Text
                    HISTORIA
ROSSI С А


STUDIA EUROPAEA СОВМЕСТНЫЙ ПРОЕКТ ГЕРМАНСКОГО ИСТОРИЧЕСКОГО ИНСТИТУТА В МОСКВЕ И ИЗДАТЕЛЬСТВА "НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ" Deutsches Historisches Institut Moskau
Дворянство, власть и общество в провинциальной России XVIII века Новое Литературное Обозрение = 2 0 12 =
УДК 323.31(091)(47+57)"17" ББК 63.3(2)51-282.5 Д24 Редакторы проекта studia europaea Д. Сдвижков, И. Ширле (Германский исторический институт в Москве) Д24 Дворянство, власть и общество в провинциальной России XVIII века / Ред. О. Глаголева и И. Ширле. — М.: Новое литературное обо- зрение, 2012. — 656 с: ил. ISBN 978-5-86793-974-8 Исследовательские работы, составившие настоящий сборник, были представ- лены на международной конференции, организованной Германским историческим институтом в Москве. Анализ взаимоотношений российского провинциального дворянства с властью и обществом в XVIII веке на базе конкретных материалов локальной истории позволяет пересмотреть доминирующие в современной истори- ческой науке взгляды на российское дворянство XVIII века как оторванное от своей среды сословие, переживающее экономический застой и упадок, а на жизнь в про- винции как невежественную, вызывающую у провинциального дворянина чувство ущербности и незащищенности. Освоение новых источников и поворот к новым проблемам истории русской провинции, не заслуживавшим ранее внима- ния исследователей, позволили авторам сборника выйти за грани привыч- ных дихотомий «столица—провинция», «цивилизованное—невежественное» и убедительно продемонстрировать, что история провинции — не марги- нальная тема, а одна из центральных проблем российской истории. Мате- риалы, представленные в сборнике, доказывают, что дворянство, прожи- вавшее в провинции, находилось в центре социальной, экономической и культурной жизни регионов России и играло важную роль в проведении политики правительства на местах. УДК 323.31(091)(47+57)"17" ББК 63.3(2)51-282.5 Авторы, 2012 Оформление. ООО «Новое литературное обозрение», 2012
Предисловие Исследование дворянства в исторической науке последних де- сятилетий переживает своего рода ренессанс. Ученые ставят новые проблемы применительно к европейскому дворянству, формам его существования и созданным им социальным сетям, а также к ста- тусу и функции дворянства в различных обществах Европы1. Весь- ма продуктивным и перспективным выглядит изучение дворянства с точки зрения региональной истории, дающей простор для срав- нения отдельных групп внутри дворянства и их жизненных про- странств2. В нашем сборнике представлены труды конференции, прове- денной Германским историческим институтом в Москве в апреле 2009 года3. Тема, выбранная для нее, — провинциальная Россия как «место действия» дворянства в XVIII веке — привлекла внимание историков из России и Германии. В фокусе их докладов находи- лись и дворяне, проживавшие постоянно в сельских усадьбах, и те из них, кто вел жизнь между городом и деревней, столицами и по- местьями, между регионами внутри империи. Интерес участников конференции был обращен прежде всего к тем местам и простран- 1 hieven D. The Aristocracy in Europe. 1815—1914. New York, 1993; Demel W. Der europäische Adel: Vom Mittelalter bis zur Gegenwart. München, 2005; Idem. Perspektiven der Adelsforschung //Discussions, discussions. Vol. 2. 2009. (Adel im Wandel (16.—20. Jahrhundert) / La noblesse en mutation (XVIe—XXe siècles). URL: http://www.perspectivianet/content/publikationen/discussions/2—2009/demel_ Perspektiven (последнее обращение: 20.12.2011). 2 Frie E. Regionale Adelsforschung in internationaler Perspektive. Traditionale Eliten auf dem Weg ins Europa der Moderne // Hengerer M., Kuhn E. (Hrsg.) Adel im Wandel. Oberschwaben von der Frühen Neuzeit bis zur Gegenwart. Bd. 1. Ostfildern, 2006. S. 17-30. 3 Организаторами выступили Ольга Глаголева, Александр Каменский и Ингрид Ширле; в конференции кроме авторов статей настоящего сборника приняли участие Вероника Долгова, Наталья Сурева, Виктор Мауль и Игорь Юркин.
. Предисловие ствам за пределами столиц, где протекала дворянская жизнь. Не- которые доклады представляли собой case studies из истории того или иного региона, в других обсуждалась специфика дворянской жизни в провинции. Конференция послужила подготовительным этапом проекта «Культура и быт русского дворянства в провинции XVIII века», действующего с 2009 года под нашим руководством. С его первы- ми результатами можно познакомиться на сайте проекта4. Полно- стью его материалы будут опубликованы в двух изданиях этой же серии. Успешному завершению работы над этим томом способство- вали многие коллеги. В первую очередь нам хотелось бы побла- годарить Андрея Владимировича Доронина, Викторию Биркхольц, Майю Борисовну Лавринович, Нателу Копалиани-Шмунк, Бори- са Алексеевича Максимова и Людмилу Михайловну Орлову-Гимон за перевод и редакторскую работу. Ольга Евгеньевна Глаголева и Ингрид Ширле 4 В настоящее время открыт доступ к части страниц сайта-базы данных: http : //adelwiki. dhi - moskau. de.
1 ВВЕДЕНИЕ
Ольга Евгеньевна Глаголева Дворянство, власть и общество в провинциальной России XVIII века: Подходы и методы изучения* Наше понимание российского дворянства XVIII века и его от- ношений с государством и обществом в значительной степени сформировано трудами двух исследователей — Марка Раеффа и Юрия Михайловича Лотмана. Эти два основоположника социаль- ной и культурной истории дворянства в России XVIII века не толь- ко дали нам базовые научные концепции, на которые до сегодняш- него дня опираются исследователи, но и предопределили наше эмоциональное отношение к изучаемому периоду и его проблемам. В своем фундаментальном труде Происхождение русской интелли- генции: Дворянство восемнадцатого века М. Раефф писал, что «не- сформированность дворянства как самостоятельного сословия пре- допределила оторванность обыкновенного дворянина от своих корней и его зависимость от государства», что в конечном итоге «послужило питательной средой для зарождения интеллигенции»1. Высказанная почти полвека назад, эта точка зрения находит раз- витие и в современных публикациях ведущих западных историков. Так, Элиза Виртшафтер в своем исследовании о социальной струк- туре российского общества дореволюционного периода подчерки- вает, что «образы отчуждения, оторванности от реальности, эконо- мического застоя, упадка и кризиса (с которыми ассоциируется наше представление о дворянстве XVIII века. — О.Г.) возникают из- за многообразия и неустойчивости дворянских типов», общими для которых, однако, являются «отсутствие четких социальных пара- метров и сопутствующие незащищенность и неопределенность дворянского статуса»2. Парадигма ущербности и незащищенности * Данная статья написана на основе доклада, прочитанного автором во время открытия международной конференции «Дворянство, власть и общество в провинциальной России XVIII века», проходившей в Москве 23—25 апреля 2009 года. 1 RaeffM. Origins of the Russian Intelligentsia: The Eighteenth-Century Nobility. New York, 1966. P. 106—107 (здесь и далее, если не оговаривается специально, перевод мой. — О*Г.). МкШ Social Identity in Imperial Russia DeKalb (111.), 1997. P. 29,
1 0 Ольга Евгеньевна Глаголева становится наиболее сильной в отношении дворянства провинци- ального, чьи привычки, образ жизни и вкусы традиционно ассоци- ируются с неразвитостью, невежеством и скукой3. Ю.М. Лотман в книге Беседы о русской культуре. Быт и тради- ции русского дворянства (XVIII — начало XIX века) и других работах дает намного более поэтический образ представителей дворянского сословия в России. Рассматривая быт и традиции дворянства как пространство культуры, включавшее в себя сферу социального об- щения, нормы практического бытия, а также интеллектуальное, нравственное и духовное развитие, Лотман показывает, что «мир идей неотделим от мира людей, а идеи — от каждодневной реаль- ности»4. Вместо картин ущербности и ограниченности жизни в провинции Лотман рисует мир символов и поэзии, в котором «представление, что ценность личности — в ее самобытности, не- повторимости, в тех качествах, для которых Карамзин нашел новое слово — "оригинальность", было чертой, в которой выразился [XVIII] век»5. Даже малообразованные «провинциалы» приобрета- ют в изображении Лотмана черты трогательные и самоценные. Две культурные традиции, связанные с отношением к заимствованию приходящих с Запада идей и вещей, определяли взаимоотношения между людьми и одновременно, по мнению Лотмана, разделяли русское дворянское общество в конце XVIII века6. Заимствованные на Западе модели поведения не становились органичной частью жизни русского дворянина, но, оставаясь в большой степени чуже- родными, ощущались им как «иностранные», что привносило в его бытовое поведение элементы театрализации и двойственности7. В итоге это также вело к отчуждению дворянина от своих корней, 3 Теория «неотмщенной обиды» (ressentiment, термин Ницше) и собствен- ной ущербности как основ русского национального самосознания наиболее ярко выражена в статье Л. Гринфелд: Greenfeld L. The Formation of the Russian National Identity: The Role of Status Insecurity and Ressentiment // Comparative Studies in Society and History. Vol. 32. 1990. P. 549—591. См. также: Newlin Th. The Voice in the Garden: Andrei Bolotov and the Anxieties of Russian Pastoral, 1738— 1833. Evanston (111.), 2001. 4 Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского двор- янства (XVIII - начало XIX века). СПб., 1994. С. 10. 5 Там же. С. 214. 6 Там же. С. 312. 7 Лотман Ю.М. Поэтика бытового поведения в русской культуре XVIII ве- ка // Из истории русской культуры. Том IV (XVIII — начало XIX века). М., 2000. С. 540-543.
Дворянство, власть и общество в провинциальной России 1 1 от традиционной русской культуры. «Двойственность восприятия» русского дворянина ярко выразилась в отношении к «своему» и «чужому», «старому» и «новому» и, наконец, в дихотомии «провин- ция—столица». Появившаяся у дворянина в результате освобожде- ния от обязательной службы возможность выбора «стиля поведе- ния» предполагала тем не менее разные модели поведения для «московского барина» в отставке и «помещика» в своей усадьбе, т.е. для жизни в столице и в провинции8. Мощное воздействие взглядов М. Раеффа и Ю.М. Лотмана на последующее развитие историографии русского дворянства XVIII века вызвало ощутимую в последнее время потребность в проверке, уточнении и даже, возможно, пересмотре выдвинутых ими положений на базе накопленных знаний и ставших сегодня доступными новых источников. В первую очередь представляются необходимыми критическое переосмысление концепции отчужде- ния русского дворянства от своей среды и пересмотр традицион- ных взглядов на провинциальное дворянство XVIII века9. Так как труды Раеффа и Лотмана были построены главным образом на интерпретации материалов, отражающих историю элиты русского дворянства, особую важность приобретает задача теоретического освоения комплексов источников, сконцентрированных в про- винциальных архивах, и других малоизученных коллекций до- кументов о дворянстве, жившем в русской провинции. Задачу пе- ресмотра истории русского дворянства в контексте локальной 8 Там же. С. 571. 9 Актуальность подобного переосмысления подтверждается публикацией, уже после написания данной статьи, подборки статей о русском дворянстве XVIII века {Forum: The World of the 18th-Century Nobility) в журнале Kritika в 2010 году: Marrese M.L. "The Poetics of Everyday Behavior" Revisited: Lotman, Gender, and the Evolution of Russian Noble Identity // Kritika Vol. 11. 2010. P. 701— 740; Fedyukin I. "An Infinite Variety of Inclinations and Appetites": Génie and Governance in Post-Petrine Russia // Ibid. P. 741—762; Reaction by Dixon S. Practice and Performance in the History of the Russian Nobility //Ibid. P. 763—770. Все три статьи подвергают сомнению тезис Раеффа об отчуждении дворянства и про- тиворечиях между ним и монархией; статьи Маррезе и Диксона включают в себя также развернутую критику и пересмотр утверждения Лотмана о том, что дворянин «послепетровского времени» ощущал себя «иностранцем в своей собственной стране»; авторы убедительно доказывают, что усвоение «европей- ского» образа жизни русской элитой привело не к «дуальному ощущению», а к способности русского дворянства ассимилировать европейскую культуру без необходимости отказываться от национальных традиций (Marrese M. L. "The Poetics of Everyday Behavior" Revisited. P. 705, 738).
1 2 Ольга Евгеньевна Глаголева истории поставили перед собой организаторы международной конференции «Дворянство, власть и общество в провинциальной России XVIII века», организованной Германским историческим институтом (Deutsches Historisches Institut Moskau) в Москве 23— 25 апреля 2009 года. Исследовательские работы, представленные на конференции учеными из разных стран, составили настоящий сборник. Проблемы подходов, терминологии и дефиниций Необходимость обсудить на широком научном форуме про- блемы, связанные с изучением дворянства, власти и общества в провинциальной России XVIII века, определялась в большой сте- пени существованием различных традиций их осмысления пред- ставителями различных научных школ. Так, традиционное несов- падение подходов и методов в изучении истории России между российской (советской) и западной научными школами, кажуще- еся привычным для недавнего прошлого, не преодолено, по мне- нию некоторых исследователей, и сегодня. Американский исто- рик Дэвид Ранзел в статье с многозначительным названием Единое научное сообщество: Пока нет пишет, что обсуждение на страни- цах печати и на научных форумах фундаментального труда Бори- са Николаевича Миронова Социальная история России периода империи (XVIII — начало XX в.)10 отчетливо продемонстрировало «не срастание, а, вероятно, увеличение разрыва между западными и российскими подходами к истории России»11. Во времена Со- ветского Союза, несмотря на то что общение советских истори- ков с их западными коллегами было крайне затруднено, обе груп- пы, по мнению Ранзела, двигались в своих научных поисках примерно в одном направлении — от политической, дипломати- ческой и интеллектуальной истории, которая интересовала иссле- дователей в 1950—1960-е годы, к проблемам социальной истории в 1970—1980-е годы, — хотя представители этих групп и приходи- 10 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII — начало XX в.): Генезис личности, демократической семьи, гражданского обще- ства и правового государства: В 2 т. СПб., 1999. 11 Ransel D.L. A Single Research Community: Not Yet // Slavic Review. Vol. 60. 2001. P. 550-557.
Дворянство, власть и общество в провинциальной России 1 3 ли нередко к различным выводам в зависимости от понимания задач исторического исследования. Развал коммунистического режима и прекращение контроля партии над обществом в России предопределили обращение российских историков к таким ранее запрещенным или непопулярным темам, как монархия и царская семья, сословия священников и купцов, история предприни- мательства и частная жизнь. Многие традиционные темы также требовали переосмысления, учебники истории нуждались в пере- писывании. Обращение к новой исторической проблематике в России совпало с поворотом интереса западных историков в 1990-х годах к культурной истории и постструктурализму, обыч- но обозначаемому как «лингвистический поворот». В то время, когда российские ученые, по мнению Ранзела, испытывали ост- рую потребность в более ясном, неидеологизированном понима- нии своего прошлого и создании истории России, покоящейся на твердом основании «исторической правды», их западные коллеги увлеклись освоением подходов из таких смежных областей зна- ний, как литературоведение и культурология, антропология и лингвистика, которые «дестабилизировали» историческое знание, уводя исследователей из сферы фактов и однозначных интерпре- таций в область гибких категорий и концептуальных догадок12. Данный разрыв в подходах и задачах исторической науки в Рос- сии и на Западе особенно чувствуется применительно к исследо- ваниям по региональной истории России. Американская иссле- довательница Сьюзан Смит-Питер, с энтузиазмом приветствуя появление на свет множества новых изданий по истории отдельных регионов, отмечает стремление российских историков к накоп- лению и освоению нового эмпирического материала, особенно почерпнутого в архивных исследованиях. При этом, однако, рос- сийские историки, по мнению Смит-Питер, нередко игнорируют достижения современных теорий исторического анализа. В то же время их западные коллеги преимущественно обращаются к новым теоретическим подходам, нередко забывая подкреплять свои рас- суждения основательным фактологическим базисом. В результате, резонно замечает исследовательница, «на Западе мы имеем дело с теорией без местного материала, в России мы видим местный мате- риал без теории»13. 12 Там же. Р. 551-553. 13 Smith-Peter S. How to Write a Region: Local and Regional Historiography // Kritika Vol. 5. 2004. P. 527-542, цит. р. 541.
14 Ольга Евгеньевна Глаголева Трудности, переживаемые современной исторической наукой в осмыслении истории российской провинции XVIII века, во мно- гом увеличиваются из-за отсутствия ясного представления о том, что же является объектом исследования и в рамках какой дисцип- лины (или субдисциплины) эти исследования проводятся. Исто- рия русской провинции, провинциальная история, локальная история России, краеведение, историческое краеведение, региональная исто- рия, регионоведение, регцонология, местная история и даже местогра- фия — эти и подобные им названия применяются в многочислен- ных и разнообразных работах, обсуждающих проблемы истории отдельных регионов России. Более того, толкование этих дисцип- лин и субдисциплин, а также сфер их «интересов» встречается са- мое разнообразное и даже противоречивое. Так, Александр Бори- сович Каменский в своей книге о жителях Бежецка в XVIII веке осторожно уходит от определения того, как назвать интересующую его область знания. Он пишет в предисловии: «...априорная уста- новка на то, что я занимаюсь микроисторией, локальной истори- ей, антропологией города или историей повседневности, была бы не менее вредна, чем если бы я приступил к этому исследованию с некой уже готовой концепцией повседневной жизни русского го- рода XVIII в.»14. Тем не менее Каменский предлагает строго разде- лять «местную» и «локальную» истории. «Во второй половине [XVIII] столетия [...] зарождается [...] направление, впоследствии получившее название "Провинциальная историография XVIII в." [...] [и] это стало началом того, что в наши дни именуют местной историей, или краеведением (не путать с локальной историей!)»15 — восклицает историк и далее приводит определение двух подходов, принятых в локальной истории и отличающих ее от краеведения. Первый из них, в определении Лорины Петровны Репиной16, ци- тируемом А.Б. Каменским, ...«подходит к проблеме со стороны индивидов [...] и имеет предме- том исследования жизненный путь человека от рождения до смер- ти, описываемый через смену социальных ролей и стереотипов поведения и рассматриваемый в контексте занимаемого им на том 14 Каменский А.Б. Повседневность русских городских обывателей. Истори- ческие анекдоты из провинциальной жизни XVIII в. М., 2006. С. 20. 15 Там же. С. 13. 16 Репина Л.П. «Новая историческая наука» и социальная история. М., 1998. С. 64-65.
Дворянство, власть и общество в провинциальной России 1 5 или ином этапе жизненного пространства. Второй подход отталки- вается от раскрытия внутренней организации и функционирования самой социальной среды [...] включая исторический ландшафт [...] и социальную экологию человека, весь микрокосм общины, все многообразие человеческих общностей, неформальных и формаль- ных групп, различных ассоциаций и корпораций». Именно это на- правление получило свое воплощение в трудах историков [...] лес- терской школы, в частности в работах ее главы Ч. Фитьян-Адамса17. Однако если мы взглянем на труды самого Чарльза Фитьян- Адамса, в частности на его основополагающую работу Переосмыс- ление английской локальной истории, то мы увидим, что английский ученый употребляет термин локальная история как для обозначения исторических поисков, которые ведутся историками-любителями и традиционно называются в России краеведением, так и для «ака- демической» отрасли исторической науки, занимающейся пробле- мами истории регионов18. Более того, в современной англоязычной литературе термин локальная история нередко используется имен- но для обозначения работ краеведческого характера и противопо- ставляется региональной истории, которая в этом случае выступает в качестве «научной» альтернативы подходам историков-непрофес- сионалов. Так, упоминавшаяся выше С. Смит-Питер уже в первых строках своей статьи с говорящим названием «Как "писать" реги- он: Локальная и региональная историография» дает точное опре- деление того, как она понимает данные термины: «Региональная история (regional history) — это история регионов в рамках теорети- ческого и сравнительного подходов». Ее исследовательница проти- вопоставляет «русской историографической традиции локальной истории, известной как краеведение» («the Russian historiographical tradition of local history known as kraevedenie»)19. Автор при этом ссы- лается на работы российских исследователей Аллы Александров- ны Севастьяновой и Александра Николаевича Зорина20. Как видим, 17 Каменский А.Б. Повседневность русских городских обывателей. С. 17. 18 Phythian-Adams Ch. Re-thinking English Local History. Leicester, 1987. 19 Smith-Peter S. How to Write a Region: Local and Regional Historiography. P. 527. 20 Севастьянова A.A. (Отв. ред.) Региональная история в русской и зару- бежной историографии: Тез. докл. междунар. науч. конф., 1—4 июня 1999 г. Ч. 1—2. Рязань, 1999; Зорин А.Н. и др. Очерки городского быта дореволюцион- ного Поволжья. Ульяновск, 2000.
1 б ; Ольга Евгеньевна Глаголева у Смит-Питер толкование термина локальная история диаметраль- но противоположно толкованию Каменского, причем оба автора подкрепляют свои определения ссылками на противоположную сторону историографической традиции. Если термины локальная история и региональная история име- ют вполне «академический» и эмоционально нейтральный харак- тер, то термин провинциальная история несет в себе весьма ощути- мую оценочную нагрузку, идущую от негативного багажа слова «провинция». Людмила Олеговна Зайонц в своих работах по исто- рии понятия «провинция» убедительно доказывает, что, благодаря отмене в России провинции как административной единицы по реформе 1775 года, это слово вышло за пределы термина и начало жить «как открытая лексическая форма, порождающая свое тексто- генное пространство». Уйдя из административной лексики, суще- ствительное «провинция» появилось в словарях конца XVIII века как синоним слова «деревня», постепенно приобретая негативный характер, который закрепился в русской литературе, и, при посте- пенном срастании грамматической функции слова с поэтической, получило устойчивую эмоциональную и стилистическую окраску. Автор подмечает, что, благодаря углубленному интересу к истории «глухих провинциальных уголков», возникшему в России в начале XX века вокруг публикаций журналов Столица и усадьба, Старые годы и других, культурное пространство провинции было объявле- но чем-то вроде «национального заповедника» и обрело свой осо- бый «хронотоп», в результате чего «движение в направлении сто- лица > глубинка фактически означало путешествие во времени (чем дальше [от столицы. — О.Г.], тем ближе к 'седой старине')...». Одновременно поиски в сведениях об уездном быте, усадебной культуре и тому подобном «типичного, характерного, определяю- щего привели к своеобразной 'сублимации' материала: он транс- формировался в галерею культурных символов»21. Закреплению негативного значения слова «провинция» в боль- шой степени способствовал также концепт «красного угла», ха- 21 Зайонц Л.О. Русский провинциальный «миф» (к проблеме культурной типологий) // Белоусов А.Ф., Абашев В.В., Цивьян Т.В. (Сост.) Геопанорама русской культуры: Провинция и ее локальные тексты. М, 2004. С. 427—456, цит. с. 428, 431; Она же. «Провинция» как термин // Белоусов А.Ф. (Сост.) Русская провинция: миф — текст — реальность. СПб., 2000. С. 12—20; Она же. История слова и понятия «провинция» в русской культуре // Russian Literature: «Provineija». Vol. 53. 2003, P, 307-330, цит. с. 314, 316, 320,
Дворянство, власть и общество в провинциальной России... 1 7 рактерный для русской культурной мифологии. Жесткая иерархия социальных отношений, активно внедрявшаяся усилиями цент- ральной власти в русское сознание начиная с XVIII века, сыграла тут не последнюю роль. Как в каждой избе или дворянском доме существовал «красный угол» — сакральное место, где помещались иконы и усаживались самые почетные гости, — так и в стране су- ществовал свой «красный угол» — столица, где наряду с правитель- ственными указами и распоряжениями появлялись «лучшие» идеи, нормы, моды, распространявшиеся затем на всю страну, и куда сте- кались «лучшие» люди и продукты всех отраслей функционирова- ния государства22. «Миф провинции» нашел свое яркое воплощение в сложив- шемся к XIX веку устойчивом стереотипе провинциальности. Его анализу уделяется в последнее время все возрастающее внимание. Однако определить суть феномена с научной точки зрения оказы- вается не так легко: всеми чувствуемый смысл почти не укладыва- ется в привычные рамки научной терминологии. Так, в недавней статье Михаила Викторовича Строганова Провинциализм / провин- циальность. Опыт дефиниции делается попытка разграничить как термины, вынесенные в заглавие, так и явления, которые ими обозначаются. Исследователь пишет: Провинциализм — это осознанное стремление жителя провин- ции возместить недостатки своего местожительства [...] некоей ам- бициозностью, родственной амбициозности «маленького челове- ка». Житель областного центра ощущает свою недостаточность перед столичным и вламывается (sic! — О.Г.) в амбицию перед жи- телем районного центра (и так — по цепочке — до бесконечности). С другой стороны, провинциальность — это не ощущаемое и не осоз- наваемое самим жителем провинции отставание от жизни. Напри- мер, в то время, когда в столицах началась мода на культурологию, провинция все еще жила [...] поэтикой, за которую с еще большей степенью устарелости выдаются «художественные ценности». Но не агрессивная провинциальность все-таки гораздо симпатичнее и поправимее, чем агрессивный провинциализм. Провинциализм — это, таким образом, точка зрения самого жителя провинции; про- винциальность заметна только «со стороны» «столицы». Провин- 22Подробнее см. в моей работе: Glagoleva O.E. Dream and Reality of Russian Young Provincial Ladies, 1700-1850, Pittsburgh (Pa), 2000. R 10-11,
1 8 Ольга Евгеньевна Глаголева циализм вызывает резко негативную оценку (сатира, гротеск-обли- чение), провинциальность же [...] вызывает то, что можно было бы назвать снисходительной иронией23. Резюмируя суть этих определений, приходится признать, что обе предложенные дефиниции не несут в себе ничего нового, а скорее отражают эмоционально-оценочный стереотип, выработан- ный более столетия назад. Оба явления, рассмотренные автором, оцениваются им как негативные, хотя он и признается, что провин- циальность — исключительно «не агрессивная» (у автора именно так; бывает, видимо, и агрессивная) — «симпатичнее» провинци- ализма. В такой трактовке жителям провинции не остается ниче- го, кроме проявления амбициозности или агрессии, в силу их гео- графической обреченности на «отставание от жизни». Данную точку зрения, увы, трудно признать за результат глубокого научного анализа. Приведение столь обширной цитаты было бы здесь неумест- ным, если бы попытка М.В. Строганова предложить новую трак- товку категорий «провинциальность» и «провинциализм» была явлением единичным. Увы, большинство предлагаемых сегодня способов категоризовать оппозиции «центр—провинция», «столич- ный—провинциальный» не идут дальше размышлений на уровне «передовой—отсталый». Пристальный взгляд на материалы локаль- ной истории уже не раз убеждал, однако, что стереотипы плохо отражают динамику и комплексность исторических процессов, происходивших в провинции24. Л.О. Зайонц, анализируя «семантический дрейф» понятия «провинция», отмечает, что некоторые словари иностранных язы- ков, изданные в России в конце XVIII века (то есть уже после от- мены административной единицы, существовавшей в России на протяжении почти всего столетия), характеризуют его как «неиз- вестный в России европеизм». Зайонц определяет этот факт как 23 Строганов М.В. Провинциализм / провинциальность: Опыт дефини- ции // Белоусов А.Ф. (Сост.) Русская провинция: миф — текст — реальность. С. 30-37, цит. с. 34. 24 См., например, мои работы: Глаголева O.E. Горькие плоды просвещения: Три женских портрета XVIII века // Социальная история. Женская и гендер- ная история: Ежегодник. М., 2003; Glagoleva O.E. Dream and Reality; Eadem. Imaginary World: Reading in the Everyday Life of Russian Provincial Noblewomen, 1750—1825 // Rosslyn W. (Ed.) Women and Gender in 18th-century Russia Ashgate, 2003.
Дворянство, власть и общество в провинциальной России 19 «уникальное свидетельство того процесса, который можно назвать поиском семантической ниши»25. Интересно, однако, подчеркнуть, что, обретя свою семантическую нишу в России, бывший «европе- изм», являвшийся по логике культурных заимствований XVIII века феноменом «положительным», по крайней мере в традиционной оценке культурных «трансферов» с Запада в Россию, получил од- новременно и диаметрально противоположный лингвистический и культурологический смысл. Из «европеизма», то есть воплоще- ния «прогресса», провинциализм превращается в показатель «от- сталости». Очевидно, что тут налицо и уникальное свидетельство неодновекторности культурных трансферов, адаптация «чужого» со знаком «минус», факт превращения при заимствовании «положи- тельного» в «отрицательное», «прогрессивного» в «отсталое». Справедливости ради следует отметить, что изменение се- мантического наполнения понятия «провинция» происходило па- раллельно и на Западе, однако приобретение понятием оценочно- негативного смысла в русской традиции имело, похоже, свои исторические причины, независимые от его трансформаций в ев- ропейских языках. Последние проанализировал в своей статье ни- дерландский славист Биллем Вестстейн (Willem G. Weststeijn) на примере словоупотребления в английском, французском, немец- ком и нидерландском языках. Как в XVIII веке, так и в настоящее время слово «провинция» широко употребляется в европейских странах для обозначения политико-административной, а также церковно-административной территориальной единицы. В этом значении слово имеет нейтральные, смыслообразующие характе- ристики. Кроме того, слово «провинция» имеет расширительное употребление как обозначение сельской местности или как проти- вопоставление городу. Наиболее ярко это проявляется в немецком и нидерландском языках, поскольку в соответствующих странах центральная власть не обладает решающим влиянием на полити- ческой арене. Во Франции, стране с гораздо более сильной цент- ральной властью, слово «провинция» приобрело значение «вся страна, кроме столицы». Однако и в этом семантическом поле сло- во имеет нейтральный, фактический смысл. Тем не менее, как и в русском языке, в европейских языках сложилась устойчивая тра- диция нагружать слово эмоционально-оценочными характеристи- 25 Зайонц Л.О. История слова и понятия «провинция» в русской культуре. С. 316.
2 0 Ольга Евгеньевна Глаголева ками, когда «речь идет о пренебрежительном отношении горожа- нина к глупому, ограниченному деревенщине или столичного жи- теля ко всем остальным»26. Негативное восприятие «провинции» как играющей «вторич- ную» роль в истории страны предопределило на долгие годы и вос- приятие «провинциальной истории» как «немагистрального» на- правления в истории России, чего-то маргинального и потому не заслуживающего серьезного осмысления с теоретических высот исторической науки. К счастью, ситуация в последнее время замет- но меняется, и как региональные, так и центральные издательства выпускают все большее количество литературы по истории ре- гионов. Выбирая в качестве объекта изучения определенный регион или какие-то аспекты его истории, исследователи вполне обосно- ванно сравнивают свой объект с соседними или близкими и неред- ко подчеркивают их общие, «типические черты». Выявление об- щих, «родовых» черт, характерных для различных «нестоличных» регионов страны и позволяющих говорить об особом культурном контексте русской провинции, дает плодотворные результаты, если используется наряду с другими подходами, накопленными в ре- зультате развития такого научного направления, как локальная или региональная история. Этот подход, однако, нередко использует- ся в работах, авторы которых видят свою задачу в поиске и «откры- тии» в изучаемом регионе подтверждений процессам, которые про- текали в рамках «большой» истории России, — проникновения в провинцию идей Просвещения, распространения в регионе куль- туры и образования, развития капиталистических отношений и так далее. В подобных исследованиях объектом являются процессы истории макроуровня, нашедшие свое воплощение на уровне ло- кальном. Данный подход свойствен не только и даже не столько краеведческим работам, сколько «историям» отдельных регионов, продолжающим традицию советской исторической науки, хотя авторы подобных работ нередко обозначают дисциплину, в рамках которой они написаны, как регионоведение, локальная история и тому подобное, сознательно отделяясь от краеведения. 26 Вестстейн В. Слово «провинция» в некоторых западноевропейских язы- ках (английском, французском, немецком и нидерландском) // Белоусов А.Ф., Абашев В.В., Цивьян Т.В. (Сост.) Геопанорама русской культуры. С. 497—502, цит. с. 500—501.
Дворянство, власть и общество в провинциальной России... 2 1 При активизировавшихся научных контактах между россий- скими и западными историками проблема дефиниций усложняет- ся также отсутствием устойчивой традиции перевода терминов, употребляемых, в частности, в английском языке (сегодня наибо- лее влиятельном в сфере научного общения), на русский язык и обратно с русского на английский. В отдельных случаях это при- водит к смещению смысла даже в таких базовых понятиях, как, например, «дворянство». Так, Теодор Тарановский заметил, что в трудах англоязычных историков о русском дворянстве нередко происходит взаимозамещение терминов gentry и nobility, landlord и state servitor, употребляемых как синонимы. Это ведет к тому, что, подвергая анализу данные о дворянах-землевладельцах, некоторые исследователи делают выводы о сословии в целом. Указывая на факт серьезной стратификации дворянства в России в XVIII— XIX веках, Тарановский видит необходимость четко разграничить употребление таких терминов, как the hereditary nobility («потом- ственное дворянство»), the landed gentry («поместное дворянство») и the personal nobility («личное дворянство»), отмечая также наличие большой группы безземельного потомственного дворянства на го- сударственной службе, к которому часто применяется термин the state servitors11. Обратная тенденция выражается в заимствовании иностранных терминов для обозначения специфически российских явлений или социальных институтов. Так, употребление некоторы- ми российскими исследователями термина «джентри» по отноше- нию к российскому дворянству этого периода — как к сословию в целом, так и к отдельной его части — является исторически некор- ректным и представляется нецелесообразным. Чрезвычайное увле- чение отдельных российских историков заимствованием англий- ских слов и выражений нередко приводит к возникновению не общего языка общения между российскими и западными коллега- ми, а, наоборот, новых моментов взаимонепонимания. Заимству- емые термины зачастую употребляются в семантически ограничен- ном варианте и приобретают характерные для русского языка грамматические формы, что искажает их изначальный смысл и сферу применения. К привычным дихотомиям «столица—провинция», «передо- вое—отсталое», «культурное—невежественное» добавляются про- 27 Taranovski Th. Nobility in the Russian Empire: Some Problems of Definition and Interpretation // Slavic Review. Vol. 47. 1988. P. 314-318.
2 2 Ольга Евгеньевна Глаголева блемы «культурного трансфера» с Запада и российской «отстало- сти» в период эпохи Просвещения. Последняя нередко усиливалась российскими мыслителями прошлого и продолжает подчеркивать- ся современными историками в устойчивой традиции русского самобичевания, а в западных работах иногда мягко называется «оригинальностью» — вероятно, из соображений политической корректности. Примеры подобного рода процитированы в статье Клауса Шарфа, приводящего высказывание Петра Яковлевича Чаадаева о том, что «русские не добавили ни одной идеи в копил- ку идей человечества», и вторящую ему цитату из книги нашего современника, британского профессора Саймона Диксона о модер- низации России в XVIII веке: «Вследствие своей оригинальности практически ни один русский текст не входит в пантеон европей- ской политической мысли»28. Если уж русские «в целом» не смог- ли ничего дать миру, то что же говорить о провинциальных дворя- нах XVIII века, большинство из которых, по распространенному до сих пор мнению, были неграмотными? Этот клубок стереотипов подводит нас вплотную к необходимости разбираться с проблемой провинциализма, «природа» которого, по мнению Майкла Кугле- ра, «еще совершенно не прояснена» даже на материалах европей- ской истории29. Отсутствие общей методологии и теоретического осмысления проблем провинциальной истории России требует, по мнению американской исследовательницы Анн Лоунсберри, созда- ния специальной дисциплины «провинциальных исследований» (provincial studies), так как русская провинция до сих пор остается «вопросом без ответа»30. Терминологическая неразбериха, существующая на сегодняш- ний день в трудах по локальной, региональной или провинциаль- 28 Шарф К. Монархия, основанная на законе, вместо деспотии. Трансфер и адаптация европейских идей и эволюция воззрений на государство в России в эпоху Просвещения // Доронин A.B. (Отв. сост.) «Вводя нравы и обычаи Европейские в Европейском народе». К проблеме адаптации западных идей и практик в Российской империи. М., 2008. С. 9. 29 Kugler M. Provincial Intellectuals: Identity, Patriotism, and Enlightened Peripheries // The Eighteenth Century: Theory and Interpretation. Vol. 37. 1996. P. 156-173. 30 Lounsbery A. «No, This Is Not the Provinces!» Provincialism, Authenticity, and Russianness in Gogol's Day // The Russian Review. Vol. 64. 2005. P. 259—280 («the very fact that contemporary Russian scholarship perceives a need for something called "provincial studies" suggests that the Russian province continues to be figured as an unanswered question...»).
Дворянство, власть и общество в провинциальной России 2 3 ной истории России, хорошо отражает степень «молодости» дан- ной отрасли исторической науки, ту ее ступень, на которой пока еще не разработаны ни терминологический аппарат, ни теорети- ческие подходы, ни даже собственно предмет осмысления. Крат- кий обзор подходов и методов, применявшихся в течение уже бо- лее чем полувековой истории этого направления на Западе, может быть полезен для становления и развития локальной истории в России. История возникновения и развития локальной истории в западноевропейской традиции Локальная история как научное направление начала развивать- ся в Англии после Второй мировой войны. В 1948 году произошло два важных в этом отношении события: было открыто отделение английской локальной истории в Лестерском университете во главе с профессором Уильямом Хоскинсом (W.G. Hoskins) и была осно- вана Постоянная конференция по локальной истории (Standing Conference for Local History), предшественница Британской ассоци- ации локальной истории. Этими событиями локальная история как бы разделилась на два потока: Лестерская школа стала разрабаты- вать подходы и методы локальной истории как «академической» научной дисциплины, а Конференция повела активную работу по накоплению и пропаганде фактов местной истории, опираясь на историков-любителей и энтузиастов. Последнее направление орга- низационно оформило многовековую традицию английской ло- кальной истории, уходящую корнями в так называемую «антиквар- ную традицию» (antiquarian tradition), выдвигавшую на первый план фиксирование и коллекционирование фактов, а не их интерпрета- цию. Данное направление, однако, накопило огромный материал по генеалогии, семейной истории и истории повседневности, что позволило публиковать многочисленные журналы краеведческого характера и многотомные издания, такие как, например, Victoria County History (История графства Виктория, 73 тома за 1932— 1977 годы)31. 31 Beckett J. Local History, Family History and the Victoria County History: New Directions for the Twenty-first Century // Historical Research. Vol. 81. 2008. P. 350— 365, здесь р. 355.
24 Ольга Евгеньевна Глаголева «Академическая» локальная история, в отличие от «антиквар- ной», меньше всего была «озабочена складированием (stockpiling) индивидуальных, детализированных, региональных, локальных или приходских историй», как подчеркивал Ч. Фитьян-Адамс32. Главное концептуальное новшество «академической» школы ло- кальной истории можно грубо определить как переход от количе- ственного подхода к качественному, от накопления фактов к их интерпретации. На этом пути, однако, с самого начала, по выра- жению Герберта Финберга, возникло «напряжение между "локали- зованной национальной историей" и "локальной историей как таковой"»33. Традиция рассматривать процессы, характерные для национальной истории, на локальном уровне нашла отражение в работах таких авторов, как Фрэнк Стентон, Элеонора Карус-Уил- сон, Джон Плам и другие34. К примеру, Джонатан Чамберс в сво- ем исследовании о графстве Ноттингемшир в XVIII веке поставил своей целью ...показать развитие локальной истории в период, предшествовав- ший индустриальной революции, на фоне национальной истории и [выявить] локальный материал, который не может интерпретиро- ваться как факт национальной истории или дополнение к ней и потому традиционно исключается из существующего [историче- ского] знания. В то же время Чамберс подчеркивал, что его намерение состо- ит в «использовании локальной истории в угоду общей истории», и адресовал свою книгу тем историкам, которые расценивают ло- кальную историю как средство, а не как «конечную цель» знания35. Таким образом, Чамберс не отходил от традиционных методов «об- щей» истории, лишь обогащая ее локальным материалом. Историки Лестерской школы не были, однако, удовлетворены таким подходом. Их интересовала «провинция сама по себе», при- 32 Phythian-Adams СИ. (Ed.) Societies, Cultures and Kinship, 1580—1850. Cultural Provinces and English Local History. Leicester, 1993. P. [xi]. 33 Finberg H.P.R. The Local Historian and His Theme. Leicester, 1952. P. 3. 34 Stenton KM. Anglo-Saxon England. 2nd ed. Oxford, 1947; Carus-Wilson EM. Medieval Merchant Venturers. London, 1967; Plumb J.H. England in the Eighteenth Century. London, 1950. 35 Chambers J*D. Nottinghamshire in the Eighteenth Century. Routledge* 1966. R xxiiL
Дворянство, власть и общество в провинциальной России 2 5 чем в большом хронологическом срезе и в своей целостности. Финберг писал: «Дело локального историка, как я его вижу, состо- ит в том, чтобы восстановить в собственном сознании и изобразить для читателя Происхождение, Развитие, Упадок и Смерть локаль- ного сообщества»36. По этому принципу был написан ряд интерес- ных работ, отражавших историю конкретных мест или сообществ на протяжении длительных отрезков времени37. В конце 1950-х годов наметился новый поворот в развитии английской локальной истории — активное освоение ею достиже- ний французских историков, и в первую очередь ученых, объеди- нившихся вокруг издаваемого в Париже с 1929 года и основан- ного Марком Блоком и Люсьеном Февром журнала Анналы. Наи- более ценным для локальной истории оказалось предложенное «анналистами» изменение объекта исследований — в центре вни- мания историков оказывались не «великие» люди и «судьбо- носные» события прежде всего политической истории, а обык- новенный человек и его жизнь во всем ее многообразии. Истори- ки этой школы пытались выявить и описать все существовавшие в обществе связи — экономические, социальные и культурные, — а человека рассматривали «как субъекта в его социокультурной обусловленности»38. Исследование общества в его целостности было возможно только при междисциплинарном подходе к объекту изучения, использовании данных различных наук, среди которых не последнее место занимали такие дисциплины, как история техники, языкознание, история религии, психология, антропология, история экономики и так далее. Новый подход диктовал и новый взгляд на источники — не только в смысле привлечения источников смежных дисциплин, ранее не исполь- зовавшихся в исторических исследованиях, но и в смысле новых методов работы с ними. «Источник сам по себе нем», — считали представители школы Анналов, и историк, прежде чем приступить к его изучению и анализу, должен сформулировать вопросы, на 36 Finberg H.P.R. The Local Historian and His Theme. P. 9. 37 См., например: Ruston A.G., Witney D. Hooton Pagnell: The Agricultural Evolution of a Yorkshire Village. London, 1934; Spufford M. A Cambridgeshire Community: Chippenham from Settlement to Enclosure. Leicester, 1965. 38 Гуревич А.Я., Харитоновым Д.Э. Школа Анналов (новая историческая наука). Статья в электронной коллекции словарей и энциклопедий «Мир сло- варей» // http://mirslovarei.com/content_fil/SHKOLA-ANNALOV-NOVAJA- ISTOR-NAUKA-15983.html.
2 6 Ольга Евгеньевна Глаголева которые он надеется получить ответ. Этот подход коренным об- разом менял принцип исторического исследования — из поиска фактов оно превращалось в «диалог с прошлым». Главное нова- торство этого направления состояло, по определению Арона Яковлевича Гуревича, в замене классической «истории-повество- вания» «историей-проблемой»39. Подходы «анналистов» в локальной истории с успехом приме- нил Уильям Хоскинс. В своих трудах Создание английского ланд- шафта (1955), Крестьянин средней полосы (1957), Провинциальная Англия (1963) и других40 Хоскинс сформулировал вопросы, кото- рые до него не рассматривала историческая наука: что собой представляла жизнь обыкновенного крестьянина-фермера; какой была система земледелия, в которой он работал всю свою жизнь; из чего складывался каждый день крестьянина; что определяло ритм его занятий и как этот ритм изменялся в зависимости от сезона, географического местоположения его жилища и других факторов; какой была крестьянская культура во всех ее проявле- ниях и как она «строилась» и функционировала. Анализируя и сопоставляя данные археологии, топографии, аэрофотосъемки, старинных карт и антропологии между собой и с историческими документами, Хоскинс не только продемонстрировал, что геогра- фия и антропология могут быть такими же важными источника- ми для исторического исследования, как архивные материалы, но и сумел показать, что в историческом процессе нет мелочей и что самые обыкновенные предметы быта могут рассказать вниматель- ному историку не меньше, чем летописи или декларации об объявлении войны или заключении мира. Главное внимание Хос- кинса было направлено на «состояние человека в его целостнос- ти на локальном уровне», и, отмечая великие циклы изменений в существовании человека, историк видел их «в терминах историй цивилизаций». Исследуя историю «провинциальной Англии», Хоскинс открыл различные цивилизации, существующие одно- временно и взаимозависимо: «цивилизацию крестьянина», «циви- лизацию провинциальных городов», «цивилизацию усадебного дома» и другие. Назвав Хоскинса «гениальным локальным исто- риком», Ч. Фитьян-Адамс отметил его «персональную само- 39 Там же. 40 Hoskins W.G. The Making of the English Landscape. London, 1955; Idem. The Midland Peasant: The Economic and Social History of a Leicestershire Village. London, 1957; Idem. Provincial England. London, 1963.
Дворянство, власть и общество в провинциальной России 2 7 идентификацию с умирающей провинциальной культурой»41. Но- ваторство Хоскинса предопределило современное развитие ло- кальной истории и привело ее к сближению с так называемой «тотальной историей»42. Поворот в сторону структурализма и «тотальной истории» про- изошел в 1960-е годы опять-таки в среде французских ученых, глав- ным образом благодаря работам Фернана Броделя, ставшего во главе журнала Анналы и Института Человека (Maison des Sciences de L'Homme) в Париже. В своем обширном труде Материальная циви- лизация, экономика и капитализм. XV—XVIII века43 Бродель перенес фокус исторического исследования с человека на большие струк- туры — экономические, географические, структуры народонасе- ления и тому подобные, на «медленные» перемены в истории. Озаглавив первый том своего исследования «Структуры повседнев- ности: возможное и невозможное», Бродель широко использовал количественные и компаративистские методы и оперировал дан- ными из области истории, экономики, демографии, социологии, военной истории, истории техники и других дисциплин, сопостав- ляя между собой материалы, накопленные на протяжении четырех веков в разных уголках земного шара, для создания глобальной картины материального мира. Главная цель ученого состояла в том, чтобы увидеть разнообразные сцены человеческой жизни «как еди- ное целое — от еды до мебели, от технических достижений до го- родов — и определить, что же из себя представляла материальная жизнь»44. Критика структурализма, «ушедшего» от человека в область экономических и других глобальных процессов, привела к «антро- пологическому повороту» в исторической науке конца 1970-х годов, проявившемуся в усилении внимания историков к проблемам про- тивоположного свойства — частной жизни, повседневности, быту, ментальное™ и отражению реальности. Исследования, составив- 41 Phythian-Adams СИ. Hoskins's England: A Local Historian of Genius and the Realisation of his Theme // Transactions of the Leicestershire Archaeological Historical Society. Vol. 56. 1992. P. 143-159, пит. p. 143, 149, 155 (http://www. le.ac.uk/lahs/downloads/PHAdamsvolumeLXVI—7sm.pdf). 42 Beckett J. Local History. P. 356. 43 Braudel F. Civilisation matérielle et capitalisme. XVe—XVIIIe siècles. 3 vol. Paris, 1967-1979. 44 Перевод мой по изданию: Braudel F. The Structures of Everyday Life. The Limits of the Possible. Berkeley (Calif.), 1992. P. 559.
2 8 Ольга Евгеньевна Глаголева шие многотомную Историю частной жизни под редакцией Филип- па Арьеса и Жоржа Дюби45, в рассмотрении отношений между чело- веком и социальной средой опирались на анализ, «с одной стороны, объективных структур прошлого ("реальность как таковая"), с дру- гой — образов, представлений, верований, идей, понятий, в кото- рых эта реальность воспринималась людьми прошлого и которые составляли "вторую реальность"»46. Последняя объявлялась важной стороной человеческого бытия, и историки, наряду с изучением исторических событий и факторов материального окружения чело- века, впервые обратились к изучению систем ценностей, менталь- ности, истории чувств, массовых представлений и историчности сознания. Использование в исторических исследованиях подходов, заимствованных из антропологии, предопределило появление «микросоциальной истории» (термин Алана Макфарлейна)47 и «исторической антропологии» (термин Питера Бёрка)48, что дало новый толчок локальной истории. Английская школа локальной истории по-прежнему лидировала, но интерес к проблемам, подни- маемым ею, стал заметно проявляться в 1970-е годы и в других стра- нах Европы и Северной Америки49. Отходя еще дальше от традиционного для исторической науки рассмотрения процессов в регионах с высот национальной исто- рии, историки, включившиеся в разработку микросоциальной ис- тории, выдвинули на первый план внимание к деталям, видимым только на микроуровне, но незаметным или даже невидимым на макроуровне «общей» истории. Главным объектом исследований стали низшие социальные слои, остававшиеся до того анонимной массой. Историки обратились к частным случаям, казусам, деталь- ной проработке обстоятельств жизни «частного» человека, что по- требовало укрупнения масштаба видения предмета, находившего- 45 Aries Ph., Duby G. (Ed.) Histoire de la vie privée. 5 vol. Paris, 1985—1987. 46 Процитировано у Л.П. Репиной: Репина Л.П. Социальная история в ис- ториографии XX века (курс лекций). М., 2001. С. 37. 47 MacFarlane A. Reconstructing Historical Communities. Cambridge, 1977 (the digitally printed version: Cambridge, 2008). P. 8. 48 Burke P. The Historical Anthropology of Early Modern Italy: Essays on Perception and Communication. Cambridge, 1987. 49 См., например: Berkner L.K. The Stem Family and the Development Cycle of the Peasant Household: An Eighteenth-century Austrian Example // American Historical Review. Vol. 72. 1972. P. 398—418; Boyar P., Niessenbaum S. Salem Possessed: The Social Origins of Witchcraft. Cambridge (Mass.), 1974; Demos J. A Little Commonwealth: Family Life in Plymouth Colony. New York, 1974.
Дворянство, власть и общество в провинциальной России... 2 9 ся в поле исследовательского внимания, как бы рассмотрения его «в лупу». Среди исследований по локальной истории, использовав- ших методы микроистории, классическими стали труды Роберта Дарнтона, Карло Гинзбурга, Натали Земон Дэвис и других50. Кни- га Дэвис Возвращение Мартина Герра, рассказывая о том, как в 1540-х годах во французской провинции Лангедок крестьянин по имени Мартин Герр, оставив молодую жену и ребенка, ушел на заработки, а спустя несколько лет вернувшийся домой человек был судим за присвоение им чужого имени, открывает перед нами объемный мир возможностей, доступных людям того времени, и разнообразных ограничений, определявших их выбор моделей поведения. Основанная на тщательнейшем анализе огромного кор- пуса самых разнообразных источников, глубоко теоретически ос- мысленных, книга Дэвис анализирует локальное сообщество негра- мотных крестьян, с его особой формой традиционной культуры, обусловленной специфическими географическими, исторически- ми, экономическими и другими факторами, и показывает, как это сообщество в целом и конкретные люди в нем реагируют на из- менения, вызываемые к жизни факторами «большой» истории страны. Как сказано в одной из рецензий, Дэвис «возвращает лю- дей в историю, не уничтожая при этом ее социальной или полити- ческой силы»51. В книгах Дэвис мы наблюдаем отличительную чер- ту локальной истории конца 1980-х — 1990-х годов — стремление к синтезу микро- и макроподходов. Идея «локального сообщества» или, уже, «общины» пришла в историческую науку из антропологии и социологии. До 1970-х го- дов большинство ученых следовало теории, сформулированной в работах немецкого социолога Фердинанда Тенниса (Ferdinand Tön- nies), противопоставлявшего общину {Gemeinschaft) — характерную для доиндустриальных обществ группу людей, связанных узами родства, совместного проживания, чувством «принадлежности» и общими целями, — и общество {Gesellschaft), понимаемое как при- шедший на смену общине с модернизацией и развитием капита- 50 Darnton К The Great Cat Massacre and Other Episodes in French Cultural History. New York, 1985; Ginzburg C. The Cheese and the Worms: The Cosmos of a Sixteenth-Century Miller. Routledge, 1980; Zemon Davis N. The Return of Martin Guerre. Cambridge (Mass.); London, 1983; Eadem. Women on the Margins. Three Seventeenth-Century Lives. Cambridge (Mass.), 1995. 51 Aufderheide P. Village Voice // Davis N.Z. The Return of Martin Guerre. Су- перобложка.
3 0 Ольга Евгеньевна Глаголева листических экономических отношений способ социальной ор- ганизации людей, проживающих рядом в целях наилучшего удо- влетворения своих личных потребностей и целей52. Серьезную кри- тику данной теории высказал в 1977 году Алан Макфарлейн, пока- завший в своей книге Реконструкция исторических общин, что община продолжает существовать в индустриальный период и не вытесняется полностью обществом53. Взгляды Макфарлейна развил Ч. Фитьян-Адамс, подтвердивший существование локальных об- щин в новые времена и разработавший теорию локальных сооб- ществ и культурных провинций. В работах Фитьян-Адамса произо- шел отход, по его собственному определению, от «индивидуальных, имеющих четкие границы событий и фактов как главного объекта изучения и замена его на качественное понимание разнообразно определяемых моделей социальных связей — между индивидуума- ми, между социальными образованиями (entities), а также между этими образованиями и социальными и культурными структурами более высокого уровня»54. В центре внимания Фитьян-Адамса ока- зывается провинция, которую он рассматривает «как микрокосм всего общества, в особенности в периоды значительных измене- ний»55. Фитьян-Адамс указывает на то, что историку, выбравшему объектом своего исследования проблемы местной истории, прихо- дится все время сталкиваться с проблемами истории национальной и поэтому ему необходимо четко осознать отношения между «ло- кальным» и «национальным». Кроме того, важно видеть различия между краткосрочными и долговременными переменами, проявля- ющимися как на локальном, так и на национальном уровнях56. Социальная организация, то есть набор правил и принципов орга- низации государства или нации, предоставляет, по мнению Фить- ян-Адамса, «словарь возможных вариантов, которые реализуются и интерпретируются различно в различных регионах страны в за- висимости от структур, сформировавшихся на местах в результате традиций, культурного контекста места с его собственными специ- фическими особенностями топографии, исторического, демогра- фического и экономического развития». «Общество», однако, «мо- жет быть только там, где есть люди», которые взаимодействуют 52 Tönnies F. Gemeinschaft und Gesellschaft. Leipzig, 1887 (Reprint: Darmstadt, 2005). 53 MacFarlane A. Reconstructing Historical Communities. 54 Phythian-Adams Ch. Societies, Cultures and Kinship. P. xiii. 55 Phythian-Adams Ch. Re-thinking English Local History. P. 12—13. 56 Phythian-Adams Ch. Societies, Cultures and Kinship. P. 1—2.
Дворянство, власть и общество в провинциальной России... 3 1 между собой в соответствии с «разделяемым всеми кодом жизне- устройства (shared habitual code)», то есть общепринятым стилем жизни, и это общество всегда локализовано в конкретном про- странстве. Историк, таким образом, должен смотреть не сверху вниз, а снизу вверх, оттуда, где социальные структуры «населены» людьми, в сторону более «широких» социальных организаций57. Локальные общины, располагающиеся рядом, могут также образо- вывать «культурные провинции», для которых свойствен общий «культурный контекст» — местный диалект, схожая удаленность от центра, этническая или религиозная общность проживающих там людей, их одинаковая восприимчивость к культурным влияниям извне и так далее. Такие «культурные провинции» являются боль- шими социальными структурами, чем локальные общины, и со- ставляют, в свою очередь, нацию. Принципы соотношения исто- рии локальных сообществ и национальной истории, разработанные Ч. Фитьян-Адамсом, не только позволили ему самому приблизить- ся к разрешению «многих загадок» в исследовании «утраченного культурного и социального прошлого провинциальной Англии»58, но и открыли для исследователей, занимающихся локальной исто- рией, возможность выйти на уровень глубокого теоретического осмысления роли отдельных регионов в общей истории страны, увидеть историю нации «как локальную метафору»59. Лорина Петровна Репина в своей книге Социальная история в историографии XX века подчеркивает: ...в последнее десятилетие активные поиски историками новых пу- тей сосредоточиваются вокруг осмысления роли и взаимодействия индивидуального и коллективного, единичного и массового, уни- кального и всеобщего [...] Ответ на вопрос, каким именно образом унаследованные культурные традиции, обычаи, представления оп- ределяют поведение людей в специфических исторических обстоя- тельствах (а следовательно, сам ход событий и их последствия), не 57 Ibid. R 4-5. 58 Ibid. P. 23. 59 См., например: Applegate С. A Nation of Provincials: The German Idea of Heimat. Berkeley (Calif.), 1990; Confino A. The Nation as Local Metaphor: Würt- temberg, Imperial Germany and National Memory, 1871—1918. Chapel Hill (N.C.), 1997; Landsman N. From Colonials to Provincials: American Thought and Culture, 1680—1760. Ithaca (N.Y.), 1997. См. также обзор историографии на тему: Applegate С. A Europe of Regions: Reflections on the Historiography of Sub-National Places in Modern Times//American Historical Review. Vol. 104. 1999. P. 1157—1182.
3 2 Ольга Евгеньевна Глаголева говоря уже о проблеме творческого начала в истории, требует выхо- да на уровень анализа индивидуальной деятельности. Включение механизмов личного выбора является необходимым условием по- строения комплексной объяснительной модели, которая должна учитывать наряду с социально-структурной и культурной детерми- нацией детерминацию личностную и акцидентальную60. Использование подходов и данных антропологии, лингвистики, психологии, культурологии и других дисциплин существенно рас- ширило исследовательское поле исторической науки и внесло зна- чительные изменения в ее объект и задачи исследования. Размыш- ления историков над методами работы с источниками и способами их интерпертации привели к осознанию необходимости соедине- ния в историческом исследовании микро- и макроподходов, изме- нили способ отношения историка к фактам в истории и позицию самого историка в историческом нарративе. В последние годы все большим интересом пользуются работы, в которых автор не предла- гает изложения последовательной череды событий с готовым отве- том на вопрос «как это было?», а побуждает читателя посмотреть на возможные варианты развития событий, проанализировать потен- циальные возможности их участников, мотивацию поступков и причины, по которым реализовались или не реализовались те или иные возможные сценарии в истории. Иначе говоря, по определе- нию Л.П. Репиной, историки сегодня стремятся не писать историю с точки зрения настоящего, представляя ее в уже свершившемся, «победившем» варианте, а смотреть на прошлое как на развивающе- еся настоящее61, выдвигая интересные гипотезы и по-новому ана- лизируя устойчивые концепции и привычные категории62. Надо отметить, однако, что большинство перечисленных выше работ по локальной истории, использовавших новые методы и подходы, были посвящены изучению различных сторон жизни либо локальных сообществ в их целостности, то есть с разнообраз- ным социальным составом населения, либо сообществ крестьян- 60 Репина Л.П. Социальная история в историографии XX века. С. 92. 61 Репина Л.П. Комбинация микро- и макроподходов в современной бри- танской и американской историографии: несколько казусов и опыт их прочте- ния // Бессмертный Ю.Л. (Отв. ред.) Историк в поиске. Микро- и макропод- ходы к изучению прошлого: Докл. и выступл. на конф., 5—6 октября 1998 г. М, 1999. С. 60. 62 См. также: Bonne II V.E., Hunt L. Beyond the Cultural Turn: New Directions in the Study of Society and Culture. Berkeley (Calif.), 1999.
Дворянство, власть и общество в провинциальной России... 3 3 ских и городских низов. Тенденция перехода в исторических иссле- дованиях с позиций национальной истории на региональный уро- вень привела к смене объектов анализа и на персональном уровне: как уже отмечалось, историки «отвернулись» от «выдающихся дея- телей» элиты и обратили свое внимание на неграмотных крестьян и им подобных представителей низших социальных групп. Это привело к тому, что дворянство, жившее в провинции, осталось на долгое время практически вне поля зрения историков. Подобная ситуация сложилась, в частности, в области изучения дворянства Франции. Так, Роберт Форстер еще в 1963 году заметил, что методы, предложенные Марком Блоком и Люсьеном Февром, не оказали существенного влияния на исследования по истории французского провинциального дворянства XVIII века, пред- ставления о котором у большинства историков продолжали «мо- делироваться в необычайной степени по образцу литературной ка- рикатуры», заимствованной из комедий Мольера, Бомарше и Шатобриана. «Исторический портрет» провинциального дворяни- на, «иногда меланхоличный, чаще смехотворный», есть, по мнению Форстера, не что иное, как «изображение гордого, но тупого дере- венщины, обреченного на нищету и безделье в разваливающемся провинциальном шато». Причина подобного результата крылась, по мнению историка, в том, что это изображение основывалось более на традиционном стереотипе, чем на основательном изуче- нии источников63. Пытаясь преодолеть указанный недостаток, Форстер проанализировал данные об экономической деятельнос- ти провинциальных дворян XVIII века в трех регионах Франции (Тулузе, Бордо и Ренне), почерпнутые из не использовавшихся ранее архивных источников, и убедительно доказал, что провинци- альный дворянин эпохи Просвещения — «далеко не бездельник, тупица и обнищавший "дворянчик" (hobereau)», a, «скорее, актив- ный, практичный и процветающий землевладелец»64. Форстер под- черкнул важность изучения дворянства XVIII века именно на ре- гиональном уровне, так как при разнообразии географических, экономических, социальных, культурных и других особенностей регионов специфические черты жизни провинциальных дворян в большой степени определялись их реакцией на окружавшую дей- ствительность. 63 Forster R. The Provincial Noble: A Reappraisal // The American Historical Review. Vol. 68. 1963. P. 681-691, цит. р. 681, 682. 64 Ibid. P. 683.
34 Ольга Евгеньевна Глаголева Несмотря на появление в последние десятилетия ряда интерес- ных работ по истории дворянства отдельных регионов Европы, позволивших по-новому взглянуть на опыт жизни дворянства в провинции65, историки по-прежнему подчеркивают недостаточную изученность дворянства Европы на региональном уровне. В част- ности, четыре десятилетия спустя после появления работ Форсте- ра французские историки сегодня по-прежнему обеспокоены со- хранением и устойчивым бытованием стереотипных образов не только провинциальных дворян, но и сословия в целом и видят необходимость пересмотра многих основополагающих теорий от- носительно места и роли французского провинциального дворян- ства в истории нации. Например, авторы сборника Французское дворянство в XVIII веке: Переоценка и новые подходы подчеркивают, что положение дворянства Франции при «старом порядке» до сих пор оценивается с позиций деструктивной роли этого сословия в истории страны, а его «смерть» как лидирующей силы в обществе воспринимается как неизбежность66. Отталкиваясь от историчес- кой традиции рассматривать историю дворянства в Европе нового времени как историю «феодального класса», переживавшего кри- зис и упадок, исследователи, представившие свои работы в двух- томном издании Европейское дворянство в XVII и XVIII веках, при- ходят к выводу, что детальное изучение способов адаптации дворянства в различных странах Восточной и Западной Европы, в качестве группы или на индивидуальном уровне, к менявшимся условиям жизни и давлению на него как сверху, так и снизу убеж- дает в способности дворянства к консолидации и трансформации. Несмотря на различия в конкретных проявлениях трудностей и проблем, встававших перед привилегированным сословием в от- дельных странах, дворянство в Европе на протяжении XVIII века выходило из них в немалой степени более сильным и влиятельным, 65 См., например: Cliffe J. Т. The Yorkshire Gentry from the Reformation to the Civil War. London, 1969; Walker M. German Home Towns: Community, State, and General Estate, 1648—1871. Ithaca (N.Y.), 1971; Nicolas J. La Savoie auXVIIIe siècle: noblesse et bourgeoisie. 2 vol. Paris, 1977—1978; Gresset M. Gens de justice à Besançon: de la conquête par Louis XIV à la Révolution française, 1674—1789. Paris, 1978; Dewald J. The Formation of a Provincial Nobility: The Magistrates of the Parlement of Rouen, 1499-1610. Princeton (N.J.), 1980; HollinsheadJ.E. The Gentry of South-West Lancashire in the Later Sixteenth Century // Northern History. Vol. 26. 1990. P. 82—102; Figeac M. L'automne des gentilshommes: Noblesse d'Aquitaine, noblesse française au Siècle des Lumières. Paris, 2002; Favier R. Archives familiales et noblesse provinciale: hommage à Yves Soulingeas. Grenoble, 2006. 66 Smith J.M. The French Nobility in the Eighteenth Century: Reassessment and New Approaches. University Park (Pa), 2006.
Дворянство, власть и общество в провинциальной России 3 5 чем раньше67. Подобную потребность в пересмотре взглядов на дворянство европейских стран и провинциальное дворянство в частности ощущают и историки других национальных школ68. Регионализация69, отделяющая одни «дворянские ландшафты» от других, характерна для исследований многослойного и очень разнообразного немецкого дворянства70. Это направление фокуси- рует свое внимание на роли дворянства в формировании регио- нальных культур. К настоящему времени написаны обстоятельные исследования дворянства различных регионов Германии, среди ко- торых достойны упоминания труды Хайнца Райфа о дворянстве Вестфалии71, Силке Марбург и Йозефа Мацерата о саксонском дворянстве72, сборники работ о дворянстве Баварии73 и Гессена74. 67 Scott H.M. (Ed.) The European Nobilities in the Seventeenth and Eighteenth Centuries. 2 vol. Houndmills; Basingstoke; Hampshire, 2007 (first edition London; New York, 1995), особенно статья Scott H.M., Storrs Ch. The Consolidation of Noble Power in Europe, с 1600—1800 // Ibid. Vol. 1. P. 1—60; см. также: LukowskiJ. The European Nobility in the Eighteenth Century. Houndsmills, Basingstoke, Hampshire; New York, 2003; Romaniello M.R, Lipp Ch. Contested Spaces of Nobility in Early Modern Europe. Farnham, 2011. 68 См. обсуждение проблем изучения дворянства в Европе в современной европейской историографии: Scott H.M., Storrs Ch. The Consolidation of Noble Power in Europe; Scott H. The Early Modem European Nobility and its Contested Historiographies, с 1950—1980 // Romaniello M.R, Lipp Ch. Contested Spaces of Nobility in Early Modern Europe. P. 11—40; Godsey IV. D., Jr. Nobles and Moder- nity// German History. Vol. 20. 2002. P. 504—521; обзор современной литерату- ры по истории дворянства в отдельных странах Восточной и Западной Евро- пы, включая Россию, см.: Guides to Further Reading // Scott H.M. (Ed.) The European Nobilities in the Seventeenth and Eighteenth Centuries. Vol. 2. P. 400—420. 69 Начинающийся с этого места раздел об историографии немецкого дво- рянства написан Ингрид Ширле, и я благодарю ее за любезное разрешение включить этот фрагмент в мою статью. 70 О концепте «дворянского ландшафта» см.: Kaiser M., Schönfuß F. Einfüh- rung // Zeitenblicke 9. Nr. 1 [10.06.2010], URL: http://www.zeitenblicke.de/2010/ l/einfuehrung/index_html, URN: urn:nbn:de:0009-9-25200 (последнее обращение 18.12.2011); FrijhoffW. Ambitionen und Realität der Adelskultur im frühneuzeitlichen Europa // Driel van ML, Pohl M., Walter B. (Hrsg.) Adel verbindet. Elitenbildung und Standeskultur in Nordwestdeutschland und den Niederlanden vom 15. bis 20. Jahrhundert. Paderborn, 2010. S. 21—38. 71 Reif H. Westfälischer Adel 1770—1860. Vom Herrschaftsstand zur regionalen Elite. Göttingen, 1979. 72 Marburg S., Matzerath J. (Hrsg.) Der Schritt in die Moderne. Sächsischer Adel zwischen 1763 und 1918. Köln, 2001; Matzerath J. Adelsprobe an der Moderne. Sächsischer Adel 1763—1866. Entkonkretisierang einer traditionalen Sozialformation. Stuttgart, 2006. 73 Demel W., Kramer F. (Hrsg.) Adel und Adelskultur in Bayern. München, 2008. 74 Conze E.f JendorffA., Wunder H. (Hrsg.) Adel in Hessen. Herrschaft, Selbstver- ständnis und Lebensführung vom 15. bis ins 20. Jahrhundert. Marburg, 2010.
36 Ольга Евгеньевна Глаголева Группа чешских, немецких и польских историков работает над те- мой Дворянство Силезиы75. Подчеркнуто ориентированные на культурную историю, упо- мянутые труды развивают концепт «жизненных миров». Этот вари- ант микроисторического подхода исследует «формы созидания, поведенческие стратегии и стили жизни, способы интерпретации мира и основные представления о нем» как индивидов, так и це- лых групп76. Дворянские миры Рейнской области — так называется сборник исторических источников, сопровождаемых обширными комментариями, недавно вышедший в свет в рамках проекта «Про- рыв в модерность. Рейнское дворянство в западноевропейской перспективе, 1750—1850», осуществляемого Германским истори- ческим институтом в Париже77. Ценность такой региональной пер- спективы — возвращение мелкого дворянства в поле зрения иссле- дователей78. Поворот интереса в последние десятилетия в сторону «локаль- ных особенностей» истории предопределил дальнейшее развитие локальной истории как в ее «антикварной», любительской ипоста- си, так и на академическом уровне. Книги о том, «как заниматься локальной историей», выходят в Европе и Северной Америке мас- совыми тиражами, привлекая все большее число людей, исто- риков-специалистов и непрофессионалов, к этому увлекательней- шему жанру исторического поиска79. Компьютерная революция последних лет предоставила совершенно уникальные возможнос- ти в этой области и тем и другим, что обусловило появление боль- шого числа новых исследований по истории регионов, отдельных городов, сел и деревень, малых локальных сообществ, отдельных групп людей, а также семей и просто индивидуумов не только из 75 HarasimowiczJ-, Weber M. (Hrsg.) Adel in Schlesien. 2 Bde. München, 2010. 76 О концепте «жизненного мира» см.: Vierhaus R. Die Rekonstruktion historischer Lebenswelten. Probleme moderner Kulturgeschichtsschreibung // Lehmann H. (Hrsg.) Wege zu einer neuen Kulturgeschichte. Göttingen, 1996. S. 7— 28, цит. S. 13-14. 77 Gersmann G., Langbrandtner H.-W. Adlige Lebenswelten im Rheinland. Kommentierte Quellen der Frühen Neuzeit. Köln; Weimar, Wien, 2009. 78 Frie E. Oben bleiben? Armer preußischer Adel im 19. Jahrhundert // Cle- mens G.B., König M., Meriggi M. (Hrsg.) Hochkultur als Herrschaftselement. Italienischer und deutscher Adel im langen 19. Jahrhundert. Berlin; Boston, 2011. S. 327-340. 79 Rogers A. Approaches to Local History. London; New York, 1972; Riden Ph. Local History. A Handbook for Beginners. Cardiff, 1998; Tiller K. English Local History. An Introduction. Stroud, 1992.
Дворянство, власть и общество в провинциальной России 3 7 числа деятелей истории и культуры национального масштаба, но и весьма обыкновенных людей. Появление в открытом доступе в Ин- тернете таких массовых источников, как переписи населения, мет- рические книги и так далее, породило настоящий взрыв интереса к исследованиям по семейной истории, что привело, по замечанию одного из ведущих британских специалистов по локальной исто- рии Джона Беккетта, к тому, что «семейная история стала второй по популярности областью использования Интернета»80. Как ре- зультат — невиданный рост публикаций по локальной истории, как в традиционном книжно-журнальном варианте, так и в электрон- ном виде, где заметно преобладают публикации непрофессиональ- ные. Это усложняет и без того «непростые» отношения между историками-профессионалами и энтузиастами-любителями ло- кальной истории. Размышляя о новых направлениях развития ло- кальной истории в XXI веке, Беккетт видит настоятельную необ- ходимость «поженить» концептуальные поиски академической локальной истории с практической работой краеведов. «Хорошая» локальная история, подводит итог Беккетт, должна отталкиваться от реальных событий или фактов, должна уметь анализировать и интерпетировать их; в то же время она должна помещать конкрет- ный материал в исторический контекст (неумением это делать обычно грешат непрофессиональные работы), видеть всевозмож- ные связи на разных уровнях и иметь потенциал целостного взгляда на прошлое. И, добавляет Беккетт, «хорошая» локальная история должна, безусловно, становиться известной многим — через пуб- ликации, как «бумажные», так и электронные, всевозможные пуб- личные лекции, школьные и университетские курсы по локальной истории, средства массовой информации, общества, группы по интересам и другие формы распространения знаний81. Локальная история в России и изучение русского провинциального дворянства XVIII века Нет нужды говорить о том, что пожелания британского исто- рика легко применимы к ситуации с локальной историей в России. Так же как и на Западе, в России локальная история долгое время 80 Beckett J. Local History. P. 359. 81 Beckett J. Writing Local History. Manchester, 2007; Idem. Local History. P. 359-365.
3 8 Ольга Евгеньевна Глаголева была уделом энтузиастов-непрофессионалов. Появившаяся в XVIII веке «провинциальная историография», позже получившая имя «краеведение», была популярным занятием образованного об- щества в XIX веке и особенно в начале века XX. После Октябрьской революции и Гражданской войны краеведение переживало свой «золотой век»: если в 1917 году в России было 155 краеведческих кружков и обществ, то к 1930 году их насчитывалось уже 2334, с числом членов около миллиона человек. В следующем году, одна- ко, вышло постановление О мерах по развитию краеведного дела, в котором краеведение было квалифицировано как «гробокопатель- ско-архивное» и осуждено как «гнилой либерализм». «Дело акаде- миков», по которому были репрессированы 115 ученых, участвовав- ших в краеведческом движении, окончательно разгромило это направление науки в России82. Созданные в первые годы советской власти в областных центрах страны краеведческие музеи были при- званы отражать и пропагандировать магистральные направления идеологической доктрины партии и правительства и, хотя вели большую работу по сбору местных материалов, научно-исследова- тельскими центрами развития локальной истории в силу ряда при- чин не стали. Возрождение краеведческих исследований произошло в 1960-е годы. Однако только в конце 1980-х годов история регионов стала выходить за рамки краеведения. В 1990 году на конференции в Челябинске был создан Союз краеведов России, который возгла- вил академик Сигурд Оттович Шмидт. Чтобы подчеркнуть необхо- димость развития такого научного направления, как местная исто- рия, Шмидт ввел тогда термин «историческое краеведение», кото- рый, по мнению многих историков, вполне соответствует термину «академическая локальная история»83. Интересные работы научно- го характера по истории отдельных регионов начали появляться еще в 1980-е годы. С упрощением доступа в архивы в постсоветское вре- мя в области краеведения наступил бурный период «накопитель- ства», сравнимый с «антикварным» направлением локальной исто- рии на Западе. Российские исследователи стремились ввести в науч- 82 Шмидт СО. «Золотое десятилетие» советского краеведения // Отечество. Краеведческий альманах. Вып. 1. М, 1990. С. 11—27: Сшданов М.Е. Советское государство и краеведение (20-е годы XX в.) // Российский исторический жур- нал. 2007. № 2. С. 56-72. 83 Шмидт СО. Изучение культуры российской провинции (XVIII — нача- ло XX в.) и задачи краеведения // Русская провинция. Культура XVIII—XIX вв. М., 1992. С. 7-14.
Дворянство, власть и общество в провинциальной России 3 9 ный оборот как можно больше новых фактов и источников, неизве- стных или замалчивавшихся ранее по идеологическим или иным причинам. Это дало настоящий взлет краеведения, особенно замет- ный в последнее десятилетие в связи с развитием Интернета. Одна- ко это накопление фактов, к сожалению, до сих пор по-настоящему не стало основанием для развития «академического» направления исследований по истории регионов. Хороших аналитических работ, построенных на солидном основании новых архивных материалов, осмысленных и интерпретированных в рамках современных до- стижений теории истории, пока крайне мало84. И нельзя сказать, чтобы западные теории истории были не знакомы российским исследователям: еще в конце 1990-х годов в России прошли много- численные круглые столы, конференции и симпозиумы по пробле- мам применения микро- и макроподходов к изучению прошлого, при академических институтах открылись постоянно действующие семинары, на которых обсуждались и обсуждаются проблемы обы- денности, частной жизни, новые подходы к изучению взаимоотно- шений власти и общества, в том числе в провинции, проблемы ло- кальной истории. Большую роль в популяризации западных теорий в России сыграли работы Арона Яковлевича Гуревича, Юрия Льво- вича Бессмертного, Лорины Петровны Репиной и других85. Однако по-прежнему большинство публикаций по провинциальной или региональной истории, издаваемых в России, можно отнести ско- рее к «антикварной» или краеведческой традиции, чем к «академи- ческой» или научной историографии. Не намного лучше обстоит дело с исследованиями, изданными на Западе, в которых новые методы локальной истории сравнительно недавно начали приме- 84 Среди наиболее заметных хочется назвать следующие: Зорин А.Н. и др. Очерки городского быта дореволюционного Поволжья; Каменский А.Б. Повсе- дневность русских городских обывателей; Кошелева O.E. Люди Санкт-Петер- бургского острова Петровского времени. М, 2004; Севастьянова A.A. (Отв. ред.) Региональная история в российской и зарубежной историографии. 85 Гуревич А.Я. Исторический синтез и Школа «Анналов». М., 1993; Он же. Историческая антропология: Проблемы социальной и культурной истории // Вестн. Академии наук СССР. 1989. № 7. С. 71—78; Бессмертный Ю.Л. Чело- век в кругу семьи. Очерки по истории частной жизни в Европе до начала но- вого времени. М., 1996; Он же. Человек в мире чувств: Очерки по истории ча- стной жизни в Европе и некоторых странах Азии до начала нового времени. М., 2000; Репина Л.П. «Новая историческая наука» и социальная история. М., 1998; Она же. Социальная история в историографии XX века; Куприянов А.И. Историческая антропология. Проблемы становления // Бордюгов Г.А. (Ред.) Исторические исследования в России: тенденции последних лет. М., 1996. См. также публикации в альманахе Одиссей. Человек в истории.
40 Ольга Евгеньевна Глаголева няться к изучению провинциальной России. Среди наиболее значи- тельных следует назвать работы Кэтрин Евтюхов, Мэри Кавендер, Валери Кивельсон, Дэвида Ранзела, Дональда Рэйли, Грегори Фри- за, Дженет Хартли и других86. Если же подойти ближе к проблемам локальной истории Рос- сии XVIII века и еще конкретнее — к провинциальному дворянству XVIII века, то здесь мы, к сожалению, оказываемся на практически нехоженой территории. Большинство изданных в России работ по провинциальной истории, стремящихся применить аналитический подход, не идут дальше рассуждения о дихотомии «столица—про- винция». Работы западных исследователей по истории дворянства России XVIII века, даже если построены с использованием большо- го количества материалов из региональных архивов, редко фокуси- руют свое внимание именно на проблемах локальной истории87. Хочется, однако, еще раз подчеркнуть, что устойчивые стереотипы восприятия русского провинциального дворянина XVIII века, по- S6Evtuhov С. Voices from the Provinces: Living and Writing in Nizhnii Novgorod, 1870-1905 // Journal of Popular Culture. Vol. 31. 1998. P. 33-48; Cavender МЖ Nests of the Gentry. Family, Estate, and Local Loyalties in Provincial Russia Newark (N.J.), 2007; Kivelson V.A. Autocracy in the Provinces. The Muscovite Gentry and Political Culture in the Seventeenth Century. Stanford (Calif.), 1996; Ransel D.L. A Russian Merchant's Tale. The Life and Adventures of Ivan Alekseevich Tolchënov, Based on His Diary. Bloomington (Ind.), 2009; Raleigh DJ. (Ed.) Provincial Landscapes: Local Dimensions of Soviet Power, 1917-1953. Pittsburgh (Pa), 2001; Freeze G.L. The Soslovie (Estate) Paradigm and Russian Social History // American Historical Review. Vol. 91. 1986. P. 11-36; Hartley J.M. Katharinas II. Reformen der Lokalverwaltung — die Schaffung städtischer Gesellschaft in der Provinz? // Scharf C. (Hrsg.) Katharina II. Russland und Europa Mainz, 2001. S. 457—477. 87 Из общих исследований, опубликованных на Западе и имеющих непо- средственное отношение к теме сборника, см., например: Dukes Р. Catherine the Great and the Russian Nobility. A Study Based on the Materials of the Legislative Commission of 1767. Cambridge, 1967; Madariaga I. de. The Russian Nobility in the Seventeenth and Eighteenth Centuries // Scott H.M. (Ed.) The European Nobilities in the Seventeenth and Eighteenth Centuries. Vol. 2. London, 1995. P. 223—273; Mar- rese M.L. A Woman's Kingdom: Noblewomen and the Control of Property in Russia, 1700—1861. Ithaca (N.Y.); London, 2002; Farrow LA. Between Clan and Crown: The Struggle to Define Noble Property Rights in Imperial Russia Newark (N.J.), 2004; Aust M. Adlige Landstreitigkeiten in Rußland: Eine Studie zum Wandel der Nachbar- schaftsverhältnisse, 1676—1796. Wiesbaden, 2003. См. также аналитический обзор работ, посвященных истории российского дворянства XVIII века, как западных, так и российских исследователей, в недавней книге E.H. Марасиновой: Мара- синова E.H. Власть и личность: Очерки русской истории XVIII века. М., 2008. С. 9—75. Историографические очерки в начале всех статей в настоящем сбор- нике также дают дополнительное представление о литературе по конкретным аспектам истории дворянства в отдельных регионах России.
Дворянство, власть и общество в провинциальной России 4 1 добно традиционному изображению историками французского провинциального дворянина того же времени, не выдерживают проверки с помощью детального анализа местных материалов. Это продемонстрировало обращение историков к комплексам архивных документов по истории отдельных регионов России, остававшимся ранее вне исследовательского поля либо рассматривавшимся под другим углом зрения88. В частности, детальное изучение провинци- альных усадеб русских дворян XVIII века, предпринятое недавно Юрием Александровичем Тихоновым на основе анализа описей имущества должников, позволило российскому историку «развеять сложившийся в художественной литературе образ помещика-бари- на, равнодушного и неумелого хозяина, полного пленника своих приказчиков и управляющих. Конкретный материал показывает сельскую усадьбу в виде культурно-бытового гнезда, проводника в провинциальной жизни новых веяний в духовной жизни обще- ства»89. Дальнейшее обращение к региональным материалам в рам- ках проблем локальной истории поможет преодолеть привычные стереотипы и выйти на уровень теоретического осмысления исто- рии русской провинции. Можно смело сказать, что начало развитию дисциплины «про- винциальных исследований», необходимость которой ощущают многие ученые, уже положено. В конце 1990-х годов сложилась международная исследовательская группа, неформально объеди- нившая ученых из России, Италии и Нидерландов, занимающих- ся проблемами российской и европейской провинции. Неодно- кратно (начиная с 1997 года) собираясь вместе на международных конференциях, исследователи стремятся выработать общие под- 88 Смилянская Е.Б. Дворянское гнездо середины XVIII века. Тимофей Те- кутьев и его «Инструкция о домащних порядках». М., 1998; Козлов С. А. Русская провинция Павла Болотова: «Настольный календарь 1787 года». СПб., 2006; Белова A.B. «Четыре возраста женщины». Повседневная жизнь русской провин- циальной дворянки XVIII — середины XIX в. СПб., 2010; Глаголева O.E. Жизнь в русской провинции в середине XVIII века (по материалам дворянских нака- зов Уложенной комиссии 1767—1768 гг.) // Вестник Томского государствен- ного университета. Приложение. № 22: Доклад и статья международных науч- ных чтений «Д.С. Лихачев и русская культура». 2006. Кемерово, 2006. С. 72—76. 89 Тихонов Ю.А. Дворянская усадьба и крестьянский двор в России XVII— XVIII вв.: Сосуществование и противостояние. М., 2005. С. 11. Другая работа того же историка позволяет сравнить образ жизни провинциальных дворян с бытом столичной аристократии: Тихонов Ю.А. Мир вещей в московских и пе- тербургских домах сановного дворянства (по новым источникам первой поло- вины XVIII в.). М, 2008.
4 2 Ольга Евгеньевна Глаголева ходы к интересующим их проблемам, сформулировать базовые понятия и накопить фактологический материал. Результатом дис- скуссий стали сборники материалов конференций и специально посвященные проблемам провинции выпуски журналов90. Особенностью данного проекта, по мнению его участников, является то, что он объединяет специалистов — лингвистов, лите- ратуроведов, фольклористов и культурологов — с «филологическим (в широком смысле) подходом, при котором главным объектом исследования становятся тексты — тексты, в которых описывается образ и выражается история, культура, мифология места — в дан- ном случае, той или иной земли — "провинции"»91. Авторы сбор- ника Русская провинция: миф — текст — реальность исходили из того, что антитеза «центра» и «периферии», столь характерная для российской культурной традиции, семиотически устойчива и явля- ется пространственным принципом организации любого сооб- щества. Оппозиция «столица—провинция» традиционно осмысля- ется «в плане их цивилизованности: "столица" характеризуется максимумом цивилизации, тогда как "провинция" — минимумом [...] Оттого, в частности, оппозиция "столица"/"провинция" и не соотносится с реальным многообразием культуры». При таком подходе «столица» становится «культурным идеалом», а образ кон- кретного места — не-столицы, — по мнению составителей сборни- ка, образом «провинции как таковой», «мифом, характерным для централизованной культуры, которая забывает о питающих и под- держивающих ее местных традициях»92. Авторы и составители второго сборника, выпущенного данной исследовательской группой, Геопанорама русской культуры, вновь обращаются к «локальным текстам» как главному объекту своего изучения и делают попытку найти общее в разном, осмыслить раз- личные «провинциальные мифы» («волжский», «уральский», «си- бирский» и так далее), в которых проявился «хаотический набор 90 Белоусов А.Ф. (Сост.) Русская провинция: миф — текст — реальность; Белоусов А.Ф., Строганов М.В. (Сост.) Провинция как реальность и объект ос- мысления. Тверь, 2001; Белоусов А.Ф., Абашев В.В., Цивьян Т.В. (Сост.) Геопа- норама русской культуры. См. также специализированные выпуски журналов: Russian Literature: «Provincija». Vol. 52, 53. 2003; Europa Orientalis. Vol. 20. 2003. № 1. 91 Белоусов А.Ф., Абашев В.В., Цивьян Т.В. (Сост.) Геопанорама русской культуры. С. 11. 92 Белоусов А.Ф. (Сост.) Русская провинция: миф — текст — реальность. С. 9-10.
Дворянство, власть и общество в провинциальной России 4 3 местных достопримечательностей». Свою задачу они формулируют как желание найти в них «проявление единой культурной тради- ции» и обозначить «провинцию» как особый культурный феномен. В 2002 году ставропольские и московские историки — со- трудники Ставропольского государственного университета (СГУ), Российского государственного гуманитарного университета и Рос- сийского государственного аграрного университета им. К.А. Тими- рязева — создали Межвузовский научно-образовательный центр «Новая локальная история»93. По их собственному определению, участники данного проекта «привнесли в теоретическую базу но- вой локальной истории [воспринятую из британской историогра- фии] свое видение новых инструментальных возможностей и "при- способили" это направление к местным историческим занятиям, сообразно своему пониманию современных научных потребнос- тей»94. Одной из программных задач этого объединения историков является «поиск путей преодоления теоретико-методологической пороговой не/совместимости "старой" и "новой" традиции в рос- сийской историографии региональной истории»95. Проводимая в этом направлении работа Регионального научно-образовательно- го центра «Новая локальная история» СГУ позволяет исследовате- лям «концентрировать внимание на культурной множественности объектов локальной истории». Участники данного проекта изуча- ют регион Северного Кавказа, отличающийся проживанием мно- гих народов на компактной территории. Они считают, что в качестве объекта изучения Северо-Кавказского региона должны выступать зоны культурного обмена и контактов между коренны- ми жителями и мигрировавшими представителями восточнославян- ских и других этносов. Таким образом, изучаются социокультурные области и обращается особое внимание на «швы» национальных 93 См. сайт Межвузовского научно-образовательного центра «Новая ло- кальная история» http://www.newlocalhistory.com. 94 Маловичко СИ., Мохначева М.П. Опыт центра «Новая локальная исто- рия» в изучении социокультурных конфликтов // Локальные сообщества им- перской России в условиях социальных конфликтов (подходы и практики современных региональных исследований / Ред. В.Н. Худякова, ТА. Сабуро- ва. Омск, 2009. 95 Маловичко СИ., Мохначева М.П. Регионалистика — историческое крае- ведение — локальная история: размышления о порогах и пороках «не/совмес- тимости». Опубликовано на сайте проекта: http://www.newlocalhistory.com/ bookshelf/?tezis=:otdel=2=2, последнее обращение 28.10.2010.
44 Ольга Евгеньевна Глаголева областей, на многослойные зоны контактов, на различия и конти- нуитет во внешности и привычках людей, в их воззрениях и отно- шении к истории формирования пограничных областей. Сотрудниками Центра особо подчеркивается, что «представля- ется важным исследовать не столько межнациональные конфлик- ты, сколько опыт совместного проживания и влияния на ланд- шафт»96. Третий проект, изучающий регионы Центральной России и действующий сегодня под названием «Культура и быт русского дворянства в провинции XVIII века (по материалам Орловской, Тульской и Московской губерний)», получил свое организацион- ное оформление в 2009 году как проект Германского исторического института в Москве {Deutsches Historisches Institut Moskau) с участием специалистов из России, Канады и Германии (руководители Оль- га Глаголева и Ингрид Ширле). В отличие от вышеуказанных, да- ный проект использует в качестве основного исторический (опять- таки в широком смысле) подход. Объектом исследований являются не образ и миф, а исторический факт в локальном историческом контексте. Нами предпринимается попытка посмотреть на срез ло- кальной культуры, опираясь на комплекс исторических докумен- тов. Широкомасштабное выявление в центральных и региональных архивах новых, еще не введенных в научный оборот материалов или редко использующихся в региональных исследованиях истори- ческих источников (данных о подготовке на местах наказов уезд- ных дворян в Уложенную комиссию 1767—1768 годов; материалов Генерального межевания; формулярных списков чиновников мест- ной администрации и провинциальных дворян, служивших в ар- мии; материалов III и IV ревизий; актов экономической и иной деятельности дворян, отложившихся в губернских, провинциаль- ных и воеводских канцеляриях; материалов Сыскного и Судного приказов, различных Следственных комиссий и так далее), не яв- ляясь самоцелью, стало серьезной задачей первого этапа исследо- вательских работ в рамках проекта. Столь пристальное внимание 96 Маловичко СИ. Новая локальная история: историографический опыт выхода за границы провинциализма // Новая локальная история. Вып. 2. Но- вая локальная история: пограничные реки и культура берегов: Материалы вто- рой Международной интернет-конференции. Ставрополь, 20 мая 2004 г. — Ставрополь, 2004. С. 147. Опубликовано на сайте проекта: http://www.newlo calhistory.com/bookshelf/?tezis=nlhvyp2=140=156, последнее обращение 28.10.2010.
Дворянство, власть и общество в провинциальной России 4 5 к источникам обусловлено отсутствием на сегодняшний день пол- ноценного комплекса эмпирических данных по местной истории, каковой бы мог послужить базисом для теоретических осмыслений истории российской провинции. Главной задачей проекта «Культура и быт русского дворянства в провинции XVIII века» стало осмысление эмпирического мате- риала о жизни дворянства в русской провинции, на примере трех регионов Центральной России, в рамках аналитического подхода и новейших достижений теории исторической науки и локальной истории в частности. Более узкая задача может быть сформулиро- вана как реконструкция локальных дворянских сообществ в трех означенных регионах и выявление связей всех уровней внутри дан- ных сообществ и со значимыми для них внешними структурами (местная администрация, институты государственной власти, дво- рянское сословие в целом и так далее). Манифест о вольности дво- рянской 1762 года, освободив русских дворян от обязательной го- сударственной службы, стал важной вехой на пути формирования дворянского сословия в России и положил начало складыванию локальных дворянских сообществ, что нашло дальнейшее выраже- ние в развитии дворянского самоуправления и создании предпосы- лок дая складывания в России гражданского общества. Небогатые провинциальные дворяне, составившие большинство среди тех, кто воспользовался дарованной Манифестом свободой97, поспешили в свои имения, чтобы начать приведение в порядок запущенных ро- довых гнезд, налаживание хозяйства для обеспечения своих се- мейств и установление отношений с соседями. Многие из них, пройдя военную или статскую службу в столицах или в полках, где они служили и жили бок о бок с представителями высшей аристо- кратии и столичного дворянства, и в особенности те, кто побывал в Европе во время Семилетней войны (1756—1763), становились сознательными или невольными участниками процесса «культур- ного трансфера»98, то есть обмена идеями и понятиями между сто- лицей и провинцией, Европой и Россией, начатого еще реформа- ми Петра и втянувшего в свою орбиту русскую провинцию после Манифеста 1762 года. 97 Фаизова И.В. «Манифест о вольности» и служба дворянства в XVIII сто- летии. М., 1999. 98 Подробнее см.: Шарф К. Монархия, основанная на законе, вместо дес- потии. С. 20.
4 б Ольга Евгеньевна Глаголева Однако условия перемещения европейских идей и практик на почву русской провинции и их влияние на модернизацию жизни провинциального дворянства практически совсем не изучены. Су- ществовало ли в провинции дворянское общество, способное «ква- лифицированно» воспринимать европейские идеи? Какие цели преследовали провинциальные дворяне, стремившиеся модернизи- ровать свою жизнь на европейский или столичный лад? Отвечали ли конкретные условия жизни провинциальных дворян адекватно- му восприятию транслируемых идей? Какие формы эти идеи по- лучали при их адаптации? Ответы на эти вопросы можно получить, лишь внимательно рассмотрев конкретные условия экономиче- ского, демографического, социального и культурного развития изу- чаемых регионов, способствовавшие формированию и существо- ванию локальных дворянских сообществ. Исследование форм социального взаимодействия дворян в данном географическом ареале и связей разного типа (на уровнях как «локального», так и «национального») позволит существенно расширить наши пред- ставления о жизни в русской провинции в XVIII веке, прояснить особенности регионального развития, представить конкретное со- общество провинциальных жителей с их вполне реальными про- блемами, переживаниями и жизненным опытом. В свою очередь, «локальный» уровень нового исторического знания поможет углу- бить наше понимание процессов формирования русского дворян- ства в целом, складывания русского национального сознания и проблем взаимооотношения центра и регионов, столь актуальных и сегодня. Конференция «Дворянство, власть и общество в провинциаль- ной России XVIII века», материалы которой представлены в насто- ящем сборнике, стала начальным этапом проекта «Культура и быт русского дворянства в провинции XVIII века». Примечательно, что некоторые участники проекта являются одновременно и авторами данного сборника и в их статьях уже отразились некоторые пред- варительные итоги исследований, проводимых в рамках проекта. Организаторы конференции «Дворянство, власть и общество в провинциальной России XVIII века» одной из своих задач видели необходимость преодоления разрыва между «теорией» и «практи- кой», между существующими в исторической науке подходами к методологии исторического исследования путем предоставления специалистам различных научных школ и дисциплин возможности широкого общения и активного обсуждения обозначенных про-
Дворянство, власть и общество в провинциальной России... 4 7 блем. С целью наибольшей продуктивности научного диалога все подготовленные доклады, объемом значительно превосходившие стандартные выступления на конференции и приближавшиеся к размеру серьезных научных статей, были заранее разосланы всем участникам конференции, в результате чего обсуждения на конфе- ренции носили острый полемический характер и способствовали чрезвычайно плодотворному обмену научными идеями. Перерабо- танные на основе критических замечаний коллег и анонимных рецензентов статьи хорошо отражают, по мнению редакторов сбор- ника, попытки их авторов использовать лучшие наработки со- временной исторической науки, соединить богатый местный ма- териал с теоретическим осмыслением проблем истории русской провинции и дворянства XVIII века. Отличительной чертой всех статей сборника стала сфокусированность их авторов именно на проблемах локальной истории. Рассмотрение вопросов взаимоот- ношения дворянства, жившего в русской провинции XVIII века, с властью и обществом на конкретных материалах локальной исто- рии позволяет утверждать, что положения Марка Раеффа и Юрия Лотмана об отчужденности сословия от своей среды и власти не отражают всего многознообразия реальных ситуаций, сложивших- ся в различных регионах страны. Например, дворянство нацио- нальных окраин, находившееся в непривилегированном или, на- оборот, в излишне привилегированном, с точки зрения нормативов среды, положении (смоленское дворянство и русское дворянство в Башкирии), именно благодаря своей «провинциальности» рань- ше других групп дворянства вырабатывало понимание корпорации, особое, в некоторой степени элитарное самосознание, построенное на ощущении своего необычного положения и общих интересов. При распространении на эти группы дворянства «общих» приви- легий вместе с особым положением исчезало и элитарное самосо- знание; необходимые условия для существования корпорации ни- велировались, и это вело к растворению дворянства национальных окраин в массе российского дворянства, еще не сплоченного вы- работанным корпоративным чувством. «Провинциальность» в условиях Центральной России также могла давать дополнительные политические и социальные возможности, например большую сте- пень свободы в повседневной жизни, выстраивание социальных иерархий, отличных от официальных, использование особенностей локальной ситуации в отношениях с властью и обществом. Имен- но провинциальное дворянство должно было, как показывают
48 Ольга Евгеньевна Глаголева представленные в этом сборнике исследования, играть стабилизи- рующую роль в провинциальном обществе, и оно, проявляя посто- янную лояльность к самодержавию, приняло на себя эту роль. Мы видим в провинции проявления озабоченности дворянства локаль- ными проблемами, его «включенности» в события местной жизни и осведомленности о главных событиях «большой» истории, про- исходивших в столицах и в мире. Освоение новых пластов источников и поворот к новым проб- лемам истории русской провинции, не заслужившим ранее внима- ния исследователей, позволили многим авторам сборника выйти за грани привычных дихотомий «столица—провинция», «цивилизо- ванное—невежественное» и убедительно продемонстрировать, что история провинции — не маргинальная тема, а одна из централь- ных проблем российской истории. Политические, социальные и культурные процессы, происходившие в России XVIII века, про- анализированные через призму локальной истории, позволяют увидеть неодномерность исторического процесса и неоднознач- ность исторических категорий. Авторы и редакторы сборника на- деются, что переосмысление истории в терминах локальной исто- рии будет полезным для изучения истории российской провинции и нашего понимания русского дворянства XVIII века.
ДВОРЯНСТВО И ВЛАСТЬ: СТАРЫЕ И НОВЫЕ ФУНКЦИИ СОСЛОВИЯ
Лоренц Эррен Российское дворянство первой половины XVIII века на службе и в поместье* Введение Если оставить в стороне прослойку высшей знати и фаворитов, находившихся при дворе и вершивших политику, то в остальном российское дворянство начала XVIII века редко привлекало внима- ние историков. В первую очередь это относится к широкому слою мелкопоместных дворян, во владении которых имелось менее чем по 50 душ и которые вели происхождение в основном от «городо- вых дворян» или «служилых людей». В представлении современни- ков характеристикой дворянину служило его происхождение либо же посты, занимавшиеся его предками. Изданная Петром I в 1722 году Табель о рангах мало что изменила в этом смысле. Вплоть до XIX века потомки бояр московского чина крайне болезненно ре- агировали на перестановки в сложившейся иерархии1. И тем не менее в историографии XX века дворянство импер- ской эпохи нередко рассматривалось и изображалось как моно- литный слой2. С одной стороны, это свидетельствует о том, что усилия Петра I и Екатерины II по формированию из древних кня- жеских родов, думских чинов, безземельных офицеров и мелких помещиков сословия, унифицированного по крайней мере в пра- вовом отношении, которое сначала именовали «шляхетством», а впоследствии «дворянством», увенчались успехом. * Автор выражает признательность многим своим коллегам за уточнения, критические замечания и полезную информацию, в первую очередь — Алек- сандру Сергеевичу Лаврову, Николаю Николаевичу Петрухинцеву, Ингрид Ширле и Ольге Евгеньевне Глаголевой. 1 Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского двор- янства (XVIII — начало XIX века). М., 2002. С. 38. См. также известное поле- мическое сочинение Михаила Щербатова О повреждении нравов в России. 2 Подробнее об этом см. у Рекса Рексхойзера (Rexheuser R. Besitzverhältnisse des russischen Adels im 18. Jahrhundert. Historische Fragen, methodische Probleme. Erlangen, 1971. S. 1—12). Также можно вспомнить бытовавший в советской историографии термин «дворянская империя», который разом объявлял все дворянство «правящим классом».
52 Лоренц Эррен С другой стороны, у авторов справочников и обзорных работ имелись и практические резоны пренебрегать внутренней града- цией в дворянском сословии. Провинциальное дворянство первой половины XVIII века оставило после себя скудное наследие, под- час бесповоротно утраченное. Его представители не достигли высот в искусстве и науке, не отметились в жанре мемуаров, не собрали ценных коллекций картин, книг или мебели. Историку, намеревающемуся исследовать провинциальных дворян в каче- стве самостоятельной группы, пришлось бы, приложив немало усилий, перекопать горы архивных материалов или даже восполь- зоваться методами этнологии и фольклористики. Ни то ни другое не нашло широкого применения на сегодняшний день. Нагляд- ный образ, сложившийся у нас, основывается на экстраполяциях примерно такого рода: «Дворянский особняк напоминал избу, разве что большего размера; дворянская свадьба напоминала кре- стьянскую, только побогаче». Еще чаще встречается экстраполя- ция сверху вниз, на оставленную позади «подготовительную» эпо- ху. В работах о российском дворянстве петербургского периода исследователи в первую очередь ориентируются на высшую знать и на культурную элиту «золотого века», длившегося, условно го- воря, с 1770 по 1825 год3. О «предках» дворянской элиты, живших в первой половине XVIII века, они не считают нужным подробно распространяться, упоминают только, что те были необразован- ны, не владели французским языком, не читали романов, жили в примитивных деревянных избах, «не устраивали еще дуэлей, а решали споры мордобоем». В худшем случае их мог высечь Петр I, или же Анна Иоанновна производила их в придворные шуты. Образованная знать второй половины XIX века читала тру- ды Михаила Ивановича Семевского и других историков о своих «диких предках», одновременно забавляясь и испытывая в душе неловкость — такое отношение к дворянам Петровской эпохи со- хранилось вплоть до наших дней4. Об образе мыслей и о повсе- 3 Характерный тому пример — уже упомянутая монография Ю.М. Лотма- на Беседы о русской культуре. О том, что мелкопоместное дворянство не пред- ставлено в работах историков, пишет также Рексхойзер {Rexheuser R. Besitz- verhältnisse des russischen Adels. S. 32). 4 Семевский М.И. Царица Прасковья, 1664—1723: Очерки русской истории XVIII века. СПб., 1883; Он же. Слово и дело! 1700-1725. СПб., 1884; Он же. Царица Катерина Алексеевна. Анна и Виллим Монс. 1692—1724. СПб., 1884. Живший за рубежом публицист Петр Долгоруков особенно резко заострял «варварские» черты (столичного) русского дворянства. См., например: Долго- руков П.В. Время императора Петра II и императрицы Анны Иоанновны. Из
Российское дворянство первой половины XVIII века на службе 5 3 дневной жизни безымянного провинциального дворянства из- вестно и того меньше5. Вместе с тем на основании трудов об административной, нало- говой и военной реформах, а также о развитии сельского хозяйства, крепостного права и о распределении собственности, создававших- ся в сфере институциональной и социальной истории начиная с последних десятилетий XIX века, мы можем проследить в общих чертах политическую, экономическую и демографическую исто- рию провинциального дворянства6. Прежде всего выяснилось, что и мелкопоместное провинциальное дворянство упрямо цеплялось за унаследованную от предков двуединую роль дворянина — поме- щика и офицера. Для экономического и социального развития записок князя П.В. Долгорукова. М., 1997. См. также опубликованную впер- вые в 1889 году работу: Чечулин H Д. Русское провинциальное общество во вто- рой половине XVIII века. М., 2008. С. 31—61. См. также примеры из художе- ственной литературы, в частности роман: Лажечников И.И. Ледяной дом. М., 1858. 5 Показательно, что опубликованное в 1884 году описание архивных до- кументов Сыскного приказа оказалось одним из самых ценных источников, которые удалось обнаружить автору настоящей работы (Описание Сыскного приказа, 1730—1763 г. // Описание документов и бумаг, хранящихся в Москов- ском архиве Министерства юстиции. Т. 4. М., 1884. С. 1—135). 6 Богословский М.М. Областная реформа Петра Великого. Провинция 1719—1727 гг. М., 1902; Павлов-Силъванский Н.П. Государевы служилые люди. Люди кабальные. М., 2001; Романович-Славатинский A.B. Дворянство в России от начала XVIII века до отмены крепостного права. М., 2003; Готъе Ю.В. Ис- тория областного управления в России от Петра до Екатерины II; В 2 т. СПб.; М.; Л., 1913—1941; Рубинштейн И.Л. Сельское хозяйство России во второй половине XVIII века. Историко-экономический очерк. М., 1957; Kahan A. The Costs of «Westernization» in Russia: The Gentry and the Economy in the Eighteenth century // Slavic Review. Vol. 25. 1966. P. 40—66; Троицкий СМ. Финансовая по- литика русского абсолютизма в XVIII веке. М., 1966; Он же. Русский абсолю- тизм и дворянство в XVIII в.: Формирование бюрократии. М., 1974; Рабино- вич М.Д. Социальное происхождение и имущественное положение офицеров регулярной армии в конце Северной войны // Россия в период Петра I. M., 1973. С. 133—171; Водарский Я.Е. Население России в конце XVII — начале XVIII века. (Численность, сословно-классовый состав, размещение). М., 1977; Он же. Дворянское землевладение в России в XVII — первой половине XIX в. (Размеры и размещение). М., 1988; Анисимов Е.В. Податная реформа Петра I: введение подушной подати в России, 1719—1728 гг. М., 1982; Meehan-Waters В. Autocracy and Aristocracy. The Russian Service Elite of 1730. New Brunswick (N.J.), 1982; Le Donne J.P. Ruling families in the Russian political order, 1689—1825 // Cahiers du monde russe et soviétique. Vol. 28. 1987. P. 233—322; Тихонов Ю.А. Дво- рянская усадьба и крестьянский двор в России XVII—XVIII веков. Сосущество- вание и противостояние. М., 2005; Бабич М.М., Бабич И.М. Областные прави- тели России 1719-1739 гг. М., 2008.
54 Лоренц Эррен России это имело, как известно, печальные последствия. Как не- давно показал, подтвердив выводы ряда исследователей, Юрий Александрович Тихонов, дворяне не умели удовлетворять свои потребительские запросы иначе как путем все более нещадной эк- сплуатации рабочей силы крепостных крестьян. Отмена крепост- ного права, давно устаревшего в военно-экономическом отноше- нии, по этой причине отодвинулась еще на 150 лет7. Гедвиг Фляйшхакер в 1941 году в своей статье 1730 год: эпилог петровских реформ выдвинула гипотезу о том, что «внутриполити- ческое развитие России могло бы принять иной оборот», если бы преемники Петра не перевернули с ног на голову его политику по отношению к дворянству8. Изданный в 1714 году указ о единонас- ледии она называет «ядром петровского социального законодатель- ства», направленным на то, чтобы разграничить помещичье земле- владение и воинскую повинность и сформировать из оставшихся без наследства дворянских сыновей аналог «третьего сословия»9. По крайней мере, следующие строки указа 1714 года представля- ются прямым выпадом против мелкопоместного дворянства, а точ- нее, против мелких поместий как таковых: «...каждой, имея свой даровой хлеб, хотя и малой, ни в какую пользу государства без при- нуждения служить простиратца не будет, но ищет всякой уклонятца и жить в праздности, которая (по святому писанию) материю есть всех злых дел»10. Эту линию развивало и выпущенное вскоре после указа допол- нительное распоряжение, согласно которому сыновьям, не являю- щимся наследниками, запрещалось приобретать земельные угодья, прежде чем они прослужили в войсках как минимум семь лет11. Одним словом, согласно воле Петра, дворянину оставалось либо владеть большими земельными угодьями, либо вовсе не иметь зем- ли. Мелкое землевладение он, напротив, считал злом, которое ско- 7 Тихонов ЮЛ. Дворянская усадьба. С. 337—420. По мнению Ричарда Хел- ли, крепостная система изжила себя приблизительно к 1660 году (Hellie R. Enserfment and Military Change in Muscovy. Chicago (111.), 1971. P. 235—267). 8 Fleischhacker H. 1730 — das Nachspiel der petrinischen Reform // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. Bd. 6. 1941. S. 201—274. 9 Ibid. S. 265-271. 10 ПСЗ. Собр. 1-е. Т. 5. № 2789 (О порядке наследования в движимых и недвижимых имуществах, 23 марта 1714 г.). 11 Там же. № 2796 (14 апреля 1714 г.). Помимо этого право на приобрете- ние земель давали 10 лет государственной службы или 15 лет работы «в купе- честве или мастерстве».
Российское дворянство первой половины XVIII века на службе 5 5 рее отвратит владельца от воинской службы, чем побудит к после- дней. Поскольку шансы получить земельные угодья у младших отпрысков дворянских семей отсутствовали, им не оставалось, по замыслу Петра, ничего иного, как сосредоточиться на карьере либо же пробиваться торговлей или ремеслом. Как видим, указ о едино- наследии опережал Табель о рангах, явившуюся его логическим дополнением: вместе они должны были несколько размыть сослов- ные границы. В этом случае появился бы шанс если не на отмену, то по крайней мере на смягчение крепостного права — к примеру, посредством перевода крестьян на денежный оброк и сокращения крестьянских повинностей12. В правление Анны Иоанновны этот замысел был похоронен, поскольку Анна, уступив настояниям дво- рянства, отменила указ о единонаследии уже в декабре 1730 года, спустя 10 месяцев после восшествия на престол. Главной причиной тому Г. Фляйшхакер считает вовсе не корявые формулировки ука- за, которые привели к досадным недоразумениям, послужившим официальным обоснованием отмены закона13. Решающую роль сыграло скорее то, что современники Петра — как дворянство, которое инстинктивно воспротивилось указу, так и «мужи в пра- вительстве Анны Иоанновны» — не постигли сути этого докумен- та, сочтя его «незрелым плодом гения»14. По мнению Фляйшхакер, историческое развитие России при- няло крайне негативный оборот, превратив страну в косную вот- чину помещиков, не по вине петровских реформ, а в результате ослабления его преемниками петровской политики в отношении дворянства. Такой подход и в прежние годы вызывал у историков возражения, а сегодня его практически никто не придерживается15. 12 Fleischhacker H. 1730 — das Nachspiel. S. 267. Фляйшхакер ссылается на то, что еще в 1680-е годы князь Василий Васильевич Голицын рассматривал подобный вариант. 13 Распоряжение об отмене закона включало в себя официальный доклад, в котором говорилось о том, что дворяне пытались обойти закон, что закон явился причиной ссор во многих дворянских семьях и что даже правомерное его применение решительно препятствовало землевладельцам управлять сво- ими поместьями (ПСЗ. Собр. 1-е. Т. 8. № 5653 [9 декабря 1730 г.]). Историки приняли это объяснение на веру, однако эмпирической проверке его до сих пор не подвергали. 14 Fleischhacker Н. 1730 - das Nachspiel. S. 265-271. 15 В Советском Союзе гипотезу, близкую к тезисам Фляйшхакер, выдви- нул в 1943 году Б.И. Сыромятников, однако она не нашла поддержки — см.: Сыромятников Б.И. Регулярное государство Петра Великого и его идеология. Ч. 1. Л., 1943. С. 126—129, 145. Критический отзыв на эту книгу см.: Бахру-
56 Лоренц Эррен В исторических трудах, на которые опирается настоящая работа, убедительно доказано, что петровский режим не был ни антидво- рянским, ни антифеодальным, ни уравнительным16. И все же устарелый сам по себе тезис Фляйшхакер представля- ется мне подходящей точкой отсчета для настоящего исследования, поскольку исследователь с подкупающей четкостью ставит вопрос о целях сословной политики Петра I. Существовала ли связь меж- ду материальным положением дворянства и боеспособностью дер- жавы? Стоило ли государству ожидать от безземельных офицеров, живших на одно только жалованье, ратных достижений? Был ли задуман указ о единонаследии как шаг на пути к отмене крепост- ного права? Особенно убедительно Фляйшхакер показывает, поче- му историкам следовало бы изучать не только родовитую столич- ную знать «золотого века», но и малоимущее провинциальное дворянство первой половины XVIII века. Речь идет не только о лик- видации одного из «белых пятен», но и о более глубоком понима- нии петровских реформ и общества петербургского периода. Реформы Петра I и сословная консолидация дворянства Дворянство Российской империи не просто сформировалось на основе некой уже существовавшей социальной прослойки — его сотворил самодержец в петербургский период русской истории, наделив эту касту привилегиями, позволившими ей отмежеваться от низших слоев17. Отправной точкой данной политики послужила армейская ре- форма Алексея Михайловича, которая позволила государству шин СВ. О классовой природе монархии Петра I // Изв. Акад. наук СССР. Сер. истории и философии. Т. 1. 1944. № 2. С. 87—92. См. также комментарий Райн- харда Виттрама к работам Фляйшхакер и Сыромятникова: Wittram R. Zur Geschichte Peters des Großen in seiner Zeit. Bd. 2. Göttingen, 1964. S. 130—134. 16 См. также обширный список научной литературы в работе: Марасино- ва E.H. Власть и личность: очерки русской истории XVIII века. М., 2008. С. 9—45. 17 Это взгляд, который на сегодня является общепринятым среди истори- ков, — см.: Марасинова E.H. Сословная политика российского абсолютизма. Некоторые итоги и перспективы изучения российской истории первой четвер- ти XVIII века // Имперская Россия / Classical Russia Vol. 1. 2006. С. 67—89. См. также: Фаизова И.В. «Манифест о вольности» и служба дворянства в XVIII сто- летии. М., 1999. С. 169.
Российское дворянство первой половины XVIII века на службе 5 7 «сформировать из этих бедняг боеспособную армию»18. Как пока- зал Ричард Хелли, еще в 1660-е годы в царской казне накопилось достаточно свободных средств, которые царь мог бы употребить для отмены крепостного права. Однако царь предпочел сохранить сословие поместных дворян — не по соображениям военной так- тики, а по внутриполитическим причинам. В годы восстания Сте- пана Разина стало очевидно, что для поддержания порядка в стра- не царю требовалась поддержка служилых людей19. Логично было бы рассматривать дворянскую реформу Петра I в качестве продол- жения политики Алексея Михайловича, с той оговоркой, что Петр еще и ориентировался на западные образцы. Важными шагами в этом направлении стали в первую очередь постепенный роспуск и ликвидация привилегий стрелецких пол- ков (начавшиеся в 1698 году)20, прекращение практики раздачи казенных земель (1711—1714)21, юридическое слияние поместья и вотчины (1714), введение подушной подати (1719—1722) и Табели о рангах (1722); не последнюю роль сыграло и активное привлече- ние дворян к обучению военному делу и к офицерской службе. Историю имперского дворянства можно вести от податной реформы, поскольку эта реформа впервые четко разграничила в правовом отношении две группы служилых людей: более знатных, обязательства которых в дальнейшем ограничились несением воин- ской службы (будущие дворяне), и потомков служилых людей низших разрядов, освобожденных от воинской службы, но об- ложенных подушной податью (будущие однодворцы). Податью облагались все, кто к моменту ревизии (около 1719 года) не имел офицерского чина, не отбывал военной службы, не вел род от мос- ковских чинов, вовсе не имел крепостных душ или имел их так мало, что сам вынужден был трудиться на земле. Поскольку чинов- ники при толковании закона ранжировали дворян исходя скорее из прагматических соображений, нежели руководствуясь строгими юридическими критериями, на практике часто решающую роль играл текущий размер поместья, от которого по традиции зависел и 18 Rexheuser R. Adelsbesitz une Heeresverfassung im Moskauer Staat des 17. Jahrhunderts // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. Bd. 21. 1973. S. 1—17. 19 Hellie R. Enserfment and Military Change. P. 235—265. 20 О дальнейшей судьбе стрелецких полков см.: Рабинович М.Д. Стрельцы в первой четверти XVIII в. // ИЗ. Т. 58. М., 1956. С. 273-305. 21 Фаизова И.В. «Манифест о вольности». С. 36. См. также: ПСЗ. Собр. 1-е. Т. 4. № 2319, 2391. См. также книгу штатов: ПСЗ. Собр. 1-е. Т. 43. С. 1—7.
58 Лоренц Эррен чиновный статус22. При этом рядовых солдат до истечения срока службы не относили ни к одной, ни к другой категории, поэтому процесс размежевания слоев к 1740 году еще не завершился пол- ностью23. Около 1730 года в государстве насчитывалось примерно 400 тысяч бывших служилых людей (служилые люди прежних служб), из которых 340 тысяч перешли в разряд государственных крестьян (однодворцев), а остальные 60 тысяч сделались посадски- ми людьми24. Вместе взятые, бывшие служилые люди составляли заметно более многочисленную социальную группу, чем дворяне, освобож- денные от уплаты налогов. Немалое число их потомков и в последу- ющие десятилетия часто несли службу рядовыми солдатами или унтер-офицерами. На их основе сформировалось недворянское со- словие кадровых солдат, то есть солдат «по наследству», родивших- ся в полку и остававшихся в нем всю свою жизнь. Шансов получить поместье у них не было, зато им выплачивалось жалованье в размере достаточном, чтобы обзавестись семьей. Дети их, в свою очередь, отправлялись в военные училища, где их готовили к воинской службе25. Таким образом, в среде служилых людей была проведена 22 Неимущих дворян из провинции иногда, несмотря на их благородное происхождение, зачисляли в однодворцы. Согласно указаниям Петра, подоб- ные ошибки следовало исправлять лишь в том случае, если это не вызывало слишком больших затруднений у военного управления. Ср.: Лнисимов Е.В. Податная реформа. С. 169—170. Вспомним также судьбу родовитых дворян Щаповых, которые в годы Смуты растеряли большую часть крепостных и чьи потомки в 1718 году были записаны однодворцами (Алексеев В.П. Брянские люди XVII века. Брянск, 2001. С. 86—90). 23 Мелкие помещики, не дослужившиеся за время военной службы до офицерского звания, вплоть до 1740-х годов облагались подушной податью — ср.: Черников СВ. Помещики и крепостное крестьянство Рязанского уезда в 20—60-е гг. XVIII века (по материалам первой и третьей ревизии) // Рязанская старина. Вып. 2—3. 2004—2005. С. 31—49, цит. с. 35. Других однодворцев впо- следствии жаловали дворянством, если им удавалось доказать, что их предки получили землю с крестьянами в награду за службу в дворянской (поместной) коннице (Рабинович М.Д. Однодворцы в первой половине XVIII в. // Ежегод- ник по аграрной истории Восточной Европы. 1971. С. 141 — 142). 24 Рабинович М.Д. Однодворцы. С. 137—145. 25 О детях солдат подробнее см.: Wirtschafter Е.К. Soldiers' children, 1719— 1856. A Study of Social Engineering in Imperial Russia // Forschungen zur Ost- europäischen Geschichte. Bd. 30. 1982. P. 61 — 136. В военных училищах, предна- значенных изначально для обучения дворянских отпрысков, часто наряду с ними обучались дети простых солдат. См. также: Бескровный Л.Г. Военные школы в России в первой половине XVIII в. // ИЗ. Т. 42. М., 1953. С. 285—301, здесь с. 291; Петрухинцев H.H. Царствование Анны Иоанновны. Формирова- ние внутриполитического курса и судьбы армии и флота, 1730—1735 гг. СПб., 2001. С. 165.
Российское дворянство первой половины XVIII века на службе 5 9 черта между землевладением и воинской службой: либо они возде- лывали землю и платили налоги, либо несли солдатскую службу, оставаясь на всю жизнь при своем полку. Теоретически у них сохра- нялась надежда на производство в офицеры и получение в дальней- шем дворянства, — но вероятность этого была крайне невелика. Судьба служилых людей незнатного происхождения в глазах мелко- го провинциального дворянства Петровской эпохи служила приме- ром социального падения, которого само оно избежало лишь чудом, да и то неокончательно. То, что в решающий момент ревизии во главу угла ставилось не происхождение, а размер наличного име- ния, мелкопоместные дворяне, вероятно, запомнили навсегда. Вопреки широко распространенному до сих пор, хотя и опро- вергнутому современной историографией мифу петровские рефор- мы не только не открыли различным сословиям путь в дворяне, но и впервые в истории позволили дворянству четко отмежеваться от более низких социальных слоев26. Столь же неверно было бы усмат- ривать антифеодальную направленность в последовательной поли- тике Петра I по мобилизации дворянства на воинскую службу. Действительно, в целом ряде указов он бранит дворян за недоста- точное рвение к военной службе и грозит уклонистам самыми су- ровыми наказаниями27. Хотя указы эти на первый взгляд разитель- но противоречат позднейшим мерам по освобождению дворян, на деле они являли собой один из элементов политики по консоли- дации дворянства28. Теоретически Петр мог бы попросту оставить «нетчиков» в покое, конфисковать их поместья и вербовать офицеров из солдат- ской массы. Как известно, до определенной степени он так и по- ступал — но это служило ему скорее вынужденной мерой и заду- мано было в назидание помещикам29. В самом деле, Петр оставил великое множество указов, свидетельствующих о его желании ви- деть в офицерском корпусе не самородков из народа, а способных дворян — даже и с учетом того, что призыв в этом случае требовал немалых усилий. Таким образом, не приходится удивляться, что Петр начал последовательно привлекать дворян к воинской служ- 26 Возникновение и история этого мифа сами по себе могли бы стать лю- бопытной темой для исследования. 27 См.: ПСЗ. Собр. 1-е. Т. 4. № 2111, 2337, 2466; Т. 5, № 2625, 2663, 2685, 2845, 2988, 2652, 2752, 2771, 2779. 28 Подробнее об этом см.: Фаизова КВ. «Манифест о вольности». С. 35. 29 К такому выводу приходит Джон Кип: Keep J.L. Soldiers of the Tsar. Army and Society in Russia, 1462-1874. Oxford, 1985. P. 125-126.
60 Лоренц Эррен бе лишь после победы в Полтавской битве (1709)30. После того как армия выполнила свою основную боевую задачу, монарх мог ис- пользовать ее в качестве инструмента сословной политики. В во- просе о причинах уклонения дворян от службы мнения историков заметно расходятся. Формулировки указа о единонаследии, равно как и указов о призыве, позволяют предположить, что Петр и сто- личная бюрократия менее всего доверяли бедному провинциально- му дворянству31, — что соответствовало воззрениям, сложившим- ся в XVII веке. На этой гипотезе, в конечном счете, основываются и доводы Фляйшхакер. Между тем еще Софья Алексеевна обрати- ла внимание на то, что и московские чины не жалуют воинскую службу32. По мнению Ивана Посошкова, от службы увиливали именно состоятельные дворяне, которые могли задействовать свои связи, в то время как более бедным представителям их сословия за двадцать или тридцать лет воинской службы редко удавалось хоть раз заехать домой33. Документы середины XVIII века свидетельству- ют о том, что Посошков более трезво оценивал реальную ситуацию, чем Петр I. Офицеры, которые унаследовали или приобрели бла- годаря женитьбе крупное поместье (в несколько сотен душ), часто утрачивали интерес к продолжению карьеры и всеми способами стремились выхлопотать отпуск, освобождение от военной служ- бы или досрочную отставку34. Богатые дворяне этого сорта счита- ли воинскую службу «обузой» — напротив, для бедного провинци- ального дворянства возможность сделать офицерскую карьеру оставалась самой значимой сословной привилегией. Основная мас- са дворян исполняла свой воинский долг и, без сомнения, достойно проявила себя на поле боя в последующие десятилетия. 30 См.: Keep J.L. Soldiers of the Tsar Army. P. 120. И поток карательных ука- зов, и прекращение раздачи земель, и стирание границы между поместьем и вотчиной относятся к периоду с 1711 по 1714 год. 31 Torke H. -/. Adel und Staat vor Peter dem Großen ( 1649— 1689) // Forschungen zur Osteuropäischen Geschichte. Bd. 27. 1980. S. 282—298, здесь S. 288—290 (здесь приведен текст указа о единонаследии, а также прочих указов о призыве). 32 Ibid. 33 Посошков И.Т. Книга о скудости и богатстве. М., 2004. С. 54—103 (глава «О правосудии»). 34 См. воспоминания Данилова и Болотова: Данилов М.В. Записки Миха- ила Васильевича Данилова, артиллерии майора, написанные им в 1771 году // Безвременье и временщики. Воспоминания об «эпохе дворцовых переворотов» (1720—1760-е годы.). Л., 1991. С. 282—349, выше цит. с. 300-301; Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков. 1738-1793: В 4 т. СПб., 1870-1873.
Российское дворянство первой половины XVIII века на службе 61 Армейская реформа, инициированная Петром, в горизонталь- ном срезе привела к унификации дворянства. Реформа ослабила региональные корни дворян и одновременно повысила их соци- альную и территориальную мобильность35. Впрочем, не все регио- нальные формирования были распущены. В проблемных пригра- ничных регионах вроде Оренбурга или Смоленска и в XVIII веке сохранялись традиционное дворянское ополчение и поместная система36. Цели, которые преследовала сословная политика Петра I, обна- руживают себя и в административной реформе. Однако попытка сформировать чиновничий аппарат на дворянской основе, на манер офицерского корпуса, в конечном счете не увенчалась ус- пехом37. Описанная выше консолидация дворянства не сопровожда- лась выравниванием материального достатка. Унаследованное от XVII века крайне неравномерное распределение собственности в дворянской среде почти без изменений сохранялось вплоть до XIX века. Представления историков прошлого об «упадке бояр- ской аристократии» в XVII веке38 не находят подтверждения. Внутридворянская социальная иерархия, сложившаяся в москов- ский период, продолжала действовать и после введения Табели о рангах, а иерархические лестницы, основанные на происхожде- нии, богатстве и чинах, практически совпадали. Еще в 1678 году во владении членов боярской думы находилось примерно 500 поместий в среднем у каждого, за городовыми дво- рянами числилось примерно по 13—15 поместий39. В общей слож- ности 2 процента светских помещиков владели 42 процентами крепостных, 13 процентов помещиков имели в распоряжении 30 процентов крепостных, на долю оставшихся 85 процентов свет- 35 Ключевский В.О. Курс русской истории // Ключевский В.О. Соч.: В 8 т. Т. 4. М., 1958. С. 84. 36 См. статьи H.H. Петрухинцева и Б.А. Азнабаева в настоящем сборнике. По оценке Петрухинцева, в XVIII веке от 30 до 40 процентов населения Рос- сийской империи проживало на территориях, обладавших той или иной сте- пенью автономии. 37 К причинам этого явления мы еще вернемся (см. ниже). 38 Ключевский В.О. Соч. Т. 4. М., 1958. С. 70—84. См. также: Павлов-Силь- ванский Н.П. Государевы служилые люди. С. 223. Вероятно, создателем этого мифа был Борис Куракин (см.: Bushkovitch P. Peter the Great. The Struggle for Power, 1671-1725. Cambridge, 2001. P. 439). 39 Ср.: Водарский Я.Е. Население России в конце XVII — начале XVIII века. С. 68-73, табл. 3, 5, 6.
62 Лоренц Эррен ских помещиков приходилось всего лишь 28 процентов крепост- ных40. В географическом отношении этот дисбаланс выразился в «эффекте увеличительного стекла»: крупнейшие имения распола- гались в центре страны, а чем дальше от Москвы, тем меньше и беднее становились поместья41. Почти столетие спустя мы видим прежнюю картину: лишь 18 процентов дворян-помещиков распоряжались в 1762 году более чем сотней крепостных, во владении 3 процентов было более 500 душ, однако абсолютное большинство дворян (51 процент) еле сводили концы с концами, имея в распоряжении менее 20 душ42. Многие дворяне в силу своей бедности жили немногим лучше кре- стьян, не имея средств, чтобы отправить детей в школу. Иным не доставало денег на покупку солдатской формы и приличных са- пог43. Это положение не изменилось и в XIX веке44. С учетом сказанного встает вопрос о том, удавалось ли неиму- щим дворянам в принципе размежеваться с низшими сословиями и сохранить свою «дворянскую закваску». Состоятельная знать (равно как и историки), как представляется, почти не обращала внимания на эту группу. Возможно, здесь коренится причина того, что до сих пор не удалось установить общую численность дворян Российской империи45. Впрочем, не зная точное число лиц, соглас- 40 Водарский Я.Е. Население России. С. 73, табл. 7. 41 Там же. С. 66—80, табл. 6, здесь с. 77, табл. 8. 42 Kahan A. The Costs of «Westernization» in Russia P. 45. 43 Rexheuser R. Besitzverhältnisse des russischen Adels. S. 49—51. 44 «Только средняя и высшая страты (дворянства. — Л.Э.) могли вести об- раз жизни, достойный дворянина. [...] Если низшие чиновники жили только на жалованье, а мелкие помещики — на доходы от имения, то они не могли вести соответствующий званию дворянина образ жизни» (Миронов Б.Н. Соци- альная история России (XVIII — начало XX в.): Генезис личности, демократи- ческой семьи, гражданского общества и правового государства: В 2 т. Т. 1. СПб., 1999. С. 86-87). 45 Названная Б.Н. Мироновым цифра (140 тысяч человек в 1719 году) вос- ходит к расчету Водарского, весьма условному (см.: Миронов Б.Н. Социальная история России. Т. 1.С. 89; Водарский Я.Е. Население России. С. 64—66). До сих пор остается в силе утверждение: «Историческая наука уже располагает более или менее полными сведениями о численности и составе основной мас- сы населения феодальной России — различных категорий крестьянства и по- садских людей, учитывавшихся государством в фискальных целях в ходе про- ведения ревизии в XVIII — первой половине XIX в. О численности дворянства таких данных не имеется, так как оно было освобождено от ревизского учета» (Кабузан В.М., Троицкий СМ. Изменение в численности, удельном весе и раз- мещении дворянства в России в 1782—1858 гг. // История СССР. 1971. № 4. С. 153-169, цит. с. 153).
Российское дворянство первой половины XVIII века на службе... 6 3 но букве закона признававшихся дворянами, мы не так уж много потеряли. Ведь дворянство представляло собой не столько соци- альный слой, сколько форму правления. Цари из династии Рома- новых сознательно сделали ставку на узкий, осязаемый круг лиц, на чью политическую лояльность они твердо могли рассчитывать. Вместо того чтобы способствовать устранению социальных пере- косов и обеспечивать постепенное стирание сословных границ и интеграцию сословий в единое общество или же играть на разли- чиях в интересах сословий, Романовы безоговорочно возвысили дворянство и отстранили все прочие слои от участия в обществен- ной жизни46. Лицам недворянского происхождения доступ в изыс- канное столичное общество отныне был закрыт. Если монарх же- лал предоставить большую свободу предпринимателям, то вместо того, чтобы юридически укрепить права купечества, он жаловал самых богатых купцов дворянством47. Однако дворяне не сделались всего лишь безвольным объектом авторитарной политики. Моло- дое сословие обрело в течение XVIII века также новый способ мышления48. Для самосознания самих дворян соответствующий образ жизни, по всей видимости, значил больше, чем формальные критерии49. Отсутствие юридически четкого определения «дворян- ства»50 редко кто замечал. Дворянин желал усвоить европейскую культуру и одновремен- но сохранить свою двуединую природу, унаследованную от пред- ков. Если понятия «дворянин», «помещик» и «офицер» до сих пор остаются почти синонимами, то не вследствие реального положе- 46 «В правление цариц Анны Иоанновны и Елизаветы лицам недворян- ского звания высказываться о политике в принципе "не подобало", это счи- талось нарушением сословной этики. Традиции участия этих слоев в обще- ственной жизни, характерные для XVII в., были давно позабыты» (Rustemeyer А. Dissens und Ehre. Majestätsverbrechen in Russland. Wiesbaden, 2006. S. 86). 47 Юркин И.Н. Демидовы в Туле. Из истории становления и развития про- мышленной династии. М.; Тула, 1998; Павленко H.H. История металлургии в России XVIII века: Заводы и заводовладельцы. М., 1962. 48 Здесь следует упомянуть труды: Лотман Ю.М. Беседы о русской куль- туре; Марасинова E.H. Психология элиты российского дворянства последней трети XVIII века (по материалам переписки). М., 1999; Она же. Власть и об- щество в России XVIII века (проблемы понятной истории) // Тр. Ин-та рос- сийской истории. Вып. 5. М., 2005. С. 87—117; Она же. «Раб», «подданный», «сын отечества» (к проблеме взаимоотношений личности и власти в России XVIII века) // Canadian American Slavic Studies. Vol. 38. 2004. С. 83—104. 49 См. статью O.E. Глаголевой и H.К. Фомина в настоящем сборнике. 50 См.: Dukes P. Catherine the Great and the Russian Nobility: A Study based on the Materials of the Legislative Commission of 1767. Cambridge, 1967. P. 167.
64 Лоренц Эррен ния дел, а как представление об идеале, который дворяне рассмат- ривали, по-видимому, как единственно возможную модель пове- дения. Земельные угодья и крепостные крестьяне служили им не только источником дохода, но и неотъемлемым атрибутом их «дво- рянской закваски», их принадлежности к правящей элите51. Дворяне на воинской службе На воинскую службу дворяне вступали только после смотра в Москве и Петербурге, на который вызывали дворянских сыновей в возрасте от восьми лет52. Со смотра их — в зависимости от иму- щественного положения и образовательного ценза — направляли продолжать обучение или же командировали непосредственно в полк. Смотр представлял собой весьма значимое событие в био- графии дворянина. Многие из подростков впервые в жизни от- правлялись в Москву, чтобы, встретившись там со своими сверст- никами из дворянских семей, а также будучи причисленными к определенному разряду центральными ведомствами, получить чет- кое представление о собственном месте в социальной иерархии. Исследование дворянского смотра и начального этапа службы, вы- полненное с историко-мировоззренческих позиций, принесло бы немалую пользу53. Не стоит придавать чрезмерного значения тому обстоятельству, что дворяне в Петровскую эпоху начинали службу «наравне с кре- стьянскими сыновьями» в чине рядовых. Сам Петр поначалу нес службу в гвардии и на флоте в низших званиях и требовал того же от других — не оттого, что он собирался изменить социальную структуру, а сугубо в педагогических целях. На позднейшей оцен- ке этих требований, которые сочли образцом петровской уравни- 51 Эта установка отчетливо прослеживается уже в сочинениях Василия Та- тищева (см.: Юхт А.И. В.Н. Татищев о реформах Петра I // Общество и государ- ство феодальной России. М., 1975. С. 209—218). См. также: Daniels R.L. VN. Ta- tishchev and the Succession Crisis of 1730 // SEER. Vol. 49. 1971. P. 550-559. 52 Предписания и сведения о возрасте следует понимать расширительно, поскольку в начале XVIII века многие россияне не знали дату своего рожде- ния. У князя и сенатора Петра Алексеевича Голицына не зарегистрирован был даже год рождения (см.: Серов Д.О. Администрация Петра I. M., 2007. С. 35). 53 Заслуживают внимания и повторные смотры офицеров и чиновников (см.: Богословский М.М. Областная реформа. С. 275). В целом военный быт данной эпохи остается до сих пор практически неисследованным.
Российское дворянство первой половины XVIII века на службе б 5 тельной политики, сказалось негодование старинной аристокра- тии. На практике дворянам отлично удавалось согласовать службу рядовым с претензией на привилегированные условия. В частно- сти, при формировании состава полков власти стремились добить- ся максимальной однородности, чтобы не возникало нелепых пе- рекосов в субординации54. И даже там, где дворянские отпрыски наравне с крестьянскими детьми служили в звании рядовых, на- пример, в петербургских гвардейских полках, они все равно нахо- дились на разных ступенях иерархии. Дворянин получал в полку начальное образование и мог вскорости рассчитывать на повыше- ние; рядовые недворянского происхождения получали повышение лишь спустя долгие годы в случае, если за ними были замечены особые способности55. И хотя между этими социальными группа- ми подчас и устанавливалась некоторая близость56, различия, по всей видимости, не стирались, отношения скорее предполагали взаимное оказание услуг. Возможности карьерного роста на военной службе регулирова- лись нормами официально отмененной в 1682 году, но продолжав- шей действовать на практике системы распределения служебных мест — местничества57. В качестве морального кодекса оно остава- лось в силе вплоть до второй половины XVIII века58. Как показала Бренда Меехан-Уотерс, еще в 1730-е годы костяк правящей элиты (генералитета) составляли потомки московского родового дворянства59. Чужаки, которых занесло в «генералитет» в годы правления Петра, не удержались долго среди высшей знати. Не располагая обширным наследством и не связав себя брачными узами с высшим светом, их сыновья едва ли могли рассчитывать занять столь же высокие посты, как и отцы. Сведения, приводимые в исторических трудах прошедших времен, будто треть дворян сво- 54 В частности, сформированный Петром в 1722 году гвардейский «лейб- регимент» состоял исключительно из дворян {Петрухинцев H.H. Царствование Анны Иоанновны. С. 112). В 1708 году был образован резервный офицерский корпус, целиком состоявший из отпрысков дворянских семей. 55 Смирнов Ю.Н. Русская гвардия в XVIII веке: Учеб. пособие к спецкурсу. Куйбышев, 1989. С. 27. 56 Там же. С. 58-59. 57 Рабинович М.Д. Социальное происхождение офицеров. 58 Андрей Болотов в своих мемуарах неоднократно упоминает о том, как его отличали перед другими за одни только военные заслуги его давно усоп- шего отца. 59 Meehan-Waters В. Autocracy and Aristocracy. P. 161—166.
66 Лоренц Эррен им статусом была обязана Табели о рангах60, сегодня представляют- ся сильно преувеличенными61. Бедные провинциальные дворяне производились в чин офицера лишь после долгих лет службы, не- дворянам путь в офицеры был практически заказан62. Отмена местничества объяснялась тем, что правители и высшее командование желали, чтобы у них всегда оставалась возможность проигнорировать эти правила, не опасаясь официальных жалоб или открытых вспышек конфликта. Сами дворяне готовы были мирить- ся с отменой местничества до тех пор, пока оно не стало препят- ствовать карьерному росту их потомства. Имеются, в частности, сведения о том, что в XVIII веке офицеры могли ускорить свой карьерный рост, получив образование63. Успешнее всего восполь- зоваться этим, как правило, удавалось состоятельным дворянам. Если в 1720 году более 90 процентов офицеров были в состоянии написать свое имя64, то причиной тому послужила скорее практи- ка производства в чины, чем принудительные меры65. Надежды Петра на то, что введение выборности у офицеров поможет оплачивать труд соответственно заслугам, не оправдались. Офицеры воспользовались избирательным правом для того лишь, чтобы воспрепятствовать карьерному росту простолюдинов, а так- же чтобы обезопасить себя от произвола начальников. Вероятно, 60 Очерки истории СССР. Период феодализма. Россия во второй четвер- ти XVIII в. Народы СССР в первой половине XVIII в. М., 1957. С. 80. Ссылка на документальный источник там отсутствует. 61 По оценке И.В. Фаизовой, лишь около 9 процентов офицеров и чинов- ников дворянского звания, получивших отставку в 1760-е годы, являлись вы- ходцами из низших сословий (Фаизова И.В. «Манифест о вольности». С. 48). 62 Rexheuser R. Besitzverhältnisse des russischen Adels. S. 62—64. См. также: Рабинович М.Д. Социальное происхождение офицеров. См. также демографи- ческие подсчеты: Водарский Я.Е. Население России. С. 63—66. 63 Судя по мемуарам Андрея Болотова и Михаила Данилова, блестящие знания высоко ценились и удостаивались поощрения со стороны коллег и начальства. 64 Рабинович М.Д. Социальный состав офицерства. С. 168—169. 65 Дети из дворянских семей постигали грамоту скорее на уроках сельско- го батюшки, чем в цифирных школах, которые представляли собой, по всей вероятности, всего лишь кое-как организованные на скорую руку летние ла- геря — ср.: Okenfuss M.J. Technical Training in Russia under Peter the Great // History of Education Quarterly. Vol. 13. 1973. P. 325—345, cp. p. 337—340. Насколь- ко мне известно, пока не удалось установить ни одного случая, когда издан- ный Петром запрет на женитьбу неграмотных дворян расстроил бы намечен- ный брак.
Российское дворянство первой половины XVIII века на службе... 6 7 в силу последней причины выборы, санкционированные в 1717 го- ду, уже в 1726 году по настоянию Верховного тайного совета были отменены. Анна Иоанновна восстановила выборы в 1730 году, усту- пая просьбам шляхетства, но впоследствии, в 1737 году, Миних добился их отмены66. Внедрению современных принципов конкуренции и результа- тивности67 препятствовала традиционная русская служебная мо- раль, которую в своем завещании заповедовал сыну Василий Ни- китич Татищев: «...ни от какой услуги, куда бы тебя не определили, не отрицайся, и ни на что сам не называйся, если хочешь быть в благополучии»68. Стремление добиться благосклонности началь- ства отдельными выдающимися заслугами и обогнать соперников по служебной лестнице считалось едва ли не предосудительным. Причину стремительного карьерного роста видели не в личных за- слугах, а в социальной иерархии, протекции и коррупции69. И все же ко времени окончания Северной войны примерно чет- верть офицерского корпуса рекрутировалась из российских се- мейств недворянского происхождения. В абсолютных цифрах число выдвиженцев оставалось, впрочем, крайне незначительным. Из 2245 офицеров, которые служили в 1720 году и данными о которых мы располагаем, 552 были недворянского происхождения. При том что общее число офицеров составляло 4300, можно считать, что в армии служили около 1050 офицеров-недворян70. До офицерского чина удалось дослужиться менее чем 1 проценту всех солдат недво- рянского происхождения (включая рекрутов), и то лишь спустя дол- гие годы службы и благодаря выдающимся успехам на поле брани71. 66 Об офицерских выборах см. также: Бескровный Л.Г. Военные школы в России. С. 285—301; Rexheuser R. Ballotage — zur Geschichte des Wählens in Russland // Rexheuser R. Kulturen und Gedächtnis. Studien und Reflexionen zur Geschichte des östlichen Europas. Wiesbaden, 2008. S. 191—219. По мнению Ми- ниха, выборы подорвали воинскую дисциплину. Эмпирических исследований о практике выборов до сей поры не проводилось. 67 В действительности Петр прямым текстом заявил, что «родство», «друж- ба» и «подарки» никак не должны влиять на ход выборов: Rexheuser R. Ballotage. S. 199. 68Татищев В. H. Избр. произв. Л., 1979. С. 140. Сходную позицию занимал и Андрей Болотов. 69 Фаизова И.В. «Манифест о вольности». С. 66—68. 70 Ср.: Рабинович М.Д. Социальное происхождение офицеров. С. 136—139. 71 Примерно каждый десятый из них, однако, дослужился до штабс-офи- цера (Там же. С. 138-139, 152-154).
6 8 Лоренц Эррен Даже в этом случае сослуживцы-дворяне не считали их ровней себе по социальному статусу72. Более половины офицеров в 1720—1721 годах, по собственно- му признанию, не имели земельной собственности, у трети не было даже родственников, владеющих землей73. Большинство неимущих офицеров были недворянского происхождения, но и среди дворян не менее трети являлись безземельными. Если верить офицерским сказкам, закон о единонаследии, вопреки теоретическим взглядам историков, оказал к этому времени заметный эффект74. Впрочем, и помещикам в среднем принадлежало всего лишь по нескольку десятков крестьян, многие из которых за эти годы давно успели сбежать. Офицеры годами не имели сведений о своих поместьях и жили на жалованье, которое отпускалось достаточно щедро75. Сход- ным образом обстояло дело с имуществом гвардейцев дворянско- го происхождения76. Тот, кто в правление Петра служил в звании офицера, скорее мог потерять свое имение, чем приобрести новое. В правление Анны Иоанновны в эксперименте Петра по созда- нию безземельного служилого дворянства была поставлена точка. Анна отменила указ о единонаследии и ограничила срок службы 25 годами, чтобы дворянство смогло позаботиться и о своих земель- ных угодьях77. 72 В известном указе 1712 года, который ставил служебный статус выше, чем дворянское происхождение, самодержец обнародовал собственные влас- тные амбиции (ПСЗ. Собр. 1-е. Т. 4. № 2467, ст. II, п. 23). Сословные разли- чия Петр не отменил: офицеров, согласно его воле, во время допросов запре- щалось пытать лишь в том случае, если они были дворянского происхождения (Рабинович М.Д. Социальное происхождение офицеров). Офицеры, которым было пожаловано дворянство, на практике не получали ни дворянских дипло- мов, ни гербов (Хоруженко О.И. Дворянские дипломы XVIII века в России. М., 1999. С. 141). 73 Об имущественных отношениях см.: Рабинович М.Д. Социальное проис- хождение офицеров. С. 158—164. Александр Лавров не считает свидетельства самих офицеров заслуживающими доверия. Бывшие стрельцы, как он полагает, скрывали свое истинное происхождение. 74 Там же. С. 163. И в этом случае можно спорить о достоверности свиде- тельств. Незаконные наследники едва ли стали бы наговаривать на себя. 75 Дж. Кип именует оклады, установленные в штате, «щедрыми», но одно- временно признает, что выплачивали их нерегулярно (Keep J.L. Soldiers of the Tsar. P. 121). Впрочем, судя по некоторым данным, безземельным офицерам жалованье выплачивалось более аккуратно, нежели владельцам поместий. 76 Смирнов Ю.Н. Русская гвардия в XVIII веке. С. 24—26. 77 Были сделаны и другие послабления, в частности, при наличии не- скольких наследников мужского пола, родители которых умерли, один имел право остаться дома, чтобы управлять поместьем (ПСЗ. Собр. 1-е. № 7142, 8081 [1736 г.]).
Российское дворянство первой половины XVIII века на службе... 69 Отказавшись от принудительных мер меритократического типа, Анна Иоанновна показала, что не ставит право дворян на существование в зависимость от того, пригодны ли они для воин- ской службы. В духе социальной эстетики западного образца Анна дала дворянству, особенно состоятельному, отчетливые привиле- гии в начале службы. Дворянство было призвано не только оборо- нять страну от врагов, но и повышать своим присутствием престиж царского двора. Отныне дворянские отпрыски, которым это было по средствам, могли проходить солдатскую службу в форме обуче- ния в только что созданном шляхетском кадетском корпусе под присмотром слуги; там, на манер европейских дворянских лицеев, они упражнялись в фехтовании, танцах, музицировали и рисова- ли78. По окончании кадетской школы их немедленно производили в офицеры. Напротив, бедному провинциальному дворянину при- ходилось, как и прежде, начинать службу в обычном полку и года- ми ждать производства в офицеры79. Численный состав гвардейских полков был заметно увеличен для того, чтобы зачислить в них как можно больше молодых дво- рян80. Судя по имущественному цензу, Анна Иоанновна желала видеть в рядах гвардейцев в первую очередь родовитых дворян81. Именно в ее правление гвардия сделалась своего рода кузницей офицерских кадров82. Мнения о классовом составе гвардии замет- но расходятся. В целом она считалась вотчиной аристократии, од- нако в определенные периоды внезапно превращалась в группу вооруженных простолюдинов. По крайней мере, из 308 гвардейцев, 78 Бескровный Л.Г. Военные школы. С. 298—299; ПСЗ. Собр. 1-е. Т. 8. № 5811. Кадетский корпус был основан в 1731 году, в течение 1732—1762 го- дов через него прошло примерно 2000 учеников. Однако его след в российской культуре оказался куда глубже, чем позволяют предположить эти цифры. В частности, снискал известность школьный театр. Подробнее о политике Пет- ра и Анны Иоанновны в сфере образования см.: Kusber J. Eliten- und Volksbil- dung im Zarenreich während des 18. und der ersten Hälfte des 19. Jahrhunderts. Stuttgart, 2004. S. 33-92. 79 Точными цифрами историки не располагают, однако судя по ряду ис- точников, можно предположить, что число дворян, служивших в звании рядо- вых, было значительным. 80 Петрухинцев H.H. Царствование Анны Иоанновны. С. 110—114. 81 Молодые дворяне, в собственности которых было менее 20 крепостных, согласно воле Анны Иоанновны должны были проходить смотр не в столице, а в областных полках (Смирнов Ю.Н. Русская гвардия в XVIII веке. С. 26—27). 82 Лишь малая толика офицеров Петровской армии (по состоянию на 1721 год) получила образование в гвардейских полках (Рабинович М.Д. Со- циальное происхождение офицеров. С. 164—166).
70 Лоренц Эррен которые в 1741 году в ходе дворцового переворота возвели на трон императрицу Елизавету, лишь 54 имели дворянское происхож- дение83. Очевидно, разрыв между формальной и действительной иерар- хией в гвардейских полках чувствовался куда заметнее, чем в регу- лярной армии. В глазах представителей аристократической элиты звание гвардейского офицера служило скорее знаковым атрибутом, так что среди солдат и унтер-офицеров они не пользовались влас- тью, соответствовавшей званию84. Солдаты и унтер-офицеры в силу хорошего образования и корпоративной сплоченности в решаю- щие моменты способны были грамотно действовать и без указаний офицерского начальства85. После того как был установлен предельный срок службы, у дво- рян вошло в обычай добиваться занесения своих сыновей в воин- ский реестр, чтобы зарегистрировать начало мнимой службы задол- го до того, как их дети достигли совершеннолетия. Тот, кто в возрасте 7 лет был записан в солдаты, уже в 32 года мог получить отставку. Впрочем, мелкое дворянство, за отсутствием необходи- мых связей, не могло на деле воспользоваться такой возможно- стью86. Вдобавок провести четкую границу между фиктивной и ре- альной воинской службой — дело не из легких. В российской армии на служебную субординацию накладывался клубок нефор- мальных и родственных отношений, основанных на покровитель- стве. Часто молодые дворяне начинали службу в полку, в котором они могли рассчитывать на протекцию со стороны взрослых род- ственников или знакомых. Если в 1748 году полковнику Тимофею 83Анисимов Е.В. Россия в середине XVIII века. Борьба за наследие Петра. М., 1986. С. 25; Курукин И.В. Эпоха «дворских бурь». Очерки политической истории послепетровской России. Рязань, 2003. С. 326—369. 84 Примером тому служат события разных дворцовых переворотов. В 1730 году Долгоруковы и Голицыны занимали высокие посты в гвардии, которая все равно и без особенных колебаний поддержала Анну Иоанновну, а не вельмож. В 1741 году высшие гвардейские офицеры были лояльны по отношению к брауншвейгским регентам. Тем не менее гвардейские солдаты однозначно поддержали Елизавету Петровну (см.: Курукин И.В. Эпоха «двор- ских бурь». С. 164-224, 276-325). 85 На самом деле в перевороте не участвовало ни одного офицера. О быте гвардии до сих пор известно очень мало. 86 Некоторые примеры того, как в XVIII—XIX веках создавались фиктив- ные служебные биографии, приводит и Ольга Глаголева в своей статье: Glagoleva О. The Illegitimate Children of the Russian Nobility in Law and Practice, 1700-1860 // Kritika. Vol. 6. 2005. P. 461-499.
Российское дворянство первой половины XVIII века на службе... 7 1 Болотову удалось произвести своего десятилетнего сына Андрея в капралы, то этому способствовал целый ряд обстоятельств. Во-пер- вых, Болотов-старший воспользовался протекцией «расположен- ного» к нему фельдмаршала, во-вторых, этот поступок был одоб- рен социальной средой, в-третьих, сын его проживал в полку, где он действительно мог многому научиться. Сам Андрей серьезно отнесся к своему новому званию. Он носил настоящий мундир и всерьез проводил учения с деревенской ребятней. «По настоятель- ной просьбе офицеров» отец произвел его в сержанты. После смер- ти отца стало ясно, что игру эту не так просто завершить: Обстоятельство, что я не только записан был в службу, но я действительно в оной счислялся сержантом, наводило [...] великое сумнение и заботу. Остаться при полку и нести действительную службу, по молодости и по летам моим, было мне никак не мож- но, а из полку в дом к матери моей, и на долгое время, отпустить никто не мог и не отваживался...87 Военная коллегия подтвердила звание подростка и позволила ему продолжить службу в форме обучения в школе. В конечном счете Андрей, достигнув 17 лет, вернулся в полк все в том же сер- жантском чине. Одновременно с введением Табели о рангах Петр стремился установить единые принципы для военной службы и государствен- ного управления88. И в первом, и во втором случае дворяне долж- ны были руководить лицами недворянского происхождения. Выс- шие посты, начиная от секретаря, отводились исключительно дворянам, чиновников не из дворян привлекали лишь на малозна- чительные канцелярские должности89. В органах государственно- го управления дворянским сыновьям также надлежало служить 87 Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для сво- их потомков. 1738-1793. Т. 1. Стб. 134-135. 88 Об административной реформе см.: Писаръкова Л.Ф. Государственное управление России с конца XVII до конца XVIII века: эволюция бюрократи- ческой системы. М., 2007. С. 171—178, 276—280; Демидова Н.Ф. Бюрократиза- ция государственного аппарата абсолютизма в XVI—XVIII вв. // Абсолютизм в России (XVII—XVIII вв.): Сб. ст. к семидесятилетию со дня рождения и со- рокапятилетию научной и педагогической деятельности В.В. Кафенгауза. М., 1964. С. 206-242. 89 Соответствующие решения были приняты в 1722 году (см.: ПСЗ. Собр. 1-е. Т. 6. № 3534, 3890, 3896, 3897).
72 Лоренц Эррен наравне с «подьячими» в звании «коллежских юнкеров», чтобы таким путем они смогли приобрести необходимые профессиональ- ные навыки90. Однако кандидатов вечно недоставало. Поэтому и в последующие десятилетия вакансии приходилось закрывать почти исключительно отставными офицерами и чиновниками недворян- ского происхождения91. Петровская система подготовки молодых кадров провалилась не оттого, что дворяне пренебрегали государ- ственной службой как таковой, но оттого, что последняя была не- совместима с господствовавшими представлениями дворян о сво- ем поприще. Молодым дворянам хотелось начать службу не в чиновничьих кабинетах, а добиться для начала производства в офицеры. Получив воинское звание, дворянин вовсе не возражал и против перевода его на более спокойную государственную служ- бу, особенно если это позволяло ему очутиться поближе к дому92. Дворяне полагали, что справятся с работой не в силу формально- го образования, а в силу своего социального происхождения. Не- обходимые профессиональные навыки они могли позаимствовать у служащих канцелярии недворянского происхождения. Тому же, у кого отсутствовало и богатство, и воинское звание, получение блестящего образования или заметного поста не придавало автори- тета в глазах местного дворянства93. Поэтому не обнаруживается противоречия между тем, что молодые дворяне непрестанно рва- лись на военную службу, и тем, что офицеры дворянского проис- хождения, достигнув определенного возраста, хлопотали о получе- нии чиновничьего поста на региональном уровне. Подводя итоги, стоит отметить, что предпочтительным вариан- том повсеместно считалось совпадение социальной и служебной 90 Помимо этого Петр, очевидно, намеревался основать специальные об- разовательные учреждения, в которых дворянских отпрысков готовили бы к чиновничьей службе. О подобных проектах см.: Подъяполъская Е.П. К вопро- су о формировании дворянской интеллигенции в первой четверти XVIII в. По записным книжкам и «мемуарам» Петра I // Дворянство и крепостной строй России XVI-XVIII вв. М., 1975. С. 181-189. 91 В указе, изданном в 1724 году, постановлялось, что должность секрета- ря вправе занимать только лицо дворянского звания. Чиновников, не являв- шихся дворянами, при назначении в секретари следовало произвести в дворяне (ПСЗ. Собр. 1-е. Т. 6. № 4449). Многие чиновники в XVIII веке, воспользовав- шись этой нормой, повысили свой социальный статус. 92 См.: Фаизова И.В. «Манифест о вольности». С. 92—93. 93 О значении воинских званий см. статью O.E. Глаголевой и Н.К. Фоми- на в настоящем сборнике.
Российское дворянство первой половины XVIII века на службе 7 3 иерархии. Лица знатного происхождения и состоятельные дворя- не во всех отношениях пользовались преимуществами: их быстрее повышали по службе, им доверяли более высокие посты, им пре- доставляли более длительный отпуск, им чаще давали свидетель- ство о болезни, у них было больше шансов добиться перевода на статскую службу, им дозволялось раньше уходить в отставку94. В те времена люди не усматривали в этом несправедливости, но счита- ли такую практику необходимым условием для поддержания воин- ской дисциплины, дееспособности государства и общественного порядка. Малоимущие офицеры также не усвоили передовой прин- цип вознаграждения по заслугам, за который ратовал Петр I. Преж- де чем заявлять протест против нанесенной им обиды, они с боль- шим рвением старались заручиться протекцией богатых родствен- ников, соседей или друзей95. Дворяне в роли помещиков Прекратив раздачу казенных земель, государство признало, что дворянское землевладение более не выполняет военной функции. Прописанное в законе о единонаследии слияние вотчины и по- местья оставалось в силе и после отмены закона. Владеть земель- ными угодьями и крепостными с 1730 года дозволялось лишь дво- рянам, и эта привилегия стала наиболее ярким показателем их сословной принадлежности. Провинциальному дворянству не при- ходилось рассчитывать на царские щедроты, поэтому расширить свои владения они могли только путем наследования земель, по- средством брака либо покупки. На деле практиковалось также рас- ширение земель за счет соседей, которые не могли оказать сопро- тивления, а также расселение беглых крестьян на пустовавших землях, примыкавших к поместью96. В исторических трудах консо- лидация средних и крупных поместий в XVIII веке освещена весь- 94 Подробнее см.: Фаизова И.В. «Манифест о вольности». С. 45—99. 95 Попытки такого рода имели все шансы на успех — см.: Ransel D.L. Bureaucracy and Patronage: The View from an Eighteenth-Century Russian Letter- Writer // Jaher EC. (Ed.) The Rich, the Well born, and the Powerful. Elites and Upper Classes in History. Secaucus (N.J.), 1975. P. 154—178. 96 О самовольном захвате земли см.: Aust M. Adlige Landstreitigkeiten in Russland. Eine Studie zum Wandel der Nachbarschaftsverhältnisse, 1676—1796. Wiesbaden, 2003. S. 167.
74 Лоренц Эррен ма обстоятельно97. Если представлялась подобная возможность, со- стоятельные российские дворяне уделяли серьезное внимание сво- им поместьям, лично занимались агрономией и существенно по- вышали урожайность и земельную ренту. Характерной тенденцией того времени был поэтапный переход от производства для соб- ственных нужд к рыночному производству сельхозпродукции при максимальной эксплуатации рабочей силы крепостных крестьян, к которым применялись меры внеэкономического принуждения. Помещики, будучи производителями сельскохозяйственной про- дукции, водки и иных товаров, осуществили переход к денежной экономике, одновременно воспрепятствовав монетизации кресть- янских крепостных повинностей. Помещики и крестьяне не пре- вратились в рантье и арендаторов, а остались господами и хо- лопами. Насколько этот вывод применим к мелким дворянским поме- стьям, которые насчитывали менее 20 крепостных душ, сказать трудно. Из-за скудости источников мелкие поместья недостаточ- но хорошо исследованы98. Отношения помещиков с властями были пропитаны недовери- ем, взаимным обманом и желанием рассчитаться. Целый ряд ре- форматорских начинаний провалился. С наибольшим упорством дворяне сопротивлялись попыткам Петра создать нечто вроде «дво- рянского самоуправления». Вероятно, помимо политической апа- тии здесь сыграла свою роль и боязнь оказаться вовлеченными в систему коллективной ответственности99. Наконец, в 1727 году структура региональных властей снова обрела вид, мало отличав- шийся от положения дел в XVII веке100. Губернаторы и воеводы, направлявшиеся в провинцию из Мос- квы, происходили, как правило, из рядов столичного дворянства и 97 См. работы: Kahan Л. The Costs of «Westernization» in Russia; Тихонов Ю.А. Дворянская усадьба; Рубинштейн H.JI. Сельское хозяйство России во второй половине XVTII века. 98 Из чрезвычайно солидной работы Тихонова мы едва ли можем получить сведения об этих мельчайших поместьях {Тихонов Ю.А. Дворянская усадьба. С. 159-169, 260-264). 99 В XVII веке отдельные социальные группы подчас принуждались про- водить выборы на административные посты. Избранные лично отвечали пе- ред начальством за своевременное поступление налогов (см.: Rexheuser R. Ballotage. S. 197-198). 100 О реформе управления провинциями см. также: Богословский М.М. Областная реформа.
Российское дворянство первой половины XVIII века на службе... 7 5 занимались на местах взиманием налогов, судопроизводством и исполнением полицейских функций. В том, что чиновников ниж- него ранга часто набирали из числа местных дворян, не стоит ви- деть признаков местного самоуправления. На таких постах чинов- ники едва ли могли на законных основаниях влиять на ход дел, и назначались на них часто отставные офицеры101. По мнению Ива- на Посошкова, дворяне стремились занять такие должности, что- бы, злоупотребляя властными полномочиями, обогатиться за счет соседей102. Впрочем, повиновение дворян региональной власти было далеко не безграничным. Богатым дворянам не стоило боль- шого труда влиять на решения чиновников103. Однако и при не- удачном исходе у них не было повода для чрезмерных опасений. К примеру, в случае, если чиновники дознавались об уклонении дворянина от службы, до ареста они доводили дело лишь после того, как их многократно выставили за порог. Если в конечном итоге подозреваемого не удавалось застать, они в качестве «зало- га» уводили у него пятерых крепостных104. Дворяне, которые ощу- щали свое социальное превосходство над чиновниками, не пуска- ли последних на свою территорию и не останавливались перед самой грубой бранью105. По этой причине начислять и взимать налоги в провинции сто- ило властям немалого труда106. Подушная перепись, стартовавшая в 1719 году вслед за подворной переписью 1710 года, в ходе которой не удалось собрать достоверных сведений, также дала откровенно заниженные данные. Лишь благодаря масштабному применению военной силы и угрозам жесточайших наказаний правительству к 1728 году удалось выявить, как ныне известно, в общей сложнос- ти 1,4 миллиона неплательщиков107. В первые годы подушной по- дати собиралось в среднем 70 процентов, а в иных регионах — всего 101 Богословский М.М. Исследования по истории местного управления при Петре Великом // Богословский М.М. Российский XVIII век. М., 2008. С. 41— 147. Этот сборник объединяет разные труды известного историка Михаила Михайловича Богословского (1867—1929). 102 Посошков И.Т. Книга о скудости и богатстве. С. 54—103, 146—161 (гла- вы «О правосудии», «О земляных дележах»). 103 См. статью O.E. Глаголевой и Н.К. Фомина в настоящем сборнике. 104 Богословский М.М. Областная реформа. С. 112. 105 Описание документов Сыскного приказа. С. 29. 106 Подробнее о сборе налогов пишут М.М. Богословский, Ю.В. Готье, П.Н. Милюков, СМ. Троицкий (финансы) и особенно Е.В. Анисимов. 107 Анисимов Е.В. Податная реформа. С. 111 — 112.
76 Лоренц Эррен лишь 30 процентов от разверстанной суммы налога108. Причиной тому было не только резкое повышение размера налога109 и исто- щение экономики после двадцати лет войны, но и саботаж со сто- роны помещиков и крепостных крестьян110. Поскольку замысел Петра заручиться поддержкой местного дворянства посредством выборов на чиновничьи посты, последний раз обнародованный в Плакате 1724 года о выборах земского комиссара, потерпел крах, столкнувшись с указанным бойкотом, государству оставалось лишь применить свою власть — однако чиновники не вполне понимали, как ею с толком распорядиться. Результатом стали характерные метания между грубой силой и снисхождением. Десятилетиями служащие налоговых ведомств прибегали к помощи военных. Если их не устраивали данные, предоставленные помещиком, или предъявленный налоговый взнос, то они подтя- гивали к имению гарнизоны, стоявшие по всей стране с 1718 года, вследствие чего крестьяне нередко скрывались или ударялись в бегство. Если удавалось доказать факт уклонения помещика от налогов, то его ожидали денежные штрафы, конфискации или, при худшем раскладе, принудительные работы. Дворяне ответствовали на эти «экзекуции» потоком жалоб, на которые правительство в свою очередь откликалось смягчением наказаний, снижением на- логового бремени и объявлением амнистий. После смерти Петра правительство поначалу решило отказаться от применения военной силы, однако в 1728 году вынуждено было снова к ней прибегнуть. Постановление 1727 года, согласно которому налоговые недоимки крепостных следовало впредь взыскивать с их владельцев, не уско- рило поступление средств в казну, поскольку дворяне часто объяв- ляли себя неплатежеспособными. Правительство Анны Иоаннов- 108 Троицкий СМ. Финансовая политика. С. 126. СМ. Троицкий ссылает- ся на: Милюков П.Н. Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII столетия и реформа Петра Великого. СПб., 1905. Прилож. IV. С. 145. H.H. Петрухинцев ставит под сомнение приведенные масштабы налоговых не- доимок (Петрухинцев H.H. Царствование Анны Иоанновны. С. 88). 109 Подсчеты П.Н. Милюкова, согласно которым налоговое бремя увели- чилось в два с половиной раза, впоследствии были признаны существенно завышенными. Е.В. Анисимов полагает, что налоги повысились на 30 процен- тов (Анисимов Е.А. Материалы комиссии Д.М. Голицына о подати (1727— 1730 гг.) // ИЗ. Т. 93. М., 1973. С. 338-352, здесь с. 352). 110 О формах крестьянского сопротивления см.: Семенова Л.Н. Борьба ста- рорусских крестьян за изменение форм феодальной ренты в первой трети XVIII в. // Крестьянство и классовая борьба в феодальной России. Л., 1967. С. 356-369.
Российское дворянство первой половины XVIII века на службе 7 7 ны в этих случаях грозило им долговой ямой и конфискацией иму- щества, однако ему не хватило духа решиться на последовательное применение этих репрессивных мер. Очевидно, по политическим резонам власти было невыгодно разорение большого числа дворян- ских поместий111. Эти метания продолжались вплоть до масштаб- ной налоговой амнистии 1752 года, когда правительство отказалось от всех недоимок с 1724 по 1746 год112. По всей видимости, подушная подать, которую взимали не только с крепостных крестьян-землепашцев, но и с дворни (дворо- вых людей), и с нищих, представлялась этим категориям населения не только непомерно высокой, но и несправедливой. Принцип единой налоговой ставки проистекал из косной логики недоверия и мало учитывал как различия в платежеспособности, так и про- грессивное развитие норм коллективной ответственности113. Попытки преемников Петра выработать более гибкие критерии расчета налоговой ставки потерпели неудачу114. Самым нелепым было то, что государство отказывалось защищать крепостных кре- стьян от их господ и одновременно стремилось обложить их нало- гами. Власти не желали ни снизить бремя феодальных податей, ни возложить на помещиков ответственность за налоговые недоимки. В спорных случаях ответственные за сбор податей чиновники не трогали имущество и не применяли телесных наказаний к дворя- нам и возмещали ущерб, разоряя крестьянские дворы и устраивая порку приказчиков. Поэтому мы согласны с СМ. Троицким, ко- торый рассматривает уклонение дворян от налогов в качестве успешной линии защиты земельной ренты от посягательств госу- дарственной власти115. Не случайно самый серьезный недобор 111 Множество мелких дворян действительно остро нуждались в деньгах и вынуждены были выставлять на продажу свои земли и крепостных крестьян. См. также: Голикова Н.Б. Торговля крепостными без земли в 20-х гг. XVIII века. (По материалам крепостных книг городов Поволжья) // ИЗ. Т. 90. 1972. С. 303-331. 112 Троицкий СМ. Финансовая политика. С. 142. 113 Сельская община не понимала, почему она должна нести ответствен- ность за неплатежеспособных чужаков, непричастных к системе коллективной поруки. 114 Анисимов Е.В. Материалы комиссии Голицына. С. 341—343; Троиц- кий СМ. Финансовая политика. С. 132—134. 115 Троицкий СМ. Финансовая политика. С. 140. Подушная подать продер- жалась более века, однако она скоро утратила свое значение с точки зрения реальной экономики. Подробнее об этом см.: Kahan A. The Costs of «Wester- nization» Russia. P. 51—52.
78 Лоренц Эррен налогов наблюдался именно во владениях высшей знати и генера- литета116. Эти круги, разумеется, были в состоянии своевременно уплатить налоги117. Однако их солидный политический капитал от- пугивал провинциальных чиновников. Поток беглых — в первую очередь помещичьих (личных) — крестьян в 1720-е годы заметно возрос, и не только из-за подуш- ной подати118. По настоянию дворянства правительство приняло целый ряд ответных мер. Власти ввели паспортную систему, в кри- тические моменты привлекая армию, чтобы перекрыть границу с Польшей, а также пути бегства крестьян в казацкие степи119. В 1730 году правительство учредило Сыскной приказ — полицей- ское ведомство, которое занималось возвратом беглецов. Однако вплоть до середины XVIII века властям не удавалось подавить волну бегства среди крепостных крестьян. Ежегодно более 20 тысяч душ выходили из подчинения помещиков либо же уклонялись от упла- ты налогов. Согласно официальной статистике, в 1727 году в Рос- сии насчитывалось примерно 200 тысяч нищих и беженцев120. Согласно господствующему мнению, менее всего пострадали от бегства крестьян владельцы крупных поместий, подчас они даже оказывались в выигрыше. Считается, что богатство позволяло им менее нещадно, чем остальным, эксплуатировать крепостных кре- стьян, а серьезный политический вес давал реальную надежду на возврат беглых крестьян или даже на незаконное поселение чужих 116 Троицкий СМ. Финансовая политика. С. 139. 117 Размер подушной подати с помещичьих крестьян в первой половине XVIII века составлял 70 копеек с души мужского пола. Между тем граф Шереметев собирал со своих крепостных ежегодный оброк в размере от 1,5 до 6,5 рубля (Заозерская Е.И. Бегство и отход крестьян в первой половине XVIII века. К вопросу о начальных формах экспроприации сельского и город- ского населения в России // К вопросу о первоначальном накоплении в Рос- сии (XVII-XVIII вв.): Сб. ст. М., 1958. С. 144-188, 150). 118 Подробнее о бегстве крестьян см.: Алефиренко П.К. Крестьянское дви- жение и крестьянский вопрос в России в 30—50-х гг. XVIII века. М., 1958. С. 94—113; Козлова Н.В. Побеги крестьян в России в первой трети XVIII века. М., 1983; Moon D. The Russian Peasantry. 1600—1930. The World the Peasants Made. London, 1999. 119 Троицкий СМ. Финансовая политика. С. 127. 120 Ср.: Там же. С. 118 (ссылается на: ПСЗ. Собр. 1-е. Т. 11. № 8619); Але- фиренко П.К. Крестьянское движение. С. 95 (ссылается на: Руковский Н.П. Историко-статистические сведения о подушных податях // Труды комиссии, высочайше учрежденной для пересмотра системы податей и сборов. СПб., 1862).
Российское дворянство первой половины XVIII века на службе 7 9 крестьян121. При всей своей убедительности эта версия не объясня- ет, каким образом мелкие помещики к середине века вообще со- хранили крепостных. Впрочем, не исключено, что крепостное пра- во в самых мелких поместьях, состоявших лишь из нескольких дворов, не обретало столь гнетущих масштабов, как в крупных имениях, поэтому крестьяне не так уж сильно выигрывали от побега. Путешествуя по провинции в XVIII веке, надо было непрестан- но быть готовым к нападениям разбойников122. Массовое бегство, крестьянские бунты и бесчинства разбойников тесно смыкались друг с другом. Решившись скопом на бегство, крестьяне прихваты- вали с собой свой скот, инвентарь, а иногда и добро из разграблен- ного господского дома123. Разбойники являлись в социальном от- ношении не маргиналами, а подданными, которые по понятным причинам выбрали подобный образ жизни. Разбойничьи набеги на усадьбы помещиков часто поддерживало сельское население, пользуясь возможностью отомстить ненавистным господам, упра- вителям и старостам и уничтожить барские документы124. Сформи- рованные помещиками крестьянские бригады по мере сил уклоня- лись от столкновений с разбойниками125. Под Петербургом и в других районах армия вырубала целые лесные массивы, чтобы гра- бители и беглецы не смогли в них долее хорониться126. Впрочем, и оседлое население не чуралось грабежей и разбой- ничьих набегов. Посошков был твердо убежден в том, что подоб- 121 По этой причине мелкопоместные дворяне нередко продавали свои права на беглых крестьян третьим лицам, у которых было больше шансов вер- нуть беглецов. Развернулась настоящая торговля «блудными душами». См. так- же: Голикова КБ. Торговля крепостными без земли. С. 303—331; Троицкий СМ. Русский абсолютизм. С. 309—312; Алексеев В.П. Брянские люди. С. 257—266. 122 О состоянии преступности в правление Петра I см.: Schmidt Ch. Sozial- kontrolle in Moskau: Justiz, Kriminalität und Leibeigenschaft; 1649—1785. Stuttgart, 1996. 123 Алефиренко П.К. Крестьянское движение. С. 104, ПО; Гессен В.Ю. На- падения беглых крестьян на помещичьи вотчины в 20—30-х гг. XVIII века // ВИ. 1954. № 12. С. 103-110, 104. 124 Алефиренко П.К. Крестьянское движение. С. 122; Гессен В.Ю. Нападе- ния беглых крестьян. С. 106—109. Впрочем, иногда зачинщиками бунта выс- тупали и сами дворовые люди {Алефиренко П.К. Крестьянское движение. С. 125). 125 Михаил Данилов рассказывает, как разбойники спаслись от своих пре- следователей, выбросив на дорогу похищенную ими бутыль с вином (Дани- лов М.В. Записки. С. 304—305). 126 ПСЗ. Собр. 1-е. Т. 9. № 6645, 6672, 6822.
80 Лоренц Эррен ные преступники-дилетанты действовали при молчаливой поддер- жке деревенских жителей. Даже приказчики и сами помещики подчас подозревались в подстрекательстве своих крепостных к гра- бежам127. Армейское присутствие в сельских районах, по всей ви- димости, не только не препятствовало, но скорее способствовало первым шагам преступности128. Другим источником нестабильности для провинциального дво- рянства служила неопределенность в отношении прав собственно- сти на землю. Хотя Анна Иоанновна летом 1731 года и объявила о начале генерального межевания земель, этот проект не был осуще- ствлен. В результате мелким, слабым или отсутствовавшим в име- нии помещикам и впредь грозила опасность, что часть их земель присвоят себе их беззастенчивые соседи129. Часто спорщики выно- сили свои конфликты в суды. Как полагает Мартин Ауст, дворяне одного достатка предпочитали идти на мировую, в то время как земельные споры между богатыми и бедными помещиками часто решались грубой силой. Крепостные враждующих помещиков в таких случаях нередко выходили биться стенка на стенку130. Как правило, именно состоятельным дворянам удавалось расширить свои владения за счет менее имущих соседей и государства. Именно они впоследствии, в 1760-е годы, наиболее активно сопротивля- лись предпринятому государством межеванию земель131. Истинное число разорившихся помещиков до сих пор не уста- новлено. Однако не вызывает сомнений тот факт, что очень мно- гие едва сводили концы с концами. Выставлять своих крепостных на продажу русские дворяне решались лишь в случае крайней нуж- ды — притом в роли продавцов почти всегда выступали мелкие помещики, испытывавшие острую нехватку средств132. И все же некоторые особенности быта провинциальных дворян позволяли им легче переносить бедность. Социальная среда не 127 Посошков И.Т. Книга о скудости. Глава «О разбойниках». Артемий Во- лынский предупреждал, что не следует освобождать «подлое шляхетство» от воинской повинности, ибо в своей вотчине они, за отсутствием более доход- ных промыслов, станут собирать разбойничьи банды {Гордин Я.А. Меж раб- ством и свободой. СПб., 2005. С. 130). 128 Разбойниками в большинстве случаев оказывались солдаты, которые дезертировали, прихватив с собой оружие (см.: Schmidt СИ. Sozialkontrolle in Moskau. S. 161-164). 129 Подробнее см.: Aust M. Adlige Landstreitigkeiten. 130 Ibid. S. 153—166; Описание документов Сыскного приказа. С. 29. 131 Aust М. Adlige Landstreitigkeiten. S. 166—169. 132 Голикова H.Б. Торговля крепостными без земли. С. 303—331.
Российское дворянство первой половины XVIII века на службе... 8 1 предъявляла высоких требований к дворянскому имению, семей- ная жизнь в буржуазном смысле этого слова была практически не знакома дворянам. Широко принято было проживать в качестве прихлебателя в домах состоятельных благодетелей133. Дети обыкно- венно жили не с родителями, а у родственников и знакомых, что- бы получить там лучшее воспитание и по возможности соприкос- нуться с «хорошим обществом». И Андрей Тимофеевич Болотов, и Михаил Васильевич Данилов провели детство в самых разных до- мах, совершая на удивление далекие переезды. Собственно говоря, родительского дома у них не было. Если дворянские отпрыски мужского пола имели шанс, добившись производства в офицеры, найти состоятельную невесту, то над дочерьми провинциальных дворян с ранней юности висела угроза социальной деградации. К примеру, тетушке Данилова, Татьяне, выданной за однодворца, пришлось заниматься на его подворье крестьянским трудом134. В жизни дворян практика передачи в наследство и наследова- ния сохраняла основополагающее значение. Традиция раздела на- следства способствовала поддержанию родственных связей напе- рекор любым расстояниям. Имеются явные свидетельства того, что закон о единонаследии оставил более глубокий след, чем предпо- лагалось ранее, и породил во многих семьях конфликты, судебные разбирательства которых растягивались на десятилетия. Более позитивным долгосрочным последствием закона стало расширение собственнических прав дворянок. Закон также закре- пил власть родителей над детьми. Однако родители, в особеннос- ти матери, старались скорее смягчить воздействие закона135. Отношения между дворянами и прочим сельским населением до сих пор остаются малоизученными. Даже среди крепостных из Отец Данилова некоторое время проживал в Москве в доме князя Ми- лославского (Данилов М.В. Записки. С. 291). 134 Там же. С. 290. Его сестре Дарье повезло больше. Она провела шесть лет в доме князя Милославского, где ее научили шить и помогли подыскать состо- ятельного жениха. С. 299—300. Дворянские дочери выходили замуж очень рано, поэтому, в отличие от юношей, им было невозможно долго ждать, пока под- вернется подходящая партия. 135 См. наиболее обстоятельное на сегодня исследование об отношении дворян к указу о единонаследии: Marrese M.L. A Woman's Kingdom. Noblewomen and the Control of Property in Russia, 1700—1861. Ithaca (N.Y.), 2002. Русский перевод: Маррезе М.Л. Бабье царство. Дворянки и владение имуществом в Рос- сии (1700—1861). М., 2009. О роли матерей см. также: Данилов М.В. Записки. С. 291.
82 Лоренц Эррен наблюдалась заметная дифференциация: крестьяне-землепашцы (собственно крестьяне), дворня (дворовые люди), управляющие имением (приказчики) и общинные старосты играли каждый свою и подчас весьма неоднозначную роль. Состоятельные дворяне на- нимали себе секретаря (домашнего стряпчего), обивавшего поро- ги ведомств и приобретавшего со временем на практике навыки юриста136. Заслуживает внимания фигура сельского священника. Если у него доставало образования, чтобы обучить детей грамоте и консультировать их родителей по юридическим вопросам, то он пользовался всеобщим уважением137. В отдельных случаях дворя- не сооружали домашнюю часовню и в нарушение правил держали семейного духовника138. Священство и дворяне были столь же су- еверны, как и остальное население139. Культурные преобразования Петра I дошли до провинции, как и следовало ожидать, с опозданием. Здесь дворяне, как и прежде, жили в вытянутых в длину деревянных избах-шестистенках, внут- реннему интерьеру которых они стремились придать светский лоск, приобретая картины, мебель и покрывая стены штукатуркой140. Они носили одежду смешанного русско-европейского покроя. Тор- жественные выезды на охоту едва ли кто мог себе позволить, а о дуэлях дворяне не имели понятия вплоть до середины века, равно 136 Описание документов Сыскного приказа. С. 14. 137 Ср.: Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков. 1738—1793. Т. 1. С. 84. Дворянство активно стремилось по- лучить юридическое образование. Знакомство с лицами, имевшими опыт в ведении процессов, считалось весьма ценным. Ср. также: Данилов М.В. Запис- ки. С. 294. Иногда и девочки получали на дому начальное образование. См.: Очерки истории СССР. Период феодализма: Россия в первой четверти XVIII в. Преобразования Петра I. М., 1954. С. 202; О.Ю. Солодянкина в своей работе указывает на случаи обучения дочерей в семьях русской аристократии в 1720— 1730-е годы {Солодянкина О.Ю. Иностранные гувернантки в России (вторая половина XVIII — первая половина XIX века). М., 2007). 138 Описание документов Сыскного приказа. С. 7—8. В возведении личных часовен правительство усматривало попытку дворян присвоить элементы го- сударственной властной символики. См. статью А. Рустемайер в настоящем сборнике. 139 Смилянская Е.Б. Волшебники. Богохульники. Еретики: Народная рели- гиозность и «духовные преступления» в России XVIII в. М., 2003; Чечулин Н.Д. Русское провинциальное общество. 140 Помимо четырех наружных стен в доме имелись еще две перегородки, которые отделяли серединную часть (сени) от обеих жилых половин. Более подробно об этом см.: Шмелев A.A. Русская усадьба. 1710—1760-е гг. Архитек- тура. Интерьер // РУ. Вып. 12 (28). М., 2006. С. 564-577.
Российское дворянство первой половины XVIII века на службе 8 3 как и о западноевропейском принципе «чести», который служил их причиною141. Нам почти ничего не известно о реакции местного дворянства на установленные Петром запреты носить бороду, жениться по принуждению и уходить в монастырь до достижения положенно- го возраста. По крайней мере, культурные и нравственные стандар- ты, ценности и представления остались прежними, а петровские «новшества» распространялись очень медленно. Разве что рост числа чиновников и офицеров придал импульс экономике провин- циальных городов и привел к расширению местного торгового ас- сортимента142. В целом можно констатировать, что в последние годы правле- ния Петра I общественный порядок в провинции серьезно пошат- нулся, и лишь в последующие десятилетия постепенно удалось его восстановить. Роспуск дворянских полков и длительное отсутствие дворян, годных к строевой службе, привели к распаду социальных связей, которые до той поры играли стабилизирующую роль143. Го- сударство, чей вес в провинции в середине 20-х годов XVIII века беспримерно усилился, оказалось неспособным это компенси- ровать. Лишенные поддержки со стороны местного дворянства, военные и чиновники лишь добавляли поводов для беспокойства. Только после возвращения домой (сначала после окончания Рус- ско-турецкой войны в 1739 году, а потом уже по Манифесту 1762 го- да) помещиков, власть и влияние которых глубоко укоренились в сельском обществе, удалось снова навести порядок. Заключение Еще в конце XIX века Михаил Михайлович Богословский при- шел к выводу, что Петр создал дворянство «ненароком» (помимо 141 Данилов в своих воспоминаниях ни разу не упоминает об охоте. Охота на птиц с ружьем была распространенным занятием, но считалась типичным развлечением простолюдинов (см., например: Юрким КН. Абрам Булыгин: чудности, веселости, «непонятная философия». Тула, 1994). К вопросу о дуэ- лях см.: Рейфман И. Ритуализованная агрессия: дуэль в русской культуре. М., 2002. 142 Описание документов Сыскного приказа. С. 6—7. 143 Это обстоятельство сыграло не последнюю роль в том, что армейская реформа в проблемных пограничных областях (например, в Смоленске или Оренбурге) была осуществлена не полностью. См. выше, примечание 36.
84 Лоренц Эррен воли)144. С его точки зрения, которую разделяла и Гедвиг Фляйш- хакер, конечные результаты сословной политики Петра I вопию- щим образом противоречили декларировавшимся целям его пре- образований. Историкам начала XX века было трудно примириться с тем открытием, что когорта помещиков XIX века своим «ги- пертрофированным» статусом была обязана монарху, который на- меревался ввести принцип вознаграждения по заслугам, служить «общему благу» и построить «регулярное», рациональное, просве- щенное государство. Смысл, который Петр придавал терминам «регулярность», «польза» и «общее благо», более двух с половиной веков озадачивает историков разных поколений145. Конечно, на- стойчивость петровской пропаганды ярко свидетельствует о том, сколь серьезны были намерения реформатора, однако она едва ли позволяет судить о том, в чьих интересах он действовал и какими целями руководствовался. По всей видимости, петровские реформы были направлены вовсе не только на оптимизацию работы военного и бюрократичес- кого аппарата: Петр одновременно намеревался воплотить в жизнь социальную эстетику западного образца. Петр отдал дань нормам европейского дипломатического церемониала, обрезав бороды сво- им придворным, надев на них парики, обучив их танцам, вложив им в ножны шпаги, наделив их гербами, орденами и титулами146. За счет пожалованных царем огромных земельных угодий дво- ряне могли возводить в Петербурге дворцы, в которых двор справ- лял бы свои пышные торжества. Состояния дворян выполняли политическую функцию, и посредством указа о единонаследии Петр намеревался закрепить ее на долгие годы вперед. Империи требовался корпус представительных вельмож для того, чтобы ев- ропейские страны признали Россию равноправным партнером, а 144 Богословский ММ. Значение реформы Петра Великого в истории рус- ского дворянства. [Вступительная лекция, прочитанная в Московском универ- ситете в феврале 1898 г.] // Богословский М.М. Российский XVIII век. С. 21 — 35, цит. с. 24. 145 Еще в 1970 году историки видели в Табели о рангах серьезную (хотя и неудачную) попытку Петра внедрить в России принципы вознаграждения за заслуги, которые свели бы на нет удельный вес происхождения. См.: Hasseil J. Implementation of the Russian Table of Ranks during the Eighteenth Century // Slavic Review. Vol. 29. 1970. P. 283-295. 146 Первый дворянский диплом в России был выдан в 1707 году Никите Демидовичу Демидову. В заграничных паспортах, с которыми дворяне путе- шествовали по Европе, некоторые из них именовались «кавалерами москов- скими» (Хоруженко О.И. Дворянские дипломы XVIII века в России. С. 23).
Российское дворянство первой половины XVIII века на службе... 8 5 то, каким образом лишенные наследства сыновья будут завоевы- вать свой социальный статус, самодержца интересовало мало147. Впрочем, преемницы Петра распространили идеи европеизации и на провинциальное дворянство. Шаг за шагом освобождая дворян- ство от воинской повинности и наделяя его широкими «сословны- ми привилегиями», Анна, Елизавета и особенно Екатерина II так- же руководствовались желанием соответствовать европейским канонам. К несчастью, Петр, как представляется, не осознавал, что его сословная политика идет вразрез с европейским вектором разви- тия. В Западной Европе к рубежу XVII—XVIII веков значение ари- стократии уже успело приметно снизиться. Любопытно, что имен- но в странах, взятых Петром за образец — в Голландии, Англии, Швеции и Франции, — ее все настойчивее теснила буржуазия. Та- кие правители, как Людовик XIV, сознательно играли на разности интересов буржуазии и аристократии. Петр же, напротив, лишил прав духовенство и безземельных служилых людей, не облегчив при этом участь и без того притеснявшегося городского населения. Власть в его царствование опиралась лишь на одно-единственное сословие, которому он, в ущерб всем прочим, предоставил нео- правданно широкие привилегии. Ужесточение крепостного права, с точки зрения Петра, не противоречило европеизации страны. За восемьдесят лет до Великой французской революции он не мог предвидеть, что крепостное право в XIX веке сделается символом «варварской отсталости» и, соответственно, пропасти между Рос- сией и Европой. Если бы самодержец и вознамерился ослабить крепостной гнет, то указ о единонаследии едва ли стал бы самым удачным способом этого добиться. Куда логичнее было бы, наря- ду с введением подушной подати, на законодательном уровне ог- раничить размер оброка, который крепостные обязаны были при- носить помещику, а также расширить права других сословий, прежде всего посадских людей. Отраженное в тексте закона пред- ложение дворянским сыновьям заниматься торговлей и ремеслом и, таким образом, стать основой для формирования своего рода «третьего сословия» было недостаточно подкреплено другими мерами. 147 Вероятно, не был простым совпадением тот факт, что почти одновре- менно с изданием указа о единонаследии целому ряду дворян предписывалось переехать на жительство в Петербург.
86 Лоренц Эррен То обстоятельство, что польза от дворян ограничивалась испол- нением роли офицера-помещика, объясняется не только их «соци- альным эгоизмом», о котором говорила Г. Фляйшхакер148. У них отсутствовал выбор, который им могло предоставить только госу- дарство. Политика Петра I в сфере образования была чуть ли не всецело ориентирована на решение военных задач, поэтому и пользу она принесла лишь в определенных пределах149. Несмотря на вопиющую нехватку юристов, врачей и ученых других специаль- ностей, со времени смерти Петра до основания университета про- шло целых тридцать лет. У дворянских сыновей не было реальной возможности получить образование врача, адвоката, аптекаря или учителя, которое могло бы обеспечить их достойным пропитани- ем. (И даже купцам и ремесленникам нужны были соответствую- щее образование, связи, клиентура и некоторый капитал, которые обычно доставались от предков. Откуда бедным дворянам было получить все это?) Те же из дворян, кто смог получить разносто- роннее или профессиональное образование в первой половине XVIII века, были обязаны этим в первую очередь собственной жаж- де знаний, а не школьной системе. На деле государство и после отмены указа о единонаследии никогда не испытывало проблем с пополнением офицерских рядов. И вообще, зачем нужны были Петру безземельные дворянские от- прыски, если он мог набрать офицеров из числа сыновей прежне- го служилого люда? В отличие от Фляйшхакер, я считаю, что осо- бых перемен не произошло бы и в том случае, если бы указ о единонаследии оставался в силе. Немалое число дворян остались бы дворянами лишь формально, не имея фактической возможно- сти «вести жизнь, достойную дворянина». По названным причинам они не стали бы искать себе другой профессии, но сделались бы кадровыми военными и в конечном итоге заняли бы скромное место потомков прежних служилых людей. Эти дворяне служили бы солдатами в провинциальных полках, без реальных шансов дос- лужиться до офицерского чина. Сходная участь и постигла на деле многих дворян, но, впрочем, они, по крайней мере теоретически, принадлежали к правящему классу офицеров-землевладельцев. 148 Fleischhacker H. 1730 — das Nachspiel. S. 271. 149 См.: Hoffmann P. Reformen im russischen Bildungswesen unter Peter I. Militärpolitische Aspekte // Berliner Jahrbuch für osteuropäische Geschichte. Bd. 2. 1995. S. 81—98. Еще В.Н. Татищев сетовал на дефицит образовательных учреж- дений (см.: Юхт А.И. В.Н.Татищев о реформах Петра).
Российское дворянство первой половины XVIII века на службе... 8 7 «Польза» от мелкопоместных дворян заключалась не столько в их аграрных или военных заслугах, сколько в стабилизирующей роли, которую они могли играть в провинциальном обществе. Это стало понятно, когда постоянное отсутствие дворян в провинции из-за обязательной службы привело к полному нарушению порядка на местах150. С другой стороны, самодержцу удалось обернуть себе на пользу традиции раздела наследства: как можно большему чис- лу дворян, владевших оружием, он позволил ощутить свою принад- лежность к привилегированному сословию, дабы у них не было причин проникнуться оппозиционным духом. Тем самым мы уже ответили на вопрос, отчего дворяне ни в 1730 году, ни в дальней- шем не требовали для себя политической «эмансипации». Их со- словие и без того пользовалось значительными привилегиями. В представлении большинства дворян в их трудностях правящий режим не был повинен. Самодержец виделся им не тираном, а выс- шим арбитром. До тех пор, пока царь прислушивался к их мнению, им вполне хватало традиционных прошений, чтобы выразить свои интересы151. И даже тогда, когда монарх не учитывал интересов дворянства, — к примеру, в случае с законом о единонаследии или с подушной податью, — ему успешно удавалось отстаивать свои интересы и без органов сословного представительства. Долгосрочный эффект политики Петра I в конечном счете сво- дился к тому, что в последние десятилетия XVIII века она побуди- ла шляхетство перенять новый образ мыслей и поведения152. Те из дворян, кому это было по средствам, поддержали курс монарха на европеизацию и «перестроили» свою жизнь на западный лад: воз- вели загородные резиденции, развили в себе чувство сословного единства и личной чести, покончили с бурными сварами за владе- ние землей и стали прибегать к дуэлям, как подобало людям чести по европейским понятиям того времени. Они обзавелись гербами, 150 По этой причине государство на недавно присоединенных территори- ях легко соглашалось жаловать помещикам дворянский статус (ср.: Су рева Н.В. Новое российское дворянство и российское государство в истории становле- ния Новороссийского края (вторая половина XVIII века): Неопубликованный доклад на конференции «Дворянство, власть и общество в провинциальной России XVIII века», организованной Германским историческим институтом (Deutsches Historisches Institut Moskau) в Москве 23—25 апреля 2009 года). 151 К сожалению, историки до сих пор практически не рассматривали со- ставленные дворянами первой половины XVIII века прошения. Крайне необ- ходимо было бы издать подборку таких источников. 152 См. прежде всего работы E.H. Марасиновой.
88 Лоренц Эррен составили родословные и полюбили французские романы. К на- чалу XIX столетия русские дворяне освоили новый стиль жизни, в котором сочетались воинская служба, владение крепостными и европейская культура. Хотя они и не добились большей самостоя- тельности перед лицом самодержца, но почувствовали себя на рав- ных с европейской аристократией, которая теперь, по их мнению, ни в чем их не превосходила. Мировоззрение состоятельного дво- рянства «золотого века» на сегодня исследовано вполне основатель- но, однако о зарождении дворянского образа мыслей в период до 1762 года мы знаем пока крайне мало, а существование весьма многочисленного «низового» дворянства историки рассматривают лишь в зеркале статистики о народонаселении страны. При этом положение и поведение малоимущего провинциального дворян- ства серьезно повлияли на судьбу петровских реформ153. Оно не желало и не умело менять свой образ жизни или выдумывать для себя новую роль в обществе. Это дворянство по-прежнему стара- лось служить в армии и одновременно владеть крепостными крес- тьянами, хотя бы и в самом малом количестве. При этом дворяне проявляли незыблемую лояльность по отношению к самодержа- вию. Преемники Петра с этим примирились, ибо поняли: без это- го сословия нельзя восстановить порядок в провинции. Учрежде- ния «регулярного» государства (армия, управление, прокуратура и так далее) были бы просто не способны к этому, если бы не могли опираться на мелких помещиков. Перевод Бориса Александровича Максимова 153 Вряд ли стоит ожидать прорыва в изучении этой темы до тех пор, пока не улучшится ситуация с источниковой базой. В дальнейшем историкам придется более активно осваивать архивные материалы, которые освещают сферу жизни «низового» дворянства, включая воинскую службу и провин- циальный быт.
Николай Николаевич Петрухинцев Власть и дворянство на национальных окраинах в 1720—1730-е годы Понятие российская провинция как совокупность «нестоличных» регионов со специфическими условиями экономики, быта и «про- винциальной» психологией населения, а также как совокупность территорий, на которые после второй областной реформы Петра 1719 года распространялось административное деление на провин- ции, включает в себя и обширные окраинные регионы с их особым статусом в рамках губернской системы и многонациональным на- селением, в состав которого входили и группы дворянства, как рус- ского, так и национального. Одной из тенденций постсоветской национальной и региональной историографии является оценка правительственной политики по отношению к окраинам как поли- тики преимущественно этнической, нередко трактуемой как одно- сторонне выгодная русскому населению, и в первую очередь его верхушечным группам, то есть российскому дворянству. Эта кон- цепция «преобладания этнических мотивов» в правительственной политике достаточно убедительно опровергается, в частности, не- давним анализом политики России XVIII века в прибалтийских провинциях, проделанным Ральфом Тухтенхагеном в работе, по- явившейся на свет уже тогда, когда настоящая статья находилась в процессе редактирования1. Задача данной статьи — на примере конкретных политических мер, проводившихся в первой трети XVIII века по отношению к различным группам окраинного про- винциального дворянства, продемонстрировать более сложный характер, чем обычно считается, правительственного курса, нали- чие в нем множества мотивов и несводимость его только к «этни- ческому» компоненту. Прежде всего следует отметить, что положение дворянства на национальных окраинах и правительственная политика по отно- шению к нему определялись сочетанием двух его статусов — «про- винциального» и «автономного». Фактически группировки про- 1 Tuchtenhagen R. Zentralstaat und Provinz im frühneuzeitlichen Nordosteuropa Wiesbaden, 2008.
90 Николай Николаевич Петрухинцев винциального дворянства находились на пересечении сразу трех правительственных «политик», или политических курсов: 1) со- словной политики, со всеми ее особенностями в отношении дво- рянского сословия, еще только завершавшего свою консолида- цию2; 2) национальной политики, нередко разной по отношению к различным этническим группировкам региона; 3) политики по отношению к пограничным территориям, учитывавшей их особое экономическое, культурное и военно-стратегическое положение. Положение дворянства окраин в конечном счете определялось комбинацией этих трех политических курсов с несовпадающими целями и задачами. В XVIII веке провинциальное дворянство окраин, как правило, существовало на территории пограничных полуавтономий, разли- чавшихся статусом, объемом прав и привилегий, которые, в свою очередь, зависели от степени и способов интеграции этих регионов в состав России. Значительная часть регионов образовывала, если пользоваться терминологией сторонников мир-системного подхода и последователей Иммануила Валлерстайна3, своего рода «внутрен- ние периферии» России — значительные зоны с сохранением об- ширной автономии, очень часто (но не обязательно) организован- ные по национально-территориальному принципу. Население этих районов — Прибалтики и части Финляндии (окрестностей Выбор- га), Нижнего и Среднего Поволжья, Северного Кавказа и Южно- го Приуралья, Левобережной и Слободской Украины, Новороссии и Области войска Донского, наконец, Сибири — по I ревизии со- ставляло треть населения страны (5 195 034 из 15 737 962 человек)4. А если добавить к ним отличавшиеся несколько специфическим статусом зоны расселения 387 280 душ мужского пола однодворцев, 127 372 душ мужского пола украинцев на великороссийских зем- лях и сохранившую «живые следы прежней автономии» Смолен- 2 Некоторые черты этой политики автор пытался представить недавно в своей статье: Петрухинцев H.H. Невидная эпоха. Особенности эпохи «дворцо- вых переворотов» 1725—1762 гг. и тенденции ее изучения // Родина. 2009. № 2. С. 3-6. 3 Wallerstein I. The Modern World-System. Vol. 1: Capitalist Agriculture and the Origins of the European World-Economy in the Sixteenth Century. New York; London, 1974. К числу последователей Валлерстайна относится, в частности, Ф. Бродель, применивший его концепцию к более ранним периодам истории, нежели ее основоположник, — см.: Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV—XVIII вв. Т. 3: Время мира. М., 1992. 4 Подсчитано по: Кабузан В.М. Народы России в XVIII в. М., 1990. С. 72— 77, табл. 1.
Власть и дворянство на национальных окраинах. 9 1 скую губернию (1 496 172 человека в общей сложности), то насе- ление внутренних периферий составит 42,5 процента населения России. Доля территорий с данным населением на общероссийских просторах была еще более значительной. Все эти регионы имели свою специфику: на них далеко не все- гда и не в полной мере распространялось общероссийское законо- дательство и налоговая система. Для многих из этих территорий было характерно чересполосное заселение разностатусными груп- пами людей с особым набором сословных, податных, таможенных, налоговых льгот и привилегий, юридических норм в поземельных и имущественных отношениях. Все это крайне затрудняло прове- дение единой общероссийской политики, что уже само по себе вынуждало центральное правительство желать дальнейшей интег- рации этих регионов в имперскую структуру. Большинство из них были расположены по границам государства и играли важную роль в их охране и в контактах с иностранными державами; поэтому население этих территорий в значительной мере было военизиро- вано. Русское население в районах, организованных по этническо- му принципу, было крайне незначительным; русское землевладе- ние в начале XVIII века также невелико. Петровские реформы весьма своеобразно повлияли на положе- ние этих пограничных автономий, а соответственно и на статус проживавших в них провинциальных группировок дворянства. Уже с 1710-х годов этот статус стал существенно расходиться со стату- сом такого же провинциального дворянства на «коренных» россий- ских территориях. Расхождение это особенно усилилось на завер- шающем этапе петровских реформ в начале 1720-х годов, но было неодинаковым для различных групп провинциального дворянства полуавтономных окраин. Мы рассмотрим этот процесс трансформации статуса и поло- жения разных групп провинциального дворянства в ходе петров- ских реформ на примере двух его различных групп, отличавшихся друг от друга 1) географической спецификой, 2) уровнем экономи- ческого и социального развития, 3) степенью корпоративной спло- ченности и дворянского самосознания, 4) статусом и положением на национальных окраинах. Для анализа были выбраны две в известной степени диамет- рально противоположные группировки провинциального дворян- ства, находившиеся на разных географических полюсах Европей- ской России и занимавшие противоположное положение на самих
9 2 Николай Николаевич Петрухинцев окраинах. На западе речь пойдет о достаточно автономной корпо- рации смоленской шляхты, доминировавшей на своем участке пограничной полосы России, отличавшейся значительной числен- ностью и существенным объемом прав и привилегий, а также вы- соким уровнем сословного самосознания. На востоке будет рас- смотрена малочисленная и экономически слабая, не имевшая автономного статуса группировка русского военно-служилого дво- рянства в Башкирии, находившаяся, в отличие от смоленской шляхты, в положении «меньшинства», обладавшая в конечном сче- те ограниченными, по сравнению с башкирской элитой, правами на этой территории и вынужденная во многом считаться с доми- нировавшим здесь башкирским национальным большинством. Основное внимание будет уделено трансформации статуса и положения смоленской шляхты, влиянию на эти процессы различ- ных факторов (в том числе и военного). В статье рассматриваются преимущества и недостатки нового положения смоленской шлях- ты, возникшие в результате петровских реформ, и то противоречи- вое положение, в котором оказалась шляхта к моменту их оконча- ния, а также конкретные политические меры, принимавшиеся правительством для преодоления парадоксов этого положения в 1720—1730-е годы. Анализ довольно обстоятельно освещенного в современной историографии состояния русской дворянской кор- порации в Башкирии используется здесь главным образом для сравнения и вьывления общих изменений в статусе и положении дворянства на национальных окраинах под воздействием процес- сов, запущенных петровскими реформами, что позволяет оценить главные тенденции и результаты правительственной политики в отношении «окраинных» групп дворянства и самих окраин. Смоленская шляхта в эпоху петровских преобразований На западных границах России помимо «новозавоеванных» при- балтийских провинций были и более «давние» по времени инте- грации регионы, более глубоко ассимилированные Россией, но все же сохранившие некоторые остатки автономных прав. Одним из таких регионов была Смоленщина, окончательно вошедшая в состав Российского государства после Русско-поль- ской войны 1654—1667 годов. К началу XVIII столетия Смоленщи-
Власть и дворянство на национальных окраинах. 9 3 на уже полвека находилась в составе России, преодолев к этому времени начальный этап интеграции в российские экономические и властные структуры. На территории Смоленщины образовались анклавы российского землевладения; часть земель была использо- вана под поместные раздачи на содержание полков «нового строя» (рейтарских). Однако Смоленщина, как и Украина (гораздо в мень- шей степени затронутая интеграционными процессами), сохранила значительный слой местного дворянства, удерживавшего к началу XVIII века часть прав и привилегий, которыми оно пользовалось еще в составе Речи Посполитой. «Остатки автономии» Смоленщины выражались отчасти в том, что особый статус территории до начала XVIII века признавался правительством, отражаясь и в особой системе управления: Смо- ленщина управлялась до 1680-х годов специальным Приказом кня- жества Смоленского, ставшим затем одним из подразделений Посольского приказа, ведавшего и другими такими же полуавто- номными пограничными территориями. Однако главным образом «полуавтономия» Смоленщины выражалась в элементах военной организации и в сословно-корпоративных правах ее прежнего «ав- тохтонного» господствующего слоя населения — «смоленской шляхты», в сохранении особых прав ее территориальной военно- служилой корпорации, организованной в особый полк «смолен- ской шляхты». Эта корпорация с особым статусом просуществовала около ста лет, до 1764 года, когда ее специфические права были ликвидиро- ваны и началась ее активная интеграция в общероссийскую систе- му. Смоленская шляхта долгое время оставалась вне поля зрения историков, но в последнее время исследовательский интерес к ней ощутимо возрос. Еще в советское время история формирования этой корпора- ции в XVII веке была затронута в работе Александра Николаевича Мальцева5 и обстоятельно прослежена в ставших уже классически- ми работах Станислава Владимировича Думина6. В постсоветское время интерес к корпорации смоленской шляхты существенно воз- рос, что проявилось в первую очередь в появлении генеалогиче- 5 Мальцев Л.Н. Россия и Белоруссия в середине XVII в. М., 1974. 6 Думин СВ. Смоленское воеводство в составе Речи Посполитой в 1618— 1654 гг. (по материалам Литовской метрики): Автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 1981; Думин C.B., Гребелъский П.Х. Дворянские роды Российской Империи: В 5 т. М., 1994-2009.
94 Николай Николаевич Петрухинцев ского труда о смоленской шляхте7, а также сборника, объеди- нившего основные исследования и комплексы документов по ее истории8. Совсем недавно появился обстоятельный и добротный генеалогический справочник Дмитрия Павловича Шпиленко9, ко- торому еще предстоит сыграть свою роль в детальном восстанов- лении истории этой корпорации. Как уже отмечалось, история формирования корпорации в XVII веке была основательно проанализирована СВ. Думиным10. Состав корпорации в основном сложился еще в составе Польско- го государства, после возвращения Смоленска Речи Посполитой в Смутное время. На состав шляхты существенно повлияли произ- веденные польскими властями две серии раздач земель, которые были нацелены на усиление влияния польской шляхты: первая прошла в 1619—1620-х годах, будучи ориентирована фактически на создание мелкого поместного землевладения; вторая осуществля- лась после русско-польской Смоленской войны 1632—1634 годов и имела целью утверждение землевладения крупного. В результа- те к 1650 году сложилась неоднородная структура шляхетского зем- левладения, в котором, при преобладании мелкопоместных дворян, составлявших основную массу смоленской шляхты (61,5 процен- та)11, сложилось достаточно крепкое аристократическое ядро из 30 фамилий, в которое были интегрированы и три русские семьи (Потемкины, Салтыковы и Мещерины). В целом же структура зем- левладения на территории Смоленщины была близка соседнему Великому княжеству Литовскому, выходцы из которого и состави- ли почти две трети известных фамилий смоленской шляхты (в то время как русские, ливонцы и немногочисленные выходцы из польской коронной шляхты составляли в совокупности всего лишь треть корпорации)12. Возвращение России Смоленска, несмотря на выселение части шляхты в 1654—1655 годах на восточные границы России (преимущественно в Поволжье, особенно в Башкирию, 7 Верховская Л.А. (Сост.) Смоленское дворянство. Вып. 1: Родословные очерки. М., 1997. 8 Федоров Б.Г. (Ред.) Смоленская шляхта: В 2 т. М., 2006. 9 Шпиленко Д.П. Материалы к родословию смоленского дворянства. Вып. 1. М, 2006; Вып. 2. М., 2009. 10 Мы излагаем ее по: Думин СВ. Смоленское воеводство в составе Речи Посполитой в 1618—1654 гг. (по материалам Литовской метрики) // Федо- ров Б.Г. (Ред.) Смоленская шляхта. Т. 1. С. 54—99. 11 Там же. С. 81. 12 Там же. С. 86.
Власть и дворянство на национальных окраинах. 9 5 куда было переселено около 500 человек и где долго сохранялись, несмотря на понижение социального статуса, остатки корпоратив- ного сознания шляхты13), по мнению СВ. Думина, серьезно не изменило структуру землевладения и состав шляхты. (Исключение составил лишь Стародубский повет, отошедший к Гетманщине, в связи с чем шляхетское землевладение там было уничтожено укра- инцами и заменено землевладением казацкой старшины14.) Более того, Россия закрепила монопольное положение шляхты в сфере землевладения, запретив в 1682 году покупать и просить в помес- тье тамошние земли «московских чинов людям». Однако податных привилегий смоленская шляхта не получила, и на Смоленщину была распространена российская податная система15 — вероятно потому, что российское правительство воспринимало Смоленск прежде всего как возвращенные (а не присоединенные заново) тер- ритории. Корпорация смоленской шляхты сложилась из достаточно са- мостоятельных уездных корпораций (Смоленской, Дорогобужской, Рославльской и Вельской), которые лишь постепенно интегриро- вались в единое целое, сохранившись в виде особых военных под- разделений в полку смоленской шляхты. В таком состоянии корпорация вступила в XVIII век, где ее история изучена гораздо хуже. Исключение составляет блестящая статья Михаила Михайловича Богословского, появившаяся еще в 1899 году в Журнале Министерства народного просвещения^'. Бого- словский обрисовал основные тенденции развития смоленской шляхетской корпорации и сделал ряд принципиальных наблюде- ний, которые мы развиваем и уточняем на основе ряда архивных источников. Первоначально (до конца XVII века) условия службы в полку смоленской шляхты, вероятно, не отличались существенно от рос- сийских. Полк был таким же территориально-дворянским военным ополчением (представленным, вероятно, преимущественно дво- рянской конницей), как аналогичные российские дворянские пол- ки, и до формирования регулярной армии нес службу наравне с 13 Там же. С. 447, 454-459. 14 Думин СВ. Смоленское воеводство в составе Речи Посполитой. С. 97—98. 15 Здесь и далее цитируем статью М.М. Богословского по современной \ публикации, включенной в подборку материалов по истории смоленской \шляхты: Богословский М.М. Смоленское шляхетство в XVIII столетии // Федо- ров Б.Г. (Ред.) Смоленская шляхта. Т. 1. С. 23. *. 16Тамже. С. 13-54.
96 Николай Николаевич Петрухинцев ними. Судя по послужным спискам отдельных представителей смоленской шляхты, этот полк, как и вся русская поместная дво- рянская конница, участвовал в Азовских походах Петра I (во взятии Казыкерменя, под Азовом) и в сражении под Нарвой в 1700 году17. Типологически этот полк был близок российскому «служилому городу», и часть элиты «смоленской шляхты» уже была интегриро- вана в состав российского Государева двора, получив соответству- ющие «дворовые» чины. Более подробное представление об этом дает список смолен- ской шляхты, наряженной в «казыкерменский» поход 1695 года (то есть в армию Бориса Петровича Шереметева, действовавшую в 1695 году на Днепровском театре тогдашней русско-турецкой вой- ны, именуемой обычно Азовскими походами)18. Судя по этому списку, в поход была наряжена примерно половина корпорации смоленской шляхты (в общей сложности 741 человек), разделенная на две разностатусные группы: 1) собственно смоленская шляхта, сведенная в пять рот — 461 человек списочного состава (544 чело- века вместе с участвовавшими в походе сверх списка — «неверстан- ными чинами» и «недорослями»), и 2) бельская и рославльская шляхта (6-я и 7-я роты), образовавшая отдельные корпорации в составе смоленской шляхты — 161 человек списочного состава (197 человек со сверхсписочными). Бельская и рославльская шлях- та, очевидно, составляла корпорации более низкого статуса — в их числе было всего шесть человек, принадлежавших к Государеву двору (3,7 процента от списочного и 3,05 процента от общего со- става). Собственно же смоленская шляхта, составлявшая ядро кор- порации и отличавшаяся большей сплоченностью и более высоким статусом, была куда более отчетливо интегрирована в российскую элиту — 172 человека принадлежали к Государеву двору, то есть имели «дворовые чины» стольников, стряпчих, московских дворян («по московскому списку») и жильцов — 37,3 процента от списоч- ного и 31,6 процента от общего состава (в 10 раз больше, чем у бельской и рославльской шляхты). Это обеспечивало верхушке смоленской шляхты (и всей корпорации в целом) довольно высо- кий формальный статус в среде российского дворянства: вероятно, 17 РГАДА- Ф. 248. Кн. 1340. Л. 256, 267-270. 18 Федоров Б.Г. (Ред.) Смоленская шляхта. Т. 2: Списки шляхты, хранящие- ся в Российском государственном архиве древних актов. М., 2006. С. 154—179 (публикаторы не сумели правильно прочесть название похода). Далее — нашг подсчеты по этому списку.
Власть и дворянство на национальных окраинах. 9 7 доля членов Государева двора среди смоленской шляхты была не ниже (если не выше), чем у российского дворянства в целом. Бо- лее того, смоленская шляхта имела даже некоторые сословные пре- имущества по сравнению с российским дворянством. Указом от 30 декабря 1701 года для нее был уравнен статус вотчины и по- местья19 — намного раньше, чем в остальной России (где это про- изошло в 1714 году и было окончательно юридически закреплено в 1730-1731 годах). Однако начало Северной войны и военные и административ- ные реформы Петра I первого десятилетия XVIII века, приведшие к трансформации российской элиты и разрушению Государева двора, изменили положение смоленской шляхты и привели к су- щественному расхождению его с положением дворянства россий- ского. Свою роль в этом несомненно сыграли и особенности ведения Северной войны: постепенное смещение главного театра боевых действий в 1705—1709 годах в пределы Польши (Великого княже- ства Литовского) и Украины. В этой обстановке правительству выгоднее было использовать местную военно-территориальную корпорацию, находившуюся на пограничье с Польшей и хорошо знакомую с местными условиями, как единое целое и как своеоб- разного посредника в непростых отношениях с польской шляхтой, метавшейся между «прошведской» и «прорусской» партиями, неже- ли трансформировать полк смоленской шляхты, подобно русской поместной коннице, в регулярные полевые части — тем паче что было не ясно, как среагирует в этих условиях шляхта на нарушение ее прежних прав. Поэтому полк смоленской шляхты оказался «при- вязан» к этому театру военных действий и в 1702—1707 годах уча- ствовал в боевых действиях в Польше и на ее рубежах, в 1708 году — в сражениях под Головчином и Лесной. Позднее, после 1709— 1710 годов, по мере укрепления регулярной армии, полк, видимо, потерял значение активной боевой единицы и использовался пре- имущественно в охране польской границы20. Правительство отда- вало приказы о его мобилизации как целостного воинского кон- тингента лишь в периоды острых внешнеполитических кризисов: «польского» в 1716—1717 годах21 и «турецких» в 1720-е годы. 19 ПСЗ. Собр. 1-е. Т. 4. № 1885; Богословский ММ. Смоленское шляхетство в XVIII столетии. С. 28. 20 РГАДА. Ф. 248. Кн. 1340. Л. 256, 267-270. 21 Там же. Кн. 642. Л. 734-735, 819.
98 Николай Николаевич Петрухинцев Однако, скорее всего, именно остатки смоленской автономии не позволили трансформировать полк смоленской шляхты в регу- лярную боевую часть. Вероятно, свою роль в этом сыграло и стрем- ление правительства не раздражать смоленскую шляхту ввиду тя- желых материальных потерь, понесенных ею во время кампании 1708 года. Смоленский губернатор Петр Самойлович Салтыков позднее доносил, что движение шведов и русская тактика выжжен- ной земли привели к опустошению значительной части Смолен- щины: запустело 9445 дворов; село Мигновичи, бывшее узловым пунктом в пограничных связях с Польшей, было выжжено; из 16 731 двора к 1710 году осталось 8764 жилых; сильнее всего по- страдали, естественно, юго-западные районы Смоленщины — база смоленской шляхты, тогда как Дорогобужский и Вяземский уезды с крупными вотчинами московской знати (в том числе Ф.А. Голо- вина, Петра Самойловича Салтыкова, Бориса Петровича Шереме- тева, Петра Павловича Шафирова) оказались почти не затронуты22. Положение Смоленска как основной тыловой базы операций на западе, через которую к тому же проходили оживленные марш- руты движения войск с одного театра войны на другой, осложняла своей чрезвычайной тяжестью постойная повинность. О пробле- мах, создававшихся последней, свидетельствуют такие факты: по- стой одного лишь Киевского драгунского полка, расквартирован- ного на Смоленщине, обернулся в период с осени 1714 по весну 1715 года чувствительными потерями для местного населения, у которого было отобрано и украдено по меньшей мере 13 лошадей, 3 коровы, 14 свиней, 85 овец и коз, 19 индеек и гусей, 568 кур и 500 возов сена (не считая стогов и скирд), а в Вяземском уезде дра- гуны еще и убили по меньшей мере трех крестьян23. Вместе с тем внушительные на первый взгляд цифры не следует и преувели- чивать: из них очевидно, что драгуны в первую очередь воровали птицу и фураж, которого не хватало казенным лошадям в период бескормицы. Общий же размер пограбленного и украденного в лучшем случае соответствует скотоводческим ресурсам небольшой деревни из 5—10 дворов, тогда как полк был расквартирован на 22 Шватченко O.A. Светские феодальные вотчины России в эпоху Петра I. Социально-чиновная структура вотчинной системы России в 1705—1717 годах. М., 2002. С. 62—63; Клочков М. Население России при Петре I. СПб., 1911. С. 73. 23 Подсчитано по: РГАДА. Ф. 248. Кн. 642. Л. 142-147, 157-157 об.
Власть и дворянство на национальных окраинах. 9 9 значительно большей территории24. Однако последствия частых постоев накапливались во времени, налагались на военное разоре- ние и завышенное налогообложение Смоленщины. М.М. Бого- словский сделал вывод о происходившем в тот период процессе обеднения шляхты, главной причиной которого он считал, одна- ко, крестьянское бегство за рубеж; по подсчетам ученого, на 1756 год только 20 процентов шляхтичей имели свыше 20 душ кре- стьян, а остальные 80 процентов были мелкопоместны25. Прави- тельство, очевидно, не было заинтересовано в ослаблении местного дворянства, несшего пограничную службу, а потому проводило в отношении его осторожную и взвешенную политику. Все это законсервировало прежний статус местной военно-тер- риториальной служилой корпорации. Полк смоленской шляхты к 1711—1712 годам, когда в России завершилось создание регулярной армии, превратился в архаический пережиток прежних территори- альных военно-служилых формирований дворянства, служивших «с земли» и собиравшихся на время походов, то есть фактически в осколок «служилого города», уничтоженного петровскими рефор- мами, или, по мнению М.М. Богословского, в «анахронизм, архе- ологический остаток» прежних структур26. Вероятно, и сам Петр на заключительном этапе своих реформ воспринимал «смоленскую шляхту» как архаический остаток прежних дворянских корпораций и рассматривал ее в одном ряду с ними и с «царедворцами» — пе- режиточными остатками чинов бывшего Государева двора. Так, 10 ноября 1721 года Петр предписывал явиться к общему россий- скому дворянскому смотру «смоленскую шляхту и царедворцев тех, которые служат с смоленскою шляхтою, и патриарших и архиерей- ских дворян выслать для смотру и розбору в Москву к стольнику Степану Колычеву в декабре месяце нынешнего 721 году неотлож- но...»27. Результаты этого смотра (вероятно, представленные прежде всего списком от 19 января 1722 года и хронологически близким ему списком, датируемым публикаторами 1721 годом28) отчетливо рисуют те же процессы, что шли и в других остатках архаичных 24 Для наглядности скажем, что потери, которые понесли деревенские жители, означают, что в среднем за весь год каждый солдат полка украл у кре- стьян только одну единицу домашней птицы (чаще всего курицу). 25 Богословский М.М. Смоленское шляхетство в XVIII столетии. С. 48. 26 Там же. С. 41. 27 РГАДА. Ф. 248. Кн. 1887. Л. 365 об. - 366. 28 Федоров Б.Г. (Ред.) Смоленская шляхта. Т. 2. С. 266—336.
100 Николай Николаевич Петрухинцев российских территориально-дворянских корпораций. При относи- тельно небольшом числе лиц в офицерских рангах, в силу есте- ственного старения и убыли, по сравнению даже с неполным спис- ком 1695 года резко сократилось количество лиц, входивших в прежнюю (теперь уже потерявшую значение) элиту России — Го- сударев двор. Число стольников и стряпчих сократилось более чем наполовину (со 112 человек в 1695 году до 57 человек по списку 1721 года и 53 человек по списку 1722 года, причем более полови- ны из них — 33 и 29 человек соответственно — перешли в разряд отставных и «заполочных»); чины стряпчих, московских дворян и жильцов вовсе исчезли из списка (или просто перестали упо- минаться в силу окончательной деградации их статуса). В новой элите России — «генералитете», лицах первых пяти рангов, — смо- ленская шляхта была представлена теперь всего одним-двумя людь- ми (генерал-майором и, может быть, условно — не имеющим аналога в системе новых русских военных чинов «генеральным по- ручиком»). Таким образом, статус смоленской шляхты в общем со- ставе российского дворянского сословия существенно понизился (что, правда, в тот момент отчетливо еще не осознавалось ни самой шляхтой, ни российским дворянством, так как оформившая новые сословные отношения Табель о рангах была утверждена 24 января 1722 года, через пять дней после составления этого «смотрового» списка). Консервация военно-служилого статуса смоленской шляхты сопровождалась, однако, еще одной серьезной переменой в судь- бах Смоленщины, связанной с губернской реформой Петра I, про- веденной в тех же 1708—1710 годах. После губернской реформы и ликвидации в 1710 году «прису- да» Посольского приказа — Приказа княжества Смоленского29 — «смоленская полуавтономия», растворившись в составе Смолен- ской губернии, «потерялась» как самостоятельный объект прави- тельственной политики. Основную часть проблем, связанных с сохранением особых прав и статуса смоленской шляхты в сфере социально-экономичес- ких отношений, решал, очевидно, на месте смоленский губернатор, отталкиваясь от традиционной практики. Сенат не имел четкого представления об объеме и характере местных привилегий. Запро- сив об этом в апреле 1726 года губернию, он получил ответ, что 29 РГАДА. Ф. 248. Кн. 1340. Л. 766.
Власть и дворянство на национальных окраинах 101 последние определяются жалованной грамотой «28 марта 202 года» (1694 года), подтверждающей, в свою очередь, грамоты «164 и 172 годов», содержащие лишь крайне расплывчатую формулу: «вольностей их и прав не нарушивать»30. Смоленская губерния в связи с этим стала рассматриваться как «общероссийская» структура, и не удивительно, что в отношении смоленских земель в 1710—1720-е годы проводилась более после- довательная интеграционная политика, чем на Украине: при про- ведении губернской реформы в 1710 году смоленские земли были положены «в доли» (на Смоленщину пришлось 9 из 146 податных, или «ландратских», «долей», на которые делились губернии31), что означало окончательное распространение на них общероссийской податной системы. Если в податном отношении смоленские земли были оконча- тельно уравнены с общероссийскими, то в социальном плане ста- тусы смоленской шляхты и российского дворянства начали отчет- ливо расходиться. К концу петровского царствования российское дворянство было интегрировано в новую военную и социальную структуру, включено в систему чинов, определявшуюся Табелью о рангах, сохранило свои позиции в новой российской элите, нача- ло процесс превращения в привилегированное «благородное» со- словие. В то же время смоленская шляхта, сохранив архаичную военно-территориальную организацию, во многом оказалась в сто- роне от этих процессов, утратила свои позиции во властной эли- те, в целом понизила свой социальный статус по отношению к российскому дворянству и начала все больше замыкаться в себе, отграничиваясь от консолидировавшегося российского дворянско- го сословия. «Интеграционный курс» в отношении смоленской шляхты выразился в основном в более тесном ее включении в на- логовую и административную систему Российского государства, но не в интеграции смоленской шляхты в российское «шляхетское» сословие. Однако в Послепетровскую эпоху эта «интеграторская» линия все-таки отразилась и на сословной политике в отношении смолен- ской дворянской корпорации. Одним из ярких ее проявлений было известное «дело о перемене веры» 1728—1730 годов32. 30 Там же. Л. 217-218. 31 Там же. Кн. 376. Л. 381 об., 63 об. 32 Соловьев СМ. Соч. Кн. 10. М, 1993. С. 151-152.
102 Николай Николаевич Петрухинцев Официальный руководитель корпорации смоленской шляхты генерал-майор Александр Михайлович Потемкин подал донесение о принятии рядом ее представителей католичества и активном об- щении их с польским католическим духовенством. В результате в феврале 1728 года по предложению смоленского епископа Гедео- на был издан указ, запрещавший смоленским шляхтичам контак- тировать с польским католическим духовенством и обучать своих детей в Польше и Литве, а также устанавливавший контроль за деятельностью самого духовенства в смоленских землях33. Переме- нившие веру (по донесению А.М. Потемкина от 18 марта 1728 года их было 30 человек — 19 мужчин и 11 женщин из 11 фамилий)34 подлежали отправке в Москву и суровому наказанию (ссылке в Сибирь). Однако российское дворянство и верхушка бюрократии все еще не могли игнорировать особый статус смоленского шляхет- ства и не стремились к резкому его нарушению. Поэтому, после получения заверений о возврате в православную веру, положение приговоренных к ссылке было смягчено уже в Москве по докладу Верховного тайного совета от 2 июля 1729 года. Большинству из них было разрешено выезжать в Смоленск «для осмотрения домов и деревень», а при вступлении на престол Анны Иоанновны по докладу Сената от 2 июня 1730 года даже оставшиеся в Москве «бессъездно» девять человек получили право вернуться на родину35. «Дело о перемене веры» было закончено компромиссом. Рос- сийское правительство стремилось не обострять отношений со смоленским шляхетством, до сих пор не порвавшим связей с ми- ром польской культуры: большинство наказанных получили в дет- стве и юности образование в польских иезуитских колледжах и, как это видно из дела, даже подписывались по-польски36. Русский язык не стал родным и для других представителей смоленского шляхет- ства: так, например, шесть из тринадцати подписей и текстов, удо- стоверявших службы шляхтича З.Н. Высоцкого, подавшего в апре- ле 1730 года просьбу о повышении его чином, были на польском языке ,37 Таким образом, интеграция смоленского шляхетства в структу- ру русского государства даже к началу 1730-х годов была далеко еще не завершена. 33 Соловьев СМ. Соч. Кн. 10. С. 151-152. 34 РГАДД. Ф. 248. Кн. 1340. Л. 154-160. 35 Там же. Л. 159—163. 36 Там же. Л. 163 и ел. 37 Там же. Л. 267-270.
Власть и дворянство на национальных окраинах 103 Парадоксы интеграции смоленских территорий в 1720—1730-е годы Охарактеризованные выше перемены, произошедшие в фина- ле петровских реформ, сказались на положении и сословном само- сознании смоленской шляхты неоднозначно. С одной стороны, эти перемены устраивали смоленскую шлях- ту, так как позволяли ей сберечь свои привилегии. Сохранение военно-территориальной корпорации было выгодно ей на заверша- ющем этапе Северной войны, так как позволяло нести службу в сравнительно комфортных условиях, не отрываясь далеко от сво- их поместий. Это ослабляло правительственный контроль над кор- порацией, и М.М. Богословский даже сделал в свое время вывод о «разложении» к 1730—1750-м годам полка смоленской шляхты и небрежном несении им форпостной службы: последнюю местная элита переложила на самую «мизерную» шляхту38. Более того, благодаря ослаблению правительственного контро- ля шляхта получила, в отличие от российского дворянства, суще- ственную привилегию: ее служба не считалась обязательной, хотя в XVII веке положение дел было совсем иным. Вероятно, привиле- гия эта возникла стихийно из отношений, складывавшихся в 1710— 1740-е годы на практике, но «эта практика к половине XVIII века делается уже обычным правом и отличием смоленского дворянства от прочего русского»39 и к 1762 году признается российским пра- вительством. С другой стороны, перемены несли с собой и негативные моменты, что стало особенно заметно по завершении войны и пет- ровских реформ, во второй половине 1720-х — первой половине 1730-х годов. Во-первых, сохранение старых принципов службы вряд ли улучшило материальное положение смоленской шляхты, так как наряду с распространившимися на смоленские земли рекрутскими наборами и подушной податью с крестьян (заменившими россий- скому дворянству натуральную воинскую повинность) шляхта дол- жна была нести и дополнительные расходы на свое содержание в полку (не финансировавшемся государством). Учитывая известную скудость смоленских земель, это было, вероятно, достаточно обре- менительно. 38 Богословский М.М. Смоленское шляхетство в XVIII столетии. С. 39—42. 39 Там же. С. 39.
104 Николай Николаевич Петрухинцев Во-вторых, отрыв от общего массива российского дворянства вел к внутреннему замыканию корпорации и ее дальнейшей «про- винциализации», к потере тех плюсов, которые все-таки получало российское дворянство по мере сословной консолидации и превра- щения в «благородное сословие», к разрыву верхушки корпорации с российской элитой. Процесс этой «провинциализации» вырази- тельно обрисовал М.М. Богословский: ...дела Сената о смоленской шляхте вскрывают все те раздоры, ко- торые постоянно волновали шляхту, всю ту борьбу мелких разгорев- шихся страстей, интриг, клевет, сплетен и доносов, которая и дол- жна была происходить в небольшой корпорации, еще не слившейся с массой русского дворянства, замкнутой в сферу мелких интере- сов и, быть может, не утратившей еще того одушевления и страс- ти, для которых она имела более широкий простор, когда входила в состав польского королевства40. Сохранение территориального «полка» смоленской шляхты, как мы уже видели, ощутимо снижало ее социальный статус в сре- де российского дворянства, почти исключая ее из состава россий- ской элиты, что, видимо, было болезненно осознано самой шлях- той к началу второй половины 1720-х годов. В полку в силу его «территориального» характера сохранилась крайне архаическая система офицерских чинов. Она исторически сложилась в результате смешения западноевропейских, традицион- ных российских и, видимо, восходящих еще к прежним польским званий. По спискам 1729 года, помимо генерал-майора (возглав- лявшего корпорацию смоленской шляхты и представлявшего ее интересы) и стоявшего ниже его «генерального поручика» (которо- го никак нельзя отождествить с генерал-лейтенантом) в офицер- ском ранге числились еще полковник, ротмистры, поручики, хо- рунжие, стольники и стряпчие41. При этом стольничий чин у некоторых сочетался с рангом полковника, генерального поручи- ка, ротмистра и даже поручика (хотя были и просто стольники)42. Кроме того, число офицерских чинов для смоленской шляхты в полковом комплекте было крайне невелико — 23 человека по спис- ку 1729 года43, в то время как вся корпорация смоленской шляхты 40 Богословский М.М. Смоленское шляхетство в XVIII столетии. С. 42. 41 РГАДА. Ф. 248. Кн. 1340. Л. 241. 42 Там же. Л. 276—385 (списки смоленской шляхты). 43 Там же. Л. 241-241 об.
Власть и дворянство на национальных окраинах 105 насчитывала, по тому же списку, 1096 человек (любопытно, что в полку смоленской шляхты служило и 90 человек русских)44. Таким образом, подавляющая часть смоленского дворянства (очевидно, даже и не мелкопоместного) не получала доступа к офи- церским рангам. Последние фактически монополизировались ме- стной аристократией, поскольку по сложившейся традиции (хотя и не закрепленной юридически) в чины производили «по фамили- ям и состоянию», а «не по старшинству и заслугам»45. Более того, даже эта аристократическая группировка в большинстве своем ока- залась в достаточно низких офицерских рангах, тогда как до пет- ровских реформ, как мы уже видели, треть основного ядра корпо- рации смоленской шляхты принадлежала к российской дворянской верхушке. Сохранив свои привилегии и территориальную корпоративную структуру, смоленская шляхта «выпала» тем самым из Табели о ран- гах и получила двусмысленный и несколько ущербный статус на иерархической и социальной лестнице, оформившейся в основной части России. Ситуация осложнялась еще и тем, что смоленским дворянам был открыт доступ к службе в российской регулярной армии. Возвращаясь из нее, обычные шляхтичи могли получить в «своем» полку более высокие офицерские ранги, чем представите- ли местной аристократии. Это, очевидно, серьезно беспокоило смоленских шляхтичей, прилагавших активные усилия к получению офицерских рангов. Помимо штатного числа офицеров в полку было немало сверхком- плектных («заполочных») офицеров, произведенных в офицерские ранги с перспективой на могущие открыться «ваканции» (по спис- ку 1731 года их было 22 человека на 28 штатных офицерских чи- нов46). Все это давало в руки правительства еще один рычаг давления на смоленскую шляхту и ее руководство: с 1729 года руководители смоленской шляхетской корпорации потеряли право самостоятель- но производить пожалования в офицерские чины. В них с этого времени по аттестатам смоленской шляхты мог производить толь- ко Сенат47. Подобно тому, что происходило на Украине, смоленские шлях- тичи сами стимулировали действие этого «интеграторского рыча- 44 Там же. 45 Там же. Л. 217 об. 46 Там же. Л. 430 об. 47 Там же. Л. 368 об.
106 Николай Николаевич Петрухинцев га». Они начали и прямо обращаться в Сенат с просьбами о пожа- ловании рангами, минуя возглавлявшего корпорацию смоленской шляхты генерал-майора A.M. Потемкина. Ротмистр И.В. Швейков- ский в 1731 году просил пожаловать его полковником, ссылаясь на некогда бывший конфликт и драку с генерал-майором48; в том же году Стефан Каховский просил назначить его командиром Рос- лавльского эскадрона, считая его своего рода вспомогательной ча- стью при полке смоленской шляхты. В последнем было отказано, так как у эскадрона уже был командир49. Однако российские власти шли и навстречу шляхетским поже- ланиям. 12 марта 1730 года было решено удовлетворить прошение По- темкина об увеличении полка смоленской шляхты с пяти до семи рот, что одновременно увеличивало и число офицеров50. Прави- тельство Анны Иоанновны не возражало против расширения и самой корпорации: по спискам сентября 1731 года ее служилый состав увеличился почти в полтора раза (с 1096 до 1503 человек51). Примерно таким же он остался и к концу царствования. По спис- ку 20 декабря 1738 года служилый состав (вместе с «заполочными») насчитывал 1541 человека, а общая численность корпорации (вместе с шляхетскими детьми) составляла 292152 (по спискам 1741 года — 295453) человека. И все же смоленская шляхта, очевидно, не могла не ощущать некоторую ущербность своего социального статуса, плохо вписы- вавшегося в Табель о рангах. Вероятно все же, что многие неудобства — при замкнутом ха- рактере корпорации и сохранении ее привилегий — искупались более благоприятными условиями службы, проходившей в боль- шинстве случаев вблизи от дома. Лишь в 1729 году по предложению Михаила Михайловича Голицына планировалась переброска пол- ка смоленской шляхты на охрану украинских границ54, которая так и не была осуществлена. Характерно, что в указе от 27 декабря 48 РГАДА- Ф. 248. Кн. 1340. Л. 378, 381, 386. 49 Там же. Кн. 475. Л. 11-13. 50 Там же. Кн. 1340. Л. 267. 51 Там же. Л. 403 об. 52 Там же. Л. 717. 53 Там же. Л. 730. 54 Там же. Л. 260.
Власть и дворянство на национальных окраинах 107 1735 года (принятом в ответ на предложение смоленского губерна- тора Александра Борисовича Бутурлина комплектовать смоленские гарнизонные полки в том числе и из местного шляхетства) было ак- центировано внимание на непринуждении смоленских шляхтичей к вступлению в военную службу без их желания55. Скорее всего, полк серьезно не участвовал (исключая охрану польских границ) и в Русско-польской и Русско-турецкой войнах 1730-х годов, чему, вероятно, способствовало и дезорганизовавшее корпорацию «дело Черкасского», начавшееся в 1733 году и развернувшееся в обстанов- ке Русско-польской войны. Смоленский шляхтич Федор Милашевич оклеветал тогдашнего смоленского губернатора князя Александра Андреевича Черкасско- го — своего соперника в любовной интриге, — а заодно и руковод- ство шляхетской корпорации, якобы намеревавшееся передаться Станиславу Лещинскому56. В связи с этим верхушка шляхты попала под арест и подверглась длительной опале. Освобождение от арес- та сопровождалось, правда, компенсацией, отвечавшей пожелани- ям смоленской шляхты о повышении ее статуса. Ее руководство, пострадавшее по делу (33 человека), было повышено в рангах и по- лучило ряд новых офицерских чинов, ранее не употреблявшихся в полку: А.М. Потемкин был повышен рангом до генерал-лейтенан- та; генеральный поручик Я. Лярский — до генерал-майора; четы- ре полковника (включая стольника Ивана Корсака) — до бригади- ров; был введен и ранее не употреблявшийся чин подполковника57. Таким образом, структура офицерских чинов в корпусе смолен- ской шляхты была приближена к системе Табели о рангах, а соци- альный статус шляхетской верхушки (по крайней мере формально) заметно повышен, что давало ей шанс занять и более высокое ме- сто в российской элите. К декабрю 1738 года офицерский корпус существенно расширился и включал (вместе с «заполочными») уже 72 человека58. Следовательно, несмотря на отдельные конфликты, российское правительство в царствование Анны Иоанновны в целом не пред- приняло каких-то серьезных шагов по ликвидации остатков авто- номии смоленской шляхты. Оно сохранило ее привилегии и даже немного способствовало возвышению ее статуса в восприятии рос- сийского чиновно-дворянского сообщества. 55 ПСЗ. Собр. 1-е. Т. 9. № 6853. 56 Соловьев СМ. Соч. Кн. 10. С. 637. 57 РГАДА. Ф. 248. Кн. 1340. Л. 509 об. 58 Там же. Л. 717.
108 Николай Николаевич Петрухинцев Однако на смоленских территориях существовал и еще один «осколок» прежней феодальной военно-служилой системы, также не до конца уничтоженный петровской военной реформой. Это был Рославльский драгунский эскадрон. Как военное формирование Рославльский драгунский эскадрон заметно отличался от полка смоленской шляхты: это была регуляр- ная по своей структуре и характеру воинская часть, включенная в воинский штат 1732 года, но столь же архаичная по принципам комплектования и содержания. Кроме того, эскадрон заметно от- личался от полка смоленской шляхты и по своему происхождению, так как представлял собой остаток поместной системы, связанной с периодом русского освоения края в 1650—1670-е годы. Рославльский эскадрон был осколком двух59 рейтарских пол- ков, созданных в 1670—1671 годах из смоленских беспоместных рейтар, получивших на дворцовых и отписных архиерейских смо- ленских землях по пять дворов на человека на поместном праве (без разрешения отчуждать их, если это грозило выходом из службы)60. Рейтары получили в общей сложности 4160 дворов (в том числе 3512 жилых)61. В начале Северной войны один из этих полков еще существо- вал, но по мере проведения военной реформы и рекрутских набо- ров был преобразован в 1705 году в регулярный драгунский полк, вошедший в состав полевой армии. Однако с обострением обстановки в период шведского вторже- ния на Украину в 1708 году на базе остатков прежней рейтарской поместной системы по предложению Гавриила Ивановича Голов- кина был сформирован регулярный по принципам организации, но служивший с поместных земель Рославльский драгунский эскад- рон62. С началом практического осуществления податной реформы после 1723 года было принято решение о его ликвидации, в 1725 го- ду, однако, отмененное63, и перед эскадроном, не введенным в число частей, положенных на подушную, остро встала проблема финансирования. В докладе Военной коллегии от 16 июня 1727 года предлагалось сохранить архаичную систему поземельного обеспечения военной 59 РГАДА- Ф. 248. Кн. 475. Л. 13. 60 Там же. Л. 6 об., 467 об. - 473. 61 Там же. Л. 474. 62 Там же. Л. 6-6 об. 63 Там же. Л. 1—2 об.
Власть и дворянство на национальных окраинах... 109 службы и с этой целью вернуть прежние земли рейтарских полков, по тем или иным причинам «вышедшие из службы»64. Однако ре- шение тогда принято не было, и вопрос о принципах содержания Рославльского эскадрона перешел в аннинское царствование, в которое он поднимался дважды: в 1730—1732 и 1737—1739 годах. На первом этапе, в ходе разработки в 1731 году нового воин- ского штата, пытались сохранить прежний принцип содержания эскадрона драгун с наличных «поместных дач», обеспечивая его провиантом за счет армейских средств лишь во время походов. Однако все это не могло удовлетворить потребности Рославльско- го эскадрона, и в 1732 году вопрос о его финансировании встал вновь. Правительство опять склонялось к возвращению эскадрону прежних поместных дач рейтарских полков, хотя поданные ведо- мости свидетельствовали, что это невозможно. Из находившихся на розданных в 1670-е годы землях 2811 дворов с 19,9 тысячи душ мужского пола, учтенных по первой ревизии, лишь треть (28,6 про- цента дворов и 34,4 процента душ) принадлежали личному соста- ву эскадрона65, а остальные перешли к другим лицам. С началом Русско-польской войны эскадрон был переброшен в Польшу, где частично финансировался из армейских средств66. Проблема на время была снята, но вновь возникла во время Рус- ско-турецкой войны, когда эскадрон был отправлен на охрану днепровских форпостов. Он крайне плохо снабжался из военной казны и пребывал в бедственном состоянии67. В итоге в октябре 1738 года снова был поставлен вопрос о воз- врате прежних рейтарских земель и затребованы новые ведомости о современном их состоянии, что повлекло за собой крайне слож- ную проверку владельческих прав. Поданные из Смоленской губер- нии два комплекса ведомостей (в ноябре 173868 и декабре 1739 го- да69) не могли быть поэтому полными и удовлетворительными и даже не подвели конечного итога. Однако ведомость 1739 года достаточно четко показала, что возвращение земли в поместные оклады невозможно: земли невозвратно отошли как во владение бывших рейтар, попавших в регулярные Рязанский и Тверской дра- 64 Там же. 65 Подсчитано по: Там же. Л. 474—477 об. 66 Там же. Л. 480—480 об. 67 Там же. Л. 517-518, 520 об. 68 Там же. Л. 560—541 (в нумерации листов произошла ошибка со сдвигом на сотню). 69 Там же. Л. 559 и ел.
110 Николай Николаевич Петрухинцев гунские полки, так и в руки иных владельцев (в том числе и смо- ленской шляхты) по земельным сделкам, бракам и наследованию. «Реанимация» прежней военно-служилой поместной системы спу- стя три десятилетия после ее фактической ликвидации не удалась. Однако именно смоленские земли еще и в 1730-е годы продол- жали оставаться той территорией, на которой по-прежнему сохра- нялись (в виде полка смоленской шляхты) и на которой даже де- лались попытки воскресить (как видно на примере Рославльского драгунского эскадрона) старые дореформенные основы военно- феодальной организации службы «с земли». Одной из причин этого была сравнительная многочисленность и территориальная сплоченность корпорации смоленской шляхты, помнившей о своих привилегиях, во многом по-прежнему инте- грированной в польскую культурную среду и не утратившей полез- ных для правительства функций в деле охраны русско-польской границы. Блеск и нищета «русских колонизаторов» Башкирии (конец XVII века — начало 1730-х годов) Иная ситуация складывалась в Башкирии, где доминирующим слоем оставалось пока еще не интегрированная в российское дво- рянство местная знать, а скромный анклав российского дворянства оказывался в меньшинстве. Во второй половине XVII — начале XVIII века российское пра- вительство проводило в Башкирии, как и на Украине, достаточно гибкую традиционную политику в рамках типичного курса в отно- шении окраинных автономий, что отмечают практически все (в том числе и башкирские)70 исследователи. Отдельные всплески интег- рационных акций в 1640—1650-х и в начале 1670-х, когда прави- тельство, как и на Слободской Украине, попыталось распростра- нить на башкир уплату внутренних таможенных пошлин71, как правило, корректировались протестами и восстаниями башкир и заканчивались их полной или частичной отменой. 70 Народы Среднего Поволжья и Южного Урала. Этногенетический взгляд на историю. М., 1992. С. 116-117. 71 Демидова Н.Ф. Управление Башкирией и повинности населения Уфим- ской провинции в первой трети XVIII в. // ИЗ. Т. 68. М., 1961. С. 223.
Власть и дворянство на национальных окраинах. 111 С середины 1650-х до начала 1730-х годов (в течение более чем 70 лет) налогообложение и объем повинностей башкир практиче- ски не менялись; ясак, при существенном росте населения, был за- фиксирован на уровне оклада 1631—1632 годов. Русское население и землевладение были крайне невелики и сосредоточены в основ- ном в полосе, пограничной с казанскими землями, в Уфимском уезде и на Исетской пограничной линии в Сибири. Все это в пол- ной мере сказалось на положении служилой корпорации уфимско- го дворянства, история которой в конце XVI — первой трети XVIII века детально изучена в превосходной работе Булата Ахме- ровича Азнабаева72. Как показал Азнабаев, корпорация уфимского дворянства сложилась в 1590—1620-е годы преимущественно из русских по происхождению дворян, переведенных из Казани и Нижнего Нов- города, так что «по социальному происхождению и по службе уфимские дворяне XVII в. представляли собой часть единого дво- рянского корпуса России»73. Тогда же определилось, как и на Смо- ленщине, ядро этой корпорации, состоявшее приблизительно из 15 семейств74 и ставшее ее своеобразной «элитой». Однако и сама уфимская корпорация, и ее «элита» принципиально отличались от смоленской шляхты. Уфимское служилое дворянство было край- не немногочисленно: состав корпорации увеличился с 44 человек в 1620-е годы лишь до 197 представителей 62 дворянских семейств в 1697 году75. «Элита» фактически изначально принадлежала к мел- копоместному дворянству и не слишком выделялась из общей его массы: если средний размер поместья обычного уфимского дворя- нина составлял 50—60 четвертей, то у представителей «элиты» он колебался в диапазоне 100—150 четвертей76, то есть не превосходил землевладение рядовых дворян более чем в 2—3 раза. Главной причиной такого положения была ограниченность по- местного фонда для земельных раздач, который фактически сло- жился в годы основания Уфы и состоял из бывших ногайских зе- мель, еще не освоенных башкирами. Русское правительство не увеличивало размеров этого фонда и не шло здесь навстречу русско- 72 Азнабаев Б.А. Уфимское дворянство в конце XVI — первой трети XVIII в. (землевладение, социальный состав, служба). Уфа, 1999. 73 Там же. С. 74. 74 Там же. С. 63-67. 75 Там же. С. 57. 76 Там же. С. 101.
112 Николай Николаевич Петрухинцев му дворянству. «Колонизаторская политика царизма» в Башкирии выражалась прежде всего в том, что русское правительство жестко охраняло земельные права башкир: Б.А. Азнабаев обнаружил за почти полтораста лет — с 1591 по 1734 год — всего лишь три случая отвода в поместья ясачных башкирских земель, причем все — по соглашению с башкирскими вотчинниками77. Поэтому рост поме- стного фонда уфимского дворянства практически прекратился к 1657 году: за последующие 78 лет он вырос всего на 12 процентов и после 1682 года был окончательно «заморожен» (за полвека до 1734 года он вырос всего на 1 процент)78. В реальности это лишь ухудшило положение численно выросшей уфимской дворянской корпорации, которая к первой трети XVIII века существенно ослаб- ла материально по сравнению с 1650-ми годами. В начале XVIII века на одного уфимского помещика в среднем приходилось от 15 до 40 четвертей земли в поле79, и это несколько увеличило разрыв меж- ду низами и «элитой», сохранившей основную часть своих земель80. Еще одним фактором, ослаблявшим уфимскую корпорацию русских дворян, было фактическое отсутствие в крае (в том числе и в силу политики по охране прав местного населения) человечес- ких ресурсов для закрепощения. Поэтому по душевладению уфим- ское дворянство еще более соответствовало категории мелкопоме- стных, и в конечном счете здесь обнаружилась та же динамика, что и в отношении землевладения: если в 1647 году за 73 помещиками числилось 566 дворов с 786 душами мужского пола, то в 1718 году 112 уфимских помещиков владели 386 дворами с 667 душами муж- ского пола, то есть «за 70 лет в среднем душевладение уфимских помещиков снизилось с 10—11 душ м.п. до 5—6 душ м.п.»81. «Эли- та» пострадала еще сильнее, ибо ее среднее душевладение сократи- лось с 34 душ мужского пола в 1647 году до 11 в 1718 году82. Экономическая слабость уфимской дворянской корпорации обусловила и ее низкий социальный статус. В отличие от смолен- ской шляхты, тесно связанной по крайней мере со средними сло- ями Государева двора, уфимское дворянство в XVII веке практиче- ски не имело с ним связи: в 1648 году лишь два уфимца относились 77 Азнабаев Б.Л. Уфимское дворянство в конце XVI — первой трети XVIII в. (землевладение, социальный состав, служба). С. 113. 78 Подсчитано по: Там же. С. 101, 105. 79 Там же. С. 107. 80 Там же. С. 108, 112. 81 Там же. С. 134. 82 Там же. С. 135.
Власть и дворянство на национальных окраинах. 113 к разряду выборных дворян и еще четыре служили «по дворовому списку»83. Во второй половине XVII века, когда возросшие в числе «выборные» перестали посылаться в столицу, связь уфимской дво- рянской корпорации даже с низами Государева двора была окон- чательно утрачена и она потеряла свое представительство в сто- лице84. По степени связи с Государевым двором уфимская кор- порация находилась даже в худшем положении, чем «низы» в корпорации смоленской шляхты — ее бельская и рославльская группы. Это еще больше ослабляло влияние уфимской дворянской корпорации и делало принадлежность к ней крайне непривлека- тельной, так как фактически пресекало возможность «вертикаль- ной карьеры» входившего в нее дворянина. Все это обусловило еще большую, чем у смоленской шляхты, замкнутость уфимской дворянской корпорации. За полтора столе- тия состав ее поменялся лишь незначительно, оставшись почти исключительно местным, и даже вливания «свежей крови» в нее происходили обычно за счет местных кадров из нижестоящих кор- пораций уфимского «служилого города»85. Поэтому она оказалась еще более замкнутой и изолированной, еще более «провинциаль- ной» и сосредоточенной исключительно на местных интересах, тем паче что и служба уфимского дворянина проходила в основном в географических рамках его края86. Указанные процессы обусловили то общее состояние, в кото- ром оказалась уфимская дворянская корпорация к концу Петров- ской эпохи. Число русских помещиков в Уфимском уезде до начала 1720-х годов было крайне незначительно и не превышало 200 че- ловек87, крупное помещичье землевладение в Башкирии факти- чески так и не сложилось. В окрестностях Уфы насчитывалось всего 100 помещичьих деревень с 1473 крестьянами, где на каж- дого из помещиков приходилось от 1 до 8 дворов, а число душ в самом большом поместье составляло всего 33 крестьянина и дво- ровых88. Уфимское дворянство, выросшее на базе служилого зем- 83 Там же. С. 66. 84 Там же. С. 67-68. 85 Там же. С. 68, 48. 86 Там же. С. 149-161. 87 Рахматуллин У.Х. Население Башкирии в XVII—XVIII вв. М., 1988. С. 67. 88 Буканова Р.Г. Города-крепости Юго-Востока России в XVIII веке. Уфа, 1997. С. 58.
114 Николай Николаевич Петрухинцев левладения и запретов и ограничений на отчуждение башкирских земель, в массе своей оставалось мелкопоместным и относилось к самым низам российского дворянства, не имевшим никакого политического веса. Русское население практически не проникло внутрь Башкирии: к середине 1730-х годов во внутренних районах Башкирии суще- ствовали лишь Соловаренный (Табынский) городок, построенный в среднем течении реки Белой в 1684 году и разрушенный в ходе восстания 1704—1711 годов89, и Сакмарск, основание которого око- ло 1720 года вышедшими из Сибири казаками на путях, связы- вавших эту территорию с Центральной Россией, вызвало много- численные протесты башкир и активные попытки его военной ликвидации90. Поэтому и российское дворянство Башкирии не имело под собой прочной почвы в виде массовой российской кре- стьянской колонизации, сосредотачивалось преимущественно на окраинах заселенной башкирами территории, было достаточно сильно зависимо от башкирской верхушки и в определенной мере интегрировано в башкирские структуры. Иван Кириллович Кирилов91 отмечал в 1730-е годы крайнюю скудость основной массы русского служилого населения в Уфим- ском уезде, вынужденного вследствие этой скудости работать в услужении у воевод: «...самые служилые люди [...] те ни лошадей к службе, ни ружья собственного годного иметь не могут, и в такую мизерию приведены, как крестьяне — что ни заставят, то на них де- лают; куда хотят, туда посылают; сено косят, в денщиках дворяне лошадей и дворы чистят, огороды копают...»92 О собственно дво- рянстве Кирилов выразился еще образнее: «...из лучших уфимских 89 Буканова Р.Г. Города-крепости Юго-Востока России в XVIII веке. С. 41, 123. 90 Рынков П.И. История Оренбургская. 1730—1750. Оренбург, 1896. С. 34— 35. 91 И.К. Кирилов (1689—1737) — известный деятель Петровской и По- слепетровской эпох, секретарь (1721), обер-секретарь (1727) Сената, автор Цве- тущего состояния Всероссийского государства (1727) — первого экономико- географического описания России Петровской эпохи, руководитель картогра- фических работ при Сенате и издатель первой генеральной карты России в составе Атласа Российской империи (1734), в 1730—1733 годах — один из иници- аторов Второй Камчатской экспедиции В. Беринга, в мае 1734 — апреле 1737 го- да — инициатор и руководитель Оренбургской экспедиции, в первую очередь затронувшей территорию Башкирии и изменившей ее судьбу и прежнюю рос- сийскую политику по отношению к ней. 92 РГАДА. Ф. 248. Кн. 1131. Л. 67. См. также: Л. 125-127 об.
Власть и дворянство на национальных окраинах. 115 дворян и половина не сыщется, которые б были не лапотники»93. В этих условиях немногочисленное российское дворянство в Баш- кирии не могло отличаться высоким уровнем корпоративной спло- ченности и сознания сословного единства. Оно оказывалось неред- ко в определенной экономической зависимости от башкирского населения, зачастую арендуя земли и промысловые угодья у баш- кир, а потому было глубоко втянуто в хозяйственную систему Баш- кирии и почти поголовно свободно владело башкирским языком94. Таким образом, несмотря на почти 180-летнее нахождение под властью России, башкиры к началу 1730-х годов оставались почти полными хозяевами собственной территории, а немногочисленная российская дворянская корпорация находилась здесь скорее на положении «национального меньшинства», не обладая, в отличие от смоленской шляхты, какими-то особыми правами и привилеги- ями. Петровские реформы практически не изменили на первых порах ее статуса и положения. Как выразился в одном из устных выступлений Б.А. Азнабаев, правительство фактически «пожертво- вало уфимской дворянской корпорацией» в угоду своим более зна- чимым интересам — несмотря на то что эта корпорация была по- чти исключительно русской по своему составу. Это лишний раз предостерегает нас от упрощенных оценок правительственной политики на национальных окраинах, опреде- лявшейся более сложным набором компонентов, чем просто игно- рирование прав местного населения в угоду русскому — прими- тивный «колонизаторский» комплекс, в реальности не существо- вавший. В политике по отношению к уфимской служилой корпорации русского дворянства, как и в политике в отношении смоленской шляхты, «национальная» линия не была главной: скорее здесь пре- валировали интересы «пограничной» политики, в которой стабиль- ность окраинного региона и прочность границ были доминирую- щим мотивом, заставлявшим в первую очередь принимать в расчет не потребности этнически русского населения, а интересы значи- тельных на окраинах национальных автономных групп с их долго сохранявшимися (и охранявшимися) особыми правами и привиле- гиями. 93 Цит. по: Азнабаев Б.А. Уфимское дворянство. С. 143. 94 Буканова Р.Г. Города-крепости. С. 52—53, 61.
Сергей Алексеевич Мезин Саратовские воеводы и коменданты первой половины — середины XVIII века «В Саратове дворяня беспоместные...»: Дворянство и администрация в Саратове первой половины XVIII века XVIII век — время формирования дворянского сообщества на территории Саратовского Поволжья. Можно выделить два источ- ника роста удельного веса дворянства в жизни края. Во-первых, это распространение дворянского землевладения, начавшееся на ру- беже XVII—XVIII веков с северо-западных уездов будущей Сара- товской губернии1. Во-вторых, это рост и «укоренение» дворянской военно-административной верхушки Саратова, превратившегося в XVIII столетии из окраинной крепости в крупный город, а с 1781 года — в центр Саратовского наместничества (губернии). Лишь в конце столетия оба источника слились в единый поток, превративший Саратовское правобережье в хлебородный помещи- чий край, а словосочетание «саратовские деревни» — в нарицатель- ное обозначение дворянского благосостояния2. Что касается первой половины XVIII века, то в этот период земледельческая округа Саратова еще только формировалась. Го- родское дворянство не было связано с окрестными землями. При- сланный в 1704 году царский указ из Ближней канцелярии, пред- писывавший саратовским дворянам и иноземцам в количестве 44 человек служить «с земель», а не «с жалования»3, по-видимому, 1 См.: Гераклитов A.A. История Саратовского края в XVI—XVIII вв. Сара- тов, 1923; Юровский Л.Н. Саратовские вотчины. Статистико-экономические очерки и материалы из истории крупного землевладения и крепостного хозяй- ства в конце XVIII и начале XIX столетия. Саратов, 1923; Подьяпольская Е.П. О поместном землевладении и колонизации в районе Аткарского уезда // Изв. Нижне-Волжского ин-та краеведения. Т. 2. Саратов, 1927; Кузнецова Ю.А. Из истории колонизации Сердобского уезда // Тр. Нижне-Волжского научного общества краеведения. Вып. 35, ч. 2. Саратов, 1928; Кушева E.H. Хозяйство саратовских дворян Шахматовых в XVIII веке // Изв. Акад. наук СССР. Отд. гуманит. наук. 1929. № 7; Осипов В.А. Саратовский край в XVIII веке. Саратов, 1985. 2 См.: Пушкин A.C. Поли. собр. соч.: В 10 т. Т. 6. Л., 1978. С. 211. 3 РГАДА. Ф. 9. Отд. 2. Оп. 3, ч. 1. Д. 3. Л. 497.
Саратовские воеводы и коменданты... 117 не был реализован. Как доносил позже в Сенат саратовский комен- дант, «в Саратове дворяня беспоместные и к городу Саратову уез- ду, сел и деревень дворового числа ни за кем нет...»4. Особенности развития окраинного волжского города наложили отпечаток не только на хозяйство, но и на жизненные стратегии местных дворян: в Саратове первой половины XVIII века имел место массовый пе- реход потомков служивших здесь «детей боярских» в купечество. Как показала Екатерина Николаевна Кушева, большинство слу- живших в Саратове дворян в петровское время получали лишь де- нежное и хлебное жалованье, поместий и крепостных не имели, а условия жизни в Саратове втягивали их в торгово-промысловую де- ятельность5. Военно-административная верхушка города, прежде всего его воеводы и коменданты, конечно же, сохраняли свою принадлеж- ность к благородному сословию. Тем не менее их деятельность в Саратове приобретала и особые черты, связанные с экономикой края, а также, например, с тем, что Саратов претендовал на роль своеобразной калмыцкой «столицы». К сожалению, в местных и центральных архивах сохранилось крайне мало саратовских документов первой половины XVIII века. Не случайно Александр Александрович Гераклитов называл это время «наиболее темным периодом в истории нашего края». Име- ющиеся отрывочные сведения о городской администрации и — шире — о местном дворянстве того периода проанализированы в работах Александра Александровича Гераклитова, Екатерины Ни- колаевны Кушевой, Евгения Константиновича Максимова, Сергея Алексеевича Мезина6 и др. Отдельные комплексы документов дают возможность достаточно подробно, словно через увеличительное стекло, рассмотреть единичные эпизоды из практики саратовских воевод и комендантов и приблизиться к пониманию движущих сил местной истории. Однако состояние источников не позволяет в полной мере использовать методы микроистории при изучении саратовского дворянства и анализировать на местном уровне глу- 4 Цит. по: Кушева E.H. Саратов в первой половине XVIII в. // Проблемы социально-экономической истории России. М., 1971. С. 37; РГАДА. Ф. 248; Сенат. Оп. 3. Кн. 93. Д. 17. Л. 120 об. 5 Кушева E.H. Саратов в первой половине XVIII в. С. 36—38. 6 См.: Максимов Е.К., Мезин С.А. Саратов петровского времени. Саратов, 1997. Книга краеведа-любителя В.Н. Семенова «Начальные люди Саратова. От первого воеводы до последнего первого секретаря» (Саратов, 1998) не содер- жит оригинальных сведений по интересующим нас вопросам.
118 Сергей Алексеевич Мезин бинные социальные процессы, происходившие в провинциальной России первой половины — середины XVIII века. Автор статьи ставит перед собой более скромные задачи. Во- первых, уточнить списочный состав саратовских воевод (комендан- тов) рассматриваемого периода. Для Саратова XVII века такая ра- бота была проделана A.A. Гераклитовым7. Для первой половины XVIII века, когда Саратов выдвинулся в число значительных по населению и экономике городов России, важность такого поиска очевидна. Во-вторых, имеющиеся в моем распоряжении документы по- зволяют раскрыть особенности деятельности отдельных адми- нистраторов. В частности, коменданта Дмитрия Ефремовича Бах- метева (1714—1721) и воеводы Ивана Алексеевича Казаринова (1752—1757). Сохранившиеся следственные дела этих саратовских администраторов дают весьма колоритный, хотя и несколько одно- сторонний материал для характеристики воеводской практики, службы и жизненных интересов провинциального дворянина в окраинном волжском городе. Обращение к документам о строительстве воеводских домов в Саратове середины XVIII века позволяет выделить некоторые чер- ты материального благосостояния, быта и повседневной жизни воеводской администрации. «Прочим не в образец»: специфика воеводской должности в Саратове первой половины — середины XVIII века Изучение местного управления в России первой половины — середины XVIII века имеет давнюю историю и позволяет в общих чертах представить эволюцию воеводской должности в этот пери- од8. Хотя городская реформа 1699 года лишила воевод финансовых 7 Гераклитов A.A. Список Саратовских и Царицынских воевод XVII века // Тр. СУАК. Вып. 30. 1913. С. 61-81. 8 См.: Мрочек-Дроздовский П.Н. Областное управление России XVIII века до учреждения о губерниях 7 ноября 1775 г. Ч. 1 : Областное управление эпохи пер- вого учреждения губерний (1708—1719 гг.). М., 1876; Богословский М.М. Облас- тная реформа Петра Великого. Провинция, 1719—1727. М., 1902; Готье Ю.В. История областного управления в России от Петра I до Екатерины II. Т. 1. М., 1913; ПисаръковаЛ.Ф. Государственное управление России с концаXVII до кон- ца XVIII века: Эволюция бюрократической системы. М., 2007; Областные пра- вители России, 1719—1739 гг. / Бабич И.В., Бабич М.В. (Сост.) М., 2008.
Саратовские воеводы и коменданты... 119 и судебных полномочий в отношении посадского населения, они сохраняли в своих руках военную, административно-полицейскую, а частично финансовую и судебную власть над населением города и его округи. В окраинном городе-крепости эта власть могла быть практически неограниченной. Губернская реформа 1708—1710 го- дов переименовала городских воевод в комендантов. Последние назначались бессрочно. Они были поставлены в зависимость от губернаторов, но к ним в связи со сломом приказной системы пе- решли дополнительные судебные полномочия. В ходе реформ 1719 — начала 1720-х годов еще больше укрепилась власть губер- наторов и воевод провинций. Были подтверждены права городских магистратов. Была предпринята попытка создать ведомственную вертикаль судебной и финансовой власти. Проводились, хотя и очень ограниченно и непоследовательно, принципы разделения и выборности местных властей. Однако в обстановке административ- ных перемен, постоянной военной угрозы и непрекращающихся разбоев роль комендантов в жизни города едва ли уменьшалась. «Контрреформа» 1727 года восстановила власть воевод в горо- дах и уездах, сосредоточив в их руках все ветви управления и по- ставив под их контроль городские магистраты. Обязанности воевод были расписаны в «Наказе...» 1728 года9. Воеводы назначались ис- ключительно из дворян в офицерских чинах. Лишь воеводы круп- ных городов получали жалованье, остальные местные управленцы должны были довольствоваться «от дел». В 1730 году было приня- то решение о двухлетнем сроке воеводских полномочий, но на практике это узаконение не соблюдалось, и указ 1745 года повеле- вал «воеводам быть непременным, пока он умрет или впадет в ка- кие подозрения»10. В 1760 году Сенат предписал менять воевод че- рез каждые пять лет. Есть основания утверждать, что воеводская должность в Сара- тове в рассматриваемый период имела свою специфику. В начале XVIII века саратовские воеводы находились в ведении приказа Казанского дворца, с 1710 года коменданты Саратова подчинялись казанскому губернатору, а с 1717-го — астраханскому. С 1728 по 1739 год в связи с эпидемией чумы в низовьях Волги Саратов был временно приписан к Симбирской провинции Казанской губер- нии. Саратов, хотя и назывался уездным городом, официально 9 См.: ПСЗ. Собр. 1-е. Т. 8. № 5333. 10 Готъе Ю.В. История областного управления. Т. 1. С. 152.
120 Сергей Алексеевич Мезин такого статуса в рассматриваемый период не имел11, как не имел и стабильной крестьянско-помещичьей округи. Население города и окрестностей отличалось социальной пестротой и текучестью. До строительства Царицынской укрепленной линии (1718—1720), да и позже, в Саратовском Поволжье сохранялась опасность набе- гов кочевников. В весеннее и летнее время Саратовское левобере- жье было местом, где кочевала большая часть калмыцких улусов. В последнее десятилетие петровского царствования и в 1730-е годы Саратов выделялся из среды периферийных городов тем, что ис- полнял роль своеобразной калмыцкой «столицы». В связи с этим на саратовских комендантов и воевод возлагались дополнительные обязанности, и подчинялись они не только губернатору, но и Кол- легии иностранных дел. Вопрос о назначении саратовского комен- данта решался на высоком уровне. Так, например, в 1725 году Вер- ховный тайный совет решал участь известного администратора, бывшего до того астраханским губернатором, — Артемия Петро- вича Волынского: быть ли ему у «калмыцкого дела» и жить в Са- ратове или управлять Казанской губернией12. В 1727 году подпол- ковник Василий Пахомович Беклемишев назначался воеводой в Саратов специальным решением Верховного тайного совета13. Как крупный волжский город, близкий по численности насе- ления к Астрахани, Симбирску, Нижнему Новгороду, Саратов пос- ле 1727 года управлялся воеводами в звании подполковника и пол- ковника, что также было редкостью среди городовых воевод. Можно предположить, что они получали жалованье наряду с про- винциальными воеводами полковничьего ранга (300 рублей)14. В 1750 году саратовский воевода получал 441 рубль 6 копеек в год, и только в 1752-м ему было положено содержание «прочим не в об- разец» — 1200 рублей15. Военное значение города зависело от по- 11 В документах первой половины XVIII века нередко упоминается «Сара- товский уезд». Однако это было лишь условное обозначение городской окру- ги. Официально окрестные села, умножавшиеся в первой половине века, при- надлежали к Пензенскому и Симбирскому уездам. В 1743 году В.Н. Татищев предлагал приписать уезды к Саратову и Дмитриевску — см.: Попов H.A. В.Н. Татищев и его время. М., 1861. С. 425—426, 645—646. A.A. Гераклитов по- лагал, что Саратовского уезда не существовало до учреждения губернии. См.: Гераклитов A.A. Мелочи из прошлого Саратовского края (По архивным доку- ментам) // Тр. СУАК. Вып. 28. 1911. С. 7. 12 Соловьев СМ. Соч.: В 18 кн. Кн. 9. М., 1993. С. 600. 13 Сб. РИО. Т. 63. 1888. С. 9. 14 Готье Ю.В. История областного управления. Т. 1. С. 33. 15 Тр. СУАК. Т. 2. Вып. 2. 1890. С. 372; Вып. 28. 1911. С. 6.
Саратовские воеводы и коменданты... 121 литической обстановки в Нижнем Поволжье: в 1704 году гарнизон Саратова насчитывал 661 человека16; в 1727 году в связи с обостре- нием отношений с калмыками предлагалось «в лутчую оборону и преуспеяние и калмыкам в страх всегда стоять при Саратове» Ас- траханскому драгунскому полку17, но на деле при воеводе состояли 900 казаков18; в 1738 году здесь числилась лишь одна рота в 85 че- ловек пехоты и 63 казака19, а в 1740 году в команде воеводы состо- яло 300 волжских и хоперских казаков20. В 1747 году в Саратове числились 202 казака и еще 150 были определены к соляному делу21. Даже после создания Царицынской укрепленной линии и распо- ложения там Ростовского драгунского полка опасность калмыцких набегов не исчезла: «от калмык беспрестанно подбеги бывают для отгону табунов и скота» (1727), калмыки поступают «яко сущие не- приятели, грабят и бьют людей в смерть» (1728). К калмыцким набегам иногда добавлялись нападения киргиз-кайсаков (казахов). Саратовский воевода жаловался: «киргиз-кайсаки [...] верст в 100 идущим из низовых городов российским людям на реке Волге чи- нят великие разорения и нападения, и для поиска над оными кай- саками, за малолюдством, послать некого» (1740)22. Охрана Волж- ского пути постоянно была в поле зрения саратовских воевод. Им часто поручалась закупка лошадей и верблюдов для армии23. В 1730-е годы в Саратове ежегодно закупалось лошадей для драгун- ских полков на сумму более 7 тысяч рублей24. В 1750 году саратовское воеводское управление было соедине- но с администрацией Соляного комиссариатства25, ведавшего раз- работкой соли на озере Эльтон, что позволяло воеводе распоря- жаться громадными материальными средствами и специальной воинской командой. 16 РГАДА. Ф. 9. Отд. 2. Оп. 3, ч. 1. № 3. Л. 497. 17 Сб. РИО. Т. 63. С. 523. Неизвестно, было ли реализовано это предложе- ние, но в 1727 году Астраханский драгунский полк располагался в Самаре (Там же. Т. 69. 1889. С. 16). 18 Там же. С. 476. 19 Готье Ю.В. История областного управления. Т. 1. С. 317. 20 Сб. РИО. Т. 146. 1915. С. 133. 21 Тр. СУАК. Вып. 28. 1911. С. 8. 22 Сб. РИО. Т. 63. 1888. С. 523; Т. 79. 1891. С. 79; Т. 138. 1912. С. 99. 23 См.: Максимов Е.К., Мезин С.А. Саратов петровского времени. С. 30—31; Сб. РИО. Т. 117. 1904. С. 101, 127; Т. 146. 1915. С. 486, 509-510. 24 Очерки истории Калмыцкой АССР. Дооктябрьский период. М., 1967. С. 168-169. 25 ПСЗ. Собр. 1-е. Т. 13. № 9725.
122 Сергей Алексеевич Мезин Саратовские воеводы: кто они? Итак, что известно о личностях саратовских воевод первой половины — середины XVIII столетия? Последним в списке сара- товских воевод XVII века, составленном A.A. Гераклитовым, зна- чится стольник Алексей Яковлевич Новосильцев, исполнявший должность воеводы в 1698—1702 годах. При нем Саратову по цар- скому указу от 6 марта 1700 года были пожалованы 300 тысяч де- сятин земли «на выпуск и на табунные пастбища, и на сенные по- косы, и с лесными угодьи»26. Эти огромные земельные владения в дальнейшем послужили для обогащения городской верхушки. Саратовский воевода Федор Змеев27 (1705) известен по до- кументам, связанным с Астраханским восстанием. Узнав, что восставшие астраханцы убили воеводу и «идут вверх Волгою ре- кою по государевы городы», он разослал по окрестным уездам просьбы прислать ратных людей для защиты города от «воров». В его отписке было сказано, что в Саратове «служилых людей и пушек и пороху самое малое число»28. По-видимому, это было связано с тем, что половина саратовских служилых людей находи- лась в «Свейском походе»29. Не исключено, что тот же Федор Иванович Змеев служил в 1712—1716 годах ландратом в Пен- зенской провинции30. В начале 1720-х годов команда подполков- ника Змеева занималась покупкой у калмыков драгунских ло- шадей31, но нельзя с уверенностью сказать, что во всех случаях речь идет о бывшем саратовском воеводе. И все-таки тяготение представителей этой дворянской фамилии к Саратовскому По- волжью заметно: в 1721 году некий поручик Змеев доносил на ко- менданта Бахметева «в недодаче дел, принадлежащих к Юстиц- коллегии»32. 26 Лебедев А.О. Жалованная грамота городу Саратову // Тр. СУАК. Т. 4. Вып. 3. 1894. С. 69. 27 Вполне возможно, что он принадлежал к древнему роду Змеевых и был сыном жильца Ивана Борисовича Змеева. См.: Руммель В.В., Голубцов В.В. Родословный сборник русских дворянских фамилий. Т. 1. СПб., 1886. С. 315. 28 Социальные движения в городах Нижнего Поволжья в начале XVIII века. Сборник документов / Голикова Н.Б. (Сост.) М., 2004. С. 7, 11. 29 РГАДА- Ф. 9. Отд. 2. Оп. 3, ч. 1. № 3. Л. 497. 30 Тр. СУАК. Т. 2. Вып. 1. 1889. С. 128-134. 31 Кушева E.H. Хозяйство саратовских дворян Шахматовых в XVIII веке. С. 582. 32 РГАДА. Ф. 9. Отд. 2. Оп. 4, ч. 1. № 54. Л. 687.
Саратовские воеводы и коменданты... 123 Происходивший из нижегородских дворян Никифор Пахомо- вич Беклемишев стоял во главе города примерно с 1706 по 1712 год33, в период Булавинского восстания и некоторое время после него. Примечательно, что в официальных документах того времени его называют и «комендантом», и «воеводой». Он, оче- видно, первым из саратовских администраторов уже в 1708 году примерил на себя новое название должности, появившееся в ходе губернской реформы. Семья Беклемишевых оказалась тесно свя- занной с Саратовом в первой половине XVIII века. В 1706 году Никифор и Василий Пахомовичи Беклемишевы выдали свою се- стру Авдотью за Алексея Тихоновича Шахматова — представите- ля самого богатого и знатного дворянского рода Саратова того времени34. Во время Русско-турецкой войны 1710—1713 годов Н.П. Беклемишев получил задание «склонить» калмыцкого хана Аюку к войне с крымскими и кубанскими татарами, о чем сохра- нилось его доношение царю35. Заметим, что Никифор Беклеми- шев был первым саратовским воеводой, вплотную занимавшим- ся калмыцкими делами. В 1713—1714 годах комендантом Саратова был Иван Ефремо- вич Бахметев (1648—1729)36, который довольно скоро передал управление своему брату — самому, пожалуй, известному из сара- товских комендантов петровского времени: Дмитрий Ефремович Бахметев был назначен на должность саратовского коменданта в 1714 году, но затем два года неотлучно состоял при калмыцком хане Аюке, вернувшись к управлению городом в 1717—1721 годах37; о нем речь пойдет ниже. 5 ноября 1722 года на комендантскую дол- жность был назначен Гаврила Никитич Репьёв, 60-летний ветеран из мелкопоместных дворян, управлявший городом до 1724 года 33 Тр. СУАК. Т. 4. Вып. 2. 1893. С. 72-74; Булавинское восстание (1707— 1708 гг.). М., 1935. С. 353, 426; ГАСО. Ф. 660: Шахматовы. Оп. 1. Д. 17. Л. 1. 34 Кушева E.H. Хозяйство саратовских дворян Шахматовых в XVIII веке. С. 581. 35 Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. 11. Вып. 1. М., 1962. С. 406-407. 36 Доклады и приговоры, состоявшиеся в Правительствующем Сенате в царствование Петра Великого. Т. 3, кн. 2. СПб., 1888. С. 787; Областные пра- вители России / Бабич И.В., Бабич М.В. (Сост.). С. 199. Благодарю М.В. Ба- бич за указание на этот факт. 37 См.: РГАДД. Ф. 248: Сенат. Оп. 3. Кн. 104. Д. 1. Л. 1; Кн. 93. Д. 33. Л. 458. 38 Сенатский архив. Т. 7. СПб., 1895. С. 681-682; РГАДА. Ф. 248: Сенат. Оп. 9. Кн. 527. Д. 107. Л. 842, 843.
124 Сергей Алексеевич Мезин Воеводство В.П. Беклемишева народное предание связывало с посещением Петром I Саратова в 1722 году. Царь якобы проявил внимание к воеводе, который был «мущина молодой, собою вид- ный, красивый — кровь с молоком, ласковый, добрый и поклон- чивый. Город истинно любил его за приветливость и добродушие». В благодарность за достойную встречу царь якобы пожаловал Бек- лемишеву остров около Саратова39, но эти фольклорные сведения не соответствуют действительности: В.П. Беклемишев был саратов- ским воеводой позже. С 1723 года он в чине капитана состоял упол- номоченным Коллегии иностранных дел при хане Аюке40. В этой должности он получил майорский чин и после смерти Аюки обо- стрил отношения с калмыцким владетелем Дондук-Омбой: стал ему «весьма он противен [...] и ищет всегда где б ево (Беклемише- ва. — СМ.) поймать, и ныне он и в улусы опасен ездить»41. Тем не менее правительство ценило его опыт в сношениях с калмыками: он был пожалован в подполковники, а 4 января 1727 года Екате- рина I «указала подполковнику Беклемишеву для лутчего в кал- мыцких делах управления быть в Саратове воеводою»42. Но начал он исполнение воеводской должности не ранее весны следующе- го года: так, на документе саратовской канцелярии от 15 сентября 1727 года стоит подпись подполковника Григория Хвостова43, ко- торый, вероятно, исполнял комендантскую должность и в это вре- мя, и несколько позже — в начале 1728 года44. Относящиеся к тому же 1728 году доношения в Верховный тайный совет о карантинных мерах, направленных на предотвращение распространения «мо- ровой язвы» (чумы), случившейся в Астрахани, принадлежат уже воеводе В.П. Беклемишеву45. С 1732 года В.П. Беклемишев упоми- нается в звании полковника. Его деятельность в качестве саратов- ского воеводы прослеживается по документам 1731 — 1735, 1737— 1738, 1740 и 1744 годов46. В марте 1737 года по распоряжению 39 См.: Леопольдов А.Ф. Воевода Беклемишев // Саратовские епархиальные ведомости. 1872. № 12. С. 324-328. 40 Соловьев СМ. Соч. Кн. 9. С. 346-348. 41 Сб. РИО. Т. 63. С. 10. 42 Там же. С. 9, 103. 43 ГАСО. Ф. 660: Шахматовы. Оп. 1. Д. 9. Л. 1. 44 РГАДА- Ф. 248: Сенат. Оп. 9. Кн. 527. Д. 107. Л. 848 об. 45 Там же. Ф. 16. Оп. 1. № 69; Сб. РИО. Т. 84. 1893. С. 188-191. 46 Сб. РИО. Т. 108. 1900. С. 79; Т. 117. 1904. С. 101, 120; Т. 120. 1905. С. 319; Т. 138. 1912. С. 99; Т. 146. 1915. С. 133, 486, 509-510; ГАСО. Ф. 660: Шахмато- вы. Оп. 1. № 11, 12, 13; РГАДА. Ф. 248: Сенат. Оп. 8. Кн. 466. Д. 24.
Саратовские воеводы и коменданты... 125 Кабинета министров он передал управление «калмыцкими делами» (со всей канцелярией, толмачами, офицерами и казаками) комен- данту города Царицына полковнику Петру Кольцову, сохранив за собой должность воеводы Саратова47. Это позволяет полагать, что В.П. Беклемишев был саратовским воеводой необыкновенно дол- го—с 1727-го (фактически с 1728-го) по 1744 год48. Под 1739 го- дом товарищем воеводы назван Иван Семенович Дмитриев49. Име- ющееся в краеведческой литературе упоминание о том, что в 1736—1737 годах воеводой был майор Илья Несветаев50, является ошибочным. Несветаев действительно состоял в воеводской дол- жности, но позже — после смерти В.П. Беклемишева: его подпись стоит на документе от 15 марта 1745 года51. Доподлинно известны некоторые факты воеводского правле- ния В.П. Беклемишева, связывающие его с Саратовом. В начале своего воеводства он получил по указу Астраханской губернской канцелярии в пожизненное пользование остров на Волге повыше Саратова для сенных покосов52. Закрепившееся за островом назва- ние «Беклемишевский», по-видимому, способствовало сохранению исторической памяти о воеводе в городской среде. Во время свое- го воеводства (возможно, после пожара 1738 года) он «силно» зав- ладел дворовым местом бывшего отставного стрельца Павла Дере- вягина «в новопоселенной Дворянской улице» и выстроил на нем «хоромное строение»53. В.П. Беклемишев умер в Саратове и был похоронен в семейном склепе в правом приделе церкви саратов- ского Крестовоздвиженского монастыря. Его захоронение было обнаружено случайно при ремонте Крестовоздвиженской церкви в 1905 году. Прочитанная на надгробной плите надпись позволяет точно указать годы жизни В.П. Беклемишева (1687 — 1 декабря 47 См.: РГАДА. Ф. 248: Сенат. Оп. 3. Кн. 139. Д. 8. Л. 201-209. 48 Столь длительный срок воеводства представляется почти неправдопо- добным. Ю.В. Готье указывал на единственный случай одиннадцатилетнего воеводства в рассматриваемый период, не называя фамилии (Готье Ю.В. Ис- тория областного управления. Т. 1. С. 151). 49 РГАДД. Ф. 248: Сенат. Оп. 16. Кн. 985. Л. 565 об. 50 Духовников Ф.В., Хованский Н.Ф. Саратовская летопись // Саратовский край. Исторические очерки, воспоминания, материалы. Вып. 1. Саратов, 1893. С. 41. 51 Голомбиевский A.A. Грамоты по Саратову, хранящиеся в Московском архиве Министерства юстиции // Протокол общего собрания Саратовской ученой архивной комиссии. Вып. 4. 30 ноября 1888 г. С. 451. 52 ПСЗ. Собр. 1-е. Т. 13. № 9665. 53 ГАСО. Ф. 660: Шахматовы. Оп. 1. Д. 17. Л. 1.
126 Сергей Алексеевич Мезин 1744)54. При сносе церкви в 1930-х годах могила была уничтожена, надгробная плита не сохранилась. Из захоронения удалось извлечь шелковый камзол воеводы, выставленный после реставрации в Саратовском областном музее краеведения. Два брака В.П. Беклемишева оказались бездетными. После его смерти в тяжбу за оставшееся движимое и недвижимое имущество воеводы вступили его вдова Татьяна Ивановна Беклемишева, его сестра Ирина Пахомовна Протопопова и внучатая племянница Елена Ивановна Анненкова (внучка воеводы Н.П. Беклемишева)55. Вдова вскоре умерла. Описанное движимое имущество («деньги и платье, посуда серебряная, медная и оловянная»), хранившееся в кладовой воеводского дома, было разграблено, а воеводский дом отошел к родственникам Беклемишевых — Шахматовым. В сохра- нившихся отрывках судебного дела упоминаются «конские заводы и всякий скот», оставшиеся после воеводы. Используя для покосов «Беклемишевский» остров, воевода несомненно был вовлечен в товарное скотоводство, которое процветало в Саратове на принад- лежащих городу землях. Большой интерес представляет упомина- ние в деле о «саратовских и синбирских его деревнях». Оно свиде- тельствует об одной из первых попыток саратовской воеводской администрации укорениться в пустующих землях Саратовского «уезда». Не известно, являлись ли потомками саратовских воевод первой половины XVIII века представители дворянского рода Бек- лемишевых, внесенные в XIX веке в VI и III части «Дворянской родословной книги Саратовской губернии»56. Если начало 1745 года отмечено, как уже упоминалось, воевод- ством Ильи Несветаева, то уже 3 июля 1745 года саратовским вое- водой стал надворный советник Степан Афанасьевич Дурасов57 — 62-летний отставной премьер-майор, с 1738 года проживавший в соседнем Петровске. Вместе с полковником Николаем Федорови- 54 Щеглов С. Могила с останками саратовского воеводы Василия Пахомо- вича Беклемишева // Тр. СУАК. Вып. 25. 1909. С. 337—338. 55 РГАДА. Ф. 570: Саратовская воеводская канцелярия. Оп. 1. Д. 6. 56 ГАСО. Ф. 19: Саратовское губернское дворянское собрание. Оп. 1. Д. 643; Д. 1088. Л. 18-19. 57 Сенатский архив. Т. 7. С. 797. Не исключено, что он был связан по про- исхождению с Саратовом, если упомянутый И.К. Кириловым служивший в Саратове в 1720-х годах «из шляхетства фискал Иван Дурасов» приходился ему родственником (см.: Кирилов И.К. Цветущее состояние Всероссийского госу- дарства. М., 1977. С. 233).
Саратовские воеводы и коменданты... 127 чем Чемодуровым он обследовал озеро Эльтон58. Его воеводские подписи встречаются на подлинных документах 1749 года59. Тот же полковник Н.Ф. Чемодуров, являвшийся одновремен- но главой Соляного комиссариатства, стал преемником Степана Афанасьевича Дурасова на воеводской должности (1750—1752)60. По его ходатайству в 1751 году была учреждена прямая почта меж- ду Саратовом и Москвой61. Иван Алексеевич Казаринов был воеводой Саратова в 1752— 1757 годах. Его сменил в 1757 году Афанасий Квашнин-Самарин62. Завершает ряд саратовских воевод интересующего нас периода коллежский асессор князь Мельхисидек Баратаев, известный по документам 1761—1762 годов. Сохранившиеся в фондах Сената следственные дела саратов- ского коменданта Д.Е. Бахметева и воеводы И.А. Казаринова по- зволяют более подробно рассмотреть деятельность этих админи- страторов и их отношения с городским обществом. «Дмитрий Бахметев с сыном явились в великих воровствах...» Дворянский род Бахметевых выводил свое происхождение от некоего Аслама Бахмета — родственника царевича Касима, пе- решедшего на службу московскому князю Василию Васильевичу Темному в середине XV века. Бахметевы получали поместья от Ивана Грозного, царь Федор Иванович жаловал их воеводством. Дед братьев Бахметевых Юрий Ерофеевич был в Касимове пол- ковым воеводой, отец — Ефрем Юрьевич — был послан царем Алексеем Михайловичем воеводой против башкир. О старшем бра- те Иване Ефремовиче в справке из сенатского разрядного архива сказано: Иван Ефремов сын Бахметев в прошлом во 191 (1683) году по указу Ивана Алексеевича, Петра Алексеевича был пожалован вое- 58 Гераклитов A.A. История Саратовского края в XVI—XVIII вв. С. 361. 59 ГАСО. Ф. 660: Шахматовы. Оп. 1. Д. 17. Л. 5 об.; РГАДА. Ф. 273. Оп. 1. Д. 30222. Л. 8 об. 60 См.: Гераклитов A.A. Учреждение в Саратове Соляного Комиссарства (1747) // Тр. СУАК. Вып. 28. 1911. С. 6. Н.Ф. Чемодуров умер 8 июля 1752 года. 61 См.: Гераклитов A.A. Мелочи из прошлого Саратовского края. С. 17—19. 62 ГАСО. Ф. 660: Шахматовы. Оп. 1. Д. 23.
128 Сергей Алексеевич Мезин водою в низовых городех на калмыцкого Аюкая и иных тайшей, а у него в полку были ратныя люди низовых городов, донские атама- ны и казаки; а будучи в низовых городех над калмыки и воровски- ми татары поиски чинил и языков великим государям к Москве присылал [...] И за тое службу пожалован он Иван великих госуда- рей жалованием шубою и кубком и поместною и вотчинною при- дачею...63 Тот же Иван Бахметев участвовал в подавлении восстания Сте- пана Разина, в Крымских походах, был с царем Петром в Азовском походе; именно он упомянут в истории о взятии 20 июля 1696 года крепости в дельте Дона: «сдался Лютик на дискрецию. Сию кре- пость принял у турков стольник Иван Бахметев с донскими каза- ками»64. Дмитрий Бахметев в 1702 году был воеводой в Астраха- ни65.Таким образом, эти представители старинного дворянского рода, из которого вышло немало воевод, были тесно связаны по службе с Нижней Волгой, с «низовыми городами». Братья Бахметевы входили в состав Государева двора. В «Бояр- ском списке» 1706 года они значились стольниками. За Иваном Ефремовичем числилось «в Арзамасе, в Ярославле, на Кинешме, на Алатаре» 63 двора, за Дмитрием Ефремовичем было записано 83 двора «в Арзамасе, на Алатыре, на Резани, на Кошире»66. В начале Северной войны мы встречаем братьев Ивана и Дмит- рия в «Свейском походе», на северо-западе России. Полк Дмитрия Бахметева стоял в Новгороде под началом Бориса Петровича Шереметева, его старший брат был полковником и товарищем во- еводы Петра Матвеевича Апраксина в Ладоге. Из доклада Ап- раксина царю (27 апреля 1702 года) известно, что определили «Ива- на Ефремова сына Бахметева к низовой коннице для походов; с теми людьми он служивал и заобычен»67. «Низовая конница», в состав которой входили татары, калмыки, башкиры, казаки и кон- ные стрельцы нижневолжских городов, участвовала в «промыслах» над неприятелем в Лифляндии, разоряя города и мызы. В 1702— 1703 годах «низовые» полки принимали участие в завоевании Ин- 63 ОПИ ГИМ. Ф. 306. Д. 1.Л. 7. 64 Байер Г.З. Краткое описание всех случаев, касающихся до Азова. СПб., 1782. С. 181. 65 Социальные движения / Голикова Н.Б. (Сост.). С. 317. 66 Захаров A.B. Государев двор Петра I: публикация и исследование массо- вых источников разрядного делопроизводства. Челябинск, 2009. С. 292. 67 Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. 2. СПб., 1889. С. 61.
Саратовские воеводы и коменданты... 129 грии. Полк Д.Е. Бахметева сильно пострадал в этих походах от па- дежа лошадей: из 1000 человек 800 оказались «безконными». Лишь 200 конников Д.М. Бахметева отправились в конце августа 1703 го- да под командованием Б.П. Шереметева в поход к Пскову через Лифляндию и Эстляндию для разорения края68. Говоря среди про- чих о «саратовцах» «Дмитриева полку Бахметева», Шереметев спра- шивал царя: «Как из походу естли, за помощью Божиею, в добром здоровье возвратимся, домой их отпускать ли?» На что царь отве- чал: «...сих не отпускать, потому что зимою с богом еще нечто учи- нить» планировал69. Во время Астраханского восстания 1705 года царь высказывал недоверие к «саратовцам» и другим «низовцам», участвовавшим в карательном походе Б.П. Шереметева на Астра- хань, и приказывал отправить их на театр военных действий в Польшу, но о дальнейших военных походах Д.Е. Бахметева у нас сведений нет. Его брат И.Е. Бахметев в 1708 году совершил кара- тельный поход против башкир во главе десяти тысяч калмыков хана Аюки70. В 1711 году он участвовал в походе против кубанских татар. После недолгого пребывания на посту саратовского комен- данта (1713—1714) Иван Ефремович стал уфимским обер-комен- дантом (1714—1719), а затем воеводой Уфимской провинции (1719—1722)71. К хану Аюке посылали и Дмитрия Ефремовича, а перед назначением в Саратов Бахметев-младший также служил в Уфе72. Отрывочные сведения о деятельности Бахметевых до назна- чения их саратовскими комендантами позволяют сделать два на- блюдения: братья Бахметевы с начала своей службы были связаны с «низовыми» городами, и в частности с Саратовом; они были людьми близкими к казанскому губернатору П.М. Апраксину, под властью которого с 1708 по 1713 год находилось все Среднее и Нижнее Поволжье. 16 января 1714 года именным указом Петр I назначил Д.Е. Бах- метева комендантом Саратова и «для той службы» повелел дать «его великого государя жалованья пятьсот рублев на Москве з денежных дворов»73. Извещая об этом казанского губернатора Петра Са- мойловича Салтыкова, царь в своем указе объяснил столь щедрое 68 Там же. С. 234. 69 Там же. С. 235. 70 См.: Соловьев СМ. Соч. Кн. 8. М., 1993. С. 169. 71 РГАДА. Ф. 248: Сенат. Кн. 985. Л. 554 об.; Ф. 286: Герольдмейстерская контора. Кн. 7. Л. 300. 72 Там же. Ф. 248: Сенат. Оп. 3. Кн. 93. Д. 33. Л. 458. 73 Там же. Кн. 104. Д. 1.Л. 1.
130 Сергей Алексеевич Мезин жалованье тем, что Д.Е. Бахметев, находясь ранее по указанию Се- ната при хане Аюке, «объявил в Сенате остаточные золотые от роз- ходу», то есть проявил честность в расходовании государственных средств74. Став саратовским комендантом, Д.Е. Бахметев не отошел от калмыцких дел. В 1715 году хан Аюка обратился к Петру I с прось- бой защитить его от неприятелей (башкир, крымских и кубанских татар, каракалпаков), которые не давали калмыкам спокойно ко- чевать между Волгой и Яиком. Царь приказал стольнику Д.Е. Бах- метеву постоянно находиться при Аюке с отрядом в 600 человек (300 регулярных солдат и 300 казаков). Официальной задачей Бах- мете ва была охрана жизни Аюки, но фактически он должен был следить за деятельностью хана и стараться, чтобы тот «был к его царскому величеству во всякой верности». Столь явная опека стес- няла хана, и он просил Петра возвратить Бахметева в Саратов и сохранить за ним обязанности охранять калмыков75. Находясь при хане Аюке, Бахметев обращался в Сенат с просьбами направить к нему трех или четырех «заобычных» (то есть опытных) офицеров, а также дать ему денежного и хлебного жалованья, «да на приезд калмык надобно для увеселения их вина сто ведер»76. Пока Бахме- тев находился в калмыцких улусах, город Саратов «ведали» мест- ные дворяне Иван Новиков и Яков Микулин. Возвратившись в июне 1717 года в Саратов, Бахметев должен был и дальше контролировать внешние сношения Аюки, снабжать калмыков царским жалованьем, заботиться о калмыцком торге, об обращении калмыков в христианство и т.д. Другой важнейшей стороной деятельности саратовского комен- данта было обеспечение государственной монополии на торговлю солью, добываемой в Нижнем Поволжье. Для этих целей при ко- менданте состояло «соляное правление» из трех дворян и двух по- дьячих, которым были приданы 70 солдат. В ведении саратовских соляных «комиссаров» находилась огромная территория, включав- шая значительные части Астраханской, Азовской и Казанской гу- берний. Из-за нехватки людей в соляном управлении вывоз «воров- ской соли» был распространенным явлением77. 74 РГАДА. Ф. 248: Сенат. Кн. 985. Л. 554 об.; Ф. 286: Герольдмейстерская контора. Кн. 104. Д. 1. Л. 2 об. 75 См.: Соловьев СМ. Соч. Кн. 9. С. 346. 76 РГАДА. Ф. 248: Сенат. Оп. 3. Кн. 104. Д. 1. Л. 4, 7-8. 77 Там же. Кн. 93. Л. 38-42 об.
Саратовские воеводы и коменданты... 131 О деятельности Д.Е. Бахметева в качестве саратовского комен- данта нам известно благодаря тому, что в архиве сохранялись до- ношения царю на «воровства» коменданта78 и его следственное дело, которое велось в Сенате, а также связанные с этим делом доношения самого Дмитрия Бахметева и его сына79. Летом 1721 года через Саратов проезжал вновь назначенный астраханским губернатором А.П. Волынский. 23 июня 1721 года он писал царю: Дмитрий Бахметев с сыном явились в великих воровствах, что русских полоненников ушедших (из плена. — СМ.) паки отдавали бусурманам и за то брали лошадей, и что фуражом, готовленным на драгунских лошадей, кормили своих, а драгунских поморили, и прочия многий воровства явились за ними... В бытность А.П. Волынского в Саратове дворянин Я. Микулин, провинциал-фискал поручик Змеев, капитан Кольцов и подьячий К. Малинков подали жалобы на Бахметева. Комендант был допро- шен в присутствии губернатора. Волынский «изволил гневаться матерною скверною и неподобною бранью», грозился посадить Бахметева «на чепь», забрал у него 69 лошадей и наложил штраф в сто рублей. Для исследования дела в Саратове были оставлены шесть офицеров. Они допросили самого Бахметева (по его словам, «больного при смерти») и его «людишек», которые «от него торго- вали». 25 сентября 1721 года по царскому указу Д.Е. Бахметев с сыном были взяты под арест и отправлены в Петербург «з делами». Обвинения саратовцев против коменданта свидетельствуют прежде всего о бурной предпринимательской деятельности, кото- рую комендант вел, злоупотребляя своим служебным положением. Бахметев беспошлинно торговал скотом, солью, рыбой, рыбным клеем (в качестве предметов торговли коменданта назывались так- же икра, шелк, ковры, сорочинское и русское пшено, мука, лисьи и волчьи меха, мед, лубки, лапти, лыки). При поездках в ханскую ставку он возил туда кумачи и сукна для обмена на лошадей и бу- харские овчинки. Для собственной торговли комендант использо- вал казенные деньги (взял из «конского сбора» тысячу рублей) и 78 РГАДА. Ф. 9. Отд. 2. Оп. 4, ч. 1. Д. 54. Л. 626, 651, 685-690 об. 79 Там же. Ф. 248: Сенат. Оп. 3. Кн. 93. Л. 53-55; Кн. 94. Л. 248-290; Ф. 16. Оп. 1. Д. 598; см. также: Очерки истории Калмыцкой АССР. С. 69; Кушева E.H. Саратов в первой половине XVIII в. С. 38—39.
132 Сергей Алексеевич Мезин подводы, привлекал в качестве торговых агентов подчиненных ему людей — солдат и драгун, а также крестьян своей нижегородской вотчины. Вел он и контрабандную торговлю с Хивой (официаль- но прерванную до 1727 года). По словам доносителей, он занимался вымогательством, поощрял взяточничество, особенно со стороны калмыков. Положение «охранителя» калмыков открывало широкие возможности для обогащения: за взятки лошадьми Бахметев воз- вращал кочевникам русских пленных, вообще не радел о полоне, препятствовал крещению калмыков. Недоброжелатели обвиняли Бахметева не только в злоупотреблениях и попустительстве, но и в государственной измене — в тайных сношениях с кубанскими татарами. Жители Саратова жаловались на притеснения комендан- та по отношению ко всем категориям горожан, от дворян до бобы- лей. Мастеровые люди, солдаты, бобыли работали на коменданта «безденежно и подневольно». Подчиненные Бахметеву драгуны и солдаты возили в Красный Яр пшено и муку для мены на калмыц- ких лошадей, пригоняли их в Саратов, стерегли до продажи. Бобы- ли косили на коменданта сено «стогов по 400» в год. Комендант даже позарился на какие-то пожитки городничего, «выбрав лутчее» из них для себя. Комендантская должность, со слов доносителей и свидетелей, приобретает очертания большой предпринимательской компании с тысячными оборотами. Не только служебный статус, но и особен- ности географического и экономического положения Саратова способствовали разворачиванию этой деятельности. С молодости «заобычный» в обращении со специфическим населением нижне- волжских городов и с калмыками, Бахметев использовал свой опыт для безудержного обогащения. Факты произвола, перечисленные в доношениях, представля- ются вполне реальными, даже заурядными в обществе, где самому обер-прокурору Сената приписывали слова: «Все мы воруем, с тем только различием, что один более и приметнее, чем другой»80. При- мечательно другое: несмотря на высокое положение брата и связи в окружении Петра, Д.Е. Бахметев понес наказание. Взглянуть на это дело с другой стороны позволяют архивные материалы Сената и Кабинета Петра Великого. В оправдательном доношении в Сенат от 18 октября 1721 года81 Д.Е. Бахметев клялся 80 Штелин Я. Любопытные и достопамятные сказания о императоре Пет- ре Великом. СПб., 1786. С. 125. 81 РГАДА. Ф. 248: Сенат. Оп. 3. Кн. 93. Д. 33. Л. 458-460.
Саратовские воеводы и коменданты... 133 и божился, что он с кубанскими татарами вел только официальную переписку, русских пленников калмыкам за лошадей не отдавал, солью тайно не торговал, из казенных средств ничего «для своего интереса» не брал, а брал тысячу рублей из конских сборов «для самых своих крайних нужд». В свою очередь, бывший комендант обвинял в злоупотреблениях Я. Микулина и «саратовских бурми- стров» и указывал на свою «радетельную и бескорыстную службу» в соляном управлении, благодаря которой государственная при- быль составила 168 670 рублей в ущерб интересам саратовских обы- вателей. Д.Е. Бахметев заявлял о том, что он «за старостью и за дряхлостью» готов выйти в отставку. В апреле 1724 году сын коменданта майор Иван Дмитриевич Бахметев обратился к царю с прошением82, из которого следует, что на отца и сына судом «по оным делам» был наложен штраф 970 руб- лей. Д.Е. Бахметев, находясь под следствием, умер. Жалобу го- рожан на коменданта его сын объяснял «всеусердной» службой своего отца, который «как у соляных, так и у рыбных и у перевоз- ных и у других сборов учинил прибыли сверх прежних окладов» 168 672 рубля 18 алтын, а прежде эта сумма якобы «обращалась» между саратовскими жителями. Утратив свой «интерес», саратов- ские жители сговорились между собой и подали жалобу на комен- данта. Таким образом, при коменданте Д.Е. Бахметеве имело мес- то противостояние городского населения и администратора не только из-за злоупотреблений последнего, но и на почве торгово- предпринимательской деятельности, которая с обеих сторон велась с нарушением законов. В связи с невозможностью выплатить остаток штрафа и по поводу коронации императрицы Екатерины Алексеевны сын умер- шего коменданта И.Д. Бахметев просил освободить его от ареста и уплаты денег, выдать шпагу и определить на службу. Резолюция царицы на это прошение мне не известна. При этом в 1729 году тот же, по-видимому, майор Иван Дмитриевич Бахметев стал воеводой Алаторской провинции83. Бахметевы сохранили связи с Саратовским Поволжьем. В 1728 году полковник Астраханского полка Иван Иванович Бах- метев (племянник наказанного коменданта) вместе с воеводой 82 РГАДА. Ф. 9. Отд. 2. Оп. 4, ч. 2. Д. 69. Л. 205-205 об. 83 Сб. РИО. Т. 94. 1894. С. 395; Д.О. Серов ошибается, называя воеводой Алаторской провинции Ивана Ивановича Бахметева (см.: Серов Д.О. Админи- страция Петра I. M., 2007. С. 25).
1 34 Сергей Алексеевич Мезин В.П. Беклемишевым боролся с нарушителями карантина в Са- ратове84. Он сделал государственную карьеру и закончил свою жизнь сенатором и тайным советником85. В 1750—1760-х годах некий поручик Алексей Иванович Бахметев, из помещиков окре- стных Саратову мест, брал в Соляной конторе подряды на по- ставку соли86. Потомки Бахметевых закрепились в Саратовской губернии, владели селом Бахметевка в Аткарском уезде и были внесены в VI часть местной «Дворянской родословной книги»87. Из рода саратовских Бахметевых вышел известный композитор Николай Иванович Бахметев (1807—1891). Одна из улиц истори- ческой части Саратова до сих пор называется Бахметьевской88. «До взяток жаден...» (Иван Алексеевич Казаринов) Конфликт саратовцев с воеводой И.А. Казариновым произо- шел через четверть века после дела Бахметевых. Особые социаль- но-экономические условия, сложившиеся в бурно растущем вол- жском городе, и в этом случае сыграли свою роль в назревании и разрешении спора саратовцев с воеводой. Поданные в августе 1754 года в канцелярию Правительствую- щего Сената доношения на имя императрицы Елизаветы Петровны с жалобами на саратовского воеводу полковника И.А. Казаринова дают, конечно, не всеобъемлющее, но довольно разностороннее и колоритное представление о деятельности саратовской админи- страции середины XVIII века. Самое подробное доношение с пе- речислением преступлений воеводы исходило от саратовского куп- ца Семена Ивановича Свинухина. Доноситель, по-видимому, имеющий представление о содержании статей «Наказа воеводам» 1728 года, последовательно подчеркивал, что Казаринов их нару- шал. Еще одна жалоба была подписана «малороссиянами» Трофи- мом Самбурским, Семеном Чернышенко и Егором Дубровским от имени украинцев-солевозчиков89. 84 РГАДА. Ф. 16. Оп. 2. Д. 69. Л. 2. 85 Серов Д.О. Администрация Петра I. С. 25—26. 86 Кушева E.H. Саратов в третьей четверти XVIII века. Саратов, 1928. С. 5. 87 ГАСО. Ф. 19. Оп. 1. Д. 1088. Л. 18. 88 См.: Максимов Е.К. Имя твоей улицы. Саратов, 2008. С. 19—21. 89 РГАДА. Ф- 304: Следственные комиссии. Оп. 1. № 448—451: Следствен- ная комиссия о саратовском воеводе полковнике И.А. Казаринове (1755); Го-
Саратовские воеводы и коменданты... 135 Полковник Казаринов с женой и детьми приехал в Саратов в октябре 1752 года на четырех ямских поводах, «в малом капитале»90. Расположился он с семьей в доме поручика Артамона Лукича Шах- матова. Этот дом находился на старинном дворовом месте Шах- матовых (площадью 242 квадратных сажени) рядом с Кресто- воздвиженским монастырем. Двором некоторое время владел свойственник Шахматовых воевода В.П. Беклемишев, при котором были выстроены жилые хоромы и хозяйственные постройки (опи- сание будет приведено ниже). После смерти бездетного воеводы Шахматовы судебным поряд- ком добились возвращения им двора вместе с постройками91. Ка- заринов сначала снимал эту усадьбу у Шахматовых, а затем приоб- рел ее92, но постройки воеводского двора дважды сгорали в пожарах 1754 и 1757 годов. Жалованье Казаринову было положено 1200 рублей в год, что «по тамошнему изобильному во всяком плодородии [...] месту» считалось достаточным для безбедной жизни. Будучи саратовским воеводой, И.А. Казаринов купил в Московском уезде вотчины с крестьянами, «за которые дал 4700 рублев». Кроме воеводства на Казаринова были возложены обязаннос- ти главного командира Соляного комиссариатства (при нем же переименованного в контору). В ведении конторы находилась до- быча на озере Эльтон соли, доставка ее в Дмитриевск (Камышин) и Саратов, хранение в особых «магазинах» и дальнейшая отправка в российские города. В распоряжении командира находились це- лый штат чиновников и воинская команда. Он должен был забо- титься об обеспечении промысла рабочей силой, о доставке соли силами украинцев-чумаков в Дмитриевск и Саратов. Солевозчики ломбиевский A.A. Эпизод из прошлого г. Саратова. Комиссия колл. асес. Хо- тяинцева о Саратовском воеводе полковн. Казаринове // Тр. СУАК. Т. 2. Вып. 2. 1890. С. 371—407. Далее цитаты даются по публикации A.A. Голомби- евского без указания страниц. 90 О прохождении А.И. Казариновым службы до его назначения в Сара- тов известно только то, что он в 1744—1747 годах входил в состав комиссии «по делу служителей Камер-цалмейстерской конторы, занимавшихся в 1743 году срезанием золотого и серебряного галуна с обстановки и портер нового Лет- него императорского дворца на Фонтанке» (см.: РГАДА. Ф. 248. Оп. 6. Кн. 353). 91 ГАСО. Ф. 660: Шахматовы. Оп. 1. Д. 17. 92 Доноситель Свинухин жаловался, что воевода около своего дома проез- жую улицу перегородил тесовым забором, что опасно «при пожарном случае». Возможно, он имел в виду наказ воеводам «передния и задния улицы остав- лять просторные, а именно по 6 сажен».
136 Сергей Алексеевич Мезин работали по договору с конторой. На поставку соли в города и гу- бернии России конторой заключались подряды с купцами, дворя- нами и крестьянами, владевшими водным и гужевым транспортом. Были в распоряжении конторы и казенные суда. Монопольная добыча и продажа эльтонской соли была прибыльным предприя- тием с оборотом в сотни тысяч рублей. Многие жители Саратова были задействованы в этом предприятии (городская беднота шла в «ломщики» соли, обеспеченные горожане брали подряды на вы- воз соли). На другой стороне Волги украинцы-чумаки образовали Покровскую слободу. По административным и судебным делам, а также по вопросам городского благоустройства воевода взаимодействовал с городским магистратом, который возглавлял тогда купец Карп Москвитин. При воеводской канцелярии содержались колодники, воевода вер- шил суд по уголовным делам. И.А. Казаринову приходилось немало заниматься вопросами городской планировки и строительства. Сенатский указ предписы- вал ему расширять улицы и оставлять свободное пространство вок- руг казенных построек93. Разрешение воеводы требовалось на стро- ительство нового жилья и перестройку старого. Он распределял «дворовые места» в городе. Саратов был растущим городом; стро- ительство жилья велось уже за городским валом, за Царицынски- ми и Московскими воротами, «в степи». И.А. Казаринов принял решение об уничтожении обветшавших городских укреплений: в 1753 году он приказал городским жителям ров заваливать «назь- мом». Со стороны Глебучева оврага в районе Воздвиженской ули- цы вместо вала «сделал ровное место площадью»94. В соответствии с предписанием Наказа воеводам 1728 года95 Казаринов вывел мясной ряд из центра города («саженях в ста от Волги реки») за Московские ворота «близ кузнечного ряду», что вызвало недоволь- ство некоторых жителей. В 1754 году воевода хлопотал перед Се- натом о строительстве каменного здания для размещения Соляной конторы и воеводской канцелярии. Хотя в конце 1740-х — начале 93 См.: Гераклитов A.A. Мелочи из прошлого Саратовского края. С. 2—3. 94 В этих действиях жаловавшийся на воеводу Свинухин усмотрел прямое нарушение Наказа воеводам: «...Надлежит смотреть, чтобы в городе по валу и около всего города и острога и рвом никакие люди не ходили, и осыпи и рву не обивали, и навозу и всякого сора в городе у стен и у ворот и во рвы [...] никто не метал» (ПСЗ. Собр. 1-е. Т. 8. № 5333). 95 Там же.
Саратовские воеводы и коменданты... 137 1750-х годов в городе были предприняты некоторые меры по обес- печению пожарной безопасности, именно на воеводство Казари- нова выпали два крупнейших пожара — 1754 и 1757 годов. После опустошительного пожара 1757 года Казаринов приказал раздать по заготовительной цене обывателям весь имеющийся лес, предназ- наченный для строительства казенных соляных магазинов. Это было необходимо не только для того, чтобы саратовские жители получили крышу над головой, но и для того, чтобы обыватели «к будущей зиме приезжему за солью народу пристанище изготови- ли». Из Средств Соляной конторы пострадавшим жителям выдава- лись ссуды на строительство по 5—10 рублей за круговой порукой96. Сам воевода Казаринов жил в Саратове, как говорится, на широкую ногу. На принадлежащей городу земле он завел два хуто- ра. Один находился по Московской дороге в семи верстах от горо- да, где воевода имел яблоневый сад; другой был расположен в двух верстах от города по Царицынской дороге при Дресвянских озерах (на месте современного городского парка). На хуторах, по обыкно- вению богатых саратовцев, имелось множество скота и лошадей для продажи. Один из волжских заливных островов воевода определил под свои сенные покосы. Сено шло не только собственному ско- ту, но и на продажу: «1000 копен волоковых по 90 рублев». В сво- ем хозяйстве Казаринов использовал труд служилых людей — ка- заков и даже дворян, служивших «при делах в калмыцкой орде». Разъезжал Казаринов по городу в коляске с казачком, специально одетым в «гайдуцкое платье, при сабле». Зимой воевода носил «на лисьем меху немецкую шубу», крытую сукном оливкового цвета и обложенную золотым позументом, были у него «сапоги красные турецкие, подбитые бурметем дикого цвету». Наконец, документы характеризуют обхождение Казаринова с подвластным населением и подрядчиками. По словам доносителей, действовал воевода методами запугивания и вымогательства. По- бои, наказания плетьми, «скверно-матерная брань» в адрес «сара- товских граждан, живущих в городе, а особливо в округе, в хуторах, привели в великую робость и страх». Отдаленность Саратова от «вышних правительств» создавала атмосферу безысходности и без- наказанности. Лихоимство воеводы, судя по доношениям, не имело пределов. Он брал взятки осетрами, сукном, лошадьми, сеном и, конечно, деньгами: «До взяток жаден, чтоб ни одна копейка его рук 96 Гераклитов A.A. Мелочи из прошлого Саратовского края. С. 5.
138 Сергей Алексеевич Мезин миновать не могла». Деньги брал с просителей наедине, без свиде- телей. Особенно большие злоупотребления допускались при за- ключении подрядов на перевозку соли. Зависимых от него людей Казаринов употреблял «в партикулярные услуги» «яко невольни- ков, паче крепостных людей». Нарисованная в жалобах картина весьма правдоподобна в своей обыденности, но за ее полную объективность, конечно, поручиться нельзя: доносители могли сгу- щать краски. После слушания доношений в Сенате в Саратов была послана комиссия коллежского асессора Т. Хотяинцева, которая и рассле- довала на месте факты, изложенные в жалобах. При этом жалоб- щик купец Свинухин допустил ряд оплошностей: в своем доноше- ний он свидетельствовал за других, «глас о себе имеющих», что было запрещено законом. В ходе следствия Свинухин неудачно обвинил Казаринова в непочтительных действиях против импера- трицы, а затем заявил, что «якобы он Хотяинцев имеет с пол- ковником Казариновым [...] согласие и частые компании». Дей- ствительно, Казаринову заранее оказалось известно содержание сенатского указа о комиссии, и он провел предварительную рабо- ту с возможными свидетелями. Все они — саратовские жители и «хохлы-атаманы» — отказались подтвердить жалобы. Донос Свину- хина был признан «затейным» и ложным. Доносчиков приговори- ли высечь кнутом, а купца Свинухина после наказания сослать на жительство в Оренбург. Как видим, решение по делу полковника Казаринова оказалось не в пользу саратовских жителей. Городское общество не смогло консолидироваться перед лицом представителя государственной власти. Казаринов оставался в своей должности до 1757 года. О том, насколько справедливым оказался суд, мы могли бы сказать, зная доподлинно, что увезли коллежский асессор Тимофей Хотяинцев и четыре его помощника из Саратова в Москву на девяти (!) потре- бованных ими подводах. Впрочем, коррумпированность служите- лей Соляной конторы не вызывала сомнений у правительства. Один из ее управителей — Волков — позже был предан военному суду вместе со своей командой97. Должности воеводы и команди- ра Соляной конторы были разделены. В доношений Свинухина упоминается сын воеводы подпору- чик Дмитрий Казаринов, шестнадцати лет от роду, определенный 97 Осипов В.Л. Саратовский край в XVIII веке. С. 24—25.
Саратовские воеводы и коменданты... 1 39 отцом в комиссары «к приему и раздаче за поставочную соль де- нежной казны». В 1764 году, будучи в звании секунд-майора, Д.И. Казаринов подал жалобу о взяточничестве командира Низо- вой соляной конторы Волкова98. Весьма вероятно, что Д.И. Каза- ринов был отцом Сергея Дмитриевича Казаринова, поступившего на службу в 1778 году. Это старший из Казариновых, упомянутый в деле о потомственном дворянском достоинстве рода Казарино- вых, заведенном в связи с перенесением их рода из I во II часть «Дворянской родословной книги Саратовской губернии»99. «Учинить вновь чертеж... всему строению... без излишества»: воеводские дома в Саратове середины XVIII века История упомянутой выше городской усадьбы Шахматовых- Беклемишевых—Казариновых свидетельствует о том, что воевод- ский дом в Саратове стал собственностью дворянских семей, уко- ренившихся в городе. «Владенная выпись» 1749 года подробно характеризует постройки беклемишевского двора: Ворота створные сосновые фигурные, столбы дубовые с калит- кою, по обе стороны заборы сосновые крашеные красною краскою; четыре горницы жилые бревенные, пятая кладовая; в передней гор- нице, также и в спальной, печи муравленые, в сенях один чулан с нужником, чрез сени в горнице печь муравленая, в задней горни- це печь кирпишная, в задних сенях с чуланом нужник же; на них чердаки двойные крыты лубями и тесом, кругом их балясы краше- ные и притом наверху нужник; и крашены те хоромы красною крас- кою; мерою в длину одиннадцать сажен, поперек пять сажен два аршина с половиною. Как видим, дом имел двое сеней с чуланами и нужниками, две парадные комнаты с муравлеными (изразцовыми) печами, одну заднюю горницу с кирпичной печью да кладовую; «двойные чер- даки», по-видимому, были летними жилыми помещениями, по- скольку в них не было печей, но при них был нужник; «балясы 98 См.: РГАДА. Ф. 304. Оп. 1. Д. 583. 99 См.: ГАСО. Ф. 19. Оп. 1. Д. 4128. Л. 43, 45-47 об.
140 Сергей Алексеевич Мезин крашеные» составляли что-то вроде гульбища вокруг чердака; дом, скорее всего, стоял посреди двора. Приворотие три избы сосновые бревенные с сеньми крыты лубями и драньем в них три печи кирпишные; баня с предбанни- ком бревенная мерою длины три сажени один аршин две четверти, поперек две сажени, покрыта лубями и драньем, в ней печь кир- пишная; кухня брусяная мерою длины три сажени два аршина, в ней печь и очаг кирпишные, покрыта лубями и драньем, промеж кухни калитка сосновая на петлях. Пять анбаров под одной линией, брусчатые, покрыты лубями и драньем мерою длины четырнацат саженей, поперек три сажени один аршин: под ними два погреба ледяные дубовые бревенные, да два же погреба кладовые дубовые ж бревенные, и в них вкладено три окошка кирпичом. Конюшня с сенницею брусяные покрыты лубями и драньем мерою в длину четыре сажени два аршина две четверти, в ней один- нацать стоилов, один отдел перед конюшною на перилах, два чула- на; сарай тесовой ворота створные сосновые столбы дубовые, в который ставютца коляски, мерою в длину семь саженей, поперек шесть сажен, покрыты лубьями и драньем100. Таким образом, перед нами предстает картина богатой город- ской усадьбы 1740-х годов. Кроме жилого, по сути двухэтажного, дома комплекс включал в себя три людские избы, баню, кухню, амбары с погребами, конюшню на 11 стойл, каретный сарай. Между тем вновь приезжавшие в Саратов воеводы сталкива- лись с отсутствием казенного воеводского двора. Таковой сгорел вместе с канцелярией во время большого пожара 1738 года. Поэто- му в 1749 году, как только Шахматовы вернули себе усадьбу, в ко- торой ранее проживал В.Н. Беклемишев, саратовский воевода обратился через Астраханскую губернскую канцелярию в Камер- коллегию с просьбой о постройке нового воеводского двора, кан- целярии и острога101. Из этого доношения следует, что в 1740-х го- дах воеводская канцелярия находилась в «малом и непрочном» здании «о двух покоях». (На плане Саратова 1746 года воеводская канцелярия показана в малом строении к северу от Троицкого 100 См.: ГАСО. Ф. 660: Шахматовы. Оп. 1. Д. 17. Л. 4 об. - 5 об. 101 РГАДА. Ф. 273. Оп. 1. Д. 30222: Дело о постройке воеводского двора и острога (1749 г.).
Саратовские воеводы и коменданты... 141 собора.) Приказные и судейские служители были вынуждены ютиться в одной комнате, поскольку острога в городе не было. В земляной тюрьме страдали многочисленные колодники, осуж- денные «по самонужнейшим, и интересным, и смертоубийствен- ным делам», причем «в летнее время многие от жаров и духоты по- мирают». Часть колодников, осужденных по «неважным делам», содержалась в одном из двух покоев воеводской канцелярии. К доношению были приложены планы воеводского двора с трехэтажным воеводским домом102, а также деревянной воеводской канцелярии, каменного архива и деревянного острога103. План во- еводского двора в Саратове 1749 года проанализирован в статье Ольги Павловны Щенковой «Воеводские дворы в русских городах середины XVTII в.»104 Однако автор рассматривала «чертеж» в отры- ве от дела, частью которого он является, поэтому ограничилась наблюдениями историко-архитектурного характера. Между тем проект воеводского дома в Саратове 1749 года любопытен не только в историко-бытовом и архитектурном аспектах — он повлек за со- бой правительственные решения, представляющие интерес в обще- историческом плане. Что же представлял собой проект воеводской усадьбы в Сара- тове 1749 года? В общих чертах он напоминал вышеописанную усадьбу воеводы Беклемишева и при этом во всех отношениях — и по количеству построек, и по их размерам — превосходил ее. Тип усадьбы оставался прежним. Он восходил к городским и сельским усадьбам XVII века с жилыми двух- или трехэтажными хоромами посреди двора, окруженного жилыми и хозяйственными построй- ками и высоким забором105. Все постройки составляли асимметрич- ную живописную композицию. Усадьба должна была занимать часть городского квартала с двумя выходами на параллельные ули- цы. Воеводские покои размером 15 на 6 саженей планировались «о трех партаментах», то есть трехэтажными. Однако жилым был лишь «второй партамент [...] о трех покоях». Первый этаж был высоким (четыре аршина) подклетом-омшаником (служил кладовой для овощей и зимовки пчел). По бокам дома два крыльца вели на вто- 102 РГАДА. Ф. 273. Оп. 2. Д. 291. 103 Там же. Д. 292. 104 Щенкова О.П. Воеводские дворы в русских городах середины XVIII в. // Архитектура русской усадьбы. М. 1998. С. 63—76. 105 См.: Дворянская и купеческая сельская усадьба в России XVI—XX вв. Исторические очерки. М., 2001. С. 97—98, 160—164.
142 Сергей Алексеевич Мезин рой этаж — в сени. Двое сеней имели чуланы и нужники. Из сеней отапливались две угловые горницы. Средняя горница делилась на две комнаты, которые отапливались одной печью. Таким образом, фактически дом имел четыре отапливаемых жилых комнаты, кото- рые располагались анфиладой. Дом по традиции делился на муж- скую и женскую половины: «горница задняя» предназначалась для «дамских персон», в нее можно было попасть по отдельной лест- нице через малые сени. В обоих сенях имелись лестницы, которые вели на третий этаж. «Третьи партаменты» обозначены как «верх- ние чердаки, в них три покоя летние», при них имелся нужник. Верхний этаж был по площади меньше основного и выглядел как терем. Крыльца имели балюстрады. Фасад дома был лишен сим- метрии и делился на прясла в зависимости от длины смежных сру- бов. Среди построек воеводского двора кроме обычных бани, по- варни, людских изб, амбаров, конюшен и сараев обращает на себя внимание «изба парадная с сенями, при ней нужник». Это нечто среднее между древнерусской повалушей и «залой для торжество- ваний» петровского времени. В целом же архитектура воеводского двора в Саратове во многом ассоциируется с хоромным строением XVII века, что свидетельствует об отставании провинциальной ар- хитектуры от столичных образцов106. Впрочем, как показывают современные исследования дворянского быта, облик господского двора до середины XVIII века почти не менялся107. Воеводский дом в Саратове был близок по своему облику к сельским усадьбам со- стоятельных дворян, сильно отличаясь от домов-дворцов столич- ной европеизированной знати108. В соответствии с существовавшим правилом к прошению о строительстве дома была приложена смета, по которой выходило, что «на вышеописанное строение потребно денежной казны две тысячи шестьсот тридцать девять рублев»109. Составители сметы, по-видимому, сознавали, что названная сумма может показаться избыточной, поэтому сделали специальную приписку: цены указа- ны «за великим в лесных и каменных и прочих [...] припасов не- достатком и за немалою ж за таким случаем дороговизною за 106 Щенкова О.П. Воеводские дворы. С. 69. 107 Дворянская и купеческая сельская усадьба в России XVI—XX вв. С. 177. 108 См.: Тихонов ЮЛ. Мир вещей в московских и петербургских домах са- новного дворянства (по новым источникам первой половины XVIII в.). М., 2008. 109 РГАДА. Ф. 273. Оп. 1. Д. 30222. Л. 8.
Саратовские воеводы и коменданты 143 случившимся в городе в Саратове в минувшем в июле месяце [...] 1738 году великим пожарным разорением», а что будет в «предбу- дущем 1739 году», того «никак познать еще невозможно». Таким образом, получается, что саратовские власти в 1749 году использо- вали старый чертеж и смету 1738 года. Смета была засвидетельство- вана виднейшими представителями саратовского купечества — Москвитиным, Бабушкиным, Ламеховым, Фофановым, Портно- вым и др. — и подписана воеводой Степаном Дурасовым. Указанная в смете сумма вызвала вопрос у руководства Камер- коллегии: какая сумма по указу Сената 1732 года была положена на казенное строение в Саратове? По справке из Штатс-конторы ока- залось, что в 1732 году «на строение и починку канцелярии, вое- водских дворов и протчего» было положено 20 рублей! Огромная разница между «положенной» и требуемой суммой, свидетельствовавшая о непомерных амбициях саратовских властей, вызвала к жизни указ Сената в Камер-коллегию от 13 сентября 1749 года110. Согласно этому указу, имевшему общероссийское значение, губернаторы с семьями могли рассчитывать на строительство дома из «восьми покоев» (причем диагональ самого большого зала не должна быть более 10 аршин), а также двух людских изб, поварни, погреба и ледника, бани, сараев, конюшни, размеры которых так- же были строго определены. Провинциальным воеводам полагался дом из пяти комнат, во- еводам «приписных городов» — из четырех комнат. Зал в доме не должен был превышать по диагонали девять аршин. Кроме такого дома саратовский городовой воевода мог рассчи- тывать по этому указу на одну людскую избу, поварню, погреб, баню, сараи, конюшню «о шести стойлах». Размеры всех построек также были ограничены. Указ не поощрял излишней роскоши и в украшении строений: «И те губернаторские и воеводские дворы и канцелярии и в них двери и окошки из казенной суммы строить одним добрым плот- ничьим топорным мастерством, а столярного и инакого строения избегая». Если же кто-то из губернаторов или воевод желал убрать свои хоромы «столярным мастерством и протчим украшением», то эта работа должна была производиться «из своего кошту». Исходя из этого указа, Камер-коллегия рассудила, что на чер- теже саратовского воеводского дома омшаник на первом этаже и } Там же. Л. 10-11 об.
144 s Сергей Алексеевич Мезин три летних покоя на третьем этаже были излишними, так же как одна людская изба и конюшня. А потому предписывалось «учинить вновь чертеж и тому всему строению во что оное может стать сме- ту по самой справедливости без излишества, избегая излишних расходов»111. После такого урока скромности и бережливости саратовские власти, по-видимому, долго не решались беспокоить правительство просьбами о казенном строительстве. Лишь в июле 1761 года вое- вода князь Мельхисидек Баратаев вновь поставил вопрос о строи- тельстве воеводского дома и острога. Он сетовал на то, что вынуж- ден «иметь квартиру чрез наем из своего собственного капитала во обывательском доме»112. Планы строений и смета были отправле- ны в Камер-коллегию113. «План прожекта для построения воевод- ского дому» 1761 года значительно отличается от чертежа 1749 го- да114. План выполнен с использованием масштаба. Фасад жилого дома и боковые фасады служебных построек должны были выхо- дить на улицу и располагались симметрично. Одноэтажный жилой дом в форме широкой буквы «П» имел со стороны улицы восемь окон, а со стороны двора два ризалита, между которыми, возмож- но, предполагался навес. Кроме залы дом должен был иметь четы- ре покоя. Строгая симметрия построек свидетельствует о знаком- стве планировщика с принципами классической архитектуры. На этот раз воеводский дом должен был обойтись в 1328 рублей 3 ко- пейки115. Проект 1761 года соответствовал требованиям, предъяв- лявшимся к домам воевод провинциальных городов, хотя центром провинции Саратов стал только в 1769 году. Однако проект по ка- ким-то причинам не устроил самого саратовского воеводу. В рапор- те от 29 ноября 1769 года воевода Баратаев указывал, что рядом с воеводской канцелярией удобного места для строительства дома нет, а потому просил дать разрешение на покупку из казны гото- вого двора с «каменными двумя покои и одною кладовою» и с необходимыми надворными постройками116. В мае 1762 года пос- 111 РГАДА. Ф. 273. Оп. 1. Д. 30222. Л. 18 об. - 19. 112 Там же. Д. 31488: Дело о постройке воеводского двора и острога (1761— 1762 гг.). Л. 1. 113 Там же. Оп. 2. Д. 293. 114 О.П. Щенкова ошибалась, полагая, что проект воеводского дома 1749 года был реализован, а воеводский двор 1761 года предназначался для «второго воеводы» (см.: Щенкова О.П. Воеводские дворы. С. 69). 115 РГАДА. Ф. 273. Оп. 1. Д. 31488. Л. 14 об. 116 Там же. Л. 10—10 об.
Саратовские воеводы и коменданты... _ 145 План воеводского двора в Саратове 1749 года. (РГАДА. Ф. 273. Оп. 1. № 30222. Дело о постройке воеводского двора и острога. 1749). m «шиш* жиишж ÜÜ -• ШЩШЙШШ: 1Г" " -г План воеводского дома в Саратове 1761 года. (РГАДА. Ф. 273. Оп. 1. № 31488. Дело о постройке воеводского двора и острога. 1761—1762. Л. 1.)
146 Сергей Алексеевич Мезин ледовал указ Петра III о возведении в Саратове каменного воевод- ского дома117, но его дальнейшая судьба остается неизвестной. Неосуществленные попытки строительства казенного воевод- ского дома в Саратове в середине XVIII века свидетельствуют о том, что саратовские воеводы не считали себя рядовыми администрато- рами уездного города118. По крайней мере их строительные амби- ции были не ниже губернаторских. Случай с воеводским домом в Саратове стал основанием для сенатской регламентации казенно- го губернаторского и воеводского строительства. Обобщая разрозненные заметки о саратовских воеводах первой половины — середины XVIII века, следует обратить внимание на то, что, вопреки существовавшей со времен допетровской Руси традиции, не приветствовавшей связи воевод с местными интере- сами, воеводы Саратова проявляли явное стремление закрепиться в волжском городе. Более сорока лет была связана с «низовыми городами» семья Бахметевых. А братья Беклемишевы «угадывают- ся» здесь с 1706 по 1744 год. Связи воевод с местным населением выходили далеко за пределы их служебных обязанностей. Будучи, по сути, агентами центрального правительства, воеводы-дворяне обзаводились в Саратове широкими личными, родственными, иму- щественными и хозяйственными связями. Особенно широко они вовлекались в городское товарное скотоводство, торговлю скотом и солью. Наличие обширных городских земель, близость кочев- ников-скотоводов и соляных промыслов, контроль над волжской торговлей создавали для воевод исключительно благоприятную экономическую конъюнктуру. Управление калмыцкими делами, а позже — Соляной конторой придавало саратовским комендантам и воеводам солидный «политический» вес, ибо сосредотачивало в их руках значительные материальные и людские резервы, позволя- ло напрямую общаться с центральными органами власти, минуя гу- бернское начальство. Наличие же свободных земель в округе было залогом дальнейшего закрепления потомков воеводских дворян- ских фамилий в Саратовском Поволжье. 117 Там же. Л. 25-26 об. 118 По замечанию О.П. Щенковой, из 32 проанализированных ею листов только один проект воеводского дома для Саратова изображает жилище вое- воды в виде трехэтажного здания, на всех остальных воеводские дома — одно- этажные постройки (см.: Щенкова О.П. Воеводские дворы. С. 75).
Саратовские воеводы и коменданты... 147 Сделанные наблюдения до некоторой степени расходятся с выводом Марка Раеффа об отсутствии чувства «географических и культурных корней» у российского дворянства XVIII века, о его высокой мобильности и отчужденности от местного общества119. Семьи саратовских воевод рассматриваемого периода проявляли явную привязанность к региону, стремление обустроить свои вла- дения и «скопидомство» — черты, которых американский историк не видел в российском благородном сословии. Впрочем, отмеченная тенденция «врастания» дворянской адми- нистративной верхушки Саратова в местные условия жизни была лишь одной из возможных жизненных стратегий. Именно наличие солидного «административного ресурса» и выгодная экономиче- ская конъюнктура толкали воевод на этот путь. По наблюдениям исследователей, большинство саратовских дворян в XVIII веке не поддерживали прочных связей с городом120, а в конце века значи- тельная часть дворян-землевладельцев (особенно знатных и бога- тых) не имела постоянного жительства в Саратовской губернии. 119 Raeff M. Origins of the Russian Intelligentsia The Eighteenth-Century Nobility. San Diego (Calif.); New York; London, 1966. P. 45-47, 119-121. 120 См.: Гераклитов АЛ. Мелочи из прошлого Саратовского края. С. 7—8.
Ольга Евгеньевна Глаголева, Николай Кириллович Фу Дворяне «в штатском»: Провинциальное дворянство на гражданской службе в 1750-1770-е годы* Образ чиновника в русском сознании и русской культурной традиции крепко связан с представлением о взяточничестве. На- родные пословицы не скупятся на описание вымогательства судей и «лихоимства» чиновников: «Судьям то и полезно, что в карман полезло», «Всяк подьячий любит калач горячий», «В суд ногой — в карман рукой», «Не ходи к воеводе с одним носом, ходи с при- носом!» и так далее1. В статье «Взяточничество и правосудие в про- винции в правление Екатерины II» Джэнет Хартли пишет: «Прак- тически все контакты между государственными чиновниками и населением принимали форму вымогательства взяток в виде денег, услуг или труда»2. На протяжении всего XVTII века «мздоприим- ство», «лихоимство», взяточничество и казнокрадство были пред- метом множества правительственных указов, назначавших строгие меры наказания чиновникам за административные нарушения и злоупотребление властью. Ситуацию, однако, исправить не удава- лось, несмотря на несколько показательных казней при Петре I и Анне Иоанновне, отрешения от должности, большие денежные * Настоящая статья подготовлена в рамках проекта «Культура и быт рус- ского дворянства в провинции XVIII века». Н.К. Фомин (1945—2009) выявлял и обрабатывал материалы в Государственном архиве Тульской области (ГАТО) и за возможные ошибки в их интерпретации и выводах в статье ответственно- сти не несет. Я выражаю признательность участникам названного проекта, а в особенности Ю.В. Жуковой, Е.И. Кузнецовой и Б.В. Шарыкину, за предос- тавленную информацию и Клаусу Шарфу за полезные критические замечания (примеч. O.E. Глаголевой). 1 Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 1. С. 132 // http://www.slovopediacom/l/193/725120.html. 2 Hartley J. Bribery and Justice in the Provinces in the Reign of Catherine II // Lovell St., Ledeneva A, Rogachevskii A (Ed.) Bribery and Blat in Russia Negotiating Reciprocity from the Middle Ages to the 1990s. New York, 2000. P. 49 (здесь и да- лее перевод O.E. Глаголевой).
Дворяне «в штатском»: Провинциальное дворянство... 149 штрафы и конфискацию имущества при Елизавете и даже Екате- рине3. В ответ на репрессивные меры правительства «сластолюби- вые» чиновники выработали специфическую формулу оправдания своих действий: «Взяток не берем, а благодарности принимаем». Так, во всяком случае, дело изображала народная молва. Дача «подарков» бывает, как подчеркивают редакторы книги Взяточничество и блат в России, широко распространена в тради- ционных обществах, являясь принимаемой всеми практикой созда- ния персональных отношений в структуре социальной иерархии, которые, в свою очередь, скрепляют общество и обеспечивают его «гладкое» функционирование. В обществах Нового времени эти явления осуждаются как коррупция и уголовное преступление, но для их ликвидации необходимо концептуальное переосмысление самих понятий, их «перевод» в сознании людей из разряда норма- тивных в разряд уголовно наказуемых4. Такое переосмысление тре- бует не только изменения законодательных актов и проведения показательных процессов, но и создания материальных условий, лишающих подобные действия экономического смысла и спо- собствующих возникновению в обществе негативного к ним отно- шения. Посмотрим же поближе на ситуацию в России второй половины XVIII века, чтобы понять, что собой представляло про- винциальное чиновничество той поры и были ли тогда условия для искоренения его «мерзкого лакомства» (Екатерина II)5. История государственного аппарата в дореволюционной Рос- сии всегда была в центре внимания историков. Возродившийся в последнее время интерес к проблемам механизмов власти и ре- гионального управления в России предопределил появление новых работ о чиновничестве, провинциальном в том числе6. Говоря 3 Готье Ю.В. История областного управления в России от Петра I до Ека- терины II: В 2 т. Т. 1. М., 1913. С. 248—256. См. также статью E.H. Марасино- вой в настоящем сборнике. 4 Lovell St., Ledeneva Л., Rogachevskii A. (Ed.) Bribery and Blat in Russia P. 10. 5 ПСЗ. Собр. 1-е. Т. 16. № 12137. 6 Ерошкин H. П. История государственных учреждений дореволюционной России. М., 1968; Троицкий СМ. Русский абсолютизм и дворянство в XVIII в. Формирование бюрократии. М., 1974; Шепелев JI.E. Чиновный мир России. XVIII — начало XX в. СПб., 1999; Yaney G.L. The Systematization of Russian Government. Social Evolution in the Domestic Administration of Imperial Russia, 1711—1905. Urbana; Chicago; London, 1973; Le Donne J. P. Ruling Russia: Politics and Administration in the Age of Absolutism, 1762—1796. Princeton (111.), 1984; Idem. Absolutism and Ruling Class: The Formation of the Russian Political Order, 1700— 1825. Oxford, 1991; McKenzie Pintner W., Rowney D.K. (Ed.) Russian Officialdom:
150 Ольга Евгеньевна Глаголева, Николай Кириллович Фомин о провинциальном чиновничестве XVIII века, исследователи уде- ляют особое внимание административной и территориальной ре- формам Екатерины II, в связи с чем чаще всего подвергается об- суждению состав губернского чиновничества конца 1770-х — начала 1780-х годов7. Марк Раефф в своем обзоре феномена бюро- кратии в России в 1700—1905 годах писал, что работа государствен- ного аппарата и его персонала очень тесно связана с социальной и культурной жизнью страны. Соответственно, при анализе бюро- кратического аппарата России необходимо учитывать и эволюцию общества и культуры во времени, определявшую и изменения в системе управления страной и ее бюрократическом аппарате. В на- стоящей работе делается попытка сравнительного анализа чинов- ного корпуса Тульской губернии на материалах списков чиновни- ков провинциальных канцелярий 1750—1760-х годов и губернских канцелярий 1770-х — начала 1780-х годов. Для сравнения привле- каются также данные о чиновниках других регионов8. Главное вни- мание в статье уделено середине XVIII века, что объясняется наи- меньшей изученностью этого периода в истории Тульского края, а также наличием данных о чиновниках из других источников, по- зволяющих посмотреть на взаимоотношения в системе провинци- ального управления. The Bureaucratization of Russian Society from the Seventeenth to Twentieth Century. Chapel Hill (N.C.), 1980; Каменский A.b. От Петра I до Павла I. Реформы в России XVIII в. Опыт целостного анализа. М., 2001; Писарькова Л.Ф. Государ- ственное управление России с конца XVII до конца XVIII века. Эволюция бюрократической системы. М., 2007; и др. Классической работой остается публикация: Готъе Ю.В. История областного управления в России от Петра I до Екатерины И: В 2 т. М., 1913—1941. См. также подробные историографи- ческие очерки в книгах А.Б. Каменского и Л.Ф. Писарьковой. 7 Jones R.E. Provincial Development in Russia Catherine II and Jakob Sievers. New Brunswick (N.J.), 1984; Givens R.D. Eighteenth-century Nobilitary Career Patterns and Provincial Government // McKenzie Pintner W., Rowney D.K. (Ed.) Russian Officialdom. P. 106—129; Румянцева М.Ф. Вологодское чиновничество в конце XVIII в. // Вологда: Краеведческий альманах. Вып. 2. Вологда, 1997. С. 78—84; Архипова Т.Г., Румянцева М.Ф., Сенин A.C. История государственной службы в России. XVIII—XX вв.: Учебное пособие. М., 1999; Лысенко М.Л. Губернаторы и генерал-губернаторы Российской империи (XVIII — начало XX века). М., 2001; Середа Н.В. Реформа управления Екатерины Второй: источ- никоведческое исследование. М., 2004. Последняя работа рассматривает лишь роль магистратов в административной реформе последней трети XVIII века в Тверской губернии. 8 Главным образом соседней Белгородской губернии (куда входили до ре- формы 1775 года Орловская, Севская и Курская провинции), а также губерний Среднего Поволжья и Сибири.
Дворяне «в штатском»: Провинциальное дворянство 151 Изучение личного состава представителей местной админи- страции второй половины XVIII века в одной из центральных гу- берний России представляется важной задачей в силу слабой изу- ченности темы и сложности выявления корпуса источников для подобных исследований9. Настоящая работа, являясь частью боль- шого проекта по изучению дворянства в провинции во второй по- ловине XVIII века10, представляет собой результат начального эта- па исследований по теме. Многие вопросы, затронутые в статье, требуют дальнейшего серьезного рассмотрения на основе более широкого корпуса источников; некоторые аспекты темы, связан- ные с анализом административного аппарата в провинции, в насто- ящей статье не затронуты, что объясняется также ограниченным объемом данной публикации11. Однако вновь выявленные и про- анализированные здесь материалы позволяют предложить неко- торый взгляд на проблему и сделать предварительные выводы. Необходимость и перспективность исследования личного состава представителей местной администрации проистекают из несомнен- ного факта, что оно может не только дать представление о тех че- ловеческих ресурсах, на которые опиралась центральная власть в проведении своей политики на местах, но и объяснить успешность или, наоборот, неэффективность многих начинаний правительства, в реализации которых играли большую роль особенности социаль- ной, экономической и культурной ситуации в регионе, а также всевозможные личностные факторы, трудноразличимые в отдален- ной исторической перспективе. Условия жизни и деятельности местной администрации, карьерные успехи или неудачи началь- ствующего состава и корпуса непосредственных исполнителей, их личные качества и семейные обстоятельства, уровень образования, общей культуры и практического опыта членов управленческого 9 Для более раннего периода см.: Бабич М.В. Государственные учреждения XVIII в.: Комиссии петровского времени. М., 2003; Бабич М.В., Бабич И.В. (Сост.) Областные правители России, 1719—1739 гг. М., 2008. 10 Российско-германский исследовательский проект «Культура и быт рус- ского дворянства в провинции XVIII века (по материалам Московской, Орлов- ской и Тульской губерний)» финансируется Германским историческим инсти- тутом в Москве и рассчитан на три года реализации, 2009—2012. 1 ' В частности, анализ характера и особенностей взаимоотношений адми- нистрации Тульского края с органами центральной власти, даже на уровне губернатора, остается за рамками данного исследования, в котором затрагива- ются лишь отдельные черты этих взаимоотношений, характеризующие провин- циальных управителей и их деятельность на местах.
152 Ольга Евгеньевна Глаголева, Николай Кириллович Фомин аппарата, ежедневные взаимоотношения чиновников в служебной сфере и вне нее, возможность и необходимость выполнять прика- зы из столицы и осуществлять управление вверенным им регионом, в то же время выполняя «социальный заказ» той среды, в которой эти люди должны были жить и успешно функционировать, «сво- бода» личного произвола местных управителей и ограничения, в которых они вынуждены были действовать, — эти и многие другие «объективные» и «субъективные» условия определяли выполнение местным чиновничеством задач, возложенных на него правитель- ством. Рассмотрение личного состава провинциального чиновни- чества на основе вновь выявленных источников личного происхож- дения — «сказок» о службе и формулярных списков, проанализи- рованных в контексте особенностей социально-экономического и культурного развития Тульской провинции и, затем, губернии, — позволяет выйти за рамки привычных стереотипов о безграничной власти воевод, произволе и поголовной коррупции чиновничества в XVIII веке, лучше понять механизмы социального регулирования на местах и способы проведения в жизнь политики центральной власти. Хотя формулярные списки чиновников Российской империи 1754—1756 годов всесторонне изучались в работах Сергея Марта - новича Троицкого и Любови Федоровны Писарьковой, исследова- тели делали это с точки зрения анализа всего корпуса чиновниче- ства, выявляя динамику роста кадров административного аппарата страны в целом. «Сказки» чиновников Тульской провинции 1754— 1756 годов в настоящей статье впервые анализируются в контексте материалов локальной истории. Списки чиновников местного административного аппарата за 1765—1766 годы, выявленные в официальных публикациях Сената и Академии наук12, а тем более поименные и послужные списки тульских чиновников 1779— 1781 годов, впервые выявленные в Государственном архиве Туль- 12 Список находящимся у статских дел господам сенаторам, оберпрокуро- рам и всем присутствующим в коллегиях, канцеляриях, конторах, губерниях, провинциях и городах, тако ж прокурорам, оберсекретарям, экзекуторам и секретарям, с показанием каждого вступления в службу и в настоящий чин на 1765 год. Печатан в Санктпетербурге при Сенате [1765]. То же на 1766 год и т.д. СПб., 1765; Адрес-календарь российский на лето от рождества Христова 1765, показывающий о всех чинах и присутственных местах в государстве, кто при начале сего года в каком звании или в какой должности состоит. В Санктпе- тербурге, При Императорской Академии Наук, [1765]. То же на 1766 год и т.д. СПб., 1765.
Дворяне «в штатском»: Провинциальное дворянство 153 ской области, никогда вообще не подвергались систематическому исследованию. Анализ каждого из перечисленных источников дает новые, весьма интересные сведения о составе чиновничества, доле представителей дворянского сословия в его среде, а также о мате- риальном положении, образовательном уровне, родственных свя- зях и прочих характеристиках провинциальных дворян на государ- ственной статской службе. Сравнительный же анализ указанных источников между собой, никогда ранее не осуществлявшийся, позволяет увидеть динамику изменений сословного состава про- винциального чиновничества в связи с отменой обязательной службы для дворян и проследить причины, побуждавшие провин- циальное дворянство оставаться на государственной службе. Рас- смотренные в контексте локальной истории, сведения о провинци- альном дворянстве на гражданской службе вносят некоторые коррективы в собирательный портрет дворянина «в штатском», расширяя и детализируя наши представления о взаимоотношени- ях власти и общества на местах. Тульский край во второй половине XVIII века Прежде чем перейти к рассуждениям о социальном портрете администрации Тульской провинции и губернии во второй поло- вине XVIII века, необходимо уточнить географические и социаль- но-демографические параметры региона, о котором пойдет речь13. Так как на протяжении XVIII века его административные границы существенно менялись, историки для удобства рассуждения неред- ко употребляют термин «Тульский край». В XVII веке в состав Тульского края входило 12 уездов: Тульский, Алексинский, Белев- ский, Веневский, Дедиловский, Епифанский, Ефремовский, Ка- ширский, Новосильский, Одоевский, Соловский (с центром в го- роде Крапивна, по которому уезд после 1708 года стали именовать Крапивенским14) и Чернский. В 1671 году из незаселенных частей 13 Подробнее см.: Глаголева O.E. Русская провинциальная старина: Очер- ки культуры и быта Тульской губернии XVIII — первой половины XIX в. Тула, 1993, особенно с. 8—54 (гл. 1. Тульская губерния в конце XVIII — первой по- ловине XIX в.; гл. 2. Описание городов Тульской губернии). 14 По губернской реформе 1708 года в состав Московской губернии вошли 39 городов, в том числе Крапивна, однако в «росписании губерний» названий принадлежавшим к городам уездам не давалось, так же как и в «росписании
154 Ольга Евгеньевна Глаголева, Николай Кириллович Фомин Дедиловского и Епифанского уездов был образован новый Бого- родицкий уезд (дворцового ведомства)15. В результате реформы 1708 года административная территория края заметно уменьши- лась, была создана Тульская провинция, вошедшая в состав Мос- ковской губернии. Указ от 29 мая 1719 года Обустройстве губерний и определении в оные правителей определил и еще несколько сузил границы провинции, в которых она просуществовала до новой ре- формы по указу 1775 года. В 1719 году Тульская провинция, остав- шаяся в составе Московской губернии, объединяла шесть городов с их уездами и один уезд дворцового ведомства: Тулу, Алексин, «Богородицкой» (уезд), Венев, Дедилов, Епифань и Крапивну, с общим количеством дворов 13 263. Старинный город Гремячев, находившийся на территории края, уезда не имел и причислялся к Веневу. Другие «тульские» города входили в соседние провинции: Белев, Новосиль и Чернь были отнесены к Орловской провинции, Ефремов — к Елецкой, Кашира — к Московской и Одоев — к Ка- лужской провинциям16. Московская губерния включала в себя кро- ме Тульской еще восемь провинций. Все они по количеству горо- дов и населения превосходили Тульскую провинцию17. Новое перераспределение городов по провинциям, произошед- шее в начале правления Екатерины II, не просуществовало долго. По «росписанию о приписных городах и о всех уездах» от 11 октяб- ря 1764 года к Тульской провинции относились города Тула, Кра- пивна, Алексин, Дедилов, Епифань и Венев. В Гремячеве повеле- валось «воеводе не быть», что означало, что он по-прежнему не имел уезда18. провинций» по указу 1719 года и Штатам 1732 года, поэтому в документах вплоть по середины XVIII века наряду с названием «Крапивенский уезд» про- должало встречаться название «Соловский». Лишь по указу 1777 г. «Об учреж- дении Тульского Наместничества» уезд был официально назван «Крапивен- ским». См.: ПСЗ. Собр. 1-е. Т. 4. № 2218; Т. 5. № 3380; Т. 44. Ч. 2. Отд. IV. № 6233; Т. 20. № 14652. 15 Водарский Я. В. Дворянское землевладение в России в XVII — первой половине XIX в. М., 1988. С. 144. 16 ПСЗ. Собр. 1-е. Т. 5. № 3380. Главой Тульской провинции был назна- чен первый провинциальный воевода Иван Матвеевич Вадбольский, см.: Лф- ремов И.Ф. История Тульского края (Историческое обозрение Тульской губер- t нии). Тула, 2002. С. 21. 17 ПСЗ. Собр. 1-е. Т. 5. № 3380. Например, в соседней Калужской провин- ции было 9 городов с общим количеством дворов 18.467; в Московской про- винции — 16 городов с количеством дворов 57 327. 18 ПСЗ. Собр. 1-е. Т. 16. № 12259.
Дворяне «в штатском»: Провинциальное дворянство 155 По III ревизии (1762 года) население Тульской провинции со- ставляло 173 864 души мужского пола19. Двадцать лет спустя, по данным IV ревизии (1782 года), оно насчитывало, однако, уже 438 196 душ мужского пола20. Столь резкий скачок в численности населения региона не был, конечно, связан только с естественным демографическим приростом или миграцией жителей, а объясня- ется серьезным увеличением территории края в результате возвра- щения к старым границам региона XVII века по реформе 1775 года. Учрежденная по указу от 19 сентября 1777 года Тульская губер- ния, одновременно составившая и Тульское наместничество, вновь включала 12 уездов с городами Тула, Алексин, Белев, Богородицк, Венев, Епифань, Ефремов, Кашира, Крапивна, Новосиль, Одоев и Чернь. Город Дедилов утратил статус уездного и вошел в состав Богородицкого уезда. Одновременно село Богородицкое переиме- новывалось в город. Кроме того, «для уравнения же границы Туль- ской Губернии» к ней присоединялись от разных соседних уездов территории с «селениями» и населением в 19 200 душ; в то же вре- мя, в Орловскую губернию отдавалось 8000 душ из Белевского и Новосильского уездов21. Таким образом, благодаря этому «уравне- нию» население Тульской губернии выросло почти на 12 000 жи- телей. Откуда же разница в более чем 260 000 между данными III и IV ревизий? Очевидно, что указ 1777 года описывал только случаи передачи территорий с населением из уездов, оставшихся вне Туль- ской губернии, а возвращаемые в губернию уезды — Белевский, Ефремовский, Каширский, Новосильский, Одоевский и Черн- ский — входили в состав провинции со своим населением полно- стью или почти полностью (в оговоренных указом случаях с Ка- ширским, Белевским и Новосильским уездами). Это и определило рост населения нового административного образования почти в два раза. Сравнение данных III и IV ревизий о населении, проживав- шем в традиционно «тульских» 12 уездах, показывает прирост на- селения за двадцать лет в 96 000 душ мужского пола (в 1762 году — 341 857 и в 1782 году — 438 196), что почти в два раза превысило среднегодовой прирост населения в других провинциях централь- но-земледельческого региона, куда относилась и Тульская провин- ция. Относительно высокий прирост населения в эти годы объяс- 19 Афремов И.Ф. История Тульского края. С. 21. 20 Кабузан В.М. Изменения в размещении населения России XVIII—XIX вв. (по материалам ревизий). М., 1971. С. 95. 21 ПСЗ. Собр. 1-е. Т. 20. № 14392, 14652.
156 Ольга Евгеньевна Глаголева, Николай Кириллович Фомин нялся отсутствием в 1760—1770-е годы повсеместных неурожаев, значительных войн (была лишь одна война с Турцией в 1768— 1774 годах) и эпидемий (эпидемия чумы 1771 года затронула в основном население Тулы, которое тем не менее значительно вы- росло за эти годы). Территория Тульской губернии насчитывала 27 204,4 квадратной версты, или 30 960 квадратных километров22. Для удобства рассуждений и для выявления динамики включенно- сти дворянства в местную администрацию на протяжении второй половины XVIII века мы привлекаем данные по всем 12 тради- ционным «тульским» уездам, вошедшим в Тульскую губернию по реформе 1775 года. Расположение Тульского края в центрально-земледельческом регионе определяло специфику его социально-демографического состава и экономического развития. Плотно заселенный еще в XVII веке, Тульский край, с черноземными землями в южной и юго-восточной части, имел один из самых высоких по России удельный вес крепостного крестьянства. Крестьяне составляли 95,49 процента населения края в 1762 году и 93,42 процента в 1782 году, причем помещичьи крестьяне составляли соответствен- но более 80 процентов и 77 процентов всего населения региона23. Данные III ревизии не учитывали, однако, неподатное население страны, то есть дворянство и духовенство, которые, по подсчетам Владимира Максимовича Кабузана, составляли в 1762 году около 220 000 душ мужского пола, или 1,88 процента населения всей стра- ны24. Мы не располагаем пока точными сведениями о количестве дворян в Тульской губернии на 1762 год25. Спустя двадцать лет, од- нако, неподатное население Тульской губернии по официальным отчетам насчитывало 11 568 душ мужского пола, то есть примерно 2,64 процента населения26. В их число входили представители 22 Кабузан В.М. Народонаселение России в XVIII — первой половине XIX в. (по материалам ревизий). М., 1963. С. 159, 165; Он же. Эмиграция и реэми- грация в России в XVIII — начале XX в. М, 1998. С. 27; Юркин H.H. (Ред.) Туль- ские оружейники: Сб. документов. М., 2003. С. 18; Глаголева O.E. Русская про- винциальная старина. С. 8. 23 Кабузан В.М. Изменения в размещении населения России. С. 85. 24 Кабузан В.М. Народонаселение России. С. 152. 25 Приводимая В.М. Кабузаном численность неподатного населения Туль- ской губернии по данным III ревизии (1762 год) в 992 души мужского пола не представляется достаточной. Эта цифра серьезно противоречит его же подсче- там по IV ревизии. См.: Кабузан В.М. Изменения в размещении населения России. С. 86, 98. 26 Там же. С. 98; Глаголева O.E. Русская провинциальная старина. С. 162.
Дворяне «в штатском»: Провинциальное дворянство 157 850 дворянских семей и довольно многочисленное духовенство27. Дворяне, таким образом, могли составлять в Тульской губернии в 1782 году около 1 процента всего населения. Им принадлежало подавляющее большинство земель в регионе — 82 процента по дан- ным Генерального межевания, проходившего в губернии в 1776— 1780 годах. В некоторых уездах помещичье землевладение охва- тывало до 95 процентов всех земель (Каширский, Епифанский, Алексинский и Чернский уезды). Это значительно превышало проценты дворянского землевладения в других губерниях цен- трально-земледельческого региона, что объяснялось большой рас- паханностью земель в губернии (до 70 процентов) и уже тогда ощу- щавшимся недостатком лесов, покрывавших только 17 процентов территории губернии28. В губернии размещались имения самых богатых землевладельцев России: Апраксиных, Давыдовых, Долго- руковых, Измайловых, Колычевых, Алексея Петровича Мелыуно- ва, Кирилла Григорьевича Разумовского, Хитрово, Шепелевых, Шереметевых и других, насчитывавшие тысячи десятин земли и 27 Тульский край в XVIII веке был значительным религиозным центром, в котором находилось 7 крупных монастырей и 840 церквей, относившихся к Крутицкой и Коломенской епархиям, в состав которых входили также неко- торые города Московской и других губерний. В 1788 году все города Тульско- го наместничества были присоединены к Коломенской епархии; в 1799 году была открыта Тульская епархия. Если считать, что в 1788 году хотя бы поло- вина из 8016 членов духовенства указанных двух епархий находилась на тер- ритории Тульской губернии, их доля могла составлять от 1 до 1,5 процента населения. См.: РГВИА. ВУА. Д. 19121а. Атлас Тульского наместничества [...] Составлен в Туле 1784 года. Л. 11—12; Дилтей Ф.Г. Собрание нужных вещей для сочинения новой географии о Российской империи... Часть первая о Туль- ском наместничестве. [СПб., 1781 г.] //Лепехин А.Н. (Сост.) Тульский край глазами очевидцев XVI—XVIII вв. М., 2009. С. 100; Афремов И.Ф. История Туль- ского края. С. 43, 55. 28 Водарский Я.В. Дворянское землевладение в России. С. 157. В сводных таблицах количества, распределения и размещения владений по Генерально- му межеванию Водарский указывает, что 82 процента составляли в Тульской губернии владения «помещиков и других совладельцев», владения же «только помещиков» составляли в среднем 73 процента. См.: Там же. С. 286—287. Для сравнения приведем данные о среднем проценте владений «только помещи- ков» по губерниям Центрально-Черноземного региона: Рязанская губерния — 61 процент, Орловская — 50 процентов, Курская — 24 процента, Харьков- ская — 48 процентов и Тамбовская — 38 процентов. Процент дворянского зем- левладения был несколько выше в Центрально-Нечерноземном регионе: в Московской губернии «только помещики» владели 67 процентами земель, во Владимирской — 64 процентами, в Калужской даже 81 процентом (Там же. С. 278-280).
158 Ольга Евгеньевна Глаголева, Николай Кириллович Фомин сотни и тысячи крестьян. При этом среднее и мелкое земле- и ду- шевладение не только преобладало, но и возрастало29. Хорошее качество земель определяло ведущую роль хлебопашества в сель- ском хозяйстве, с преобладанием барщины и высоким оброком, скотоводство было развито относительно слабо. Городское население не было многочисленным, составляя в начале 1780-х годов около 18 000 душ мужского пола, или чуть бо- лее 4 процентов населения губернии30, что было более чем в два раза ниже, чем в среднем по европейской части России в эти годы31. Половину городских жителей губернии составляли жители Тулы (около 9000 душ мужского пола), население других городов коле- балось от 156 человек в Крапивне до 2396 в крупном торговом цен- тре Белеве. Города, в особенности губернский город Тула, актив- но развивались во второй половине XVIII века. В них успешно разворачивалась торговля, главной отраслью которой была торгов- ля хлебом; весьма развитой была торговля кустарно-ремесленны- ми изделиями, на первом месте среди которых были стальные и медные изделия. Своеобразной чертой Тульской провинции, а затем губернии было то, что, несмотря на весьма благоприятные условия для сель- ского хозяйства и занятость в нем большей части населения, мес- то региона в экономической жизни страны определялось не аг- 29 Фомин Н.К. К истории землевладения Епифанского уезда по данным III и IV ревизий // Н.И. Троицкий и современные исследования историко-куль- турного наследия Центральной России. Т. 2: История, этнография, искусство- ведение. Тула, 2002. С. 131—141; Черников СВ. Дворянские имения Централь- но-Черноземного региона России в первой половине XVIII в. Рязань, 2003. С. 104, 133, 225—329; Черненко ДА. Сельское расселение и землевладение цен- тральных уездов России в XVII—XVIII вв. (по материалам писцовых книг и Экономических примечаний к Генеральному межеванию): Автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 2004. По подсчетам Черненко, в Алексинском уезде при общем росте количества землевладельцев с конца XVII века до 1762 года по- чти в два раза (с 306 до 550) доля мелких помещиков, владевших менее 100 де- сятин земли, выросла также в два раза и составила более половины всех вла- дельцев (Там же. С. 28). 30 Подсчеты произведены нами по данным о населении городов в книге: Дилтей Ф.Г. Собрание нужных вещей для сочинения новой географии о Рос- сийской империи... О Тульском наместничестве. [СПб., 1781 г.] // Лепе- хин А.Н. (Сост.) Тульский край глазами очевидцев. С. 77—106. 31 По подсчетам Б.Н. Миронова, в 490 городах и посадах Европейской России проживало в 1783 году 2035 тысяч человек, или 9,6 процента населения Европейской России. См.: Миронов Б.Н. Русский город в 1740—1760-е годы. Л., 1990. Табл. 1.
Дворяне «в штатском»: Провинциальное дворянство... 159 рономическими успехами, а высокоразвитой промышленностью и процветающими кустарно-ремесленными промыслами. Еще в кон- це XVI века в Туле и других городах возникают поселения казен- ных кузнецов. С XVII века Тульский край становится основной металлургической базой страны. В 1712 году в Туле был основан первый в России оружейный завод — крупнейшая мануфактура, выполнявшая государственные заказы на поставку оружия. По дан- ным III ревизии, группа казенных оружейников Тулы насчитыва- ла 4443 человека. Их число выросло до 5152 человек к 1782 году, что составляло больше половины всего мужского населения города (51,8 процента). Среди городских жителей казенные оружейники были особым сословием — проживая в отдельной Оружейной слободе, они обладали исключительными привилегиями. Еще в XVII веке казенные кузнецы добились освобождения от посадско- го тягла, принудительного постоя и выговорили себе право быть су- димыми в «своем» приказе. Сохранив или отстояв эти привилегии в XVIII веке, оружейники добились также освобождения от рекрут- ского набора, вместо которого им было разрешено поставлять уче- ников для обучения на заводе. По Положению о Тульском Оружей- ном заводе 1782 года оружейники получили разрешение изготовлять оружие и другие изделия у себя на дому на продажу. Все это дела- ло положение тульских оружейников особым не только среди дру- гих городских жителей Тульской губернии, но «и совершенно уни- кальным» во всей оружейной промышленности России32. Удобное местоположение Тульской губернии в центре страны (182 версты на юг от Москвы) на плодородных равнинных землях Средне-Валдайской возвышенности на перекрестке торговых пу- тей из южных хлебопроизводящих регионов в Москву и Петербург, наличие больших рек (Оки, Упы, Дона и других), широко исполь- зовавшихся для транспортных перевозок, и развитой сети дорог (в 1770-е годы по губернии проходило 5 главных дорог с почтовы- ми станциями), успешно функционировавшие сельское хозяйство и торговля и, главное, высокоразвитое металлургическое и казен- ное оружейное производства делали регион стратегически важным для центральной власти и в то же время легкодостижимым в силу своей географической близости к центрам управления в Москве и Петербурге. Насколько эффективными оказывались меры прави- тельства по организации системы управления в Тульской провин- ции и губернии на протяжении второй половины XVIII века, будет ■ Юркин H.H. (Ред.) Тульские оружейники. С. 18, 22—32.
1бО Ольга Евгеньевна Глаголева, Николай Кириллович Фомин видно из проанализированных ниже материалов о персональном составе представителей местной администрации и реконструкции некоторых аспектов их деятельности. Представители власти в провинции в 1750-е годы Для краткой характеристики корпуса чиновников на государ- ственной службе в провинции в середине XVIII века напомним, что в 1754 году Елизавета Петровна повелела произвести первую в ис- тории страны полную перепись чиновников и канцелярских слу- жителей центральных и областных учреждений. Переписи служи- вых людей различных категорий велись и раньше — Разрядным приказом до 1711 года и Герольдмейстерской конторой после вве- дения Табели о рангах в 1722 году. Однако никогда до 1754 года перепись не отличалась таким широким охватом центральных и местных учреждений и не давала такого количества служебных «сказок» чиновников, составленных со множеством деталей и, что важно, по единому образцу33. В течение двух лет (1754—1756)