигнала
бывает несущая
(высокочастотная) и модулирующая
(низкочастотная) До сих пор вся
информация передавалась
именно через модулирующие
частоты, а это, естественно,
ограничивало ее объем,
передаваемый за единщу
времени. Переход же на
несущую частоту снимает эти
ограничения и одновременно
изменяет требования к
размерам и конструкции
элементов — интегральных схем.
Точнее, они могут быть уже в
тысячу раз мельче нынешних.
В этом случае произойдет
гораздо более плотная
упаковка решающих элементов
в конструкции новой
объемной интегральной схемы, что
обострит проблемы с
перегревом каждого из них.
Ученые в связи с этим
построили математические модели,
расчеты по которым
позволяют учесть дополнительные
теплофизические факторы.
В то м© время
традиционная и хорошо освоенная на
российских предприятиях
технология производства
плоскостных интегральных
схем ужв почти готова к
переходу на объемные
микросхемы.
Рождество сверхкомпьютера в Уфе?
«Голоса» с небес
Мыши как арбитр научного спора
В русских былинах нашему
богатырю достаточно было
приложить ухо к земле,
чтобы услышать далекий стук
копыт очередного супостата.
Это и на самом деле
возможно. Ученые-геофизики
сегодня легко регистрируют
шорохи в земле,
возникающие где-то от ветра,
прогрева почвы солнцем, от
деятельности людей.
Используют при этом, в отличие от
былинных времен, не ухо, а
чувствительную
сейсмическую аппаратуру.
Разумеется, цель такого
круглосуточного
прослушивания — контроль за
сейсмическими толчками и, не дай
Бог, за далекими
подземными ядерными испытаниями.
И вот получается, что такие
значительные сейсмические
события бывают все же
редко, между тем как фон
между ними заполнен довольно
слабым, но регулярно
прослушиваемым высокочастотным
шумом.
Вот этот подземный шум с
некоторых пор и привлек к
себе внимание сотрудников
Опытно-методической
сейсмологической партии
Института вулканологии, что на
Камчатке. Уровень этого
шума, как выяснилось, в
течение суток испытывает
колебания, изменяясь вдвое.
Кроме того, обнаружились и
дол гспври одические его
колебания с интервалом в две
недели.
Как считают
вулканологи, суточная динамика шума
отражает приливное
влияние солнца, а
двухнедельная — луны.
Зоологам-систематикам
брошен вызов. Пока они
определяли виды животных по
разнице в размерах и форме
частей тела, костей черепа и
так далее, некто смелый
вознамерился подвергнуть
сомнению всю эту морфомет-
рическую науку, авторитет
которой держится уже не
одно столетие.
Оказывается, чисто
экологические факторы могут
менять размеры и форму,
скажем, тех же костей черепа у
животных одной и той же
популяции в любую сторону.
Примером тому могут
служить данные многолетнего
исследования
санкт-петербургского ученого Ю. К. Га-
лактионова. Двенадцать лет
он следил за одной и той же
популяцией мышей —
водяной полевки на севере
Новосибирской области. С1076 по
1088 годы много чего
произошло в природе и мире.
Сменялись поколения
грызунов. Были холодные зимы и
не очень, засушливые лета и
влажные, кормовая база была
то лучше, то хуже. Все это
понятно. Дальше начинается
непонятное.
Естественно, что
численность мышей колебалась от
разных сочетаний этих
природных причин,
благоприятных и неблагоприятных. Но
вместе с численностью и
плотностью их населения у
зверьков плавно менялась и
форма черепа, достигая
заметных различий в разные
годы. Попади эти мыши в
руки двух разных экспедиций,
прибывших одна в самый
лучший сезон, а другая — в
самый худший, вывод они
сделали бы совершенно
ложный. Они бы признали
одних и тех же полевок за два
разных вида.
24

Цена солидарности
Когда на Колыме было хороию
Добыча алмазов из копоти и сажи
Любопытен
«золото-финансовый» аспект истории
первой мировой войны,
который исследуют в
московском Институте экономики
РАН.
Оказывается, перед той
войной золотой запас России
по величине занимал второе
место в мире (1200 тонн),
уступая только США (1500
тонн). Благодаря этому
обстоятельству финансовое
положение страны было
достаточно устойчивым. Годы
войны, сопутствующая
разруха, повышенные военные
расходы, однако, быстро вели
его к краху. Покупательная
способность рубля падала —
один рубль 1014 года к
Февральской революции стоил
уже не более 27 копеек.
Деньги печатали все
правительства, но особенно
много — Временное. В августе
1817 года были выпущены
«думские» кредитные
билеты номиналом 250 и 1000
рублей, атакжв знаменитые
«керенки» — дензнаки в 20 и
40 рублей. Они печатались
большими неразрезанными
листами без всяких номеров
и подписей. Широко
использовались и разменные марки
наподобие почтовых.
Покрытие золотом всего
этого «бумажного богатства»
непрерывно уменьшалось,
во-первых, за счет вывоза
металла за границу и, во-
вторых, за счет
постоянной эмиссии все новых и
новых бумажных платежных
средств. К моменту
октябрьского переворота российский
рубль был обеспечен
золотом только на 6,8 процента.
Удивительно, но наше
«мирное» время обесценило
рубль уже в тысячи раз.
Строго говоря, Колыма —
это всего лишь река на
нашем крайнем
Северо-Востоке, но мы как-то привыкли
понимать это название
гораздо шире. Край суровых
полярных широт со столь же
суровой историей... Однако так
было не всегда.
Когда-то на Колыме,
точнее на острове, где потом
появилась река с этим
именем, было тепло. Остров был
большой, его территория и
сейчас четко выделяется
геологами на карте Сибири в
виде Западно-Прикол ымско-
го блока. Мо самое главное
то, что остров тогда
находился на экваторе. И было
это недавно, всего
каких-нибудь полтора миллиарда лет
назад, в рифее.
Обнаружившие эту
древнюю историю московские
исследователи из
Объединенного института физики
Земли имени О. Ю. Шмидта РАН
воспользовались очень
точным методом — палеомаг-
нитными измерениями.
Оказывается, каждый камень на
дороге «помнит» время,
когда он застывал, переходил
из расплавленного в твердое
состояние. Естественный
геомагнитный фон того места,
где лава превращалась в
булыжник, четко
отпечатывался в его естественной
остаточной намагниченности. И
если измерить ее сейчас, то
можно точно определить,
откуда, с каких широт родом
каждый камень.
Так вот, Колыма с
близлежащими землями целиком
родом с экватора. Она долго
"дрейфовала на север, пока
не была однажды
«подцеплена» по дороге более крупным
островом — нынешней
Сибирской платформой. Да так
с ним и осталась.
Поистине бесценным
материалом оказался фуллерен —
одна из составляющих
свечной сажи. Мы уже писали о
его замечательных
свойствах — от сверхпроводников
до смазочных масел.
Теперь на повестке дня —
добыча алмазов из сажи и
копоти. Излишне напоминать,
что графит, алмаз и
фуллерен — это все разные
пространственные
кристаллические структуры чистого
углерода, а значит, и переходы
между ними, своего рода
перекристаллизация, в
принципе, в теории вполне
возможны. Все дело в том — как это
осуществить, то есть в
технологии.
Ученые и инженеры
московского
Научно-производственного объединения по
технологии машиностроения
теоретически оценили, что
переход «фуллерен-алмаэ»
должвн быть гораздо проще,
чем переход «графит-алмаз».
А ведь последним способом
у кого-то уже что-то
получалось. Вдохновившись этим
теоретическим выводом,
исследователи взялись за
опыты. Вначале они изготовили
чистый фуллереновый
порошок, нагревая сильным
током и испаряя таким
образом угольный электрод.
Полученную сажу смешали с
медным порошком, а из их
смеси слепили таблетки. Вот
эти-то таблетки и послужили
основным объектом
дальнейшей работы.
Таблетки обложили
взрывчатым веществом — гексоге-
ном, на который
«осуществлялось метание ударника»
со скоростью больше двух
километров в секунду. Далее
следовал взрыв, ударная
волна мгновенно сжимала в
объятиях таблетку
давлением до 40 гигапаскалей. В
результате исходно чистый
фуллэрен в смеси частично
превращался в графит,
частично — а алмаз.
Самые крупные алмазные
камушки в этих опытах
достигали размеров в шесть
микрон... Но это не беда.
Если заложить в эксперимент
больше сажи и больше
динамита, то. можно надеяться, и
алмазы из него выйдут
покрупнее.
Я
X
25

БИОГРАФИЯ ПРОБЛЕМЫ
U
SB л
I!
26
Посланники живой
грозы
На волне интереса к телепатии, биологической радиосвязи, психотронике,
охватившей определенные слои научной общественности в шестидесятые
годы, многие вдруг вспомнили полузабытые уже к тому времени «митогене-
тические лучи» А. Г. Гурвича. Оказалось, что многое из того, чем увлекались
и бредили энтузиасты шестидесятых — семидесятых годов, давно было
осознано и опробовано гораздо раньше — в двадцатых — тридцатых нашим
соотечественником Александром Гавриловичем Гу рви чем (1874—1954). По

всем данным выходило, что живые клетки как-то общаются между собой,
обмениваются важной информацией. И каналом такой биологической связи
служит сверхслабое ультрафиолетовое излучение.
В 1967 году автор этих строк студентом-практикантом лично участвовал
в подобных же опытах, проводимых в Новосибирском Академгородке под
руководством В. П. Казначеева и С. П. Шурина. Институт автоматики и
электрометрии СО АН производил впечатление организации, где не станут
морочить голову себе и людям сомнительными телепатическими сеансами, а
занимаются серьезной наукой. /
В тех опытах, по первому впечатлению, выходило так, что больные
клетки при размножении передавали «инфекцию» здоровым через кварцевое
стекло и не передавали через стекло обычное. «Инфекция» как будто бы
проносилась через стенку с помощью ультрафиолетовых квантов, а значит,
должна была иметь информационно-волновую природу.
Об успешных работах этой группы исследователей наш журнал уже
рассказывал читателям в свое время (см. статью Ю. Ярового «Говорила
клетка клетке...» в номере 3 за 1973 год). Тогда всех нас очень увлекал
довольно узкий аспект проблемы — лучи. Являются ли они лучами Гурвича
или нет, несут ли с собой какую-то информацию или не несут, и так далее.
Окончательного ответа вопросы эти тогда так и не получили.
Позднее судьба привела меня на кафедру биофизики биолого-иочвенного
факультета МГУ, которую в то время возглавлял В. Н. Тарусов. И опыты,
проводимые там, приводили к неутешительному выводу. Все, буквально все
вокруг — живое, полуживое, мертвое,— все светилось. Все испускало кванты
электромагнитного излучения, фиксируемые чувствительнейшими
фотоумножителями, но кванты эти рассеяны были по всему диапазону — от
инфракрасных до ультрафиолетовых. И понять — иесут ли они какую-нибудь
информацию, было невозможно. С уверенностью говорили лишь о том, что
все многообразие квантов есть отходы, энергетические сбросы тех или иных
химических реакций, каковых в живом несть числа, да и в неживом
достаточно — любая реакция окисления кислородом воздуха уже выкидывает
наружу лишний квант света.
Проблема «переизбытка» излучаемых живыми организмами квантов не
решена наукой и поныне (см., например, заметку «Молодой редис в
митогенетических лучах» в номере 8 за 1995 год), и может быть, не будет
решена еще очень долго.
Но есть другой, менее сенсационный и менее «физический», но более
общебиологический аспект той же проблемы. Лучей, передающих
информацию, может быть и нет, но то, что клетки в системе многоклеточного
организма определенно взаимодействуют между собой, сомнений не
вызывает. Речь идет о процессах морфогенеза.
В нем можно было бы ожидать, что процесс удвоения клеток-близнецов,
одинаковых потомков первой эмбриональной клетки, во многих поколениях
будет неограниченным. Однако это не так, очень скоро у клеток начинается
специализация. Возникает вопрос: кто всем этим руководит? Где «план»
строения будущего целого организма, которому явно подчиняются делящиеся
эмбриональные клетки?
Проблема эмбриогенеза волновала лучшие умы в прошлом и настоящем,
не решена она и по сей день. Наш журнал неоднократно обращался к ней в
прошлом (см., например, статью Ю. Симакова «Почему одинаковое
становится разным» в номере 4 за 1968 год). Ее решение опять же связывается
с именем и трудами А. Г. Гурвича, который, как выяснилось, занимался
далеко не только митогенетическими лучами.
Осенью 1994 года в Москве прошла Международная конференция,
посвященная стодвадцатилетню со дня рождения Александра Гавриловича
Гурвича. Один из ее организаторов, кстати,— внучатый племянник Гурвича, А
известный отечественный эмбриолог профессор Лев Владимирович Белоусов, |
согласился выступить на страницах нашего журнала с подробным рассказом , gj
о самой проблеме в целом и о вкладе в нее выдающегося российского ученого =, ~
А. Г. Гурвича. ||
С ГЛЕЙЗЕР, кандидат биологических наук £ =
27

Организм — это звук, воркующий в перенасыщенной волновыми
процессами сфере. Он посланник живой грозы, перманентно бушующей
в мирозданьи. Организм в мире — это событие, происшествие, стрела,
а не скучное бородатое развитие!
Парафраз из Осипа Мандельштама
Лев Белоусов
Как клетки зародыша определяют
свою судьбу?
Статья первая
II
Всем известно: многоклеточные
организмы животных и растений
развиваются из одной-единствснной
клетки — оплодотворенной
яйцеклетки, которая в ходе развития
многократно делится.
В результате возникают миллионы
специализированных или, как чаще
говорят биологи,
дифференцированных клеток организма. У высших
животных и человека насчитывается
по меньшей мере несколько сотен
различных их типов. Они образуют
закономерно построенные и
взаиморасположенные органы — отделы
головного мозга, глаза, мышцы, печень
и другие.
Закономерность структуры и
расположения органов достигается за
счет согласованных движений и
изменений формы многих десятков и
сотен клеток. Этот процесс
называется морфогенезом. Там, где природе
необходимо, морфогенез протекает с
поразительной точностью. Для
примера рассмотрим развитие органа
слуха позвоночных животных —
внутреннего уха. И ведь эта сложнейшая
и как будто точно рассчитанная
архитектурная конструкция возникает
из плоского участка клеточного пласта
(называемого эпителием) безо
всякого видимого чертежа или
разумного управления извне!
Так откуда же берется та
удивительная сложность и точность,
которая как будгго безо всяких усилий
бессчетное число раз
воспроизводится природой? Откуда клетки
зародыша знают, куда и с какой скоростью
им двигаться, какое положение в
целом организме занять, в состав
какого органа войти и в каком
направлении дифференцироваться? Эти на
первый взгляд наивные вопросы на
самом деле относятся к числу
наиболее трудных не только для биологии,
но и для естествознания в целом.
Как только натуралисты начали
знакомиться с развитием
организмов, перед нами встал именно этот
вопрос — откуда в развитии берется
порядок? На него давали два типа
ответов.
Некоторые ученые думали (и им
даже казалось, что они это видели
воочию), что все части будущего
организма уже заложены в зародыше «с
самого начала» и в тех же
подробностях, что и во взрослом организме
(рисунок 1). В дальнейшем, по
мнению этих ученых, происходит лишь
только рост уже
«предрасположенных» зачатков. Сторонники такого
мнения назывались преформистами
(преформизм приблизительно
переводится.,, как предобразование).
Самые крайние (а впрочем, если
подумать — то всего лишь самые
последовательные) адепты
преформизма полагали, что в зародыш
вложен во всех деталях не только тот
организм, который непосредственно
из пего разовьется, но и все его
потомство — как бесконечный ряд
уменьшающихся матрешек. На
первый взгляд может показаться
странным, что сторонником такой,
казалось бы, очевидно нелепой точки
зрения был великий немецкий фи-
28

лософ и математик Лейбниц (1646—
1716). Но это было тесно связано с
его философскими воззрениями,
гласящими, что в мире не может
возникнуть ничего поистине нового, что
не существовало бы прежде. Будучи
провидческими в области
классической физики (Лейбниц предвосхитил
законы сохранения вещества и
энергии), эти взгляды привели, как мы
теперь понимаем, к совершенно
несостоятельным выводам в биологии.
Так начался длительный и драмати-
ется, времена, когда «утечка мозгов»
направлялась в сторону,
противоположную нынешней!
Вольф явился одним из
основателей учения, противоположного
преформизму. Оно называлось
эпигенезом (примерный перевод —
новообразование) и гласило, что структуры
организма могут возникать в
зародыше из бесструктурного или же менее
структурированного состояния.
Несмотря на то, что постепенно (уже
после Вольфа, который так и умер
1. Некоторые ученые думали, что все
части будущего организма уже заложены
в зародыше с «самого начала».
ческий период отдаления и
сближения, понимания и непонимания
между науками о живом и неживом —
период, который только в наши дни
входит, как можно надеяться, в
русло конструктивного взаимодействия.
Несмотря на очевидную для нас
неправильность преформизма, это
учение на протяжении более чем
столетия было господствующим.
Когда в 1759 году
двадцатичетырехлетний немецкий врач и
естествоиспытатель Каспар Фридрих Вольф
осмелился открыто выступить против
преформизма и сообщил о том, что
ранние зачатки органов в зародыше
цыпленка вовсе не имеют той
формы, которую они потом приобретают
(что было совершенно правильно),
он лишился возможности получить
должность в университетах своей
страны. Молодому ученому пришлось
переехать в неведомую ему Россию,
стать членом Петербургской
Академии и одним из зачинателей
биологии в нашей стране. Были, оказыва-
почти безвестным) накапливалось все
больше фактов в пользу эпигенеза,
это учение прививалось с трудом: уж
очень непонятным казалось, как
может (и может ли в действительности)
нечто более простое становиться
«само по себе» более сложным. Это
противоречило и обыденному опыту,
и законам классической физики. Как
бы то ни было, более чем через сто
лет после Вольфа, когда ученые уже
достаточно хорошо представляли себе
на микроскопическом уровне
развитие организмов, преформизм воскрес
снова. Конечно, никто в это время
уже не утверждал, что в
сперматозоидах сидят маленькие человечки, как
это делали за двести лет до того.
Новый преформизм был более
утонченным: допускалось, что преформа-
ция осуществляется на химическом
уровне, то есть, что, начиная с самых
ранних стадий развития (например, в
яйцеклетке), существуют химические
(может быть — невидимые)
предшественники всех органов, причем они
«J
29

SI
5 51
К *
it
уже прсдраспрсдслены так, как и во
взрослом организме.
Дискуссия вокруг этой проблемы
сыграла большую стимулирующую
роль и фактически привела к
возникновению современной эмбриологии.
Немецкий ученый Вильгельм Ру
понял (это произошло в восьмидесятых
годах прошлого века), что никакое,
сколь угодно подробное описание
нормального развития не может
решить, прав или неправ новый
преформизм — требуется
принципиально иной, экспериментальный
подход.
Ру предложил: надо
экспериментально нарушить целостность
зародыша, например, удалить какую-либо
его часть или изменить ее
местоположение в целом зародыше. Если
возникнет нормальный зародыш —
это явится достаточным
свидетельством того, что, по крайней мере, до
той стадии развития, на которой
производился опыт, предраспределения
не было.
Ру не ограничился декларацией, а
поставил соответствующий опыт. Он
взял яйцеклетку лягушки на той
ранней стадии развития, когда она
только лишь разделилась на две первые
клетки (клетки, на которые делится
яйцеклетка, называются бластомера-
ми). Один из бластомеров Ру убил,
уколов раскаленной иглой, и стал
смотреть, что возникнет из другого.
Из него получилась примерно
половина зародыша, который в
дальнейшем в нормального головастика
превратиться не смог. Ру сделал
вывод, осторожно склоняющийся к
преформизму: возможно, уже на стадии
двух бластомеров в лягушином яйце
существует прелокализация зачатков:
зачатки правой стороны прелокали-
зованы в одном бластомерс, а
зачатки левой стороны — в другом.
Позже оказалось, однако, что Ру
стал жертвой технического
несовершенства опыта: убитый бластомер,
оставшись в контакте с живым,
тормозил развитие последнего. Но это
выяснилось много позже, когда
научились, вместо того чтобы убивать
один из бластомеров, отделять их
друг от друга тонкой волосяной
петлей. Однако через несколько лет после
опыта Ру внимание всех
эмбриологов привлекли опыты другого
немецкого биолога — Ганса Дриша.
Дриш работал на Неаполитанской
зоологической станции (основанной,
кстати сказать, незадолго до того по
инициативе нашего замечательного
эмбриолога А. О. Ковалевского) на
зародышах морских беспозвоночных
животных из типа иглокожих —
морских ежей. До сих пор, вот уже более
ста лет, морские ежи остаются
излюбленным объектом эмбриологов
всего мира: их легко искусственно
оплодотворить, они откладывают
огромное количество икринок,
которые развиваются строго синхронно,
само развитие отличается большой
точностью и «каноничностью».
На этом объекте Дриш и занялся
разделением первых двух
бластомеров. Но делал он это другими
методами. Яйца морских ежей слишком
мелки, чтобы использовать здесь
метод Ру — и это оказалось к лучшему.
К тому времени было известно, что
если поместить зародыши в морскую
воду, лишенную ионов кальция, они
легко распадаются на отдельные
клетки. Дриш так и сделал: поместив
культуру яйцеклеток на стадии двух
бластомеров в пробирку с такой
водой, он их некоторое время сильно
встряхивал, а потом переносил в
обычную морскую воду. В результате
бластомеры отходили друг от друга и
дальше развивались самостоятельно,
хотя и оставались под общей
яйцевой оболочкой. Результат оказался
замечательным и прямо
противоположным тому, что получил Ру:
каждый из двух разделенных
бластомеров дал начало не половинке
зародыша, а целой личинке, хотя и
уменьшенных размеров. Способность части
яйцеклетки давать целое Дриш
назвал эмбриональной регуляцией.
Забегая вперед, скажем, что со
времен Дриша эмбриональные
регуляции воспроизводились в
экспериментах на зародышах огромное
число раз. Правда, зародыши различных
животных различаются между собой
по тем стадиям развития, на которых
они проявляются. Иногда
возможность образовывать из части целое
исчезает по ходу развития раньше,
иногда — позже, но она всегда
имеется. Некоторое время думали, что
способность к регуляциям угасает по
мере эволюционного
совершенствования вида, но это оказалось
неправильным: например, когда научились
манипуляциям с зародышами
млекопитающих, оказалось, что и они об-
30

ладают прекрасными
регуляционными способностями. Рождение
однояйцевых близнецов — это та же дри-
шевская регуляция, осуществленная
самой природой. Важно знать и
следующее: на тех достаточно поздних
стадиях развития, когда отдельная
часть зародыша уже неспособна
давать целое, регуляции могут
осуществляться внутри отдельных зачатков
органов. Например, от раннего
зачатка парной конечности или глаза,
или какого-либо другого органа
можно отделить большую часть, но тем
не менее возникнет целый орган.
Таким образом, единая
регуляционная система по ходу развития
распадается на частичные, но тоже внутри
себя регуляционные подсистемы.
Запомнив этот вывод, вернемся к тем
выводам, которые сделал сам Дриш.
Первый из них состоял в том, что
преформизм несостоятелен и в
своем утонченном, химическом
варианте: действительно, обнаруженные
эмбриональные регуляции
несовместимы ни с какой прелокализацией
зачатков. Исторической заслугой Дриша
было, однако, то, что он не
остановился на этом чисто негативном
выводе, а сформулировал
вытекающий из его экспериментов закон, по
которому любая часть зародыша
(клетка, группа клеток) определяет свою
судьбу, то есть свое будущее в ходе
развития. Этот закон Дриша
формулируется очень просто: судьба части
зародыша есть функция ее
положения в целом.
Здесь надо познакомиться с таким
понятием эмбриологии, как карты
зачатков. Суть дела в том, что,
помечая каким-либо способом (такие
способы разработаны сейчас весьма
тщательно) отдельные участки
зародыша, можно выяснить, во что они в
дальнейшем разовьются. На
основании таких наблюдений и составляют
для данной стадии развития карту
зачатков, обозначая, какие части во
что превратятся. Очень грубая карта
для зародыша морского ежа на стадии
бластулы представлена на рисунке
2АГ Аналогию с картой можно
продлить и дальше, приписав каждому
зачатку определенные координаты.
Этому помогает то обстоятельство,
что с самого начала развития
яйцеклетка, как и земной шар,
поляризована: северному полюсу
соответствует так называемый анимальный
полюс яйцеклетки, а южному —
вегетативный. Соответственно яйцеклетка
имеет экватор. Каждый из
картированных участков расположен между
определенными анимально
-вегетативными широтами. Следующая стадия
развития показана на рисунке 2^.
Разрежем мысленно бластулу по
меридиану (эта операция полностью
идентична операции по разделению
первых двух бластомеров). Известно,
что если разрезанный зародыш
остается жизнеспособным, он
замыкается снова в сферу, как показано на
рисунках 2Бг и 2БГ Если бы развитие
шло по преформистскому варианту,
то в результате возникло бы
уродливое образование, показанное на
рисунке 2Б3. В действительности же в
результате регуляции получается то,
что показано на рисунке 2Б4, то есть
уменьшенная копия нормального
организма (рисунок lA^). Понятно, что
для этого каждая часть должна
«переопределить» свою судьбу в
соответствии со своим новым
положением в анимально-вегетативных
координатах вновь замкнувшейся
уменьшенной сферы, то есть вести себя
как раз в соответствии с законом
Дриша.
Закон Дриша уже содержит в себе
зародыш будущей теории морфоге-
нетических полей: действительно,
«ощущение» частью своего положения в
некоторой внешней системе
координат есть самая общая формулировка
физического ноля (например, элект-
2. Уже более ста лет морские ежи
остаются излюбленным объектом
эмбриологов. На рисунке схематически показан
регуляционный процесс развития.
31

s
о
в-
I
ростатического). Казалось бы,
эмбриология должна была сблизиться с
физикой. Однако тогда этого не
произошло из-за резкой
«антифизической» позиции самого Дриша. Надо
сказать, что он имел для этого
определенные основания. Чтобы их
понять, нам надо поговорить о
господствовавшей в его времена идеологии
классической физики, которую часто
обозначают, как однозначный
детерминизм.
Основы этой идеологии были
заложены еще Галилеем и Ньютоном и
окончательно формализованы в
начале XIX века французским
математиком П. Лапласом. В ее основе
лежала все та же лейбницева идея,
что в мире не может совершаться
ничего поистине нового, чего в
некоторой измененной форме не
наблюдалось прежде. Утверждалось, что
весь мир «прошит» однозначными
причинно-следственными связями и
что каждая причина не может
породить более чем одно следствие.
Исходя из такой идеологии,
основным методом познания мира
признавался редукционизм: любые
окружающие нас структуры и процессы
надо стремиться разлагать на все более
дробные элементы, чтобы
«докопаться» до той причинно-следственной
решетки, которая одна только и
может дать нам полное знание,
возможность предсказания и,
следовательно, овладение миром в
интересах человека. Такая победительная и,
казалось бы, оптимистическая
идеология овладения природой путем ее
разложения господствовала в умах
людей вплоть до недавнего времени.
Лишь сегодня мы начинаем
осознавать, что именно она привела нас к
экологическому кризису и другим
потрясениям.
Дриш был одним из первых, кто
ополчился на эту идеологию исходя
из чисто академических
соображений, связанных с его
экспериментами. В результате он не потерял
профессорской должности, как Каспар
Фридрих Вольф, но все же оказался
оттесненным на периферию и обрек
себя на научное одиночество. Он
ясно понял и имел мужество
громогласно заявить, что эмбриональные
регуляции несовместимы с
однозначным детерминизмом или, как он
предпочитал выражаться, с «маши-
ноподобным» поведением
организмов. Действительно, из того факта,
что один бластомер на стадии двух
клеток может дать начало либо
половине организма (если он входит,
как при нормальном развитии, в
состав целого), либо целому организму
(когда он изолирован), следует, что в
нем не содержится однозначная (и
тем более точно прелокализованная)
«информация» о его будущей судьбе
и, значит, никаким сколь угодно
подробным анализом ее оттуда не
извлечь.
До этого момента Дриш был
совершенно прав. Его во многом
роковая ошибка была, как ни странно,
связана с тем, что он переоценил
силу своего противника: он был
непоколебимо уверен, что
неорганический мир существует по «машино-
полобным» законам однозначного
детерминизма и лишь живая природа
их нарушает. Поэтому он решил, что
«фактор целого», определяющий
судьбу частей зародыша, присущ только
живому, он витален. Дриш назвал
этот фактор энтелехией (термин
Аристотеля) и провозгласил, что
энтелехия может лишь постулироваться, но
не быть познанной, особенно в
понятиях физики и химии. Такая
непримиримая позиция не только
определила внутренний трагизм
дальнейшей научной судьбы Дриша
(оказавшегося в конечном счете вне
науки), но и оттолкнула многих,
можно сказать — подавляющее
большинство экспериментально мыслящих
биологов от дальнейшей разработки
столь важной и блестяще начатой
Дришем проблемы.
Многих, но не всех. К счастью, в
науке всегда были и будут одиночки,
те, по выражению В. И. Вернадского,
«отдельные личности», которые
«более правы в своих утверждениях, чем
целые корпорации ученых или сотни
и тысячи исследователей,
придерживавшихся господствующих взглядов».
Одной из таких личностей был
российский биолог Александр
Гаврилович Гурвич, который сыграл
решающую роль в дальнейшей разработке
проблемы мор фо генетических
полей.
А. Г. Гурвич принадлежал к тем
многочисленным отечественным
биологам, которые получили
прекрасную выучку в Германии и были
тесно связаны с высокими традициями
тогдашней немецкой науки. В 1897
32

году Гурвич окончил как гистолог
медицинский факультет Мюнхенского
университета, ■ одного из лучших в
Германии, и затем в течение
нескольких лет работал в ведущих
лабораториях Страсбурга и Берна.
Однако общие тенденции тогдашней
науки, направленной либо на
простое описание, либо на
аналитическое расчленение биологических
явлений, молодого ученого не
удовлетворяли.
Понимание, каким путем надо
идти, пришло к нему не в пылу
научных дискуссий с коллегами,- а во
глубине тогдашней России (в
Чернигове), куда он оказался
заброшенным в 1904 году, будучи
мобилизованным в качестве врача на военную
службу. Врачебные обязанности, хотя
и оказывались порой неожиданными
(Гурвич любил вспоминать, как он
пришивал унтер-офицеру нос, почти
отрубленный топором в пьяной
драке), но оставляли много времени для
раздумий. Именно в этой среде
Гурвич понял, каким путем следует идти.
Гурвич наметил смелую,
совершенно непривычную для своего времени
научную программу: надо не
расчленять процессы развития организмов
на возможно более дробные
причинно-следственные звенья, а,
напротив, объединять их гт«тем отыскания
обобщающих математических
законов. Выбору такого пути,
несомненно, способствовало его редкое для
биологов знание и понимание
физики. Многое в этом отношении
Гурвич почерпнул у своего
родственника и близкого друга Леонида
Исааковича Мандельштама — впоследствии
знаменитого ученого, академика,
основателя так называемой московской
школы теоретической физики.
(Среди московских физиков до сих пор
ходит легенда о том, как волновался
молодой Мандельштам перед
ответственным экзаменом по физике и
как хорошо тогда ему помог врач
Гурвич. За это Мандельштам
пересказал Гурвичу теорию
относительности Эйнштейна сразу же после ее
появления в печати.)
Как же найти искомый
математический закон? Именно здесь, по
мысли Гурвича, должен заработать
закон Дриша. Положение
эмбриональной клетки в целом должно на
длинном временном отрезке и по
какому-то закону определять
скорость и направление ее движения, а
также последовательные шаги диф-
ференцировки. И такой закон
должен действовать во всех живых
организмах, а не только в тех (и на тех
стадиях развития), где удалось
обнаружить эмбриональные регуляции. •
х .о
Лев Владимирович БЕЛОУСОВ — член-
корреслондент Российской Академии
естественных наук, доктор
биологических наук. Работает в Московском
государственном университете имени
М В. Ломоносова, профессор кафедры
эмбриологии биологического
факультета. Сфера научных интересов —
морфогенетические поля в
развивающемся организме. Настоящая статья —
его первое выступление в нашем
журнале
2 Знание — сила
33

ФОКУС
Японская
атомная
бомба...
Историю того, как в фашистской Германии «чуть
было» не создали свою атомную бомбу, мы уже
рассказывали*. Теперь» в период, когда весь мир отметил
полувековой трагический юбилей Хиросимы и Нагасаки,
заговорили и японские ученые. Нельзя сказать, чтобы во
весь голос: чуть ли не единственному дожившему до
наших дней участнику тогдашних тайных работ,
профессору Тацусабуро Судзуки, исполнилось восемьдесят три
года. Но память и сообразительность он сохранил
достаточные...
Итак, оказывается, еще в 1940 году в лабораториях
Страны восходящего солнца приступили к первым
исследованиям того, можно ли высвободить
мгновенным взрывом непомерную энергию, скрывающуюся в
атомном ядре. Работы шли размеренным, но
неспешным шагом вплоть до поражения Японии в
1945 году.
Что конкретно было достигнуто, во всех
подробностях не ясно: перед самым началом
американской оккупации японские физики уничтожили все
лабораторные архивы, а победители под горячую руку
затопили в океане все мало-мальски крупное
оборудование.
Операции, подобной «Алсос», когда американцы
допрашивали немецких ученых об их атомных
секретах, в Японии они почти не проводили, а
при немногочисленных допросах им было
сказано совсем немногое. На том, как говорится,
сердце и успокоилось. Позже в свет вышли
воспоминания нескольких японских атомщиков, но
и они обходили стороной немало важных
вопросов.
Сложнейшей задачей для любых атомщиков тогда было
сепарировать достаточное для бомбы количество
распадающегося изотопа ураиа-235 из урана-238. В
США, где параллельно использовали для этого сразу
несколько методов, крупнейшая установка — трехты-
сячетонный циклотрон Калифорнийского университета в
* Б. Силкин. Немецкая атомная бомба. Не хотели или не смогли? —
* «Знание — сила», 1993 год, № 8.
34

Почему остров Сайпан
не стал второй Хиросимой?

Беркли — нарабатывала в сутки лишь 2,8 грамма урана-
235.
Японцы тоже были намерены создать аналогичный
прибор, но им необходимо было получить немалое
количество высококачественной стали — пятьдесят тысяч тонн,
согласно их подсчетам. Страну же беспрерывно
бомбили; квалифицированные рабочие давно на фронтах, так
что металлургическая промышленность с подобным
заданием справиться все равно бы не сумела.
Правда, один из физиков решился предложить
переплавить пять или шесть тяжелых крейсеров. Это показалось
святотатством против «божества» — императорского
флота, и руководитель исследований, профессор Есио
Нисина, не дал ходу этой кощунственной инициативе.
Он вообще был противником спешки: пусть программа
развивается шаг за шагом, постепенно.
В 1945 году, как вспоминает ныне Тацусабуро Суд-
зуки, носивший тогда воинское звание
подполковника и осуществлявший связь между наукой и
вооруженными силами: «Все мы были уверены, что бомбу
сделать сумеем». Только нужно работать поэнергичнее.
Огромными усилиями перед самым концом войны в
Японии уже пустили в дело пять довольно солидных
сепарацнонных устройств, обогащавших уран. Работы
продолжались. Дух исследователей был достаточно
высок, ведь даже после того как вслед за Хиросимой
подвергся атомной бомбардировке Нагасаки, главное
командование объявило, что оно будет сражаться до
последнего, и только прямой приказ императора
положил конец войне.
Еще одним препятствием к созданию бомбы была
нехватка урана. Планы получить его от немецких
союзников не реализовались, так как обеим сторонам не
хотелось делиться атомными секретами: «дружба
дружбой, а бомба врозь»! А тут еще американский воздушный
налет, во время которого пострадал институт, где
работали физики. И все же до самой Хиросимы успех
казался столь близким, что стали уже подумывать, куда
бы ее сбросить. К берегам самих Соединенных Штатов
долететь тогда японские самолеты не могли, авианосцев
практически уже не было. Так что выбор пал на остров
Сайпан в Марианском архипелаге, что в западной части
Тихого океана. Этот клочок суши принадлежал до
войны Японии, но ее войска были оттуда выбиты еще в
1944 году. На острове американская авиация соорудила
й свою базу, и бомбардировщики ежесуточно волнами
U летали к Японским островам.
°g Теперь-то Судзуки признает: «Наши работы были на
„~ предварительном и примитивном этапе». Впрочем, япон-
11 цам уже удалось, пользуясь тепловой диффузией, выра-
mj батывать гексафторид урана — газ, играющий роль
36

первой ступени в обогащении этого элемента. Но
доводить уран-235 до нужного уровня очистки они так и не
научились.
Но в чем японцы, несомненно, преуспели, так это в
атомной теории. К тому времени физики-теоретики
К ноте ко го университета уже вычислили, что при
каждом акте радиоактивного распада образуется 2,6
нейтрона, а это очень важно знать при работе с ураном-235,
чтобы получить его критическую массу. Сейчас,
конечно, известно, что правильная величина здесь составляет
2,4 нейтрона на один акт распада, но все равно для тех
времен это совсем неплохое попадание в цель.
По воспоминанию Судзукн, японские ученые надеялись
в недалеком будущем получить один килограмм урана-
235, а этого было бы достаточно, чтобы создать бомбу,
чья мощь была бы эквивалентна 18 тысячам тонн
обычной взрывчатки — тринитротолуола. «Если б
только у нас было необходимое оборудование»,— вздыхает
ветеран.
Исследовавший все эти события американский историк
Роберт Уилкокс лет десять назад выпустил книгу
«Тайная война Японии». В ней он упоминает, что во время
войны правительство страны приказало перевезти
большую часть научного атомного оборудования на
оккупированный японцами Корейский полуостров, в портовый
город Хыннам, где необходимой для исследований
электроэнергии было в избытке, да и бомбили поменьше. Но
теперь это территория Северной Кореи, которую
недаром называют самым закрытым государством в мире,
так что узнать что-либо невозможно.
Ну а если б «все, что надо, удалось, там, где надо,
взорвалось»?*
— Никаких колебаний или сомнений перед ее
применением японские атомщики не испытывали,—
свидетельствует Судзуки.— Никто из них даже и не представлял
себе, насколько это было бы ужасно. Мы просто делали
все, что в наших силах, чтобы ее изготовить.
Сейчас японские власти обо всем этом вспоминать не
любят. Они предпочитают сами видеть и другим
демонстрировать страну только как жертву ядерной
бомбардировки, а не как несостоявшуюся ядерную державу.
Есть в Хиросиме Мемориальный музей мира. Его
главная тема благородна — запрещение ядерного оружия,
упоминания о японских усилиях в этой области там нет.
Директор музея Хироси Хорада признает, что знает об
этих работах, но: «Мы не включили их в экспозицию из-
за недостатка в музее места».
Борис СИЛКИН
* Эти замечательные строки принадлежат перу С. Михалкова н д я
посвящены испытанию советской водородной бомбы. ^ тс
37

ПРОБЛЕМЫ ПЛАНЕТЫ ЗЕМЛЯ
Никита Максимов
Тихоокеанское
пианино
«Фудзияма проснулась/ Японии грозит извержение
священного вулкана!»
С такими заголовками недавно вышли все японские газеты.
Выяснилось, что после трех столетий молчания вулкан может
в самое ближайшее время проснуться и причиной этому будет
землетрясение. Именно оно, по мнению японских ученых может
сыграть роль своеобразного спускового крючка.
Но на сегодняшний день точно предсказать момент и место
возникновения землетрясений невозможно. Проблема
заключается в том, что ученые пока не всегда могут понять
причины и механизмы их зарождения.
Если же опираться на современную геологическую теорию,
получившую название тектоника литосферных плит, то в некоторых
случаях (для Фудзиямы особенно) удается построить более надежный
прогноз этих катастрофических процессов. Наш рассказ
именно о такой изящной и красивой модели тектонических
клавиш, которую разработали академик Российской академии
естественных наук Олег Георгиевич Сорохтин и его ученик,
член-корреспондент РАЕН Леопольд Исакович Лобковский.
Не проходит и недели, чтобы где-
нибудь на земном шаре не был
зарегистрирован сколько-нибудь
значительный толчок. Из трехсот тысяч
землетрясений, которые
регистрируются в течение года, пятьдесят —
разрушительные. Статистика
утверждает, что один человек из каждых
восьми тысяч жителей Земли
погибает при землетрясениях, а десять
так или иначе страдают от них. И
будут в ближайшее время погибать и
страдать. Почему? Несмотря на то,
что уже сейчас предложено огромное
количество методов прогноза
землетрясений, точный прогноз
времени, места и силы появления сильных
сейсмических толчков пока
невозможен. В лучшем случае ученые могут
сказать, что в этом месте (площадью
в сотни километров) в этом
десятилетии произойдет сильное
землетрясение.
Видимо, это связано с тем, что до
недавнего времени в основном
изучались разнообразные явления на по-
38

верхности Земли. При прогнозных
исследованиях это были так
называемые предвестники — аномальные
изменения физических и химических
характеристик земных недр в
районах наблюдения. Кроме того,
проводились записи сейсмических
колебаний грунта, предшествующих
землетрясениям. И эти сейсмограммы и
записи предвестников изучались вдоль
и поперек. Их измеряли,
обрабатывали, строили спектры,
коррелировали, синтезировали... Но
постепенно ученые осознавали, что, зная
только внешние проявления и не
понимая глубинных причин, вызвавших
сейсмический толчок, трудно делать
точные прогнозы.
Стоит сказать, что если для людей
землетрясение — событие
трагическое и случайное, то для Земли —
это показатель нормальной
жизнедеятельности. Согласно теории
тектоники литосферных плит (ей журнал
посвятил много публикаций и
поэтому — коротко), на поверхности
Земли непрерывно в разных
направлениях передвигаются семь крупных
плит. В тех местах, где они
сталкиваются — если это две
континентальные плиты,— вздымаются
высочайшие горы. Так, Гималаи были
образованы в результате столкновения
Индостана и Азии. Когда же
сталкиваются легкая континентальная и
тяжелая океаническая плиты, послед-*
няя опускается в мантию, под край
континентальной. Мощные
динамические процессы во всей зоне
взаимодействия плит создают
грандиозные напряжения земной тверди, и
когда какой-то ее участок не
выдерживает нарастающих нагрузок, тут и
происходит сдвиг, слом, разрыв. То
есть землетрясение.
Неудивительно, что большинство
землетрясений — почти девяносто
пять процентов — происходит по
краям плит. А в Тихоокеанском
поясе, который оконтуривает
Тихоокеанскую литосферную плиту,
происходит около девяноста процентов всех
землетрясений земного шара
(рисунок 1).
Все эти сведения давно известны,
но нам, естественно, интересна та
часть Тихоокеанской плиты, которая
пододвигается под Азиатский
континент в районе Курило-Камчатской
островной дуги и Японских
островов. Именно тут тектонические
движения вызвали многочисленные
землетрясения на Курильских островах,
Камчатке, Сахалине, а также в
городах Нефтегорске и Кобе (рисунок 2).
«Что получится, если рассмотреть
землетрясения вдоль западного
побережья Тихого океана с точки
зрения тектоники плит, не принимая в
расчет разнообразие их внешних
проявлений?» — примерно так спросили
сами себя геофизики Олег Сорохтин
и Леопольд Лобковский. В
результате возникла очень интересная
концепция.
Зона стыка Тихоокеанской и
Азиатской плит выглядит так. Край
океанической плиты подныривает под
окраину континентальной плиты, и вдоль
всей линии их соприкосновения воз- '
никают глубоководные желобы.
Островные дуги, окаймляющие край
континентальной плиты, нависают
над пододвигаемыми под них
участками океанической плиты, подобно
гигантскому карнизу. Передняя часть,
фронт этого карниза, постоянно
испытывает сильные напряжения, так
как находится в зоне
непосредственного взаимодействия плит. Трение
пододвигаемой океанической плиты
о подошву островодужной структуры
вызывает деформацию последней. В
результате на границах плит
возникают сильные напряжения. И когда
на каком-либо участке карниза
предел прочности пород не выдерживает
роста напряжений в земной глубине,
происходит разлом, разрушение
структур, которое отзывается на
поверхности землетрясением. Иными
словами, образовавшийся разрыв
сбрасывает напряжение, возникает
упругая отдача — она и вызывает резкое
перемещение фронтальной
поверхности островной дуги, своего рода
тектонического поршня (рисунки 3—4).
39

с
л
Распределение землетрясений по земному шару.
§1 Но, восстановив свое исходное по-
|| ложение, пластина продолжает оста-
| ваться в зоне активного взаимодей-
1 ствия литосферных плит. Ее вновь
начинает затягивать вглубь, и напря-
щ жения опять нарастают. Снова
происходит «выстрел» — землетрясение.
По мнению авторов модели, эти
события случаются с периодом в
восемьдесят — триста лет, в
зависимости от скорости поддвига плит,
материала, слагающего выступ, и его
размеров.
Такая ситуация теоретически
могла бы длиться до бесконечности. Но
в процессе поддвига океанической
плиты под материковую происходит
эрозия подошвы этого выступа.
Продукты разрушения поступают в
горячую зону глубинного взаимодействия
плит (зона Заварицкого — Беньоф-
фа), там переплавляются и в виде
вулканических пород выбрасываются
на поверхность. Океаническая плита
как бы стесывает фронтальную, вос-
точ1гую кромку карниза островных
дуг, переправляет продукты
разрушения к западу и там выбрасывает их
на поверхность, наращивая с
западной стороны массив островных дуг.
В результате под воздействием
Тихоокеанской плиты такие островные
f, дуги неумолимо приближаются к
^ Азиатскому материку (рис. 5).
| Подтверждением этого процесса
* служат материалы бурения на скло-
нах островных дуг, обращенных в
сторону океана. Оказалось, что
породы во фронтальной части
островной дуги всегда заметно старше
подобных пород в тылу этой же дуги.
Если поддвиг океанической плиты
под островную дугу продолжается
достаточно долго, то таким путем
постепенно перерабатывается и вновь
«обновляется» почти весь материал
дуги. Так, для Курильской дуги
время полного «обновления» ее пород
приблизительно равно восьмидесяти —
ста миллионам лет. За это же время
сама дуга приближается к
континенту примерно на триста километров
(со скоростью около трех
миллиметров в год).
Картина постоянно
разрушающегося края материковой плиты
завораживает. Употребляя слова «край
плиты», мы как бы подразумеваем
его бескрайность. Но это не так. До
сих пор карниз островной дуги,
обращенный к океанической плите,
рассматривался в разрезе. А если
взглянуть на зону взаимодействия двух
плит в плане, то, как показал
Леопольд Лобковский, вся структура
островных дуг западной окраины
Тихого океана разобьется как бы на
отдельные пластины-клавиши,
приблизительно прямоугольной формы: сто —
двести километров в ширину и около
ста километров в длину (рис. 6).
Идея разделения зоны стыка двух
40

АЗИЯ
2. Островные дуги и желоба на западе
Тихого океана
плит на серию пластин-клавиш —
основа того подхода к прогнозу
землетрясений, который развивают
исследователи.
Обособленная боковыми
разломами, которые можно определить
геоморфологическими и
сейсмическими методами, каждая клавиша, по
мнению российских ученых, ведет
себя как единое целое. Это — единая
структурная единица. Каждая из
клавиш деформируется за счет трения о
пододвигаемую плиту и смежные
клавиши. В результате, когда
«сбрасывается» одна клавиша, она влияет на
соседние и может спровоцировать
землетрясение в соседних участках.
Как правило, землетрясения
ограничиваются либо одной, либо двумя —
тремя клавишами. Три клавиши —
это уже колоссальное землетрясение.
К стыкам двух плит относится
наибольшее количество землетрясений —
здесь деформации происходят в
тыловой части клавиш. Однако
наиболее интенсивные деформации, с
которыми связаны самые сильные
землетрясения и цунами, приурочены к
фронтальным участкам клавиш. К
землетрясениям такого типа,
например, относилось знаменитое
Чилийское землетрясение 1960 года.
Ассоциация клавиши — рояль уже,
наверное, пришла вам в голову,
поэтому продолжим ее. Если рояль —
восточное побережье Азии, то
можно ли предположить, что музыкант —
Тихоокеанская плита — с
одинаковой периодичностью бьет по всем
клавишам?
«Все зависит от физических свойств
самих клавиш и пододвигаемых плит,—
объясняет Олег Сорохтин.— Скажем,
если в каком-то месте поддвига
оказывается много осадочных пород, то
они служат как бы смазкой.
Осадочные породы большой нагрузки не
держат, поэтому там будет много
мелких землетрясений. И наоборот,
там, где мало осадков, а
пододвигается жесткое базальтовое дно, там
силы трения будут значительно
больше предела прочности пород.
Следовательно, в этом случае можно ожи-
цать редкие, но сильные
землетрясения».
С другой стороны, Тихоокеанская
плита, равномерно двигаясь как
единое целое, «подныривает» под
материковую под разными углами.
Скажем, по центру она движется
перпендикулярно, а на севере или юге —
немного по касательной. Но, зная
угол, под которым сталкиваются
плиты, можно унифицировать
различные варианты взаимодействия.
Следующий шаг за этим —
создание модели, которая в
математическом виде описала бы механизм
взаимодействия двух плит. Такая
модель была разработана Леопольдом
Лобковским. Понимая механизмы
деформации литосферных плит, а
также характер приуроченных к ним
землетрясений, и зная по
исторической летописи моменты наступления
предыдущих землетрясений, можно
таким образом подобрать параметры
модели, чтобы можно было
прогнозировать и: будущее. «Например, в
Японии мы хорошо знаем историю
землетрясений за несколько сотен
лет,— говорит Олег Сорохтин.—
Значит, мы можем оценить вероятность
следующего события для каждой
конкретной клавиши».
Пользуясь таким подходом,
Леопольд Лобковский уже предсказал в
своей докторской диссертации
землетрясение, которое произошло в
Кобе. В отличие от японцев,
которые считали, что там может быть
землетрясение магнитудой шесть, он,
решая эту модельную задачу, дал
цифру восемь с половиной. Так и
случилось. Причем российский уче-
*>
41

i
с
_: 8
L. fC^tmu^L A
3-4. Затягивание передней части островной
дуги и... «выстрел» — землетрясение
5. Эволюция границы океанической и материковой плиты

6. «Тихоокеанское пианино»
ный защищал диссертацию в
восемьдесят пятом году, а написано там
было, что в ближайшее десятилетие
следует ожидать большого
землетрясения в этой части Японии. Оно и
произошло в начале девяносто
пятого года. По мнению Олега Сорохти-
на, это пример эффективности
подхода к предсказанию землетрясений,
основанного на закономерностях
тектоники литосферных плит.
В начале статьи мы говорили о
недостатках прогнозов землетрясений,
которые заключаются в большой
неопределенности при определении
сроков, места и силы сейсмического
толчка. На первый взгляд, похожая
ситуация складывается и с этим
методом. На деле это не так. В самом
первом прогнозе были указаны
место (то есть та самая клавиша с
конкретной и не очень большой
площадью) и сила толчка. Время
остается пока непомерно большим —
десять лет. Но если собрать уже
упоминавшиеся данные о предыдущих
землетрясениях в пределах этой клавиши,
то и его можно уменьшить.
Главное же, на мой взгляд, что
интересно в этой работе,— попытка
понять внутреннюю жизнь Земли и
сделать выводы для прикладной
задачи прогноза. Землетрясения
происходят на глубинах до шестисот
километров от поверхности, то есть
в литосфере и в верхней мантии.
Недостаточно хорошо представляя
процессы в этих слоях Земли,
сложно понять причины, которые
вызывают землетрясения. По мнению
Олега Сорохтина, например,
причину печально знаменитого
землетрясения в Спитаке в общем виде
можно представить так: много
миллионов лет назад при закрытии древнего
океана Тетис Аравийский
полуостров, как таран, врезался в
Евразийский массив, и его мопсный напор
вызвал образование современного
Кавказа. Но в Дополнение к этому
общему положению необходимо
изучение внутренней механики
глубинных процессов при таких громадных
коллизиях. Тогда, выделив единые
структурные единицы, как в случае
столкновения Тихоокеанской и
Азиатской плит, можно строить модели
тектонического развития и говорить
об уверенном прогнозе для
небольших территорий.
Есть два подхода к явлениям
природы: один — разобраться в деталях,
потом синтезировать их в нечто
целое, другой — начать с описания
целого. Будем надеяться, что
идеология российских ученых Олега
Георгиевича Сорохтина и Леопольда
Исаковича Лобковского, связанная с
попыткой понять самые общие
механизмы возникновения землетрясений
с позиций плитотектоники,
принесет успех. •
43

Всемирный
курьер
Главный парадокс
космологии
Неприемлемо молодой возраст Вселенной
Расстояние до
одной из
галактик из области
созвездия Девы
служит
эталоном, с помощью
которого
астрономы могут
высчитать
удаление любого
объекта во
Вселенной и
тем самым при
помощи
постоянной Хаббла
определить
скорость ее
расширения.
Группа
астрономов на США
провела
измерения расстояния
до второй
галактики из
этой области. В
результате
выяснилось, что
постоянная
Хаббла
непомерно велика —
Вселенная
оказалась намного
моложе своих
самых старых
звезд.
Уэндли Фридман из обсерватории Карнеги в Пасадене,
Калифорния (США), и ее коллеги использовали космический телескоп для
изучения галактики МНЮ, расположенной в области созвездия Девы.
В ней они обнаружили звезды, яркость которых периодически
изменяется. Это свойство может быть использовано для того, чтобы
выяснить расстояние до родственной такой звезде галактики. В свою
очередь, сравнивая эти данные с кажущейся яркостью, высчитывает-
ся дистанция до звезд и галактик.
Фридман и ее коллеги выяснили, что галактика М100 лежит на
расстоянии 56 миллионов световых лет. Это расстояние крайне мало
44

неприемлемо молодой возраст Вселенной
опровергается двойным свечением квазара
и не датируется нейтрино.
и предполагает быстрое расширение Вселенной. Таким образом,
постоянная Хаббла, которая выражает отношение красного смещения
объекта к его расстоянию до Земли, будет равна 80±17. Такое
большое ее значение подтверждает, что Вселенная молода, потому
что быстро распространяющейся Вселенной потребовалось бы
меньше времени для того, чтобы достичь современных размеров. Если
измерения американских астрономов точны, тогда возраст Вселенной
будет равен 8—11 миллиардам лет. Однако во Вселенной есть
звезды, возраст которых равен 15 миллиардам лет.
Оценить точность измерений Фридман и ее коллег сложно, потому
что неизвестно, располагается ли галактика М100 в центре группы
галактик из области созвездия Девы. Для уточнения ученые
предполагают найти другие звезды с переменной яркостью в этой
области.
Тем не менее результаты американских астрономов хорошо
согласуются с данными, ранее полученными Мишелем Пирсом из
университета Индианы (США). Пирс высчитал расстояние до галактики
№ 66 664571, которое равно 49 миллионам световых лет, и
следовательно, постоянная Хаббла составила 87±7.
...Опровергается двойным свечением квазара
J&LULJL
Исследователи из Эстонии и Германии считают, что один из
главных парадоксов современной космологии, согласно которому есть
звезды старше Вселенной, может быть разрешен с помощью
гравитационных линз. Астрономы изучили двойное изображение квазара,
названного QSO 0957+561. Оно формируется в результате того, что
свет, двигаясь от квазара к Земле, искривляется под действием
гравитационного притяжения галактики, лежащей на его пути.
Свет квазара при этом изменяется по интенсивности, что
заставляет эти два изображения мерцать. Дохан Пелт из обсерватории в
Тарту и его коллеги из обсерватории Гамбурга после наблюдений за
мерцанием в одном из изображений измерили время, необходимое ^
для подобных мерцаний в другом изображении. Используя
элементарную геометрию, они быстро выяснили значение постоянной °g!
Хаббла, которая является мерой скорости расширения Вселенной. Ее «~
значение, по их расчетам, достигает величины 70 километров в •§ |
секунду на мегапарсек (один мегапарсек равен 3,26 миллиона свето- &£
45

вых лет). Это означает, что возраст Вселенной должен быть от 10
до 12 миллиардов лет. Тогда как возраст самых старых звезд
колеблется от 12 до 15 миллиардов лет.
Хотя расчеты и кажутся простыми, потребовалось очень много
времени для их тщательной проверки. Дело в том, что время
задержки между мерцаниями двух изображений занимает 423 дня.
Несмотря на то, что эти исследования ставят под сомнение
расчеты американских астрономов, возможны, как ни странно,
несколько значений постоянной Хаббла. Астрономы заметили
странную особенность при вычислении этой постоянной: чем меньшее ее
значение они получают, тем дальше находится объект, до которого
изменяется расстояние. А группа галактик из области созвездия
Девы гораздо ближе к нам, чем галактика QSO 0957+561.
Возможно, постоянная Хаббла не является константой, а изменяется с
расстоянием, предполагают немецкие и эстонские ученые.
...И не датируется
нейтрино
Проблема расхождения
возраста Вселенной и
возраста звезд может быть
разрешена с помощью нейтрино,
утверждает американский
исследователь Анупам Сингх
из университета Карнеги в
Питсбурге,
До сих пор для ученых
остается большой загадкой,
почему Солнце испускает
I меньше нейтрино, чем пред-
• полагает теория. Неясность
могла бы разрешиться, если
допустить, что нейтрино
обладают меньшей массой.
Г Американский ученый пред-
# ложнл теорию, которая объяс-
няет механизм обретения
нейтрино массы. Предметом
его исследования стала
космологическая константа,
введенная Альбертом
Эйнштейном в свои уравнения.
Эйнштейн, правда, полагал,
что Вселенная не
расширяется, однако константа возродилась для объяснения явления,
названного раздуванием Вселенной. Эта громадная экспансия
Вселенной началась с первой секунды деления ее вещества.
Обычное предположение заключается в том, что после этого
периода быстрых изменений и фазовых переходов космологическая
константа падает до нуля. Таким образом, при исследовании
современной Вселенной ее значение не учитывается. Но Сингх считает,
что если сохранить космологическую константу, то станет возможен
разговор о фазовых переходах уже в современной Вселенной. Это в
свою очередь будет означать, что Вселенная имеет больший возраст,
чем утверждается сейчас. При сохраненной константе и наличии
фазовых переходов нейтрино также будут обладать малой массой,
что позволит разрешить солнечно-нейтринную проблему.
По материалам зарубежной печати подготовил
Никита МАКСИМОВ
46

ПОНЯТЬ ИСТОРИЮ - ПОНЯТЬ СЕБЯ
Л. Кацва
Слово об учителе
На праздниках «последнего звонка» в Московском государственном педагогическом институте
всегда повторялось одно и то же: аплодисменты, которыми встречали преподавателей, сменялись
громовой овацией, когда входил Владимир Борисович Кобрин. Студенты боготворили его -
блестящего лектора и собеседника, удивительно обаятельного человека. А те, кто на старших
курсах работал в спецсеминарах Кобрина, обретали в нем настоящего Учителя, благодаря его
таланту и мужеству.
Этот человек, внешне такой мягкий, обладал несгибаемой силой, когда дело касалось вещей
принципиальных. Поговорить с ним или просто послушать - почиталось за счастье. Иногда
первокурсники с удивлением обнаруживали на лекциях каких-то посторонних людей. И только
годы спустя, ловя на себе такие же недоуменные взгляды новых студентов, понимали: да ведь
этими «посторонними» были прежние выпускники, приходившие еще раз услышать Кобрина. А иной
раз среди студентов мелькали совсем юные лица - это школьные учителя приводили ребят на
лекцию к своему Учителю.
Когда Владимир Борисович выступал с лекциями об Иване Грозном (позднее они составили
основу книги) в одной из московских школ, учителей (его бывших студентов) оказалось в зале
едва ли не больше, чем школьников. И если можно слушать вдохновенно, то Кобрина слушали
именно так.
В его доме ученики бывали постоянно. Много лет, желая сказать, что человек свой, наш, мы
говорим — он же ученик Кобрина. И оказывается, что этим главное — сказано. У него не только
писали дипломы, но прежде всего учились отношению к делу и к жизни. Некогда Владимир
Борисович написал о своем учителе — Александре Александровиче Зимине: «Сейчас... после
безвременной кончины ученого ученики его учеников будут постигать по его книгам трудные азы
благородного ремесла историка, будут учиться точности и честности в обращении с источниками
и в постижении через них исторической истины, бескомпромиссности в полемике в сочетании с
уважением к мнению оппонента в научном споре». Но и о самом В. Б. Кобрине лучше сказать
невозможно.
Он много лет проработал в педагогическом институте, среди его бывших студентов сегодня
немало учителей. Он и сам постоянно общался со школьниками — читал лекции, из года в год
проводил Московскую городскую олимпиаду по истории, выступал со специальными учебными
передачами на радио, никогда не жалея сил для того, чтобы помочь ребятам полюбить и понять то,
что страстно любил сам — историю родной страны.
Лекция, которую мы предлагаем читателям, была прочитана Владимиром Борисовичем в
Московском городском институте усовершенствования учителей 12 декабря 1985 года, десять лет
назад. Но и сегодня взгляды Кобрина не устарели, и здесь в популярном выступлении он
демонстрирует безупречную логику анализа и точность аргументов.
За эти годы многое из того, о чем говорил В. Б. Кобрин, прочно вошло в научную и даже
учебную литературу. В 1989 году вышел учебник для педагогических институтов, где В. Б.
Кобриным были написаны первые семь глав. В 1993 году ученики В. Б. Кобрина создали учебник для
средней школы, во многом построенный на его идеях. Он и сегодня с нами, и сегодня мы учимся
у него.
Леонид КАЦВА
£
Леонид Александрович КАЦВА, один из учеников Кобрина, учитель истории по о^
призванию, по особой любви к детям и предмету — истории. В соавторстве с I К
Андреем Юргановым (тоже кобринским учеником) написал учебник по «Исто- gi
рии России XV—XVIII вв.», получивший грант фонда Культурной инициативы 5 f
Дж Сороса. «5ое
47

Гл tr'

г
В. Кобрин
Русское
государство
в конце XV —
начале XVI веков
Я хотел бы сразу сделать одно
предупреждение. Дело в том, что я
далеко не уверен, что то, о чем я
буду говорить, может быть
непосредственно и быстро перенесено на урок,
поскольку с действующими
школьными учебниками здесь много
расхождений. Я не методист и задача
моя иная: познакомить с теми
спорами, которые идут в науке, с
новыми подходами, которые в той или
иной степени наметились или
намечаются. Многое из этого основано
на моих собственных наблюдениях,
Задача моя: познакомить с теми спорами, которые идут в науке,
с новыми подходами, которые в той или иной мере наметились или
намечаются.
49

В Кобрин
Русское госудоию ■ гоиц# XV - нгаис XVI ямса
размышлениях, точках зрения. Так
что я прошу не посетовать на меня.
Часто возникают после лекции
вопросы: а что же нам делать? Я
думаю, что не нужно закрывать глаза
на действительность, и учитель, ведя
урок, должен знать, что имеются
другие подходы и другие точки зрения,
быть готовым к тому, что они могут
стать господствующими и
проникнуть в школьные учебники.
По каким вопросам мне бы
хотелось с вами побеседовать? Это
вопрос о характере государства,
которое складывалось во второй
половине XV-XVI веков;
вопрос о характере феодальных
отношений, а конкретно — о статусе
черносошного крестьянства;
вопрос о закрепощении
крестьянства;
вопросы о позициях разных групп
господствующего класса по
отношению к централизации и проблема, в
которой все это, как в фокусе,
сконцентрировалось,— проблема
опричнины1. Вот те основные моменты, на
которые я хочу обратить ваше
внимание.
Начну с проблемы характера
государства. Если рядом положить
школьную и вузовскую программы,
школьный и вузовский учебник, то можно
увидеть, что в школьном учебнике и
в школьной программе речь идет о
Русском централизованном
государстве, а в вузовском для педвузов, да
собственно и в университетском, и в
вузовских программах слова *цент-
ралиэованнпе» нет — говорится о
1 К сождленню, магнитофонная запись лекции
оказалась по техническим причинам оборванной.
В популярной форме наиболее подробно
пропущенные темы освещены в книге В. Б. Кобрина
«Иван Грозный* (М., 1989); в его статьях,
опубликованных в книге «История Отечества;
люди, идеи, решения Очерки истории России
DC — начала XX веков» (М , 1991) и
многократных публикациях в журнале «Знание — сила*
едином Русском государстве. Я не
могу сказать, что сейчас
выработалась общая точка зрения по этому
поводу, но во всяком случае взгляд,
согласно которому Русское
государство уже во второй половине XV
века, уже при Иване III было
централизованным, лет пятнадцать тому
назад встретил серьезные
возражения, а встречал некоторые
возражения и раньше. Термин этот был в
науку введен Л. В. Черепниным.
Пожалуй, наиболее содержательные
возражения высказал покойный А. А.
Зимин в своей специальной статье на
эту тему и затем в некоторых своих
книгах. Речь идет о том, являются ли
политическое объединение и
централизация идентичными понятиями
или политическое объединение
предшествовало централизации, а
централизация — это длительный
процесс, окончание которого разные
исследователи относят к разному
времени. Мне думается, что это
процессы все-таки не идентичные. Вот
для того, чтобы представить себе,
почему Русское государство второй
половины XV века и, по крайней
мере, первой половины XVI (а с
моей точки зрения— не только
первой) еще трудно назвать
централизованным, мы и обратим внимание на
некоторые моменты в жизни этого
государства.
В свое время Ленин, давая
характеристику России, как он писал,
эпохи Московского царства, обращал
внимание на сохранявшиеся и в XVI
веке, до XVII, «живые следы
прежней автономии», или, переводя па
язык более конкретный, я бы сказал,
это — пережитки феодальной
раздробленности, пережитки удельной
старины. Само по себе
существование серьезных пережитков удельной
старины уже вряд ли позволяет
считать это государство
централизованным. В чем же состояли эти
пережитки удельной старины? Прежде
всего речь идет о значительной доле
власти, сосредоточенной в руках по-
50
Я хочу, чтобы вы представили себе, почему Русское государство
второй половины XV века еще трудно назвать централизованным.

Основой управления на местах до середины XVI века была, как
известно, система кормлений. А такая система не может существовать
в государстве централизованном.

n
В. Кобрин.
Русское государство ■ комце XV - ншме XVI
томков бывших удельных князей.
Известный церковный деятель конца
XV — начала XVI века Иосиф Во-
лоцкий однажды весьма льстиво
назвал Василия III «государь государем
земли русской*. Титул достаточно
пышный, приводящий сразу на
память царя царей, шахиншаха и т. д.
Но в этом льстивом, подхалимском,
я бы сказал даже, определении был и
элемент, четко отражавший характер
политических отношений,
политической структуры. Под высокой
рукой государя сохраняли свою власть
многочисленные государи рангом
поменьше. Если в ходе потери
политической независимости тех или иных
княжеств их князья не вступали в
открытую конфронтацию с великим
князем всея Руси, не бежали за
рубеж, как это было, скажем, в Твери
или Рязани, если они сами, хотя и
под нажимом обстоятельств,
перешли на службу к великому князю
всея Руси, то они сохраняли в
значительном объеме свои суверенные
права. Это четко прослеживается по тому,
что эти князья в течение второй
половины XV века, а в некоторых
местах и в первой трети XVI века,
продолжали на территории своих
бывших княжеств выдавать
жалованные грамоты. Жалованная грамота —
это акт, исходящий от
государственной власти. По этим жалованным
грамотам мы можем проследить,
какими правами обладали князья. Дело
в том, что для того чтобы что-то
жаловать, нужно этим самому
обладать. Если князь в жалованной
грамоте освобождает от суда
наместников, значит, у него были свои
наместники. Если князь жалует
правом суда по всем делам, «опричь
(кроме) душегубства, разбоя и татьбы
с поличным», следовательно, правом
суда о душегубстве (убийстве),
разбое и татьбе с поличным он
обладает. А поскольку и душегубство, и
разбой карались смертной казнью,
это означает, что князь по-прежнему
обладает правом жизни и смерти над
своими подданными. Некоторые
реликты этих прав сохранялись даже в
середине XVI века.
Возьмем Белозерский край. Он
очень рано попал в орбиту влияния
Москвы. Белоозеро называет
Дмитрий Донской в своем завещании
«куплей» своего деда Ивана Калиты. Что
это за купля, в чем тут дело, об этом
идет спор в науке до сих пор, это
загадочное место. Но во всяком
случае Белоозеро входило в уделы
князей московского дома, московские
наместники там действовали уже в
конце XIV века. И тем не менее
белоэерские князья продолжали как
князья делить территорию
Белозерского княжества между собой, они
получали новые прозвания от
названий своих уделов, делясь на князей
Кемских, Андомских, Шелешпан-
ских и так далее. И в грамотах о
разделе писали: «А суд и дань по
земле и воде». Ярославское
княжество было присоединено
окончательно в шестидесятых годах XV века.
Центральная часть Ярославского
княжества полностью перешла иод
великокняжеский суверенитет, а на
окраинах княжества по-прежнему
местные князья обладали
значительной полнотой власти. Более того, в
начале шестидесятых годов один из
мелких ярославских князей, один из
князей Шехонских, в своем
завещании свою землю называл своей
вотчиной и уделом. «Мои вотчины и
удела»,— писал он. И это не какое-
то стремление этого князя к особой
независимости, потому что более
холопского по отношению к царю и
великому князю завещания мне не
приходилось видеть, хотя я
просмотрел таких документов множество,
практически все. Всегда человек,
вкладывая землю в монастырь, давал
се на помин души своей грешной и
своей родни. Но чтобы была дана
земля для того, чтобы в первую
очередь «молить за здравие государя царя
и великого князя, а меня, грешного
холопа, в молитвах поминати»,
такого мне, подчеркиваю, ни в одном
документе, исходящем от самых
верных псов самодержавия, не
попадалось. И тем не менее — «мои
вотчины и удела». Вот это, пожалуй,
первый серьезный пережиток удельной
старины, первое противоречие с
термином «централизованное
государство».
Дальше можно перейти к
характеру государственного, или
политического строя. Центральное
государственное управление носило нерас-
чле пенный характер. В науке
закончился спор о времени создания
52

приказной системы управления. Вес
имеющиеся в источниках сведения о
конкретных приказах восходят ко
времени не старше 1549 года. К
этому году восходят первые сведения о
Посольском приказе и о Челобитсн-
ном приказе. Дальше этого времени
сведений о приказах нет. Текст
Судебников, где говорится о боярине,
которому «которые люди приказаны
ведати», связан с намечающейся
личной специализацией в аппарате
государственной власти, а отнюдь не с
созданием приказов как учреждений.
«Приказаны» буквально переводится
«поручены».
Существовало два весьма
архаичных и нерасчлененных
государственных ведомства, не являющихся
ведомствами функциональными,—
государева казна и государев дворец.
Надо сказать, что над нами очень
часто тяготеет современное
представление о казне как прежде всего о
хранилище финансов и финансовом
ведомстве. Казна занималась и
финансами, но тюркское слово «казна»
означало вообще «хранилище».
Казначей — не тот, кто считает казну.
Это русский вариант тюркского «каз-
наджи», а суффикс «джи» — это
суффикс деятеля, аналогичный
славянскому «ник» и «арь», то есть это
человек, ведающий казной, а казна
включала в себя не только хранение
государственных ценностей
материальных, но и государева архива. А
поскольку государственный архив (я
применяю, естественно, современный
термин) был архивом и
историческим, и действующим, то казна была
реально и государственной
канцелярией. И в казне, кстати, хранилась
государева печать, и один из
казначеев был одновременно печатником,
что аналогично лорду-хранителю
печати. Недаром казначеев как глав
государственной канцелярии,
особенно печатников, иностранцы норой
называли канцлерами, абсолютно
точно переводя этот термин, ибо
канцлер и есть глава
государственной канцелярии. Это вегомство было,
таким образом,
многофункциональным. Именно из казны впоследствии
выделилась основная масса ирика
зов.
Второе ведомство — государев
дворец, который ведал первоначально
личными землями государя,
дворцовыми землями, причем дворец был
построен по территориальному
принципу: присоединили, например,
Тверское великое княжество в 1485 году —
был создан Тверской дворец для
управления дворцовыми землями
Твери. Этот Тверской дворец находился
в Москве, оттуда и управлял. И
таких территориальных дворцов, не
подчинявшихся друг Другу, а
самостоятельных, было несколько, что и
отражало опять-таки некоторые
пережитки удельного времени, когда
управление страной шло по старым
удельным землям.
Еще хуже обстояло дело с
местными органами власти. Основой
управления на местах до середины XVI
века была, как известно, система
кормлений. У нас иногда систему
кормлений понимают несколько
примитивно. Понимают ее, во-первых,
как господство княжеско боярской
аристократии в местном управлении
и, во-вторых, вот приехал
наместник, или волостель на кормление, ну
и, значит, грабь сколь душе угодно.
Грабить, конечно, грабили, но
грабили ведь и в самом бюрократически
централизованном государстве при
Николае I. П. А. Зайончковский
приводит в своей KiiHie факт
обследования при Николае I, когда из всех
пятидесяти губернаторов
Европейской России только двое не оргии
взяток. Но тем не менее это не
является системой кормлений.
Ha4iry с первого. Это не
господство княжеско-боярской аристократии.
Дело в том, что на получение
кормлений имела право достаточно
широкая группа внутри
господствующего класса — его верхушка, конечно,
но далеко за пределами аристокра-
Что такое кормление? Кормление давали в награду за прежнюю
службу. Кормленщик служил государеву службу в войсках, ходил в
походы, не только рискуя жизнью, но и терпя материальные затраты, и
вот кормление было своего рода компенсацией.
II
53

II
54
В. Кобрин
Ясское locyjiapcito ■ конце XV - начам XVI teice
тии. Если учесть, что в стране было
около трех-четырех десятков уездов,
а в каждом уезде в среднем около
десяти волостей и станов, то мы
получим, что одновременно около
четырех сотен человек могли иметь
кормление. Поскольку кормления
давались на год — два, максимально на
три, и вряд ли человек чаще, чем раз
в десять — двенадцать лет мог
кормление получить, то мы получим
цифру около четырех тысяч человек,
имевших право на кормление. Если
учесть, что в середине XVI века, по
оценкам исследователей,
господствующий класс состоял примерно из
двадцати пяти тысяч взрослых
мужчин, годных к службе, то мы
установим, что право на кормление имела
шестая часть.
Однако суть системы кормлений
состояла в другом. Почему это
«кормление»? Что получал кормленщик?
Во-первых, когда он выступал в
качестве судьи, а это одна из основных
его функций, он получал в свою
пользу судебные пошлины, присуд.
Как при печении хлеба получается
припек, так при суде получается
присуд. В жалованных грамотах,
которые говорят о праве суда, всегда
рассматривается вопрос о том, как
быть, если будет суд «смесный», если
смешаются люди. Настоятель
монастыря имеет право судить своих
людей и освобождается от суда
наместничьего или волостелина, а тут
наместничьи или волостелины люди,
то есть люди, которые находятся в
юрисдикции наместников и
волостелей, будут в каком-то деле с
монастырскими людьми. Вот тогда они
судят вдвоем, а присудом делятся *на
полы» — присуд пополам-. В суде
всегда, когда речь шла о
юрисдикции, о подсудности, главный вопрос,
который возникал,— кому пойдут
судебные пошлины и кто сколько их
получит? Это было самое
существенное для судьи. То есть, разумеется,
взятки, «посулы» и «поминки» от
суда брали, о чем свидетельствуют
неоднократные запрещения их брать
в судебниках, но главным было полу-
чить официальный присуд, официал ь-
ные судебные пошлины. (С граждан-
ских дел — определенный процент
от суммы иска, взыскивавшегося с
проигравшего дело.) Это — первое,
что получали кормленщики. А кроме
того, на каждое кормление давался
определенный доходный список, и
по этому списку местное население
должно было кормленшику
передавать определенный кормленичий
доход, частично денежный, частично
натуральный. Это была часть
общегосударственного налога.
Кормленщик получал кормление в
награду за свою прежнюю службу.
Он служил государеву службу в
войсках, ходил в походы, не только
рискуя жизнью, но и терпя материальные
затраты. Ведь сбор в поход требовал
значительных денежных средств: и
коней надо купить, и
продовольствие, и доспехи, оружие — все на
свои деньги. И вот для компенсации
этих его трат ему раз в несколько лет
давали «покормиться» на кормлении.
Следовательно, его судебные и
административные обязанности были, я
бы сказал, тягостным и
необязательным придатком к получению
вознаграждения за то, что им сделано до
этого, и за то, что он будет делать
потом. Поэтому кормленщик
систематически перепоручал значительную
часть своих функций своим тиунам,
которые, по определению, были его
холопами. Тиун наместггика и
волостеля как тень следует за ним по
всем статьям как Судебника 1497
года, так и Судебника 1550.
«Наместники и волостели и их тиуни» —
почти в каждой статье.
Получалась совершенно
парадоксальная ситуация: административная
и в значительной степени судебная
власть на местах принадлежали
холопам, пусть и высшего ранга.
Конечно, на первых порах эта система
кормлений сыграла очень важную
роль в политическом объединении.
Чем больше земель находилось под
рукой великого князя московского,
тем большее число кормлений могли
получать его слуги. Поэтому
московское боярство таким тесным
сплоченным кружком поддерживало
своих князей в борьбе за великое
княжение Владимирское, а потом за
великое княжение всея Руси.
Но в едином государстве эта
система была реликтом удельной
старины, она была децентрализатор-
ской, а не централизаторской.
Заметим, что эта система была
неэффективна и как система вознаграждений.

Дело в том, что твердого порядка в
получении кормлений не было. Я
приведу в пример эпизод из одного
судебного дела, которое очень
люблю. В этом деле между собою
судились племянник и дядюшка из
одного и того же рода Стромиловых-
Шолоховых. Племянничек, обвиняя
дядю в подделке денежного
документа, утверждал, что это документ для
него переписал некий белоэерец
Палка, с которым дядюшка
познакомился, сидючи с ним вместе в
тюрьме, где этот самый Палка и сидел
уже за подделку. Любопытно, что
отвечал дядюшка. Он не отрицал,
что сидел в тюрьме. Он только
отрицал, что сидел в тюрьме «татемной»,
то есть уголовной, а уверял, что
сидел в тюрьме опальной. И объяснял,
что «бивал он государю челом о корм-
леньи и пятья, и шестья И государю
в том от меня докуки было много. И
государь меня велел за то в тюрьму
вкинути. А кормленья яз таки
добился». Надо сказать, что русское
уголовное право XV века знало в виде
одного из преступлений «докучати
государю». Это в Судебнике есть и
1497, и 1550 годов.
Вы видите, что твердого порядка
получения кормлений нет. Вот он
пять — шесть раз бил челом, попал в
тюрьму для того, чтобы «добиться»
кормленья. Здесь мы подходим к еще
одному моменту, к некой
патриархальности в структуре этого
государства, которая опять-таки
противоречит его централизации. Эта
патриархальность была очень сильна. Она
проявлялась, скажем, в реальной
неналаженности делопроизводства и его
хранения. В том же самом деле
возник вопрос: действительно ли за
подделку документов сидит белозерец
Палка? То есть является ли он
«ведомым подписчиком», как называли
фальсификаторов, или нет? Палка
утверждал, что он сидит за то, что
украл из церкви книгу. И живет
опять-таки не тем, что подделывает
грамоты, а тем, что переписывает
книги: «Маракую от нужи книги*.
Этакий уголовник с культурным
уклоном! А племянничек уверял, что он
сидит за подделку. Сидел он к тому
времени уже девятнадцать лет. В
приказ, при котором он сидел, а
дело происходило в 1564 году,
накануне опричнины, был отправлен
запрос: за что Палка сидит? Ответ был
великолепен: боярин, который судил
Палку, постригся в монахи, дьяк
помер, а дела в пожар погорели. И
потому выяснить, за что он сидит,
невозможно. Но так как и то, и
другое преступление требовали
одинакового наказания —
пожизненного тюремного заключения,— то
Палка благополучно продолжал сидеть.
Случай этот не единичен. В 1555
году, то есть за девять лет до этого
судебного процесса, был принят
общегосударственный указ о
разбойном деле. В переводе на
современный язык я бы его назвал «О мерах
по усилению борьбы с разбоями».
Там предусматривались
всевозможные репрессалии, но и некоторые
методы, не только репрессивные. В
частности, нужно было учесть всех
сидящих по тюрьмам разбойников,
для чего рекомендовалось, обойдя
тюрьмы, «выспросить словом» у тю-
ремшиков, как называли тогда не
того, кто охраняет, а того, кто сидит,
и за что они сидят. Ну как хотите, я
государство такого типа
централизованным назвать никак не могу.
Но вот в 1555—1556 голах
происходит отмена наместнического
управления. Часто говорят вообще об
отмене кормлений, но это не совсем
точно, потому что мелкие кормления
сохранились. Скажем, судебный
исполнитель, наделыцик, не получал
никакого вознаграждения, а получал
на свою долю судебные пошлины, и
это для него было кормлением. Или
руководителя придворной певческой
капеллы, для того чтобы ему дать
подзаработать, пускали на
кормление в надел ьшики, и он должен был
какого-нибудь татя «изымать» или
Центральная власть не имела на местах своих платных агентов, так
как денег хронически не хватало, не хватало в значительной степени в
силу неразвитости товарных отношений, поэтому выполнение этих
обязанностей было своего рода общественной работой.
55

В. Кобрин
государство в конце XV - иачаяе XVI вексв
Я 2
какого-нибудь ответчика по
гражданскому делу доставить на заседание
суда, вручить ему грамоту о вызове в
суд — опять небольшое кормление.
Но кормления крупные, наместничьи
и волостелины были отменены.
Впрочем, впоследствии и они
возрождались, когда в казне не хватало денег.
Но чем, спрашивается, это было
заменено? Опять-таки органами,
абсолютно не имеющими отношения к
централизации государства. Губные
старосты, выбранные из дворянства,
земские старосты, выбранные из
посадских людей и из черносошного
крестьянства. Выборные из местного
населения. То есть центральная власть
не имела на местах своих платных
агентов, своих чиновников. Замечу,
что так как денег хронически не
хватало, не хватало в значительной
степени в силу неразвитости
товарных отношений (часто у человека
богатые вотчины, а он берет деньги в
долг, просто наличных нет), то
поэтому выполнение этих
обязанностей было своего рода общественной
работой и от них старались всячески
отбояриться. Этот выбор был подчас
выбором жертвы, которая будет
исполнять обязанности губного
старосты или земского старосты. Что
опять-таки не способствовало
четкости и централизации
государственного управления. Хотя это и было
рождением сословно-представитель-
ной монархии. Вот здесь и встает
вопрос: с какого же времени можно
было бы считать такое государство
централизованным? А. А. Зимин
считал, что централизованное
государство приходит на смену сословно-
представительной монархии и что во
второй половине XVII века, когда
перестают созывать систематически
земские соборы, когда они
становятся редкими, тогда фактически и
начинается централизованное
государство. А. Л. Хорошхевич называет
вторую половину XVI века. Ей
представляется, что гранью
централизованного государства можно считать
появление системы приказов.
Я думаю, что система приказов —
это, конечно, очень важная грань,
очень важный момент в централиза-
ции, но это централизация лишь цент-
рального управления, а не местного.
Земские соборы, как мне кажется,
это только окончательное
завершение.
Мне представляется, что гранью
было начало XVII века, когда вместо
выборных органов власти на местах
появились назначенные из центра
воеводы. В XVI веке воевод как глав
местной администрации назначали
только в города пограничные и,
говоря современным языком,
прифронтовые. И там они действительно
концентрировали в своих руках военную
и гражданскую власть. Но в период
Смуты прифронтовым был
фактически любой город, и соответственно
всюду стали назначать воевод, и это
стало общим порядком уже в XVII
веке.
Конечно, не нужно
преувеличивать степень централизации при
воеводском правлении, там тоже было
много патриархальщины. Во-первых,
чтобы воевода чересчур уж не
чувствовал себя местным царьком, было
принято назначать двух воевод
вместе, «в товарищах», чтобы один за
другим следил. Но тут начиналась
взаимная борьба. Известен случай,
когда в Мангазее (а это достаточно
далеко, как говорится, три года
скачи, ни до какого государства не
доскачешь) два воеводы начали друг с
другом междоусобную войну. Не
борьбу, а именно войну. Они ходили с
войсками (у каждого были свои)
осаждать дворы друг друга, арестовывали
сторонников и били их кнутьем,
перехватывали гонцов в центр и при
этом смертно били. И эта
вооруженная борьба на уничтожение
продолжалась года два или три, пока
наконец это известие не дошло до
центра. Тут спохватились и... развели их
но разным воеводствам, чтобы они
больше друг с другом не воевали, но,
заметьте, никак не наказали ни того,
ни другого. Но все-таки это уже
была централизация при всех
особенностях своего времени. Все-таки
их назначали уже из центра. •
Борис Владимирович КОБРИН —
известный историк, крупный
специалист по истории России
оставивший прекрасную школу молодых
историков, работающих сегодня
наиболее плодотворно.
56

ВОЛШЕБНЫЙ ФОНАРЬ
На этой глиняной табличке клинописными знаками, означающими числа 1, 24,
51 и 10, стоящие в соответствующих шестидесятиричных разрядах, запечатлено
величайшее достижение математики Древнего Вавилона — длина диагонали
единичного квадрата с четырьмя знаками после запятой:
t~ 111
V2 - 1-60° + 24- во + 51 gQ2 + 10- Ш *МИ2.
Жители Древнего Вавилона использовали шестидесятиричную систему
счисления, сохранившуюся до нашего времени в угловых
мерах (1° — 60', Г — 60") и в счете времени
(1 час — 60 мин, 1 мин — 60 сек).
Юлий ДАНИЛОВ
Рисунок Ю Сарафаноеэ

МЕЖДУ НЕБОМ
И ЗЕМЛЕЙ~
Смерть Солнца
в глазу Койки
Есть такая далекая
туманность — Кошачий Глаз, эа
ней пристально наблюдал
телескоп имени Хаббла с
помощью своей
широкоугольной планетарной камеры.
Патрик Хэрингтон иа Уни-
ли — это четверть
расстояния до Луны. Его заметили
астрономы из университета
в Аризоне (США) за
четырнадцать часов до подлета к
Земле. Они осуществляют
специальную программу
слежения эа всеми объектами
вблизи нашей планеты.
Руководитель программы
Джвймс Скотти считает, что
около пятидесяти астероидов
вертится вблизи нашей
планеты — ближе, чем Луна.
Звезды
из кварков
Уже несколько лет иэвест-
ляются в частицы, но
некоторым может не найтись
подходящего партнера
поблизости, и тогда они
соединяются в кварковые
«кусочки», а потом — в звезды.
Расчеты показывают, что в
сверхбыстром расширении такое
возможно. Большая
проблема — как проверить эту
гипотезу и отличить невидимые
коричневые карлики от
невидимых кварковых звезд.
Толпа
на окраинах
Американские астрономы
считают, что множество не-
верситета штата Мэриленд
(США) обнаружил, что в этой
туманности наблюдается
гибель звезды, очень похожей
на наше Солнце. Как ни
печально наблюдать эа тем, что
ждет в будущем колыбель
цивилизации, ученые изучают,
как расходятся в разные
стороны волны газа,
сбрасываемые гибнущей звездой.
Одно утешает: у Солнца и
наших потомков есть еще
несколько миллиардов лет до
конца.
На этот раз
астероид промахнулся
Прямо в новогоднюю ночь
небольшой астероид
размером всего около десяти
метров пролетел на расстоянии
ста тысяч километров от Зем-
ны гравитационные линзы —
их присутствие в небесах
становится заметным потому,
что они усиливают, собирают
свет от дальних звезд. Но что
это эа объекты — непонятно.
Известно лишь, что они
легче Солнца — в сто раз
максимум и в полтора минимум.
Они не светят, поэтому,
возможно, эти коричневые
карлики — звезды, массы у
которых не хватает, чтобы
зажечь термоядерные реакции.
Английские астрофизики
Ноэль Коттингэм из
Бристоля и Дмитрий Калафатис из
Манчестера предлагают
более экзотическое
объяснение: это могут быть звезды,
сделанные из кварков. В
первые мгновения после
Большого взрыва кварки слеп-
больших астероидов
радиусом в несколько сотен
километров вращаются вокруг
Солнца на орбитах дальше
Нептуна. Этот так
называемый пояс Куппера
существенно превышает астероидный
пояс между Марсом и
Юпитером — количество тел в нем
может достигать тридцати
пяти тысяч.
Первый из объектов в этом
поясе нашли всего три года
назад Дэвид Евит из
Гонолулу (США) и Джейн Луиз
Кембриджа (Великобритания). С
тех пор удалось найти еще
шестнадцать Но
просмотрели-то астрономы всего
полпроцента неба!
Все тела в поясе Куппера
вращаются вокруг Солнца в
плоскости орбит других пла-
58

нет. В 1951 году
американский астроном Джврард Куп-
пер высказал гипотезу, что
именно из такого пояса
рождаются короткопериодичес-
кие кометы с периодом
меньше двухсот лет. Спустя сорок
лет его гипотеза
подтвердилась.
«Лицом
к лицу
лица
не увидать...»
Обычно астрономы
стремятся разглядеть далекие
галактики и в этой, погоне к
самому краю Вселенной не
замечают то, что происходит,
образно говоря, «под самым
носом». Недавно
интернациональная группа
радиоастрономов под руководством
Гарри Ферпосона на телескопе в
Балтиморе (США)
обнаружила спиральную галактику на
расстоянии всего в десять
миллионов световых лет от
нас. Единственное, что
извиняет астрономов,— раньше
они не могли увидеть эту
нашу «соседку», потому что
она загорожена от земных
взоров нашей собственной
галактикой — Млечным
Путем. Только теперь
радиотелескопы могут пробиваться
сквозь Млечный Путь и
видеть то, что раньше было
скрыто.
Бывает лед
ваду?
Меркурий — это
ближайшая к Солнцу планета. Когда
он приближается к светилу,
температура на его
поверхности можвт достигать
семисот градусов. Однако ось
вращения у Меркурия
перпендикулярна плоскости
вращения, поэтому у полюсов все
может быть по-другому —
там лучи лишь скользят по
поверхности.
Три года назад
американские астрономы обнаружили,
что у полюсов Меркурия
наблюдается сильное
отражение света Единственная
возможность льду выжить в этом
аду — это спрятаться в
глубоких кратерах. Расчеты
показывают, что там, куда не
попадают лучи Солнца, лед
можвт существовать
миллионы лет.
ДИРЕКТОРУ ЧЕХОВСКОГО
ПОЛИГРАФИЧЕСКОГО
КОМБИНАТА
КЕСЕЛЬМАНУ М. И.
КОЛЛЕКТИВУ КОМБИНАТА
Знание — это сила. Наш
журнал именно это и доказывает
читателю с помощью Чеховского
полиграфического комбината,
именуемого в издательском
мире просто «Чехов».
Вы где печатаетесь? В
Чехове.
Многие делают это уже
целых 30 лет. Мы — меньше, но и
мы с удовольствием
поздравляем «Чехов» с юбилеем.
Больше вам набора, друзья!
ЖУРНАЛ «ЗНАНИЕ - СИЛА»
«НЕ ТАК!»
Совместная
передача
журнала
«Знание — сила»
и Алексея Бенедиктова
на волнах
радиостанции
«Эхо Москвы»
Слушайте
передачу
«Не так!...»
каждую
субботу
в 18.15
на средних
и ультракоротких
волнах.

ПРОБЛЕМА: ИССЛЕДОВАНИЯ И РАЗДУМЬЯ
Михаил Аникович,
доктор исторических наук
60
Палеолитическая Мекка
Думаю, мне очень повезло. Я
работаю в Отделе палеолита Института
истории материальной культуры
Российской Академии наук
(Санкт-Петербург), который до сих пор
остается центром российского палеолито-
ведения. Моим учителем был
Александр Николаевич Рогачев, один из
самых ярких, самых талантливых
российских палеолитоведов. И вот уже
без малого четверть века я провожу
полевые сезоны в Костенках. А
место это, как знают археологи всего
мира,— настоящая «палеолитическая
Мекка», куда стремятся попасть
ученые из разных стран Европы, Азии,
Америки.
Чем же так привлекательно это
село в тридцати километрах от
Воронежа на правом берегу Дона?
Множеством стоянок эпохи верхнего
палеолита? Да, конечно. Уже сейчас
нам известно здесь свыше двадцати
таких стоянок, ряд которых —
многослойные, то есть такие, куда люди
возвращались вновь и вновь,
тысячелетия спустя, где остатки их
стойбищ («культурные слои»)
располагаются один над другим, открывая тем
самым широкие возможности для
хронологических построений.
Но в мире известно довольно
много таких мест, где на ограниченной
территории, палеолитических
памятников сосредоточено не меньше, а
то и больше, чем здесь, на Среднем
Дону.
Тем не менее я рискну утверждать:

Городцовская культура: лопаточка
«городцовского типа». Костенки-15
Костенки — уникальный памятник.
Нигде больше нет такого
удивительного культурного разнообразия- И
еще: в Костснках сходится
большинство узловых проблем верхнего
палеолита Восточной, а отчасти и
Центральной Европы.
Место и время
История разворачивается во
времени. Время истории размечено
хронологическими датами. Но люди
палеолита не знали письменности и не
оставили нам источников, на
основании которых обычно и строится
историками хронология более
поздних периодов. Все, чем мы
располагаем, это культурные остатки —
камни, кости, ^омочки охры, угли и
вмещающие их отложения. Значит,
«читать» хронологию приходится по
этим самым отложениям.
Изучая чередование различных
напластований, ученые имеют возмож-
•ность не только проследить
сменяющие друг друга периоды
геологической истории нашей планеты, но и
61

II
I"
связать с ними включенные в эти
напластования культурные слои,
определить их геологический возраст.
Сейчас наука располагает разными
методами определения абсолютного
возраста, из которых важнейшим для
эпохи верхнего палеолита является
метод радиоуглеродного датирования
(С-14). По зернам пыльцы и спорам
из разных горизонтов
устанавливается последовательность смены
растительности, а следовательно, и
климата. Этой же цели служит изучение
костей животных и раковин
пресноводных моллюсков.
Относительная хронология костен-
ковских стоянок, базирующаяся на
стратиграфии, была впервые
разработана А. Н. Рогачевым и геологом
Г. И. Лазуковым в пятидесятые годы.
В своей основе она сохранилась до
сих пор, однако сейчас, спустя сорок
с лишним лет, мы знаем значительно
больше и о геологическом возрасте
этих стоянок, и о природной среде в
разные периоды их существования.
В общих чертах картина выглядит
так. Древнейшие стоянки — их
известно всего пять или шесть —
залегают в черных и серо-коричневых
линзах, то есть в остатках древних
почв. Археологи и историки эти
почвы называют нижней гумусирован-
ной толщей. Выше залегает очень
важный горизонт (негумусированные
суглинки), не содержащий
культурных слоев, но включающий
вулканический пепел. Этот пепел позволяет
отделить древнейшие стоянки
(первая хронологическая группа) от
более молодых, в которые входят
свыше десятка памятников второй
хронологической группы. Подавляющее
же большинство составляют стоянки
третьей хронологической группы.
Первый вопрос, конечно, который
возникает, это — откуда на Среднем
Дону взялся вулканический пепел?
Ведь в окрестностях, в пределах
сотен и даже тысяч километров,
никаких вулканов нет! Да, это так, тем не
менее геологи фиксируют следы
вулканического пепла не только в Ко-
стенках, но и в других местах
Русской равнины. Анализы костенков-
ского пепла показали, что по своему
составу он скорее всего
происходит... из Италии! Известно, что там,
в районе Флегрейских полей,
приблизительно 35—40 тысяч лет назад
происходили мощные извержения, в
Бивневоя «венгра» из верхнего слоя
Костенок 1
Спицынская культура: древнейшие
просверленные подвески из зубов песца и
камня: им более 35 тысяч лет! Костен-
ки-17, второй слой
62

результате которых гигантские массы
пепла поднимались на большую
высоту и распространялись на
огромные территории. По-видимому, в те
времена в районах, где рассеивались
вулканические выбросы, дни
превращались в ночи, ведь в тех же Костен-
ках пепел встречается не только в
виде отдельных тонких линзочек, в
некоторых местах его можно
буквально черпать ведрами!
По совокупности данных возраст
древнейших костенковских
памятников — более 35 тысяч лет. Стоянки
второй группы (они располагаются
выше линз вулканического пепла)
датируются 25—32 тысячами лет
назад. Это время последнего
потепления, предшествовавшего последнему
же (поздневюрмскому, или поздне-
валдайскому) похолоданию, по
окончании которого климат нашей
планеты постепенно приближается к
современному. Геологический возраст
памятников третьей хронологической
группы определяется первой
половиной поздневалдайского стадиала —
от начала похолодания (24—23
тысячи лет назад) до самого холодного
периода (20—18 тысяч лет назад).
Археологические
культуры
В археологии, занимающейся
сравнительно молодыми периодами
(неолит, эпоха бронзы, эпоха железа),
издавна употребляется понятие
«археологическая культура». При всех
разногласиях в понимании этого
термина достаточно очевидно, что в
«археологических культурах»
исследователи с самого начала пытались
сгруппировать памятники,
обладавшие культурно-генетическим
родством, единством традиций.
Для более ранних эпох это
понятие долгое время не применялось.
Считалось, что сходства-различия,
которые обнаруживаются в формах
каменных и костяных орудий и в
технике их изготовления,
свидетельствуют преимущественно о стадиальных
закономерностях, появляющихся
более или менее одинаково, по
крайней мере, в пределах всей Европы.
Такая точка зрения была особенно
популярна среди советских палеоли-
товедов в тридцатые — пятидесятые
годы. Тогда выделенные «стадии»
напрямую связывались с
закономерностями социально-экономического
развития — возникновением
родового строя, матриархата, сменой его
отцовским родом и тому подобное.
А. Н. Рогачев был первый, кто
подверг «стадиальную концепцию»
критике и предложил иной подход к
изучению верхнепалеолитических
орудий. По его мнению, в их формах
проявляются прежде всего не общие
закономерности развития, а
«этнографические особенности» (в
сущности, те же культурные традиции),
для определения которых следует
применять уже известное понятие
«археологическая культура». К таким
выводам его привели многолетние
раскопки в Костенках, результаты которых
чем дальше, тем больше
противоречили устоявшимся представлениям о
стадиальной смене одного набора
инвентаря другим.
С шестидесятых годов
«археологическая культура» становится
ведущим понятием и при изучении
верхнего палеолита. Вначале археологам
казалось, что эти культуры
сравнительно легко отождествить с теми
или иными социальными группами,
описанными в этнографии,
высказывались даже предположения о их
соответствии первобытным племенам.
Однако скоро выяснилось, что все
не так просто. Археологические
культуры эпохи верхнего палеолита
существовали очень длительное время —
до десяти тысяч лет, причем стоянки
одной культуры распространялись на
очень большой территории, на сотни
и тысячи километров! Здесь не могут
быть предложены никакие аналоги
из этнографии или истории более
близких к нам народов. Приходится
думать, что традиции, выработанные
в коллективах эпохи верхнего
палеолита, отличались исключительной
консервативностью и что жизнь этих
коллективов во многом была
совершенно иной по сравнению с тем, что
мы знаем о современных отсталых
народах. Подчеркну: не более
примитивной, а иной.
Ранняя пора
верхнего палеолита:
охотники на лошадей
Верхний палеолит — это
археологическая эпоха, хронологические
границы которой обычно определяются
между сорока и десятью тысячами
лет назад. Сравнительно недавно
ученые думали, что ее начало совпадает

SB'S a
63

с возникновением человека
современного вида, что только эти люди,
кроманьонцы, были творцами
верхнепалеолитической культуры,
сменившей мустьерскую, созданную
неандертальцами.
Новые научные данные
показывают, что дело обстояло намного
сложнее. Конечно, если рассматривать всю
ту эпоху в целом, то не приходится
сомневаться, что абсолютное
большинство археологических культур
этой поры оставлено людьми
современного физического типа. Но
проблема самого начала этой эпохи и
первых шагов ее становления, равно
как и вопрос о взаимоотношениях
неандертальцев и морфологически
современных людей, далеко не так
просты, как это казалось еще совсем
недавно. Для решения этих вопросов
исключительно важны памятники
ранней поры верхнего палеолита.
В Костенках к ним относятся
стоянки первой и второй
хронологических групп. Они обладают
признаками, которых не имеют более
молодые памятники третьей
хронологической группы. Возраст самых древних
костенковских стоянок сопоставим с
датировками самых ранних
верхнепалеолитических стоянок Западной
Европы (36—34 тысячи лет),
относящихся к шательперронской и оринь-
якской культурам. Это важно,
поскольку до сих пор многие
специалисты считают, что на территории
Восточной Европы нет
верхнепалеолитических стоянок древнее 32
тысяч лет.
Исследование остатков
растительности и костей животных приводит к
выводу, что за весь период накопления
гумусированных толщ,
продолжавшийся не менее десяти —
пятнадцати тысяч лет, климат был весьма
неустойчивым: потепления сменяпись
кратковременными похолоданиями, а
лесные и лесостепные ландшафты
уступали место степным, вновь возоб-
Городцовская культура:
орнаментированные предметы из второго слоя Костенок-
14
Костеики-1 — типичный многослойный
памятник: вверху — землянки первого
слоя, на ступеньке — уровень третьего,
а внизу — находки пятого слоя. Нижний
слой отделяет от верхнего промежуток
времени около 10 тысяч лет!
64

новляясь в течение следующего
потепления. Леса были
преимущественно хвойными — еловыми и
сосновыми, а в наиболее теплые
периоды смешанными — береэово-ело-
выми, даже с небольшой примесью
вяза и дуба.
Культурные остатки связаны
почти исключительно с горизонтами,
фиксирующими периоды потеплений,
так что люди ранней поры верхнего
палеолита жили на Среднем Дону в
лесостепных условиях. К сожалению,
ни одна из стоянок этого времени не
раскопана полностью, мы не знаем
даже, какую площадь они занимали
и насколько отличались друг от друга
по размерам, планировке и
характерным деталям. Когда же удавалось
зафиксировать следы каких-то жилищ,
они неизменно оказывались
остатками небольших легких наземных
сооружений (типа чумов): округлые в
плане скопления находок с очагом в
центре.
В этот период обитатели Костен-
ковско-Борщевского района
независимо от их культурной
принадлежности были охотниками на диких
лошадей: на стоянках кости лошади
абсолютно преобладают над всеми
остальными. Среди других видов чаще
всего встречаются кости зайца.
Кости мамонта сравнительно редки, но
зачастую на ограниченной площади
мы находим сразу несколько таких
костей, видимо, принадлежавших
одной особи. Так что вероятнее всего
целенаправленной охоты на мамон-
Наконечкики «стрелецкого типа»; ко-
стенковско-стрелецкая археологическая
культура
Наконечник с боковой выемкой из
верхнего сдоя Костенок-1
тов «костенковцы»- в это время не
вели, но в случае удачи могли убить
одного-двух зверей.
Интересно, что все
археологические культуры ранней поры верхнего
палеолита всей Европы можно четко
разделить всего на два основных типа.
К первому относятся архаичные
культуры, в инвентаре которых типично
верхнепалеолитические формы
орудий сочетаются с не менее
типичными мустьерскими формами. В
Западной Европе к ним принадлежат
памятники шательперронской'
культуры, а в Центральной — различные
варианты селетского технокомплек-
са. Ко второму же типу относятся
развитые культуры, в инвентаре
которых, несмотря на глубокую
древность, нет отчетливо выраженных
мустьерских черт. И в Западной, и в
Центральной Европе древнейшие а
культуры этого типа принадлежат §
ориньякоидному технокомплексу. | ^
При этом развитые культуры отнюдь «~
не моложе архаичных и не наследуют Ш §■
им. С самого начала своего сущест- <$£
65
3 Знание — сила № 1

. о
Hi
gg
II!
Так выглядят гумусированные толщи на
стоянке Костенки-12
вования они одновременны и
развиваются параллельно.
В Костенках — та же картина.
Именно здесь была выделена одна из
древнейших и наиболее известных
архаичных культур верхнего
палеолита Восточной Европы — костен-
ковско-стрелецкая. Наиболее ранние
ее памятники имеют возраст более
35 тысяч лет. Несколько стоянок
моложе: их возраст 32—30 тысяч лет.
За пределами Костенковско-Борщев-
ского района к этой культуре
относятся стоянки Бирючья Балка,
расположенная на Северском Донце,
Гарчи-1 в бассейне Камы и
знаменитая стоянка Сунгирь под
Владимиром. Сунгирь — это финальный этап
существования культуры, о чем
свидетельствует возраст стоянки — 25—24
тысячи лет.
Люди, создавшие эту культуру,
почти не пользовались техникой
пластинчатого скола, столь характерной
для верхнего палеолита. Зато они в
совершенстве владели техникой
плоского двустороннего ретуширования,
с помощью которой делали очень
тонкие и красивые треугольные
наконечники с вогнутым основанием
(«стрелецкого типа»). Эти орудия
настолько изящны, что когда А. Н. Ро-
гачев впервые их нашел, некоторые
его коллеги говорили, что это
изделия эпохи бронзы, случайно
попавшие в палеолитический слой.
Некоторые наконечники, судя по их
миниатюрным размерам, оснащали не
копья или дротики, а стрелы. Это
одно из свидетельств, что лук и
стрелы были изобретены намного
раньше, чем предполагалось,— не десять,
а по меньшей мере 30 тысяч лет
назад!
Прослеживая развитие стрелецкой
культуры во времени, мы замечаем,
что число верхнепалеолитических
орудий (скребки, резцы, долотовидные)
увеличивается, растет и
разнообразие их форм, появляется техника
пластинчатого скола. А мустьерские
66

орудия (скребла и остроконечники
разных типов) неуклонно
сокращаются, хотя состав их почти не
меняется вплоть до финального этапа. В
Сунгире был найден богатый набор
костяных орудий и оружия,
украшений, произведений искусства.
Открытые здесь погребения получили
мировую известность. Ничего
подобного в иных памятниках костенков-
ско-стрелецкой культуры пока не
обнаружено.
Очень интересно погребение
ребенка пяти — семи лет, открытое на
Костенках-15 еще в 1952 году.
Могильная яма глубиной около
полуметра была вырыта в самом жилище.
В ней на подушку из глины был
посажен умерший ребенок, а рядом
положен довольно богатый
погребальный инвентарь: более
семидесяти расщепленных кремней, включая
орудия, крупный костяной нож,
лощило и игла. На голову была надета
шапочка, обшитая просверленными
зубами песца (их более ста
пятидесяти). Первоначально могила не была
засыпана землей, а лишь перекрыта.
Через какое-то время перекрытие из
костей рухнуло. Реконструкция,
произведенная А. Н. Рогачевым по
смещенным остаткам, пожалуй, и по сей
день является одним из блестящих
примеров «детективной» работы
археолога.
Как и в других частях Европы, в
Костенках архаичные культуры
ранней поры верхнего палеолита
изначально сосуществовали с развитыми
культурами. Среди последних самой
древней является спицынская
археологическая культура, памятники
которой (Костенки-17, второй слой,
Костенки-12, второй слой)
синхронны самым ранним стоянкам
стрелецкой культуры. Тем не менее они
демонстрируют развитую технику
пластинчатого скалывания. Владеющие
этой техникой получали крупные,
часто массивные пластины, из
которых делались скребки, резцы,
острия. Несмотря на глубокую
древность (старше 35 тысяч лет), в
памятниках спицынской культуры
найдены просверленные подвески из
зубов песца, галечек и ископаемых
раковин, а это весьма высокий
уровень технологии, совершенно не
известный в мустьерскую эпоху.
Итак, на Среднем Дону в раннюю
пору верхнего палеолита происходят
в основном те же процессы, что и в
других частях континента: архаичные
культуры изначально сосуществуют с
развитыми, возможно, первые
возникают и развиваются под влиянием
последних. В разных частях Европы
для архаичных культур археологи
более или менее успешно
обнаруживают генетические корни в местных
вариантах муетье. Для костенковско-
стрелецкой культуры достаточно
отчетливо проявляются связи с рядом
мустьерских стоянок южных
регионов — Молдовы и Крыма, где были
найдены двусторонние треугольные
наконечники с вогнутым
основанием и некоторые другие типы,
характерные для стрелецких традиций.
А вот убедительно обоснованных
источников древнейших культур оринь-
якоидного облика нигде в Европе
обнаружить не удается. Приходится
предполагать, что культуры эти
появились на континенте откуда-то
извне, может быть, с Ближнего
Востока, где были найдены более древние,
«преориньякские» стоянки. Эта
гипотеза далеко не нова, еще в
тридцатые годы ее хорошо аргументировала
Д. Гаррод, и, пожалуй, до наших
дней обоснованной альтернативы так
и не появилось.
Немногочисленные человеческие
останки, найденные в памятниках
ранней поры верхнего палеолита
Восточной Европы, включая стоянки
городцовской культуры, принадлежат
исключительно человеку
современного вида. В самых же ранних
памятниках костенковско-стрелецкой
археологической культуры пока вообще
не найдено ни одной человеческой
кости. Однако антропологические
находки из Сунгиря, по мнению
антропологов, имеют все признаки
неандертальца. Поэтому, если в будущем
обнаружатся останки человека в
нижнем слое Костенок-12, они вполне
могут оказаться принадлежащими
типичному неандертальцу. Это тем
более вероятно, что в Западной и
Центральной Европе на ряде «архаичных»
памятников ранней поры верхнего
палеолита обнаружены кости
«классических» неандертальцев.
Таким образом, главное
содержание исторического процесса на
территории Европы составляло
формирование и развитие местных верхне-
палеолитических культур архаичного
типа под влиянием пришельцев, при-
If

25
■<
несших сюда уже достаточно развитые
ориньякоидные традиции.
Большинство исследователей
придерживаются концепции «вытеснения»
европейских неандертальцев более
развитыми людьми современного
физического типа.
Я же думаю, что археологические
данные скорее свидетельствуют о
широких контактах и об
ассимиляции европейских неандерталоидных
аборигенов похожими на нас
пришельцами. Во всяком случае, такой
вариант нельзя исключать. Если он
подтвердится, это будет означать, что
современное человечество в равной
мере обязано своим происхождением
как возникшей 150 тысяч лет назад в
Восточной Африке небольшой
популяции морфологически
современных людей, так и распространенным
в разных частях Старого Света более
архаичным, неандерталоидным
популяциям.
Мигранты из Центральной Европы
на Среднем Дону
В Восточной Европе ранняя пора
верхнего палеолита заканчивается
около 24—23 тысяч лет назад. С
этого времени климат постепенно
становится все более суровым, лесные и
лесостепные ландшафты сменяются
степью и тундростепью. И люди,
жившие на Среднем Дону, конечно,
реагируют на это. Легкие шалаши и
чумы не спасали от холода во время
суровых, малоснежных зим. И уже в
самых ранних памятниках этого
периода (третья хронологическая
группа) появляются более сложные и
прочные жилища с углубленным
полом — длинные дома шириной 5,5 и
длиной от 23 до 35 метров.
Увеличиваются размеры и усложняется
структура мест обитания, теперь это, как
правило, долговременные поселения
со строго определенной
планировкой, с большим количеством
разнообразных и сложных конструкций,
занимающие сотни квадратных
метров.
Меняется и основной объект
охоты: в разных археологических
культурах этого вре мени, существовав -
ших на Среднем Дону, лошадь
уступает место мамонту, поставлявшему
людям не только обильные запасы
мяса и жира, но и толстую шкуру,
шерсть, а также крупные кости и
бивни, которые стали
использоваться и для изготовления орудий и
украшений, и прежде всего в качестве
основного строительного материала. Без
мамонта люди просто не смогли бы
выжить в суровые зимы. Как и
водится, они заплатили черной
неблагодарностью, полностью истребив
этого зверя: по-видимому, на
мамонтов велась загонная охота, в
процессе которой уничтожались целые
стада. Во всяком случае, зоологи
утверждают, что останки мамонтов на этих
поселениях по половозрастному
составу соответствуют стаду,
включающему и старые, и молодые особи, и
детенышей.
На территории Восточной Европы
с началом поздневалдайского
оледенения связано очень интересное
историческое явление — миграция части
населения из Центральной Европы.
Культура, которой они
принадлежали, впервые возникла в районе
Среднего Дуная, на территории
современной Австрии, примерно 29—27
тысяч лет назад (стоянка Виллен-
дорф). Виллендорфцы охотились
главным образом на мамонтов, жили в
долговременных, сложно
организованных поселениях. Кроме кремневых
орудий, они имели богатый
инвентарь из кости, разнообразные
украшения и даже произведения
искусства, среди которых особенно
известны вырезанные из бивня статуэтки,
изображающие обнаженных женщин,—
«палеолитические Венеры».
В течение нескольких тысяч лет
эта культура распространяется на
территории Чехии и Словакии,
приобретая здесь некоторые
специфические черты, затем — на
территории Польши (стоянка Краков-Спад-
зиста) и, наконец, около 23 тысяч
лет назад появляется на территории
Восточной Европы. Ее памятники
известны в Белоруссии (Бердыж), на
Сейме (Авдеево), на Среднем (Ко-
стенки) и Верхнем Дону (Гагарино)
и даже под Москвой (Зарайская
стоянка). Они датируются по
радиоуглероду в пределах 22—20 тысяч лет
назад.
На территории Костенок выходцы
из Центральной Европы оставили
три рядом расположенные стоянки,
возможно, в действительности
являвшиеся частями одного
обширного поселения. Их культурный
уровень исключительно высок, может
быть, это вершина развития верхнего
68

палеолита Восточной Европы. Здесь
я ограничусь лишь самыми общими
характеристиками на примере
верхнего культурного слоя Костенок-1.
В этом слое очень много
археологического материала, и он прекрасно
сохранился, а знаменит слой этот
еще и тем, что в нем был открыт
самый первый костенковский
памятник. Открыл его И. С. Поляков еще
в 1879 году, но, несмотря на
многолетние раскопки, памятник изучен
далеко не полностью. Культурные
остатки залегали большими
овальными скоплениями площадью по
400—500 квадратных метров. Каждое
из таких скоплений
интерпретируется как «жилой комплекс» и обладает
некоторыми общими чертами: по
центральной линии большого овала
расположен ряд крупных очагов
довольно сложной конструкции. По краю
размещены землянки обычно
грушевидной формы (известны более
сложные) с узким пологим входом,
обращенным к центру жилого комплекса,
и округлые ямы-кладовые. Землянки
перекрывались кровлей из крупных
костей мамонта, а сверху кровлю
закрывали шкурами и присыпали
землей. Очагов внутри таких землянок
не -было, однако их пол обычно
усыпан большим количеством костного
угля, приносившегося из
центральных очагов. Им пользовались для
обогрева. Для освещения же
применялись жировые «лампы» — головки
бедренных костей мамонта.
Первый жилой комплекс был
раскопан П. П. Ефименко в 1931—1936
годах и подробно опубликован.
Второй, находящийся к юго-западу от
первого, изучается нами с 1971 года.
Кроме типичных для данной
культуры кремневых орудий, здесь
найдено множество костяных и бивневых
поделок, часть которых украшена
специфическим орнаментом. Наиболее
характерны лопаточки с округлыми
Костенки-11, слой 1а. Развалины
округлого жилища из костей мамонта. Его
возраст около 20 тысяч лет.

si навершиями, мотыги из бивня с ор-
1| наментированными рукоятями. Из
| украшений, помимо разного рода под-
£ || весок и бус, выделяются вырезанные
111 из бивневых пластин орнаментиро-
51| ванные налобники и заколки. Есть и
*г' подлинные произведения искусства —
женские статуэтки, вырезанные из
бивня или мергеля, фигурки
мамонтов, головки разных зверей.
Имеются и символические, знаковые
изображения.
Выходцы из Центральной Европы
появились на Среднем Дону, когда
на этой территории люди уже
обитали. В Костенках имеется довольно
много стоянок, одновременных
верхнему слою Костенок-1, но
демонстрирующих иные культурные
традиции. По некоторым признакам
можно предполагать, что культуры эти не
были изолированы друг от друга, люди
вступали в какие-то контакты,
влияли друг на друга.
Несмотря на высокий уровень
развития, виллендорфско-костенковская
культура на Русской равнине
исчезает внезапно и почти бесследно: не
известно ни одной относящейся к
ней стоянки моложе двадцати тысяч
лет. Нет и четких признаков связей
ее с более поздними
археологическими культурами.
Что же произошло с мигрантами
из Центральной Европы? Были ли
они в конце концов поглощены
местным населением? Вымерли? Куда-то
ушли? А может быть, произошла
культурная трансформация —
формирование новой системы традиций,
сменившей прежнюю? А мы не
можем ее проследить и доказать?
Ответа на эти вопросы пока нет, и
конечная судьба виллендорфско-костенков-
ской археологической культуры
остается загадкой.
Восточноевропейские
охотники на мамонтов
После кратковременного
потепления наступает период, определяемый
геологами как «климатический
минимум» — пик холода. Это
происходит 20—18 тысяч лет назад. В это
время центр Русской равнины пред-
£ ставляет собой открытое
пространство — пустынную степь. Когда-то рань-
IЦ ше здесь жили коллективы охотни-
g "2 ков на мамонтов, создавшие высоко-
| £ развитую и весьма своеобразную
■f в? культуру, не имеющую прямых ана-
логов в более западных районах
Европы.
Эти люди строили прочные
долговременные жилища. То были
округлые наземные конструкции до
девяти метров в диаметре. Их основание
и каркас сооружались из крупных
костей мамонта, в использовании
которых прослеживается не только
определенная система, но и
изящество, эстетическое начало. Каждое из
таких жилищ было окружено
несколькими ямами-кладовыми,
обычно заполненными крупными
костями мамонта. А в пределах поселения
такие жилища с ямами-кладовыми
располагались по большому кругу, в
центральной части которого мы
находим очаги — места, где
раскалывали кремень и изготовляли орудия.
Подавляющее большинство таких
стоянок — Мезин, Межирич, Добра-
ничивка, Гонцы, Юдиново и другие —
расположены в бассейне Десны,
верховьях Днепра. Район Среднего Дона
(Костенки), видимо, наиболее
известный памятник с жилищами
данного типа — Костенки-11 (слой 1а).
Над остатками одного из этих
жилищ сооружен павильон-музей.
Судя по- радиоуглеродным датам,
охотники на мамонтов, строившие
наземные жилища, жили в
Восточной Европе в течение восьми тысяч
лет примерно двадцать тысяч лет
назад. И это наиболее ранние
памятники данного круга. Нужно сказать,
что в Костенковско-Борщевском
районе мы не знаем сейчас ни одной
верхнепалеолитической стоянки,
которая уверенно датировалась бы
более ранним временем.
Таким образом, палеолит Костен-
ковско-Борщевского района
действительно остается уникальным
явлением. Без его изучения едва ли
возможно успешно решать хотя бы одну из
узловых проблем развития и взаимо-
от1 юшений верхнепалеолитических
культур на территории Восточной
Европы. Но даже об известных нам ко-
стенковских памятниках мы знаем, в
сущности, очень немного. Новые
раскопки, новые открытия
неизбежно приведут к уточнениям и
углублениям наших знаний. •
Михаил Васильевич АНИКОВИЧ —
петербуржец, доктор исторических
наук, специалист по истории
позднего палеолита Русской равнины. В
нашем журнале выступает впервые.
70

СИЛУЭТЫ XXI ВЕКА
Атмосфера
нового века
Рабочая группа
Межправительственного совета по
проблемам изменения климата
получила и опубликовала
заказанные е институтах
Нидерландов и США сценарии
«будущности» основных
загрязнителей окружающей
среды вплоть до 2100 года. К
ним относятся угарный и
углекислый газы
(соответственно моноксид и диоксид
углерода), метан, различные
окислы азота (элементы
кислотных дождей), хлорфтор-
карбон (запрещенный фрв-
он-12) как массовые отходы
промышленного и аграрного
секторов экономики, а также
коммунально-бытового
хозяйства. Рост экономики
специалисты решили считать
одинаковым для всех
возможных путей развития
независимо от регионов, а
народонаселение всей планеты
оценивается к середине века в
10.5 миллиардов человек.
«Перспективы»
загрязнителей, образующихся от
сжигания топлива, зависят от
выбора профиля энергетики
и характеризуются
следующим образом.
Сценарий 1.
«Каменноугольная» энергетика.
Небольшой рост
эффективности производства. Контроль
выбросов слабый.
Обезлесение продолжается до
истощения тропических лесных
ресурсов. Метан и окислы
азота в составе биомассы
останутся неуправляемыми
до 2025 года. Содержание
метана и диоксида углерода
в отходах вырастет на
десять—двадцать процентов.
Запрет на хлорфторкарбон.
согласно международному
Монреальскому протоколу,
соблюдается лишь частью
стран, подписавших этот
природоохранный документ.
Сценарий 2. Энергетика
смешанного типа с
повышенным удельным весом
природного газа. Возрастание
общей эффективности
производства. Строгий мониторинг
моноксид а углерода.
Возрождение лесов. Повсеместный
контроль за выделениями
хлорфгоркарбона как
«виновника» злополучных дыр в
озонном слое.
Сценарий 3. Сдвиг в
сторону возобновляемых
источников энергии и ядерного
топливного цикла во второй
половине будущего столетия.
Хлорфторкарбон остается
полностью и повсюду под
запретом. Его заменят ненару-
шающие защитный озонный
слой другие типы
соединений, например, в России хла-
дон. Сельхозотходы
существенно пополняют местные
запасы энергии из биомассы.
Сценарий 4.
Преимущественный переход к
возобновляемым и ядерным
энергоносителям уже в первой
половине века. Снижение
выбросов диоксида углерода,
стабилиэируемость
общеэкологического состояния в про-
мышленно развитых странах
Умеренный прирост всех
видов отходов в
развивающихся странах. К середине века
прогнозируемые объемы
отходящего углекислого газа,
во многом ответственного за
парниковый эффект,
составят пятьдесят процентов от
уровня 1065 года.
71

ОНИ БЫЛИ ПЕРВЫМИ
Юрий Чайковский
Что же он умел,
первый философ?
Есть полушутливое мнение, что любую тему можно начать
словами: *Еще Аристотель...», А почему, собственно, Аристотель?
Разве не было блестящих умов до него, разве нет проблем, где он-
то и противился новому?
Стоит задать себе эти вопросы, и возникает подозрение, что
мы до сих пор не освободились от пут поздней средневековой
учености, во всем преклонявшейся перед великим мыслителем
древности и тем оказавшей ему плохую услугу. Но если средневековые
ученые имели на то оправдание — попросту слабо знали
античность,— нам такого оправдания нет. Более девяноста лет назад
немецкий филолог Герман Дильс издал классический труд *
Фрагменты досократиков» (1903), где поставил (и во многом решил)
грандиозную задачу — свести в одной книге все, что известно о
греческих философах, живших до Сократа. Благодаря ему и его
последователям почти все, дошедшее от ранних греческих мыслителей,
ныне выявлено и сделалось доступным. Каков же итог?
Во-первых, стало ясно, что до Сократа философы по
преимуществу рассуждали о природе, тогда как он поставил во главу угла
Первым философом обычно назы- его астрономических трактата (о рав-
вают Фалеса. Хотя до него известно ноденствии, о солнцестоянии), но
множество мудрецов, но философа- никто из ближе известных нам авто-
ми их считать не принято, а то, чем ров их не процитировал, и точные
они известны, в лучшем случае на- фрагменты до нас не дошли. Все же
зывают предфилософиеЙ. Почему же можно сказать, что философия Фа-
именно Фалес заслужил такую при- леса основывалась на астрономии,
знательность потомков? которой до него в Греции никто не
Трудов ни одного из философов до занимался.
Платона мы не знаем и судим о них Если уж речь пойдет у нас о древ-
по «фрагментам» в сочинениях более ней астрономии, то и счет времени
поздних авторов. Обычно это — крат- будем вести так же, как в истории
кие неточные пересказы отдельных астрономии: вместо громоздкого «до
мыслей. Чтобы восстановить по ним н. э.» будем просто ставить перед
систему взглядов древнего мыслите- датой знак минус (историки астро-
ля, приходится многое додумывать, и номии вводят еще и нулевой год, но
каждый историк делает это по-свое- нам это не понадобится),
му. О трудах Фалеса неизвестно даже, От Пропонтиды (Мраморного моря)
писал ли он их вообще. Наиболее на севере до острова Родос на юге,
вероятно, что он создал «Морскую вдоль всего восточного берега Эгей-
j £ астрономию» (в стихах, как все ран- ского моря и по островам тянулась в
ние мыслители); называли еще два -VII веке цепь греческих колоний.
j

Иллюстраций Е. Силиной

внутренний мир человека и, прежде всего, этику. Он определил
образ мыслей своего великого ученика Платона, который лишь в
старости обратился к природе.
Во-вторых, рухнула концепция *отцов* (Геродот — отец истории,
Гиппократ — отец научной медицины, Аристотель — отец
зоологии, он же — отец логики и так далее). Все *отцы* оказались не
столько зачинателями, сколько ^завершителями», каждый подводил
итог вековой традиции.
Аристотель же был скорее консерватором и9 в отличие от
Платона, своего учителя, во многом избегал новых веяний, отчего, по-
видимому, и стал на две тысячи лет оплотом консервативного
знания. Вторую половину жизни он работал не столько как
философ, сколько как блестящий классификатор, что и обеспечило ему
славу отца наук. Но отцом одной из научных дисциплин он в самом
деле стал — он был первым, не имевшим серьезных
предшественников, историком науки, имел тут блестящих учеников, и нам
остается в этом за ним следовать.
Пусть концепция *отцов* наивна, но забывать о ней не стоит.
При внимательном взгляде на историю науки в ней ясно видны два
основных процесса — история познания нового
(когнитивная история науки) иистория усвоения знаний
обществом (социальная история науки). Так вот, концепция *от-
цов* — результат смешения двух историй: имена тех, кто сумел
довести знания до сколько-то широкого круга людей, запомнились
потомкам как имена творцов, чуть ли не с нуля начинавших.
Впоследствии это стало нормой; Ньютона чтут как отца новой
физики, Линнея — систематики, Канта — космогонии, Дарвина —
эволюционизма. И всё новые имена появляются в списке,
восходящем к временам Аристотеля. А что же до него? Ответу на этот
вопрос и посвящается серия очерков нашего давнего автора — Юрия
Чайковского. Перед вами первая публикация из новой подборки —
рассказ о Фалесе.
Некоторые, став крепкими
полисами, сами вели колонизацию, и
впереди всех здесь шел Милет, главный
город Ионии — области на
малоазиатском берегу: он основал по берегам
Средиземного и Черного морей
около шестидесяти колоний. Согласно
преданию, именно в Милете жил в -
VII веке финикиец Кадм,
приспособивший к нуждам греческого языка
финикийский алфавит и тем
создавший греческую письменность. Фа-
лес, отец которого был финикийцем
по происхождению, родился около
-625 года тоже в Милете.
Богатые портовые города и
торговые корабли меж тысяч зеленых
островов — рай для пиратов, и молодая,
пышущая силами цивилизация
греков сложилась как разбойничья. И у
Гомера (-VIII век), и у Аристотеля (-IV
век) легко увидеть, что грабеж
считался делом почетным, а потому
аристократы, искусно владевшие веслом
и мечом, вступали в мелкие и
крупные войны по любым поводам.
Каждый город всегда был готов отразить
и совершить набег. По словам
историка математики Отто Нсйгебауера,
«дух героизма... часто превращал
жизнь в Греции в ад на земле».
Вдали от моря жить было полегче,
и там раньше сложилась мирная
культура, давшая в -VII веке великого
поэта — Гее иода, жившего в Беотии
(собственно Греция, к северо-западу
от Афин). Две поэмы его достигли
наших дней целиком: «Труды и дни» —
сводка бытовых знаний и «Теогония»
(происхождение богов) —
переработка мифов о рождении мира.
«Астрономия» Гесиода не сохранилась, но
по ссылкам на нее можно понять,
что там самые простые сведения о
II
73

восходе и заходе созвездий
сочетались со сказочными сюжетами об их
происхождении. А в «Трудах и днях»
поэт поведал нам, что и часами, и
календарем крестьянину служили те
немногие созвездия, которые греки
тогда знали.
Вся история становления
греческих городов-государств (полисов) —
поиск разбойниками средств защиты
от разбоя. Грабеж, при котором
разрешено все, должен был уступить
грабежу регламентированному:
разбой — войне, драка — борьбе,
кулачное право — юридическому.
Родилась разбойничья этика, в которой
ядром мирной жизни стал агдн, то
есть состязание по правилам.
Сначала появился агон атлетов, в котором
могли найти выход своей энергии и
честолюбию аристократы,
потерявшие власть. Понемногу агон проник
во все сферы жизни общества —
стали состязаться поэты, певцы,
танцовщицы и просто красивые
девушки (каллистеи — конкурсы красоты
на острове Лесбос). Суд тоже принял
форму состязания.
Считается, что с принципом
состязательности связаны основные
отличия греческой науки от
восточной — открытость, индивидуальность
(у каждой идеи есть автор),
рациональность (опора на доводы, а не на
авторитет) и равенство участников. В
этом она была вполне оригинальна.
Впрочем, первые известные нам
мыслители являли собой вовсе не
ученых, а политиков, укоротивших
власть драчл и вых аристократов, и
моралистов, давших короткие ясные
правила добродетельной жизни. Так,
Солон знаменит
антиаристократическими законами Афин, Питтак —
пресечением нескончаемых войн
городов на Лесбосе. Однако любой
список древних мудрецов Греции
неизменно возглавляет Фалес.
В молодости, около -600 года,
Фалес путешествовал по Египту и,
не исключено, что по странам
Передней Азии,— быть может, как купец.
Позднее, что обычно для Востока,
стал мудрецом при дворе правителя
(знаменитого милетского тирана Фра-
сибула), но затем, уйдя из политики,
занялся изучением природы — вот
уж что для мудреца той поры
необычно.
На это время пришлась самая
середина письменной истории
человечества: ведь первые клинописные
таблички Двуречья и первые
иероглифические надписи Египта
датируются примерно -3200 годом. Иными
словами, для Фалеса эти первые
тексты были бы (знай он о них) столь
же древними, как для нас — тексты
самого Фалеса (дойди они до нас). И
вот, вторая половина истории дала
миру философию.
Поначалу она включала в себя все,
что мы бы теперь назвали наукой, и
философ в равной мере считал
своим делом рассуждения о природе и
обществе, о происхождении неба и
обычаев, о достижении истины и
добродетели. Так и Фалес: нам он
интересен прежде всего как
натуралист, как первый, кто попытался
сформулировать основные законы
мироздания, но современники лучше
всего запомнили его моральные
поучения. Вот два из них: «Какие
услуги окажешь родителям, такие и сам
ожидай в старости от детей»;
«Находясь у власти, управляй самим
собой».
Примерно в сорок лет (греки
называли этот возраст акмэ, порой
расцвета) он прославился
предсказанием полного солнечного затмения.
Вероятно, речь идет о затмении 28
мая -585 года, которое было видно к
северу и востоку от Ионии, но не в
ней самой.
Конец жизни Фалеса пришелся на
царствование легендарно богатого
Креза, царя Лилии, подчинившего, в
частности, и Ионию. Умер Фалес
восьмидесятилетним стариком от
жары, наблюдая на милетском
стадионе агон атлетов. А через полгода
Крез лишился царства,
разгромленный персидским царем Киром. Но
свобода Ионии была 1гелолгой —
началась эпоха греко-персидских
войн, ярко описанная «отцом
истории» — Геродотом.
У Геродота мы и находим первые
упоминания о Фалесе, дошедшие до
нас в подлиннике. Геродот поведал
об идее Фалеса объединить
двенадцать ионийских городов в единое
государство. Ах, скольких бед
избежали бы греки, послушавшись
Фалеса! Бели бы не тратили сил на
бесконечное истребление друг друга. Но
история распорядилась иначе, и
никаких добровольных союзов, кроме
кратких военных, древность не зна-
к.
■Ж Щ
■ ■ —
S5
"1
х -о
Л
75

I
2
ла. Поэтому и сам Фалес куда более
известен не как политик, а как
предсказатель затмения.
По Геродоту, в ходе войны лидий-
цсв с мидянами «во время одной
битвы внезапно день обратился в
ночь. Это пресечение дня предсказал
ионянам Фалес Милетский и даже
точно определил заранее год, в
котором оно и наступило. Когда лилий-
пы и мидяне увидели, что день
обратился в ночь, то прекратили битву и
поспешили заключить мир». В Новое
время в учебники вошло как факт,
что Фалес предсказал затмение, а
некоторые с этого начинают саму
историю европейской науки.
Начало блестяще, даже слишком.
Здесь нельзя избежать недоуменных
вопросов. Где та научная школа, в
которой вырос Фалес? Не мог же он
из мира сказочных представлений
шагнуть прямо в мир исчислений
математической астрономии! Кто
объяснил ему, что, кроме воли Зевса,
существуют еще и законы природы,
в рамках которых отнюдь не все
возможло? Кто сообщил
фактические данные о движении светил,
требующие столетних наблюдений?
Тут историки делятся на три
группы. Первая уверяет, что Фалес
многому выучился на Востоке, вторая —
что «гениальное начинание Фалеса
имело поколения безымянных
соавторов* в самой Греции*, а третья —
что Фалес затмения не
предсказывал. Последняя группа — самая
малочисленная, но к ней относятся
чуть ли не все историки астрономии,
поэтому рассмотрим вкратце ее
доводы.
Затмение наступает, если Земля,
Луна и Солнце окажутся на одной
прямой: когда Земля между Луной и
Солнцем — затмение лунное, когда
же Луна между Землей и Солнцем —
солнечное. Если бы все
перемещения проходили в одной плоскости,
затмения наблюдались бы каждый
месяц; но Луна движется в
плоскости, наклоненной на пять градусов к
той, где происходит видимое с Земли
движение Солнца.
Окружность, по которой Солнце
вершит свой путь среди звезд, назы-
* Панченко Д В- Фалес: рождение
философии и науки // Некоторые проблемы истории
античной науки— Л., 1989. (К этой работе мы
еше обратимся)
вают эклиптикой (от греческого «эк-
лейисис» — затмение), ибо при ее
пересечении Луной и происходит
затмение: в полнолуние — лунное, в
новолуние — солнечное; при
пересечении в другие дни затмений нет. Но
в любом случае для предсказания
таких событий надо уметь оные
пересечения предвычислять. А что умел
Фалес?
Из книги «Фрагменты ранних
греческих философов» легко узнать, чем
запомнился он античным авторам.
Так вот, Фалес как астроном учил,
что
Малая Медведица — более точно
указывает на север, чем Большая;
ночью время суток можно узнать
не только по восходу и заходу
созвездий (что знал еще Гесиод), но и
по восходу и заходу Луны;
существуют день наивысшего и
день наинизшего положения Солнца.
Мы называем их солнцестояниями, а
Фалес — солнцеворотами (до него
греки знали, видимо, лишь
равноденствия, которые обнаружить
гораздо проще: они наступают в тот
момент, когда тени от вертикального
стержня при восходе и заходе
Солнца лежат на одной прямой);
в году 365 дней (вернее — целых
суток);
год не выражается точно целым
числом суток (во фрагменте: «его
период, относящийся к
солнцеворотам, не получается всегда равным»);
видимый диаметр Солнца равен
половине углового градуса (во
фрагменте: «величина Солнца составляет
одну семьсот двадцатую часть») и
равен видимому диаметру Луны;
Солнце и звезды «состоят из
земли, но при этом раскалены»;
Луна же просто «состоит из
земли»;
затмение Солнца вызвано его
покрытием Луною.
Не знаешь, чему больше
удивляться: как много узнал и понял один
человек или как мало знали до него
греки. Они едва начинали
знакомиться со звездным небом и явно не
способны были дать своему первому
астроному то, с чего можно начать
разговор о предсказании затмений.
Тут нет речи ни об эклиптике, ни о
Зодиаке (созвездиях, через которые
эклиптика проходит) — все это
открыто позже. Как же ему удалось
предсказать?
76

Тс, кто верит в предсказание Фа-
леса, либо приписывают ему какие-
то восточные знания (проще сказать,
вавилонские — иных доступных не
было), либо намекают на какой-то
собственный его метод (Панченко:
«закономерный вывод: метод Фалеса
отличался от вавилонского»). О
последнем и говорить не стоит, когда
смотришь на перечень реальных Фа
лесовых достижений, но вот
вавилоняне действительно стали знамениты
предсказаниями. Правда, случилось
это после Фалеса, в -V веке, однако
не мог ли он узнать от них что-то
полезное и отнять приоритет? Ведь
вавилоняне действовали безо всякой
геометрической модели небесных
движений, они попросту обрабатывали
длинные ряды наблюдений. Не ими
ли воспользовался Фалес? Для
ответа надо понять, что такое данные
ряды.
Лунные и солнечные затмения
обычно случаются по нескольку раз в год.
Но лунное заметно сразу на всем
ночном полушарии Земли, а
солнечное — в каждой местности бывает
видно очень редко. Оно наблюдается
вдоль узкой полоски, какую
образует, пробегая по Земле, лунная тень.
Соотношение движений светил
таково, что вся последовательность
затмений периодически повторяется,
и один из этих периодов
(впоследствии его назвали «сарос») составляет
18 лет II суток 8 часов (223 лунных
месяца). Заметить его даже для
лунных затмений трудно (случившись
ночью, оно спустя сарос будет в
данной местности утром, когда Луны
не видно). Зато сравнительно легко
выявить тройной сарос (54 года 34
дня) — лунное затмение произойдет
в то же время суток. Для этого iryx-
iio «всего лишь» лет сто
непрерывных наблюдений и записей.
Однако ничего подобного у греков
не было — они не умели тогда
считать даже годы. И Геродот через 150
лет мог оценивать историческое
время лишь приблизительно, в
поколениях. Зато вавилонские ряды лунных
затмений велись с -VIII века, и, хотя
содержались в секрете, нельзя
исключить, что кто-то мог сообщить
Фалесу их тайну. Не тут ли и
разгадка?
Увы, нет: такие ряды бесполезны
для предсказания солнечного
затмения: оно ведь и через сарос, и через
тройной сарос будет видно в другой
стране. Не существует никакой
периодичности видимости солнечных
затмений в данной местности. Для
предсказания здесь нужна либо
теория, либо широкая сеть
наблюдателей, а ни того, ни другого тогда не
существовало.
Здесь-то и родилась легенда о
собственном «методе Фалеса»: он, мол,
узнав от вавилонян о лунном саросе,
сам догадался приложить период в 18
лет к затмениям солнечным; а как
раз в -603 году, то есть за сарос до
упомянутого Геродотом, полное
солнечное затмение действительно
наблюдалось — на самом юге Двуречья.
Мог ли Фалес узнать о нем? Весьма
сомнительно, однако прямо
отрицать нельзя.
Зато с полной уверенностью
можно утверждать другое. Фалес не был
способен приложить знания о
лунных затмениях к солнечным! Это мы
говорим: и то, и другое — суть
явления сходной природы; это для нас
лунное затмение вызывается тенью
Земли — Фалес же ничего такого не
писал. Мало того, что здесь молчат
Фалссовы фрагменты (о солнечном
затмении говорящие многократно).
Куда важнее, что Фалес просто не
мог сказать ничего подобного: для
этого ему надо было «всего лишь»
счесть Землю небесным телом.
Фалес же учил иному: Земля — плоский
диск, плавающий в Океане.
Остается добавить, что недавно, в
1991 году, американский историк
Джон Бриттон собрал все известное
о ранних вавилонских предсказаниях
и пришел к выводу, что во времена
Фалеса там знали только лунные
периоды, но не в 18, а в 19 лет (235
лунных месяцев); с их помощью
предсказывали загодя и почти уверенно
лунные затмения, но не солнечные.
Словом, Фалесу вавилоняне в
предсказании года полезны быть не
могли: взяв девятнадцатилетний цикл,
он ошибся бы на год.
Неужели Геродот напутал?
Вообще-то, небылиц у него
предостаточно, но, по-моему, здесь как раз дело
не в них, а в толковании самого
слова «предсказал». Современники
Фалеса не требовали от мудрецов
ничего похожего на предсказание в
нашем нынешнем понимании. И не
1
77

—г
IS1
§ si
fill
ожидали. По их свидетельствам, Фа-
лес предсказал еще и богатый
урожай оливок, и ураган в день казни
Креза. Да что там! Философ
Анаксагор предвидел падение крупного
метеорита. Это-то как возможно?
Да очень просто: Анаксагор
утверждал, будто метеориты — небесные
камни, сорвавшиеся из-за
уменьшения их скорости со своих орбит.
Легко догадаться, что, когда
подобные события происходили, молва
задним числом называла его
объяснения предсказаниями. Таких
примеров много.
Но то же сделал и Фалес — он
объяснил природу затмений.
Что же тогда означают слова
Геродота, будто Фалсс предсказал год
затмения? Не понимали ли их
тогдашние читатели, как предсказание
того, что в данном году солнечное
затмение увидят в данной
местности?
Пусть Фалес был не способен
решить эту задачу, но не думал ли он,
будто решил ее? Увы, он не мог и
помыслить о ней — хотя бы потому,
что еше не появилась география и
никто не знал, где именно какое
затмение наблюдалось. Во .времена
Фалеса даже вавилонские царские
астрономы знали только, что одним
городам боги затмение показали, а
другим — нет.
Вся необычность Геродотова
свидетельства сводится к единственному
слову «год», которое к тому же
подозрительно не вяжется с текстом
(почему Геродот так настойчиво
указывал на точность предсказания, если
затмение произошло в день битвы, а
был предсказан лишь год?). Слова
«год» нет в других свидетельствах,
поэтому его надо разглядеть
внимательно.
Оказывается, Геродот употребил не
слово «бтоо (год), а другое — *эниа-
утоо — расплывчатое,
многозначное слово, означающее и год, и век,
и временной цикл. На столь шатком
свидетельстве ничего строить нельзя.
Скорее всего Геродот, как и прочие
древние авторы, сообщал, что Фалес
увязал временной цикл (лунные
месяцы) с фактом солнечного
затмения, и только.
Когда в Милет пришла весть о
битве, случившейся в новолуние и
прекращенной из-за затмения, молва
попросту не могла не сопоставить
это с учением знаменитого милетца
о том, будто Солнце затмевается
Луною. Фалес действительно
предсказал, что солнечное затмение
можно ожидать лишь в новолуние, и
пророчество подтвердилось.
Именно так понято предсказание
Фалеса в единственном
сохранившемся догеродотовом свидетельстве.
По нему, поэт-натурфилософ Ксено-
фан, младший современник Фалеса,
восхищался (как позже и Геродот)
тем, что Фалес «предсказал
солнечные затмения и солнцевороты». Вот
так-то! Значит, эти «предсказания»
шли для них в одну цену: затмение —
по новолуниям, солнцестояние —
посередке между равноденствиями.
И не надо требовать от ранней
античности большего.
Разгадка проста, но кое для кого
скучновата. Многим интереснее, не
вникнув в азы астрономии,
представить Фалеса кудесником,
изрекавшим невесть каким образом
предсказания. Конечно, историю можно
расцветить. Один историк допустит, что
Фалес увез из Египта рукопись,
другой домыслит, будто в ней
содержалась вавилонская мудрость, третий
сошлется на это как на факт и
предположит, что у Фалеса была
библиотека, четвертый — что в библиотеке
были читатели, а значит, и школа.
Пятый примет это за данность и
расскажет, как Фалес излагал там
теорию затмений и доказательства
своих теорем. Измышлен целый пласт
культуры.
Вот один пример: «...на острове
Лесбос... происходит знакомство
Пифагора с философом Ферекидом —
другом Фалеса Милетского. У Фсре-
кида Пифагор учится астрологии,
предсказанию затмений, тайнам
чисел...» (А. Пельтцер. Кто вы,
Пифагор? — «Знание — сила*, 1994, >fe 12).
Об астрономии Ферекида из
фрагментов нам известно лишь, что,
возможно, «было два Ферекида Сирос-
ца: один — астроном, другой —
богослов, сын Бабия, у которого учился
Пифагор»; и что Ферекид «ревновал
к славе Фалеса». Вернее всего, автор
принял за акт дружбы «письмо
Ферекида Фалесу» — обычное сочинение,
какие с -III века задавали писать
школьникам. О пребывании
Ферекида или Пифагора на Лесбосе
фрагменты просто молчат.
78

А что мог Фалес доказывать на
самом деле? Поздняя традиция
приписала ему пять теорем геометрии (в
их числе — о равенстве углов при
основании равнобедренного
треугольника и о делении окружности
диаметром пополам). Историки науки
не раз восхищались: только гений
мог додуматься доказывать то, что
всем кажется очевидным,— первые,
исходные теоремы.
О гениальности спорить не
приходится. Однако ясно и другое —
такого гения некому было бы слушать и
донести его идеи до нас. Недаром
источники заговорили о «теоремах
Фалеса» лишь через тысячу лет после
его жизни — ведь исходные
положения теории наука начинает
обсуждать, лишь когда уже есть сама
теория. А потому Фалес в математике
(как и в астрономии) скорее всего
прославился не этим, а тем, что было
доступно для понимания его
слушателей.
Он мог, например, рассматривать
подобные треугольники и с их
помощью измерить высоту египетской
пирамиды или расстояние до
корабля в морс — современники поняли
это и передали потомкам как
замечательное новое знание. Однако о
делении круга они не поведали нам
ничего, и не стоит выдумывать
невероятное. Гений жил и творил, но —
не чудеса.
В чем же состояла его
гениальность? Фалес принес в Грецию
восточные знания (и первые научные
инструменты — например, угломер),
причем сумел заставить себя
слушать. Замечательно развив эти
знания, он начал европейскую науку.
Он был первым, кто захотел с
помощью знания объяснить устройство
мира — то, что прежде лишь
рассказывалось. Волю богов заменить
законами природы — Восток этим не
занимался. И наконец, Фалес
замечательно умел разъяснять
придуманное.
Первоосновой всего сущего он
считал воду. Наивно? Отнюдь. Так
вошла в оборот мысль о развитии мира
из некоторого первоначала
естественным путем. (Это не значит, что
Фалес отвергал богов; это значит, что
он был философом.) Не имея
терминологии, все ранние натурфилософы
называли водой любую жидкость, и
потому тезис Фалеса многопланов:
он объяснял и плавление (например,
металлов), и рост зелени после
дождя, и оплодотворение, и многое
другое.
Вот фрагмент, так сказать,
глобально-экологический: «Фалес,
утверждающий, что все рождается из воды,
говорит, что тела следует
закапывать, дабы они могли рахтожиться во
влагу». Разумеется, под влагой он
имел в виду не просто воду, но
вообще — текучее начало. Это
первое утверждение, касающееся
круговорота веществ в природе и
имеющее, как мы теперь понимаем,
отношение и к химии, и к геологии, и к
биологии.
Если вода — первооснова, то
Земле следует покоиться на воде. По
Фалесу, Земля плавает в
пресноводном Оксане, словно корабль. Тогда
реки оказываются подобны течам в
днище корабля, а землетрясения —
корабельной качке: «Земной круг
поддерживается водой и плавает
наподобие корабля, и когда говорят,
что Земля трясется, то она на самом
деле качается на волнах»,— гласит
фрагмент. Современники слушали вос-
хишенно.
Случались у него, конечно, и
просто слабые идеи, вскоре же
отвергнутые. Однако и ложная мысль может
быть полезной: единожды
предложив естественный механизм
(например, наводнений), Фалес заставил
несогласных выдвигать свои, тоже
естественные, механизмы. Это и
означало, что родилось естествознание. •
Юрий Викторович ЧАЙКОВСКИЙ,
эволюционист и историк науки —
давний автор нашего журнала. Его
первая статья «Как кукушонок стал
подкидышем» появилась у нас в
1978 году и запомнилась нашим
читателям. Профессиональный
интерес Чайковского двояк — понять,
как шла биологическая эволюция и
как складывалось знание о ней в
обществах разных эпох. В
результате ему пришлось углубиться в
историю европейской науки, чтобы
найти первые ростки наших
нынешних представлений. Публикуемые
очерки являют собой обработку
нескольких лекций из курса «Вве- а
денив в историю науки», которые 5
автор читал студентам и старшим
школьникам.
I!

ВСЛЕД ЗА ВГРНИСАЖЕ1Ц
Имя Юрия Соболева тесно связано с историей журнала — в
семидесятые он был его главным художником. Впрочем, на такую
связь могли бы претендовать и многие художники, группировавшиеся
вокруг Соболева, и создатели мультфильмов (Соболев был
художником-постановщиком фильма «Стеклянная гармоника»), и хиппи, и
бродячие циркачи, и кукольники. Соболев — всюду и нигде. Он не
задерживается на одном месте, на одном деле.
Но нам повезло — случилась выставка (галерея «Московская
палитра», лето 1995 года). Воспользуемся ею, чтобы ненадолго
удержать этого постоянно ускользающего Художника. В этом нам
помогут Ирина Уварова, Юрий Герчук и графические работы
Соболева девяностых годов.
Ирина Уварова
Я — Фауст
Соболев: Я захотел одиночества. Друзья погрузили в
багажник ящик консервов, отвезли меня в Юрмалу, и я
остался один.
Тут стало происходить.
Сначала прилетел Красный Шар, очень плотный. Он
состоял из божьих коровок, они сцепились между собой
намертво. Шар улетел за море умирать.
Потом появились чайки и улетели, но одна, подбитая,
осталась. Она почти привыкла ко мне и, припадая на
ногу, приближалась, разрешала себя кормить.
Но она тоже улетела.
* Затем появился голый мальчик.
Он нес в одной руке трусики и ботинки, в другой —
длинный прутик. Мальчик шел, а прут следовал за ним,
оставляя на песке линию. Мальчик уходил, линия
оставалась. У нее не было ни начала, ни конца.
Мальчик, чертящий бесконечную линию, дал
убежденность в существовании Бога.
Из спектакля, осуществленного при участия
Ю. А. Соболева в городе Челябинске в 1990 году
в так называемом театре кукол
Таково устное свидетельство Со- левает его, коснулся состава бедра
болева о существенном моменте его его и повредил состав бедра у Иако-
жиэни. Картина соболевской пусты- ва, когда он боролся с Ним»,
ни, называемой Прибалтийским по- К утру Иаков познал, что боролся
бережьем, впечатляет: с Богом. Победителя и тогда уже не
наличием Бога и его коровок в судили, но с избранника взыскивали
едином времени и пространстве; всегда, хотя бы отметив хромотой,
чайкой, обделенной полетом, но как сказано в Книге Бытия. Позво-
все же улетевшей; лено ли именно здесь, вернувшись к <j
библейским ритмом, медленно бью- Соболеву, не к ночи попрекнуть диа-
щимся пульсом величественной ми- лектику в склочной склонности к | ^
фологемы: «24. И остался Иаков один, борьбе противоположностей, что до- %~
И боролся Некто с ним, до появле- ставила человечеству столько хло- 5 8-
ния зари; 25. и, увидев, что не одо- пот. <?«
81

...Верить в путь, начертанный
прутиком, но при этом искать Высший
промысел Вселенной в формулах
физики, по дороге вступая в опасные
связи с учеными всех мастей?
...Быть ограниченным в движении,
но вопреки тому свободно
передвигаться по одной шестой части суши,
а после и по другим ее частям?
...Вдруг, на пороге шестидесятых,
сделать карьеру чиновника от
искусства и добровольно сорваться,
полететь вниз по социальной лестнице,
ведущей вверх, и в один
прекраснейший из дней (опять же вдруг)
оказаться в бродячем цирке.
Кем же? А кем придется. Главное,
чтобы ездить с цирком, привыкнуть
к его древнему запаху большого
зверя, а самое главное, водиться с
циркачами, в этом вся штука.
Синдром Алеко — что цирк, что
табор.
Однако Соболев постиг там то, что
упустил его романтический
предшественник (за что и поплатился): закон
сцеплений, связей, закон Красного
Шара, летевшего над Прибалтикой.
Что-нибудь ты сделаешь за другого,
другой что-то сделает за тебя.
Ремесло акробатов, канатоходцев,
укротителей, в котором смертельный
риск обычен, как конторская
служба, возводило закон Красного Шара
в абсолют. Цирк кончился, но закон
запомнился.
Однажды в Москве он вернулся
домой и обнаружил в своей комнате
четырех черных музыкантов. Они
сидели на полу, разложив перед
собою его, Соболевскую картину, будто
ноты, и играли. Но как! Их
медитация ничего не ведала о
соперничестве, в нормальном соревновании она
просто ничего не понимала. Они
играли по очереди, и то, что не довел
до ума один, подхватывал бережно и
доводил другой. Это было как
любовь. Или как смерть.
Картину, привлекшую внимание
нечаянных пришельцев,
растроганный автор им подарил. Они ее
сложили, как газету, и вместе с ней
исчезли.
Они были из хиппи, о чем
необходимо сказать: Соболев был принят в
Общество хиппи и был горд, как
если бы получил Мальтийский крест.
Путь в межконтинентальное
хиппово братство пролегал, конечно же,
через музыку. В их музыке Соболев
был как рыба в воде, хотя
музыкантом не был. Джаз и рок, как сезам,
открывал пограничные двери,
проходил сквозь китайские стены, и они
ехали к нему, в коммуналку,
нервируя соседей.
Но, так или иначе, он получил от
четырех гостей еще один знак. Его
влекло растворить свое «я», чтоб
линия на пляже заменила собою
бесценный автограф, неповторимый
вензель, который жадно отмывают в
углу почерневшей картины триста
лет спустя.
Такие склонности рано или
поздно приведут художника в театр, где
обшее созидание единого тела
спектакля может сделать авторство
несущественным.
И привели. Но не скоро.
Менее всего он был озабочен
определением своего места там, где
искусство перекрещивается с жизнью, и
потому он — не настоящий
«шестидесятник», вернее, я хочу сказать: не
характерный.
Он скоро потерял вкус к
лидерству, предпочитая роль терпеливого
учителя. Он продуцировал идеи, но
мало интересовался авторскими
правами в кругу друзей. Иногда мне
казалось, что причина тому — не
отсутствие тщеславия, но та
высокомерная вершина, с которой гордыня
кажется мухою. Если и так, то свое
местонахождение на этой самой
вершине он вряд ли так уж ценил. Но в
той точке было больше шансов
раздобыть план мироздания или хотя бы
угадать его рабочий проект.
Из эстетики шестидесятых он
быстро вырос, она стала ему тесна, жала
в плечах, раздражал ее затянувшийся
дольше срока инфантилизм. То, что
он хотел выразить, она не умела.
Приходилось брать взаймы у
маньеристов, они оказались ему всего
ближе. Их техника, холодная и
точная, как анатомия, отвлеченное
бесстрастие исследователей и
решительно никакой «массы экспрессии».
Художественный язык
шестидесятых был бессилен сказать о
Высоком. О бескорыстно Возвышенном.
Когда при нем заходил спор об
истине, он подозревал спорщиков в
смертном грехе субъективности.
Изголодавшееся по свободе
отечественное искусство
злоупотребляло метафорой. Но он выдвинул
теорию метафорического тела. Сужая
82

'г
«Большой лимон». 1990 год
\
v
\
\
■#
irSi
83

i.
метафорический круг, можно
приблизиться к принципу
неопределенности, о котором знают физики. Ему
требовалась объективная реальность,
не зависимая от него. В графике он
стал прибегать к растру: дырчатость
изображения предоставляла
возможность оставить столько
пространства, чтобы могло просочиться
Возвышенное.
Иначе говоря, он искал своего Бога.
Запад сосредоточился на
результате в виде великой картины или
спектакля века. Восток куда равнодушнее
к конечному шедевру, во всяком
случае одноразовому, там путь может
явиться целью, потому и европейцы,
обратившие лицо к Востоку, теряют
ние готово было разрушиться и
впустить в комнаты крапиву и лопух.
Сюда приехали к Соболеву
американцы из зсленской школы. Школа
занималась тонкими материями, в
частности, эзотерической и
групповой терапией. Соболев был с ними в
контакте. Среди них был американец
в сане буддийского
священнослужителя. После беседы, прощаясь,
Соболев сказал: «Спасибо, что пришли ко
мне».
— А я всегда тут был,— ответил
посланец Будды.
Я стараюсь вывести прямую
линию его пути и озадаченно вижу, что
получается образ едва ли не монаха,
хотя б и буддийского, что совершен-
Илья Кабаков, Юрий Соболев, Эрнст
Неизвестный (мастерская Ю. Соостера). 1967
год, Москва, фото Жана Мора
вкус к индивидуальному свершению,
к созиданию уникального.
Как раз поколение Соболева во
всем мире имело художников, к
этому склонных. Гротовский1 и Питер
а Шуман2 хотя бы. Между собой они
не общались, но объективизм пути
i ^ берет верх над идеей театра или спек-
«™ такля.
3 | Как-то летом он жил с друзьями
<?« на даче в Томилино. Дачное строе-
Серия «Космос для собственного
употребления* (1975—1976 годи)
84

Серия «Космос для собственного
употребления» (1975—1976 годы)
ная неправда. Жизнь Юрия
Соболева всегда была одета жаркой плотью
земного бытия. Друзья, ученики,
красивые женщины, диковинные особи
рода человеческого и просто гении
врашались вокруг него, а он не
обращал внимания на разнокалиберность
этого состава, отдавая дань мирским
удовольствиям и человеческим
трагедиям.
Шестидесятые годы предлагали
облик, напоминающий о героях
Хемингуэя,— сильного мужчины с
трубкой в зубах и бескомпромиссным
подбородком.
Групповое действо, называемое
общением, происходило на
европейский манер — кофе, джаз, альбомы
репродукций, польский журнал
«Проект»; спор же был исключительно
отечественного разлива в форме
непересекающихся монологов.
Но монолог Соболева имел
особый удельный вес, его всегда
слушали. Вокруг него всегда
группировались открыватели и первопроходцы,
уходившие с протоптанных троп,
дерзкие и решительные. Они
стремились удалиться от фигуративно-
сти, потому что почти всегда искали
чего-нибудь, что лежало за
пределами обозримого мира. Сейчас мне
кажется, что при крайнем радика-
1 Ежи Гротовский, польский режиссер.
Выпускник ГИТИСа, в Польше в шестидесятые
годы создал театр, основанный на традициях
К_ С. Станиславского и Вс Мейерхольда.
Позже ушел от театра и большой международной
популярности, создал лабораторию, где
замкнутая группа последователей занимается
аутотренингом «по Гротовскому», основанным на
древних философских системах и ритуальных
танцах Востока.
2 Питер Шуман, режиссер театра «Хлеб и
куклы» (США). Его театр — уличный и
бродячий, театр огромных кукол и масок.
Социальный пафос его лерформансов и спектаклей
углублен обращением к истокам древних и
вечных тем; архаика его стиля органически
сочетается с авангардной формой, несущей
печать эстетики шестидесятых.

лизме и возбужденной
нетерпимости, ощущая себя обязанными
бороться с рутиной, они не были
кровожадны и не помышляли о скальпе
идейного врага. Им было с чем
выйти в Манеж3 и заявить о себе с тою
вызывающей категоричностью, с
какой в свое время заявили о себе
импрессионисты.
Зонтиками их полотна уже не
протыкали, бульдозерами еще не
прессовали, просто они были обложены
августейшим матом человека
невинного, но страстного. Но я и сейчас
думаю, что агрессивное невежество
реагировало не на непривычную
форму, но на прорывы к познаниям,
черви тоже знают, что не нужно
ползти туда, где бьет током.
Скандал в Манеже напомнил
каждому супермену, что он приписан к
своему полицейскому участку. Но он
же в конечном счете и породил ан-
дерграунд, позиция детей подземелья
оказалась плодотворной. В этих
условиях вынашивались тайные мечты
о жизни на Западе, тогда это было
равносильно тому, чтобы пойти в
шпионы. Соболев принялся мечтать
об острове. После того как Юло
Соостер4 отвез его на свой родимый
эстонский остров, Соболев понял,
что ему без острова никак нельзя.
Хотя бы умозрительный, но свой.
Остров Соостера был окружен
морем и небом, и был не осколком
материка, но осколком космоса —
недаром свои островные можжевель-
ники Юло обстоятельно
пересаживал в непознанный грунт удаленных
планет, когда они оба занимались
графикой к научной фантастике.
У одного была своя
интеллектуальная Москва, у другого — своя
Эстония. Они их подарили друг
другу, можно сказать, обменялись — так
меняются рубашками в ритуале бра-
8&
1 1962 год — выставка в Манеже, первый
публичный выход неофициального,
нонконформистского искусства. Выставку посетил
Н. С. Хрущев и учинил скандал по поводу
работ художников той группы, в которую
входил Ю. Соболев.
4 Юло Соостер (1924—1970), ведущая фигура
художественного авангарда шестидесятых
годов. Эстонец, получивший классическое
образование в Тарту, был арестован. После
заключения жил в Москве, стал известным книжным
графиком, создал фильм «Стеклянная гармонь».
тания. Оба они страшно много
читали, жили бурно и работали, как
черти, в поисках Бога. Замкнутая
Эстония открылась перед Соболевым и
не закрылась после смерти Соостера.
Контакты продолжались, особенно с
Тынесом Винтом и его группой.
Эстонцы вели поиски в сферах,
Соболеву близких. В геометрических
узорах лиевардского домотканого
старинного пояса они увидели
перфокарту. Мировое пространство и
закономерность бытия оказались
пойманными в шерстяные петли.
Знания, смысл которых был утерян,
передавали в поколениях безымянные
мастера.
На карте Эстонии я отмечаю
булавкой место, которое в жизни
художника Соболева сыграло особую роль,
это — Таллинн, старый город, где
разумный прагматизм уживался с
привидениями, гнездившимися в толщах
каменных башен, и обделенный
вниманием угро-финский свод магий
отсиживался в андеграунде рядом с
прогрессивным искусством.
От башен Таллинна какая-то
Ариадна протащила золотую нитку
исключительно для Соболева к другим
средневековым шпилям — это Прага.
Впрочем, кажется, Прага была
раньше Таллинна, впрочем, это неважно.
Феномен Соболева должен отучить
нас от скучного порядка хронологии,
и Хронос у него носится, как
чокнутый, туда и обратно, путая листок
отрывного календаря с миллионом
лет до конца света.
Прага была щедра, она одарила
гостя знакомством с работами
маньеристов, с доктором Грофом5 и
романом Густава Майринка6 «Голем».
Бесценные, но равнозначные дары
отразились в зеркалах чешского
барокко, все подавало знак и дальше
следовать к самому себе. Майринк,
заглядывая в глубины человеческой
души, извлекал оттуда образы
чудесные, но и жуткие. Лаборатория Ст.
Грофа, в сущности, занималась тем
9 Станислав Гроф — известный
американский ученый, изучающий измененные формы
сознания (в частности, под воздействием
психоделиков) для проникновения в глубины
бессознательного.
' Густав Майринк (1868—1932), чешский
писатель, работавший в стиле черного
романтизма, автор романов «Голем», «Вальпургиева ночь»,
«Белый доминиканец». «Ангел западного окна».

же. Там вызывали к-жизни тревоги
эмбриона, и простая клетка
притязала на переживания космического
порядка. Запредельность, которая
внутри, что и есть дао, провоцировала
искать универсальную схему сущего
и несущего. Что ж, для Соболева
психоделические поиски лишь
продолжались, и только.
Он нашел: разыскал канон
изображения Сидящего Будды. В
прямоугольнике, расчерченном
по-школьному в клетку, разлетающиеся
прямые чертили незаконченные
треугольники, давая основание угадывать
угловатый лабиринт и контур башни,
завершаемый малой, узкой звездой,
будто тут собирались начертить
новогоднюю елку, да не стали; но тень
мирового древа успела лечь на сетку.
Сетка давала возможность
свободному движению, множественности
вариантов и исключала диктат воли
художника, производя его тоже в
создание по законам канона.
Но Будда предложил, а Соболев
понял: театр, музыка, групповая
терапия — все могло выстраиваться по
этому плану обшего мироустройства.
Они встретились с Михаилом Хуси-
дом, режиссером синтетического
театра. Может быть, синкретического,
хотя он официально называется
театром кукол. Хусид и сам был склонен
к тому, чтобы погружать спектакли в
насыщенный раствор, составленный
из эзотерических знаний. Они
поняли друг друга с полуслова. В
процессе изучения основ и тонкостей
тантризма они поставили «Почту»
Тагора в Тюмени. Они перевернули тан-
тристскую схему с небес на землю, у
них чакры имели свои системы
соответствий, над сценой висел
огромный, как планета, шар, в котором
все время что-то изменялось и слайд-
проекции оставляли в воздухе свой
призрачный узор.
Как правило, в истории театра
могучие притязания космического
направления остаются непонятыми,
а вопросы, почему тюль, а куклы как
индийские сувениры,— исчерпывают
круг возникающих вопросов.
Впрочем, городские власти спектакль
приняли, не объясняя причин, и, не
объясняя причин, вскорости его
отменили. Но актеры играли «Почту»
по ночам, тайно и для самих себя,
предаваясь суггестивной медитации
и не желая с ней расстаться.
Вообще же театр Хусида-Соболева
мог состояться только в формах
общины, а не трудового коллектива. К
тому дело и шло, и в конце концов
они оказались в Пушкине, то есть в
Царском Селе, где неимоверным
образом и почти фантастически
возникла «Интерстудио»,
Международная мастерская Театра синтеза и
анимации, и где на студеной сцене
разваленного Запасного дворца был
поставлен «Дон Жуан». Куда, в «Дон
Жуан», перекочевали потрясающие
объекты, именуемые в просторечии
костюмами,— из «Фауста», из
Челябинска, из театра —
предшественника студии. Если эти произведения
вдохновил Соболев, то Галина Мете-
личенко, его жена и ученица,
вдохнула в них чудовищную и
роскошную, мистически ориентированную
жизнь.
Они с Галей живут теперь в
Царском Селе. Выезжают на Запад и
возвращаются. Участие в борьбе за
место под солнцем престижных
галерей он, конечно же, не принял.
Буйная шапка Соболевских
негритянских волос побелела, она не
менее чем парик с косичкой подходит
для того, чтобы слушать Моцарта —
Моцарта и Тарасова7. У него,
естественно, есть ученики, и жизнь
устоялась. Если он не сорвется с панками,
с табором или с равнодушными
чиновниками, служащими на НЛО. Они,
я полагаю, наслышаны о Соболеве.
Ирина Павловна УВАРОВА —
театровед, художник, главный
редактор журнала «КукАрт»,
посвященного куклам, кукольникам и
кукольному театру.
7 Владимир Тарасов — музыкант: входил в
трио Ганелина (Вильнюс), Создатель ударных
композиций Известны семь его дисков •АТТО».
87

Перед нами — листы нескольких серий, выполненные в прихотливой и
многосложной технике с использованием коллажа, вырезанных, имеющих заметную толщину
силуэтов и силуэтов «обратных», «отрицательных», то есть пустот, фигурных вырезов
от использованных в другом месте накладок. Плотный цвет и линейный невесомый
рисунок, и радужная рябь цветных сеточек, выделанных кропотливым пером. И
звездная россыпь цветных кружков, отмечающих какие-то узловые точки сложной
композиции.
Гладь листа не оборачивается у Соболева глубиной, пространством какого-либо
действия. Это плотная поверхность, по которой скользят, собираясь к неким осям
или разбегаясь к краям листа, различные изображения и знаки.' Плоскость может
быть лишь прорезана, пробита окошком, геометрическим или же фигурным. Но
вырез только подчеркивает ее материальность, твердость, непрозрачность. А за
окошком открывается фрагмент другой плоскости, не отличающейся по ее видимым
качествам от первой. Рельеф и контррельеф, прихотливые узоры цветных линий и
плоскости ровного цвета, резкий металлический блеск глянцевых пленок — все
вместе создает впечатление технической, прежде всего фактурной изощренности.
Между тем впечатление от этих больших листов менее всего можно было бы назвать
декоративным. Они перегружены Смыслами.
Но смыслы эти (в отличие от прозрачнейших аллегорий «Стеклянной гармоники»)
дразнят, а не даются. Они зашифрованы, и код к ним не открыт. Здесь сталкиваются
фигуры и знаки, исполненные в совершенно различных техниках, будто
объясняющиеся друг с другом (и с нами тоже) на нескольких разных языках. Ряды
изображений и символов, выпуклых или же врезанных в плоть листа, то цветных, то
белых, силуэтных или контурных, а иной раз перевернутых вверх ногами. Шагающие
друг за другом фигурки в разных фазах движения. Сплетающиеся в сложную сеть на
плоскости пересекающиеся цветные контуры человеческих фигур, точнее, фрагменты
контуров — руки, ноги, груди, профили каких-то лиц...
От листа к листу, из серии в серию Юрий Соболев ведет бесконечную игру
многообразных и таинственных аллегорий. Образы Веласкеса и Берннни,
традиционные символы античности и средневековья, культур Востока и Запада он вплетает в
свою личную мифологию, кладет в фундамент прихотливой постройки из
собственных иносказаний и знаков. «Игра стеклянных бус», игра с ценностями и образами
мировой культуры, без сомнения, увлекательна. Но и она замкнута в самой себе и,
кажется, не очень-то позволяет входить в ее мир кому-то со стороны.
Не буду притворяться, что смог для себя раскрыть многослойную символику
Соболева, войти в его игру и принять живое участие в превращениях его загадочных
персонажей. Лишь извне я пытаюсь ощутить и понять прихотливую стройность
"^ архитектоники этого аллегорического мнра, маньеристическое изящество всех этих
■ Ё символов, мастерство абстрагирования н стилизации, наконец холодный азарт и
х л тонкий расчет интеллектуального конструирования миров. На какие-либо определен-
| 2 ные интерпретации я не отваживаюсь.
П к Юрий ГЕРЧУК
88

«Дон Жуан». 1991 год
t
I f ^
89

РОССИЙСКИЙ УМОСТРОЙ
Рафаэль. Афинская школа. Фрагмент
90

Михаил Арапов,
кандидат филологических наук
Слово о риторике
В соответствии с распространенной ныне схемой аргументации
доводом в пользу едва ли не любого предприятия считается то, что
оно «возрождает» насильственно прерванное дореволюционное
развитие. Однако в случае с риторикой этот довод несостоятелен.
Отечественная дореволюционная школа светской риторики была
ничтожной. Правда, ни судебное, ни парламентское красноречие, ни
журналистика в России от этого не страдали, так как
существовала многовековая, сильная, восходящая к Византии традиция
православной гомилетики и мощное влияние русской художественной
литературы.
Эта традиция, хотя и в выморочном состоянии, как набор
формальных приемов сохранилась и в годы советской власти, причем
характерная для этой традиции «византийская» склонность к
«плетению словес» даже усилилась, а логическое «аттическое» начало
ослабло. Риторика, реально оставаясь важным «государственным»
искусством, которым в определенной мере владела редеющая группа
хранителей доктрины и профессиональных пропагандистов,
официально отвергалась, а само слово приобрело за эти годы смысловой
оттенок «напыщенного красноречия» (БСЭ, 3-е изд.).
Так что же это такое — риторика? И нужна ли она «здесь и
теперь»?
Прочтем маленький отрывок из
текста речи весьма известного
исторического лица — политического
оппонента американского президента
Франклина Рузвельта, и,
рассматривая фразу за фразой, попытаемся
«вычесть» риторические приемы,
заменяя их нейтральной лексикой,
получить «сухой остаток», с одной
стороны, а с другой — выявить
намерения, которые пытался реализовать
этот весьма незаурядный оратор.
Фраза 1 (исх.). Над головой этого
человека (Рузвельта) угрожающе
сгущались тучи оппозиции.
(Остаток). Президент США
сталкивается с сильной оппозицией в
своей внутренней политике.
Дополнительные намерения:
а) президент США — только
слабый человек;
б) оппозиция сильна, как стихия.
Фраза 2 (исх.). Он понял, что
единственным спасением для него
является переключение общественного
внимания с внутренних проблем на
внешнеполитические.
(Остаток). Поэтому он
предпочитает больше уделять внимания
внешней политике, чем внутренней.
Дополнительные намерения:
в) позиции президента США
слабы, он ищет спасения;
г) президент США — хитрый
человек, пытающийся манипулировать
общественным мнением.
И, наконец, последние две фразы,
по которым вы, наверное,
догадаетесь, о каком оппоненте Рузвельта
идет речь.
Фразы 3 и 4 (исх.). В этом его
поддерживали окружающие его
евреи... Вся сатанинская подлость
еврейства сплотилась вокруг этого
человека.
(Остаток). В этом он опирался на
этнические меньшинства в США.
Дополнительные намерения:
д) президент США — орудие в
руках евреев.
91

М. Арапов.
Слово о риторике
Заметьте, что побочные намерения
в очень большой степени дублируют
друг друга: разными способами
утверждается, что президент слаб («а»,
«в», частично «г» и «д»), оппозиция
сильна («б» и частично «г») и за всем
происходящим стоят евреи («д»). Эти
мысли резко расходятся с «сухим
остатком», в котором содержатся
утверждения, которые, если и не
точны, то удовлетворительно
согласуются с фактами. Почему же Гитлер — а
фрагмент именно его речи в
рейхстаге, произнесенной в связи с
объявлением войны США 11 декабря 1942
года, был приведен выше,— эти
важные для него мысли не высказывает
прямо?
Если разложить намерения,
реализуемые в виде отступлений, «по
полочкам», то их окажется вообще
немного. Видимо, читатель (слушатель)
может отвлекаться лишь для того,
чтобы получить подтверждение
своим излюбленным мыслям, а ораторы
(авторы) бессознательно обращаются
именно к этим мотивам.
Теперь уже, надеюсь, ясно, что
риторика — это набор приемов,
используемых автором для реализации
своих намерений. А если
фигурально — уменье трогать те струны
человеческой души, из которых он хочет
извлечь звук.
Номенклатура фигур речи —
«набора приемов» — складывалась,
начиная с эпохи античности, и
содержит десятки названий. С этой
номенклатурой произошло нечто
похожее на средневековые бестиарии, в
которых описывалось, как выглядят
драконы, василиски, грифоны и т. д.
Эти животные обитали только в
книгах, и никто не пытался увидеть их
на воле. В учебниках риторики
говорится об аллюзиях, аллегориях,
анаколуфах, аналогиях, анафорах,
антиметаболах, антитезах, антомазиях,
антифразисах и прочем; на практике
ни читатель, ни автор не отмечают
про себя: «Сейчас я встретился с
антомазией или только что исполь-
зовал антиметабол».
Реконструировать и упорядочить
этот «бестиарии» — а в нем часто
одно и то же животное называется
по-разному и одно имя используется
для разных «чудовищ»,— наверное,
уже не удастся. Но, конечно,
незнание названий фигур речи не мешает
их использованию. Например, когда
мы говорим «победитель на
последних президентских выборах в США»
вместо «Клинтон», мы прибегаем к
антомазии. Когда только что
номенклатура фигур речи сравнивалась с
бестиарием, то эксплуатировалась
фигура, известная под названием
аналогии. Поэтому, создав текст,
содержащий фигуры речи, мы всегда
готовы извиниться и сказать:
«Конечно, буквально я не имел в виду
того, что я сказал. Я выражался
фигурально». По отношению к фигурам
речи важна не истинность
содержащегося в них утверждения, а
отношение говорящего к истинности
противоположного высказывания.
Развернутый пример —
высказывание Гитлера о Рузвельте.
Что, Гитлер боится
сформулировать свои мысли прямо? Нет. Он
добивается, чтобы их сформулировал
слушатель Тогда слушатель
перестает быть пассивным объектом индок-
тринации, он становится
соучастником политического процесса. Он сам
догадался, что хотел сказать вождь,
он трудился вместе с вождем и рад,
что вместе с ним плодотворно
поработал.
Построенные по законам
риторики выступления отличаются от
сырых, произнесенных по принципу «и
так сойдет» сообщений, которыми
обмениваемся мы сами и которые в
изобилии обрушивают на нас
средства массовой информации, ровно в
той же степени, в какой созданные
дизайнером вещи отличаются от
невыразительных предметов, которые
окружают нас в быту.
Эта задача риторики была
сформулирована еще Аристотелем:
"Способность находить возможные
способы убеждения относительно
«каждого данного предмета»".
Заметим: «каждый данный
предмет» не обязательно соответствует
нормам права и морали, а приемы,
известные Аристотелю и
изобретенные последующими поколениями
риторов, отнюдь не всегда в истории
человечества использовались, чтобы
убеждать слушателей в истине. Цель
скорее состояла в том, чтобы
побудить их к -действию, а действия
могли быть разными. Отсюда и устойчи-
92

вое, всегда как тень
сопровождающее риторику, недоверчивое и
опасливое отношение к ней в русской
культуре.
Фраза Базарова «Друг Аркадий, не
говори красиво» не случайно как бы
вырвалась из пространства
тургеневского романа и дамокловым мечом
повисла над головой каждого
оратора в России. Тому, кроме
общепсихологических, как мне кажется, есть
две глубокие причины, коренящиеся
в нашем национальном сознании.
Первая связана с особой
категорией этого сознания — категорией
Правды. Правда в сознании русского
человека никогда не исчерпывалась
и не сводилась к понятиям логики, к
простому соответствию слов фактам.
Не углубляясь в неуместный здесь
анализ этой «стержневой» категории,
отмечу только, что важнейшее
свойство Правды — надличностный
характер, ее самореализуемость и
конечное торжество. Риторика не
может проложить путь Правде.
Красноречие в лучшем случае здесь
бесполезно, так как торжество
Правды не зависит ни от числа
сторонников, ни от их убежденности.
Наоборот, временное торжество неправды
(кривды) напрямую связано с
«соблазном», «обольщением», и
красивая, убедительная речь
подозрительна как инструмент такого соблазна.
Крайне щепетильное отношение к
риторическому приему, который так
элементарен, что его и приемом-то
считать не хочется, иллюстрирует
такой пример.
Не одного меня, наверное,
поражало резкое различие в том, как
читают Евангелие в православной и
католической церкви. В обеих
конфессиях евангельское чтение —
важнейшая часть службы, но если в
католическом храме Евангелие
читают так, что каждое слово текста
звучит отчетливо и понятно для
любого прихожанина, то в
православной церкви тот же текст читают не
только на малопонятном
церковнославянском языке, но обычно еще и
в такой стилизованной манере, что
прихожанин в лучшем случае может
припомнить соответствующее место
в Евангелии. Объяснение, которое
дал мне один православный
священник, звучало примерно так:
«Отчетливое произнесение евангельского
текста, в сущности, представляет
собой скрытую форму насилия, ведь
если слово Божие преподносится в
такой легкой форме, то у слушателя
нет возможности не внять ему, тогда
как суть веры в свободном выборе».
Не уверен, что это мнение
соответствует официальной точке зрения
церкви, но оно вполне поясняет
различие позиций, о котором идет речь.
Вторая особенность —
традиционное отношение к публичной защите
собственной точки зрения. Как
известно, демократия родом с базарной
площади, греческой агоры,
новгородского веча. При демократии
искусная публичная речь,
приковывающая внимание общественного
собрания к оратору, для последнего
одновременно и способ участия в
общественных делах, и законный
способ самоутверждения и
самовозвышения (не говоря уж о том, что
иногда речь — перед судом
присяжных — единственный способ спасти
жизнь). Но в нашем сознании
прочно укрепился иной принцип: «Тот,
кто спорит, тот говна не стоит».
Истолковать эту «народную мудрость»
можно по-разному, но я вижу в ней
прежде всего отсутствие у своих
соплеменников вкуса к отстаиванию
своих интересов путем поиска
приемлемых для противной стороны
формулировок.
Вместо того чтобы утверждать свое
«я», накапливая преимущества в
столкновении интересов с другими
личностями, мы легко поддаемся
соблазну раствориться в партии силы
(державе, политическом объединении,
банде) либо соблазну иного рода:
уйти с площади, отказаться от
противостояния, спасая душу (в скиту,
кругу друзей, семье, за письменным
столом или в изгнании, как у кого
получится). Мы не отказываемся при
этом от спора, а переносим его в
иное пространство, в обитель
Правды, в пространство, где сохраняются
воспоминания о всенародных
жертвах, о противостоянии натиску с
«востока» или «запада», и прочее.
...И смиряясь со злом в
настоящем, примыкаем ли мы при этом к
силе или правде, мы равным образом а
«выскальзываем» из настоящего вре- |
мени. Прошлое диктует нам если не |
что нужно делать, то кого (или что) «
нужно слушать. §
Национальная культура — всегда »i
93

М. Арапов.
Слово о риторике
нечто «содеянное» в реальности или
только в воображении (тогда
нормальные люди называют этот
результат «будущим»). Однако ключевым
фактором для жизни общества или
социальной группы является не то,
какое у него было прошлое или как
оно представляет себе будущее, а то,
как это общество устанавливает связь
между прошлым и настоящим.
У нас настоящее с его дурными
дорогами и дураками всегда было
принято только бранить. О нем
спорили, над ним смеялись, его,
казалось бы, даже осуждали. Но без
увлечения и страсти, скорее с печальным
юмором. Да и не стоило оно того —
уж больно ничтожным оно казалось
на фоне Правды. Оно было только
промежуточной остановкой между
прошлым («до революции») и
будущим («после победы ...изма»),
отделенным от него каким-то
таинственным переходом, который произойдет
сам собой. (Кстати, никакие
перенесенные нами за последние пять лет
экономические и социальные
невзгоды не сопоставимы с пережитым
нашим обществом «шоком
настоящего». Реальным потрясением стал
не экономический откат и
затягивание поясов, а то, что стало нужно
жить в настоящем времени: прошлое
и будущее оказались
многовариантными, и что в них считать
досадным эпизодом, а что достойной
продолжения традицией — котелок или
буденновку,— дело выбора.) И назад
от культуры и истории мы
возвращаемся к настоящему с робостью и
смущением. Причем утопизм
предшествующих десятилетий, когда вся
наша жизнь была нацелена на
ускоренное преодоление настоящего,
которое психологически переживалось
как препятствие к большому
Будущему, большой Правде,— не более
чем яркий пример. И до попыток
построения чего-то неведомого в чем-
то отдельно взятом вся наша
литература была перенаселена героями,
которые бочком, незаметно
пытаются проскользнуть через настоящее в
объятия грядущей теплой шинели.
Мы даже придумали
замечательный термин для обозначения нашей
юдоли, пространства, равно
отгороженного и от прошлого, и от
будущего, противопоставленного
культуре и национальному сознанию. Это
слово — быт. Сначала кажется, что
ни на один европейский язык его и
перевести-то нельзя (попробуйте-ка
перетолмачить на английский «быт
заел»). Но если призадуматься, то
наш «быт»- — это то, что «они»
называют «цивилизацией».
Не будем углубляться сейчас в
вопрос, кто и в каком контексте
первым противопоставил культуру и
цивилизацию (нале юсь, знающие
люди простят мне фигуру умолчания
и не заподозрят, что я хочу выдать
это противопоставление за
собственное изобретение), но попробуем
впредь называть цивилизацией ту
систему представлений, образов и
ценностей, которая определяет наше
поведение в настоящем.
Для россиянина заполненность
текущего бытия, необходимость
постоянно совершать выбор (купить,
одеть, починить, посмотреть,
игнорировать...) на основании критериев,
далеких от вневременной Правды,
так же, как и необходимость
постоянно убеждать в правильности этого
выбора других, и есть жизнь в
цивилизации. Если дыры в башмаках,
грязь в подъезде и взяточничество в
мэрии принципиально выпадают из
вашего сознания, сливаясь в
микроскопическую точку быта, ничтожную
по сравнению с вечностью, то вам
удается пребывать вне цивилизации,
хотя, может быть, вы гордитесь
принадлежностью к великой культуре.
(Если только вам не наплевать и на
цивилизацию, и на культуру.)
Не вижу необходимости впадать в
умиление от самого слова
«цивилизация». В том значении, в котором
мы чаще всего употребляем слово
«цивилизация», она имеет не только
сомнительное западное
происхождение, но она агрессивна, стандартна в
своих проявлениях и в своей
эволюции. Сначала ее пленники
избавляются от дыр в башмаках, потом
прикупают прикид поприличнее,
собственное средство передвижения,
обычно экологически небезопасное,
и в какой-то момент — сегодня для
нас еще очень далекий — начинают
чистить тротуар перед собственным
домом. Могут и совсем свихнуться и
приняться драить этот тротуар мы-
94

лом и щеткой. Если вы сели в поезд
«цивилизации», вам придется
считаться с естественным расписанием
движения, которое может вам не
нравиться, но которое едва ли вам
удастся изменить: мыть с мылом
тротуар перед домом начинают не
раньше, чем в этом доме появится что-то
ценное. Если вы проснулись и
обнаружили знакомую по недавнему
прошлому картину с относительно
чистыми улицами и пустыми
прилавками магазинов, то вы сели не в тот
поезд. (Самое скверное, что у этого
поезда вообще нет расписания, он
стоит в тупике. Вот то, что
происходит в этом поезде, действительно
можно назвать «бытом», и никаких
«западных» эквивалентов у этого слова
не будет.) Сегодня с охами и
стонами мы пытаемся выбраться обратно,
на основную магистраль. Не следует
внушать себе, что цивилизация —
идеальный маршрут, но глупее
считать, что если мы остановимся где-то
рядом и упрем перст в Лоб, то
скоренько выдумаем что-то лучшее.
Далеко ли мы уехали по этой
магистрали с петровских времен (он-то
нас, батюшка, усадил в этот поезд),
почему нам время от времени
случается заехать в тупик и прочее —
вопросы, конечно, интересные, но
нам пора вернуться к нашей
основной теме.
Прежде чем что-то сказать или
написать, или сделать, человек
всегда ставит перед собой более или
менее отчетливую цель. Так вот,
риторика — свод правил «уличного
движения» культуры в пространстве
цивилизации. И она столь же
прагматически необходима в этом
пространстве, как и реальные правила уличного
движения для пешехода и водителя,
независимо от того, какие у них
характер, интеллект и история. Мы
редко обсуждаем эти цели, но
существует косвенное свидетельство того,
что мы эти цели ставим: в практике
общения мы постоянно отмечаем
несоответствие намерений
(преимущественно чужих) и их реализации.
«Но вы же совсем не это хотели
сказать!» — типичная реакция на
такое несовпадение.
Требования отчетливости и
ясности — основные требования
рационализма, который с XVII века стал
стержнем европейской цивилизации.
Впервые его сформулировал великий
французский философ и математик
Рене Декарт в «Рассуждении о
методе» (1637 год). Отдельные четкие идеи
должны были, по его мнению,
естественным образом сцепляться друг с
другом. Часто повторяемое
изречение Декарта «мыслю, следовательно,
существую» означало для него, что
содержанием человеческого бытия
является превращение смутного,
природного, чувственного в сцепление
ясных и отчетливых идей, в
рациональное рассуждение. Если
фигурально: превращение «культурного»
импульса в «цивилизованное» действие.
Трудно сказать, так ли мыслит
человек, как представлял себе это
Декарт, но человек, воспитанный в
традициях рационализма, явно так
пытается писать и говорить — от
смутного коммуникативного намерения
он идет к цепочке отчетливых идей.
Декарт считал, что различение
смутного и ясного — природное свойство
человека (такое же, как и умение
отличать черное от белого).
Вероятно, Декарт несколько переоценивал
возможности среднего человека.
Отдельный человек очень часто
преувеличивает степень достигнутой им
ясности. Но, стремясь к ясности, вы
расчленяете свою мысль, делаете ее
доступной для критики, обсуждения
и прояснения. Создавая ясный текст,
вы открываете возможность
опровергать не вас как личность, а ваши
идеи.
Возможность обсуждать идею —
вообще один из сильных критериев
ее ясности. Как замечал еще Декарт,
источником заблуждения служит не
разум, а воля человека, которая
побуждает его высказывать суждения
там, где он не имеет ясных идей.
Смиритесь с тем, что в ваших
текстах заведомо останутся
непроясненные места, но пытайтесь точно
провести границу между ясным и
неясным для вас. Старайтесь назвать и
учесть все «смутные»,
неопределяемые понятия, которые вы
использовали в рассуждении. И тогда в
каждом вашем утверждении будет
содержаться не больше «смутного», чем
содержится в немногочисленных
исходных понятиях. Тогда, говорил
Лейбниц, мы прекратим спорить, а
будем вычислять.
Риторика — и порождение, и
служанка цивилизации. Культуре нужен
95

М. Арапов.
Слово о риторике
стиль, цивилизации достаточно
риторики и дизайна. Научить человека
риторике — значит научить
возможно более эффективно участвовать
словом, письменным и устным, в
цивилизационных процессах. То есть
своими знаниями и мнениями
влиять на то, что происходит «здесь и
сейчас». И нам, если быть предельно
краткими, предстоит выработать
современный русский вариант тех форм
общения, которые характерны для
цивилизованного общества,—
формы деловой переписки,
политической речи, рекламы, отчета и прочее,
и прочее. Простым выкидыванием
из нашей «деловой прозы»
упоминания о съездах и партийных
резолюциях при этом, к сожалению, не
обойдешься.
История XX века преподала очень
ясный и жестокий урок.
Цивилизация, широко распахивая окно
настоящего, не уничтожает любимых
национальных идей, они лишь как бы
уходят на другие этажи сознания, где
они подвергаются предиковинным
мутациям и приобретают
вирулентные формы. Стоит кризису, каким
бы ни было его происхождение,
сузить возможности выбора в
настоящем, посеять тень сомнения в
растущем благосостоянии индивида, как
открывается путь идеям из
исторических чердаков и подвалов.
Заточение явно при этом не идет им на
пользу: полузабытые обиды,
невинные фантазии, казалось бы,
преодоленные предрассудки возвращаются
в форме агрессивного шовинизма,
непрошибаемого фундаментализма,
национализма. Там, где
произносились розовые речи о пользе прогресса
и науки, расцветает такой
обскурантизм и опускается такая
средневековая тьма, которых и само
средневековье не знало.
Длинный список стран — а среди
них и такие, в которых цивилизаци-
онные процессы зашли гораздо
дальше, чем в России,— демонстрирует
нам, какая же это хрупкая, хотя и
очень приятная штука —
цивилизация западного образца.
Единственное пока утешение, что мы теперь
знаем: всегда пугавшая нас самих, не
говоря уж о наших западных
знатоках России, начиная с маркиза де
Кюстина, способность русских
мгновенно переходить от европейского
цивилизованного щебетанья к
утробному рыку совсем не уникальна. Это
неплохо получается и у народов с
совсем иной, казалось бы, более
благополучной историей, чем наша.
Но как дальше нам жить с
диагнозом «расщепленность исторического
сознания»? В отличие от частного
лица народ не запрешь в палате
психбольницы и не накормишь
нейролептиками. Но не нужно думать, что
любой случай шизофрении
неизлечим. Известна подлинная
трогательная история молодой американки,
записанная ее врачом.
Личность Сибиллы (Сайбил) была
мозаикой из восемнадцати
совершенно различных персонажей с разными
именами, возрастом, полом и
характером, говоривших (с врачом!)
совершенно разными голосами и
рассказывавших ему каждая о своей
истории жизни, друзьях и
проблемах. И не подозревавших о
существовании друг друга. Последнее
обстоятельство и стало для уже
отчаявшегося врача спасительной
зацепкой. Он поставил своей целью
перезнакомить и подружить их всех
друг с другом. В момент, когда ему
это удалось, Сибилла была уже
здорова. Знакомясь друг с другом,
персонажи исчезали, так как исчезала
психическая основа ее болезни —
острое неприятие ею самой разных
сторон своей личности.
Мы до такой степени привыкли за
последнее время ужасаться бездне,
казалось бы, неразрешимых проблем,
перед которыми очутились, что
совершенно забыли, что многие из
пугающих нас ситуаций уже
случались в истории России, и она вышла
из них — да так, что даже сами
страхи были прочно забыты. Травма
петровских реформ по силе
воздействия не идет ни в какое сравнение
с преобразованиями, которые мы
переживаем сейчас. За XVIII век,
например, русский язык, пытаясь
приспособиться к новой реальности,
восстановить порушенную связь
времен, изменился в большей степени,
чем за весь период между татаро-
монгольским нашествием и
петровскими реформами. Не только усили-
96

ями Ломоносова, Карамзина или
Пушкина, но и трудами безвестных
переводчиков (имя одного из них —
Ивана Баркова — дошло до нас
почти случайно, благодаря ореолу
скандального пиитического дара),
журналистов, преподавателей, чиновников
сложился новый способ употреблять
русский язык, который стал
называться русским литературным
языком, но был, разумеется, продуктом
риторической практики, результатом
бесчисленных попыток добиваться
новых целей с помощью языковых
средств.
Естественно, что на
формирование нового литературного языка
огромное влияние оказала
художественная литература. Риторика в России
оставалась как бы в тени мощной
художественной литературы, которая
сформировала критику и теорию
литературы. Но история и теория
литературы стали частью школьного
образования, а о риторике на долгое
время забыли.
Риторика отличается от теории
литературы не тем, что учит писать
деловые письма, политические
памфлеты или судебные речи, а не
рассказы, романы или философские
трактаты, но тем, как она относится
к создаваемым текстам. Для
риторики тексты существуют «в масштабе
реального времени», то есть
риторика хотела бы помочь автору показать
их с помощью влияния на события,
пока те еще не скрылись за
горизонтом времени, тогда как литература в
принципе не интересуется
положением этих событий относительно
горизонта. Литератор пытается
изменить сознание читателя, ритор —
совершить конкретный поступок.
Вот почему, учитывая всю небла-
годатность российского
интеллектуального климата для риторики, я тем
не менее считаю, что она должна
стать у нас важной частью
гуманитарного образования. Во всяком
случае, это так, если мы серьезно
относимся к своей очередной попытке —
а мы их предпринимаем примерно
раз в столетие — создать в этой
стране цивилизованное гражданское
общество, состоящее из индивидов,
способных понимать и выражать
частное мнение, а не перемалывать
жизнь одного поколения за другим в
попытках добраться <оуда, сами не
знаем, куда». Задача формирования
и выражения отчетливых и ясных
взглядов и намерений частного лица —
не борца за отвлеченный идеал или
не винтика государственной
машины, а ответственного гражданина —
не была решена в дореволюционной
России и ныне остается широким
полем деятельности для
гуманитарного образования.
Исходным положением для ритора
является тс, что человек свободен и
имеет личный взгляд. Личный взгляд —
это сознательно принятый на себя
риск ошибки. Нет личных
убеждений — нет и потребности в наиболее
эффективной их защите.
«Красноречие есть работница убеждения», как
утверждал уже в первом известном в
истории трактате о риторике
сицилиец Коракс. Там, где отсутствует
возможность рисковать, красноречие
вырождается в словоблудие.
Риторика — это опасное оружие,
и, как всякое оружие, в зависимости
от моральных качеств лица, в руки
которого оно попало, способна
равно служить добру и злу. Средства
массовой коммуникации, прежде
всего электронные, могут многократно
усилить эффект этого оружия, давая,
в частности, колоссальное
преимущество бесчестному демагогу.
Поэтому было бы крайне
неразумно игнорировать само
существование риторики и отказаться от
минимального контроля над этим
оружием, который может обеспечить
понимание его природы. Что касается
активного использования
риторических приемов, то это вопрос личного
выбора. Во всяком случае,
неприятие риторики может быть
программным и основанным на столь же
заслуживающих уважения моральных
принципах, как и те, которые лежат
в основе сознательного отказа от
использования насилия. •
Кандидат филологических наук
Михаил Викторович АРАПОВ работает в
Институте системного анализа РАН,
где издает ежемесячный бесплатный
(!) электронный журнал,
информирующий ученых о жизни научного
сообщества.
Статья о риторике, помещенная в
нашем журнале,— результат
многолетних размышлений об искусстве
убеждать, об умении правильно и
эффективно пользоваться словом.
5а
4 Знание — сила N2 1
97

ПОНЕМНОГУ
О МНОГОМ
Древний оракул
и длина суток
Какой народ, кроме
китайского, мог бы похвастать
своими корнями, уходящими в
прошлое чуть ли не на
тридцать пять веков? Вот,
например, государство династии
Инь, располагавшееся на
территории нынешней
провинции Хэнань в
Юго-Восточном Китае, возникло по
крайней мере в XIV веке до новой
эры, а согласно некоторым
данным, даже в XVI веке до
новой эры.
От этих ужв не совсем
легендарных, а в немалой
степени достоверных времен до
нас дошли письменные
свидетельства — главным
образом иероглифические
надписи на костях жертвенных
животных и на черепашьих
панцирях. Одну такую надпись
ученые предварительно
датировали XIV веком до новой
эры. Ее-то недавно и
изучила группа востоковедов,
астрономов и математиков,
руководимая Кэвином Д. Пэнем
из Лаборатории реактивного
движения в американском
городе Пасадене.
Некий древнекитайский
жрец или мудрец нанес на
щит черепахи загадочные
слова: «Три пламени
пожрали Солнце. Большие звезды...
стали видны». Ясно, что речь
идет о полном солнечном
затмении, которое не могло не
поразить воображение
современника такого события.
Только в подобные моменты
солнечную корону и
протуберанцы — языки пламенной
плазмы — можно наблюдать
невооруженным глазом, а на
потемневшем среди дня небе
проступают далекие светила.
Для вычисления
соответствующих дат и местностей.
D
D
D
□
D
D
D
D
D
D
D
D
D
□
D
D
□
□
□
□
□
а
□
D
а
а
D
D
D
D
□
D
D
D
D
D
D
D
когда полное затмение
Солнца могло быть видимым в
этой части Китая,
математики использовали ЭВМ.
Оказалось, на это могут
претендовать в XIV веке до новой
эры лишь два разных
конкретных дня.
Тогда внимание
исследователей обратилось к
затмениям лунным. Судя по
другим гадательным
надписям, в эпоху династии Инь их
было пять. Сопоставив одни
данные с другими и зная, что
официальные сутки в
древнем Китае начинались, в
нашем исчислении, примерно в
3 часа утра, ученые смогли
остановиться на одном из
солнечных затмений: то, что
записал древний гадатель,
могло случиться только 5
июня 1302 года до новой эры.
Подобный вывод позволил
астрономам сделать еще
один важный шаг. Бег лунной
тени по поверхности
планеты, естественно, зависит от
скорости ее вращения.
Затмение было тогда видно в
значительной части Хэнани,
значит, по этому можно
определить, как вращалась
Земля, то есть какова была
длина суток в то время.
Оказалось, что с тех пор
вращение настолько замедлилось,
что нынешние сутки стали на
0,047 секунды длиннее, чем
во времена затмения,
зафиксированного на панцире
черепахи.
Доклад Кэвина Пэня на
конференции Американского
астрономического общества
был с интересом принят
исследователями как земных,
так и небесных явлений.
Крокодил
крокодилу — «волк»?
В бразильском городке
Озориу, что в южном штате
Риу-Гранди-ду-Сул,
существует оригинальная фирма,
торгующая шкурами
крокодилов, причем не местного
D
□
□
О
D
□
□
О
D
□
D
D
□
D
D
D
D
D
D
D
D
□
D
D
D
□
D
D
D
D
D
□
□
□
□
D
D
D
происхождения, а нильского.
Сюда из Африки завозят
зубастых детенышей,
выкармливают их на специальной
ферме, а когда настанет
срок, взрослое животное
забивают, чтобы продать кожу
в европейские страны или в
Японию, где за нее дают
хорошие деньги.
Только в прошлом году в
Оэориу с этой целью
импортировали с берегов Нила G5
молодых самок и 15 самцов.
Дело идет неплохо, фирма
процветает и планирует
довести поголовье животных до
двух с половиной тысяч.
Однако недавно эти планы
попали под огонь местных
охранителей природы. Они
считают, что вся эта затея
опасна для бразильской
природы и сбалансированности
ее экологической системы.
Ведь местный кайман,
населяющий реки тропических
районов Южной Америки,
никогда не вырастает более
чем на два метра в длину, а
«африканцы» нередко
достигают шести. «Экологическая
ниша» у них одна и та же: то
есть в пищу им идут одни и
те же виды животных, места
«гнездовья» совпадают. Так
что в «соревновании» за
выживаемость, если оно
начнется, шансы каймана
практически равны нулю.
Между тем никто не может
поручиться, что тот или иной
нильский пришелец не
выберется на свободу, а
там — поминай как звали.
Южная и Центральная
Америка уже немало намучились
с африканской пчелой,
привезенной для
«усовершенствования» местных пород, но
оказавшейся непомерно
агрессивной — от ее укусов уже
погиб не один человек и
множество домашних животных.
Поэтому «крокодильским»
делом скоро займется суд
штата Риу-Гранди-ду-Сул.
98

ISSN 0130 - 1640
"Knowledge itself is power" (F.Bacon)
ЗНАНИЕ-СИЛА 1/96
■

ВЕЧНЫЕ РАЗГОВОРЫ
Образованное
человечество
не даст
себе погибнуть
В редакции встретились два наших автора — Александр АСМОЛОВ,
заместитель министра образования России, профессор факультета
психологии МГУ, и Владимир МИСЮЧЕНКО, консультант Совета
безопасности Российской Федерации.
Сошлись и заспорили?
Нет. Хотя в разговоре каящый говорил «как будто только о своем»,
выходило, что говорили об одном.
Для них — о самом важном»
В. Мисюченко: — Я хотел бы сразу
начать с извинения. Любой разговор
об образовании (пусть даже оно
более чем «интересует», «волнует»,
«задевает за живое») в моем нынешнем
положении имеет нехороший
привкус vis-a-vis с человеком, который
этим образованием занимается как
работой. Я говорил, что школа
держится самоотверженностью учителей,
но ведь не только учителей, а, естест^
венно, и управленческой
администрации, департамента,
министерства — любого, кто отдается
образованию практически. Для вас это
работа, любой тычок болезнен, и я заранее
прошу прощения...
A. Асмолов: — Я уже как-то
привык к тычкам...
B. Мисюченко: — Тогда тем более
«тычки» в сторону.
Если мерить не годами, не
перестройками, не стабилизациями, а
нормальными человеческими
мерками, то видно, что в настоящее время
происходит очень интересный
процесс. Именно сейчас человечество
вплотную подошло к осознанию
сущности своей, осознанию
собственного единства и оказалось перед
вопросом: «А стоит ли становиться
единым человечеством?» И образование
интересует меня только потому, что
100

без него невозможно выявление
сущностных качеств даже не человека, а
человечества.
Все проблемы нашего образования
сейчас (не знаю, как точнее назвать
это время,— переходный период от
одной системы образования к другой
или просто латание дыр, оттого что
нет никакой системы образования)
сводятся, на мой взгляд, к тому, что
образование не нужно. Тому
обществу, в каком мы существуем,
образование пока не нужно. К чему это
приведет?
А, Лсмолов: — Вы знаете,.у меня
никогда не было ощущения такой
полноты самореализации, как в
последние семь лет, когда я оказался
причастным к эволюции
образования. (И работая главным психологом
Гособразования СССР и с 1992 года
заместителем министра образования
России.) Сначала я ставил себе
неверный вопрос: «Что может психолог
в образовании? Может ли он вернуть
в школу Выготского? Может ли
сделать так, чтобы
культурно-исторические подходы стали реальными?»
Но довольно быстро, в течение
полугода, еще у Ягодина, я избавился от
этих наивных иллюзий (Геннадий
Ягодин с 1988 года — председатель
Госкомитета СССР по образованию.—
Ред.)- По сути дела, работа, попытка
построить иную архитектуру
образования заставила, меня пересмотреть и
понять по-другому и то, что может
психолог в этом мире, и место
образования в социо- и культурогенезе.
Увидеть в образовании именно, как
вы говорили, механизм развития
человечества, в буквальном смысле —
механизм культурогенеза. Поэтому
главное, что я делаю,— жестко
включаю образование в историко-эволю-
ционный контекст.
Мир держится на разнообразии.
Мир органической природы. И
человеческий мир тоже. Мир развивается
прежде всего постольку, поскольку
находятся системы, поддерживающие
индивидуальность, поддерживающие
разнообразие, вариативность.
Работает механизм, который постоянно
через образование решает: либо я
должен гасить отклонения от нормы,
либо поддерживать все возможные
вариации. Иными словами,
образование стало, как это ни
парадоксально, уникальным социогенетическим
механизмом, поддерживающим
вариации либо гасящим их. И это я
говорю впервые, ведь прежде никто
так не сравнивал типы образования.
Когда мы заявляем, что у нас есть
типовые программы, типовые
планы, когда говорим, что по учебнику
Перышкина в один час (с учетом
географического пояса) занимаются
и во Владивостоке, и в Москве, мы
придумываем какой-то уникальный
механизм работы на отбор и
погашение любых вариаций. Но стоит нам
осознать, что за главным
механизмом развития стоит рассеивающий
(или поддерживающий) отбор и что
только человек может заселить всю
ойкумену и везде, в каждом ареале
найти себе место, тогда-то мы по-
другому начинаем понимать
механизм социогенеза. И тогда мы
говорим: любые слова об образовании
как о селекции к усреднению — это
не просто ошибка, это, по сути дела,
то, что начинает менять логику исто-
рико-эволюционного процесса.
Я шел к этому робкими шагами.
Сначала обронил понятие
«психолог — мастер по неодинаковости»
(тем самым — мастер по поддержке
вариативности). Потом —
«психолог — архитектор развивающих сред»
(но развивающих что? Ту же
вариативность). Потом, чтобы отойти от
командной, тоталитарной, предельно
жесткой модели образования, я задал
программу «треугольника»,
программу трех групп риска: одаренные дети,
дети с отклонением развития и дети
правопослушные. Этот треугольник
нужен не только для внимания к
таким детям, нет —
методологически, стратегически мне нужно было
взорвать модель усредненного
образования. Сейчас, отрефлексировав, я
говорю об этом более жестко:
группы риска стали точкой опоры для
изменения образования в России.
В России сегодня нет кризиса. Мы
ждем его по старинке. Как в средние
века апокалипсиса, ныне все ждут,
когда общество рухнет.
Оборачиваются и спрашивают: как, до сих пор
не рухнуло? Думаю, связано это с
главным, с ренессансом
индивидуальных целей личности.
Раньше мы все время падали ниц
перед общественно-коллективными
целями, считали их главными
целями развития. Как тогда говорили: ты (
ставишь личное выше общественно-
101

го?! Сегодня происходит
малозаметный феномен — приватизация
индивидуальных целей. Приватизация не
дома, не здания, а частной жизни. В
этой ситуации именно образование
и веер вариативных программ могут
помочь каждому человеку найти свою
индивидуальную траекторию
развития.
Государство слабо чувствительно к
образованию. Этого нельзя сказать
об обществе. Возникает расхождение
государства и общества. Общество
начинает все более и более
осознавать, что как бы ни мешало
государство, образовательные цели
необходимы.
В. Мисюченко: — Общество или
часть общества?
A. Асмолов: — Любые
общественные системы и большие группы.
Появление частных школ — это
проявление необходимости дать
новым поколениям возможность
выбора. Образование становится важным
фактором конкуренции, более того,
образование становится путевкой на
выезд. Вы отлично знаете, что наши
лучшие олимпийцы по химии, по
физике, по биологии — это
кандидаты в Оксфорд, другие университеты.
Их отслеживают, не мне вам об этом
рассказывать...
B. Мисюченко: — Оксфорд
(прекрасное образование!) меня меньше
беспокоит, чем компании, в которых
будут работать наши бывшие
олимпийцы.
А. Асмолов: — Я понимаю:
западные компании тоже отслеживают
наших специалистов.
Возникает вопрос, который еше не
осознал никто: сегодня образование
становится серьезнейшим фактором
безопасности России. Образование,
понятое и проработанное, будучи
вариативным, играет на понижение
уже не общественного, а
государственного риска.
Я не буду закидывать вас,
профессионала, примерами из
чернобыльской и других трагедий, причины
которых можно отыскать, как я всегда
говорю, в трех «б»: бездуховности,
безграмотности, безответственности.
Мы никак не связываем образование
с риском. Образование сегодня —
это система безопасности России.
Это не понимается очень многими.
Я не хочу походить на тех, кто
ждет апокалипсиса, но это уже не
ожидание — это конструирование.
Когда, например, министр финансов
говорит, что учебники — не
государственное дело, он не видит
следующей элементарной цепи: нет
учебников — расстраивается процесс в
школах, в перспективе начинает
качаться наука, это бьет по технологиям.
Получив ответ из Минфина:
программа «Одаренные дети», которую
Президент пытался двигать, не
нужна России,— никак не мог
избавиться от впечатления, что те, кто
стыдливо говорит об «утечке мозгов»-, не
ведают, что творят. И мой термин
жестче: не «утечка мозгов» — перед
нами осознанный процесс
«вымывания мозгов». А это разные вещи.
В. Мисюченко: — По количеству
судя, это не утечка, а уток: утечка —
капельки, а это поток. По поводу же
того, что его определяет и хорошо ли
это, можно поспорить.
А. Асмолов: — Это поток, вы
правы. Я не занимаюсь проблемой
Маяковского: что такое хорошо, что
такое плохо. Но там, где мы думаем,
что по незнанию, по неграмотности
идут пассивные процессы, на самом
деле идут, пусть и слабо осознанные,
активные процессы размывания
интеллектуального потенциала,
накопленного Россией- Потенциала,
интеллектуального фонда, держателем
которого в силу своего здорового
консерватизма была система
образования. Она таковой и остается. И то,
что происходит сегодня, у меня (не
потому, что «розовые очки» на
глазах) вызывает оптимизм.
Да, нет денег на учебники. Да,
небольшая зарплата у учителей. Но
когда я приезжаю в ивановскую
деревню и меня учительница начинает
обличать, я, мужик, не выдерживаю
и целую ее. Она сказала: «Господин
замминистра, как вам не стыдно!», я
уже приготовился про экономику
отвечать. А она: «До сих пор в нашей
школе для курса «Мировая
художественная культура», который вы
же всюду пропагандируете, нет
полного набора репродукций Гойи.
Как работать?» Когда меня упрекает
учитель, что нет репродукций Гойи,
102

я счастлив такому упреку! Для меня
это симптом. Борис Неменский,
известный художник, настаивал:
«Главное — воспитать в учителе
рисования и музыки зрителя, чтобы
он зрителем сделал ученика...» Какова
гениальность формулы!
Это еще один момент, который
позволяет мне говорить: «За эти годы
мне удалось изменить стратегию
образования в России». Как бы
экономически ни было сложно,
мучительно трудно, мы перешли на
поисковое, вариативное образование. И
учителя, которым действительно мы
всегда поклониться готовы, начали
(я не говорю обо всех, но очень
многие) тянуться к творчеству.
У нас сегодня не просто новаторы,
волки-одиночки, как Акела на скале
Совета, у нас сегодня настоящее
инновационное поколение. В нем
много «чайников» — сумасбродных,
со странными идеями,— но мы же
им помогаем! Делаем новые серии
учебников с Успенским — «Сказка о
правах человека». Вышел — впервые! —
уникальный учебник «Демократия:
государство и общество».
Еще раз повторю: образование —
критерий стабильности — в
историко-культурном плане выступает как
механизм культурогенеза,
настроенный на поддержку вариативности.
Простите за сложный язык, но он
вполне...
В ■ Мисюченко: — Сложно или
несложно — это оценят читатели.
A. Асмолов: — Да. Второй момент.
Образование, работая как механизм
на поддержку вариативности,
готовит систему к жизни в
неопределенной ситуации, делает ее более
стабильной, уменьшает возможность
риска в этой системе.
B. Мисюченко: — Уменьшение
риска снижает уровень и
интенсивность угроз системе, укрепляя тем
самым ее безопасность как единого
целого. Это позволяет добиваться
наибольшего эффекта в главном —
жизни, развитии личности и
общества. Так?
А. Асмолов: — Вот видите, вы
поняли, что я «закольцевал процесс».
Был бы я стратегом на уровне
правительства, не позволил бы ему рабо-
Именно сейчас
человечество
вплотную
подошло
к осознанию
сущности своей,
осознанию
собственного
единства
и оказалось
перед вопросом:
«А стоит ли
становиться
единым
человечеством?»
тать на уровне политической
алхимии. Надо менять доктрину России и
переходить от укрепления военной
безопасности к обеспечению
образовательной безопасности...
В. Мисюченко:
предстоит!
— Ну это еще
A. Асмолов: — Нет, это мечта!
B. Мисюченко: — Почему мечта?
Это заложено в концепцию
национальной безопасности — вопросы
обучения, образования, система
подготовки. Заложено, но, увы, не
разрабатывается.
А. Асмолов: — Атака на
образование принимает разные формы и об-
личия. Скажем, мне говорят (и это
попало в бюджетное послание
Президента): переведите все ПТУ на
региональный бюджет. Это было бы
нормально, если бы была отдельная
финансовая строка. Целевые
деньги—и мы спокойны. Но
региональный бюджет — это черная дыра, где
все по кусочкам разорвут, но на ПТУ
не пойдет ни гроша. А в результате в
1994 году пятьсот тысяч детей без
школы, в этом году — за миллион.
Все воинство ПТУ — это ребята не
103

Надо менять
доктрину
России
и переходить
от укрепления
военной безопасности
к обеспечению
образовательной
безопасности...
самые сладкие, ими и прирастает
преступность.
И другой момент — диффузия
ответственности. Под видом
сокращения аппарата, путем так называемого
слияния «всех управленцев» идут
эдакие мичуринские опыты, мечты
слить ранет бергамотный с
бегемотом... А за этим стоит старая формула:
концы в воду. Когда одной системе
будут подведомственны и дети
трехлетнего возраста, и студенты
Бауманского университета, и курсы
повышения квалификации для тех,
кто хочет пройти в МГИМО, и
наконец мои любимые дефективные
дети, тогда такой системе придется
готовить дефективных людей для
Московского государственного
университета. Это хорошо известный в
социологии феномен — диффузия
ответственности. Диффузия
ответственности усугубляется кризисом
компетентности у политиков и так
называемых государственных людей.
Девственность некоторых лидеров в
проблемах образования нации не знает
границ!
Я считаю себя психоисториком, а
психоисторик пытается
проектировать через образование изменение
социальной ситуации в культуре. Буду
ли я это делать в Министерстве
образования или в любом другом месте,
но я буду это делать! Извините за
длинный спич.
В. Мисюченко: — Не длинный, а
нормальный, вы выстрадали право
говорить об образовании, не
смущаясь «длиннотами»-. Тем более видя
гибельное невнимание к нему со
стороны властей предержащих. Кстати,
«мальчиков кровавых» как раз
дождались не столько они, сколько мы.
Жители Буденновска больше всего
говорили как о самом большом
изверге даже не о Басаеве, а о
мальчике-чеченце пятнадцати лет, который
перестрелял там больше двух
десятков людей. Сам. Его убили, так труп
подростка-убийцы не хотел забирать
никто, даже басаевцы. Были среди
террористов и еще два малолетних
бандита по тринадцати лет.
Общество дождалось мальчиков, сбивших
все возрастные планки самых
злодейских преступлений. Писали о
совершившем убийство
пятикласснике — можно понять судей,
разводящих от такого руками. Понимаю я и
тех, кто считает прорыв малолетней
преступности дикой, но
закономерной реакцией на «вариативность»,
когда ею прикрывается социальная
сегрегация; я бы сказал, расслоение
образования — это четкая калька с
расслоения общества. Общество,
привыкшее к «незамечаемому благу» (как
воздух, которым дышим!)
образования для всех, еще не ужасается, но
уже страшится того, что часть юной
его поросли остается за пределами
всякого образования. Это больно!
A. Асмолов: — Это не больно, это
дорога в пещеру.
B. Мисюченко: — Правильно. И
вот здесь пока никакой системы
безопасности нет. Государство, вы
правы, в эту сторону не смотрит и угроз
и рисков не видит.
A. Асмолов: — Это дикий
диссонанс между обществом и
государством. Я, надевши маску
госчиновника, все время будто враскоряку стою,
когда доходит до общественной
стратегии развития образования. Вы
абсолютно правы: нельзя оставить ни
одной ниши без образования.
Должно быть семейное образование —
один из эволюционных путей,
должно быть образование
негосударственное — второй путь, должно быть
государственное — третий. Но нигде
не должна сужаться воронка выбора.
B. Мисюченко: — И еще одно.
Есть такое негласное правило (знаю
о нем, поскольку успел побывать в
роли банковского клерка): банк на
104

благотворительные цели тратит два
процента прибыли. Больше ни один
банк тратить не будет. Понимаете,
похоже, и наше общество решается
уделять не более двух процентов
своего благотворительного внимания
образованию. И эти два процента
приходятся на разговоры. Правильно
меня поймите: нужны и разговоры.
Без этих двух процентов вообще бы
ничего не было.
А- Асмолов: — Это очень точно
сформулировано. Интерпретация
механизма развития человечества как
благотворительность — это дорога в
никуда.
В. Мнсюченко: — Те же банки
начинают (не все, далеко не все!)
вкладывать средства в развитие
производства, даже если прибыль при
этом «сводится по нулям». Когда и
государство станет вкладывать в
образование как в воспроизводство
общества хотя бы на уровне десяти —
двенадцати процентов (пока, если не
ошибаюсь, по бюджету чуть больше
трех), тогда, может быть, что-нибудь
и начнется.
A. Асмолов: — А ведь «подвижки»
происходят. После того как прошлой
весной я оглушил всех воплем об
отсутствии учебников и назвал эту
ситуацию национальной трагедией,
банки захотели издавать учебники.
Им вроде и выигрыша никакого
прямого нет, но кто-то сказал:
«Сегодня мы ничего не получим. Учеб-
никорубль — это как нефтедоллар:
учебники будут всегда». Это меня
поразило.
B, Мисюченко: — И здесь уместно
еще одно замечание касательно «уто-
ка мозгов». Он объективно
предопределен тем, что всей системе (я бы
сказал, не столько
социально-экономической, сколько
экономико-социальной) в той части человеческого
общества, которое уже может
называть себя хотите предынформацион-
ным, хотите постиндустриальным,
насущна потребность в
образованном человеке — насущна!
Естественно, для удовлетворения этой
потребности и обращаются туда, где
уровень образования высокий, а в
нашей стране он, несмотря ни на что,
высокий...
A. Асмолов: — Бесспорно. В этом
мы убеждаемся по результатам
наших ребят на всех международных
олимпиадах.
B. Мисюченко: — ...А затраты
нулевые.
A. Асмолов: — Минимальные.
B. Мисюченко: — Нет, для
западников-то они нулевые! Во всяком
случае, были. Неудивительно, что
сейчас и они стали вкладывать
деньги в образование российских детей.
Увы, наше государство сейчас им не
конкурент. Не случайно
существующее обилие учебных заведений
финансово-коммерческой
направленности: можно смело говорить о
созданной системе финансового
образования — буквально от детского сада до
академии!
A. Асмолов: — Есть
негосударственные школы типа Московской
экономической, созданной банком...
B. Мисюченко: — Вот именно. Кто
создал первые школы «под себя»?
Под будущих своих служащих?
Банки и родители. Банки —
единственная, пожалуй, отрасль,
переживающая настоящее развитие. Веками с
самого раннего детства велась
целенаправленная подготовка
специалистов для армии и церкви, причем во
всех цивилизованных странах:
расселенное по
национально-государственным квартиркам человечество
испытывало жуткую нужду в
профессиональных защитниках и духовных
утешителях. Единому человечеству
экономика важнее воинских утех.
Пока нет динамичной структуры, пока
нет динамичного развития всей
экономики, до тех пор не будет
«интереса» в образовании.
A. Асмолов: — Пока не будет
развито образование, не будет и
экономики.
B. Мисюченко: — Это понятно:
пока государство не увидит, что в
развитие экономики надо
вкладывать, одновременно вкладывая сразу,
интегрированно в образование, дело
с застойной точки не сдвинется.
Есть еще одно. Образование у нас
действительно начинает развиваться,
105

Образование,
понятое
и переработанное,
играет
на понимание
уже не
общественного, а
государственного риска.
есть, как говорят, результаты. Беда
лишь в том, что порой результатом
становится копирование чужих
образцов, порой одолевает стремление
своею деятельностью достигать
результатов, которые планируются
иным обществом, иной системой.
А. Асмолов: — Основная
парадигма для меня — это парадигма
развивающего образования. Его со своими
коллегами я пытаюсь проводить в
жизнь. Она противостоит парадигме
зуновской: парадигме «Знаний,
Умений и Навыков».
Всю жизнь я говорю об опасности
в истории культуры феномена,
который я называю «гипноз спины»,—
попытка догнать и перегнать
впереди идущего человека. Она отсекает
любые другие пути развития, это
просто неэкономно. Копирование
западных образцов, особенно в сфере
образования, нонсенс в нашей
ситуации. То, что могут дать нам
культурно-историческая школа Л.
Выготского, идеи В. Давыдова, Б. Библера,
освобождает от нужды
заимствований.
Последнее время я применяю
метод, который почерпнул из книги не
очень любимого автора Суворова,
написавшего «Ледокол». Суворов
пишет, анализируя документы
подготовки танков в L935— 1936 годах:
это все были наступательные
документы по стратегии, ничто не
готовилось к обороне, вся тактика
подготовки оружия в те годы была такова.
И я сделал любопытный вывод: если
я сейчас создам типологию
документов школы, дошкольного
учреждения, дополнительного образования и
заложу ее в вариативную идеологию,
то этим я заложу в нее другую
систему алгоритмов жизни. Небольшой
пример. Как теперь называются
бывшие дома пионеров?
В. Мисюченко: — Дома творчества
молодежи?
A. Асмолов: — Да. В типовом
положении о них пишу (оно было
подписано Черномырдиным), что
основное предназначение домов
творчества — стать центрами развития
мотивации к познанию творчества.
Обратите внимание: во все типовые
положения о школе, о вечернем, о
дополнительном образовании я ввел
что-то индивидуальное. Иными
словами, я осознанно просчитал ход
(увидел его более явно просто по
ассоциации с Суворовым): в
бюрократически сухие документы заложил
алгоритмы жизни, которые, как
говорил Выготский, психологичес ки
наполнены, которые станут
психологическими орудиями. Через
бюрократию, которую все клянут и
ненавидят, но которая на самом деле
готовит управленческие документы
бытия. Если проанализировать
управленческие документы тридцатых
годов, как Суворов наступательное
оружие, или документы по
образованию, то увидим, что через новые
бюрократические документы
вернулась педология.
B. Мисюченко: — То есть
целенаправленными управленческими
действиями добиться можно куда
большего, чем самыми истошными
воплями и заламыванием рук в
немой тоске. Это азбука.
А. Асмолов: — Вот-вот. Я и
коллегам говорю: таким образом я сделал
намного больше, чем эксперимент в
какой-то одной школе. Я иду на
изменение сознания — правопослуш-
ного сознания! — управленцев.
И когда управленец начинает
долго разбираться, что такое мотивация,
познание, творчество, он зовет
психолога, дефектолога,
социального работника, чтобы ему помогли, я
счастлив: без нас не могут обойтись.
Не из любви к психологии, а из-за
того, что теперь учитывают
индивидуальные возможности жизни
личности. Через управленческий
алгоритм мы как управленцы достигаем
намного большего.
106

Нам сегодня говорят: «Вы
потеряли любую идеологию». А я всегда
повторял, что наша идеология
напоминает формулу: «Куда идем мы с
Пятачком — большой-большой
секрет, и не расскажем мы о том — и
нет, и нет, и нет!» На самом деле
произошла удивительная вещь. От
теоретических абстракций,
которыми бредили Эвальд Ильенков,
Алексей Леонтьев, Александр Мещеряков
и Мераб Мамардашвили и которые
мы «пихали» в образование, начали
появляться среди учителей
стихийные... марксисты, гегельянцы, разви-
тологи?
В. Мисюченко: — Философы
просто.
A. Асмолов: — Да, стихийные
философы. Я не говорю, что они знают
Гегеля от сих до сих. Произошли
вещь более интересная.
Функциональные органы мышления такого
философа стали во многом другими.
Мы получили ту самую
«классическую немецкую философию». Она
вдруг хлынула через леонтьевские
деятельностные подходы к
образованию.
У нас сегодня страна с
потенциалом диалектической одаренности
в сознании учителей. Может быть, у
меня вообще заскок в голове, но
когда я вижу философскую основу
практического сознания учителей,
мне это всякий раз очень интересно.
Учителя стали жить в мире парадигмы
развивающего образования. И
учебники стали такими. Как они строятся!
Учебник Вадима Левина, первая часть
которого называется «Народная сказка
«По щучьему велению», а часть
вторая — «Авторская сказка «По
моему хотению», просто
расхватывают. Он стал ценностью. А когда
учебник становится ценностью, когда
учитель становится скрытым
гегельянцем, когда это начинает
происходить, значит образование в
обществе (тут вы правы: в обществе, не
в государстве) все более стремится к
тому, чтобы стать ценностью в
культуре.
B, Мисюченко: — Я все вашу
фразу в голове держу об учителях,
которые становятся «стихийными»
гегельянцами, не зная Гегеля. Когда
говорят о философах, то этим термином
называют совершенно разных людей.
Есть философы сократовского типа,
которые профессионалами-учеными,
творцами философских систем не
являются. Не Гегели они. А им того
и не надо. Учитель настолько же
философ, как и мудрец, который
жизнь движет собственным разумом,
и разум других учит откликаться на
жизнь и двигать ее.
A. Асмолов: — Мы друг друга
поняли.
B. Мисюченко: — Знаете, до сих
пор в обществе много бед от
непонимания целей и путаницы в
«терминах». Происходит, скажем,
определение не людей, а игра фамилиями,
заодно приклеивание ярлыков. Я
понимаю, когда аналитики делят
электорат на
национал-патриотический, демократический,
право-левоцентристский и какой угодно еще,
это наука, это практика
политического обслуживания верхов или
субъектов политических действ. Но, к
сожалению, все это выплескивается
в общество через телевизор, через
газеты, через что угодно и этим
занимается общество. Оно начинает
играть в ритуальные, совершенно
дурные игры. Забывая о подлинных
своих ценностях и нуждах,— знаниях
(которые — сила), образовании,
культуре. А ведь только они и способны
обеспечить обществу решение
нравственной задачи, стоящей перед
человечеством, помочь ему ответить на
извечное: зачем живет человек?
Хочу надеяться, люди поймут: при
любых сценариях апокалипсиса,
которые живописуются ныне, есть
надежда, что его, апокалипсиса, не
будет, а если и будет, то после него
явятся образованные люди, которые
и наведут порядок.
A. Асмолов: — Это точно! Вот это
абсолютно точно! Мой старший сын
написал семь лет назад рассказ,
который назывался «Апокалипсис не
состоится». И было ему тогда семь
лет от роду. Я в это свято верю до
сих пор!
B. Мисюченко: — В данном случае
абсолютно точно устами младенца
глаголила истина!
107

ОДИН ВОПРОС Надежде Шапиро,
учительнице литературы московской школы № 57
Можно ли научить школьника
писать вступительное сочинение в вуз?
МЫ СТАЛИ В ТЫСЯЧИ РАЗ
свободнее от политических задан-
ностей, от заданностей очень
многих — но мы не освободились от
вымороченного жанра вступительного
сочинения. Я считаю, в последние
годы поступающие на
филологические факультеты подготовлены
намного лучше, чем прежде. Но по-
прежнему у них есть все основания
бояться сочинения: только очень
талантливые и одновременно очень
грамотные могут чувствовать себя на
этом экзамене неуязвимыми, а таких
единицы. Для остальных же, как бы
ни были они подготовлены, оценка —
дело случая.
Не первый год я проверяю
сочинения, написанные на вступительных
экзаменах на разные факультеты
Российского гуманитарного
университета, не первый раз мои ученики
поступают в разные вузы — и я все
меньше понимаю смысл этого
экзамена. Что он, собственно, должен
показать?
Грамотность и/или знание и
понимание литературы? Есть такая
странная закономерность, за объяснением
которой надо обращаться к
психологам: во вступительных
сочинениях обычно грамотность обратно
пропорциональна содержательности.
Абсолютную автоматическую
грамотность часто демонстрируют дети,
которые никак этого не заслужили;
ничего особенного для этого не
делали: и читали не больше других, и
русским языком занимались не
усерднее других. Просто они грамотные —
и все, и я не знаю, откуда им такой
дар.
Остальные на экзамене, очевидно,
могут сосредоточиться на чем-то
одном: или на грамотности, или на
содержании. Они у нас психически
неустойчивые, хлипкие и, когда
волнуются, не в состоянии держать в
голове две цели одновременно. Ну
кто мне объяснит, почему один из
моих мальчиков, написавший
хорошее сочинение по Достоевскому,
вышедший с экзамена на час
раньше, довольный собой,— почему он
написал «тварь дрожащая»- через два
ж?!
Другой из этого же класса
поступал на экономический факультет. Все
написали сочинение ровно на
четырех выданных им страницах
крупным почерком. Наш выбрал тему
«Проблема власти у Пушкина»,
исписал бисерным почерком все
страницы «беловика», потом приписал:
«см. черновик», а там еще три
страницы — и вышел расстроенный. Он
жаловался мне, что не раскрыл тему
до конца: написал только о всех
правителях от оды «Вольность» до
«Медного всадника» через «Бориса
Годунова», «Стансы» и так далее —
но вот, не успел написать об
отношениях поэта и власти и о власти
поэта... Ну так были у него
ошибочки, были...
А дети в стрессе, они с трудом
выдерживают экзаменационное
напряжение. В некоторых вузах их в
туалет не выпускают. Одна моя
девочка писала сочинение час вместо
четырех; три паса ее не выпускали в
туалет. «Знаем, что вам нужно, вы
там хотите шпаргалку достать». —
«Нет, вы не знаете, что мне
нужно!» — и чуть не в слезы...
Ошибки считаются,
складываются; то, что одни экзаменаторы сочтут
индивидуальным стилем, другие объ-
108

явят грубой ошибкой. А оценка одна.
И если, несмотря на все наши
факультативные занятия, ребенок
споткнется три раза, развивая какую-то
свою гениальную идею и торопясь
вовлечь в рассуждение все
относящиеся к данной теме программные
произведения,— все, оценка
предрешена, будь он хоть семи пядей во
лбу.. И приходится писать в
рецензии: «Тема раскрыта глубоко,
интересно, самостоятельно, однако...».
Почему пять орфографических
ошибок перечеркивают глубину и
самостоятельность? Почему именно пять,
а не восемь? Как говорят, «одна рана
смертельна, но три другие в
отличном состоянии».
А речевые ошибки, или «слабое
владение нормами литературного
языка»? В голове у ребенка должны
крепко засесть безукоризненные
формулировки-блоки (если он их
специально заучил или запомнил на
уроках — на «долбежку» учителю
обычно времени жалко). Иначе он почти
наверняка фразу коряво построит или
проглядит какой-нибудь повтор:
напишет три раза «описал» или «поэт»
в соседних предложениях — и готова
речевая ошибка.
Я ПОПРОБОВАЛА НАПИСАТЬ
сочинение, которое удовлетворяло бы
всем требованиям вступительных
экзаменов. Очень спокойное, чтобы
ничто не задевало экзаменатора,
чтобы никаких эпатажных идей.
Чтобы не было иронии, которая
порой захлестывает школьное
сочинение так, что уж совсем
непонятно, в чем провинился перед
ребенком писатель (а дело, быть может,
просто в испортившемся настроении).
Короче говоря, текст мой был сугубо
нейтрален. Старательно связывала
друг с другом все части сочинения, и
чтобы части эти были
пропорциональны, и чтобы все вело к
заключению, в котором повторялись в
развитом виде идеи вступления.
Старалась не писать глупостей.
Мое сочинение детям не
понравилось. Во-первых, они не любят,
когда текст эмоционально совсем не
окрашен. Во-вторых, как я ни
избегала оценочных наречий, кое-какие
«глубоко» и «широко» в сочинение
все-таки проникли — ну, тут уж они
начали издеваться: «Что, так и
писать — глубоко проник.?!» Мы,
взрослые, так не говорим, только на
письме пользуемся этими книжными
оборотами — а детям и писать их
i геприятно. Потом нашли у меня
логический сбой — в чужом-то
тексте все видят, тем более, что я их и
тренировала на этом: давала
сочинения друг друга, чтобы искали
стилистические и композиционные
погрешности...
Не хотят они писать такие
сочинения. Они любят создавать эссе из
двух интересных мыслей, а потом их
развивать. Вообще, мне кажется, все,
чем они сильны, остается
невостребованным на вступительных
экзаменах.
Вот я и думаю: насколько
оправданны наши усилия научить детей
писать эти самые вступительные
сочинения?
Но ведь поступать-то им надо...
ТЕПЕРЬ С ПЕРВОГО СЕНТЯБРЯ
я буду всех своих детей в выпускном
классе спрашивать, куда они
собираются поступать. Готовить их надо
по-разному, потому что давно уже
общего стандарта подготовки к вузу
нет. Каждый институт выставляет
собственный список обязательной
литературы. На филологическом
факультете МГУ была, например, такая тема:
«Русская баллада первой половины
XIX века»! Мои дети никаких
русских баллад, кроме «Светланы»
Жуковского, толком не знают, да и
ту проходили в девятом классе.
В списках обязательной
литературы одних вузов есть «Что делать?»
Чернышевского, у других — нет;
«Господа Головлевы» одним
абитуриентам нужны, другим — не нужны;
почему-то во все списки попал
«Очарованный странник» Лескова вместо
«Левши», как прежде, между тем
«Очарованный странник» —
произведение очень сложное, оно и
литературоведам оказалось не под
силу — чего тут требовать от
школьников?
Раньше мне казалось, что
экзаменатор — это такой особенный
человек, который никогда не ошибается.
Я уже сама проверяла вступительные
сочинения в Российский
гуманитарный университет, а все еще думала
про себя: я что, игкольный работник,
а вот они... И только позже поняла,
что это нормальные люди со своими
пристрастиями, своими пробелами в
109

образовании, с обычной
способностью уставать и раздражаться.
— Послушайте, какая ерунда! —
говорит нам преподаватель, тоже
проверяющий сочинение.— «Сборный
город». Бессмыслица какая-то...
«Соборный город» — это я понимаю,
а сборный?! — Мы тут же кричим,
что «сборный город» — это у Ю.
Манна, что это у него чуть ли не ключевое
понятие в работе о Гоголе; наши
дети Гоголя по Манну и учат.
Хорошо, что мы рядом оказались, что ей
пришло в голову поделиться — была
бы засчитана ошибка.
Но с Российским гуманитарным
университетом у нас все-таки есть
общий язык: оттуда к нам приходят,
зачеты принимают, сочинения
читают. И большинство моих детей
действительно идут в РГГУ и хорошо
там сдают.
А поступал наш мальчик в
Полиграфический институт, так еле-еле
тройки добился на апелляции.
Откуда мы знаем, говорят, что ты
понимаешь то, что пишешь? Ты, говорят,
все из умной книжки списал.
Мальчик на самом деле опирался в своем
сочинении на Бахтш ш. И язык у
него тяжелый, я знаю. Я ему его же
собственное сочинение переводила:
ты это хотел сказать? — Ну
примерно,— злобно отвечал он, ему не
нравилось, что я его упрощаю. Но
мальчик-то интересный, думать
умеет, и ничего он у Бахтина не
списывал...
Полной катастрофой может стать
формулировка темы. Такие бывают
формулировочки... Дети обычно
специализируются на каком-нибудь
периоде русской литературы: все
знают, что непременно будет первая
половина XIX, вторая половина XIX
и XX век, все знают, какие писатели
вероятнее всего будут упомянуты.
А тут им преподносят тему:
«Русские девушки в произведениях
Пушкина и Лермонтова». Ну-ка, скажите
мне, какие русские девушки у
Лермонтова? Бэла? Контрабандистка? У
него, кажется, единственная русская
девушка — с английским именем
Мери. И пожалуйста — целый
период в истории русской литературы
зачеркнут. Богатый, между прочим,
период. (А проверяющие, говорят,
веселились: до какой главы «Евгения
Онегина» Татьяна может считаться
русской девушкой?)
С XX ВЕКОМ свои проблемы.
В отличие от XIX, исхоженного
литературоведами вдоль и поперек, по
поводу литературы XX века общего
согласия нет. И мне это нравится,
XIX век мы изучаем, опираясь на
Лотмана, Манна, Тынянова. XX век
мы изучаем, оставаясь в рамках текста.
Можно ли считать, что роман
Булгакова «Белая гвардия» написан о
белой гвардии? Нет, нельзя. Это
роман о том, почему люди редко
глядят на звезды. Каков русский
интеллигент на гражданской войне у
Фадеева, у Бабеля, у Пастернака?
Ситуации в их романах часто одни и
те же, наверное, типичные для
гражданской войны — прекрасный
материал для сравнения.
Что-то в литературе XX века их
совершенно не трогает, и тогда
возиться с текстами они не будут.
Им очень интересно по косточкам
разбирать Платонова, а Василий
Белов оставляет их совершенно
равнодушными. Трифонов не идет, хоть
убей. Я очень хотела, чтобы они
увлеклись его «Нетерпением» — нет,
не идет и все. Неволить их попусту;
я заменяю подробный разбор текстов
простым рассказом. А темы
сочинений на вступительных экзаменах,
конечно же, составляются без всяких
скидок на их пристрастия. Хотя если
уж ты действительно стремишься
понять, какие у человека способности
и потенции, резонно проверять это
на его любимых текстах...
То, что мало общепринятых
точек зрения на русскую литературу
XX века, не мешает мне
преподавать ее — но зато мои ученики
могут легко попасть впросак.
«Традиции сатирической прозы
XIX века в творчестве Зощенко» — а
я считаю, что нет там никаких
традиций, потому что Зощенко для меня
вообще не сатирик. Что делать
моему ребенку в такой ситуации?
Нахально заявлять, что тема
сформулирована неправильно?
Или так: «Тема поэта у Пушкина и
Мандельштама». Ну нет у
Мандельштама стихотворений именно о
поэте, не писал он об этом... Значит,
надо говорить о лирическом герое
его поэзии, и если к этому прочесть
наизусть несколько строф, на устном
экзамене преподаватель обычно
бывает вполне удовлетворен. А если
сочинение?
ПО

Хорошо бы договориться о
школьном курсе литературы XX века: все
точки зрения хороши, если они
опираются на текст. Но это значит, надо
совершенно по-другому
формулировать темы сочинений на
вступительном экзамене.
И уж совершенно непонятно, чего
ждут от вступительных сочинений на
других, не филологических,
факультетах. Ведь их пишут и на
экономическом, и на факультете управления,
и на философском — не приведи
Господи их читать... Зачем
сочинение будущему инженеру? Зачем
литературу преподавать — тут для меня
вопроса нет, а зачем проверять при
поступлении на специальности, не
связанные с изучением литературы и
искусства, именно знание
литературы и, что еще не понятнее, умение о
ней писать? Конечно, хорошо бы,
если б каждый человек с высшим
образованием был по-настоящему
культурным и умел все. На деле так
не бывает и, полагаю, не будет. И
эти экзамены — дань дурному
идеализму и инерции. Всякий
проверяющий знает, что возьмут на факультет
десятки, а хороших сочинений
единицы.
САМОЕ СЛАБОЕ МЕСТО -
знание текста. Я вычитала в
сочинениях, что Наташа Ростова бежала
с Анатолием Курагиным, что князь
Андрей погиб под Аустерлицем, а
гоголевский ревизор жил во дворце с
фонтаном. Бывает, что содержание
произведений, о которых берутся
писать, старательно обходят, и тогда
главной становится форма сочинения:
я сидел на спектакле, рядом со мной
сидел режиссер и рассказывал мне,
что он думает о пьесе,— ничего
особенно умного, к сожалению, он не
думал.
Вдруг два сочинения начинаются
совершенно одинаково: «Дорогая
мамочка!» Это такой изыск формы —
сочинение в виде письма к матери.
Почему-то в Бостон. И не списали
друг у друга, нет — сочинения на
разные темы. Наверное, это их
научили: надо выстроить сочинение как-
то оригинально. Так что мы
проверяем, когда проверяем сочинение?
Находчивость абитуриентов?
Остроумие их учителей?
Мое любимое выражение из
вступительных сочинений: «деградация
бездуховности». Не знаете, что бы
это могло значить? И я не знаю. Есть
еще у меня любимое сочинение,
только его нельзя цитировать, оно
приводит в восторг все целиком — там
такие чудовищные стилистические
перепады... «Тема Родины в
творчестве Лермонтова». В сочинении ровно
две цитаты. Одна такая: вся моя
поэзия жива одной только любовью
к Родине, писал Есенин. Под этими
словами мог бы подписаться и
Лермонтов. Вторая — про любовь.
Лермонтов любил девушку, она его
оставила, и это послужило причиной
целого цикла стихотворений, одно
из которых так и начинается: «Нет, я
не унижусь перед тобой»... Больше
во всем сочинении цитат нет. Зато
сказано, что от своих сердечных
неудач Лермонтов лечился поездками
по стране — это к вопросу о стиле.
Дальше подробно обсуждаются
какие-то таинственные «Южные
поэмы» Лермонтова, о которых
замечено: в них так прекрасно все
изображено, что все видишь прямо в
цветах...
За что им такая каторга — это
писать? Зачем?
ОБЯЗАТЕЛЬСТВА перед родным
языком есть у любого интеллигента,
в любой профессии. Когда я читаю
неграмотное письмо, оно как бы
дурно пахнет. Грамотно писать, уметь
грамотно построить фразу, уловить и
передать смысл текста — это,
конечно, обязательно для будущего
специалиста. Кстати, писать на
вступительных экзаменах стали грамотнее.
Но помилуйте, при чем здесь
русская литература?
Я убеждена, что на всех
факультетах, кроме филологических, на
приемном экзамене надо писать не
сочинение, а изложение. Причем
изложение какого-нибудь
публицистического или научно-популярного текста,
а литературу оставить в покое.
Записала Ирина ПРУСС
111

ДНЕВНИК УЧИТЕЛЯ
Сергей Плахотников
Педагогические опусы
Забывая о частном
и особенном, мы, учителя,
делаем ставку
на общепринятое,
проверенное практикой
и временем.
Странным образом наша
уверенность в делаемом
влияет на окружающих.
Мы так здорово научаемся
манипулировать
человеческим поведением,
что не замечаем того,
как люди начинают
нас сторониться,
а произведения сворачиваются
в отработанный материал.
Трагикомедийность
становится нашим кредо.
Люди мирятся с
комичностью учительского
образа, обсуждая
в застольях «нашу училку»,
тем самым утверждая
внутреннюю трагедию
учителя.
Слишком мы самонадеянны,
слишком многое знаем,
слишком многое умеем.
Это «слишком» проходит
черно-белой границей
между нами и учениками,
между нами и родителями.
Опусы — это маленькие картинки,
легкие мелодии, темы, вырванные из
школьной повседневности. В них
можно усмотреть многое и ничего.
Опусы задумывались мной как
штрихи, украшения к прозе дня, как
возможность отступления в тыл
излишней самоуверенности.
ОПУС ПЕРВЫЙ
Счастливым образом ко мне в руки
попал учебник для первого класса по
литературе. (Л. Стрельцова, Н. Тамар-
ченко. Мастерская слова:
экспериментальный учебник по литературе для первого
класса школы гуманитарного типа. Москва,
1993. На твердой обложке и ее корешке
напечатано: «Литература» и «I класо.)
Счастливым потому, что я его очень
долго искал и не мог найти. Многое
встречалось: и «Родная речь»,
которая РОДная разве что Союзу
писателей, и «Родное слово», не
обретшее себе Родственников в среде
«начальников» («начальник»
(школьный сленг) — ученик начальной
школы), и безупречная «Книга для
чтения», предполагающая своим
названием наличие книг для растопки
печей. Теперь же я был доволен и
предвкушал...
Сергей Владимирович ПЛАХОТНИКОВ
считает, что человек, сподобившийся
работать под грифом «начальная ико-
ла»,— своеобразный Сизиф, который
сколько бы ни трудился, всегда
находится в начале. Вместе с Ольгой
Алексеевной Поленовой, отцом Андреем
(Удовенко) он преподает московским
шести-десятилетним детям в учебно-
воспитательном комплексе
«Измайлово».
112

— Ну и смешной учебник вы нам
дали,— сказал мне Дима после
первого домашнего знакомства с
книгой. Это меня ободрило и
вдохновило на начало работы. Правда, до сих
пор я не могу понять, для кого
авторы учебника придумали два
названия. Первое — «Литература» —
лаконично и не бьет по самолюбию
второклассника, но вот второе
название, спрятанное на титульной
странице, вечно прилипающей к
обложке,— «Мастерская слова». Оно
весьма подозрительно и двусмысленно.
«Знание — сила»,— подумалось мне,
и жизнь в классе приобрела явно
масонский оттенок.
Второй тайной после названия
учебника был «Лунь»:
У нашего луня,
У милого друга,
Сорок кадушек
Соленых лягушек,
Сорок амбаров
Сухих тараканов,
Пятьдесят
Поросят — только ножки висят.
Никогда не подозревал себя в
такой наивности. И нужно же было
мне попросить детей сделать
иллюстрацию к этому произведению. Не
поверите, но я скомпрометировал не
только себя, но и святая святых —
родителей. Как порядочный ученик,
я прочитал инструкцию: «Переделай
эту прибаутку в дразнилку. Кого
можно дразнить такими словами?»
«Ну ясно, кого... Теперь-то я знаю,
как нарисовать правильно, но
никому не скажу, пусть сами
догадаются»,— подумалось мне.
Настал роковой день. «Мастерская
слова» забурлила, юные каменщики
устроили вернисаж своих работ.
Рисунки, как полагается на
московском вернисаже, разложили на полу.
По полу ползали напряженно и
вдумчиво. Первой сдалась Катя. Она
тихонько ретировалась к своей парте и
спрятала альбом в рюкзачок. Меня
раздирали любопытство и
профессиональное чувство тревоги.
— Катя, покажи, что ты сделала,—
заискивающе улыбаясь, попросил я.
— Ну-у-у.« — склонив голову
набок, ответила Катя.
— Катя,— жизнеутверждающе
настаивал я.
— Ну-у-у... — с большой
настойчивостью в голосе и угрозой в теле
ответила Катя.
Родители вносят в детское понимание
нотки кухонного соцреализма.
— Ребята, кто обидел Катю? —
решительно спрашиваю я, возомнив
себя старшим братом, который
учится в институте и у которого есть три
«мерседеса».
— А у нее рыба! — кричат мне.
— Не понял? — искренне
реагирую я.
— Она вместо луня рыбу
нарисовала,— настойчиво вразумляют меня.
Я знаю, что в экстремальных
ситуациях многие учителя реагируют
мгновенно. Не обошел сей талант и
меня стороной. Через несколько
секунд все сидели за партами и
внимательно слушали своего учителя:
— Поднимите руки, кто считает,
что лунь — не рыба!
Оказалось, что никто в классе и не
подозревал, что лунь может быть
рыбой.
— А кто же такой лунь? —
спрашиваю я, напрягая при этом всю
свою память, вспоминая, на кого же
он похож.
— Мы посмотрели в
энциклопедии, и мама сказала, что лунь — это
птица,— заявил Миша.
— А мне мама сказала, что лунь —
это такая белая сова в черную
крапинку,— заверила Даша.
Спасибо Дашиной маме — не
подкачала. Я уже был готов
«прикрепиться» к мудрой маме, но в
следующие минуты оказалось, что совы
поросячьми ножками не питаются.
Катя сидела чернее тучи, Даша
делала вид, будто ничего не произошло,
а Миша демонстрировал всем своего
хищника. Ситуация в городе
каменщиков стала неуправляемой, ложи
взбунтовались, народ хлынул на
вернисаж. Что тут началось!
Дело дошло до пересчета амбаров
с сушеными тараканами.
— А мне мама сказала, что лунь —
это такой человек, просто он очень
жадный! — отбивалась Дина, разма
113

Даша сильно обиделась, когда ее амбары
назвали туалетами
хивая перед носом Филиппа своим
краснорубахим и зеленоштанньтм
парнем.
Нужно было вводить тяжелую
артиллерию. Катя совсем упала духом.
«Эх, была не была»,— подумалось
мне.
— А рыбы лягушками питаются? —
спрашиваю.
В глазах Кати блеснул луч
надежды.
— Нет! — отвечают мне.
— А щуки? — спрашиваю.
— Щуки питаются,— отвечают.
— А сухих тараканов рыбы едят?
— Нет,— отвечают мне,— не едят.
— А если в воду бросить? — пошел
я в атаку.
— Едят!
Катя сползла под парту и достала
из рюкзака альбом. «Виктория!» —
подумалось мне.
Катя весьма гуманно поступила
с поросячьими ножками.
Катя открыла альбом. Рыба была
великолепна. Не менее великолепны
были сушеные тараканы и пара
поросят.
— А свиней рыбы не едят! —
заголосил кто-то'из парней.
— Пираньи едят! — ответили ему в
тон сразу несколько человек.
Катя была на вершине блаженства.
Ее линь, простите, лунь стал
пользоваться всеобщей популярностью.
Множество родителей попали
впросак в этот день. Множество
умудренных опытом пало у стен города
юных каменщиков. Не меньше пало
и самих каменщиков.
Артиллерийский залп пришелся по самым
ценным членам братства.
Встретил Дашину маму, и
оказалось, что мама читала в детстве
книжку с картинками и в этой книжке
была наша злополучная прибаутка, а
рядом на странице сидела сова,
белая в крапинку. Позже мама
принесла книжку с иллюстрациями
художника Ю. Васнецова. Птица на
рисунке оказалась совой, но никак не
лунем.
rtmtttf
Динин парень безупречен в цвете.
ОПУС ВТОРОЙ
Уже в начале лета, перед самым
вторым классом, мне удалось
съездить в лыткаринский детский сад в
Подмосковье. Там я впервые увидел,
как дети-шестилетки работают
перышками в тетрадях. На меня это
произвело сильное впечатление. А
самое главное, что мне удалось
понаблюдать,— это подставки для
письма. Я понимал, что приобретение
или изготовление таких подставок —
это целое событие в жизни школы.
Не помню, что меня более
стимулировало — событийность или забота о
здоровье детей, но я решился...
Посмотрел книжку Евгения Шу-
лешко (Е. Шулешко. «Обучение письму
и чтению». Методическое пособие для
воспитателя детского сала, издано в
1988 году Министерством угольной
промышленности СССР), прикинул
размеры. К этому времени отец
Андрей приобрел пару листов толстой
фанеры для престола. Один из листов
приход благословил нам, школе, для
изготовления подставок. Все лето
собирались централизованно
изготовить их, но так и не случилось.
День первого сентября и
предшествующее ему собрание сильно озада-
114

чили родителей. Изготовить
подставку, да еще по четко заданный
размерам — дело нешуточное. Но я верил
в родительский профессионализм.
Хотя были и такие мамы, которые
поддались панике, мол, мой муж не
может и не будет этим заниматься
(хороший срез для психоаналитика).
Но я, вспоминая незабываемый
некрасовский шедевр, верил в этих
отважных женщин. И не ошибся.
Первые проблемы были решены с
ходу. За фанерой начали приходить.
В связи с этим я выделил для себя на
будущее три способа организации
трудовой деятельности.
Реализация отцами материнского
инстинкта.
Папа приводит с собой сына или
сыновей (в случае с Леней и Гоней,
они близнецы) и не забывает про
пилу, справляется о наличии
материала, обустраивает в коридоре
рабочее место, достает из сумки пилу и
приступает к работе. Я бы
квалифицировал этот способ как самый
благоприятный для всех сторон — для
ребенка, для родителя и для школы.
Реализация отцами отцовского
инстинкта.
— Где у вас тут фанера? —
спрашивает запыхавшийся папа.
Подробно объясняю и показываю.
— А что, ее надо пилить?
Утвердительно киваю.
— Но мне жена об этом не
сказала...
Сочувственно пожимаю плечами.
— Может, у вас есть в школе пила?
— в заключение спрашивает
кормилец.
— Увы,— отвечаю я.
Реализация мамами материнского
инстинкта.
Женщины — народ
кооперативный, сильно социальный, в них
глубже, чем в мужчинах, сидит
коллективистский запал. Отчаянье заставляет
их творить настоящие чудеса. Если у
одной пилить не получается, то ей
на смену приходит другая, и так до
бесконечности. Пока «золоченые,
всеоплодотворяющие трутни* чахнут
на производстве, пчелы завинчивают
шурупы, вбивают гвозди, пилят и
любят своих детей. Подобный
способ организации я бы не расценивал
как негативный. Более того, он
позитивен для тех семей, в которых
растут девочки. С самого детства в
такой семье ребенок женского пола
научается здраво смотреть на жизнь
и расставлять акценты в
предстоящем замужестве.
Мамы изобретательны. Был
период, когда наш фанерный опилок
тщательно прятали от посторонних
глаз, так что приходившие отцы
просто не могли реализоваться.
Однажды фанеру унесли домой, и мы
осиротели. Это было трагедией для
многих, кто привык откладывать дела на
последний день. Порой мне
казалось, что наша фанера заколдована.
Она то исче зала, то появлялась
вновь — просто рог изобилия.
Наконец настал день, когда в роге
оказалось пусто. Наступила эра
дизайна и нереализованных потенций.
Одержимые заботой о детском
благополучии и ограниченные в выборе
материала, отцы восстали против
установленного «регламента». Нужно
сказать, что дети с трудом
переживали отцовский порыв. Так, Саша
пришел чернее тучи и не поднимал на
меня глаз.
— Сергей Владимирович,—
сказала Сашина бабушка,— мы не нашли
материала и сделали вот такую
подставку. И она показала незабвенное
произведение... Подставка по своему
изяществу не уступала многим
скульптурным экспонатам Третьяковки.
«Девочка с бабочкой» скульптора
Лебедевой — жалкая пародия на
жизнь в сравнении с этой
конструкцией. Подставка в отличие от
бабочки — просто гимн аэродинамике.
— Очень хорошо,— заключил я,
что крайне воодушевило Сашу.
Хотя позже Саша неоднократно
пытался избавиться от шедевра.
Видимо, его участие в производстве
было сильно ограничено. Видимая
же инаковость была оправдана лишь
папиным творчеством, но не
сотворчеством.
ОПУС ТРЕТИЙ
Постановка спектакля — дело
тяжелое, и еще более тяжелым оно
становится, когда им занимается
профессионал. Поставить спектакль
в канве урока очень сложно. Во-
первых, необходимо подобрать
подходящее возрасту детей
произведение и не забыть расписать роли. Во-
вторых, распределить роли между
ребятами, а здесь не миновать
душевных травм. В-третьих, пригото- [
вить декорации. А главное — хоро-
115

шенько отрепетировать, чтобы не
потерпеть провала. Но дело обстоит
легче, если за дело берется дилетант.
Кто мог подумать, что отсутствие в
школе электричества приведет к
рождению театра на уроке? В сумерках
трудно не только писать, но и
читать, и считать, и даже думать.
Неудивительно, что именно в сумерках
и родилось театральное действо.
Накануне я задал братцам читать
стихотворение из горячо всеми
любимого учебника литературы для
первого класса. По негласной традиции
ребята сделали дома иллюстрации к
произведению, выразив свое
понимание текста. Инструкция же
учебника звучала так: «Прочти
стихотворение и подумай, что такое «бум-
бум». Это бой барабана, удары
колокола или что-то другое?»
3атем шло само стихотворение
Людвига Ежи Керна в переводе Эп-
пеля:
Театр
Чудная роль!
Бум-бум!
Зрители, где вы?
Чур, я король.
Бум-бум!
Ты — королева!
Эй, господа!
Бум-бум!
Бейте поклоны!
Стулья сюда —
Бум-бум!
Сделаем троны!
Мы объявляем —
Бум-бум! —
Наше решенье:
Нынче желаем —
Бум-бум! — К чаю варенье!
Рисунки были весьма интересны.
Их рассматривали с
воодушевлением, задавая при этом массу вопросов.
Три рисунка, выполненные
родителями, выделили сразу.
Изголодавшиеся по творческому труду родители
просто не могут устоять перед
соблазном излить свое понимание на
бумагу. Должен сказать, что родители
вязнут в атрибутах, забывая о
главном — о смысле. Детские же
рисунки просты и осмысленны.
Обсуждение тех или иных
вариантов прочтения стихотворения
сопрягалось с обсуждением того или иного
рисунка. Когда в классе нет света,
этот путь весьма продуктивен, так
как не требует особого
сосредоточения на чем-то одном. Когда мы по-
У Димы оказались незаурядные
способности в жанре театра абсурда.
Все перемешалось — и зрители,
и актеры...
шли искать на иллюстрациях «наше
решение», меня позвал электрик.
Уходя, я попросил Ольгу Алексеевну
подготовить с ребятами спектакль.
Тут-то все и случилось.
Что происходило в классе во
время моего отсутствия, я не знаю, но
уверен, что работа была
напряженной. Когда я вернулся, удивлению
моему не было границ. Дети стояли
вокруг сооруженного из парт
огромного стола, на доске было написано:
«Тятр имини Бога». Я вдруг понял,
что попал на братскую трапезу мона-
хов-студитов перед началом
пасхальной мистерии. Я приготовил свои
уши к душеочистительному пению.
Но не тут-то было...
Нет проблем с *6ум-оум». И зрители
единодушны в своем решении.
— Нынче праздник веселый у нас,—
заголосили ребята,— под гармошку
устроим мы пляс...
Это был Маршак. Когда nei ше
закончилось, исполнители
испытующе посмотрели на меня. Нужно было
или хлопать, или произнести речь.
Меня обуревали сомнения.
Всякий ли детский труд должен быть
оплачен? И тут мне вспомнилась
сказка про незаработанные деньги.
Отец бросил в печь деньги, которые
предположительно заработали сы-
116

новья. Вспомнил суд мудрого царя
Соломона. Это придало мне сил.
Я произнес речь. Она была о том,
что такое театр. Последний раз в
театре я был давно, поэтому с трудом
подбирал слова. Опыт общения с
методологами говорил, что
помыслить себе можно практически все,
если рядом имеются носители
традиции. В юности Ольга Алексеевна
играла в театральной студии, и это
вселяло в меня надежду. Я был
уверен, что меня поправят. Я говорил о
«Белет» — от слова «белый».
«Билет» же — от слова «били».
театре, о том, что его населяют
всевозможные артисты, режиссеры,
сценаристы, работники сцены и
осветители. Особо, помнится, я
остановился на названии театра и
поблагодарил присутствующих за столь емкое
театральное имя. К концу моей речи
присутствующим стало ясно, что
спектакль так и не состоялся.
Но театр родился. Первыми минут
через десять проснулись художники-
постановщики. Они бросились к
доске и, купаясь в лучах славы, начали
исправлять ошибки. Артисты с
надеждой на мудрый совет собрались
вокруг меня.
— Будем ставить «Театр*. Быстро
за книжками!.. — ободряюще
произнес я.
Через несколько секунд артисты
читали текст стихотворения,
сваливая друг на друга главную роль. Дело
в том, что желающих играть короля
было много, но мужчин не хватало.
Трое мальчишек после ряда
словесных пассов остановились на Никите.
Никита больше не возражал. Он
указал перстом на Тому и царственно
произнес:
— Ты — королева!
На что Тамара не возразила. Лишь,
скромно потупив глазки,
произнесла:
— Эй, господа...
Между тем оформители
оформляли, работники сцены по моему
бесценному совету изучали эскизы
(рисунки к тексту), осветители
налаживали прожекторы, так как свет уже
дали, билетеры готовили билеты, а
зритель Таня ожидала за дверью.
— Я буду зрителем,— заявила она
и ушла.
— Хорошо,— ответил я и не
побежал догонять.
Наконец, сцена была готова точь-
в-точь по выбранному эскизу,
артисты затаились за кулисами,
осветитель встал у прожектора, а билетеры
раздали все билеты. Прозвучал
последний звонок...
Все шло гладко. В самый
критический момент, когда Никита
закричал «Стулья сюда!», на сцену
выбежал ее работник, Дима. Он схватил
стул и поставил его точно к столу.
Это был великолепный выход,
тщательно продуманный и
своевременный. «Трудно делать то, к чему нет
потребности. В таких случаях
действуешь не по существу, а «вообще»,
но вы знаете, что на сцене это
приводит к театральной условности, то
есть ко лжи». Думаю, что Автор этих
слов, К. С. Станиславский,
подивился бы детской искренности.
hKhhhhhhhhb
hhhhhhhhhhh
«Варение» — это когда мужчины
и женщины «варятся» в парах.
Зрителям стало жутко —
и они ушли.
В финале — буря аплодисментов.
Все оказались довольны, кроме Иры.
Ира была тоже, как и Дима,
работником сцены. Она просила артистов
на последних словах «...к чаю
варенье» сорвать с чайника покрывало,
но в волнении артисты забыли об
этом. Ира всячески жестикулировала
им, шептала, но — увы...
117

ФРАГМЕНТЫ КНИГИ
Адель Фабер
Элен Мазлиш
Свободные
родители
свободных детей
Мы продолжаем психологические консультации детей, родителей,
учителей. И вновь начинаем с самого начала — с обучения основным
принципам гуманистической психологии во взаимоотношениях детей и
взрослых. Мы познакомим вас с фрагментами уникальной и
совершенно очаровательной книжки «Освобожденные родители —
освобожденные дети», написанной двумя нью-йоркскими мамами Адель Фабер и
Элен Мазлиш. Вместе с ними будем участвовать в семинаре известного
американского психолога Хайма Джайнота и мало-помалу в течение
года осваивать и пробовать в общении со своими близкими способы
коммуникации, которые облегчат и украсят вашу совместную жизнь.
Ведь эта книга отличается от других тем, что дает результат. Итак, не
ради просвещения на этот раз, не ради того, чтобы будоражить вашу
душу, берусь я за свой труд, а ради результатов.
У авторов этой замечательной книги по трое детей: достаточно
разнообразия, чтобы вы узнали свои проблемы. О том, что все
происходит в другой стране, можно догадаться лишь по именам да по
некоторым деталям. Здесь мы действительно чувствуем себя заодно со
всем миром.
Семинар доктора Джайнота, который начнется для вас сегодня,
длился пять лет. Вы увидите, как менялся мир родителей и, может
быть, изменитесь вместе с ними, если вы не против того, чтобы
меняться.
После издания книги в 1975 году она держалась десять лет в списке
бестселлеров США. Ее авторы создали программу семинаров, которые
распространились по всей Америке и в других странах, вели
специальную передачу на телевидении, написали еще две книги: «Как говорить
с детьми, чтобы они вас слушали, и слушать так, чтобы они говорили»
и «Братья и сестры без вражды».
...Попробуем объявить передышку — и себе, и детям. Освободим
себя от необходимости учить и воспитывать, а их — от необходимости
сопротивляться и защищаться от нас. Просто присмотримся к ним и к
себе. А я остаюсь с вами в качестве соучастника и болельщика за
результат.
ЧТО-ТО НЕ СКЛАДЫВАЛОСЬ.
Если то, что я делала, было
правильно, тогда почему в результате
получалось наоборот?
У меня не было сомнения, что
если я хвалю детей — даю им понять,
как высоко я оцениваю каждое уси-
Мвргвритв ЖАМКОЧЬЯН, психолог
лие, каждое достижение,— они
автоматически вырастут людьми,
уверенными в себе.
Тогда почему Джил так не уверена
в себе? Мне казалось, что если я
разумно объясню, спокойно и
логически, почему какие-то вещи долж-
118

ны быть сделаны, они, в свою
очередь, будут отвечать так же
рассудительно. Тогда почему каждое
объяснение вызывает бурные возражения
со стороны Дэвида?
Я была искренне уверена, что если
я не буду трястись над своими
детьми, если я дам им делать
самостоятельно то, что они могут делать, они
научатся быть самостоятельными.
Тогда почему Энди виснет на мне
и постоянно канючит?
Все это беспокоило. Но особенно
сильно меня встревожило то, что я
сделала совсем недавно. По иронии
судьбы я, которая собиралась стать
матерью столетия, я, которая всегда
чувствовала такое превосходство над
этими ужасными, орущими,
распускающими руки мамашами во дворе и
в магазине, я, которая давно решила,
что ошибки моих родителей никогда
не будут повторены на моих детях, я,
которая чувствовала, что могу так
много дать — мое тело, мое терпение,
мою жизнерадостность,— пришла в
комнату к детям сегодня утром,
посмотрела на пол, заляпанный
красками, и начала вопить так же
ужасно, как мамаши, и даже еще
хуже. И самое горькое то, что я
сказала: «Отвратительные неряхи, я
не могу оставить вас и на минуту!».
Это были те самые слова, которые я
слышала и так ненавидела в своем
детстве.
Что же произошло с моим
великим терпением? Куда девалась
радость жизни? Как могла я так далеко
отклониться от моей
первоначальной мечты? Я была в таком
настроении, когда наткнулась на
объявление о лекции детского психолога для
родителей. Я очень устала, но знала,
что должна пойти. Может быть, я
смогу убедить Элен пойти со мной?
Это было сомнительно. Элен часто
выражала свое недоверие всяким
специалистам. Она предпочитала
полагаться на то, что называется
«здравым смыслом и природным
инстинктом». В отличие от меня она
не требует слишком много от себя
как от матери, не беспокоится
слишком много о своих детях, о том, что
из них получится. Может быть,
потому что она скульптор и у нее
много других интересов. Тем не
менее я иногда завидую ее легкости, ее
вере в себя. Кажется, что она всегда
все держит под контролем...
Хотя недавно она тоже жаловалась
на своих детей. Последние
несколько недель они постоянно ссорились,
и что бы она ни говорила или ни
делала, ничего не помогало.
Но Элен была тверда. Она сказала,
что не пошла бы на лекцию по
детской психологии, даже если бы ее
читал сам Зигмунд Фрейд. ЕЙ
надоело слушать всякие глупости о том,
что дети должны иметь любовь,
безопасность, твердые рамки, снова
любовь и последовательность,
любовь и гибкость и опять любовь.
Последний раз после такой лекции
она три дня ходила вокруг дома,
чтобы вытравить ненависть к слову
«любовь»...
Я зашла за ней в восемь.
В этот вечер лекцию читал доктор
Джайнот, автор новой книги «Между
родителями и детьми».
ОН НАЧАЛ С ВОПРОСА: в чем
отличие того языка, на котором я
разговариваю с детьми? Мы с
недоумением посмотрели друг на друга.
— Мой язык не оценочный. Я
избегаю суждений о способностях и
характере ребенка. Я совершенно
освободился от слов типа «глупый»,
«неумелый», «плохой» и даже от
таких, как «красивый», «хороший»,
«замечательный», потому что они все не
помогают, а мешают ребенку на его
пути. Вместо этого я использую
слова, которые описывают события,
сообщают то, что вижу, сообщают то,
что чувствую.
Недавно маленькая девочка в
игровой комнате принесла мне свой
рисунок и спросила: «Это хорошо?»
Я посмотрел на рисунок и ответил;
«Я вижу лиловый дом, красное
солнце, полосатое небо и много цветов.
У меня такое чувство, будто я за
городом». Она улыбнулась и сказала:
«Пойду нарисую еще!»
Предположим, я ответил бы:
«Прекрасно, ты великий художник!» Я
могу гарантировать, что это был бы
последний рисунок, который она
сделала бы в этот день. Куда еще
можно двигаться после слов
«прекрасный» и «великий»? Я убежден:
слова, которые оценивают,
ограничивают развитие ребенка. Слова,
которые описывают, делают его
свободным.
— Я люблю описательные слова,—
продолжал он,— потому что они
119

предлагают ребенку выработать свое
собственное решение проблемы. Вот
пример. Если ребенок опрокинул
стакан с молоком, я бы сказал ему:
«Я вижу, молоко пролилось». И
затем протянул бы ему тряпку. Таким
образом я избежал бы проблемы вины
и поставил бы акцент на другом —
на том, что следовало бы сделать.
Если бы я сказал вместо этого:
«Идиот. Ты всегда что-нибудь
прольешь, ты никогда не научишься»,—
можно быть уверенным, что вся
энергия ребенка уйдет не на решение
проблемы, а на защиту. Вы бы
услышали: «Это Бобби толкнул меня» или
«Это не я, это собака»...
— Доктор Джайнот, то, что вы
сказали, очень интересно, но я
всегда думала: не так важно, что вы
сказали ребенку, если он чувствует,
что вы действительно любите его. Я
полагаю, тогда вы можете сказать все
что угодно. Разве не любовь все
решает?
Доктор Джайнот внимательно
выслушал миссис Нобл:
— По-вашему, слова сами по себе
не так важны, как то, что в них или
за ними стоит любовь. Я думаю
иначе. Представьте себе, что вы в гостях
пролили вино на скатерть. Я
подозреваю, вам совсем не все равно,
если ваш муж скажет даже из
сочувствия: «О, я вижу, ты опять
умудрилась это сделать. Если бы назначили
награду за домашний кавардак, ты
получила бы первый приз».
Миссис Нобл неловко улыбнулась.
— Я догадываюсь, вы предпочли
бы, чтобы муж сказал: «Дорогая, я
вижу, у тебя опрокинулся бокал. Могу
я помочь тебе? Вот тебе платок».
Впервые мы увидели, как миссис
Нобл потеряла дар речи.
— Я не принижаю силы любви.
Любовь — это огромная ценность.
Но даже когда речь идет об
огромном материальном богатстве, нам
часто требуется огромные суммы
превратить в небольшие суммы
наличными. В телефонной будке дайм
(десятицентовая монета) сослужит
лучшую службу, чем
пятидесятидолларовая банкнота. Чтобы наша
любовь сослужила службу детям, мы
должны обратить ее в слова, которые
помогают им понемногу в каждый
отдельный момент, когда
проливается молоко или предлагается рисунок
для одобрения. И даже когда мы
сердимся, мы можем найти слова,
которые не причинят вреда, не
разрушат тех, о ком мы заботимся.
Доктор заговорил о том, что он
назвал «гнев без оскорблений». Он
пояснил, что это совершенно
нереально, чтобы родители были
терпеливы все время. Да и необходимости
в этом нет. Гнев родителей очень
полезен для детей до тех пор, пока
не переходит в оскорбление.
— Наш подлинный искренний
гнев — одно из самых сильных средств
для коррекции поведения. Как мы
можем использовать это на
практике? — спросил он.
— Снова мы используем слова,
чтобы описывать ситуацию, а не
нападать на личность ребенка.
Например, если грязь, которую развел
ребенок, раздражает родителей, им
следует дать своему гневу свободно
излиться, но без оскорблений. Не так:
«Почему ты всегда такой неряха?» и
не так: «Ты никогда не заботишься о
своих вещах, ты ломаешь все
красивые игрушки, которые я тебе
покупаю». Очень возможно, что после
таких нотаций ребенок бросится
убирать комнату. Но он затаил обиду на
родителей, и достоинство его
страдает.
Вопрос в том, как родителям
выражать свое недовольство так, чтобы
это не разрушило личность ребенка
и его отношения с родителями? Он
может сказать: «То, что я вижу, не
доставляет мне удовольствия!» Или:
«Здесь есть что-то, что заставляет
меня сердиться. Одежда, книги или
игрушки должны лежать на полках, а
не на полу*. Или: «Когда я вижу
вещи, разбросанные по всей
комнате, я прихожу в ярость! Мне хочется
открыть окно и выбросить все это на
улицу».
Мужчина в зале поднял руку.
— Мне кажется,— сказал он,— что
некоторые методы, о которых вы
говорите, подходят для специально
подготовленных людей. Я не могу
вообразить, чтобы нормальный
человек был способен их использовать.
Доктор Джайнот ответил ему так:
— Я очень верю в так называемых
обычных родителей. Кому ближе и
дороже благополучие ребенка, чем
его собственным обычным
родителям? Мой опыт показывает, что
когда родителям дают какие-то навыки,
120

как помочь себе и ребенку, они не
только способны использовать эти
навыки, но еще и наполняют их
теплом и особым стилем, своей
неповторимой личностью.
Он ввел идею — быть «адвокатом»
своего ребенка. Дети и так получают
в школах и детских садах
достаточную «дозу суда», запугивания и
наказания. Поэтому он предложил нам
также отказаться от сарказма,
запугивания.
Все, что мы услышали, глубоко
нас задело, но мы не могли
определить, что это было. Рекомендации
показались нам слишком простыми
и вряд ли могли помочь, и тем не
менее мы чувствовали, что эти
простые утверждения базировались на
идеях, гораздо более сложных и
глубоких, может быть, безграничных по
своим возможностям.
По пути домой мы пытались
суммировать свои вопросы: будем ли мы
способны приложить то, что мы
узнали сегодня вечером? Сработает ли
это? Не будет ли это выглядеть
слишком нелепым — разговаривать с
детьми подобным образом? Как будут
реагировать дети? Заметят ли они
разницу? Не слишком ли поздно что-
нибудь менять? Как все это
объяснить нашим мужьям?
Я подумала о моей вспышке из-за
отпечатков грязных пальцев на полу
в это утро.
— Элен, я думаю, что могла бы
избежать этой безобразной сцены,
если бы сказала: «Я вижу следы рук
на полу. Теперь нам нужна тряпка».
Элен покачала головой:
— Я не убеждена. Ты здорово
разозлилась утром. Теперь ты не так
сердита. А доктор Джайнот сказал:
«Если вы чувствуете это, покажите,
не скрывайте».
— Ладно,— сказала я.— А как тебе
понравится такой вариант: «Когда я
вижу краски на полу, я прихожу в
такую ярость, что готова собрать все
ваши краски и выбросить вон».
— На меня это производит
впечатление,— сказала Элен,— но
сработает ли это на реальных, живых детях?
О! Мне только что пришла в голову
ужасная мысль. А вдруг они ничего
не разольют больше?
Мы расхохотались, одновременно
сообразив, что ждем и надеемся, как
бы наши дети что-нибудь очередное
натворили, и желательно поскорее,
пока наши знания еще свежи.
Нам не пришлось долго ждать.
Солнце встало. Молоко пролилось.
Мы описали это словами. Они
онемели! Это было маленькое чудо!
Пораженные нашим успехом, даже
если это был случайный успех, мы
решили пойти дальше. Мы купили
книгу доктора Джайнота «Между
родителями и детьми» и стали
изучать рекомендации, которые могли
бы использовать на практике.
Однажды я собиралась уйти из
дома вечером, но мой младший сын
Энди обхватил мои ноги с плачем и
стал кричать: «Не уходи, мамочка!
Останься дома!».
Я мягко освободилась, схватила
книгу и заперлась с ней с ванной,
нашла раздел под названием
«Родители не должны выпрашивать право
на развлечения» и быстренько
пробежала его. Я вышла вооруженная и
сказала: «Милый, я знаю, ты хотел
бы, чтобы мы никуда не уходили
вечером... Ты хотел бы, чтобы мы
остались с тобой... Но твои папа и
мама собираются развлечься, сходить
в кино». Я не знаю, как это
объяснить, но мы ушли в кино без
обычной сцены.
Очень ценной оказалась глава о
похвалах и наградах. Недавно Элен
хвалила своего пятилетнего Билли
такими словами: «Ты замечательный,
чудесный, ты самый лучший!» Она
не могла понять, почему он начал
протестовать: «Нет, это неправда,
Джимми лучше». Тогда она
попыталась использовать советы доктора
Джайнота, как оценивать своих
детей. Как-то, когда Билли починил
засорившуюся раковину на кухне,
она с трудом удержалась, чтобы не
воскликнуть: «Фантастика! Ты гений!»
Вместо этого она описала то, что
чувствовала, и то, что видела. «Вот
это да! Я так расстроилась, что надо
идти вызывать водопроводчика. И
тут пришел ты с туалетной помпой,
и через две минуты вся вода
спустилась. Как ты до этого додумался?» И
тогда маленький ребенок делает
потрясающее заявление — он сам дает
себе оценку: «Я пошевелил
мозгами,— сказал он,— я хороший
водопроводчик».
Публикация и перевод
Маргариты ЖАМКОЧЬЯН
Продолжение в следующем номере
121

книги
В каждом номере этого года — новые книги,
которые рекомендуют наши эксперты
Василий НАЛИМОВ:
авторизованный перевод с английского
О наших
экспертах
Александр
Весело» —
лсихолог,
методолог.
Ирина
Прусс —
редактор,
ведет
в нашем
журнале
раздел

«Общественные науки».
Александр
Леонович —
работает
в Дубне
учителем
физики,
редактор
нашего
журнала.
Налимов В.,
Дрогалина Ж.
Реальность
нереального,
М., 1995.
В издательстве «Мир идей»
вышла книга известного
исследователя проблем
сознания и языка Василия На-
лимова (написанная им в
соавторстве с женой Жанной Дро-
галиной) — «Реальность
нереального».
Книга, по грустному
замечанию автора, дополненный и
расширенный авторский перевод с
английского. Впервые она была
издана в США. Объяснение
этому простое: влияние
бессознательного на психику человека,
рассматриваемое авторами
книги, их экспериментальный
подход (использование техник
медитации, трактовка
философских, исторических,
культурологических, теологических
взглядов на проблему
человеческого сознания и
бессознательного) никак не
вписывались в официальную
идеологию, господствовавшую в
нашей стране.
Подзаголовок книги:
«Вероятностная модель
бессознательного» точно определяет
результат многолетней теоретической
и экспериментальной работы
авторов над проблемой.
Для читателей, знакомых с
понятиями «бессознательное»,
«подсознание», «психика» либо
понаслышке, либо по
психологическим трактовкам
психоанализа, книга В. Налимова дает
развернутый, хрестоматийный
материал глубокого понимания
истоков и места этих понятий
в жизни современного
человека.
Для специалистов и
искушенных в критике
исследователей — психологов,
философов, психотерапевтов — книга
во многом окажется
неожиданной.
В начале книги авторы
ставят задачу выразить на
традиционном языке
причинно-следственного о писания то, что
лежит за границами
существующей языковой и
мыслительной реальностей. Это одна из
наиболее сложных в науке
задач: если вам удалось увидеть и
понять нечто нетрадиционное,
то вы никуда не уйдете от
необходимости выразить и
проинтерпретировать ваше
понимание в традиционном языке,
иначе вы не сможете передать
научной культуре суть вашего
открытия. Автору удалось
справиться с этой задачей.
... По данным
Международного союза ученых, вышедшая
на английском языке книга по
индексу цитирования входит в
десятку наиболее часто
упоминаемых книг. Думаю, что
изданную на родном для автора
языке, ее ждет не меньшее
внимание читателей.
Александр Веселов
122

Тайные архивы русской школы
п
очему всплеск интереса
общества к образованию,
школьные реформы, как
правило, проходят в России
накануне социальных потрясений
и катаклизмов? Кто проводит
реформы? И как? Прочтя
книгу Анатолия Цирульникова, вы
узнаете:
Цирульников А. о трагикомической истории
Иэ тайных сорока министров российского
py£S просвещрния, с 1802 по 1995
школы, год;
М., 1994. об анатомии последней
царской реформы образования
графа П. Н. Игнатьева,
проходившей в разгар первой мировой
войны;
о неизвестных школьных
реформах Юденича, Колчака,
Деникина, Врангеля,
Луначарского и батьки Махно;
о русской школе в
эмиграции.
Книга основана на редких
документах частных и
государственных архивов.
И. П.
Очень необычная книга
* Леонович А.
Физический
калейдоскоп,
или
Фрагменты
из жизни
замечательных
людей,
идей
и понятий.
М., 1994.
Для чего пишут рецензии?
Чтобы дать представление
о предлагаемой читателю
книге. Но если об этом в самой
книге уже все сказано? Вот мы
и решили предоставить слово
автору книги*. Итак, начнем
знакомство.
Эту не совсем обычную
книгу можно читать с любой
страницы, перескакивать с места
на место, выбирать только то,
что покажется интересным.
Одним словом — калейдоскоп.
С другой стороны, как и в
настоящем калейдоскопе,
внимательный взгляд заметит в
многообразии компози ций
вполне определенных
участников и ясную конструкцию.
Роль осколков цветного стекла,
из которых составляются
картинки, здесь играют
физические понятия — величины,
законы, а иногда даже целые
области физической науки. При
каждом повороте нашего
«Калейдоскопа» главным
персонажем на время становится одно
(или несколько) из понятий. А
зеркальные пластинки, между
которыми мелькают узоры,
заменяют вопросы и задачи,
изречения и миниатюры,
микроопыты и истории.
Калейдоскоп, как известно,—
игрушка, правда, изобретенная
физиком — Дэвидом Брюсте-
ром. Этой игрушкой можно
развлекаться в буквальном
смысле — «любоваться
сменяющимися красивыми видами» или
в переносном — «устраивать
быструю смену лиц и событий».
Даже если «Калейдоскоп» —
книга послужит лишь для этих
целей, автор посчитает, что
поработал не зря.
Задумывался «Калейдоскоп»
как одна из рубрик журнала
«Квант», в которой хотелось
откликнуться на пожелания
учителей физики предоставить
им лаконичный и емкий
материал для ведения учебной и
внеклассной работы. По
предложению авторов, темами
выпусков этой рубрики решили
сделать физические понятия,
показать их многообразие,
многогранность, органическую связь
между собой.
За десять лет мозаики
различных выпусков стали
складываться в целостную, хотя и
собранную из фрагментов,
картину «жизни понятий».
Нам подумалось, что такой —
динамический — синтез
материалов «для сведения» и «для
работы ума» смог бы, во-первых,
повысить вашу эрудицию, а во-
вторых — побудить перейти от
получения информации
непосредственно к пробе сил. Так
возникла идея сборника —
своего рода физического
дайджеста.
Материал этой книги можнс
использовать в различных
формах учебной деятельности — от
123

введения в какую-либо тему
физического курса до
обобщающих уроков по ней, от
повторения материала на
качественной ступени до проведения
тестов, олимпиад, вечеров,
викторин, кружковых и
факультативных занятий. Важная
особенность книги —
независимость от уровня и
направленности учебного заведения.
Она может оказаться полезной
и для физика, которому
интересны не только формулы, и
для гуманитария, желающего
лишь «прикоснуться» к
физике. Мера погружения в
материал не задана — она
определяется самим читателем.
Что ж, рецензенту остается
лишь добавить, что, как ни
удивительно, все сказанное —
правда. Редкий случай, когда
рекламный текст поразительно
соответствует «содержимому».
Л. А
История хороша фактами
Вся пред- и
послереволюционная история России
уже несколько раз
переписывалась
историками-публицистами в соответствии с
политическими особе нностями
момента: мы еще строим
социализм с человеческим лицом
или возвращаемся к
патриархальным истокам, или
возвращаемся к развитому
капиталистическому прошлому.
Сегодня, по желанию, можно
отыскать любой из этих вариантов
интерпретации, и даже
известно, в каком журнале какой
искать.
А школе нужно побольше
Хуторской В. фактов и поменьше экспрес-
История сии в интерпретациях. Мы уже
России, смирились с мыслью, что как
эпоха было «на самом деле», узнать
0917—1993). невозможно (хотя очень хочет-
м., 1995. ся). Мы привыкли ценить
факты. Что и проявилось в
последних учебниках и учебных
пособиях по современной истории
России.
Особое место в ряду, увы,
немногочисленных книг для
школы занимает учебное
пособие Владимира Хуторского
«История России. Советская эпоха
(1917—1993)». Она хороша
обилием фактов. Скромной
нейтральностью тона.
Современной интерпретацией. То есть
не суперсовременной, которая
еще оставляет в учительской
душе сомнения, а то и
вызывает сопротивление, а просто
интерпретацией, по поводу
которой уже достигнут консенсус
в обществе.
А это именно то самое, что
нужно школе.
Ирина Прусс
КНИЖНЫЙ Д™ того чтобы купить любое издание нашего книжного киоска, доста-
\C\AnCW точно прислать заявку по адресу редакции: 113114, Москва, Кожевни-
1ЧКПЛ-»ГЧ ческая улица, дом 19, строение 6, журнал «Знание — сила» Не забудьте
указать названия книг и количество экземпляров.
Лакшин В. Берега культуры: Сборник статей. М, 1994. 5000
Юрганов А., Кацва Л. История России XVI—XVIII веков. М.,
1995. 8000
Протченко И. Словари русского языка: Краткий очерк. М., 1995. 2800
Мишина М. Экономическая азбука: Пособие для учеников
10—11 классов. М., 1995. 5000
Налимов В., Дрогалина Ж. Реальность нереального. М, 1995. 15 000
От берегов Босфора до берегов Евфрата: Антология
ближневосточной литературы первого тысячелетия. Перевод
С. С. Аверинцева, ответственный редактор Д. С. Лихачев.
М., 1994. 3500
Смирнов С. Задачи по истории России: Пособие для
учеников. М., 1995. 5000
Цирульников А. Из тайных архивов русской школы. М.,
1994. 3000
124

ель-96
Сегодня мы просим вас уделить журналу полчаса своего
времени, чтобы заполнить анкету. Вариант ответа, который вы
выберете, обведите карандашом или ручкой.
Вырезанную анкету вышлите по адресу:
113114, Москва, Кожевническая улица, дом 19, строение 6,
журнал «Знание — сила»,
не забудьте сделать на конверте пометку «Лицей».
Ваши письма необходимы нам для подготовки будущих
номеров «Лицея». Спасибо.
Как к вам попал этот номер
журнала «Знание — сила»?
01 По подписке
02 Купил в розницу
03 Взял в библиотеке
04 Дал почитать товарищ
05 Другое
Как давно вы читаете журнал?
06 Больше 25 лет
07 10—25 лет
08 5—10 лет
09 2—5 лет
10 Первый год
11 От случая к случаю
Как часто вы читаете выпуски
«Лицея»?
12 В каждом номере
13 Время от времени
14 Редко
15 Не читаю
16 Не знаю, что это такое
Ваша профессия?
17
Кем вы сегодня работаете?
(Если вы учитель,
какой предмет ведете?)
Образование:
19 Высшее или
незаконченное
высшее
20 Среднее или среднее
специальное
21 Незаконченное среднее
Где вы живете?
22 Москва
23 Санкт-Петербург
24 Центральная Россия
25 Южная Россия
26 Север и Северо-Запад России
27 Поволжье
28 Урал
29 Сибирь
30 Дальний Восток
31 СНГ
32 Другие зарубежные
государства
33 В городе
34 В селе
35 В районном центре
Ваш пол:
36 Мужской
37 Женский
Возраст:
38 16—24 года
39 25—34 года
40 35—44 года
41 45—54 года
42 55—64 года
43 65 лет и старше
125

Если вместе с вами живут дети,
укажите, пожалуйста,
сколько им лет:
44 До 1 года
45 1—6 лет
46 7—11 лет
47 12—15 лет
48 16—18 лет
49 19 лет и старше
Если в вашей семье
есть школьники,
читают ли они «Лицей»?
50 Регулярно
51 Время от времени
52 Отдельные материалы (какие?)
53 Не читают совсем
Ваша любимая газета
Читаете ли вы профессиональные
журналы?
Если да, то какие.
56 Нет
Каков был доход (в рублях)
на одного члена вашей семьи
в январе 1996 года (суммарный
доход разделите на количество
членов семьи):
57 До 300 000
58 300 000-500 000
59 500 000-1 000 000
60 Свыше 1 000 000
С чем связана ваша самая
большая мечта?
61 Человеческие отношения
62 Работа
63 Деньги
64 Семья
65 Изменение образа жизни
66 Изменение себя
67
126
А с чем в свою очередь связано
достижение вашей мечты?
68 Человеческие отношения
69 Работа
70 Деньги
71 Семья
72 Изменение образа жизни
73 Изменение себя
74
Каков КПД ваших жизненных
планов?
75 Почти все сбывается
76 Более половины
77 50/50
78 Менее половины
79 Не сбывается почти ничего
С какими из перечисленных ниже
пожеланий вы согласны
в первую очередь?
В «Лицее» должно быть больше
80 Информации
81 Людей и судеб
82 Опыта работы учителей, школ
83 Описания методики
84 Данных о новых книгах и
изданиях
85 Анализа
86 Психологии
87 Практических советов
88 Любви и чувств
89 Проблем
90 Надо быть менее серьезными
91 Регулярно печатать учебные
курсы лекций по предметам
92 Постоянно вести диалог
школ — средней и высшей
К кому вы могли бы
отнести себя?
93 Интеллигент
94 Консерватор
95 Человек с большими планами
96 Жертва обстоятельств
97 Представитель среднего
класса
98 Оптимист
99 Пессимист
100 Человек с чувством
собственного достоинства
Лицей
шш

Геннадий Горелик
Лидия Чуковская
и Матвей Бронштейн
С Лидией Корнеевной Чуковской
меня, начинающего историка науки,
познакомил Матвей Петрович
Бронштейн, замечательный советский
физик. Правда, к моменту
знакомства я только начал догадываться,
насколько этот человек был
замечателен. Тогда, в октябре 1980 года, мне
было известно, что он сгинул в 1937,
на тридцать первом году жизни. Это
сейчас, узнав о нем больше, чем о
своих близких родственниках, я
понимаю, что Матвей Петрович был
украшением рода человеческого, хотя
это и не указано в заметке о нем в
БСЭ. А тогда я лишь прочитал
несколько его статей в старых
физических журналах и обнаружил
поразительную проницательность
молодого теоретика и необычную свободу
его языка.
Я узнал, что вдова этого физика —
Лидия Чуковская — живет на улице
Горького, и раздобыл ее телефон.
Должен сказать, что и о ней у
меня было весьма туманное
представление. Я знал, что она из
«отщепенцев-диссидентов», но струйки
сам- и тамиздата, которые до меня
доходили, не донесли ни ее
открытых писем, ни ее книг. Сейчас я
думаю, что это к лучшему: если бы я
понимал ее «социальное положение»,
если хотя бы прочитал ее «Гнев
народа», я, быть может, не решился бы
обратиться к ней.
Я позвонил, объяснил причину
звонка, мне сказали, что Лидия Кор-
неевна больна, но что она позвонит
мне, как только поправится. Через
несколько дней она позвонила и
пригласила прийти.
Я надеялся, что у вдовы могли
остаться какие-нибудь рукописи и,
главное, докторская диссертация
М. П. Бронштейна, ставшая
событием в истории физики. Увы, никаких
рукописей... Во время обыска в
августе 1937 люди в сапогах
уничтожали все рукописное — статьи, письма,
записные книжки. Им не нужны были
никакие вещественные
доказательства. Им все было ясно и так.
«Пол, устланный клочками
драгоценных для меня бумаг*,— с этого
начала свой рассказ Лидия Корнеев-
на. Одного вечера для рассказа не
хватило. Речь шла о человеке, в
котором уместились таланты физика и
детского писателя, человеке тонкой
и жизнерадреп юй души. С этого
началось настоящее знакомство с
моим героем — наименее известным
из наиболее замечательных
российских физиков. И началось знакомство
с замечательной женщиной, в душе
которой он жил столько десятилетий
после своей земной смерти.
«Солнечное вещество» — так
называется книга Бронштейна о том,
чем жива наука. По мнению
знаменитого физика, нобелевского
лауреата Льва Ландау, и я с ним вполне
согласен, рассказ этот читать
«интересно любому читателю — от
школьника до физика-профессионала». А о
рождении этой книги, о появлении
нового детского писателя говорит
дарственная надпись, сделанная
автором 21 апреля 1936 года: «Дорогой
Лидочке, без которой я никогда не
смог бы написать эту книгу*-. За
оставшиеся ему полтора года жизни
он создаст еще два маленьких шедев-
127

WORLD H-DERAllON OF SCim^fTISTS
"Elioie Maloruu- Centre lor Sdeni% Culture
Eric*
BRONSHTEIN MATVEY PJJTROVICH
SCHOLARSHIP
M. II. Бронштейн

pa научно-художественной
литературы, при этом интенсивно работая в
теоретической физике.
Его талант был сам сотворен из
того солнечного вещества, которое
освещает путь науке и дарит теплый
свет людям.
Чтобы объяснить, почему я так
увлекся Бронштейном, надо бы
рассказать о квантовой гравитации и
космологии. Это я сделал в научной
биографии, изданной несколько лет
назад. С тех пор, однако, в
посмертной жизни ее главного героя
произошло несколько событий, о
которых хотелось бы рассказать. Все они
связаны с Лидией Чуковской.
Из архива КГБ — НКВД
Летом 1990 года Лидия £орнеевна
получила возможность ознакомиться
с так называемым следственным
делом ее мужа.
Разумеется, ей было ясно, что
лежавшие перед ней бумажные листы,
сшитые в одно дело следователями
НКВД и архивистами КГБ, очень
далеки от последних месяцев жизни
близкого человека. Но других-то
следов от того времени не осталось! Не
осталось даже его могилы...
Э. Майорана
Архивная папка начинается
ордером на арест, выданным в
Ленинграде 1 августа 1937 года. Арестовали
Матвея Петровича в Киеве, ночью, в
доме его родителей. В тюрьме у него
изъяли путевку в Кисловодск,
мыльницу, зубную щетку, шнурки... И
народный комиссар Украины
приказал : « Аресто ванного Бро нште й на
Матвея Петровича как особо
опасного преступника направить особым
конвоем в отдельном купе вагона в
г. Ленинград в распоряжение УНКВД
Ленинградской области».
Среди архивных бумаг только
анкета от 15 августа заполнена
собственноручно Матвеем Петровичем.
Еще лишь одна его подпись не
вызвала сомнений — на первом
протоколе допроса от 2 октября, согласно
которому он не признал
предъявленные ему обвинения. Другие его
подписи неузнаваемы.
По протоколам допросов можно
узнать, какие «показания»
следователя пришлось выслушивать Матвею
Петровичу. Так, согласно протоколу
от 9 октября, он входил в
«контрреволюционную организацию
интеллигенции, боровшуюся за свержение
советской власти и установление
политического строя, при котором
интеллигенция участвовала бы в
управлении государством наравне с
другими слоями населения по
примеру стран Запада», и «хотел
построить в сущности фашистское
государство, способное устоять против
коммунизма».
В следующем протоколе — от 2
декабря — появился уже
«индивидуальный террор над руководителями
ВКП(б)».
А согласно обвинительному
заключению от 24 января 1938 года, в
своей «практической антисоветской
работе» М. П. Бронштейн «готовил
террористические акты» и... вредил
«в области разведки недр и водного
хозяйства».
Суд заседал 18 февраля 1938 года с
8.40 до 9 часов. Об этом
двадцатиминутном правосудии полвека спустя
сообщила справка КГБ: «Бронштейн
Матвей Петрович, 02.12.1906 г.
рождения, урож. г. Винницы, еврей,
беспартийный, с высшим
образованием, научный сотрудник
Ленинградского физико-технического
института, осужден 18 февраля 1938 года
Военной коллегией Верховного суда
Щ
8-
5 Знание—сила № 1
129

I
Ю
i s
!-•
V
Ж *
■I
■Эй
СССР за «активное участие в
контрреволюционной фашистской
террористической организации» по ст. 58—
8 и 58—11 УК РСФСР к высшей
мере уголовного наказания —
расстрелу, с конфискацией всего лично
ему принадлежащего имущества.
Приговор о расстреле Бронштейна
Матвея Петровича приведен в
исполнение 18 февраля 1938 года в
г. Ленинграде.
Определением Военной коллегии
Верховного суда СССР от 9 мая 1957
года приговор Военной коллегии от
18 февраля 1938 года в отношении
Бронштейна М. П. по вновь
открывшимся обстоятельствам отменен и
дело о нем прекращено за
отсутствием состава преступления».
Архивные документы сообщают о
судьбе следователей, «сшивших»
состав преступления,— Карпова, Лупан-
дина и их начальника Шапиро.
Начальника расстреляли еще в 1939
году, после «разоблачения ежовщи-
ны». Истязателя Лупандина
запечатлел в своих воспоминаниях поэт
Николай Заболоцкий, попавший в
его руки спустя месяц после гибели
М. П. Бронштейна. В августе 1938
оперуполномоченного Лупандина,
соответственно его «низшему»
образованию, перевели на хозяйственную
работу, а закончил он свою
многотрудную жизнь в 1977 году
персональным пенсионером союзного
значения. Карпов, напротив, пошел вверх
и стал председателем Совета по
делам Русской православной церкви
при Совете Министров СССР.
Последний лист в архивной
папке — бумага 1958 года: «...возместить
Л. К. Чуковской стоимость бинокля,
изъятого при обыске 1 августа 1937
года»...
Последние недели
в камере
В конце 1990 года Лидию Корне-
евну разыскал Борис Аркадьевич
Великий, ее ровесник, только что
прочитавший ее «Записки об Анне
Ахматовой». Основа этой книги —
дневник, который Л. Чуковская вела
с конца тридцатых годов. И
предисловие говорит об обстоятельствах
времени: «.„Февраль 1938.
Деревянное окошко на Шпалерной, куда я,
согнувшись в три погибели, сказала:
«Бронштейн, Матвей Петрович» и
протянула деньги,— ответило мне
сверху густым голосом: «Выбыл!», и
человек, чье лицо помещалось на
недоступной для посетителя высоте,
локтем и животом отодвинул мою
руку с деньгами».
Прочитав это, Великий понял, чьим
мужем был человек, с которым его
свела судьба в декабре 1937. Тогда
ошарашенный инженер Кировского
завода оказался в камере,
рассчитанной царскими жандармами на
шестнадцать человек, но вместившей раз
в десять больше. На брезентовых
топчанах, опускавшихся на ночь,
могли поместиться немногие; те, до
кого не дошла очередь, спали на
полу, новички — рядом с парашей.
Из полутора сотен сокамерников
он запомнил нескольких: актера
МХАТа, сыгравшего спустя десять
лет роль Сталина; директора Дома
ученых, знатока кино;
железнодорожника, не расстрелянного из-за
описки. И — ярче других — в памяти
его остался Матвей Петрович.
А ведь после Большого дома на
Шпалерной у Великина были
Колыма, штрафной лагерь, взрывные
работы в слепой шахте... Он тянул
вагонетки, из работяги превращался
в доходягу, затем — в еле тлевший
«фитиль», несколько раз чудом
спасался. Строил мартеновский цех в
Магадане, работал в Норильске...
девятнадцать лет, до 1956 года.
Чем же ему запомнился так
надолго—на пятьдесят три года —
товарищ по многолюдной тюремной
камере, рядом с которым он провел два
месяца? Необычайной концентрацией
интеллекта, культуры и
нравственного чувства.
Пересказывать друг другу
абсурдные обвинения, которые они
слышали от следователей, мало кому
хотелось. Стараясь укрыться от слишком
реального абсурда, они, когда были
силы, говорили о другом, о своем, о
человеческом: о своей работе, о
стихах, о кино. Устраивали лекции,
викторины. Матвея Петровича
попросили рассказать о теории
относительности, покрытой тогда еще
мистическим туманом, и его рассказ заслужил
аплодисменты сокамерников. Это,
впрочем, могло и не удивить —
профессия. Однако, когда на вопрос
викторины, чего бы он ни касался,
никто не мог ответить, камера
поворачивалась к нему. И он отвечал —

спокойно, без всякого зазнайства.
Письмо Онегина наизусть? Почему-
то лишь физику-теоретику это
оказалось под силу.
Более всего Великина поразило,
что Матвей Петрович, расспрашивая
его о тонкостях металлургического
производства, вскоре уже сам
объяснял ему смысл технологии варки
трансформаторной стали, объяснял
опытному профессионалу! Тому же
удивлялся другой обитатель камеры,
изобретший еще в царские времена
другие два замечательных физика его
поколения — Александр Адольфович
Витт в Москве и Семен Петрович
Шубин в Свердловске. Приговоры
иные — пять лет и восемь лет, но и
они погибли в том же самом
тридцать восьмом, в первую колымскую
зиму. А до этого — этап через
Сибирь в обществе уголовников и
многое другое, о чем поведали
уцелевшие... Зная это, Лидия Корнеевна
сказала: «Счастье, что его убили еще
в тюрьме...»
M. БРОНШТЕЙН
СОЛНЕЧНОЕ ВЕЩЕСТВО
ОБЛОЖКА И РИСУНКИ
Н. ЛАПШИНА
какое-то приспособление к пушке.
Лишь из объяснения Матвея
Петровича он понял суть своего
изобретения. Но в этом и состоит профессия
физика-теоретика — доходить до сути
явления.
Оказалось ли по силам Матвею
Петровичу постигнуть суть
происходящего тогда социального кошмара?
Он не рассказывал о своем «деле».
Казалось, что не догадывается об
ожидавшем его через несколько
недель, через несколько дней...
Была ли его участь самой тяжелой
из тех, которые дал тридцать
седьмой год? Тогда же были арестованы
Субъядерная физика,
Матвей Бронштейн
и Этторе Майорана
Эта встреча произошла в июле 1991
года в древнем сицилийском городе
Эриче. Здесь, в Центре научной
культуры имени Этторе Майорана,
проходила очередная Международная
школа по субъядерной физике. Ее
темой была «Физика при наивысших
энергиях: к пониманию
происхождения массы».
Дух истории витал над школой.
Среди попечителей, помимо
Всемирной федерации ученых и Мировой
лаборатории, значился фонд Галилео
Ш

•щ
I
i
*
si
8l
H
Галилея, а посвящена школа была,
как гласила афиша, «400-летию
первого великого открытия в
современной науке: 1591—1991».
Впрочем, познакомившись с
программой школы, можно было
подумать, что истории отведена лишь
роль декораций, роль благородной
старины, без которой скучно жить
даже физикам-субъядерщикам. Ну что
Галилею «решеточная хромодинами-
ка» и «струнный вакуум*, страшные
аббревиатуры LEP и FNAL? И что
всему этому Галилей?!
Только открывающая и
закрывающая лекции назывались
«по-человечески». Первую — «Проблема массы:
от Галилея до Хиггса» — прочел
российский теоретик Лев Окунь, а
последнюю — «Происхождение
массы» — сам П. Хиггс, не последний,
понятно, человек в современной
физике. Именно благодаря Льву
Петровичу Окуню произошла необычная
встреча.
Уже из названия его лекции
можно догадаться, что он смотрел через
объектив весьма широкоугольный и
глубокопроникающий. Для
теоретической физики XX века самый
подходящий и к тому же довольно
простой прибор такого рода — это cGh-
объектив. Речь идет о способе
рассматривать структуру теоретической
физики, опираясь на три
фундаментальные константы — скорость света
с, гравитационную постоянную G и
постоянную Планка h. Читатели,
интересующиеся cGh-подробностями,
могут узнать их из биографии М. П.
Бронштейна*. Академик Окунь
говорил об этих подробностях на Саха-
ровской конференции в Москве в
мае 1991 года. Там же он рассказал,
что cGh — точку зрения на
теоретическую физику открыл еще в
тридцатые годы Матвей Петрович
Бронштейн.
На сицилийской конференции Л.
Окунь не собирался говорить о
советском физике, на Западе почти не
известном. Но в лекции использовал
cGh-объектив. Простой и глубокий
подход очень понравился
«школярам», и они захотели узнать, кто его
придумал. Тогда лектор рассказал о
Матвее Петровиче Бронштейне, о
его работах и трагической судьбе,
рассказал о его вдове — Лидии Кор-
• Или из статьи «с х Gxh = ? (На пути к
теории квантовой гравитации)» в журнале
«Знание — сила», 1988 год, № 2.
Лидия Чуковская
• * *
...А то во сне придет и сядет
Тихонько за столом моим.
Страницы бережно разгладит
Узорным ножиком своим.
Себе навстречу улыбнется.
То к полкам книжным подойдет,
То снова над столом нагнется,
Очки протрет, перо возьмет...
И я проснусь, похолодею,
В пустую брошенная тьму.
Никак тебя не одолею —
Сердцебиенье не уйму.
* * *
Консервы на углу давали.
Мальчишки путались в ногах.
Неправду рупоры орали.
Пыль оседала на губах.
Я шла к Неве припомнить ночи,
Проплаканные у реки.
1938
М.
Твоей гробнице глянуть в очи,
Измерить глубину тоски.
О, как сегодня глубока
Моя река, моя тоска!
...Нева! Скажи в конце концов,
Куда ты дела мертвецов?
• • *
Быть может, эта береза
Из милого выросла тела.
Так нежно она лепетала
Над бедной моей головой.
Быть может, босая девчонка
Твоими глазами глядела,
Когда, надышавшись морем,
Я возвращалась домой.
По эту сторону смерти,
Рукою держась за сердце,
По эту сторону смерти
1939*
М.
* В Ленинграде тридцать седьмого года ходил
слух, что тела расстрелянных сбрасывают в Неву
I 132

неевне Чуковской, ее смелости и
стойкости, о ее статьях и книгах,
изданных впервые на Западе. Сказал
и о том, как горячо она относится к
памяти своего мужа.
Рассказ произвел такое
впечатление, что организаторы школы
решили учредить стипендию имени
М. П. Бронштейна. Среди подобных
стипендий Научного центра имени
Этторе Майорана еще лишь одна
носит имя российского физика —
А. Д. Сахарова.
Историку трудно обойти
молчанием то обстоятельство, что стипендия
имени Бронштейна учреждена в
Центре имени Майорана. Потому что у
итальянского физика-теоретика те же
годы рождения и смерти — 1906—
1938 — и у обоих нет на земле могил.
Сходство это, правда, лишь
внешнее. Этторе Майорана, помимо
своего таланта, выделялся загадочным
равнодушием к жизни и
пессимизмом; в марте 1938 года он сел на
пароход и... исчез. В морской
пучине? Неизвестно. Но хорошо
известно, в какой пучине исчез Матвей
Петрович Бронштейн, полный
жизни и замыслов.
После таинственного
исчезновения Э. Майорана его товарищи
хранят память о нем наиболее
достойным способом, развивая его идеи,
рассказывая о нем, издавая его
работы. Назвали его именем Центр
теоретической физики.
После исчезновения М.
Бронштейна в течение многих лет его имя
страшно было произносить. И
десятилетия страха не растаяли
бесследно. Больших усилий стоило
Л. К. Чуковской переиздать в 1959
году «Солнечное вещество» — шедевр
детской литературы. В 1965 вновь
была издана вторая его книга для
детей — «Лучи Икс».
Первой стипендией имени М. П.
Бронштейна наградили Лидию
Чуковскую. Красивая грамота висит в
ее комнате рядом с фотографией
Матвея Петровича, рядом с
фотографиями других людей, ставших частью
ее жизни,— Анны Ахматовой,
Бориса Пастернака, Александра
Солженицына, Андрея Сахарова...
Быть может, и на родине Матвея
Петровича Бронштейна когда-нибудь
учредят в его честь премию. Ею
можно отмечать достижения в двух очень
разных областях — в теории
квантовой гравитации и в
научно-художественной литературе для юных
читателей.
1940
Я вести торжественной жду.
Я слышу памяти шорох,
Я слышу цоканье белок.
Такая бывает ясность
Сознания — только в бреду.
Бессмертие
И снова карточка твоя
Колдует на столе.
Как долго дружен ты со мной,
Ты, отданный земле.
Уж сколько раз звала я смерть
В холодное жилье.
Но мне мешает умереть
Бессмертие твое.
Ты нищих шлешь, но и они немеют.
Молчат под окнами, молчанием казня.
И о тебе мне рассказать не смеют
И молча хлеба просят у меня.
Но пока я туда не войду,
Я покоя нигде не найду.
А когда я войду туда,
Вся из камня войду, изо льда,
Твой фонарик, тот, заводной,
Ключик твой от двери входной,
Тень от тени твоей, луч луча
Под кровавой пятой сургуча.
Июнь 1943
* • *
Куда они бросили тело твое? В люк?
Где расстреливали? В подвале?
Слышал ли ты звук
Выстрела? Нет, едва ли.
Выстрел в затылок милосерд:
Вдребезги память.
Вспомнил ли ты тот рассвет?
Нет. Торопился падать.
М.
1956
ft
«5
133

В мае прошлого года видный социальный психолог, известный ученый и
практик Адольф Хараш, работавший в Чернобыльской зоне и других
регионах, терпящих бедствие, вместо обещанной статьи «Уроки
катастроф» принес в редакцию совсем другой текст, для нашего
журнала непривычный. Однако, не раз перечитав, мы все-таки решили
напечатать его.
Адольф Хараш
Моей дочери Насте
и ее сверстникам с
Житомирщины. Гомелъщины, Брянщины,
Могилевщины и из других
мест и семей, куда достала
чернобыльская тучка,—
когда они станут взрослыми
Притча
про старика, что от старухи сбег
Жили-были старик со старухой.
Жили не то чтобы дружно, но и до
смертоубийства никогда почти не
доходило. Словом, семья как семья.
Дети, конечно, были. Да ведь
разве ж их удержишь при стариках-
то? Дочь замуж вышла и к муженьку
в соседнее сельцо перебралась, а
сынок — тот уж и вовсе в океан-море
на пароходе уплыл. Ни слуху ни
духу. Были, стало быть, детишки, да
сплыли.
Заскучала старуха. Старик — он-то
всегда при деле. Плетень починит,
яблоньку подвяжет, крышу залатает.
Кряхтит для порядку, а дело
спорится, ,как по маслу.
Только вот старуха со скуки
маяться стала женскою нестерпимостью и
во все тяжкие пустилась.
Накрасится, нарумянится, окропится духами
заморскими, подпояшется — не
продохнуть, в сапожки сафьяновые
нарядится, модную шляпку на
макушку — и айда по хатам. Желаю,
говорит, наверстать то упущенное,
коим я заради этого мово аспида еще
будучи в невинных девушках от себя
пожертвовала. Чтоб состояться мне
как женщине и человеку. А ты,
аспид-душитель, как ты есть сам из
себя человек несостоявшийся, живи
пока при мне для семейного
респекту и супружеской видимости. Да и
мужик ты покамест еще того, ничего...
А еще, говорит, желаю, как я есть
личность незаурядная и
гуманистическая, заниматься научным
спасением человечества под руководством
наивеличайшего и как есть
знаменитейшего академика Намордникова и
наиглавнейшего мирового спеца по
научному состраданию Кавалерии
Сергеевны Пчелкиной. И пошла себе
сострадать и наверстывать.
А старик пуще прежнего затужил.
Уж вроде и плетень поправить рука не
подымается. И до крыши
прохудившейся руки не доходят. Обмяк и заце-
пенел весь, как после землетрясения.
Вот пошла раз старуха упущенное
наверстывать, а старик собрал свои
пожитки и отправился куда глаза
глядят.
134

Иллюстрация К. Tep-Захарян

If
Идет себе идет, день к вечеру
клонится. Вот уж и ночь опустилась.
Подложил себе старик котомку под
голову горемычную стариковскую и
уснул сном праведным. Поднялся
затемно, до птиц небесных, и по
холодку — снова в путь-дорогу.
Вот уж и второй день к вечеру
клонится, солнышко за бугор
наладилось, глядь — ан вот ведь оно,
село-то соседнее, где старик-со-ста-
рухина дочка с муженьком-то своим
живет. Знать, глаза-то стариковские,
даром что остротой притупились, а
ведь куда надо, туда и глядели. Не
куда-нибудь, а к доченьке родимой
прямым-прямехонько привели.
Стал старик на пороге, в избу
стучится. Кто таков, спрашивают. Так,
мол, и так, старик, мол, пришел с
котомкой, дочку-внуков навестить.
Отпирают ему хозяева засов,
приглашают, за стол сажают, чем Бог
послал потчевают. Затуманились глаза
стариковские, слезой горючей
навернулись. Не забыла доченька,
неспроста была она девка справная да
рассудительная, на пятерки училась,
старику со старухой по хозяйству
помогала. Да и деток, умница,
наплодила видимо-невидимо. Пацанов
двое да девчушка младшенькая,
Настенькой зовут. И домишко хоть и
невелик для такого семейства, да
крепок, в любую грозу устоит. Зятек,
стало быть, расстарался.
А куда, папенька, путь держите?
Далеко ли собрались? — зятюшка
этак невзначай намекает. Да никуда,
родимые мои, путь я доле не держу,
нашел я свою сторону, смысл жизни
всей. У вас туточки и останусь,
внучат стану нянькать, ветрянок
соорудим для забавы, грибы да ягоды
сушить будем, лисенка ручного
привадим, скворешник приладим во-о-он
на ту ольху...
Говорит так старик, размечтался, а
зятюшка с дочкой деликатненько этак
приуныли и в стол перед собой
уставились. Спохватился тут старик,
неладное почуял. Вы чего, спрашивает,
али что не так? Да нет, отвечают,
все-то оно так, завсегда мы вам,
папаша, рады-радехоньки уж не зна-
мо как, и внучата ваши любовно вас
обожают. Да ведь, папаша, коли уж
взаправду, имеется у вас в соседней
деревеньке домишко стоящий с
каким-никаким бельведером, и
старуха, маменька наша, что в том дому
ждет свово муженька не дождется.
Души она в вас, чать, не чает, с
бельведеру небось не слазит, блины
печет с земляничным джемом и все
глаза проглядела, когда же ейный
старик пропащий в хату возвернет-
ся...
Очи стариковские в другой раз
туманом замутились, печален он стал,
махнул рукой и говорит: нет,
говорит, ребятушки, не ждет меня моя
старуха, не печет блинов с
земляникой, нету ей в том никакого резона
и утешения, а пустилась она в гульбу
и ублажение собственной
ненасытности. Так и знайте, бес в маманю
нашу вселился, нечистый попутал. И
нет никакой моей мочи назад воз-
вертаться, потому как нужон я ей
разве что для супружеской
обстановки, как вот этот вон сервант или
опять же трюмо. Не вернусь я к ей,
детушки, ни за какие ковриги али
пироги с маком, как я есть человек
несостоявшийся да пропащий. Не
стану я жить-обитать в том
поруганном дому с бельведером, хоть режь
ты меня на мелкие дольки...
Помолчали они всем застольем, а
доченька и говорит (а зятюшка,
внимательно так в стол уставимшись,
перстом на скатерке вензеля да
кружева вологодские все чертит, всю-то
скатерку уже исчертил): не волнуй-
теся, говорит, папаня, все, дескать,
образуется, и не такое бывало, да,
может, вы все это себе зазря в голову
седую вбили, куда уж ей в тяжкие
пускаться, пятый десяток, почитай,
пошел. А у нас домишко манехонь-
кий, сами видите, да ртов, считай,
сколько, да и уходу вам того не
будет, что человеку на старости за
выслугу преклонных лет
причитается. Вам бы уж, коль на то пошло,
угол какой снять, да к нам этак
вечерком, какой выходной выдастся,
наведываться запросто, в чести и
почете, как оно есть старым людям
по чину положено, да в пасху, да на
первомай, да на Воздвиженье, да на
святое зачатие... И будете вы нам
завсегда любезны и желанны* как"
родной отец, и не будете на Старости
обузой.
Ничего не сказал старик, внучаток
обнял кажного, к кажному лобику
губами своими стариковскими
поочередно приложился, котомку в
сенцах подобрал и дальше пошел.
Шел он шел, уж сколько шел,
136

никто и не помнит, и пришел в
пустую деревню. Собаки не лают,
птицы не летают, коровы не мычат,
калитки не скрипят... А за околицей
солнышко садится. Да ольха
листочками шевелит. Ни тебе ночлегу, ни
слова приветного, ни самовара
медного. Только избы стоят замшелые
да покосившиеся. И стекла выбиты.
Вот идет старик по деревенской
улице, а солнце совсем уже почти
село. И видит — дом стоит, словно
во сне. И не дом даже, а терем.
Наличники расписные, двери
дубовые, сколочен на славу. И стекла все
целехоньки. Крыша — и та цела.
Стоит себе на бугре. А при нем
колодезь с журавлем. Лужайка
зеленеет, озерцо блестит, родник журчит.
Отворил старик калитку и прошел по
росистой траве на крылечко да в
сенцы. В сенях ведерко кем-то как
бы приготовлено, а при нем швабра
да всякая прочая утварь. В горнице
стол стоит дубовый. Очаг погасший,
казан почерневший. И кровать
нашлась с железной сеткою, и все, что
для жизни надобно. Натаскал старик
валежнику, огонь развел в очаге и
стал в том обетованном дому жить-
обитать. Землица в том краю
оказалась тучная, леса обильные грибами
да ягодами и всякой живностью. В
озерце карпов развелось вдосталь, а
в сарае поленица дров сложена. Живи
себе и живи. Удивительно старику,
чего это люди красу такую судьбе на
произвол кинули. К работе
деревенской ему, однако, не привыкать,
живет — не тужит, вот только все
один да один.
Вот сидит старик как-то раз на
лавочке у ворот, глядь — кто-то там
бочком прямехонько к нему
подбирается. Прищурился старик,
пригляделся, видит — то ли пес, то ли сука,
лапы подгибаются, глаза гноятся, сама
вся в парше и репьях, от хвоста
видимость одна осталась. Словом,
сука то была шелудивая.
Обрадовался старик, вынес ей плошку
похлебки понаваристей, хлеба пребольшу-
щий ломоть покрошил. Вмиг сука
шелудивая снедь стариковскую
слизнула и у ног его улеглась. Так и стал
жить старик с сукой шелудивою душа
в душу. Большеголовая она была и в
груди широкая, нраву степенного и
не драчливого, кормежку
стариковскую принимала с достоинством и
благодарностию и от старика ни на
шаг. В поле старик — и сука туда же,
в лес так в лес, куда он, туда и она.
Старик на лавочку, а сука шелудивая
под лавочку; спать старик уляжется —
сука шелудивая в ногах калачиком
свернется. Так и живут, горя не
знают. Только все дивятся, по какой
такой надобности люди добрые от
красы такой и земного плодородия
неописуемого вмиг все разом в
чужедальние края подались.
И все бы в радость, коли б не
горюшко горькое стариковское.
Нейдет из головы стариковской старуха
оголтелая, да дочка рассудительная,
да сыночек странный, что в окиян-
море уплыл. И все больше
вспоминаются ему внучата малые, а в
особенности младшенькая, что
Настенькой зовут,— глаза ее, голубые,
словно лазурь небесная, волос светлый,
шелковый. И взгляд ее прощальный.
Задумчив он был не по годам, и
забота в нем была не детская.
Сидит как-то раз старик на
завалинке, бороду ладошкой подпер и
про жизнь свою одинокую думу
думает. Ну и сука шелудивая, как
водится, при нем. Морду на лапы
положила и глаза свои зажмурила.
Сидят себе молчком и перед Богом-
Господом за день-денечек прожитый
ответ держат. Солнышко уже стало
огромное да багровое, и потянул с
полей вечерний прощальный холод.
И до того, сказывают, тяжко на
сердце стало вдруг старику, до-того
вроде как тревожно, что оборотил он
лик свой к своду небесному, где уж
и звездочки, очи Господни, одна за
другой на ночь загоралися, и
возопил в полную грудь, чтобы, значит, и
самой дальней звезде было слышно:
«Господи, для какой-такой
надобности меня, злосчастного, на свете
держишь, к себе не берешь? Избави
меня, Господи, от жизни этой
окаянной, обрыдла она мне! Возьми меня
к себе, Господи милостивый,
Христом-Богом прошу, не дай руку на
себя наложить!»
То ли мольба то была смиренная,
то ли хула распоследняя богохульная
— того никто не ведает. Да только,
сказывают, услышал Господь
старика нашего.
Перепугался старик слова своего
неосторожного и, замешкавшись, в
землю уставился. Слышит, однако,
сука шелудивая чегой-то заскулила.
Глядит — сна уж у ней, однако, ни в
137

одном глазу, морду к звездам
подняла и повизгивает тихонько, будто
дружка давнего закадычного
встретила, да только глазам своим от
радости не верит. К тому времени
завечерело совсем, и звездочек этих в
поднебесье видимо-невидимо
высыпало. Да вот только одна не такая,
как все. Да и не звездочка вовсе.
Будто солнечный блик с ночных
небес тихо, кружась, опускается. А
высоко в небе средь тишины
неописуемой струна вдруг зазвенела неземная.
Протянул старик ладонь, и пало на
ту ладонь вроде как семечко. Ни в
жисть такого не видывал.
Миндальное такое, серебристое, с опушкой
пушистою, вроде как реснички, а
внутри будто зрачок человечий
светится. Кареглазый такой,
внимательный. Глядит на старика неотступно и
ровно как вкрадчиво о чем-то
выпытывает. Чудное такое семечко.
Поднес его старик близко-близко
к глазам стариковским. Вроде как и
вовсе невесомое, совсем как
пушинка, а тяга в нем свинцовая, налитая,
словно целый свет в том зрачке
воедино сошелся — и солнце, и луна,
и звезды, и дали диковинные, и
страсти людские. Заглянул старик в
его глубь необъятную, в тяжесть
всесветную,— и сердце захолонуло.
Такая в нем дума бездонная
невысказанная.
Подержал старик семечко на
ладошке, сходил в сенцы за заступом и
выкопал ямку — ровно посередь
лужайки. Так, не то чтобы глубокую,
но и не мелкую. А в ямку семечко
осторожненько так опустил и
землицей закидал. И стал с той поры
семечко ключевой водой поливать и
от напастей беречь.
Долго ли, коротко ли, того тоже
никто не знает, да только в скором
времени из ямки, что старик
выкопал, стал тихий свет по ночам
струиться. И стал в том самом месте
расти-прорастать столб голубого
света и с тихим струнным звоном к небу
подыматься. А там и росток
показался; листочки — словно ладошки,
бережные да теплые. Растет себе и
растет, силой наливается.
И вот уже на месте том не
росточек тщедушный, а ствол мощный,
ровно нога слоновья, к небу
осеннему вздымается. В восемь без малого
дюжих обхватов мужичьих — вот
какой вымахал. Кожа у него черным-
черна, как ночная темень, и вся как
есть утренней струистой голубизной
подернута. А листья огромные,
плотные да блестящие, словно кирза
начищенная. Сами из себя исчерна-
зеленые, будто тихая бездонная глубь
забытого лесного озера. И к небу
тянутся словно руки верующие с
молитвою благодарственной.
Знай себе растет дерево
стариковское, а в ту деревню стал тут вдруг
народ возвращаться. Ецут себе и едут.
То там, то здесь ставни стучат,
калитки скрипят, коровы мычат.
Дымком да жильем по всей деревне
потянуло. И все, как один, чуду
стариковскому дивятся — дереву дивному.
Стволу его могучему, вышине
заоблачной, ладоням молитвенным.
Стоят, смотрят, ровно видят что. Или
сами молятся. Постоят-постоят да и
пойдут, кто куда — корову доить,
картошку копать, зерно молоть. Кому
чего.
Видит старик, такое дело,— стал в
дорогу собираться. Того гляди в
терему хозяева объявятся — в
одночасье его с сукою шелудивой
спровадят. Котомку собрал и ждет с
тоскою — сам не знает, куда податься.
Время, однако, проходит, а
хозяева все нейдут и нейдут. Уж и зима
наступила, сугробы намело, а хозяев
все нет как нет. Чего делать — не
знает. А народ меж тем его привечает
и здоровкается с ним почтительно,
шапку снимает. На крестины зовут,
на свадьбы. Помогают старику, кто
чем. Кто дров натаскает, кто каравай
духовитый в подоле принесет, кто
яблок моченых притащит.
Хорошо живется старику. Сука
шелудивая справная сделалась, да сама
из себя степенная, лоснится вся,
шерстинка к шерстинке, ровно
царских каких-то там раскаких-то
кровей англицких. И сдается старику,
что хоть и не строил он того терема
и не жил в нем спервоначалу, а сам-
то он хозяин ему и есть, и что кем-
то отписан он им с сукою за какою-
то важною надобностью. На том и
порешили они и стали
жить-поживать и за деревом своим
присматривать.
Долго ли, коротко ли, зима
проходит, ручьи весенние по земле текут.
Солнце красное землицу прогрело,
просушило, омолодило, зеленой
травкою проросло.
Вот по первой травке и двинулась
138

к терему стариковскому самая что ни
на есть наиученнейшая комиссия —
на чудо-дерево поглядеть и со
стариком по-своему, по-ученому
побалакать. Как, мол, дошел он до жизни
такой. Впереди всех сам
знаменитейший наиакадемик Намордников с
наиглавнейшим мировым спецом по
научному состраданию Кавалерией
Сергеевной Пчелкиной, с докторами
со своими и профессорами,
лаборантами и диссертантами. Впереди
корреспонденты всякие и абитуриенты
там разные — так и вертятся, так и
снуют туды-сюды, ровно мошкара.
Все, как один, конечно, при
галстуках и авторучках. И старуха, само
собой, тут же при них, в костюмчик
темных аглицких тонов
прифрантилась. Старика как завидела,
нисколько даже не удивилась, а, наоборот,
выказала ему полное свое алиби и
глянула на него приветливо, как на
экспонат.
Вот берут они старика за белы
ручки и ведут к дереву дивному
заодно с сукою шелудивою, вкруг
становятся, головой качают и цыкать
зачинают по-своему:
— Ситуация — радиация —
мутация — адаптация — ассоциация —
компенсация — перцепция —
протекция — диссертация —
апробация — ...
И все старику с сукою улыбаются,
по плечу норовят погладить и
колбасой покормить. Поцыкали, поулыба-
лись, покормили — и опять цыкать.
А старуха, натурально, во фрунт вся
при них опять же вытянулась,
головенку свою непутевую от
превеликого тщания набок свесила и кажное
ихнее слово ученое со всею прилеж-
ностию и наивозможнейшей
умственностью в диссертацию свою
карандашиком знай себе записывает.
Досада взяла старика, горечь
жизни к горлу подступила. Только
доктора с профессорами свои авторучки
наладили, отвернулся он от наиучен-
нейшей комиссии и под дерево
пошел. Сел наземь, привалился спиной
стариковской к теплому его корню.
Сука шелудивая рядом примостилася
и морду свою царскую на колени к
старику положила. А дерево тут же
их разом шатром зеленым от глаз
людских враз и накрыло.
Сунулись было наиученнейшие
доктора с профессорами к старику
под дерево, да дерево, видать, как
дернет их, током вроде бы
электрическим али еще чем, они так и
отскочили, ровно ошпаренные. И за-
цыкали-зафукали побойчее
прежнего:
— Фрустрация — профанация —
махинация — невротизация — асте-
низация — политизация —
симуляция — стимуляция —
алкоголизация — наркошэацяя —
паспортизация — дотация — ...
Поцыкали они так, позыкали — да
и восвояси убрались. Не впустило их
дерево — и все тут.
А старик с сукою шелудивою с той
поры под деревом в зеленом шатре
так и остались. И никто их с тех
самых пор толком вроде как и не
видывал.
Только вдруг Настенька, внучка
старикова, по деду вдруг, сердешная,
затосковала. Хочу, говорит, к деду. К
дедусе, говорит, хочу.
Ну, мать, дочка-то старик-со-ста-
рухина, как она есть женщина
рассудительная, ее, конечно, увещевает и
урезонивает. Да что ты, говорит, дед
твой и думать о нас не думает, живет
себе припеваючи, развлекается в
своем шатре в свое удовольствие, навро-
де персидского шаха. Помнишь,
маманя, бабуся твоя, сказывала? Сама
видала, в шатре там
видимо-невидимо всяких баб голых и детишек
приблудных. Бегают себе, веселятся.
Папаша на маманю-то нашу все
напраслину возводит. А натура у ней
чувствительная, как в романе. Мухи
не обманет. И диссертацию пишет
нынче на соискание об папаше
нашем: «Аморальное поведение в
опасных условиях мутации и радиации».
Так что, милая моя доченька, сиди
себе дома и радуй маманю свою с
папаней успехами в учебе и спорте.
Приуныла Настенька и спать
легла.
Только слышит она средь ночи —
кто-то в окно мягко так стучится,
будто лапой. Прислушалась
Настенька, к окну подбежала да и отворила
настежь. А в спаленку ладони и
просунулись — огромные, иссиня-зеле-
ные, будто глубь забытого лесного
озера...
Ничуть Настюшка не испугалась,
залезла в зеленую ладошку и
свернулась калачиком. Другая ладошка ее и
накрыла. И вроде как уснула
Настенька сном крепким и непробуд-
в"
139

fel
«I
ным. А проснулась, словно от
толчка. Кругом нее шатер необъятный и
свет утренний непонятно откуда
струится. А под деревом старик сидит и
ей улыбается. А сука шелудивая
подошла и в щеку лизнула. И светятся
оба там самым утренним сиянием.
«Дедусь, а дедусь,— Настенька
обрадовалась,— чего это ты туточки
делаешь?»
«А ничего такого особенного,
радость ты моя,— старик ей отвечает.—
Мы с сукою моей шелудивой порчу
и скверну всякую, что в мире
копится, в лучезарное вещество
перерабатываем. И тебе, видать, та же судьба
на роду написана...»
Приуныла Настюшка. Скучно это
ей показалось — скверну и порчу в
лучезарное вещество перерабатывать.
Ни тебе деньрождений, ни
телевизора, ни книжек с картинками.
«Да ты поди сюда, Настенька,
любезная моя,— старик ей говорит.—
Взгляни отсюдова на мир Божий.
Поди, не бойся».
Подошла Настенька к старику,
обнял он ее своею старческой рукой
и глазами вглубь вещей повернул. И
целый мир открылся Настеньке, аж
дух захватило, так велик он оказался
и просторен, жив так и переменчив...
И работе в нем всякой, и скверне
этой, и порче, и путям-дорожкам
незнаемым-нехоженым, и зорькам-
зорюшкам золотым — простор
несказанный и обзор необъятный.
А что дальше было, никто толком
и не знает. Только, сказывают,
дочка-то старик-со-старухина
погрустила о Настеньке, да потом маслят на
зиму насолила и успокоилась.
Старуха диссертацию сочинила про
старика и такая важная стала, в очках,
ученая — хоть куды. Кавалерия
Сергеевна сострадать за границу теперь
ездиит. Академик Намордников на
старухе хотел было жениться, да
передумал. А сынок ихний, что на
пароходе уплыл, вернулся как-то раз,
присмотрелся крутом, примерился-
принюхался, рукой махнул — да опять
уплыл.
А старик с Настенькой и сукой
шелудивою то там, то сям все втроем
появляются, где скверны и порчи
этой много набралось. И, сказывают,
пока всю скверну в лучезарное
вещество не переработают, так в том
шатре зеленом и жить будут. А кто
увидит их, тот, говорят, от всех
болезней исцеляется. Хотите — верьте,
хотите — нет.
От автора
Ролан Сергиенко, создатель
удивительного киноцикла о
чернобыльской катастрофе, после презентации
двух лучших своих лент («Не
спрашивай, по ком звонит колокол» и
«Колокол звонит по тебе») на вопрос о
дальнейшем развитии этой темы
неожиданно для многих ответил, что
тема для него закрыта.
Я не люблю задавать личные
вопросы. Поэтому, будучи, подобно
многим, озадачен столь
бесповоротным решением Ролана Петровича,
невольно обращался к нему
мысленно без малого пять лет, пытаясь
понять и прочувствовать его мотивы. И
понял их (как мне кажется,
по-настоящему), только когда кончил писать
«Притчу».
Чего я только не написал о
Чернобыле — от экспертного отчета,
представленного в комиссию Госплана
СССР, и научно-популярной статьи,
опубликованной в журнале «Наука и
религия», до публицистического
монолога в рижском «Кино»,
предисловия к стихам припятской поэтессы
Любови Сироты (американский
журнал «Calyx» и «Жшочий свгг»,
выходящий в Канаде) и пьесы-коллажа,
поставленной Сергеем Кургиняном в
театре-студии «На досках». Но только
сейчас, когда готова «Притча», могу
сказать вслед за Роланом Сергиенко:
тема исчерпана. Чернобыль,
навсегда вошедший в мою жизнь, перестал
быть литературным сюжетом.
Потому что наконец-то написано все.
Остается только от души поблагодарить
редакцию, взявшуюся опубликовать
произведение в нетрадиционном для
журнала жанре. И воздать должное
памяти моей незабвенной
Ивановны — Анисьи Ивановны Ильиной,
уроженки деревни Городцовка
Самарской губернии,— человека, который,
сам того не зная, с рождения учил
меня чудесному языку, ставшему для
меня языком самораскрытия, и день
за днем приобщал к заключенным в
нем чувствам и смыслам. •
140

ВО ВСЕМ МИРЕ
О
о
о
о
Поосторожнее
с генной инженерией!
По мнению специалистов
Центра биотехнической
политики Национальной
федерации охраны живой природы
США, коммерческое
использование
сельскохозяйственных культур, полученных
методом генной инженерии,
может привести к изменению
природных экосистем.
Особенно велика эта угроза в
странах третьего мира.
Новые гены, переданные с
пыльцой выведенных
сельскохозяйственных растений на
родственные дикие растения,
могут привести к
возникновению новых видов сорняков.
В связи с этим Национальная
федерация настаивает,
чтобы правительство произвело
строгую оценку риска,
создаваемого каждой культурой,
полученной искусственным
путем, перед тем, как
утверждать ее для коммерческого
использования. Первая из
культур, созданная методом
генной инженерии,—
помидоры с удлиненным сроком
хранения, которые поступили в
супермаркеты США в
прошлом году. Развитие
индустрии биотехнологии
неизбежно приведет к тому, что
созданные искусственным
путем овощи, зерновые
культуры, фрукты и декоративные
растения будут широко
распространяться во всем мире
уже в начале следующего
столетия.
О
О
с
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
Станет ли
одуванчик
национальным
цветком США?
Общество по сохранению
одуванчиков, организованное
в американском городе Эво-
не, уверено, что именно так
и будет. Одуванчик —
многолетнее растение семейства
сложноцветных — особым
уважением у большинства
людей не пользуется. Хотя
его молодые листья вполне
пригодны для приготовления
витаминного салата, а
поджаренные корни могут
заменить кофе Высушенные же
корни применяют для
возбуждения аппетита, а также
как желчегонное средство.
Ну, а некоторые виды
одуванчиков (например,
кок-сагыз) содержат в корнях
каучук. По утверждению
специалистов, одуванчик может
применяться как лекарство
при малокровии, почечной
недостаточности, различных
кожных заболеваниях,
бессоннице, ревматизме и
неврозах. Цветы одуванчика
издают запах, ускоряющий
созревание плодов, а корни,
после гибели, повышают
содержание в почве
питательных веществ, которыми
пользуются другие растения. Вот
такой он, одуванчик.
За кем последнее
слово?
Молва утверждает, а наука
подтверждает — за
женщинами. Именно за ними —
третьего не дано. Одна
психолингвистическая группа в
США, применив новейшее
средство исследований —
томографию, недавно
показала, что мозг мужчин и жен-
О
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
га
<п
о
I
га
о.
п
о
Q
X
1С
I
о
X
О-
о
о
о
о
о
о
о
о
о
щин по-разному
воспринимает последовательности букв.
Изучая томограммы,
исследователи определяли,
какая часть мозга проявляет
высокую активность. У
мужчин такой областью, как и
должно быть, всегда
оказывался микроучасток левого
полушария. У женщин же
возбуждался также и
соответствующий участок правого
(против всех правил). Эта
картина стала более
отчетливой, когда
экспериментаторы использовали прием
определения рифмования
буквенных сочетаний без
смысловой нагрузки
(нонсенс-слова).
Возможно, полагают
ученые, эти различия при
восприятии у представителей
обоих полов объясняются
тем, что у мужчин вчетверо
меньше связей в мозговых
клетках, осуществляющих
перевод эмоциональных
состояний в слова. Мужчины,
как известно, нередко стре-'
мятся сблизиться с
представительницами прекрасного
пола, но затрудняются
сказать об этом. И тогда на
помощь приходит женщина.
Выходит, и первое слово за
нею? Во всяком случае,
слабый пол ладит со словами
лучше сильного и знает свое
превосходство в этом.
141

ТЕМА ДЛЯ РАЗМЫШЛЕНИЙ

О, если бы я мог утонуть,
расплыться в этой серой,
грубой массе народа, утонуть
бесповоротно, но сохранив тот
светоч истины и идеала, какой
мне удалось добыть на счет
того же народи!
Н. К. Михайловский
Андрей Левандовский
Земля осилила...
Размышления Энгельгардта
«Ясно, что у нас не может
установиться остзейский порядок. Ясно,
что у нас во главе должно стоять
широко развитое крестьянское
хозяйство, вообще хозяйство людей,
самолично работающих землю»,— в
этих строках, собственно, и суть, и
итог размышлений Энгельгардта.
В эпоху, когда определяющим
явлением русской общественной
мысли было народничество, подобная
точка зрения никак не могла
претендовать на оригинальность. Многие
современники Энгельгардта не менее
истово верили в светлое будущее
крестьянской, мужицкой России. В
семидесятых — восьмидесятых годах
про шлого века среди народников
очень распространены были такие
мысли: крестьянин по духу своему —
почти сложившийся социалист. Но
многим прекрасным, устремленным
в будущее чертам народного
характера мешают раскрыться чисто
внешние обстоятельства: малоземелье,
обремененность платежами, засилье
местной администрации и т. д. Если
все эти препятствия устранить и
создать для общины благоприятные
условия бытия, то она даст такой жг
мощный и беспрепятственный рос
социалистическому строю, как
бобовое зернышко в сказке своему,
достигшему небес стеблю.
Сейчас ясно, насколько все было
сложнее. Известно, что государство
и помещики на протяжении веков
приспосабливали общину к своим
целям, используя ее для самой
безжалостной эксплуатации мужицкой
России. Одно дело добровольная, от
сердца идущая взаимопомощь,
другое — насильственно налагаемая
круговая порука; одно дело общая
поддержка своим трудом слабосильных
и больных и совсем другое — работа
на помещика в страду, огулом, без
всякого учета затраченных
работником сил. Все это в сознании
крестьянина неразрывно связывалось с
насилием, с крепостным правом — и
при первой возможности он
стремился сбросить с себя эти путы. А
между тем многие искренние
защитники крестьянских интересов готовы
были буквально молиться на
общину, эту сложную, противоречивую
организацию труда и жизни. Они
видели в ней «спасение народное» и
мечтали сохранить ее во всей
полноте и целости. Нужно было
прислушаться к самому заинтересованному
лицу — мужику: чего он сам-то
желает от своей жизни, как собирается
ее устраивать?..
Реалист и в науке, и в жизни,
Энгельгардт всегда стремился не
насиловать действительность, а
исходить из нее; при этом мало кто из
современников умел так чутко и
внимательно наблюдать окружающее. Не
удивительно, что именно Энгельгардт,
пожалуй, первым в России
решительно заявил: общину губят отнюдь
не только внешние причины, она
разлагается изнутри... Автор
знаменитых «Писем из деревни» отмечал
нечто совсем иное: семейные
разделы, стремление обособиться в
хозяйственном отношении, индивидуализм
крестьянина — вот на что обращает
он внимание, считая, что это отнюдь
143

f 8
Is
не эпизоды крестьянской жизни, а
тенденция, которая усиливается с
каждым годом.
Наблюдения эти Эигельгардта
совсем не радовали — ибо «дом
разделившийся в себе самом не устоит».
Может быть, в самом мужике есть
что-то такое, что заставляет его
предпочитать добрую ссору худому миру?
Может, земледельческий труд
сродни творческому и по характеру
своему требует от крестьянина большей
независимости?
Энгельгардт писал совершенно
определенно, что даже при
теперешних неблагоприятных условиях для
мужика — при недостатке земли,
обременении ее огромными
налогами — многосемейный дом, «в
котором несколько молодцов —
работников и хороший хозяин, до тех пор,
пока он не разделится, пока все
живут в союзе, пока работают
сообща, все-таки пользуется известным
благосостоянием и зажиточностью.
Что же было бы, если бы вся деревня
в союзе и сообща обрабатывала
землю?» Вот его главная идея-мечта —
«в союзе и сообща».
Хозяин поневоле
Начало этой истории можно,
наверное, отнести к тому морозному
февральскому дню 1871 года, когда в
имение Батищево — что в
Дорогобужском уезде Смоленской
губернии — прибыл его законный
владелец, Александр Николаевич
Энгельгардт. Зима в тот год выдалась
снежная; все вокруг было белым-бело,
тихо, безлюдно... Только темнел на
горизонте дальний лес, да дымки из
труб соседних деревень напоминали
о какой-то жизни... Само же
Батищево давно стояло в запустенье; здесь
живым и не пахло. Поля именья
заросли березняком; усадьба
наполовину развалилась. Относительно
жилым был лишь маленький
флигель, где кое-как, с грехом пополам и
разместился новоявленный помещик.
В дороге Энгельгардт приболел, его
бил озноб; и впоследствии
Александр Николаевич не раз вспоминал,
какая безысходная тоска навалилась
на него в этот день: пропала вера в
свои силы, и все мечты и надежды, с
которыми он сюда ехал, казались
пустой блажью.
От безмолвных заснеженных
равнин тянуло могильным холодом...
Высокого роста — как правило, на
голову выше окружающих,—
широкоплечий, прекрасно сложенный, с
уверенными властными движениями,
Энгельгардт казался былинным
богатырем — такому все по плечу и
никакой ворог не страшен. От его
фигуры веяло мощью.
Такая внешность многое
обещала—и обещала вполне оправданно.
Энгельгардт был феноменально
талантлив. К тому же природа, так
щедро одарившая этого человека,
позаботилась, чтобы ни один из ее
даров не остался втуне: редко кто
умел работать с такой колоссальной
самоотдачей, как Энгельгардт.
Счастливое и весьма редкое на Руси
сочетание широкой размашистой натуры
с упорством и аккуратностью,
доходящей до педантизма, позволяло ему
в любом деле добиваться
максимального успеха. А на своем веку Энгель-
гардг переворотил столько дел, что
их вполне достало бы десятка на два
людей обычного калибра...
Он никогда не удовлетворялся
достигнутым. С энтузиазмом брался за
интересное дело, налаживал его,
«доводил до кондиций» и... начинал
скучать и рваться к другому.
Он уставал от повторения хорошо
отработанных операций; его томил
раз и навсегда заведенный порядок.
Наш герой был не ремесленником, а
творцом, и потому решенный вопрос
представлялся ему вопросом
исчерпанным.
Химией Энгельгардт увлекся еще в
Петербургском Михайловском
артиллерийском училище, куда поступил
учиться, как и полагалось
потомственному русскому дворянину.
Очевидно, именно там он получил тот
минимум знаний, который помог ему
с таким успехом освоить непростое
литейное дело. Но Энгельгардга
тянуло к исследованию, к
самостоятельной научной работе. По горло
заваленный служебными делами, он
все-таки находил для нее время и
добился многого. В 1857 году,
двадцати пяти лет от роду, Энгельгардт
вместе с профессором Н. Н.
Соколовым открыл первую в России
частную химическую лабораторию, в
которой сам с большим успехом читал
лекции и проводил занятия. В 1859
году Энгельгардт и Соколов начали
издавать, опять-таки первый в
стране, «Химический журнал».
144

Не вдаваясь в подробности,
отметим, что уже к концу шестидесятых
годов имя его в ученых кругах
произносили с неменьшим уважением, чем
имена таких столпов русской химии,
как Н. Н. Бекетов и А. М. Бутлеров,
и целый ряд отечественных и
заграничных ученых обществ удостоили
его почетными отличиями, а
Российская Академия наук присудила
ему за исследования о креозолах и
нитросоединениях Ломоносовскую
премию.
Занятия в частной лаборатории
позволили Энгельгардту ощутить в
себе еще один талант — талант
педагога. И вот с 1864 года Энгельгардт
исполняет по совместительству
обязанности профессора химии в
Петербургском Земледельческом
(впоследствии Лесном) институте. Когда
же он почувствовал, что офицерский
мундир тесен ему, ученому и
педагогу, в 1866 году он вышел в отставку,
и с этого времени буквально дневал
и ночевал в институте. Постоянная
штаб-квартира нового профессора
размещалась в лаборатории — на
этот раз институтской, — которая
именно благодаря Энгельгардту вскоре
стала гордостью не только этого
скромного учебного заведения, но и
всего ученого Петербурга.
Светлая, уютная, удобная,
технически оснащенная, как лучшие за^
падные, обеспеченная современной
научной литературой, комплект
которой из года в год аккуратно
пополнялся, эта лаборатория была
образцовой по отзывам самых строгих и
авторитетных ее посетителей. Что же
касалось институтской молодежи, то
она, по словам современника,
буквально «хлынула туда неожиданным
приливом». Но не блеск лаборатории
привлекал сюда ученых и молодежь
прежде всего, а ее хозяин,
«исполненный огня, таланта, инициативы,
экспансивности»...
Педагогические таланты Энгель-
гардта в значительной степени
зиждились на его личном обаянии,
противостоять которому было
совершенно невозможно. Неколебимая
уверенность в своих силах избавляла от
лихорадочного стремления к
самоутверждению, которое так портит
многих умных и талантливых людей...
С молодежью же Энгельгардт
всегда—в институте и позже, в Батище-
во,— был удивительно деликатен. И
держался на равных. Он мог
позволить себе это без всякой опаски
панибратства: грандиозный масштаб
его личности был настолько
очевиден, что самые отъявленные нахалы
волей-неволей соблюдали дистанцию.
Энгельгардт завоевывал симпатии
студентов, конечно, еще и
современностью своего подхода к науке.
Будучи великолепным
ученым-исследователем, Энгельгардт не желал
ограничивать горизонты своих
учеников стенами лаборатории. Большая
часть его научных исследований
имела глубокий практический смысл;
наука интересовала профессора
прежде всего как мощное орудие
«усовершенствования бытия
человеческого». Он свято верил в ее силу и
стремился заразить этой верой своих
учеников. И, конечно, трудно
представить себе более благодарную
аудиторию для подобных воззрений, чем
аудитория «реалистов» —
шестидесятников, каждый из которых готов
был обеими руками подписаться под
базаровской формулой: «Природа не
храм, а мастерская, и человек в ней
работник...»
За неполные десять лет работы в
институте Энгельгардт подготовил
целую школу выдающихся
исследователей (достаточно назвать А. С.
Ермолова, ставшего впоследствии
министром государственных имуществ,
В. И. Ковалевского, П. А. Костылева,
В. Г. Котельникова); обратившись
же к специальному «Журналу
сельского хозяйства и лесоводства»,
«Земледельческой газете», к Bulletens
Академии наук за 1860-е годы, можно
убедиться в том, как много
вопросов, нередко жизненно важных для
хозяйства России, было поднято в
это время в лаборатории
Земледельческого института!
Энгельгардт ясно понимал, что
молодежи никуда не уйти от
общественной борьбы, взбаламутившей всю
Россию. И пытался привить своим
ученикам сознание единства,
внушить мысль об общности задач,
стоящих перед русской интеллигенцией,
о необходимости совместной работы
на благо своего народа. При этом
действовал он, как, впрочем, и
всегда, неординарно: он организовывал
субботние вечера в институте,
которые мгаовенно стали необычайно
популярны среди всего петербургского
студенчества,— самые настоящие ве-
145

li
146
чера с музыкой, танцами, буфетом.
И с серьезными беседами о науке, о
будущем, о России...
Естественно, вся эта деятельность
рассорила Энгельгардта с властями.
Почти сразу после устройства
субботних вечеров III Отделение
организовало за ними наблюдение, а в
декабре 1870 года Энгельгардт, его
друг и сотрудник П. М. Лачинов и
несколько студентов были
арестованы по «делу о беспорядке в
Земледельческом институте».
Власти обрушились на
Энгельгардта за «развал дисциплины и
совершенное отсутствие должного
надзора», поставив ему в вину все то, чем
он вправе был гордиться: и
библиотеку, и столовую, которые он создал
на кооперативных началах, и
главное — восхищение им молодежи...
В начале 1871 года он был отрешен
от должности и выслан из
Петербурга с предоставлением права «самому
избрать себе место жительства, за
исключением столиц, столичных
городов и губерний, где находятся
университеты».
...Об общественно-политических
взглядах нашего героя нам еще
придется говорить; пока скажем лишь,
что он всегда был принципиальным
сторонником мирного развития
России. И даже эта возмутительная
история, лишившая его института,
науки, студентов, не могла поколебать
его взглядов. Он сохранил верность
своим принципам прежде всего
потому, что давно уже имел на примете
еще одно заманчивое дело —
последнее главное дело своей жизни.
Вот таким-то образом серым
февральским днем в полуразрушенной
усадьбе имения Батишево появился
его хозяин, который приехал сюда с
тем, чтобы все свои знания,
энергию, опыт вложить в решение
аграрного вопроса — самого насущного и
самого больного вопроса русской
жизни.
Обрывки цепи
«Порвалась цепь великая,
порвалась, расскочилася: одним концом
по барину, другим по мужику» — эти
некрасовские строки, очевидно,
потому так и затасканы по учебникам и
хрестоматиям, что лучше выразить
суть дела просто невозможно. К
середине XIX века крепостное право
действительно превратилось в цепь,
сковывавшую Россию, лишавшую ее
возможности нормального развития,
движения вперед. Реформа 1861 года,
порвавшая эту цепь, такую
возможность, несомненно, предоставила. И
столь же несомненно, что
положение основных категорий русского
населения — крестьян и
помещиков — после этой реформы заметно
ухудшилось...
Что касалось крестьян, то первым
доказательством этого явились
массовые волнения, которыми они
встретили реформу. Поначалу волнения
относили на счет темноты и
невежества крестьян и тех неизбежных
трудностей, которыми
сопровождался коренной перелом русской жизни.
Но вот прошло полтора — два
десятка лет, все улеглось, и сама жизнь
доказала правоту крестьян и их
защитников: по Руси пошли недороды,
голодовки, повальные эпидемии...
Во второй половине 1870-х годов
целый ряд крупных экономистов
показали, что крестьянское
хозяйство в пореформенной России
оказалось в условиях совершенно
невозможных. Один из них, Ю. Э. Янсон,
в капитальном «Опыте
статистического исследования о крестьянских
наделах» доказывал, что реформа,
предоставив крестьянам «право
свободного труда», отвела для него
слишком скудную почву. На основании
анализа огромного фактического
материала Янсон пришел к выводу,
общему почти для всей европейской
части России: между крестьянскими
наделами и платежами, лежащими
на них, существует ужасающее
несоответствие — земли крестьяне
получили слишком мало, платить же за
нее должны втридорога. Как бы ни
бился мужик на своей полоске,
заплатив положенное, он уже не в
силах свести концы с концами или
сводит их с величайшим трудом.
Реформа, таким образом, обрекла
крестьян на каторжный труд, а в
результате — «плохое питание,
дурные физические и моральные
условия жизни, большая болезненность и
сильная смертность», то есть все беды
пореформенной деревни.
Но, может быть, самым ярким
явлением в «сельскохозяйственной
тематике» стали «Письма из деревни»,
которые публиковал в
периодической печати наш герой, Александр
Николаевич Энгельгардт, на протя-

жении более чем десятилетия,
аккуратно, каждый год по письму.
Вот что писал этот внимательней*
ший наблюдатель жизни окрестных
деревень: большая часть крестьян
начинают голодать зимой, многие —
еще осенью. «В нашей губернии и в
урожайный год у редкого
крестьянина хватает хлеба до нови; почти
каждому приходится прикупать хлеб, а
кому купить не на что, те посылают
детей, стариков, старух в кусочки,
побираться по миру.
Кусочки... Крайняя, вынужденная
мера. Чем больше времени прошло
от жатвы, тем меньше ест
крестьянин — не три, а два, один раз в
день; начинает есть пушной хлеб, с
мякиной, с другими прибавками,
которые делают его почти
несъедобным; собирает последние деньги —
«осталось что-нибудь от продажи
пенечки, за уплатой повинностей»;
занимает хлеб под работу, под
проценты; и лишь когда другого выхода
не остается — «Есть нечего дома —
понимаете ли вы это!» — тогда, во»
лей-неволей, идет в кусочки... В
неурожайный год просить милостыню
приходится не только старикам и
детям, но и многим хозяевам».
Энгельгардт особо подчеркивал, что
«побираться кусочками» и
нищенствовать — вещи совершенно
разные. Кусочки — это мирская
помощь равному, хозяину, попавшему
в беду, которая угрожает каждому, а
не подаяние убогому. Кусочки и
просят по-особому — без причитаний,
шепотом почти: «Подайте, Христа
ради»; и подают их деликатно, по
возможности незаметно, подают до
тех пор, пока в доме есть хоть
краюха хлеба, потому что подающий,
может быть, сам не сегодня-завтра
пойдет по дорогам с холщовой сумой
через плечо... С другой стороны:
повезло мужику, разжился он
хлебом, появился хоть малый
излишек — и на другой же день он сам
начинает подавать. Целая система
взаимопомощи выработана здесь,
целый ритуал, и уж, конечно, не от
хорошей жизни...
Приходит весна, самое тяжелое
время для мужика — хуже всего ему
перед новью. «Вот-вот рожь поспеет
хотя настолько, что можно будет
зеленую кашу есть, а вот тут-то и нет
хлеба; пуд муки и то трудно достать
в это время, потому что каждый
запасал хлеба только до нови».
Хорошо, если весна ранняя — на грибах
можно кое-как продержаться... Но
вот дотянулись до нови, упала с плеч
страшная тяжесть — ничего, теперь
живы будем; торопятся крестьяне на
мельницу, и едва ли один из ста
возвращается оттуда, не пропив
части урожая; а осудить — язык не
повернется: всего две жатвы в году,
всего два раза мужик себя человеком
чувствует — и, увы, каждый раз, так
ненадолго...
Вот живая иллюстрация к
рассуждениям Янсона о «свободном труде».
Какая уж тут свобода!
Но это отнюдь не означало, что
улучшилось положение их бывших
хозяев. За те же земли, что отошли
крестьянам, им выплатили в
короткий срок огромные суммы выкупных
платежей. Казалось, что перед
поместным дворянством открылся
торный путь для того, чтобы
перестроить свое хозяйство на новых
основаниях. Нужно было лишь с умом
приложить к земле эти свалившиеся в
руки по царскому указу капиталы.
Но помещик-то по натуре своей
остался старый, дореформенный, тот
самый, который, по словам
Салтыкова-Щедрина, «рылся около себя,
как крот, причины причин не
доискивался, ничем, что происходило за
деревенской околицей, не
интересовался, и ежели жилось тепло да
сытно, то был доволен и собой, и своим
жребием». В основе этой рутины
лежал даровой крестьянский труд —
только на нем она и держалась.
Реформа 1861 года разрушила самый
фундамент этой примитивной
системы и, казалось, что теперь
«надобность думать» встанет перед
помещиком во весь рост. Ан, нет.
«...Система хозяйства,— писал
Энгельгардт,— остается у большинства
все та же; сеют по-старому рожь, на
которую нет цен и которую никто не
покупает, чуть у крестьян
порядочный урожаи; овес, который у нас
родится очень плохо; обрабатывают
поля по-старому, нанимая крестьян
с их лошадьми и орудиями, косят те
же плохие лужки, скот держат, как
говорится, для навоза, кормят
плохо...» Все то же экстенсивное
хозяйство, все та же покоящаяся на
крестьянском подневольном труде
рутина — как будто крепостное право и
не отменяли... А между тем после
147

И
реформы прошло уже больше десяти
лет!
Одной из главных заслуг
Энгельгардта — автора «Писем из
деревни» — было, пожалуй, то, что он
первым так ярко и убедительно
показал всю порочность и
противоестественность подобной жизни.
В самом деле, крепостное право,
при всей своей бесчеловечности,
создавало органичную связь между
помещичьим и крестьянским
хозяйством. Помещик заинтересован был в
том, чтобы его крестьянин —
работник твердо стоял на ногах, чтобы
скот его, орудия труда были в
надлежащем порядке — от этого ведь
зависело его собственное помещичье
благополучие. И он, как правило,
отводил крестьянину такой надел,
который обеспечивал минимум
несложных мужицких потребностей.
Крестьянин, в свою очередь, видел в
помещике хозяина не только над
именьем, но и над его мужицкой
судьбою — может и под розги
положить, и в рекруты вне зачета отдать,
и в Сибирь на каторгу сослать — и
работал порядочно, если не за
совесть, то за страх. Конечно же, это
правило знало великое множество
исключений и в ту, и в другую
сторону, и все же правило было именно
таково. Подобная система не имела
перспективы; пределы ее развития
обусловливались
малопроизводительной мужицкой работой из-под
палки; однако определенный
жизненный минимум обеспечивался здесь и
крестьянину, и помещику.
После 1861 года все в корне
изменилось. Отныне помещик, который
вел свое хозяйство по старинке, все
свои расчеты должен был
основывать на крестьянской нищете:
«Масса населения желает, чтобы хлеб был
дешев, а помещики.., чтобы хлеб был
дорог. ...Заметьте при этом еще, что
при урожае не только понижается
цена хлеба, но, кроме того,
возвышается цена работы. Если бы у
крестьянина было достаточно хлеба, то разве
стал бы он обрабатывать помещичьи
поля по тем баснословно низким
ценам, по которым обрабатывает их
теперь?» Полунищий, голодный
мужик, продающий свою бесценную
для помещика работу за куль ржи, за
болтанную — переболтанную
полоску земли,— вот идеал большинства
пореформенных помещичьих
хозяйств...
Но как могут идти дела в
хозяйстве, основанном на труде нищей,
голодной массы работников, не только
совершенно не заинтересованных в
результатах, но и потерявших всякий
страх перед помещичьей нагайкой?..
Помещики, державшиеся старины,
медленно, но верно оскудевали.
«Проезжая по уезду и видя всюду
запустение и разрушение, можно было
подумать, что тут была война,
нашествие неприятеля, если бы не было
видно, что это разрушение не
насильственное, но постепенное, что
все рушится само, пропадает
измором», — пишет Энгельгардт о
Смоленской губернии.
Невозможно жить по-старому, по-
дедовски в новой России — вот
главный вывод, который извлек для себя
Энгельгардт из общения с соседями-
помещиками. Надо было искать
выход из создавшегося положения,
катастрофического и для помещиков, и
для крестьян — для всего русского
хозяйства. ... «Я пришел к сознанию
необходимости изменить систему и
стал изменять».
«Ни машины, ни симментальский
скот не могут улучшить наши
хозяйства. Его улучшить могут только
хозяева». Этот такой простой, даже
тривиальный вывод для Энгельгардта
полон глубокого смысла. Остается
лишь удивляться, как точно и
быстро отставной профессор химии,
только-только приступивший к
совершенно новому для себя делу, понял
самую его суть: до тех пор, пока
помещик не расстанется с барской
психологией, толку не будет.
Переустройство хозяйства надо начинать
с самого себя — со своих взглядов,
привычек, образа жизни.
Привлекательность энгельгардтов-
ских писем в значительной степени
определялась тем, что их автор не
терпел голословных рассуждений; все,
о чем он писал, опиралось на его
собственный опыт.
Условия, при которых ему
пришлось поднимать хозяйство, были не
лучше, а может, и хуже, чем у
большинства окрестных помещиков: Ба-
тищево оказалось запущено
донельзя; никаких свободных средств
Энгельгардт не имел — после отставки
у него иссякли все посторонние
источники дохода. Только-то и было,
148

что полуразоренное поместье.
Окажись в подобных условиях
подавляющее большинство помещиков,
наверняка, прежде всего принялись бы
налаживать привычную барскую
жизны завели бы многочисленную
по понятиям крепостного времени
прислугу, «приличный» выезд,
«усовершенствовали» бы усадьбу,.,
разорив при этом еще больше имение.
Не то — Энгельгардт. Он записывает
сразу по приезде: «Перевел старосту
в дом, поручил его жене готовить
мне кушание, взял для прислуги и
работ молодого крестьянина, завел
всего одну лошадь, стал разъезжать
одиночкой, дома никакого не
устраивал».., то есть сократил все расходы
до минимума.
«Аскетизм» этот не только
позволял высвободить средства для
хозяйства — он формировал самого
хозяина, освобождая его от всего
лишнего, раскрепощая его для дела...
Энгельгардт отказался, например, от
«господско й» одежды, совершенно
непригодной для работы в деревне.
Сама деревенская, исполненная
постоянных трудов и хлопот жизнь
нарядила Энгельгардта во фланелевую
рубаху навыпуск, в шаровары,
заправленные в сапоги «черного
товару», и набросила на плечи
крестьянский полушубок. Надев такое платье,
владелец Батищева буквально
развязал себе руки. По тем же причинам
и кабинет его напоминал «опрятную
крестьянскую избу»: бревенчатые
стены и предельная простота
обстановки... Но на большом столе при этом
всегда лежали стопкой специальные
книги, а на окнах стояли склянки с
химическими реактивами —
Энгельгардт остался интеллектуалом и
исследователем.
Оказавшись в Батищеве, он попал
в жуткую хозяйственную рутину: в
имении на 450 десятин земли под
пашней было лишь 64 (1/7), на них в
трехполье высевали рожь и овес, скот
был «навозной породы» — в общем
Батищево ничем не отличалось от
подавляющего большинства хозяйств
нечерноземной полосы. Обычными
были и доходы, как правило, равные
нулю, а нередко хозяйство
приносило прямой убыток...
Перевернуть свое застывшее в
запустенье хозяйство позволил Энгель-
гардту лен. Ни для кого и до
Энгельгардта не было секретом, что эта
техническая культура приносит до
ста рублей валового дохода с
десятины; следовательно, при правильной
постановке дела может дать
пятьдесят — шестьдесят рублей чистой
прибыли. Но это — «правильная
постановка дела», а дела-то шли везде
совсем не правильно... Под лен
приходилось поднимать запущенные
участки земли — облоги; от
работника здесь требовались прилежанье и
сноровка, от орудий — добротность
и надежность, от хозяина —
постоянные хлопоты... То ли дело «веками
освященный» порядок: озимое поле —
под рожь, яровое — под овес;
запустил на истощенную землю почти
дарового мужика-отработочника с
сохой и тощей кобылой — и в ус не
дуй! Но это — не для Энгельгардта.
«Подлаживаться к льну» он начал с
первого же года, отвел под него две
десятины, над которыми трясся, как
над малым ребенком, и хотя посевы
сильно побила земляная блоха,
получил-таки неплохой доход. На
следующий год под лен было запущено
уже четыре десятины. По мере того
как в хозяйстве появлялись деньги,
Энгельгардт тут же пускал их в
оборот: заводил хороших рабочих
лошадей, железные плужки, стал
нанимать батраков — переустраивал
хозяйство в самых его основах.
Именно лен позволил Энгельгардту взять
от своего хозяйства максимум
возможного. Распахивая облоги, он
вводил в хозяйственный оборот новые
земли и все дальше уходил от
рутинного трехполья, истощавшего и без
того небогатую почву. После льна на
этих богатых питательными
веществами землях отличные урожаи давала
рожь; тем временем старопахотные
земли отдыхали под травой,
клевером, тимофеевкой — на радость ба-
тищевскому стаду, растущему год от
году. А это значило, что, помимо
молока, масла и прочих молочных
продуктов, постоянно увеличивалась
масса удобрений, столь необходимых
истощенной подзолистой почве.
Хозяйство расширялось и богатело с
каждым годом — на зависть и в
пример сначала окрестным
помещикам, а затем и всему поместному
дворянству нечерноземной России.
«...Мы ехали красивыми
лощинами между рощами и отдельными
группами деревьев — дорога принимала
вид парка..,— вспоминал о своей
s л
■§5
149

2 «1
91*
поездке в Батищево А. П. Мертва-
го.— Всюду была заметна заботливая
по отношению к покосу рука
хозяина, повсюду также видно было, что
не зря делалась подчистка и что
эстетические требования играли тоже
роль... Великолепная рожь
волновалась высокой стеной. Масса темно-
серых построек придавала усадьбе
очень обширный вид».
«Я устроил свое хозяйство
прекрасно. Результатов достиг
блестящих. Система хозяйства, если она не
во всех частях у меня вполне
проведена, то, по крайней мере,
совершенно для меня ясна. И что же? Я
вижу, что стоит мне не то, что
бросить хозяйство, а только заболеть, и
все пойдет прахом — никто не будет
знать, что делать, где что сеять. Это
понимает и мой староста, и другие
крестьяне. «Умрете — и ничего не
будет, все прахом пойдет», —
говорит староста. «Кончится тем, что вы
сдадите имение в аренду немцу»,—
говорил мне один мужик. И
действительно, умри я — все разрушится...»
Отчего же триумфатор был
настроен так мрачно?
Дадим слово самому Энгельгардту:
«Когда я сел на хозяйство, то оно
представляло для меня
агрономический интерес, который поддерживал
энергию и давал жизнь... Как ни
велик, однако, был этот интерес, как
ни интересовала меня
научно-агрономическая сторона дела,— но все-
таки меня всегда угнетала
экономически-социальная сторона дела.
Радость агронома всегда отравлялась
скорбью человеческой. Радостно было
смотреть на роскошный клевер,
выросший на батищевских полях, но
радость отравлялась, когда я видел
мужика, обязавшегося скосить этот
клевер за деньги, взятые зимою,
когда у него не было хлеба. Я любовался
на дойную корову, дающую по ведру
молока, но не мог в то же время
не думать о горькой судьбе доящей
эту корову .подойщицы». Вот что
пишет этот удивительный человек.
А во время беседы с публицистом
А. И. Фаресовым, когда тот под
впечатлением всего увиденного в
Батищево высказал мысль, что мол, де,
хорошо бы «каждому из нас стать
«маленьким Энгельгардтом», мелким
хуторянином с батраками и добрым
к ним отношением» —
гостеприимный хозяин буквально взорвался: «Что
за вздор «маленький Энгельгардт»!
Маленький эксплуататор!.. Надо было
сказать, что при противоположности
интересов мужицкого и барского
хозяйств... даже Энгельгардт вынужден
вести кабальное
хозяйство (разр. моя.— А. Л.)... Вот как
надо было»...
Экономическая необходимость
заставляла «батищевского пана»
действовать так, как он действовал. Но
подчиняясь ей в своих
хозяйственных делах, Энгельгардт не принимал
ее духовно и меньше всего хотел,
чтобы вся Россия пошла по его пути.
Отпевая, с одной стороны,
«бессмысленные и обреченные» помещичьи
хозяйства, живущие обломками
«золотой старины» — отрезками,
отработками и т. д., он в то же время без
малейшего сожаленья писал: «У нас
можно по пальцам перечесть
имения, в которых ведется обширное
батрацкое хозяйство, с хорошей
обработкой земли, хорошим
скотоводством... Существование таких
хозяйств совершенно дело случая».
«Образцовое хозяйство» в Батищево,
доказывал Энгельгардт, может
существовать только в качестве
исключения: ведь основная рабочая сила в
нем — безземельные батраки,
которые могут стать массовым явлением
только в случае повсеместного
разорения крестьянства. С точки зрения
Энгельгардта это был исход
совершенно немыслимый. «В России
кнехта нет! — убежденно писал он.— И,
слава Богу, что нет! И быть не
должно!..»
Таким образом, вопрос об
«образцовом хозяйстве» как прообразе
русского пореформенного поместья
объявлялся закрытым самим его
создателем. Его размышления о будущем
России шли совершенно в ином
направлении. Но об этом в следующей
статье. •
Андрей Анатольевич ЛЕВАНДОВ-
СКИЙ,— историк, специалист по
русской истории, прекрасно владеющий
не только историческим материалом,
но и пером. Автор журнала. Судьба
Александра Николаевича
Энгельгардта, автора знаменитых «Писем из
деревни», и его идей относительно
крестьянства, давно являются
предметом пристального изучения А.
Левандовского.
150

РАССКАЗЫ О ЖИВОТНЫХ. НО НЕ ТОЛЬКО О НИХ
Перед вами — главы из книги «Кошки в мае»
английской писательницы Дорин Тови.
Полностыо она выходит в нынешнем году
в издательстве «Армада»,
знаменитом своей «Зеленой серией».
Главный герой этой серии — живая природа,
о которой талантливо рассказывают известные писатели, ученые.
Дорин Тови
Кошки в мае
История белки
Блонден — порой мы
приписывали это воздействию коньяка —
идеальной белкой не был. Он швырял
на ковры ореховые скорлупки и
помидорные шкурки. Он был упрям и
своеволен. Если, например, он
прицеливался провести вечерок в
кармане у Чарльза, а Чарльз этого не
хотел, Блонден неизменно свирепел
и грозил укусить. Вереща от ярости,
отчаянно царапаясь коготками, он
утихомиривался, только когда уютно
устраивался в кармане Чарльза,
свесив хвост наружу,— видимо, как
своеобразный радар.
На мне он облюбовал другое
местечко. Особенно он любил, чтобы я
надевала свитер. Тогда он
устраивался у меня за шиворотом, высунув
мордочку из-за ворота. Я стряпала,
убирала дом, шла открывать, а
Блонден весело озирался над краем
ворота, придавая мне сходство с
двухголовой гидрой. И забирался он туда —
утверждала моя бабушка — вовсе не
из любви ко мне, а просто хотел
быть в курсе всего происходящего.
Да, Блонден всегда старался быть в
курсе всего-всего. Едва научившись
лазить, он выбрал себе в спальне
полку в гардеробе с носками
Чарльза. На их стопке он и спал всю ночь
151

Д. Тсаи.
Кошки в мае
■5 а
напролет. В уюте, в тепле, в
безопасности от врагов — так спокойно,
что, проснувшись ночью и
прислушавшись, мы различали тихий, но
четкий храп, доносившийся со
стороны гардероба. Однако едва
занималась заря, как Блонден
просыпался и входил в курс. Прыгал по
кровати, совал нос в ящики, смотрел в
окно на птиц, и в заключение,
задорно осеняя голову хвостом,
усаживался на гардеробе — оттуда он мог
сразу заметить, когда мы проснемся.
На этой дозорной вышке
замышлялось множество проказ. Он сидел
там в то утро, когда Чарльз
посмотрел на свои часы и, вместо того
чтобы надеть их на руку и начать
одеваться, сунул их под подушку и
снова уснул. В то утро мы проспали
и так торопились, что Чарльз забыл
про часы. И вспомнил про них
только за завтраком, когда мы вдруг
заметили, что Блонден не несет
обычного дежурства возле чайника,— а
тогда было уже поздно. Бросившись
наверх, мы обнаружили, что Блонден
забрался с часами под кровать и
грызет их, чтобы добраться до тикал-
ки.
Он нес дозор и в тот день, когда
Чарльз привез от портного свой
новый костюм. Со своей вышки
Блонден, наклонив голову и изогнув хвост
вопросительным знаком, с
интересом следил, как Чарльз примеряет
костюм. С интересом он следил и за
тем, как Чарльз повесил пиджак и
брюки на вешалку и убрал их в
гардероб. Мы заметили, что в тот
вечер он отправился спать раньше
обычного, но не придали этому
значения. Он часто забирался в
гардероб прежде чем ложились мы, если
уставал. И, правда, когда мы
поднялись в спальню, он уже крепко спал
и из стопки носков доносился
тоненький храп, точно жужжание мухи.
Только утром, когда Чарльз
сказал, что погода чудная и он,
пожалуй, наденет новый костюм, нам
стало ясно, почему накануне наш
лесной сиротинушка так переутомился.
Он не только лишил всех пуговиц
новый костюм, как Чарльз
обнаружил, когда попытался застегнуть
брюки, но, упиваясь успехом, заодно
отгрыз пуговицы со всех других его
костюмов.
И в этот момент можно было не
спрашивать, кому принадлежит
Блонден. Он был всецело моим.
Нашкодив, он всегда становился всецело
моим. В тот раз, например, когда он
опрокинул пузырек с чернилами и
прошелся походкой Чаплина по
только что выглаженной рубашке,
оставив вихляющийся след, он был моим,
моим, исключительно моим. Просто
чудо, что нас не отправили вместе в
зоопарк.
Он был моим и в тот день, когда
Чарльз запер гардероб, чтобы
сберечь свои костюмы, а Блонден,
исполненный такой же решимости
забраться внутрь, прогрыз порядочный
кусок дверцы. Меня в тот час не
было дома, но, когда я вернулась,
меня приветствовала моя, моя
белочка, негодующе стрекоча на
гардеробе. «Твоя белка,— сообщил мне
Чарльз, тщетно пытаясь приладить
щепки на прежнее место,— и если
она не желает вести себя прилично,
пусть убирается на Все.Четыре
Стороны».
Обычно же Блонден, естественно,
был белкой Чарльза и убрался бы
куда-нибудь только через его труп.
Суть дела менялась от обстоятельств.
Когда он изгрыз не часы Чарльза, а
мою сумочку, оставив аккуратную
круглую дырку, через которую
добрался до авторучки, это не было
злокозненной порчей нужной вещи.
Чарльз указал, что это был просто
пример его смышлености: Блонден
заметил, куда я спрятала ручку, и из
природной любознательности
измыслил способ достать ее оттуда.
Да, в смышлености ему никак
нельзя было отказать. Хотя подобрали
его совсем малышом, когда он еще
не мог ничему научится от других
белок, он инстинктивно понял, что
лето близится к концу и пора
запасать орехи на зиму. Склад он устроил
под каминным ковриком и просто
сводил нас с ума манерой, едва
припрятав их и разгладив коврик для
камуфляжа, в припадке подозрения
вновь их выкапывать и вертеть в
лапках, удостоверяясь, что они все
еще целы и невредимы.
Собственно, последним мы были
обязаны Чарльзу, а не инстинкту.
Чарльз тоже любил орехи, и
однажды Блонден застиг его в тот миг,
152

когда он расколол отличный грецкий
орех, который нашел за подушкой
кресла. Неверящими глазами
Блонден следил за тем, как Чарльз
очистил от скорлупы и съел орех — его
собственный орех! — а его даже
кусочком не угостил. Растерянно он
обследовал скорлупки прежде чем
убедился, что Чарльз, его друг,
оказался способен на такое
предательство. Ну и, значит, Чарльз сам был
виноват, что в какую бы комнату он
ни заходил, по пятам следовала
белка, которая бдительно высматривала,
не прикоснется ли он к подушке. А
стоило ему приблизиться к
каминному коврику, она как бешеная
патрулировала свой склад, угрожая
укусить, если он посмеет хоть чуть-чуть
пошевелить ногой.
И еще он знал все, что требуется
для того, чтобы соорудить гнездо. В
то время у нас был раскладной
диван, на который мы иногда
укладывали спать какого-нибудь гостя. И
Блонден, когда ему хотелось
вздремнуть, не затрудняя себя подъемом
наверх, часто на час-другой исчезал
внутри дивана через личный ход,
который устроил для себя в спинке.
Потом, заметив в один прекрасный
Иллюстрация Ю. Сарафанова
день, что он волочит по полу
салфетку и с большим трудом запихивает ее
в спинку, мы разложили диван и
нашли носок, маленькую отвертку,
десяток бумажных носовых платков,
которые он стащил из пачки в
ящике, и добрые полфунта орехов. Из
носка, бумажных платков и салфетки
было устроено очень уютное
гнездышко, в котором он и сидел
(довольно смущенно), когда мы вскрыли
его убежище. Орехи, несомненно,
были стратегическими запасами на
случай осады. Отвертка... Мы
несколько дней тщетно ее
разыскивали, и Чарльз сказал, что не может
понять, почему Блонден на нее
позарился. Я-то понимала — чтобы
защищаться, если Чарльз покусится на
орехи.
Примерно тогда мы купили
коттедж. Не из-за Блондена — мы
подыскивали что-нибудь подходящее
еще до его появления на свет, но,
как сказал Чарльз, вышло очень
удачно, что мы нашли коттедж именно в
ту неделю, когда он объел бегонии
фермерши. Ее во всяком случае это
немножко утешило.
Да и мы ощутили облегчение. К
этому времени Блонден энергией мог
бы потягаться с лошадью, а зубы у
него были, как пневматические,
дрели.
— Ну, теперь,— говорили мы,
спускаясь с холма к нашему новому дому
с Блонденом в птичьей клетке на
заднем сиденье,— мы будем вести
жизнь, о какой давно мечтали.
Работать в саду и огороде, приглашать
друзей, знакомиться с соседями —
постепенно, выборочно...
Боюсь, знакомства состоялись
далеко не так постепенно и
выборочно, как мы предполагали. В первый
же наш вечер там мы устроили для
них незабываемый спектакль.
153

Д. Ттеи.
Кошки в мае
Все начатось с того, что я решила
принять ванну и повернула оба
крана одновременно. Как потом сказал
Чарльз, кто угодно сделал бы то же,
но только у нас заклинило
поплавковый клапан в цистерне, и вода из
нее хлынула во двор.
Далее Чарльз, обеспокоенный
количеством воды, хлещущей во двор,
испугался за котел. Незнакомый
дом,— сказал он,— система, в
которой мы не разбираемся... Только Богу
известно расположение труб в доме
такой старой постройки. Он решил,
что благоразумие требует погасить
огонь в топке.
И мы занялись этим. Потому-то
наш первый вечер в мирной
деревенской обители и завершился сценой,
достойной «Фауста». Вода Ниагарой
низвергалась во двор. Мы с
Чарльзом поочередно выходили из задней
двери с ведерками раскаленных
углей, которые под ветром тут же
вспыхивали эффектным пламенем.
Кульминационными моментами были
картины, когда — без всякой причины,
насколько могли судить зрители,—
мы подставляли ведра под струю,
подпихивая их совком, и угли с
шипением угасали в облаках пара.
Естественно, никто не
вмешивался. Два-три автомобиля,
проезжавших мимо по дороге, резко
притормаживали, но затем уносились
дальше в соответствии с кодексом
благовоспитанных англичан.
Отдельные замечания доносились
до нас лишь от калитки, где
благоговейно столпились зрители,
возвращавшиеся из «Розы и Короны», и
теперь делившие свое внимание между
нашим представлением и крупной
белкой, которая напряженно следила
за происходящим из кухонного окна.
Вернее, одно-единственное
замечание, произнесенное потрясенным
голосом. Голос этот принадлежал
старику Адамсу, но мы с ним еще не
были знакомы. «Господи Боже ты
«j мой!» — сказал тогда еще неведомый
| голос.
I g Водопад в конце концов иссяк,
«^ когда мы взобрались на крышу и
Я! привели клапан в порядок. Но вот
<2<§S разговоры, конечно, еще долго не
иссякали, и тут мы ничего сделать не
могли. На ферме нас успели узнать
хотя бы до того, как мы обзавелись
Блонденом. А когда он появился у
нас, всем на деревенский манер тут
же стало известно, по какой
причине. Здесь же знали только, что мы
приехали с белкой в птичьей клетке,
что вечером того же дня творили на
заднем дворе черт-те что и что мы
сумасшедшие, это ясно. Нам
потребовалось долгое, очень долгое время,
чтобы заставить их изменить
мнение — если это вообще удалось.
Разумеется, одной из причин был
сам Блонден. Мы уже так успели к
нему привыкнуть, что перестали
обращать внимание на его выходки —
только мчались со всех ног, едва
услышав, как он грызет мебель. А
другие люди — даже те, кто слышал
о нем, не были такими белкоустой-
чивыми.
Сидни, когда начал работать у нас,
страшно нервничал, явно ожидая,
что мы вот-вот затеем военную
пляску вокруг ведерка с тлеющими
углями, и чуть не хлопнулся в обморок,
когда Блонден прошмыгнул через его
резиновые сапоги с отверткой в
зубах. Женщина, которая зашла к нам
за пожертвованием на
благотворительные цели и за мирной чашечкой
чая поведала нам, что у нее в саду
тоже живет белочка, которая объела
всю желтофиоль, тем не менее чуть
позеленела, когда нагнулась за своей
сумочкой и обнаружила хвост нашей
белочки, которая деловито копалась
в содержимом.
Даже самый мужественный — тот,
кто, ужиная у нас, разрешил Блонде-
ну примоститься у него на животе
(за время службы в колониях он и не
к такому приспосабливался!),
казалось, несколько расстроился, когда
за пояс брюк ему сунули орех и
категорически не разрешили извлечь
его оттуда. «Туда Чарльз за ним не
доберется»,— объяснил Блонден,
щурясь на орех и заботливо
заталкивая его поглубже. В конце концов
мы забрали орех, попросив нашего
гостя встать и встряхнуться,—
Блонден, протестующе вереща, висел у
него на животе. Тем не менее вечер
был испорчен. И больше мы этого
нашего гостя не видели.
Когда после серии подобных
происшествий мы как-то вечером
вернулись домой и обнаружили, что Блон-
154

ден исчез, это никого не
взволновало.
«Убежал назад в лес»,— говорили
нам, когда мы рассказывали, что он
прогрыз дыру внизу кухонной двери
и протиснулся наружу. «Больше его
не увидите»,— вынес приговор
лесник, когда мы попросили его, если
он увидит во время обхода белку, не
стрелять в нее, а прежде проверить,
не ручная ли она.
Мы решили, что он прав. Блонден
теперь совсем не походил на
бельчонка, которого напугала ворона.
Крепкий, сильный, вполне
способный защитить себя... Вполне
естественно, что он захотел вернуться в
лес.
И по совести, мы не попытались
бы помешать ему. Оставалось только
убрать его орехи и трогательный
недоеденный кусок яблока с каминной
полки да пожелать ему всего самого
лучшего.
«Странно, верно, как мы
зацепились за такую фитюльку»,— сказал
Чарльз, когда мы вечером смотрели
на дождь за окном и думали, как он
там. Но еще более странным
оказалось то, что Блонден как будто
зацепился за нас. Два дня спустя, когда
мы вернулись с работы домой, он
ждал нас в кресле, смущенно
поглядывая из-под хвоста. Своевольный
светло-рыжий комочек меха захотел
вернуться к нам, хотя в это время в
лесу было полно зрелых орехов, и на
мили вокруг росло больше деревьев,
чем могла бы излазить самая
честолюбивая белка.
Может быть, это была
привязанность к нам. А может быть, наш
искатель приключений просто не
выдержал двух ночей в лесу, где
вокруг раздавались всякие
незнакомые звуки и не было грелки, а
главное — чая. Но как бы то ни было,
больше он нас не покидал. Два года
после этого, куда бы мы ни
посмотрели, он — если, конечно, не спал —
качался на занавесках, грыз мебель, с
надеждой заглядывая в носик
чайника.
Потом он умер — в холодное
дождливое осеннее утро. От простуды.
Несколько недель мы оплакивали
его, забыв все бесчинства,
вспоминая только, как весело мы
проводили время вместе. И попытались
завести другую белку. Но в
зоомагазинах их не было, а в зоопарке, куда
мы обратились, нам сказали, что на
белок у них запись, и очередь очень
длинная.
Вот почему, стосковавшись по
звону бьющейся посуды, затравленные
мышами, которые разыскивали его
запасы орехов, и — как сказал Чарльз —
находясь в помрачении ума, мы
обзавелись сиамскими кошками.
Злоключения
Сидни
Соломон и Шеба прожили с нами
четыре года и, как выразился Сидни,
скучать они нам не давали.
Как порой и сам Сидни.
Всяческие его неприятности не раз
подчиняли себе нашу жизнь, почти как
сиамские кошки. Чуть ли не с той
минуты, как он начал работать у нас,
мы оказывались втянутыми то в одно,
то в другое.
Взять для примера тот случай,
когда он поехал на мотоцикле без прав
и был пойман. Тут мы ничем помочь
не могли. Он и сам говорил, что
полицейский к нему придрался ire
зря. Его приятель Рон предложил
ему опробовать свою новую машину.
Сидни, оглядевшись и нигде не
обнаружив Макнаба, полицейского,
вскочил в седло и опробовал
мотоцикл на подъеме; и тут Макнаб
(цитируя Сидни) «выскочил из-за
телефонной будки, как чертов гоблин».
Ну и все тут: два фунта штрафа и
лишение прав на год.
Беда заключалась в том — и вот
тут на сцену вышли мы,— что Сидни
как раз начал ухаживать за
девушкой, которая жила в десяти милях от
нашей деревни. Она была в самый
раз,— сообщил он нам после первого
свидания, и дальнейшее выглядело
таким многообещающим, что он
решил обзавестись мотоциклом и
потому-то взял мотоцикл Рона. А
теперь,— вопрошал он на другой день
после своего появления в суде,— в
каком он положении? В положении
155

Д. Toe и.
Кошки в мае
II
II
он, строго говоря, был наклонном,
поскольку вот уже полчаса опирался
на нашу косилку, меланхолично
втолковывая нам, что и у нас
десятимильная поездрчка на велике
отобьет охоту нежничать.
Мы помогли ему преодолеть этот
маленький кризис, как он без
сомнения и рассчитывал: в вечера
свиданий отвозили его в Бэкстон на своей
машине. Однако наша готовность
помогать Сидни имела пределы, и
добираться домой он должен был
собственными силами. И был вечер,
когда, увы, он даже туда не попал.
Милая старушка, знавшая его с
пеленок, сказала, что едет в Бэкстон,
ну, и на этот раз подвезет Сидни. А
у старой дуры, когда она за ним
заехала, на переднем сидении торчал
огромный псина,— сообщил Сидни
на следующее утро,— а ручку задней
дверцы заело, и пока он ее дергал,
старушка неожиданно сказала: «Ну,
устраивайся поудобнее», и укатила.
Она была глуха, и то, что ответа
Сидни она не услышала, ее не
смутило. А машину вела, приклеившись
носом к ветровому стеклу — «как
чертов Лот»,— сказал Сидни, от
негодования путая библейские
персонажи,— и заметила, что его с ней
нет, только когда остановилась на
площади в Бэкстоне. И,по ее словам,
насмерть перепугалась, решив, чтб
бедненький Сидни вывалился по
дороге. Но ее чувства не шли ни в
какое сравнение с терзаниями
Сидни, когда он воображал, как Мэг
ждала на условленном месте, а он не
явился, и (в этот момент его
излияний косилка въехала в пионы) вдруг
пошла прогуляться с другим парнем.
Но она ни с кем другим не пошла.
Сидни обладал куда большим
роковым обаянием, чем могло придти в
голову при взгляде на него. Со
временем он женился на ней,
торжествуя, совершил свадебное
путешествие (штрафной год уже истек) на
новехоньком мотоцикле и стал
отцом близнецов.
Но даже это1 не пробудило в нем
беззаботной веселости. Он все еще
переживал по любому поводу. Когда
священник поймал его за пилкой
дров для нас в воскресное утро
(Сидни спрятался в сарае, едва завидел
его, но вопреки такой
предосторожности священник подошел к двери,
чтобы спросить его, как поживают
близнецы), он страшно переживал.
Как пить дать, проводник на небеса
занес его в свою черную книжечку,—
сказал он, мрачно борясь со своей
совестью после этого происшествия.
Не помогли и наши заверения, что
священник придерживается широких
взглядов, что он судит людей по их
нравственным устоям и не
придерется к тому, что он трудился в день
Господен. Сидни знал обязанности
духовных пастырей и начал
переживать еще больше. «Священник такого
спускать не должен»,— сказал он.
Он переживал, когда близнецы не
давали ему спать по ночам. «Сколько
времени,— спрашивал он (и глаза у
него, правда, были круглыми, как у
панды),— может человек прожить
без сна?» Он переживал, когда
решил, что начинает лысеть.
Собственно говоря, соломенная шевелюра
Сидни никогда густотой не
отличалась, но стоило ему убедить себя,
будто она редеет, его переживаниям
конца не было. В тот день, когда он
явился, прилизав волосы утром с
помощью воды,— чтобы посмотреть,
какой у него будет вид, у лысого,—
объяснил он,— нам пришлось дать
ему стаканчик хереса для укрепления
нервов.
Эпичность данный случай обрел
потому, что, к несчастью, все, кто
успевал услышать про волосы
Сидни, засыпали его советами.
«Вишневая настойка!» — рекомендовал один,
и на другой день от головы Сидни
разило сильнее, чем от всех
посетителей «Розы и Короны», взятых
вместе. «Керосин!» — рекомендовал
другой, знакомый с лудильщиком,
который всякий раз, когда имел дело с
керосином, вытирал руки о волосы,
и они у него были ну прямо как у
ребенка. И долгое время мы
береглись зажигать спички вблизи от
Сидни. «Гусиный жир!» — посоветовал
кто-то еще, после чего Шеба
объявила, что больше не любит Сидни,
а Соломон, кружа по кухне, как
миноискатель, сказал, что, по его
мнению, у нас здесь полно дохлых
мышей.
Потом этот стих был забыт, как и
прочие переживания Сидни. Но пока
он боролся с облысением, жизнь
заметно усложнилась. Затем он уда-
156

рился в совсем другую крайность.
«Мэг хочет меховое манто,—
сообщил он.— Видела в журнале —
девица в манто занимается покупками,
ну и подумала, что для поездок в
город ей бы такое в самый раз».
Сидни, потея от одной мысли о
манто, испробовал дипломатическую
тактику. Сказал, что в коляске у нее в
манто вид будет дурацкий, но она
даже глазом не моргнула. Оставлял у
нас свою газету в те дни, когда в ней
рекламировались меха,— а Мэг шла
к соседке и брала у нее газету
почитать. Что, по-нашему,— спросил он,—
ему теперь делать? И Шеба
торопливо удалилась в сад вместе со своим
манто — от греха подальше.
На этот раз выход он нашел сам.
Мы глазам не поверили, когда в
следующий понедельник он лихо
скатился с холма на велосипеде,
насвистывая, сдвинув кепку на затылок
и забросив ноги на руль.
— Купил Мэг манто в субботу,—
объявил он, вваливаясь на кухню и
ликующе потирая руки.
— Где? — спросили мы хором, не
осмеливаясь вообразить, что
услышим в ответ.
— На дешевой распродаже,—
сказал он, с небрежным видом сделал
последнюю затяжку, выбросил
сигарету в открытую дверь и взял кружку
с какао.— Отхватил, какое поискать,
за десять шиллингов.
Переживать приходилось не
одному Сидни. Например, старику Адам-
су нагорело от супруги из-за
промашки с нашими кошками. Миссис
Адаме отличалась большой
чопорностью. И все должно было быть как
у людей, согласно с деревенскими
понятиями. Когда приходили гости
выпить чаю — салфеточки под
кексами, салфеточки под вазами с
цветами, изящные хромированные
ложечки для фруктов — к большой
досаде старика Адамса, который имел
обыкновение спрашивать, что это,
черт дери, за штуковина и чем плоха
его ложка? Она всегда искала случая
улучшить манеры старика Адамса, и
потому-то ее так обрадовало
появление джентльмена в безупречном
охотничьем костюме.
Мы в тот момент опирались на
калитку и неторопливо обсуждали с
Адамсами перспективы ужина в честь
урожая. И когда видение в темно-
розовой охотничьей куртке и
щегольских белых брюках мелкой рысью
приблизилось к нам по дороге, и не
только остановилось, но и
приподняло цилиндр, миссис Адаме чуть не
помешалась от гордости. Он спросил
о Соломоне и Шебе — читал о них,
видел их по телевизору...
Продолжать не имело смысла: при
упоминании их имен Соломон и Шеба
возникли, будто по мановению
волшебной палочки. Не навязчиво — ведь
мы были заняты своим разговором.
Просто перешли бок-о-бок дорогу —
чтобы никто не подумал, будто они
выставляют себя напоказ,— причем
спиной к нам, сосредоточенно
задрав хвосты, внимательно изучая что-
то под изгородью.
— Соломон и Шеба,— кивнул на
них Чарльз, полагая, что нашему
новому знакомому, возможно,
хочется их увидеть.
— Так-так-так! — произнес тот, с
восхищением оглядывая их тылы.—
Соломон и Шеба! Милые ребятки
собственной персоной!
Дернуло же его назвать их
ребятками. Старик Адаме, деревенский
житель с семидесятилетним стажем,
был потрясен таким невежеством
охотника.
— Ты что — и с заду различить не
можешь? — сказал он.
Как,— вопрошал старик Адаме,
когда охотник уехал, а миссис Адаме
в чопорном негодовании удалилась
по дороге в другую сторону,— как
ему теперь с хозяйкой помириться?
Я не знала. Мне хватало своих
неприятностей: Чарльз снова занялся
ручным трудом.
Вдохновленный статьей в журнале
типа «делайте все сами», он начал
ремонтировать кухню. А когда
отремонтировал ее наполовину,
вдохновился другой статьей и начал
мостить двор, оставив мне три розовые
стены, одну грязно-кремовую и пять
дверец от стенных шкафов, которые
он снял, чтобы покрасить, и оставил
прислоненными к стене, чтобы
кошки могли поиграть в лабиринт.
Даже это было не так уж
скверно — двором давно следовало
заняться, а Сидни обещал помочь ему.
И вдвоем, если повезет, они могли
бы управиться за месяц. Но, к не-
счастью, Чарльз решил, что делать —
так уж делать, и без дренажной си-
стемы никак не обойтись. «Простой
V-образной системы,— сказал он.—
157

Д. Teen.
Кошки в
Водосточные трубы укладываются под
землей от углов коттеджа и сходятся
в поглотительном колодце у задней
калитки». И вот тут-то Сидни подал
в отставку.
— Дворы — это ладно,— сказал
он,— но ему бы хотелось дотянуть до
пенсии, и о близнецах позаботиться
надо. Никаких поглотительных
колодцев он для нас копать не станет.
Ну и Чарльз бесстрашно взялся за
дело один. И отлично со всем
справлялся, постольку — поскольку. Две
профессионального вида канавы
сходились к центру и засыпались по
мере того, как он мостил двор, так
ровно и гладко, как мог обеспечить
спиртовой уровень. И работа
продвигалась прямо у нас на глазах. Он
как раз миновал бочку под
водосточной трубой, как его ошеломила мысль,
что приближается время сажать
деревья, а участок еще не подготовлен
под плодовые саженцы, которые он
заказал в веселые беззаботшле
летние деньки.
— Еще часок потрачу на это, а
потом начну копать ямы,— объявил
он как-то утром, напрактикованным
движением взмахивая киркой.
И слово свое сдержал. Часок
спустя, оставив за собой еще четыре фута
канавы с уложенной трубой, но не
засыпанной, поскольку отведенное
на это время истекло, Чарльз
отправился копать ямы под саженцы на
склоне холма. К несчастью, земля
там довольно-таки каменистая, и
отыскать слой почвы, достаточный
для плодового дерева, не так-то
просто. Неделю спустя, когда пришла
открытка с обещанием, что саженцы
готовы, и какого числа их доставить,
Чарльз все еще лихорадочно копал
на фоне неба.
Кухня осталась незавершенной.
Как-то вечером, когда мы ждали
гостей, он выбрал время навесить
дверцы на шкафы. К сожалению, он не
завинтил винты в петлях («Какой
смысл,— сказал он,— когда дверцы
придется снова снимать для покрас-
ки?»), а просто воткнул их в
отверстия. Занимая гостей, я забыла про
это обстоятельство и, исполненная
радушия, полезла в шкаф за кофей-
ными чашками. Чертова дверца чуть
не раскроила мне лоб.
Канава осталась не засыпанной.
Главное — посадить деревья,—
сказал Чарльз,— а двором он может
заняться и зимой.
«Да и в эту узкую ямку способен
провалиться только идиот»,—
возразил он на мое робкое предложение
хотя бы накрыть ее доской во
избежание несчастного случая.
На следующий же вечер он,
торопливо влетев в калитку, угодил в
узкую ямку сам. Соседи всякий раз
едва не ломали ноги — и опасность
учетверилась, когда со временем
настурции замаскировали ловушку. А
Соломон падал в нее практически
каждый день, гоняясь за Шебой по
саду для разминки.
Это, разумеется, было забавно. И
проделывалось нарочно, судя по тому,
как секунду спустя его большая
черная голова выглядывала из
настурций явно в ожидании
одобрительного смеха.
Но было совсем не смешно, когда
однажды вечером мы услышали треск
и отчаянный вопль, а выбежав,
обнаружили в канаве булочника. Но не
нашего постоянного, приятного
толстячка, который умел находить
дорогу среди настурций, страдал
мозолями и имел троих детей, а весьма
недружелюбного субъекта, который,
когда мы помогли ему выбраться из
канавы, сообщил нам, что уже
обслужил всех своих постоянных
клиентов, а теперь вот в нашем конце
деревни подменяет своего партнера,
который приболел. А чего,
собственно, мы затеяли,— спросил он грозно,
когда мы его почистили и вручили
ему оброненную корзину,— слонов
ловим или хотели, чтобы он шею
сломал?
На следующее утро еще до
завтрака Чарльз засыпал канаву, ни словом
не обмолвившись о плодовых
деревьях. Однако он сказал, что
поглотительный колодец придется
отложить до весны, на что старик Адаме,
который задумчиво созерцал его,
облокотившись на калитку, сказал,
что оно и к лучшему, не то кто-
нибудь да провалился бы в него,
пока суд да дело. •
Перевод с английского
Ирины ГУРОВОЙ
158

ПОНЕМНОГУ
О МНОГОМ
Счастливая ошибка
Года три назад
американский студент, выпускник
университета штата Огайо
Майкл Бреслин по сшибке
перегрел керамический тигель,
полный алюминия. Металл,
естественно, расплавился, а
когда остыл, то тигель стал
выглядеть совсем как
металлический. Студент выполнил
анализ и определил, что его
тигель теперь состоит на 25
процентов из алюминия и на
75 процентов из керамики.
Новый материал — один из
так называемых
композитов — обладает лучшими
свойствами обоих своих
«родителей». Исследования
продолжил профессор Глвнн Дэн.
Он установил: этот композит
превосходит алюминий своей
□
□
□
D
□
□
П
□
D
□
□
П
D
D
□
О
□
□
D
□
D
прочностью, особенно при
температурах свыше 600
градусов, обладает низким
коэффициентом теплового
расширения и значительно
лучше поддается обработке, чем
любая керамика.
Ранее уже предлагались
некоторые алюминиево-ке-
рамические композиты, но
тот, который случайно
изготовил Майкл Бреслин, к тому
же самый недорогой,
применим во многих отраслях
промышленности.
Была создана
исследовательская группа, куда
включили, само собой,
первооткрывателя, его профессора и
Хэмиша Фрейзера, видного
специалиста по новым
материалам. Для начала они
окрестили вещество, назвав его
С4. Микроскопический анализ
показал, что он
представляет собою нечто вроде
керамической сети,
переплетенной сеткой из алюминия.
Каждое зерно окисла
алюминия здесь связано с
зернами как керамики, так и
данного металла.
□
□
D
О
□
D
□
□
D
D
D
□
D
□
□
О
D
□
□
□
D
D
Можно также
приспосабливать процесс к производству
этого материала с заранее
заданными свойствами, для
чего нужно изменить
количество кислорода,
участвующего а процессе.
Изобретатели уже
вступили в контакт с
представителями автомобильной и
космической промышленности,
которые охотно продолжают
опыты с новым композитом и
с деталями, изготовленными
из него. Уже очевидно, что а
автомобилях поколения 1006
года впервые будут
применены отдельные детали из С4.
Первыми среди них,
вероятно, окажутся вкладыши
цилиндров и тормоза.
Нынешние алюминиевые блоки
двигателей требуют вкладышей
из кованого металла,
способного хорошо сопротивляться
износу. Но у С* эти
способности заметно выше, 8 то же
время он обладает
значительно лучшей теплоотдачей,
чем керамика. Ясно, что за
«ошибочным)* открытием —
большое будущее.
159

ОДНАЖДЫ...
Сухиро Хонда, основатель
всемирно известной
японской автомобильной
компании «Хонда», вспоминает, как
а 1651 году, в начале своей
карьеры бизнесмена, он
владел вместе со своим
компаньоном Такео Фу/
небольшой фирмой по
производству мотоциклов и
отчаянно нуждался в денежных
фондах для расширения
производства.
Однажды, чтобы как-то
выйти иэ финансовых
затруднений, они с компаньоном
решили официально
обратиться в банк «Мицубиси» за
займом, а чтобы их просьба
была удовлетворена, они
организовали банкет с
гейшами, на который пригласили
банковских воротил иэ
«Мицубиси». В ходе банкета
Хонда и Фуджисава принялись
на потеху публики
рассказывать с небольшой,
экспромтом организованной сцены
весьма старые, с «бородой»,
анекдоты, надеясь, что
банкирам это понравится.
На следующий день Хонда
и Фуджисава снова посетили
банк, твердо уверенные а
успехе, однако вместо
кредитов получили назад свое
заявление с резолюцией, а
которой было написано: «Банк
«Мицубиси» не можвт
доверять фирме, которой
руководят два клоуна».
Генрих Антон Лоренц,
выдающийся голландский
физик, создатель электронной
теории, который в двадцать
два года защитил докторскую
диссертацию,
представляющую крупный вклад в науку,
страшно не любил, когда ему
мешали заниматься научной
работой, но будучи
человеком мягким и деликатным, не
знал, как отвадить своих
сотрудников от привычки
часто, нужно и не нужно,
заходить к нему в кабинет.
Однажды, когда он уже был
директором
исследовательского института а Гарлеме,
Лоренц пришел на работу,
последовал в свой кабинет, а
через пару минут вышел с
листком бумаги, который
приколол на дверь, и снова
скрылся в своем кабинете.
На листке было крупно от
руки написано:
ПРОШУ НЕ БЕСПОКОИТЬ!
В КАБИНЕТЕ НИКОГО НЕТ!
Однажды известного
американского писателя
Синклера Льюиса пригласили
прочесть группе студентов
филологического факультета
Гарвардского университета
лекцию о том, как стать
литератором.
Писатель начал свою
лекцию с вопроса:
— Сколько человек из
присутствующих здесь
по-настоящему хотят стать
писателями?
В зале поднялся лес рук.
— В таком случае,—
сказал Льюис, засовывая свои
заметки в карман,— вот вам
мой совет: идите домой и
пишите,— и с этими словами
покинул аудиторию.
Академик Иван Петрович
Павлов, великий русский
ученый, лауреат Нобелевской
премии, как-то раз. говоря
студентам, что такое
образование, зачем оно нужно и
какая от него польза,
рассказал им следующую
восточную притчу.
Однажды купец иэ
Багдада шел поздно вечером
пустынной дорогой в горах, как
вдруг какой-то неведомый
голос сказал ему: «Наклонись,
подними несколько камешков
и положи их себе в карман.
Завтра утром ты получишь
благодаря им и радость, и
печаль».
Купец решил- исполнить
приказ. Он поднял несколько
камешков и пошел дальше.
Вытащил один иэ них.
Камень оказался крупным
алмазом. Вытащил второй,
третий, четвертый — все они
были или алмазами, или
изумрудами либо рубинами.
И вот тогда купец очень
обрадовался, что поднял
накануне эти камни, и еще более
опечалился. Обрадовался,
что камни оказались
драгоценными, и опечалился,, что
мало их захватил.
— Вот так и
образование,— сказал в заключение
Иван Павлов. — Когда мы пов~
эрослеем, то увидим, что
наши научные знания — это
драгоценные камни, и тогда
пожалеем, что мало
приобрели их.
Однажды сильная волна
обрушилась в открытом море
на двухтрубный каботажный
пароход «Констелейшн» и
смыла за борт старшего
помощника капитана Сида
Горация. К счастью, на помощь
подоспел Джефрис, палубный
матрос. Он прыгнул в море и
вытащил незадачливого
офицера
— Чем мне вас
отблагодарить? — спросил на радостях
Гораций.— Может, объявить
благодарность перед
строем?
— Самоа лучшее, что вы
можете сделать для меня за
свое спасение,— заявил ему
матрос,— так это никому
ничего не рассказывать об этом.
Не дай Бог, узнают другие
матросы, они, пожалуй, меня
самого выбросят за борт.
160