восток
ISSN 0130-6995

Афро-азиатские общества: история и современность

ORIENS
СО

О)

О)

Издательская фирма «ВОСТОЧНАЯ ЛИТЕРАТУРА» продает оптовым
покупателям со склада в Москве свою продукцию.
На крупные партии предоставляется скидка.
На сегодняшний день для реализации имеются следующие книги:
1. Переломов Л. С Конфуций: жизнь, учение, судьба формат 60X 90*/^ в пер. № 7, 440 стр.,
иллюстрации).
2. Смирнов А. В. Великий шейх суфизма (Философия Ибн Араби) (формат 60X 90 / 1б, в пер.
№ 4, 328 стр.)
В Приложении — первый в мировой литературе полный перевод «Гемм мудрости» Ибн Араби,
содержащих, по признанию самого Ибн Араби, квинтэссенцию сокровенного мистического знания.
3. Большаков О. Г. История Халифата. Кн. 2. Эпоха великих завоеваний (633—656) (формат
60Х 90*/16, в пер. № 7, 294 стр., более двух десятков карт, планов, схем, иллюстрации).
4. Гиндин Л. А. Население гомеровской Трои (формат 60 Х 9 0 1/,* , в обл. 210 стр.).
5. Маринович Л. П. Греки и Александр Македонский (формат 6 0 Х 9 0 '/.б , в обл., 287 стр.).
6. Сигеру А ба Вселенская жизнь человека. Пер. с японск. формат 84X108
в обл., 207 стр.).
Размышления автора о пути к осознанию своего единства с миром, Вселенной и, как следствие,
к постижению сокровенных истин, поведанных Иисусом Христом и Буддой.
7. Давидович Е. А. Корпус золотых и серебряных монет Шейбанидов (XVI в.) 0 — исследование;
2 — классификация; 3 — каталог-альбом монет из государственных и частных коллекций в бывшем
СССР и за рубежом) (формат 60X 90l/i6> в пер. № 7, 507 стр., иллюстрации — альбом монет).
8. Бог — человек — общество ф орм ат 6 0 Х 9 0 * /16, в обл., 224 стр.).
Что ожидает нас в XXI веке: противостояние, синтез или диалог духовных ценностей Востока
и Запада? Анализируя концепции человека в древнем и средневековом обществах Китая, Индии
и Арабского Востока, российские философы и ведущие компаративисты Франции и США впервые
в мировой литературе совместно пытаются ответить на этот вопрос.
9. Задоенко Т. П., Хуан Шуин. Основы китайского языка. Вводный и основной курсы. В
двух книгах. Изд. 2-е, исправленное и дополненное (формат 60X 90 / 16,в пер. № 7, вводный
курс — 271 стр., основной курс — 719 стр.).
1-е изд. 1976 г.— Главная редакция восточной литературы — бывшее название издательской
фирмы «Восточная литература».
10. Индийский «Декамерон». Пер. с санскрита (формат 6 0 Х 8 8 '/1б, в пер. № 4, 223 стр.).
Художественная проза VI и XIII веков, написанная на санскрите, литературном языке древней
Индии. Это собрание романтических любовных приключений, красочных бытовых сцен, фан­
тастических сказаний напоминает знаменитый «Декамерон», что позволило издательству снабдить
книгу таким названием.
11. Рерих Ю. Н. Тибетско-русско-английский словарь с санскритскими параллелями. Вып. II
(завершающий) (формат 6 0 Х 9 0 '/16> в обл., 176 стр.).
12. Камасутра. Пер. с санскрита 6 0 Х 8 8 '/16, в пер. № 4,188 стр., иллюстрации).
Знаменитый древнеиндийский трактат об «Искусстве любви», в котором подробно описываются
различные аспекты любви, в том числе ее физическая сторона («технические приемы», «типы»
партнеров, способы ухаживания, рекомендации, как вызвать ответное чувство).
13. Герасимов О. Г. Восточные узоры. (Серия «Рассказы о странах Востока») (формат
60X90Vi6> в обл., 369 стр., иллюстрации).
Яркие художественно-публицистические очерки известного востоковеда и писателя о нравах,
обычаях, культурных и религиозных традициях и представлениях народов Египта, Ирака, А фганиста­
на, Йемена, Сирии, Ливана, Саудовской Аравии изобилуют личными впечатлениями автора, много
путешествовавшего в этих странах.
14. Угаритский эпос. Пер. с угаритского, введ. и коммент. И. Ш. Шифмана. (Серия «Памятники
письменности Востока») (формат 6 0 Х 9 0 '/16, в пер. № 7, 339 стр.).
С 10 час. утра до 17.00 в помещении издательства работает научно-информационный и
консультационный кабинет, где можно ознакомиться с книгами, предлагаемыми к реализации, с
изданиями, которые выйдут в свет до конца 1993 г., с планом на 1994 г. и работами, планируемыми
к переизданию.
Наш адрес: Цветной бульвар, д. 21, строение 2 (во дворе).
П роезд м. «Цветной бульвар».
Справки по телефону: (095) 925-47-25.

РОССИЙСКАЯ
ИНСТИТУТ

АКАДЕМИЯ

НАУК

ВОСТОКОВЕДЕНИЯ

ИНСТИТУТ

АФРИКИ

ВОСТОК

Афро-азиатские общества: история и современность

1993

6
Выходит 6 раз в год
Основан в январе 1955 г.
В 1955— 1958 гг. выходил под названием «СОВЕТСКОЕ ВОСТОКОВЕДЕНИЕ»
В 1959— 1961 гг. выходил под названием «ПРОБЛЕМЫ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ»
В 1961 — 1990 гг. выходил иод названием «НАРОДЫ АЗИИ И АФРИКИ»
Главный

редактор

Л. Б. А Л А Е В
Редколлегия

Редакция

Ю. Г. АЛЕКСАНДРОВ
В. М. АЛПАТОВ
В. И. БРАГИНСКИЙ
А. М. ВАСИЛЬЕВ
А. В. ГУДЫМЕНКО
А. Б. ДАВИДСОН
А. Б. КОВЕЛЬМАН
А. А. КУЦЕНКОВ
Б. А. ЛИТВИНСКИЙ
В. И. МАКСИМЕНКО
А. В. МЕЛИКСЕТОВ
А. Н. МЕЩЕРЯКОВ
А. М. МОДЕЛЬ
А. П. НОВОСЕЛЬЦЕВ
Ю. М. ОСИПОВ
И. В. СЛЕДЗЕВСКИЙ
В. А. ТЮ РИН
В. Г. ХОРОС
Г. И. ЧУФРИН
A. Я. ЭЛЬЯНОВ
B. А. ЯКОБСОН

A. В. ГУДЫМЕНКО
зам. главного редактора
отдел экономики и социологии
B. А. ТЮ РИН
ответственный секретарь
отдел политологии
Л. С. КАЛЁНОВА
отдел культурологии
Р. Г. КАНТОРОВИЧ
отдел критики и библиографии
A. Б. КОВЕЛЬМАН
отдел истории
C. С. НИКИФОРОВА
отдел «Научная жизнь»
B. В. ЗУФАРОВА
зав. редакцией
В. Н. СОКОЛОВА
редактор
Технический редактор
Н. И. ДЕМИДОВА

Москва
«НАУКА»

ВОСТОК 1993 № 6

2
С

О

Д

Е

Ж

А

Н

И

Е

А. Б. ЗУБОВ

5

Восток в философском контексте
Сотериологическая модель генезиса государственности

Д. В. МИКУЛЬСКИЙ

9

Восток — Запад
_
Сюжет о ларце — модели мира у ад-Динавари и ал-М ас’уди

А. В. СМИРНОВ

12

Христианские
мотивы
в
религиозно-философских
концепциях суфизма и исмаилизма

НАГАНАВА МИЦУО
( Иокогама)

18

Японская православная церковь в период Мэйдзи (1868—
1912)

A. Н. МОСЕЙКО

27

B. Б. БУРЕНИНА

38

В. А. ЧЕРНЫШЕВ

52

Человек на Востоке
«Философия жизни» малагасийца
Восточная полития
Политические элиты Кении и Танзании. Сравнительный
анализ. Статья первая: становление и облик
Язык и общество
Вопросы языка в индийской конституции
Ц ентральноазиатские метаморфозы
Форум: Новая геополитическая ситуация в Центральной
Азии и ее импликации для России

Ведущий:
Э. Е. ОБМИНСКИЙ

В.

Р

А. В. ГУДЫМЕНКО

63

От редактора

В. Н. УЛЯХИН

67

С Россией или без?

Н. А. УШАКОВА

73

Сохраним ли традиционные связи? ( К вопросу
перспективах экономического сотрудничества России
независимыми республиками Центральной Азии)

С. П. ПОЛЯКОВ

79

Логика развала, или Последствия развала СССР скажутся
позднее

О. П. БИБИКОВА

85

Дрейф в сторону самостоятельности?

И. Д. ЗВЯГЕЛЬСКАЯ

91

Ослабление сложившихся связей никому не на пользу

Я. БЕЛОКРЕНИЦКИЙ
B. Н. МОСКАЛЕНКО

94 Новая
аспект

геополитическая

ситуация:

афгано-пакистанский

Т. Л. ШАУМЯН

98

Внешняя политика России
геополитические реалии

А. В. КИВА

105

Какой быть России, такой быть и ее внешней политике

C. В. СОЛОДОВНИК

111

Стабильность в Центральной Азии и варианты стратегии
России

А.

В. МАЛАШЕНКО

в

о
с

Южной

Азии

и

новые

119 В поисках синтеза секуляризма и фундаментализма

Б. С. ЕРАСОВ

124

Россия в центральноазиатском геокультурном комплексе

Э, Е. ОБМИНСКИЙ

129

Некоторые итоги дискуссии
Адрес редакции:

103001, Москва, ул . Спиридоновка, д. 30/1, тел. 202-66-50.
© Российская академия наук.
Отделение проблем мировой экономики
и международных отношений, 1993 г.

ВОСТОК 1993 № 6
О

Д

Е

Р

Ж

А

3
Н

И

Ю. В. БАНКОВСКИЙ
Э. К. КОЛБЕНЕВ

132

Политический портрет
Мазхар Али Хан

ДИАНА Л. ОЛБАУМ
Балтимор)

136

Востоковедение советского периода
Эфиопия и формирование советского самосознания, 1974—1991 гг.
ПУБЛИ КА Ц ИИ

Ю. Б.
П еревод
к ом м ен тари й

Сокровищница мысли
КОЗЛОВСКИЙ 152 Догэн и его творчество
со старо яп . и 153 Догэн. Сёбо гэндзо («Драгоценная Зеница Истинного
И. Е. Г А Р Р И
Закона»).— Свиток седьмой: Икка мэйсю («Одна светлая
( Улан-Удэ)
жемчужина»)
НАУЧНАЯ Ж И ЗН Ь

Ю. В. ЛУКОНИН 167
С. С. НОВИКОВ
Н. Д. БОЛСОХОЕВА

172

Конгрессы, конференции, симпозиумы
Актуальные
теоретические
проблемы
колониализма

изучения

Научные центры, библиотеки, архивы
Тибетский монастырский Институт в Риконе (T he Tibetan
Monastic Institute in Rikon)
КРИ ТИ КА И БИБЛИОГРАФ ИЯ

С.

Обзор
В. ЗИ Н И Н 174 Новые западные исследования по средневековой китайской
литературе
Рецензии
Абу Убайд ал-Касим ибн Саллам. Фадаил ал-Куран
(Достоинства Корана. Публ. текста, введ. и коммент. Вахби
Сулаймана Гауджи)

Д. В. ФРОЛОВ

188

АННА ТКАЧЕВА

190

Возможность общего и действительность частного. Мысли
об Индии, навеянные монографией А. Г. Вельского и
Д. Е. Фурмана

A. И. ИОНОВА
3. И. ЛЕВИН

193
195

Вестник
Московского
университета.
Востоковедение. 1991, № 4;' 1992, №4

Б. Я. СТАВИСКИЙ

197

Мероси ниёгон (Наследие предков). Научно-массовый
журнал Общества охраны памятников истории и культуры
Т аджикистана. 1.

Серия

13.

Библиография
199 Востоковедение и африканистика в периодике за 1992 г.
PERSONALIA
Основные научные труды Ю. Г. Александрова, Л. М.
Демина, Г. Г. Котовского
211 Защита диссертаций на соискание ученых степеней (первое
полугодие 1993 г.)
М И. тЛЬМАЦ С Ш НЕКЛЮДОЦ 214 Памяти Цэрэн-Анчика Нимаевича Дугар-Нимаева
А. Е ПАХУТОВ, Г. И. ПЮРБЕЕВ,
B. Э. РАДНАЕВ
205

217 НАШ И АВТОРЫ
218 Summaries of major articles
220 Содержание журнала за 1993 г.
Публикуемые материалы не обязательно отражают точки зрения институтов Востоковедения
и Африки РАН, а также редколлегии и редакции журнала.

4

ВОСТОК 1993 № 6

CONTENTS

А.
В. Zubov. A soteriological model of genesis of statehood. D. V. Mickulsky. The plot of a box —
the universal model with al-Dinavari and al-Masudi. A. V. Smirnov. Christianity and Moslem culture:
the case of isma’ili and sufi religious and philosophical thought. Naganava Mitsuo, The Japanese
orthodox church in Meiji era. A. N. Moseiko. Malagasy’s «philosophy of life». V. B. Bourenina.
Political elites of Kenya and Tanzania. Article one: formation and image. V. A. Chernyshov. Language
questions in the Indian constitution. Forum: the new geopolitical situation in the Central Asia and its
implications for Russia. Participants: E. E. Obminsky, A. V. Gudvmenko. V. N. Ulyankhin, N. A.
Ushakova, S. P. Polyakov, O. P. Bibikova, I. D. Zvyagelskaya, У. Ya. Belokrenitsky, V. N.
Moskalenko, T. L. Shaumian, A. V. Kiva, S. V. Solodovnik, A. V. Malashenko, B. S. Erasov. Yu.
V. Gankovsky, E. K. Kolbenev. Mazkhar Ali Khan. Diana L. Olbaum. Ethiopia and the construction
of Soviet identity, 1974— 1991. Publication. Dogen. «Precious apple of true law».— the seventh roll:
«One light pearl». Science life. Critique and bibliography. S. V. Zinin. New Eastern investigations on
medieval Chineese literature. Oriental and African studies in scientific periodicals for 1992. Personalia.
Contents for 1993.

SOMMAIRE
A. B. Zoubov. Model soteriologique de genbse de l’etat. D. V. Mikoulski. Le sujet d ’un ecrin-model
du monde chez ad-Dinavari et al-Massoudi. A. V. Smirnov. Motifs chretiens dans les conceptions
religieuses-philosophiques du soufisme et ismaeliens. Naganava Mitsuo. Eglise ortodoxe japonaise a la
periode Meizi (1868— 1912). A. N. Mosseiko. «La philosophie de la vie» d’un malagassien. V. B.
Воигёпта. Les elites politiques en Kenya et Tansanie. Article 1: le devenir et l’apparence. V. A.
Tshernychev. Problemes de langue dans la constitution de l’lnde. Forum: Nouvelle situation geopolitique
dans 1’Asie Centrale et ses implications pour la Russie. Prennent part: E. E. Obminski, A. Y. Goudymenko,
V. N. Qulakhine, N. A. Ouchakova, S. P. Poliakov, O. P. Bibikova, I. D. Zviaguelskaia, V. Ja,
Bieiokrenitski, V. N. Moskalenko, T. L. Chaoumian, A. V. Kiva, S. V. Solodovnik, A. V. Malachenko.
B. S. Erassov, Ju. V. Gankovski, E. K. Kolbdniov. Mashar Ali Khan. Diana L. Olbaum. Ethiopie
et formation de la consience sovietique, 1974— 1991. Publication: Dogen. «La Prunelle Precieuse d’un
Vrai Loi».— Roulau 7. «Un perle clair». Vie scientifique. Critique et bibliographie. Tour d’horizon. S.
V. Zinine. Nouvelles etudes occidentales sur la litterature chinoise medieval. Etudes orientales et africanes
dans les periodiques de l’annee 1992. Personalia. Sommaire de la revue de l’annee 1993.

INHALT
A. B. Subov. Das soteriologisches Modell der Genesis der Staatlichkeit. D. W. Mikulski. Das
Sujet uber das Kastchen — ein Modell der Welt bei ad-Dinavari et al-Massoudi. A. W. Smirnov. Die
christlichen Motive in den religiosphilosophischen Konzeptionen des Sufismus und Ismailismus. Naganava
Mizuo. Die japanische orthodoxe Kirche in der Zeit Meidsi ( 1868— 1912). A. N. Mossejko. «Die
Philosophie des Lebens» eines Malagasiers. V. B. Burenma. F>je politischen Eliten von Kenia und
Tansania. Der 1. Artikel: Werdegang und Image. W. A. Cernysov. Die Fragen der Sprache in der
indischen Verfassung. Forum: neue geopolitische Situation in Zentralasien und ihre Implikationen fur
Russland. Teilnehmer: E. E. Obminski, A. V. Gudymenko, V. N. Uljachin, N. A. Usakova, S. P.
Poljakov, O. P. Bibikova, I. D. Zvjagelskaja, V. J. Belokrenizki, V. N. Moskalenko, T. L. Shaumjan,
A. V. Kiva, S. V. Solodovnik, A. V. Malasenko, B. S. Jerassov. J. V. Gankovski, E. K. Kolbenjov.
Mashar Ali Khan. Diana L. Olbaum. Athiopien und die Biidung des sowjetischen Selbstbewusstseins,
1974— 1991. Publikation. Dogen. «Das kostbare Auge des W ahren Gesetzes»; Rolle 7: «Eine lichte
Perle». Wissenschafliches Leben, Kritik und Bibliographie. Ubersicht. S. V. Sinin. Neue westliche
Forschungen auf dem Gebiet der mittelalterlichen chinesischen Literatur. Die Orientalistik und Afrikanistik
in den Periodika im Jahre 1992. Personalia. Inhaltsverzeichnis fur das Jahr 1993.

ВОСТОК 1993 № 6

5

ВОСТОК В ФИЛОСОФ СКОМ К О Н ТЕК С ТЕ

Публикацией тезисов А. Б. Зубова редакция открывает дискуссию о роли
«материального» и «идеального» в складывании восточной государствен­
ности и приглашает исследователей принять в ней участие.
СОТЕРИОЛОГИЧЕСКАЯ МОДЕЛЬ ГЕНЕЗИСА
ГОСУДАРСТВЕННОСТИ
А. Б. ЗУБОВ

1. Классические модели возникновения государственности так или иначе
соединяют генезис государства с потребностью в лучшей организации хозяйства,
распределения ресурсов, контроля за производящими системами ( например,
«гидравлическая модель» Карла Витфогеля). Далеко не одни марксисты
соглашаются ныне с тем, что государственность есть результат определенного
уровня развития производительных сил и одновременно инструмент их даль­
нейшего развития. Характерная для допозитивистской исторической науки, в
сущности романтическая, модель государства как плода естественной зрелости,
развитости сообщества (Гердер, Гегель) ныне вспоминается редко. Но
романтическую и позитивистскую (Маркс, Вебер) модели объединяет установка
извне, приписывающая обществу некую высшую задачу: в романтическом —
полного саморазвертывания, в позитивистском — прироста богатства и/или
усложнения организации.
2. Обе эти концепции могут быть подтверждены большим фактическим
материалом, убедительно свидетельствующим, что государственность доста­
точно жестко и прямо коррелирует с ростом «культурности», в частности
художественной рефлексии, и с ростом благосостояния. XIX век полагал
первую, а XX — вторую из цепей самодостаточной. № думал ли так человек
в эпоху складывания его государственности? «Где богатство ваше — там и
сердце ваше». Так где же пребывало богатство и сердце древнего «государ­
ственника»?
3. Чтобы понять это, следует обратить внимание на характер распределения
в обществе прибавочного продукта, Та сфера, куда он главным образом
направляется, и есть «область сердца» для данного общества. В нредгосударственную эпоху развитого неолита, в частности мегалита, 3 /4 —4/5 чистого
трудового ресурса общества уходило на создание культовых, в первую очередь
заупокойных, сооружений, а остальное время — фактически на поддержание
себя в состоянии их строить из рода в род (пища, жилище, воспитание детей,
забота о стариках). В Малой Азии VII тыс. до P. X. это соотношение
несколько ниже (Мелларт), в Шотландии III тыс. до P. X.— выше (Ренфрю).
Но в любом случае это только нижний возможный предел, так как архео­
логическими методами невозможно учесть трудоемкость религиозных ритуалов.
Оценки основаны исключительно на сохранившихся памятниках религиозного

6

А. Б. ЗУБОВ

назначения, а соотношение ритуала и его монументального оформления в
различных культурах весьма несходно.
4. При переходе к государственности принцип существенного превалирования
религиозных, главным образом заупокойных, трат над посюсторонними и
профанными полностью сохраняется — египетские пирамиды, гробницы и хра­
мы, шахтные гробницы и зиккураты Шумера, шанские захоронения (аньянские
комплексы) в Китае. Государственность действительно позволила акку­
мулировать значительно большую энергию, чем могли сделать общины эпохи
мегалита, и потому кромлехи, аллеи менгиров, храмы Мальты, нураги Сардинии,
Стоунхендж, Ньюгрэндж, при всей их грандиозности, в тысячи раз менее
трудоемки, чем заупокойные сооружения и храмы ранних государств III тыс.
до P. X., иньской цивилизации конца II тыс. до P. X. Характерно, что при
абсолютной хронологической дистанции более чем в тысячелетие иньский
Китай повторил «эпоху великих пирамид»: первое китайское протогосударственное образование тратило на заупокойную сферу практически весь свой
достаток, в то время как в синхронном ему Египте Нового царства и в
касситской Вавилонии от этого давно отказались.
5. Приращение знания и культурной рефлексии, отлившись в появление
письма, также уходит в первый период государственности исключительно в
культовую, особенно в заупокойную, сферу. Тексты пирамид Египта, гада­
тельные кости Аньяна — характерные тому примеры. Светская культура и
область применения письма носили в этот период ограниченный и исключитель­
но прикладной характер — записи приношений в храмы, иные хозяйственные
документы, несколько позже — законодательство, являвшееся, впрочем, тогда
частью сакральной сферы.
6. Анализ ритуальных, в первую очередь заупокойных, систем
доисторических обществ обнаруживает уже в палеолите преимущественное
приложение сил именно в этой «непроизводительной» сфере. Человек стремился
не к богатству «здесь», но к богатству «там», на небесах, где и пребывало
его сердце. Именно стремлением полнее реализовать эту жажду к спасению
можно объяснить усложнение ритуала и все большую трудоемкость ритуальных
сооружений, которые требовали аккумулирования трудовых ресурсов и
диверсификации труда. На каком-то этапе возрастания сложности этот процесс
отлился в государственные формы политической социальности, не теряя
ничего из своей принципиальной направленности к иному миру. Государство
возникло как инструмент спасения, а не как средство для приумножения
благ этого мира самих по себе. Предполагая последнее, исследователь наивно
переносит ценности и цели нашего общества в общества, жившие 5—6 тыс.
лет назад и распоряжавшиеся собой и своим трудом совершенно иначе,
безусловно предпочитая временному, земному — вечное, небесное. Области
преходящего — сферу «звезд негибнущих».
7. Несколько особняком в ряду первых государственных сообществ, казалось
бы, пребывает цивилизация Южной Азии. Доисторический период не сохранил
грандиозных гробниц и культовых сооружений, сходных с эпохой европейского
мегалита. Ранняя государственность индской культуры также отличается
отсутствием погребальных сооружений и, скорее всего, монументальных хра­
мовых комплексов. Судя по археологии, это светское государство. Но такое
мнение скорее всего ошибочно. Более вероятно, что религиозная жизнь
обитателей Хараппы не нуждалась в дорогостоящих монументальных элементах.
Цивилизационные особенности Южной Азии более позднего времени позволяют
предполагать, что энергия общества здесь также уходила в непроизводительную
сферу, но не через материальные формы, а через дорогостоящие жертвоприно­
шения и сложные, длительные ритуалы, столь подробно описанные в брахманах

I

СОТЕРИОЛОГИЧЕСКАЯ МОДЕЛЬ ГЕНЕЗИСА ГОСУДАРСТВА

7

и иных ведических текстах. Примечательно также, что в арийскую эпоху
настоящее государство, город и монументальное строительство возникают в
Индии очень поздно: фактически накануне буддизма или даже вместе с ним.
В течение целого тысячелетия наследники Хараппы не нуждались в этих
обременительных атрибутах цивилизации, так как их сотериологические пред­
ставления реализовывались несколько иначе, чем в Китае и на Переднем
Востоке, из-за иных, по всей видимости, взглядов на посмертную судьбу
человека и на роль космоса в спасении: на Западе — телесное воскресение
и обоженье человека, совоскресающего собою падший из-за его падения,
некогда совершенный мир; в Южной Азии — отбрасывание тела и духовное
соединение с Духом, Брахманом; космос при этом переживается как иллюзия,
майя, и вопрос о его оправдании и спасении человеком не ставится. Отсюда,
может быть, малое внимание к монументальным материальным элементам
сотериологии, предпочтение не оставляющего следов ритуала. Но напряжение
сил в решении религиозной задачи в Индии было не меньшим, чем в Египте,
и потому государственность, пусть и с опозданием, складывается и в Южной
Азии.
8. Сотериологическая направленность древней цивилизации отмечена сле­
дующими характерными чертами:
а) преимущественным вниманием к сотериологии и культу в творчестве;
б) доминированием храма и некрополя над жилищем и мастерской;
в) сакральным и сотерическим характером власти: царь-жрец-бог в одном
лице;
г) очень большой строгостью в сфере отношений полов и воспроизводства
жизни, поскольку через потомков, их жертвы обеспечивается забота об
умерших предках.
Эти требования очень жестко «стягивают» общество, переориентируя его
с «естественных» на «сверхъестественные» задачи. Неадекватность и высших
и низших заданным ролям приводит к распаду ранней сотериологической
государственности, к революциям и потрясениям, случившимся на Западе в
конце III — начале II тыс. до P. X.
9. В это время Египет, Шумер, возможно, Крит переживают кризис
идентичности, слом старой системы ценностных приоритетов, за которыми
следует существенное расширение сферы посюстороннего приложения социаль­
ной энергии и уменьшение вклада в сакральную сферу. После I Переходного
периода Египта и краха III династии Ура в Месопотамии на сакральную
сферу уходит существенно меньше социальных ресурсов. Одновременно
происходят и значительные перемены в религиозной сфере. Начинается
заметная деградация ритуальной сотериологии, требующей больших материаль­
ных затрат, и постепенное утверждение сотериологии спиритуальной.
Происходит смещение акцента с социума, возглавляемого царем — посредником
между мирами, на индивидуальную личность и индивидуальный суд за гробом,
непосредственный диалог Творца и твари в молитве ( речь, понятно, идет
только о сдвиге в акцентах, а не о тотальной подмене одной конструкции
другой). Для Южной Азии аналогичный сдвиг (при всей специфике южноазиатской цивилизации) происходит при переходе от вед к упанишадам, в
Китае — от шанского общества к Чжоу (оба явления на тысячелетие «запаз­
дывают» сравнительно с Египтом и Шумером).
10. Примечательно, что государство, возникнув для решения сотериологиче­
ской задачи, благополучно пережило этот «кризис идентичности» и, как
любой бюрократический институт, стало жить во многом для самого себя, а
во многом для изменившегося общества. Возможно, что усиление государства
и вызвало кризис идентичности, породив сомнения в его соответствии той

8

А. Б. ЗУБОВ

роли, которую оно претендовало решать, гарантируя своим верноподданным
вечность.
11. Но значительное большинство обществ вовсе не решилось перейти
некую грань между догосударственным и государственным устроением сотерики.
Стремление наращивать усилия ради спасения «там» стало слабеть в них и
замещаться желанием получше устроиться «здесь». Напряженная религиозная
жизнь, так и не отлившись в государственно-религиозные формы, заместилась
магическим обрядом; интерес к Небу — вниманием к Земле, к этой, временной
жизни. Бог-творец стал «далеким Богом», а духи, демоны, помогающие
устроить земную жизнь, вышли на первый план внимания. Эсхатология
редуцировалась, сакральное значение родового преемства уменьшилось, что
привело к ослаблению строгости в сфере половых отношений. Ни государства,
ни цивилизации в этих обстоятельствах не возникло и возникнуть не могло.
В них просто не было нужды. Такие общества остались на племенном уровне
организации. Многие существуют и до сего дня, подчас живя бог о бок с
историческими государственными народами, например горные племена
индийского северо-востока — с ассамцами и бенгальцами, тайские племена
Юньнани — с ханьцами. При этом культура и стиль жизни государственного
народа не перенимается в течение тысячелетий, поскольку изначальные
субъективные цели этих обществ различны.
12. Таким образом, в какой-то момент, в процессе наращивания усилий
по организации собственного спасения, ряду сообществ пришлось прибегнуть
к качественно новому инструменту — к государству, которое во многом
изменило и характер самих этих усилий. Те общества, которые по каким-либо
причинам отказались переходить через этот порог, постепенно отказались и
от сотериологической трансцендентной ориентации, заместив ее (стихийно, в
силу психологической компенсации, или до некоторой степени сознательно)
ориентацией магической, имманентной. Есть достаточное количество фактов,
говорящих о качественном отличии религиозных целей доисторических народов
и народов современных, внеисторических. Древнего европейского мегалита и
современного индонезийского на острове Ниас, например.
Глубокое восприятие сотериологической цели внеисторическим народом
вводит его в историю, цивилизацию, в государственность: арабы в результате
исламизации, германцы после христианизации. Наши предки, наконец, после
988 г.

ВОСТОК 1993 № 6

9

ВОСТОК — ЗАПАД

СЮЖЕТ О ЛАРЦЕ — МОДЕЛИ МИРА
У АД-ДИН АБ АР И И АЛ-МА‘СУ ДИ
© 1993

Д. В. МИКУЛЬСКИЙ

Проблема взаимодействия исламской цивилизации с другими цивилизациями
мира весьма актуальна сегодня, однако она проявилась гораздо раньше,
еще в ту далекую эпоху, когда молодая цивилизация, одним из главнейших
компонентов которой является мусульманская религия, только возникла
и стремилась, прежде всего в своих собственных глазах, легитимизировать
свое место среди прочих мировых цивилизаций. Сочинения двух крупнейших
арабо-мусульманских историков IX и X вв. — «Китаб ал-ахбар ат-тивал»
(Лейден, 1888, с. 21) ад-Динавари и «Мурудж аз-захаб ва ма‘адин ал-джаухар»
ал-МаСуди (Бейрут, 1976, т. 1, с. 143— 145) — содержат интересные свиде­
тельства этому. Тексты, приводимые ад-Динавари и ал-Мас‘уди, пред­
ставляют собой два варианта одного и того же сюжета, которые имеют
ряд сходных, хотя и не совпадающих друг с другом мотивов.
Первым из этих мотивов является странствие в чужедальнюю страну, где
правит иноверный, немусульманский царь.
У_ад-Динавари со слов одного из сподвижников Пророка, ‘Абдаллаха ибн
ас-Самита1, сообщается о том, что в год начала правления Абу Бакра (632)
он был направлен Абу Бакром к византийскому императору, чтобы призвать
его к принятию ислама или объявить ромейскому царю войну. По прибытии
в ал-Кустантинийу (Константинополь) ‘Абдаллах ибн ас-Самит и его спутники
были приняты правителем Византии.
Ал-Мас‘уди в главе, посвященной тюркским и китайским царям, расска­
зывает следующее. Во время восстания зинджей (869—883) некий муж
курайшигского рода по имени Ибн Хаб бар бежит из Басры в Сираф,
оттуда на корабле переправляется в ал-Хинд (Индию), странствует по этой
стране, а затем добирается до китайского порта Ханку (Гуанджоу). Находясь
в бедственном положении, он решает обратиться за помощью к китайскому
царю, прибывает в столицу, посылает царю послание с уведомлением о
том, что происходит из рода арабского пророка и просит о помощи. По
прошествии длительного времени китайский император велит поселить Ибн
Хаббара в особом покое, сам же, справившись у правителя Ханку об
истинности родословной гостя, вскоре принимает его.
В фольклоре, как показали исследования В. Я. Проппа2, мотив путешествия
в чужедальнее царство означает поездку на тот свет, в потусторонний мир,
где герой получает некую сверхъестественную способность или добывает
некий волшебный предмет. Об этом же свидетельствуют изыскания О. М.
Фрейденберг3.
Таким образом, в рассматриваемых текстах, возможно, странствование в
далекую страну свидетельствует о будущем волшебном приключении героя.
Правда, у обоих авторов мотив этот рационализирован. Герой текста адДинавари едет с дипломатическим поручением, а персонаж ад-Мас‘уди спасается
от социальных катаклизмов.

10

Д. В. МИКУЛЬСКИЙ

Необходимо отметить также, что действующие лица обоих сообщений —
персонажи, несущие в себе некое сакральное начало. ‘Абдаллах ибн ас-Самит —
сподвижник Пророка и приближенный одного из праведных халифов, Ибн
Хаббар сам принадлежит к роду основателя мусульманской религии. Это
обстоятельство, как мы видели, и явилось причиной тому, что он был принят
царем страны ас-Син.
Не менее, если не более, сакральна и фигура царя, оказывающего
прием героям обоих авторов. В мировом фольклоре царь является носителем
особой волшебной созидательной силы4. По этой причине, как будет ясно
из дальнейшего изложения, ромейский государь у ад-Динавари и китайский
император у ал-Мас'уди открывают героям-пришельцам некую мирополагающую тайну.
Итак, согласно версии, приводимой ад-Динавари, ромейский царь, приняв
арабо-мусульманских послов в первый раз, долго расспрашивает их о му­
сульманской религии и отпускает. Китайский император долго расспрашивает
Ибн Хаббара о том, каким образом арабам удалось завоевать сильнейшее
из пяти земных царств — Иранское. Иными словами, царь, носитель сакрального
знания, подвергает героя испытанию, выясняя, тот ли он на самом деле, за
кого себя выдает. В варианте сюжета, приводимом ал-Мас'Уди, испытанием
является и выяснение родословной героя. В этом смысле функция сакрального
царя сходна с функцией такого персонажа русского фольклора, как Баба
Яга, подвергающая героя расспросам и испытаниям, прежде чем пропустить
его в потустороннее царство или даровать некий волшебный предмет5.
Послчг этого, наконец, ромейский царь у ад-Динавари и китайский — у
ал-Мас‘уди показывают герою некий ларец с множеством ящичков (атйда —
у ад-Динавари; сафат — у ал-Мас‘уди). Согласно описанию ад-Динавари, в
каждом ящичке находится завернутая в черную тряпицу статуэтка белого
цвета, изображающая одного из почитаемых исламом пророков. Ал-Мас‘уди
же сообщает о том, что в ящичках находились рисованные изображения
пророков.
‘Абдаллах ибн ас-Самит, герой текста ад-Динавари, удостаивается
лицезрения изображений Адама («наипрекраснейшего мужа»), Нуха («прек­
раснейшего, однако грустного старца») и основателя ислама — пророка Му­
хаммада. Двух первых пророков идентифицирует сам византийский_император,
а Мухаммада по его изображению узнают ‘Абдаллах ибн ас-Самит и его
спутники. Они горько плачут. Это последнее обстоятельство является для
ромейского царя последним аргументом в пользу идентичности послов. Он
говорит, что ящичек, в котором находилось изображение Мухаммада, —
последний в ларце. Продемонстрировав же его, он хотел окончательно
удостовериться в том, кем же являются пришельцы. После этого он еще
показывает статуэтки, изображающие Ибрахима, Мусу, Дауда, Сулаймана,
Ису.
_
_
__
Ибн Хаббар, герой текста алгМас‘уди, видит Мусу, Ису и Мухаммада. В
отличие от ‘Абдаллаха ибн ас-Самита, он_сам идентифицирует всех пророков:
Муса изображен вместе с Бану Исраил, Иса — сидящим на осле, в окружении
апостолов, а Мухаммад — в сопровождении сахабов.
Каково же происхождение этого удивительного ларца? Ал-Мас‘уди не
сообщает об этом ничего, а ромейский царь в тексте ад-Динавари утверждает,
что ларец с изображениями пророков упал с неба ал-Искандару и с тех пор
передавался по наследству от одного царя к другому, пока не дошел до
того самого, который принимал ‘Абдаллаха ибн ас-Самита и его спутников.
По мнению американского исследователя Тарифа Халиди, который впервые
обратил внимание на анализируемые тексты, они отражают представление
средневековых мусульман о том, что исламская религия была изначально
известна праведным царям крупнейших мировых держав6. Безусловно, возникно­
вение такого сюжета свидетельствует о стремлении ранних идеологов му­
сульманской цивилизации найти еще один довод в пользу ее исконного

СЮ Ж ЕТ О ЛАРЦЕ

11

происхождения. Это должно было повысить авторитет мусульманской
цивилизации в глазах самих ее адептов. Думается, что дело не только в
этом. Как известно, представление о последовательности пророков, которым
ниспосылается божественное откровение, является одним из принципов ара­
бо-мусульманской философии истории. Другим принципом является представ­
ление о последовательности царских династий, правивших различными стра­
нами. Эти два принципа отражены, в частности, в заглавии исторического
труда ат-Табарй — «История пророков и царей». Ларец, упавший с неба и
также являющийся некоей формой божественного откровения, содержит в
определенной последовательности скульптурные или же рисованные изобра­
жения почитаемых исламом пророков и как раз иллюстрирует этот принцип
арабо-мусульманской философии истории, является ее материализованной
моделью, моделью мироздания и его истории. Таков, как мне представляется,
еще один аспект приведенного у ад-Динавари и ал-Мас‘уди сюжета. Мысль
эта, как мне кажется, подтверждается тем, что, согласно изысканиям в
области архаических культур, вещь, «изображающая космос, сама есть этот
космос»7.
Мне думается, что прообразом мотива ларца — модели мировой истории
и мироздания — должны были быть некие реально существовавшие ма­
териальные культурно значимые объекты, возможно пророческий ряд
иконостасов христианских церквей, с которыми арабо-мусульмане были
широко знакомы. Видимо, мотив этот имеет еще более древних ма­
териальных прародителей. Ведь хорошо известно, что в архаичных
культурах умерший герой или гений-покровитель часто изображались в
виде статуэтки или куклы. В античную эпоху существовали домашние
храмики со статуэтками божков, а у древних римлян были особые
шкапики с восковыми изображениями предков8. Арабо-мусульмане, как
известно, впитали многие традиции завоеванных ими стран. Возможно,
и упомянутая мною традиция нашла свое превращенное отражение в
рассматриваемом сюжете.
Тексты ад-Динавари и ал-Мас‘уди свидетельствуют о том, что арабо-му­
сульманская цивилизация впитала самые разнородные достижения, осущест­
вленные другими цивилизациями, и сделала их своими, В этом, вероятно,
кроется одна из причин ее расцвета в эпоху средневековья. Заимствовались
и развивались как фольклорные мотивы, так и идеи в самом широком смысле
этого слова.
В другом, более частном аспекте легенда о ларце — модели мировой
истории — свидетельствует,
что
памятники
арабо-мусульманской
историографии включали в себя варианты сюжетов, восходящие к неким
общим архетипам. Как мне представляется, выявление и исследование этих
архетипов является одной из актуальных задач современной арабистической
культурологии.
ПРИМЕЧАНИЯ
1
2
3
4
5
6
7
8

Идентифицировать этот персонаж не удалось.
Пропп. Русская сказка. Л., 1984.
Фрейденберг. Миф и литература древности. М., 1978, с. 220—221.
Ф рэзэр. Золотая ветвь. М., 1983, с. 86—92.
См. об этом: В. Я. Пропп. Указ. соч., с. 182— 183.
Т. Chalidi. Islamic Historiography. The Histories of Masudi. N. Y., 1975, p. 72.
О. М. Ф рейденберг. Указ. соч., с. 64, 71, 77.
Там же, с. 41, 414—415.

В. Я.
О. М.
Д. Д.

12

ВОСТОК 1993 № 6

ХРИСТИАНСКИЕ МОТИВЫ В РЕЛИГИОЗНО-ФИЛОСОФСКИХ
КОНЦЕПЦИЯХ СУФИЗМА И ИСМАИЛИЗМА
© 1993

.

А. В, СМИРНОВ

Тема «взаимодействие цивилизаций», которая приобретает для нас сегодня
жизненно важное значение, может быть рассмотрена с разных точек
зрения. Одна из них, имеющая, на мой взгляд, то преимущество, что
она соединяет историчность рассмотрения с его актуальностью , — это
трактовка «взаимодействия» цивилизаций как их «взаимопонимания».
Эта статья распадается условно на четыре части.
Во-первых, я скажу несколько слов на тему самой возможности взаимо­
понимания цивилизаций. Во-вторых, попытаюсь наметить две-три линии,
по которым взаимопонимание в диалоге мусульманской и христианской
культур представляется мне вероятным. В-третьих, остановлюсь — очень
кратко — на тех возникших в ходе развития мусульманской цивилизации
феноменах, которые могут служить подтверждением изложенных тезисов.
И в заключение будут представлены основные выводы.
Само собой разумеется, что эта небольшая статья только намечает
подход к означенным темам, но отнюдь не исчерпывает их.
I

Прежде всего, я бы не хотел, чтобы слово «мотивы» в названии этой статьи
было хоть в какой-то мере истолковано как «заимствования». Давно прошли
те времена, когда всерьез относились к попыткам разделить общества и
цивилизации на «высшие» и «низшие», когда заимствование понималось как
переливание культуры из общества более высокого уровня в общество более
низкого. Каждая из великих цивилизаций, порожденных человечеством, са­
модостаточна и в самой себе несет основания для своего развития. То, о
чем нам более всего следует говорить сегодня,— это возможность взаимного
понимания между разными культурами, разными цивилизациями. Понять
другого означает попытаться увидеть другое как свое; увидеть, что свое
может быть реализовано, воплощено как другое. Именно так я и понимаю
слово «мотивы»: то близкое для человека христианской культуры, что он
может увидеть в цивилизации ислама. Человек, принадлежащий мусульманской
культуре, воспитанный на основе наследия мусульманской цивилизации, также
способен найти сходные и близкие мотивы в феноменах христианской культуры.
Возможность такого понимания не примысливается нами. Она коренится
в самой природе человека цивилизации. Быть человеком цивилизации означает
прежде всего видеть осмысленность Универсума, чувствовать осмысленность
своего, человеческого положения в мире. Я хочу сказать, что есть такие
смыслы человеческого бытия, которые для человека цивилизации обязательно
должны сбываться.
Но вправе ли мы говорить о таких вечных и общих-для-всех смыслах?
Ведь каждая цивилизация имеет свое лицо; лик цивилизации — это особое
воплощение человеческих смыслов, особый, неповторимый-в-другом модус
этих смыслов. И все же есть, наверное, вопросы, которые обязательно встают
перед любым — независимо от его культурной принадлежности — человеком,
чувствующим свою ответственность. Ведь ответственность, как нам подска­
зывает сам язык,— это способность отвечать: отвечать на те вопросы, которые
издревле тревожат человека.
Среди них — вопросы о значении истории и пред-на-значении человека.
Найти ответ — одна из главных наших «тревог» и «забот». Эти тревоги и

ХРИСТИАНСКИЕ МОТИВЫ В СУФИЗМЕ

13

заботы должны отлиться в осмысленность: в данном случае в осмысленность
истории и осмысленность человеческого предназначения.
Человек открыт этим смыслам. Полнота и многоцветие цивилизации
определяются не в последнюю очередь тем, насколько реализованы, осуще­
ствлены эти смыслы жизни.
Положения исламского вероучения оставляют максимальную свободу для
раскрытия подобных смыслов. Своим необычайным расцветом арабо-мусуль­
манская цивилизация не в последнюю очередь обязана этой свободе. Ислам
задает мыслительное поле, но не структурирует его жестко. Это поле открыто
самому широкому спектру идей.
В рамках этой темы — общих для христианской и исламской цивилизаций
мотивов осмысления человеческого бытия — я буду говорить о двух основных
линиях: понимании человеческого предназначения и истории человечества
как процесса. Понятно, что ограниченные рамки статьи сделают изложение
этой проблематики неизбежно схематичным.
II
Я хочу привлечь внимание читателя к разработке названных тем в суфийских
и исмаилитских концепциях. Эти течения осуществили исламскую интерпре­
тацию тех смыслов человеческого бытия, которые присутствуют и в христиан­
ском мироосмыслении. С этой точки зрения можно говорить о взаимодействии
двух цивилизаций,— взаимодействии, понимаемом не как заимствование или
перенос (при таком подходе отношение между двумя цивилизациями мыслится
как отношение между «учителем» и «учеником»), а как иная реализация тех
же самых смыслов. Если заимствование и имеет место в таком случае, то
сам этот факт стоит отнюдь не на первом месте.
Отношение между человеком и его Творцом — одна из центральных тем
средневековой философии, равно христианской и мусульманской. Уходящая
в древность идея микрокосмичности человека получила в средневековье свое
полное развитие. Для средневековой философии это — одна из фундамен­
тальных составляющих картины мира, без которой та лишилась бы своего
характерного лица. Человек-микрокосм в средневековых философских пост­
роениях структурно изоморфен миру-макрокосму, отражает его в себе. В этом
смысле мир исчерпывается человеком, но человек не исчерпывается миром:
человеческое бытие устремлено к Богу как своему идеалу, человек — носитель
не только мирских, но и божественных черт. Идея микрокосмичности человека,
понятая философски, сама по себе намекает на подобие человека его Творцу.
Эта идея в христианской мысли получила свою разработку как идея
Богочеловечества, вочеловечения Бога. Излишне говорить, сколь большую
роль сыграла она в определенный период развития христианской цивилизации.
Но не стоит думать, что ее бытование ограничивается рамками европейского
средневековья. Эта идея была без преувеличения центральной для русской
философии, переживавшей свой расцвет в конце прошлого — первой половине
нынешнего века,
К этой же идее обращались и средневековые мусульманские мыслители.
Конечно, священные тексты ислама дают значительно меньше оснований для
ее развития и разработки. Строгий монотеизм, казалось бы, кладет предел
рассуждениям о богоподобии человека; как сказано в Коране, «удержитесь
ко благу вашему и не говорите: Троица» (4: 171); человек — не более чем
человек. И тем не менее мусульманские философы вновь и вновь обращаются
к малодостоверному хадису «Бог сотворил Адама по Своему образу», пытаясь
осмыслить место человека в мироздании.
Итак, место человека в Универсуме — вот тот центральный вопрос, который
может служить «общим знаменателем» мысли христианских и мусульманских
философов средневековья.

14

А. В. СМИРНОВ

III
Мы рассмотрим, как этот вопрос получил разрешение в суфийских и
исмаилитских философских построениях. Их изложение будет базироваться
в первую очередь на идеях Мохиддина Ибн Араби и Хамид ад-Дина альКирмани, крупнейших представителей теоретической мысли этих двух течений.
Идея богоподобия человека ярко воплощена в концепции Ибн Араби, и
далеко не случайно, что ее персонифицирует Иисус. Ему посвящена 15-я
глава «Гемм мудрости» («Фусус аль-хикам»). Именно Иисус, а не Мухаммед
ставится Ибн Араби на эту ступень. Хотя Мухаммедова Истина (хакйка мухаммадийя)
и есть предвечная Абсолютная Истина, однако Мухаммед-пророк — обычный человек.
А что касается Иисуса, то в понимании Ибн Араби он — единственное существо
в истории, непосредственно воплотившее дух Бога. Любой человек одухотворен
Богом; как сказано в Коране, «Я сотворю человека из глины, дам ему
надлежащий образ и вдохну в него от Моего духа» (15 : 28—29), а также:
Бог «размерно образовал его (человека.— А. С.) и вдохнул в него от духа
Своего» (32:9). В любом случае Божественный дух привходит в мертвую
материю и оживляет ее: мы живы животворящим духом Божьим. Но что
касается Иисуса, то его одухотворение произошло не после сотворения его
физического тела, а одновременно с ним. Его материя просветлена и боже­
ственна, человек в нем неотличим от Бога. «Он — и слово Божье, и дух
Божий, и раб Божий. Такого нет ни у кого из обладающих чувственно
постигаемой формой существ»,— говорит Ибн Араби 1.
Божественный дух дарует Иисусу и божественную силу:
Дух тот от Бога: им он мертвых оживляет
И птицам из глины дает силу летать.
Истинно, с Господом связан он крепко:
Тем в небесах, на земле он силен.
Чистого телом и духом Бог сделал
Примером созданья для прочих времен 2.

Обратим внимание на последний бейт этого стихотворения: в нем звучит
мотив предельного совершенства, возможного для нас, тварных существ. Это
предельное совершенство воплощено в Иисусе. Оживляя мертвых и одухотворяя
созданные им из «глины» (т. е. «праха земного») существа, Иисус совершает
действия, которые может совершать только Бог, но не обычный человек. Об
Иисусе, говорит Ибн Араби, можно с равным правом сказать, что это его
действие — и что это действие Бога 3.
Глава, посвященная Иисусу, занимает центральное место в структуре
«Гемм мудрости», а размышления о его богочеловеческой природе являются
одним из столпов всей философской концепции Ибн Араби.
(Чтобы предварить возможное недоумение, сразу замечу в скобках, что
Ибн Араби сохраняет верность исламскому положению о превосходстве
пророчества Мухаммеда над предшествующими пророчествами, в том числе
и над пророчеством Иисуса. Однако одно не противоречит другому: онто­
логическое совершенство Иисуса совсем не обязательно должно влечь совер­
шенство его пророчества.)
Если говорить в более общем плане, то христианской идее Богочеловечества
в значительной мере созвучна концепция Совершенного Человека, которую
развивали суфийские мыслители, в том числе и Ибн Араби.
Мощным аккордом в этике Ибн Араби звучит мотив «не убий» и тезис
о ценности человеческой жизни для Бога. Каждый человек, говорит Ибн
Араби, сотворен Богом для того, чтобы достичь максимального совершенства,
а потому тот, кто покушается на его жизнь, тем самым мешает осуществлению
Божьего плана. «Раз уж, как ты знаешь, сам Бог печется о человеческом
существе и стремится устроять его, то тебе прежде того надлежит печься о

ХРИСТИАНСКИЕ МОТИВЫ В СУФИЗМЕ

15

нем, ибо в том — счастье твое: пока жив человек, можно желать и надеяться,
что он обретет совершенство, ради коего сотворен. А кто стремится уничтожить
его, тот хочет помешать ему достичь того, ради чего сотворен он» 4.
Человек сотворен Богом по Своему подобию, а значит, и уничтожить его
может только Бог. «Знай, что существо человеческое, совершенное духом,
телом и душой, сотворено Богом по Своему подобию, а потому и разъять
состав его может лишь Тот, Кто сотворил его»5. И это — не просто и не
только моральный императив; он покоится на солидном онтологическом
основании. Человек является центральным звеном мироздания, без человека
мир просто не может существовать. «Разве не видишь ты,— говорит Ибн
Араби,— что если бы человек был изъят из сокровищницы мира, то в ней
не осталось бы ничего, вложенного в нее Богом, и весь мир тут же
переместился бы в небытие?» 6
Если говорить не о философском, а о текстуальном (авторитетном) обос­
новании этого императива, то характерно, что здесь использована ветхозаветная
история возведения Иерусалимского храма Давидом и его сыном Соломоном7.
Ибн Араби подробно останавливается на этой истории, пересказывая ее
весьма близко к библейскому тексту. «Давид вознамерился воздвигнуть свя­
щенный храм; много раз завершал он строительство, как тот тотчас же
разрушался. Воззвал Давид к Богу, и Он открыл ему: „Сей храм Мой не
будет воздвигнут рукою, пролившей кровь“. „О Господи! — воскликнул Давид.—
Разве не во имя Твое совершалось это?“ „Да, ты прав,— ответил Бог,— но
разве они (убитые.— А. С. ) — не Мои рабы?“ Тогда сказал Давид: „Господи!
Сделай так, чтобы был он построен рукою отпрыска моего“, и открыл ему
Бог: „Сын твой Соломон построит его“» 8. Показательны слова, которыми
Ибн Араби резюмирует суть этих рассуждений: «Знай, что сострадать рабам
Божьим более предпочтительно, нежели проявлять усердие и пыл во имя
Божье» 9.
В сложных и многогранных размышлениях Ибн Араби об отношениях
между человеком и Богом мы коснулись только двух тем: богоподобия
человека и ценности человеческого существования, необходимости человека
для осуществления Божественных предначертаний. Мне представляется, что
эти смыслы человеческого бытия, как они понимаются Ибн Араби, глубоко
созвучны идеям христианства. Повторю (ибо мне кажется, что повторить это
нелишне), что созвучие мотивов вовсе не означает «заимствования» или
«превосходства». Нам предстоит научиться жить и понимать друг друга в
диалоге равных, который просто несовместим с любой претензией на пре­
восходство. Созвучие наших культур, которое мы можем (в числе прочего)
увидеть в оставленном нам нашими предками наследии,— это уникальный
шанс наладить такой диалог, увидеть наше общее человеческое лицо, шанс,
который мы не должны упускать.
Определенную параллель с идеей Богочеловека представляет и исмаилитская
историография и концепция уподобления человека Первому Разуму. В структуре
метафизических построений Хамид ад-Дина аль-Кирмани, виднейшего из
исмаилитских мыслителей, Первый Разум занимает фактически то место,
которое средневековая мусульманская философия отводила понятию Божест­
венной сущности. Основная мысль этого философа может быть выражена
следующим образом: человек своими деяниями и своим познанием способен
стяжать высшую благодать — абсолютное подобие первоначалу бытия, Первому
Разуму (что означает и абсолютное совершенство, всезнание, всеблаженство,
вечностное пребывание). Для этого необходим не просто акт веры или
единичный подвиг, после которого человеку гарантирован загробный рай, но
непрестанное на протяжении всей жизни «упражнение души в горниле обоих
поклонений — действием и знанием». После Судного дня души праведников
сольются и составят «единую бестелесную форму» — подобие Первого Разума.
Человек в концепции аль-Кирмани играет важнейшую онтологическую
роль. Мироздание имеет два предела, один из которых «открывает», а другой

16

А. В. СМИРНОВ

— «завершает» круг творения. Внутри, в пределах этого круга, существует
все сущее: пределы круга творения суть пределы Универсума. В наглядном
образе первый и второй пределы можно уподобить «начальной» и «конечной»
точкам окружности: не будь их, и самой окружности не существовало бы.
Итак, все, что существует, заключено в очерченном круге бытия, и оно
существует только благодаря тому, что такой круг может быть проведен.
Иначе говоря, первый и второй пределы бытия — его опоры и скрепы, без
которых существование чего бы то ни было невозможно. И если первым
пределом является, как мы сказали, Первый Разум, то второй предел, согласно
аль-Кирмани,— человек. «Человек, будучи вторым пределом, является тем
центром, благодаря которому приходит в движение все движущееся сущее.
А именно: человек представляет собой тот предел, к которому сходятся лучи
бестелесных Разумов и светы воздействующих сил Природы, сияя в нем;
благодаря им становится он актуальным разумом и так обретает то совер­
шенство, которое делает его чем-то единым с Творением (т. е. Первым
Разумом.— А. С.),— ведь он, достигнув той же предельной актуальности и
совершенства, что и Первое Сущее (т. е. Первый Разум.— А. С.), стал таким
же, как и оно, и так же, как и оно, не нуждается в какой-либо поддержке
извне и в помощи чего-либо иного» 10.
Окружность, которая охватывает круг бытия, начинается Первым Разумом
и заканчивается человеком. Только благодаря этому окружность замкнута:
если бы «первая» и «конечная» точки не совпадали, если бы человек не
был равен Первому Разуму, круг бытия распался бы. Человек, таким образом,
оказывается таким же, как Первый Разум — первоначало бытия: «Между
ними нет разницы даже и в ранге, хотя Творение является причиной,
поддерживающей бытие сущего, а человек, центр стяжения светов всех
миров,— подобием Творения, занимающим тот же ранг совершенства... Так
в первом своем пределе Природа наделена первым совершенством, которое
связано с бытием ее самости, а во втором своем пределе — вторым совер­
шенством, которое связано с совершенством всех ее состояний: она, таким
образом, самодостаточна, совершенна, вечна и пребывающа» п. «В своем
втором пределе Природа сбирает все добродетели... Природа совершенна и
содержит все добродетели благодаря человеку; человек составляет совершенство
Природы и доставляет ей самодостаточность и совершенство» 12. И наконец,
аль-Кирмани прямо говорит, что человек и первоначало бытия подобны:
«Поскольку царство Творения, т. е. первоначало, является причиной, под­
держивающей бытие сущего, а тем следствием, к которому приходит бытие
как к своему пределу, является человек, то та форма его, в коей получил
он бытие, и есть собственная форма Творения: это — форма человека» 13.
Поэтому естественно, что среди всех существ подлунного мира именно
человек является верхом и пределом совершенства. Если каждый род живых
и неживых существ увенчивает наиболее совершенный вид, то человек
является в этом смысле «видом видов», наиболее совершенным из всех
совершенств 14.
Таков статический взгляд на Универсум, вскрывающий его логическую
структуру. Но возможен также и взгляд динамический, показывающий логику
развития этой структуры. Иначе говоря, мы можем рассматривать творение
не как данный нам мир, а как процесс. Этот процесс творения разворачивается
от первого ко второму пределу, и его цель — свершение всего круга бытия.
Статическое рассмотрение мироздания показало нам важнейшую роль
человека. Не меньшей предстает его роль и при динамическом рассмотрении:
ведь движение развития мироздания — это движение к человеку, он — цель
и смысл. Собственно, творение мира будет завершено и обретет свою полноту
только тогда, когда благодаря усилиям человека подлунное, земное сущест­
вование получит то же совершенство, что изначально отличает божественные
первоначала бытия. Человек, таким образом, оказывается творцом истории

ХРИСТИАНСКИЕ МОТИВЫ В СУФИЗМЕ

17

и в силу этого — со-творцом мира: в исмаилитских концепциях исторический
процесс наполнен глубочайшим онтологическим смыслом.
Мусульмано-христианские параллели, которые мы рассмотрели на концеп­
туальном уровне, оттеняются фактом использования названными мыслителями
конкретного материала, почерпнутого из христианских источников. В частности,
ими широко привлекаются Иисусовы притчи. Возьмем для примера притчу
о тесте и закваске, которая приводится в Евангелии от Матфея: «Иную
притчу сказал он им. Царство Небесное подобно закваске, которую женщина,
взявши, положила в три меры муки, доколе не вскисло всё» (Мф. 13:33).
Присутствие Божественного в тварном, одухотворяющее и просветляющее
его, делающее земное подобным Царству Небесному,— суть этого образца.
Именно в этом смысле он широко используется Ибн Араби: в каждом
человеке, в любой твари есть Божественная закваска, и долг человека —
предоставить ей возможность сделать свое дело, претворив «тесто» — физиче­
скую, тварную человеческую природу — в «закваску», в Божественное. Этот
же образ использует и аль-Кирмани: под «закваской» он понимает светы
божественных космических Разумов, струящиеся, разлитые в подлунном мире
и даюшие жизнь всем существам, возникшим из «теста» — физических пер­
воэлементов. Присутствие в человеке такой закваски, т. е. той же самой
жизненной силы, которая составляет субстанцию Первого Разума — первона­
чала бытия, делает человека способным исполнить свое историческое и
онтологическое предназначение и стать подобным Первому Разуму.
Кроме того, привлекаются притчи о званых и избранных и др. Интересно
отметить один из часто повторяющихся образов Ибн Араби — образ Боже­
ственного богатства ( маль ), к которому влекомо ( юмаль — игра слов, под­
черкивающая сущностную идентичность «богатства» и «естественного стрем­
ления» человека) сердце людей. Этот образ прямо связан с изречением
Иисуса: «Где сокровище ваше, там и сердце ваше будет» (Мф. 6:19—21, Лк.
12:33—34).
IV
На рассмотренных примерах мы увидели понимание смысла человеческой истории
как свершения бытия, т. е. его совершенствования, приведения в совершенное
состояние. В этом историческом процессе человек играет активную — и не просто
активную, но и творческую — роль, являясь не только орудием осуществления
Божьего промысла, но и со-творцом Бога. Мы, люди, ответственны за
Универсум, и от нас зависит судьба его — вот послание, переданное нам
предками через века. Чтобы быть способным исполнить свое предназначение,
человек должен ежедневно, ежечасно совершать «подвиг души», смиряя свою
греховную природу и позволяя разгораться заложенной в его душе божественной
искре.
Мне представляется, что такое осмысление истории и миссии человека
является в значительной степени общим для мусульманской и христианской
культур. Ведь человек — подлинный человек — прежде всего именно человек,
и лишь затем он — христианин или мусульманин. Именно человеческое
(подлинно человеческое, приближающееся к божественному) является истинной
сутью веры, равно христианской и мусульманской. Мы молимся по-разному,
но веруем в одно и то же, говорил средневековый мусульманский поэт и
мыслитель Джалалетдин Руми. «Во всех религиях ритуал молитвы различен,
тогда как вера везде едина: ее внутренние состояния, ее кибла и тому
подобное везде одни и те же» 15. Давайте помнить, что все мы молимся
единому Богу, говорит Ибн Араби. «Совершенный раб Божий во время
молитвы обязательно поворачивается в направлении Мекканской мечети, веруя,
что Бог в момент молитвы — перед ним. И действительно, там также — лик
Божий, как о том сказано в речении Его: „Куда бы ни обратились вы, везде

ВОСТОК 1993 № 6

18

лице Божие“ (Коран 2: 115). Обращаясь к Мекканской мечети, ты избираешь
одно из направлений, о которых сказано здесь, а потому и в том направлении
— лик Божий. Однако не говори, что он там только. Соблюдай благопристой­
ность по отношению к тем, кто обращается в направлении Мекканской
мечети. Соблюдай ее и в том, чтобы не заключать лик Божий только в
этом „где“: это „где“ — всего лишь одно из всей той совокупности направлений,
„куда“ мы обращаемся. ... Сколь прекрасно сказанное посланником Божьим
(да благословит и приветствует его Бог!): „Разве не то возвещаю вам, в
чем благо Ваше и что лучше для вас, нежели, когда встретите противника,
напасть на него, а он нападет на вас? Поминание Божье“» 16.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Ибн Араби. Фусус аль-хикам. Бейрут, 1980, с. 142.
2 Там же, с. 138. Небезынтересно, что рассказ о юном Иисусе, лепившем птиц из глины и
оживлявшем их, не вошел в христианский канон (он содержится в апокрифическом Евангелии
от Иоанна), но включен в текст Корана.
3 Там же, с. 139— 140.
4 Там же, с. 168.
5 Там же, с. 167.
6 Там же, с. 50.
7 II Цар., 7: I Хрон. 28. В Коране этот эпизод не упоминается.
8 Ибн Араби. Указ. соч., с. 167.
?оТам же.
_
_
_
Хамид ад - Д ин аль - Кирмани. Рахат аль-‘акль. Бейрут, 1983, с. 280.
11 Там же.
12 Там же, с. 290—291.
13 Там же, с. 264.
14 Там же, с. 414—435. Отметим, впрочем, что аль-Кирмани далеко не всякого согласен
считать «человеком», к которому полностью относились бы эти тезисы. Он неоднократно повторяет:
«Я разумею под человеком лишь того, кто поистине человек... и кто стяжал все добродетели,
но не тех, кто похожи на человека телесной формой своей, а по форме душевной суть хищные
звери, волки, обезьяны, свиньи,_скорпирны_или собаки» (там же, с. 264).
Дж алалетдин Руми. Фи-хи ма фи-хи, 3 2 /4 3 .— Цит. по: W. Chittick. The Sufi Path of
Love. The Spiritual Teachings of Rumi. Albany, 1983, p. 152.
16 Ибн Араби. Указ. соч., с. 114, 168.

ЯПОНСКАЯ ПРАВОСЛАВНАЯ ЦЕРКОВЬ В ПЕРИОД МЭЙДЗИ
(1868—1912)
© 1993

НАГАНАВА МИЦУО

Летом 1990 г. я путешествовал по Тохоку. Меня интересовали прежде всего
православные церкви, разбросанные по всей территории. Опрятные церквушки
стояли посреди рисовых полей, их купола были увенчаны русскими крестами,
сверкавшими на фоне ясного неба; старомодные, но по-прежнему изумительной
красоты иконостасы и иконы внутри церквей — все это впечатляло и воскрешало
в памяти времена духовной активности, процветавшей здесь в эпоху Мэйдзи.
Из рассказов верующих, с которыми мне довелось здесь познакомиться,
я узнал о бедственном положении паствы в этих краях. Судя по их словам,
число православных верующих, начиная с конца эры Мэйдзи, систематически
уменьшается и ныне лишь несколько семейств проявляют заботу о храмах.
Никаких признаков улучшения в ближайшем будущем не предвидится. Если
и дальше так пойдет, говорят верующие, миссионерская деятельность потеряет
свою силу и влияние.
В моем распоряжении нет фактов, которые могли бы опровергнуть свиде­
тельства моих друзей, и мне остается лишь констатировать, что ситуация,

ПРАВОСЛАВИЕ В ЯПОНИИ (1868— 1912)

19

в которой оказалась японская православная церковь, неблагоприятна, а ее
будущее не внушает надежд.
Я ограничусь мэйдзийским периодом потому, что, на мой взгляд, стагнация
церкви началась уже тогда.
История японской православной церкви неразрывно связана с именем
миссионера Николая Касаткина (1836—1912), который прожил в Японии почти
полвека, больше половины своей жизни посвятив миссионерской деятельности
и став в результате архиепископом Японским.
В начале лета 1861 г. будущий архиепископ, в то время молодой иеромонах,
впервые ступил на землю Хакодатэ, портового города на южной оконечности
острова Хоккайдо, чтобы стать священником в русском консульстве. В конце
сёгуната Хакодатэ был одним из немногих портов, открытых для иностранцев,
и здесь было учреждено русское консульство.
В то время в Японии произошел переворот, за ним последовала гражданская
война, которая привела к ликвидации сёгунского режима. Началась эра
Мэйдзи. Хакодатэ стал местом, где в 1868—1869 гг. развернулось последнее
сражение.
Николай прибыл в Японию с мечтой распространить православие в этой
стране, но пропаганда христианства в то время была запрещена. Ему пришлось
ждать несколько лет, прежде чем он смог приступить к осуществлению своей
мечты, но и в те годы ему удавалось проповедовать тайно. В апреле 1868 г.,
всего за несколько месяцев до смены эры правления, тайная миссионерская
деятельность Николая принесла плоды: хотя и вопреки закону, но трое
японцев были обращены в православие. Среди них был синтоистский священник
Савабэ Такума (1835—1913). Вначале он принял Николая за русского шпиона
и сблизился с ним, намереваясь убить его, но вскоре попал под влияние
русского монаха и начал изучать православие. Спустя несколько лет он даже
стал делиться тем, чему сам научился, с близкими друзьями. Двое из них —
практикующий врач и самурай из клана Намбу (ныне префектура Иватэ) —
по настоянию Савабэ Такума приняли вместе с ним крещение. Можно сказать,
что честь быть первым верующим православной церкви Японии принадлежит
этому бывшему синтоистскому священнику. В течение всей жизни он оставался
преданным учеником Николая и много сделал для японской православной
церкви в период ее становления. Сабавэ умер в 1913 г., на год пережив
учителя.
К тому времени последствия гражданской войны стали очевидными,
приближался день отмены законов, запрещавших христианство. Вскоре после
«рождения» первых японских христиан Николай решил съездить на родину,
чтобы получить от Синода разрешение создать миссионерское общество, а
также добиться гарантий финансового обеспечения миссионерской деятельности.
Обращение Савабэ в православную веру открыло новую страницу в
истории церкви. В отсутствие Николая он с энтузиазмом начал втайне
проповедовать православие. Обращаясь к слушавшим, он говорил: «Для
завершения возрождения государства следует объединить сердца людей, для
чего необходимо, чтобы все придерживались одной единственной веры. Если
вы искренне желаете спасти отечество, следуйте нашему примеру».
Среди собравшихся тогда в Хакодатэ самураев сёгунской армии, вовлеченных
в последнюю битву гражданской войны, стоявших на последнем рубеже лицом
к лицу с правительственной армией, многие стали прислушиваться к тому,
что проповедовал Савабэ. После разгрома некоторые решили посвятить себя
новой религии. Когда открылась миссия, они стали священниками, помощниками
Николая в духовной деятельности. Мотивы их сближения с христианством
были не религиозными, а, скорее, политическими. Это главное, что отличает
побуждения новообращенных от тех, кто последовал за ними. Для них
вовлечение в «мир нравственности», в мир религии было формой протеста
против нового режима. ( Вероятно, то же относится и к адептам других
верований.) В России Николай преуспел в организации миссионерского общества

20

НАГАНАВА МИЦУО

для работы в Японии: он был возведен в сан архимандрита и утвержден
главой миссии. Спустя два года, в феврале 1871 г., Николай вернулся в
Хакодатэ, где Савабэ в его отсутствие обратил в православную веру не
только бывших самураев, но и многих обычных горожан.
В конце года в Японию прибыл иеромонах Анатолий, ставший верным
помощником Николая. В консульстве в Хакодатэ была открыта частная
православная школа. Там начали переводить на японский язык Священное
писание и издали его, используя новый метод печати, который Николай
привез из России. Так церковь вступила в эру процветания.
Следующая фаза в истории развития церкви началась в 1872 г., когда
Николай переехал в Токио. Он нашел удобное место на вершине холма
Суругадай, в центре столицы, и решил создать здесь миссионерский центр.
Впоследствии на этом месте был сооружен собор, который японцы обычно
называют «Николай-до», по имени его основателя.
Спустя два года, в 1874 г., был создан первый Совет японской православной
церкви, в состав которого входили 5 человек. Все они пережили гражданскую
войну, участвовали в последней битве при Хакодатэ. В Совете был
институирован основной закон церкви и в соответствии с ним организована
миссионерская деятельность. Впервые было создано бюро переводов, начавшее
осуществлять перевод и издание книг, необходимых для ежедневных бого­
служений; тогда же была открыта и православная семинария.
В 1875 г. первый японец, Павел Савабэ, стал священником, а новообра­
щенный Иоанн Сакаи — дьяконом.
В 1879 г. Николай вновь направился в Россию, чтобы воспринять сан
епископа. Там он попытался консолидировать финансовые фонды миссии и
увеличить суммы, отпущенные на сооружение собора. С этой целью он
обратился к некоторым именитым гражданам. В дневнике, который он вел
во время пребывания на родине, встречаются имена Исидора, митрополита
С.-Петербургского, адмирала Путятина, бывшего чрезвычайным и полномочным
посланником в Японии и участвовавшего в заключении русско-японского Договора
о мире и дружбе (1855), других выдающихся людей. В ноябре 1880 г. Николай
вернулся в Японию, осуществив все намеченное. В том же месяце он начал
издавать ежемесячник «Сэйкё симпо» («Новости православной церкви»), орган
миссии, выходивший вплоть до 1912 г., года смерти Николая. Это издание
сиетил «Сэйкё дзихо» («Вестник японской православной церкви»). Согласно
статистике, число православных верующих в 1880 г. в Японии достигало
6099; имелись 1 епископ, 1 архимандрит, 6 священников, 1 дьякон, 96
проповедников; церквей насчитывалось 96, проповеднических домов — 263. В
1882 г. было завершено сооружение мужской и женской семинарий; подготовка
священнослужителей и их будущих сотрудников стала осуществляться в
полном масштабе.
Православная семинария была закрыта в 1919 г. из-за финансовых труд­
ностей. За время существования семинарии (почти 40 лет) здесь получили
образование около тысячи человек: из них лишь 18 семинаристам удалось
продолжить учебу в Духовной академии в России. Вернувшись в Японию,
они некоторое время преподавали в своей альма-матер, но вскоре большинство
из них оставили эту работу и стали работать в миру, используя знание
языка, полученное в России, для заработка. Естественно, что никто из них
не внес сколько-нибудь заметного вклада не только в богословие как таковое,
но и в изучение России.
Один из выпускников семинарии, Мии Митиро (1858—1940), после пятилет­
него обучения в Киевской Духовной академии стал преподавать в Токийской
семинарии, а позже решил посвятить себя богослужению и помогал Николаю
и его преемнику митрополиту Сергию (1871—1945) — вначале как священник,
а затем как протоиерей. К сожалению, и ему не удалось сделать что-либо
заметное в области богословия: его работы известны лишь тем, кто причастен
к церкви.

ПРАВОСЛАВИЕ В ЯПОНИИ (1868— 1912)

21

Людьми, внесшими вклад не в богословие, а в изучение русской литературы
и общественной мысли, являлись семинаристы, которые не бывали за границей.
Первый из них — Сэки Такэсабуро (1871— 1920). Он выступал со статьями
почти в каждом номере ежемесячника «Синкай» («Духовное море»), органа
православной семинарии (выходил с 1893 по 1899 г.). Сэки Такэсабуро —
автор многих статей по философской тематике — выступал с критикой течений
европейской философии с позиций славянофильства. Позже, в начале века,
он перевел и опубликовал «Лекции о Богочеловечестве» Вл. Соловьева. К
сожалению, деятельность Сэки неожиданно прервалась безвременной гибелью
в бою с советскими партизанами в 1920 г. вблизи Николаевска-на-Амуре,
где он тогда служил в торговой фирме. Вообще говоря, критика Сэки не
оказала большого влияния на интеллектуальную жизнь Японии главным
образом потому, что попытка была явно преждевременной.
Яркая индивидуальность отличала Нобори Сёму (1878—1958), хорошо
известного как переводчик и специалист по русской литературе. Его принято
считать преемником Хасэгава Фтабатэя. Переводческая деятельность Нобори
охватывает почти весь период современной ему русской и советской литературы.
Он познакомил японскую публику с такими, в частности, писателями начала
XX в., как И. Бунин, А. Куприн, М. Арцыбашев, В. Зайцев, JI. Андреев,
Ф. Сологуб и др. Самым важным литературоведческим трудом Нобори Сёму,
можно сказать, делом его жизни стала «История русской и советской культуры»
(1955). Эта объемистая книга (более чем 600 страниц) была заслуженно
удостоена литературной премии одной из самых влиятельных газет — «Ёмиури».
Сэнума Каё, жена директора семинарии Сэнума Какусабуро,— известная
переводчица Чехова. Следует отметить, что свои переводы русского писателя
она выполняла не с западноевропейских языков, как это было принято в то
время, а непосредственно с русского.
К этим трем деятелям хотелось бы добавить имя еретика. Это — Кониси
Масутаро (1862—1939), известный как человек, познакомивший японцев с
русской философией и философскими идеями JI. Толстого. Окончив Духовную
академию в Киеве, он продолжил изучение философии в Московском
университете под руководством проф. Грота, президента Московского психо­
логического общества. Его статья о Лао Цзы привлекла внимание Толстого,
благодаря чему он снискал благосклонность великого писателя. И после того,
как Толстой был отлучен от церкви (1901), Кониси отказался изменить свое
отношение к великому писателю, но поэтому и сам вскоре был вынужден
покинуть церковь. Впоследствии он обратился в протестантство.
Год 1891-й — самый славный год в истории японской православной церкви:
было наконец завершено строительство собора святого Воскресения Христа
в Токио, занявшее семь лет. На его сооружение было израсходовано
240 тыс. иен. Собор состоял из двух частей: главного храма и колокольни.
Храм вознесся ввысь на 35 м; высота колокольни превышала 40. Поскольку
холм Суругадай, на котором соорудили собор, был одним из самых высоких
мест столицы, храм Николай-до можно было видеть буквально с любого
места в Токио. Некоторые, особенно принадлежавшие к правому крылу,
считали собор символом неуважения России к японскому императору. Но
вскоре собор приобрел огромную популярность у населения благодаря эк­
зотической византийской архитектуре и колокольному звону. Храм стал
излюбленным объектом для художников и поэтов.
В том же году произошел так называемый «инцидент в Оцу», по имени
городка на озере Бква: на российского наследника-цесаревича, который путе­
шествовал по Японии и собирался нанести визит в храм в этом городе в
связи с празднованием завершения его строительства, напал постовой
полицейский и ранил его. Это событие вызвало большое возбуждение среди
населения, многие приготовились к худшему. Подобная реакция свидетель­
ствовала о том, как силен был страх японцев перед Россией.
Этот инцидент, весьма неудачный для церкви, не оказал, впрочем, особого

22

НАГАНАВА МИЦУО

влияния на развитие событий в течение последующего десятилетия, которое
было ознаменовало высшими достижениями в ее деятельности. В конце этого
десятилетия число православных в Японии достигло 27 966 (в 1902 г.), в то
время как католиков насчитывалось 57 195 человек.
В эти годы семинаристы, учившиеся в Духовной академии в России,
начали один за другим возвращаться, и к середине 90-х годов все посты в
Токийской семинарии были заняты ими. Эти молодые богословы издавали
ежемесячник «Синкай». В каждом его номере были представлены написанные
ими статьи по теологии и философии. Однако почти все они были не более
чем обзорами статей, появлявшихся в русской периодике, включая известный
ежемесячник «Проблемы философии и психологии» (бюллетень Психологиче­
ского общества). Журнал был интересен и полезен тем, кто занимался
изучением русской общественной мысли, потому что в нем содержалось много
информации, знакомившей читателя с интеллектуальной атмосферой России
периода, сегодня нередко относимого к «русскому ренессансу». Но, как
известно, дух русского ренессанса отрицал материализм, позитивизм и
индустриализацию и защищал религию, метафизику, чистое искусство.
Симпатии японских православных богословов очевидны, и поэтому нетрудно
оценить, какое значение могли иметь их работы в стране в разгар
происходивших в это время вестернизации и модернизации всех сфер жизни.
Можно с уверенностью утверждать, что влияние журнала «Синкай» распро­
странялось на ограниченный круг людей.
«Синкай» издавался в мужской семинарии, а его двойник «Уранисики»
(«Скромность») — в женской. «Уранисики» начал выходить в 1892 г. и за­
вершился публикацией в 1907 г., спустя 8 лет после прекращения деятельности
«Синкай». Достоинство «Уранисики» состояло в том, что он информировал
о русской литературе, в то время как «Синкай» рассказывал о русской
общественной мысли, философии и, главным образом, теологии.
В некоторых выпусках нередко помещались переводы из русской литературы,
хотя бы в отрывках. Список авторов открывался именами Пушкина, Гоголя
и Тургенева и заканчивался произведениями таких писателей, как Короленко,
Горький и Потапенко. Характерно, что публикация произведений всех этих
авторов имела практическую цель — укрепить моральные качества верующих.
Однако нельзя отрицать того, что статьи на различные темы о русской
литературе того времени — в особенности серия очерков по истории русской
литературы от Ломоносова до середины XIX в. (с выпуска 86 — декабрь 1899 г.
по 88 — февраль 1900) — были, по-видимому, весьма информативны для япон­
ской публики (хотя качество статей было весьма невысоким), если говорить
об уровне знаний о русской литературе вообще.
Последняя стадия истории церкви в эру Мэйдзи отмечена русско-японской
войной 1904—1905 гг. Война стала первым тяжким испытанием для после­
дователей русского христианства.
Тайные гонения на православных начались еще за несколько лет до
войны, когда общественное мнение стало задумываться над тем, что война
с Россией неизбежна. В декабре 1903 г., перед самым началом войны, была
публично осуществлена первая из таких акций. Разразился скандал, по­
лучивший название «инцидент Ротан» ( Ро — аббревиатура слова «Россия»,
тан — «шпион»). Суть дела состояла в следующем: мелкий правительственный
чиновник, нуждаясь в деньгах, направил письма архимандриту Николаю, в
которых предлагал выдать ему «важную государственную тайну». Церковь,
естественно, проигнорировала это предложение, восприняв его как шутку
безумца, однако полиция узнала о письмах, и было начато расследование.
Разумеется, расследование не выявило ничего подозрительного, и дело за­
кончилось. Сам по себе данный случай был смехотворным, но многие приняли
случившееся всерьез. За этим скандалом последовали другие подобные ему,
и каждый раз церковнослужителей подозревали в том, что они являются

ПРАВОСЛАВИЕ В ЯПОНИИ (1868— 1912)

23

тайными агентами. Все это свидетельствует о сложной ситуации, в которой
находилась церковь.
С началом войны преследования верующих ужесточились, особенно в
сельской местности. Когда, например, некоторые из верующих по религиозным
убеждениям отказывались участвовать в молитвах за победу японской армии,
то сами они и их дети подвергались яростным оскорблениям жителей деревни.
Синод русской православной церкви приказал Николаю вернуться на
родину, так как боялся, что ему грозит опасность, но он решил остаться со
своими учениками. Так паства, состоящая почти из 30 тыс. японцев, выдержала
тяжелое испытание под духовным покровительством Русского отца.
Когда Япония одержала победу над Россией, число русских военнопленных
превысило 70 тыс. Церковь, которая ощущала потребность утешить единоверцев
богослужениями, предложила властям организовать эту работу, и разрешение
было получено. Церковь направила священников в каждый из 29 лагерей
военнопленных, которые были разбросаны по всей стране — от Аомори на
севере и до Кумамото на юге. Впоследствии русское правительство признало
необходимость подобной деятельности и стало оказывать финансовую помощь.
После войны Николай и его священники были представлены русской православной
церковью к награде за заслуги во время войны. Николай в 1906 г. был возведен
в сан архиепископа. Это, однако, принесло церкви очередные тяготы, потому
что епархия должна была обладать финансовой самостоятельностью. Таким
образом, каждому священнослужителю пришлось предпринимать в своем
приходе все усилия, чтобы создать финансовый фонд, достойный епископского
звания.
Результат был обескураживающим. По оценке одного дьякона, общая
сумма вкладов в 1907 г. составила 8400 иен, в то время как прихожан
насчитывалось около 30 тыс.; это означало, что вклад каждого верующего
составил всего 0,27 иены. Если сравнить это с протестантством (например,
с методистской общиной), то при числе верующих 4 тыс. общая сумма
вкладов составила 10 тыс. иен, т. е. по 2,5 иены на каждого. Данные цифры
свидетельствуют о слабости финансовой базы православной церкви.
В 1911 г. церковь отпраздновала 50-ю годовщину прибытия Николая в
Японию. 16 февраля 1912 г. Николай скончался от болезни сердца в возрасте
75 лет. На похоронах император Мэйдзи возложил на алтарь венок в знак
признания заслуг усопшего.
Николай оставил после себя грандиозный собор в Токио, 8 соборов в
других пунктах страны, 276 церквей, 2 семинарии (мужскую и женскую),
1 епископа, 34 священника, 8 дьяконов, 125 проповедников и 34 тыс.
верующих. Но личной его собственностью были лишь «несколько простых
одежд», как сказано в «Деяниях и жизни архиепископа Николая» (1936).
Спустя пять месяцев, со смертью императора, завершилась эра Мэйдзи.
После смерти архиепископа Николая церкви предстояло пройти через два еще
более тяжелых испытания. Первое — русская революция 1917 г., а второе —
Кантосское землетрясение 1923 г. В результате революции церковь утратила
финансовую поддержку России, землетрясение лишило ее центра миссионерской
деятельности.
Принято считать, что после этих событий начался упадок японской
православной церкви, тогда как в эпоху Мэйдзи она росла и процветала. Я
не отрицаю того, что эти события оказались жизненно важными для церкви.
Но с точки зрения современной истории можно сделать вывод, что причины
стагнации коренились в установлениях самой церкви, существовали с тех
самых пор, как она впервые появилась в Японии. Во-первых, вспомним о
том общем бремени, которое вынуждены были нести христиане всех ве­
роисповеданий. В основе этого бремени лежала склонность к национализму,
которая традиционно владеет душой японца. Правда, когда новое правительство
положило конец политике изоляции и открыло дверь в Японию цивилизованным
странам Европы, все, что зародилось на Западе, стало безрассудно одобряться

24

НАГАНАВА МИЦУО

и космополитизм стал доминирующим идеалом эпохи. Но это было временное
явление. Результаты вестернизации или модернизации Японии затронули
лишь внешнюю сторону жизни народа. Традиционный образ мыслей, основанный
на буддизме и синтоизме, предписывавший нижним и молодым слоям общества
повиноваться высшим и старшим, возрождался новым правящим классом как
идеология, поддерживающая новую иерархию. По мере того как японский
капитализм становился более зрелым, национализм набирал силу. Конституция
Великой японской империи, опубликованная в 1889 г., и императорский
рескрипт об образовании (1890) свидетельствуют о возрождении этих социаль­
ных аспектов на официальном уровне. Конфуцианство фиксировало каркас
правящей системы государства, так называемый тэнноизм (японский вариант
конституционной монархии). Императорский рескрипт об образовании оказывал
системе моральную поддержку, трактуя императора как живое божество и
помещая его в центр духовной жизни нации. Идеологи правящего класса,
такие, как президент Токийского Императорского университета Тэцуро Иноуэ,
предпринимали яростные атаки на христианство, утверждая, что оно не может
сосуществовать с новой фундаментальной концепцией нации, поскольку не
признает существования никакого бога, кроме собственного. Естественно, что
в этих обстоятельствах иноземная мораль, христианство как бы отчуждались
от простого народа.
В свою очередь, православная церковь пыталась завоевать признание,
помогая новой правящей системе и настаивая на том, что в соответствии с
православной доктриной Бог и Император совместимы, как это было в России.
Ссылаясь на пример киевских князей из русской истории, церковь пыталась
укоренить чуждую религию в Японии, приводя ее к гармонии с традиционными
обычаями и манерами. С этой точки зрения они рассматривали тэнноизм
как воплощение японских традиций. Но это не нашло поддержки у публики.
В соответствии со статистикой Министерства иностранных дел Японии в
1901 г. общее число христиан различных вероисповеданий составляло всего
127 тыс., из них — католиков 43%, православных — 20, всех протестантских
церквей — 37%, в то время как число буддистов и синтоистов приближалось
к 20 млн.— тех и других в отдельности.
В дополнение к этому общему бремени, которое несли на своих плечах
все христиане, православная церковь должна была преодолеть и другое
препятствие — лежавшее на ней клеймо «Россия». Это было одной из причин,
почему православная церковь, несмотря на все усилия, не сумела завоевать
поддержку в обществе. В умах японцев слово «Россия» вызывало сложные
ощущения, особенно у простого народа: во-первых — страх; во-вторых —
ненависть; в-третьих — высокомерие.
Происхождение страха может быть прослежено до последних дней токугавского режима, когда многие подозревали, что Россия намерена напасть
на Японию. Эта дезинформация исходила из Голландии, которая хотела бы
монополизировать торговлю с Японией. Чувство страха поддерживалось и
новым правительством, получавшим в то время сведения о России из западных
стран, также ощущавших угрозу со стороны России, наблюдая, как она после
Крымской войны усиливает свою мощь в Центральной и Восточной Азии.
Ненависть к России возникла из-за того, что и Япония и Россия были
молодыми капиталистическими нациями. Когда капитализм в этих странах
достиг определенного развития, они занялись поисками обширных рынков
сбыта за рубежами. Возможность внедриться (наряду с державами Западной
Европы) у них оставалась лишь в континентальный Китай и Корейский
полуостров. Японии и России предназначено было стать соперниками, которые
рано или поздно вступили бы друг с другом в борьбу не на жизнь, а на
смерть. Китайско-японская война (1894—1895) была первым столкновением,
русско-японская война (1904—1905) — завершающей схваткой.
Что касается высокомерия Японии в отношении России, то оно включало
в себя несколько сложных факторов. Прежде всего следует помнить, что

ПРАВОСЛАВИЕ В ЯПОНИИ (1868— 1912)

25

основной интерес лидеров нового общества был обращен к европейским
странам и Америке, что объяснялось осознанием абсолютного превосходства
этих стран. В этом смысле для Японии модернизация означала вестернизацию.
Что касается России, то она рассматривалась как недоразвитая маргинальная
страна, у которой мало что можно позаимствовать. Это — первое, что вызывало
у японцев высокомерие по отношению к северной державе.
Любопытный эпизод убедительно иллюстрирует западноевропейскую или
американскую ориентацию молодых интеллектуалов того времени. В начале
своей деятельности в Японии, в ожидании отмены закона, запрещающего
христианскую веру, Николай изучал японский язык под руководством молодых
интеллектуалов. Среди этих молодых людей был Ниидзима Дзё (1843—1890).
Николай ценил его достоинства и пытался, хотя и тщетно, обратить Ниидзима
в православие. Позднее, зимой 1864 г., этот честолюбивый юноша отбыл в
Америку, где принял протестантство, а вернувшись домой, основал миссионер­
скую школу в Киото, известную как Университет Досися. Это один из
признанных частных университетов, основанных в середине эры Мэйдзи,
наряду с Васэда и Кэйо.
Необходимо учитывать и результат русско-японской войны. До войны в
общественном мнении Японии преобладало чувство страха, но, когда война
началась и враг оказался не так силен, как предполагалось, чувство страха
быстро уступило место высокомерию.
Те же чувства, что и сама Россия, вызывала Христова паства из этой
страны. Среди всех гонений, которым она подвергалась с самого начала,
наиболее ужасные пришлись на время войны: нередко членов этой паствы
рассматривали как тайных агентов, особенно в сельской местности, если они
отказывались участвовать в молитвах за победу японской армии, в ряде
случаев односельчане жестоко с ними обращались, нанося им серьезные
травмы, как физические, так и душевные.
Здесь, я полагаю, следует ответить на вопрос, который, несомненно, может
возникнуть у читателя: «Вы чрезмерно подчеркиваете у японцев чувства
страха, ненависти и высокомерия по отношению к России. Чем же объяснить
в этом случае тот факт, что русская литература широко изучалась в Японии
начиная с эпохи Мэйдзи?» Действительно, молодые японские интеллектуалы
читали русскую литературу, испытывая к ней глубокую симпатию, особенно
к Тургеневу, Толстому, Достоевскому и Чехову, потому что разделяли с
русской интеллигенцией страдания, вызванные конфликтами между старым,
консервативным и новым, современным и прогрессивным. Но число этих
интеллектуалов было незначительным в сравнении с основной массой читающей
публики. Русская литература обрела популярность лишь в узком кругу
интеллектуалов. Те же, с кем повседневно имела дело православная церковь,
были простыми людьми, не знавшими русской литературы и не произносившими
имен русских писателей.
И, наконец, я бы хотел отметить здесь еще один фактор, сыгравший
отрицательную роль в миссионерской деятельности церкви. Речь идет о
чрезмерно консервативном характере этого вероисповедания. Консервативное
отношение к Библии остро контрастировало с реформаторским протестантством,
неукоснительно требовавшим от людей читать Библию без руководства кор­
румпированной католической церкви и доказывать самим себе правоту их
веры в Бога. Как отмечал М. Вебер в труде «Протестантская этика и дух
капитализма» (1904), эти этические требования протестантства помогли народам
Западной Европы развить экономическую активность, что способствовало
становлению капитализма. В этом смысле можно утверждать, что из-за своего
консерватизма православная церковь была обречена на поражение на пути
к современности. Думается, что это положение может быть применено и в
случае с современной Японией. Например, глубокие связи, существующие
между православной церковью и районом Тохоку, убедительно подтверждают
мое мнение. Эти глубокие связи были обусловлены двумя обстоятельствами:

26

НАГАНАВА МИЦУО

православная церковь начала свою миссионерскую деятельность с северных
областей Японии — Николай впервые ступил на землю Японии на Хоккайдо,
а вторым обстоятельством, тесно связавшим церковь и район Тохоку, было то,
что первыми последователями Николая стали самураи из клана Сэндай —
самого большого и влиятельного клана в этой местности со времен токугавского
сёгуната. Во время гражданской войны клан Сэндай стал последним оплотом
сёгунской армии и многие члены клана приняли участие в завершающих
сражениях, которые проходили в Хакодатэ, как солдаты армии, обреченной
на поражение. Уцелевшие после войны были вынуждены жить на периферии
общества. Единственное, что им оставалось, был «мир нравственности», мир
религии. Так, среди побежденных появились люди, решившие посвятить себя
новой чужеземной религии. Поэтому православная церковь до настоящего
времени распространена главным образом в районе Тохоку.
Однако тесные связи с районом Тохоку в конечном итоге не принесли
церкви ощутимых результатов, поскольку Тохоку в течение долгого времени
оставался одним из беднейших сельскохозяйственных районов страны. Правда,
церковь преуспела в обретении верующих из числа владельцев фабрик,
например в Сиракава, расположенной при въезде в Тохоку со стороны Токио,
где некоторое время процветала текстильная промышленность. Но около
середины эры Мэйдзи (т. е. с конца XIX в.) она стала приходить в упадок.
В общем, было очень трудно найти в Тохоку возможность для развития
широкомасштабной современной промышленности. Поэтому церкви не удалось
вовлечь в ряды своих приверженцев будущих буржуа. Вот почему до сих
пор церковь страдает от недостатка финансовых средств.
Учитывая все отмеченные выше неблагоприятные факторы, становится
понятным, в каких суровых условиях осуществляла православная церковь
распространение веры. В то же время тот факт, что православная церковь
и в этих обстоятельствах приобрела более 30 тыс. верующих в течение эры
Мэйдзи, заставляет высоко оценить как величие Николая, главы церкви, так
и преданность его учеников.

ВОСТОК 1993 № 6

27

ЧЕЛОВЕК НА ВОСТОКЕ

«ФИЛОСОФИЯ ЖИЗНИ» МАЛАГАСИЙЦА
© 1993

А. Н. МОСЕЙКО

«Глаза чужеземца широко раскрыты, но он видит только то, что знает» —
эту малагасийскую пословицу следует помнить, приступая к анализу
любой цивилизации, но особенно малагасийской.
Это удивительный и загадочный феномен — малагасийская цивилизация,
о происхождении которой десятилетиями спорят ученые. В ней прояв­
ляются многочисленные влияния: в языке, в антропологическом типе, в
культуре заметны влияния малайско-полинезийские ( малагасийский язык
принадлежит к малайско-полинезийской семье языков), арабские (в языке,
например в названиях дней недели, в культуре, в обычаях), африканские
( в культуре, верованиях, антропологическом типе, особенно жителей побе­
режья) К
Ученые спорят также о самом понятии «малагасийская цивилизация»,
учитывая, что на острове живут 18 этнических групп, самые крупные
из которых —- народ мерина на Высоком плато, народы бецимизарака,
бецилеу, сакалава. Многие из этих народов имеют свои подгруппы, говорят
на различных диалектах. В то же время большинство малагасийских
ученых и многие европейские находят достаточно оснований для
формирования понятия «малагасийская цивилизация». Это прежде всего
единый ( несмотря на значительное количество диалектов) язык, общие
типические черты обычаев, нравов и верований, социально-психологических
характеристик и основ мировосприятия2. О социально-психологической
основе малагасийской цивилизации и идет речь в данной статье.

По своему географическому положению Мадагаскар относится к Тропической
Африке, однако его цивилизация значительно отличается от других локальных
африканских цивилизаций, хотя и имеет с ними некоторые общие черты.
Наиболее значительные особенности малагасийской цивилизации касаются ее
главного субъекта — человека, который, как говорят малагасийцы, «похож на
всех и только на самого себя».
Удивляет на Мадагаскаре многое: его ни на что не похожая растительность —
от нежно-сиреневой джакаранты до пламенеющих деревьев, а на юге —
ксерофитов — сероватых, колючих, растущих в песке и будто заброшенных
из иных миров; краски — от коричневато-красных до нежно-зеленых, ярких
и одновременно как бы перетекающих друг в друга. Но больше всего
поражают на Мадагаскаре люди — приветливые, мягкие и одновременно гордые,
полные достоинства. Можно видеть босоногих крестьян, гордо выступающих
в живописно наброшенных старых одеялах и непременных шляпах. На базаре
торговец отвернется, если вы вздумаете торговаться: он ведь назвал свою
цену. Однако все это — первые впечатления. При дальнейшем знакомстве с
малагасийцами приводит в недоумение и даже немного пугает сложнейший
этикет, которому подчинена вся их жизнь. Неравноценны дни недели для
различных дел, неравноценны места в доме, за столом, и все это должен

28

А. Н. МОСЕЙКО

знать даже иностранец, чтобы не попасть впросак и не оказаться в неловком
положении.
Делая подарок, надо подумать о его цвете. Любимые цвета малагасийцев —
красный и синий, черный цвет может обидеть. Вступая в разговор, следует
определить, уместно ли это. Младший среди присутствующих (даже если он
имеет высокую должность или ученое звание) не может вступить в разговор,
если к нему не обратится старший по возрасту. Отвечая на вопрос, нельзя
быть слишком лаконичным, но нехорошо и переливать из пустого в порожнее.
Чем больше узнаешь малагасийцев, тем больше понимаешь их сложность,
видишь, что их уклончивость, кажущаяся скрытность и замкнутость, необъ­
яснимая витиеватость речи, производящая впечатление лицемерия и
заискивания, должны иметь свои причины.
Весь сложный этикет, предписания и правила, которыми руководствуется
малагасиец в своей жизни, не являются чем-то внешним по отношению к
индивиду, они — самая суть структуры его личности и базируются на принципах
его менталитета, на его мироощущении и мироосознании.
Духовный строй, определяющий поведение малагасийца, можно представить
как своеобразную жизненную мудрость, «философию жизни» (термин, часто
употребляемый в малагасийской литературе)3.
Есть опасность описать эту «философию жизни» в терминах западной
науки, т. е. «увидеть то, что мы знаем». Полностью избежать этого, разумеется,
не удастся, западная логика, как ослиные уши, вылезает даже вопреки нашей
воле. И тем не менее хотелось бы рассмотреть менталитет малагасийца —
основу его личности и инструмент регуляции поведения — на базе содержания
нескольких основных понятий «философии жизни».
Прежде всего это понятия цини, туди и фади. Эти понятия обозначены
малагасийскими терминами и не имеют краткого и точного эквивалента в
европейских языках, за исключением фади, что означает запрет, табу.
Из этих понятий наиболее значимо цини, которое представляется сутью
миропонимания и доминантой всех сложных связей и отношений индивида
с богом, духами, предками, себе подобными, со всем обществом.
Главная трудность, которую отмечают и малагасийские ученые 4,— выра­
жение понятий одной цивилизации в понятиях и терминах другой, базирующейся
на иных принципах мышления и логики. Поэтому методами рационального
анализа не обойтись, необходимо применить методы включенного наблюдения,
используя опыт пребывания на Мадагаскаре, знакомство с малагасийцами и
беседы с ними.
Если ответить на вопрос, что в первую очередь бросается в глаза у
малагасийцев, чем отличаются они не только от африканцев, но и от всех
других, то ответ однозначен: поражает прежде всего их речь. Речь — универ­
сальный инструмент малагасийцев. Если у африканцев все события и ритуалы
сопровождаются танцем с ритмической музыкой, то все события, все ритуалы
у малагасийцев обязательно включают в себя речи, использующие метафоры,
пословицы, речи, переходящие в поэтические строфы, в песню-речитатив.
Речи сопровождают обряды брака и рождения, похорон, переворачивания
(перезахоронения). Они обращены к присутствующим, к предкам, богам.
Речами, в которых каждое слово полно смысла — явного и скрытого,—
встречают и провожают гостя, на что последний в свою очередь отвечает
подобными речами. Собираясь вечером, люди устраивают словесные турниры,
где каждая сторона старается блеснуть пословицами и поговорками, в которые
вложен глубокий смысл и которые свидетельствуют о сложном миропонимании
малагасийца. На этих вечерних собраниях молодые люди объясняются в
любви девушкам, в ответах которых содержатся сомнение, уклончивость, а
иногда и благоприятная реакция, завуалированная в сложных метафорах.
Какому бы сюжету ни были посвящены речи, они обязательно начинаются
с извинений, с преуменьшения собственных достоинств, с сомнений в своей
правоте, в своих способностях. Эти извинения иногда занимают 15—20 минут,

«ФИЛОСОФИЯ Ж ИЗНИ» МАЛАГАСИЙЦА

29

но с уважением и вниманием воспринимаются слушателями, ибо в них
выражено цини.
Например, в брачном обряде семья жениха выделяет наиболее уважаемого
человека, старшего по возрасту, имеющего богатый жизненный опыт. Именно он,
а не жених обращается за согласием к семье девушки, так как женитьба — дело
всей семьи и этот уважаемый человек представляет всю семью и ответствен
за ритуал.
Семья девушки, со своей стороны, выделяет подобного человека. Два
оратора упражняются в речах, которым внимают обе семьи.
Первый оратор начинает так: «Мы собрались здесь, и если я взял слово
перед вами, позвольте мне в этом извиниться. Я не отец, а сын, не старый,
а молодой человек, не старший, а младший, я должен поэтому носить лопату
на плече и корзину в руках...» Далее он вспоминает принятую в этом обществе
иерархию и отдает всем должное — предкам, старейшинам и другим членам
семьи и рода, постоянно при этом извиняясь и приводя пословицы5.
Цини проявляется не только в речах, но и во всех перипетиях жизни.
Любые дела, слова, мысли не могут реализоваться без осознания цини.
Цини может быть понято как моральная оценка, порицание, нравственная
цензура, которой подвергаются нарушители той или иной манеры поведения,
того или иного способа действия, того или иного обычая; это одновременно
и самооценка, и самопорицание, и как бы внутренняя цензура. В то же
время порицание и цензура также недостаточны для выражения всего богатства
цини. Цини предстает не только как внешнее, но и как внутреннее для
индивида. Цини — это психологическая, нравственная основа, которая связана
со всем строем духовной жизни малагасийца, с его миропониманием. Цини
присутствует в отношениях человека с богом, духами, предками, определяет
отношения между индивидом и обществом, отношения внутри общества. При
этом цини касается прежде всего нравственной стороны всех этих многооб­
разных отношений.
Цини и отношения человека с богом. В малагасийской цивилизации наряду
с мировыми религиями (христианством, исламом) до сих пор значимы авто­
хтонные религиозные представления. Известный малагасийский философ, пас­
тор Ришар Андриаманзату считает, что малагасийская вера была как бы
предхрисгианством, в ней была та основа, которую христианство «прояснило»6.
В малагасийских верованиях присутствует единый бог-творец, который мо­
делирует мир, дает человеку «жизненное дыхание», определяет его обычаи,
выступает арбитром, определяет судьбу человека, его жизнь и смерть. Следует
отметить, что ряд малагасийских исследователей обращают внимание на три
термина, обозначающие бога,— Занахари, Андриананахари и Андриаманитра 7,—
которые они интерпретируют следующим образом. Имя Занахари происходит
из двух слов — разана (предок) и хари (порождающий). Таким образом,
Занахари — это предок, или высшее существо, порождающее индивидов, семью
или клан. Каждый клан имеет своего Занахари — бога, первого из предков.
Имя Андриананахари состоит из слов андриана (представитель высшей
касты, сеньор) и пахари (тот, кто порождает).
Социолог Б. Разафимпаханана пишет, что понятие бога Андриананахари
отражает структуру феодального общества с сеньором во главе. Предки
сеньора воспринимаются членами этого общества как собственные предки,
но высшего ранга 8.
Имя Андриаманитра означает неких особых божеств или духов, которые
были живыми существами, но стали божествами после смерти, т. е. предков
сеньора, о чем свидетельствует часть слова андриа (знатный, сеньор).
Таким образом, вопрос о монотеизме или политеизме малагасийских
верований остается открытым, но хотелось бы согласиться с теми, кто
признает эти верования политеистичными9.
Можно отметить также, что основным в этом миропонимании является

30

А. Н. МОСЕЙКО

вера в предков, ибо бог или боги оказываются также в разряде предков, но
различных рангов, хотя и выполняют различные функции.
Бог-творец, прежде всего Занахари, дает «жизненное дыхание» индивидам,
семье, клану, приводит в движение непрерывный ток жизни, передающийся
от предков ко вновь рожденным. По поверьям малагасийцев, предки время
от времени возвращаются в сообщество живых и при каждом рождении
следует определить, кто из предков вернулся на землю. Поэтому в период,
предшествующий рождению, и в момент самого рождения строго соблюдаются
различные ритуалы. Так, очень важно соблюсти ритуал похорон плаценты,
обязательно на восток от дома или на месте родов, причем ни одна из
женщин не имеет права присутствовать на этой церемонии. Ритуал
символизирует окончательный переход от утробной жизни к реальной: но­
ворожденный добрался в сообщество живых. Это значит, что жизнь предка
продолжена и обрела видимую оболочку, которой стало тело новорожденного.
Наступит день, когда эта видимая оболочка умрет и индивид сменит
способ существования: церемония похорон видимой оболочки индивида будет
означать, что он как бы снова родился, перебираясь в сообщество предков.
Индивид входит в это сообщество и приобретает ранг предка 10. Течение
жизни, следовательно, непрерывно, сообщества живых и мертвых (предков)
взаимосвязаны и индивид переходит из одного в другое, сохраняя идентичность,
личностные качества. Именно в этой детали картины мира заключено
понимание индивида: он не растворен в сообществе, не является его элементом.
Индивид атомарен, ток его жизни вечен, он имеет свою личностную специфику,
более того, в нем заключен целый мир, он несет в себе все черты общества,
оставаясь неповторимой индивидуальностью. Такое понимание индивида опре­
деляет его взаимоотношения с богами, предками, выраженные в понятии
цини. Для малагасийца все сущее, весь мир — это элементы универсального
сообщества, где существует иерархия, но где все живут как члены большой
семьи. Поэтому если бог-творец может, управляя миром, судить и порицать
человека, то и человек может порицать бога, хотя это и не приветствуется.
Малагасийская пословица гласит: «Не порицают бога, не сваливают вину на
творца. Сам человек ответствен за свои заблуждения». В отношении человека
к богу сквозит снисходительность и понимание пределов его возможностей.
«Бог проклял зло, и нельзя его винить за то, что зло существует». И в то
же время у малагасийца остается вопрос: как совершенный бог мог терпеть
несовершенство в мире? Ведь малагасиец, признавая относительность мира
и его ценностей, единственно абсолютным считает бога. Однако в сознании
малагасийца эта абсолютность, совершенство бога — как бы неполные, остав­
ляющие место для ошибок.
Отношение человека к богу — это скорее отношение сына к отцу, внука —
к деду, младшего — к старшему. Авторитет старших велик, уважение к ним
беспредельно, но человек знает, что старшие тоже могут допускать нарушения,
ошибаться. Отсюда и снисходительность человека по отношению к богу. В
то же время бог несколько отстранен и лучше не решать с ним проблемы
добра и зла,— это проблемы земные.
Малагасиец говорит: «Бог слишком высоко, подъем к нему головокружите­
лен». Это значит: надо быть на земле и не стремиться ввысь, иначе потеряешь
равновесие, упадешь в пустоту.
Бог, однако, остается арбитром, судьей, который все знает и видит. «Нельзя
жить с закрытыми глазами и действовать так, как будто бога не существует».
Правда, надежды на его помощь невелики, бог не вникает в детали земных
дел.
«Я жду бога, когда не могу уже ждать других»,— скажет малагасиец.
Итак, отношения человека и бога своеобразны. Цини как моральную
оценку, порицание человек может ждать от бога, но по отношению к богу
он также может обратить свое цини.
Если отношения с богом достаточно ясны, хотя и противоречивы, то

«ФИЛОСОФИЯ Ж ИЗНИ» МАЛАГАСИЙЦА

31

неясны, смутны и пугающи отношения с духами, представляющими проме­
жуточный класс между богами и предками. Духи могут быть добрыми и
злыми, оказывать покровительство или вредить. Поведение духов непредска­
зуемо, как неизвестно и их происхождение. Они не всегда имеют имена и,
по поверьям, являются как бы потерянными в упорядоченном мире, где
происходит вечный круговорот жизни, смена состояний индивида. Они могут
быть предками преступников или просто затерянными крупицами жизненного
течения, выпавшими из универсального сообщества. Духи терроризируют
малагасийца всю жизнь, вызывая тоску и тревогу. Цини по отношению к
ним неприменимо, ибо нельзя порицать, контролировать, оценивать существа,
не принадлежащие к сообществу. В отношениях с духами в малагасийском
обществе применяются фади — запреты, которые носят абсолютный характер
и касаются практически всех сфер жизни малагасийца.
Роль и значение малагасийских ведунов — в том, что они знают фади и
средства усмирить духов, когда фади нарушено.
Человек всю жизнь подвергается тирании духов, опасность подстерегает
его на каждом шагу, каждую минуту, так как фади столь многочисленны,
что нельзя сделать жеста без нарушения одного из них. Поэтому сфера
фади предстает как потусторонняя, куда не может проникнуть человек. В
данном случае цини со стороны сообщества может подвергаться человек,
нарушающий фади, однако сам он так боится этих, часто невольных, нарушений,
что спешит многократно извиниться перед соплеменниками, духами, предками,
установившими фади, стараясь застраховать себя от возможных дурных
последствий.
Цини и отношение малагасийцев к предкам. Сфера предков в малагасийском
сознании наиболее близка к земной сфере. К богу малагасийцы относятся с
любовью и уважением, однако бог далеко, в земные дела он не вмешивается.
Предки же воспринимаются сознанием малагасийцев как члены единого
общества, клана, семьи. Их переход в другую категорию временен, и однажды
они вернутся в сообщество живых. Живые также ожидают изменения своего
состояния и возвращения в сообщество предков. Два сообщества в рамках
единого универсума взаимосвязаны, между ними существуют постоянные
взаимодействия, которые поддерживаются и регулируются неизменными ве­
ковыми правилами и ритуалами. Взаимосвязь живых с предками, смена
состояний индивида не исключает понимания класса предков как
привилегированного. Предки покровительствуют своим живым собратьям,
благословляют их, помогают тем, кто еще заключен в земную оболочку.
Поэтому предки в сознании малагасийца воспринимаются как существа,
приближающиеся к богу. «Смерть — путь стать богом»,— говорит малагасиец.
Не случайно обращение к богу и предкам осуществляется по одной формуле,
не меняющейся в течение веков и, несмотря на христианизацию, значимой
в наши дни, используемой даже христианами: «Пусть бог и предки вас
благословят»; «Пусть вам покровительствуют предки» и.
Отношение малагасийца к предкам полно тепла, любви, уважения, однако
это отношение как бы к равным, хотя и более опытным, мудрым, обладающим
большими возможностями действовать, лучшими средствами для этого.
Человек, переходя в класс предков, не становится более совершенным,
чем был. Его психология остается как у живого, его занятия не меняются,
расширяются и увеличиваются лишь средства действия и поле активности.
Умершие не покидают систему земной жизни, меняется только их класс.
Заканчивается опыт земной жизни предка, но не меняется его престиж.
Живые относятся к нему в соответствии с его личными качествами в земной
жизни, поэтому к предкам цини применимо в той же мере, что и к живым.
В зависимости от того, как определяется суть умершего в его отношениях
с семьей, в его личных качествах, семья может порицать предка, подвергая
его цини. Во время похорон цини присутствует в малагасийских обрядах, не
обижая дух умершего, не оскорбляя его имени и не умаляя ценности.

32

А. Н. МОСЕЙКО

Характерны два ритуала, связанные с предками: похороны и обряд перево­
рачивания **.
Малагасиец верит, что дух умершего отправляется к богу, а в гробнице
остается его тело, которое близкие могут видеть, в свое время совершать
обряд переворачивания. Гробница — место более привилегированное, чем дом,
часто гробница богаче, комфортабельнее, чем дом. Начав самостоятельную
жизнь, малагасиец откладывает деньги на похоронные обряды и строительство
гробницы, которая представляет собой находящийся вблизи от жилья низкий
дом из камня, по возможности богато украшенный резьбой, условными
оккультными изображениями предков — алуалу. Внутри — полки, на которых
покоятся высохшие в жарком климате останки родичей, обернутые в погре­
бальные покровы. В похоронах участвует вся фукунулуна (община). Во время
похорон собирают всех и просят оценить погребальные покровы: достаточна
ли их длина, хорошо ли качество. Так как умерший не способен сам это
оценить, консультируются с общиной. Община в малагасийской системе по
значению идет после предков, устанавливая связи между индивидом и сферой
духов.
Изолированный индивид не может правильно определить манеру действия,
не знает всех причин и факторов, которые он должен учитывать в своей
жизни. Поэтому он почти уверен, что совет общины наилучший, тем более
что, если он не следует совету фукунулуны, он подвергается цини.
Во время похорон возможен конфликт между умершим, его семьей и
общиной. Община иногда находит, что воля умершего ставит семью в
бедственное положение. В большинстве случаев семья поступает, как того
хотел умерший, ибо этого требует привязанность и любовь к нему, уважение
к предкам и надежда на них, но не упускает случая, чтобы оправдаться
перед фукунулуной, так как последняя гарантирует социальную жизнь. Су­
ществуют, таким образом, сложные отношения между предком, фукунулуной
и семьей. Предок может осудить общину, и наоборот. Семья может быть
осуждена обоими и должна выбирать наименьшее зло. Она должна учитывать
желание покойного и совет общины. Если семья выбирает волю умершего,
она должна дать объяснения общине. Если они удовлетворительны, община
может помочь семье выполнить волю предка. Неважно, что умерший не
способен говорить. Он жил в этой общине и имеет свои права.
Действовать индивидуально — трудно, так как практически невозможно
найти правильное решение с которым согласятся все. Недовольство одного
члена общины порождает цини. Поэтому недовольство, неудовлетворенность
одного накладывает вину и на других, которых также осуждают.
Обряд переворачивания имеет два проявления: перемещение усопшего в
фамитьную гробницу (обязательная процедура у малагасийцев) и собственно
переворачивание примерно каждые два года.
Первый случай — усопшие должны быть в своей семье, где бы они ни
умерли. Предки — члены семьи и должны быть вместе с семьей. Есть древняя
пословица, актуальная и сейчас: «Живые, мы живем в одном доме, усопшие,
мы будем в одной гробнице».
Если семья не в силах оплатить расход по переправке усопшего, она
обращается к фукунулуне, если этот обряд не совершен — навлекается цини
со стороны предков. Есть счастье вернуться в большую семью — семью живых
и мертвых. Если вы печальны во время похорон, в то время как вы должны
радоваться прибытию останков, вы навлекаете цини на предков и общину.
Предки играют роль покровителей и должны помогать живым (бесплодным
** Обряд переворачивания — обязательная в каждой семье (и в наши дни) форма общения с
предками. Суть его в следующем: регулярно, через определенные промежутки времени, в день,
назначенный гадальщиком, останки извлекаются из гробницы, торжественно доставляются в дом,
где оборачиваются в новые (взамен истлевших) покровы, и вновь препровождаются в гробницу.
Обряд сопровождается торжественными церемониями, речами, обраг^нными к предкам, угощением
с ритуальным забоем жертвенного животного, пением и танцами .

1
«ФИЛОСОФИЯ Ж И ЗН И» МАЛАГАСИЙЦА

33

женщинам, беднякам). Если они этого не делают или делают плохо (в глазах
живых), последние проявляют к ним цини. Следовательно, предков критикуют,
порицают, как живых, цини распространяется и на них. В то же время они
занимают главенствующее место в семье. Живые ухаживают за гробницей, за
телом усопшего (переворачивание). Предки имеют лучшее место в доме —
северный или восточный угол дома, они участвуют во всех праздниках,
получая угощение, к ним обращаются с речами: просьбами, благодарностями,
извинениями 13.
Цини в отношениях между живущими, индивид и общество. В малагасийском
обществе цини пронизывает все отношения, но проявляется неодинаково.
Помимо общих характеристик цини, проявляющихся прежде всего в отношениях
общества к индивиду, цини может иметь индивидуальные черты в зависимости
от личностных особенностей малагасийцев. Индивиды одного класса, касты,
возраста в обществе не теряют своей свободы, оригинальности, своих лично­
стных особенностей. Каждый имеет свои желания и волю, свой идеал жизни.
Жизнь в общине не мешает сохранять свои мнения и правила личной жизни.
Однако другой член общества не знает этих правил, и человек будет плохо
понят, если будет ориентироваться только на личные установления.
Масштаб, которым определяют суждения большинства людей,— это
традиционные вековые ценности, не допускающие подхода только с позиций
оригинальности и единичности. Эти последние ценности практически исклю­
чаются из социальной жизни. На уровне интуиции, выработанной
традиционными ценностями, определяются способ действий, критерии вины
и оправдания.
Случаи цини многообразны. Первостепенная особенность малагасийской
«философии жизни»: действовать по возможности совершенно. Но имеется в
виду совершенство не отнологическое, рациональное, а моральное, социальное.
Это значит, что во всех действиях надо прежде всего принимать во внимание
общество, в котором вы живете. Не собственное благо, а в первую очередь
благо семьи, ее членов, благо других. Это преимущественное благо других
может распространяться далеко: на предков, семью, потомков. Такая установка
малагасийской «философии жизни» определяет манеру поведения малагасийца,
его способ жизни. Они представляются у малагасийца достаточно противо­
речивыми. Формула — первостепенность блага других — звучит идиллически, но
ее реализация далеко не проста. Существуют сложные взаимоотношения между
обществом и индивидом, между разными социальными группами, между их
членами. Все это мы попробуем рассмотреть с позиции моральной оценки, цини.
Малагасийское общество стабильно, иерархизированно, каждый находится
на своем месте в этой иерархии. До сих пор значимы касты, и если в
политике, например в Национальной ассамблее, заседают рядом представители
знати, касты свободных и касты рабов, то заключение браков между пред­
ставителями различных каст строго осуждается, вплоть до отлучения виновных
от семьи, общины. Общество имеет сложную систему обязательных правил
и установлений, которым должен подчиняться индивид. Возникает впечатление
безличности индивида, отсутствия у него собственной жизни, не подчиненной
общественным установлениям. Однако это не так. Личность малагасийца
вырывается из рамок строгих общественных предписаний, правил и запретов,
ищет психологической защиты от этих сковывающих его пут.
Исследователи малагасийского общества отмечают неограниченный вкус
малагасийца к жизни. Он воспринимает жизнь как дар, трудный, но прекрасный,
который нужно стараться по возможности использовать. Большое место в
жизни малагасийца занимает любовь — любовь мужчины и женщины, любовь
к детям и родителям, любовь к предкам. Малагасийские легенды и сказки
полны историями о несчастной любви молодых людей, закончившейся
трагически. Есть места — скалы, деревья, озера, символизирующие верную
любовь. О любви слагаются стихи, романсы.
Малагасиец с уважением относится к обществу и его установлениям и
2

Восток, № 6

34

А. Н. МОСЕЙКО

готов им подчиниться, однако их слишком много. Индивид открывает для
себя тот факт, что в своей деятельности он не в силах удовлетворять всем
требованиям и предписаниям. Всегда будет что-то, что он забыл, не выполнил,
нарушил. Возникает разрыв между реальными намерениями индивида (личными
и оригинальными) и намерениями, которые ему предлагает общество и которые
для него являются внешними, хоть и обязательными. Защищаясь, индивид
создает некий вымышленный образ себя, наделенного слабостью и несовер­
шенством, согласного заранее признать свою вину за еще не совершенные
действия, подвергающего самого себя цини.
Его мысль не может осознать всех правил, которые регулируют его
отношения с обществом и людьми, его составляющими. Останавливает ли
это малагасийца? Нет. Изобретательность малагасийского сознания — в том,
что речи заменяют действия и служат им оправданием. Цини ограничивает
свободу малагасийца, но вера в универсальную любовь, в понимание существ
и богов, в доброжелательность старших и мудрых поможет ему. Без этой
любви жизнь в столь регламентированном обществе непостижима, и цини
само по себе будет не чем иным, как постоянной виновностью без возможного
оправдания 14.
Соглашаясь быть виновным, малагасиец верит в симпатию всех, кто
согласится выслушать и поймет представленные извинения. При этом нужно
извиниться прежде, чем действовать, на случай, если сделаешь что-то плохо.
Эти извинения взаимны, они с пониманием принимаются во внимание и
воспринимаются малагасийцами. Если легко извинить других, то это потому,
что убежден — сам далек от совершенства. Важно извиняться перед действием,
а не после него. Извинения после действия теряют свой смысл, свою ценность.
Извиняться после — значит преуменьшать ценность общества и его членов,
преуменьшать значение «других». Если же вы извиняетесь до действия и
терпите неудачу или совершаете ошибки, «другие» вам простят ошибки и
неудачи.
Помогает малагасийцу одна из важнейших традиционных норм, действующих
во всех социальных группах: «привилегии для наиболее опытных и мудрых,
снисходительность к другим и любовь ко всем» 15.
Сознание малагасийца, приспосабливаясь к множеству общественных
предписаний, правил и моральных оценок, моделирует своеобразные отношения
индивида с «другими» — согражданами, предками, иностранцами. «Другие»
постоянно присутствуют в сознании индивида. Они не только интересуются
его действиями, но и судят, оценивают их, подвергают цини. «Другие» могут
возложить на него вину, найти в его действиях несовершенство, которое
индивид не замечает, критиковать его. Защищаясь, сознание малагасийца
выработало своеобразный принцип релятивизма: все относительно — хорошее
и плохое, все оценки зависят от позиции, от точки зрения. Каждый индивид
имеет свою, личную интерпретацию происходящего. Поэтому индивид, чтобы
не подвергнуться осуждению со стороны «другого», стремится поставить себя
на место «другого» и поступать так, как, по его мнению, поступил бы
«другой». В свою очередь, «другой» поступит так же. Индивид как бы
маскирует свою подлинную личность, постоянно переходя на позиции «других»,
идентифицируясь с ними. Возникает парадоксальная ситуация: если два
малагасийца вступают в отношения друг с другом, их первое движение —
обменяться местами, позициями. Один мыслит так, как если бы он был на
месте другого, и наоборот. Это воспринимается как игра, но она возникает
и в серьезных ситуациях. И тот, кто не будет играть в эту игру, окажется
виноват. Это объясняет, почему европейцы неверно оценивают малагасийцев.
Трудно встать на их место, чтобы думать как они. Это столь же трудно и
для малагасийца. В результате отношения между европейцами и малагасийцами
часто фальшивы, два разных менталитета не позволяют выработать общей
манеры, понять друг друга, каждый неправ в глазах другого, каждый имеет
цини.

f
«ФИЛОСОФИЯ Ж ИЗНИ» МАЛАГАСИЙЦА

35

Радикальные различия менталитетов не позволяют обрести основу для
взаимоотношений и взаимопонимания. Такой основой единственно могут стать
некие общие ценности или обмен позициями.
Личность малагасийца постоянно меняется: это значит, что нельзя
фиксировать единый характер или привычки. Она обязана все время ставить
себя на место других, чтобы избежать цини, судить сама себя, стремиться
действовать по совести. Иногда, правда, бывают случаи проявления лицемерия,
чтобы защититься от внешних сил, например иностранных. Иностранцы на
Мадагаскаре часто оценивали малагасийца как человека коварного, неискрен­
него, лживого, неустойчивого. Они находили, что это личность, слишком
часто меняющая взгляды, которая не умеет держать слова, с которой нельзя
иметь дела. Однако не свидетельствует ли это о наличии у малагасийца
оригинальной личности, в силу своей оригинальности стремящейся за­
маскировать свою сущность и уклониться от общения с теми, кто не способен
ее понять? 16
Итак, индивид как бы содержит в себе все общество; общество и индивид —
это два понятия, которые определяют менталитет малагасийца. Если есть
общество со своими правилами и предписаниями, есть также и индивиды со
своими личными качествами, которые рассматриваются согласно их
функционированию в определенных классах. Индивиды, как и все общество,
могут лично критиковать, порицать или оправдывать то, что они считают
нужным,— относится ли это к богу, предкам или себе подобным, несмотря
на то, что отношения здесь взаимные.
Существуют большие различия в чувствах, особенностях восприятия и
реагирования; существуют тем не менее и общий менталитет, общая позиция,
которые помогают малагасийцу ориентироваться и действовать.
Таким образом, можно определить цини как важнейшее понятие мала­
гасийской культуры, выражающее один из основных нравственных законов,
нравственный императив, которым руководствуется малагасиец во всех своих
экзистенциальных проявлениях. Даже поверхностный анализ этого понятия
позволяет судить об особенностях человека, в сознании которого это понятие
сформировалось. Вывод однозначен — в малагасийской цивилизации существует
достаточно развитой индивид, обладающий оригинальными личностными ха­
рактеристиками, индивид, способный защищать свою личность и противостоять
в отдельных случаях обществу.
Эти характеристики индивида проявляются еще в одном, очень важном
понятии малагасийского сознания — понятии туди.
Туди в малагасийском сознании. Термин туди имеет значение «прибытие»,
«возвращение», точнее — «счастливое и доброе прибытие». Этот термин обоз­
начает случай, когда человек возвращается после долгого путешествия,
которое прошло благополучно. Образ, связанный с термином туди ,— удачное
мореплавание, пересечение большой реки и возвращение в родную гавань.
По сравнению с другими словами малагасийского языка, обозначающими
«прибытие», «возвращение», в туди вкладывается смысл действия с участием
сверхъестественных сил, счастливого возвращения с помощью этих сил.
Философ Ришар Андриаманзату, раскрывая смысл термина туди , сопо­
ставляет это отглагольное существительное с двумя производными от него:
митуди и мануди, которые как бы уточняют смысл основного. Анализ этих
трех слов позволяет ему сделать вывод, что в данном понятии выражено
движение, передающееся от одного звена цепи к другому без остановки. При
этом цепь такова, что ее последнее звено совпадает с первоначальным.
Следовательно, это движение, в котором последний толчок является однов­
ременно первотолчком, и так бесконечно. Это, следовательно, круговорот
всего сущего, неумолимое возвращение прошлых событий, т. е. не что иное,
как универсальный порядок, в котором поступки человека занимают свое
хместо. Этот порядок есть гарантия для человека, его опора 17.
Для индивида мировой порядок, бесконечная цепь возвращений, знаменует
2*

36

А. Н. МОСЕЙКО

смену состояний, переход из земной жизни к жизни невидимой, к жизни
предков, чтобы потом снова вернуться в земной мир. Эта смена состояний,
цепь возвращений, бесконечна, в ней стабильность и надежность, но и
ориентация на неизменность повторений, возвращений — туди. Такое
понимание туди объясняет осторожность малагасийца по отношению к новым,
незнакомым предприятиям, действиям, к новой манере поведения и углу
зрения. Тенденция психологии малагасийца — доверять тому, что проверено
опытом предков, воспроизводить их потребности и способы их удовлетворения,
использовать те же инструменты, тот же порядок сельскохозяйственных работ,
повторять те же ритуалы и церемонии, даже те же жесты. «Зачем рисковать,
надо поступать так, как заведено предками»,— говорит малагасиец.
«Сова не выведет голубую птицу»,— скажет он, считая, что строго уста­
новленный порядок нельзя изменить.
Повторять проверенное, привычное и избегать риска — вот закон, которым
руководствуется малагасиец во всех своих поступках. Разумеется, такой закон
не способствует предприимчивости, поиску нового, осуждает непривычное и
оригинальное в поведении 18.
Создается впечатление, что индивид на Мадагаскаре живет не собственной
жизнью, а жизнью, уподобленной жизни предков, подчиненной обязательным
правилам. Однако это впечатление обманчиво. Личность малагасийца обна­
руживается в ответе на вопрос, который ставит «философия жизни»: для
кого живет человек, каково предназначение его земного бытия? Малагасийское
сознание отвечает на этот вопрос: для будущего, для потомства, детей,
которые будут помнить родителей, когда они уйдут в мир предков, продолжат
их дела. Так прошлое и будущее встречаются в единой точке — земной
жизни индивида.
Понятие туди , отражая вечный круговорот жизни, обращает внимание на
самое главное в этом круговороте — человеческое измерение. Малагасиец
верит, что «предки не канут в вечность», не затеряются безвозвратно в
мироздании без надежды вернуться на землю до тех пор, пока потомки
помнят их и включают в свою жизнь. Гарантия вечного круговорота жизни,
ухода и возвращения — туди — постоянная связь поколений, связь живых с
ушедшими в иной мир. Эта связь основана на любви, доверии и заботе.
Разорвать эту связь — значит прервать вечно живую цепь жизненного потока,
остановить круговорот жизни, нарушить порядок универсума.
Следовательно, второй важнейший нравственный закон — туди, закон связи
поколений, связи будущего с прошлым, встреча которых происходит в на­
стоящем и осуществляется индивидом. В этом предназначении земной жизни
индивида — постоянно осуществлять и поддерживать круговорот жизни —
проявляется «божественное дыхание» человека, его божественная сущность.
Как бог-творец моделирует мироздание, макрокосмос, так индивид моделирует
микрокосмос, поддерживая круговорот жизни в своей семье, в своем клане.
Осуществление туди каждым индивидом — гарантия жизни общества в прош­
лом, настоящем и будущем, где прошлое — постоянно живая память, верный
критерий оценки и вечная гавань для возвращения.
Закон связи поколений — туди, определяя предназначение индивида, уделяет
особое место солидарности индивидов в рамках семьи, клана и — шире —
общины (фукунулуны), всего племени.
Связь поколений проявляется не только в масштабе связи прошлого,
настоящего и будущего, но и в настоящем. Дела отца могут отразиться на
его сыне и наоборот, братья ответственны друг за друга, как ответственны
друг за друга и члены фукунулуны. Связи между членами семьи, фукунулуны
нерасторжимы, ибо все члены одного сообщества — равные участники кру­
говорота жизни. Особенно важна семья, ибо человечество проявляется через
семью 19. «Люди как стебли тыквы, которые сходятся к одному основному,
связанному с корнями» — гласит народная мудрость.
Туди, таким образом, определяет первичный порядок, первостепенную

«ФИЛОСОФИЯ Ж ИЗНИ» МАЛАГАСИЙЦА

37

гарантию нормального существования и взаимодействия вещей мира. Этот
порядок универсален, и его характер един в мире физическом, рациональном,
чувственном. Творец и дирижер этого порядка — бог, но и индивид играет
значительную роль в поддержании этого порядка. Более того, малагасийское
сознание уделяет большое внимание личной ответственности индивида за
свои дела и поступки. «Поступки человека как салака ** обернуты вокруг
его тела». В этой пословице выражена мысль о том, что все поступки
человека всегда с ним. Хорошие или плохие поступки — их последствия
сказываются на судьбе индивида, делая его счастливым, удачливым или
несчастливым. Поступки человека через его судьбу влияют и на других
людей, и на мировой порядок.
Мы рассмотрели основные понятия «философии жизни» малагасийца. Этот
предварительный анализ уже позволяет судить о личности малагасийца со
всеми ее позитивными и негативными сторонами.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Civilisation de Madagascar. Art et archeologie. Anthropologie sociale.— Universite de Madagascar
1979. Talona 8. Revue du Musee d ’Art et d’Archdologie, p. 41—45.
2 R. Andriam anjato. Le Tsiny et le Tody dans le pensee malgache. Antananarivo, 1982;
P. Boiteau. Contribution к l’Histoire de la Nation Malgache. P., 1958; P. Randrianarisoa. L ’enfant
et son education dans la civilisation traditionnelle malgache. [Antananarivo], 1982.
3 R. Andriam anjato. Op. cit.; D am a-N tsona. La technique de la conception de la vie chez les
Malgaches par les proverbs. Tananarive, 1957; E. Mangalaza. Essai de Philosophie Betsimisaraka. [S.
!•» s - 4a 0 -

R. Andriam anjato. Op. cit., p. 7—9.

5 Ibid., p. 52—54.
6 Ibid., p. 21.
I B. Razttfimpahanana. La Paisan Malagasy. Points de vue sur la Societe Malagasy. Antananarivo,
1972, p. 55—56; E. Mangalaza. Op. cit.; P. Randrianarisoa, Op. cit.
B. Razajimpahanana. Op. cit., p. 55—56.
9 Ibid.
10 E. M angalaza. Op, cit., p. 34; P. Randrianarisoa. Op. cit., p. 42—43.
II R. Andriam anjato. Op. cit., p. 35.
12 В. А. Караченцев. Остров загадок и открытий. М., 1982, с. 24—27.
13 R. Andriam anjato. Op. cit., p. 34—42.
14 Ibid., p. 18.
15 Ibid., p. 41.
16 Ibid., p. 51—52.
17 Ibid., p. 71—72.
18 Ibid., p. 73.
19 Ibid., p. 75.

** С алака , или пань ,— кусок ткани, в которую обертываются и женщина и мужчина, закрывая
торс и оставляя открытыми плечи; другой кусок ткани может быть накинут на плечи.

38

ВОСТОК 1993 № 6

ВОСТОЧНАЯ п о л и т и я

ПОЛИТИЧЕСКИЕ ЭЛИТЫ КЕНИИ И ТАНЗАНИИ.
СРАВНИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ.
Статья первая: становление и облик
© 1993

В. Б. БУРЕНИНА

Изучение политических элит африканского общества важно как для фун­
даментальной, так и для прикладной науки. В условиях становления
новых политических структур особый интерес приобретает выявление
уникальных и универсальных черт политической организации и субъектов
власти стран Африканского континента. Специфика общественного уст­
ройства, социально-политические особенности элит и неотрадиционный
характер политических институтов дают интересный материал для
исследования.

Политическая элита, осуществляющая функции управления обществом, играет
весьма заметную, а в ряде африканских стран — и определяющую роль в
политической и экономической жизни. На мой взгляд, понятие «политическая
элита» достаточно условно. И не только — хотя и в решающей степени —
по причине отсутствия единого критерия ее изучения. Относительно быстро
меняющийся в процессе исторического развития облик политических элит
побуждает исследователей прибегать ко все новым и новым их определениям,
содержащим характеристику данного, конкретного этапа их эволюции, что
приводит к широкому разбросу в трактовке понятия «политическая элита»
и в связанной с ним терминологии.
М. А. Чешков пришел к выводу о сформировании качественно новой
классоподобной общности, названной им этакратией1. Признавая правомерность
теории этакратии, разработанной М. А. Чешковым, следует вместе с тем
отметить функциональную — помимо структурной — неоднородность этой
общности и выделить в ней «правящую группу» — узкий круг лиц, являющихся
реальными субъектами власти, т. е. участвующих в принятии решений.
Если главным критерием определения принадлежности к политической
элите считать способность индивидуума оказывать существенное влияние на
процесс принятия государственно важных решений, то к политической элите
Кении 80—90-х годов, например, следует отнести также и партийных лидеров
среднего звена, относительно независимых от государства ( а потому не
принадлежащих к этакратии) и оказывающих значительное, хотя и косвенное,
влияние на принятие важных политических решений. Строение политической
элиты можно было бы сравнить со строением яйца, где желток — «правящая
группа», желток и белок — этакратия, скорлупа — относительно независимое
среднее звено управления, косвенно участвующее в принятии решений.
В Танзании существуют лишь две первые составляющие политической
элиты, поскольку все те, кто способен хотя бы косвенно влиять на процесс
принятия решений, относятся к этакратии. В Кении же — все три. Это стало
результатом децентрализации власти по партийной линии до уровня района,

ПОЛИТИЧЕСКИЕ ЭЛИТЫ КЕНИИ И ТАНЗАНИИ. СРАВНИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ

39

предпринятой президентом Д. арап Мои во второй половине 80-х годов.
Децентрализация власти существенно усилила весомость решений районной
партийной организации по такому, например, принципиальному вопросу, как
возможность или невозможность дальнейшей принадлежности к правящей
партии того или иного лидера этнополитической клиентелы. Тем самым
парторганизация района фактически приобрела право непосредственно влиять
на кадровый состав этакратии, а отсюда — на политику. Децентрализация в
кенийской ситуации была проведена с учетом и под давлением выросшего
политического сознания «среднего класса» страны и, в отличие от Танзании,
не была «в чистом виде» административной мерой «верхов» по усилению
своей власти на среднем уровне.
Анализ процесса становления политических элит свидетельствует о том, что
и в Кении, и в Танзании они сформировались примерно одновременно — к
середине 70-х годов, т. е. немногим более десяти лет спустя после получения
этими странами независимости. Однако различие социально-экономических и
политических условий определило неодинаковость социально-политического
облика этих элит.
Ко времени получения независимости Танганьика была одной из беднейших
стран Африки (и самой бедной — в Восточной Африке). Ни немецкие, ни
английские колониальные власти не стремились сделать ее экономически
жизнеспособной. Немцев больше занимало развитие частных плантаций,
англичан же Танганьика интересовала главным образом как надежный рынок
сбыта кенийских продуктов питания и потребительских товаров.
Отношения свободного предпринимательства в Кении получили более
широкое развитие, чем в Танганьике. Они сложились там значительно раньше,
чем в Танганьике, и к моменту получения независимости были уже достаточно
интегрированы в систему хозяйства, что стало социально-экономической осно­
вой становления политических структур независимого кенийского государства
и его политической элиты, определив эволюционный характер этого процесса.
Важным моментом формирования политической элиты Кении стало наличие
у национального руководства мощной этно-социально-политической базы в
лице партии большинства — КАНУ, контролировавшей наиболее эффективный
в то время политический институт — государственную администрацию. Пос­
ледняя, в свою очередь, имела крепкие традиционные — по линии кланов
кикуйю — связи с низами и была естественной опорой президента Дж. Кениаты.
Политическая элита Кении, таким образом, поначалу формировалась как
этнополитическое представительство лидеров кланов кикуйю. Впоследствии,
со сменой этнического лидера — главы государства, изменилась этническая
пропорциональность власти.
Социально-экономическое и политическое развитие Танзании в первые
годы независимости происходило в некотором смысле аналогично кенийскому
варианту: сохранялся баланс унаследованных от метрополии экономических
укладов, а также исполнительной и законодательной власти. Существенным
различием, вместе с тем, было то, что у националистических лидеров партии
ТАНУ — во главе с Дж. Ньерере — не было достаточно прочной опорной
политической структуры: ТАНУ не контролировала главный в то время
институт управления — администрацию. Мирный переход власти от метрополии
лишил партийных лидеров — в прошлом активистов антиколониального
движения — ореола «борцов за независимость», подобного тому, что имел
Дж. Кениата, а вместе с ним — и столь необходимого авторитета. Личной
популярности Дж. Ньерере явно недоставало для преодоления своеобразного
структурно-политического вакуума, усугубляемого отсутствием у лидеров на­
дежной вертикали традиционных связей.
В этой ситуации предстояло как можно быстрее найти стержень власти,
ее социальную опору, направить недовольство населения колониализмом в
нужное русло — на поддержку режима. Однако крайняя скудость государст­
венных ресурсов, ослабление исполнительной власти вследствие ухода или

40

В. Б. БУРЕНИНА

замены кадров экспатриантов, некомпетентность самих руководителей ТА Н У 2
помешали осуществить выдвинутый ими поначалу лозунг экономического
прогресса, предполагавший некоторую преемственность экономических и
политических традиций. Ставшие к середине 60-х годов очевидными неудачи
в экономике обусловили рост разочарования и недовольства населения не
выполненными лидерами ТАНУ обещаниями3. Парламентские выборы 1965 г.,
будучи относительно свободными, пополнили управленческие структуры новыми
лицами — молодыми, образованными людьми, готовыми потеснить «старую
гвардию», требовавшими к тому же большего материального вознаграждения, чем
могла позволить система 4. Неспокойствие среди вананчи (простых граждан —на
суахили), а также угроза потери своих позиций убедили руководство ТАНУ
во главе с президентом Дж. Ньерере в том, что настало время радикальных
перемен. В 1965 г. был положен конец плюрализму политических структур
и введена однопартийность. В 1967 г. — принята программа построения
«африканского социализма» на основе концепции уджамаа. Декларация,
подписанная руководством ТАНУ в г. Аруша, объявляла уджамаа официальной
государственной идеологией. Этот факт сыграл весьма существенную роль в
процессе становления политической элиты Танзании, так как именно идеология
стала одним из главных принципов структурного формирования танзанийской
политической элиты.
Идеи равенства, заложенные в Арушской декларации, были активно под­
держаны массой нищего населения страны, долгие годы жившего по нормам
эгалитарной общинной этики и не подвергшегося влиянию рыночных эко­
номических отношений. Ставка на эгалитарную психологию большинства
была подкреплена объявлением социальной и политической исключительности
«небуржуазных элементов»— рабочих и крестьян; подчеркивалась необ­
ходимость повышения их роли в обществе и первостепенной защиты их прав.
Националистические чувства граждан были подпитаны полным разрывом
связей с Великобританией и провозглашением политики «опоры на собственные
силы». Одновременно резко (правда, на короткое время) сократились возмож­
ности Танзании в получении иностранной помощи ( Ньерере соглашался
принимать ее исключительно на «строительство уджамаа»). Развернулась
широкомасштабная национализация, вследствие чего быстро и значительно
вырос госсектор, при том, что частный сектор — под воздействием высоких
ставок налогов — так же быстро сворачивал свою деятельность. Последствия
национализации оказались благоприятными для формирования танзанийской
политической элиты.
Концепция уджамаа содержала также положения, непосредственно ка­
савшиеся партийного руководства. С целью оградить себя в будущем от
возможных властных притязаний новых кадров руководителей, в том числе
разрастающегося госсектора, было предложено отныне ограничить членство
в партии наиболее «достойными», т. е. преданными, людьми. Был, таким
образом, сформулирован жесткий идеологический принцип формирования
политической элиты, ее структурного ядра. Принятый в рамках уджамаа «Кодекс
лидера» должен был, по мысли Дж. Ньерере, воспитать «социалистов» 5. «Кодекс»
строго ограничивал размеры частных накоплений партийных руководителей,
запрещал им заниматься предпринимательской деятельностью. После Аруши
«антиэлитный» удар последовал в 1971 г. Параграф 15-й партийного документа
«Мвонгозо» («Руководство» — на суахили) призывал в принципе «покончить
с боссами».
К середине 70-х годов, однако, ситуация изменилась. В 1974 г. было
объявлено верховенство партии над другими политическими институтами, что
резко повысило статус руководителей и одновременно их заработную плату6.
Дело в том, что после принятия Арушской декларации, под воздействием
тотальной идеологизации и национализации, происходил процесс интенсивного
структурного становления танзанийской этакратии. Осознание последней своих
интересов, думается, произошло к 1973 г., когда была развернута насильственная

ПОЛИТИЧЕСКИЕ ЭЛИТЫ КЕНИИ И ТАНЗАНИИ. СРАВНИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ

41

уджамааизация — объединение крестьян в деревни уджамаа. Недовольство
этакратии антиэлитными мерами президента создавало ситуацию не­
стабильности на высших этажах власти. Параллельно ухудшалась общая
экономическая ситуация ( несмотря на отдельные успехи в промышленном
производстве), что могло в скором времени изменить настроение «успокоенных»
Арушской декларации вананчи. Возникла объективная потребность в повы­
шении роли партийной пропаганды, которая могла бы «объяснить» народу
причины экономической немощи и в какой-то мере разрядить социальную
напряженность. Объявление верховенства партии убивало и «второго зайца»:
снимало конфликтную ситуацию «наверху». Ньерере, делая элите, недовольной
его политикой, вынужденные уступки, признавал тем самым ее силу.
Таким образом, если основополагающим в становлении кенийской элиты
был фактор этнополитический, то танзанийская элита формировалась под
влиянием главным образом идеологического фактора. Вместе с тем нельзя
отрицать и роли субъективного фактора в этом процессе — роли главы
государства, национального лидера, его личности, поскольку после обретения
независимости и кенийский, и танзанийский режимы развивались по пути
авторитаризма. Руководители этих стран долгое время находились как бы
над властью — исполнительной, законодательной и судебной. Эволюция этих
режимов, их политических институтов и политических элит во многом опре­
делялась взглядами главы государства, его личными качествами, способностью
к объективной оценке реальностей и своевременному признанию своих ошибок.
В Танзании, в силу рассмотренных выше объективных социально-эко­
номических и политических причин, сложились более благоприятные, чем в
Кении, условия для развития авторитаризма. В отличие от кенийских президентов
Дж. Кениаты и Д. арап Мои, власть Дж. Ньерере, а первое время и А. X. Мвиньи
распространялась не только на всю сферу политической деятельности, но и
на экономику. Роль субъективного фактора в развитии Танзании и в
формировании состава ее политической элиты была выше, чем в Кении.
Дж. К. Ньерере, сын вождя малочисленного народа занаки, родился в
1922 г. В свои студенческие 40-е годы в Эдинбурге он увлекся идеями
социализма 1. В политической практике он стремился доказать универсальность
принципов экономического и социального эгалитаризма, характерных для
традиционной африканской большой семьи и общины, возможность и необ­
ходимость их применения в масштабах всего танзанийского общества. В
основе его теоретических построений лежала убежденность в том, что личные
интересы африканца (танзанийца) находятся в полной гармонии с интересами
общества в целом, поскольку африканец (танзаниец) рассматривает общество
как некую, более крупную по численности, большую семью. При этом
интересы общества, по Ньерере, ставятся африканцем выше личных8. В
качестве стратегической цели предлагалось добиваться построения бесклас­
сового общества, без эксплуатации и конкуренции. Основными принципами
стимулирования труда должны были быть моральное поощрение и общественное
порицание9. Можно согласиться со шведскими учеными С. Хедлундом и
М. Лундалом, которые считают, что Дж. Ньерере симпатизировал китайской
модели развития с опорой на уравнительное распределение и государственные
структуры, ориентированные на принципы эгалитарной этики 10. Нельзя, ду­
мается, отрицать и правоту лондонской «Файнэншл тайме», которая отмечает
такую черту личности танзанийского президента, как наивность и. Бросается
в глаза лишь строгая политическая детерминированность «наивности» Ньерере:
если в начальный период он считал, что и «миллионеры» могут быть
«хорошими специалистами» и им найдется место в этой стране 12, то с
изменением ситуации он уже выступал против «нового класса» и настаивал,
чтобы лидеры вели такое же нищенское существование, как и вананчи 13.
Сам Ньерере владел лишь небольшим домом в родной деревне и имел (по
собственному распоряжению) оклад на 100 долл. меньше, чем у любого

42

В. Б. БУРЕНИНА

другого члена его кабинета,— 4 тыс. танз. шиллингов, или 225 долл. (данные
1985 г.).
Скромность образа жизни Дж. Ньерере, его моральный авторитет сочетались
с высокой степенью харизмы 14. Он, как когда-то и Дж. Кениата, выступал
в роли «отца нации», всячески отрицая обвинения в авторитарности. Как
заявлял президент, конституция страны предоставляла ему достаточно пол­
номочий, чтобы стать диктатором, однако он не воспользовался ими 15.
Дж. Ньерере отрицал возможность применения насилия при проведении своей
политики в жизнь: «Можно заставить осла подойти к воде, но нельзя заставить
его пить» 16. Вместе с тем лондонская «Файнэншл тайме» отмечала и такую
черту его характера, как безжалостность 17.
Дело, думается, в том, что система (фактор объективный) оказывается
сильнее личности лидера (фактор субъективный). Будучи запущена в действие,
как это было в Танзании в 1965 г. с введением однопартийности, закрепленной
в Арушской декларации 1967 г., она развивается согласно своим законам,
«подминая» под себя лидера, формируя его личность, вынуждая его подчиняться
своим «правилам игры». Можно допустить, что по натуре Дж. Ньерере не
был авторитарен. Он выступал за демократию, считая, что социализма без
демократии не бывает. Вместе с тем в 70-е годы он ввел жесткие ограничения
на свободу слова 18, с его ведома получили широкое применение законы о
превентивном заключении, о содержании в тюрьмах без суда и следствия 19.
В результате в 70-е годы в Танзании имелось несколько сот политзаключенных
и преследовалось большее число людей, чем, скажем, в ЮАР 20.
Дж. Ньерере умел признавать свои ошибки, но был непоследователен. В
1985 г., когда страна уже несколько лет пребывала в состоянии серьезнейшего
экономического кризиса, Ньерере признал, что тотальная национализация
60-х — начала 70-х годов была ошибкой. Он призвал к восстановлению
роли частного сектора, кооперативов, отменил государственный контроль над
ценами. Но в 1990 г. он отверг идею приватизации госпредприятий, на
которой настаивал Запад. Взамен он предлагал предоставить им больше
финансовых средств и свободу управления и требовать (!), чтобы они получали
прибыль. Утопизм взглядов и непоследовательность действий танзанийского
президента напрямую связаны, по моему мнению, с его отношением к прагматикам,
которых Ньерере считал невеждами, глупцами и врагами страны 21.
А. X. Мвиньи, сменивший Дж. Ньерере сначала на посту главы государства,
а затем и партии, напротив, склонен к прагматизму. Еще в бытность свою
президентом Занзибара и Пембы он принял ряд мер, положивших начало
выводу экономики островов из кризиса, восстановил права человека и гласность.
На посту президента Танзании он завоевал авторитет прежде всего своей
прагматичной финансово-экономической политикой, позволившей остановить
сползание Танзании в экономическую бездну. Он решился на принятие
непопулярных среди националистически настроенных танзанийцев условий
МВФ, позволивших резко увеличить приток иностранной помощи и повести
страну по пути радикальных реформ без сколько-либо значительных социаль­
ных потрясений. Показателен приход к власти А. X. Мвиньи: он стал
компромиссной фигурой в выборе между крайними правыми и крайними
левыми в высшем эшелоне власти Танзании. Его центризм (декларация
поддержки идей уджамаа 22) и прагматизм — приметные черты национальных
лидеров 80—90-х годов, сменивших идеалистов 60-х.
Если авторитаризм в Танзании опирался на вертикальные партийные
структуры, то в Кении при Кениате он развивался в значительной мере
«локально» — как энергия поля харизмы личности президента, влияние
которого распространялось на этнополитических и этнорегиональных лиде­
ров. Сам Дж. Кениата выступал в роли «отца нации», будучи в то же
самое время и этнополитическим лидером наиболее крупного по численности
и социально и экономически развитого народа кикуйю. Двойственность его
функциональных ролей и определила его облик «всеобщего авторитетного

ПОЛИТИЧЕСКИЕ ЭЛИТЫ КЕНИИ И ТАНЗАНИИ. СРАВНИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ

43

( и авторитарного.— В. Б.) примирителя» — примирителя интересов различных
этнополитических групп с интересами могущественной экономической и
политической группы кикуйю. Довольно часто это примирение происходило
посредством выдвижения националистических лозунгов и проведения соот­
ветствующих акций, таких, например, как перераспределение в пользу африкан­
цев земель, принадлежавших европейским поселенцам, стопроцентная
африканизация кадров государственной администрации и т. п.
Президент Д. арап Мои, сменивший в конце 70-х годов Кениату, не имел
крепкой этнополитической опоры, поскольку происходил из немногочисленного
и экономически малозначимого народа календжин. Поиск этой опоры и
политическое «самоутверждение» второго кенийского президента закономерно
вылились в создание альтернативной структуры управления. На смену «кикуйюнизированной» вертикали госадминистрации — стержня режима Дж. Кениаты —
постепенно выстраивалась вертикаль реорганизованной (пополненной лояль­
ными Д. арап Мои руководителями различных этнических групп) партии
КАНУ. Объявление в 1982 г. однопартийности дало мощный толчок развитию
авторитаризма в Кении. Противоборство демократических, унаследованных
от Великобритании и активно поддерживаемых Западом, и авторитарных,
внутреннего происхождения, тенденций длилось около десяти лет. В эти годы
президент Д. арап Мои проявил себя умелым политиком и прагматиком, что
в конечном итоге позволило ему смириться с незаконченностью процесса
перегруппировки этнических субъектов экономической власти в пользу ка­
ленджин и дать «зеленый свет» многопартийности.
К началу 90-х годов и Кения, и Танзания под давлением обстоятельств
внутреннего и внешнего порядка пришли к введению многопартийной системы.
Многопартийность в Кении на сегодняшний день не внесла пока существенных
изменений в этнополитический состав элиты. И в танзанийском варианте
многопартийность не обещает существенных перемен в ближайшем будущем.
Многопартийность «по-танзанийски», вероятнее всего, будет означать фактиче­
ское сохранение политической монополии ТАНУ и ее теперешнего главы —
президента А. X. Мвиньи.
Несмотря на различия в социально-экономических и политических условиях
развития Кении и Танзании, в облике кенийской и танзанийской политических
элит имеется немало общего. И в Кении, и в Танзании ядро политической
элиты сформировалось в недрах колониальной системы, которая предоставила
возможность небольшой группе интеллектуалов получить западное образование.
В первые годы независимости уровень образования был — помимо факта
участия в антиколониальном движении — одним из критериев лидерства в
обеих странах. В Кении довольно скоро, правда, наличие высшего образования
стало характерным лишь для высших чинов госадминистрации. Среди
политических деятелей преобладали люди со средним и даже начальным
образованием. В Танзании же молодые, высокообразованные политики
появились в высших эшелонах власти уже в середине 60-х годов. В 70-е
годы высшие посты все еще преимущественно занимали руководители старшие
по возрасту и менее квалифицированные, чем их подчиненные. К началу
80-х годов такие руководители были в большинстве своем вытеснены из
политики. Результаты выборов 1982 и 1987 гг. на высшие партийные посты
свидетельствуют о преобладании выпускников вузов. К концу 80-х годов уже
все партийные лидеры национального уровня, кроме двух, имели высшее
образование. Результаты парламентских выборов 1990 г. подтверждают данную
тенденцию. Исключение составляют лишь партийные руководители областей и
районов, среди которых преобладают лица пожилого возраста со средним
образованием23. При этом назначаемые на должность политики имеют, как
правило, более высокий уровень образования, чем избранные.
Преобладание в составе кенийской политической элиты кадров менее
образованной «старой гвардии» может быть объяснено тем, что после получения
независимости «образовательный ценз» на участие в политике был очень

44

В. Б. БУРЕНИНА

скоро вытеснен «цензом имущественным», и наличие богатства стало в Кении
одним из главных критериев лидерства.
Для авторитета лидеров — особенно на первых этапах формирования
политической элиты — чрезвычайно важно наличие традиционных связей. В
Кении эти связи базировались преимущественно на принадлежности к опре­
деленному этносу. В Танзании же символы этнической солидарности — вожди
не имели таких крепких, как в Кении, экономических и социальных корней.
К тому же, находясь на службе в аппарате колониальной администрации,
многие из них не оказали поддержки антиколониальному движению, и в
1962 г. институт вождей в Танзании был аннулирован. Вакуум традиционализма
заполнился институтом старейшин, введенных в состав партийных органов
(старейшины-мусульмане Дар-эс-Салама активно поддерживали Ньерере в
антиколониальной борьбе).
Таким образом, поначалу политическая элита Танзании формировалась
вокруг активистов антиколониального движения, одни из которых получили
высшее образование за рубежом, другие же были малообразованны. В
большинстве своем это были выходцы из крестьян24, а также фермеров и
торговцев (а позднее — из служащих)25. К ним примыкали и представители
традиционной власти — старейшины-мусульмане и некоторые вожди. К се­
редине 60-х годов ряды руководства пополнились молодыми и более обра­
зованными кадрами, главами сельскохозяйственных кооперативов, лидерами
профсоюзов, а также лидерами иммигрантских — европейских и индо­
пакистанских — групп26. «Поворот влево» в 1967 г. сзшщственно изменил
состав танзанийской политической элиты, оставив в ней «старую гвардию»
и образованные молодые кадры.
Наиболее постоянной структурной частью политических элит обеих стран
являются министры (а в Кении — и помощники министров), постоянные
секретари министерств, главы администрации территорий, главы крупных
полугосударственных корпораций, профсоюзные лидеры. Среди них немало
как назначенных, так и неоднократно переизбиравшихся членов парламента:
чем выше статус руководителя, тем у него больше шансов быть переизбранным.
Партийно-государственные лидеры Танзании, как правило, выбираются по
принципу наличия у них связей в руководстве. Чем дольше лидер находится
«наверху», тем больше вероятность его переизбрания, а затем и назначения
на высокую должность. С помощью механизма выборов происходит, таким
образом, некое воспроизводство структурного ядра политической элиты. В
Танзании этим процессом руководят высшие партийные лидеры во главе с
президентом — председателем ТАНУ. В Кении подбор кадров происходит
«двунаправленно»: низы — жители подлокаций и локаций — выдвигают
кандидатуры, лидер «растет», достигая определенного, достаточно высокого
политического уровня, заметного для президента. И глава государства выбирает
из числа имеющихся лидеров наиболее лояльных.
Слияние партийных и государственных органов, вызванное введением
однопартийной системы (в Танзании — в 1965 г., в Кении — де-факто в 1969 г.
и де-юре — в 1982 г.), обусловило широкое распространение практики сов­
мещения партийных и государственных постов, или, как говорят в Танзании,
практики кофиа мбили — «двух шапок» (суахили). Политическими институтами,
в которые вошло организующее ядро танзанийской политической элиты, а
точнее — этакратии, стали Национальный исполнительный комитет (НИК) и
избираемый им Центральный комитет (ЦК).
Процесс формирования кенийской и танзанийской этакратии во многом
обусловлен стабильностью состава назначенных должностных лиц. Состав
этот — в Кении27, и в Танзании — в течение 70-х годов (а в Танзании — и
в 80-е годы) был относительно постоянен, а поэтому организационное офор­
мление этакратий двух стран в классоподобную общность, думается,
происходило именно в этот период. К тому же времени относится и укрепление
информационного, а также репрессивного аппарата элиты, патрональных

ПОЛИТИЧЕСКИЕ ЭЛИТЫ КЕНИИ И ТАНЗАНИИ. СРАВНИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ

45

связей. Дополнительным косвенным доказательством процесса консолидации
этакратии в Кении служит тот факт, что маломасштабные, местного значения,
проекты Харамбее 28 60-х годов уступили в 70-е годы место крупномасштабным,
в том числе и общенациональным 29.
Степень авторитарности режима позволяют оценить данные о численности
назначенных руководителей, в том числе парламентариев. В Танзании,
например, в 70-е годы только 111 парламентариев из 234 избирались прямым
голосованием. В середине 80-х годов больше половины — 5 3 % — членов
Национальной ассамблеи Танзании избирались непрямым голосованием внутри
парламента или были непосредственно назначены президентом. В общей же
сложности президентом назначалось 23% всех парламентариев30. В середине
80-х годов руководство Танзании приняло решение сократить число назна­
чаемых парламентариев в полтора раза. Это, однако, не могло уже существенно
повлиять на облик крупнейшей на Африканском континенте этакратии31:
в 80-е годы назначаемые парламентарии уже не «делали погоды», поскольку
назначения на должности к тому времени уже охватили области и районы.
В Кении ситуация была иной. При Кениате в 1969 г. число назначаемых
членов парламента было во много раз ниже, чем в тот же период в Танзании:
согласно конституции, президент назначал лишь 12 парламентариев. При
Мои из 158 избранных членов парламента 73 стали после избрания министрами
или помощниками министров32. Вместе с 12 назначаемыми парламентариями
они, таким образом, представляли собой большинство, способное составить
этакратическое лобби, имеющее не менее — если не более — значительное
политическое влияние, чем назначенные «сверху» танзанийские парламентарии.
И назначаемые, и избранные парламентарии, как правило, относятся к
политической элите, хотя статус назначенного парламентария в Танзании,
например, выше статуса избранного. В состав же этакратии входят те из
них, кто, в силу своей должности, имеет доступ к государственной, а в
однопартийном государстве — к партийной собственности. В Кении это подав­
ляющее большинство парламентариев. В Танзании же, думается, меньшая
их часть: централизация государственной собственности, а также объективно
более низкий, чем в Кении, политический вес и статус избранных парла­
ментариев сильно ограничивают доступ танзанийских парламентариев к соб­
ственности государства, что не позволяет считать их принадлежащими не
только к этакратии, но и к политической элите.
Состав партийно-государственного органа — Национального исполнитель­
ного комитета ТАНУ (НИК), ставшего с середины 60-х годов главным
руководящим центром политической и экономической жизни страны, отражает
в целом состав танзанийской этакратии. Поначалу в его работе участвовали
172 человека, включая старейшин столицы. В 1982 г. старейшины были
выведены из НИК, а число его членов сокращено до 90 человек. Помимо
председателя партии — президента, двух вице-президентов, заместителя пред­
седателя, генерального секретаря, генерального прокурора, министров, пред­
седателей областных и районных партийных организаций, секретарей областных
партийных комитетов, высшего военного руководства и руководства спецслужб,
в состав НИК в 80-е годы входили главные редакторы партийных газет
«Ухуру», «Дейли ньюз» и «Санди ньюз», а также главы некоторых крупных
полугосударственных корпораций. Авторитарен порядок вхождения в НИК:
члены НИК «избираются» из почти трех тысяч участников партийной кон­
ференции. Предварительно их кандидатуры тщательно отбираются прежним
составом НИК, ЦК и самим президентом. Так в 1987 г. из 490 кандидатов
в НИК было отобрано 130 человек, т. е. порядок выборов в НИК обусловливает
значительную стабильность кадров. Стабильность кадрового состава политиче­
ской элиты Танзании, особенно начиная с 70-х годов, обусловлена также и
тем обстоятельством, что молодые кадры этакратии, постепенно набиравшие
численное большинство, объединены общим «ученическим» прошлым — сов­
местным обучением и проживанием в школах-интернатах.

46

В. Б. БУРЕНИНА

Наиболее влиятельные члены НИК на его пленуме избираются в Цент­
ральный комитет ТАНУ. Поначалу ЦК назывался «кабинетом» и в нем
насчитывалось всего несколько членов. В 70-е годы численность его возросла
и колебалась в пределах от 40 до 60 человек; в 1982 г. она была сокращена
до 20. Из состава ЦК были выведены старейшины, из которых при НИК
была образована отдельная «секция старейшин» столицы, «согласных с
принципами, целями и задачами партии». Эта акция означала, что «мо­
дернизированная» элита теснит традиционную, отводя старейшинам более
декоративную, нежели реальную, политическую роль. При этом она ни в
коем случае не стремится удалить старейшин с политической арены, поскольку
без их традиционного авторитета сама лишилась бы значительной доли
поддержки со стороны граждан страны. В конце 80-х годов в ЦК состояли
председатель партии, его заместитель, генеральный секретарь, некоторые
министры, секретарь одной из областных партийных организаций, генеральный
секретарь парторганизации вооруженных сил Танзании33, главный редактор
партийной газеты «Ухуру».
Социально-политический облик перспективного танзанийского лидера ха­
рактеризуется наличием у него высшего образования, связей в партийно­
правительственных или околопартийных кругах, лояльностью идеологии уд­
жамаа. «Функциональный» облик танзанийской политической элиты — это
облик «агитаторов-контролеров».
Общей характерной чертой политических элит Танзании и Кении является
обязательная для их членов принадлежность к партиям ТАНУ и КАНУ
соответственно (в Кении — «пожизненное членство»). Страх перед потерей
партийного членства в значительной мере определяет политическое поведение
лидеров. В имидже политических элит обеих стран присутствует «традиционный
компонент». В Танзании — авторитет преклонного возраста (т. е. старейшин),
в Кении — этническая принадлежность (первый при Кениате и второй по
значению критерий лидерства при Мои).
Следующим по порядку, но не по значимости, критерием лидерства в
Кении является наличие богатства, капитала. Политический успех уготован
тем, кто имеет больший капитал, более высокий социально-экономический
статус, а также и более высокий, чем у соперников, уровень образования.
Исторически сложилось так, что к моменту получения независимости наиболее
образованными и состоятельными были кикуйю (отчасти — еще и луо). Они
и стали этническим ядром формирования кенийской политической элиты.
В Кении — в отличие от Танзании, где главным условием вертикальной
социально-политической мобильности является лояльность партийной идео­
логии,— успех карьеры и лидерство обеспечиваются демонстрацией личной
преданности президенту (особенно это относится к президенту Д. арап Мои).
Но главным все же представляется этнический, а точнее — этнополитический
момент. Создание и поддержание этнополитического баланса власти в Кении
во все времена ее независимой истории было основным необходимым условием
внутриполитической стабильности. Если при формировании кадрового состава
высших партийно-государственных органов Танзании декларировалась и
отчасти выполнялась задача достижения относительно пропорционального
представительства различных социальных слоев, то в Кении наиболее острым
вопросом являлась и остается пропорциональность этнического и этнорегионального представительства.
При Дж. Кениате стабильность достигалась посредством лидерства президе­
нта—патрона наиболее экономически и политически могущественной
группировки кикуйю при опоре его, в свою очередь, на верховных этнополитических патронов других групп страны. Этим обеспечивался баланс
политической и экономической власти в этноэкономически и этнорегионально
разделенном обществе. При Мои этническая характеристика этакратии и
«правящей группы» изменилась. Мои предпочел своих протеже широкой
коалиции лидеров ключевых этносоциальных групп. При негласном

ПОЛИТИЧЕСКИЕ ЭЛИТЫ КЕНИИ И ТАНЗАНИИ. СРАВНИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ

47

покровительстве президента выходцы из этнически родственной ему группы
календжин быстро стали вытеснять кикуйю с важнейших правительственных
постов и из всей сферы государственного сектора, «получая львиную долю
ресурсов государства» 34. Так, если в начале и середине 80-х годов высшие
государственные должности в подавляющем большинстве занимали кикуйю,
то уже к 1990 г. почти треть из 158 государственных корпораций возглавляли
календжин. Они также возглавляли полугосударственные корпорации, причем
«вне зависимости от способностей и профессиональных качеств»35.
Лишенные приоритетного влияния на процесс принятия политических
решений, кикуйю, а также луо сохранили свои доминирующие позиции в
национальном бизнесе, в значительной мере формируя и социально активный
«средний класс». Происшедшая «наверху» перегруппировка сил вызвала
усиление этнополитической конкуренции, а потому — социальной напряжен­
ности. Баланс политической и экономической власти при Мои был нарушен
и к началу 90-х годов — при всех стараниях президента — не обретен вновь.
Все это стало причиной расширения этнополитических конфликтов и роста
социальной нестабильности, завершившихся вынужденным со стороны Мои
введением требуемой «средним классом» кикуйю и луо — с его этнополитиче­
ской верхушкой во главе — многопартийности. Парадоксально, что авторитар­
ный лидер Д. арап Мои, который долго и сознательно не принимал идеи
многопартийности, способной, по его мнению, дестабилизировать обстановку
в стране, укрепив позиции представителей малых народов Кении, в первую
очередь, конечно, календжин, подготовил благоприятную почву для расширения
этнического состава «среднего класса», а потому в конечном счете внес
немалый позитивный вклад в развитие демократических тенденций в кенийском
обществе.
Традиционность облика кенийской политической элиты выражается также
в участии — хотя и не слишком значительном — вождей в работе высших
политических институтов (в частности, парламента) в 70-е годы. Не следует,
на наш взгляд, абсолютизировать роль этнического фактора в эволюции
облика
африканских
политических
элит.
При
определенных
внутриполитических условиях, а также в ходе объективного процесса мо­
дернизации этот фактор порой отходит на второй план, уступая место
характерным для всех управленческих (бюрократических) структур мира
отношениям соподчиненности. Так, в Танзании роль этнического фактора в
формировании политической элиты сравнительно ниже, чем в Кении, в силу
обстоятельств, которые будут рассмотрены в следующей статье. И тем не
менее он играет хотя и не приоритетную, но весьма важную — по причине
сохранения у танзанийцев этнического сознания — роль 36.
Профессия политика в Африке, в том числе в Кении и Танзании,— одна
из наиболее престижных и одновременно экономически выгодных. И избранным
политикам, и назначенным (в Танзании к ним относятся политкомиссары
областей и районов) их статус предоставляет важный, хотя часто и временный
источник доходов. Место в парламенте достаточно престижно в Кении, в
меньшей степени — в Танзании, где избранные заднескамеечники (в отличие
от министров и назначенных членов парламента) фактически лишены воз­
можности участия в политическом процессе. Их голос слабо слышен и на
национальном уровне, и на уровнях области и района, где избранные пар­
ламентарии числятся в составе комитетов развития, возглавляемых предсе­
дателями соответствующих комитетов партии.
Если для кенийского политика провал на выборах почти трагичен, то для
танзанийского политика выборы в парламент — не столь уж знаменательное
событие, поскольку за этим вряд ли следует серьезное улучшение его жизни.
Напротив, политик, будучи избранным, как это ни парадоксально, имеет
меньше шансов войти в состав высшего руководства, поскольку путь туда
лежит лишь через партийный аппарат, через использование личных связей.
Так было, однако, в Танзании не всегда: до 1965 г. голос избранных

48

В. Б. БУРЕНИНА

парламентариев считался достаточно весомым, а сами они с успехом защищали
интересы своих округов на общенациональном уровне.
Хотя и кенийские, и танзанийские парламентарии одинаково неэффективно
выполняют предписанные им англо-саксонской традицией законодательные
функции, не являясь фактическими законодателями, избираемые члены пар­
ламента Кении имеют больший политический вес, чем их коллеги в Танзании.
Это в основном помощники министров, составляющие до четверти общей
численности парламентариев. Как правило, они молоды, энергичны, авторитет­
ны среди своих избирателей. Если они положительно зарекомендуют себя
на уровне провинции и/или их повторно изберут в парламент, то имеют
шанс войти в состав кабинета. Примечательно, что они зачастую не являются
клиентами самих министров и не близки к президенту 37. Это свидетельствует
о том, что роль главы государства, как и его аппарата, в формировании
состава политической элиты здесь не столь велика, как в Танзании, и что
в Кении имеются более благоприятные, чем в Танзании, условия для движения
к демократии.
Вместе с тем и в той, и в другой стране члены Национальной ассамблеи
фактически не имеют парламентского иммунитета. За критику многие из
них теряли свои места, исключались из партии, отправлялись в тюрьму,
ссылались в «почетную ссылку» — послами 38.
Члены кенийского парламента обладают несравнимо большими возможностями
обогащения, чем их танзанийские коллеги. Помимо того, что многие из них
получают двойное жалованье, занимая параллельно пост в правительственном
аппарате, с 1971 г. им официально разрешено заниматься частным бизнесом39.
Ни доходы, ни источники их получения не ограничиваются указами «свыше».
Более того, все годы — вопреки общемировым правилам и нормам — негласно
поощрялись незаконные доходы: кенийские лидеры, по мнению Дж. Кениаты,
обязаны были «снимать пенки со своего политического бизнеса»40.
В Танзании занятие лидеров частным бизнесом считалось несовместимым с
этикой уджамаа вплоть до февраля 1991 г. Их жалованье было одним из самых
низких в Африке. Уровень же налогов в Танзании чрезвычайно высок 41. «Кодекс
лидера», включенный в Арушскую декларацию, был нацелен на всемерное
искоренение «буржуазных наклонностей», все еще проявляемых руководите­
лями. Согласно ему, не только запрещалось частное предпринимательство,
но и ограничивалась частная собственность лидера ( одним домом), запрещалось
одновременно занимать два поста, получать более двух зарплат, состоять
акционером корпораций. Эти требования, однако, не касались владения землей
и не учитывали того, что собственность могла быть передана членам семей
лидеров и другим их родственникам42.
Вместе с тем стремление путем «указов сверху» переделать человеческую
сущность потерпело закономерное фиаско. Подавляемая извне «буржуазная»
этика все эти годы существовала в сознании танзанийских лидеров параллельно
с «социалистической»43. Требования «Кодекса» постоянно нарушались. Под­
спудно и ограниченно, но продолжалось накопление капитала, который вкла­
дывался чаще всего в торговлю и фермерские предприятия. Нарушали
«Кодекс» не только «рядовые» руководители государственных корпораций44,
но и высшие партийные лидеры — члены ЦК и НИК, «пользовавшиеся
служебным положением в целях личного обогащения» 45. Коррупция охватила
все уровни власти. В начале 1991 г. были обнародованы сведения о связях
партийно-государственной верхушки с преступным миром. Наиболее «обес­
печенными» в составе политической элиты Танзании были министры и главы
крупных полугосударственных корпораций. Размер их месячного жалованья,
составлявшего соответственно 335 и около 100 долл., естественно, не влиял на
уровень «обеспеченности», поскольку самого жалованья, как правило, лидерам
хватало, не более чем на пять дней46. Если же учесть, что министры — как
члены НИК — получали зарплату, равную жалованью члена парламента47,

ПОЛИТИЧЕСКИЕ ЭЛИТЫ КЕНИИ И ТАНЗАНИИ. СРАВНИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ

49

то можно лишний раз убедиться в различии возможностей и статусов
назначенных и выборных руководителей.
Анализ материального положения высших чинов Кении и Танзании поз­
воляет внести некоторые дополнения к их социально-политическому облику.
Относительно высокий уровень жизни кенийских лидеров, имеющаяся у них
возможность получать довольно крупные доходы и вне рамок партийно-го­
сударственных структур, а также прочность неформальных патрональноклиентельных связей определяют их меньшую зависимость от государства
по сравнению с их танзанийскими коллегами. Вместе с тем высокая ма­
териальная обеспеченность лидеров вовсе не прямо пропорциональна уровню
их компетентности, как это утверждается некоторыми исследователями48.
Казалось бы, облик кенийских руководителей, подверженных влиянию
динамично развивающихся рыночных отношений, в этом смысле должен быть
более выигрышным. И не последнюю роль в уровне компетентности должен
играть фактор социальной психологии — психологии руководителя-организатора того или иного типа общества49.
Однако в политических структурах, в которых укоренились отношения
мафиозного типа, влияние социально-психологического фактора снижается.
Правы, на наш взгляд, ученые, утверждающие, что порядок, при котором
компетентность руководителя приносится в жертву этническим, региональным
и экономическим (добавим: и идеологическим) интересам, как правило, обес­
печивает победу посредственностей на вершинах политической пирамиды50.
Имеющаяся между политическими и государственными руководителями
разница в статусах — временном и постоянном — в немалой степени побуждает
первых подыскивать себе соответствующую должность в госаппарате, несмотря
на «дарованные» (как, например, в Танзании) высшим партийным чинам
привилегии: более высокую, чем в госаппарате, зарплату, бесплатное жилье,
услуги повара и садовника. Регулярно выплачиваемое жалованье, пенсия по
старости — все это также делает госслужбу социально весьма привлекательной.
«Структурное» отличие кенийской бюрократии от танзанийской заключается
в том, что высшие руководители в Кении имеют, как правило, крепкие
традиционные связи с «низами» — до уровня деревни. Танзанийская же бю­
рократия «социально» изолирована: помимо того, что в 1972 г. была отменена
система местного управления, в результате чего администраторы потеряли
значительную часть своего влияния на местах (представительство госадминистрации
начинается лишь с уровня района), кадры госслужащих намеренно направлялись
на работу не в те местности, откуда сами они родом. Приоритет на всех
властных уровнях отдавался партийным структурам.
Высшие руководители госадминистрации широко сотрудничают с иност­
ранным капиталом. Если в Кении это явление — из-за естественности его
для смешанной экономики — теряет «публицистическую» остроту, то в Тан­
зании — приобретает. Провозглашенная Арушей политика «опоры на собст­
венные силы» не помешала государственным корпорациям Танзании, множась
и расширяясь, наладить тесные контакты с транснациональными монополиями51.
Не отставала и партия, председатели областных организаций которой в конце
80-х — начале 90-х годов развили активную коммерческую деятельность,
создавая совместные с иностранным капиталом предприятия 52. Экономическое
сотрудничество с Западом не только существенно расширяет сферу влияния
этакратии, но и оказывает серьезное содействие укреплению ее финансового
и политического статуса. Помощь со стороны «идеологически родственных»
(как они сами себя считают) Скандинавских стран, оказываемая даже при
беспрецедентном невыполнении Танзанией требований ВМФ и Всемирного
банка (в 1990 г. эта помощь составила более 1 млн. долл.), почти полностью
была поглощена госаппаратом 53.
Общей чертой для обеих стран является высокий — относительно других
слоев и групп — социально-экономический статус высших государственных

50

В. Б. БУРЕНИНА

чинов, при раздутости, деловой немощи и организационной неэффективности
госаппарата в целом.
Эволюция социально-политического облика политических элит Кении и Тан­
зании, таким образом, происходила при решающем воздействии различных —
этнополитического и идеологического — факторов. При сходстве внутренней
структуры, политические элиты двух стран отличаются друг от друга не
только численностью, но и степенью развития этакратий, а также их мо­
нолитностью. Несомненное первенство здесь принадлежит Танзании.
При всем различии социально-экономических и политических условий
становления кенийской и танзанийской политических элит, схожий уровень
общественного — в значительной степени традиционного — сознания и
политической культуры, а также приблизительная одновременность фактиче­
ского вступления обоих государств на путь однопартийности (1965 и 1969 гг.)
предопределили их движение к авторитаризму. Несмотря на наличие в обеих
странах признаков авторитарного строя при декларировании приверженности
демократии, некоторые черты социального облика отдельных составляющих
кенийской политической элиты создают в целом более благоприятные, чем
в Танзании, предпосылки для демократизации, которая, однако, серьезно
«отягощена» сложными этнополитическими проблемами.
ПРИМЕЧАНИЯ
I Рабочий класс и современный мир. М., 1986, № 5, с. 146— 160. Ненаучное, но тождественное
этакратии «бытовое», публицистическое определение — номенклатура.
/. R. Nellis. A Theory of Ideology. The Tanzanian Example. Nairobi—London—New York,
1972.
3 The Guardian. L., 8.1.1979.
4 D. Bolton. Nationalization: A Road to Socialism?The Lessons ofTanzania. L., 1985, p. 162.
5 J. Nyerere. The Arusha Declaration. Ten Years After. Dar es Salaam, 1977, p. 7.
6 L. Putterm an. Peasants, Collectives and Choice: Economic Theory and Tanzanian Villages.
Greenwich, 1986, p. 248.
7 Politics and Public Policy in Kenya and Tanzania. Ed. by J. D. Barkan. N. Y.,1984, p. 24.
8 J. R. Nellis. Op. cit., p. 99.
9 J. Nyerere. Ujamaa — Essays on Socialism. Oxford, 1968, p. 1.
10 S. Hedlund, M. Lundahl. Ideology as a Determinant of Economic System:Nyerere
and Ujamaa
in Tanzania. Uppsala, 1989, p. 19.
II Financial Times. L., 17.111.1990.
12 J. Nyerere. Ujamaa..., p. 1.
13 /. R. Nellis. Op. cit., p. 102.
14 S. H edlund, M. Lundahl. Op. cit.,
p. 108.
15 Weekly Review. Nairobi, 12.VIII.1988.
16 J. Nyerere. Freedom and Development. L., 1973, p. 61.
17 Financial Times. 17.VIII.1990.
18 Democratic Theory and Practice in Africa. L., 1988, p. 24.
19 The Times. 21.X.1985.
20 К. C. Kotecha, R. W. A dam s. African Politics: The Corruption of Power. Washington, 1981,
p. 129.
21 Daily Telegraph. L., 16.11.1988.
i2 Daily News. Dar es Salaam, 26.11.1991.
23 Л уге Кристофер. Идейно-политическая эволюция революционных демократов в Танзании.
Канд. дис. М., 1992, с. 46.
24 Н. Bienen. Tanzania — Party Transformation and Economic Development. Princeton, 1970, p. 133.
25 Л уге К рист оф ер. Указ. соч., с. 14.
26 Там же, с. 51.
27 State Versus Ethnic Claims: African Policy Dilemmas. Ed. by D. Rothchild, V. A. Olorunsola.
Boulder, 1983.
28 Проекты строительства школ, больниц, дорог и других сооружений, осуществляемые в
рамках движения «самопомощи» — Х арам бее («Потянем вместе»), финансовые средства на которые
ассигнуются выходцами из той или иной этнотерриториальной общности, занимающими относительно
высокое социальное положение и зачастую принадлежащими к политической элите.
29 К. С. Kotecha, R. W. Adam s. Op. cit., p. 532.
30 Weekly Review. 12.VIII.1988.
31 The Economist. L„ 24.VIII.1991.

ПОЛИТИЧЕСКИЕ ЭЛИТЫ КЕНИИ И ТАНЗАНИИ. СРАВНИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ

51

32 Personal Rule in Black Africa. L., 1981. p. 111.
33 Africa Confidential. Vol. 31. L., 1990. No 12.
л4 Nairobi Law Monthly. Nairobi, 1990, March.
35 Ibid; Africa Confidential. Vol. 31, 1990, No 11.
36 Politics and Public Policy..., p. 92.
37 Ibid., p. 81.
38 Weekly Review. 12.VIII. 1988.
39 Standard. Nairobi, 11.X.1978.
40 H. Bienen. The Politics of Participation and Control. Princeton, p. 76.
41 Politics and Public Policy..., p. 24.
42 К. C. K otecha, R. V/. A dam s. Op. cit., p. 118.
43 A. Dennis. Politics in Africa. Hannover, 1984, p. 70; State Versus..., p. 114.
44 Sunday News. Dar es Salaam, 7.II.1982.
45 A. M ohiddin. African Socialism in Two Countries. L., 1981, p. 211;Africa Report. L., 1988,
January—February, p. 30, 31.
46 Ibid.
47 Presidential Commission Report. Dar es Salaam, 1968, p. 17.
48 См., например: A. M ohiddin. Op. cit.
49 Б. Бруцкус. Социалистическое хозяйство.— Вопросы экономики. М., 1990, № 10, с. 98—99.
50 N. Chazan, R. Mortimer, J. Ravenhill, D. Rotchild. Politics and Society in Contemporary
Africa. L., 1988, p. 108.
51 J. Nyerere. Five Years of CCM Government. The Address given to the National Conference
of CCM by the Chairman, Ndugu J. K. Nyerere, on 20th October 1982 at Diamond Jubilee Hall. Dar
es Salaam, 1982, p. 18.
52 Daily News. 26.IV. 1990; 29.VI. 1990.
53 The Economist. 24.VIII.1991.

АКТУАЛЬНО
Говорят, что русский чиновник есть взяточник и вор. И только
благодаря этому обстоятельству Россия еще существует на свете.
Да если бы русский чиновник был не вор и не взяточник, на него
невозможно было бы найти управу; ни единым пальцем он не
шевельнул бы сделать что-нибудь для общества, и тогда вся держава
давным-давно полетела бы в тартарары. Поелику же русский
чиновник есть взяточник и вор, то существует по крайней мере
два способа держать его в узде: деньги и страх. Кои два способа
и должны обширно употребляться по рассмотрению вышестоящего
начальства ко всем чиновникам от мала до велика.
М. Е. Салт ыков (Щ едрин )

52

ВОСТОК 1993 № 6

Я ЗЫ К И ОБЩ ЕСТВО

ВОПРОСЫ ЯЗЫКА В ИНДИЙСКОЙ КОНСТИТУЦИИ
© 1993

В. А. ЧЕРНЫ Ш ЕВ

Заметное место среди вопросов, касающихся языка, занимает проблема
официального языка страны, статус которого законодательно, согласно
Конституции, закреплен за хинди, что на первых порах существования
независимой Индии вызывало немало трений. Эмпирическим путем найдя
оптимальное решение этой проблемы и законодательно закрепив политику
практического билингвизма как на общегосударственном, так и на уровне
штатов, Индия сняла тем самым многие трудности и препоны на своем
пути, превратив хинди из деструктивного в конструктивный фактор,
активно способствующий социальному прогрессу и национальной интеграции
великой азиатской державы.

В последние годы в нашей стране отмечается острый интерес к проблеме
«официальности» языка: в результате крушения тоталитарного режима, су­
щественного ослабления созданной им командно-административной системы
и, как следствие, стремительного роста национального самосознания народов,
населявших бывший СССР, кардинально изменилось их отношение к своему
культурному наследию вообще и к собственному языку в особенности. В
результате подобных подвижек в общественном сознании, в социальной
психологии и в общественно-политической жизни страны в союзных и ав­
тономных республиках СССР были приняты законодательные акты о госу­
дарственном языке (или языках) каждой из них.
Советская языковедческая наука оказалась не готовой к такому повороту
событий: занятая вопросами, вытекавшими из усиленно насаждавшейся, якобы
марксистской доктрины о сближении и грядущем слиянии языков, она никогда
не касалась проблемы официального языка. Неудивительно поэтому, что
социолингвистам пришлось в этом плане начинать практически с «нулевой
отметки», а законы о языке, нередко принимаемые республиканскими пар­
ламентами в спешке и без столь необходимой в таких случаях научной
проработки, во многих случаях оказывались, мягко говоря, весьма далекими
от совершенства.
Мировой опыт решения сложнейших языковых проблем, в том числе,
естественно, и проблемы официальных языков, необычайно обогатила практика
тех стран, которые возникли на развалинах колониальных империй после
второй мировой войны. Одной из этих стран является Индия, которая уже
накопила немалый (почти полувековой) опыт реализации концепции официаль­
ного языка на всех уровнях.
Подход к проблеме государственного языка в Индии был весьма своеоб­
разным. Хотя на всем протяжении эпохи колониализма единственным реальным
государственным языком здесь оставался английский, лучшие умы, прежде
всего выдающиеся деятели национально-освободительного движения, уделяли

ЯЗЫ К В КОНСТИТУЦИИ ИНДИИ

53

значительное внимание разработке концепции ее будущего раштра-бхаша
(национальный, или государственный, язык).
Современники, остро чувствовавшие потребность своего времени, были
единодушны в том, что также раштра-бхаша для Индии может быть только
хинди, однако в вопросе о том, каким быть хинди, их позиции кардинально
различались. Раджа Шивапрасад ( 1829—1895), например, считал, что при
переходе на графику нагари нет необходимости отказываться от арабо­
персидских заимствований, составляющих, как известно, специфику урду на
лексико-семантическом уровне. Диаметрально противоположную позицию по
вопросу о лексическом составе хинди занимал раджа Лакшман Синх (1826—
1896): в отличие от Шивапрасада он придерживался того мнения, что единствен­
ным источником пополнения лексики хинди может быть только санскрит как
язык, в наибольшей степени соответствующий духу хинди.
В противоборстве этих двух мнений в подходе к лексическому составу
хинди — линии раджи Шивапрасада и линии раджи Лакшман Синха — пос­
ледняя в конце концов одержала верх, и произошло это во многом вследствие
того, что линия на санскритизацию хинди была развита и закреплена благодаря
усилиям Бхаратенду Харишчандры (1850—1885) и его современников — писателей,
поэтов, драматургов, издателей и общественных деятелей, заложивших основу
периода просветительства в литературе хинди 1.
Просветительская программа Бхаратенду Харишчандры и его совре­
менников, направленная на освобождение индийского общества от средневе­
ковой рутины и замкнутости, включала также борьбу за превращение хинди
в раштра-бхаша страны. И это была не просто мечта, некая утопия,
оторванная от жизни. Она имела под собой вполне реальную, прочную основу
в языковой практике того времени, ибо то языковое образование, которое
сформировалось на базе диалекта каурави (область Дели-Мертха), а если
быть более точными — на базе столичного, делийского его говора, уже со
времен позднего средневековья разнесенное по всей Северной Индии
паломниками, купцами и чиновниками, стало активно использоваться в качестве
привычного средства межобластного и межэтнического общения.
С другой стороны, концепция раштра-бхаша хинди была своеобразной
реакцией на привилегированное положение другой, противостоящей хинди
литературной формы — урду, которая (так решили колониальные власти)
стала правопреемницей персидского языка и единственным языком судоп­
роизводства в Северной Индии. Эти две литературные формы — урду и
хинди, в которых реализовывался единый в своей основе народно-разговорный
язык, в общественном сознании соотносились с различными религиозными
общинами: урду — с мусульманской, хинди — с индусской, что лингвистической
в своей основе проблеме неизбежно придавало конфессиональную окраску.
К последней четверти XIX в. противостояние урду и хинди, претендовавших
на статус самостоятельных языков, стало четко осознаваемой реальностью
не только языковой ситуации, но и общественно-политической жизни Северной
Индии. К тому же периоду, т. е. к последней четверти XIX в., относится и
возникновение первых добровольных общественных организаций, ставивших
своей целью пропаганду и распространение хинди и графики нагари2.
Прочные основы движение, выступающее в защиту и во имя хинди,
получило лишь к концу этого периода, когда в 1893 г. в священном Каши
(Бенаресе) было основано «Нагари прачарини сабха» (НПС — «Общество по
пропаганде [ графики] нагари»), ставшее своеобразным столпом и организующим
центром хинди андолан («движения во имя хинди»). Оно послужило своеоб­
разным эталоном для многочисленных подобных организаций, которые во
множестве стали возникать во всех концах данного ареала — от Бихара до
Раджастхана3. Тенденция к разобщению и обособлению литературных форм
единого языка, таким образом, постепенно становилась ведущей.
Из сферы собственно лингвистической и культурно-просветительской
движение в защиту и распространение хинди скоро распространилось и на

54

В. А. ЧЕРНЫШЕВ

область политики. Это нашло выражение, в частности, в том, что благодаря
усилиям его поборников, прежде всего из НПС, хинди уже в 1900 г. получил
доступ в суды низшей инстанции Соединенных Провинций в качестве языка
делопроизводства — в ту сферу, где до того монопольное положение занимал
урду. Это было первым шагом в практической реализации концепции раш­
тра-бхаша.
Показательно, что в том же, 1900 г. в Бенаресе был основан журнал
«Сарасвати» (названный так в честь богини мудрости и красноречия), который
начал активную деятельность по унификации хинди, а десятью годами позже
в Аллахабаде была создана «Хинди сахитья саммелан» (ХСС — «Конференция
литературы хинди») — организация, которая вскоре, перехватив лидерство и
инициативу у НПС, становится ведущей силой хинди андолан.
В отличие от других организаций, свою пропагандистскую деятельность
ХСС подкрепляла продуманной организационной работой, направленной на
создание разветвленной сети учебных центров, которые стали для ХСС
своеобразной кузницей кадров для расширения и углубления деятельности
ассоциации.
Однако влияние ХСС этим не ограничивалось. Она задавала тон в
деятельности всех других организаций, поскольку вокруг нее группировались
наиболее влиятельные литераторы и ученые-социологи, лингвисты и литера­
туроведы хинди 4.
Подход же самой ХСС к вопросу о том, каким быть хинди, в значительной
(если не в решающей) мере определяется тем, что ее руководство с самых
первых дней существования ассоциации было тесно связано с деятелями,
проповедовавшими так называемое «индусское возрождение». Так, первым
президентом ХСС был избран Мадан Мохан Малавия (1861 — 1946) — основатель
Banaras Hindu University, видный общественный деятель, чье руководство
сразу же придало ассоциации характер политической организации, действующей
во имя хинди, а идейным руководителем ХСС до конца своих дней оставался
Пурушоттамдас Тандан (1882—1962), чья линия оказала решающее воздействие
на выработку языковой политики в независимой Индии.
Однако справедливости ради следует отметить и другое обстоятельство:
наряду с тенденцией к разобщению и противопоставлению литературных
форм кхари боли продолжала действовать и диаметрально противоположная
тенденция — к сближению и даже слиянию двух литературных форм единого
языка, тенденция, которая получила новый импульс с приходом к руководству
национально-освободительным движением Мохандаса Карамчанда Ганди
(1869—1948).
Гуджаратец по национальности и родному языку, свободно владевший
английским, в своей повседневной практике общения с массами Ганди обычно
использовал ту форму языка, которая была свободна от крайностей обоих
литературных стилей и которую он называл хиндустани — словом, мало
общего имеющим с терминологией, ибо в предшествующий период — в течение
всего XIX и в начале XX в.— английские (да и не только английские)
исследователи использовали его как абсолютный синоним урду.
На протяжении всей своей деятельности Ганди повторяет мысль, которая
прозвучала в его речи и за несколько недель до его гибели, в конце января
1948 г.: «Хиндустани должен стать лингва франка — раштра-бхаша — Индии» 5.
Ганди, однако, не только не ограничился разработкой концепции хиндустани,
но и предпринял усилия, чтобы реализовать ее в масштабах всей Индии, с
тем чтобы заложить основы для превращения хиндустани в раштра-бхаша,
добровольно принятый всеми народами страны. С этой целью Ганди выдвинул
идею создания обществ по пропаганде хинди в иноязычных провинциях
страны. В соответствии с этим замыслом в 1918 г. в Мадрасе была основана
«Дакшин бхарат хинди прачар сабха» (ДПС — «Южноиндийское общество по
пропаганде хинди»), ставшая своего рода «первой ласточкой» этого движения.
В последующие годы подобные общества стали возникать в различных

ЯЗЫ К В КОНСТИТУЦИИ ИНДИИ

55

областях за пределами хиндиязычного ареала: в Керале, Карнатаке, Гуджарате,
Ориссе, Махараштре, Ассаме, Бенгалии, Андхре6.
Кульминационным пунктом в развитии событий вокруг проблемы хинди—
урду—хиндустани явилась сессия ХСС, проходившая в Абохаре (Пенджаб) в
декабре 1941 г. В противовес лозунгу Ганди, направленному на развитие
хиндустани как своеобразного синтеза хинди и урду, абохарская сессия
приняла резолюцию о том, что хинди и урду ХСС рассматривает как
отдельные, самостоятельные языки и, в принципе не возражая против упот­
ребления понятия хиндустани , в своей практической деятельности использует
и пропагандирует только хинди.
Это было началом конца: решение абохарской сессии ХСС как бы ставило
точку в борьбе, развернувшейся в конце 30-х — начале 40-х годов вокруг
проблемы будущего государственного языка Индии. «Проводимое одними
сознательно, с намерением разъединить индийский народ в борьбе с
империализмом, другими — слепо, с благими целями объединить Индию, это
движение... привело к... усилению националистической, конфессиональной и
пр. враж ды ...»7
Издававшаяся Ганди газета «Хариджан севак» («Служитель хариджанов»),
не только пропагандировавшая, но и активно использовавшая хиндустани,
стала объектом насмешек со стороны как защитников хинди, так и поборников
урду, поскольку хиндустани, по их мнению, «представляет собой произвольную
смесь хинди и урду, в которой невозможно усмотреть ни принципов, ни
норм, ни идеала» 8. Конечно, деятельность Ганди — как пропагандистская, так
и практическая — на какое-то время все-таки ослабила конфронтацию между
хинди и урду, однако снять ее окончательно оказалась не в состоянии,
поскольку сближению литературных форм кхари боли противодействовал ряд
объективных факторов: политических, лингвистических, социально-психо­
логических, культурно-исторических и т. д.9
Эпоха хиндустани закончилась вместе со смертью Ганди (1948). На смену
ей пришла эпоха хинди, которая знаменует собой новый этап в истории
языковой политики в Индии. Сторонники хинди во главе с Пурушоттамдасом
Танданом, образовав своеобразную «группу давления» в Учредительном соб­
рании, развернули активную деятельность за признание хинди в качестве
официального языка. Во многом благодаря их усилиям хинди был провозглашен
официальным языком Индийского Союза: статья 343 (пункт 1) Конституции
гласила: «Официальным языком Союза является хинди в письме деванагари» 10.
Неоднозначной была реакция на этот шаг как в самой Индии, так и за
ее пределами. Крайне негативно, в частности, был расценен данный акт в
индологических кругах Советского Союза, что нашло выражение в одной из
первых публикаций по этому вопросу п. Для урду было отведено место лишь
в Приложении VIII к Конституции, содержавшем перечень основных языков
Индийского Союза (в то время их насчитывалось 14, позже эта цифра
выросла до 15). Таким образом, линия ХСС в языковой политике, направленная
на признание хинди и урду в качестве отдельных языков, получила зако­
нодательное оформление.
Вместе с тем, хотя и став достоянием истории, концепция хиндустани
нашла все же отражение в тексте Основного закона страны — в специальной
директиве (ст. 351), которая, возлагая на центральное правительство обязанность
содействовать делу распространения и развития хинди, предписывала «обес­
печить его обогащение, не нарушая при этом духа языка, путем усвоения
форм, стиля и выражений, у п о т р е б л я е м ы х в я з ы к е х и н д у с т а н и »
(с. 234; разрядка моя.— В. Ч.), хотя это ни в коей мере не означало признания
хиндустани, а воспринималось не более как напоминание о безвозвратно
ушедших днях, когда концепция хиндустани была столь популярной.
Однако содержание специальной директивы не исчерпывалось этим: рас­
сматривая хиндустани как своеобразный «лексико-грамматический каркас»
того языка, который принят в качестве официального, с использованием

56

В. А. ЧЕРНЫШЕВ

всего того, что имеется «в других языках Индии, указанных в Приложении
VIII», директива вместе с тем намечала и генеральное направление, по
которому должно идти пополнение лексического состава языка, а именно
« п у т е м з а и м с т в о в а н и я во всех случаях, когда это необходимо или
желательно, слов, в п е р в у ю о ч е р е д ь и з с а н с к р и т а , а затем уже
из других языков» (там же; разрядка моя.— В. Ч.).
Утверждая хинди в качестве официального языка Индии, создатели
Конституции, будучи реалистами, в пункте 2 той же статьи 343 определили
то место, которое отводится английскому языку в жизни страны: «...в течение
пятнадцатилетнего периода со дня введения в действие настоящей Конституции
а н г л ийс к ий язык п р о д о л ж а е т и с п о л ь з о в а т ь с я для всех
о ф и ц и а л ь н ы х ц е л е й Союза, для которых он использовался непосред­
ственно до введения в действие Конституции» (с. 230; разрядка моя.— В. Ч.).
Таким образом, Конституция страны провозглашала и закрепляла ( по
крайней мере, на последующие полтора десятилетия) политику практического
билингвизма в деятельности государственного аппарата и в других жизненно
важных сферах, что, несомненно, на мой взгляд, знаменовало победу здравого
смысла над лингвистическими амбициями в решении одного из важнейших
вопросов жизни индийского общества.
Введенная как временная мера — на период в течение 15 лет,— политика
практического билингвизма на общеиндийском (а вслед за ними — и на
штатовском) уровне проявила поразительную живучесть. Не сбылось проро­
чество, высказанное Ганди в октябре 1917 г.: «...необходимость в английском
для [ ведения] общегосударственных дел в Индии будет очень незначительной,
если будет вообще. ...Английский не сможет стать государственным языком
Индии. Предоставить ему такое место будет равнозначно введению в стране
эсперанто» п.
Кстати, создатели Конституции предусмотрели и такую возможность: видимо,
полной уверенности в том, что для перехода к официальному монолингвизму
достаточно будет полтора десятилетия, у них не было. Именно этим обсто­
ятельством, думается, можно объяснить то, что в пункте 3 указанной статьи
Конституции говорится: «Независимо от каких-либо положений настоящей
статьи парламент может законом предусмотреть применение английского и
по истечении указанного пятнадцатилетнего периода» (с. 231—232).
Создатели Конституции предусмотрели также и процедуру, которая должна
предшествовать переходу с английского на хинди в сфере официального
делопроизводства (ст. 344), а именно: во-первых, по истечении пяти лет со
дня введения Конституции приказом президента учреждается специальная
комиссия, в обязанность которой входит представление рекомендаций президенту
относительно более широкого применения хинди в официальном делопроизвод­
стве и соответственно ограничения использования английского в данной
сфере; во-вторых, избирается специальный парламентский комитет, в обя­
занность которого «входит рассмотрение рекомендаций комиссии... и пред­
ставление доклада президенту о своих заключениях по ним» (с. 230).
Действительно, в 1955 г. была создана комиссия по официальному языку.
В докладе президенту она высказалась за перевод официального делопроизвод­
ства на хинди 13, и эта рекомендация позже была поддержана и парламентским
комитетом 14, однако дальнейшее развитие событий показало обоснованность
мер предосторожности, предусмотренных создателями Конституции: по мере
того как приближался установленный Конституцией срок перехода на хинди,
все более ясной становилась нереальность этой задачи. Поэтому уже накануне
истечения названного срока, в 1963 г., парламент, с санкции президента, в
полном соответствии со статьей 349 Основного закона («Специальный порядок
принятия некоторых законов, относящихся к языку»), принял закон, по
которому английский м о ж е т использоваться для официальных целей и
после 1965 г.15
Тем не менее в 1965 г. была все-таки предпринята попытка провести в

ЯЗЫ К В КОНСТИТУЦИИ ИНДИИ

57

жизнь предписание Основного закона о переводе на хинди всего официального
делопроизводства в центральных ведомствах страны. Эти шаги вызвали,
однако, такой накал страстей в стране, особенно на дравидийском юге и в
Бенгалии, что центральному правительству пришлось немедленно отступить:
предпринятая им попытка потерпела полное фиаско.
Современную форму придал языковой политике закон 1967 г., подтвердивший
практику билингвизма в официальной сфере.
Закон устанавливал, что английский д о л ж е н использоваться для целей
связи между центром и любым из штатов, не принявших хинди в качестве
официального языка; далее, закон устанавливал, что там, где хинди исполь­
зуется для целей коммуникации между штатами, один из которых не принял
хинди в качестве официального языка, любой документ, составленный на
хинди, должен сопровождаться английским переводом 16.
Провозгласив хинди официальным языком страны и предусмотрев сохра­
нение традиции при использовании английского языка в деятельности госу­
дарственного аппарата, создатели Конституции одновременно заложили в нее
принцип «официализации» языков и на уровне штатов.
Статья 345 ( «Официальный язык или язык штата») эксплицировала это
положение с предельной четкостью, отнеся проблему официального языка в
каждом из штатов полностью к компетенции его законодательного органа:
«...легислатура 17 штата может законом принять любой или любые из языков,
употребляемых в штате, или язык хинди в качестве языка или языков,
которые должны применяться для всех или для какой-либо из официальных
целей штата» (с. 232). Иными словами, учитывая многонациональный характер
страны и компактность заселения территорий отдельными народами (что,
кстати, нашло отражение и в административно-политическом делении страны),
создатели Конституции предусмотрели право каждого штата иметь собственный,
не совпадающий с общегосударственным, официальный язык, на котором
функционирует законодательное собрание данного штата и ведется (полностью
или частично) официальное делопроизводство в пределах штата. Вместе с
тем в той же статье в целях сохранения преемственности сделана важная
оговорка: законодательный орган штата вправе предпринять все, изложенное
выше, «при условии, что впредь до принятия легислатурой штата посредством
закона иного решения английский язык продолжает применяться для тех
официальных целей в пределах штата, для которых он применялся непос­
редственно перед введением в действие настоящей Конституции» (там же).
Вполне естественно поэтому, что штаты воспользовались таким своим
правом и приняли соответствующие законодательные акты, хотя хронологически
все это было весьма далеко от того, что именуют синхронностью, так как
их принятие даже в тех штатах, которые были созданы сразу же после
введения Конституции, растянулось почти на два десятилетия. Так, если в
Бихаре «Закон об официальном языке» был принят в 1950 г., сразу же вслед
за принятием Конституции 18, то в Керале принятие аналогичного акта
относится уже к 1969 г.19, а во вновь образованных штатах — еще к более
поздним срокам.
Процесс «официализации» языковой жизни штатов, таким образом, в
основном завершился к концу 60-х годов. Согласно законам, принятым
законодательными собраниями, официальными языками соответствующих штатов
провозглашались языки основной массы их коренного населения: ория — в
Ориссе (1954), тамили — в Мадрасе (штат Тамилнад, 1957), бенгали — в За­
падной Бенгалии (1966) и т. д. Исключением среди штатов этой категории
стал штат Джамму и Кашмир. Здесь, несмотря на то что языком подавляющей
части населения является кашмири (названный, кстати, и в Приложении VIII
к Конституции в числе 15 основных языков Индии), статус официального
языка штата был закреплен за урду, что явилось своеобразной данью традиции
и было сделано в целях сохранения преемственности, поскольку урду осу­

58

В. А. ЧЕРНЫШЕВ

ществлял функции языка официального делопроизводства и в колониальный
период.
В союзной территории Чандигарх, названной так по одноименному городу,
который вместе с тем является и административным центром (столицей) двух
разноязычных штатов, возникших в результате реорганизации 1966 г., панджабиязычного Панджаба и хиндиязычной Харьяны,— во избежание ослож­
нений официальным языком был провозглашен английский. По примеру
Чандигарха английский был принят в качестве официального языка и в тех
полиэтнических штатах, которые в последующие годы один за другим возникали
в северо-восточном регионе: Манипуре, Мегхалае, Нагаленде. Трипуре, Мизо­
раме и Аруначал-Прадеш.
Английский же стал официальным языком и штата Гоа на западном побережье
Индии, а также всех союзных территорий (за исключением Дели): Андаманских
и Никобарских островов, Дадра и Нагар-Хавели, Лакшадвипа и Пондишери.
Местные языки не были приняты здесь в качестве официальных либо из-за
неготовности к осуществлению подобных функций, либо — чаще — из-за опасности
возможных осложнений на почве языка. В результате своей «нейтральности»
английский, таким образом, стал эффективным средством решения проблемы
официального языка и предупреждения возникновения социальной напряженности
в полиэтнических штатах и союзных территориях Индии: тот факт, что статус
официального получил здесь язык хотя и неродной, но престижный и в равной
степени приемлемый для всех (и в этом смысле этнически нейтральный), ни
у кого не вызывал возражения, тем более протеста. Кроме того, чтобы сохранить
лингвистическую преемственность и избежать различной интепретации вносимых
законопроектов и принимаемых на различных уровнях законов и судебных
решений, создатели Конституции предусмотрели сохранение английского как
единственного рабочего языка деятельности высших судебных органов и конт­
рольно-ревизионных служб, а также на определенных, решающих этапах
функционирования законодательных собраний штатов. Этому целиком посвящена
ст. 348 («Язык, который должен употребляться в Верховном суде и в высшем
суде, а также для актов, законопроектов и т. п.»). Указанная статья содержит
три пункта. Пункт 1 гласит: «Независимо от вышеизложенных положений
настоящей части (имеется в виду часть XVII, посвященная вопросу об официальном
языке.— В. Ч.\ впредь до принятия парламентом посредством закона иного
решения
а) все производство в Верховном суде и во всех высших судах,
б) официальные тексты
(1) всех законопроектов и поправок к ним, внесенных или предложенных в
любой из палат парламента или в палате или в любой из палат легислатуры
штата,
(2) всех актов, принятых парламентом или легислатурой штата, и всех указов,
обнародованных президентом или губернатором, и
(3) всех приказов, правил, предписаний и обязательных постановлений местных
органов власти, изданных на основании настоящей Конституции или на
основании любого закона, изданного парламентом или легислатурой штата,
д о л ж н ы б ы т ь н а а н г л и й с к о м я з ы к е » (разрядка моя.— В. Ч.).
Таким образом, законодатели, выступая в парламенте страны или в
законодательном собрании штата на своем родном языке или на языке хинди,
тексты всех законопроектов и поправок к ним, согласно Конституции, обязаны
вносить на английском языке и точно так же, на английском, принимать
все законы. Это правило, как видно из подпункта 3, распространяется и на
все подзаконные акты (приказы, постановления и т. п.), которые принимаются
местными властями. И в этом вопросе, учитывая перспективу развития
языковой ситуации, создатели Конституции проявили гибкость, предусмотрев
возможность применения местных языков в перечисленных выше сферах при
непременном соблюдении, естественно, ряда условий. Так, пункт 2 указанной

ЯЗЫ К В КОНСТИТУЦИИ ИНДИИ

59

выше статьи, касающейся возможности использования местного языка в
высшем суде штата, гласит: «Независимо от подпункта „а“ пункта 1, губернатор
может, с предварительного согласия президента, разрешить применение языка
хинди или любого другого языка, употребляемого для любых официальных
целей штата, при производстве в высшем суде, основное местонахождение
которого находится в этом штате» (с. 233).
Внесение в Конституцию этого пункта диктовалось четко обозначившейся
после достижения независимости тенденцией к расширению использования
местных языков. Пункт этот не остался лишь декларацией. Прежде всего
это относится к использованию хинди в практике высших судов тех штатов,
которые входят в ареал его распространения. Так, в начале 70-х годов, в
полном соответствии с Конституцией страны, губернаторы Уттар-Прадеш,
Бихара и Мадхья-Прадеш, с согласия президента страны, санкционировали
употребление хинди в высших судах этих штатов. Однако использование
хинди в этой сфере имело факультативный характер, поскольку все документы
на хинди, направляемые в высший суд, будь то заявление, протокол или
какой-либо другой документ, должны были сопровождаться английским пере­
водом. Точно так же приговор, вынесенный на хинди, в обязательном порядке
сопровождался английским переводом, к тому же санкционированным соот­
ветствующим высшим судом 20.
О том, какими темпами идет процесс введения хинди как языка су­
допроизводства в верхнем эшелоне судебно-правовой системы штата, свиде­
тельствуют следующие данные: за целый год (1976/77) из всей массы дел,
проходивших через высший суд штата Мадхья-Прадеш, на хинди было
принято лишь 35 распоряжений, в высшем суде штата Раджастхан —
1 приговор и 10 распоряжений, а в высшем суде штата Бихар — всего 4 (!)
распоряжения 21. Иными словами, в высших судах даже тех штатов, которые
входят в хиндиязычный ареал, по-прежнему господствует английский.
Принимая во внимание трудности, связанные с использованием хинди в
судебно-правовой системе Индии, Совет штатов в 1976 г. учредил специальный
комитет с целью изучения возможности употребления хинди для ведения
протоколов и вынесения приговоров в Верховном суде страны, однако решения
этого комитета, имея рекомендательный характер, естественно, остались лишь
на бумаге. Поэтому весьма знаменательным является день 25 ноября 1977 г.,
когда высший суд штата Уттар-Прадеш, располагающийся в Аллахабаде,
впервые в истории Индии вынес приговор и отдал распоряжение на языке
хинди по делу, все судопроизводство по которому велось на этом языке 22.
Воспринимаемые скорее как лингвистический курьез, такие единичные
акты использования хинди в судах высшей инстанции не могут, тем не
менее, изменить существующей практики, и высшие эшелоны судебно-правовой
системы современной Индии по-прежнему функционируют на английском
языке.
Но как быть, если депутаты законодательного собрания того или иного
штата все же примут решение использовать официальный язык данного
штата для всех тех целей, которые перечислены в подпункте «б» пункта 1
указанной статьи?
Создатели Конституции предусмотрели и такую возможность, внеся в
статью пункт 3, которым предписывается: «Независимо от подпункта „б“
пункта 1, там, где легислатура штата предписала употребление какого-либо
языка, кроме английского, в отношении законопроектов, вносимых в легисла­
туру штата, или принимаемых ею актов, или указов, обнародуемых губер­
натором, или любого приказа, правила, предписания, или обязательного
постановления местных органов власти, упоминаемых в параграфе 3 этого
подпункта, перевод этих документов на английский язык, опубликованный
властью губернатора штата в Официальном вестнике этого штата, рас­
сматривается на основании настоящей статьи как официальный текст»
(с. 233—234).

60

В. А. ЧЕРНЫШ ЕВ

Однако наличие статьи об официальном языке страны и о возможности
принятия законов об официальных языках штатов вовсе не означает, что в
Основном законе игнорируются другие языки страны: Конституция содержит
и такие статьи, которые обеспечивают права нацменьшинств в использовании
их языков. Так, статья 347 («Специальное постановление в отношении языка,
на котором говорит какая-либо часть населения штата») гласит: «При наличии
соответствующего требования президент, если он пришел к убеждению, что
значительная часть населения какого-либо штата желает, чтобы употребление
языка, на котором оно говорит, было признано этим штатом, может дать
распоряжение, чтобы этот язык также был официально признан на всей
территории данного штата или на части его территории для таких целей,
которые он может определить» (с. 232).
Более того, в области культуры и образования статьей 29 «Охрана
интересов меньшинств» Конституции Индии предусмотрено, что:
«1. Любая группа граждан, проживающая на территории Индии или в
любой ее части, имеющая особый язык, письменность или культуру, вправе
сохранить их.
2. Ни одному гражданину не может быть отказано в приеме в какое-либо
учебное заведение, содержащееся на средства государства или получающее
помощь из государственных средств, только по мотивам религиозной, расовой,
кастовой принадлежности и языка или любого из этих мотивов» (с. 69).
Конституция страны открывает для меньшинств широкие возможности в
сфере культуры и образования, запрещая одновременно любую дискриминацию
по отношению к ним. Так, статья 30 Основного закона («Права меньшинств
открывать учебные заведения и управлять ими») гласит:
«1. Все меньшинства, как религиозные, так и лингвистические, вправе
открывать по своему усмотрению учебные заведения и управлять ими.
2. Государство, оказывая помощь учебным заведениям, не должно проводить
дискриминацию в отношении учебных заведений на основании того, что они
управляются религиозными или лингвистическими меньшинствами» (там же).
Демократизм индийской Конституции проявляется в том, что статья 350
(«Язык, которым необходимо пользоваться при подаче жалоб о нарушении
прав») предоставляет каждому гражданину право «подать жалобу о нарушении
его прав любому должностному лицу или власти Союза или штата на любом
языке, употребляемом в Союзе или в штате соответственно» 23.
В 1956 г., принимая во внимание выводы комиссии по реорганизации
штатов о неадекватности и неэффективности гарантий, предоставленных
меньшинством Конституцией 24, парламент специальным актом внес в Основной
закон страны две дополнительные статьи: 350 А («Учебные пособия на родном
языке в начальной школе») и 350 Б ( «Специальное лицо, занимающееся
делами лингвистических меньшинств»). Особое значение имеет статья 350 Б,
ибо она, по существу, предусматривает механизм реализации права гражданина
на обжалование действий любого должностного лица или органа. Статья
гласит:
«1. Президентом назначается специальное должностное лицо, занимающееся
делами лингвистических меньшинств.
2. Обязанностью специального должностного лица является рассмотрение
всех дел, относящихся к гарантиям, данным лингвистическим меньшинствам
на основании настоящей Конституции, и представление доклада президенту
относительно этих дел через такие промежутки времени, которые президент
может определить» 25.
В соответствии с данной статьей Конституции, в июле 1957 г. в составе
министерства внутренних дел страны был создан специальный отдел во главе
с комиссаром по делам лингвистических меньшинств. В отличие от других
подразделений названного министерства, отдел находится в г. Аллахабаде
(штат Уттар-Прадеш) и функционирует с октября 1957 г.25 Чиновники отдела
обследуют положение на местах, и, обобщив сведения, полученные от

ЯЗЫ К В КОНСТИТУЦИИ ИНДИИ

61

правительств штатов и от населения, комиссар ежегодно, начиная с июля
1958 г., представляет президенту доклад относительно дел, касающихся
лингвистических меньшинств, в том числе и использования их языков в
официальном делопроизводстве, включая законодательную деятельность. И
это важно, поскольку работа парламента страны, согласно статье 120 («Язык,
употребляемый в парламенте») Конституции, «ведется на языке хинди или
на английском языке». Вместе с тем той же статьей предусмотрено, что
«Председатель Совета штатов или спикер Народной палаты... может разрешить
любому члену палаты, который не владеет в достаточной степени языком
хинди или английским языком, выступать в палате на своем родном языке»
(с. 113).
Конституцией предусматривается также, на каком языке осуществляется
деятельность законодательных собраний в штатах. Статья 210 гласит: «...работа
в легислатуре штата ведется на официальном языке или языках штата, или
на языке хинди», причем спикеру законодательного собрания предоставлено
право «разрешить любому члену, который не владеет в достаточной степени
указанными выше языками, выступать в палате на своем родном языке»
(с. 155— 156)^.
Таким образом, за годы независимого развития Индия накопила богатый
опыт решения сложнейших языковых проблем, что не в последнюю очередь
связано с тем, как решался вопрос о языках в Конституции — основном
документе, заложившем основу языковой политики страны. Изучение зако­
нодательного опыта Индии поэтому имеет важное значение для любой страны,
сталкивающейся с аналогичными трудностями, в том числе и для бывших
республик Советского Союза, и для республик в составе Российской Федерации.
Многоликой и многоязычной стране удалось достичь впечатляющих успехов
в решении своих социолингвистических проблем, потому что, при наличии
огромного количества языков, в подходе к языковым проблемам она после­
довательно придерживается демократических принципов, как-то: предостав­
ление каждому штату права иметь собственный, отличный от английского и
хинди, официальный язык и вести на нем работу; предоставление любому
языковому сообществу страны права сохранять и развивать свой язык, а
лингвистическим меньшинством — права открывать собственные учебные за­
ведения и руководить ими при одновременном запрете дискриминации по
мотивам языка в отношении как отдельных лиц, так и учебных заведений
и т. д. Заслуживают внимания и те механизмы, которые разработаны в
Конституции с целью соблюдения
гарантий,
предусмотренных для
лингвистических меньшинств страны.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Е. П. Челышев. Литература хинди (краткий очерк). М., 1968, с. 90— 105.
2 R. R. Bhatnagar. The Rise and Growth of Hindi Journalism. Allahabad, 1947, p. 228.
3 В. А. Чернышев. Диалекты и литературный хинди. М., 1969, с. 14— 15.
4 J. J. Gumperz, J. D as Gupta. Language Communication and Control.— Language in Social
Groups. Princeton, 1971, p. 140.
М. K. Gandhi. Thoughts on National Language. Ahmadabad, 1956, p. 206.
6 В. А. Чернышев. Указ. соч., с. 31—32; J. D as Gupta. Language Associations in India.—
Language Planning Processes. The Hague, 1970; В. А. Чернышев. Добровольные общества по
развитию и пропаганде хинди.— Индия. 1985— 1986. Ежегодник. М., 1987.
7 В. М. Бескровный. Движение за государственный язык в Индии.— Советское языкознание.
1941, № 2, с. 187.
8 Хинди вало савадхан (Хиндиязычные люди, берегитесь). Каши, 2004 (1947), с. 274.
9 В. А. Чернышев. Динамика языковой ситуации в Северной Индии. М., 1978, с. 36.
10 Конституция Индии. М., 1956, с. 230. Далее ссылки на страницы Конституции — в тексте.
11 Я. К. Сосина. К вопросу о государственном языке в Индийском Союзе.— Очерки по новой
истории стран Среднего Востока. М., 1951, с. 18.
2 М. К. Gandhi. Op. cit., p. 4.
13 Report of the Official Language Commission, 1956. Delhi, 1957.
14 Report of the Committee of Parliament on Official Language, 1958. New Delhi,1959.

62

В. А. ЧЕРНЫШЕВ

15 The Official Languages Act (Act No. 19 of 1963). Delhi, 1986, p. 1.
16 The Official Languages (Amendment) Act 1967. New Delhi, 1967, p. 1.
,7 Легислатура — совокупность законодательных органов вообще (в стране, республике или
ш тате). В одних штатах Индии действует однопалатное законодательное собрание, в других —
две палаты.
18 Report of the Official Language Commission, 1956, p. 443.
19 S. Dwivedi. Hindi on Trial. New Delhi, 1981, p. 152.
20 K. JI. Ганди. Языковая политика в современной Индии. М., 1982, с. 102.
21 S. Dwivedi. Op. cit., p. 238, 240, 245.
22 К. JI. Ганди. Указ. соч.
23 Report of the States Reorganisation Commission. NewDelhi, 1955, p. 205—216.
24 K. JI. Ганди. Указ. соч., с. 147.
^
25 Report of the Commissioner for Linguistic Minorities (1st Report). Delhi, 1959, p. 1.

АКТУАЛЬНО
Патриотизм — это благороднейшее из чувств. Это даже не
чувство — это важнейшая сторона и личной и общественной культуры
духа, когда человек и весь народ как бы поднимаются над самими
собой, ставят себе сверхличные цели.
Национализм же — это подлейшее из несчастий человеческого
рода. Как всякое зло, оно скрывается, живет во тьме и только
делает вид, что порождено любовью к своей стране. А порождено
оно на самом деле злобой, ненавистью к другим народам и к той
части
своего
собственного
народа,
которая
не
разделяет
националистических взглядов.
Д. С. Лихачев

ВОСТОК 1993 № 6

ЦЕН ТРА Л ЬН О А ЗИ А ТСКИ Е

63

М ЕТАМ ОРФОЗЫ

ФОРУМ: НОВАЯ ГЕОПОЛИТИЧЕСКАЯ СИТУАЦИЯ
В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И ЕЕ ИМПЛИКАЦИИ ДЛЯ РОССИИ
От редактора. После распада СССР, обретения Казахстаном, другими
республиками бывшего советского Востока государственной независимости
в обширном, сопредельном Российской Федерации, регионе складывается
качественно новая геополитическая обстановка. Связанные с обновляющейся
Россией, другими республиками-государствами бывшего Союза многими
общими политическими, экономическими и иными проблемами, эти страны
начали самостоятельно определяться в отношениях друг с другом и с
внешним миром. Особенно интенсивно перестраивается сфера их отношений
с ближайшими и более отдаленными соседями, с которыми новообразованные
государства роднят многовековые этнические, религиозные и культурные
корни.
Буквально на наших глазах на огромной части евразийского пространства
происходит драматическая трансформация прежней системы-баланса
геополитических интересов значительного числа государств. Складываю­
щаяся здесь ситуация даже на первый взгляд не выглядит однозначной
ни по своим сегодняшним противоречивым тенденциям, ни, тем паче, по
ближайшим и более отдаленным перспективам-последствиям.
Выльется ли происходящая в Центральной Азии «встреча» гео­
политических интересов России, Ирана, Турции, в меньшей мере, очевидно,
Афганистана и Пакистана, и конечно же, Китая в очередной раунд
соперничества за сферы влияния? И если — да, то какие формы оно
может принять и каким может быть его исход?
По какому пути пойдут Казахстан, государства Средней Азии и
Азербайджан? Подвергнутся ли они исламизации, или там может ут­
вердиться какая-то разновидность «турецкой модели», ориентирующая на
секуляризм и на связи с Западом? Позволим себе заметить, что заявления
тех или иных руководителей о том, что их страны избирают ту или
иную модель развития, мало о чем говорят; это не вопрос свободного
выбора.
При каких условиях эти государства ( или часть из них) все же могут
предпочесть сохранение и углубление экономических, политических и иных
связей с РФ и в каких формах — в рамках СНГ или на двусторонней
основе? И вообще, насколько альтернативны или комплементарны сохра­
няющиеся старые и складывающиеся новые типы их связей с сопредельными
странами, сейчас, в обозримой перспективе? Или — если смотреть со
стороны России — при каких условиях возможно сохранение и развитие
ее союзнических отношений с бывшими союзными республиками региона,
в рамках СНГ или на двусторонней основе? Или хотя бы дружественные,
взаимовыгодные связи, но тогда на каком базисе или в рамках какого
типа объединения? ( Сравним с постановкой вопроса Нурсултаном Назар­
баевым о том, что можно прогнозировать по меньшей мере полдюжины
вариантов развития Содружества, полюса которого представляют собой

64

ФОРУМ

полный распад СНГ и углубленное развитие интеграционных процессов на
основе общих усилий всех членов Содружества.)
Или для Российской Федерации ее связи с бывшим советским Востоком,
быть может, являют собой те остающиеся от ее былой «великодержав­
ности» вериги, которые надобно сбросить незамедлительно, как балласт
в годину невзгоды, чтобы облегчить свое собственное нелегкое положение?
( Соотнесем это опять-таки с тезисом Н. Назарбаева об усилении европоцентричности России, Украины и Беларуси или же с идеей Ф. Миттерана
о создании европейской конфедерации Востока и Запада!) В данной связи
возникает еще один вопрос: является ли «евроазиатство» («евразийство»)
России чисто геополитическим или же еще и социокультурным качеством?
Далее. Насколько обоснованны нередко высказываемые в прессе мнения,
о том, что именно в Среднюю Азию (добавим для точности — и на
Кавказ) будет смещаться линия противостояния, которая разделяла Европу
на Запад и Восток, и что тем самым многонациональная и полиэтническая
Россия, имеющая значительное мусульманское население и самую протя­
женную с исламским миром границу, может оказаться на переднем крае
этого противостояния?
Вопросы, вопросы... ставящие, в свою очередь, перед современной Россией
(правопреемницей во многих отношениях и бывшего Союза, и даже
Российской империи, но все же не повторяющей по своим нынешним
геополитическим очертаниям ни первый, ни вторую) целый ряд непростых
вопросов, имеющих самое непосредственное отношение к комплексу проблем
национальных (государственных) интересов РФ, ее национальной (в том
числе экономической) безопасности на так называемом «исламском» на­
правлении ее внешней политики. Конечно, названные проблемы, подчеркнем
это, представляют собой часть более широких вопросов — поиска j восста­
новления (?!) пост«союзной» Россией опять-таки своей национальной ( куль­
турно-исторической, не этнической!) идентмчности, своего места и роли
(своей «ниши») в современном быстроменяющемся мире.
Плодотворное обсуждение этих вопросов в связи с обстановкой, скла­
дывающейся в Центральной Азии и в сопредельных странах/ группах стран,
возможно, по нашему мнению, лишь на принципах нового политического
мышления или — что, наверное, одно и то же — нанесколько подзабытых
нами «старых» и действительно «выстраданных» Россией принципах
цивилизованного общения между государствами и народами. Кстати, изна­
чально
задаваемая
заангажированность
участников
обсуждения
на
национальные интересы РФ нисколько, по нашему убеждению, не исключает
приверженности этим принципам. Более того, коль скоро провозглашен
курс на возвращение страны в русло развития мировой цивилизации,
создание в России современной ( рыночной) экономики и демократического
политического устройства (правового государства) предполагает следование
им.
Применительно к теме обсуждения эти принципы означают, как
минимум:
1) отказ во внешней политике от логики конфронтационности;
2) признание за каждым участником региональных процессов права
формулировать и отстаивать свои национальные интересы, разумеется
при соблюдении принципов и норм цивилизованного общения;
3) отказ от внешнеполитических игр с «нулевым результатом» вне
зависимости от «великости» или «малости» любой из взаимодействующих
сторон,
нацеленность
на
поиск
«ненулевого
результата»,
т.
е.
взаимоприемлемого или взаимовыгодного компромисса.
Организуя настоящее обсуждение, редколлегия и редакция журнала
исходили из того, что профессиональный разбор названных выше проблем,
став достоянием научной общественности, а через нее и тех политических
и деловых кругов России, которые способны оказывать влияние на

СИТУАЦИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И РОССИЯ

65

формирование и проведение внешнеполитического курса страны, позволит
ознакомить эти круги с имеющимися здесь и появляющимися возможностями
политического взаимодействия и торгово-экономического сотрудничества,
равно как и предупредить о назревающих или могущих назреть «узлах»
напряженности, нестабильности или конфликтности на этом участке
российских границ.
Отдавая себе отчет в том, что вынесенная на обсуждение тема
носит междисциплинарный характер, мы стремились к тому, чтобы в
нем приняли участие:
1) специалисты-страноведы, которые как бы играли за «свои» страны,
в той или иной мере вовлеченные в региональные процессы, и одновременно
соотносили их интересы в политической, экономической, культурной и
других сферах с соответствующими интересами России, выявляя тем
самым степень совпадения/несовпадения этих групп интересов в динамике
{сегодня/в ближайшей перспективе/в обозримой перспективе), с фиксацией
возможных альтернативных вариантов позиций сторон по отдельным
вопросам.
Эти
страны — Казахстан,
Кыргызстан,
Азербайджан,
Таджикистан,
Туркменистан,
Узбекистан, а также Иран,
Турция,
Афганистан и Пакистан;
2) специалисты по межгосударственным отношениям на Востоке, ко­
торые, оценивая с российских позиций меняющуюся обстановку в Цент­
ральной Азии в целом, учитывали бы и интересы стран или групп стран,
затрагиваемых происходящими процессами {Индия, Китай, Арабский Восток,
а также, очевидно, Армения и Грузия);
3) религиоведы и культурологи, специалисты по исламу и арабо-исламской
цивилизации, которые оценивали бы ситуацию в регионе с точки зрения
протекания цивилизационных процессов, нынешнего состояния и хода диалого-взаимодействия двух цивилизаций-культур — евро-христианской и ара­
бо-исламской;
4) специалисты-международники, оценивающие происходящее в регионе
с российских позиций в контексте глобальных процессов, в том числе с
учетом возможных позиций таких геополитических величин, как США,
страны ЕС и Япония.
Помимо этого участникам обсуждения предстояло прояснить следующие
более конкретные вопросы:
1) взгляды сторон на предысторию ситуации в Центральной Азии;
2) видение геополитической обстановки в регионе «изнутри», с точки
зрения национальных интересов { прежде всего проблем национальной без­
опасности и торгово-экономического сотрудничества) каждой из сторон,
вовлеченных в процессы региональных изменений или затрагиваемых ими;
3) наиболее вероятные шаги-реакции каждой из сторон на возможные
изменения в регионе в результате действий других сторон;
4) наиболее вероятные сферы совпадения/несовпадения интересов отдель­
ных стран/групп стран с точки зрения возможностей политического,
экономического и иного сотрудничества;
5) наиболее вероятные зоны повышенной напряженности или не­
стабильности внутри региона или по его периметру;
6) пути и способы смягчения или «снятия» в зародыше возникающих
или могущих возникнуть конфликтов или хотя бы их локализации/«за­
мораживания» {до лучших времен), включая шаги по предотвращению или
затруднению формирования в регионе замкнутых группировок {на этниче­
ской
или
конфессиональной
основе?!) — потенциальных
источников
региональной и глобальной нестабильности;
7) возможные формы-рамки взаимодействия и сотрудничества государств
региона и сопредельных стран, в том числе в той или иной степени
альтернативные и/или комплементарные {идея Н. Назарбаева о тюрк­
ско-славянском содружестве, впрочем не исключающего — видимо, в случае
3

Восток, № 6

66

ФОРУМ

ее неприятия — и возможности возникновения содружества тюркских го­
сударств; предложение Хашеми-Рафсанджани об образовании в будущем
«Организации государств Каспийского моря» в составе Ирана, России,
Туркменистана, Казахстана и Азербайджана; начавшая реализовываться
инициатива Турции о создании Черноморской зоны экономического сот­
рудничества, включающей прилегающие или близкие к этому морю госу­
дарства и т. д.).
В дискуссии согласились участвовать: В. Я. Белокреницкий ( ИВ РАН),
О. 77. Бибикова {И МЭИ И РАН), Б. С. Ерасов, И. Д. Звягелъская, А. В.
Кива, А. В. Малашенко, В. Н. Москаленко (все — ИВ РАН), С. П. Поляков
(МГУ), С. В. Солодовник (Центр международных исследований, МГИМО
МИД РФ), Н. А. Ушакова (ИМ ЭПИ РАН), В. Н. Уляхин, Т. JI. Шаумян
(оба — ИВ РАН). Роль ведущего согласился взять на себя член редколлегии
журнала, заместитель генерального директора ЮНИДО Э. Е. Обминский.
Следует, пожалуй, остановиться еще на нескольких моментах, имеющих
отношение к настоящему обсуждению.
Дискуссия задумывалась в форме заочного «круглого стола». Однако по
мере поступления материалов становилось ясным, что она не укладывается
в его рамки, все более превращаясь в своего рода форум — широкое
обсуждение научно и практически животрепещущей темы, изначально не
обусловленное определенной позицией. Форум — так и назвали мы, не
мудрствуя, родившийся жанр научного обсуждения. И дело тут не только
в академических традициях не связывать себя заранее с какой-либо одной
точкой зрения. Характер обсуждаемых вопросов, по нашему мнению, таков,
что ограничивать обсуждение обоснованием одной, пусть даже выглядящей
вполне «правильной», позиции мы не вправе ни по профессиональным, ни
по общегражданским соображениям. Задача ведь в том, чтобы выявить
объективный механизм возникновения сложившейся ситуации, наличные и
возможные тенденции ее развития, весь веер открывающихся здесь воз­
можностей.
Материалы обсуждения могли бы увидеть свет год назад. Тезисы —
сценарий его, — изложенные выше, были разосланы авторам-участникам в
апреле 1992 г., и к концу июня того же года тексты их выступлений
поступили в редакцию и были переданы ведущему. Ничто, казалось, не
могло помешать их появлению в очередном номере журнала (№ 6, 1992).
Однако в редакции не учли возможных негативных последствий, связанных
с длительной загранкомандировкой ведущего обсуждения. Тексты выступ­
лений попали в редакцию лишь в марте текущего года, изрядно попу­
тешествовав маршрутами служебных командировок их владельца: Москва
— В ен а — Алма-Ата — Стамбул — Москва. В данной связи приносим наши
извинения участникам дискуссии и читателям.
Все же случившееся имело, на наш взгляд, и свои позитивные стороны:
материалы как бы подверглись «проверке на прочность» и выдержали ее К
Конечно, последнее слово тут принадлежит читателям, и все же отметим,
что возвращенные авторам тексты с просьбой «„освежить", если в том
есть необходимость», не подверглись сколько-нибудь существенной переделке;
коррективы затронули лишь событийную канву. И это естественно.
Задача подобных дискуссий не в том, чтобы отслеживать ход текущих
событий или перипетии текущей политики. Она иная — снабжать, пов­
торим это, политические и деловые круги страны, способные оказывать
влияние на формирование и проведение ее внешнеполитической линии, их
«штаб-квартиры» «информацией к размышлению», т. е. выводами и обоб­
щениями концептуального и/или стратегического свойства. Облегчать
выработку постоянно обновляемого набора вариантов-прогнозов развития
ситуации в Центральноазиатском ( или каком-нибудь ином) регионе и
вокруг него и выдвижение на этой основе адекватной стратегии ( набора
стратегий) России на этом направлении ее внешней политики в условиях

СИТУАЦИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И РОССИЯ

67

реформирования экономического и политического устройства страны. Это,
в свою очередь, способствовало бы предотвращению или сведению к минимуму
импульсивно-импровизационных, а то и просто «поступательно-возвратных»
реакций российских политиков на быстро меняющуюся обстановку в
регионе, на различные «ходы» заинтересованных сторон — государств Цен­
тральной Азии и их соседей, а также геополитических сил глобального
масштаба.
© 1993

А. В. ГУДЫ М ЕН КО

С РОССИЕЙ ИЛИ БЕЗ?
© 1993

В. Н. УЛЯХИН

Внезапный конец московской власти в Центральной Азии оставил там зияющую
политическую и духовную пустоту. Новыми источниками экономического,
культурного, военно-стратегического, геополитического света и тепла часто
называют то «турецкую модель», то «экономическое чудо» Японии и Южной
Кореи, то умеренные исламские автократии арабских стран Персидского
залива, то еще что-либо. Но почти всегда забывают о другой модели, сила
которой превосходит все остальные. Имеется в виду Россия.
Экономическое будущее Центральной Азии во многом зависит от успеха
или провала экономических реформ, которые проводит сейчас правительство
России. Бывшие республики Советского Союза, ныне независимые государства,
переходят на путь рыночного развития, и их хозяйственная политика становится
вторичной, «отслеживающей», как теперь принято говорить, политику России.
В какой мере рыночные преобразования могут отразиться на геополитической
ориентации Центральноазиатского региона?
При изучении и сопоставлении экономического опыта различных стран
вопрос состоит не только в том, что существуют определенные ( апробированные
по крайней мере двумя-тремя декадами) формы и методы стимулирования
рыночной трансформации в промышленности и агросфере, но и в том, что
формы и методы, выработанные в многоукладной рыночной экономике, как
правило, не могут дать соответствующего немедленного эффекта в хозяйстве,
длительные годы развивавшемся в нерыночных координатах или игнорирующем
социокультурный уровень и исторический генотип общества.
На территориях центральноазиатских республик продолжают и по сей
день работать предприятия ранее союзного подчинения. Среди них далеко
не все еще перешли под юрисдикцию новых государств. Возможен ли отрыв
от единых процессов на все еще общем экономическом пространстве СНГ?
Ведь бывшие союзные республики — как сиамские близнецы, их денежное и
товарное кровообращение лишь частично автономно. Они не могут существовать
в совершенно разных жизненных ритмах: одни — идти к рынку, а другие —
от него. Но когда к стремительным экономическим реформам оказывается
неготовым само гражданское общество с присущей ему социальной структурой,
то возникают тромбозы, способные парализовать экономику там, где во
множестве стыкуются общие системы. Рассчитывать приходится только на
самих себя, и прежде всего на свою собственную, построенную еще по
общесоюзному
плану
государственную
экономику,
государственные
предприятия, которые тесно взаимосвязаны.
В любой предпринимательской сфере успех предприятий или фирм зависит
не только от усилий каждой хозяйственной единицы, но и от общего
руководства их взаимодействием. В России с самого начала реформ 1992 г.
были, видимо, переоценены возможности микроэкономической адаптации
3*

»

68

ФОРУМ

бывших союзных предприятий к новым условиям. Освободив цены, но никак
не позаботясь об укреплении межхозяйственных связей, государство перевело
экономику в другой мир, пока еще очень далекий от мира реального рынка.
Неуправляемость экономики в условиях свободы цен приводит к тому, что
вместе со спадом производства растут неплатежи, которые к середине 1992 г.
в СНГ превысили 3 трлн. руб. Несмотря на экстренно осуществленное
взаимное погашение долгов, кредитные вливания и т. п., размер неплатежей
к началу 1993 г. оставался на том же высоком уровне. Если на макроуровне
сама по себе свобода цен была воспринята как шаг к рынку, то на микроуровне
происходил разлад не только материальных, но и финансовых связей между
предприятиями. Спад производства и неплатежи вели к углублению кризиса:
сокращается производство — нечем платить, а нечем платить — приходится
меньше производить.
При сокращающемся производстве государство, стараясь всех облагоде­
тельствовать, выпускает все больше денег. Раскручивается инфляционная
спираль. Инфляция неизбежно обессмысливает производство, но делает деньги
очень доступными в спекуляции и перепродаже. Деньги поэтому перестают
связываться с продуктом труда, престиж последнего падает. Рост же инфляции,
преподносимый под видом либерализации цен, вряд ли можно считать реформой
или приближением к рынку. Это просто отказ от контроля над экономическими
процессами.
Естественная реакция в таких условиях — поскорее выпрыгнуть из единого
с Россией экономического пространства, а в крайнем случае — и из СНГ.
Ведь если план российских реформ провалится, то это может оказаться не
только финансовым поражением, но и разгромом политическим, потому что
неограниченная, в случае краха экономического курса России, инфляция,
переросшая в гиперстагфляцию, может быть остановлена лишь внеэко­
номическими, т. е., попросту говоря, диктаторскими методами. И вряд ли
диктатор, в котором в этом случае появится необходимость, ограничит свои
полномочия борьбой с инфляцией и вообще экономическим кризисом; он
наверняка попытается восстановить силой бывшую империю, навести порядок
в хозяйственно разрушенных к тому времени центральноазиатских государ­
ствах, ранее входивших в СССР.
Другой фактор, активизирующий центробежные тенденции,— разрыв
сложившихся экономических связей, который губит экономику региона. Хо­
зяйственные связи всегда были самым слабым местом бывших союзных
республик, и не столько развал Союза привел к разрыву этих связей, сколько
распад и дезорганизация хозяйственных связей способствовали развалу Союза.
Система централизованного планирования и дотирования потерпела крах, но
не была заменена новой системой, ориентированной на рынок. Хозяйственные
договоры с российскими и иными поставщиками становятся не дороже той
бумаги, на которой они написаны. Освобождение цен без гарантий для
договаривающихся сторон усугубляет это положение, так как любой штраф
за невыполнение договора легко компенсируется повышением цен поставляемой
продукции.
В июне 1993 г. президент Казахстана Н. А. Назарбаев выступил с
инициативой по реализации до сих пор неиспользованных возможностей
экономической интеграции в СНГ. Суть его инициативы — в развитии сот­
рудничества и взаимосвязи не столько на высшем правительственном, или
так называемом координационном, уровне, сколько на уровне самого
производителя, бизнесмена, агрария. На нынешнем этапе развития Содружества
политическая верхушка той или иной республики — далеко не безупречный
проводник интересов национальной экономики, бизнеса, в самой природе
которого заложен интернационализм, или вненациональность. У экономики
свои законы, у политической борьбы — свои. В складывавшихся веками
демократических обществах эти законы более или менее гармонируют друг
с другом. Но в республиках, едва порвавших с коммунистическим прошлым,

СИТУАЦИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И РОССИЯ

69

а порой и не вполне порвавших с ним, ситуация иная. Поэтому необходимо
поощрять инициативу снизу и ограничивать политическое влияние правительств
на экономические связи между бывшими советскими республиками. Такова
суть новых инициатив казахстанского президента, в чем-то перекликающихся
с тэтчеровско-рейгановской доктриной развития экономики.
Необходимость хозяйственного роста диктует если не полное возобновление,
то, во всяком случае, координацию экономических планов новых централь­
ноазиатских государств наряду с сохранением общего экономического пост­
советского пространства. В этом свете инициатива Н. А. Назарбаева не
выглядит чем-то экстраординарным, поскольку главная проблема СНГ всегда
состояла в отсутствии механизма экономической координации между госу­
дарствами Содружества. Новый интеграционный механизм мог бы стать
серьезной альтернативой бесконечным согласованиям наверху, которые не
достигали низового уровня отдельных предприятий и отраслей промышленности.
Для интеграции «снизу» предлагается, например, создание союза национальных
компаний и акционерных обществ; объединение усилий для инвестиционной,
научно-технической и информационной деятельности; разработка долгосрочных
межгосударственных программ развития базовых отраслей промышленности;
согласование проектов взаимных поставок оборудования, энергоресурсов и
материалов для обеспечения нормального функционирования предприятий;
разработка единой правовой и нормативной базы стандартов, общих норм и
требований в области охраны окружающей среды и кооперации предприятий;
сохранение специализации промышленных предприятий и развитие прямых
научно-технических связей в промышленности и т. д.
С помощью этих мер можно было бы хоть как-то поддержать разрушающееся
экономическое постсоветское пространство. Однако предложения казахстан­
ского президента встретили противоречивую реакцию в других странах СНГ.
Что же касается России, то она отказалась брать на себя долги российских
предприятий Казахстану. Все средства, направленные в Россию на закупку
оборудования или полученные от продажи казахстанского сырья, оказались
замороженными на счетах в российских банках, и платежи между Казахстаном
и Россией фактически прекратились. Предприятия в Казахстане не могут
получить деньги за отгруженную в Россию продукцию и не в состоянии
закупить у российских поставщиков необходимое оборудование и материалы.
В результате предложения Назарбаева по развитию интеграции в СНГ на
уровне отдельных предприятий и отраслей не встретили поддержки. Встал
вопрос о введении собственной казахстанской валюты и переходе на эту
валюту в расчетах со всеми государствами Содружества.
В условиях развала сложившихся хозяйственных связей понятно стремление
центральноазиатских государств каким-то образом дистанцироваться от эко­
номического хаоса в доме северного соседа, во всяком случае изменить
ориентационную политику, сделать ее многоаспектной и одновременно урав­
новесить этнокультурный дрейф в сторону восточных «истоков» военно-стра­
тегическим союзом с Россией. В какой мере эти две разнонаправленные
тенденции будут гармонировать и в какой конфликтовать друг с другом,
покажет время. Самостоятельное экономическое и политическое развитие
Центральной Азии только начинается. Фактически мы имеем дело с личинкой
или куколкой зарождающихся обществ, по виду которых стараемся определить,
как будет выглядеть та бабочка, которая выпорхнет на белый свет.
Один из необходимейших атрибутов суверенной государственности в любой
освободившейся стране (обычно достигаемый ценой благосостояния одного
или двух поколений) — это собственная денежная единица. Какие-то перс­
пективы у центральноазиатских денег есть. Они, быть может, будут даже
более устойчивыми по сравнению с валютами других стран СНГ, потому
что будут обеспечиваться значительным сырьевым и экспортным потенциалом:
золотом, хлопком, газом, ураном, цветными металлами, теперь даже нефтью,
а также дешевой природной электроэнергией горных рек, солнца и ветра.

■

70

ФОРУМ

Правда, устойчивость денежной единице придают не природные богатства, а
расширенное производство товаров и услуг. И здесь появляются основания
для беспокойства.
Ведь сегодня рубль почти на порядок сильнее денежных единиц всех
остальных республик СНГ, имеющих собственную валюту. Другое дело —
валютный союз, в котором (наподобие, например, западноевропейского)
республики могли бы использовать для взаиморасчетов как одну единую,
так и несколько национальных валют. Соглашение о таком союзе было
подписано в августе 1993 г. Оно предусматривало два варианта создания
единой валютной системы. Согласно первому, в переходный период в
рублевой зоне сосуществуют все виды денежных знаков (в России — рубли
образца 1993 г., в Таджикистане — российские рубли выпуска до 1993 г.,
в Казахстане — российские рубли 1993 г. с национальной символикой или
маркировкой и т. д.). Причем в течение этого периода любая республика
была вправе выбрать: оставаться ли ей дальше с российским рублем или
ввести собственную валюту. В первом случае существовавшая практика
корреспондентских счетов во взаиморасчетах отменялась бы. И на основе
платежного союза мог бы возникнуть реально, а не декларативно союз
экономический. Во втором случае открывался бы путь к установлению
фиксированного курса национальных валют к рублю.
Выдвинутые в ноябре 1993 г. условия вхождения стран СНГ в «рублевую
зону нового типа» вынудили последние предпочесть второй вариант, т. е.
введение собственных валют. О введении национальной валюты тотчас же
заявили Казахстан и Узбекистан. Из шести республик, подписавших в
сентябре 1993 г. соглашение о создании «рублевой зоны нового типа» с
рублем, похоже, в скором времени останется одна Россия. Последствия
распада рублевой зоны как для «ближнего зарубежья», так и для самой
России, могут оказаться весьма серьезными. Ведь «ближнее зарубежье» —
по существу, единственный возможный рынок сбыта для ее товаров и
одновременно — важнейший поставщик сырья для российской экономики.
И вряд ли удастся в ближайшем будущем создать реально функционирующую
зону свободной торговли наподобие западноевропейской или североамерикан­
ской. Введение самостоятельных денежных единиц означает возникновение
реальных, а не декларированных государственных границ, тогда как зона
свободной торговли — это в первую очередь отсутствие всяких таможенных
барьеров.
Финансовая проблема, боязнь бюджетного дефицита и гиперинфляция
всегда были препятствиями на пути экономической интеграции стран СНГ.
Противоречива и политика самой России. Российский Центробанк видел
основную причину инфляции в излишнем финансировании бюджета, включая
чрезмерные субсидии центральноазиатским республикам. Весь вопрос в том,
как выработать такой механизм согласования экономической политики стран
СНГ, который позволил бы использовать рубль как расчетную единицу
платежного союза в рамках даже функционирующих национальных валют.
Сейчас уже становится ясно, что при их наличии межгосударственные расчеты
станут осуществляться на базе их котировки к рублю, как в странах «дальнего
зарубежья» — на основе их курса к американскому доллару.
Соглашение о валютной зоне отражает возрастающее понимание того, что
при сложившейся структуре хозяйственных связей центральноазиатский регион
будет отброшен на многие годы назад, если разорвет связи с Россией или
попытается создать им противовес в виде альтернативных связей с Турцией,
Ираном, Китаем и другими государствами:
каким бы несовершенным ни
было бы сотрудничество центральноазиатских республик с Россией, оно
все-таки лучше на данном этапе, чем разрыв экономических связей и
противодействие друг другу.
В сторону сближения с Россией работает и кризис самой идеи независимости,
которая в 1991 —1992 гг. была так восторженно принята республиками бывшего

СИТУАЦИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И РОССИЯ

71

СССР. На бумаге это независимые государства. На деле же правительства
многих из них не могут даже контролировать собственную территорию, не
говоря уже о создании предпосылок для самостоятельной экономики. Когда
разрушался союзный центр, оказалось, что нет никакого нового центра
притяжения в самих республиках, нет центра консолидации. Видимо, повто­
ряется история крушения последних мировых колониальных империй, когда
освободившимся колониям потребовались десятки лет, чтобы стать полно­
ценными независимыми государствами. Что касается бывших советских рес­
публик, то их связи с союзным центром были куда прочнее, чем, например,
у колоний Британской империи с метрополией, да и качественно эти связи
были совершенно другими. С Россией связаны представления о могуществе,
о силе, которая единственно может положить конец деструктивной стихии.
Бывшие союзные республики бессознательно начинают искать сейчас то самое
общее, которое было ими потеряно вместе с Союзом. Новые государства
начинают сознавать простую истину: 3 /4 века (а по сути куда больше) они
жили рядом друг с другом, были переплетены многочисленными узами и эти
узы нельзя игнорировать. Начинает работать инстинкт самосохранения, бьет
час новых интегральных структур, создаются новые предпосылки для реального,
а не фиктивного содружества...
До тех пор пока у бывших советских республик нет новой са­
моидентификации, пока не сформировалась еще полноценная национальная,
надэтническая ( а не националистическая) специфика, существуют бла­
гоприятные условия для авторитарных режимов.
Авторитаризм утверждал себя в Центральной Азии сам, так сказать,
явочным порядком. Президенты олицетворяют в себе исполнительную власть
с широкими полномочиями для проведения реформ. Логика поведения понятна.
Гражданского общества с представляющими определенные социальные слои
партиями в центральноазиатских республиках еще нет, и до того, как
возникнут развитые рыночные отношения в экономике, оно вряд ли может
сформироваться. Значит, компенсировать его отсутствие, заменить «националь­
ную идею» как консолидирующую силу и провести рыночные реформы
призван президент. (Опыт России и Украины, где парламент часто выступает
в оппозиции,— тому пример.)
Сейчас утверждение о том, что реформировать Центральную Азию можно
лишь в режиме авторитарного правления, звучит почти как аксиома. Отсюда
и курс на укрепление исполнительной власти (хотя у туркестанских правителей
ее всегда было больше чем достаточно). Примеры для подражания подбираются
соответственно — Южная Корея, Турция, Тайвань, Китай. Кажется, весь
зарубежный Восток за такой путь.
Однако в основе туркестанского авторитаризма лежит не столько рациональ­
ность выбора эффективной хозяйственной модели, сколько непроявленность
интересов основных социальных слоев общества. Процессы же, которые
сегодня там разворачиваются, разрушают эту социальную однородность и
непроявленность. Данные процессы заметны не столько в чисто количественных
показателях ( число собственников и впрямь в Центральной Азии пока невелико),
сколько в изменениях качественных. К последним можно отнести то, что не
только у новоявленных капиталистов, но и практически в глазах всего
населения центральноазиатских республик психология честного, немафиозного
предпринимательства сегодня дискредитирована. Богатство вызывает у
большинства не зависть и (или) почтительное уважение (чувства столь
естественные на Востоке, особенно в Турции, Южной Корее, Иране и даже
в Китае), а скорее жгучую обиду и ненависть. Былая социальная однородность
превращается не в нормальное социальное расслоение, структурируемое на­
рождающимся рынком, а в деклассирование и люмпенизацию. Если в России
в результате либерализации цен больше половины населения с доходом
вдвое-втрое ниже минимума оказалась отброшенной за черту бедности, то
в Средней Азии эта пропорция достигает 75—80%.

72

ФОРУМ

Как показывает опыт Турции, Южной Кореи и других НИС, не может
быть рыночного хозяйства без множества собственников — участников рынка,
а главное действующее лицо на нем — это средний класс. Одна из основных
характеристик создания рыночной экономики, быть может самая главная,—
это формирование среднего класса. В Центральной Азии происходит фактически
уничтожение и без того немногочисленного среднего класса, а структура
монопольной собственности консервируется по антирыночной модели. Рес­
публиканский госмонополизм хотя и остался без подпорки всесильного союзного
центра, но до сих пор обладает полным объемом властных полномочий. Под
ширмой децентрализации и приватизации в Центральной Азии полным ходом
идет монополизация хозяйственных структур, преобразующихся в тресты,
ассоциации и концерны. Туземная госбюрократия готовится к рынку, попутно
преобразуя государственный капитал в акционерный, попросту говоря, пере­
страивая монопольный госсоциализм в монопольный же госкапитализм.
Переход к рынку в условиях СНГ требует немалого времени для становления
новых товаропроизводящих укладов. На это время вполне мыслимо сохранение в
той или иной форме государственного регулирования. Здесь плох не сам принцип
государственного капитализма — в кризисные моменты он становится необходимым,
а отсутствие четкой целенаправленной хозяйственной политики, когда под разговоры
о рыночных реформах все-таки происходит возврат к административному управлению.
И азиатский опыт подтверждает, что государственное регулирование необходимо
именно как составная часть рыночной стратегии, а не ее замена.
Э. Е. ОБМИНСКИЙ. Несколько предварительных соображений относительно
моей роли ведущего. Я не без колебаний принял предложение редколлегии
журнала взять на себя эту роль. Ведущий — это и координатор обсуждения,
и одновременно комментатор, а значит, и носитель определенной, даже
иной, точки зрения, позиции. Отсюда проистекает возможность восприятия
ее как претензии на истину в последней инстанции. Должен в данной
связи подчеркнуть, что претендую здесь лишь на то, чтобы мою точку
зрения воспринимали так же, как и другие ,— вдумчиво, творчески, обращая
внимание на силу аргументов и ни на что более.
А теперь о выступлении В. Н. Уляхина. Вопрос поднят, конечно же,
кардинальный — важно только с самого начала определиться с терминами.
Что значит «с Россией» и что значит «без»? Это далеко не аксиоматичные
понятия. К сожалению, в выступлении этот вопрос как-то затерялся. В
результате мы видим развертку некоторых тенденций, но не получаем
изображения
В. Н. Уляхин в общем-то достаточно осторожен в своем ответе на
главный вопрос, ибо ни объективная реальность, ни материал, им освоенный,
не дают ему права на категоричность. О том, что ответ «даст время»,
можно легко догадаться. Но попробуем сосредоточиться на том, что ему
удалось сказать достаточно определенно. Действительно, уход в сторону
от эпицентра крушения самого гигантского общественного и геополитиче­
ского конгломерата XX в. является естественным импульсом для всех
желающих остаться на поверхности. Однако, по мнению В. Н. Уляхина,
далеко центральноазиатские государства уплыть не могут. «Большой
скачок» в рынок невозможен, вместо «среднего класса» широко ветвятся
различные варианты госкапиталистических монопольных структур на
фоне зачаточного гражданского общества.
Все это так. И тем не менее центральноазиатские государства
достаточно быстро извлекают уроки из происходящего. Главный, пожалуй,
урок — ни в коем случае не бросаться в омут нестабильности, не­
терпимости. Трагические события в Таджикистане показали, что мимикрия
под демократию — наиболее опасное явление переходного периода. И нельзя
требовать от нынешних руководителей новообразованных государств-рес­

СИТУАЦИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И РОССИЯ

73

публик больше того, что они могут дать. А сегодня на их плечах лежит
тяжкий груз ответственности. Но четко прослеживается курс на столь
тесное хозяйственное и политическое сотрудничество с Россией, какое
окажется приемлемым для самой России, на достаточно осторожный выбор
партнеров из сопредельного зарубежья, на создание благоприятного климата,
для иностранного капитала.
Представляется, что при всех неприятных ощущениях, которые возника­
ют у демократов-интеллектуалов ( в хорошем смысле слова ) от всего,
напоминающего замашки вчерашнего дня, не следует предаваться эмоциям.
В политике, как и в шахматах, неподготовленные варианты, даже пере­
становка ходов, способны скомпрометировать любую плодотворную идею.
Центральная Азия должна иметь возможность оглянуться «окрест
себя». К великому сожалению, тот партнер, на которого хотела бы
равняться Азия, пока не в состоянии предложить ей что-либо членораз­
дельное. Вся беда в том, что Россия и сама не знает, хочет ли она,
чтобы были «с ней» или «без».

СОХРАНИМ ЛИ ТРАДИЦИОННЫЕ СВЯЗИ?
(К ВОПРОСУ О ПЕРСПЕКТИВАХ ЭКОНОМИЧЕСКОГО СОТРУДНИЧЕСТВА
РОССИИ С НЕЗАВИСИМЫМИ РЕСПУБЛИКАМИ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ)
© 1993

Н. А. УШАКОВА

Из круга проблем, предложенных для обсуждения, выделю вопросы, касающиеся
перспектив экономического сотрудничества центральноазиатских республик с
Россией. Оно представляется мне своего рода стержнем, обеспечивающим ба­
лансировку противоречивых внутри- и внешнеполитических, национальных,
религиозно-этнических и социальных сил, ключевым фактором противодействия
хозяйственной дезинтеграции региона, его раздел на сферы влияния.
В условиях нынешней политической и экономической нестабильности,
быстрого изменения многих, зачастую разнонаправленных, внешних факторов
вряд ли возможно однозначно оценить даже ближайшие перспективы эко­
номического сотрудничества России с республиками региона, не говоря
уже о долгосрочных. Можно лишь предполагать, что независимо от того,
к каким практическим результатам приведут усилия по созданию Эко­
номического союза государств СНГ, отношения России с центральноазиатскими республиками в ближайшие годы, видимо, будут развиваться
преимущественно на двусторонней основе. В 1992—1993 гг. Россия заключила
со всеми республиками региона долгосрочные Договоры о дружбе, сот­
рудничестве и взаимной помощи, подписаны также пакеты документов по
вопросам взаимодействия в экономической, политической, культурной, во­
енной, дипломатической областях. Такие соглашения, носящие более кон­
кретный характер, чем договоренности в рамках СНГ, позволяют, не
ущемляя суверенитета сторон, более четко определить их взаимные обя­
зательства и организовать контроль за их выполнением.
Приоритет двустороннего сотрудничества не означает отказа от многосто­
роннего взаимодействия, необходимость которого ощущается все более остро.
По оценке, приводимой президентом Казахстана Н. А. Назарбаевым, 85% спада
промышленного производства (его уровень в 1992 г. по сравнению с 1991 г.
сократился в Узбекистане на 6%, Казахстане — 15, Туркменистане — 17, Кыр­
гызстане— 27, Таджикистане — 24, в России — на 19%) — результат разрыва
традиционных хозяйственных связей в рамках бывшего Союза 2. О стремлении

74

ФОРУМ

к преодолению центробежных тенденций свидетельствуют и поддержка 12
республиками бывшего Союза инициативы Казахстана о создании меж­
правительственного совета по нефти и газу, и положительная реакция многих
республиканских ведомств на идею президента Н. А. Назарбаева о развитии
отраслевой интеграции — промышленников, энергетиков, аграрников и т. д.
(энергетики, нефтяники, газовики бывших союзных республик уже пошли на
сближение, делают шаги в этом направлении руководители сельскохозяйст­
венных отраслей и машиностроители государств СНГ и республик Закавказья),
и решения апрельской (1993) встречи глав правительств государств СНГ в
Минске о создании координационно-консультативного комитета и исполнитель­
ного секретариата СНГ и, особенно, договор об образовании Экономического
союза девятью республиками бывшего СССР, предусматривающий трехэтапное
развитие интеграционного процесса. Нельзя не замечать и усилий неправитель­
ственных структур, таких как Международный конгресс промышленников и
предпринимателей, по восстановлению нарушенных хозяйственных связей на
уровне предприятий, объединений.
Достаточно уверенно можно говорить и о наличии серьезных предпосылок
не только для сохранения, но и для расширения сложившихся связей,
вытекающих из глубокой интеграции бывших союзных республик в единый
народнохозяйственный комплекс, тесной взаимодополняемости структур их
производства и основных фондов. На некоторых моментах этой интеграции
применительно к центральноазиатским республикам остановлюсь особо.
Стратегия формирования единого народнохозяйственного комплекса,
начиная с 20-х годов, определяла основные параметры развития централь­
ноазиатских республик, как и других регионов СССР. Созданные здесь
отраслевые структуры не носили диверсифицированного характера и были
ориентированы — с учетом их природно-климатических условий — на аграр­
но-сырьевую специализацию в рамках этого комплекса, обслуживание в
первую очередь потребностей других республик, и в малой степени — на
экспорт. Отличительная черта хозяйственных структур республик региона —
их несбалансированность, диспропорциональность. Интенсивно развивалась
прежде всего добыча и первичная переработка сырья, развитие же обраба­
тывающих отраслей, особенно машиностроения, шло гораздо медленнее. Доля
центральноазиатских республик в общесоюзном выпуске металлорежущих
станков составляла всего около 7%. Их доля в добыче нефти почти вшестеро
превышала долю в производстве нефтеаппаратуры, а удельный вес в производ­
стве хлопка-волокна — более чем в девять раз долю в производстве хлопча­
тобумажных тканей3. По отдельным республикам эта разница была еще
выше. Деформированный характер производственных структур не позволял
в полной мере использовать созданную здесь достаточно мощную материаль­
но-техническую базу и имеющиеся трудовые ресурсы, постепенно увеличивая
отставание центральноазиатских республик от других регионов Союза. В
течение ряда лет им выделялись дотации из союзного бюджета, с 1990 г.
замененные субвенциями, носившими менее обезличенный характер. В
1991 г. доля субвенций в правительственных расходах Казахстана составляла
23%, Туркменистана — 21, Кыргызстана — 36, Узбекистана — 42, Таджикиста­
на — 44% 4.
Центральноазиатские республики с их небольшими объемами производства,
сильной зависимостью от поставок многих видов сырья и конечной продукции,
наличия в них рынков сбыта для своих товаров оказались наиболее жестко
включенными в общесоюзное разделение труда. Удельный вес ввезенной
продукции (включая импорт) в общем объеме потребления колебался от 19,2%
у Казахстана до 29,5% у Таджикистана (у России— 15,7%), а удельный вес
вывезенной продукции (включая экспорт) в общем объеме производства — от
11,0% у Казахстана до 21,6% у Туркменистана (у России— 10,7%)5. При
этом по всем республикам ввоз в межреспубликанском обмене отечественной
продукцией превышал вывоз (в наибольшей степени — у Казахстана и Уз­

СИТУАЦИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И РОССИЯ

75

бекистана). Только Казахстан и Туркменистан полностью обеспечены собствен­
ными топливно-энергетическими ресурсами (по запасам, а не по добыче, уровень
которой пока не покрывает внутреннего потребления). Узбекистан же,
Таджикистан и Кыргызстан значительную часть своих потребностей вынуждены
покрывать за счет межреспубликанского обмена, причем уровень этой
зависимости постоянно растет. Четыре республики (кроме Казахстана) ввозят
практически 100% проката черных металлов, леса; все пять республик в
очень высокой степени зависят от межреспубликанских поставок бумаги и
картона, автомобильных шин, удобрений, синтетической резины, пластмасс.
По продукции легкой промышленности доля ввоза из других республик в
потреблении колеблется от 31% у Узбекистана до 90% у Туркменистана6. Все
эти данные достаточно наглядно показывают количественные масштабы тех
трудностей, с которыми центральноазиатским республикам пришлось бы стол­
кнуться в случае резкого разрыва хозяйственных связей с другими регионами
бывшего Союза, прежде всего с Россией. Не менее серьезные последствия
он имел бы для них и в силу качественной специфики общесоюзного
разделения труда и участия в нем центральноазиатских республик.
Возникновение в республиках гигантских предприятий-монополистов, соп­
ровождавшее развитие межрегиональной специализации, создает, в случае
разрыва связей, дополнительную угрозу нормальному ходу воспроизводственных
процессов. Так, единственным источником снабжения Магнитогорского ме­
таллургического комбината рудой является Соколовско-Сарбайский ГОК, а
коксом — Карагандинский угольный бассейн. Комбинат же в свою очередь
является монопольным поставщиком металла Казахстану.
Производственные фонды в республиках формировались в соответствии с
общесоюзными стандартами, техническими и технологическими нормами, в
расчете на их восполнение и комплектацию в порядке межреспубликанских
поставок. Учитывая, что средний срок службы промышленного оборудования
в промышленности сегодня более чем в два раза превышает нормативный,
объем работ по ремонту и замене выбывающих основных фондов уже в
ближайшее время резко возрастет. Переключение закупок необходимой для
этого техники на альтернативные источники займет не один год и потребует
колоссальных затрат.
Ориентация производства на общесоюзный рынок определяла и подготовку,
размещение, структурные характеристики рабочей силы в республиках. Пред­
ставители титульных национальностей составляют лишь незначительную часть
всех занятых в современных секторах экономики центральноазиатских рес­
публик. На их долю приходится только 9,2% всех занятых в промышленности
Казахстана, 11,1% — Узбекистана, 10,9% — Таджикистана, 9 ,5 % — Турк­
менистана 7. Массовый отток русскоязычного населения в случае необратимого
свертывания хозяйственных связей с Россией поставил бы современные
отрасли промышленности на грань катастрофы. Уже сегодня эмиграция
работников нетитульных национальностей привела к остановке целого ряда
электростанций, текстильных и машиностроительных предприятий, к сокра­
щению нефтедобычи. Переориентация хозяйственных связей на западных или
иных зарубежных партнеров потребовала бы от республик непосильных затрат
не только на повышение квалификации работников до уровня, позволяющего
производить конкурентную на мировом рынке продукцию, но и на первона­
чальное обучение кадров для замены уезжающих рабочих нетитульных
национальностей.
Необратимый разрыв хозяйственных связей с центральноазиатскими рес­
публиками имел бы губительные последствия и для России. Недополучение
сырья и комплектующих изделий из Центральноазиатского региона грозит
закрытием предприятий, остановкой целых отраслей, массовой безработицей.
Уже сегодня в связи с недовыполнением Узбекистаном и Туркменистаном
обязательств по поставкам хлопка в Ивановской области остановлено более
400 текстильных предприятий, 30 тыс. человек остались без работы8. Не­

76

ФОРУМ

посильными для России окажутся и расходы по расселению и трудоустройству
русского населения, массовый отток которого неизбежен в случае резкого
свертывания хозяйственных связей.
Процесс переключения традиционных связей на альтернативные рынки,
характер и темпы которого в конечном счете определяются уровнем
производительности труда, для России будет протекать несколько легче, чем
для центральноазиатсих республик, но все же достаточно мучительно. Разрыв
по производительности труда с ведущими странами Запада у России, по
подсчетам Б. М. Болотина, в 1,31 —1,57 раза ниже, чем у центральноазиатских
республик (кроме Казахстана), но все же достаточно велик 9. Особенно важно,
что центральноазиатские республики, как и другие регионы бывшего Союза,
в ближайшие годы представляются наиболее реальными потребителями
российской машинотехнической продукции, от расширения экспорта которой
зависит и стабилизация внешней торговли в целом.
Глубина интеграции центральноазиатских республик в народнохозяйствен­
ный комплекс бывшего Союза, высокая взаимозависимость их национальных
хозяйств и экономики России создают лишь объективные предпосылки для
сохранения и дальнейшего развития сложившихся связей. Их реализация
зависит от целого комплекса экономических и политических факторов, в том
числе и от внешнеэкономической политики стран-партнеров.
После распада Союза центральноазиатские республики, отодвинутые
Россией на периферию ее внешнеэкономической деятельности, были вы­
нуждены активизировать усилия по диверсификации источников внешней
помощи для решения основных стратегических задач: 1) радикальной
перестройки деформированных производственно-экономических структур,
формирования диверсифицированных региональных хозяйственных комп­
лексов; 2) укрепления и диверсификации экспортного сектора (прежде всего
нефтегазовой и горнодобывающей промышленности, хлопкового хозяйства),
призванного обеспечить финансирование структурной перестройки и пер­
воочередных социальных программ; 3) обеспечения занятости населения,
сокращения безработицы, смягчения ее социальных последствий; 4) раз­
работки и реализации комплексных экологических программ. Если в конце
80-х — начале 90-х годов наиболее заметными зарубежными партнерами
центральноазиатских республик были соседние Турция и Иран, то к
середине 1992 г. богатейшие природные ресурсы региона, его выгодное
географическое положение, хорошая обеспеченность квалифицированными
кадрами, искреннее стремление республик к созданию благоприятного
инвестиционного климата привлекли внимание западных стран, Японии,
Китая, Южной Кореи, Индии и других государств.
Масштабы и характер этого сотрудничества пока не позволяют рас­
сматривать его в качестве реальной альтернативы системе экономических
связей с Россией и другими республиками бывшего Союза. Однако по многим
позициям в реализации основных блоков национальных стратегий развития
зарубежные фирмы уже заставляют потесниться Россию. Особенно заметно
это проявляется в топливно-сырьевых отраслях экспортного сектора, где все
большую роль начинает играть сотрудничество с американскими, английскими,
французскими, японскими, голландскими, канадскими, израильскими, турецкими
компаниями, в меньшей степени — с Ираном и арабскими нефтедобывающими
государствами. В ближайшее время России придется действовать в регионе
в новой для нее, высококонкурентной среде, что, естественно, предъявляет
более высокие требования к российским предприятиям-производителям и
внешнеэкономическим организациям. Многие из них не готовы к этому, что
сужает возможную сферу взаимодействия.
Диверсификация внешнеэкономических связей центральноазиатских рес­
публик, открывающихся мировому хозяйству,— вполне естественный процесс.
То, что Россия перестает быть безальтернативным партнером этих республик
по экономическому сотрудничеству,— отнюдь не трагедия, а проявление эко­

СИТУАЦИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И РОССИЯ

77

номической целесообразности. Важно не допустить снижения уровня связей
ниже критической отметки, за которой оно угрожает нормальному течению
воспроизводственных процессов в странах-партнерах в период перехода к
рынку.
В этих условиях исключительно важное значение приобретает выработка
Россией экономической стратегии и политики по отношению к республикам
Центральноазиатского региона, учитывающих их особое место в системе
геополитических и экономических интересов России. Пока что, в отсутствие
такой стратегии, концепция внешней политики России, разработанная
российским МИДом, на мой взгляд, не уделяет должного внимания отношениям
с «ближним зарубежьем» и не может служить основой для выработки мер
по сохранению и расширению сотрудничества с центральноазиатскими рес­
публиками в новых условиях. Хотя Россия постепенно отказывается от
прежнего патернализма в отношении бывших союзных республик, до истинно
равноправного и благожелательного сотрудничества еще далеко. Чего стоит
одна либерализация цен в России, в результате которой центральноазиатские
республики были вынуждены включиться в непосильную для них гонку цен,
или недавняя акция Центробанка России по обмену денежных купюр, про­
веденная без предварительного согласования с партнерами по СНГ. Весьма
жесткий характер носило и подписанное в сентябре этого года соглашение
о создании «рублевой зоны нового типа», что в конечном счете заставило
Казахстан и Узбекистан отказаться от участия в ней. Независимые государства
Центральноазиатского региона все еще продолжают рассматриваться скорее
как своего рода мост, призванный связать Европу (в том числе и Россию)
с Востоком, чем как самостоятельные субъекты международных экономических
отношений.
Торгово-экономические связи с республиками региона приобретают все
более фрагментарный характер, а долгосрочные интересы обеих сторон часто
приносятся в жертву соображениям текущей выгоды. В этой связи представ­
ляется, что курс России на признание внешнеэкономического характера
отношений с бывшими союзными республиками с соответствующим распро­
странением на них тарифных и нетарифных методов регулирования, включая
лицензирование и квотирование экспорта, продиктованный вполне понятным
желанием сократить текущие потери в межреспубликанской торговле, должен
быть скорректирован применительно к центральноазиатским республикам ввиду
их особой значимости для России. Видимо, можно было бы поставить вопрос
о льготном характере таможенных пошлин и о неприменении в отношениях
с ними квотирования и лицензирования экспорта, использование которых,
сопровождающееся усилением всякого рода бюрократических рогаток, негативно
влияет на все еще сохраняющееся у республик стремление к сотрудничеству
с Россией. Именно в таком направлении идет реинтеграционный процесс
между Россией и Казахстаном, намеревающимися в ближайшее время сократить
перечень товаров, подлежащих тарифному обложению, отменить таможенный
контроль для граждан обеих стран, что создает основу для образования
таможенного союза. Одним из элементов механизма, регулирующего эко­
номические связи, могло бы стать создание российскими предприятиями и
объединениями торговых домов или ассоциаций, ориентированных на сот­
рудничество с Центральноазиатским регионом.
Расширение прямых связей между предприятиями-производителями также
открывает путь к переходу от взаимных претензий к совместному решению
проблем, одинаково важных и для России, и для центральноазиатских республик.
Новые возможности развития сотрудничества, основывающегося на прямых
связях, возникают в ходе конверсии российских оборонных предприятий. Так,
недавно 23 учредителя, среди которых предприятия ВПК Ульяновской области,
Национальная газовая компания «Казахгаз» и др., создали совместную ком­
панию, первым крупным проектом которой станет производство на оборонных
предприятиях Ульяновска нефтегазодобывающего оборудования для Казах­

78

ФОРУМ

стана, не уступающего американскому по своим технологическим харак­
теристикам. Эффективный путь укрепления связей — участие республик в
реализации интересующих их проектов на территории государств-партнеров.
Таджикистан, например, намерен участвовать в освоении Западно-Сибирского
топливно-энергетического комплекса путем поставок трансформаторов и ка­
бельного оборудования в обмен на поставки российской нефти. Кроме того,
в Сургут для бурения и обслуживания скважин направляются бригады
таджикских нефтяников.
Важное место в механизме сотрудничества должно занять и улучшение
порядка расчетов между республиканскими центральными банками. Хорошие
перспективы для активизации экономического взаимодействия с централь­
ноазиатскими республиками открывает участие российских предприятий в
реализации здесь совместных проектов с турецкими и иранскими фирмами.
К сожалению, возможности трехстороннего сотрудничества, развитие ко­
торого отвечало бы интересам всех участников, Россией практически не
используются.
В любом случае использование тех или иных форм сотрудничества
должно рассматриваться под углом зрения долгосрочных интересов России,
создания предпосылок к формированию единого евразийского экономического
пространства. Пока же даже вполне естественный процесс поиска госу­
дарствами Центральноазиатского региона новых партнеров по сотрудниче­
ству в лице своих южных соседей часто рассматривается не с точки зрения
изыскания возможных путей подключения к нему, а прежде всего в плане
того, представляет ли «мусульманское возрождение» опасность для
стабилизации ситуации в регионе. Россия с ее многонациональным насе­
лением, среди которого мусульмане занимают далеко не последнее место,
нуждается сегодня в координации своих усилий с мусульманскими госу­
дарствами для решения проблем, одинаково волнующих и Восток, и Запад,
в том числе проблемы возрождения Центральноазиатского региона и его
интеграции в мировое хозяйство.
Э. Е. ОБМИНСКИЙ. Действительно, болезненный разрыв связей не только
не приостановлен, но и продолжается... Конечно, многие по этому поводу
не только не сокрушаются, но и радуются: мол, чем скорее развалится
это «навязанное сверху» разделение труда, тем лучше. Не потому ли в
недавнем прошлом российское правительство отмахивалось от вопросов
на эту тему, как от назойливой мухи? Но взглянем на эту проблему
несколько глубже. Так уж и впрямь разрыв связей послужит свободе выбора
и демократии? На мой взгляд, здесь скорее будет действовать закон
отрицания отрицания: развал связей ставит местных производителей
перед тотальным выбором — рухнуть или в предельно сжатые сроки
«выпрыгнуть» на другую орбиту ( перепрофилироваться, переориентировать­
ся и т. д.). Но для выживания в чрезвычайной ситуации вызываются к
жизни и чрезвычайные меры. Как пишет академик АН Казахстана Тумебай
Ашимбаев, «как и все страны СНГ, Казахстан в настоящее время находится
в гуще экономического кризиса с непредсказуемыми последствиями. В этих
условиях необходима вынужденная жесткая централизация управления эко­
номикой. Можно назвать это „зажатием кулака“» 10. Вот к чему приводит
бездумное и безоглядное разбрасывание того, что должно было самым
бережным образом использоваться в интересах укрепления свободы и
демократии.
Не убежден в правоте автора, подчеркивающего, что сотрудничество
с Россией «будет развиваться преимущественно на двусторонней основе».
Думается, что если действительно будет развиваться сотрудничество, а
не конфронтация, то многосторонние его аспекты будут неизбежно играть
крайне важную роль.

СИТУАЦИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И РОССИЯ

79

ЛОГИКА РАЗВАЛА, ИЛИ
ПОСЛЕДСТВИЯ РАЗВАЛА СССР СКАЖУТСЯ ПОЗДНЕЕ
© 1993

С. П. ПОЛЯКОВ

Принципиально важный для понимания всей складывающейся ситуации вопрос —
СССР распался или его развалили? Система типа СССР, основанная на
едином, нерасчлененном пространстве, при мощнейшем репрессивном аппарате
и одной из двух сильнейших армий мира, определяющих глобальную ситуацию,
самостоятельно самоликвидироваться не может. Нужен импульс, дающий
начало процессу дезинтеграции.
Импульс развала исходил из так называемого «центра» и начался с
ликвидации СЭВа и Варшавского договора. Естественная необходимость
рационализации экономических структур в СЭВе и политических реформ в
Варшавском пакте была — из-за непрофессионализма прежнего руководства
страны — просмотрена, и победили политические амбиции «новых», но таких
же непрофессиональных политиков. Исключения вроде генерала Ярузельского
уже не могли противостоять центробежным процессам; никто не хотел за­
думываться об экономических последствиях игр с политикой.
Точно такой же процесс повторился и применительно к СССР. В роли
советского Ярузельского выступил только Н. Назарбаев. Его голос не был
услышан. Более того, все и везде было направлено на изоляцию Н. Назарбаева...
Сценарий развала, правда, не предвещал (опять-таки по непрофессионализму
и по незнанию политиков, и не только в СССР) катастрофических эко­
номических и политических последствий. Возобладали все же амбициозные
цели уничтожения противостоящей системы-соперника при отсутствии
понимания ее места в общемировых стабилизационных процессах. Евразийские
интересы во внимание приняты не были. Не был учтен и общий кризис,
выражающийся в противостоянии «Север—Юг».
Разрушив «Восток» (СССР), «Запад», похоже, до сего дня не понял, что
лоскутное одеяло в виде «нового зарубежья» или СНГ не в состоянии
противостоять экстремистским группам «Юга» и собственно «Востока» —
Японии и Китаю. Последние получили прекрасные условия в виде свободного
пространства, дешевой рабочей силы, сырья и решения острейшей проблемы
перенаселения (Китай). Пока, кроме очень острых «конфликтных ситуаций»,
Западная Европа от развала СССР ничего не получила. Радость США по
поводу разрушения противостоящей системы также преждевременна. Пос­
ледствия не просчитаны. Пример тому — события в Югославии.
С вышеизложенных позиций я рассматриваю и все остальные предложенные
вопросы.
Новообразованные страны находятся в тотальном кризисе.
В политической сфере кризис проявляется в общесоюзном раздвоении
власти (официальная и реальная), которая продолжает оставаться «советской».
Сменились лишь вывески.
В социальном плане — полная незащищенность человека. Индивиду не
гарантируются: сохранность его, пусть и условной, без юридического офор­
мления, собственности; неприкосновенность личности; политические права —
их просто нет (при «азиатском способе производства» только государство в
виде «организованной ирригации» — К. Маркс — может обеспечить право на
труд); охрана социума от внешних врагов; политический порядок в стране.
В экономическом плане — отсутствие каких бы то ни было бюджетных
средств, кроме поступлений от государственных предприятий, мощности ко­
торых работают с убывающей нагрузкой в связи с разрывом прежних
производственных связей. Это снимает вопрос о возможности инвестиций
государства в сельское хозяйство, без чего оно просто не в состоянии
функционировать на минимально необходимом уровне. Распродажа сырья —

80

ФОРУМ

дело недолгое. Сейчас еще пока работают «социалистические» основные
средства, но их ресурс невелик. Бартерные сделки при рекультивации мел­
котоварного производства (его следствие в условиях Средней Азии — сокра­
щение поступлений доходов от хлопка) продовольственную проблему не
решают. Как следствие этого — отсутствие денег на содержание армии, милиции
и других властных структур, как и предполагалось, привело к анархии и
разгулу мафиозных структур (в первую очередь — наркомафии). Нет денег
и системы для обеспечения стабильности общества.
Расчет на помощь извне, в рамках ОЭС — наивен. Для Ирана, Турции
и Пакистана сотрудничество с новообразованными государствами означает
возможность решить проблемы получения сырья, места для «грязных техно­
логий» и, даже для них, дешевой рабочей силы. Только Казахстан, пожалуй,
способен на равных конкурировать со странами-учредителями. Новые госу­
дарственные образования, бывшие республики СССР, добровольно приглашают
к себе конкурентов. Не составляет исключения и Россия. Аналогов этому
нет во всей мировой практике.
Конфликт в Центральной Азии неизбежен. У всех государств разные
интересы. Китай боится активизации ислама как политической системы и
не заинтересован в росте благосостояния и политической активности цент­
ральноазиатских государств — это может послужить примером для Синьцзяна
и усилить сепаратизм в западных районах Китая вообще, а в Тибете в
частности. Турция заинтересована в сферах приложения свободного капитала
в свободной (пока) от конкурентов зоне и получении сырья. Для Ирана —
нежданная возможность микромонополизации торговли энергоносителями; тур­
кменский газ покупать «задешево» и продавать «задорого». Ирану надо
прибрать Туркмению к рукам, дабы избежать роста туркменского сепаратизма
в северной части Хорасана.
Россия. Ее интересы в Средней Азии — особая тема, требующая специального
разговора. Здесь лишь отмечу, что вся предшествующая деятельность
правительств СССР и России (эти понятия в Средней Азии — синонимы)
демонстрировала и демонстрирует полный и кондовый дилетантизм по всем
направлениям и по всем ведомствам.
По какому пути пойдет Казахстан? Если руководство республики не
сумеет договориться с Россией, то объективно обречет себя на противостояние
русского «Севера» и казахского «Юга». Политические амбиции и непро­
фессионализм дипломатии могут этому способствовать в большой мере. Может
Казахстан попытаться вести независимую политическую линию, но... нет
кадров и опыта, нет армии, нет валюты. Нет, наконец, просто денег. Может
широко открыть двери западному капиталу (очень вероятный вариант) и
прозябать на уровне благополучной «третьемирской» страны до очередного
регионального или глобального кризиса. Войти в число развитых стран ему
не дадут. Во всех случаях Казахстану надо быть барьером или для «Юга»,
или для «Севера».
На общегосударственном уровне отношения России с центральноазиатскими
государствами в настоящее время практически не развиваются. Производители
дефицитнейшего сырья — хлопка — диктуют свои условия и пользуются
российской армией и российскими пограничниками. Из-за непонимания общей
ситуации российское правительство, во-первых, ничего не делает для осво­
бождения от «хлопковой удавки», на которой держат российский текстиль,
и, во-вторых, создания условий для сохранения среднеазиатского рынка
российских товаров.
Нельзя с одинаковой меркой подходить ко всем среднеазиатским государ­
ствам. Они очень разные. Наиболее независима Туркмения. Главные ее
козыри — газ, хлопок, нефть и Каракумский канал, что дает возможность
снимать социальную напряженность; нет и дефицита земли для мелкотоварного
производства и индустриального (о его уровне не говорю) производства зерна.
Две трети его количества, необходимого для потребления, Туркмения

СИТУАЦИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И РОССИЯ

81

производит сама. В целом она представляет наибольший интерес для
«дальнего зарубежья». В промышленность Туркмении в предразвалочный
период «за спасибо» сделаны громадные инвестиции из общесоюзного
(российского) фонда. Туркменское руководство полагало, что при помощи
западных фирм строящиеся объекты будут закончены и начнут давать
прибыль. В первое пятилетие (это наиболее оптимистический вариант)
работать на этих предприятиях должны «приезжие — русскоязычные».
Зависимость от России будет выражаться в техническом обеспечении старой
техники. Очевидно кризисное состояние со специалистами, так как собст­
венная подготовка кадров в ближайшее пятилетие нереальна. Полное
отсутствие производства бытовых товаров. Местные русские проводником
российской политики быть не могут. Они выполняют роль вспомогательного
подразделения, не имеющего социальной организации.
Таджикистан в его сегодняшнем состоянии не способен существовать
как самостоятельное политическое образование. В нем в наибольшей мере
сосредоточены все пороки азиатской формации при отсутствии главного
действующего звена — армии. Последняя, как отмечалось, обеспечивает в
азиатских государствах не только внешнюю безопасность, но и порядок
внутри страны. Без армии, которая играет важнейшую роль в жизни
азиатского государства как единственная организованная сила, власть пере­
ходит в руки мафиозных структур и наступает анархия... Мафиози становятся
цветом общества и легальными бизнесменами. Поскольку собственных
средств к существованию у Таджикистана недостаточно, надо искать «спон­
сора». У России есть опыт подобного «спонсорства» — Ирак. Возможен и
жесткий диктат со стороны России — применение экономических санкций
и вывод своих войск с территории республики. Если армию оставить, то
уменьшится возможность оппозиции (как реакция на экономические санкции)
примкнуть к Ахмад-шаху Масуду. В этом случае, при Ахмад-шахе, демократии,
даже в исламском понимании, не будет и в зачаточном состоянии. В качестве
выхода из такой ситуации — мандат ООН на управление территорией.
Вопрос один — надо еще найти желающего на должность мандатория.
Последний вариант — поглощение всей или части территории Таджикистана
Узбекистаном.
Выбор для таджиков достаточно широк. В любом варианте напряженность
сохранится, а разница состоит лишь в системе контроля напряженности и
конфликта. Такую постановку контроля очень любят американцы. Их лозунг —
«конфликт нельзя снять, но его надо контролировать». «Контроль» выглядит
в виде локализации конфликта предоставлением подачек. Сохранится ли
Таджикистан как этнополитическое образование или нет, это уже мало
зависит от таджиков.
Разделение страны на «север» и «юг» стоит на повестке дня особенно в
свете последних событий. После «разборки» в Душанбе, независимо от ее
исхода, начнется выяснение отношений на уровне исторических микрообластей.
Пример Афганистана очень свеж. Любое вмешательство со стороны покоя
не принесет. Кто-то должен просто физически подмять весь конфликт под
себя. В таких случаях нужна или очень мощная структура, или интер­
национализация конфликта, что равнозначно.
Ситуация, складывающаяся в Таджикистане,— реальность в ближайшем
обозримом будущем и в других республиках. В Киргизии повторится Ош
(«север» — «юг»), обострится ситуация на юге Узбекистана. У узбеков, правда,
ситуация несколько лучше, чем в Таджикистане и в Киргизии,— больший
экономический потенциал благодаря наличию сырья, своих ресурсов. Тем не
менее в ближайшее время может активизироваться «афганский фактор» —
политическая дестабилизация на юге и узбеко-таджикский «межнациональный»
конфликт из-за земли. Не исключено, что памирские кыргызы будут требовать
вхождения в состав Кыргызстана.
Вопрос о Содружестве. О нем, как о родителях, вспоминают в трудную

82

ФОРУМ

минуту. Вспомнил и Таджикистан — попросил помочь армией. «Блудному
сыну» поначалу было отказано во внимании, но потом гнев был сменен на
милость, и армия предотвратила кровопролитие. В целом СНГ — это не тот
механизм, с помощью которого можно восстановить государство. По-старому
жить не хотят, по-новому — не могут, не умеют, а отсюда и нежелание.
СНГ — это крыша дома, у которого нет стен, ее держащих.
Тезис Н. Назарбаева об усилении европоцентризма России свидетельствует
о непонимании президентом Казахстана общей ситуации, изложенной выше.
Н. Назарбаеву, как и российскому руководству, необходимо уяснить хресто­
матийную истину: если Казахстан хочет быть цельной и стабильной частью
федеративного или какого-либо иного государства — для него теснейший союз
с Россией представляет собой объективную необходимость. Если Россия хочет
иметь покой и стабильность на южных границах любого — федеративного
или какого-либо иного государства, в составе которого она будет существовать,
она обязана учитывать интересы Казахстана в первую очередь.
Славянского единства не будет при руководителях теперешнего типа.
Не будет и среднеазиатского единства. Перспективы стабильности таких
образований малоутешительны... Пора понять власть предержащим в России,
что благополучие той части СССР, которая теперь называется Россией,
во многом, если не целиком зависит от ситуации к югу от Уральского
хребта. Кавказ ситуации не определяет и, кроме хлопот, никому ничего не
доставляет; другое дело — Казахстан. Напряженное положение с русским
населением будет и там и тут, но выход из него в Казахстане реален, а
на Кавказе — нет.
Модель Миттерана, на мой взгляд, в ближайшие десять лет — утопия...
Смещения линии противостояния «Север—Юг» куда бы то ни было не
произошло. Она на этом месте существует уже с XIX в., хотя впервые она
проявилась только в 1916 г. Это было восстание местных жителей, направленное
против их мобилизации во вспомогательные войска России. Царь посягнул
на «исламский образ жизни» и получил басмачество, продолжавшееся в
активной форме до 1941 г.
На Кавказе противостояние обозначилось несколько раньше — Кавказские
войны середины XIX в. Общая же граница противостояния где была, там и
осталась. Россия уже давно, со времен монголо-татарского нашествия, защищает
Европу от Азии. Просто Европа почувствовала «прифронтовую полосу» в
полную силу лишь с началом югославской трагедии и заволновалась. Боюсь, как
бы не поздно. Одна из величайших глупостей мирового сообщества — развал
СССР — в полной мере скажется несколько позднее, через год-полтора, а
может быть, и быстрее. Начало положено Грузией и Молдовой, а подхвачено
Таджикистаном.
Говорить о возможности какого бы то ни было серьезного влияния
«политических и деловых кругов России» на обстановку в Средней Азии —
просто наивно. Существующая «теневая» система просто этого не допустит.
Не случайно все структурные подразделения в научных учреждениях, в том
числе и вузы, имеющие отношение к Средней Азии (кроме археологов), или
ликвидированы, и их «полномочия» переданы на «места», или влачат жалкое
существование. В этом плане понятные благие намерения редакции и ред­
коллегии журнала не найдут адресата. Опыт последних двух лет еще раз
подтвердил существовавшие опасения. Можно сколько угодно предупреждать
о рецидиве душанбинских событий, и никакой реакции не будет. Все эти
«узлы напряженности» известны в «верхах» с 1984 г.
Несколько замечаний о принципах подхода.
Цивилизованные принципы межгосударственных отношений нереальны. По
крайней мере, должны быть цивилизованными две стороны, тогда еще есть
надежда на цивилизованность с третьим партнером. Договор на паритетных
началах выполняться не будет ни в России, ни в Средней Азии. Политика
непредсказуема даже на неделю вперед. Главы государств властвуют публично,

СИТУАЦИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И РОССИЯ

83

но не правят. Кроме всего, руководители среднеазиатских государств и
Казахстана справедливо не верят участникам беловежской сделки, считая ее
сговором «трех».
Вряд ли можно говорить о «возвращении страны в лоно мировой
цивилизации». Россия никогда не была в этом «лоне». Миф о капиталистическом
прошлом России создан или конъюнктурщиками, или невеждами. Россия
неоднократно пыталась вырваться из азиатских структур и перескочить в
европейские. Это ей в очередной раз не удалось...
Ответом на «посиделки трех» стал поиск среднеазиатскими государствами
системы защиты в виде участия в различных экономических (читай: воен­
но-политических) организациях Переднего Востока. НАТО позволяет ближне­
восточным государствам решать свои проблемы любым способом. Примеры:
Курдистан ( применение Ираком химического оружия при молчании европейской
общественности) и Афганистан — межгрупповые разборки (права человека не
в счет). Какое-то время эта система будет миндальничать с бывшими рес­
публиками, а потом укажет Таджикистану и Кыргызстану, во всяком случае
(у них нет сырья), на их место.
В современном мире новые государства еще долго будут оставаться
сырьевым придатком более развитых стран...
Важнейшая проблема — русскце в Средней Азии. Ни они сами, ни местные,
ни тем более российское правительства не понимают катастрофичности их
положения. Эти люди или должны уехать (куда?), или стать хотя и
квалифицированными, но безликими и бесправными «гастарбайтерами». Через
год-два их, возможно, заменят на турок или персов. Что будет потом — это
в Средней Азии никого не волнует.
В отношении евро-христианской и арабо-исламской цивилизаций. Эти
термины и по форме, и по существу себя уже изжили. Таких цивилизаций
просто нет. Есть цивилизация индустриальная: Европа, Северная Америка,
Япония и ряд примыкающих и стремящихся примкнуть к цивилизации стран.
В числе последних — и ряд бывших республик СССР. Цивилизации противо­
стоит традиционализм: Арабский Восток, Иран, Афганистан, Пакистан и
целый ряд других азиатских и африканских государств, которые живут или
за счет продажи сырья, или используя выгоды стратегического положения.
Это две диалектические противоположности, определяющие движение (неважно
в данном случае — какое) мирового сообщества. То, что называют исламской
цивилизацией в современном мире,— не что иное, как типичное выражение
традиционализма.
Предложенные для обсуждения вопросы — очень широкие. Однозначные и
краткие ответы на них дать невозможно. Каждый требует большой разработки.
Некоторых вопросов уже касался выше. В отношении остальных:
1. «Национальные интересы» в современном СНГ изнутри светятся только
идеей сохранения или захвата власти. Истинные национальные интересы или
задвинуты на чердак, или вообще не проявлялись в силу их отсутствия у
руководства. Амбиции, личные или групповые, диктуют нормы поведения, а
не политику.
2. Ничьи действия не предсказуемы, так как они лишены общественного
смысла. Аргументированный прогноз можно сделать только при условии
стабильности политической ориентации правительства. Последнее в совре­
менной ситуации отсутствует.
3. В азиатских странах и структурах, их выражающих, доминирует интерес
частной, корпоративной и только потом государственной выгоды. Наивно
полагать, что кто-то будет хотя бы на мгновение задумываться о чужой
выгоде. В СНГ у всех интерес только торговый, никто не думает о производстве.
В этом аспекте авторитет государства-соседа определяется количеством про­
даваемых товаров ширпотреба, т. е. чем больше «несвоих» производителей
на рынке (в том числе и на базаре) в своей стране, тем авторитет соседа
выше. Азиатский стереотип превосходства заграничных вещей, а арабских

84

ФОРУМ

особенно, силен везде, в том числе и в России. У политиков авторитет
страны-соседа заключен в страхе перед ним, а у обывателя (народа) — в
товарах по дешевой цене. Важно, чтобы была возможность сравнения — кто,
что и почем продает.
4. Часть особо напряженных зон мною отмечалась раньше. Остальные
регионы надо просчитывать. Вообще трудно предугадать, где действия властей
и «тени» выплеснут избыточную энергию социума наружу в виде «меж...
столкновений». Социальное напряжение везде избыточно. В национальных
регионах оно выступает в виде отстаивания интересов «коренных» народов
или своей интеллигенцией, или русскими, живущими в этих районах. В
индустриальных регионах те же русские по тем же причинам объявляют
забастовки — общепринятый прием в цивилизованном обществе. Исламские
регионы пытаются выбраться из кризиса при помощи демагогии и призывов
возвращаться в «золотое прошлое».
5. Искусственное разрушение «империи» не позволяет управлять диамет­
рально противоположными процессами. Или одно, или другое.
6. Построение тюрко-славянского единства надо Н. Назарбаеву по уже
отмеченным причинам. Ни «славянские», ни «каспийские» или «черноморские»
содружества или пакты не дееспособны. В любом случае они кому-то противо­
стоят и кому-то дают преимущество. Все эти содружества определяются
принципами «присваивающего хозяйства»: монополизация сырьевых ресурсов
как защита от более сильного партнера — производителя современной продукции.
Пора нам понять, что условия современной России противоестественны —
производитель диктует условия у себя в стране. Решающая роль должна
быть за покупателем-монополистом. Производитель того же сырья зависит
от покупателя (пример: Туркмения — Украина). Производитель затратил деньги,
и ему есть что терять. Покупатель имеет возможность выбора и, до тех пор
пока не заплатит деньги, ничего не теряет. Наоборот бывает только при
монополии на сырье или на товары. Это прописная истина, но в данных
условиях ее приходится повторять.
И последнее. Для того чтобы предсказывать какую бы то ни было
политическую акцию со стороны той или иной державы, надо знать и свой,
и чужой экономические потенциалы. У кого в руках деньги, тот и правит.
Надо, наконец, понять, что игры в партии, фронты и прочие объединения
не отражают реальной ситуации власти. Политика — дело, которое требует
очень серьезной и долгой проработки...
Со времени проведения этого «круглого стола» минуло более года. Процессы,
которые в мае 1992 г. только обозначились, сейчас проявились достаточно
четко, что-то потеряло свою остроту. Тем не менее главная идея заметок
на предложенные темы своей значимости не потеряла. Последствия развала
СССР еще не проявились в полной мере. Все еще впереди — и хорошее, и,
что весьма печально, плохое.
Э. Е. ОБМИНСКИЙ. В историческом ракурсе вопрос, который С. П.
Поляков считает «принципиально важным», мне таковым не кажется. С
тем же успехом можно искать ответ на вопрос: распалась ли Римская
империя (или испанское королевство и т. д.) или ее развалили? Победил
бы Наполеон, если бы не опоздал маршал Груши, или все же проиграл
бы?..
Вообще, эмоции, на мой взгляд, захлестывают автора, что, может
быть, хорошо для него, но сложно для науки. Повторю, что не согласен
с тем, что «таджикский опыт» неизбежно перебросится на другие рес­
публики. То же в свое время говорили о «кубинском опыте», а он,
напротив, послужил грозным предостережением от цепной реакции его
распространения в Латинской Америке. Это же относится и к противо­
стоянию концепции «домино» в Юго-Восточной Азии в течение четверти
века...

СИТУАЦИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И РОССИЯ

85

ДРЕЙФ В СТОРОНУ САМОСТОЯТЕЛЬНОСТИ?
© 1993

О. П. БИБИКОВА

Среднеазиатские республики не искали независимости. Ликвидация Союза
«настигла» их в тот момент, когда они не были готовы начать самостоятельное
движение. Почти не имея опыта государственности, завися экономически от
поставок своего хлопка и иного сырья в Россию и соответственно импортируя
зерно, лес и т. д. из России и других республик, будучи наиболее интегрирован­
ными частями бывшего Союза, они оказались в критическом положении.
Традиционное по своему характеру, ориентированное на пиетет по отно­
шению к старшим, к начальству, к союзному правительству, среднеазиатское
общество не понимало диссидентских настроений, а перестройку встретило
с некоторым недоумением. В тот период здесь не было того накала страстей,
противостояния старых и новых тенденций, которые существовали в России
и некоторых других республиках. Во многом это объясняется симбиозом
ислама и социализма, который сложился здесь за 70 лет благодаря идеям
социальной справедливости, присущим как социализму, так и исламу.
Однако было бы неправильным утверждать, что перестройка не оказала
влияния на Среднюю Азию. Воздействие было существенным и своеобразным.
Интенсивные процессы в России и отставание от них в среднеазиатских
республиках и в Казахстане увеличили дистанцию между ними. Занятость
России своими делами, ориентация ее руководства на Запад, с которым
ассоциируется прогресс, а также помощь, создание необходимых междуна­
родно-политических условий для перехода к рыночной экономике, равно как
и муссирование некоторыми кругами так называемой «русской идеи»,
выдвижение тезиса о том, что отсталое южное «подбрюшье», оплот консер­
ватизма (вспомним «послушное большинство» на партийных съездах), лишь
обременяет,— все это не способствовало сближению, скорее напротив.
С точки зрения здравого смысла это дистанцирование наносит ущерб
обеим сторонам. В качестве примера возьмем лишь одну позицию — хлопок.
В России, которая является крупнейшим в мире импортером хлопка, в
ткацком производстве занято 10 млн. человек. Основная часть сырья ввозится
из Узбекистана, который занимает второе место в мире по экспорту хлопка.
К тому же хлопкообрабатывающая и текстильная промышленность республики
на 90% оснащена российским оборудованием. В этих условиях совершенно
очевидно, что при такой степени взаимозависимости даже разные взгляды
на реформы и характер общества не должны мешать взаимовыгодным связям.
Россия со времен Петра I тяготела к Европе, рассматривая свои азиатские
владения как колонии, откуда черпались полезные ископаемые. Вероятно,
отсюда проистекает и нынешнее отношение к Средней Азии и Казахстану.
Не последнюю роль играют и антиисламские настроения, характерные не
только для православного менталитета, но и для философских концепций
типа «русской идеи». Отсутствие понимания евразийской сущности России
(«ислам тоже наша судьба!») связано также с недооценкой важности
политических и экономических связей с мусульманскими странами Ближнего
и Среднего Востока. Пока что их все еще рассматривают лишь как перс­
пективных покупателей оружия. В целом же последние годы характерны для
России увлеченностью Западом, преувеличением своей роли в Европе, что
мешает ей увидеть себя в реальном историческом контексте.
Некоторые признаки того, что Россия, хотя и с опозданием, все же начинает
осознавать важность сохранения союза со среднеазиатскими республиками и с Ка­
захстаном — появились, пожалуй, на майском совещании лидеров стран СНГ в Минске
(1993). Однако до сих пор Москва четко не сформулировала своих интересов в Азии.
Тем временем республики становятся членами ряда международных
организаций, существующих в Азии, в частности Организации экономического
сотрудничества ( ОЭС). Эта организация, куда ранее входили лишь Иран,

Турция и Пакистан, рассматривается не только как средство регионального
сотрудничества, но и как инструмент создания «исламского общего рынка».
До сих пор деятельность ОЭС сводилась в основном к изучению возмож­
ностей и перспектив сотрудничества трех государств-основателей. На това­
рооборот между ними приходилось не более 1 % их суммарного внешнеторгового
оборота. Поэтому надежды на то, что в новом, расширенном составе организация
активизирует свои действия, вряд ли оправдаются. Представляется, что Турция,
выступившая с инициативой принять северных соседей в члены организации,
прежде всего рассчитывала таким образом урегулировать свои отношения с
Ираном в соперничестве за влияние на Центральную Азию. Соперничество
между Турцией и Ираном заставило Тегеран выдвинуть идею образования
«Организации государств Каспийского моря» с участием России, Туркменистана,
Казахстана и Азербайджана, чтобы как-то нейтрализовать усиление влияния
Анкары в связи с созданием «Черноморской зоны экономического сотрудниче­
ства», в которую вошли 11 государств, находящихся в непосредственной
близости от акватории Черного моря.
Однако необходимо иметь в виду, что ОЭС может превратиться из
экономической организации в политическую, так как уже наблюдается тен­
денция входящих в нее стран вырабатывать общую позицию по региональным
политическим вопросам и участвовать в решении ряда конфликтных ситуаций:
ближневосточной, афганской, кашмирской, а в будущем, возможно, и нагор­
но-карабахской.
Еще год назад казалось, что создание регионального союза центральноазиатских государств невозможно, так как разногласия между ними, в том
числе территориальные, непременно окажутся на поверхности. Тем не менее
за время, прошедшее после развала СССР, идея регионального экономического
союза стала рассматриваться как способ амортизации экономических труд­
ностей, с которыми столкнулись бывшие советские республики. В начале
января 1993 г. в Ташкенте лидеры пяти республик заявили о необходимости
создания подобного союза. Они не скрывали того, что мера эта вынужденная,
так как развал былых экономических связей больнее всего ударил по
сырьевым республикам. Обстановку усугубили российские реформы, которые
грозят подорвать основы экономик этих республик, менее подготовленных к
переходу на рыночные отношения. Россия, ставшая финансовым монополистом,
не учитывает интересы азиатских партнеров, игнорируя их требования о
едином банковском союзе и проведении согласованной инвестиционной
политики. Некоторые наблюдатели, впрочем, не исключали того, что Таш­
кентское соглашение являлось всего лишь заявлением о намерениях, и
расценили его как способ тактического нажима на Россию, которая игнорировала
интересы партнеров по рублевой зоне.
Однако дрейф в сторону самостоятельности не прекратился. Особенно это
характерно для Туркмении, где ситуация в экономическом отношении выглядит
наиболее благополучно. Наличные запасы газа (превосходящие алжирские) и
нефти позволяют сделать позитивный прогноз относительно ближайшего
будущего республики. И хотя республика склоняется к автократическому
режиму, в условиях Средней Азии этот путь как переходный представляется
менее болезненным. Доходы от продажи газа за границу по мировым ценам
позволят иметь примерно 1,5 тыс. долл. на душу населения, что соответствует
уровню средних развивающихся стран. Что будет дальше — зависит от умения
воспользоваться этим богатством. При умелом использовании валютной вы­
ручки и благоприятной конъюнктуре на рынке нефти и газа республика
могла бы повторить опыт развития ОАЭ.
Туркменистан в то же время считает, что ряд проблем, в том числе
экологические, необходимо решать совместными усилиями. В частности, эко­
логический центр Академии наук республики уже подготовил национальную
научно-техническую программу «Каспийское море». Ашгабат первым забил
тревогу по поводу угрозы загрязнения нефтью Каспийского моря ( концентрация

СИТУАЦИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И РОССИЯ

87

фенола в районе туркменского берега в 4—6 раз превышает допустимую
норму, у берегов Азербайджана — в 10—16 раз!, в результате чего сократилось
количество промыслового осетра). К тому же повышение уровня моря привело
к затоплению островов побережья, подмыванию железнодорожных и авто­
мобильных трасс. Туркмения предлагает соседям — пользователям Каспия, в
том числе России, заключить межправительственное соглашение, предус­
матривающее выработку конкретных мер по спасению моря.
Кыргызстан, вслед за своими соседями, пытается использовать опыт развития
Турции. В то же время республика стремится избежать реисламизации, и с
этой целью в прошлом году был принят закон, запрещающий создание партий
на конфессиональной основе.
Свой путь, в котором турецкие «рецепты» также будут использоваться,
предлагает Казахстан. Самая «русская» из всех республик (почти 40% на­
селения), Казахстан предпочитает иметь приоритетные отношения с Россией
и быть мостом между Азией и Европой. В политической сфере Казахстан
провозгласил курс на формирование сильной президентской власти, развитие
многопартийной системы, обеспечение стабильности как главного условия
успешного осуществления экономических реформ, которые подразумевают
создание рыночной экономики.
Казахстан имеет уникальные возможности для совершенствования научнотехнического потенциала и соответствующей инфраструктуры. Ядерные воору­
жения пока находятся на его территории, что сделало республику объектом
пристального внимания не только азиатских государств, но и США. Роль
Казахстана на материке учитывает также Китай, имеющий на своей территории
(Синьцзян) значительное число казахов. Для Пекина важно соблюдать хорошие
отношения со своим соседом, с тем чтобы избежать возникновения очага
сепаратизма на северо-западе КНР, в приграничном с Казахстаном районе.
Узбекистан также стремится избежать каких-либо сильных изменений в
характере власти. На первый взгляд ситуация в республике выглядит вполне
стабильной благодаря усилению авторитарной власти. Компартия сохранила
свои позиции, хотя и была переименована. События в России возбудили
диссидентские настроения, которые власти успешно искореняют. Происшедшие
в 1991 г. студенческие волнения оставили много вопросов, но один ответ на
все прогнозируемые вспышки недовольства: власти будут их подавлять. События
в Таджикистане дают дополнительный аргумент в пользу применения жестких
мер. Распространение «таджикского вируса» чревато подрывом государственной
целостности и Узбекистана, и Таджикистана. Эти соображения заставляют
руководство Узбекистана искать союзника в лице России, так как в нынешних
условиях только последняя может быть гарантом существующих границ.
Наиболее хрупким образованием оказался Таджикистан, который в большей
степени, чем другие республики, был подвержен влиянию афганской войны.
Однако главная причина таджикских событий кроется, на мой взгляд, в
социальной структуре местного общества. Можно сказать, что причины встроены
в систему. Сохраняющееся кланово-племенное деление является следствием
того размежевания, которое было проведено в Средней Азии в 20—30-е годы.
Оно было искусственным, так как границы расселения национальностей не
совпали с границами республик. Значительная часть узбеков (более 1 млн.
человек) проживает в Таджикистане, а таджики (600 тыс.) — в соседнем
Узбекистане. Самарканд и Бухара — два исторических центра таджикской
культуры — оказались в составе Узбекистана. В то же время население
Ходжента (бывший Ленинабад) своими корнями и традициями тяготеет к
Узбекистану.
Можно сказать, что лишь восточная привычка спешить медленно спасает
Центральную Азию от возгорания целого ряда конфликтов, пограничных
столкновений и т. д. До сих пор возникают споры относительно содержания
этнонимов «узбек», «таджик», «кыргыз», «казах», «туркмен»... Тем не менее
горький опыт Приднестровья и Нагорного Карабаха ставит вопрос о необ­

ФОРУМ

ходимости выработки стратегии развития межнациональных отношений, которая
должна быть ориентирована на предупреждение кризисов. На мой взгляд,
именно России следовало бы выступить с подобной инициативой, тем более
что к настоящему времени накоплен определенный мировой опыт. В частности,
во избежание бесконечных территориальных конфликтов и тотального хаоса
было бы целесообразно использовать утвердившийся в середине XX в. «принцип
преемственности суверенитета».
За прошедшие со времени провозглашения независимости азиатских рес­
публик бывшего СССР два года четко наметилась тенденция к восстановлению
их отношений, прерванных 70 лет тому назад, с государствами, где проживают
этнически и конфессионально родственные или близкие народы. В этом
тяготении ощущаются поиски своей идентичности, стремление возродить
древние традиции и культуру, утраченные или приглушенные за годы советской
власти. Бывшие советские республики, как я уже отмечала, возлагают большие
надежды на опыт этих стран, прежде всего Турции, в переходе к рыночной
экономике. Кроме того, «турецкая модель» привлекает их сочетанием светского
государства с многопартийностью и исламской культурой. Она рассматривается
не только как вариант развития, но и как гарантия от распространения
исламского фундаментализма в мусульманских республиках СНГ.
Можно слышать, что Турция возрождает пантюркизм. На самом деле
распространение идей пантюркизма было запрещено еще Ататюрком. Сейчас
ситуация изменилась, и многие тюркские народы, в том числе в Центральной
Азии, а также и потомки тех, кто в свое время жил на балканских землях
в составе Османской империи, обращаются к Турции как к «старшему брату»
за помощью. Анкара пока открещивается от всех попыток признать идею
тюркского единства, опасаясь, что это может повредить ее авторитету на
международной арене. Турция предлагает себя в качестве евразийского вариан­
та западной демократии и рыночной экономики. Еще будучи премьерминистром, С. Демирель, нынешний президент Турецкой Республики, совершая
поездку по тюркским республикам СНГ, давал понять своим собеседникам,
что предпочтительнее следовать в фарватере страны — члена НАТО, чем
попасть под влияние исламских фундаменталистов Ирана.
США всячески поддерживают Турцию в ее стремлении наладить сот­
рудничество со странами Центральной Азии. Крушение коммунизма в СССР
и Восточной Европе привело к тому, что понятие «враг» перестало ас­
социироваться с Москвой и Россией. Вакантное место в психологии обывателя
занял ислам. Запад озабочен возможностью включения мусульманских рес­
публик бывшего СССР в зону влияния Ирана и, следовательно, усиления
радикального ислама. Аналогичную обеспокоенность проявляют соседние, в
том числе арабские, страны, Индия, Израиль и др. Действительно, Иран не
упускает возможности укрепить свои позиции в регионе. В конце мая 1993 г.
стало известно, что Тегеран направляет отряды боевиков в Таджикистан.
Участие Ирана в таджикских событиях осложняет ситуацию. Тем не менее
влияние шиитской революции в Иране уже заметно снизилось. Власти страны
прилагают большие усилия для того, чтобы нейтрализовать последствия
религиозного всплеска, создать ей более привлекательный имидж и вывести
Иран из состояния политической и экономической изоляции.
После взятия Кабула моджахедами ситуация в Афганистане также ста­
новится важным фактором, воздействующим на среднеазиатские республики,
и прежде всего на Таджикистан. Вероятно, в отношениях между этими
странами национальный аспект будет доминировать над исламским (южные
таджики и афганцы северных областей являются потомками бактрийцев).
Возвращение Средней Азии исламского характера займет продолжительное
время, и, вероятно, еще долго религия не будет в состоянии конкурировать
со светскими структурами. Для укрепления позиций ислама нужно не только
влияние извне, но и встречный процесс, а именно острый кризис всех
общественных структур. Пока к этой ситуации ближе всех Таджикистан.

СИТУАЦИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И РОССИЯ

89

Как это ни парадоксально, но более плавный и менее болезненный переход
к государственной самостоятельности гарантируется сохранением основных
рычагов власти в руках старой номенклатуры. В этой связи невольно
приходишь к выводу о том, что обеспечение стабильности как главного
условия успешного осуществления преобразований гораздо важнее, чем выбор
какой-то условной модели. Однако остается открытым вопрос о методах,
которыми эта стабильность достигается.
Восстановлению ислама в регионе препятствуют не только сохраняющаяся
сегодня здесь авторитарная система или боязнь «таджикского варианта», но
и продолжительность отрыва Центральной Азии от исламского мира, его
современной философии, отсутствие интеллигенции, подготовленной на ислам­
ской почве, а также своеобразие местного ислама, абсорбировавшего еще во
времена завоевания Средней Азии арабами традиционные верования.
Центральноазиатские государства обращаются к исламу как к утраченной
культуре, которая, по их мнению, поможет им самоидентифицироваться в
современном мире. Действительно, они надеются на возвращение исламских
ценностей, заполнение того вакуума, который образовался в идеологии после
краха коммунизма. Демократическое движение в этих республиках еще очень
слабо и не может быть альтернативой существующей системе. Да и сама
Россия не дает еще того демократического примера, на который могли бы
ориентироваться мусульманские республики СНГ. Таким образом, тягу к
исламу можно объяснить внутренними причинами. При этом интеллигенция
видит в исламе возможность возрождения культурного наследия.
Последнее время все чаще выдвигается тезис о фундаментализме, который
якобы грозит мусульманским районам СНГ. Следовало бы конкретизировать
это понятие. Само явление — возвращение к истокам, к первоначальной
морали — характерно для любой религии, в том числе для христианства.
Фундаментализму как движению предшествовали панисламизм начала века
и послевоенный национализм. Как и его предшественники, фундаментализм
порожден социальными причинами и также имеет двойственный характер: в
нем наличествуют и лояльное, и радикально-экстремистское течения. Про­
явлением радикального фундаментализма является шиитская революция в
Иране, вызванная стремлением вестернизировать традиционное восточное
общество. Недавние события в Алжире продемонстрировали, в свою очередь,
попытку предложить исламскую модель вместо потерпевшей крах социалистиче­
ской ориентации.
Однако у нас ислам, его наиболее активная на сегодня форма нередко
рассматривается исключительно как отрицательное явление. Глава таджикских
мусульман кази колон Тураджонзода обратил внимание на то, что если в
России действия оппозиции воспринимаются как демократические, то в мусуль­
манских республиках СНГ — как происки так называемого «исламского фактора».
«Если участие мусульманского духовенства в митингах рассматривается как
проявление фундаментализма, то как понимать,— спрашивает Тураджонзода,—
пламенные речи отца Глеба (Якунина.— О. Б.) на московских митингах, который,
между прочим, является сопредседателем движения „Демократическая Россия“?»
Безусловно, база для фундаментализма в Средней Азии существует. И
это прежде всего те, для кого апелляция к религии является основой
мировоззрения. В Таджикистане, например, сельская молодежь, потерявшая
жизненные ориентиры, которые ей долгие годы вдалбливала официальная
идеология, как раз может пойти за радикальным исламом. Усиление позиций
ислама в среднеазиатских республиках СНГ не может не беспокоить Россию,
так как внутри ее проживают более 8 млн. человек, которые могут считать
себя мусульманами по происхождению. Дополнительное беспокойство создают
и партии типа Исламской партии возрождения, которая старается преодолеть
границы между регионами и превратиться в «общесоюзную».
Как я уже отмечала, концепция национальной безопасности и национальных
интересов России до сих пор четко не сформулирована. Во внешнеполитической

90

ФОРУМ

деятельности российского руководства до последнего времени была заметна
тенденция исключать Центральноазиатский регион из сферы приоритетного
внимания и недооценивать самостоятельное геополитическое значение отно­
шений с расположенными там странами. Однако с изменением ситуации в
Афганистане возникает угроза их вовлеченности в афганские дела. Кабул
оценивает ущерб, понесенный страной в результате участия в войне советских
вооруженных сил, в 1,8 трлн. долл. Вполне возможно, что он, отдавая себе
отчет в невозможности получить такую огромную сумму, будет выставлять
другие требования, например минимизации российского влияния и присутствия
в Средней Азии или конкретно в Таджикистане.
Нынешние отношения между Россией и мусульманскими республиками
СНГ не могут удовлетворить ни ту, ни другую сторону. Азиатские республики
делают попытки убедить Россию пересмотреть свое отношение к мусульманским
странам ближнего и дальнего зарубежья. На мой взгляд, чрезмерная ориентация
российской внешней политики на США и Западную Европу не оправдана
ни национально-государственными интересами, ни политическим характером
России как государства. Она также является и неотъемлемой частью Азиатского
континента. Будучи еще недавно самым большим по территории и одним из
крупнейших по населению государством Азии, она не может так просто
«собрать вещи и уйти» оттуда, даже если ситуация будет развиваться в
неблагоприятном для нее направлении.
В обозримой перспективе юго-восточная окраина бывшего СССР может
стать центром большой геополитической игры, в которую будут втянуты не
только страны региона, но и США, Китай, мусульманские государства и,
конечно, Россия. Поэтому необходимо заранее обеспечить себе позиции, не
растерять имеющиеся преимущества и сохранить союзников. Кроме того,
сильная дипломатия России в Центральной Азии могла бы придать устойчивость
демократическому процессу в этом стратегически важном регионе. Но эта
политика должна быть свободна от имперских замашек и исходить из
интересов всего демократического пространства СНГ.
Ситуацию в Центральной Азии нельзя рассматривать в отрыве от
формирующихся ныне тенденций мировой политики. И в этой связи следует
обратить внимание на то, что определенные круги на Западе, и прежде всего
в США, пытаются придать исламу образ «врага». До сих пор место «врага»
в международных отношениях занимал коммунизм, но после развала «империи
зла» оно осталось вакантным и, таким образом, нарушалась устоявшаяся
схема расстановки сил в мире. России поэтому необходимо выработать
собственную линию в отношении мира ислама. На мой взгляд, именно
недооценка ислама как культурно-цивилизационной системы, пренебрежение
и высокомерие к нему, провоцируют конфликты по окраине мусульманского
мира, способствуют созданию его негативного стереотипа.
Э. Е. ОБМИНСКИЙ. Мысль о том, что ликвидация Союза «настигла»
азиатский регион, весьма удачна. О дальнейшем можно поспорить.
При всем том, что модели развития, о которых идет речь, действитель­
но активно обсуждаются, говорить о том, что центральноазиатские
государства определились с выбором, на мой взгляд, не только преждев­
ременно, но и вообще вряд ли возможно. В современном менталитете
населения быстро нарастают элементы прагматизма и развитие принима­
ет причудливо эклектические формы.
Справедливо, однако, что на определенном этапе внимание, уделяемое
соседями, а также западными странами и Японией этому региону, су­
щественно превзошло первоначально вялые усилия России... Тем не менее,
объективные трудности новых государств и масштаб проблем способны
отпугнуть тех, кто начал было с оптимизмом в них погружаться. И
тогда шансы на укрепление сотрудничества с Россией неизбежно будут
возрастать.

СИТУАЦИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И РОССИЯ

91

ОСЛАБЛЕНИЕ СЛОЖИВШИХСЯ СВЯЗЕЙ НИКОМУ НЕ НА ПОЛЬЗУ
© 1993

И. Д. ЗВЯГЕЛЬСКАЯ

В настоящее время вопрос о том, какими путями пойдут независимые
государства Центральной Азии, представляет не столько академический,
сколько практический интерес. Хорошо известна озабоченность, с которой
на Западе, да и не только там, воспринимается сценарий «расширяющегося
Ближнего Востока». Он предполагает либо практически полное повторение
бывшими советскими республиками модели развития исламских обществ,
либо, даже при сохранении отличий, их органичное и прочное включение в
этнически и культурно близкий им регион, что в любом случае может
привести к кардинальному изменению сложившегося баланса сил.
Действительно, практически во всех центральноазиатских государствах на­
блюдается усиление роли ислама. Они активно развивают связи с соседними
мусульманскими странами. И, вероятно, в будущем нельзя исключить большей
или меньшей интеграции этих республик в широкое восточное сообщество.
Прослеживается также стремление со стороны соседей Центральной Азии —
Ирана, Турции, Пакистана, Китая — к укреплению связей с недавно обретшими
независимость государствами, попытки заполнить вакуум, образовавшийся в
результате естественного ослабления позиций России, превратившейся из все
регулировавшего «центра» в один из влиятельных субъектов международных
отношений в этом районе мира. Особое значение включение новых государств
в Ближневосточный регион (если оно произойдет относительно быстро) будет
иметь для Турции и Ирана. С точки зрения этих стран, расширение Ближнего
Востока приведет к ослаблению роли арабских стран в регионе и соответственно
создаст возможности для роста персидского или тюркского влияния. Следовательно,
и для Турции, и для Ирана важно заранее обрести союзников в изменившемся
геополитическом пространстве.
Вместе с тем существует ряд факторов, которые, по крайней мере в
обозримом будущем, могут способствовать сохранению этими государствами
своей «особости», предопределяющей их тесные связи с Россией наряду с
развитием взаимоотношений с ближайшим зарубежьем. Прежде всего, нет
оснований относить сценарий «расширяющегося Ближнего Востока» ко всем
центральноазиатским республикам в равной мере. Хотя их и объединяет в
течение длительного периода общность исторической судьбы, тем не менее
они находятся на различных уровнях социально-экономического развития. В
них по-разному шли процессы интеграции, включая русификацию, различна
и степень политической зрелости общества. Соответственно возвращение к
корням, поиски собственной идентичности происходят в каждом отдельном
случае в специфическом национально-культурном контексте. При этом нередко
внешние проявления национального самосознания трактуются как готовность
возродить мусульманскую традицию чуть ли не в форме исламского государства.
Как представляется, процессы, происходящие ныне в Центральной Азии,
по своей сути не слишком отличны от тех, которые происходят и в славянской
части СНГ, поскольку вызваны схожими в своей основе причинами.
К ним относится, во-первых, специфика суверенизации отдельных республик,
составлявших в прошлом не федерацию, а унитарное государство. Распад
этого государства оказался для каждой из них гораздо более серьезным
испытанием, чем в свое время распад Османской или Британской империй
для отдельных их частей. Речь идет не только об установйвшихся за время
существования СССР политических и экономических связях, но и о
сформировавшемся определенном типе общественного сознания, которое столь
же мало соответствует «классической» западной модели, сколь и восточной.
Во-вторых, республики бывшего Союза, за некоторыми исключениями,
лишены исторического опыта существования в качестве независимых государств

в современную эпоху. Апелляция к средневековой Руси или к отдельным
ханствам и эмиратам — предшественникам нынешних республик, возможно,
греет национальные чувства, свидетельствуя о богатом прошлом, но не
способна служить ориентацией или отправной точкой в современном мире.
В этом смысле поиски корней и истоков, вполне естественные в переходную
эпоху, приобретают нередко поверхностный характер, не затрагивая кардиналь­
но тех общественных связей, которые складывались в отрыве и от религии,
и от традиции.
В-третьих, поспешное обретение атрибутов государственности, включающих
герб, флаг, собственные вооруженные силы или национальную гвардию, выход
на мировую арену не означают еще подлинного суверенитета, поскольку
главная его составляющая — национальное государство — еще находится на
этапе становления. Вопрос о независимости в этих условиях порой сводится
к предоставлению титульной национальности республики каких-то особых
прав, что на практике ведет к дестабилизации обстановки и лишь тормозит
процесс складывания нации из отдельных территориально объединенных
этносов, каждый из которых имеет право на свою культурную автономию.
В-четвертых, при всех издержках советского периода и тяжких испытаниях,
выпавших на долю народов, населявших СССР, процесс складывания некой
советской полиэтнической общности имел место. Это обстоятельство, пред­
полагающее наличие общих психологических черт и ценностных установок,
является в условиях консервативного общественного сознания серьезным
препятствием к изменениям независимо от того, носят ли они сугубо секуляристский демократический характер или имеют религиозную окраску.
Эти предварительные замечания представляются важными потому, что в
настоящее время нередко преобладает стремление к крайним оценкам, когда
речь заходит о Центральной Азии. Угроза исламского фундаментализма или
«турецкая модель» являются, как правило, теми полярными точками, которые
применительно к центральноазиатским государствам оставляют «за кадром» все
многообразие промежуточных вариантов. И наконец, определенная эйфория,
которая существовала на начальных этапах независимости, связанная с воз­
можностью возрождения экономики преимущественно за счет внешней помощи,
постепенно рассеивается. Это относится прежде всего к Турции, оказавшейся
на практике неспособной предложить масштабные инвестиции, финансирование
проектов, которые ожидали от нее многие тюркские республики бывшего СССР.
Если попытаться свести стоящие перед республиками проблемы к одному
знаменателю, то это будет стремление к сохранению стабильности любыми
средствами. В данном плане критическую роль сыграл пример Таджикистана.
Ослабление старых структур там вызвало к жизни формирование мощной
оппозиции, объединившей в своих рядах сторонников демократических пре­
образований, националистов и исламистов. Специфика Таджикистана с ха­
рактерным для него местничеством и клановостью предопределила борьбу
за передел власти между регионами. В отсутствие гражданского общества,
создающего возможности для выражения политических взглядов и взаимо­
действия различных групп, резкое изменение привычного баланса сил, ранее
обеспечивавшегося авторитарным режимом, привело к затяжному и бессмыс­
ленному кровопролитию. Гражданская война в Таджикистане, с одной стороны,
подтолкнула государства Центральной Азии к идее регионального объединения,
с тем чтобы более эффективно противостоять распространению «таджикской
инфекции», а с другой — к осознанию правящими элитами необходимости
укреплять контроль за развитием событий в собственных государствах.
Сильная власть, ограничивая или даже запрещая деятельность оппозиции,
в нынешний переходный период, который переживают страны Центральной
Азии, не обязательно является тормозом на пути экономических реформ.
Ярким примером в этом отношении является Туркменистан, где авторитарный
режим С. Ниязова осуществил земельную реформу, активно привлекает
иностранных вкладчиков и, судя по всему, надеется превратить Туркмению

СИТУАЦИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И РОССИЯ

93

в некий центральноазиатский Кувейт. Широкая сфера приложения капиталов
имеется и в Узбекистане, где стабильность и предсказуемость режима
воспринимаются частным бизнесом как гарантии капиталовложений.
Хотя государства Центральной Азии, действуя из прагматических соображений,
значительно диверсифицировали свои внешнеполитические и внешнеэкономические
связи (в том числе за счет связей с Россией), тем не менее остается достаточно
высокий уровень взаимозависимости между ними и Российской Федерацией. Речь
идет об отношениях в экономической, политико-дипломатической, военной сферах.
Далеко не все в этом сотрудничестве идет гладко. Например, введение Россией
практически мировых цен при расчетах со своими партнерами по СНГ и
ужесточение финансовой политики привели к выходу Кыргызстана из рублевой
зоны, подтолкнули и другие государства к переходу на собственную валюту.
К факторам, осложняющим взаимоотношения РФ с центральноазиатскими
соседями, можно отнести и весьма сложную внутриполитическую обстановку
в самой России, высокий уровень инфляции, психологические барьеры, когда
ряд действий российского руководства все еще ассоциируется с политикой
уже несуществующего центра. И наконец, многое происходящее в России
весьма специфически отражается на обстановке в ряде государств Центральной
Азии. Например, принятый закон о казачестве был очень болезненно воспринят
в Казахстане, где опасаются, что казачество в этой республике превратится
в самостоятельную военно-политическую силу.
Во всяком случае, проявляющиеся тенденции к региональной интеграции
и к интеграции с зарубежными соседями не умаляют значимости отношений
государств Центральной Азии с Россией. Совершенно очевидно, что ослабление
сложившихся связей не пойдет на пользу ни одному из партнеров. Для
России этот регион остается важнейшей сферой ее интересов, в том числе
интересов безопасности. Кроме того, проблема русскоязычного населения и
сохранения его национально-культурной идентичности в условиях быстро
меняющегося социокультурного окружения также остается непосредственно
связанной с политикой России. Вместе с тем сама по себе взаимозависимость,
оставшаяся в наследство от унитарного государства, не может служить
достаточно прочной основой для интеграционных процессов. Они требуют
разработки и осуществления согласованной экономической стратегии и го­
товности к совместному преодолению трудностей переходного периода.
Э. Е. ОБМИНСКИЙ, Подход автора к проблеме представляется весьма
взвешенным. Действительно, как мы уже констатировали, внешние атрибу­
ты демократии отнюдь не есть еще демократия. Напротив, в обществе,
лишенном гражданской зрелости, такие атрибуты могут даже задержать
развитие подлинной демократии, служа ширмой для «сильных мира сего».
То же относится и к внешним атрибутам государственности. Пока они
остаются объектом схоластической дискуссии, их значение нередко самодовлеюще. Однако, пройдя горнило принесенных им в угоду жертв и
страданий, народное сознание вновь обретает способность отсекать экс­
тремистскую националистическую демагогию и находить совместные с
соседними государствами решения.
Рассуждения автора о некоторых, укоренившихся в народном сознании
чертах, относящихся к советскому периоду, подводят к постановке важной
и актуальной, на мой взгляд, проблемы: что было навязано народу, а
что развивалось подспудно и набрало ощутимый положительный резерв.
Прежде всего я имею в виду интернационализм. Попытки огульно занести
и его в разряд «ложных ценностей» — одно из самых опасных явлений
переходного периода.
Отрезвляющее влияние экономического сотрудничества, несомненно,
поможет возрождению интернационального общения на новой, подлинно
свободной основе.

94

ФОРУМ

НОВАЯ ГЕОПОЛИТИЧЕСКАЯ СИТУАЦИЯ:
АФГАНО-ПАКИСТАНСКИЙ АСПЕКТ
© 1993

В. Я. БЕЛОКРЕНИЦКИЙ
В. Н. МОСКАЛЕНКО

Особую роль в новом раскладе сил в Центральной Азии играет Пакистан.
Появление этой страны в 1947 г. можно рассматривать как одну из первых
ласточек «мусульманской весны». Молодое государство в конце 40-х годов
пыталось использовать фактор исламского единства и стремилось установить
тесные связи со странами, населенными в основном мусульманами. Эта
ориентация, однако, в начале 50-х годов отошла на задний план, сменившись
блокированием с рядом соседних государств под эгидой ведущих западных
держав — США и Великобритании. Наступивший затем подъем движения
афро-азиатской солидарности и неприсоединения мало способствовал прояв­
лению особого, исламского характера внешнеполитической линии Пакистана.
Некоторый сдвиг в сторону исламизма произошел после арабо-израильской
войны 1967 г. Наметившийся тогда поворот явно обозначился в начале 70-х
годов — вслед за свертыванием колониальных и стратегических позиций Англии
к востоку от Суэца, обретением богатыми нефтью странами Аравии и
Персидского залива прав на доходы от ее добычи и арабо-израильской войной
1973 г. Зеленый цвет с этого времени стал окрашивать преобладающую
часть внешнеполитического спектра Пакистана.
Существенные перемены претерпели в тот период и региональные
приоритеты внешней политики страны. Возникший в результате раздела
колониальной Индии, Пакистан почти на четверть века как бы замкнулся
в границах Южноазиатского субконтинента. Это оыло обусловлено, во-первых,
наличием большого числа проблем, унаследованных от раздела,— финансовых,
юридических и т. п. Во-вторых, нерешенностью ряда территориальных споров
с Индией, прежде всего вопроса о Кашмире. В-третьих, особенностями ме­
стоположения Пакистана, состоявшего из двух удаленных друг от друга на
1500 км районов к западу и востоку от Индии. К началу 70-х годов проблемы,
связанные с разделом, были по большей части решены путем двусторонних
консультаций и договоренностей. Образование Бангладеш изменило гео­
политическое положение Пакистана, который превратился в государство,
расположенное на стыке Южной и Западной Азии, между Индией и мусуль­
манским миром. Симлские соглашения 1972 г. в существенной мере сняли
тогда остроту кашмирской проблемы. Таким образом, значение восточного,
индийского по преимуществу, направления пакистанской региональной
политики упало, хотя в середине 70-х годов ему по-прежнему уделялось
немалое внимание. Но главным уже с начала десятилетия стало западное
направление — связи с Ираном, Турцией и арабскими странами (отношения
с Китаем складывались под влиянием региональных и глобальных факторов
и, хотя начиная с 60-х годов они играли важную роль, на всеобъемлющий,
с участием идеологического компонента, характер претендовать не могли).
Отношения с Ираном и Турцией долгое время опосредовались глобальными
факторами — соперничеством Запада и Востока, а конкретно — политикой
США, втянувшей эти страны в СЕНТО. В начале 60-х годов в результате
ослабления давления на них супердержав появились признаки региональной
консолидации. В 1964 г. возникла Организация сотрудничества ради развития,
в которую вошли Пакистан, Иран и Турция. Несмотря на очевидную блоковую
окраску этого образования, его нацеленность на экономическую кооперацию,
реализацию двусторонних (главным образом ирано-пакистанских) и трехсто­
ронних проектов положила начало региональной интеграции.
В 70-х годах после изменений в общей международной обстановке, к
числу которых нужно, несомненно, отнести и временное ослабление под

СИТУАЦИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И РОССИЯ

95

воздействием войны во Вьетнаме прямого участия США в азиатских делах,
провозглашенное Гуамской доктриной («доктриной Никсона»), возросла роль
региональных «игроков». На роль лидера в Западной Азии стал претендовать
Иран. Шахское правительство опиралось при этом на значительно возросшие
доходы от экспорта нефти, использовавшиеся в значительной степени на
закупку оружия. Добиваясь лидерства в регионе, Иран стал активно воздей­
ствовать на ситуацию в пограничных с ним Пакистане и Афганистане. Так,
он помог правительству в Исламабаде подавить национальное движение
белуджей, выступил с предложением посредничества в разрешении разногласий
между Пакистаном и Афганистаном по пуштунскому вопросу. Шах вынашивал
также грандиозные планы создания системы регионального сотрудничества,
но натолкнулся на сопротивление Пакистана и был вынужден ограничиться
предварительной обкаткой этой идеи.
Связи Пакистана с Турцией имели для первого определенное историческое
и культурное значение, ибо воскрешали в памяти активную поддержку
исламистами Индии на рубеже 10—20-х годов этого столетия лозунга сох­
ранения османского халифата, так называемое халифатское (халифатистское)
движение. Экономические связи между двумя государствами оставались крайне
незначительными, что снижало общий уровень отношений. Вместе с тем
контакты между военными имели давний и прочный характер, чему способ­
ствовали в первую очередь участие этих стран в СЕНТО и их прозападный
внешнеполитический курс.
С начала 70-х годов, и особенно после 1973 г., на передний план вышли
связи Пакистана с арабскими странами Аравии и Персидского залива. Произош­
ло это вследствие приобретения такими государствами, как Саудовская Аравия,
Объединенные Арабские Эмираты, Кувейт, Бахрейн, самостоятельной роли в
международных экономических и политических делах. Эмиграция миллионов
пакистанских жителей в страны Залива упрочила человеческие и экономические
контакты и подкрепилась изменениями в политических взаимоотношениях.
С ориентацией на Саудовскую Аравию и страны Залива связана волна
исламизма во внутренней и внешней политике Пакистана.
Отношения с Афганистаном с самого начала занимали особое место во
внешней политике Пакистана. Афганистан отказался признать законность
границ с Пакистаном, проходящих по территории пуштунских племен, ссылаясь
на то, что эти рубежи (так называемая «линия Дюранда») были навязаны
британскими колониальными властями. Вопрос о границах и связанная с ним
проблема Пуштунистана, т. е. спор о государственной принадлежности на­
селенных горными пуштунами (афганцами) областей, омрачали пакистано­
афганские связи, не исключая, впрочем, попыток достичь компромисса. В
начале 50-х годов появились даже идеи конфедерации двух стран, активно
поддержанные, а может быть, и инспирированные США. С 1953—1954 гг.
на планах сближения была поставлена точка, что продемонстрировали
переориентация Пакистана на «Запад» в глобально-политическом смысле и
нейтралистская, выгодная для СССР, позиция Афганистана. После кризиса
в двусторонних отношениях, пришедшегося на 1963 г., официальные контакты
стабилизировались на низком уровне.
В результате изменений в регионально-политическом положении Пакистана
в 70-х годах связи с Афганистаном приобрели для него большое значение.
Тому же способствовало обострение ситуации в двух пограничных пакистанских
провинциях — Белуджистане и Северо-Западной Пограничной. С середины
десятилетия, не без участия Ирана, стали намечаться признаки сближения
двух государств, но Апрельская революция 1978 г. прервала этот процесс.
С весны 1979 г. на территорию Пакистана во все возрастающем числе
потянулись группы афганцев, так или иначе вовлеченные в гражданскую
войну. Населенная в основном пуштунами Северо-Западная Пограничная
провинция и ее главный город Пешавар превратились в центр сопротивления
кабульским властям. После ввода советских войск в ДРА роль находящихся

96

ФОРУМ

на пакистанской территории лагерей и опорных баз афганских моджахедов
значительно возросла. Хотя двусторонние отношения между Пакистаном и
Афганистаном явно ухудшились, это не привело к их полному разрыву.
В целом 80-е годы были временем разбегания стран региона. Глобальные
тенденции доминировали над региональными — Афганистан и Пакистан стали
действовать в связке с супердержавами, Иран после революции 1978—1979 гт.
оказался на некоторой дистанции от них. Деятельность Организации сот­
рудничества ради развития с 1979 г., по существу, сошла на нет. Для
Пакистана определенное значение продолжали иметь традиционные контакты
с Турцией. Сохранялись, в силу исключительно важной роли, его связи с
арабским миром, которые несли на себе печать, с одной стороны, глобальной
взаимозависимости, т. е. отношений с великими державами, а с другой —
исламской солидарности. При этом нередко названные факторы вступали в
противоречие друг с другом, что требовало от пакистанской дипломатии
немалой изворотливости.
С середины 80-х годов центробежные тенденции в регионе начали сменяться
центростремительными. Возобновило свою деятельность трехстороннее (Иран,
Пакистан, Турция) объединение под новым названием — Организация эко­
номического сотрудничества (ОЭС). Усилилось влияние Пакистана на ход
событий в Афганистане, а после вывода советских войск Исламабад, не
прекращая помощи моджахедам, расширил контакты по официальной линии
с кабульскими властями. События 1991 г., приведшие к государственному
обособлению бывших советских центральноазиатских республик, усилили тен­
денции к региональной консолидации и заинтересованность в ней Пакистана.
В настоящее время особо важное значение для Пакистана приобрело
северное направление его внешней политики. В понятие «северное направление»
входят отношения Пакистана с Россией, государствами Центральной Азии и
Афганистаном. Значимость данного направления определяется комплексом
факторов экономического, политического, идеологического и престижного ха­
рактера. Причем последний фактор играет далеко не последнюю роль. Дело
в том, что после окончания «холодной войны» заметно ослабли международные
позиции Пакистана. В прошлом пакистанские правящие круги мастерски
использовали противостояние двух мировых лагерей и борьбу сверхдержав,
благодаря чему Пакистан играл заметную роль не только на региональном,
но и на глобальном уровне. Апогей этой роли Пакистана был достигнут во
время войны в Афганистане. С прекращением соперничества сверхдержав и
потерей Пакистаном статуса «прифронтового государства», роль его в меж­
дународных делах заметно уменьшилась. США отошли от прежней поддержки
Пакистана, особенно в спорах с Индией; между Вашингтоном и Дели в
настоящее время расширяются связи в различных сферах, включая военную.
В этих условиях Исламабад предпринимает активные действия, чтобы
как-то поднять свой международный престиж. Какое-то количество очков
Пакистан набрал в ходе кризиса в зоне Персидского залива. Гибкая, сба­
лансированная политика укрепила его имидж в глазах Запада и в то же
время не вызвала сколько-нибудь значительного недовольства исламского
мира; кроме того, благодаря этому Исламабад восстановил свое военное
присутствие на Ближнем Востоке. Активно участвует Пакистан в миротвор­
ческих акциях ООН в различных точках планеты — Сомали, Кампучии и
др. Однако приоритетным для него все-таки остается северное направление,
прежде всего развитие сотрудничества с бывшей советской Центральной
Азией и Россией — остающейся великой державой, преемницей СССР.
В прошлом отношения между Советским Союзом и Пакистаном носили
ограниченный характер и не отвечали в полной мере их национальным
интересам. Определялось это общей ситуацией в мире в период «холодной
войны», соперничеством сверхдержав, «особыми отношениями» СССР и Индии.
Ныне все это в прошлом и сложились объективные возможности, чтобы
российско-пакиетанские отношения полностью нормализовались. Пакистан

СИТУАЦИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И РОССИЯ

97

заинтересован в экономических, политических, культурных, а также в военных
связях с Россией (особенно после прекращения американской военной помощи).
Исламабад надеется также, что дружественные отношения с Москвой, которая
тысячами нитей связана с государствами бывшего советского Востока, помогут
ему укрепить и расширить влияние в Средней Азии — обширном мусульманском
ареале, включающем страны, входящие в СНГ и СБСЕ.
Пакистан сталкивается здесь с непростой ситуацией. У каждой из стран —
его союзниц по Организации экономического сотрудничества (Турция и Иран)
есть свои преимущества по сравнению с ним. У Турции, помимо экономического
превосходства, существует этническая близость с народами большинства
центральноазиатских стран. Богатый нефтью Иран имеет культурнолингвистическую общность с населением Таджикистана. В таких условиях
Пакистану приходится максимально напрягать свои усилия. Он искусно
использует соперничество двух региональных сверхдержав (мастерства в этом
Исламабаду не занимать), выгоды своего географического положения —
близость к Среднеазиатскому региону, роль соединительного звена между
этим регионом и Западной Азией и т. д. Для государств Средней Азии
Пакистан представляет кратчайший выход в Индийский океан через Карачи
(учитывая прекрасную автомагистраль, пересекающую страну с севера на
юг). Определенное значение в перспективе могут иметь и другие порты на
Макранском побережье океана ( Аравийского моря), например Турбат. Исламабад
надеется также, что усиление его влияния в этом мусульманском ареале
укрепит позиции страны в противостоянии с Индией. Заметим в этой связи,
что в заключительной декларации совещания руководителей государств—чле­
нов ОЭС 17 февраля 1992 г. (на нем в ОЭС были приняты Азербайджан,
Узбекистан, Туркменистан, Кыргызстан и Таджикистан) говорилось о поддержке
«народов Кашмира и Афганистана».
Победа моджахедов открыла широкие перспективы для пакистано-афган­
ского сотрудничества. О том, какое значение Исламабад придает этому,
свидетельствует визит в Кабул пакистанского премьер-министра Наваз Шарифа
сразу же после падения прежнего режима. Пакистан крайне заинтересован
в стабилизации ситуации в Афганистане — ведь только в этом случае возможно
налаживание широкого торгово-экономического сотрудничества со странами
Средней Азии. Однако, с другой стороны, Пакистану не выгодно иметь в
качестве соседа сильное и централизованное афганское государство — в таком
случае неизбежным вновь будет обсуждение проблем Пуштунистана, «линии
Дюранда» и т. д. Оптимальным для Исламабада было бы существование
единого, но в значительной мере децентрализованного афганского государства.
Афганистан называют нередко сердцем Азиатского континента. Исторически
он был местом пересечения торговых и военных путей на Среднем Востоке.
Надо признать, что «средневосточное сердце» на протяжении веков билось
довольно медленно. Оживляла его главным образом активность, передававшаяся
из Средней Азии. Возникает вопрос, не есть ли нынешний этап начало
очередного периода подъема Средневосточного или Центральноазиатского
региона? Последним таким периодом был расцвет империи Великих Моголов,
соединившей в одно политическое пространство Афганистан и всю Северную
Индию и обеспечившей довольно тесные культурно-экономические связи со
Средней Азией. Не приходится ожидать от истории повторения пройденного,
но реминисценции прошлого опыта вполне возможны, ибо несколько состав­
ляющих исторического процесса — географическая, религиозная, этническая,
культурная — изоморфны во временном плане.
О внешней политике нынешнего Афганистана говорить трудно, так как
не определились еще окончательно контуры его внутреннего устройства.
Наиболее вероятным следует считать превращение Афганистана в исламскую
республику, соединяющую в своей конституции черты, сходные с пакистанской
и иранской политико-юридическими системами и, может быть, законоуло4

Восток, 6

жениями некоторых других мусульманских государств (Саудовская Аравия,
Судан).
Представляется очевидным, что исламский Афганистан постарается
опереться прежде всего на поддержку мусульманских государств и режимов.
При этом, скорее всего, его правящие круги предпримут меры, чтобы раз­
нообразить связи с ними, стремясь уравновесить, например, контакты с
Исламабадом отношениями с Тегераном и Эр-Риядом. С этой же целью ими
могут быть использованы среднеазиатские каналы, а также выходы на Турцию
и различные арабские страны. Произойдет установление определенного рабо­
чего уровня отношений с государствами, граничащими с непосредственными
соседями — Индией, Китаем и Россией.
Учитывая накопившуюся в Афганистане усталость от войны, вероятным
следует считать, что медленно, но неуклонно будет пробивать себе дорогу
тенденция восстановления разрушенного многолетними военными действиями
хозяйства. Это создаст определенный потенциал, способный оказать известное
консолидирующее, интегрирующее воздействие на регион. Но вполне возможны
неудача на пути экономического возрождения и новый срыв, откат на стезю
войны группировок внутри Афганистана за контроль над людьми и территорией
и за доходы от главной коммерческой культуры — опийного мака. Обострение
внутриафганской ситуации может стать фактором дестабилизации обстановки
в Центральной Азии и в Пакистане и привести еще раз к образованию
тромба в самом центре Азии. Безусловно, нынешние осложнения на афга­
но-таджикской границе во многом вызваны внутренней нестабильностью в
Афганистане.
Э. Е. ОБМИНСКИЙ. Внимание, уделяемое этому аспекту, не случайно. Именно
эти две страны имеют болезненный опыт отношений с бывшей супердержавой,
а одна из них выстояла, вопреки всем прогнозам, в военном противостоянии
с нею. Именно здесь коллизии на черно-белой основе («за» или «против»)
могут найти самую благоприятную почву. И здесь роль России трудно
переоценить. Действительно, нужна активная, очень продуманная внешнеэко­
номическая политика, упор на географические выгоды торговли, совместное
участие с центральноазиатскими странами в решении всех спорных вопросов.
Об этом уже неоднократно говорили руководители центральноазиатских го­
сударств. и эту линию следовало бы всемерно поддержать.

ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА РОССИИ В ЮЖНОЙ АЗИИ
И НОВЫЕ ГЕОПОЛИТИЧЕСКИЕ РЕАЛИИ
© 1993

Т. Л. ШАУМЯН

Изменение геополитической ситуации в Центральной Азии затронуло, где
прямо, а где косвенно, интересы России в Южноазиатском регионе. Перемены
коснулись также и ее отношений с Индией, крупнейшей страной региона,
положение которой также непосредственно зависит от ситуации, складыва­
ющейся в Центральной Азии. Геополитическое положение Индии таково, что
ее северные районы, прежде всего территория штата Джамму и Кашмир,
могут быть отнесены к региону Центральной Азии. Именно здесь непосред­
ственно сталкиваются политические и военно-стратегические интересы двух
основных конфликтующих друг с другом государств Южной Азии — Индии
и Пакистана, с момента достижения независимости претендующих на суве­
ренитет над этим штатом.
В конце XIX — начале XX в. ситуация в регионе, охватывающем территории

СИТУАЦИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И РОССИЯ

99

севера Британской Индии, китайский Синьцзян, среднеазиатские владения
Российской империи, а также Иран и Афганистан, определялась соперничеством
между Россией и Англией за господство в этом стратегически важном районе
Азии, которое в истории международных отношений известно как «большая
игра». После второй мировой войны регион стал одним из плацдармов
«холодной войны», где СССР и США поддерживали своих политических и
военно-стратегических союзников — соответственно Индию и Пакистан. В
60-х годах к противоборству подключился Китай, который в условиях усиления
конфронтации с СССР и Индией поддержал Пакистан, геополитического
союзника своего главного противника — США. Такое соотношение сил
значительно осложнило внешнеполитические позиции Индии и усилило зна­
чение военно-стратегического фактора в ее сближении с Советским Союзом.
Следует отметить, что в период вооруженного индийско-китайского пог­
раничного конфликта 1962 г. СССР, поставленный перед необходимостью
сделать выбор между «китайскими братьями» и «индийскими друзьями»,
выступил с осуждением Китая, а в своей южноазиатской политике сделал
ставку на «друзей», поддерживал Индию в ее конфронтации с Пакистаном,
практически рассматривая все региональные проблемы и свои взаимоотношения
с другими странами Южной Азии через призму индийских интересов.
В кашмирском вопросе — главной спорной проблеме индо-пакистанских
отношений — СССР поддержал Индию и, признав проблему в принципе
решенной, осудил факт незаконной оккупации Пакистаном части территории
Кашмира и выступил за необходимость ее урегулирования на двусторонней
основе, на базе Симлских соглашений 1972 г. США и Китай до недавнего
времени неизменно поддерживали Пакистан, считая кашмирскую проблему
нерешенной и требуя проведения там плебисцита под международным кон­
тролем.
Для Индии центральноазиатские проблемы отнюдь не ограничиваются ее
отношениями с Пакистаном. Уже упоминавшийся пограничный конфликт с
Китаем, с точки зрения Индии, означает захват части ее территории, в том
числе в том же штате Джамму и Кашмир. Речь идет о приблизительно
34 тыс. кв. км территории Аксай Чин в Ладакхе, граничащем с китайским
Синьцзяном и Тибетом. Наконец, достаточно серьезная проблема в индийскокитайских отношениях, значение которой временами достигает определенного
накала,— это вопрос пребывания на территории Индии тибетской эмиграции
во главе с далай-ламой...
Международные события второй половины 80-х годов, постепенный отход
от «холодной войны», а затем и превращение России и США в «партнеров»
и даже «союзников», нормализация советско/российско-китайских и индийскокитайских отношений значительно изменили глобальную и региональную
геостратегическую обстановку. Особую актуальность приобрел вопрос, в какой
мере политико-стратегйческий фактор будет определять состояние и перс­
пективы отношений России с Индией и другими странами Южной Азии.
Охватившие Россию глубокий экономический кризис и политическая не­
стабильность, а также осложнение социально-экономической и политической
ситуации в Индии привели к стагнации, а затем и кризису в торгово-эко­
номических связях двух стран, отразившихся затем и на их политических
отношениях.
В результате довольно быстрого распада СССР на международной арене
появились новые субъекты мировой политики: Россия, объявившая себя пра­
вопреемницей международных обязательств и договоров бывшего Союза, и
независимые суверенные государства, в том числе центральноазиатские, ко­
торые получили международное признание, были приняты в ООН. Они уже
участвуют в деятельности региональных экономических организаций, а также
ОИК, активно включаются в систему мирохозяйственных связей, предлагая
свои сырьевые ресурсы, в том числе нефть, газ, обогащенный уран и др.
На встрече глав государств и правительств Казахстана, Туркменистана,
4*

100

ФОРУМ

Кыргызстана, Таджикистана и Узбекистана в Ташкенте в январе 1993 г.
было подписано коммюнике, которое предусматривает усиление всесторонних
региональных связей, участие в совместных экономических проектах, самые
крупные из которых — переработка казахстанской нефти на заводах Турк­
менистана и Узбекистана и строительство транзитной железной дороги на
Иран. Была достигнута договоренность о создании в перспективе централь­
ноазиатской телекомпании со штаб-квартирой в Ташкенте и региональной
газеты со штаб-квартирой в Алма-Ате. Все это является важным шагом на
пути создания союза государств Центральной Азии. Важно и то, что ново­
образованные государства свободны от груза правопреемства, не обременены
обязательствами перед странами Южной Азии и ранее не были вовлечены
в конфронтацию Индии с Пакистаном. Они могут поэтому проводить свой
курс в регионе, исходя из собственного понимания своих национальных
интересов.
Объявив себя правопреемницей Союза во внешнеполитических обязатель­
ствах, Россия столкнулась с необходимостью выработки новых подходов к
решению проблем своей восточной политики. Кардинальные перемены на
мировой арене, утверждение военно-политического могущества США на фоне
политического и экономического развала Союза и снижения военной мощи
России, усиление ее зависимости от финансовой и экономической помощи
Запада — все это глубоко сказывается на российских позициях на Востоке.
Какой бы критике ни подвергалась идея о России как мосте между Европой
и Азией, при выработке внешнеполитической стратегии российская дипломатия
не может не учитывать уникальности географического положения страны, а
также новых геополитических реальностей на ее южных границах. Сегодня
Средняя Азия и Казахстан, народы которых тяготеют к традиционным
культурно-цивилизационным ценностям и стремятся к восстановлению разор­
ванных семь десятилетий тому назад исторических связей со своими южными
соседями,— это важная сфера внешнеполитической деятельности России, ее
«ближнее зарубежье», которое требует пристального внимания и особых
подходов.
По мнению западных и индийских политологов, Центральная Азия ста­
новится сферой новой «большой игры», в которую на этот раз вовлечены
не «гегемонистские», «империалистические», а региональные державы
«среднего» уровня. В этой игре ставки делаются прежде всего на этническую,
языковую и религиозную общность, что создает отношениям прочную базу
и сводит воедино политические и экономические факторы в политике как
самих центральноазиатских государств, так и других заинтересованных сторон.
Возникает вопрос, в какой мере и в каком направлении такое резкое
изменение геополитической ситуации в Азии будет воздействовать на интересы
России и Индии в Центральной Азии, формировать систему их двусторонних
отношений? Какова будет роль новых независимых центральноазиатских
государств не только в системе российско-индийских отношений, но и на
других направлениях российской политики на Востоке?
В процессе формирования своего внешнеполитического курса страны Цен­
тральной Азии будут, по всей вероятности, стремиться, с одной стороны,
укреплять свою независимость от бывшего центра и, с другой стороны, в
связи с обострением ситуации в Таджикистане, неблагоприятными для них
политическими переменами в Афганистане и усилением сепаратистских му­
сульманских движений в китайском Синьцзяне, будут пытаться всемерно
избегать осложнений своих отношений с Россией. В то же время скептицизм
в центральноазиатских странах в отношении эффективности и будущего
самого СНГ продолжает усиливаться. Деятельность российской дипломатии
в Центральной Азии пока малоэффективна, а экономические трудности в
самой России серьезно ограничивают развитие ее связей с центральноазиатскими государствами, не говоря уже об оказании им экономической
помощи.

СИТУАЦИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И РОССИЯ

101

Новые независимые государства Центральной Азии самим фактом своего
существования как бы образовывают южный пояс, геополитически отделяющий
Россию от многих взрывоопасных проблем Центральной, Южной и Юго-За­
падной Азии. Индия же осталась в своих прежних границах, со своими
сложными нерешенными проблемами и с необходимостью серьезных размыш­
лений о том, как будут складываться ее отношения с Россией и новыми
государствами Центральноазиатского региона.
По целому ряду причин распад Союза вызвал глубокую озабоченность и
беспокойство в Индии. Утрата «супердержавного» союзника, неоднократно
демонстрировавшего способность и готовность прийти на помощь в трудную
минуту, оказавшего решающую помощь в обеспечении обороноспособности
Индии, действенного торгово-экономического партнера рассматривалась прежде
всего в контексте обеспечения безопасности и территориальной целостности
страны. В Индии усиливались голоса в пользу пересмотра всей внешне­
политической концепции страны, более активной диверсификации источников
получения военной и экономической помоши, поисков новых партнеров в
сферах торгово-экономического и научно-технического сотрудничества.
В последнее время, несмотря на сохранение существенных разногласий
по таким важным проблемам, как нераспространение ядерного оружия и
ракетной технологии, активизируются индийско-американские отношения.
Впервые были проведены совместные военно-морские маневры в Индийском
океане. США осудили террористическую деятельность боевиков в штатах
Кашмир и Пенджаб и обвинили Пакистан в оказании им поддержки. Они
выступили также за решение кашмирской проблемы на двусторонней основе,
на базе Симлских соглашений. Наряду с приостановлением оказания американ­
ской экономической и военной помощи Пакистану в связи с предположениями
о военном характере пакистанской ядерной программы, указанные моменты
можно расценивать как стремление США к более сбалансированной политике
в Южной Азии.
Другая важная причина, по которой дезинтеграция Советского Союза была
воспринята Индией крайне негативно,— это опасение ее «демонстрационного
эффекта» для страны, перед которой проблема национального единства,
национальной или государственной интеграции стала актуальной с самых
первых лет независимости. Не случайно руководители сепаратистских движений
в Кашмире и Пенджабе прямо ссылаются на события, происшедшие на
территории бывшего Союза, на образование новых независимых суверенных
государств.
Для Индии вопрос о том, по какой модели будут развиваться независимые
государства Центральной Азии, важен прежде всего из-за необходимости
учитывать интересы 100 млн, индийских мусульман. Сама Индия, традиционно
проводящая свою политику на принципах секуляризма и испытывающая
жесткий нажим со стороны индусских, исламских и сикхских фундаменталистов,
серьезно опасается усиления исламского фундаментализма в сопредельном с
ней регионе, расширения контактов центральноазиатских республик с наиболее
консервативными мусульманскими режимами. Поэтому естественно, что Индия,
стремящаяся к укреплению взаимоотношений с центральноазиатскими госу­
дарствами, заинтересована в том, чтобы здесь не взяли верх экстремистские
мусульманские группировки, и одобрительно относится к их стремлению
следовать «турецкой модели» развития.
Индия официально признала центральноазиатские государства, установила
с ними дипломатические отношения и приняла в качестве официальных гостей
президентов Узбекистана (август 1991 г., т. е. еще до официального провозглашения
независимости Узбекистана), Казахстана (21—22 февраля 1992 г.), Кыргызстана
(17—18 марта 1992 г.), Туркменистана (19—20 апреля 1992 г.). Следует
отметить, что, находясь с визитом в Индии, президенты Казахстана
Н. Назарбаев и Кыргызстана А. Акаев официально подтвердили намерение
сохранять светский характер своих государств и не участвовать в создании

102

ФОРУМ

и деятельности каких-либо региональных организаций на религиозной основе.
Президент Туркменистана С. Ниязов также заявил, что его страна заинте­
ресована в участии лишь в экономических организациях мусульманских стран,
и подтвердил, что «краеугольным камнем» туркменской конституции является
отделение религии от политики. Однако, учитывая значение этнонациональных
и религиозных факторов, а также исторически сложившихся взаимосвязей
народов Центральной Азии и исламского мира, Россия и Индия не должны
исключать возможность усиления действия «исламского фактора».
В ходе визитов в Индию лидеров центральноазиатских государств и
ответных визитов индийских официальных лиц активно обсуждались проблемы
экономического и научно-технического сотрудничества, были подписаны сог­
лашения о торгово-экономическом, культурном и научном обмене, о техниче­
ской помощи, о сотрудничестве в области банковского дела, о развитии
мелкой промышленности, об установлении прямых авиалиний между столицами
этих стран.
Лидеры центральноазиатских республик в своей азиатской политике де­
монстрируют, если можно так выразиться, «геополитическое» видение ситуации
и явное нежелание «складывать яйца в одну корзину». Если они и претендуют
наряду с Россией на преемственность курса бывшего Союза, то лишь в
одном аспекте политики в Южной Азии — стремлении к сохранению друже­
ственных отношений с Индией. В то же время они установили с руководителями
Пакистана и Китая личные контакты, которые могут иметь далеко идущие
политические последствия.
В ответ на углубление связей центральноазиатских государств со странами
исламского мира Индия пытается произвести некоторую переакцентировку
своей внешней политики. По мнению индийской газеты «Хинду» п, укреплению
двусторонних отношений Индии с этими государствами способствуют три
основных фактора:
1. Государства Центральной Азии заинтересованы в развитии своей эко­
номики и считают, что прочное сотрудничество с Индией может этому помочь.
Уже сейчас Индия осуществляет им значительные поставки потребительских
товаров.
2. Индия разделяет озабоченность руководителей этих стран в связи с
угрозой роста исламского фундаментализма и терроризма, что подтверждается
опасным, с точки зрения как Индии, так и республик Центральной Азии,
осложнением ситуации на афгано-таджикской границе.
3. Узбекистан, Казахстан и Кыргызстан поддерживают точку зрения Индии
по кашмирской проблеме и призывают к ее решению на двусторонней основе,
без вмешательства внешних сил.
В последнее время индийские бизнесмены все более активно претворяют
в жизнь достигнутые с государствами Центральной Азии договоренности о
развитии двустороннего сотрудничества. Так, фирмы «Ларсен» и «Турбо», а
также группа «Оберой» приступают к строительству гостиниц в Узбекистане,
Казахстане и Кыргызстане. Фирма «Торрент» строит фармацевтические
фабрики в Ташкенте и в Туркменистане, а концерн «Бирла» собирается
построить в Средней Азии цементный завод. Для координации сотрудничества
в сферах экономики, торговли, науки и культуры между Индией и цент­
ральноазиатскими государствами создана специальная совместная комиссия.
Индийское правительство взяло на себя расходы по подготовке в Индии
кадров дипломатов, финансистов и менеджеров из этих государств.
При всех очевидных выгодах развития отношений Индии с новыми не­
зависимыми республиками Центральной Азии, их активная внешнеполитическая
деятельность, тем не менее, способна создать для Дели и определенные
трудности. Ситуация в регионе может осложниться для нее в связи с тем,
что, несмотря на данные заверения, центральноазиатские государства в отно­
шении спорных проблем индо-пакистанских отношений, прежде всего
кашмирской, могут, побуждаемые «мусульманским братством», изменить ранее

СИТУАЦИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И РОССИЯ

103

изложенную точку зрения. На их позиции может повлиять, в частности,
заявление руководства Афганистана о том, что решение кашмирского
вопроса должно осуществляться на основе резолюции ООН или проведения
плебисцита под международным контролем, а дальнейшие отношения с
Индией будут зависеть от положения индийских мусульман. Поэтому в
Индии с удовлетворением встретили подтверждение Б. Н. Ельциным
традиционной позиции России в кашмирском вопросе. Это сняло напряжение,
вызванное заявлением А. Руцкого в Исламабаде в декабре 1991 г., косвенно
поддержавшего точку зрения Пакистана на эту проблему. Следует учитывать
также и то, что общее изменение международной обстановки сказалось
на «внешней среде» кашмирской проблемы. И США, и Китай в настоящее
время заинтересованы в ее мирном политическом урегулировании на дву­
сторонней основе, на базе Симлских соглашений, без вмешательства третьих
сил и без обсуждения на международных форумах. Китай обеспокоен
перспективой усиления «исламского фактора», имея собственные серьезные
проблемы с мусульманами в Синьцзяне.
Стремление противостоять реальной опасности распространения исламского
фундаментализма в крайних его формах — это общая позиция Индии и
России, сфера совпадения их интересов, что в данном случае можно расценивать
как взаимную поддержку Индией и Россией традиционных внешнеполитических
позиций друг друга по вопросам, имеющим жизненно важное значение для
обеих стран. В Центральной Азии Россия и Индия продолжают оставаться
геополитическими союзниками.
Перспективы укрепления связей между исламскими государствами, включая
республики Центральной Азии, нельзя рассматривать в отрыве от проблемы
распространения ядерного оружия. В подготовленном российской Службой
внешней разведки аналитическом докладе «Новый вызов после „холодной
войны“: распространение оружия массового уничтожения», преданном гласности
29 января 1993 г., указано, что, по полученным сведениям, Индия и Пакистан
уже обладают ядерным оружием, целый ряд исламских стран, как минимум,
близки к обладанию им, а Алжир, Египет, Израиль, Индия, Ирак, Иран и
Сирия имеют средства его доставки. Споры же о дальнейшей судьбе ядерного
оружия на территории бывшего СССР и появление вместо одного четырех
государств, располагающих ядерным потенциалом, лишают Россию морального
права активно выступать за ядерное разоружение и нераспространение ядерного
оружия, практически сводят на нет ее роль в совместных с США усилиях
удержать Индию и Пакистан от окончательного перехода «ядерного порога».
Секретарь по иностранным делам Индии Дж. Диксит некоторое время тому
назад заявил, что Индия не намерена подписывать Договор о нераспространении
ядерного оружия, так как считает его неэффективным и дискриминационным,
а также в связи с тем, что этим оружием обладает не только Китай, но и
Казахстан. Если реализуется заявление президента Кыргызстана А. Акаева,
сделанное во время его визита в Индию, о готовности его республики
продавать на мировом рынке, в том числе Индии, обогащенный уран и если
МАГАТЭ не воспрепятствует этому, то Индия таким образом сможет решить
проблему обеспечения обогащенным ураном своей ядерной программы и не
будет зависеть от его поставок из стран Запада, а Кыргызстан вполне
заменит бывший СССР.
Индия с настороженностью отнеслась к голосованию России в ООН в
поддержку предложения Пакистана о создании безъядерной зоны в Южной
Азии. Она по-прежнему не принимает предложения о проведении конференции
для обсуждения этой же проблемы с участием России, США, Китая и
Пакистана. Однако нельзя исключить того, что центральноазиатские госу­
дарства на каком-то этапе поддержат это предложение.
В целом взаимодействие между Индией и Россией, на мой взгляд, может
затрагивать самый широкий спектр проблем — от торгово-экономического
сотрудничества на совершенно новых основах до совместной борьбы с меж­

104

ФОРУМ

дународным терроризмом и наркомафией, от обмена опытом в решении
социально-политических, экономических, этнонациональных и религиозных
проблем до поисков взаимоприемлемых решений погранично-территориальных
вопросов с соседями, одинаково беспокоящих как индийскую, так и российскую
дипломатию.
Совершенно очевидно, что отношения между Россией и Индией в будущем
не могут быть простым продолжением и повторением существовавших ранее
советско-индийских отношений. Вряд ли Россия будет продолжать стоять на
страже лишь индийских интересов в Южной Азии, а Индия не будет
осуществлять широкую диверсификацию источников военной и экономической
помощи и откажется от развития широкого сотрудничества с новообразованными
государствами Центральной Азии. По-видимому, прежняя политика «игры с
нулевым результатом» себя исчерпала. Россия и Индия в будущем должны
развивать двусторонние отношения в самых различных областях, включая
военную, строго руководствуясь своими национальными интересами, без попы­
ток навязывания другой стороне своего понимания этих интересов, не мешая
развитию отношений с «третьими» странами, даже если последние в прошлом
были их противниками или соперниками.
Этот принцип российской политики был подтвержден во время визита
Б. Н. Ельцина в Китай в декабре 1992 г. В ходе состоявшегося в январе
1993 г. официального визита президента РФ в Индию были подписаны
новый Договор о дружбе и сотрудничестве, целый ряд соглашений, в том
числе о сотрудничестве в военной области, о совместной борьбе против
распространения наркотиков, о совместных исследованиях космического
пространства в мирных целях, о сотрудничестве в области информации,
науки и культуры. Президентом России было также заявлено, что в
условиях улучшения отношений России и Индии с Китаем «мирные на­
мерения трех крупнейших государств мира могли бы стать мощным фактором
не только азиатского, но и мирового масштаба». Наконец, был решен на
компромиссной основе главный спорный вопрос — о взаимных расчетах по
долгам, что создает возможности для возобновления взаимных поставок,
расширения торгово-экономических связей.
В последнее время, к сожалению, надежность России как партнера и
союзника оказалась под вопросом. Несмотря на публичные заверения президента
Б. Н. Ельцина в Дели о готовности выполнить все обязательства по поставкам
Индии криогенных ракетных двигателей и предоставлении технологии для
их производства, под нажимом администрации США Россия ограничится пос­
тавками лишь двигателей без технологии. Мотивы, выдвигаемые США, достаточно
серьезны — они опасаются, что осуществление сделки в полном объеме приведет
к нарушению режима нераспространения ракетной технологии в регионе, где две
конфликтующие стороны — Индия и Пакистан — близки к обладанию ядерным
оружием. Представляется однако, что дело не только в этом. Скорее всего
США не хотят допустить Россию на мировой рынок современных технологий,
а Индию стремятся удержать от превращения в «ракетную державу». При
этом, по подсчетам Главкосмоса, Россия в результате прекращения работ по
осуществлению контракта с Индией потеряет около 500 млн. долл. и вряд
ли обещания США допустить российские организации на американский рынок
космических услуг на достаточно жестких условиях смогут в полной мере
компенсировать эти потери. Таким образом, из-за Индии оказалась затронутой
«святая святых» российской внешней политики — отношения с США. А ведь
прямой конфронтации между СССР и США из-за Южной Азии не было
даже в период «холодной войны».
Новая геополитическая ситуация, тем не менее, не является препятствием
к восстановлению и совершенствованию российско-индийских отношений,
развитию сотрудничества России и Индии с Пакистаном, Китаем и Афганиста­
ном. В новых условиях центральноазиатские республики могут стать важным
для России мостом в Южную и Юго-Западную Азию.

СИТУАЦИЯ Б ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И РОССИЯ

105

Э. Е. ОБМИНСКИЙ. Несомненно, что активный выход центрально­
азиатских республик на международную арену меняет геополитический
расклад во всем азиатском регионе, в частности в его чувствительных
точках. На мой взгляд, длительное время коррективы будут больше
ощущаться на уровне многосторонней дипломатии — ООН , региональных
группировок, международных конференций и т. д. Втянуть себя глубже
центральноазиатские страны вряд ли захотят, не чувствуя за своей
спиной мощной поддержки. Индии, привыкшей к постоянной поддержке
супердержавы, приходится сейчас вести более гибкую линию для обеспечения
в непростых условиях традиционно дружественных отношений с новыми
суверенными государствами. Другой вопрос, насколько самостоятельной
окажется внешняя политика самих центральноазиатских стран?

КАКОЙ БЫТЬ РОССИИ, ТАКОЙ БЫТЬ И ЕЕ ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКЕ
© 1993

А. В. КИВА

Многие аналитики уже сравнительно давно обратили внимание на то, что
внешняя политика в принципе нового государства «Россия» формируется
медленно и нет (во всяком случае, в завершенном виде) самой философии
такой политики. Во многом это верно. Однако было бы странным, если бы
все это уже было в наличии.
Новое Российское государство, как и другие бывшие «советские социалистические
республики», создается на обломках «красной империи» — унитарного, имперского,
по сути, СССР. А распад империй всегда протекает болезненно, нередко сопро­
вождается крупными конфликтами, связанными с жертвами, разрушениями, глу­
бокими травмами социально-психологического, нравственного плана. Возникает
множество вопросов. Начиная с поисков того, «кто виноват?», и кончая заявлениями
и действиями в духе «что делать?»: формированием суверенных национально-го­
сударственных общностей в рамках более крупных социумов, перекройкой границ,
разгулом национализма, вспышками геноцида, а нередко еще и предъявлением
территориальных претензий к соседним этносам.
Как бы то ни было, в процессе формирования концепции своей внешней
политики, которая конечно же не может не быть отличной от внешней
политики бывшего СССР, России предстоит решить множество задач. Надо
начинать с самого главного — самоидентификации. Кто и что есть Россия?
В принципе это — новое государство в границах, которые сложились в момент
распада имперского СССР. Или же она претендует на то, чтобы быть
наследницей старой, дореволюционной России и опять в той или иной форме
продолжать играть роль если не станового хребта хрупкого СНГ, то «старшего
брата» по отношению к входящим в него новым государственным образованиям?
Многие проблемы возникают уже как следствие некоей аберрации в сфере
сознания, инерционности мышления. Причем проблемы очень серьезные,
труднорешаемые. Проблемы возникают и вследствие недостаточности политиче­
ского опыта, зачастую внеисторического, а то и просто провинциального
мышления многих молодых политиков, избранных в Советы разных уровней
в период острой борьбы с тоталитаризмом и оказавшихся в трудном положении,
когда разрушительная работа должна уступить место созидательной. Эти
политики по инерции продолжают искать «врагов», но уже в лице не
исчезнувшего тоталитарного режима, а тех или иных сил «ближнего зарубежья».
Часть их все еще уповает на «обратный ход истории» — на возможность
восстановления СССР, другая часть, причем немалая, стремится к перекройке
границ с целью «восстановления исторической справедливости».

106

ФОРУМ

Однако при выработке внешнеполитической концепции России возникают
проблемы и иного свойства. Они опять же замешаны на неопытности многих
наших политиков, неисторичности мышления. В частности, им кажется, что
вся послевоенная конфронтационная политика в сфере международных отно­
шений покоилась исключительно на идеологических постулатах, и что теперь,
когда коммунистические режимы в преобладающем большинстве стран ушли
в прошлое, а коммунизм как идеология потерпел историческое поражение,
исчезла почва для конфронтации в международных отношениях, и чуть ли
не автоматически можно переводить эти отношения в партнерские, а парт­
нерские — в дружественные. Но ведь это иллюзия! С одной стороны, России
Запад помогает, но, с другой стороны, никак не спешит расстаться с
дискриминационной практикой по отношению к ней в торговле, в передаче
высоких технологий и т. д.
Да, вся система международных отношений основывалась на противостоянии
двух систем и идеологий. Да, несомненно, что с исчезновением конфронтации
мир перестает быть «двухполюсным», но автоматически еще и не становится
принципиально иным. Не исключено, что он может стать либо однополюсным
(гегемония США), либо многополюсным (США, Западная Европа, Россия,
Япония, Китай и т. д.), что неизбежно будет сопровождаться конфронтацией.
Чтобы этого не случилось, нужна новая система международных отношений,
в которой учитывались бы интересы всего мирового сообщества и благополучие
одних не зиждилось бы на неблагополучии других.
Поэтому и после окончания «холодной войны» остаются реальные и ложно
понятые национальные интересы. Остается стремление к лидерству в мировом
сообществе, доминированию в том или ином регионе. Остаются корыстные
интересы, амбиции тех или иных групп политиков, которые пытаются реализо­
вать их через внешнюю политику. Остаются различные либо неидентичные
системы ценностей, разное понимание путей решения мировых и региональных
проблем. Остается все та же инерционность мышления.
Таким образом, то, что называют «запаздыванием» в формировании кон­
цепции внешней политики России, на деле есть естественный процесс осмыс­
ления политиками и обществом той принципиально новой ситуации, в которой
оказались россияне после распада СССР. «Незапаздывание» было бы, пожалуй,
куда более опрометчивым, нежели «запаздывание», ибо оно наверняка привело
бы к принятию поспешных и опрометчивых решений, которые могли бы
ввергнуть Россию в пучину гражданской войны по югославскому образцу,
только во сто крат более масштабную и разорительную. И если нам, к
примеру, пока удалось избежать новой «кавказской войны», то именно
благодаря этому «запаздыванию». Хотя, конечно же, есть и реальная опасность
запаздывания и в выработке общей стратегии внешней политики России,
особенно по отношению к странам «ближнего зарубежья», и в своевременном
реагировании на реально возникающие проблемы, когда требуются хорошо
продуманные действия.
Исключительная трудность в выработке адекватной новым реалиям внешней
политики России заключается еще и в следующем. В течение всего после­
военного периода биполярный мир составлял основу системы международных
отношений. Два поколения людей выросли в условиях «холодной войны»,
конфронтации и вражды. «Образ врага» был неотъемлемым элементом образа
жизни людей не только на уровне международных отношений, в сфере
политики, идеологии, но и на бытовом уровне. В сущности, две мировые
общественные системы сосуществовали как две противоположности единого
целого. В этой парадигме жило все человечество. Мир «реального социализма»,
т. е. «второй мир», как система рухнул. Но сможет ли «первый», т. е.
капиталистический или, точнее, посткапиталистический, мир полнокровно
функционировать без второго? Сможет ли теперь уже бывший «второй мир»
найти себе достойное место в мире? Ведь обе эти системы не только
враждовали, но и давали друг другу импульсы развития, взаимодополняли,

СИТУАЦИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И РОССИЯ

107

хотя одновременно и истощали друг друга в безумной гонке вооружений?
Они к тому же и «подгоняли под себя» весь остальной мир.
Теперь о принципах, на которых, на мой взгляд, должна покоиться
концепция внешней политики России, в том числе ее «восточное направление».
Я выделил бы следующие основные принципы:
1. России суждено быть великой державой и действовать соответственно.
Для всех нас, россиян, может быть, было бы лучше, если бы Россия перестала
гоняться за фантомом величия и больше стала думать о своих гражданах,
о самой себе. Страна имеет слабообустроенный, просто-таки жалкий вид, по
уровню качества жизни ее обогнали многие бывшие колонии. Но быть стране
великой или нет, к сожалению, определяется не столько благими пожеланиями
обывателей и даже не волевыми решениями политиков, сколько вещами
более фундаментального, слабоуправляемого, а часто и скрытого от людских
глаз свойства. Это, говоря словами А. И. Солженицына, своего рода пре­
допределенность свыше. Это предопределено если даже не свыше, то факторами
геополитики, истории, культуры, особенностями формирования этноса и го­
сударства, исторической памятью народа (народов) и, наверное, объективными
потребностями окружающего мира. Как это ни может показаться странным,
но распад СССР, возможность появления на евразийских просторах от Балтики
до Тихого океана десятков враждующих между собой государств напугали
в первую очередь западные державы, в том числе те из них, которые
считались нашими потенциальными противниками, не говоря уже о восточных,
например Индии, да и многих других. Система международных отношений
до сих пор покоится на факторе сильной (прежде всего в военном отношении)
России как правопреемницы СССР. Еще больше их пугает гипотетический
распад России в результате процесса «суверенизации» не только бывших
автономий, но и краев и областей.
2. Россия не может уклониться от того или иного участия в судьбе
бывших советских республик, а ныне стран «ближнего зарубежья», особенно
на Востоке. И потому, что как становой хребет вначале Российской империи,
а затем и «красной империи» она несет перед народами «ближнего зарубежья»
моральную ответственность. Не все они по своей воле оказались в ее составе,
одни были к этому принуждены, другие были завоеваны, порабощены,
фактически колонизированы. И потому, что Россия была настолько долго и
тесно связана с другими бывшими советскими республиками, что резкий
разрыв в отношениях между ними негативно скажется и уже сказывается
на судьбах миллионов людей по ту и эту сторону во многом условных
границ внутри СНГ. И потому, что большинство народов в границах бывшего
СССР тем не менее оказались в составе еще дореволюционной России отнюдь
не случайно, отнюдь не только по прихоти царей и царедворцев, не в силу
только экспансионистского характера царизма. Тут опять же была некая
историческая потребность, особенно если рассматривать мир не изолированно,
не на уровне тех или иных регионов, а целостно. И потому, наконец, что
бывшие восточные республики бывшего СССР находятся в зоне «дуги не­
стабильности». Я имею в виду Афганистан, Иран и т. д.
Эйфория от того, что бывшие республики СССР стали субъектами внешней
политики, быстро проходит — особенно под воздействием того, что они ока­
зываются объектами экспансии со стороны претендентов на региональную
гегемонию за пределами СНГ. Но дело не только в этом. Прошедшие
несколько лет после распада СССР воочию показали, что без России, без
широкого с ней сотрудничества, и прежде всего экономического, без той или
иной помощи с ее стороны многим республикам трудно выжить, встать на
ноги. В долговременном плане применительно к рассматриваемому региону,
на мой взгляд, нет силы, которая адекватно могла бы заменить Россию в
качестве фактора стабильности, а во многих отношениях и партнера.
3. России не уйти и от того, чтобы иметь сильную «восточную политику».
Еще недавно во внешней политике всецело доминировала западная ориентация.

108

ФОРУМ

Это результат действия многих слагаемых. И от того, что ее определяли
прозападно настроенные политики. И от того, что еще не осознано, что
ориентироваться такой стране, как Россия, только на Запад — это равносильно
стоянию на одной ноге... Можно сказать, что независимая внешняя политика
России может состояться только при ее ориентации и на Запад, и на Восток,
и на «ближнее зарубежье» (особенно учитывая фактор Украины и Казахстана).
В общем — на свои национальные интересы.
Страны Запада, США в частности, преследуя свои национальные интересы,
движимые теми или иными целями и соображениями, наверняка попытаются
«давить» на Россию разными способами, в том числе через посредство
общественного мнения. В течение десятилетий американцы жили в атмосфере
недоверия к «русскому медведю», порой ненависти, порой страха, и трудно
рассчитывать, что все это исчезнет бесследно, по мановению волшебной
палочки. Да и политикам, военным тоже свойственна инерционность мышления.
Могут появиться десятки вопросов, по которым у нас с американцами могут
быть разночтения. Тем более что последним не свойственно глубоко вникать
в культурно-исторические особенности России, в своеобразие национального
характера россиян, в первую очередь русских, их менталитета, психологии,
считаться с тем, что мы более 70 лет жили в условиях тоталитаризма.
Наконец, считаться с перипетиями нашей борьбы, когда демократы еще
окончательно не победили силы тоталитаризма. Американцы везде и всюду
на первое место ставят права и свободы человека — хоть в условиях полного
развала государства. Тем более что сейчас мы куда больше зависим от
американцев, чем они от нас, и было бы просто непонятно, если бы они не
пытались оказывать на нас давление в случае возникновения противоречий.
Стало быть, возможное давление со стороны Запада должно уравновешиваться
поддержкой со стороны Востока. Нужно учитывать, что на Западе, в США
в особенности, есть силы, которые откровенно не желают видеть в лице
России великую военную державу; другие силы не хотели бы появления в
ее лице современной индустриальной державы.
С другой стороны, и по своим этническим корням, и в силу своей истории,
культуры, традиций и т. д. Россия — это конечно же не Европа. Но и не
Азия. Есть термин «Евразия», но он очень опошлен. Поэтому, вероятно,
было бы точнее говорить о России, находящейся на стыке между Востоком
и Западом, как о государстве, не только совмещающем в себе и европейские
и азиатские черты, но и имеющем много неповторимого, самобытного. Одним
словом, Россия — это Россия. Уже одни геополитические интересы требуют
от России, чтобы она в такой же, или почти в такой же, степени ориентировалась
на Восток и на Запад.
Что я имею в виду, когда говорю о «Востоке»? Это отнюдь уже не
отсталый Восток и не прежние наши ориентиры, когда мы исходили из
следующего. Во-первых, в целях противоборства с Западом стремились за­
ручиться поддержкой крупных держав развивающегося мира, например Индии.
( Индия, кстати, и должна остаться нашим партнером, но уже по иным
соображениям: с этим государством мы могли бы развивать экономическое,
научно-техническое сотрудничество к обоюдной выгоде, да и вообще сохранять
те добрые отношения, которые сложились между россиянами и индийцами.)
Во-вторых, цели глобального противоборства диктовали нам иметь таких
союзников, которые занимали бы выгодное военно-стратегическое положение
и военными базами которых мы могли бы пользоваться. В-третьих, мы
ориентировались на поддержку так называемых стран «социалистической
ориентации». Короче говоря, наша «восточная политика» была направлена в
основном на обслуживание имперских амбиций бывшего СССР, коммунистиче­
ской экспансии, на поддержку антизападных реакционных режимов. Эта
политика потерпела полный крах.
Под «восточной политикой» России я понимаю политику, которая бы
учитывала прежде всего наши национальные интересы в Азиатско-Тихооке­

СИТУАЦИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И РОССИЯ

109

анском регионе, не умаляя значения для нас Индии, государств Ближнего и
Среднего Востока.
Но нужно быть справедливым. Нынешний «перекос» во внешней политике
в сторону Запада не только оправдан, но и объективно неизбежен. Припоминаю
беседы в Японии, когда я был в составе делегации Горбачев-Фонда во главе
с М. С. Горбачевым. «Как Вы решились на перестройку, на то, чтобы бросить
вызов существующему положению вещей, пойти на радикальный пересмотр
внутренней и внешней политики?» — задавали не раз вопрос М. С. Горбачеву.
И тот отвечал: мир катился к ядерной катастрофе, а страна, надрываясь
под тяжестью гонки вооружений, все больше деградировала; в сложившихся
условиях начинать надо было с улучшения отношений с США, с выдвижения
программы широкомасштабного разоружения на смену все новым виткам
гонки вооружений, это было ключевое звено. Иначе говоря, Запад и должен
был стать в центре внимания нашей дипломатии. Нельзя абсолютизировать
фактор Запада. (Справедливости ради надо также сказать, что «перекос» уже
в значительной степени исправлен оживлением отношений с Китаем, Индией,
активизацией переговорного процесса с Японией, расширением отношений с
Южной Кореей и т. д.)
4. Но как улучшение отношений с США открыло шлюзы для улучшения
отношений с Западом вообще, для перевода их (этих отношений) из одного
качества в другое, точно так же улучшение отношений с Японией может
открыть нам, россиянам, путь в азиатско-тихоокеанское сообщество. Боюсь,
что вне Японии и вопреки Японии эта задача остается в разряде нерешаемых.
Поэтому можно считать, что сильная «восточная политика» для России —
это прежде всего поддерживать добрые отношения с Японией, не игнорируя,
безусловно, ни Китай, ни какую-то другую страну этого региона, не противо­
поставляя «восточную политику» «западной», хотя бы уже потому, что те
же США, олицетворяющие Запад, являются в то же время и важнейшей
страной Азиатско-Тихоокеанского региона...
Что же касается Китая, то, как мне представляется, нас не должна вводить
в заблуждение официальная ортодоксально-коммунистическая риторика. Там
буквально форсированно развиваются рыночные отношения, в обществе уг­
лубляются процессы, схожие с теми, которые в свое время протекали на
Тайване, в ряде других НИС; процессы, которые на деле все дальше удаляют
страну от практики коммунистических догм, создают социально-экономические
предпосылки для торжества новых общественных отношений. Следовательно,
надо исходить из того, что в долговременной, а возможно даже, и среднесрочной
перспективе в лице Китая мы не будем иметь «идеологически враждебного»
нам соседа...
5. России требуется исключительная гибкость в отношениях не только со
странами «ближнего зарубежья», но и с бывшими автономиями уже в соб­
ственных границах. Нельзя и бездействовать перед лицом попрания прав
русскоязычного населения в бывших союзных республиках, ибо, помимо
прочего, это тут же усиливает позиции откровенно националистических,
профашистских сил в стране, грозит опасностью правого переворота; нельзя
с олимпийским спокойствием наблюдать, как процесс дезинтеграции захва­
тывает уже саму Россию. Но нельзя и бряцать оружием, давать волю
имперским настроениям, не ставить на место становящуюся все более аг­
рессивной «партию войны». Что касается отдельных бывших автономий самой
России, таких, как Чечня, Татарстан, то здесь, думается, требуются выдержка,
терпение, уступки. Убежден, что время все расставит по своим местам.
«Суверенизацию» же краев и областей, по-моему, надо решительно пресекать.
В отдельных случаях, очевидно, придется идти и на трудные решения.
Россия должна четко высказать свою позицию в том смысле, что, придерживаясь
принципа невмешательства в дела других государств, уважая их суверенитет,
она, как правопреемница СССР, не может уйти от своего прошлого и будет
использовать все доступные ей средства для недопущения геноцида в тех

110

ФОРУМ

регионах, которые еще вчера составляли с ней единое государство и которые
еще связаны с ней тысячами нитей, для отстаивания прав и свобод граждан
независимо от их национальности. При резком ослаблении присутствия России
как ведущей республики бывшего СССР в Среднеазиатском регионе, на
Кавказе в образовавшийся вакуум могут устремиться и уже устремились
силы деструктивной направленности, с которыми молодые государственные
структуры по крайней мере ряда стран «ближнего зарубежья» справиться не
могут. Может начаться процесс, условно говоря, «ливанизации», который в
конечном счете приведет к разорению самих этих стран, к выталкиванию
из них представителей некоренной национальности, к появлению миллионов
беженцев со всеми сопутствующими обстоятельствами, к тому, что на границах
с Россией возникнут незатухающие очаги конфликтов, базы для подрывной
деятельности против самой России под флагом, например, исламского фун­
даментализма.
Пример Югославии очень поучителен в этом отношении... Дело в том,
что при распаде империй и мини-империй, иных государственных образований,
созданных насильственным путем, нормы современного международного права
порой оказываются малодейственными. В частности, пока не найдена формула
разрешения конфликта (даже на чисто правовом, не то что политическом
уровне) между правом нации на самоопределение и правом суверенного
государства на свою территориальную целостность, между правом народов
на свой национальный суверенитет и правом отдельного человека на суве­
ренитет личности. Формула о приоритете прав и свобод человека над
суверенитетом нации фактически появилась недавно, и она с трудом реализуется
в политической практике. Россия уже столкнулась с фактами геноцида в
отношениях между Приднестровьем и Молдовой, Южной Осетией и Грузией,
бессмысленных жертв и разорений в ходе грузино-абхазской войны, и позиция
«невмешательства в дела суверенных государств» вызвала бурю протеста в
обществе, способствовала смещению оси политической жизни в России вправо,
в сторону национализма, укрепления позиций «партии войны».
В российском обществе еще сильны имперские настроения, распространены
иллюзии о благе силовых методов решения сложных проблем. Что хотелось
бы сказать в этой связи? Во-первых, необходимо раз и навсегда понять,
что бывшие наши восточные республики — это ныне полностью суверенные
государства, которые с объективной необходимостью будут стремиться
диверсифицировать свои политические связи и экономические отношения,
ориентируясь (за пределами СНГ) прежде всего на Турцию, Пакистан,
арабские страны, Индию, в отдельных случаях — на Иран, Японию и т. д.
Во-вторых, эти страны никуда от России не уйдут. Они с ней связаны
длительным совместным проживанием, экономикой, социальной и научной
инфраструктурой, историей, а в немалой степени и культурой, ценностными
ориентирами, психологией «совка». Но при условии, разумеется, что Россия
«не наделает глупостей» в своих отношениях с этими странами, да и не
допустит разрушения жизнеспособных экономических связей с ними. А
такая опасность существует.
Даже если некоторые из восточных стран — бывших советских республик
под прессом неустранимых экономических трудностей, углубляющейся
нищеты масс захотели бы вновь «воссоединиться» с Россией, я полагаю,
нам, россиянам, с решением подобного рода вопросов спешить не следует.
Пусть этот вопрос вызреет до конца, станет доминирующим в общественном
сознании. Это с одной стороны. Но с другой стороны: нужно ли это
России? Есть самые разные типы плодотворных межгосударственных отно­
шений, помимо союзных.
Наконец, последнее. Российские политические партии, общественные
движения, политики, журналисты и т. д. не должны стремиться распространять
на страны Востока свой опыт борьбы за демократию. Он и небезупречен, и
может оказаться совсем не к месту в обществах иной историко-цивилизационной

СИТУАЦИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И РОССИЯ

111

структуры и иного уровня развития, да и не безопасен как для них, так и
для нас. Пусть развиваются так, как они хотят и как могут. Остальное, как
говорится, довершит время.
Э. Е. ОБМИНСКИЙ. Можно только согласиться с рекомендациями А. В.
Кивы о необходимости терпеливого, тактичного подхода к строительству
новых отношений с государствами-республиками Центральной Азии,
понимания их курса на диверсификацию связей с другими странами. Но
мне кажется, что сегодня представляет угрозу не столько «бряцание
оружием», сколько «ползучее» разрушение экономических и культурных
связей и игнорирование их последствий. Достаточно традиционен тезис
автора о том, что Запад и вообще «их» крайне пугает возможный
( гипотетический ) распад и СНГ, и России. Здесь уже пора идти дальше:
что именно ( кроме расползания ядерного оружия) пугает? Насколько этот
тезис универсален? Здесь, как говорится, «возможны варианты»...

СТАБИЛЬНОСТЬ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ
И ВАРИАНТЫ СТРАТЕГИИ РОССИИ
© 1993

С. В. СОЛОДОВНИК

К 1993 г. бывшая советская Средняя Азия по уровню очевидного конфликтного
потенциала фактически сравнялась с регионом Закавказья, долгое время
державшим первенство по числу убитых в межэтнических столкновениях.
Однако если в других регионах бывшего Союза факторы, вызывающие либо
могущие вызвать конфликты, представляются достаточно очевидными, а пове­
дение основных игроков — будь то народные фронты в лице оппозиции или
официальные власти — поддается прогнозированию, то в Центральной Азии
по-прежнему существует высокая степень неопределенности.
Эта неопределенность, прежде всего в оценке перспектив региональной
стабильности и вытекающих из этого национальных приоритетов России, на
мой взгляд, вызывается действием преимущественно двух факторов. Во-первых,
нежеланием признавать латентные стадии конфликтов в качестве опасных,
в отношении которых необходимо предпринимать упреждающие действия
задолго до того, как они перейдут в «горячую» стадию. Во-вторых, отсутствием
последовательной и перспективной стратегии России в данном регионе. Ре­
альная программа, перечень приоритетов, а также верифицируемые действия
в военной области фактически являлись бы во многих случаях превентивными
мерами дипломатии и военной политики, что в ряде случаев помогало бы
избегать применения силовых действий в наихудших условиях, а именно на
стадии обострения конфликта и выхода его из-под контроля.
Разумеется, устранение этих двух факторов не является легко осуществимым
делом, главным образом из-за внутриполитических обстоятельств в самой
России. Вопросы выработки внешнеполитических решений в стране стали,
как известно, объектом острой внутриполитической борьбы. Вместо объективной
оценки реального положения дел, принятия решений, которые отвечали бы
критериям профессионализма и рациональности, участники внутриполитических
баталий в качестве главного приоритета полагают следование собственным,
во многом идеологизированным и мифологизированным схемам, а также
максимальную дискредитацию оппонентов. Подобный подход проявляется и
в отношении событий в «дальнем» зарубежье, начиная с санкций в отношении
Югославии, территориального спора с Японией и кончая поставками ракетной
технологии Индии.

112

ФОРУМ

Российская исполнительная власть, включая МИД, следует по пути юридиче­
ской кодификации отношений по западноевропейским стандартам, без учета
реально сложившихся норм поведения и этики политической жизни. Поэтому
при каждом несоблюдении соглашений, пусть даже весьма правильных и выгодных
для России, как, например, о демонтаже ядерных средств Украины, об уважении
прав человека в Балтии или о прекращении огня на Кавказе, исполнительная
власть в Москве оказывается перед свершившимися фактами и вынуждена
реагировать с запозданием и со значительным ущербом для интересов России.
Оппозиция же в качестве ответа на все вопросы говорит о необходимости
воссоздания Союза ССР в той или иной форме, что свидетельствует о ее
склонности к силовым решениям с непредсказуемыми последствиями.
Однако в отношении стратегии России в Центральной Азии правящие
круги и оппозиция пришли к весьма опасному консенсусу, хотя, возможно,
и в краткосрочном плане. В обстановке обострения конфликта в Таджикистане,
угрозы центральному правительству Э. Рахмонова и возникновения
трансграничного военного давления со стороны афганских моджахедов и
частей регулярной армии Кабула, Москвой было принято поспешное решение
о расширении масштабов применения силы в целях укрепления позиций
властей Душанбе и стабильности на границе Таджикистана с Афганистаном.
Решение это принималось в условиях отсутствия у России адекватной военной
доктрины, т. е. характер угроз российским интересам в Центральной Азии
не был определен и не были разработаны средства, достаточные для противо­
действия этим угрозам. Внешнеполитическая доктрина России, которая в
целом носит расплывчатый и внутренне противоречивый характер, не опре­
деляет собственно российские интересы и приоритеты в Центральной Азии,
ограничиваясь общими формулировками укрепления СНГ и благими поже­
ланиями соблюдения местными правящими элитами обязательств, принятых
ими в рамках СБСЕ.
Вследствие принятого решения в ситуации стратегической неопределенности,
Россия фактически оказывается втянутой в широкомасштабные и про­
должительные боевые действия, имея растянутые и ненадежные коммуникации,
испытывая дефицит экономических, дипломатических и военных средств при
отсутствии союзников. При максимальном эффекте от примененной и раз­
вернутой военной силы Россия на некоторое время сохранит за собой зону
влияния, эффективно использовать которую она не сможет до наступления
устойчивого подъема в своих центральных областях (как минимум, в течение
жизни поколения), зону влияния, в которой русские будут оставаться на
положении заложников местных политических сил, зону столкновения интересов
исламского и западного миров, в которой ей явно будет отведена роль
исполнителя, во многом ограниченного в своих действиях.
Для реалистичной оценки приоритетов России в Центральной Азии рас­
смотрим возможные варианты-сценарии развертывания кризиса в этом регионе.
Исходя из того, что образовавшиеся здесь новые независимые государства
на протяжении жизни нынешних поколений не имели самостоятельной истории,
а также с учетом таких факторов, как наличие прозрачных границ, этническая
чересполосица и мозаичность, необходимо отметить, что выделенные направ­
ления кризисного развития носят, разумеется, во многом условный характер.
При углублении конфликта по любой из линий весьма высока вероятность
эскалации кризиса на весь Центральноазиатский регион.
Наиболее вероятной представляется «таджикская» линия эскалации
конфликта. Она может состоять из следующих стадий или фаз. В течение
второй половины 1993 г. либо начала 1994 г. возникает новая фаза гражданской
войны, связанная с попытками перераспределения власти в центре (выходцы
из кланов Куляба, Ходжента, Курган-Тюбе), а также со столкновениями
центральных войск с силами памирских таджиков. В короткое время после
этого срабатывает трансграничный фактор в лице афганских моджахедов и
регулярных частей, сдержать переброску которых на всем протяжении рубежей

г

СИТУАЦИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И РОССИЯ

113

российские пограничники не смогут. К конфликту затем подключается северная
часть Афганистана, что будет связано с огневыми ударами российских частей
через границу, и преследованием группировок противника «по горячим следам».
Такие действия весьма двусмысленно трактуются международным правом, о
чем свидетельствует опыт войны в Афганистане и действий вьетнамской
армии в Камбодже. В то же время подобная тактика неизбежна при действиях
регулярной армии против дисперсных группировок полупартизанского типа.
Следующая фаза — втягивание в междоусобный конфликт таджиков,
живущих в приграничных с Таджикистаном районах Узбекистана, после чего
последуют попытки Ташкента закрыть границу, чреватые конфликтом с
соседней республикой. Неспособность центральных властей Узбекистана обес­
печить стабильность в этих условиях подогреет сепаратистские настроения
среди руководства областей, населенных таджиками, что может спровоцировать
конфликт в самом Узбекистане, а также вызвать массовый исход таджикского
населения за пределы республики. По всей вероятности, навстречу им хлынет
поток узбекских беженцев из Таджикистана, которые составляют до 23%
населения республики. Они и станут новым горючим материалом для эскалации
таджикско-узбекского конфликта.
Таким образом, при данном варианте развития событий конфликт может
охватить Таджикистан, северную часть Афганистана непосредственно за рекой
Пяндж, районы Коканда, Бекабада, Самарканда в Узбекистане. Площадь
вероятных боевых действий — около 200 тыс. кв. км, при общей численности
проживающего здесь населения порядка 7— 8 млн. человек. Из них число
лиц, могущих принять участие в боевых действиях (мужчины в возрасте от
16 до 45 лет), составит около миллиона с четвертью человек с учетом
некоторого оттока беженцев. Однако общий мобилизационный потенциал,
т. е. число привлеченных к постоянному или квазирегулярному участию в
боевых действиях всеми участниками конфликта, несколько ниже. Учитывая
сознательное и стихийное уклонение от боевых действий, обученность и
наличие опытных инструкторов, состояние здоровья, запасы оружия и боевой
техники, а также мобилизационный опыт конфликтов в Карабахе, Придне­
стровье и в Абхазии, общую численность боевиков, которые могут принять
участие в конфликте на стадии максимальной эскалации, можно оценить в
300—350 тыс. человек.
К середине 1993 г. стало очевидным, что потенциала даже усиленной
российской 201-й дивизии с трудом хватает для удержания границы. Для
контроля над ситуацией, в случае кризиса, потребуется создать группировку
из десантных частей, внутренних войск и сил специального назначения в
количестве, когда на одного российского солдата приходилось бы не более
пяти боевиков (как показывает опыт Афганистана, это минимум для эф­
фективного и постоянного контроля над стратегически важной частью
территории), т. е. не менее 60—70 тыс. человек. Это примерно равно
численности советского экспедиционного корпуса в Афганистане в конце
80-х годов накануне вывода войск. Альтернативная тактика ведения боевых
действий по нейтрализации воюющих сторон состоит в нанесении массирован­
ных бомбо-штурмовых и артиллерийско-ракетных ударов при меньшей числен­
ности сухопутных сил. Эта тактика, однако, чревата многочисленными жертвами
среди мирного населения и разрушениями городов и стратегически важных
объектов, таких, как ГЭС, мосты и др. Причем такой характер силового
ответа не обеспечивает нейтрализации диверсионной деятельности боевиков.
Менее очевидной, но потенциально более опасной для интересов России
представляется «узбекская» линия развития кризиса в Центральной Азии. В
течение 1994 г. ситуацию в этой республике могут дестабилизировать в
основном два фактора, действие которых может сказаться одновременно.
Прежде всего это борьба за власть в Узбекистане, которая с высокой долей
вероятности развернется в условиях остановки производства и массовой
безработицы в крупных городских центрах и обострения проблемы земельного

114

ФОРУМ

голода параллельно с попытками силового решения вопроса о перераспре­
делении земельных угодий. В свою очередь, конфликтный характер развития
политической ситуации в Узбекистане может дестабилизировать обстановку
в областях, населенных таджиками.
Далее эта линия эскалации конфликта может развиваться следующим
образом. Любое движение, направленное против президента Каримова, может
быть эффективным лишь в случае, если оно займет значительно более
жесткие и радикальные националистические позиции. Можно с достаточными
основаниями исключить угрозу его власти со стороны политических сил,
ориентированных на демократические ценности и развитие по западному
типу, ввиду практически полного отторжения западных идей местным обще­
ством, во многом сохраняющим традиционные ценности. Поэтому возможны
следующие варианты: либо радикальные националисты сумеют прийти к
власти в Ташкенте, сохранив контроль над ситуацией в республике, либо
Узбекистан фактически распадется на ряд исторически сложившихся областей,
возглавляемых клановыми лидерами. В числе таких областей, имевших до
присоединения узбекских земель к России традиции собственной государст­
венности,— объединения оазисного типа, формировавшиеся вокруг Бухары,
Самарканда, Коканда, Термеза, Ургенча, которые наряду с районом, приле­
гающим к Ташкенту, могут стать квазигосударствами с высоким уровнем
взаимного соперничества.
В случае, если возобладает первый вариант, то приход к власти в Ташкенте
радикальных националистов будет фактически означать установление прав­
ления «партии войны», вне зависимости от степени их религиозности,
ориентированности на проведение остро необходимой земельной реформы и
других, менее значимых черт. Радикалы будут нуждаться в национальной
консолидации, чтобы оправдать свой приход к власти и не допустить сепа­
ратизма областей. Как показывает исторический опыт народов, переживающих
период формирования и подъема этнического самосознания, интересам уско­
ренной консолидации отвечает наличие «внешнего врага», а также инопле­
менников внутри страны.
Естественным продолжением этой установки будет создание нетерпимых
условий проживания для русского или русскоязычного населения (что может
проводиться под лозунгом очистки городов от мигрантов), насильственное
вытеснение таджиков с занимаемых ими земель (возвращение земли коренным
жителям) и пересмотр границ с соседями, прежде всего с Таджикистаном и
Кыргызстаном (восстановление исторической справедливости). При таком
варианте развития событий представляются неизбежными также попытки
активного вмешательства во внутренний конфликт в Таджикистане (а также
в Кыргызстане в случае повторения конфликтов в прилегающих к Ферганской
долине областях или в случае общей дестабилизации обстановки в этой
республике). Естественной ответной реакцией таджикских лидеров будет
активное подключение к боевым действиям своих собратьев из Афганистана.
Таким образом, конфликт может развернуться на территории трех
государств — Узбекистана, Таджикистана и частично Афганистана и, с меньшей
степенью вероятности, также на территории Кыргызстана. Театр военных
действий может охватить площадь до 600—700 тыс. кв. км, с общей числен­
ностью населения до 30—35 млн. человек. Число лиц, могущих выступить
с оружием в руках в ходе конфликта, составит до 5 млн., при этом численность
активных боевиков может достигать цифры в 1,2—1,4 млн. человек. Основные
боевые действия могут развернуться на густонаселенных подгорных равнинах,
где весьма затруднительно наносить массированные огневые удары. Для
контроля над ситуацией потребуется группировка сил численностью не менее
четверти миллиона человек, что превышает численность советских экс­
педиционных сил в Афганистане в период максимальных военных усилий
первой половины 80-х годов.
Если развертывание «узбекской» линии конфликта пойдет по сценарию

СИТУАЦИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И РОССИЯ

115

развития сепаратизма исторических областей, имеющих сильные клановые
корни, то размах конфликта и ожесточенность боевых действий во многом
зависят от того, будет ли прямо вовлечена в него Россия или нет. В случае
отсутствия прямого участия российских войск вполне возможен достаточно
длительный этап локальных столкновений, а боевые действия будут малой
интенсивности, задача которых — достигнуть контроля над ключевыми ком­
муникациями, стратегическими объектами и приграничными и спорными
районами. В случае же прямого втягивания России в междоусобную борьбу
эскалация конфликта, при вовлечении в него больших масс населения,
представляется весьма вероятной, если не неизбежной. При таком развитии
событий вероятно также и подключение к боевым действиям узбекских
военных лидеров из Афганистана. В этом случае параметры и характеристики
конфликта будут близки к описанным выше, а возможности политического
маневра у Москвы будут значительно уже.
Наконец, в период 1995—1996 гг. может возникнуть и обостриться «ка­
захско-кыргызская» линия эскалации конфликта в Центральной Азии.
Причиной ее может послужить взаимное наложение ряда факторов, из которых
наиболее существенными являются значительное снижение жизненного уровня
в городах в условиях массовой безработицы и рост националистических и
антирусских настроений. Уже в 1992 г. казахстанским парламентом был
принят ряд законодательных актов, ухудшающих положение некоренного
населения, в частности заблокирована попытка представителей северных
областей провести принцип двойного гражданства. В период после распада
Союза негласно проводится политика вытеснения представителей некоренных
этносов с административных должностей и из силовых структур, сужаются
возможности получения образования, коммерческие структуры, ориентирован­
ные на ведение бизнеса с Россией, испытывают трудности с переводом
средств, получением лицензий на вывоз и пр. Аналогичные процессы развива­
ются и в Кыргызстане, однако здесь отсутствуют области компактного
проживания русских, где они составляли бы большинство, а также общая
граница с Россией.
Вероятно, по мере роста у казахов и кыргызов националистических
настроений и ксенофобии будет усиливаться и ответная реакция славянского
или русскоязычного населения, выражающаяся в росте миграции на север и
усилении сепаратизма в приграничных с Россией областях. Если в предстоящий
период — примерно в течение двух лет — не будет создано жизнеспособных
отношений конфедеративного типа между Россией и Казахстаном, болезненный
и ненужный для России раскол Казахстана вряд ли удастся предотвратить.
Президенты Н. Назарбаев и А. Акаев, являющиеся единственными из числа
лидеров республик Центральной Азии и Закавказья личными гарантами
основных прав русскоязычного населения, могут не устоять перед напором
настроений национального превосходства со стороны коренного населения, а
оппозиционные силы с легкостью воспользуются образовавшимся политическим
и идеологическим вакуумом.
В случае общей дестабилизации обстановки в Казахстане и Кыргызстане,
что может сопровождаться расколом казахстанской территории, не исключены
также попытки местных радикальных лидеров привлечь к себе симпатии
родственного населения, проживающего в Синьцзян-Уйгурском автономном
районе КНР. Последние, вероятно, на волне подъема национального само­
сознания попытаются добиться большей степени автономии от Пекина и
вывести трансграничные контакты из-под контроля центральной власти. При
таком развитии событий неизбежны, как и в прошлом, ответные репрессивные
акции армии КНР, вероятно с элементами преследования через границу и
стремлением воздействовать на обстановку в Казахстане и Кыргызстане.
При всей гипотетичности этого варианта данная линия эскалации конфликта
в Центральной Азии наиболее опасна для России. Именно в этом случае
угроза нависает над многочисленным русскоязычным населением, под ударом

116

ФОРУМ

г

оказываются стратегические коммуникации европейской и восточной частей
России, а жизненно важный для России промышленный потенциал Северного
Казахстана может оказаться парализованным. Только в этом случае возникает
риск вовлечения в конфликт на территории бывшего Союза военной супер­
державы в лице Китая. Ни в каком-либо другом возможном конфликте по
всему периметру границ России подобной угрозы нет. При таком раскладе
трудно с достаточной достоверностью даже приблизительно оценить харак­
теристики возможного театра военных действий и степень ожесточенности
применения силы. Поэтому внимание к данному возможному направлению
развития событий должно быть особенно значительным, несмотря на его
отдаленность по времени и сравнительно низкую вероятность.
При оценке вероятности развития событий в Центральноазиатском регионе
в рамках данных сценариев необходимо учитывать высокую степень
зависимости данной региональной системы в целом от дестабилизирующих
событий в каждом из составляющих ее элементов. Приведенный выше анализ
по трем основным линиям эскалации конфликта имеет весьма абстрактный
характер. В случае обострения кризиса по любому из сценариев наиболее
вероятным следствием развития событий станет кумулятивный эффект и во
многом параллельное нарастание кризиса по всем трем направлениям. В
связи с этим стоит также остановиться на некоторых иллюзиях и искаженных
представлениях о реальности, с которыми нередко приходится встречаться в
отечественных и зарубежных аналитических работах о будущей динамике
ситуации в Центральной Азии.
И ллюзия первая. Поскольку страны Центральной Азии находятся в
тяжелом экономическом положении, любые попытки дестабилизировать
политическую ситуацию обострят экономический кризис, поэтому как
власти, так и оппозиция будут воздерживаться от конфронтации.— Когда
происходит рост национального самосознания даже в тех странах, которые
ранее добились гораздо более высокого жизненного уровня (Югославия,
Закавказье), экономика приносится в жертву первой и не является сдержива­
ющим фактором.
И ллюзия вторая. Сосредоточение госсобственности в руках правящих
элит позволяет осуществлять более эффективный и быстрый маневр
ресурсами в целях снятия социальной напряженности.— Правящие элиты
по-прежнему проявляют заинтересованность прежде всего в извлечении
максимальных доходов из эксплуатации госсобственности, а снижение социаль­
ной напряженности является приоритетным только лишь для руководства
Туркмении ( в силу избытка естественных ресурсов на душу населения ее
руководство готово себе это
позволить).Что же касается Узбекистана,
Таджикистана и Кыргызстана, в которых наиболее остро стоит проблема
земельного голода в оазисах и предгорьях, то не прослеживается никаких
намерений провести радикальное перераспределение земли за счет высво­
бождения земель из-под хлопка, что вполне возможно в связи с сокращением
его поставок в Россию.
И ллюзия третья. Д ля Центральной Азии продвижение по пути радикаль­
ной экономической реформы неизбежно,другие альтернативы будущего
ведут в тупик. Реформы приведут к созданию частнопредпринимательского
уклада и слоев, что будет сопровождаться ростом политических свобод,
созданием плюралистического общества, уважением прав человека и не­
насилием в политике. Борьба в обществе будет сосредоточена вокруг
кабин для голосования, а не в окопах. — Здесь мы имеем дело с рядом
заблуждений. Частный уклад в этих республиках благополучно существовал
на протяжении всего советского периода в лице мелкотоварного производителя,
ориентированного на базар, и государственно-мафиозных суперсиндикатов
кланового типа, паразитических по способу извлечения прибыли. Развитие
капитализма есть угроза для обоих, в особенности для последнего, и реальные
реформы будут саботироваться последовательно и настойчиво. Даже при

СИТУАЦИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И РОССИЯ

117

возможном росте экономики и благосостояния связь этих явлений и
политических сдвигов не будет прямой и легкой. Культура терпимости к
инакомыслию, вообще проявления рефлексии и плюрализма, на чем основана
развитая парламентская культура Запада, несовместимы с местными
политическими традициями. Кроме того, есть альтернатива как реформе, так
и сохранению полуиндустриального статус-кво советского типа. Она заклю­
чается в откатывании больших масс населения и целых регионов в прединдустриальную, мелкопроизводственную мануфактурную фазу. Наряду с
оттоком масс населения из городских агломераций в сельскую местность,
что нередко происходит в период обострения политических кризисов, парал­
лельно с миграцией русскоязычных специалистов из взрывоопасного региона,
наряду с сокращением внешней торговли с Россией, такой переход может
произойти вполне естественно и плавно.
И ллю зия четвертая. И для руководства, и для потенциальной оппозиции
стран Центральной Азии весьма важна позиция развитых стран мира,
которые не допустят крайностей геноцида, гражданской войны и этнических
чисток.— Западное влияние сегодня выглядит важным, но это влияние в
потенции. Как только Запад захочет использовать данный ресурс, станет
очевидной его ограниченность. Политическое влияние развитых стран на
оппозицию, способную и готовую мобилизовать боевиков, т. е. на националистов
и фундаменталистов, представляется близким к нулю. Запад не сможет
радикально повлиять на ситуацию через соседние исламские страны и Китай,
способные в условиях эскалации конфликта в Центральной Азии применить
силу. Прямое политическое сотрудничество местных властей с Западом способно
поставить под удар их имидж хранителей традиционных и национальных
ценностей, вызовет раздражение населения и даст существенный козырь в
руки оппозиционных сил. Фактически ресурс эффективного силового влияния
Запада сводится к возможностям воздействовать на ситуацию здесь через
Россию, потенциал которой зримо уменьшается, а политическая готовность
следовать западным пожеланиям и рекомендациям на данном направлении
не является бесспорной. Еще меньше шансов на то, что желание исполнять
роль гаранта политической стабильности в регионе Центральной Азии в
интересах Запада сохранится у нее и впредь.
И ллю зия пятая. Существующие в республиках Центральной Азии ав­
торитарные однопартийные системы являются надежными гарантами
стабильности в условиях жесткого контроля. — Как показывает опыт внут­
ренних конфликтов в странах «третьего мира», в переходный период в жизни
государств наличие жесткого авторитарного режима лишь усиливает склонность
масс к спонтанным и непредсказуемым реакциям, а оппозиция не имеет
другой альтернативы деятельности, кроме силовой стратегии и конспиративной
тактики. В Центральной Азии это подтверждается уже первой фазой граж­
данской войны в Таджикистане.
Рассмотрев вероятные сценарии развития центральноазиатсхого кризиса и
проанализировав основные заблуждения на сей счет, попробуем сформулировать
основные выводы для стратегии России в данном регионе. В обозримой
перспективе ее возможностей для эффективного контроля над ситуацией в
Центральной Азии будет явно недостаточно. Из всего потенциала воздействия
Москва может использовать преимущественно силовой фактор, однако уже
в ближайшем будущем в интересах поддержания региональной стабильности
могут потребоваться военные усилия, превышающие те, на которые пошло
в свое время советское руководство в Афганистане. При этом обстановка
будет значительно менее благоприятной, поскольку в Афганистане отсутст­
вовало славянское население, которое в данном случае неизбежно окажется
в роли заложников любой силы, недовольной вмешательством России.
В период ближайших двух-трех лет ситуация будет все в большей степени
выходить из-под контроля, в случае если подход Москвы
к данному
региону будет недифференцированным, а южные границы СНГ будут рас­

г
118

ФОРУМ

сматриваться на том же уровне приоритетности, что и российские границы.
В результате перенапряжения военных и политических усилий Россия так
или иначе будет поставлена перед необходимостью ухода из региона. Однако
это будет неподготовленный отход, в неожиданное время и в неожиданном
месте. В военном смысле он будет напоминать бегство, в политическом —
катастрофу, а в отношении судеб русского населения — геноцид.
Из тех интересов, которые Россия имеет в Центральной Азии, одни просто
невозможно сохранить, другие могут быть сохранены, но не обязательно при
жестком контроле над ситуацией в регионе, включая непосредственное силовое
присутствие. Сохранение пунктов бывшей общесоюзной системы раннего
обнаружения, а также части южного фланга комплекса ПВО страны в
условиях политической нестабильности и конфликтов является невыполнимым
благим пожеланием. (Поспешное оставление подобных систем в Балтии и на
Кавказе, национализация в одностороннем порядке комплексов на Украине
и в Молдове должны уже научить тому, чтобы не планировать таковую
возможность.) Важные объекты промышленности и комплексы инфраструктуры
уже перешли в собственность новообразованных государств. Поддержание их
функционирования и жизнеспособности уже сейчас ложится бременем на
бюджет России в виде технических и межгосударственных кредитов.
При эскалации конфликтов в регионе сохранение этих объектов от раз­
рушения потребует размещения дополнительных вооруженных контингентов,
что явится дополнительным фактором, втягивающим ее в интервенционистские
усилия. Сырьевые ресурсы и продукция сельского хозяйства Центральной
Азии, необходимые для нормального функционирования экономики России,
могут быть получены ею в рамках взаимовыгодного торгово-экономического
сотрудничества. Эта группа интересов отнюдь не требует прямого контроля
над ситуацией и силового вмешательства в целях поддержания стабильности
существующих режимов. Торговать можно и с фундаменталистами, и с
радикальными националистами.
Главным интересом России в данном регионе должна стать защита русского
и в целом русскоязычного населения. Такая защита может быть наиболее
эффективной за счет упреждающей и организованной иммиграции в пределы
Российской Федерации либо на Украину и в Белоруссию. Это касается прежде
всего русскоязычного населения Таджикистана, Узбекистана и Кыргызстана.
Сценарии поведения в отношении защиты русскоязычного населения Казахстана
зависят от осуществимости тесных конфедеративных отношений, о чем го­
ворилось выше.
Стратегии поведения России в Центральноазиатском регионе в настоящее
время не определены. Выбор альтернатив пока достаточно широк — от стра­
тегии тотальной интервенции с сохранением жесткого контроля над обстановкой
до последовательного изоляционизма. По моему мнению, эти крайности, как
и любые другие, нельзя признать адекватными или оптимальными вариантами
поведения. Реально же можно рассматривать три модели стратегического
управления конфликтом в регионе:
1. Всесторонняя поддержка существующих режимов, укрепление границ
СНГ на уровне приоритетности рубежей России, силовое вмешательство в
случае угрозы местной власти, отношение к Центральноазиатскому региону
в целом как к сфере жизненных интересов России. Это высокозатратная и
рискованная стратегия в условиях упадка потенциала державы и неоправданная
в смысле возможностей извлечения экономических дивидендов. Экономические
и политические потери кратко- и среднесрочной перспективы могут лишь
эвентуально окупиться в следующем столетии, однако при стратегии пере­
напряжения Россия может до этого просто не дожить.
2. Реакция на кризисные возмущения по мере их созревания, что в
стратегическом отношении сводится к следованию принципу: не уходить
самим, пока окончательно не выбьют. Эта стратегия запаздывающего
реагирования, похоже, применяется нынешним руководством в Москве. При

СИТУАЦИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И РОССИЯ

119

таком подходе стратегическое вытеснение России из Центральной Азии
представляется неизбежным. Это как раз та политика, которая в свое время,
при Горбачеве, привела к болезненному распаду Союза на наиболее невыгодных
для России условиях.
3.
Стратегия в Центральной Азии на базе четкой иерархии приоритетов
с жертвой второстепенных интересов, основывающаяся на эшелонированной
обороне, с запланированным и поэтапным сворачиванием присутствия. При
такой стратегии Туркмения является западным буфером системы региональной
стабильности, а Кыргызстан — восточным. Взаимодействие с этими рес­
публиками Россия должна осуществлять в тесном сотрудничестве с Ираном
и Китаем соответственно. Таджикистан является первым эшелоном обороны
и одновременно первой зоной эвакуации. Узбекистан будет вторым эшелоном.
Третьим эшелоном являются южные границы Казахстана.
Абсолютным пределом ухода и отступления, которые соответствуют жизненно
важным интересам России, являются северные области Казахстана, а именно
рубеж «Арал — Балхаш». Предел российских уступок должен быть понятен всем
заинтересованным сторонам и не вызывать сомнений внутри страны.
Э. Е. ОБМИНСКИЙ. Материал автора действительно многовариантен.
Широк разброс моделей и возможных стратегий реагирования. Вместе с
тем осталась «неувязка» между тезисом о «запаздывании» российской
политики в начале и положением о необходимости избегать жесткого
контроля в конце статьи. Разумеется, лучше всего реагировать гибко и
вместе с тем эффективно, но, видимо, причины и «запаздывания», и
жесткости — не только в сфере компетенции России. Не могу согласиться
с тезисом о том, что защита русского и вообще русскоязычного населения
«может быть наиболее эффективной за счет упреждающей и организованной
иммиграции в пределы Российской Федерации...», иначе-де «выбьют»... Эко­
номическая интеграция представляется гораздо более эффективным вариан­
том, на который следовало бы сделать ставку. Что же касается «иллюзий»,
то число их можно произвольно увеличивать или уменьшать — в
зависимости от склонности автора.

В ПОИСКАХ СИНТЕЗА СЕКУЛЯРИЗМА И ФУНДАМЕНТАЛИЗМА
© 1993

А. В. МАЛАШЕНКО

Какое влияние окажет или, быть может, уже оказывает на выбор «новорож­
денными» мусульманскими государствами путей развития фактор культуры,
религии, если хотите, «цивилизационный фактор»? Вопрос этот не менее
важен, чем обусловленность их выбора непосредственно экономическими
условиями и расстановкой политических сил.
Проблема не нова. Начиная с 50-х годов она была предметом пристального
внимания и на Западе, и на Востоке, в том числе на мусульманском. В
ходе ее рассмотрения определились две — крайние — позиции.
Первая, представленная «западниками» и их сторонниками в мусульманском
мире, состояла в том, что единственный оптимальный путь развития «третьего
( в том числе мусульманского) мира» есть путь, уже пройденный Европой,
разумеется с учетом местных региональных поправок. Исламская же
цивилизация, не стимулирующая социального и экономического прогресса (в
его европейском понимании), должна исключительно приспособляться к мо­
дернизации общества.
Вторая точка зрения заключается в признании необходимости опираться

Г
120

ФОРУМ

на свои «корневые» социокультурные структуры, на свой «исконный» мен­
талитет, в возврате на новом историческом витке к первозданным,
зафиксированным в Коране и шариате нормам социального устройства и
индивидуального и общественного поведения.
Между этими двумя крайностями располагается широкий спектр взглядов,
последователи которых склоняются к различным вариантам синтеза (с уклоном
в ту или иную сторону) обоих отмеченных выше подходов.
Все это имеет непосредственное отношение к нынешней ситуации ь
Средней Азии, в Казахстане, на Кавказе, где выбрать путь развития оказывается
не менее, если не более сложно, чем в странах Ближнего и Среднего Востока.
Несмотря на то, что в мусульманских регионах бывшего СССР период, в
течение которого реально встал вопрос о выборе пути развития, сравнительно
короток и ведет свой отчет примерно с 1989 г., его уже сейчас можно
подразделить на три этапа.
Первый связан с горбачевской перестройкой, когда в Средней Азии и
Закавказье, в частности в верхнем эшелоне власти, а также среди
интеллигенции, начала утверждаться идея, что построенный за годы советской
власти социализм не есть лучший вариант устройства общества, а методы
его созидания порочны. Именно в это время в выступлениях местных лидеров,
в печати впервые появляется тема переориентации с советско-социалистиче­
ского на некий иной путь развития. Так, показательна в этом отношении
статья, опубликованная в узбекистанском журнале «Экономика и жизнь»,
автор которой утверждает, что наиболее подходящим для Узбекистана является
именно третий путь развития, о чем свидетельствует близость проблем,
стоящих перед этой республикой, к проблемам стран «третьего мира» 12.
Однако в целом на том, первом, этапе речь шла не столько о поиске
иной конкретной модели развития, сколько о стремлении отрешиться от
абсолютизации «советского пути», обозначить себе — пусть и формально —
некий новый ориентир. Поиск такого ориентира велся, однако, достаточно
поверхностно. Внимание привлекали страны, бывшие ранее слаборазвитыми,
но сумевшие за мгновенный, по историческим меркам, отрезок времени
совершить скачок в будущее. В качестве образцов для подражания местные
политики и экономисты предлагали Тайвань, Южную Корею, Малайзию,
Таиланд и даже... Японию. В то время стало модным приглашать в качестве
экспертов и советников ученых именно из этих стран. Кроме того, спонтанный
интерес время от времени вспыхивал по конъюнктурным соображениям к
тем государствам, с которыми на данный момент у той или иной среднеазиатской
республики складывались благоприятные отношения (такими могли оказаться
и Таиланд, и Малайзия, Южная Корея, Сингапур и др.).
Но, подчеркиваю, поиск нового в целом был слабо артикулирован, и
сутью его было желание отойти от коммунистической ориентации, а заодно
и продемонстрировать свою автономность (тогда еще не независимость!) от
центра. «Нас учили прыгать через капитализм»,— меланхолично замечал
Ислам Каримов, в ту пору уже президент, но все еще первый секретарь
ЦК Компартии Узбекистана, в одном из своих тогдашних интервью... Теперь
же Средней Азии предстояло «переучиваться».
В середине 1991 г. схоластические рассуждения о «третьем пути» и
чужеземном опыте начинают наполняться более конкретным содержанием. В
истории проблемы выбора наступает новый, второй этап, связанный уже с
более интенсивным поиском модели развития. Этот процесс подталкивался
прежде всего развалом СССР, в результате чего правящим кругам новых
мусульманских государств так или иначе пришлось взять на себя ответст­
венность за судьбу своих народов. Диапазон выбора модели, а следовательно,
и пути развития начинает суживаться.
Оказавшись в условно-свободном «плавании» и в то же время пребывая
в экономической системе бывшего СССР, Средняя Азия, Казахстан, а также
Азербайджан осознали свое присутствие сразу в двух — социокультурном, а

СИТУАЦИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И РОССИЯ

121

в некотором смысле и политическом — пространствах: исламском и тюркском.
Быстро крепнущее на самых разных уровнях общественного сознания чувство
принадлежности к этим взаимопересекающимся пространствам стимулировалось
активным интересом к Средней Азии и Казахстану со стороны мусульманских
стран, в том числе Турции. В свою очередь, на Ближнем и Среднем Востоке
с явным интересом и симпатией наблюдают за процессами переустройства
у своих северных соседей, поощряют религиозное возрождение. К тому же
некоторые государства, в первую очередь Турция, Иран, Пакистан, рассчиты­
вают за счет бывших советских республик расширить сферу своего эко­
номического, политического и духовного влияния.
Этнокультурная близость, общность религии, наконец, сугубо прагматические
интересы в конечном счете естественным образом обусловили то обстоятельство,
что выбор приемлемого образца сосредоточивался для бывших «советских му­
сульман» на мире ислама, в первую очередь на Турции и Иране.
Наиболее заманчивой становилась в глазах правящих кругов Средней
Азии, вестернизированной (правда, на советский лад) интеллигенции, социаль­
ных слоев, связанных с современным сектором производства, «турецкая
модель». Привлекательность ее в их глазах обусловливалась, во-первых,
кажущимся сравнительно быстрым прогрессом Турции в области экономиче­
ского развития; во-вторых, светским характером власти; в-третьих, ее ав­
торитарностью; и, наконец, в-четвертых, включенностью турок в европейскую
экономическую и политическую систему. Последнее объективно способствовало
бы скорейшему подключению новых мусульманских государств к сообществу
развитых стран.
В последние месяцы 1991 г.— первой половине 1992 г. состоялось множество
взаимных визитов на президентском, правительственном и министерском
уровнях, в ходе которых были подписаны соглашения об экономическом,
политическом и культурном сотрудничестве. Зимой — весной 1992 г. «турецкая
модель», казалось, возобладала над всеми прочими. Особенно характерно это
было для Узбекистана, где в ее поддержку выступил даже глава местных
мусульман Мухаммад-Юсуф Мухаммад Содик, провозгласивший, что «нам
близок турецкий путь развития» 13.
Турецкий вариант оказывался явно предпочтительнее иранского.
Вместе с тем нельзя сбрасывать со счетов и предрасположенность значитель­
ной части традиционного среднеазиатского общества к иранскому образцу.
И дело тут вот в чем. В сознании мусульман выбор пути означает не просто
смену моделей — с советской на, допустим, «турецкую». Вопрос стоит шире.
Речь идет о создании условий для такого образа жизни, который отвечал
бы исламским ценностным ориентациям. С этой точки зрения комплекс националь­
ных и религиозных традиций оказывается единым, а его сохранение — одной
из главных предпосылок к созданию общества социальной справедливости
(цель, которая, кстати сказать, была провозглашена и даже на словах
реализована коммунистами).
И здесь «турецкая (секуляристская) модель» в сравнении с иранской в
общем-то проигрывает. Последователи имама Хомейни всячески подчеркивают
соответствие созданной ими системы духу Корана и утверждают, что суть
исламской революции заключается в возврате к традиционным исламским
нормам отношений между людьми, выработке некой исламской альтернативы.
Туркам же при публичном общении с представителями Средней Азии зачастую
приходится подчеркивать свою верность исламу. В качестве примера можно
привести опубликованное в газете «Народное слово» интервью ныне президента,
а тогда премьер-министра Турции Сулеймана Демиреля, в котором турецкий
политик ответ на вопрос восхищенного турецкими успехами корреспондента:
«В чем, собственно, состоит турецкая модель развития экономики?» — начал
такими словами: «Девяносто девять процентов населения Турции — мусульмане.
Во всех уголках страны люди по пять раз в день совершают намаз...» 14
Иранцам «оправдываться» не приходится. Их путь понятнее традиционной

ментальности, в особенности тем, кто симпатизирует развивающемуся в
Средней Азии и в Казахстане фундаменталистскому движению, представлен­
ному, в частности, Исламской партией возрождения (в Таджикистане и
Узбекистане), узбекской организацией «Адолат», казахской партией «Алаш».
Иран сравнительно больший акцент делает на духовном возрождении бывших
советских мусульман, декларируя необходимость создания там такой социальной
системы, которая в наибольшей степени соответствовала бы нормам ислама.
При этом немалое внимание уделяется призыву соблюдать принципы социаль­
ной справедливости, что в условиях нынешней имущественной поляризации
среднеазиатского и кавказского обществ особенно актуально.
Все же иранский образец в целом в бывшей советской Центральной Азии не
прививается. Хотя и считать, что он абсолютно неприемлем, тоже, очевидно,
нельзя. Традиционно силен интерес к Ирану в Таджикистане. Причины этого
настолько очевидны, что на них я не буду останавливаться. Как нигде в Средней
Азии, влиятелен в Таджикистане политический ислам. И не случайно. Именно
Исламская партия возрождения остается здесь ведущей оппозиционной силой.
Однако и в Таджикистане сторонники развития по иранскому (для многих
это тождественно исламскому) пути, формирования системы, схожей с той,
которую пытался построить имам Хомейни, не сумели привлечь на свою
сторону большинство населения. Авторитет «иранской модели» еще более
упал — и в самом Таджикистане, и вокруг него — в связи со вспыхнувшей
там гражданской войной. Очевидно, что ныне идея государственного устройства,
исходящая от исламистов, а также концепция исламской экономики еще
долго будут отождествляться в умах жителей Центральной Азии — мусульман
и немусульман — с общей нестабильностью, экономическим кризисом и обо­
стрением политической ситуации.
Нельзя не учитывать и того, что в Иране преобладают шииты, в то
время как большинство населения Таджикистана, впрочем, как и всей Средней
Азии,— сунниты. Фактор шиито-суннитских различий, несомненно, сказывается
на формировании ориентации на Иран в вопросах государственного устройства.
Надо сказать, что увлеченность Центральной Азии зарубежными моделями,
в первую очередь «турецкой» и затем «иранской», прошла, как первая любовь.
Уже весной 1992 г. пошли на спад громкие восторги Турцией, не говоря
уже об Иране. Этим временем и можно датировать начало третьего этапа
поисков центральноазиатскими странами концепции своего развития.
Не стремясь рассуждать за местных политиков, тем не менее рискну
высказать предположение, что эта смена акцентов была неизбежна. Слишком
уж очевидно несоответствие стартовых позиций перед «броском» вперед,
например, Узбекистана или Казахстана и той же Турции. Приступая к
«перестройке», Турция не имела за своими плечами многолетнего ком­
мунистического эксперимента, она сравнительно быстро была подключена к
экономической системе Запада. За спиной турецких правящих кругов всегда
маячила армия, которая поддерживала, а порой и «корректировала» политику
экономических преобразований. Наконец, начиная с времен Ататюрка правящие
круги страны, встав на путь модернизации и отстаивая идею секулярного
общества, решительно выступали против участия в политике исламистов,
чем порой вызывали немалое недовольство в обществе...
Все это
не могут
игнорировать
центральноазиатские
политики,
интеллигенция, отыскивая аналогии между Турцией и другими тюркскими
государствами. Действительно, до перехода к «турецкой модели» необходимо
наличие частной собственности, рынка, а не восточного базара, необходима
прочная социальная опора, нужен, наконец, лидер, не имеющий коммунистиче­
ского прошлого. Всего этого нет и быть сейчас не может. И потому увлечение
«турецкой моделью» по-своему столь же утопично, сколь и недавние заявления
некоторых российских политиков о необходимости и возможности для России
немедленного вхождения в Европу. Кстати сказать, в поисках своего пути
у мусульманских государств и России действительно много общего. И не

СИТУАЦИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И РОССИЯ

123

только их общее коммунистическое прошлое, но и некоторые близкие, если
не почти тождественные ценностные ориентации. Среди последних я бы
выделил
приоритетность
для
мусульманской
и русско-православной
цивилизаций общественного начала над индивидуальным, тяготение к ав­
торитаризму. Оба этих фактора оказывают непосредственное влияние на
формирование социально-экономической и политической модели. Не в этом
ли, помимо чисто прагматических причин, сокрыта непроговариваемая основа
близости России и мусульманских регионов бывшего СССР?
Очевидно, что ни Турция для Средней Азии, Кавказа и Казахстана, ни
Европа для России не станут образцом для подражания. «Искушение» ино­
странным опытом постепенно сменяется в новых мусульманских государствах
более тщательным анализом собственного экономического и социального
потенциала; изучается возможность синтеза своего и зарубежного опыта.
Характерно, что именно весной 1992 г. руководители центральноазиатских
государств не раз подчеркивали значение связей с Россией и необходимость
координации с ней усилий на стезе общественных преобразований. Тогда же
Узбекистан, Казахстан, Туркменистан и Кыргызстан подписали ряд соглашений
с Россией, направленных на укрепление и обновление их экономических,
политических и военных отношений. Поэтому любые повороты социальноэкономического курса России не могут — прямо или косвенно — не оказывать
влияния на практическое формирование местных концепций развития и их
идейное обоснование.
Процесс формирования мусульманскими государствами своей модели
развития еще только начинается. Какой она окажется, сказать пока трудно,
хотя очевидно, что ее авторы постараются избежать крайних форм — как
турецко-секулярной, так и ирано-исламистской.
Все центральноазиатские руководители дружно провозгласили светский
характер государственной власти. При этом, однако, присяга на верность
народу приносилась ими на священном Коране. И в этом, помимо политического
расчета, присутствует момент своего рода легитимизации принадлежности
своих стран к мусульманскому миру.
Вопрос о возникновении исламского государства в Центральной Азии в
будущем отнюдь не носит чисто академического характера. О перспективах
его создания открыто говорит исламская оппозиция. С другой стороны, об
этом, но в более мягкой форме, говорит и сотрудничающее с властями
конформистское мусульманское духовенство. В качестве примера приведем вы­
сказывания имама соборной мечети Ашгабата Хезреткули Ханова, который призы­
вает стремиться к «исламскому Туркменистану, не форсируя событий» 15.
Показательно и то, что в целом ряде социологических опросов, проведенных
учеными стран Центральной Азии, присутствовал вопрос об отношении к
исламскому государству. Результаты были самые различные, но в целом от
25 до 80% респондентов по отдельным областям высказывались за такое
государство. Разумеется, никто не собирается утверждать о возможности
создания исламского государства (к тому же покуда так и неизвестно, как
такое государство может выглядеть в современную эпоху) даже в отдаленном
будущем. Таким образом, идея исламского государства, при всей ее не­
достижимости, если хотите, мифичности сегодня, в конечном счете будет —
хотя и опосредованно — оказывать, а пожалуй, уже и оказывает влияние на
формирование концепции развития центральноазиатских государств.
Э. Е. ОБМИНСКИЙ. К ак это характерно для многих «пост»явлений,
представители общественно-культурной мысли Востока с энтузиазмом
обратились к опыту иных стран и идейных течений, рассчитывая быстро
приспособить их к местной ситуации. И, как это уже не раз бывало,
реальное развитие никак не давалось в сети той или иной доктрины.
Здесь видится новый шанс для России сохранить и преумножить в
Центральной Азии свой могучий культурный потенциал.

РОССИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОАЗИАТСКОМ ГЕОКУЛЬТУРНОМ КОМПЛЕКСЕ
© 1993

Б. С. ЕРАСОВ

Несмотря на всю перенасыщенность нашей общественной жизни политикой,
отнюдь не ей будет принадлежать определяющее место в устроении судеб
тех «диадохских» государств, которые образовались и будут возникать в
пространстве бывшего СССР. Конечно, политика составляет тот пласт социаль­
ной почвы, в котором быстрее всего происходят подвижки, перекопки, пере­
стройки. Лишь постепенно, во взаимодействии различных сил, участвующих
в этом процессе, в разладах, раздорах, сварах и прямых столкновениях,
сменяющихся неустойчивым балансированием, временными союзами и вос­
становлением разрушенных связей, будет образовываться более устойчивое
геокультурное сообщество. Влиятельность тех факторов, которые обычно
рассматриваются в геополитических концепциях, вызывается в немалой степени
не собственно политическими, а цивилизационными причинами.
Именно эти причины в длительной перспективе определяют политические
судьбы крупных общественных образований, равно как и общую среду для всех
включенных в них территорий и групп. Такая детерминация не подрывается,
но «смазывается» тем, что всякая достойная своего статуса цивилизация не
привязана строго к территориальным границам, как это должно быть с
политическими образованиями. Она способна «перемещаться» в пространстве:
Восток на Запад, а Запад на Восток, хотя и сохраняя базовую привязанность
к своим духовным центрам, которые не всегда совпадают со столицами.
Конечно, и Россия, и Центральная Азия останутся на своих местах и эти
пространства будут подчинены тому или иному государству, для которого
еще не настала пора «отмирать». Естественно, что открывается большой
простор для различных политических сил, честолюбивых и выдающихся
лидеров, способных обрести ту или иную социальную опору и опереться на
потенции своих республик. Однако судьбы обществ и территорий в конечном
счете будут зависеть от расположения цивилизационных «светил». Пусть и
допустил преувеличение Лев Толстой, сравнивший великого полководца с
пассажиром, который держится за «тесемки своей кареты», полагая, что
правит ею. Немало определяется тем, кто едет в этой карете истории и, в
зависимости от своего характера, может оставить о себе заметную память
или одно улюлюканье. Но уже на «феномене Горбачева» общественное
сознание могло составить себе представление о том, что пассажир не является
возницей и персонификация истории — преимущественно сфера публицистики
или мемуарной литературы, облегчающей этому сознанию усвоение крупно­
масштабных «хитростей мирового разума». Но ведь еще в перечень тем
школьных сочинений входит тема «Философия истории Льва Толстого»,
вполне посильная для тех, кто прочитал хотя бы основные сцены «про
войну» в его романе о войне и мире.
Слишком долго ход истории в этой части планеты регулировался в
соответствии со Сверхпланом, через механизм Сверхорганизации, в масштабе
Сверхдержавы. На огромном пространстве Евразии возникла непривычная
неопределенность, так как ослабла или же распалась Великая Держава,
которая формировалась несколько веков и которая при всех ее издержках
и противоречиях, определяла судьбы огромного числа больших и малых
народов, вовлекала их во взаимодействие, способствовала перемещению,
вольному или невольному, развивала и ограничивала, освобождала и сковывала,
разъединяла и властвовала, но, главное, объединяла.
До сих пор на огромном пространстве Евразии именно государство было
основным действующим лицом в регионе. Но это было особое государство.
Еще недавно оно было одной из двух мировых систем, и лишь плоская
публицистика, возникшая как вывернутая наизнанку коммунистическая иде­

СИТУАЦИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И РОССИЯ

125

ология, может изображать это государство как «тоталитарную систему» или
как «империю зла». За перевернутым стереотипом упускается из виду, что
система эта была заменой того универсального порядка, который формируется
цивилизацией, ее духовными и социальными структурами, и без этого порядка
конгломерат народов перестает быть обществом и возвращается — в той или
иной степени — к локальному существованию, означающему длительный разлад
и хаос, столкновение мелких своеволий, выплескивание первичных страстей,
впадение в бессмысленное повторение традиционных циклов бытия.
После развязывания публицистических страстей нелегко вернуться к кор­
ректному пониманию смысла Империи. Можно отметить полезный прос­
ветительский вклад в этом плане журнала «Восток», опубликовавшего суждения
востоковедов о роли империи в истории !6. Но все же и в суждениях
профессионалов редко проводится различие между империей как государством
и теми структурами, которые образуются цивилизацией. Что делать, это еще
трудно уловимое для нас понятие, несмотря на разъяснительную работу
А. Тойнби, несмотря на повсеместно высказываемое стремление «войти в
цивилизованные отношения». Судя по всему, ведущим политическим лидерам
некогда вчитываться и вдумываться в цивилизационную классику. Они пред­
почитают действовать, оставляя народам возможность на своем мучительном
опыте усваивать уроки истории и созревать к вхождению в цивилизацию. А
политики потом напишут свои мемуары, подвергая переоценке опыт прежних
роковых решений.
Второй раз за столетие и Россия, и Центральная Азия, Закавказье, Сибирь,
Приморье и т. д. должны решать вопрос о принципах и формах как собственного,
так и совместного бытия. Как и в прошлый раз, в 1917—1921 гг., «первый
эшелон проблем» — это национально-государственное устройство. И снова,
как и в прошлый раз, первичные решения — и перерешения — оказываются
недостаточными, остаются на бумаге или приводят к «непредсказуемым»
результатам, так как вступают в действие факторы, неподвластные прямому
волеизъявлению лидеров, партий и движений. Тогда логика истории привела
к тому, что «ленинское решение национального вопроса», прошедшее как
«право на самоопределение» и породившее Союз Республик, было дезавуировано
в пользу «единого и неделимого» Государства. Во что превращается нынешнее
Содружество Государств?
Для чистоты возможного «идеального типа» новых отношений в азиатских
частях бывшего СССР отвлечемся от Северного Кавказа. В силу геокультурных
условий (пространственная изолированность горских народов) здесь до сих
пор сохранился сильный локализм с местными структурами, духом племенной
стойкости, а значит, и сопротивления формирующему воздействию цивилизации.
Промышленные анклавы (в сети аулов) или городские центры на торговых
путях сами по себе еще не создают общенормативного поля, так как за их
пределами сохраняется упорная локальная этничность. Этот ареал можно
рассматривать как резерват доцивилизационных субкультур, чреватый экс­
травагантными всплесками как внутри ареала, так и за его пределами. В
формировании русской культуры этот ареал сыграл не менее заметную роль,
чем населенные «краснокожими» районы в Северной Америке, внося в обе
культуры дух стилизованного риска, криминальной романтики и избавления
от гнетущего урбанизма или официальных порядков. Естественное место для
тех и других (после повторного усмирения?) — сохраниться в качестве резервата,
а может быть, и хранителей природной среды и племенных культур, что
приобретает столь большую ценность в современных культурных порядках.
Не то — Центральная Азия и Степь, два смежных, но резко различных
региона. Вряд ли можно долго настаивать на «обособленности» России от
этого Востока. Как известно, Россия в большей степени (можно спорить —
в какой?) была преемницей совсем не Киевской Руси, а Золотой Орды, с
которой она длительное время совпадала по территории и была сходной по
социально-административной организации. После того как в XIII в. Восток

126

ФОРУМ

вторгся в восточнославянскую периферию Европы, чтобы сделать из Руси
Россию, этот регион приобрел постоянный симбиотический характер. Из
недавних ученых неоевразийской школы это основательнее всего выразили
Л. Гумилев и О. Сулейменов, хотя и допустившие заметные передержки в
силу односторонней типизации части истории.
Степь постоянно выплескивалась и проникала в Россию, а Россия — в
степь («степь да степь кругом...»), что и сформировало и усилило в русской
культуре некоторые устойчивые антиномии: вольность—крепостничество, раз­
гул—деспотизм, бескрайность—замкнутость, культура природных стихий—
персонализированное единобожие. Хотя азиатбзация России происходила в
социальном плане через образование особого компонента — казачества, куль­
тура в целом приобретала дополнительную объемность, но вместе с тем и
ту безмерность, которая препятствовала устойчивому вызреванию нового
качества 11. Но это еще и евразийская степь и Казахстан, которому присущи
( в равной степени?) космический комплекс и отгонное скотоводство, а
национальная культура еще недалеко ушла от племенного язычества. Вместе
с тем пространственная открытость, длительный и устойчивый контакт степ­
няков с русской культурой способствуют устойчивому симбиозу двух народов
(и двух типов хозяйства), делают его перспективным как в экономическом,
так и в культурном плане — при условии той деполитизации, которая не
ведет к превращению территории в «почву», где нет места для другого
народа.
Впрочем, хорошо известно, что, вопреки благостному звучанию термина
«цивилизация» (если отвлечься от того осуждающего настроя, который вносил
в его использование О. Шпенглер), становление обозначаемого им типа
организации жизни неизменно сопровождалось суровыми потрясениями,
социальными конфликтами и крупномасштабными стычками народов. Об этом
свидетельствует хотя бы недавний опыт того же Запада, который после
локальных и мировых войн, «умытый кровью», вышел к состоянию высокого
развития и единства.
Но можно ли утверждать, что отношение «атлантического Запада» к
славянскому миру, выступавшему как его незаменимый союзник в военных
столкновениях с центральноевропейским Западом, отмечено большим благо­
расположением, чем к своему бывшему жестокому противнику? Все-таки
цивилизационное единство берет свое, и в отношении России вновь и вновь
подтверждается тот принцип, что «Запад есть Запад»...
Отношения России со своим исламским регионом всегда были напряженными
и двойственными. И это относится не только к политической истории, в
которой острые военные конфликты сменялись терпеливым соседством империй,
занятых сходным делом — поддержанием порядка среди разноплеменного и
разноконфессионального конгломерата. Привязанность Российской империи к
православию в этом регионе была очень «взвешенной» и поощрению своей
религии царские «сатрапы» предпочитали политическую прагматику, куль­
турный релятивизм и составление краеведческих обзоров. Но бюрократическая
рациональность не снимала двойственности отношений. С одной стороны, ислам
представал как не только политическая, но и культурная оппозиция — по
символике, специфике нормативности, конфессиональной принадлежности, пра­
вовой регуляции, историческому ритму и т. п. С другой же — ислам был
солидаристской формой единобожия, ориентированной на стабильность социаль­
но разнородной общности. В отличие от католицизма или протестантства
ислам не был ориентирован на прозелитизм в монотеистической среде.
На высоком уровне русской культуры в рефлексии по поводу азиатских
ценностей постоянно поддерживалась тенденция почтительного отношения к
исламской вере, Корану или Мухаммеду как отмеченным высшим, надчело­
веческим смыслом, восходящим не к человеческому произволу, а к божест­
венному откровению. Многие мыслители выражали свое восхищение Азией
как источником всех религий, всей науки и философии. Христианство и

СИТУАЦИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И РОССИЯ

127

ислам представали при этом зачастую как религии единой основы, хотя и
различающиеся по вторичным признакам веры.
Вместе с тем на протяжении всего XIX в. русская культура во все
возрастающей степени вносит в восточные регионы просветительское и модернизаторское начало, служит средством приобщения к более развитому,
рациональному и прогрессивному типу мышления и поведения. Поэтому
другие культуры все более предстают как объекты изучения и понимания,
что не избавляло их от оценок как косных и застойных, закрытых внешнему
миру и ограниченных в своих потенциях. Именно русская культура выступала
как носитель западного просветительства и источник обновления, что получило
признание многих выдающихся мыслителей российской Азии. В ее лоне
сложилась и сильная школа востоковедения, не уступавшая другим мировым
школам.
Таким образом, одна тенденция снятия западно-восточной раздвоенности
в рамках России состояла в постепенном распространении западной культуры
через русскую культуру на все отсталые народы, внедрении высших идеалов
разума, социальной справедливости и законности, развития личности и ут­
верждения просвещенного абсолютизма. Другая тенденция, получившая окон­
чательное выражение в евразийской школе, состояла, напротив, в утверждении
единства России и Азии, противопоставленного всему Западу, даже его
западнославянской части. Снимая потребность в развитии, отказываясь от
просветительства, евразийцы настаивали на усилении государства как гаранта
спасения от Европы, стабильности разнородных социальных и культурных
общностей. Но была еще и третья тенденция, утверждавшая особое значение
именно русской культуры как всечеловеческого и всеобъемлющего начала.
И если на высоком уровне, связанном с творчеством Ф. Достоевского и
В. Соловьева, это был призыв к развитию ответственной миссии русской
культуры, то на уровне великорусского шовинизма — и в периоды его
оживления 18 — эта тенденция приводила к противопоставлению культур и
ограничению политических прав нерусских народов.
Интерпретация геокультурных импликаций советского периода для Цен­
тральной Азии сопряжена пока еще с большими трудностями, так как
приходится преодолевать две наложившиеся друг на друга идеологемы. Первая
преподносила тот период как воплощение «интернациональной дружбы и
расцвета национальных культур». Вторая, соответственно, изображала его
как давящую систему великодержавного подчинения и подавления культурной
самостоятельности. Между тем попытка установления истины или, по крайней
мере, более взвешенной оценки приведет нас к выявлению того обстоятельства,
что за рамками тоталитарного управления или великодержавного управления
система действительно содержала и наднациональный социокультурный ком­
понент, социалистическую ценностно-нормативную систему. И каким бы фор­
мальным или условным, чреватым лицедейством или же культурным стеснением
ни была эта система, она несомненно, выполняла и объединяющую роль,
создавая общую школу ценностных и целевых ориентаций, снимая духовные
противоречия предшествующего уровня, создавая систему рационализации
деятельности и мышления.
Может быть, наиболее заметными следствиями социалистически духовной
ориентации были ограничение и стеснение действенности этнических и кон­
фессиональных факторов, что не только угнетало духовную жизнь, но и
гасило факторы розни, не только обедняло собственно духовное наследие,
но и планомерно трансформировало это наследие. Духовная система социализма
обладала достаточными потенциями, чтобы наложить отпечаток на все
цивилизационное достояние, включить его значительные секулярные компо­
ненты, соответственно интерпретировав их.
Только крайние — и недалекие — националисты или религиозные экс­
тремисты по обе стороны непреодолимого водораздела могут настаивать на
«всестороннем» и «полноценном» самоопределении своих народов или кон-

128

ФОРУМ

Г

фессий. Конечно же, такой процесс «пойдет». Чем лучше Центральная Азия
или Закавказье любого другого региона, который уже проходил выучку в
жестоких межрелигиозных и межнациональных войнах? Последние десятилетия,
а в ряде случаев несколько веков регионы, входившие в состав России и
СССР, были более или менее избавлены от явной междоусобицы. И если
цена такого избавления представляется им чрезмерно высокой, то стоит
обратить внимание на то, что цена эта показалась слишком высокой самому
центру, а главное — самому русскому народу, которому вовсе не нужна
Великая Держава, хотя, несомненно, нужно сильное государство. Так писал
Солженицын. Но какова будет цена распада?
В этом единстве и заключался основной источник слабости огромной
державы. Единое не может развиваться, и интегративная сила политическодуховной системы резко ограничивала потенции модернизации Советская
система была тотальным ответом Востока на вызов Запада, настолько то­
тальным, что все остальные элементы и потоки сопротивления Востока
экспансии Запада либо сливались с социалистической системой, либо выступали
ее союзниками и агентами в «мировом революционном процессе». Застой и
истощение производительных сил, как материальных, так и духовных,— такой
была другая сторона этого тотального ответа.
Что же сулит нам будущее, когда обременительная тотальность политико­
культурного устроения советского периода сменяется тревожной неустойчиво­
стью и мучительной раздвоенностью обоих участников взаимодействия? С
одной стороны, Россия, более, чем все остальные компоненты бывшего Союза,
вынужденная заняться поисками самой себя, собиранием своего достояния,
никак не может позволить себе обойтись отзывом своих легионов, оставив
свое и привязанное к ней население на поглощение другими нациями и
цивилизациями. Впрочем, это был бы наиболее «мягкий», «цивилизованный»
подход. Естественная судьба такого населения в подобных переделах —
ограничение в правах, притеснение, изгнание, истребление... Но в изменчивых
судьбах русскоязычного населения будет выясняться не только степень
национализма местных режимов, но и влиятельность русской культуры.
Хорошо известно, что за военным или политическим изгнанием может следовать
возрожденный культурный интерес.
За советский период Россия не могла вести культурный диалог с высоким
исламом на своей территории. Этот ислам всячески устранялся из обращения,
что и приводило к укреплению «бытового», сельского ислама, наиболее
податливого на интегративные посылки фундаментализма. Другая сторона
этого взаимодействия — исламская цивилизация, отнюдь не сводимая к исламу,
а включающая в себя и широкий комплекс классической культуры. Тем не
менее ислам представляет собой основу этой цивилизации. Важный момент
заключается в высокой степени органичности исламской цивилизации, ее
всеохватывающей системности, изощренной духовности и способности
адаптироваться к самым разным социокультурным условиям. Вот почему
ислам оказывался в состоянии выжить, хотя бы и в деформированном виде,
в условиях отсутствия собственной государственности, несмотря на всю фор­
мальную привязанность к «справедливой власти». Как раньше, так и теперь
ислам — в его неофициальном виде — оказался способным занимать критиче­
скую дистанцию по отношению к «своей» власти, что, как известно, с
большим трудом дается православию.
Следуя своей максималистской логике, коммунизм отказался вести диалог
с исламом, принимая все меры для того, чтобы извести его высокие формы
на своей территории. Но дело не только в одномерности тоталитарного
мышления. «Ирония истории», осуществляющей свои замыслы руками ничего
не подозревающих политиков, проявляется и в том, что к тому же результату
еще в большей степени ведут действия либерально-демократических сил,
ориентированных на открытость и плюрализм. Уроков шахского Ирана и
Афганистана оказалось недостаточно, и эпоха гласности «пригласила» фун-

СИТУАЦИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И РОССИЯ

129

даментализм (первым делом в Таджикистане, и далее — где?), подготовив для
него почву ускоренным разложением прежнего культурного однообразия.
Вступление на геокультурную арену радикального национализма и фундамен­
тализма усиливает многомерность происходящих процессов и придает им стохастичность. Это не избавляет нас от необходимости и возможности просматривать
отдаленные перспективы жизнеустройства огромного и сложного конгломерата
населения. Неизбежная исламизация и ориентализация Центральной Азии будет
способом установления в ней стабильной нормативности, что и является всегда
основной доминирующей и исходной целью восточных цивилизаций. Цена такой
нормативности — вытеснение инородного населения или же его превращение в
функционально необходимых «зиммиев» в социальных нишах. Такого рода процессы
по «алжирской модели» приведут соответственно к ответной реакции русскоязычного
населения, возникновению ситуаций противостояния и т. д. Но по логике той
же модели (или же по опыту соседнего Ирана) религиозная консолидация —
неизбежный путь к застою, свертыванию культуры, изоляции от внешнего мира.
Против такой перспективы, как известно, неизменно выступают носители более
высокой культуры в самих исламских обществах. Все это диктует необходимость
развития интенсивного диалога и взаимопонимания между высокими культурами.
Э. Е. ОБМИНСКИЙ. Мысли Б. С. Ерасова, как всегда, дают повод для
размышлений, выходящих далеко за рамки обсуждения конкретной темы.
Все же постараюсь подойти к его неординарному эссе достаточно
утилитарно. Крайне важной для общеисторической оценки того, что было
и сегодня пока не имеет научной классификации {разброс оценок — от
«новой формации» до «преступной организации » — диктуется слишком
близким расстоянием ныне живущих от описываемых событий) является
постановка вопроса о сверхзадаче преодоления противостояния между
Востоком и Западом. Такая задача в общечеловеческом плане не может
оставаться нерешенной без того, чтобы не возникали конфликты, опасные
для самого существования цивилизации.
Советская система, по определению, не терпела этого противостояния
в силу нацеленности на создание «монолитного единства». Следует
признать, что многие перегородки рухнули под тяжестью «монолита» и,
в отсутствие религиозных и этнических запретов, население страны
реально ощущало свою принадлежность к единому целому.
Б. С. Ерасов, как мне кажется, точно отмечает, что в спрессованной
общественной структуре сжались, но не растворились верования и убеждения
на бытовом уровне. Насколько сильно может «выстрелить» разжатая
пружина, мы убеждаемся сегодня. Это действительно расплата за
насильственную ломку вместо терпеливой работы, за «чевенгуровские» {по
А. Платонову) методы искоренения инакомыслящих. Крайне и срочно
необходимы цивилизованный диалог с исламом, признание за ним подоба­
ющего места в духовном и культурном развитии. Воссоздание же запретов
и неприятия «чужих» как «ответ» на репрессии прошлого приведет лишь
к общему ожесточению и созданию желанной питательной среды для
демагогов и потенциальных диктаторов.
Некоторые соображения об обсуждении в целом

«Застигнутые» перестройкой и ликвидацией Союза ССР, центральноазиатские республики оказались у обломков имперского корабля, не имея,
по существу, собственных плавучих средств. Теперь можно лишь гадать,
были бы издержки менее тяжкими при эволюционном развитии, успели
бы республики как-то подготовиться к грядущим испытаниям. Фактом
сегодняшнего дня являются хозяйственная расчлененность, политическая
неопределенность, глубокий экономический кризис и, как следствие, обо5

Восток, № 6

130

ФОРУМ

стрение всех социальных язв. Рекордсменом в этом смысле является истекший
1992 год. Особенно пострадали отрасли промышленности, связанные прежде
внутрисоюзным разделением труда. Так, выпуск тракторов и металлоре­
жущих станков уменьшился в Казахстане за один год соответственно на
69 и 24%. Производство минеральных удобрений уменьшилось в Таджикистане
и Туркменистане на 35%, в Казахстане — на 2/3. На фоне снижения
производства сельскохозяйственной
продукции и производства пот­
ребительских товаров продолжался скачкообразный рост цен. За год
розничные цены выросли в Казахстане на 742%, Кыргызстане — 1069,
Таджикистане — 688, Туркменистане — 625, Узбекистане — на 617% 19.
В теоретическом плане контрдоводом может быть тезис — а нужно
ли в новых условиях все это производить? К сожалению или счастью,
жизнь — не шахматная партия, где можно смахнуть фигуры и начать
все с начала. Интересы миллионов людей, оказавшихся «за бортом»
реформ, как выяснилось, мало учитывались.
С точки зрения неизбежного в перспективе становления рыночного
хозяйства картина на данный момент продолжает оставаться небла­
гоприятной: всеядный спрос и мизерное предложение. Поэтому сакрамен­
тальный вопрос внутреннего развития реформ — успеет ли предложение
за спросом до предельного обострения социальных конфликтов или не
успеет? В любом случае при таком раскладе применения либеральной
модели развития как в Центральной Азии, так и во всем СНГ в
ближайшее время ждать не приходится. И рынок, и его антипод нам
собираются «дать» сверху. Там, где у власти волей политической борьбы
окажутся «рыночники», будет суровый спрос с тех, кто «мешал», а у
«централистов», напротив, с тех, кто «разваливал».
С подобным багажом центральноазиатские государства вышли на меж­
дународную арену и стремятся избрать такой курс, чтобы получить
максимально возможную помощь, откуда бы она ни исходила, в расчете
удержаться на плаву и не перевернуться. Из этого возникает следующий
феномен: ни одна страна, какой бы идеологией ни была окрашена ее
политика, не сможет занять сегодня прочные позиции в регионе — слишком
велика окажется «плата за внедрение».
Таким образом, экономический аспект нового геополитического расклада
вносит наибольший элемент неопределенности в политику центральноазиатских государств. Провозглашенный ими прагматизм, открытие эко­
номики для иностранного капитала амортизируют устремления тех
соседей, которые хотели бы иметь более интимные отношения с регионом.
К тому же по-прежнему экономически более выгодным представляется
центральноазиатским республикам упрочение и восстановление хозяйст­
венных связей с Россией и в рамках СНГ. Но здесь многое зависит от
политики самой России, в которой сегодня явно преобладает «экономизм»,
а не стратегические интересы. Поэтому различные варианты активного
сближения тех или иных центральноазиатских стран с теми или иными
соседями ждут своего часа, уже имея во многих случаях «бумажную»
основу в виде различных дружественных соглашений.
На поверхности лежит и вариант сближения в рамках центральноазиатского
региона. Этот крайне благотворный для политической ситуации процесс вряд
ли даст скорые прямые экономические результаты, но с лихвой окупается
большей стабильностью и естественным заполнением вакуума силы в регионе.
Более определенно выглядят религиозный и этнический аспекты нового
геополитического расклада. Приход ислама, обращение к истокам, повышение
роли коренного населения — все это естественные и неизбежные процессы
«выпечки» нового общества и государства. Но вопрос в том, не сбежит
ли тесто до того, как оно приобретет устойчивые структурные формы.
И здесь экономический кризис, социальная взрывоопасность способны «воз­
высить» страсти до неуправляемости.

СИТУАЦИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И РОССИЯ

131

К ак этого избежать? Ряд авторов считает, что вялая политика
России, которая, вслед за индифферентизмом политике-стратегическим,
не проявляет заботы о сохранении и преумножении культурных традиций,
может подлить масла в огонь. С другой стороны, «активная» политика
легко может стать объектом обвинений в «гегемонизме» и поводом к
росту антироссийских настроений. Несомненно, что и политическое, и
культурное сотрудничество требует огромного такта и деликатности,
могут и должно осуществляться видными общественными деятелями, а
не только «профессионалами».
В целом дискуссия выявила широкий разброс мнений по отдельным
аспектам нового геополитического статуса центральноазиатских госу­
дарств. Впрочем она нередко «сползала» на проторенные пути взвешивания
традиционализма и модернизма, «восточного» и «западного» начал в
мировоззрении и т. д.
Между тем, на мой взгляд, пристального внимания заслуживает гло­
бальный аспект геополитического расклада для Центральной Азии, ибо
мирное эволюционное развитие в этом регионе потребует целенаправленных
усилий всего международного сообщества.

ПРИМЕЧАНИЯ
1 Следует в данной связи упомянуть публикацию статьи на эту тему одним из участников
форума, которую можно рассматривать в качестве расширенных концептуальных рамок обсуждения
(См.: В. Я. Белокреницкий. Проблемы и перспективы формирования Центральноазиатского мак­
рорегиона. —Восток. 1993, № 4).
2 Московские новости. 21.11.1993, с. 11Б; Правда. 18.V.1993.
3 Народное хозяйство СССР в 1990 г. Статистический ежегодник. М., 1991, с. 358, 360.
4 Economist. 26.XII.1992—8.1.1993, Vol. 325, No. 7791, p. 81.
5 Народное хозяйство СССР в 1990 г., с. 639.
6 Вопросы экономики. 1992, № 1, с. 87.
7 Московские новости-бизнес. 1992, № 4, февраль, с. 9.
8 Правда. 22.IV.1993.
9 Деловые люди. 1992, № 1, с. 66.
10 Советы Казахстана. 25.III.1993.
11 Hindu. 19.Х.1992.
12 Экономическая жизнь (Ташкент), 1990, № 3.
13 Народное слово (Ташкент), 14.1.1992.
14 Народное слово, 18.111.1992.
15 Независимая газета. 12.V III.1992.
16 См.: Закат империй. Семинар.— Восток. 1991, № 4, 5.
17 Сильное выражение идеи культурного единения России с Азией нашли в книге Д. Андреева
«Роза мира», которая пока ждет своего серьезного освоения как глубокое интуитивное проникновение
в историю и перспективы российской и мировой цивилизаций.
18 См.: А. Б. Зубов. Третий русский национализм.— Знамя. 1993, № 3.
19 Статистический комитет Содружества Независимых Государств в январе 1993 г. Экспрессдоклад, с. 3—9.

5*

к

132

ВОСТОК 1993 № 6

П О Л И ТИ ЧЕС К И Й П О РТРЕТ

МАЗХАР АЛИ ХАН
© 1993

Ю. В. ГАНКОВСКИЙ
Э. К. КОЛБЕНЕВ

28 января 1993 г. остановилось сердце навабзады Мазхара Али Хана, журналиста
и редактора, политического и общественного деятеля Пакистана, жизнь и
деятельность которого составили, как отмечалось в местной печати, целую
эпоху в истории страны. В некрологах отмечалось, что после его кончины
образовался вакуум, который не под силу заполнить никому из ныне живущих
его соотечественников. В лице Мазхара Али Хана наша страна потеряла
одного из искренних и верных друзей.
Мазхар Али Хан родился 6 июня 1918 г. в г. Лахоре в семье землевладельца-аристократа. Его отец, Наваб Музаффар Али Хан, в 1930—1940-х
годах являлся заметной политической фигурой в колониальной Индии. Его
одаренный сын блестяще закончил престижный Лахорский правительственный
колледж, а затем Панджабский университет, получив степень магистра по
новейшей истории. Он мечтал продолжить образование в Оксфордском
университете, но этому помешала начавшаяся вторая мировая война.
В 1935—1940 гг. Мазхар Али Хан принимал активное участие в студенческом
движении. Был президентом студенческих союзов Лахорского правительст­
венного колледжа (1937), Панджабского университета (1938) и Студенческой
федерации Панджаба (1939—1940), являлся одним из авторитетных членов
руководства Всеиндийской студенческой федерации.
В 1942 г. Мазхар Али Хан добровольно вступил в англо-индийскую армию,
считая своим долгом бороться с оружием в руках против фашизма. Его
примеру последовали многие представителипрогрессивной индийской
интеллигенции. Он служил на Ближнем Востоке и в Северной Африке,
участвовал в боях при высадке англо-американских войск в Италии и
демобилизовался в 1945 г. в воинском звании капитана.
По возвращении на родину Мазхар Али Хан вступил в Мусульманскую
лигу и работал в группе политических деятелей, стремившихся добиться
единства действий Мусульманской лиги и Индийского национального конгресса
в борьбе против английских колонизаторов, за свободу и независимость
Индии.
После раздела Индии в 1947 г. Мазхар Али Хан остался в Пакистане и
посвятил себя журналистике. В 1947—1959 гг. он работал в газете «The
Pakistan Times», принадлежавшей известному прогрессивному деятелю миану
Ифтихаруддину, занимая пост редактора по отделу новостей. Знаменитый
поэт Фаиз Ахмад Фаиз был главным редактором газеты. Как отмечали
современники, Мазхар Али Хан и Фаиз Ахмад Фаиз являлись профессионалами,
сделавшими «Пакистан тайме» лучшей газетой не только на субконтиненте,
но и во всей Азии. Когда Фаиз в 1951 г. был арестован и заключен в
тюрьму по делу о «заговоре в Равалпинди», Мазхар Али Хан стал главным
редактором газеты. Под его руководством «Пакистан тайме» продолжала
отстаивать демократические права пакистанского народа, выступала за про­

МАЗХАР АЛИ ХАН

133

ведение в стране прогрессивных социально-экономических преобразований,
требовала выхода Пакистана из военных блоков и развития дружественных
отношений со всеми странами, включая Индию, Советский Союз и государства
Восточной Европы. Бывший государственный секретарь США Дж. Ф. Даллес
назвал это лахорское издание «самой умной прокоммунистической газетой
мира», хотя она никак не была связана ни с пакистанскими коммунистами,
загнанными в подполье, ни с легальной Коммунистической партией Индии.
Премьер-министр Индии Джавахарлал Неру требовал от своей канцелярии
внимательно следить за материалами, которые печатаются в «The Pakistan
Times», и не оставлять без ответа ни одно из ее критических замечаний,
касающихся Индии. В 1959 г. военная администрация фельдмаршала М. Айюб
Хана взяла газету под государственный контроль, как печатный орган,
«проповедовавший чуждую идеологию». В знак протеста Мазхар Али Хан
оставил пост главного редактора, хотя многие его друзья и почитатели
уговаривали его не делать этого. Но он был тверд и заявил: «Невозможно
заниматься подлинной журналистикой при антидемократическом режиме». А
Кудратулле Шахабу, согласившемуся служить военному режиму, написавшему
передовую статью об изменении курса газеты и пытавшемуся оправдаться
перед коллегами за свое грехопадение, Мазхар Али Хан ответил фразой,
ставшей среди прогрессивных пакистанских журналистов афоризмом и ло­
зунгом: «Если не можешь сказать правду — замолчи». В 1964 г. Мазхар Али
Хан редактировал лахорскую «Civil and Military Gazette», а в 1969—1971 гг.
был корреспондентом издававшегося в Дакке (ныне столице Бангладеш)
журнала «Forum». В 1972 г. он возглавлял крупнейшую в стране газету
«Doon».
Многие годы талантливый журналист мечтал иметь свой собственный
независимый печатный орган. Его мечта воплотилась в реальность, когда он
начал издавать с 14 августа 1975 г. еженедельник «Viewpoint». В течение
17 лет этот журнал самоотверженно и последовательно боролся за проведение
пакистанскими верхами разумной внутренней и внешней политики, а потому
и был, по словам Азиза Сиддики из газеты «Frontier Post», «постоянным
бельмом на глазу у власть предержащих, особенно в самые страшные годы
правления Зия-уль-Хака». Как справедливо подчеркнул Ахмад Рашид из
газеты «Nation», статьи Мазхара Али Хана во многих газетах, особенно во
«Viewpoint», всегда были выражением совести народа и страны. Поскольку
еженедельник отличался высоким интеллектуальным уровнем материалов и
был фактически пищей для размышлений, предназначавшейся пакистанской
политической элите, он не мог иметь большой тираж и, естественно, не
приносил владельцу финансового дохода, хотя и пользовался среди читателей
в стране и за рубежом влиянием и уважением. По признанию некоторых
дипломатов, мысли и оценки, высказывавшиеся на страницах «Viewpoint»,
внимательно изучались в министерствах иностранных дел многих столиц
мира, но в виде политических депеш послов, аккредитованных в Исламабаде.
Все эти годы Мазхар Али Хан и его семья изыскивали необходимые средства
для издания еженедельника, распродавая свою собственность, в том числе и
земельные наделы, доставшиеся в наследство от именитых предков. Однако
и этот источник иссяк. 2 февраля 1992 г. вышел последний номер «Viewpoint»,
и этот день стал для Мазхара Али Хана черным днем его жизни. Но
журналист не замолчал: в газете «Doon» снова стали публиковаться его
статьи и комментарии в рубрике «Между строк». Последняя колонка была
напечатана за три дня до смерти автора. Накануне своей кончины, как бы
чувствуя ее приближение, он просил передать извинения редактору газеты
за то, что не сможет прислать статью для следующего номера.
И еще одна сторона деятельности Мазхара Али Хана заслуживает
упоминания — с 1950 г. до последних дней своей жизни он принимал активное
участие в движении сторонников мира, являлся общепризнанным инициатором
и руководителем этого движения в Пакистане. Его голос уверенно и весомо

134

Ю. В. ГАНКОВСКИЙ, Э. К. КОЛБЕНЕВ

звучал на конференциях в Вене (1951), Пекине (1952), Будапеште (1953), на
Всемирном конгрессе миролюбивых сил в Москве (1973). В январе 1974 г.
он воссоздал Пакистанский совет мира и стал его генеральным секретарем,
привлек к участию в нем представителей основных политических течений и
групп Пакистана, хотя сам не состоял ни в одной партии. С 1974 г. он
являлся членом Постоянного комитета Всемирного Совета Мира. Более
30 лет своей жизни Мазхар Али Хан посвятил укреплению культурных и
гуманитарных связей с Советским Союзом, был видным деятелем Пакиста­
но-советского общества дружбы. Мало кто знает, что он внес неоценимый
вклад в нормализацию пакистано-советских отношений после бангладешского
кризиса и содействовал успеху переговоров во время визита премьер-министра
Пакистана Зульфикара Али Бхутто в Москву в октябре 1974 г. Мазхар Али
Хан признавал важную роль СССР на международной арене, особенно в
«третьем мире», и симпатизировал принципам социализма, однако отнюдь не
всегда одобрял те способы, которыми эта социальная теория претворялась в
жизнь как в Советском Союзе, так и в других странах. По признанию
некоторых близких друзей, весьма печальным событием стал для него распад
СССР в 1991 г.
Всю свою сознательную жизнь Мазхар Али Хан выступал за укрепление
мира, взаимопонимание и сотрудничество между странами индийского суб­
континента, в первую очередь между Индией и Пакистаном. Известно, что
в 1972 г. он по своей инициативе выезжал вместе с 3. А. Бхутто в индийский
город Симлу, где проходили индийско-пакистанские переговоры по ликвидации
последствий войны из-за отделения Бангладеш. Но только узкому кругу его
друзей ведомо, что именно он сыграл решающую роль в том, чтобы склонить
Индиру Ганди и 3. А. Бхутто подписать поистине историческое соглашение,
положившее конец этому сложному и болезненному конфликту.
Как-то основатель Пакистана М. А Джинна сказал: «Легко умереть за
свои принципы. Но очень трудно жить в соответствии с ними». Жизнь и
деятельность Мазхара Али Хана — живое воплощение этих истин: что бы
ни писал, что бы ни делал, он всегда являл собой пример человека кристальной
честности, до конца сохранявшего верность своим убеждениям. Он не мог
допустить и мысли о возможности компромисса, который противоречил бы
его совести, а тем более совершить поступок, который мог бы быть истолкован
как нечестный или как предательство национальных интересов своей страны,
естественно в своем понимании. Его честность и прямота, цельность натуры
и смелость в отстаивании своих убеждений были моральными ценностями
совершенно иного, идеального мира, а отнюдь не того, земного, в котором
он жил вместе с нами. По словам Ахмада Рашида, кончина Мазхара Али
Хана ознаменовала собой завершение эпохи, когда даже сам факт сущест­
вования печатных изданий и журналистов, выступавших открыто против
официального толкования идеологии Пакистана, был «болячкой на шеях
генералов-диктаторов, обуреваемых жаждой власти политиков и антидемок­
ратически настроенных парламентариев. Великая правда Мазхара Али Хана
состояла в том, что ему нравилось быть такой болячкой, но он не делал
из этого саморекламы. Этот великий джентльмен-аристократ, вежливо изъяс­
нявшийся сын наваба, обладавший тонким чувством юмора, время от времени
начинявший свои колючие ремарки жалящим сарказмом, был прирожденным
революционером, но не столько в политическом, сколько в общеморальном
смысле этого слова. Бунт против устоявшегося порядка вещей был у него
в крови».
Не однажды, а в течение всей своей жизни Мазхар Али Хан смело
противостоял репрессиям властей и никогда не склонял перед ними своей
гордой головы. В 1940 г. его арестовали за антианглийскую агитацию и
около года держали в тюрьме. При диктатуре Зия-уль-Хака в 1978 г. он
был задержан по обвинению в разглашении государственной тайны, однако
его освободили по решению Высокого суда Лахора, а это дело было прекращено

МАЗХАР АЛИ ХАН

135

лишь в 1988 г. за отсутствием состава преступления. В 1982 г. его снова
бросают в застенок на шесть месяцев по смехотворному обвинению в нарушении
общественного порядка. Выйдя на свободу из одиночной камеры, он горько
пошутил: «Вот теперь я завершил курс практической политики».
,
Горячий патриот своей родины, последовательный интернационалист, Мазхар
Али Хан высшим законом считал волю народа. И это было для него не
абстрактным принципом, а философией его жизни. Он никогда не отступал
от своей приверженности идеалам демократии и равенства, всегда был тверд
в борьбе за разоружение и упрочение мира на планете, в поддержке движения
неприсоединения и национально-освободительных движений, в призывах к
установлению нового, справедливого мирового экономического порядка. Он
был бескомпромиссен в осуждении любых нарушений прав человека, а защиту
угнетенных и обездоленных считал своим священным долгом.
С точки зрения власть имущих, Мазхар Али Хан нередко совершал
нелепые и вредные поступки в самый неподходящий момент. Например, он
поехал с визитом доброй воли в Дели буквально накануне вооруженного
конфликта между Индией и Пакистаном, отправился в Москву в то время,
когда слово «коммунизм» стало почти ругательным. В Исламабаде и Лахоре
единодушно проклинали «бенгальских сепаратистов» Восточного Пакистана,
а он вел с ними диалог и убеждал в необходимости отказаться от слепой
вражды по отношению к панджабцам. Многие известные «белуджские
националисты», «пуштунские реваншисты» или «панджабские шовинисты»
относились к нему с уважением, хотя и не соглашались с его строгими и
нелицеприятными оценками их устремлений и действий. Он мог бы стать
отличным дипломатом, так как обладал блестящей способностью очаровывать
даже самых агрессивных и непримиримых оппонентов. Он всегда стремился
помочь людям достичь согласия и взаимопонимания, уберечь их от бесполезной
траты времени и сил на деструктивную вражду. Даже его похороны на
кладбище в лахорском районе Гульберг свели вместе в единой искренней
скорби очень разных людей: от левых экстремистов до самых правых кон­
серваторов, от коммунистов до исламских фундаменталистов, от звезд те­
левидения до высокопоставленных правительственных чиновников, не говоря
уже о коллегах-журналистах всех оттенков и направлений.
Его моральный авторитет был велик и очевиден, а его скромность не
поддается описанию. Еще при жизни он стал легендой и образцом для
подражания для многих из тех, кто вступал на стезю общественно-политической
деятельности или на тернистый путь журналистики.
Мазхар Али Хан был счастливым человеком в семейной жизни. В 1942 г.
его женой стала красавица Тахира, дочь сэра Сикандера Хайят Хана,
авторитет и влияние которого в 40-х годах были на субконтиненте Южной
Азии не меньшими, чем М. А. Джинны. С тех пор и до последнего дня она
разделяла взгляды мужа, его нелегкую судьбу, была его верным соратником
и помощником во всех делах и начинаниях. Мазхар Али Хан гордился своими
сыновьями — известным писателем и политическим деятелем Тариком Али
и способным молодым журналистом Махиром Али. Его дочь, Таусиф Хайят,
трудится помощником директора Лахорского института технического образо­
вания.
Есть надежда, что исследователи творчества Мазхара Али Хана в скором
времени поведают нашей общественности о том значительном вкладе, который
он внес в укрепление дружбы и взаимопонимания между народами, в дело
утверждения торжества общечеловеческих ценностей на нашей планете. И
тогда подлинное величие этого скромного, замечательного человека станет
для всех еще более очевидным.

r
ВОСТОК 1993 № 6

136

ВОСТОКОВЕДЕНИЕ СОВЕТСКОГО ПЕРИОДА

ЭФИОПИЯ И ФОРМИРОВАНИЕ СОВЕТСКОГО САМОСОЗНАНИЯ,
1974—1991 гг.*
© 1993

ДИАНА Л. ОЛБАУМ

Распад СССР и отсутствие общепринятого ценностного отношения к
советской идентичности являются одним из факторов неспособности
новой России найти новое место в мире и неспособности мира стать
устойчивым. В этом свете советская политика в отношении Эфиопии
1974—1991 гг., рассмотренная сквозь призму публичной дискуссии по проб­
леме «социалистической ориентации »,— частный, но культурологически не­
маловажный элемент процесса советской самоидентификации. Рево­
люционная Эфиопия 1974—1991 гг., как она предстает в советском
дискурсе, являет одновременно «зеркало» Советского Союза, «историческое»
оправдание официальной идеологии и морализаторский пафос «старшего»
брата к «младшему».
ВВЕДЕНИЕ

Еще до формального распада СССР, когда советская экономика стала приходить
во всё возрастающий беспорядок, республики начали требовать независимости
и партия потеряла свою монополию на власть, советские ученые и политики
начали задаваться вопросом: «Кто мы такие на этой планете, куда мы идем,
в чем наша уникальность, в чем наша роль в человечестве, наш вклад в
его судьбу?» 1
Тогда как марксизм-ленинизм в свое время дал ясные ответы на вопросы
о миссии и целях СССР, перестройка и «новое политическое мышление»
отвергли старые ответы, не заменив их новыми, оставив страну без чувства
общей цели. На заре распада СССР чувство анОмии обострилось среди
русских, чье национальное самосознание столь долго ассоциировалось с
Советским государством. При отсутствии согласия даже по самым основным
принципам несоветской идентичности, российская внешняя политика дрейфует,
будучи неспособной выработать курс, соответствующий российскому дипло­
матическому и военному потенциалу. Наряду с Соединенными Штатами,
утратившими ныне противника, в борьбе с которым определялось их собственное
интернациональное антикоммунистическое самосознание (идентитет), Россия
должна найти свое новое место в мире, освобожденном от политических и
интеллектуальных ограничений, налагаемых соперничеством между Востоком
и Западом.
Нынешний период неопределенности и подвижности ролей военных сверх­
держав открывает значительные возможности. Американцам и русским он
предоставляет передышку для переосмысления фундаментальных устоев, ко­
торые определялись, а в некоторых случаях и прикрывались заботами о
* Выраженная в статье точка зрения принадлежит автору и не отражает официального
мнения правительства США.

ЭФИОПИЯ И СОВЕТСКОЕ САМОСОЗНАНИЕ

137

национальной безопасности и государственных интересах. Для экономически
менее развитых стран в целом, и для африканских государств в особенности,
переходный период может дать шанс преодолеть дихотомию: быть эксплу­
атируемыми или быть игнорируемыми. В данной статье предпринята попытка
рассмотреть обе эти проблемы посредством анализа того, как советская
политика в отношении революционной Эфиопии формировала идентичность
СССР и одновременно служила ее отражением. Сосредоточив внимание на
внутренних составляющих советской политики (а не столько на стратегических
целях, которым она могла служить), автор стремится объяснить те существенные
аспекты международных отношений, которые упускаются либо отметаются
традиционным геополитическим анализом.
Конечно, Эфиопия — не единственный пример, который может быть исполь­
зован в этом отношении, но по ряду причин этот пример обладает особой
объяснительной силой. Существовали не только развитые политические и
военные связи между двумя правительствами, но и поразительные исторические
параллели между Эфиопией и Россией. Столетие назад обе эти страны были
полуфеодальными монархиями, управлявшимися при активной поддержке и
сотрудничестве со стороны дворян-землевладельцев и христианской правос­
лавной церкви. В обеих странах были сильны чувство изоляции и историческое
недоверие к окружающим народам, которые завоевывались по мере того, как
Эфиопия и Россия расширяли свои многонациональные империи. Несмотря
на гордые традиции независимости и богатое культурное и литературное
наследие, элиты в обеих странах воспринимали свои общества как «отсталые».
Хотя их лидеры стремились быть признанными как равные в европейском
политическом сообществе, государственные попытки стимулирования быстрого
развития капитализма, ускоряемого военными поражениями, не привели к
созданию законодательных и политических институтов европейского типа или
индустриальных обществ. Как и в царской России, в Эфиопской империи ко
времени революции начали складываться классовые различия внутри кре­
стьянства, необходимые, согласно ленинской концепции, для перехода от
феодализма, через капитализм, к социализму. По причине этих структурных
параллелей, советское восприятие Эфиопии может служить зеркалом советского
осмысления российской истории 2.
Эфиопия также значима с точки зрения того, что представляется аномалией
для советского мышления. Не «черная» и не «белая»3, ни «мы», ни «они»,
расположенная на перекрестке между Африкой и Ближним Востоком, Эфиопия
является во многих отношениях промежуточной страной, находящейся на
«грани». Как заметила А. Нортон, это «дает нации возможность определиться
через осмысление своего идентитета. Их сходство позволяет осмыслять и
опознавать, их различие — абстрагироваться от тех идеальных черт, которые
определяют нацию» 4. По определению, именно через такие «промежуточные»
(или «пограничные») феномены проводятся линии различения других групп.
Главная идея статьи состоит в том, что советская политика в отношении
Эфиопии в период 1974—1991 гг. может рассматриваться как часть процесса
определения и формирования общего идентитета СССР. Во многих отношениях
советские политические дискуссии по Эфиопии имеют большее значение с
точки зрения того, что в них говорилось об СССР, нежели об Эфиопии.
Этот аспект часто упускается в западных исследованиях советской внешней
политики, и он имеет важное значение для формулирования будущей российской
политики в странах Африканского Рога.
из

ИСТОРИИ ВОПРОСА

Большинство американских исследований по отношениям СССР с Эфиопией и
африканскими странами в целом было посвящено анализу влияния этих отношений
на интересы безопасности США и американскую внешнюю политику5.
Хотя оценки степени «советской угрозы» и необходимого ответа на нее

138

ДИ АН А Л. ОЛБАУМ

широко варьировались, представление о советском вмешательстве в
африканские политические дела как о проблеме, которую должен признать
и решать Запад, определило, какие вопросы должны ставиться и какие
аспекты следует рассматривать. Напротив, западные ученые-африканисты
исследовали влияние советской политики на африканские правительства,
партии, движения и классы, выявив определенные выгоды от связей с СССР,
отрицавшиеся советологами, и многие проблемы этих связей, игнорировавшиеся
им и6. До сих пор остается недостаточно исследованным значение советской
политики в Африке для самого Советского Союза. Хотя было опубликовано
несколько значительных трудов, анализирующих воздействие внутреннего
положения СССР на внешнюю политику, как, например, влияние борьбы за
власть между различными группами элиты и ограничения, налагаемые воз­
можностями экономической и индустриальной базы 7, а также была проделана
серьезная работа по исследованию влияния советской внешней политики на
цели и возможности политики внутренней (особенно после начала вывода
советских войск из Афганистана)8, до настоящего времени советская внешняя
политика практически не рассматривалась как часть внутренней политики.
Рассматривая советскую политику по отношению к Эфиопии на материале
публикаций советских журналистов, ученых, партийных идеологов и государ­
ственных деятелей (по существу, в том теоретическом и языковом пространстве,
где дискуссии и дебаты были официально разрешены), представляется воз­
можным изучить взаимосвязь между советским изображением Эфиопии и
формированием советского самосознания.
Период 1974—1991 гг. весьма интересен и информативен по причине
исключительно активных и глубоких изменений в отношениях между Эфиопией
и Советским Союзом. Руководящие круги в СССР не предсказывали открыто
и не провоцировали скрыто эфиопскую революцию, начавшуюся в 1974 г.,
равно как Советское правительство не оказывало широкомасштабной военной
помощи новому эфиопскому руководству до 1977 г., когда Эфиопия выслала
американских сотрудников и Сомали вторглось в эфиопскую пустыню Огаден.
Но с 1978 г. и до 1988 г. Эфиопия рассматривалась в качестве одного из
ближайших союзников СССР на Африканском континенте, частично потому,
что режим Менгисту получал миллиарды долларов советской помощи, выражал
широкую поддержку советским политическим инициативам и часто фигурировал
как успешный пример «социалистической ориентации». Однако к концу 80-х
годов советские советники были отозваны, соглашения о помощи и торговле
прекращены, и советские комментаторы начали громко разоблачать как
действия эфиопского руководства, так и соучастие в них своей страны. В
1991 г., уступив интенсивному внутреннему давлению, оба режима пали.
Советские работы по Эфиопии не могут быть жестко разделены на
хронологические периоды, но представляется, что тем не менее можно выделить
четыре основных этапа в развитии официальной точки зрения по советскоэфиопским отношениям. Первый этап — с начала народных выступлений в
Аддис-Абебе в 1974 г. до провозглашения Эфиопией в 1976 г. социалистического
пути — характеризовался прежде всего неопределенностью и сдержанностью.
В рамках сообщений о конфликте скромно говорилось о «переменах, которые
обеспечат процветание и прогресс», и об «улучшении положения трудящихся»,
а не о назревающей «революции» или массовых социальных потрясениях9.
В течение всего 1974 г. в двух основных советских журналах, освещающих
проблемы Африки,— «Народы Азии и Африки» и «Азия и Африка сегодня» —
не вышло ни одной статьи, специально посвященной Эфиопии; ни в одной
из статей об Эфиопии, опубликованных в 1974 г. в газетах и популярных
журналах, не было выражено явного одобрения Временному военно­
административному комитету, свергнувшему в сентябре столь долго правившего
императора Хайле Селассие. Действительно, низложение Селассие удостоилось
лишь сдержанного сообщения в «Правде», озаглавленного: «Положение в
Эфиопии», в котором не говорилось даже о «симпатии» советского народа 10.

ЭФИОПИЯ И СОВЕТСКОЕ САМОСОЗНАНИЕ

139

В условиях общества, где журналистская осторожность особенно сильна, так
как неверное предсказание может повлечь за собою мрачные последствия,
отсутствие официальной позиции Советского правительства могло означать
как несогласие, так и осторожность.
Второй этап начался в середине 1976 г., вскоре после провозглашения
марксистско-ленинской «Программы национально-демократической революции»
в Эфиопии, и продолжался до конца 1978 г., охватив период, в течение
которого Советское правительство осуществило крупнейшие военные и эко­
номические «инвестиции» в Эфиопию. Изменение тона было резким, советские
публикации внезапно прекратили употреблять термин «Временный военно­
административный комитет» и повсеместно перешли на термин «Временный
военно-административный совет», что имело определенное символическое
значение. Советские источники начали признавать «социалистическую
ориентацию» Эфиопии и ее «революционно-демократический характер». Во
второй половине этого периода основное внимание было сосредоточено на
угрозах стабильности и успеху революции и в то же время мало говорилось
как о социальном прогрессе в Эфиопии, так и о деталях советской помощи.
Атаки на «реакционеров» и «империалистов» стали более частыми и яростными,
впервые были выдвинуты обвинения, направленные против США, хотя они
нередко высказывались косвенно, через цитирование эфиопских источников.
Советский Союз изображался как стойкий защитник эфиопской революции,
но не всегда как страна, некритически поддерживающая политику Эфиопии.
Переосмысление эфиопской политики и, следовательно, советской поддержки
режима Менгисту начинается в конце 70-х годов, еще до смерти Брежнева,
но в то время, когда уже строились предположения о том, кто и что придет
ему на смену. Хотя не все авторы и периодические издания сменили тон,
те, которые это сделали, проявили свое новое отношение главным образом
через некоторый отход от своих прежних ожиданий. Вместо постоянного
восхваления достижений революции или атак на контрреволюционеров, со­
ветские публикации заполнили предостережения и отречения. Большинство
авторов продолжали выражать симпатию к целям правительства Менгисту,
но показывали далее, как, несмотря на наилучшие намерения, война, голод,
реакция, а также непредвиденные социальные и экономические препятствия
встали на пути прогресса п. Более важно, что советские авторы разошлись
во взглядах на то, как правильно решить проблемы Эфиопии; некоторые из
них предполагали, что определенные элементы капитализма, такие, как
деколлективизация сельского хозяйства, более свободные рынки и цены,
расширение торговли и смягчение жестких правил для иностранных инвестиций,
необходимы для дальнейшего прогресса 12. Наряду с возросшей терпимостью
к неортодоксальным экономическим рецептам, проведением различий между
официальными точками зрения советского и эфиопского руководства, советские
материалы все меньше внимания уделяли отстаиванию и защите эфиопской
позиции 13. Особый акцент был сделан на бедности и «отсталости» Эфиопии;
при этом подразумевалось, что период социалистической ориентации не
устранил наследия феодализма. Таким образом, наиболее существенной чертой
третьего периода была не столько критика Эфиопии, сколько дистанцирование
от нее, попытка отделить Советский Союз и его политику от эфиопских
проблем.
Наконец, в 1988 г., когда гласность начала распространяться на внешне­
политическую сферу, советским авторам было впервые позволено прямо и
открыто поставить под сомнение легитимность правления Менгисту. Началось
быстрое признание ответственности СССР за то, что произошло (и что не
смогло произойти) в Эфиопии. Поворотный пункт отмечен публикацией двух
в значительной мере сходных статей Г. Крыловой в ноябре 1988 г. («Азия
и Африка сегодня») и в январе 1989 г. («Народы Азии и Африки»). Утверждая,
что земельная реформа дала малый эффект, что государственная монополия
на закупки сельскохозяйственных продуктов привела к дефициту продо­

140

ДИАНА Л. ОЛБАУМ

вольствия, что принудительное переселение крестьян в создаваемые укруп­
ненные поселения только обострило угрозу голода, что военное решение
этнических проблем Эфиопии разрушало экономику и принесло неисчислимые
страдания людям, что в стране не было демократии и имелась широкая
народная оппозиция режиму Менгисту, время которого, по мнению автора,
истекало, Г. Крылова прямо заключает: «В отсталых обществах... социалистиче­
ская модель нередко приобретает черты... „казарменного социализма". Это
мы видим на примере не только развивающихся, но и некоторых
социалистических стран, включая нашу собственную» 14.
Таким образом, определяющей чертой последней стадии явилось расширение
предмета обсуждения за счет включения прямой ответственности СССР за
беды Эфиопии и открытого сопоставления эфиопских проблем с советскими.
ТЕМАТИКА ПУБЛИКАЦИЙ

Представляется, что в официальных публикациях Эфиопия была представлена
трояко: во-первых, как отражение России и СССР, во-вторых, как подтвер­
ждение марксистско-ленинской теории; в-третьих, как «младший брат» Со­
ветского Союза. Каждый из этих трех аспектов может рассматриваться как
имеющий важные последствия для внутренней политики СССР.
ЭФИОПИЯ КАК ОТРАЖ ЕНИЕ СССР

Философ М. Т. Степанянц начала недавнюю статью о Северной Корее
следующим разъяснением своей задачи: «Мы пытаемся радикально преобра­
зовать мир Отечества через познание тОго, кто мы есть на самом деле, что
есть наше общество, его историческое прошлое... Этому процессу самоочищения
через самопознание не противоречат, а, напротив, могут быть полезны усилия,
позволяющие взглянуть на себя как бы „со стороны"... Небесполезно поэтому
внимательнее вглядеться в того и в тех, в ком, как в зеркале, пусть порой
и искажающем черты, можно увидеть себя» 15.
Хотя не все, возможно, сознательно разделяли намерение Степанянц, в
действительности советские авторы и политики «видели себя» в Эфиопии в
различных ипостасях. Прежде всего, они обратились к проблеме общности
исторического и революционного опыта двух стран. Специалист по Эфиопии
и радиожурналист Г. Гальперин так суммировал это: «Несмотря на все
различия между предреволюционной Эфиопией и предреволюционной Россией,
можно говорить и о некоторых элементах сходства. Это многонациональные
имперские структуры, опиравшиеся на великодержавные центры (великоросский, амхарский). Это особая острота национального вопроса, усугубляв­
шаяся в России и усугубляемая в Эфиопии пестротой национального состава
населения, многоукладностью и резкими региональными различиями хозяй­
ственного и культурного развития. Имеется и определенное сходство социаль­
но-экономических структур многих народов Африки (и Эфиопии, может быть,
в особенности) и народов национальных окраин царской России» 16.
Исторические параллели действительно охватывают некоторые определя­
ющие моменты российской и советской истории. Сравнивая императора Хайле
Селассие с царем Петром Великим, статья в «Литературной газете» описывает
«окно в Европу», которое открыл Хайле Селассие своей активной личной
дипломатией17. Корреспондент «Правды» в странах Африканского Рога
В. Коровиков сравнил безуспешную попытку государственного переворота,
предпринятую эфиопскими армейскими офицерами в декабре 1960 г., с
восстанием декабристов 1825 г. против царя Николая I 18. Г. Гальперин
заметил в 1978 г., что «развитие и характер событий в Эфиопии в той или
иной мере напоминают порой отдельные черты трех русских революций» 19.
Тремя годами позже, когда Эфиопию поразил страшный голод, он сравнил

ЭФИОПИЯ И СОВЕТСКОЕ САМОСОЗНАНИЕ

141

эфиопскую аграрную реформу 1975 г. с российской аграрной реформой20.
Метафорически Эфиопия была, таким образом, «реинкарнирована» как СССР
в миниатюре.
В дополнение к выявлению структурных параллелей в развитии Эфиопии
и России, советские публикации уделяли много внимания долгой традиции
дипломатических и культурных связей между двумя странами. На уровне
официальных отношений советские авторы часто упоминали военную помощь,
предоставленную Россией Менелику II в ходе итало-эфиопской войны 1895—
1896 гг., и установление дипломатических отношений с СССР в 1943 г.
Госпиталь, построенный в Эфиопии Русским Обществом Красного Креста в
начале столетия, расценивался как свидетельство симпатий России к эфиопско­
му народу, равно как и «принципиальная позиция» СССР в поддержку
Эфиопии, когда последняя была атакована и оккупирована Муссолини в
1935—1941 гг. Обращаясь к длительной истории общественных, культурных
и политических связей, советские авторы не только легитимизировали про­
должающиеся отношения, но и создавали чувство идентичности между народами
и правительствами обеих стран.
Советские официальные лица любят рассказывать (обычно перед африканскими
аудиториями) историю о Ганнибале. Уроженец Эфиопии (в действительности —
Эритреи), Ганнибал был «усыновлен» Петром Великим, сделал блистательную
военную карьеру и стал прапрадедом по материнской линии любимого русского
поэта Александра Пушкина. Подобный же эффект имели публикации мно­
гочисленных статей о путешествиях в Эфиопию русских (равно как украинских
и прочих) исследователей, миссионеров, этнографов, врачей, военных советников
и дипломатов с середины XIX до начала XX в.21
Хотя эти миссии были весьма различны — от изучения возможностей
колонизации Эфиопии до ботанических исследований,— одним из основных
факторов такого повышенного интереса мог быть тот, что «Россия смотрела
на эфиопов как на единоверцев» 22. Таким образом, связи выходили за рамки
официального уровня и переходили на уровень большой эмоциональной
комплементарности.
Другим чувством, которое испытывали советские чиновники и пропа­
гандисты, наблюдая свое отражение в Эфиопии, было самопроецирование на
эту страну или на ее описание. Конечно, здесь проходит тонкая грань между
признанием сходства и его навязыванием, между поиском себя и взглядом
на себя, и в советских публикациях это различие часто исчезало. Длинные
отступления относительно опыта СССР и принципов советской внешней
политики были частыми в дискуссиях об Эфиопии, Африке и «развивающемся
мире» в целом. Так, например, в своих статьях об Эфиопии Анатолий
Громыко, директор Института Африки АН СССР и сын тогдашнего министра
иностранных дел Андрея Громыко, постоянно восхвалял советскую внешнюю
политику: «Советский Союз неизменно выступает на стороне государств,
которые ведут борьбу против империалистического вмешательства и диктата...
Верный политике поддержки справедливой борьбы африканских народов,
Советский Союз решительно осудил попытки нарушить территориальную
целостность Эфиопии и... оказал ей помощь в отражении иностранной агрессии.
...Советский Союз был и остается последовательным сторонником установления
на Африканском Роге прочного мира и добрососедства между всеми распо­
ложенными там странами»23. Другими словами, статьи об Эфиопии или
советских отношениях с Эфиопией часто служили поводом для превознесения
«принципиальной позиции» Советского правительства. Конечно, это не было
необычным для советских публикаций, что, однако, не делало эту практику
менее значимой.
Опубликованные советские исследования о внешней политике Эфиопии
также обычно освещали проблемы, имеющие для самой Эфиопии несущест­
венное значение: поддержку Эфиопией советских инициатив по предотвращению
ядерной катастрофы и запрещению химического и другого оружия массового

142

ДИАНА Л. ОЛБАУМ

уничтожения, ее оппозицию по отношению к американскому вторжению в
Гренаду и Никарагуа, признание Народной Республики Кампучии и правитель­
ства Наджибуллы в Афганистане, осуждение «пекинских реакционеров» и
даже поддержку Хельсинского заключительного а к т а 24. Такие заявления
обычно рассматривались американскими авторами как свидетельство того,
что основными целями Советского правительства было получение эфиопской
поддержки внешней политики СССР; однако можно утверждать, что за всем
этим стоят более глубокие мотивы. Советские политики не ставили перед
Эфиопией задачу провозглашения поддержки советской позиции; они трубили
о ней сами, вероятно громче и для более широкой аудитории, нежели стал
бы или смог бы делать любой эфиоп. Писания о зарубежной поддержке
советской политики представляли, собой акт самоопределения и самоутверж­
дения, подчеркивая то, что советские официальные лица считали важнейшими
моральными и политическими принципами, которые отделяли Советское го­
сударство от всех других (или ставили его над ними).
Впрочем, при подчеркивании сходства для советских политиков сущест­
вовала опасность слишком далеко идущей идентификации с Эфиопией или
любой другой «развивающейся» страной. Несмотря на политическую и иде­
ологическую ценность страны социалистической ориентации для советской
политики эти страны могли в любое время повернуть к капитализму и
антисоветизму (как это сделали Сомали и Египет). И в качестве примера
для Эфиопии СССР предлагал не столько Россию, сколько республики Средней
Азии, такие, как Казахстан. Конечно, по мере ухудшения положения в
Эфиопии из-за голода и войны и превращения эфиопского марксизма-ленинизма
в нечто вроде источника затруднений и раздражения в эпоху гласности и
перестройки, появились все причины для подчеркивания различия между
двумя странами.
ПОДТВЕРЖ ДЕНИЕ ИДЕОЛОГИЧЕСКИХ ПРИНЦИПОВ

«Эфиопская революция,— писал Г. Гальперин в 1984 г.,— во многом еще
„целина44 для марксистских исследований» 25. Действительно, Эфиопия рас­
сматривалась как своего рода лаборатория революционного эксперимента:
пробная площадка для непреложных законов социализма, равно как и испы­
тательный полигон для неортодоксальных идей 26. В Эфиопии советские ученые
могли усматривать (и о ней могли писать) то, что не могли или не хотели
писать по отношению к социализму у себя дома. Конечно, это не ограничивалось
Эфиопией; подобным же образом рассматривалась значительная часть Африки
и «развивающегося мира». Но Эфиопия была уникальным случаем. По словам
Г. Гальперина, «среди африканских стран социалистической ориентации
Эфиопия занимает особое место по предпосылкам, условиям, характеру и
потенциалу революционных преобразований»27. Эфиопия не просто лучше
подходила для построения социализма, чем большинство африканских стран,
но и структурные параллели с СССР признавались многочисленными и
глубокими. Эфиопская революция не только давала ответ на общие философские
проблемы международных экономических процессов, но и могла быть интер­
претирована в прямой взаимосвязи с русской революцией. Чаще всего Эфиопия
рассматривалась как подтверждение марксистско-ленинских концепций. Но,
по мере постановки вопросов о социализме в Эфиопии, литература исполь­
зовалась как средство для проведения более широких дискуссий о социализме
в своей стране.
Научный интерес к Эфиопии сфокусировали на вопросе о том, при каких
обстоятельствах социалистическая революция может победить в стране с
низким уровнем развития капитализма,— на вопросе, который был центральным
для революции большевиков и ключевым для партийных идеологов в период

ЭФИОПИЯ И СОВЕТСКОЕ САМОСОЗНАНИЕ

143

перестройки. Как заметила Г. Крылова, «изучение развития национально-де­
мократической революции в Эфиопии очень важно для ответа на вопрос о
судьбах таких революций в принципе. Сможет ли национально-демократическая
революция в отсталой стране перерасти в социалистическую?...» 28.
Вся концепция «социалистической ориентации», примером которой служит
Эфиопия, представляется в действительности продолжением спора между
большевиками и меньшевиками, а позже между Троцким, Зиновьевым,
Сталиным и Бухариным: через какие стадии исторического процесса и при
каких условиях можно пройти ускоренными темпами. Позже, когда такие
вопросы считались решенными и не могли более быть открыто поставленными
применительно к советской истории, «развивающийся мир» стал чем-то вроде
суррогата, на примере которого возможность «проскочить» через капитализм
могла быть вновь обсуждена в самых различных вариантах.
Преподнесение африканских событий как «доказательств» различных
марксистско-ленинских постулатов часто было совершенно явным. Эфиопия,
согласно взгляду известного партийного идеолога Р. Ульяновского, проде­
монстрировала «практически графическое соответствие марксистско-ленинскому пониманию национально-демократического государства» 29 .
Как объяснял Ан. Громыко, «сама историческая практика стран на мно­
гочисленных примерах полностью подтвердила правоту, научную достоверность,
истинность положений по национально-колониальному вопросу, выдвинутых
К. Марксом, Ф. Энгельсом, В. И. Лениным и развитых современным меж­
дународным коммунистическим движением» 30.
Одной из основных задач советских ученых, писал Громыко, было дока­
зательство неверности утверждения, что научный социализм неприменим к
Африке, поскольку он был выработан как теория, основывающаяся на опыте
европейских стран31. Ранее он утверждал, что «теория и практика научного
социализма представляет... как в высшей степени беспочвенное утверждение
о том, что низкий уровень развития производительных сил в Африке исключает
возможность перехода к социализму» 32.
Короче говоря, литература о революционном движении в Африке исполь­
зовалась для подтверждения правильности советской экономической политики,
как внешней, так и внутренней, и возможности ускорить переход от полу­
феодального общества к социализму.
Через широкую дискуссию о «социалистической ориентации» (от того, что
она собой представляет, до того, когда и при каких условиях она возможна)
советские ученые могли поставить под вопрос научно-теоретическую
легитимность Советского государства33.
В Африке, писал советский журналист и, позже, дипломат Б. Асоян, «мы
увидели, что надежды волевым усилием... перескочить через фазы развития —
не более чем утопия» 34. В. И. Максименко, научный сотрудник Института
востоковедения, утверждал, что возможность «сокращенного» пути развития,
описанного Марксом, требует условий, которых не было в России в 1917 г.
и нет нигде в современном мире, и что, таким образом, путь этот обречен
с самого начала35. Скептицизм в отношении потенциала социалистического
развития докапиталистических обществ открывал возможности для критики
пути экономического развития Советского Союза. Несмотря на усилия
В. И. Ленина продемонстрировать распространение буржуазных норм и институ­
тов в «Развитии капитализма в России» и на утверждения его последователей
о достаточности нэпа в 1920-е годы, Россия никогда не переживала период
полномасштабного развитого капитализма; таким образом, ее отличие от
стран типа Эфиопии может пониматься как вопрос о степени, а не сущности
различий. Если для развивающегося мира в целом и в частности для
полуфеодальной, полукапиталистической Эфиопии невозможно «перескочить»,
то каким образом это было возможно для России? Проведение таких различий,
не обижая и не отталкивая так называемые «социалистические» и «марксистско-

144

ДИАНА Л. ОЛБАУМ

ленинские» режимы в Африке и Азии, было трудным, но нужным заданием
для советских идеологов.
С.
Эджингтон в своем исследовании советских работ по проблеме
социалистической ориентации делает вывод, что модель социалистической
ориентации «предназначена для защиты первостепенных политических цен­
ностей, как они понимаются в Советском Союзе» 36. Это было, иными словами,
формулой, необходимой для политического самоопределения Советского го­
сударства. В действительности социалистическая ориентация означала, что
весь мир может быть разделен на два лагеря: капиталистических или
капиталистически ориентированных государств и социалистических или
социалистически ориентированных. Нет промежуточной или альтернативной
ступени, нет третьего пути. Теория «социалистической ориентации» позволяла
советским политикам идентифицироваться с «прогрессивным» развитием во
всем мире, стоять во главе этого процесса, не поднимая «отсталые» общества
до своего собственного уровня, который они называли «развитым социализмом».
Посредством установления союза между развитыми социалистическими стра­
нами и «Востоком», как Ленин называл Африку и Азию, концепция
социалистической ориентации продлевала существование ленинской теории
империализма в мире, где описанные Лениным империализм и колониализм
уже не существовали. Наконец, эта концепция позволяла отложить в долгий
ящик рассмотрение сомнений и рационализировать изменения. Концепция
социалистической ориентации, по словам Б. Чайковского, была «попыткой,
и не слишком успешной, теоретически и практически освоить спонтанные
события в третьем мире и втиснуть их в жесткую советскую формулу
развития» 37. В странах, где по словам Э. Шеварднадзе, «реальность... оказалась
сложнее принятых формул» 38, социалистическая ориентация свидетельствовала
о том, что советская теория рациональна, а советская система желательна,
равно как и неизбежна.
ЭФИОПИЯ КАК «МЛАДШИЙ БРАТ»

Концепция социалистической ориентации и классификация Эфиопии как
развивающейся страны позволяли двумя способами поставить СССР над
Эфиопией и впереди нее. Во-первых, отрицая полную «социалистичность»
Эфиопии, теория описывала эту страну как желающую стать, но еще не
готовую к тому, чтобы стать тем, чем уже был СССР. Во-вторых, рассматривая
Эфиопию (и другие «развивающиеся» страны) как часть глобального процесса,
в котором социализм «победит» капитализм, модель социалистической
ориентации отрицала самостоятельную значимость внутренних изменений в
Эфиопии, подчиняя их революции, возглавляемой КПСС. Страны социалистиче­
ской ориентации, так или иначе, рассматривались как инструменты социализма,
винтики в механизме мирового исторического прогресса.
Результатом такого взгляда явилось то, что дискуссия носила во многих
отношениях патронизирующий и «ориенталистский» (в смысле, вкладываемом
в это слово Э. Саидом39) характер. Согласно Э. Саиду, ориентализм может
быть определен как «западный стиль доминировать, перестраивать, подчинять
себе Восток» 40. Это форма «культурной гегемонии», «определенная воля или
намерение понимать, а в некоторых случаях контролировать, манипулировать,
даже инкорпорировать то, что является определенно иным ( или альтернативным
и новым) миром...» 41. В стремлении оценить советские достижения публикации
изображали СССР как «большого брата», ролевую модель для развивающегося
мира, источник всех научных знаний о социалистической практике, спонсора
всех изменений и цель всех устремлений, гаранта каждого успеха, достигнутого
африканцами, и оправдание их борьбы (если не самого их существования).
По словам Ан. Громыко, «социалистическая ориентация в Африке — продол­
жение дела Великого Октября в специфических условиях африканских стран

ЭФИОПИЯ И СОВЕТСКОЕ САМОСОЗНАНИЕ

145

и в этих условиях она выполняет высокую миссию подготовки победы для
научного социализма...» 42.
Советские официальные лица предлагали «богатый опыт» своей страны в
качестве ключа для решения практически любой африканской проблемы и
поздравляли себя за то, что обеспечили неоценимую помощь, без которой
африканцы никогда бы не преодолели многочисленные препятствия на пути
прогресса. «Без интернационалистской политики Советского Союза, без его
примера и поддержки освободившиеся страны не смогли бы преодолеть то
уже немалое расстояние, которое отделяет их от вчерашнего колониального
и угнетенного положения»,— писал в «Правде» журналист-международник
К. Брутенц, добавляя, что «отношения с Советским Союзом послужили для
освободившихся стран своего рода лабораторией, где они „учились41 само­
стоятельности и навыкам равноправного ведения дел в международных отно­
шениях» 43.
Другим ориенталистским элементом публикаций было присвоение права
думать, говорить и действовать за африканцев. С помощью языка, хорошо
подходящего для использования пассивных конструкций, официальные рамки
публикаций часто превращали африканские страны в пассивные и инертные,
ведомые другими. Тогда как Советы изображались архитекторами новой
социальной и экономической действительности, африканцы часто представ­
лялись жертвами своего природного и политического окружения. Например,
когда Сомали вторглось в Эфиопию в 1977 г. (действие, которое Советы
официально осудили, и оказали военную помощь Эфиопии), злодеями были
изображены не сомалийские лидеры или сомалийские националисты, а
американские империалисты, которые вынудили сомалийцев стать их неволь­
ными сообщниками. (Конечно, поскольку Сомали в то время было советским
союзником, это был также способ отвести обвинение от СССР.) Точно так
же политический комментатор В. Кудрявцев выступил с обвинением, что
«империалисты США планируют расчленить и тем самым обескровить рево­
люционную Эфиопию, в то же время обессилить прогрессивное Сомали,
добиться этого, насколько возможно, руками самого Сомали» 44. Африканцев
не хвалили и не ругали за их действия, за ними, таким образом, не
признавалась возможность независимых намерений и действий.
Присвоение права говорить от имени африканцев включало также властное
формулирование точек зрения их собственных правительств и уверение
советских читателей в благодарности африканцев за советскую помощь. Во
фразах наподобие цитируемой ниже термин «эфиопский народ» использовался
как эвфемизм для обозначения советского аппарата и не имел отношения
к опросам общественного мнения или другим формам народного самовыражения
в Эфиопии: «Интенсивная перестройка экономической жизни позитивно
оценивается эфиопским народом. Он надеется, что практическое воплощение
новой экономической политики поможет провести радикальные общественные
реформы в стране» 45.
В советских газетах и популярных изданиях было принято выказывать
восхищение и уважение африканцев к советскому народу46. Более того,
говорилось, что африканцы с восхищением смотрят на все советское. Б. Ган,
специальный корреспондент АПН, уверял читателей армянской газеты: «Мечтая
о новой Эфиопии, о социализме и революции, народ этой страны обращает
свой взор на первое в мире социалистическое государство — Советский Союз...
Их интересовало буквально все — и образ жизни советских людей, и их
стремления, взгляды и помыслы, труды В. И. Ленина и документы XXV
съезда КПСС, советская экономика, наука и культура» 47.
И Ан. Громыко говорил об «огромном интересе, который повсюду в
Эфиопии проявляется к трудам классиков марксизма-ленинизма, работам по
теории социализма, опыту социалистического строительства в СССР».
«Особенно большой интерес»,— писал он,— вызвало «опубликование книг

146

ДИАНА Л. ОЛБАУМ

JI. И. Брежнева „Малая земля“, „Возрождение44 и „Целина44, выпущенных
на амхарском языке массовым тиражом» 48.
Возможно, наиболее разоблачительно признание Б. Асояна в том, что
африканцы, описанные или цитируемые в советских статьях, были зачастую
вымышленными и использовались исключительно для благодарности советскому
читателю и восхваления советской политики49.
Эти формы ориентализма, которые частично проистекали из противо­
речивости мнений о восточном культурном наследии самой России, преу­
величивались постоянным подчеркиванием «отсталости». Практически каждая
статья об Эфиопии содержала строку или абзац, говорящие о ее бедности.
«Эфиопия оказалась одной из самых экономически отсталых стран как в
Африке, так и во всем мире»,— отмечал В. Коровиков, корреспондент «Правды»
в Аддис-Абебе в первые годы революции 50. «Социально-экономическое поло­
жение Эфиопии, как и большинства развивающихся государств, характеризуется
низким уровнем жизни населения, архаичной системой землепользования,
слабостью национальной промышленности, трудностями накопления ресурсов»,—
поясняли С. Горина и В. Виганд на десятом году эфиопской революции51. «Как
же случилось,— риторически вопрошали О. Долгова и Е. Шерр,— что древняя
африканская страна, одна из наиболее отсталых в политическом и социаль­
но-экономическом плане, страна, где сохранялись самые архаичные общест­
венные отношения, самые ретроградные пережитки прошлого, встала на путь
социалистической ориентации, использует марксистско-ленинскую теорию?» 52
Следует отметить, что это подчеркивание отсталости могло невольно
ставить под сомнение советскую политику, которая не привела к заметному
улучшению положения в Эфиопии, равно как и марксистско-ленинскую
теорию, которая обвиняла в африканских проблемах империализм и ко­
лониализм, тогда как Эфиопия никогда не была колонией.
Этот ярлык «отсталости» ставил Африку в более низкое в культурном и
экономическом отношении положение по сравнению с СССР и, таким образом,
согласно мнению американского ученого А. Блейкли, склонял советских людей
«более к жалости, нежели к уважению, по отношению к их африканским
братьям и сестрам»53. Действительно, язык, используемый в официальных
докладах для характеристики взаимоотношений между эфиопским и советским
правительствами, делал эту иерархию очевидной: советский народ «наблюдает
с симпатией за усилиями эфиопского народа по социальному обновлению
своей страны и устранению экономической и культурной отсталости, унас­
ледованной от прежнего режима» 54. В сочетании с отрицанием дееспособности
африканцев этот язык не способствовал тому, чтобы советские люди видели
в африканцах себе равных: они ставились в положение сторонних наблюдателей,
которые могут лишь покачать головой и вывернуть из жалости свои карманы.
Советские рассуждения об Эфиопии были, однако, не просто снисходитель­
ными и ориенталистскими. «Отношение к африканцам,— объяснял за­
меститель директора Института Африки РАН (в настоящее время —
директор) А. Васильев,— является сложной смесью официальных лозунгов,
воспринятых с детства („братья по оружию, угнетенные колониализмом44,
„нашедшие свободу44, что подразумевает — «младшие братья, защищенные
нами»), и бытового или доморощенного расизма ( „они только что спустились
с деревьев44)» 55. Такого рода расизм проявлялся в характеристике африканцев
как безымянных, безликих, пассивных, некультурных и нецивилизованных,
примитивных людей; в связывании их со своим природным окружением,
которое представлялось преувеличенно экзотическим; в сосредоточении
африканистики прежде всего на таких предметах, как этнография, лингвистика,
антропология и география, а не на дисциплинах, подходящих для «развитых»
обществ: литературе, истории, экономике, внутренней политике56. Б. Асоян
так суммировал задачу, поставленную перед советскими журналистами:
«...посадить „стальную серебристую птицу44 где-нибудь в самом пекле, смешать
одну часть экзотики с двумя частями „борьбы против империализма44, под­

ЭФИОПИЯ И СОВЕТСКОЕ САМОСОЗНАНИЕ

147

верстать теплые слова подлинного, а чаще вымышленного африканца о
странах социализма — и материал готов» 57.
К сожалению, «новое политическое мышление» не устранило старых форм
расизма. Так, советские авторы стали постоянно употреблять термин «третий
мир» (и не в критических ссылках на западные труды), и, хотя термин
обычно давался в кавычках, эти кавычки быстро утратили свою значимость
и воздействие. Готовность употреблять этот термин была своего рода шагом
назад, поскольку он заменил более узкие категории, основывающиеся на
исторических и политико-экономических характеристиках (таких, как «рево­
люционные демократии», «страны капиталистической ориентации», «осво­
бодившиеся страны»), и, таким образом, распространил широкие обобщения
еще дальше. Сейчас в моде геополитический анализ, содержащий во многом
те же недостатки и предвзятости, что и в С Ш А 58. Анализируя будущее
международных отношений, российские авторы утверждают, что «третий мир»
либо является бессильным и малозначимым, либо представляет угрозу их
стране и международной стабильности или и то и другое. Таким образом,
в последние годы «третий мир» превратился из незаменимого орудия в борьбе
против империализма в некую обузу в лучшем случае и в смертельную
опасность — в худшем; при этом вовсе не очевидно, что новый взгляд менее
спорен.
В целом, идентифицируя СССР с Эфиопией, используя Эфиопию для
подтверждения советской идеологии и одновременно изображая СССР как
высшее по отношению к Эфиопии, такие рассуждения выявили ряд противо­
речий, которые не могли быть решены в рамках этих рассуждений. Партийные
идеологи
и
государственные
чиновники
обосновывали
легитимность
марксистско-ленинской теории ее универсальной применимостью и научной
истинностью, но затем ставили под сомнение ее значимость для Эфиопии.
Они гордились тем, что СССР был моделью для Эфиопии, но затем искали
изъяны в системе, построенной в Эфиопии. Они изображали СССР как
защитника и спасителя Эфиопии, а затем давали понять, что сами не
способны защитить Эфиопию от войны, голода и засухи. Если бы советские
политики просто игнорировали то, что они видели в Эфиопии, они были бы
виновны в том же самом ориентализме, но могли бы избежать ответственности
за последствия. Если бы советские аналитики никогда не описывали Эфиопию
с разочарованием, противоречия могли бы быть не столь очевидными. Вместо
этого советские политики предпочли в значительной мере привнести свою
собственную легитимность в изображение эфиопской революции, так что
стало невозможным критиковать или отвергать Эфиопию, не ставя под
сомнение собственную систему. Они сделали это, но, как и в вопросе о
курице и яйце, нельзя сказать, что появилось раньше. Две стороны одной
ипостаси оказались неразделимы.
ЗАКЛЮ ЧЕНИЕ

Советские рассуждения об Эфиопии не шли в политическом вакууме. Не
были они и драмой, разыгранной лишь для иностранных обозревателей. В
эпоху, когда политическое диссидентство, экономический развал и национализм
этнических меньшинств начали разъедать фундамент Советского государства,
в рассуждениях об Эфиопии СССР изображался как добровольный союз
народов, который, сбрасывая оковы национализма, эгоизма и алчности, обра­
зовался для построения процветающего, демократического и эгалитарного
общества, служащего моделью и маяком для всего мира. Советское государство,
возглавляемое КПСС, представлялось не только большим братом, но и отцом:
вождем и вожатым, хозяином, защитником и покровителем, стражем, учителем,
арбитром, судьей, гарантом порядка, источником знания и авторитета и
держателем власти. Пропагандируемая через газеты, телевидение, радио,

148

ДИАНА Л. ОЛБАУМ

книги и журналы, эта картина представляла собой одну из основ (хотя и
слабую) легитимности государства, где доминировала коммунистическая партия.
В литературе об Эфиопии провозглашались четыре взаимосвязанные пре­
тензии на природу и характер Советского государства, призванные подкрепить
эту картину. Во-первых, само провозглашение того, что СССР находится в
авангарде истории, возглавляя путь в будущее и служа также главным
двигателем социального прогресса и центром революционных изменений. До
тех пор, пока КПСС изображалась «героем», стоящим над всеми прочими
или впереди них, ее власть не могла быть поставлена под вопрос.
Ориенталистские представления об Эфиопии были внутренне связаны с
доминирующей ролью КПСС в стране (и прямо ей пропорциональны).
Во-вторых, имела место претензия, что СССР обладает суммой научных
знаний о функционировании человеческого общества, из которых могут быть
выведены не только логические объяснения всех наблюдаемых явлений, но
и «верная» политика в настоящем и будущем. Способность определить, что
должна сделать Эфиопия для быстрой модернизации и не пострадать при
этом от неравенства и несправедливости капитализма, предполагает ана­
логичную способность применительно к внутренним делам СССР. Любое
признание в том, что марксистско-ленинская теория неполна, неадекватна
или неприменима к проблемам Эфиопии, подрывало бы (а так оно и было)
идеологию, на научной истинности которой основывался авторитет ком­
мунистической партии.
Третья претензия носила эмпирический характер; она основывалась на
способности показать, как СССР служил моделью и примером всему остальному
миру, воплощением научных истин, провозглашенных марксизмом-ленинизмом.
Если бы советские граждане твердо знали, что советская система не только
научно обоснована, но и субъективно предпочтительнее, они могли спокойно
пребывать в уверенности, что их система — это как раз то, чего все стремятся
достигнуть. По тем же самым причинам, по которым американцы находят
свою страну не такой плохой, как на этом некоторые настаивают, поскольку
столь многие хотят иммигрировать в Америку, советские граждане, которые
не могут «голосовать ногами», могут утешаться тем, что другие выбирают
для себя советскую систему.
Наконец, литература по Эфиопии выдвинула моральную претензию, что
Советское государство руководствовалось в своих действиях приверженностью
к защите слабых, обнищавших, эксплуатируемых и угнетенных масс в мире,
отражая таким образом роль КПСС внутри страны. Советская политика была
не только Истинной, но и Правильной. Отсюда — изображение угроз для
выживания и процветания Эфиопии, поношения врагов эфиопской революции
и в целом манихейский взгляд на конфликт в регионе. Все это вносило
свою лепту в мессианскую и своего рода религиозную направленность советской
идеологии. Становиться в оппозицию этой политике означало не просто не
соглашаться в вопросах тактики, но отвергать весь моральный кодекс, и, в
метафорическом смысле, совершать отцеубийство.
Воздействие этих аргументов на прошлое и будущее российско-эфиопских
отношений глубоко. Во-первых, узкие рамки официально санкционированной
дискуссии не дали возможности серьезного и открытого научного исследования
эфиопской политики. Хотя отчасти верно, что можно реально «знать» только
свой собственный опыт, та степень, в которой советское самосознание было
внесено в официальные рассуждения об Эфиопии, сделала обмен знаниями
практически невозможным. Во-вторых, вне зависимости от действительных
причин советского вмешательства в дела Эфиопии, политика стала столь
тесно связана с советским самосознанием, что вызов одному автоматически
превращался в вызов другому.
Эти рассуждения в значительной мере подрывали свою собственную основу,
позволив изображать Эфиопию не как подтверждение марксистско-ленинских
принципов, а как их отрицание. Это не означает, что советские наблюдатели

ЭФИОПИЯ И СОВЕТСКОЕ САМОСОЗНАНИЕ

149

были вынуждены считаться с эфиопской действительностью, равно как не
предполагает, что народ не в состоянии верить во взаимоисключающие друг
друга и несовместимые одна с другой идеи. Напротив, советские обозреватели
видели в Эфиопии в значительной мере то, что хотели видеть, ожидали
увидеть. Однако специфическое сочетание идентификации с Эфиопией и
дифференциации от нее побуждало к пересмотру тех границ, в которых
выковывалась собственная идентичность. Наконец, взаимосвязь между со­
ветским самосознанием и интересами СССР в Эфиопии свидетельствует, что
советская политика была обусловлена не только геополитическими или иде­
ологическими соображениями, но и требованиями внутренней легитимации
режима. Конечно, советско-эфиопское сотрудничество могло бы развиваться
без представления его в качестве свидетельства триумфа социализма, и в
то же время вопрос о том, каким объективным стратегическим или эко­
номическим интересам Советского Союза служило это сотрудничество, остается
спорным.
Сейчас,
когда
старое,
советское
самосознание
последовательно
дискредитируется, должна быть создана новая основа для российской внешней
политики в странах Африканского Рога, если Россия может или желает
поддерживать более чем формальное дипломатическое присутствие в этом
регионе. Учитывая то, что основными сферами российской дипломатии ста­
новятся проблемы русского меньшинства в бывших советских республиках,
а также развитие новых отношений с Европой и индустриальным Западом,
Африка сегодня как никогда далека от российского общественного сознания.
Однако странный альянс идеологических консерваторов, желающих сохранить
связи с «прогрессивными» режимами, и прагматиков, признающих, что есть
серьезные экономические ограничения для равноправных взаимоотношений с
Западом, стимулирует сохранение отношений России с «развивающимися»
странами. Это, возможно, новейшее проявление западническо-славянофильского
спора, ныне ведущегося с позиций того, должна ли Россия рассматривать
себя как часть Запада или как часть Юга. В конечном счете будущее
российской политики по отношению к Эфиопии определится не политикой
США и не российскими «объективными» геополитическими интересами в
странах Африканского Рога, но формированием нового, российского самосоз­
нания и исторической памятью эфиопов.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 А. К орт у нов. Внешняя политика. Продолжение дискуссии.— Коммунист. 1990, № 12,
с. 112. См. также: A. Izyumov, A. Kortunov. The Soviet Union in a Changing World.— International
Affairs. 1988, № 8, August, p. 46—56.
2 Это отмечает П. Хенце в своей статье (см.: P. Henze. «Glasnost» about Building Socialism
in Ethiopia.— Radio Liberty Report on the USSR. Vol. 1, 1989, № 41, p. 19—22). См. также: G.
Rozman. A Mirror for Socialism: Soviet Criticisms of China. Princeton, 1985. Розман приводит подобные
аргументы в отношении советской литературы по Китаю.
3 Следует отметить, что эфиопские горцы обычно считают себя народом семитского происхож­
дения, в отличие от своих «черных» африканских соседей. По утверждению советского специалиста
по Эфиопии М. В. Райт, «эфиопская раса занимает промежуточное место между экваториальной
(или австрало-негроидной) и европеоидной ( или евразийской) большими расами». Цит. по: Г. JI.
Гальперин. Эфиопия: население, ресурсы, хозяйство. М., 1978, с. 55.
4 A. Norton. Reflections on Political Identity. Baltimore, 1988, p. 54.
5 Вот некоторые основные примеры: D. Е. Albright ( ed.). Communism in Africa. Bloomington,
1980; T. J. Farer. War Clouds on the Horn of Africa: The Widening Storm. N. Y., 1979; P. B.
Henze. Getting a Grip on the Horn: The Emergence of the Soviet Presence and Future Prospects.—
W. Laqueur (ed.). The Pattern of Soviet Conduct in the Third World. N. Y., 1983; S. T. Hosmer,
T. W. Wei e- Soviet Policy and Practice toward Third World Conflicts. Lexington, 1983; R. E. Kanet
(ed.). The Soviet Union, Eastern Europe and the Third World. Cambridge, 1987; E. A. Kolodziej,
R. E. K anet ( eds.). The Limits of Soviet Power in the Developing World. Baltimore, 1989; A. Korbonski,
F. Fukuyama (eds.). The Soviet Union and the Third World: The Last Three Decades. Ithaca, 1987;
D. A. Korn. Ethiopia, the United States and the Soviet Union. Carbondale, 1986; R. C. Nation,

150

ДИАНА Л. ОЛБАУМ

М. V. Kauppi. The Soviet Impact in Africa. Lexington, 1984; M. D. Shulman (ed.). East-W est Tensions

in the Third World. N. Y., 1985.
6 См., например: E. Keller, D. Rothchild ( eds.). Afro-Marxist Regimes: Ideology and Public Policy.
Boulder, 1987; Z. Laidi. (ed.). The Third World and the Soviet Union. L., 1988; D. and M. Ottaway.
Afrocommunism. N. Y., 1986; C. G. Rosberg, Т. M. Callaghy (eds.). Socialism in Sub-Saharan Africa:
A New Assessment. Berkeley, 1979.
7 S. Bialer (ed.). The Domestic Context of Soviet Foreign Policy. Boulder, 1981; C. K eeble( ed.).
The Soviet State: Domestic Roots of Soviet Foreign Policy. Boulder, 1985; R. Rem nek (ed.). Social
Scientists and Policy Making in the USSR. N. Y., 1977; /. Valenta, W. C. P otter (eds.). Soviet
Dicisionmaking for National Security. L., 1984.
8 S. Bialer. The Soviet Paradox: External Expansion, Internal Decline. N. Y., 1987; D. Holloway.
Gorbachev’s New Thinking.— Foreign Affairs. Vol. 68, 1988/89, № 1, p. 66—81; E. K. Valkenier.
Revolutionary Change in the Third World: Recent Soviet Assessments.— World Politics. Vol. 38, 1986,
№ 3, p. 415—434; P. Zwick. New Thinking and New Foreign Policy under Gorbachev.— P. S.: Political
Science and Politics. Vol. 22, 1989, № 2, p. 215—224.
9 См., например: Б. Пиляцкий. Трудный март Эфиопии.— Известия. 13.III.1974.
10 Положение в Эфиопии.—Правда. 13.IX.1974.
11 Один из лучших примеров: В. Е. Толстых. Аграрная политика революционной Эфиопии.—
Народы Азии и Африки. 1980, № 5, с. 24—31.
12 См.: С. Сергеев. Становление новой Эфиопии.— Международная жизнь. 1979, № 4, с. 20;
К. Брутенц. Советский Союз и освободившиеся страны.— Правда. 2.II.1982; Р. В. H enze. Ethiopia:
Crisis of a Marxist Economy. Analysis and Text of a Soviet Report.— RAND Report R-3677-USDP.
Santa Monica, April 1989.
13 См., например: Современные проблемы и внешняя политика Эфиопии. Под ред. А. А.
Громыко. М., 1982, с. 35, 159. Более острая критика (см., например: В. П ауков, Г. Поляков.
Теория и практика кооперации.— Азия и Африка сегодня. 1986, № 12, с. 17) иногда появлялась,
но не всегда без последствий для авторов и издателей.
14 Г. Крылова. Открытые вопросы революции.— Азия и Африка сегодня. 1988, № 11, с. 19.
15 М. Т. Степанянц. «Кривые зеркала» социализма.— Народы Азии и Африки. 1990, № 4,
с. 80. Автор в кратком послесловии посетовала на то, что «ворота гласности отворились для
этого материала с опозданием на полтора года».
16 Г. Гальперин.Эфиопия: некоторые аспекты национального вопроса.— Азия и Африка
сегодня. 1979, № 8, с. 25.
17 Н. Хохлов. Эфиопия: от библейских времен до наших дней.— Литературная газета. 2.Х.1974,
с. 9.
18 В.И. Коровиков. Эфиопия. М., 1981, с. 67. Сами эфиопы ранее сделали такое сравнение.
19 Г. Гальперин. Революция в Эфиопии: особенности развития.— Азия и Африка сегодня.
1978 № 3, с. 9.
Г. Гальперин. Аграрная революция в Эфиопии.— Азия и Африка сегодня. 1981, № 8, с. 26.
21 См.: Д. А. М акеев. Советско-эфиопские отношения в 20—30-е годы.— Народы Азии и
Африки. 1975, № 5, с. 139— 144; Ан. А. Громыко. Советско-эфиопские связи.— Там же. 1980,
№ 1, с. 3— 13; А. А. Ханов. Некоторые моменты из истории Африканского Рога на рубеже XIX
и XX вв.— Эфиопские исследования: история, культура. М., 1981, с. 59—74; Ю. М. Кобищанов.
Политическая жизнь Эфиопии в 1907— 1910 гг.— Эфиопские исследования..., с. 75— 132; М. Л.
Вольпе. Африканские путешествия Николая Степановича Гумилева.— Народы Азии и Африки.
1989, № 1, с. 98—109. Следует заметить, что даже эти статьи были сильно политизированы,
преуменьшая колониальные устремления России в Африке.
22 М. Л. Вольпе. Указ. соч., с. 102.
23 Ан. А. Громыко. Указ. соч., с. 10.
24 В. М асленников, Е. Степанова. Курсом мира и сотрудничества.— Азия и Африка сегодня.
1984, № 9, с. 27; V. Sharayev. Milestone in Ethiopian History.— International Affairs. 1984, № 10,
p. 37- Современные проблемы и внешняя политика Эфиопии, с. 96.
2 Г. Л. Гальперин. Эфиопская революция: некоторые вопросы теории и практики.— Вопросы
истории КПСС. 1984, № 9, с. 136.
6 Более подробно об опробовании неортодоксальных идей в литературе по «развивающимся»
странам см.: Z. A. Sochor. NEP Rediscovered, Current Soviet Interest in Alternative Strategies of
Development.— Soviet Union/Union Sovietique. 1982, No. 9, pt 2, p. 189—211.
27 Г. Л. Гальперин. Эфиопия: революция и деревня. М., 1985, с. 3.
28 Г. А. Крылова. Национально-демократическая революция в свете нового политического
мышления (на примере Эфиопии).— Народы Азии и Африки. 1989, № 1, с. 43.
29 Цит. по: Г. Л. Гальперин. Эфиопия: революция и деревня, с. 12.
30 Анатолий Громыко. Африка: прогресс, трудности, перспективы. М., 1981, с. 15.
31 Там же, с. 14.
32 Anatoly Gromyko. Socialist Orientation in Africa.— International Affairs. 1979, No. 9, p. 103.
33 В качестве примера см.: Р. Н. Андреасян. Противоречия и критерии некапиталистического
развития.— Народы Азии и Африки. 1974, № 2, с. 38—49; Социалистическая ориентация: проблемы
и перспективы.— Азия и Африка сегодня. 1976, № 1, с. 2— 18; В. Я. Кацман, В. В. П авлова.

ЭФИОПИЯ И СОВЕТСКОЕ САМОСОЗНАНИЕ

151

Тенденция развития стран социалистической ориентации в Африке.— Народы Азии и Африки.
1976, № 4, с. 214—217; В. Я.
Кацман, О. Л. Н иколаева. Процессы некапиталистического
развития стран Африки.— Народы Азии и Африки. 1977, № 5, с. 172—175; Anatoly Gromyko.
Socialist Orientation in Africa. В. И. Максименко также перечисляет ряд ключевых статей, вновь
открывающих дискуссию в 1987— 1988 гг., в примечаниях к своей статье (см.: В. И. Максименко.
Социалистическая ориентация: перестройка представлений.— Мировая экономика и международные
отношения(далее — МЭиМО). 1989, № 2, с. 92— 103).
34 Б. Асоян. От иллюзии к реализму.— Азия и Африка сегодня. 1989, № 5, с. 4.
35 В. И. М аксименко. Указ.соч., с. 93— 103.
36 S. W.Edgington. The State of Socialist Orientation: A Soviet Model for Political Development.—
Soviet Union/Union Sovietique. 1981, No. 8, pt 2, p. 250.
37 B. Szajkowski. Ethiopia: A Weakening Soviet Connection?— World Today. Vol. 45, 1989,
No. 8—9, p. 154.
38 Путешествие к югу от Сахары.— Известия. 18.III.1990.
39 Е. W. Said. Orientalism. N. Y., 1979.
40 Ibid., p. 3.
41 Ibid., p. 7, 12.
42 Анат олий Громыко. Африка, прогресс, трудности, перспективы, с. 78.
43 К. Брутенц. Указ. соч.
44 В. К удрявцев. Стратегия колониалистов.— Известия. 2.V III.1977.
45 V. Shmarov. Reform in Ethiopia.— New Times. 1975, p. 22.
46 Б. Асоян. Африка: не так уж и далеко.— Литературная газета. 7.Х.1987, с. 14.
47 Б.
Ган. Эфиопия борется за новую жизнь.— Коммунист. Ереван, 23.V II.1976.
48 Ан. А. Громыко. Советско-эфиопские связи, с. 12.
49 Б. Асоян. Африка: не так уж и далеко, с. 14.
50 В. Коровиков. Обновление древней страны.— Правда. 19.11.1975.
51 С. Горина, В. Виганд. Экономика и приоритеты развития.— Азия и Африка сегодня. 1984,
№ 9^ с. 24.
О. Д олгова, Е. Шерр. От монархии — к народно-демократической республике.— Азия и
Африка сегодня. 1984, № 9, с. 21.
53 A. Blakely. Russia and the Negro: Blacks in Russian History and Thought. Washington, 1986,
p. 141.
54 Совместное советско-эфиопское коммюнике.— Правда. 14.VI. 1976.
55 А. Васильев. Почему нам нужна Африка? — Известия. 6.II. 1990, с. 5.
56 Здесь следует отметить, что режим Менгисту отчасти сам виноват в таких характеристиках,
поскольку эфиопские официальные лица постоянно возражали против того, чтобы их оппоненты
и соперники назывались в советской прессе. Далее, иной дисциплинарный уклон советских
исследований Африки, по сравнению с европейскими и американскими африканистскими трудами
или советскими исследованиями по Европе и Америке, может быть частично объяснен желанием
многих советских ученых избежать вторжения в высокополитизированные сферы.
57 Б. Асоян. Африка: не так уж и далеко, с. 14.
58 Два примера: В. П. М ихайлов. Африканский Рог: проблемы и перспективы.— МЭиМО.
1990, № 6, с. 91-—99; I. M alashenko. Russia: The E arth’s H eartland.— International Affairs. 1990,
№ 7, p. 46—54. И. Малашенко, однако, стремится преодолеть рамки геополитики с тем, чтобы
доказать несовершенство этого метода анализа.

ВОСТОК 1993 № 6

152
П

У

Б

Л

И

К

А

Ц

И

И

СОКРОВИЩ НИЦА М Ы СЛИ

ДОГЭН И ЕГО ТВОРЧЕСТВО
Религиозного философа Догэна (1200—1253) можно по праву считать круп­
нейшим буддийским мыслителем Японии эпохи средневековья. Разработанное
им учение стало одним из звеньев, связующих японскую культуру с китайской,
и оказало большое влияние на распространение дзэн-буддизма в Японии
( кит. прототип Чань), оно способствовало развитию средневековой национальной
культуры, общественной и мировоззренческой мысли японцев.
Значение религиозно-философского творчества Догэна трудно оценить,
исходя из одной лишь доктрины его учения, не принимая во внимание
конкретно-исторические условия жизни японского общества XI—XIII вв., той
эпохи, когда, по сути, завершался начавшийся в VI—VIII вв. процесс восприятия
и переосмысления проникавших с континента духовно-культурных ценностей,—
процесс, в результате которого формировались японская религия, литература,
поэзия, изобразительное искусство, театр и т. п.
Последним этапом этого процесса явилось и становление оригинальной
японской религиозной философии, складывавшейся в ходе усвоения и пере­
работки распространявшихся из Китая буддийских учений. Именно в этот
период наблюдается взлет буддийской религиозно-философской мысли, ее
высший пик, не превзойденный в последующем развитии буддизма в Японии.
Ведущие позиции в мировоззренческой мысли занимают три новых буддийских
идейных течения — амидаизм, нитирэнизм и дзэн-буддизм. В отличие от
амидаистов, проповедовавших возрождение духа в «чистой земле» будды
Амида, а также от нитирэнистов, обещавших «спасение» на том свете на
основе учения Нитирэна о чудотворной сутре Лотоса, приверженцы дзэнбуддизма верили в достижение «спасения» в посюсторонней жизни — через
«просветление», открывающее непосредственное общение с Буддой.
Школа Догэна — Сото-дзэн — старалась вызывать состояние «просветления»
через особого рода медитацию, требовавшую отрешения от дискурсивного
мышления, тогда как школа Эйсая-Риндзай-дзэн пыталась достичь той же
цели с помощью коана и мондо — процедуры вопросов и ответов, возбуждавшей
интуицию, но исключавшей всякий интеллект.
В обоснование достижения «просветления» Догэн разработал сложную
религиозно-философскую доктрину, согласно которой медитация, открывающая
возможность общения с Буддой, осуществляется благодаря отключению соз­
нания от обычного восприятия вещей путем применения особого тренинга
во время бдения в сидячем положении ( дзадзэн ). Он утверждал, что такое
состояние адепта достигается исключительно практически — методом сюге
при условии «неразделимости практики и постижения истины», и осуждал
всех тех, кто допускал «раздвоение» самого бытия и размышления о нем \
Важным элементом в учении Догэна являлась также догма о «бытии —
времени» ( удзи), в соответствии с которой все существующее — преходяще,
а само время составляет бесконечную цепь мгновений и вместе с тем
оказывается нерасторжимо с бытием, сливаясь с ним в единое целое 2.
Эти и другие принципы своего учения Догэн изложит в фундаментальном
произведении «Сёбо гэндзо» («Суть истинного учения»), составленном из
большого числа фрагментов-свитков, написанных в основном в форме трактатов.
В Японии существует обширная комментаторская литература, посвященная

СЁБО ГЭНДЗО

153

этому произведению. «Сёбо гэндзо» переиздают, переводят на современный
язык; многие исследователи полагают, что запечатленный в этом труде стиль
философских рассуждений Догэна выражает подлинно «японский образ мыш­
ления», не замутненный последующими процессами развития мировоззренче­
ского сознания 3.
Примечателен и растущий интерес к Догэну со стороны современной
зарубежной философской общественности. В научных журналах Западной
Европы и США публикуются статьи о мыслителе, его учении4, а также
предпринимаются попытки перевода на иностранные языки как отдельных
фрагментов из «Сёбо гэндзо»5, так и всего этого произведения. Догэн,
безусловно, обретает, хотя и с опозданием, признание за пределами Японии.
Перевод труда Догэна весьма труден, он требует знания старояпонского и
китайского языков, понимания средневековых социокультурных реалий Японии
и Китая и, разумеется, знакомства с буддийской классической литературой6.
Предлагаемый здесь перевод на русский язык фрагмента из «Сёбо гэндзо» —
«Икка мэйсю» («Одна светлая жемчужина») дает возможность неяпонскому,
прежде всего нашему, читателю продолжить знакомство с творчеством Догэна.
Конечно, текст читается нелегко, поскольку он рассчитан прежде всего на
специалистов-востоковедов и интересующихся историей буддийской мысли в
странах Дальнего Востока. Следует учитывать также, что знакомство с религиозно­
философскими взглядами Догэна по отдельно взятому фрагменту совсем не
просто. Возможно, и сам перевод страдает кое-где шероховатостью. Однако,
отмечая это, нельзя не отдать должного большому труду, проделанному пере­
водчиком И. Е. Гарри. Можно без преувеличения сказать, что благодаря таким
подвижническим усилиям мы впервые и приступаем к знакомству на русском
языке с творчеством выдающегося японского мыслителя. Ведь, как говорится
в японской пословице, «даже дорога в тысячу ри начинается с первого шага».
© 1993 Ю. Б. КОЗЛОВСКИЙ
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Подробно см.: Ю. Б. К озловский. Философия экзистенциализма в современной Японии. М.,
1975 с. 118— 119.
Тамаки Косиро. Догэн дзиканрон (Теория времени Догэна).— Буккё сисо кодза (Лекции по
буддийской мысли). Т. 1. Токио, 1974, с. 309—310.
3 Ю аса Ясуо. Догэн-Синран-ни окэру нихонтэки дзиссон-на моно (Подлинно японское —
экзистенциальное у Догэна и Синрана).— Дзиссон-сюги кодза (Лекции по экзистенциализму).
Т. 1. Токио. 1968.
4 К. Uchiyama. Dogen — Refining Your Life: From the Zen Kitchen to Englightenment. New York
— Tokyo, 1983; Sh. Takayanagi. Weicheit und Sprache in Dogens «Shobogenzo». Mainz, 1985; Takahashi
M asanobu. The Essence of Dogen. London — Boston — Melbourne, 1983.
5 Shobogenzo: Zen Essays by Dogen. Transl. by Thomas Cleary. Honolulu, 1986.
6 N ishiyam a Kosen, Stevens John. A Complete English Translation of Dogen Zenji’s Shobogenzo.
Sendai, 1975.

ДОГЭН. СЁБО ГЭНДЗО («ДРАГОЦЕННАЯ ЗЕНИЦА ИСТИННОГО ЗАКОНА») 1
СВИТОК СЕДЬМОЙ: ИККА МЭЙСЮ («ОДНА СВЕТЛАЯ ЖЕМЧУЖИНА»)*
© 1993

Перевод со старояп. и коммент. И. Е. ГАРРИ

Великого Учителя Всеединства Истинносущего2 из монастыря на горе
Сюаныпа-шань, что в области Фучжоу страны Великая Сун 3, [нашего] мира,
где терпим [страдания]4, в дхарме5 именовали Ш ибэй6, в миру прозывали
Се 7. В те прежние времена, когда «жил в доме» 8, [он] любил рыбную ловлю:
пускал лодку по водам реки Наньтайцзян9, творил так и сяк рыбацкий промысел ю.
Ждать не ждал златочешуйной [чудо-рыбы] и, что, не ловясь, сама выпрыгивает
* Перевод выполнен по: Д огэн. Сёбо гэндзо. Т. 1. Токио. 1992, с. 180— 189.

154

ДОГЭН

[из воды]12 В начале годов [девиза правления] Сяньтун 13 [династии] Тан вдруг
захотел «выйти из пыли» 14. Забросил лодку и поселился в горах. В тот год
ему исполнилось тридцать лет. Осознав непрочность преходящего мира, [он]
познал высокую ценность Пути Будды. В конечном счете 15, поднявшись на
гору Сюэфэн-шань 1б, пришел постигать дзэн к Великому Учителю Истинного
Пробуждения 17 [Сюэфэн Ицуню] и денно и нощно усердствовал в следовании
Пути 18.
Однажды [ Сюанына Шибэй] задумал исходить все края, повсюду учась
дзэн, и потому, взяв суму [ для подаяний], стал спускаться с горы, как вдруг
крепко ушиб палец ноги о камень: пошла кровь, стало невыносимо больно, и
в этот миг [он] внезапно во всей полноте осознал [своё истинное] состояние 19
и сказал [себе]: «Этого тела не существует — откуда же берётся боль?»20
После чего немедля возвратился к Сюэфэн [ Ицуню].
[ Увидев его], Сюэфэн [ Ицунь] спросил:
— [Так] который [из вас истинный] отшельник-подвижник21 Б э й 22?
Сюанына [ Шибэй] ответил:
— В конце концов не решился дурачить лю дей23.
Эти слова весьма понравились24 Сюэфэн [Ицуню], и тот сказал:
— Кто же не знает таких слов! Кто же выражает в них обретение Пути? 25
[ Затем] Сюэфэн [ Ицунь] вновь спросил [ Сюанына Ш ибэя]:
— Отшельник-подвижник Бэй! Почему не ходишь повсюду и не учишься
дзэн?
Учитель [ Сюанына Шибэй] ответил:
— Бодхидхарма26 не приходил в Восточную Землю 27, Второй патриарх 28
не отправлялся в Западную Поднебесную29!
Сюэфэн [ Ицунь] особенно хвалил [ эти его слова].
Хотя [Сюанына Шибэй] лишь недавно был рыбаком и в прежние времена
даже во сне не видел ни сутр, ни различных других [буддийских] писаний,
у него — и главной причиной тому глубина 30 его стремления — проявилась
воля [ к просветлению], превосходившая [ волю любого другого из его] сото­
варищей по учению. Сюэфэн [ Ицунь] также считал его в братии выдающимся
и хвалил, [называя] «пробивающимся рогом» 31 «под вратами» 32.
Одежду [Сюанына Шибэй] носил из тканого п о л о тн а33, и как не
менял одну [и ту же подолгу], то была [она] сплошь в заплате на
заплате. Как исподнее 34 употреблял покров из бумаги, [случалось],
поддевал и полынь 35. Помимо того, что постигал дзэн у Сюэфэн [Ицуня],
сторонних36 знаний не искал. Н евзирая на то, [Сюанына Шибэй] обрёл
в трудах 37 столь [великую] силу, что [смог] унаследовать дхарму Учителя
[Сюэфэн Ицуня] .
После того как окончательно обрёл Путь 39, [Сюанына Шибэй] в наставление
людям сказал: «Весь м ир40 в десяти направлениях41 — это одна светлая
жемчужина» 42.
Тогда же некий монах спросил его:
— [Я] почтительно принял [к сведению], что у наставника43 [Сюанына]
есть слова: «Весь мир в десяти направлениях — это одна светлая жемчужина».
Как понять [это] у ч е н и к у , [постигающему П уть]44?
Учитель [ Сюанына] ответил:
— Весь мир в десяти направлениях — это одна светлая жемчужина. К
чему же понимать? 45
На следующий день теперь уже [сам] Учитель [Сюанына] спросил того
монаха:
— Весь мир в десяти направлениях — это одна светлая жемчужина.
К а к т ы понимаешь?46
Монах ответил:
— Весь мир в десяти направлениях — это одна святая жемчужина. К
чему же понимать?47
Учитель [ Сюанына на это] сказал:

СЁБО ГЭНДЗО

155

— Ведаю, что ты направляешься влачить существование в пещере демонов48
в Горах М рака!48
[Итак, слова] «весь мир в десяти направлениях — это одна светлая жем­
чужина», кои сейчас разберём, впервые употребил Сюанына. Суть этих слов
в том, что «весь мир в десяти направлениях» ни обширен, ни мал, ни кругл,
ни с углами, ни самодовлеющ, ни животрепещущ, ни распахнут [ снаружи],
ни просторен [внутри]50. Вдобавок [он] — не жизнь и не смерть, не уход и
не приход51, и [как раз] поэтому [он] — жизнь и смерть, уход и приход52.
А поелику [мир] Т а к о в , то и прежде, в дни древности, и з н е г о 53
ж е уходили и ныне и з н е г о ж е приходят.
Когда всеми силами [ стремятся] постичь [ мир в десяти направлениях], то
к т о ж е зрит, что [мир] невесом и колышется? К т о
удостоверяется, что
[ мир] недвижим, [ как гора] ? [ Ведь] то, о чём сказано «все десять направлений»,—
это [ не что иное, как] безотдохновенная погоня за вещами и явлениями,
которой создается собственное «я», и безотдохновенная погоня за собственным
«я», которой создаются вещи и явления54.
[Вот почему], истолковывая [слова] «рождается чувство — встречает преграду
мудрость»55 как [такую же] п р е г р а д у 56, [Учитель тем самым лишь]
«поворачивает голову [ученика] в другую сторону», [иными словами, он] даёт
[ему] толчок [к просветлению — в момент, когда ученик] раскрывает [Учителю
свой взгляд на] вещи и явления57. [Этот толчок] состоит [в указывании на
всё те же] «десять направлений», которые беспрестанно [ возникают] из-за
становления вещей и явлений в погоне [ ученика] за собственным «я».
Поскольку [«весь мир»] (Истинносущее.— И. Г.) — это [изначальный] ПутьЗакон, предшествующий становлению [в нём «десяти направлений»] (индивиду­
ального «я», вещей и явлений.— И. Г.), постольку ухватить суть [этого]
становления [ тому, кто сам им является], бывает не под силу.
Хотя [ слова Сюаныпа Шибэя] «это одна светлая жемчужина», ещё не
им я58 [Пути], они тем не менее есть выражение его обретения. Бывало и
так, что их принимали за [само] имя. [А ведь] «одна жемчужина» — это от
сих до сих пор ровно десять тысяч лет 59. [«Одна жемчужина»] — это наступление
длящегося «сейчас» в неокончившем длиться «давно». И хотя говорится, что
бывает «сейчас тела», бывает «сейчас сознания», [ на самом-то деле] тело-исознание, [как оно пребывает] сейчас,—«это [и есть] светлая жемчужина.
[Травы и деревья, горы и реки] — это не травы там и не деревья здесь, не
горы вверху и не реки внизу» , а светлая жемчужина.
Вопрос же [того монаха, заданный Сюанына Шибэю] («Как понять [это]
ученику, [ постигающему Путь] ?»), хотя и походил на [ выражение не более
чем] кармического знания 61, [что появляется] «от соприкосновения», был
по сути] Проявлением Великого Действования [Истинносущего]62, каковое
одно только и] есть Великое Правило-Колея63. В развитие [этой мысли]
скажем: «Один с я к у 64 воды вздымет волну 65 в один с я к у». А о жемчужине
в один д з ё 66 можно сказать: «Один д з ё света».
Сюанына рёк: «Весь мир в десяти направлениях — это одна светлая
жемчужина. К чему же понимать?» — [именно] для того, чтобы разъяснить
[ монаху] сказанное о Пути [ ранее]. Это разъяснение есть [ такое] выражение
Пути, [ произнеся которое] будда наследует будде, патриарх наследует патриар­
ху, Сюанына наследует Сюанына67. [Но] когда б [Сюанына] вознамерился
уклониться от наследования 68, то, хотя, возможно, и было бы где 69 от этого
сокрыться и пусть бы даже на час [он] явственно этого избежал, [всё равно]
Путь выражало бы всецелое время-[бытие], предстающее [нашим глазам]70.
[Что до вопроса, с которым уже сам Сюанына обратился на другой день
к монаху] («Весь мир в десяти направлениях — это одна светлая жемчужина.
К а к т ы понимаешь?»), то [и этот его вопрос] был разъяснением. Сегодня
[ Сюанына] «выдохнул из уст» «Закон [ Будды], который вчера [ он] проповедовал
определённо» 71. Это [тот же самый] «Закон [Будды], проповедуемый сегодня

156

ДОГЭН

неопределённо». [ О таком можно сказать:] «Опроверг сказанное вчера и,
кивая головой, посмеивается!»
А ответ монаха («Весь мир в десяти направлениях — это одна светлая
жемчужина. К чему же понимать?») можно назвать «погоней за разбойником
на лошади разбойника» 72.
В [этой] проповеди «будды прошлого» [ — высокого наставника Сюанына —
монаху] воплотилось «вхождение [бодхисаттвы] в [мир] иных живых существ» 73 —
в [ тот мир, где пребываешь] ты. [ А проповедь эта состояла в том, что]
следует некоторое время «посветить светом по сторонам» 74 [и узреть], сколько
существует [способов понять то, что выражено словами] «к чему же понимать?».
Ведь] даже если попробовать выразить [ Путь], назвав [ его] «семью лепешками
из рисовой муки] на молоке» или «пятью лепешками [из рисового теста,
смешанного] с овощами»75, [то и тогда способом понять это] будет [лишь
бесценное] Учение [Будды] вкупе со следованием [буддийской] практике «к
югу от [реки] Сян и к северу от [реки] Тань» 76.
[ Коснемся теперь] слов Сюанына: «Ведаю, что ты направляешься влачить
существование в пещере демонов в Горах Мрака!» [ В связи с этими его
словами] следует знать, что солнечный лик и лик луны от века и доныне
не менялись [местами]: солнце восходит, когда восходит солнце, луна восходит,
когда восходит луна . А посему, хотя и говорят, что «шестая луна как раз
и есть [самое жаркое] время [года]78, не годится говорить: «Моему роду
жарко!» 79
Поскольку [всё] так, [как оно есть], постольку эти Т а к о в о с т ь и
безначальность светлой жемчужины не [могут быть осмыслены кем-то] сторонни[м].
В этом [и] заключается [смысл слов]: «Весь мир в десяти направлениях — одна
светлая жемчужина». Это не назовешь «двумя светлыми жемчужинами», не
назовешь «тремя светлыми жемчужинами» 80. [Ведь] «всё тело» 81 — это «единый
зрак, [прозревающий] Истинный Закон» 82. Всё тело — это воплощение Истинносущего. Всё тело — это «одно высказывание» 83. Всё тело — это сияющий свет
[природы будды]84 «Всё тело» — это «всё сознание»85. Когда [прозреваешь] всё
тело [как всё тело Истинносущего], тогда преград всему телу н ет86. [Тогда оно
как] чудесно-округлая [жемчужина, как] бесконечное вращение [колеса повозки]87.
Поскольку светлой жемчужине присуще представать взору Т а к о й , [какой она
предстаёт], постольку и существуют как цвет, который [мы] сейчас видим, и
как голос, который [мы] сейчас слышим, [бодхисаттвы] Каннон и Мироку88 и
[постольку же] существуют будды прошлого и будды грядущего, являющие
тело и проповедующие Закон89.
Когда [прозреваешь, что жемчужина] И с т и н н о Т а к о в а , тогда, «висит
ли [она] в пустоте»90 иль «пришита к изнанке одежды» 91, «покоится ли под
челюстью [чёрного дракона]» иль «прячется в пучке волос [на голове Боже­
ственного Правителя» 93, всё равно она] — «весь мир в десяти направлениях —
одна светлая жемчужина». [И потому,] если считаешь её состоянием94 то,
что [она] пришита к изнанке одежды, не толкуй о том, что пришьешь её
на лицевую сторону! Если считаешь её состоянием то, что [она] прячется в
пучке волос [на голове Божественного Правителя] или покоится под челюстью
[ дракона], не помышляй извлечь её из волос или вытащить из-под челюсти
наружу!
Есть близкий друг95 — когда ты пьян вином 96, он дарит тебе бесценную
бусину-перл 97: близкого друга непременно следует одарить бесценным перлом!
Когда же к твоей одежде пришивают бесценный перл, непременно надо быть
пьяным!98
[Всё] У ж е Т а к , — это и есть одна светлая жемчужина, являющая собой
весь мир в десяти направлениях. А коли так, то пусть даже и покажется,
что [бесценная бусина] пустилась катиться, чередуя лоб с тылом, или, [напротив],
что [она] не катится,— это само по себе и есть светлая жемчужина". Как раз
знать, что драгоценная бусина пребывает Т а к,— это [именно] и есть
светлая жемчужина. У светлой жемчужины есть голос и цвет, которые

СЁБО ГЭНДЗО

157

слышатся [и видятся] Т а к , [как слышатся и видятся]. [Поэтому, если]
У ж е Б у д у ч и Т а к и м , блуждаешь в сомнениях: вряд ли, мол, я —
светлая жемчужина,. то это [лишь подтверждает, что] должно не сомневаться:
[ты на самом деле] бесценная бусина-перл! [Ведь] что «деяние» 100 («когда
блуждаем в сомнениях, ухватываясь [за одно] и бросая [другое]»1Ш), что
«недеяние» — [и первое, и второе] суть лишь кратковременное видение малой
толики 102 [светлой жемчужины]. К тому же это лишь произволение [самой
светлой жемчужины] предстать в виде малой толики [ самой себя].
О, не возлелеять [её]! шз. [Ибо] несть предела светлой жемчужине как
Т а к о в о й в её блеске исиянии! Каждый блик её блистанья, каждый луч
её сиянья присущ всему миру в десяти направлениях. Кому же [ в таком
случае под силу] её [у нас] отнять? Нет человека, который «пошел бы на
рынок» и «отбросил черепицу»! 104 [А посему] — не мучься [вопросом], впадаешь
или не впадаешь в [круговорот] причин и следствий 105, [предопределяющих
существование в мирах] шести путей 106! [Ибо] светлая жемчужина, у которой
«правильность головы и
правильность хвоста» 107 и з н а ч а л ь н о не
з а т е м н е н а , — это [не что иное, как сами] черты лица 108 [постигающего
Учение], светлая жемчужина — это зрачок в [его] глазу 109!
Пусть [было] так, что [мы] не знали, какова она — светлая жемчужина
и каково то, что не светлая жемчужина. И пусть бессчетные раздумья и
нераздумья [об этом] связали [наши] мысли травы в сноп «полной ясности».
Но теперь-то], услышав слова дхармы Сюаныпа [ Шибэя] и узнав благодаря
этим словам] об [истинном] облике тела-и-сознания, [мы] п р о с в е т л е л и
в том, что [ именно] тело и сознание и было светлой жемчужиной. [ Благодаря
этим словам мы постигли, что] сознание не есть [ наше] «я». [ А раз так, то]
в качестве
кого
станем [отныне] и я, и ты страдать, пытаясь
вычленить из «возникающего и исчезающего» 110 то, что является светлой
жемчужиной, и отбросить то, что ею не является?
Ведь даже сами [ наши] заблуждения и страдания [ вовсе] не [ нечто такое,
что] не является светлой жемчужиной. Они [не есть также] ни действие, ни
мысль, вызванные [ чем-либо таким, что], существуя, не являлось бы светлой
жемчужиной. И оттого-то [наши заблуждения и страдания] — это просто-на­
просто шаги вперёд и назад в тёмной пещере демонов в Горах Мрака.
Оттого-то они — только одна светлая жемчужина.
Время [написания] сего [свитка] — осьмнадцатый день четвёртой луны
четвёртого года [девиза правления] Катэй [ 1238, писано] в наставлении братии
монастыря Каннон-дори — Косё — Хориндзи, что в уезде Удзи «Изысканной
области» ш .
КОММЕНТАРИИ
1 «Истинный Закон» (се бо) — учение Будды. «Драгоценная Зеница» (гэндзо) — в дзэнской
«терминологии» «суть буддийского учения», состоящая в «прозрении» ( сатори).
Первый иероглиф термина гэндзо — гэн означает «глаз, око, зеница; взгляд», отражая здесь
ту идею, что сатори дает видение вещей и явлений в их истинном свете — в свете «истинной
реальности», абсолюта.
Второй иероглиф — дзо имеет смысл «хранилище, вместилище, сокровищница, сокровище»,
означая здесь, что сатори вмещает в себя все вещи и явления, иными словами, является самой
«истинной реальностью».
2 Яп. Соити Дайси, старояп. Сои Дайсу, кит. Цзунъи Даши. Почетный титул, пожалованный
Сюанына Шибэю 19-м танским императором Чжао-цзуном.
3 Смешанное употребление японцами наименований династий Тан (яп. То; 618—907) и Сун
(яп. Со; 960— 1279) для обозначения Китая было обычным явлением в эпоху, когда жил Догэн.
4 Яп. сяба, кит. шопо. Транскрипция санскр. слова саха. букв, «терпение». Служит обозначением
мира, в котором мы живем, являющегося сферой проповеди Учения Буддой Шакьямуни. До тех
пор, пока после ухода в нирвану Будды Шакьямуни в этот мир не явится через 50 млрд. 670
млн. лет будда Майтрейя, этот мир остается «миром без будды», и, следовательно, миром, особенно
уязвимым для заблуждений и несострадательности.
Так как, в отличие от «чистых миров» — Сукхавати и Абхирати, созданных «силой мысли»

158

ДОГЭН

будд Амитабхи и Акшобхьи, наш мир «преисполнен скверны и страданий», кои нам приходится
переносить, смысловым переводом саха на китайский является «земля терпения» ( кит. жэньту,
яп. ниндо ).
В данном случае сяба употреблено Догэном как почтительное выражение по отношению к
Сюанына, отмеченному необычайно сильным стремлением пробудиться к «истинной реальности».
5 Д харм а (яп. хо) — «Закон (Учение) Будды»; здесь — «в монашестве», «после того как стал
следовать буддийскому учению».
6 Яп. Сиби — Сюанына Шибэй («Шибэй с горы Сюанына») и просто Сюанына, 853—908
( дзэнских наставников часто прозывали по названию горы или местности, где они ж или).
Ниже Догэн почти буквально воспроизводит фрагмент из главы «Сюанына», раздела 18
сочинения «Чуаньдэн-лу» ( яп. «Дэнтороку»; «Скрижали о передаче светильника [ Закона будды]»),
составленного жившим в эпоху Сун монахом Даоюанем:
«Имя в дхарме — Шибэй. Человек уезда Минь области Фучжоу. Господин [из] рода Се. С
малолетства любил ловить рыбу, пускал маленькую лодку по реке
Наньтайцзян, привык ко
всем рыбакам. В начале [периода девиза] Сяньтун [правления династии] Тан — годов [ему] только
что [исполнилось] тридцать — внезапно пожелал „выйти из пыли“. Тогда бросил рыбацкую лодку,
отправился на гору Фужун-шань ( яп. Фуё-сан) к чаньскому учителю Линсюню. ( яп. Рэйкун) и
„скинул волосы“, пошел в монастырь Юйчжан-кайюань-сы (монастырь, выстроенный по приказу
танского императора Сюань-цзуна в Юйчжан — древ, название провинции Цзянси — в 26-й год
Кайюань, 738 г.— И. Г.) и от „предержащего заповеди11 (люйши) Даосюаня „принял принадлежности11
(т. е. заповеди, стал монахом-бхикш у. — И. Г.)».
I Яп. Ся. Поскольку Сюанына был третьим сыном в семье, он известен также под именем
Сесаньлан (яп. Сясабуро), букв, «третий мальчик [семьи] Се».
8 Т. е. когда был мирянином, а не «ушедшим из дома», т. е. монахом.
9 Яп. Нандай-ко. Название отрезка реки Миньцзян в том месте, где ее русло пролегает у
подножия горы Дяотай-шань (букв. «Гора-помост для рыбной ловли») в провинции Фуцзянь.
10 Букв, «подражал различным рыбакам».
II Образ сатори — пробуждения к «истинной реальности», просветления, в результате которого
происходит освобождение от пут заблуждений и страданий, «круговерти рождений и смертей»
(сансара).

12 Так выражена та мысль, что пробуждение к «истинной реальности» происходит внезапно
и не может быть ожидаемо или планируемо.
13 Яп. Канцу. Девиз годов правления императора И -цзуна династии Тан; (860—873). Время,
когда Сюанына исполнилось тридцать лет, соответствует 5-му году Сяньтун.
14 Т. е. уйти от бренного мира, стать монахом и обрести просветление.
15 См. коммент. 6.
16 Яп. Сэппо-сан. Гора в области Фучжоу (совр. провинция Фуцзян), на которой жил Сюэфэн
Ицунь («Ицунь с горы Сюэфэн») и просто Сюэфэн (яп. Сэппо Гисон; 822—908). Уроженец уезда
Наньань области Чуаньчжоу танского Китая. Наследовав дхарму (учение) Дэшань Сюаньцзяня
(яп. Токусан Сэнкан; 782—865), в 11-м году Сяньтун (870) поселился, отдалившись от мира, на
горе Сяньгу-шань (гора «Слоновая кость»), что в двухстах ли (ок. 100 км) к западу от столицы
Фучжоу, и назвал это место «Сюэфэн» ( «Пик снегов»). Известно, что монахов, следующих Пути
чань ( дзэн), «собиравшихся подле [ него]» ( т. е. учеников), никогда не бывало менее полутора
тысяч.
17 Яп. Синкаку Дайси, кит. Чжэнцзюэ Даши. Титул, пожалованный Сюэфэн Ицуню танским
императором И-цзуном.
Т. е. усиленно предавался практике дзадзэн (медитация в позе «лотос») и другим дзэнским
практикам.
19 Т. е. постиг, что его «изначальная (истинная) природа» тождественна «истинной реальности»
(абсолюту), иными словами, обрёл просветление (обрёл Путь).
20 Одной из отличительных черт буддийского учения, наиболее полно выразившейся в буддизме
Махаяны, является то, что феноменальное бытие ( «вещи и явления», «всё сущее», «все элемен­
ты-дхармы») признаётся в абсолютном смысле несуществующим и не несуществующим, ни то и
другое вместе, ни то, ни другое отдельно ( яп. хиу-хим у, кит, ф эй ю -ф эй у). Иначе эта фундаментальная
идея выражается термином ку ( кит, кун, санскр. шуньята) — «пустотность» и (особенно ак­
центируемым в дзэн-буддизме, воспринявшим идею философии Лао-цзы и Чжуан-цзы о рождении
существования из несуществования) термином м у ( кит. у) — «несуществование», понимаемым как
более высокого порядка синоним хиу-хим у и ку, на уровне которого исчезает какое бы то ни
было противопоставление существования несуществованию. Именно в этом смысле следует понимать
слова Сюанына «этого тела не существует» (букв, в тексте — хиу).
В то же время вторая (условно) часть высказывания может быть воспринята как «антитеза»
первой: боль «берётся» ( букв, «сама приходит»), следовательно, феноменальное бытие ( «все дхармы»)
не не существует (х и м у\).
Таким образом, данное высказывание представляет собой выражение постижения Сюанына
того, что бытие «Таково» ( яп. синне, санскр. т ат хат а), его пробуждения к «истинной реальности».
В этом высказывании преодолена «порочная дихотомия» концептуального мышления, харак­
теризующаяся буддизмом как «омраченность» сознания. Строго говоря, в высказывании нет

СЁБО ГЭНДЗО

159

противопоставления (антитезы), к которому нам приходится прибегнуть в попытке его объяснения
в рамках концептуального же мышления, поскольку «вторая часть» ( «откуда берётся?») представляет
собой вопрос (а вопрос не может быть антитезой) и в то же время является, парадоксальным
образом, «указанием» на саму «истинную реальность».
В этом высказывании нет логики, но оно не бессмысленно. «Смысл», отражением которого
оно является ( «истинная реальность»), был Сюанына не понят, а постигнут ( сат ори) , «пережит»
в его Таковости: палец до крови разбит о камень!
Яп. дзуда, кит. т оут о — транскрипция санскр. дхут а, восходящего к глаголу «отринуть,
отряхнуть», в данном случае — в смысле отринуть желание одежды, пищи, жилища в следовании
Пути Будды, «отряхнуть с себя мирскую пыль». Тому, кто стал дхута, надлежало подвижничать
в исполнении 12 обетов, из которых первые два заключаются в обитании в уединении, в отдалении
от других людей и в религиозном нищенствовании.
Т. е. Шибэй. В обращении Сюэфэна к нему нарочито опущен первый слог (иероглиф) его
имени, имеющий значение «учитель».
Это высказывание Сюэфэна может быть воспринято как вопрос: «Который [из вас] есть
истинный нищенствующий отшельник-подвижник Бэй ( тот, который ушёл, или тот, что вернулся) ?»
Однако слово «который» в этом предложении ( кит. нагэ, яп. нако) , помимо значений «какой?»,
«который?», «почему?», «что?», значит также «тот», «то» и является, как и слова наиу (яп. нани
итибуцу; «какая одна вещь?», «та вещь») и шэнмэшэн (яп. самосан. «как?», «почему?»), особым
дзэнским термином, истинный смысл которого состоит в активном указывании на саму «истинную
реальность» с целью подвигнуть ученика к реализации абсолюта.
Поэтому данное высказывание — не вопрос, а прямое указывание на самого нищенствующего
отшельника-подвижника Шибэя в его Таковости, преподанный Шибэю «урок истинной реальности».
Эти слова можно было бы перевести так: «Вот нищенствующий отшельник-подвижник Бэй как
он есть!» Или: «Вот истинная реальность, как она есть к которой ты, нищенствующий отшельникподвижник Бэй, стремился пробудиться!»
Смысл ответа состоит в том, что «истинная реальность» представляет собой всё, везде и
всегда, она есть, в частности, и сам Шибэй в его Таковости, и поэтому ходить повсюду и учиться
дзэн с целью пробудиться к «истинной реальности» — это своего рода «освещение света светом»
и в таком смысле — «одурачивание людей». «Не решился дурачить» — в этом контексте слышится
как «пробудился к истинной реальности».
24 Потому, что содержат намек на пробуждение Шибэя.
Т. е. эти слова знает и может произнести любой человек, но это не означает, что каждый,
кто знает эти слова, является просветлённым. Поэтому Сюэфэн побуждает Сюанына подтвердить,
что ответ последнего на самом деле является «живым словом» ( дзэнский термин), т. е. действительно
выражает «истинную реальность», и задает ещё один, «контрольный» вопрос.
ib Яп. Дарума, кит. Дамо(? —530?). Посмертное имя — Ю аньцзюэ Даши [яп. Энкаку Дайси,
«Великий Учитель Всесовершеннейшего (букв, „круглого") Пробуждения»]. Овеянный легендами 28-й
(начиная от Будды Шакьямуни) индийский патриарх буддийского учения и Первый патриарх —
основатель чанъ (дзэн) в Китае. Считается, что он пришел в Северный Китай с Запада (из
Индии) в конце периода правления династии Северная Вэй (386—534) эпохи Южных и Северных
династий вместе с большой группой индийских монахов — наставников в Учении. Цель его
паломничества заключалась в том, чтобы передать «Драгоценную Зеницу (суть) Истинного Закона»
(яп. себо гэн дзо), состоящую в учении о пробуждении к «истинной реальности» вне опоры на
слова и письменные знаки. Был с почетом принят в царстве Лян правителем У-ди (464—549),
но проследовал дальше в царство Северная Вэй и там, в монастыре Шаолинь-сы на горе Сун-шань
(совр. уезд Дэнфэн провинции Хэнань), по преданию, в течение девяти лет безмолвно сидел в
глубокой медитации перед стеной, ожидая ученика, способного воспринять его учение. В итоге
Бодхидхарма передал учение ставшему после него Вторым патриархом чань-буддизма монаху
Хуйкэ (яп. Эка, 487—593), который доказал свою решимость отсечением собственной левой руки.
Выполнив свою миссию, Бодхидхарма возвратился в Индию.
Легенда гласит, что, уйдя в нирвану, т. е. физически умерев, в Китае в 5-й день 10-й луны
528 г. Бодхидхарма чудесным образом воскрес и «ушел в Индию в одном башмаке», оставив
другой в гробу.
По иной версии, не умер в Китае, но по договоренности с Хуйсы (яп. Эси, 515—577), вторым
патриархом секты Тяньтай, прибыл в Японию, где имел встречу в Катаока провинции Ямато с
выдающимся политиком и покровителем буддизма принцем Сётоку-таиси (574—622), считающимся
реинкарнахтом Хуйсы, и, обменявшись с ним стихами, ушел в нирвану в Японии.
Имея в виду Догэна и его «Сёбо гэндзо», небезынтересно знать, что с конца эпохи Хэйан
в Японии существовала буддийская секта Дарума-сю, основывавшая свою догматику на этой
легенде. Однако наследники дхармы ее основателя, Дайнити Нонина (? — ?), во втором поколении,
в частности Эдзё (1198— 1280), в 1234 г. перешли в секту Сото-сю, став учениками Догэна.
«Секта Бодхидхармы» как таковая прекратила свое существование, Эдзё же, наследовав дхарму
Догэна, стал после его смерти главой секты Сото. Известно, что Эдзё усердно помогал Догэну
в правке «Сёбо гэндзо», редактировал оставшиеся незавершенными свитки; ему же мы обязаны
записью проповедей Догэна и составлением на их основе сборника «Сёбо гэндзо дзуймонки»
(«Записки об услышанном мной сокровище сути Истинного Закона»). См. перевод фрагментов

160

догэн

этого сочинения на русский язык: Памятник японской дидактической литературы. Вступит, ст.,
пер. и коммент. А. М. Кабанова.— Народы Азии и Африки. 1986, № 2, с. 93— 103.
27 Китай.
28 Второй патриарх чань (дзэн)-буддизма в Китае — Хуйкэ (яп. Эка, 487—593). В миру — Цзи
Шэньгуан, уроженец г. Лоян. Посмертный титул — Чжэньцзун Пуцзюе Даши («Великий Учитель
Истинного Учения и Всезаполняющего Пробуждения»). Принял дхарму от Бодхидхармы в возрасте
сорока лет в ходе следующего диалога:
— Прошу, наставник, успокойте [мое] сознание (букв, сердце)!
— Добудь сознание, [и я] для тебя [его] успокою.
— Сознание невозможно отыскать!
— Я закончил успокаивать твое сознание.
В подтверждение преемства Хуйкэ получил от Бодхидхармы монашескую одежду ( яп. кэса)
и текст Ланкаватара-сутры. В течение долгих лет проповедовал учение в столице царства Вэй
— Е. Казнён по навету недоброжелателей.
29 Индия. Слова о приходе Бодхидхармы с Запада (из Индии), а именно вопрос: «В чём
истинный смысл прихода Учителя Бодхидхармы с Запада?— популярное в дзэн-буддизме обозначение
«сути дзэнского учения» ( сат ори ) ; часто используется в «дзэнских диалогах» ( кит. вэньда, яп.
мондо) в качестве «контрольного вопроса», призванного вы ж ить уровень, достигнутый учеником
на пути к просветлению, и одновременно как указание на «истинную реальность» в ее таковости,
призванное «пробудить» вопрошаемого.
Данные слова Сюанына содержат намек на его «прорыв» к «истинной реальности», а также
подчеркивают «вездесущность» «истинной реальности», её жленность пробудившемуся везде и во
всем.
30 Букв, «немелкость».
31 Т. е. выказывающим особенно выдающиеся способности.
32 Т. е. среди всех учеников.
33 Такое полотно ткали из пряжи, получаемой из волокон конопли, хлопчатника, а также
листьев одного из деревьев семейства тутовых.
34 Букв, «на кожу».
35 Высушенную траву полыни разминали и, превратив таким образом в подобие ваты, помещали
между телом и одеждой для защиты от холода.
Т. е. не пытался искать себе других наставников.
Первоначально Сюэфэн и Сюаньша были соучениками: и тот и другой приняли постриг у
Линсюня, позже Сюаньша стал считать Сюэфэна своим учителем.
37 Т. е. следуя религиозным практикам дзэн-буддизма.
38 Т. е. стал преемником Сюэфэна в дхарме.
39 Яп. дотоку. Т. е. «пробудился к истинной реальности»; вышел из блужданий во «мраке
дуальности» на светлый путь истины, единства с абсолютом.
40 Яп. дзинсэкай. По космологическим представлениям буддизма, наш мир (яп. сэкай, санскр,
лока-дхат у), с горой Сумеру в центре, включает в себя три «сферы» (санскр. дхат у): «сферу
желаний», «сферу форм» и «сферу без форм», в которых происходит обусловливаемое кармой
круговращение рождений, существований и смертей живущих существ, и является лишь одним
из мириад миров, составляющих «поприще», на котором проповедует учение один будда. Число
же будд, как и число «космосо-поприщ», неисчислимо: их «больше, чем песчинок в Ганге».
Кроме того, первая часть термина «мир» ( сэкай) — сэ иногда трактуется как время в абсолютном
смысле, неразделимое в буддизме на прошлое, настоящее и будущее, а вторая часть — кай — как
бесконечное пространство.
Таким образом, «весь мир» здесь можно понимать и очень широко — как «все миры», «вся
вселенная».
41 Восток, запад, север, юг, юго-восток, юго-запад, северо-восток, северо-запад, зенит и надир.
42 Образ «истинной реальности» и одновременно «пробуждения к истинной реальности»; кон­
кретный пример «истинной реальности» в конкретном к ней пробуждении. Слово «одна» указывает
на то, что «истинная реальность» единственна и едина, тождественна своему феноменальному
проявлению, абсолютно-недуальна, иначе — «Такова» (яп. синне, иммо).
В противоположность философии в европейском понимании как попытки проникнуть в суть
абсолютного и объяснить его через абстрактное категориальное логическое мышление ( и не
могущей пользоваться конкретными понятиями, например «стол», «стул», «река» и т. п., как
инструментом рассуждения и формой выражения конечного заключения об абсолютном), данная
фраза представляет собой живой пример дзэнской н е - ф и л о с о ф и и , являясь не-выводом об
абсолютном (а конкретным выражением абсолюта), н е - р а с с у ж д е н и е м (а восприятием
феноменального мира как Таковости) не п р и п о м о щ и а б с т р а к т н ы х к а т е г о р и й (а
в конкретном: «весь мир», «жемчужина»), и потому при «математически точном и логичном» ( на
самом деле — находящемся по ту сторону «тенет логики и не-логики») выражении отношения
феноменального бытия и «истинной реальности» (а именно их тождества), оставляющей место
образности и поэзии. *
43 Яп. васе (в секте дзэн произносится как осе), кит. хэшан. В буддизме — почтительное

СЁБО ГЭНДЗО

161

обращение к монаху высокого положения, в школе Сото-дзэн — обращение к монаху, «унаследо­
вавшему дхарму», т. е. получившему от учителя подтверждение преемства.
Яп. гакунин, кит. сюэжэнь; здесь — «человек, постигающий учение Будды и следующий
религиозной практике дзэн-буддизма», т. е. человек, практикующий дзадзэн, ведущий диалоги-мондо
с наставником в дзэн, внимающий проповедям наставника с целью достичь просветления — сатори,
избавиться от круговращения в сансаре.
Слово «ученик» часто используется в качестве скромного самоназывания.
Букв, перевод этого высказывания — «Каким будет понимание ученика?» (гакунин икая уйт э ).
На первый взгляд слова монаха сводятся к вопросу о том, как понять высказывание Сюаньша,
но на самом деле он у т в е р ж д а е т , что нет другого способа постигнуть «истинную реальность»,
кроме осознания своего «истинного состояния», «изначальной природы» (яп. хонсе ).
Слово «какое» ( икан) здесь является намёком на «невыразимое», «несхватываемое», на то, о
чём Догэн сказал: «Я говорю об этом и думаю, что высказал, но гляжу, оно осталось в устах.
Указываю на него и думаю, что выпустил из руки, но гляжу, рука полна им, как раньше» (цит.
по: О. О. Розенберг. О миросозерцании современного буддизма на Дальнем Востоке.— Труды по
буддизму. М., 1991, с. 37), т. е. на «истинную реальность».
Таким образом, данное высказывание может быть переведено и как: «Я постиг, что такое
(каков) ученик (я сам)». Или: «Я подобен „истинной реальности1*». Или: «Я в своей Таковости
есть .щетинная реальность**».
Букв.: «Используя понимание, что [с ним будешь делать]?» (или: «Используй понимание
как» ( ёуй сом о). По виду это ответ вопросом на вопрос, но истинный смысл высказывания состоит
опять-таки в активном указывании на «истинную реальность», обозначенную здесь словом «что»
(сомо), в «подталкивании» ученика к пробуждению. Ответ Учителя может быть перефразирован
следующим образом: «Истинная реальность не поддаётся интеллектуальному пониманию, она
Такова, как есть, пробуждайся к ней!» А также: «Ты уже показал своим вопросом, что правильно
понимаешь истинную реальность!».
46 Может показаться, что Сюаньша «проверяет», усвоен ли его урок, но, принимая во внимание,
что слово «как» ( яп. сомосан) выступает в данном контексте обозначением самой «истинной
реальности», эти слова (яп. нандзи сомосан уй) следует квалифицировать не как вопрос, а как
новый урок: «Истинная реальность — как ты, понимай (пробуждайся к ней)». «Ты в своей Таковости
и есть истинная реальность!»
47 Может показаться, что монах, «выкручиваясь», бездумно повторяет вчерашний ответ самого
Сюаньша. Но истинный смысл такого ответа монаха состоит в выражении того, что он постиг
наставление Сюаньша.
48 По буддийской мифологии, демоны-асуры обитают в пещерах гор, в частности в пещерах
горы Сумеру.
В «Абхидхармакоше» можно встретить следующее выражение: «К северу от этого [материка]
Джамбудвипа вздымаются в трёх местах — в каждом о трёх зубцах — Горы Мрака».
Это образ полной тьмы, которую никогда не пробивают ни лучи солнца, ни свет луны.
Выражение «пещера демонов в Горах Мрака» иногда используется и как образ ничем не
нарушаемого спокойствия «темной медитации» — состояния, когда прекращаются все мысли, отно­
сящиеся к «сфере желаний» (санскр. рупадхат у ), и постигается «несуществование и не несуще­
ствование» вещей и явлений. Хотя постижение этого еще не квалифицируется как истинное
постижение, считаясь лишь относительным, оно всё же чревато «прорывом к абсолюту» в великом
сатори. Поэтому слова Сюаньша «...ты направляешься... в пещеру демонов в Горах Мрака»
следует считать похвалой монаху и поощрением двигаться дальше. Этот мондо изложен в
«Дэнтороку», разделе 18, главе «Сюаньша».
50 Т. е. единая и тождественная своим проявлениям (в принципе недуальная) «истинная
реальность» не может быть объектом понимания в рамках дуального мышления, отображением
которого является поименованные понятия.
1 Будучи тождественна феноменальному бытию, «истинная реальность» в то же время не
имеет ничего общего с бытием в нашем обыденном понимании, опираясь на которое мы заключаем
о чем-либо, что оно «распахнуто» или «просторно», или думаем, что мы «живем и умираем»,
«уходим и приходим».
5 «Истинная реальность» есть Таковость, и поэтому, живущие в этой «истинной реальности»
и сами являющиеся этой «истинной реальностью», мы не встречаем «с её стороны» никакого
сопротивления нашему феноменальному бытию и оттого «живем и умираем», «уходим и приходим»;
жизнь и смерть, уход и приход есть состояние самой «истинной реальности».
53 Т. е. из «всего мира в десяти направлениях», из «истинной реальности».
54 Букв, «гнаться за вещью и делать себя, гнаться за собой и делать вещь».
Становление феноменального бытия («все десять направлений») вызывается привязанностью
к собственному «я» ( яп. дзики) по причине неведения ( а ви д ья ). Попытки утвердить это иллюзорное
«я», т. е. самоутвердиться («погоня за собой»), влекут неизбежную дихотомию, выражающуюся в
отстраненности от «другого» ( «вещи»). И наоборот, стремление «догнать вещи и явления», имеющее
своим фундаментом желания, порождает привязанность к собственному «я» — мнимому субъекту
этих желаний.
6

Восток, № 6

162

ДОГЭН

Таким образом, круг замыкается, образуя сансару, и наше коловращение в этой юдоли
заблуждения и страдания совершается непрерывно, безостановочно, «безотдохновенно» ( яп. микю ).
Избегнуть такого положения, «обрести отдых» можно лишь путем «пробуждения» к «истинной
реальности», путём постижения Таковости. В свитке «Гэндзё коан» в «Сёбо гэндзо» читаем:
«Познать Путь Будды — значит познать себя. Познать себя — значит забыть себя. Забыть себя —
значит стать единым целым со всем сущим. Стать единым целым со всем сущим — значит...
отринуть разделение сущего на „самого себя“ и „[ всё] другое11».
Чувство всегда содержит в себе то или иное отношение, в итоге сводимое к положительному
либо к отрицательному, т. е. к двум противоположностям. Таким образом, чувство оказывается
связанным с дуальным мышлением и аналитическим знанием, которое, с точки зрения буддизма,
является знанием «неистинным», «заблуждением», препятствующим «истинному знанию» и «истинной
мудрости».
«Мудрость» ( кит. чжи, яп. ти, санскр. джняна) — многозначный термин с диапазоном значений
от «обычного знания» до «всеведения будды». В данном контексте «мудрость» может быть понята
как «неразделяющее ( неаналитическое) знание» ( яп. м убум бэцут и ) , на уровне которого преодолено
разделение на субъект и объект и таким образом снято «заблуждение», заключающееся в
стремлении понять объект аналитически.
56 В сочинении «Ляньдэн хуйяо» (яп. «Рэнто эё»), разделе 25, главе «Баоцы Цансюй» содержится
следующий дзэнский диалог- мондо.
— [Я] слышал древние слова: «Рождается чувство — [встречает] преграду мудрость; мысль
меняется — тело [становится] другим». Но чему подобно то [состояние], когда [само] рождение
чувства еще не родилось?
Учитель ответил:
— Преграде.
Высказывание монаха-ученика в этом диалоге свидетельствует о том, что он обрел «озарение»
в постижении того, что все вещи «не существуют, не не существуют» ( хиу-хим у ; ср. с первым
«озарением» Сюаньша, коммент. 20). Но такое «озарение» не является окончательным, оста­
навливаясь на уровне отрицания феноменального бытия ( ср. коммент. 49) и все еще полагая
различие между «просветлением» и «омраченностью». Поэтому учитель называет такое «прос­
ветление» «преградой» (к полному выходу за пределы дискурсивного мышления), одновременно
указывая монаху на то, что все вещи, «не существуя, существуют, а также и то, и другое
вместе». Иными словами, «поворачивает голову» ученика в «другую сторону» — сторону феноме­
нального бытия, давая ему тем самым постигнуть, что «всё есть единая истинная реальность».
Отрицательность, содержащаяся в вопросе ученика, и положительность ответа учителя сливаются,
превращаясь в «ноль», «пустоту» (санскр. ш уньята, яп. ку), т. е. в саму «истинную реальность»
в «воссоединении» ученика с ней.
57 Яп. т эндзи токи. Практикующий «раскрывает» (т эн) наставнику достигнутую им в процессе
практики дзэн степень приближения к постижению «истинной реальности», иными словами, своё
личное видение «облика вещей и явлений». Учитель, сообразуясь с достигнутым учеником уровнем
и его способностями, проповедует ему Учение («дает толчок», яп. т оки), и, когда ученик оказывается
способным всецело понять наставление, его «понимание облика вещей и явлений» сливается с
«пониманием» учителя, т. е. ученику открывается «истинный облик вещей и явлений» (яп. дзиссо),
«истинная реальность», Таковость.
Из свитка «Синдзин гакудо» ( «Постижение Пути телом и сознанием») в «Сёбо гэндзо»:
«Имеется открытие ( своего понимания облика) вещей и явлений ( т эндзи ) . ( Скажем, некто говорит,
что нечто имеет размер 7 сяку либо 8 сяку. Имеется свершение толчка ( токи), это — превращение
себя в другого. [ Все вместе] есть Таковость ( им м о), а именно постижение Пути ( га к у д о )».
58 Яп. на. Т. е. «не определение». Слова «ещё не имя» следует понимать так, что у «истинной
реальности» вообще нет определения, потому что «определением» для нее служит все сущее. См.
ниже: «семь лепешек на молоке» и т. д.
55 Т. е. вечность.
60 Кит, цянь-кунь, яп. кэн -кон/и нуи-хи цудзи сару. Обозначение двух антонимичных триграмм
«Книги перемен» ( «Ицзин»), символизирующих соответственно направления на северо-запад и
юго-запад, а также небо и землю, верх и низ.
61 Яп. госики — знание, возникающее при взаимодействии «объектов видения, слушания, обо­
няния, вкуса, осязания, мышления» и так называемых «органов» ( санскр. индрия) — «воспринимающих
способностей» — глаза, уха, носа, языка, тела, ума (санскр. манас), формирующихся у человека
в материнском чреве, когда он по закону кармы рождается к существованию в нашем мире.
Отсюда — «кармическое знание», т. е. знание, не свободное, в отличие от праджни, от мнимой
разделенности «познающего субъекта» и «познаваемого объекта», «неистинное знание», в данном
контексте — «непонимание», что подчеркивается определением к словам «кармическое знание» в
виде иероглифа ро/м от эасобу — «вертеть что-либо в руках, прикасаться к чему-либо». Т. е. всего
только лишь «знание, возникшее оттого, что слова Сюаньша вошли монаху в уши и были
восприняты его умом».
2 Яп. дайегэн, кит. даюнеянь.
63 Яп. дайкисоку, кит. дагуйцзэ. Здесь: «абсолют», «истинная реальность».

СЁБО ГЭНДЗО

163

В сочинении «Юньмэнь-лу» (яп. «Уммонроку») имеется следующий отрывок. «Учитель однажды
сказал: „[Когда] Великое Действование — перед глазами, правила-колеи не существует1*».
Из «Дэнтороку», раздела 9, главы «Даань»: «Спросили: „Когда Великое Действование — перед
глазами, а правила-колеи не существует,— чему это подобно?**».
64 1 сяку равен 30, 3 см.
65 Вода может быть истолкована как образ Пустоты («истинной реальности»), волна — как
образ феноменального бытия.
Слова «один сяку воды — волна в один сяку» встречаются у Хунчжи Чжэнцюэ (1091 — 1157).
66 1 дзё равен 3, 03 м.
67 Т. е. становится Сюаньша в его «изначальной природе», которая тождественна «истинной
реальности», и, как таковой, соединяется в окончательном «прозрении» с буддами и патриархами.
Здесь уместно вспомнить известное дзэнское выражение: «Когда не знаешь дзэн, горы — это
горы, реки — это реки. Когда начинаешь постигать дзэн, горы — это не горы, реки — не реки.
Когда постигнешь дзэн, горы — это горы, реки — это реки».
Хотя после окончательного постижения дзэн горы остаются горами, а «Сюаньша наследует
Сюаньша», на самом деле это качественно иной уровень, когда реки и горы и Сюаньша, оставаясь
реками и горами и Сюаньша, предстают в «пробужденном» сознании как абсолют.
Т. е. возвратиться от состояния окончательного «прозрения» к прежней «омраченности».
69 Букв.: «...возможно, и нет, [чтобы] не было где...».
70 Яп. гэн дзэн (санскр. абхимукха, пратьякша).
Время может «представать глазам» в том смысле, в каком для Догэна «время» и «бытие»
вообще синонимы. В свитке «Удзи» («Бытие-время») в «Сёбо гэндзо» читаем: «Когда [есть] время —
имеется всё бытие, весь мир...»; «Всё время — это всё бытие».
71 Из «Рэнто эё», раздела 1, главы «Шицзунь»: «[Последователи] внешнего пути (т. е.
небуддисты) спросили у Отмеченного Счастливыми Добродетелями (т. е. у Будды Шакьямуни):
— Какой Закон [ты] проповедовал вчера?
Ответил:
— Проповедовал определенный Закон.
[ Последователи] внешнего пути спросили:
— Какой Закон проповедовал сегодня?
Ответил:
— Проповедовал неопределенный Закон.
[ Последователи] внешнего пути спросили:
— Вчера проповедовал определённый Закон — по какой причине сегодня проповедовал неоп­
ределённый Закон?
Ответил:
— Вчера — определённый, сегодня — неопределённый».
Независимо от того, будет ли Учение названо «определенным» или «неопределенным», будет
ли проповедано в форме утверждения или в форме вопроса,— в самом Учении от этого изменений
нет, так же как «истинная реальность» всегда остаётся «истинной реальностью», как бы она ни
пребывала.
72 Похвала способностям монаха, сумевшего усвоить «урок».
73 Яп. ируй. По отношению к буддам и бодхисаттвам — существа, пребывающие в сансаре;
по отношению к людям (и небожителям) — существа иных «сфер» сансары.
Будды и бодхисаттвы «являют тело и проповедует Закон» в «мирах» сансары с целью спасения
живущих в этих мирах существ от страдания.
74 Т. е. обратиться к своей «истинной (изначальной) природе» и осознать, что она — безначальна
и бесконечна и тождественна «истинной реальности».
75 Повседневная пища китайцев в то время. Обыденность данного «определения» истинной
реальности призвана снять само стремление «понимать» и подвигнуть к постижению Таковости
(«здесь нечего „понимать**! Лепёшки — это и есть лепёшки!»).
Эти слова заимствованы Догэном у его «истинного учителя» Жуцзина (яп. Нёдзё, 1163— 1223):
«Пища, что едят до полудня,— три лепешки на молоке, семь лепеш ек [из рисового теста] с
овощами» ( «Жуцзин цзинцы-лу»).
6 Яп. Сё, Тан. Н азванияр ек в Китае. В «Дэнтороку», разделе 5, главе «Хуйчжун» содержится
гат ха ( буддийское стихотворение) Инчжэня ( яп. Осин), начальная строка которой звучит: «К югу
от Сян, к северу от Тань имеется золото: хватит на всю страну...»
Выражение «Семь лепешек на молоке, пять лепешек с овощами» означает в данном контексте
«всё» и вкупе со словами «К югу от Сян, к северу от Тань», значащими «везде», служит
обозначением «истинной реальности», способ «пробудиться» к которой дает учение дзэн-буддизма
и следование ему, понимаемые как одно целое и притом тождественные «истинной реальности».
7 «Солнце и луна не менялись местами» и «солнце восходит, когда восходит солнце, луна
восходит, когда восходит луна», потому что, если исходить из учения дзэн, солнце и луна не
являются «самостоятельными объектами», могущими в таком качестве быть противопоставленными
один другому, но суть — недвойственная в себе самой «истинная реальность», которая «Такова».
Аналогичным образом «пещера демонов в Горах Мрака» (феноменальное бытие) не есть нечто
отдельное от «истинной реальности», но в своей Таковости и есть сама «истинная реальность».

6*

164

ДОГЭН

78 Шестой месяц по лунному календарю соответствует в Китае и Японии самому жаркому
времени года.
/9 В сочинении «Удэн хуйюань» (яп. «Гото эё»), разделе 5, главе «Яошань» содержится
описание следующего эпизода.
«Лиао спросил: „Учитель, [из] какого Вы рода?“ Учитель ответил: „Как раз это время11».
Не удовлетворившись ответом, Ли спросил у настоятеля [ монастыря]: «Когда я приблизился
к наставнику и спросил, какого он будет рода, наставник сказал: „Как раз это время". Не
уразумею — какого же он рода?» Настоятель ответил: «Если так, то он из рода Хань».
Учитель же, прослышав об этом, сказал: «Если„Т а к“, то не знаешь ни хорошего, ни
плохого,— а коли противопоставишь в это летнее время „себя" и „другое", то этому роду станет
жарко!»
Воспользовавшись тем, что слово «род» ( кит. син, яп. с ё ) , прозвучавшее в вопросе монаха
Лиао, коррелирует со словами «изначальная природа» ( возвратиться же к «изначальной природе»
— значит «пробудиться к истинной реальности»), наставник преподал монаху «урок истинной
реальности», показав, что она «Такова», какова «здесь и сейчас» (она — как раз это время, когда
стоит жара).
Монах же не усвоил «урока», не «возвратился к своей изначальной природе», не стал
« Т а к и м» (т. е. не преодолел дихотомии и оппозиций), и, следовательно, ему «жарко» (здесь:
«он страдает и заблуждается, противопоставляя „себя" „другому"».
В таком контексте рассматриваемое предложение воспринимается как: «Время шестой луны
— жара» (феноменальное бытие) — и есть «род» («изначальная природа»), «шестая луна» и «род»
— это «не-два».
Таким образом, Догэн даёт понять, что обращенные к монаху слова Сюаньша: «Ведаю, что
ты направился влачить существование в пещере демонов в Горах М рака»— следует понимать
как: «Ведаю, что ты вот-вот возвратишься к своей „изначальной природе" и постигнешь, что
она и „пещера демонов в Горах Мрака" (феноменальное бытие) — одно».
80 Т. е. «истинная реальность» единственна и едина.
81 Яп. дзэнсин. Может быть также понято как «всё телесное», «всё материальное».
82 Яп. иссяку-но сёбогэн, где сёбо — «Истинный Закон», Учение Будды, гэн — «зеница; взгляд».
Проникновение в то, что все вещи и явления пребывают в соответствии с учением Будды;
синоним сатори.
83 Яп. икку. В дзэн-буддизме, призывающем «не опираться на письменные знаки» как на
средство достижения «просветления» и в то же время нуждающемся в некоем способе выражения
факта «просветления»,— высказывание, отражающее выход за пределы дуальности, в котором,
образно говоря, «играет всеми красками» сама «истинная реальность».
84 Яп. коме. Символ всеведения и сострадания будды и бодхисаттвы.
85 Яп. дзэнсин. С одной стороны, Догэн вновь акцентирует внимание на тождестве материального
и идеального («все тело — это все сознание»), феноменального и абсолютного («тело — воплощение
истинной реальности»). С другой стороны, это высказывание позволяет также заключить, что
Догэн не полагает разделения между абсолютом и «пробуждением» к нему.
86 Осознание своей «изначальной природы» и восприятие вещей и явлений в их Таковости
снимает «отношение» между «самим собой» и «вещами и явлениями»; субъект и объект перестают
существовать, и в этом смысле исчезают «преграды всему телу», все сущее оказывается абсолютом
в самом себе.
87 «Округлое» здесь может быть понято как символ бесконечности феноменального мира в
пространстве, «вращение колеса повозки» — как образ его безначальности и бесконечности во
времени. В то же время «округлое» может служить намеком на саму «светлую жемчужину»
(«истинную реальность»), а «вращение колеса» — на сансару (яп. риннэ, букв, «вращение колеса»)
— коловращение в феноменальном бытии.
88 Каннон (санскр. Авалокитешвара) — бодхисаттва сострадания; Мироку (санскр. Майтрейя) —
бодхисаттва доброты, дружбы и любви, будда будущего. «Видение цвета» (материальной формы)
и «слышание голоса» (звука) следует понимать не как действие какого-либо индивида, но как
сам факт видения и слышания, являющийся в данное время «способом бытия» ( арикат а) «светлой
жемчужины» (беспредельного абсолюта).
89 Все вещи и явления суть проявления «здесь и сейчас» беспредельного абсолюта, и нет
ничего, что не было бы «являющим тело и проповедующим Закон», иными словами, всё есть
будда.
В сутре «Ожерелья бодхисаттвы» (яп. «Босацу ёраку кё», кит. «Пуса инло цзин») есть
слова: «Не имеющая цены жемчужина-сокровище висит в пустоте».
91 В «Саддхарма-пундарика-сутре» (яп. «Хокэкё»), в том виде, как она существует в Китае
и Японии, можно встретить следующий сюжет-аллегорию.
Некий нищий, повстречав своего ставшего богачом друга и опьянев на дружеской пирушке
от вина, уснул. Богач же, вынужденный по долгу службы немедленно покинуть товарища,— дабы
тот не знал нужды в одежде и пище,— пришил к изнанке его платья бесценную бусину-перл.
Но бедняк, не подозревавший об этом, и впредь продолжал вести жизнь, полную лишений, пока
вновь не встретил своего друга-богача и не узнал, что давно уже обладает великим сокровищем.

СЁБО ГЭНДЗО

165

92 В сочинении «Леюйкоу» (яп. «Рзцугёко») в корпусе «Чжуан-цзы» встречается следующее
выражение: «Эта жемчужина [ценой] в тысячу золотых покоится под челюстью черного дракона».
В «Саддхарма-пундарика-сутре» говорится о том, что Божественный Властелин, Направляющий
Колесницу-Солнце (яп. Тэнрин дзёо, кит, Чжуаньлуньшэнван, санскр. Чакравартин Раджан),—
мифический царь, «правящий миром по принципу справедливости», посылая своих прославленных
воинов покорять непокорные страны, снабдил их для этой цели несметными сокровищами и лишь
светлую жемчужину, хранившуюся в узле волос на его макушке, никому не отдал.
9 Яп. ариката.
95 «Близкий друг» — это сам человек в его «изначальной природе», и «дарение жемчужины» —
что «возвращение» человека к «изначальному — вечному, беспредельному — самому себе».
(Ср. с афоризмом Конфуция: «Есть друг. Он приехал издалека. Разве это не радостно?»)
6 Т. е. «пребываешь в заблуждении, в омраченном состоянии сознания».
97 Яп. т ама .
98 Вновь подчеркивается тождественность феноменального бытия, «истинной реальности» и
«пробуждения» к ней.
9 Независимо от того, катится шарик-жемчужина или нет,— в самой жемчужине никаких
изменений от этого не происходит. Точно так же «способ бытия» ( арикат а ) «истинной реальности»
как феноменального мира не предполагает какого бы то ни было изменения в «истинной
реальности»: она всегда Такова же.
100 Яп. са-м уса («действование» и «бездействие»). «Действование» означает формирование в
сознании определенных представлений, а также базирующиеся на этих представлениях поступки
и их результаты. Негативно окрашенный, с точки зрения буддизма, термин, соотносимый с
понятиями «заблуждение», «страдание». Синоним уи ( «наличие деяния»), под которым понимается
становление вещей и явлений в «омраченном» сознании. «Бездействие» — состояние свободного
от «омрачающего» дискурса сознания, синоним муи ( «отсутствие деяния», «нестановление»); другой
синоним «бездействия» — «Великое Действование [Истинносущего]».
101 Яп. сюся. Иной перевод — «принимать и отвергать»; аллегория на дуальное («омрачённое»)
мышление.
102 Слова «малая толика» здесь следует понимать в противоположном смысле, ибо «видение
малой толики„истинной реальности11» — это тоже вся «истинная реальность» в ее беспредельности.
103 Яп. аисэдзаран я. Своего рода мадригальный эпитет беспредельности и всесущести абсолюта,
тождественного феноменальному бытию.
104 Двойная реминисценция. Во-первых, на слова Сюэфэна (23-й раздел «Рэнто эё): «Не
позволено идти на рынок и отбирать товар, который торговец не желает продавать». Т. е. сияние
(феноменальное бытие) у светлой жемчужины ( абсолюта) отобрать ( т. е. отделить одно от другого)
невозможно, так как они тождественны.
Во-вторых, на слова Дзёсю (кит. Чжаочжуо Цуншэнь, 778—897) из 10-го раздела «Дэнтороку»:
«Придя сюда, отбросить черепицу и извлечь нефрит». В известной дзэнской притче говорится о
том, что некто, зная о предполагаемом посещении одного из храмов знаменитым поэтом, заранее
написал на одной из черепиц ( изразце), которыми были выложены стены храма, двустишие в
надежде, что поэт его завершит. Поэт, в самом деле, дополнил написанное необходимым для
данной стихотворной формы количеством строк, и эти строки оказались так прекрасны, что,
отделив черепицу от стены, человек, написавший две начальных строки, обнаружил за нею
драгоценный нефрит.
В данном случае Догэн говорит о невозможности «отбросить черепицу» опять-таки в том
смысле, что черепица (феноменальное бытие) и драгоценный нефрит («истинная реальность») —
одно.
105 В 8-м разделе «Гуандэн-лу» (яп. «Котороку») описан следующий эпизод.
Когда Хякудзё Экай (Байчжан Хуайхай, 749—814) проповедовал в Зале Медитации, его
проповедям вместе с учениками неизменно внимал и некий посторонний старик, который по
окончании проповеди уходил. Однажды он не ушел за всеми, а остался. Хякудзё спросил старика,
кто он такой. Старик ответил, что в отдаленном прошлом, а именно во времена будды Кашьяпы,
он жил на этой же горе ( Байчжан-шань) и был дзэнским наставником. Однажды один из учеников
спросил его:
— Впадает или не впадает вновь в [круговорот] причин и следствий человек, достигший
просветления?
Старик — в то время наставник — ответил:
— Не впадает в [круговорот] причин и следствий.
Ответив так, он допустил фальшь с точки зрения дзэн, поскольку, сделав упор на «пустотность»,
проигнорировал причину и следствие. К тому же в этом ответе выразилось его самодовольство
собственной просветленностью, несовместимое с просветлением как таковым. Вследствие этого
ответа он пятьсот раз перерождался дикой лисицей. Старик задал тот же самый вопрос Хякудзё,
и тот ответил.: «[Человек, достигший просветления], н е з а т е м н я е т причины и следствия».
После этих слов старик обрел «великое просветление» (яп. дайго).
106 Яп. рокудо, санскр. ш ад-гат и — шесть «миров» (областей, форм существования) сансары,
рождение, жизнь и смерть живущих существ в которых есть воздаяние за нравственно значимые

166

д о г эн

деяния (карма), совершенные в предыдущих рождениях: ад, мир голодных духов, мир скотов
( существование в форме животного), мир демонов-асуров, мир людей, мир небожителей ( богов).
Ср., например, с выражением Чжу-си: «Имеется голова, не имеется хвоста» (кит. ю т оу-увэщ
см. «Чжу-си юйлу»), являющимся синонимом несуразности.
Данное определение «светлой жемчужины» может быть истолковано как «пробуждение», после
которого «не-логика немышления пробудившегося» есть «единственно правильная логика».
08 Яп. мэммоку. Здесь: «изначальная природа».
109 Здесь: «суть дзэнского учения» — сатори.
110 Яп. сёмэпу; преходящий и потому иллюзорный мир; заблуждение.
111 Яп.: Ёсю. Имеется в виду провинция Ямасиро (ист.; ныне составляет южную часть
префектуры Киото — в то время столицы Японии); название восходит к иному наименованию (а
именно: Юнчжоу) г. Чанъани (ныне — г. Сиань) — столицы танского Китая.

АКТУАЛЬНО
Не тот народ имеет будущность, который умеет храбро умирать в
битвах, на виселице и в каторге, а тот, который умеет переродиться
и вынести реформу.
К. К авелин (1818— 1885)

ВОСТОК 1993 № 6

Н

А

У

Ч

Н

А

Я

167
Ж

И

3

н

ь

КОН ГРЕССЫ , К О Н Ф ЕРЕН Ц И И , СИМ ПОЗИУМ Ы

АКТУАЛЬНЫЕ ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ
ИЗУЧЕНИЯ КОЛОНИАЛИЗМА
© 1993

Ю. В. ЛУКОНИН
С. С. НОВИКОВ

В недавнем прошлом отечественная африканистика, как, впрочем, и другие общественные науки,
находилась под идеологическим и политическим прессом. Она следовала директивным установкам
инстанций. Это было особенно отчетливо видно на примерах борьбы общественных наук против
«лагеря империализма», а конкретно — против колониальной системы.
Колониальная проблема постоянно использовалась как важный идеологический козырь, особенно
в годы «холодной войны». И наша африканистика вносила свой весомый вклад в усиление и
обогащение этого козыря новыми, в основном негативными, факторами. Многие труды нередко
были похожи не на научные исследования, а на обличения колониальной системы. При этом
идеологический пафос зачастую брал верх над честным и правдивым анализом и выводами. Более
того. Если исследования не совпадали с установившимися догмами, они подвергались обвинениям
в «антинаучности», «объективизме»и пр.
Заполитизированность и заидеологизированность научно-исследовательской работы обедняли
африканистику как науку, снижали ценность научных трудов. А пропагандистский груз нередко
приводил к серьезным промахам, к дезориентации как научных работников, так и читателей.
Порой и те, и другие не могли уяснить для себя, о чем же идет речь, не видели разницу между
политическими и научными (зачастую — псевдонаучными) выводами, терминологией. Ни сами
авторы, ни читатели их трудов нередко не находили различия между такими понятиями, как
«колония» и «колониальное владение», «колониализм», «колониальная политика» и «колонизаторская
миссия», «колонизатор» и «колонист», «колониальная церковная деятельность» и «деятельность
миссионеров» и т. д.
Уже давно назрела необходимость ученым африканистам и востоковедам обсудить проблемы
колониализма, националистических движений и другие теоретические проблемы, связанные с
историей взаимоотношений и взаимодействия бывших колоний и метрополий.
Конференция «Актуальные теоретические проблемы изучения колониализма», состоявшаяся в
апреле 1993 г., организована сектором новой и новейшей истории стран Африки Института
Африки РАН. В дискуссии приняли также участие ученые и преподаватели институтов Востоко­
ведения, Всеобщей истории, МГУ, Российского университета дружбы народов. На обсуждение были
вынесены следующие вопросы: истоки, сущностные характеристики, противоречия колониального
феномена в свете глобального исторического опыта; методология исследования истории колониализма;
проблемы периодизации истории колониализма; колониальное общество как объект исследования;
национально-освободительные движения, их участники, союзники и противники ( национальный и
интернациональный аспекты).
Открывая дискуссию, директор Института Африки А. М. Васильев отметил, что раньше для
историков, востоковедов и африканистов, находившихся под прессом догматизированного марксизма,
все казалось простым и ясным, особенно в колониальном вопросе. Сейчас же, находясь на
нынешнем уровне наших знаний, мы вряд ли имеем возможность создать общую теорию ко­
лониализма. Н ельзя безапелляционно утверждать, было ли завоевание колоний прогрессом или
регрессом, были ли колонии объектом эксплуатации или, наоборот, жили за счет ресурсов
метрополий? Не имея ответа на эти вопросы, трудно ответить и на другой: были колонии благом
для метрополий или являлись тормозом их развития? Дать однозначный ответ невозможно и
неверно. Существовавшие до сих пор схемы рассыпаются, когда анализируешь конкретные факты.
Бесспорно одно, продолжал А. М. Васильев,— колониальная экспансия была следствием не­
равенства в развитии стран. Но реальность состоит и в том, что в постколониальный период это
неравенство усилилось до невиданных размеров. Разрыв между развитыми и неразвитыми странами
сейчас во много раз больше, чем в доколониальный и колониальный периоды. И в этом случае
возникает другой вопрос: неравенство — это положительное или отрицательное явление при
нынешнем состоянии человечества? Экологи, например, считают, что с точки зрения хрупкой
экологической безопасности человечества отсталость большей части планеты является гарантией
выживания человеческого общества.
Когда речь заходит о зависимости одних стран от других, утверждает А. М. Васильев, надо

168

НАУЧНАЯ Ж И ЗН Ь

помнить, что зависимости были разного уровня и разного качества. Их надо сопоставлять, говорить
о взаимодействии различных цивилизаций, об уничтожении одних цивилизаций другими. Вот
почему нельзя говорить о существовании некой единой колониальной системы. В Африке южнее
Сахары система была одной, в мусульманских странах — другой, в Китае — третьей, в Индии —
четвертой и т. д. При этом наблюдалось взаимодействие разных цивилизаций: цивилизации
метрополий оказывали влияние на цивилизации колоний и зависимых стран и, наоборот, цивилизации
последних влияли на цивилизации первых.
А. М. Васильев охарактеризовал роль бывшего Советского Союза в освобождении колоний.
По его мнению, политические выводы и установки большевиков в дооктябрьский и послеоктябрьский
периоды относительно схемы устройства мира были в основном правильными. В течение всего
периода своего существования СССР выступал на стороне колониальных народов. Встав на сторону
исторического прогресса, он заплатил высокую цену — цену собственного саморазрушения. Воз­
действие СССР на ход деколонизации оказалось непропорционально большим с точки зрения
материальных вложений. Успехи советской политики в «третьем мире» в 50—60-е годы этим в
значительной мере и определялись.Когда же советская модель стала прямо или косвенно навязываться
молодым странам, когда весь мир стал рассматриваться сквозь призму конфронтации, когда динамизм
развития самого Советского Союза оказался подорванным, были утрачены почти все завоеванные
им реальные позиции, которые новая Россия могла бы унаследовать.
Немалое внимание участники конференции уделили вопросу об истоках, сущностных харак­
теристиках, противоречиях колониального феномена в свете глобального исторического опыта.
Выяснилось, что крайне трудно, если вообще возможно, дать научное определение понятию
«колониализм». Дело в том, что подавляющее большинство отечественных трудов востоковедов
и африканистов было посвящено не столько проблемам колониализма, сколько проблемам антико­
лониализма, национально-освободительного движения и постколониальному строительству. А. М.
Х азанов ( ИВ РАН) определил удивившую всех присутствующих пропорцию между первыми и
вторыми как 1 : 99. А А. М. П егуш ев (Ин-т всемирной истории) пошутил, что всю сознательную
научную деятельность посвятил антиколониализму, а сам же колониализм для него до сих пор
почти новый сюжет. Многие участники конференции считают, что до сих пор на работу исследователей оказывают
влияние многие живучие идеологические догмы, методологическая неопределенность, а то и
дезориентация. Раньше, сказал А. М. Васильев, все этапы и периоды были известны: формационная
«пятичленка», стадия империализма с его колониями, колониальный раздел мира и борьба за его
передел, марш человечества «к светлому будущему». Не следует забывать, что взаимодействие
различных цивилизаций оказывало неодинаковое воздействие на разные общества: нельзя отрицать,
что метрополии, воздействуя на колонии и зависимые страны, испытывали, в свою очередь,
обратное воздействие со стороны тех же колоний и зависимых стран.
Все же некоторые участники конференции предложили свои определения понятию «ко­
лониализм». Вот версия колониализма, выдвинутая М. Ю. Ф ренкелем ( Ин-т Африки): установление
господства одного государства или народа над другим государством или народом, но при одном
непременном условии — существовании огромного разрыва в развитии между «господами» и
«угнетенными». С М. Ю. Френкелем согласились В. С. Баскин, В. К. Виганд, Д. С. Соколов
(все — Ин-т Африки). В. А. Суббот ин отметил, что ему нравится определение термина «ко­
лониализм», которое дает «Энциклопедия Британика»: колония — это поселение подданных како­
го-либо государства за его территориальными пределами. Большинство же участников обсуждения
сочли эти версии узкими — ограниченными во времени и пространстве.
В принципе, научная теория колониализма возможна, считает А. Б. Л ет нее ( Ин-т Африки).
Но разрабатывать ее нашими традиционными методами нельзя. Выход он видит в более интенсивных,
параллельных и одновременных разработках теории и в исследовании самой истории колониализма.
Для этого надо отказаться от идеологических, в основном черно-белых, схем, опираться на
первоисточники, встать на позиции плюралистической терпимости, идти от фактов к категориям,
а не наоборот, как это делалось до недавнего прошлого. А. Б. Летнев предложил примерную
схему создания истории колониализма: изучать колониализм, отвергая всякие политизированные
понятия типа «неоколониализм», учитывать глобальный опыт различных «колониализмов», помнить,
что колониализм является частью всеобщей истории, а потому не отгораживать историю колоний
от истории метрополий.
Споры у участников конференции вызвали вопросы периодизации колониализма, его истоки,
проблемы колониализма на тех или иных этапах развития человеческого общества. И. Т.
К атагощ ина (И н-т Африки) считает, что развитие колониализма было неизбежным явлением в
истории человечества, поскольку различные человеческие сообщества развивались неравномерно,
более сильные покоряли, подчиняли себе более слабых. Ю. М. Кобищ анов (И н-т Африки)
утверждает, что колониальные общества возникали тогда, когда вступали во взаимодействие
представители различных общественных формаций или даже представители неравных по уровню
развития стадий одной формации. А. М. Пегушев в начале своего выступления назвал колониализм
лишь «эпизодом» в истории человечества, а в конце, видимо исправившись, посчитал его явлением
общеисторического, общемирового масштаба, прошедшим через всю историю. А. М. Хазанов
полагает, что на колониализм нельзя смотреть как на исторически ограниченный феномен.
Колониализм, по его мнению, явление, сопровождавшее всю историю человечества. Больше того, история
человечества представляет собой последовательную смену великих колониальных империй — античных,
средневековых, периодов нового и новейшего времени, империй с полиэтничным составом, управ­
ляемых из одного авторитарного или тоталитарного центра. Д. С. Соколов утверждает, что
колониализм — это не изобретение «белых» людей, что на протяжении многих столетий грандиозные

НАУЧНАЯ Ж И ЗН Ь

169

колониальные империи существовали на транссахарских путях из Северной Африки в Тропическую.
Н. Винокуров ( Ин-т Африки) считает колониализм вполне обоснованным историческим
процессом. Например, Тропическая Африка была «обречена» пройти этот этап. По мнению
А. Б. Летнева, изучая историю колониальных синдромов, которыми отмечена история любой
метрополии, надо изучать и постколониальные синдромы, которые делают даже наших современников
свидетелями таких процессов, как исход миллиона магрибинских французов во Францию и пока
еще сотен тысяч русских из бывших союзных республик в Россию.
На конференции высказывались различные взгляды на историю развития человечества вообще
и колониализма в частности. Столкнулись мнения сторонников формационного и цивилизационного
подходов. Ряд участников обсуждения признавали важность и законность того и другого. JI. И.
Медведко ( Ин-т Африки) заявил, что всегда придерживался марксистской методологии, в том
числе при исследовании колониализма, но методологии не догматической, а творческой. Он
отметил, что в прошлом в нашей литературе обычно замалчивались положения марксизма о
прогрессивной роли капитализма и колониализма.
А. М. Хазанов, объявив несостоятельным положение Маркса о двойственном характере ко­
лониализма, утверждал, что Тойнби в цивилизационном подходе к историческим исследованиям
пошел дальше Маркса с его формационным подходом. Но он спорил и с Тойнби, считая, что
история — это не смена цивилизаций, а последовательная смена колониальных империй. При этом
часто колониальная империя первична, а цивилизация вторична: распад первой влечет за собой
распад второй.
Ю. М. Кобищанов предложил сочетать формационный подход с цивилизационным, который
имеет много позитивных качеств. Что касается формационного подхода, то следует отойти от
марксистско-ленинских представлений о формациях, отдав предпочтение представлениям о фор­
мациях более глубоким, с большим числом измерений, более объемным. Ю. М. Кобищанов сообщил,
что он сейчас работает над теорией большой феодальной формации. Ю. Г. Сумбатян (МГУ)
считает цивилизационный подход более удачным, чем формационный. А Д. С. Соколов вообще
призвал изменить подходы, придав им большую концептуальность.
Свою позицию в пользу цивилизационного подхода в развернутом выступлении изложил
И. В. Следзевский ( Ин-т Африки). По его мнению, проблематика колониализма, долгое время
развивавшаяся в рамках идеологического комплекса, никогда не войдет в мировую науку, обречена
оставаться на ее обочине. В течение десятилетий традиции серьезного научного исследования
срослись с идеологическими традициями. Отделить одно от другого сложно в рамках сложившихся
школ, научных коллективов, понятийного аппарата.
Единственной реальной альтернативой господствующему до сих пор формационному подходу
И. В. Следзевский считает цивилизационный подход. Как рассматривать проблематику колониализма
с точки зрения этого подхода?
Надо учитывать, что любое научное определение несет как чисто научный потенциал, так
и груз мифологем, господствующих в обществе. Это видно на примере обсуждаемой проблемы.
Понятие «колониализм» — мифологема, за которой стоит круг реальных исторических явлений,
в том числе явлений колониальной истории в разных странах. Когда же речь заходит о понятии
колониализма вообще, то дать его правильное или очевидное определение невозможно. Те же
определения, которые давались до сих пор (и на этой конференции, в частности), содержат, как
правило, определенный идеологический посыл.
В мировой науке, утверждает И. В. Следзевский, господствует цивилизационный подход. В
его рамках проблематика колониализма более исторична, чем при формационном подходе, стра­
дающем и многими другими изъянами. Колониализм, считает И. В. Следзевский, специфический,
своеобразный опыт цивилизационного воздействия двух различных систем, точнее, двух цивилизаций,
которые на определенном этапе исторического развития оказались «несовместимыми» и в то же
время пришли в соприкосновение. Очевидно, что сама ситуация взаимодействия не имела все­
поглощающего характера. Важен не сам процесс, а результат взаимодействия на уровне отдельных
региональных и локальных цивилизаций. Пример такого взаимодействия: формирование имперских
обществ в Западной Европе и колониальных обществ в Африке. Вследствие продолжительности
процесса остался яркий след в лице двух видов общества — имперского и колониального.
С позиции цивилизационного подхода колониализм, как считает И. В. Следзевский, был лишь
эпизодом в процессу универсализации африканской истории. Он был тем побудительным стимулом,
который вовлек большую часть Тропической Африки в процесс мировой истории, в процесс
универсализации мировой культуры. Для Африки этот процесс был драматичным, поскольку
традиционные африканские цивилизации в определенной степени несовместимы с индустриальными.
Отечественная африканистика была не права, считая, что индустриальное общество — единственная
альтернатива отсталости Африки. Очевидно, африканские культуры и цивилизации не могут
встать на путь индустриального развития, ибо этот путь для Африки означает культурную и
цивилизационную катастрофу.
Только в рамках цивилизационного подхода можно раскрывать многие проблемы, такую,
например, как проблема негативного диалога между европейскими и африканскими культурами.
И. В. Следзевский выразил уверенность, что изучение цивилизационных проблем постепенно
вытеснит понятие колониализма. Н а смену придут другие понятия — «культурный диалог», проблемы
аккультурации.
Сохранится
понятие
«колониальные
империи» — первоначальный
опыт
цивилизационного взаимодействия, из которого выросла современная Африка.
Между участниками конференции не было полного единогласия по вопросу, чем же был
колониализм для народов Африки: «злом» или «благом»? Большинство выступавших согласилось,
что ответить на этот вопрос однозначно и категорично было бы неверным.
Ю.

170

НАУЧНАЯ Ж И ЗН Ь

А. М. Пегушев обратил внимание на тот факт, что в западной литературе не отрицали
двойственного характера колониализма и поэтому в ней редко встречаются однозначные оценки
и характеристики. М. Ю. Френкель, утверждая, что колониализм по преимуществу «зло», в то
же время признает за ним определенные заслуги в развитии африканских народов. А. М. Пегушев
считает, что для соизмерения «зла» и «блага» колониализма следовало бы придерживаться
периодизации, учитывать события и факты. В. А. Субботин указал на необходимость учитывать
сущностное значение такого объекта, как колония. Нередко, отметил он, возникало противоречие
между научным и политическим определением: одни считали колонии «благом», вторые — «злом»,
третьи в одних случаях — «благом», в других — «злом». В этом В. А. Субботин видит причины
противопоставления понятий «колониализм» или «колонизация», двойной счет ( «наш» колониализм
лучше, «чужой» колониализм — хуже), раздвоение сознания (в одних обстоятельствах ученые
осуждают колониализм, в других — одобряют). При изучении колониализма, сказал А. Б. Летнев,
нужно отказаться как от нигилизма, так и от апологетики. К. Д. Акбвргенов ( РУДН) настаивает
на том, что для реальной оценки колониализма надо больше работать в архивах бывших колоний
и метрополий. В этом отношении отечественные ученые уступают западным и восточным ( китайцам,
японцам, корейцам). По мнению Ю. Н. Винокурова, колониальный период открыл Африке
современный тип государственности, повлиял на трансформацию хозяйства и социальных структур.
С точки зрения цивилизационной он открыл Тропической Африке культуры других народов, а
ее культуры — миру. Наш подход к колониализму, сказал он, надо изменить — от критического
к объективному. Тем не менее выступавшие пришли к выводу, что следует изучать в одинаковой
степени как негативные, так и позитивные последствия эпохи колониализма.
Незаслуженно мало на конференции говорилось о самом африканском обществе. Исключением
были выступление Ю. Н. Винокурова, реплики Ю. М. Кобищанова, Ю. Г. Сумбатяна, других
участников дискуссии.
Борьба двух форм правления в Тропической Африке — авторитарного и демократического —
тема выступления Ю. Н. Винокурова. Уходящий со сцены авторитаризм ищет истоки и опору в
прошлом. Традиционные отношения противопоставляются всему, что было создано в африканском
обществе в колониальный период. Он считает, что авторитарные и тоталитарные режимы в
Африке были продуктом «холодной войны». Что касается демократических сил, то они делают
ставку на общечеловеческие ценности, которые они, правда, почему-то ищут только на Западе.
Но при этом настаивают на африканской специфике, считая, что общие схемы не подходят к
Африке.
Колониализм в Африке, утверждает Ю. Н. Винокуров, рухнул в основном по внутренним
причинам. Важную роль в его крушении сыграл также мир социализма. Смену формы правления
в Тропической Африке он связывает с новыми процессами, происходящими в мире ( в первую
очередь с прекращением «холодной войны»). Ю. Г. Сумбатян также отметил переход в Африке
от авторитаризма к формированию предпосылок цивилизованного демократического общества.
Ю. М. Кобищанов считает, что в течение всего колониального периода метрополии сделали
господствующей формой эксплуатации феодальную ( в более широком понимании, чем это делают
марксисты). По его мнению, колониальные общества составляли колониально-феодальную периферию
европейского капитализма. Европейский капитализм насаждал в колониях и полуколониях не
столько капиталистические, сколько феодальные отношения. Из колониальных обществ он выделяет
ранние, т. е. те, в которых феодальные структуры были наиболее четко выражены и которые
не начали разлагаться под влиянием капиталистических отношений, неизбежно проникающих из
метрополии, и развивались в колониях.
Об объективности говорил Л. Д. Яблочков, полагающий, что не следует забывать об отношении
освободившихся народов Африки к колониализму: например, большинство африканцев, испытавших
на себе все тяготы колониальной политики, считают, что борьба с ним не окончилась, она
продолжается. Поэтому утверждать, что колониализм был положительным, или в основном
положительным, явлением, нельзя. Л. Д. Яблочков считает, что не следует отказываться от того,
что сделано отечественной африканистикой за многие десятилетия лишь потому, что ей пришлось
работать в условиях осуждаемой ныне идеологической ситуации.
Значительный интерес у участников вызвали выступления представителей разных дисциплин
африканистики. Рассматривая вопрос о совместимости культур и цивилизаций, И. Т. Катагощина
отметила, что колониализм следует рассматривать не только сам по себе, но и с точки зрения
его последствий. А ведь последствием стало становление и переплетение обществ, в основе
которых лежат разные принципы организации. По ее мнению, современная государственность
начала развиваться в Африке, лишь когда было покончено с колониальной системой. Сейчас
утверждается власть уже в новых формах, с новыми явлениями в экономике, в стратегии развития.
Но все эти процессы происходят крайне сложно и противоречиво. Почему? Неизбежно встает
вопрос о принципах взаимоотношения моделей, привнесенных извне, с уже существовавшими.
Как ввести Африку в русло мировых процессов, чтобы сделать ее равноправным членом мирового
сообщества, не отбрасывая ее традиций, цивилизации, культуры, которые связывают африканцев
с прошлым, тянут их назад? Необходимы усилия, чтобы понять сущность как африканских
цивилизаций, так и европейских. Найти корни и суть их расхождений, определить пути развития,
чтобы дать африканцам возможность подняться до уровня современных достижений.
О роли права, обеспечивавшего колониальный порядок и законность, говорила И. Е. Синицина
( Ин-т Африки). Колониализм, устанавливая новый духовный, политический и экономический
порядок, разрушал старые устои. В основе колониального порядка лежали лояльность власти,
дисциплина, послушание. Но право, вводившееся колониальной державой, связывало колонизатора
и колонизуемого. Нормы права использовали и те и другие. Парадоксально, но нормы права

НАУЧНАЯ Ж И ЗН Ь

171

стали инструментами не только антиколониального сопротивления, но и европейско-африканского
сотрудничества.
Определяя колониализм как научную категорию, Ю. Г. Сумбатян предложил подключить к
исследованию его проблем философов. К. Д. Акбергенов считает колониализм нелокальным
явлением, его изучение требует широкого подхода: он содержит в себе сложные философские,
политические, экономические, юридические, идеологические категории.
Во время дискуссии затрагивался, в основном фрагментарно, «внеафриканский колониализм»
(А. М. Васильев, Л. И. Медведко, И. В. Следзевский, Ю. М. Кобищанов, В. А. Субботин, А. М.
Хазанов, В. С. Баскин). Но дальше констатации тех или иных явлений участники обсуждения
не пошли.
Все принимавшие участие в дискуссии сделали вывод: к колониализму, его истории нельзя
подходить одномерно и однозначно. Их исследование требует творческого и новаторского подходов,
участия представителей различных научных дисциплин, отказа от апологетики и радикального
отрицания. Следует продолжать исследование соотношения обоих понятий — колониализма и
цивилизаций, сочетая формационный и цивилизационный подходы. История колониализма как
одна из дисциплин всеобщей истории может быть полезной лишь при условии, что она будет
включать историю всех многомерных и многоликих колониализмов, историю всех известных
человечеству колонизационных потоков. При этом история самих колоний не должна искусственно
отгораживаться от истории метрополий. Всеобщая история от этого только выиграет, ибо история
колониализма — неотъемлемый компонент всемирной истории.
Участники конференции считают, что исследование колониализма не должно быть самоцелью.
Ученым необходимо сотрудничать с работниками высшей и средней школы, их совместные усилия
должны быть направлены на создание добротных вузовских и школьных учебных пособий и
учебников по истории колониализма. Учебники должны быть «деколонизированы», объективно
освещать как положительные, так и отрицательные стороны колониализма. А. М. Хазанов полагает,
что, по-видимому, следует начать с подготовки серии межинститутских документальных сборников
или хрестоматий по истории колониализма. А затем на их основе создать обобщающие, крупно­
масштабные работы, где был бы дан всесторонний анализ аспектов истории колониализма, начиная
с его появления на исторической сцене и до наших дней. При этом, предостерегает Д. С. Соколов,
история колониализма и история цивилизаций Африки должна писаться не с европоцентристских
позиций, а с позиций подлинной науки, опирающейся на исследования как внутриафриканских
процессов, так и взаимодействия Африки с остальным миром.
Участники конференции считают, что дискуссия по проблемам колониализма была плодотворной.
Дальнейшее изучение многих рассмотренных вопросов значительно расширит поле для творческих
поисков ученых африканистов и востоковедов. Темы «Колониальное общество как объект иссле­
дования», «Национально-освободительное движение, его участники, союзники и противники
( национальный и интернациональный аспекты)» и многие другие требуют специального обсуждения,
новых встреч ученых, представителей широкого круга общественных наук.

172

ВО СТО К 1993 № 6

НАУЧНЫЕ Ц ЕН ТРЫ , БИ БЛ И О ТЕК И , АРХИВЫ

ТИБЕТСКИЙ МОНАСТЫРСКИЙ ИНСТИТУТ В РИКОНЕ
(THE TIBETAN MONASTIC INSTITUTE IN RIKON)
© 1993

H. Д. БОЛСОХОЕВА

Идея создания монастырского института ( chos i khor dgon) в Швейцарии принадлежала швейцарскому
ученому, геологу, доктору Тони Хагену, который много работал в Непале. Однако его планы
осуществились не сразу. Немалую роль в создании института сыграли владельцы мануфактуры
в Риконе братья Генри и Якуб Кун, организовавшие в 1964 г. широкую кампанию по сбору
средств, необходимых для строительства.
Визит в Швейцарию духовного учителя Далай-ламы, Кьябчже Ёнцзин Тричжанг Ринпоче,
способствовал решению вопросов, связанных с проектированием здания монастырского института,
с его архитектурой, со сроками закладки фундамента в соответствии с астрологическими подсчетами.
Были определены задачи института и правила монастырской общины. Потребовалось 14 месяцев
для строительства здания, и 28 сентября 1968 г. представители Далай-ламы Кьябчже Ёнцзин
Линг Ринпоче и Кьябчже Ёнцзин Тричжанг Ринпоче провели церемонию освящения здания и
«открытия дверей».
Монастырский институт — это духовный центр для тибетцев, центр религиозных исследований,
а также центр научных исследований1. Община монахов удовлетворяет религиозные нужды
тибетцев, живущих в Швейцарии^ и в соседних европейских странах. Институт в Риконе как
духовный центр для тибетцев прилагает усилия для сохранения богатой тибетской культуры и
религиозных традиций. Здесь совершаются обряды, устраиваются службы, празднования Нового
года (lo-gsar), дня рождения Далай-ламы и т. д.
Как центр религиозных исследований институт располагает большими возможностями для
широкого сотрудничества ученых из разных стран с высокообразованными тибетскими учеными,
получившими не только традиционное образование в буддийских монастырях, но и обширные
знания в области европейских дисциплин, обучаясь в Индии. Тибетские ученые-ламы, работающие
в монастырском институте, принадлежат к сектам тибетского буддизма: гелугпа и сакьяпа, они
квалифицированные специалисты в области философии нахаянского буддизма, общей буддологии,
в литургии, в символике культов. Они знакомят молодое поколение тибетцев, проживающих в
европейских странах, с лучшими образцами богатой тибетской литературы разных жанров.
Как центр научных исследований в области тибетологии и буддологии институт прилагает
огромные усилия для изучения и глубокого исследования различных аспектов тибетской культуры.
Институт является ведущим научным учреждением в Западной Европе, специализирующимся на
исследованиях в области религии, истории, иконографии, музыки, орфографии, географии,
нумизматики, филателии, каллиграфии и библиографии Тибета.
Сотрудники института читают лекции, организуют спецкурсы, семинарские занятия, устраивают
дискуссии. Ежегодно издается программа курса лекций с подробными аннотациями их содержания.
Инициатором пропаганды тибетологических знаний является профессор гимназии в Винтертуре
(близ Цюриха) П. Линдеггер. Будучи специалистом широкого профиля и тонким знатоком культуры
Тибета, П. Линдеггер предлагает слушателям всестороннюю программу лекций, в которых находят
освещение география Тибета, древнетибетская религия бон, история династий тибетских королей
Ярлунгской долины как носителей тибетской культуры. Специальные лекции посвящены основам
махаянского буддизма, теории перерождений (институт Далай-лам), политическим проблемам
тибетской истории. В 1992 г. П. Линдеггер прочитал цикл лекций «Введение в тибетскую
филологию», посвященный тибетской письменности: структуре языка, элементам грамматики и
разговорного языка.
По инициативе П. Линдеггера и при его участии была организована монографическая серия
«Opusula Tibetana», ставшая популярной среди широкой научной общественности в странах Западной
Европы, в Америке и Японии. В этой серии были изданы монографии не только швейцарских
ученых, но и исследователей из многих стран мира3.
Внимание аудитории привлекают лекции аббата монастырского института — гэшэ Гедун Зангпо.
Курсы лекций подготовлены специально для тибетской молодежи, с учетом их интереса к истории,
религиозной практике и культуре своего народа. В этих лекциях рассматриваются такие ключевые
проблемы буддологической науки, как введение в буддизм, буддийские тексты в тибетской традиции,
изучение буддийской философии и практики, буддийской этики и психологии. Изучением и

НАУЧНАЯ Ж И ЗН Ь

173

исследованием тибетского буддизма занимается П. Гриедер. Его лекции посвящены ключевым
вопросам буддологии, истории махаянского буддизма, включая сложнейшие проблемы, относящиеся
к тантрийской традиции в Тибете.
Издательская деятельность института весьма обширна. Это не только вышеназванная серия
«Opusula Tibetana», но и многочисленные издания каталогов, буклетов, проспектов, открыток.
Хотелось бы обратить внимание специалистов на этно-культурно-историческую карту, изданную
институтом. Карта, охватывающая период с 1280 по 1965 г., составлена с тонким знанием
различных научных дисциплин и служит важным источником не только для изучения географии
Тибета и определения границ мощной тибетской империи в средние века, но и для понимания
проблем, связанных с утверждением буддизма в Тибете, в частности с распространением четырех
сект тибетского (махаянского) буддизма и древнетибетской религии бон.
Тибетский монастырский институт является уникальным книгохранилищем литературы на
тибетском и западноевропейских языках. Здесь, в частности, хранятся издание компендиума
буддийской литературы на тибетском языке, свод Ганчжура и Данчжура, изданный в Японии,
полный комплект Ганчжура лхасского издания, сумбумы (полные собрания сочинений) отдельных
тибетских авторов. Эти памятники тибетской письменной культуры служат богатой источнико­
ведческой базой для фундаментальных исследований в области классической тибетологии и
буддологии. В фондах библиотеки хранятся также тибетские рукописи, ксилографы, современные
издания на западноевропейских языках. Фонд специальной литературы на западноевропейских
языках включает более 6 тыс. названий. Предметный и авторский каталоги, тщательно составленные,
дают исчерпывающую информацию о книжном фонде библиотеки , который постоянно пополняется.
Библиотека имеет широкую сеть книгообмена в странах Западной Европы, в Америке, Японии.
Духовный директор института Дахортшанг Чампа Н. Лодро уделяет много внимания проблемам
каталогизации и описания памятников тибетской письменности, хранящихся в фондах института.
Результаты его работы нашли отражение в изданном им каталоге тибетских рукописей, ксилографов
и современных изданий .
Тибетский монастырский институт тесно сотрудничает с Ассоциацией швейцарско-тибетской
дружбы, с Представительством Далай-ламы в странах Центральной и Южной Европы, с правитель­
ством Далай-ламы, со многими научными центрами.
ПРИМЕЧАНИЯ
М атериал для данной статьи был собран во время научной командировки в Швейцарию в
мае 1992 г. Автор благодарит сотрудников монастырского института в Риконе — Дахортшанг
Чампа Н. Лодро (Dahortshang Champa N. Lodro), Лобеан Тэнпа (Ыо-bsang bstan-pa), Р. Кюнг (R.
Kung), Ассоциацию швейцарско-тибетской дружбы ( Gesellschaft Schweiz-Tibetische Freundschaft),
Этнографический музей Университета Цюриха ( Volkerkundemuseum der Universitat Zurich) за
оказанную помощь.
В Швейцарии проживают около 2 тыс. тибетцев. Они имеют такие же права, как и коренные
жители Швейцарии. Эти данные получены от Гьяльцен Гьялтага — представителя Далай-ламы в
странах Центральной и Южной Европы.
См., например: P. Lindegger. Das Klosterliche Tibet-Institut in Riuon. Fasc. 1, 1974; Dargyay,
Lobsang., Chhophel, Tenzin. Yon-tan gzir-gyur-ma, — A Bilingual Text by Tsongkhapa. Fasc. 2, 19,75:
U. Baumgardt. Die Hierarchie des tibetischen Klerus. Fasc. 8, 1977; D. Barlocher. Testimonies of
Tibetan Tulkus (2 vols.). Fasc. 15, 1982; Van Heurck. Chants attribues a Tsang Yang Guatso, sixieme
Dalai Lama. Fasc. 16, 1984; M. A. Cols man. Der Kostbare Rosenkranz fur den hochsten Weg (A
Bilingual Text by Gampopa). Fasc. 17, 1986; Gyaltag Gyaltsen. Die tibetische Familie im Wandel und
Spannungsfeld zweier Kulturen. Fasc. 21, 1990.
P. Lindegger, R. Kung. Sachkatalog der Sekundarliteratur an Tibet-Institut Rikon. Fasc. 12.
Zuzich, 1981.
Dahortshang Champa N. Lodro. Tibetan Manuscripts, Blockprints and Modern Editions in the
Library of the Tibetan Institute. Fasc. 4, 1974.

ВОСТОК 1993 № 6

174

К

Р

И

Т

И

К

А

И

Б

И

Б

Л

И

О

Г

Р

А

Ф

И

Я

О БЗОР

НОВЫЕ ЗАПАДНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ
ПО СРЕДНЕВЕКОВОЙ КИТАЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ
© 1993

С. В. ЗИ НИ Н

В 1991—1992 гг. внимание западных исследователей традиционной китайской
литературы было сосредоточено преимущественно на исследовании средневе­
ковой литературы и ее жанровых категорий. Прежде всего следует отметить
монографию Стивена Ван Цурена о генезисе и эволюции центральной для
китайской поэтики категории ши, в связи с тысячелетней традицией интер­
претации «Ши цзина» 1. Автор поставил перед собой задачу реконструировать
«герменевтику традиционного Китая», т. е. проследить процесс становления
и интерпретации текстов как авторитетных носителей культурных ценностей,
базы нормативной аргументации в традиции.
Уже в «Луньюе» можно выявить несколько слоев интерпретации «Ши
цзина». Это собрание ранних песен и гимнов, служивших репертуаром для
придворных чжоуских музыкантов VII—VI вв. до н. э., первоначально (ранние
слои) заинтересовало Конфуция в связи с ритуальной музыкой. Затем оно
стало использоваться как морализаторский текст, а в поздних слоях, близких
к ханьскому периоду (III в. до н. э.), когда Сиюнь-цзы ввел памятник в
число канонов цзин, — как источник цитирования. После смерти Конфуция
его последователям, защищавшимся от атак даосов и моистов, пришлось
развить свою герменевтику характера, в которой центральное место заняла
категория чжи (первоначально означавшее «цель», позднее включившее в
себя такие значения, как «намерение», «стремление», «расположение»).
Главным для индивида становится выражение своей личности — янь чжи
(«выражение воли»), что в конфуцианской традиции достигается с помощью
одного из основных средств — стихов ши. Так возникает (впервые в «Цзо
чжуани» 2) представление о том, что стихи выражают стремления — ши янь
чжи. Эту концепцию развивает Мэн-цзы и завершает Сюнь-цзы, который и
создает систему канонов цзин.
После культурной катастрофы при правлении Цинь Шихуана происходит
окончательное становление «Ши цзина» как центрального текста культуры.
Появляются многочисленные школы интерпретации памятника, среди которых
выделяются «школа древних письмен» ( гу вэнь) и «школа новых письмен»
(цзинь вэнь). В последней еще в середине II в. до н. э. определились направления
Jly, Ци и Хань, первая же была представлена единственным направлением —
Мао, однако тексты именно этой школы («Маоши чжуань» — «Комментарий»
и «Маоши сюй» — «Предисловие») уцелели и в дальнейшем определили
направление поэтической традиции.
В «Предисловии» впервые формулируются категории трех «жанров» «Ши
цзина» — фэн, я и сун, а также три поэтических тропа — фу, би и син.
Песням (в особенности фэн ) приписывалась магическая способность психо­
логической и социальной трансформации личности. Ши являются плодом и
аутентичным выражением лежащего за ними стремления чжи, транс­
формирующая сила которого находит свое отражение в текстах. Новизна

ИССЛЕДОВАНИЯ ЦО КИТАЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

175

«Маоши сюй», как отмечается в монографии С. Ван Цурена, определяется
тем, что эти тексты являлись результатом экстериоризации не только воли
чжи, но и эмоций цин. Связь между чжи и цин автор текста усматривает
в спонтанности выражения. Тем самым устанавливалась герменевтическая
интеллигибельность, благодаря которой можно не только проникнуть в уст­
ремления авторов стихов, но и определить «музыку времени», дух эпохи.
Центральным для китайской герменевтики было не понимание текста, а
подпадание под его влияние.
В период Лючао эта особенность китайской герменевтики получила особое
выражение в южной школе интерпретации, представители которой отрицали
возможность адекватного выражения идеи в слове и делали основной упор
на интуитивное проникновение в смысл текста. В процессе конвергенции с
северной традицией была создана новая форма комментария — uuiy, состоящая
из абстракта раздела, парафраза и комментария, определившая эпоху в
традиционной филологии. Возникала проблема разделения музыкального и
словесного прочтения текста (в связи с объединением чжи и цин).
Сунский период автор монографии сравнивает с европейской Реформацией:
оба движения определялись новым прочтением текстов, приведшим к созданию
новой герменевтики, влияние которой ощущается в Китае до сих пор. Для
нее характерны три основных направления: институциональное, метафизическое
и «личностное». Сторонники первого (Ван Аныни) усматривали в классике
некий социальный проект, который они пытались реализовать на практике;
сторонники второго (Ш ао Юн и Чжоу Дуньи) стремились раскрыть в классике
основы моральной космологии; представители «личностного» направления
(Оуян Сю, Чэн И, Чэн Хао, Чжан Цзай, Чжу Си) начали глубокую герме­
невтическую разработку текста. Сунскому иконоклазму содействовали развитие
книгопечатания и наводнение рынка доступными копиями классических текстов,
что создало основу для независимого (от ханьской и лючаоской традиции)
комментирования. Сунцы слой за слоем снимали «налипшую» на текст канона
ортодоксальную комментаторскую традицию ( сначала танские комментарии
чжэнъи, затем ханьские — Мао-ши и Чжэн Сюаня), добираясь до оригинального
текста.
Хотя первый комментарий Оуян Сю трудно назвать иконокластическим
в полном смысле слова, именно в нем впервые появляется противопоставление
почти омофоничных и семантически близких категорий — «и-значение» и
«и-намерение», определившее дальнейшее развитие сунской герменевтики. В
чжоуский период «и-намерение» было синонимом чжи, но к сунскому периоду
оно почти слилось с «и-значением». Оуян Сю ввел различие между «изна­
чальными намерениями» авторов песен и «значением», вложенным в них
мудрецами — составителями канонов, а также буквальным значением текстов.
Отвергая первостепенное значение аллегорической картины мира в песнях
«Ши цзина», он впервые обратил внимание на изначальный лирический
посыл. Здесь берет начало интерпретация «избыточных» или «непристойных»
песен канона.
Братья Чэн продолжили дело Оуян Сю и разработали новые способы
комментаторского восприятия текста, обратив особое внимание на процедуру
«вчитывания» в текст ( ду игу) 3. «И-намерение» практически слилось у них
с чжи, а «и-значение» стало буквальным обозначением знака. В то же время
буквалистское прочтение канона вовсе не было их главной задачей. Они
настаивали на проникновении через буквальное значение в глубинные интенции
мудрецов-авторов, а затем и на их интериоризации. Без такой внутренней
трансформации самого читателя изучение классиков представлялось им бес­
смысленным. Чэн И писал: «Если после того, как человек прочел [ классический
текст], его личность не изменилась, этот человек не знает, как читать»4.
Так возникла характерная для сунского периода медитативная техника проч­
тения и рецитации текста.
В южносунский период этот процесс привел, как отмечает Ван Цурен, к

176

С. В. ЗИНИН

окончательной утрате «Предисловием» авторитета и существенной переработке
текста и представлений о «Ши цзине». Чжу Си в особенности подчеркивал
гетерогенную природу песен канона и предположительно народное происхож­
дение многих из них. К такого рода песням можно отнести, например,
«порочные песни» (иными), источником которых явились любовные чувства
(цин), неуместные для гармоничных устремлений совершенномудрых. Можно
предположить, что эти песни были включены Конфуцием в собрание вовсе
не как социальные аллегории, а как негативный пример.
Чжу Си разработал специальную герменевтическую программу чтения
классики, состоящую из трех основных пунктов. Во-первых, следовало «меньше
читать», чтобы сократить объем усвоенного материала, но прочтенное выучивать
наизусть. Во-вторых, надлежало использовать медитативную практику
буддийского типа ( фань фу) для продумывания текста и трансформации
личности. В-третьих, не следовало стремиться к достижению выгод при
помощи знаний. Эта программа лежала в основе китайской герменевтики
вплоть до конца цинского периода.
Работа Енны У (Вермонтский университет, США) посвящена теоретико­
поэтическому анализу одного из первых подлинно авторских романов китайской
литературы XVII в.— «Синши иньюань чжуань» («Способствующие пробуж­
дению мира истории о браках»), автор которого скрылся за псевдонимом
Си-Чжоу Шэн. Основное внимание в романе Енны У обращает на риторику
повторения, под которым понимает «соответствие, контраст, повторение эле­
ментов в нарративном контексте, варьирующиеся от простого дублирования
до инверсии»5. Автор рассматривает параллелизм, пролепсис, аналепсис
и т. п., а также предлагает различать термины repetitive («повторяющийся»),
где повторение несет смысловую нагрузку, и repetitious («повторный»), где
такой нагрузки практически нет. Повторение как риторический прием исполь­
зуется в романе на различных уровнях: онтологическом, социоисторическом,
естественном, сверхъестественном и литературном. Последний интересует
автора больше всего, так как он стремился выяснить, как работает этот
прием в сферах эстетики и дидактики, в структурировании нарратива, как
способствует обогащению смысла текста, усилению звучания авторского мо­
рального послания и т. д.
Различать повторение и повторяемость необходимо прежде всего потому,
что эти понятия различались и в самой китайской риторике: если повторяемость
осуждалась, то повторение было одним из наиболее мощных средств в
арсенале авторов. Именно в XVII в. многие критики (Ли Юй, Цзинь Шэнтан,
Мао Цзунган и др.) разработали оригинальную терминологию для описания
ошибок при использовании повторяемости6. Наиболее ценилось «частичное
повторение» (люэфанъ фа), т. е. повторение мотива одного эпизода в другом
без использования технических средств первого. Это считалось наиболее
трудным. Неясно лишь, в какой мере автор романа был знаком с теориями
современников, но из введения к роману явствует, что он придавал технике
повторения большое значение.
Повторение в романе реализовано, отмечает Енны У, как на микро-, так
и на макроуровне. «Иньюань чжуань», вероятно, первый в китайской литературе
роман, в котором идея воздаяния (несмотря на ее популярность в более
ранней литературе) находит специальное воплощение. Роман состоит из двух
частей: в первой злодей Чао Юань творит бесчинства, убивает фею-лису и
доводит до самоубийства свою наложницу, во второй он возрождается как
Ди Сичэнь и его унижают жена (бывшая лиса) и наложница. Итак, уже в
самой зеркальной композиции романа, которая служит воплощению идеи
кармического воздаяния, прием повторения используется для усиления принципа
воздаяния (баоинъ).
Прием повторения используется и при создании образов героев: Ди Сичэнь
является зеркальным образом Чао Юаня и в то же время наследует некоторые
из его черт. Определенные параллели просматриваются в образах Чао Юаня

ИССЛЕДОВАНИЯ ПО КИТАЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

177

и его сводного брата Чао Ляна, однако и здесь автор романа использует
различные вариации. Зеркальное отражение как проявление принципа воз­
даяния применяется и в сюжетной линии романа: повторяются события, места,
ситуации, мотивы, образы и слова. Чао Юань запирает наложницу в задней
комнате, где она страдает от холода и голода, а затем переродившаяся
наложница точно так же запирает в такой комнате Ди Сичэня. Роман
открывается сценой, где Чао Юань поражает лису стрелой, выпущенной из
лука, и в заключительной сцене переродившаяся лиса стреляет в Ди Сичэня
и т. д.
Подобным же образом автор романа использует параллелизм и контраст
(формы повторения) для изображения отклонений от должных человеческих
взаимоотношений не только между главными героями, но и между второ­
степенными персонажами.
Сама структура романа гомоморфна структуре классического эссе (введение,
развитие темы, обращение и синтез), которое также строится на принципе
повторения: в развитии главный тезис повторяется, а в обращении
контрастирует, в синтезе же объединяются тезис и его зеркальное обращение.
Историю Чао Юаня можно рассматривать как введение основной темы,
развивающейся в ходе его перерождения в Ди Сичэня, вся жизнь которого
является обращением жизни Чао Юаня. Такая же параллель просматривается
и в других сюжетных линиях: например, жизнь Чао Юаня можно истолковать
как развитие и параллель жизни его отца. В традиционной риторике суще­
ствовали специальные обозначения для главного эпизода ( чжу) и его второ­
степенных параллелей ( бинь). .Зеркальные обращения эпизодов назывались
фаньчэнь.
Для укрепления структуры нарратива в романе используются приемы
пролепсиса и аналепсиса. Пролепсис представляет собой либо прямое пред­
сказание будущих событий, либо намек на них (таким образом, эти события
являются уже повторными по отношению к пролепсису). Соответственно
аналепсис представляет собой как бы эхо происшедших событий, реминисценции
на их тему. Эксплицитно пролепсис чаще всего реализуется в виде предсказаний
посредством вещих снов, галлюцинаций и гаданий — распространенный прием
в китайской литературе. Такого рода вещие сны и предсказания структурно
значимы, так как они предопределяют соответствующие действия героев
(бегство Чао Юаня в Пекин и т. д.). Автор текста при помощи пролепсиса
нагнетает атмосферу напряжения, ожидания и в то же время подготавливает
читателя к развертыванию сюжета. Напротив, аналепсис способствует более
глубокому осознанию случившегося, переосмыслению событий. Выше уже
отмечалось, что большинство событий во второй части романа представляют
собой «эхо» более ранних. Это способствует осознанию читателем взаимосвязи
прошлого с настоящим и внедрению в сознание идеи воздаяния. Автор романа
часто непосредственно обращается к данной теме, прямо говоря о судьбе (шань
или юанъфа). В прологе романа молено прочитать, например, что браки не только
имеют определенную судьбу, но и специальным образом организуются — так,
чтобы через них реализовался принцип воздаяния: «...гармоничный брак
соответствует хорошей карме, несчастливый брак — плохой карме» 7.
Енны У отмечает, что прием повторения в романе несет, конечно, и чисто
литературные, эстетические нагрузки. Например, пролепсис применяется для
нагнетания напряжения, а повторение некоторых эпизодов (семейных ссор)
способствует созданию комического эффекта. В заключение статьи автор
обращает внимание на стилистические формы повторения — ключевые слова,
синтаксический параллелизм и другие широко известные приемы, используемые
в китайской литературе.
Работа Анджелины И (Университет Мэриленда, США) также посвящена
проблеме повторения в китайских нарративах на примере «Хунлоу мэн»
(«Сон в красном тереме»), однако его несколько более сложной форме,
которую она именует counterpoise («контрапункт», «балансирование»), т. е.

178

С. В. ЗИ НИ Н

термином, включающим в себя понятия противопоставления и баланса однов­
ременно 8.
Даже при беглом чтении романа «Хунлоу мэн» становится ясно, что
многие его персонажи следует воспринимать как бы парами: буддийский и
даосский священники. Чжэнь Бао-юй и Цзя Бао-юй, Дай-юй и Бао-чай. Они
могут противостоять друг другу, дополнять или повторять друг друга. Такая
сбалансированность обусловливает повтор и симметричную группировку
различных эпизодов романа и, несомненно, может рассматриваться как ав­
торский замысел. Сбалансированность персонажей способствует их взаимному
«просветлению» и интерпретации, а также оживлению нарратива.
В исследованиях о романе, вслед за Юй Инши, принято делить внутреннее
пространство романа на фемининный мир Сада и внешний, маскулинный
мир. Фемининный мир предстает чистым и идеальным, в то время как
маскулинный — грубым и грязным. Каждый раз, когда происходит пересечение
этих двух миров (например, во время праздников), мужчины портят все
удовольствие. Автор романа, несомненно, испытывает большую симпатию к
женщинам (точнее, к девушкам). Мужские характеры всегда упрощены и не
достигают «трехмерной сложности» женщин. Мужчинам присущи некомпе­
тентность, несдержанность, похотливость. Их вечеринки — это всего лишь
пародии на поэтические собрания девушек. В среде мужчин выделяется лишь
Бао-юй. Присущее ему чувство любви ( цин) противопоставлено похоти осталь­
ных мужчин (инь).
Столь отчетливо выраженная дихотомия романа даже побудила некоторых
критиков высказать предположение о наличии у романа двойного авторства:
первые 80 глав романа представляют собой амальгаму новой и старой версий.
Разумеется, никто не оспаривает того, что Цао Сюэцинь мог использовать
ранние устные версии романа. Анджелина И не ставит перед собой задачу
подтвердить или опровергнуть идеи двойного авторства, представляя ситуацию
во многом как результат приема балансирования. Более подробно противо­
поставление двух миров и их взаимопроникновение, балансирование автор
показывает на примере двух основных персонажей
— Бао-юя иСи-фэн.
Бао-юй
предстает прежде всего как посредник между двумя мирами. Он
вхож в девичий сад дворца Нин-го (в котором является своего рода центром)
и одновременно в мужской мир. Его собственная природа поэтому двойственна,
бисексуальна — при его любви к девушкам, он одновременно проявляет
гомосексуальные наклонности: маскулинное сочетается в нем с фемининным.
Внутренняя фемининность Бао-юя и его близость миру девушек привлекает
одних и отталкивает других.
Однако мир романа вовсе не унифокальный, и Бао-юй не единственный
его центр.
Если он является центром поэтического
мира, то вцентре мира
практического находится женщина — Ван Си-фэн. Взаимодействие между ними
драматизирует мир романа. Си-фэн с самого начала была задумана как
структурный противовес Бао-юю. Подобно тому, как Бао-юй феминизирован,
Си-фэн явно демонстрирует мужские черты характера. Сталкиваясь с
мужчинами, она чаще всего берет над ними верх. Она более чем маскулинна,
она — женщина, которая побеждает мужчин. Подобно Бао-юю, Си-фэн обладает
даром пророчества. Сюжет романа в немалой степени формируют взаимоот­
ношения Бао-юя и Си-фэн, которые в детстве были очень близки, а затем
то противостоят, то сотрудничают друг с другом.
Но если Бао-юй и Си-фэн — два столпа структуры романа, то остальные
персонажи представляют собой вариации этой структурной схемы. Она рас­
пространяется даже на сверхъестественные пространства романа.
Чжоу Шань (Университет Нью-Йорка) посвящает свою статью исследованию
коренных изменений в творчестве великого поэта Ду Фу, связанных с
восстанием Ань Лушаня и последующими бедствиями. Сорокачетырехлетний,
хорошо известный к этому моменту поэт оказался «прикованным» к этому
историческому событию, и «работой Ду Фу стало описание рухнувшего и

ИССЛЕДОВАНИЯ ПО КИТАЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

179

разрушенного мира» 9. Произведения, относящиеся именно к этому периоду,
обеспечили Ду Фу высочайший моральный авторитет в последующие века
и одновременно прославили его как одного из величайших мастеров слова,
реформатора поэтического языка. Однако в позднейшем восприятии Ду Фу
эти
аспекты — моральный
и
технический — оказались
разделенными.
Цитирование его произведений позднейшими авторами свидетельствует о том,
что в качестве технических образцов избирались поздние поэмы, особенно
семисловные, в то время как в морализаторских целях цитировались стихи
раннего периода восстания Ань Лушаня. Единственной точкой пересечения
этих двух достижений являются стихи в жанре ши. Традиция приписывает
Ду Фу восстановление древнейшей моральной функции этого жанра, испор­
ченного позднейшим эстетизмом и версификаторством. На примере этой
группы наиболее часто цитируемых стихов Ду Фу, Чжоу Шань стремится
рассмотреть, как сочетались воедино его сострадание и его мастерство.
Термин «сострадание» автор статьи не только приводит для характеристики
чувств Ду Фу, но и использует его как литературную категорию, связующую
целый цикл стихотворений, весьма разнообразных по литературным параметрам
и политическим настроениям. Слово «сострадание» (compassion) «удачно ха­
рактеризует автора, а будучи примененным к описанию стихов, оно суммирует
мотивы и настроения, стоящие за ними» 10. Кроме того, необходим термин,
который в равной мере объединял бы стихотворения этой группы, но уже
безотносительно к чувствам поэта, а в соответствии с их литературными
характеристиками. Автор вводит с этой целью термин topicality, что можно
перевести как «документальность» или «актуальность». Действительно, все
стихи этой группы объединены тем, что в них описывается увиденное или
услышанное самим Ду Фу. Категория актуальности удобна тем, что выводит
нас за рамки моральной позиции поэта, позволяя более объективно исследовать
используемые им описательные средства.
Большая часть работы Чжоу Шаня посвящена исследованию того, как
именно Ду Фу решает стилистическую проблему изображения происходящих
событий. «Стоявшую перед Ду Фу проблему можно определить как проблему
описания ( depiction)»11. При этом данная проблема рассматривается как чисто
техническая. Стихотворение, исполненное сочувствия к народу, может быть
весьма неуклюжим со стилистической точки зрения, и наоборот — гениальное
стихотворение может оказаться не связанным с состраданием. В XX в. Ху
Ши и Ся Дифэй восхваляли Ду Фу за его простой язык: первый считал
его бай хуа, а второй — языком народа. Оба правы в том, что Ду Фу
испытывал симпатию как к народу, так и к его языку, однако его подход
к описанию, причина выбора «простого языка» далеко не столь просты.
Документальный характер поэзии Ду Фу позднего периода был необычен
для китайской поэзии той эпохи и представляет собой существенное новшество.
Подход Ду Фу к выбору тем практически беспрецедентен: оказалось, что
любое событие, малое или большое, может служить темой для стихотворения.
Обычно тематику стихотворений Ду Фу данного периода рассматривают как
свидетельство его сострадания народу. Однако столь же обоснованно можно
характеризовать ее как свидетельство совершенно нового подхода к поэзии.
Что касается тематики, «то становится ясным, что для Ду Фу большое и
малое, тривиальное и необычное не были чем-то отличающимся друг от
друга, а представлялись частью одного континуума» 12. При описании страданий
народа любая деталь имела для Ду Фу значение. Кроме того, его отличает
совершенно необычное для китайской поэзии обилие «домашней» тематики
(например, «связывание цыплят», «возведение курятника», «собирание черных
грибов» и т. д.). Хотя Ду Фу часто был не первым, кто ввел ту или иную
тему в поэзию, но он был первым, кто ввел много новых тем, что свидетельствует
о целенаправленном усилии. Радикальный поворот в отношении к поэзии,
революционное расширение ее границ, совершенные Ду Фу, до сих пор не

180

С. В. ЗИ НИ Н

оценены в должной мере (хотя он подвергся критике своих современников
именно за это).
Радикальное расширение тематики следует рассматривать не как простую
инновацию, но как часть общего расширения поэтического сознания. В связи
с этим встает проблема места такого расширения в контексте теории лите­
ратуры, поскольку тематика тесно связана с жанровой структурой: введение
новых тем требует ее переопределения. Автор статьи полагает, что Ду Фу
произвел существенный переворот в отношении жанра «древних стихов» (гу
ши), а не «урегулированных стихов» ( люй ши), как это обычно считается.
Другим следствием такого расширения является язык. Тот простой язык,
которым пользуется Ду Фу (в частности, введение в поэтический словарь
слов «собака», «вдова», «цыплята»), представляется Чжоу Шаню побочным
продуктом расширения тематики. Тему обслуживает язык, а не наоборот.
«Развитие китайской поэзии связано со сложными принципами и разграничениями,
однако поворотные точки в нем достаточно просто отслеживаются при помощи
изменения в тематике. Наиболее очевидный случай — это цы» 13.
Но
что же все-таки побуждает поэтов к такого рода инновациям? В
случае
Ду Фу ответить на этот вопрос весьма сложно, так как мы не
располагаем необходимыми материалами. Было бы, видимо, неправильным
списать все на идеологические мотивы или социальное сознание, совесть
поэта. Это, вероятно, останется загадкой гения. Возвращаясь к языку описания
у Ду
Фу, следует выделить в нем реализм и стилизованный реализм.
Последний характеризуется тем, что при описании действительно происходящих
событий используется язык, который не является реалистическим и не стремится
быть таковым. Это язык стилизованной реальности, прежде всего язык юэфу,
откуда
Ду Фу черпает штампы. При этом, однако, возникает проблема
жанровой несовместимости реалистических гуши и стилизованных юэфу. Что
происходит в случае, когда стилизация используется в форме предположительно
реалистической, и, наоборот, что происходит, когда в стилизованной форме
используется реалистический язык? Интерпретация гуши с элементами стилизо­
ванного языка не представляет особой сложности, однако внедрение реалистиче­
ского языка в юэфу порождает проблемы интерпретации. Возможно ли вообще
описывать реальные события, не прибегая к форме ши? Ду Фу это удалось,
но это означало переворот в использовании жанра. От юэфу как подражаний
стихам периода Троецарствия Ду Фу перешел к новым, политизированным
юэфу, возродив изначальный, критический настрой юэфу. Одновременно
происходило сближение двух форм — юэфу и гуши. Вместе с тем Ду Фу не
отказывается от юэфу в пользу ши, так как юэфу представляли готовые
средства для изображения страданий народа. Юэфу обладают своего рода
монополией на описание отдельного человека, в особенности чужака, странника.
Кроме того, для юэфу более естественно использование прямой речи, причем
простыми людьми. В юэфу также легче решается проблема описания «третьего
лица», которое чаще всего представляется чужаком или странником. Причем
часто Ду Фу обращает ситуацию юэфу на свою семью и себя самого. Именно
инновации в области юэфу, в отличие от инноваций в ши, заслуживают, по
мнению Чжу Шаня, особого внимания. Что же касается знаменитого сострадания
Ду Фу, то автор статьи считает его второстепенным по сравнению с
техническими инновациями поэта.
Работа Рональда Эгана (Калифорнийский университет) посвящена жанру
«заметок» в творчестве Су Ши 14. «Заметки» (шу-цзянь, чи-ду, дао-би) расцвели
именно в эпоху северной Сун и отличались от своего старшего собрата —
жанра шу — прежде всего краткостью, так как первоначально состояли всего
из нескольких предложений. Они представляют собой своего рода записки
друзьям, написанные на классическом языке. Шу известны своим изяществом
и красотой стиля, благодаря чему они включались в собрания сочинений.
«Заметки» отличаются от них простотой и неотшлифованностью, поэтому
они долгое время не сохранялись, а начали включаться в собрания и даже

ИССЛЕДОВАНИЯ ПО КИТАЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

181

циркулировать отдельно только с сунского периода. По своему объему эти
записки начинают быстро подавлять своих более изящных собратьев, что,
по мнению Эгана, связано с их историческим характером, привлекавшим
внимание сунских ученых. «Восприятие записок исключительно с литературной
точки зрения, очевидно, представляет собой более позднее явление, возникшее
в эпохи Мин и Цин одновременно с ростом интереса к кратким прозаическим
формам ( сяо пинь вэнь ), включая письма и заметки» 15.
Тематически заметки Су Ши делятся на две основные категории: связанные
с его отношениями с чиновниками и попытками повлиять частным образом
на процесс принятия ими решений и связанные с его личной жизнью.
Последние в численном отношении преобладают, но первые представляют
больший интерес для исследования, особенно культурно-исторического, так
как позволяют заглянуть за «кулисы» бюрократического механизма китайской
империи. Эти записки свидетельствуют о том, насколько распространено было
личное вмешательство в функционирование этого механизма. В нескольких
записках Су Ши ходатайствует о назначении на те или иные посты своих
друзей, подчеркивая их достоинства и бедственное положение, а также просит
за себя лично. Общий тревожный тон этих заметок резко контрастирует с
мажорным тоном официальных посланий и династийных историй и хорошо
показывает как общую ситуацию, так и личное положение Су Ши.
Характерная черта личных заметок — упоминание о материальных благах.
В основном это достаточно скромные объекты (овощи, сушеная рыба, чай и
т. д.), посылаемые в подарок или принимаемые в дар. Как свидетельствуют
заметки, обмен этими дарами являлся важным выражением дружеских чувств
и взаимной привязанности. «Взятые в совокупности, заметки рисуют образ
сунского Китая, по которому во всех направлениях снуют посыльные с
маленькими подарками и записками» 16. Две записки, связанные с делами
родного дома, говорят о том, что, несмотря на то что Су Ши, подобно
большинству китайских бюрократов, перемещался с места на место и даже
после отставки не планировал возвращения в родной Мэй-шань, он постоянно
помнил о доме. Это противоречит сложившемуся представлению о сунских
чиновниках-ученых как о людях, лишенных привязанности к «малой родине».
Возможно и иное прочтение заметок Су Ши — под углом зрения выска­
зываемых в них желаний и стремлений. В этом отношении заметки пред­
ставляются комплементарными, дополняющими остальные сочинения Су Ши
или даже противоречащими им. Р. Эган справедливо утверждает, что «заметки
служат еще одним напоминанием об ограниченности всех письменных форм,
а также о том, что каждый жанр, в том числе и сами заметки, находится
под грузом ограничений тематики и тональности» 17. Заметки открывают такие
изменения сознания Су Ши, которые не нашли отражения в его официальных
морализирующих текстах, и, в частности, проливают свет на изменение
отношения Су Ши к реформе Ван Аныни, из-за оппозиции которой он
немало пострадал. В последние годы жизни, вопреки своей прежней позиции,
он стал более положительно оценивать эту реформу. Причины такого поворота
не освещены в его политических текстах, однако заметки свидетельствуют,
что эта перестройка сознания была искренней. Заметки характеризуют Су
Ши и как поэта. Им присущи неоспоримые литературные достоинства, и не
случайно позднейший составитель собрания записок, Цзяо Хун, объединил
их с его песнями в жанре цы и назвал эти тексты «двумя сокровищами».
Заметкам свойственны характерные черты стиля Су Ши, а некоторые из
них подлинно лиричны. Они представляют интерес с точки зрения характера
нарратива (например, быстрый переход от одной темы к другой). Вообще,
можно рассматривать их как элементы творческой лаборатории Су Ши, для
которого характерно литературное экспериментаторство. То же можно сказать
и в отношении заметок других сунских литераторов, исследование которых
только начинается.
Стивен Оуэн (Гарвардский университет) исследует процесс формирования

182

С. В. ЗИ НИ Н

литературного образа места в китайской культуре на примере города Цзиньлинь (бывшая столица царства У, затем — династий Цзинь и Лян, а к
минскому периоду — «Южная столица», Нань-Цзин или Нанкин). Одно из
первых стихотворных упоминаний о нем относится к 578 г. и принадлежит
Юй Синю, а один из последних стихов, посвященных Нанкину,— цы Шао
Жуйпэна (1888—1938). Поэтическое путешествие между этими двумя текстами
«помогает нам понять, каким образом культурные воспоминания, воплощенные
в поэтическую форму, становятся самодовлеющими, а также показывает, что
эти древние образы оказывают весьма большое влияние на формирование
восприятия места» 18.
История Нанкина богата событиями, в том числе и трагическими. Читая
серию стихотворений, посвященных этому городу, мы убеждаемся, что «до
эпохи фотографии и кино благодаря созданию стилизованных образов место
становилось известным и запоминалось, становилось памятным благодаря
текстам» 19. Тексты постепенно монополизировали историю: история города
становилась цепочкой не всех происшедших событий, а лишь тех, которые
были маркированы текстами. Именно зафиксированные в текстах события
постепенно становились его подлинной историей. Сколь бы незначительным
ни было событие, но, если оно фиксировалось известным поэтическим текстом,
история города и сам он воспринимались сквозь призму этого текста, в то
время как важные, но не зафиксированные поэтически события оставались
вне поля зрения читателя. И изменить эту парадигму историки были бессильны.
В такой ситуации сомнительный акт приобретал значение подлинного, а
легенда вытесняла факты. «Талантливое произведение сотворяло место: физиче­
ская реальность в глазах наблюдателя часто представляла собой не более
чем скопище деталей, откуда извлекались элементы для того, чтобы они
стали аллюзией этому произведению» 20. Такова, например, не соответство­
вавшая реальной истории легенда об убийстве последнего южнотанского
императора Лю Юя из-за строчки в его стихах.
Так и поэтическая история Цзинь-линя: в результате накопления стихот­
ворений в ней стало фигурировать всего несколько событий. Сложившись,
такая система приобрела статичность и в дальнейшем не менялась. Поэтический
образ города достиг состояния полноты ( бэй). Позднейшие писатели оказались
вынуждены изображать город только в тех образах, которые выкристаллизо­
вались в период формирования поэтической истории. Историческое прошлое
и поэтическое прошлое образовали плотную ткань, пробить которую оказалось
не под силу поздним авторам. Старые названия, ощущение ностальгии стали
магическим барьером. Зачастую в «любовании прошлым» (хуай гу) исчезает
даже человек — город как бы становится деятелем, историческим персонажем,
чьи действия переживаются поэтом в призрачном воспроизведении истории.
История (примерно с IX в.) оказывает воздействие и на красоты ландшафта,
историзируя их. Более того, чтение позднейших стихов невозможно без чтения
ранних — слишком велика роль реминисценций.
Автор отмечает, что существуют три стандартных способа переживания
прошлого в Цзинь-лине. Первый — это точка зрения «новичка», ничего не
знающего о городе. Город предстает перед ним как причудливый ландшафт,
в котором лишь постепенно возникают черты руин древнего города; город
анонимен и не отличается от других древних руин. Во втором случае, когда
город осматривают с помощью гида, называется каждое знаменитое место и
рассказывается связанная с ним история. В третьем случае город посещает
человек, хорошо знакомый с ним по стихам: он начинает сравнивать свои
ощущения. Поэзия, история и настоящее сливаются в единое целое; даже
настоящее начинает восприниматься через призму прошлого.
У Хун ( Гарвардский университет) пытается по-новому взглянуть на взаимос­
вязь дуньхуанских нарративов бяньвэнь и картин бяньсян21. В настоящее
время в синологии устоялась точка зрения, что популярные «истории о
чудесных превращениях» ( бяньвэнь) тесным образом связаны с «изображениями

ИССЛЕДОВАНИЯ ПО КИТАЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

183

чудесных превращений» (бяньсян) , в том числе с дуньхуанскими фресками.
Большинство исследователей предполагают, что бяньсян использовались в
процессе чтения или представления бянъвэнь как иллюстративный материал.
Причем если полвека назад такая связь представлялась верной относительно
некоторых бяньсян, то теперь все они считаются иллюстрациями.
Однако более пристальный взгляд на взаимоотношения бяньвэнь и бяньсян
дает основания для пересмотра сложившихся представлений. Во-первых,
большинство описанных бяньсян трудно назвать нарративами как по форме,
так и по содержанию. Во-вторых, бяньсян в дуньхуанских пещерах не могли
быть использованы для иллюстрации представлений. У Хун обращает также
внимание на этимологию термина бяньсян, который, судя по наиболее ранним
упоминаниям, восходит к названию индийских изображений буддийских бо­
жеств. Только начиная с VI в. термин бяньсян начинает применяться к
двумерным изображениям: к танскому периоду — как к статуям и барельефам,
так и к картинам, с танского периода — только к картинам — иллюстрациям
к сутрам (и никогда — к самостоятельным иконам). Термин бяньсян связывается
исключительно с религиозными буддийскими сочинениями, но бянъвэнь — не
только ( и даже не столько) с буддийскими сутрами, но и со светскими
сочинениями. Если термин бяньвэнь и применяется к изображениям, то только
к иллюстрациям свитков, которых осталось немного, и никогда — к фрескам.
Дуньхуанские фрески представляли собой неотъемлемую часть религиозного
убранства пещерных храмов и уже в силу самой специфики своего расположения
не могли быть использованы для представлений. Они были необходимы для
визуализации сцен в сутрах и медитации над ними, в том числе для
упражнений, рекомендуемых гуанъсян. Некоторые, связанные с сутрами, бяньсян
имели нарративные элементы. В особенности это касалось обрамляющих
клейм, однако в целом их назначение было иным. Но даже «иконические»
баньсян не могли быть использованы для устного рассказа. Эти изображения
имеют принципиально иную художественную нагрузку, нежели живопись в
современном, сформулированном Альберти понимании картины. Автор
иллюстрирует это положение на примере известной сутры «Обращение де­
монов». Он подробно рассматривает также эволюцию от пространственного
к временному развертыванию сюжета фресок и иллюстраций бяньсян.
Монография У Пэйи (Университет Нью-Йорка) посвящена возникновению,
развитию и угасанию жанра автобиографии в китайской литературе 22. Автор
подчеркивает трудности, связанные с применением западной методологии для
изучения китайской автобиографии, так как ее закат совпадает с началом
расцвета этого жанра на Западе. Да и на самом Западе представление о
нем под воздействием деконструктивизма разрушается, так что не остается
ничего другого, как определить автобиографию как биографию, написанную
самим ее объектом.
Автор характеризует четыре стадии раскрытия личности в автобиографии,
и в соответствии с этим монография делится на четыре главы. Как и на
Западе, в Китае биография как жанр предшествует автобиографии, однако
здесь следование жанру-предшественнику было более рабским. У Пэйи под­
черкивает, что и в западной культуре только четыре века назад стало
возможным самораскрытие личности вне религиозного контекста. Важнейший
биографический жанр в Китае назывался чжуань ( «передача»). В первой
истории Сыма Цяня раздел чжуань уже превышает по объему все остальные,
что свидетельствует о важности жанра. Первые чжуань служили не столько
раскрытию личности человека, сколько передаче важнейших сведений о нем,
с тем чтобы проиллюстрировать основные этические принципы. Историческое
происхождение жанра сказалось в том, что долгое время он не считался
литературным. Так как историческим текстам раздела uiu присуще стремление
к истинности описания, то в них при описании использовалось третье лицо.
Поэтому в первых автобиографиях также использовалось третье лицо: их
авторы ощущали себя скорее историками, чем беллетристами. Кроме того,

184

С. В. ЗИНИН

в стиле в полной мере проявилось свойственное историческим сочинениям
явление нарративной экономии, тесно связанной с использованием иероглифики
в нарративных источниках. Образцом нарративной экономии может служить
текст «Чунь цю», принятый позднейшими историками за модель описания.
В современной теории наррации выделяют два полюса: пословицу и стиль
современной художественной прозы. И если стиль современной автобиографии
ближе ко второму полюсу, то традиционная китайская историография ( и
первые автобиографии) — к первому. Основоположники автобиографий прошли
путь от нарративной экономии ши к раскованной прозе вэнь, поэтому первый
раздел своей работы У Пэйи назвал «Скованное ,,Я“».
Первый китайский автор собственного жизнеописания назвал его
«Биографией господина Пяти Ив». За этим псевдонимом скрывался великий
поэт Тао Юаньмин (365—427), взявший за образец жизнеописания отшельников
(он являлся автором первого реквиема и эпитафии самому себе). Приемом
Тао даже спустя тысячу лет воспользовался такой бунтарь, как Ли Чжи
(1527—1602), также назвавший свою автобиографию чжуань. Следует заметить,
что в Китае все последующие авторы всегда ориентировались на образец,
данный в жанре первым автором. Можно, конечно, вспомнить в связи с этим
о магических свойствах, приписываемых китайцами реквиему и некрологу.
Для написания их привлекались виднейшие поэты и писатели, и не случайно
некоторые из них, как, например, Чэн Сян (1006—1090), отец известных
неоконфуцианцев братьев Чэн, загодя решили написать для себя некрологи
и реквиемы. Впрочем, их трудно назвать литературными произведениями,
так как они состоят практически из перечисления постов, занимаемых покой­
ным, и главная их цель — самооправдание.
В сунский период появляется еще один тип автобиографии — нянь пу
(«жизнеописание по годам»). Это связано с тем, что жанр автонекролога был
слишком узок для описания исторических событий, а автобиография в жанре
чжуань — слишком легкомысленной для описания подвигов государственных
мужей.
К жанру автобиографии можно, конечно, отнести и авторские предисловия
цзы сюй и цзы цзи, которые иногда сообщали об авторе больше, чем
автобиографии в собственном смысле слова. В этом случае первым китайским
автором автобиографии следует считать Сыма Цяня ( который, впрочем, в
соответствии со сложившимися канонами, никогда не упоминает о себе в
первом лице). Но главная цель автобиографии Сыма Цяня — показать, как
судьба направила его к созданию основного труда жизни — «Ши цзи». Таким
образом, можно сделать вывод, что «китайская историография создала, вероятно,
основное препятствие тому, что считается сейчас наиболее ценным элементом
автобиографии,— голосу личности, субъективной точке зрения, самораскрытию» 23.
Более свободен в своем авторском предисловии был еретик Ван Чун (I в.), но
и он писал о себе в третьем лице. Говорить в первом лице смог позволить
себе только вэйский император Цао Пи (187—226). В его предисловии,
вероятно впервые, появляются элементы вымысла и художественного стиля.
Новой формой автобиографии стали пользоваться и те, кто не имел
«печатных трудов». Так возникли независимые самоотчеты, авторские
предисловия без авторских работ. Одним из первых здесь был известный
воин и литератор Фэн Янь (I в.). Однако в танский период эта форма
приходит в упадок ( как и вообще автобиография в сунский период). Можно
отметить только историю жизни известной поэтессы Ли Цинчжао (1084—1151)
в послесловии к собранию ее стихов. Этот упадок особенно примечателен
на фоне расцвета жанра биографии. У Пэйи полагает, что это связано с
тем, что биографии в династийных историях писались позднее и, скорее
всего, многие из них основывались на не дошедших до нас автобиографиях.
В китайской литературе очень важно понятие прецедента. Выше отмечалось,
как рабски копировали первые произведения в данном жанре последующие
авторы. По мнению У Пэйи, если бы автобиографии не уничтожались после

ИССЛЕДОВАНИЯ ПО КИТАЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

185

их использования историками, то количество образцов для подражания было
бы большим и это привело бы к расцвету жанра.
Однако, если бы китайская автобиография не вышла в конце концов за
пределы охарактеризованных рамок, она вполне заслужила бы то невнимание,
которое существовало до сих пор. Но после сунского застоя начинается
новый этап в истории китайской автобиографии, связанный с ослаблением
влияния жанра биографии. Главную причину этого автор видит во влиянии
неокоифуцианства, хотя инициаторами выступили буддисты, так как
религиозный опыт трансформации собственного «Я» дал им в руки материал
совсем иного плана, нежели до сих пор был у китайских literati. Поэтому
следующий раздел монографии называется «Превращенное ,,Я“».
Буддисты были менее подвержены влиянию конфуцианской морали, пока
дело шло о частной жизни. В целом же буддийские памятники долгое время
носили следы конфуцианской стилистики, так как «сам акт писания в Китае
в большей степени, нежели в других регионах древнего мира, лишал автора
той свободы, какой он мог бы обладать в других социальных ролях, и
накладывал ряд ограничений, который он вряд ли мог преодолеть»24. Как
писал в XVII в. Jly Шии, в некоторых отношениях буддист был даже более
ограничен. Если просветления достигал конфуцианец, он стремился разделить
радость с другими, если же это происходило с буддистом, то он никогда не
рассказывал об этом другим, чтобы не быть осмеянным. Тем не менее в
буддийской среде всегда был силен импульс к передаче техники самоусо­
вершенствования, выливавшийся в форму «романа воспитания» ( Bildungsroman).
Именно к этому стремился первый составитель буддийской автобиографии —
Цзы-цинь (1216—1287), чья автобиография написана в форме проповеди.
Специфические приемы наррации (наплыв, изменение временной шкалы)
впервые сделали возможным в Китае «обнажение внутреннего ,,Я“». Кроме
того, язык Цзы-циня был близок народному, что У Пэйи связывает с
появлением в этот период популярной драмы. После установления образца
у Цзы-циня появилось много последователей (также писавших в форме
проповеди). Своей вершины буддийская автобиография достигает у Дэ-цина
(1546—1623), избравшего, однако, жанр нянь-пу (не случайно он всю жизнь
колебался между конфуцианством и буддизмом).
В XV в. под влиянием неоконфуцианства появляются новые формы ав­
тобиографии. Минский философ У Юйби (1392— 1469) пишет автобиографию
в форме дневника своей духовной жизни. Его последователи стали использовать
метафору духовного «путешествия», «странствия». Она, разумеется не случайна:
главная категория китайской культуры — дао — означает путь и самоусовер­
шенствование — сюэ — также предполагает продвижение. Первым автором,
использовавшим для автобиографии форму путевых заметок, был Дэн Хоцюй
(1498—1570?). Одной из основных метафор в ней становится «застава гуань»,
через которую необходимо пройти путешественнику. Мотив «прохождения
заставы» ( го гуань) становится лейтмотивом повествования. Первым неокон­
фуцианцем, написавшим автобиографию в форме чисто духовного путешествия,
стал Ху Чжи (1517—1585), и его книга более всего соответствует тому, что
на Западе именуют «историей обращения».
Эти авторы и их последователи если и не были буддистами, то многое
у них заимствовали. Действительно, буддизм и неоконфуцианство объединяют
представления о необходимости мучительного преодоления мирских волнений
и погружения в космос, о просветлении как внезапной вспышке света среди
тьмы. Они едины в представлении о двух моментах на пути к просветлению:
последнем физическим усилии (подъем по лестнице, с коврика для медитации
и т. д.) и финальном ментальном усилии (воспоминание, чтение книги и т. д.).
Различие заключается в последствиях просветления: для конфуцианца это
только начало пути, для буддиста — конец.
В конце XVI в. китайская автобиография начинает наконец поддаваться
чарам вымысла, в немалой степени из-за свойственного эпохе духа экстра­

186

С. В. ЗИ НИ Н

вагантности, стремления к бессмертию и т. п. Так возникает «Вымышленное
,,Я“» — как назвал автор следующий раздел монографии. Здесь особое внимание
привлекают фигуры Ван Цзе и Мао Цилиня. Ван Цзе разрушает каноны
избранного жанра цзы сюй. Сквозь всю автобиографию проходит мотив
магической кисти, направлявшей жизнь автора. Впервые в китайской литературе
в этом произведении прорывается субъективность, характерная для западной
литературы. Мао Цилинь, в отличие от ничтожного Ван Цзе, был известным
ученым, придумал воображаемую личность — иного себя, более значительного.
Важную роль в автобиографии играют пророческие сны, образ дракона.
Золотой век китайской автобиографии— 1565—1680 годы, когда сближение
этого жанра с западной литературой становится особенно интенсивным. В
частности, под влиянием неоконфуцианства усиливается стремление к покаянию
в своих прегрешениях, проявляются глубокая тревога, неуверенность в соб­
ственных силах и осознание собственной греховности, не свойственное доселе
китайской литературе. Не случайно этот раздел автор назвал «Испытуемое
,,Я“». «Покаянные тексты» получили жанровые названия цзы сун («само­
обвинения») и цзы цзэ ( «самоукоры»). Они принимали форму исповеди божеству
или списка прегрешений, свидетельствуя о появлении нового морального
фактора в китайской культуре. Здесь следует вспомнить, что исповедальная
литература в Китае восходит к формам публичного покаяния, практиковав­
шегося еще во II в. тайными даосскими сектами. Однако позднее в этом
более преуспели буддисты, использовавшие буддийскую «символическую те­
рапию» упосатхи, которую принц Цзин-лин (461—495) даже ввел в придворные
круги. Конфуцианцам признание в собственных грехах долгое время было
несвойственно. ( Покаянные эдикты императоров слишком незначительны, а
первые авторы автобиографий умалчивают о своих прегрешениях.) Переворот
произошел под влиянием неоконфуцианской доктрины лян чжи ( «внутреннего
знания») Ван Янмина. Первым составителем цзы сун был один из учеников
Ван Янмина — Ван Цзы (1498—1583). Однако такие списки прегрешений
служили скорее компасом в мире морали, и совесть никогда не выступала
судьей или палачом, как на Западе. Неслучайно позднее для передачи
западного понятия «совесть» был избран (из Мэн-цзы) термин лян синь (а
не лян чжи), который, впрочем, в лучшем случае означал упрек, а не
моральные муки. И все же пессимизм, чувство собственной греховности
отличали минский периодот сунского и в немалой степени способствовали
расцвету автобиографии в Китае.
В цинский период количество автобиографий возрастает, однако в этом
жанре не происходит инноваций, и интерес к нему угасает. Историография
одержала окончательную победу. Голоса «вопиющих в пустыне», если они и
были, утрачены, за единственным исключением — биографии Шэнь Фу, обна­
руженной только в XX в. Его «Фу шэн лю цзи» («Шесть записок о
быстротекущей жизни») стали бестселлером и переведены на многие евро­
пейские языки.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 S. Van Zoeren. Poetry and Personality: Reading, Exegesis and Hermeneutics in Traditional
China. Stanford (Cal.), 1991.
2 Ibid., p. 65.
3 Ibid., p. 195.
4 Ibid., p. 209.
5 Wu Yenna. Repetition in XINGSHI YINYUAN ZHUAN.— Harvard Journal of Asiatic Studies.
Cambridge (Mass.) Vol. 51. 1991, № 1, p. 56.
6 Ibid., p. 58.
7 Ibid., p. 78.
8 A. C. Yee. Counterpoise in HONGLOU MENG.— Harvard Journal of Asiatic Studies. Vol. 50,
1990, № 2.

ИССЛЕДОВАНИЯ ПО КИТАЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

187

9 Chou Shan. Tu Fu’s Social Conscience: Compassion and Topicality
in HisPoetry.— Harvard
Journal of Asiatic Studies. Vol. 51, 1991, № 1, p. 6.
10 Ibid., p. 10.
11 Ibid., p. 10— 11.
12 Ibid., p. 13.
13 Ibid., p. 19.
14 R. C. Egan. Su Shih’s «Notes» as a Historical and Literary Source.— Harvard Journal of
Asiatic Studies. Vol. 50, 1990, № 2.
15 Ibid., p. 563.
16 Ibid., p. 574.
17 Ibid., p. 578.
18 S. Owen. Place: Meditation on the Past at Chin-ling.— Harvard Journal ofAsiatic Studies. Vol.
50, 1990. № 2, p. 418.
19 Ibid.
20 Ibid., p. 420.
21 H ung Wu. What is BIANXIANG? On the Relationship between Dunhuang Art and Dunhuang
L iterature.— Harvard Journal of Asiatic Studies. Vol. 52, 1992, № 1.
22 Wu Pei-yi. The Confucian’s Progress: Authobiographical Writings in Traditional China. Princeton
(N. Y.), 1990.
23 Ibid., p. 41.
24 Ibid., p. 71.

АКТУАЛЬНО
Все искусства ныне в кризисе. В театр не ходят, в музеи не ходят.
Даже, простите, в отхожее ходят как-то вяло.
А.

В. Луначарский

188

ВОСТОК 1993 № 6

РЕ Ц Е Н ЗИ И

АБУ УБАЙД АЛ-КАСИМ ИБН САЛЛАМ. ФАДАИЛ АЛ-КУРАН

(Достоинства Корана. Публ. текста, введ. и коммент.
Вахби Сулаймана Гауаджи). Бейрут, Дар ал-кутуб ал-илмиййа, 1991, 280 с.
© 1993

Д. в. ФРОЛОВ

Известно, что тексты — это воздух филолога, поэтому введение в научный обиход нового текста,
имеющего большое культурное и историческое значение,— всегда событие. Трактат Абу Убайда
о достоинствах Корана как раз и относится к таким памятникам, ибо позволяет под новым углом
зрения взглянуть на историю традиционного мусульманского корановедения.
Абу Убайд (774—838) принадлежит к раннему периоду письменной истории арабской науки,
когда синкретическая мусульманская ученость только начинала разделяться на специализированные
научные дисциплины. Подобно многим ученым мужам своего времени, Абу Убайд был сведущ
практически во всех областях существовавшего тогда знания. Однако, представляя уже не устную
ученость, а письменную науку, автор трактата, в отличие от энциклопедистов предшествующих
поколений, стал одним из первых в мусульманской традиции полигисторов. Число его произведений,
известных хотя бы по имени, превышает 20. Эти сочинения посвящены лексикологии, грамматике,
истории поэзии и словесности, корановедению, хадисоведению, законоведению, а в биографиях
ученого говорится, что он, кроме того, занимался доисламской древностью, в том числе генеалогией
племен.
Хадисоведению и законоведению ( фикх ) принадлежало важное место в научных интересах
Абу Убайда. Одно время он даже занимал пост судьи, а среди его сочинений было, если судить
по названию, нечто вроде общеобразовательного учебника для судей — «Вежество (адаб ) судьи».
Эта книга являлась одним из ранних образцов адабной литературы, воплощавшей в себе этику
и образованность мусульманского общества.
Однако главным направлением научной деятельности Абу Убайда стала филология, прежде
всего лексикология. Основным его сочинением был словарь «Ал-Гариб ал-мусаннаф фи лисан
ал-араб» («Словарь редких слов арабского языка»), в котором, по подсчетам средневековых ученых,
было почти 18 тыс. слов и 1200 поэтических образцов ( ш авахид ). Не случайно сведения о нем
есть почти во всех сводах биографий грамматистов и лексикографов.
Особо выделим корановедение, которому посвящена почти четверть сочинений ученого. Учителем
Абу Убайда в чтении Корана был знаменитый куфиец Кисаи (ум. 806), один из семи канонических
чтецов, а его собственная деятельность стала важной вехой в оформлении «науки о чтениях»
(илм ал-кираат ). Книга Абу Убайда о разных школах чтения Корана была первым специальным
сочинением на эту тему. В списке произведений Абу Убайда упоминаются также книга о глоссах
(гариб) в Коране, трактат по грамматическому разбору ( м аани ) текста Откровения, книга о числе
айатов Корана. Занимался Абу Убайд и законоведческим аспектом корановедения, в частности
написал трактат об «отменяющих» и «отменяемых» айатах Корана ( ан-насих ва-л-м ан сух ) . Наконец,
ему принадлежит рассматриваемый здесь трактат.
Сочинения, посвященные достоинством Корана, уже в X в. воспринимались как особый жанр
корановедческой литературы. В «Фихристе» Ибн ан-Надима (ум. ок. 995) упомянуто 13 авторов
сочинений на эту тему. Первым в списке, выделенном в отдельную рубрику раздела «наук
Корана», стоит Абу Убайд.
В позднем обобщающем труде Бадр ад-Дина аз-Заркаш и (1344— 1392) под названием «Бурхан
фи улум ал-Куран» («Доказательство относительно коранических наук»)
знание достоинств
Корана выделено в особую дисциплину в составе наук о Коране ( 26-й вид, т. I, с. 432—433).
Один из трех упомянутых по имени авторов — Абу Убайд.
В итоговом своде корановедения «Иткан фи улум ал-Куран» («Совершенство в коранических
науках») Джалал ад-Дина ас-Суйути (1445— 1505) знание о достоинствах Корана также фигурирует
в качестве отдельной дисциплины (72-й и 73-й виды, т. 2, с. 192—204), где один из четырех
упомянутых авторов — Абу Убайд.
Таким образом, в истории традиционного корановедения трактат Абу Убайда оказывается
одновременно и самым ранним трудом на эту тему, и одним из наиболее авторитетных изложений
вопроса. Оба утверждения соответствуют реальности, однако даже беглый взгляд на структуру
памятника, ставшего теперь доступным исследователю, показывает, что книга является не просто
сочинением по частному разделу корановедения, а самой ранней из известных нам попыток

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ

189

представить корановедение в целом, как единую, но комплексную науку. В этом моменте
традиционные представления о памятнике должны быть исправлены. Трактат сопоставим, по сути
дела, не с какой-то одной главой в упомянутых книгах Заркаши и Суйути, а с этими сочинениями
в целом.
В статье 1987 г. 4, написанной до знакомства с книгой Абу Убайда, я начинал счет обобщающим
трудам по корановедению с X в. ( Ибн ан-Надим). Теперь я вижу, что это не так. Оформление
корановедения произошло в первой половине IX в., т. е. одновременно с грамматикой и лексиког­
рафией, с одной стороны, и хадисоведением и законоведением — с другой, причем большую роль
в этом процессе сыграл сын византийского раба Саллама — ал-Касим, ставший известным как
Абу Убайд.
Поскольку рецензируемое издание может быть труднодоступным отечественным специалистам,
охарактеризуем кратко содержание трактата, проиллюстрировав в то же время высказанный выше
тезис. Структура памятника подчиняется общему для арабских научных и иных сочинений закону,
когда упорядоченность, логическая выстроенность текста, максимальная вначале, постепенно слабеет,
становясь практически неразличимой в той части текста, которую можно озаглавить «и прочее».
В этот «раздел» обычно помещено все то, что в характеризуемом предмете еще не вызрело, не
сложилось в жесткую конструкцию. Иногда, правда, как в данном трактате, в самом конце
наблюдается всплеск логической упорядоченности, ибо конец — столь же «отмеченная» часть
текста, что и начало.
Начинается книга Абу Убайда с вводного раздела (гл. 1—8, с. 19—49), где говорится о
достоинстве Корана в целом и о пользе его изучения, чтения и слушания. Следующий раздел
(гл. 9—31, с. 51 — 112) — самый большой в трактате — посвящен «вежеству» чтеца Корана . В
нем рассматриваются требования к образованности и поведению чтеца, говорится, как должно
публично читать Коран и что недопустимо во время чтения. Весь этот комплекс вопросов выделен
в отдельную дисциплину и у Заркаши (т. 16, с. 449—480, 2,9-й вид) и у Суйути (т. 1, с. 136— 147,
35-й вид). Третий по счету раздел (гл. 32—48, с. 113— 151) посвящен достоинствам отдельных
сур, айатов и даже отдельных словесных формул, прежде всего «Во имя Аллаха Милостивого,
Милосердного». Вместе с вводным этот раздел соответствует проблематике, которая рассматривалась
под рубрикой «достоинства Корана», где выделяли два подраздела: достоинства Корана в целом и
достоинства отдельных его частей. Иногда, как у Суйути, выделялся еще и третий подраздел —
достойнейшее в Коране.
Для более полной характеристики рассматриваемого раздела перечислим суры, достоинствам
которых отведены специальные главы: сура 1 (Ф атиха); «семь длинных сур» (2 —7, 10); суры 9,
11, 17—20, 22, 24, 32, 36; «семейство» сур, начинающихся с ха мим (40—46); сура 56; «семейство»
сур, начинающихся с «Хвалит Аллаха...» (57, 59, 61, 62, 64); суры 67, 99, 100, 109, 112; «две
оберегающие суры» (113, 114).
Приведем весьма примечательное высказывание Мухаммада, цитируемое в одной из глав:
«Мне дадены были семь длинных сур вместо Торы, стоайатные суры — вместо Евангелия, начальная
сура — вместо псалма, и еще удостоен я был коротких сур».
Следующий раздел имеет в рецензируемом издании, которое в этом, вероятно, следует за
рукописью, весьма неопределенную нижнюю границу. В него входят главы 49—51 (с. 152— 195), к
которым следует добавить следующую главу (с. 196— 199), не имеющую номера, так как ее ошибочно
приняли за название следующего раздела. Н а самом деле дальнейшие главы не составляют единого
смыслового раздела книги, а данная глава по смыслу явно примыкает к предыдущим. Раздел этот
посвящен истории составления письменного текста Корана, а также расхождениям между ранними
сводами. Впоследствии эта проблематика также составила отдельную корановедческую дисциплину
(Заркаши, т. 1, с. 233—243, 13-й вид; Суйути, т. 1, с, 76—86, 18-й вид).
Глава 52 ( с. 200—208) посвящена племенным диалектным словам ( лугат ) в Коране, рассмотрение
чего также выделено в самостоятельную дисциплину у Заркаши (т. 1, с. 283—286, 16-й вид) и
Суйути (т. 1, с. 185— 187, 36-й вид). В главе 53 (с. 208—210) рассматривается словоизменение
в Коране, установление которого было центральной проблемой грамматического разбора текста,
которому, как отмечалось, посвящено одно из сочинений Абу Убайда. Данная проблема, которую
Заркаши особо не выделяет, у Суйути составляет отдельную дисциплину (т. 1, с. 235—244, 42-й
вид). Главы 54 и 55 (с. 210—218), в которых рассматриваются частные проблемы чтения Корана,
похожи на примечания к большому разделу, следующему за введением. Глава 56 (с. 219—224)
посвящена делению сур на мекканские и мединские, а также вопросу о том, что было ниспослано
первым, а что — последним. Эти темы составили ряд дисциплин у поздних авторов, образуя в
совокупности раздел о коранической хронологии (Заркаши, т. 1, с. 178—210, 9-й и 10-й виды;
Суйути, т. 1, с. 11—24, 31—38, 1, 7 и 8-й виды). Глава 57 (с. 225—226) посвящена основоположникам
традиции чтения из числа сподвижников Мухаммада. Напомним, что Абу Убайд был, скорее всего,
первым историографом этой традиции. Очень короткая глава 58 (с. 227—229) напоминает о вреде
произвольного истолкования Корана. Главы 59—61 (с. 229—235) более всего похожи на примечания,
которые трудно включить в логическую структуру текста.
Завершает трактат довольно целостный раздел (гл. 62—68, с. 237—248), посвященный
рукописным спискам ( м усхаф ) Корана: расстановке диакритики в тексте, украшению рукописей
золотом и серебром, торговле списками Корана и т. д. Позднее в структуру науки отдельной
дисциплиной вошло почерковедение (Заркаши, т. 1, с. 376—431, 28-й вид; Суйути, т. 2, с. 212—221,
76-й вид).
Поскольку из этого изложения правомочность высказанного выше тезиса об обобщающем
характере трактата Абу Убайда очевидна, ограничимся несколькими добавочными замечаниями.
Во-первых, хотя Абу Убайд занимался и законоведческим аспектом корановедения, в обобщающем

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ

190

труде эта область знания предстает у него чисто филологической наукой (текстология, лингвистика,
устное и письменное бытование текста). Во-вторых, как и у Ибн ан-Надима, век с лишним спустя
наука о чтении, соединяющая текстологию с лингвистикой, предстает уже сложившейся областью знания, со
своей структурой и историей; наука о толковании — второй столп позднего корановедения — едва намечена.
В-третьих, некоторые аспекты изучения Корана, которым Абу Убайд посвятил отдельные трактаты, не
вошли в его обобщающий труд, хотя у Заркаши и у Суйути они составляют уже отдельные дисциплины.
В заключение несколько слов об издании книги. Оно осуществлено по единственной известной
рукописи, хранящейся в библиотеке Захириййа в Дамаске, достаточно хорошо, хотя, к сожалению,
в нем отсутствует такая важная часть справочного аппарата, как указатель имен, который мог
бы стать ценным дополнением к имеющимся в книге указателям коранических цитат и хадисов.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 См. о нем: Ибн ан-Надим. Фихрист. Тегеран. 1978, с. 78; Ш аме ад-Д ин аз-Захаби. Сийар
алам ан-нубала. Изд. 2-е. Т. 10. Бейрут, 1992, с. 490—509; Х айр ад-Дин аз-Зирикли. Алам. Т.
5. Бейрут, 1980, с. 176.
Бадр ад-Дин аз-Заркаш и. Бурхан фи улум ал-Куран. Т. 1—4. Бейрут, 1988.
3 Дж алал ад-Дин ас-Суйут и. Иткан фи улум ад-Куран. Т. 1—2. Бейрут, 1978.
4 Д. В. Фролов. К истории классической арабской филологии: о сложении комплекса «ко­
ранических наук».— Вестник Московского университета. Сер. 13. Востоковедение. 1987—3, с.
59—70.
Само слово адаб («вежество») встречается в названии первой главы раздела.

ВОЗМОЖНОСТЬ ОБЩЕГО И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ ЧАСТНОГО.

Мысли об Индии и России, навеянные монографией
А. Г. Вельского и Д. Е. Фурмана *
© 1993

АННА ТКАЧЕВА

Пожалуй, наше Отечество вступило ныне в такую невеселую ф азу своего бытия, когда приходится
с особым и далеко не только академическим интересом изучать чужой печальный опыт, ибо
существует немалая вероятность, что он может повториться и у нас. Из позиции наставника,
поучающего братские страны, как жить, наша страна стремительно скатилась на позицию
смиренного ученика. Хорошо это или плохо в глобально-историческом масштабе — вопрос, на мой
взгляд выходящий за рамки научных изысканий и зависящий почти полностью от внерациональных
убеждений того, кто берется по данному поводу высказываться. Я же ограничусь здесь констатацией,
что учиться на чужих проблемах, как предлагают во введении авторы означенной монографии,—
дело и впрямь полезное. Существует, правда, и другое мнение: вздор, что только дурак учится
на собственных ошибках, а умный якобы учится на чужих. Дурак на то и дурак, чтобы ничему
никогда не научиться. На своих ошибках учится как раз умный, на чужих же — никто...
Кажущаяся парадоксальной история превращения сикхов из защитников индусов в их врагов
на самом деле не столь уж необычайна. Подобные метаморфозы хорошо известны истории. Почти
всегда за ними стоит одна и та же причина: возобладание частного, специфического интереса —
интереса индивида, клана, социальной группы, религиозной общины, народа или страны над
интересом общим. И само собой, развитие капиталистических отношений частный интерес во всех
смыслах стимулирует, что еще раз убедительно доказывает рецензируемая монография на примере
сикхской общины. Можно лишь отчасти подивиться тому, что типологически сходные конфликты
и требования разных общностей в нашей стране большинство политиков и исследователей
предпочитают увязывать не со становлением капитализма, а с социализмом. В том смысле, что
при советской власти все это существовало в скрытой форме, подавлялось, а сейчас из тайного
стало явным, потому что пришли демократия и свобода. Я бы сказала по-другому: отечественный
социализм, равно как и феодализм, на который он смахивал, таил в себе соответствующую
возможность, а либерализация всего и вся превратила ее в действительность. В противном случае,
если уж быть логичным, в проблемах капитализма следует обвинять феодализм — там-де они
существовали в скрытом виде, а капитализм их обнаружил. Доказать это — элементарно: про
«срывание покровов» еще Марксом писано. ( N. В. Говоря все это, я отнюдь не хочу утверждать,
что капитализм плох и развивать рыночные отношения не нужно. Просто не стоит забывать,
что помимо законов общественного развития есть еще и закон, сформулированный одним из
великих французов: наши недостатки есть продолжение наших достоинств. Увы, это относится
не только к индивидам.)
' * А. Г. Вельский, Д. Е.
«Наука», 1992, 129 с.

Ф урман.

Сикхи и индусы. Религия, политика, терроризм. М.,

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ

191

Полагаю, как это ни прискорбно, что конфликт сикхской общины с индусами, Пенджаба с
центром, история которого детально и занимательно рассказана авторами монографии, был, с
учетом всех обстоятельств, исторически неизбежен. И именно в такой трагической форме, ибо
правы А. Г. Вельский и Д. Е. Фурман: религиозно-культурные традиции сикхизма этой форме
весьма способствовали. К тому же боевая по происхождению община, чтобы сохранить свою
идентичность, должна обязательно с кем-нибудь сражаться.
Чтобы предотвратить описанное в книге развитие событий, политики и администраторы
должны были бы проявить чудеса политической мудрости, можно сказать гениальности. Они их
не проявили, но винить кого-то в отсутствии гениальности — несерьезно. Впрочем, и гениальность
могла бы оказаться бессильной. Не помогла же она предотвратить великому Махатме Ганди
ужасы, которыми сопровождался раздел Индии.
С сикхами в общем-то все ясно, в особенности после прочтения рецензируемой монографии.
Чтобы закончить о них разговор и перейти к тому, что представляется автору рецензии куда
менее очевидным, допускающим разные варианты и более интересным для размышления,— к
перспективам индусской общины, выскажу лишь одно соображение, могущее оказаться полезным
по части «поучиться».
В России существует категория населения, в традициях которой нельзя, как мне представляется,
не увидеть сходство с традициями сикхов. Эта категория все более склонна считать себя особым
этносом. И так же, как некогда в случае с сикхами, большинство, от которого они себя отделяют,
эту особую идентичность за ними не слишком-то склонно признавать. Эта категория, как некогда
и сикхи, мыслила себя защитниками большинства. Продолжает «отечественная» категория мыслить
себя так же и сегодня, однако сознание своей «особости» — упрямая вещь и, похоже, вполне
может принять нежелательные формы в умах тех, о ком идет речь, т. е. казачества. И если уж
искать в России тех, кто потенциально, в силу исторических традиций, способен, как и сикхи,
из защитников стать носителями террора, то это — казаки с их (а не крестьянскими!) Стенькой
Разиным и Емелькой Пугачевым, с их традициями воинской демократии и казачьей волей, с их
четко прослеживающимся «ареалом распространения».
Казачество, правда, начинает заявлять о себе понемногу и нестройно: то отправят десанты
в защиту русских в Приднестровье, то высекут кого-то за эксгибиционизм, то выступят в
поддержку «царя-батюшки» Бориса Николаевича, т. е. твердой власти, посулившей к тому же
немалые льготы. Все это, по-видимому, благодушно-либеральные наблюдатели считают несерьезным.
Таким же несерьезным, очевидно, воспринималось индийскими политиками и духовными на­
ставниками начинающееся брожение в сикхской среде. А через какое-то время «проблема Пенджаба»
стала уже действительностью. Надеюсь, никого не обижу, если скажу, что ни в какой исторической
перспективе, ни при каком развитии событий мне не видится нечто подобное в Якутии или в
требующей автономного статуса русской области. В случае же с казачеством традиции, несомненно,
способствуют такому развитию событий, как способствовали они этому в Пенджабе. Различия
есть и будут, но связаны они, на мой взгляд, больше с самосознанием и поведением тех, кто
воплощает общность, целое. В Индии это, по мнению авторов монографии, индусы, ибо сама
индийская цивилизация основана на индуистской культурно-социальной традиции.
В плане анализа особенностей индуизма работа А. Г. Вельского и Д. Е. Фурмана представляет,
на мой взгляд, особый интерес. По поводу индуизма в нашем востоковедении сложился ряд
клишированных характеристик, в конечном счете обязанных происхождением идеологическим
мифам, бытующим в научных и апологетических сочинениях самих индусов. Поверхностность
некоторых таких характеристик убедительно раскрыта авторами монографии. Это касается прежде
всего мифа об особой, гуманной и рационалистической толерантности индуизма. Нельзя не
согласиться с крайне важным для понимания сути этой религии и, возможно, ее дальнейших
судеб выводом, который сделан в монографии: «Терпимость... элитарного индуизма... связана лишь
с глубоким убеждением, что всем знать истину невозможно и, главное, совершенно не нужно и
даже вредно. Европейская терпимость нового времени связана с процессом демократизации, с
идеей глубокого равенства личностей, которые не могут обладать изначальным, связанным с
обстоятельствами рождения, правом на истину. Напротив, терпимость индуизма связана с идеей
глубинного, онтологического неравенства людей — с ригидной кастовой системой» (с. 15).
Модернизация индуизма включала появление в нем идей равенства, тенденцию к гомогенизации
и интеграции индусской общины и — как объективное следствие — усиление идей религиозной
терпимости, что справедливо отмечают А. Г. Вельский и Д. Е. Фурман. Вместе с тем они
полагают, что рост коммунализма — явление временное, характерное лишь для определенного
этапа модернизационных процессов. В принципе с этим суждением можно было бы согласиться,
но беда в том, что «временность» и «определенный этап» — понятия расплывчатые. Если индуизму
суждено в целом эволюционировать по христианской модели, что, по-видимому, представляется
вероятным авторам монографии («заимствование европейских ценностей ведет к тому, что при
полном отсутствии сознательного заимствования у христианства индуизм действительно начинает
приобретать некоторые „христианские11 черты», с. 34), то «временность» может затянуться надолго.
Христианство, во всяком случае, религиозной толерантности так и не развило, ибо вышеупомянутая
европейская терпимость, хоть генетически и связана с христианством,—феномен однозначно
светский.
Надежды на то, что индусы в массе своей проникнутся элитарно-философскими идеями
Вивекананды и Радхакришнана о единстве религий, по-моему, возлагать не следует. Не стоит
уповать и на идеал ненасилия. Авторы заблуждаются, считая его индуистским по происхождению
(в данном случае избежать влияния идеологических мифов не удалось) и приписывая традициям
брахманов (с. 46). Ненасилие — этический императив монахов-саньясинов, а отнюдь не брахманов.

192

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ

Вспомним хотя бы одну из аватар — Парашураму («Раму с боевым топором»), вполне насильственным
путем «поставившего на место» кшатриев. Индусские сочинения полны впечатляющих описаний
расправ над врагами, и жестокость при этом отнюдь не ставится добродетельным героям в вину.
И кстати, Ганди, упоминающийся в данной связи авторами монографии, брахманом не был и
заимствовал свою ахимсу более из джайнизма, нежели из индуизма.
Недавняя трагедия в Айодхье и прокатившаяся вслед за ней волна индусско-мусульманских
столкновений, увы, подтверждают, что религиозная нетерпимость в индуизме нарастает. И сдержать
ее либеральной проповедью общечеловечески-общерелигиозных ценностей вряд ли удастся, так
же как не удастся создать в России общеприемлемую либеральную идеологию, основанную на
православии. Это химеры такого же порядка, как капитализм или социализм без связанных с
ними неприятностей. Смягчение позиции индуизма по отношению к ритуально нечистым, но
«своим» неприкасаемым будет скорее всего компенсироваться ее ужесточением по отношению к
инаковерующим.
Однако при всех проблемах, которые сикхи создают индусам, неоиндуистский шовинизм
по-прежнему сохраняет преимущественно антимусульманскую направленность и на сикхов расп­
ространяется куда в меньшей степени. Эта установка, во-первых, связана с тем, что мусульмане,
с точки зрения РСС и других подобных организаций,— пришельцы, а сикхи — все же «свои
заблудшие овцы». Во-вторых, антимусульманские выступления питаются существованием соседнего
мусульманского Пакистана, отношения Индии с которым оставляют желать лучшего. Пожалуй,
именно это, второе обстоятельство и является решающим ( о христианских погромах в Индии
пока, слава Богу, не слышно). Соответственно, возникновение независимого Халистана дало бы
мощный импульс антисикхским настроениям в индусском коммунализме и наверняка серьезно
послужило бы укреплению позиций последнего в масштабах всей страны (синдром «окруженности
врагами»). Каковы бы ни были беды, приносимые сикхскими террористами сегодня, удовлетворение
их требований принесло бы Индии больше мук и крови.
Однако чисто политическим маневрированием проблему сикхов не решить. «Конкретные
действия отдельных лиц», на которых отчасти надеются авторы монографии, вряд ли смогут
привести к устойчивому компромиссу. За ситуацией в Пенджабе стоит определенная идея, и
компромисс с ней ( или победа над ней) может быть достигнут лишь с помощью другой, более
сильной идеи, несущей в себе общие начала.
Об идее единой Индии и общеиндийском самосознании в монографии говорится преимущественно
в том плане, что они довольно слабы, ибо существует масса всяких перегородок — кастовых,
этнических и т. п., которые мешают ей должным образом развиться. С этим вроде бы не
поспоришь, и все же,
на мой взгляд, не стоит преувеличивать
неразрешимость проблем,стоящих
на пути укрепления общеиндийского мировоззрения, или, можно сказать, строительства нации,
созидания Indianess в противовес Hindutva. Во-первых, в Индии успешно развивается светская
массовая культура, продукция которой воспитывает граждан в соответствующем духе и распро­
страняется по всей Индии. Ее важнейшим элементом, в частности, является кинематограф,
располагающий богатыми возможностями для воздействия на установки простых людей. В оте­
чественной индологии присутствует определенная недооценка роли этого вида искусства в
формировании в Индии современных стереотипов сознания, связанная, пожалуй, с интеллигентским
презрением к слезливым мелодрамам и патриотическим триллерам. Да, на искушенного интел­
лектуала индийский фильм особого впечатления не произведет, но для пребывающего в оковах
традиционного мировоззрения простолюдина он будет в самый раз.
Во-вторых, авторы монографии связывают общенациональное мировоззрение с ИНК, отмечая
существующие в связи с этим проблемы брахманского доминирования, индусского имиджа партии
в глазах масс и др. Связь общеиндийского мировоззрения с ИНК была безусловно главенствующей
в период национально-освободительного движения и первые десятилетия независимости. Однако
в Индии существует и другая, не менее, если не более влиятельная категория деятелей, причем
далеко не в такой степени обремененная индусско-брахманской «привязкой», как ИНК. Речь идет
о работниках Индийской гражданской службы — привилегированной группе, включающей в себя
государственных чиновников ключевых для жизни страны ведомств. Эта группа в определяющем
большинстве заинтересована в единстве страны. Система государственных экзаменов гарантирует
в целом формирование ее из наиболее способных и компетентных индийцев. В ее руках сосредоточена
огромная власть, причем власть, ассоциирующаяся с сильной и светской государственностью единой
Индии, с общеиндийским патриотизмом. Во времена всех политических катаклизмов государственный
аппарат в стране функционировал вполне нормально, не допуская явных сбоев. И, по моему
мнению, именно эта система является в большой степени гарантом того, что общенациональные
интересы и общенациональное сознание в Индии все-таки возьмут верх, невзирая на все суще­
ствующие ныне и могущие появиться проблемы.
Естественно, возникает желание сопоставить этих носителей общеиндийской идеи с их
возможными аналогами в России и бывшем СССР. В последнем случае это, очевидно, будет
КПСС. Что ж, последняя, надо отдать ей должное, до определенного этапа вполне эффективно
выполняла роль интегрирующей силы. Другое дело, что, во-первых, весьма скверным был принцип
кооптации в эту «руководящую и направляющую силу», основанный на чем угодно, только не
на компетентности данного индивида (сравним с системой экзаменов в Индии). Во-вторых, порочен
был сам принцип сращения коммунистической партийности, имеющей мало общего с реальными
государственными интересами, и системы управления. Увы, сохраняющаяся и в современной России
идеологически-специфическая ангажированность чиновничества также не располагает к тому,
чтобы возлагать на него слишком много надежд.
Полагаю, что Индии не грозит судьба СССР, ибо стратегия, принятая ее руководством, верна.

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ

193

Разумеется, гладко никогда ничего не проходит, и недовольные всегда будут. Желание удовлетворить
всех — свойство утопического мышления, и справедливо пишут авторы монографии, что «жаловаться
всегда есть на что» (с. 75). Однако, при всех сложностях, Индия движется вперед, и, стало быть,
«проблема Пенджаба» все-таки должна превратиться в нечто вроде «проблемы Квебека», на что
надеются и авторы монографии. Ведь резкого ухудшения в жизненном уровне сикхов, насколько
я понимаю, не предвидится. С Россией по-другому: сейчас в стране нет ни идеологии, ни имеющей
реальную власть общественной группы, которая могла бы выступить носителем общего начала.
Право, давайте поучимся у Индии хотя бы по этим двум направлениям: воспитанию общегосу­
дарственной идеи в противовес вологодской или уральской державности (пусть самыми неза­
тейливыми, вызывающими усмешку интеллектуалов идеологическими средствами) и формированию
социальной страты, интересы которой будут связаны с интересами страны, а не частных групп.

ВЕСТНИК МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА.

Серия 13. Востоковедение. 1991, № 4; 1992, № 4
© 1993

А. И. ИОНОВА

Отрадное событие в отечественной науке — выход в свет двух выпусков «Вестника Московского
университета», посвященных востоковедно-религиоведческой проблематике. Обе публикации —
результат работы преподавательского коллектива и аспирантов Института стран Азии и Африки
(ИСАА) при МГУ, вместе с тем — один из итогов исследований, осуществляемых на базе этого
института Центром по изучению проблем религиоведения (руководитель — доц. Ф. М. Ацамба)
Ц ентр был создан в 1989 г. по инициативе проф. А. В. Меликсетова — директора ИСАА при
МГУ. В его работе участвуют преподаватели и научные работники философского и исторического
факультетов МГУ, а также сотрудники РАН ( Института востоковедения, Института этнологии).
Заслуга этого творческого коллектива — в продолжении традиций тех востоковедов исторического
факультета МГУ, затем Института восточных языков (с 1976 г.— Институт стран Азии и Африки),
которые в прежние времена едва ли не повсеместного засилья «атеистического экстремизма»
дистанцировались от стереотипов вульгарно-материалистического мышления, работая на ниве
религиоведения. Существенно еще одно обстоятельство: поддерживается преемственность и в
тщательном отборе достоверных источников благодаря высокопрофессиональной, в том числе и
лингвистической, экспертизе.
Центральное место в обоих выпусках отведено характеристике религиозных и этнорелигиозных
традиций Востока, их современному отражению в духовной и политической жизни восточного
общества. Вряд ли можно сомневаться в актуальности подобной проблематики. И хотя в исследованиях
преобладает метод конкретно-странового анализа, вдумчивый читатель имеет возможность составить
представление и о специфике Востока, и о его месте в общемировой цивилизации. Известно, что
мысль о важности и необходимости подобного соотнесения активно утверждается в отечественной
и зарубежной исторической науке. С тем, насколько «труженикам новой истории» в лице
востоковедов, воссоздающих подлинный облик восточного общества, удастся достичь цели, связывал,
в частности, новый этап развития науки Ф. Бродель. Этот видный французский историк полагал,
что «мы стоим накануне мощного пересмотра [наших представлений]» 2.
Ряд статей, опубликованных в рецензируемых выпусках, проливает свет на «корневую систему»
политической культуры Востока, на ее традиционно-религиозные истоки. В весьма оживленную
дискуссию об исторической подоплеке современных индонезийских, и прежде всего яванских,
воззрений на государство и власть включился Г. Г. Бандиленко (1992, № 4). В статье «Религиозная
концепция монарха и образ Горы в средневековых государствах Нусантары (К интерпретации
данных ,,Сутасомы“)» он показал несостоятельность позиции тех ученых (например, Б. Схрике,
Й. Гонда), которые отмечали исключительно индуистское или индуистско-буддийское основание
средневековой яванской государственности. Г. Г. Бандиленко убедительно доказывает, что эта
государственность складывалась под воздействием неоднозначного восприятия облика правителя.
А доктрина власти «принимала формы, отражавшие не просто многовековой симбиоз и аккультурацию
буддийских и индуистских традиций и канонов, но живую, моделирующую роль в этих процессах
автохтонных (в рамках австронезийской и региональных к у л ь т у ) норм мировосприятия» (с. 24).
Уяснению того, как на Востоке совершались перемены, благодаря которым подтачивались
изнутри устаревающие устои, способствует ряд статей обоих выпусков. В их числе — исследование
Г. В. Стрелковой «Образ Бога в поэзии Намдева» (1992, № 4). Речь идет о поэте-реформаторе,
жившем в конце XIII — начале XIV в., который известен как классик маратхской литературы и
основатель одного из религиозных движений средневековой Индии. Его последователи-бхакты
расходились с индуизмом, отрицая за брахманами посредничество между Богом и верующими, не
признавая каст и провозглашая равенство людей перед Всевышним. В поэзии Намдева, отмечается
в статье, отразилось стремление утвердить принцип единобожия и преодолеть свойственный
ортодоксальному индуизму политеизм. Бог мыслился поэтом как высшая реальность, которую
можно обрести в самом себе. Вместе с тем он оказывался максимально приближенным к верующему
и наделялся новыми чертами милосердия, всепрощения. Создавалось, таким образом, отличное от
7

Восток, № 6

194

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ

прежнего представления о Боге, отвечавшее, по мнению Г. В. Стрелковой, «новому взгляду на
человека и его место в мире» (с. 4).
Сходные тенденции в сикхском учении проанализированы Л. В. Хохловой и Б. А. Захарьиным
в статье «„Джанам сакхи“ — памятник литературы раннего сикхизма» (1992, № 4). Обстоятельная
характеристика этого источника, содержащего описание жизненного пути и проповеднической
деятельности, а также религиозно-философских воззрений гуру Нанака (1469— 1539), дополнена
переводами отдельных сакхи ( засвидетельствованных повествований о нем) со старого пенджаби.
Тем самым отечественный читатель получил возможность ознакомиться с замечательным произве­
дением сикхской литературы, запечатлевшим принципы непризнания кастовых различий, свободы
личности и рационалистического миропонимания.
Статья А. Л. Сафроновой «Проблемы развития буддийских движений в Шри-Ланке в XVIII—XIX вв.
(Анализ современной буржуазной историографии)» (1991, № 4) примечательна, на мой взгляд,
тем, что анализ вынесенной в заголовок темы сопряжен с обоснованием авторской позиции
относительно феномена так называемого «возрождения религии». Спор о природе подобного
«возрожденчества», его социальной подоплеке, мировоззренческой и этической основе не теряет
своей остроты ни в религиоведческой, ни в востоковедной среде. А. Л. Сафронова считает
неудачным применение термина «возрождение буддизма» к рассматриваемому периоду ланкийской
истории, так как этот термин предполагает предшествующий упадок буддизма. Говоря о нем,
отдельные ученые отождествляли с подобным явлением синкретизм религиозных представлений
местных буддистов. При этом, однако, упускалось из виду противостояние двух тенденций: «1)
сангха проявляет известную гибкость в отношениях с массовой религией и частично включает
элементы народных традиций и верований; 2) народная религиозность вытесняется из сфер
духовной жизни [ выталкивается ересь]» ( с. 34). По заключению А. Л. Сафроновой, реформаторские
попытки «очищения буддизма» отнюдь не являлись его реставрацией в первоначальном виде. Они
были направлены на унификацию обеих традиций, объединение их в рамках единой религии,
которая максимально приближалась к канонической интерпретации вероучения. Это способствовало
их взаимовлиянию и взаимопроникновению. По мере того как буддийско-реформаторские движения,
изначально не выходившие за рамки средневековых, эволюционировали по пути превращения в
одно из направлений национально-освободительной борьбы, все более многоплановыми становились
сами выступления в защиту буддизма. Под флагом такой защиты осуществлялись действия,
которые преследовали разные цели, в том числе религиозно-реформаторские, прозелитические,
экуменические, просветительские, антиколониальные, антихристианские, националистические,
социально-экономические.
Проблема адаптации буддийских устоев применительно к современной действительности рас­
смотрена Н. Н. Бектемировой в статье «Буддизм и политика в Камбодже в 50—80-е годы» (1991,
№ 4). В центре внимания автора — соотношение двух процессов. Первый определялся тем, что
философия буддизма служила источником и обоснованием для различных национальных программ
социально-экономического и политического развития страны. Второй был связан со значительной
ролью светских политиков в вовлечении монашеской общины в политическую деятельность, а
также в определении характера и масштабов обновленческих перемен в камбоджийско-буддийском
мире.
Добротная источниковедческая основа позволила Ф. М. Ацамбе и С. А. Кириллиной существенно
расширить объем научных знаний относительно форм жизнедеятельности и сфер влияния му­
сульманского духовенства на Востоке. Работы этих авторов охватывают тот период египетской
истории, когда складывались многие предпосылки нынешнего проявления
исламского фактора в
жизни Египта. Обратившись к теме «Высшее мусульманское духовенство Египта в конце XVIII —
начале XIX в.
(Социальные функции. Экономические позиции)» (1992, № 4), Ф. М. Ацамба
рассмотрела ее
в контексте перемен, происходивших тогда в расстановке политических сил.
Ситуация определялась прежде всего тем, что «вся управленческая верхушка — турки и правящая
группировка господствующего класса — мамлюки и по способам своего рекрутирования, и по
этнической принадлежности были чужды местному населению». В то время «улама выступали
как единственная, более или менее консолидированная национальная политическая сила, и с ней
были вынуждены считаться как турецкие власти, так и мамлюки» (с. 42). Втягиваясь во властные
отношения, верхи мусульманского духовенства в периоды кризисных ситуаций искусно лавировали,
проявляя незаурядное политическое чутье. Использовались многочисленные каналы воздействия
на египетскую знать и простонародье: это были и личные качества, подкрепленные богословской
ученостью, высоким социальным статусом, зачастую — солидным богатством, и сама духовно­
религиозная деятельность по линии как суфийских братств, так и различных благотворительных
и иных организаций.
В статье С. А. Кириллиной «Высшее мусульманское духовенство Египта в первой половине
XIX в.» (1992, № 4) показано, каким образом пришел конец предшествующему «золотому веку»
египетских улама. Поддержав Мухаммеда Али — могущественного вассала османских султанов —
на начальном этапе его восхождения к власти, они под натиском властолюбивого паши оказались
не в состоянии сохранить свои позиции. Годы его правления «наложили на сословие уламов
неизгладимый отпечаток. Общегосударственная политика в отношении религиозных структур
предопределила ярко выраженный политический конформизм высшего мусульманского духовенства,
его слабую оппозиционность власть имущим и вынужденную „привязанность“ к правящим кругам»
(с. 67).
В поле зрения К. И. Полякова, автора статьи «Роль дервишеских орденов в политической
жизни Судана» (1992, № 4), находится механизм включения этих, средневековых по происхождению,
религиозных объединений в современную партийную деятельность. Сами ордены охарактеризованы

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ

195

как «переходная форма политической организации суданцев». Ее жйзнестойкость поддерживается
и исторически сложившейся местной традицией, и особенностями социальной структуры страны,
значительная часть населения которой продолжает находиться под влиянием традиционно­
религиозных авторитетов в облике предводителей дервишеских братств. В итоге «жизнеспособность
той или иной партии прямо зависит от степени ее слитности» с таким братством ( с. 32).
Вопрос об исторических предпосылках и современном состоянии межрелигиозных отношений
на Востоке поднят В. Г. Кокоревым в статье «Биконфессионализм в Египте: политический
аспект взаимоотношений коптской и мусульманской общин (1900— 1990 годы)» (1991, № 4) и
A. В. Казаковой в статье «Религиозный ф актор в политике хиндиязычных штатов Индии (80-е
годы)» (1992, № 4). Благодаря этим публикациям читатель знакомится с малоизвестными
источниками относительно исторической преемственности основных египетских и индийских
межконфессиональных конфликтов, рассмотренных в свете важнейших внутри- и внешне­
политических событий, повлиявших на конкретно-страновую религиозную ситуацию. Харак­
теризуя процесс складывания взаимоотношений коптской и мусульманской общин в Египте,
B. Г. Кокорев отмечал «их единую направленность к взаимоприятию и взаимной религиозной
терпимости» (с. 22) и одновременно перспективы ухудшения межобщинных отношений из-за
деятельности мусульманских экстремистов и исторически сложившегося некоторого ущемления
интересов коптов-христиан. Благодаря публикации А. В. Казаковой получила освещение мало
исследованная в отечественной и зарубежной индологии проблема роли религиозных общин,
прежде всего индуистской и мусульманской, а также конфессиональных меньшинств в политиче­
ской жизни хиндиязычных штатов Индии, как на уровне всего этого ареала, так и в рамках
отдельных штатов. Политическая мозаика данного ареала, заключила А. В. Казакова, «опре­
делялась равным участием в ней кастового и религиозного факторов, но во второй половине
80-х годов последний приобрел гораздо большее влияние в политической ориентации масс, чем
в предыдущие десятилетия» (с. 40).
В обоих выпусках воскрешена добрая традиция российского востоковедения увлекательного,
основанного на личном впечатлении, но строго научно выверенного изложения того, что принято
относить к жанру восточных редкостей. Именно так подошел к своим публикациям «Монастырь
святой Екатерины на Синае» (1991, № 4) и «Старый город в Каире» (1992, № 4) А. В. Крылов.
Читатель, вознамерившийся расширить свои познания в области религиоведения, в том числе
относительно дискуссий, которыми отмечено современное развитие этой отрасли науки, с интересом
прочтет статью И. Н. Яблокова «Понятие и функции религии» (1992, № 4).
В заключение хотелось бы выразить надежду на продолжение исследований, начатых Центром
по изучению проблем религиоведения Института стран Азии и Африки, и на последующую
публикацию результатов его работ.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 См. подробно: Ф. М. Ацамба, С. А. Кириллина. Религиоведение в Институте стран Азии
и Африки при МГУ.— Вестник Московского университета. 1991, № 4, с. 3— 11.
Ф. Бродель. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. XV—XVIII вв.— Время
мира. Т. 3. М., 1992, с. 512.

ИНТЕРЕСНОЕ И ПОЛЕЗНОЕ ИЗДАНИЕ*.
© 1993

3. И. ЛЕВИН

80—90-е годы отмечены всплеском читательского интереса к проблемам религии. Он порожден
необычным возрастанием влияния религиозного фактора на общественно-политические процессы
в различных районах мира, особенно в зоне распространения ислама. Мировое востоковедение, в
том числе и российское, реагирует на этот феномен углубленным его изучением.
Рецензируемый сборник (номер периодического издания МГУ) — плод усилий группы ученых
преимущественно из Института народов Азии и Африки МГУ. Его появление не должно оставаться,
на мой взгляд, не замеченным специалистами.
Включенные в номер статьи неравноценны по научному содержанию и уровню; здесь и анализ
частных явлений, и обзорный материал, и широкие обобщения. Их содержание в целом не выходит
за рамки ставшего нормой для отечественных востоковедов акцентированного интереса к социальным
и политическим аспектам проблем религии. Однако номер открывает статья Г. В. Стрелковой
«Образ Бога в поэзии Намдева», в которой предпринята попытка характеристики религиозного
сознания жителя средневековой Индии. Автор анализирует религиозные песни индийского поэта
Намдева, одного из провозвестников мировоззрения бхакти — религиозно-реформаторского течения
в индуизме. В его песнях Бог предстает не только космическим, но и близким человеку, любящим,
* Вестник Московского университета. Серия 13. Востоковедение. 1992, № 4.
7*

196

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ

всезнающим, всепрощающим, постижимым через любовь и преданность ему. Такая форма постижения
Бога делает ненужным институт посредников между ним и верующим.
«Религиозная концепция монарха и образ Горы в средневековых государствах Нусантары» —
так называется статья Г. Г. Бандиленко. В ней рассмотрены проблемы сакрализации горных
вершин, выступающих в качестве символа силы и залога харизмы верховного правителя. Объектом
исследования стала относящаяся к XIV в. известная буддийская поэма «Сутасомо», которая
считается вершиной религиозно-дидактической мысли позднебуддийской эпохи. Ученый приходит
к заключению, что доктрина власти в государственных образованиях XII—XIV вв. в Юго-Восточной
Азии отражала симбиоз и аккультурацию не только буддийско-индусской традиции, но и весьма
архаичных по своей природе анимистических представлений.
Три статьи рецензируемого номера посвящены исламу. Статья К. И. Полякова «Роль дервишеских
орденов в политической жизни Судана» содержит в основном общеизвестные факты. Рассматривая
их, автор, в частности, приходит к выводу, что суфийские ордены (тарикаты) выступают в
качестве самостоятельного субъекта политической активности и являются переходной формой
политической организации суданцев (от протополитических до современных — партий). Но вывод
этот неадекватен аргументации. Н а мой взгляд, более оправданным представляется распрост­
раненное мнение, что профессиональные политики эксплуатирую т тарикаты в своих целях как
слепое орудие, не говоря уже о том, что сущ ествует разница между тарикатом как религиозной
общиной и политической партией как организацией наиболее активных представителей социальной
группы.
Статьи Ф. М. Ацамбы «Высшее мусульманское духовенство Египта в конце XVIII — начале XIX а»
и С. А. Кириллиной «Высшее мусульманское духовенство Египта в первой половине XIX в.» можно
отнести к числу все еще редких в специальной литературе работ о роли мусульманского духовенства
в новое и новейшее время. Это хорошо аргументированные исследования причин и фактов, обес­
печивавших мусульманскому духовенству высокий социальный статус и атияние в Египте (Ф. М.
Ацамба), причин, которые привели к снижению его роли как социально привилегированной группы
в период правления Мухаммеда Али (С. А. Кириллина). Авторы прослеживают также тесную связь
мусульманских авторитетов с суфийскими братствами. Хотелось бы, однако, отметить излишнюю,
на мой взгляд, категоричность утверждения Ф. М. Ацамбы о том, что духовенство, составляя
практически самостоятельную политическую силу в Египте XVIII в., стало частью правящего класса.
Конечно, представители духовной элиты, как правило, входили в высшие эшелоны власти, но
основная часть мусульманского духовенства была непосредственно связана с народом, как отмечает
и сам автор. Более приемлема, очевидно, формула, предложенная С. А. Кириллиной, согласно которой
улама выполняют традиционную функцию посредника между светскими правителями и массами. Так
было даже в условиях Египта XVIII столетия, когда положение духовенства во властных структурах
было более прочным, нежели при Мухаммеде Али.
Статья А. В. Казаковой «Религиозный фактор в политике хиндиязычных штатов Индии (80-е
годы)» носит обзорный характер и посвящена прежде всего проблеме индусско-мусульманских
отношений, затронут в ней и вопрос о росте политического влияния христиан. Обращает на себя
внимание вскользь сделанное автором замечание, что в основе индусско-мусульманских противоречий
лежит противостояние двух цивилизаций. А между тем, говоря об окраинных районах пояса хинди,
автор отмечает, что в отношениях христиан и индусов не ощущается противостояния индусской
и христианской цивилизаций. Ни то, ни другое утверждение не получило, к сожалению, в статье
должной аргументации.
В емкой по содержанию статье А. В. Крылова о старом городе в Каире интересно рассказывается
о памятниках старого города преимущественно в связи с исторической судьбой коптов и евреев.
В частности, приведены ценные сведения о старейшей синагоге Бен Эзры.
Особое внимание религиоведов, как я полагаю, привлечет статья И. Н. Яблокова «Понятие
и функции религии», обобщающая опыт религиоведов и результатов собственного многолетнего
научного поиска. Автор, не считая возможной строгую формально-логическую дефиницию
религии, полагает, что выявление сущностных свойств религии и их обнаружение в сущном
возможно лишь путем анализа проблемы средствами всех дисциплин науки о Человеке:
социологии, психологии, истории и т. п. В качестве способа «практически-духовного» освоения
мира религия представляет собой: 1) необходимый результат становления и развития общественных
отношений, оказывающий обратное воздействие на них; 2) способ существования и преодоления
человеческого самоотчуждения; 3) отражение действительности; 4) общественную подсистему;
5) феномен культуры.
Перечисляя наиболее существенные функции религии, И. Н. Яблоков считает целесообразным
заменить принятое название «иллюзорно-компенсаторская функция» наименованием «компенсация
с помощью иллюзии», а понятие «интегративная функция» — «интегративно-дезинтегративной»,
что, как он полагает, более точно выражает сущность этих явлений. Наиболее ценным в статье
представляются мне некоторые изложенные автором основные принципы подхода к исследованию
роли религии в конкретных условиях, а именно: 1) влияние религии в обществе нельзя считать
исходным и определяющим; 2) степень ее влияния изменяется в контексте процессов секуляризации
и сакрализации; 3) влияние религии своеобразно, что отражает специфику духовной культуры;
4) функционирование религии может способствовать общественному развитию или сдерживать
таковое; 5) общечеловеческое и религиозное не могут отождествляться, ибо религии представляют
самые разные культуры.
И в заключение. Можно соглашаться или не соглашаться с теми или иными положениями,
выдвигаемыми авторами отдельных статей, но одно несомненно: рецензируемый номер «Вестника
МГУ» интересен и полезен.

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ

197

МЕРОСИ НИЁГОН (НАСЛЕДИЕ ПРЕДКОВ).

Научно-массовый журнал Общества охраны памятников истории
и культуры Таджикистана. 1. Душанбе, 1992, 128 с., ил.
© 1993

Б. Я. СТАВИСКИЙ

Общество охраны памятников истории и культуры Таджикистана до недавнего времени заметно
отставало в части публикаций от аналогичных обществ других среднеазиатских республик. В
Туркменистане и Кыргызстане издание журналов (или вестников), посвященных изучению, сох­
ранению и популяризации историко-культурного наследия, налажено относительно давно: «Па­
мятники Туркменистана» выходят с 1966 г. регулярно, по два номера в год, ца туркменском и
русском языках ; «Памятники Киргизстана» — с 1970 г., правда, менее регулярно . Узбекистанское
Общество опубликовало в 1989 г. единственный пока толстый альманах, преследующий сходные
цели,— «Вехи времен. Рассказы о памятниках истории и культуры Узбекистана»'.
Первым номером «Мероси ниёгон» Общество охраны памятников истории и культуры Республики
Таджикистан наконец определенно заявило о себе. Особенно ценно, что журнал начал выходить
в трагический период истории этой республики, когда вооруженная борьба между разными
группировками поставила страну и таджикский народ на грань гибели. Отрадно, что в это время
в Таджикистане нашлись силы, способные в полный голос напомнить таджикам, всем народам
республики и сопредельных стран о богатстве их истории и общей для них замечательной
сокровищнице культуры и искусства предков среднеазиатских народов. Не случайно на обложке
первого номера журнала воспроизведен мавзолей Саманидов в Бухаре, истинный шедевр не только
таджикской, но и всей среднеазиатской архитектуры конца IX—X вв. Не случайно также, что в
разделе поэзии (с. 114— 120) публикуется подборка философской лирики Омара Хайяма, всемирно
известного поэта, математика, астронома, яркого представителя классической персидско-таджикской
литературы и науки, родившегося в Нишапуре, проведшего молодые годы в Балхе, работавшего
в саманидской Бухаре и в сельджукидском Иране. Тесное переплетение исторических судеб
таджиков, узбеков, всех народов Средней Азии и общие корни их культуры с персами, народами
Афганистана и ряда других стран говорят не о национальной розни, а о необходимости мирного,
созидательного труда, в частности совместного изучения наследия предков, сохранения историкокультурных памятников, развития культурных и художественных традиций.
Этим благородным целям и служит первый номер «Мероси ниёгон», статьи которого написаны
либо по-таджикски, либо по-русски и снабжены краткими резюме: таджикские — русским и
английским, русские — таджикским и английским. В журнале помещено также более 50 фотографий
и рисунков, в том числе ранее не публиковавшихся и представляющих интерес как для читателей-непрофессионалов, так и для специалистов по истории, культуре и искусству Средней Азии.
Такова, например, голова терракотовой статуи из Шахринауского городища, относящаяся, видимо,
к началу нашего летосчисления (титульный лист).
Открывают журнал «Обращение к читателям» статьи иранского поэта Шахриёра «Рудаки»,
Бобо Ходжи «Авиценна», X. Ориён «Охрана памятников — охрана цивилизации предков» и
JI. Махкамовой «Долг памяти» (о хаитском землетрясении, унесшем около 30 тысяч человеческих
жизней), а также обращение к трудящимся Таджикистана группы членов Комитета по возрождению
Хаита. Завершает вступительный раздел интервью с директором Института истории, археологии
и этнографии Академии наук Республики Таджикистан профессором Р. М. Масовым, озаглавленное:
«История и памятники». В интервью, в частности, сообщается о трех ведущих направлениях
научной деятельности института: работе по переизданию семитомной «Истории таджикского
народа», в которой участвуют, наряду с таджикистанскими исследователями, ученые Москвы и
Санкт-Петербурга; подготовке капитального исследования «Этногенез таджикского народа» с
использованием данных по истории, археологии, этнографии, антропологии и культуре; разработке
истории межнациональных отношений как в наши дни, так и в древности и средневековье.
Р. М. Масов упоминает и о трудностях, в частности об отсутствии условий для демонстрации в
республике замечательных находок археологов и достижений реставраторов. Как это ни парадок­
сально, наиболее ценные археологические материалы можно увидеть сейчас в Германии на
выставке «Древности Таджикистана» (ранее она побывала в Швейцарии), а в самой республике
эти шедевры древней культуры показать невозможно — музей для этого не создан, а в здании
института разместить их негде, да и небезопасно.
В разделе «Из глубины веков» В. Ранов, А. Амосова и Т. Филимонова в статье «Загадки
гиссарской культуры» говорят о людях каменного и раннеметаллического веков; А. Исаков в
статье «Саразм — заря цивилизации» повествует о замечательном археологическом памятнике —
поселении оседлых земледельцев середины IV—II тыс. до н. э.,— который он открыл к западу
от Пенджикента, на пути в Самарканд; В. Соловьев в статье «Древняя столица Вахшской долины»
описывает городище Кафыр-кала ( вероятно, остатки города Хелаверд VI—XII вв.), каким видится
оно археологам после проведенных там раскопок. Статья М. Мамадназарова «Три жемчужины
таджикского зодчества» посвящена мавзолею XI—XII вв. Ходжа Машад, на юге Таджикистана,
мавзолею Мухаммада Башшоро, построенному в 1342/43 гг. юго-восточнее Пенджикента, и
мавзолею XVIII — начала XX в. Хазрати-Бобо возле Исфары, на севере республики. О мазарах
Северного Таджикистана идет речь в статье Р. Мукимова. Интересна и статья С. Рахматуллаевой
«Архитектура начальной школы — мактаб в изображении гератских художников XV — начала XVI в.».
Историко-архитектурный комплекс «Чашмаи Арзанак» на окраине г. Ходжента описывается в

198

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ

статье О. Панфилова и С. Шетухиной. А. Акбаров сообщает об истории строительства в XIX в.
медресе Рустамбека в г. Ура-Тюбе. Завершают раздел стихи Лоика и Бозора Собира.
Под рубрикой «Грани искусства» объединены статьи по истории искусства: X. Сабохи «„Поэма
о Сухробе“ в согдийской росписи»; Т. Майтдиновой «Костюм раннесредневекового Кумеда»;
М. Рузиева «Ура-Тюбе — город мастеров»; X. Дустова «Мастер изящного искусства (о мастере
резьбы по дереву Л. П. Куприенко)».
В разделе «Страницы истории» Ш. Юсупов в статье «„Русский дом“ в Душанбе» приводит
интересные данные о сооружении по инициативе русской общественности в 1911 — 1915 гг. в
Душанбе первой в Восточной Бухаре больницы, получившей у местного населения название
«Хонаи-урус» ( «Русский дом»); ее здания используются и сейчас как часть городской больницы
№ 1. Статья В. Дубовицкого «Мачты над песками» посвящена истории судоходства в Средней
Азии с VII по XIX в., статья Л. Махкамовой «Воспоминание о Масуми» — покойному академику
Насырджону Асадовичу Масуми (1915— 1974), бывшему директору Института языка и литературы
таджикской Академии наук, филологу, фольклористу, этнографу, поэту и общественному деятелю,
который внес значительный вклад в научную и культурную жизнь республики.
Раздел «Охрана памятников Таджикистана» включает очень информативную статью Н. Негматова «Хисорский историко-культурный заповедник: история создания, трудности становления»;
статью А. Тоатова «Исторические условия и основные этапы развития зодчества Таджикистана»;
заметки М. Бубновой «Памятники ждут помощи» (о немых свидетелях прошлого в Горном
Бадахшане) и А. Адхамова «Бесплатная реставрация» (с призывом к населению Ура-Тюбе шире
участвовать в ремонте и воссоздании памятников архитектуры).
В разделе «Новые находки» помещены небольшие статьи и заметки: Д. Довутова «Находки
старинных монет в селении Алмасы» (о крупнейшем в Таджикистане кладе серебряных монет
XI в. в Гиссарском районе); О. Латифи «Лев богини Наны» (о найденной при раскопках древнего
Пенджикента глиняной скульптуре богини, восседавшей на фигуре царя зверей); Т. Атаханова
«Царский трон правителя Шумана» (о металлических фигурах двух козлов и двух быков-зебу,
составляющих, возможно, детали парадного сидения правителя средневекового княжества Шуман);
Э. Гулямовой «У ворот столицы Хутталя» (о раскопках дворца X—XI вв. на городище Хульбук
в Кулябской области).
Раздел «Историко-культурная хроника» (так он обозначен в оглавлении, в тексте не выделен)
объединил статьи Е. Негматуллаевой «Искусство наших предков» (о знаменитом «Амударьинском
кладе» с изделиями V—II вв. до н. э.) и М. Мунаввара «На пути диалога» (о «Шелковом пути»
и Международной рекогносцировочной автомобильной экспедиции ЮНЕСКО 1991 г., в рамках
которой были совершены поездка от Самарканда в Душанбе, Ура-Тюбе, Ходжент и вертолетный
десант в высокогорные кишлаки Ягноба). Кроме того, сюда вошли заметки: А. Мирбобо «Исторические
сведения»; А. Мухтарова «Память Хаита в сердцах»; М. Мамадназарова «Новая книга» (об изданной
в Германии книге С. Г. Хмельницкого по архитектуре Средней Азии V—VIII вв.); В. Соловьева
«Древности Таджикистана в Западной Европе» (о выставке найденных археологами в Таджикистане
древностей в Швейцарии и Германии); а также перепечатанное из газеты «Вечерний Душанбе»
сообщение «Сенсация. Шедевр согдийской культуры» ( о находках в древнем Пенджикенте). Отмечу,
что все материалы этого раздела, за исключением статьи Е. Негматуллаевой, опубликованы без
резюме на каком-либо языке.
Далее следует раздел «Официальная информация» с изложением (по-русски и по-таджикски)
постановления правительства республики «О перестройке дела по охране, реставрации и исполь­
зованию памятников истории и культуры в Таджикской ССР» от 13 сентября 1990 г.
Завершают первый номер журнала статья X. Сафарова «Мавзолей в селении Лангар Муминабадского района» и хроникальные заметки ( на таджикском язы ке), не включенные в оглавление.
Даже краткое перечисление материалов первого выпуска журнала «Наследие предков» свиде­
тельствует о том, что он будет с радостью принят всеми, кого интересует изучение культурного
наследия народов Средней Азии и сопредельных стран. Хочется поблагодарить Общество охраны
памятников истории и культуры Таджикистана и редколлегию журнала за это издание и пожелать,
чтобы выход в свет его следующих выпусков стал регулярным. Пусть объединение усилий ученых
Таджикистана разных национальностей и разных его областей (Ходжента, Куляба, Памира и др.)
способствует не только изучению истории Средней Азии и ее историко-культурного наследия, но
и утверждению мира на этой многострадальной земле.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Вышло 92 номера; обзор первых 40 номеров см.: Н. В. П ереудина. Вестнику «Памятники
Туркменистана» — 20 лет.— Информационный бюллетень Международной ассоциации по изучению
культур Центральной Азии. Вып. 15. М., 1988 (англ. изд.: М., 1989).
Вышло 11 номеров; обзор первых 7 номеров см.: Н. Н. Ж укова. По страницам сборников
«Памятники Киргизстана».— Информационный бюллетень Международной ассоциации по изучению
культур Центральной Азии. Вып. 14. М., 1988 (англ. изд.: М., 1988).

ВОСТОК 1993 № 6

199

БИБЛИО ГРА Ф И Я

ВОСТОКОВЕДЕНИЕ И АФРИКАНИСТИКА
В ПЕРИОДИКЕ ЗА 1992 г.*

РОССИЯ

МОСКВА
БУДДИЗМ
№1

Бараев В. Будни юбилея (250-летие признания буддизма в России).
Бараев В. Встреча [Далай-ламы] в Москве (июль 1991 г.).
Бараев В. Круг Майдари.
Бараев В. Нерушимый утес.
Бараев В. Торжества в Бурятии.
Баталина О. Человек наказывает себя сам, или к кому возвращается Будда.
Болдохонов К., Ральдин X. Альханай — буддийская святыня.
Болдохонов К., Ральдин X. В агинской степи. [ Далай-лама в Бурятии].
Болдохонов К., Ральдин X. В солнечной стране Джангара. ГДалай-лама в Элисте].
Болдохонов К., Ральдин X. Ж ить в мире и согласии. [Выступление Далай-ламы в
Улан-Удэ].
Болдохонов К., Ральдин X. Послание [Далай-ламы] на уровне сердца.
Ж уковская Н. Л. Бурятия: жаркий июль 1991 года.
Осипов В. Лев Толстой — биограф Будды!
Раднаев В. Ж изнь — смерть — возрождение.
Свобода в изгнании: автобиография его святейшества Далай-ламы Тибета Танзин Гьятсо
Далай-ламы XIV.
Сиддарта, прозванный Буддой, т. е. святым. Ж изнь и учение его.
ВИЗАНТИЙСКИЙ ВРЕМЕННИК

Т. 53

Каковкин А. Я. [Рец. на:] Cl. Nauerth. Koptische Stoffe. Frankfurt a. Main, 1986.
Каковкиц А. Я. [ Рец. на:]
Les Kellia. Ermitages coptes en Basse-Egypte. Musee d’art et
d’historie. Geneve, 1990.
Каковкин А. Я. [Рец. на:] Wystawa «Sztuka koptjiska». Warszawa, 1984.
Ломидзе E. М. Константинопольский патриарх и османская религиозная политика в конце
XVI — первой половине XV в.
Хелу Н. Ф. Раннехристианский мозаичный пол церкви Кабр-Хирам ( Финикия).
Шукуров Р. М. [Р ец на:] К. А. Жуков. Эгейские эмираты в XIV—XV вв. М., 1988.
ВОПРОСЫ ЭКОНОМИКИ

№ 11

Авдашева С. Турция: национальная модель либерализации экономики.
Ёнэмура Нм Цукамото X. Опыт послевоенной Японии в реформировании экономики.
Росс Д. Почему экономическая реформа потерпела крах в Восточной Европе и России,
а в Китае увенчалась успехом?

* Окончание. Начало см.: Восток, 1993, № 3.

200

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
Шань Вейянь. Смешанная система в продолжение рыночных реформ в китайской экономике.
ВОПРОСЫ ЯЗЫ КОЗНАНИЯ

№ 6

Гиндин Л. А. Пространственно-хронологические аспекты индоевропейской проблемы и
«карта предполагаемых прародин шести ностратических языков» В. М. Иллич-Свитыча.
Завьялова О. И. Сино-мусульманские тексты: графика — фонология — морфонология.
Маковский М. М. «Картина мира» и миры образов (лингвокультурологические этюды).

ВОСТОК — ЗАПАД: ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ ЦИВИЛИЗАЦИЙ
№ 1

Андрианов В. НИС Азии: секрет взлета.
Бим-Бад Б. М. Журнал с «экстерриториальными правами» ( Беседа ректора РОУ Б. М.
Бим-Бада с корреспондентом журнала «Восток — Запад»).
Жуань Инъи. Журналистка из Гонконга удивляется: Запад глазами Востока; Восток
глазами Запада.
Згерский Д. Мусульманская пасха в Египте.
Катин П. Штрих к портрету культурной революции.
Портяков В. Мощь государства: китайский подход. Социалистическая идея в Европе и
Азии: крах иллюзий и осознание реальностей (Обмен мнениями. Участники: В. Б. Воронцов,
А. А. Мурадян, В. В. Грайворонский и др.).
Спрогис Е. Подводные камни сотрудничества: Россия и Китай.
Сухарчук Г. Добро пожаловать на факультет востоковедения РОУ.
Торопцев С. К «Красному Гаоляну» через Ницше, Фромма, Лаоцзы.
Торопцева Е, Песах.

ИЗВЕСТИЯ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК
Серия географ ическая

№ 5

Мурзаев Э. М. Географические названия Узбекистана. [Рец. на:] С. К. Караев. Топонимия
Узбекистана. Ташкент, 1991.
МИРОВАЯ ЭКОНОМИКА И МЕЖДУНАРОДНЫЕ ОТНОШ ЕНИЯ

№ 12

Летиш Д. М. Китайский путь и его перспективы.
Рамзее В. Новая «ниша» для Токио. [Рец. на:] С. И. Вербицкий. Япония в поисках новой
роли в мировой политике. М., 1992.

ПРОБЛЕМЫ ДАЛЬНЕГО ВОСТОКА
№ 6

Авдокушин Е., Ганшин Г. Итоги урегулирования экономики в Китае.
Далай Ч. Чингисхан и Великое монгольское государство.
Ломанов А. «Путь высшей просветленности и следования середине»: Фэн Юлань и его
философское наследие ( Вступ. М. Л. Титаренко).
Марьясова Н. Есть резон вспомнить о концессиях [ Японии].
Мелихов Г. «Родная свеча на чужих дорогах»: гастроли Вертинского в Китае.
Рерих Н. К. «Священный дозор» (Предисл. Е. П. Таскиной).
Сидихменов В. Я. Китайские легенды о петухе.
Смирнов Г. К. Ушу в России сегодня: что завтра?
Софронова Е. Китай и современный мир (Международная конференция «Китай и мир»,
Москва, октябрь 1992 г.).
Суслина С. Маркетинг в Южной Корее.
Титаренко М. Л,, Льюис Д. Встреча российских и американских ученых ( Обсуждение
проблем АТР).
Федоренко Н. Т. Как академик П. Ф. Юдин редактировал Мао Цзедуна.
Чэн Чжилинь. Китайская корпорация ищет партнеров.
Южнокурильская проблема: взгляд из России.

РОССИЙСКАЯ АРХЕОЛОГИЯ
№ 4

Бахтеев Ф. X., Лисицына Г. Н., Янушевич 3. В. Ископаемые остатки культурных
растений из Ярым-Тепе III в Северном Ираке.

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ

201

Гэдэ Ф. Нодэ, Любин В. П., Беляева Е. В. Исследования палеолита в республике Кот
д’Ивуар.
Фалькович Ю. А. [ Рец. на:] A. Kaczmarczyk, R. Е. М. Hedges. Ancient egyptian faience
from predynastic to Roman times. Warminster, 1983.

РОССИЙСКИЙ ЭКОНОМИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ
№ 11 — 12Портяков В, Я. Стабилизация экономики: Китайский вариант.

США: ЭКОНОМИКА, ПОЛИТИКА, ИДЕОЛОГИЯ
№ 12

Гребенщиков Э. С. АСЕАН, США и Россия — новые тихоокеанские партнеры.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ
БУДДИЗМ В ПЕРЕВОДАХ
Вып. 1 Махаяна Шраддхотпада шастра (Да чэн ци синь лунь) — «Трактат о пробуждении веры
в Махаяну» ( Вступ. ст., пер., с кит. и коммент. Е. А. Торчинова).
Мусо Сосэки. Беседы во сне (П ер. с яп. и коммент. А. М. Кабанова).
Нань Тин. Биография Великого Учителя с Пика Нефритового скипетра (Гуйфэн Цзун-ми)
(П ер. с кит. и коммент. К. Ю. Солонина).
Нгагванг Лопсанг-Гьяцхо. «История Тибета» Пятого Далай-ламы ( Вступ. ст., пер. и
коммент. Р. Н. Крапивиной). Паннясами «Сасанавамса» ( История буддийской общины
Бирмы).
«Подлинные события» ( Сюань янь цзи) и «Достопамятные происшествия» ( Сб. буддийск.
рассказов) (Вступ. ст., пер. с кит. и коммент М. Е. Ермакова).
Сутра о царевиче Судане (Вступ. ст., пер. с кит. и коммент. И. С. Гуревич).
Сутра полного осознавания дыхания ( Пер. с англ. А. В. Гаврилова).
Сэн-цань, Третий чаньский патриарх. Письмена истинного сознания (Синь синь мин)
(Вступ. ст., пер. с кит. и коммент. Е. А. Торчинова).
Цзун-ми. О началах человека (Юань жэнь лунь) (Вступ. ст., пер. с кит. и коммент.
Е. А. Торчинова).
Цзун-ми Гуйфэн. Предисловие к собранию разъяснений истоков чаньских истин ( Пер. с
кит. и коммент К. К). Солонина).

ВЕСТНИК САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
Серия 2. И ст ория, языкознание, лит ерат уроведение

Вып. 1 Мельниченко Б. Н. Буддизм и создание системы государственного образования в Таиланде
в конце XIX — начале XX в.
Фомкин М.
С.
С. Н. Иванов (К 70-летию со дня рождения).
Вып.
2 Гадло А. В.
Тмутороканские этюды. VII. (Тмуторокань и Дербент).
Дроздов В. А. Строфическая поэзия в творчестве Фахр ад-Дина Ираки.
Кондратьев В. Г. Проблема периодизации истории турецкого литературного языка.
Фролова О. Б. К. В. Оде-Васильева (К столетию со дня рождения) (1892— 1965).
Вып. 3 Ж елтов А. Ю. Морфологические
оппозиции глагольных аффиксов в языке суахили.
Осипов Ю. М. Творчество бирманского литератора первой половины XVIII века Вунджи
Падейтаязы (1683— 1754).
Фролова О. Б. Международные европейские конгрессы востоковедов (1991 г.).
Вып.
4 Виноградова
С. М. Средства информации и массовая аудитория в странах Африки ( Обзор
зарубеж. исследований).
Григорьев А. П. Обращение к ордынскому хану и его сановникам в посланиях венецианского
дожа XIV в.
Стеблин-Каменский И. М. М. Н. Боголюбов ( К 75-летию со дня рождения).

Серия 5. Экономика

Вып. 1 Аоки Масахико. Экономическая модель японской фирмы.

202

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ

Кузьмин М. Н. Важнейшие особенности вывоза капитала развивающимися странами.
Рыбакова С. Г. Профессор Аоки в Петербургском университете.
Вып. 4 Белинская Л. В. Внешняя торговля стран азиатско-тихоокеанского региона.

Серия 6. Ф илософия, политология, социология,
психология, право

Вып. 1 Марков В. В. Философия арабского романтизма и европейская философская романтика.
Михайленко В. В., Романова Н. М. Из истории национальной политики России: эстонский
и еврейский университеты Петрограда.
Романова И. К. Сопоставительный анализ буддийской и западной философии ( Обзор
новейшей литературы).
Цуй Цимин. Экономическая реформа в КНР ( Правовой статус государственного
предприятия).
Вып. 3 Рудой В. И. Буддийское учение о четырех благородных истинах ( Религиозно-доктриальный
и философский аспекты).
Торчинов Е. А. Даосизм и алхимия (К проблеме взаимодействия религии и традиционных
форм науки в средневековом К итае).
Тульпе И. А. Иудаизм и искусство.

ИЗВЕСТИЯ РУССКОГО ГЕОГРАФИЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА
Т. 124, Вальская Б. А., Тигринский М. Ф. К столетию академика Н. И. Конрада (1891 — 1991).
Вып. 2 Махновский Д. Е. Особенности социально-экономического и экологического положения
национальных районов Китая.
Севастьянов Д. В., Дорофеюк Н. И. История водных экосистем Монголии.
Вып. 3 Памяти Л. Н. Гумилева (1912— 1992).
Вып. 5 Величко В. В. Региональные аспекты экономической политики Китая.

ПЕТЕРБУРГСКОЕ ВОСТОКОВЕДЕНИЕ
Вып. 1 Алимов И. А. О сне в представлениях китайцев.
Андреев С. Б. Пять столпов ислама в рошанистских сочинениях «Хайр ал-Байан» и
«Дэ’илм рисала».
Березовский В. А. К вопросу о локализации Эдемского сада.
Демин Р. Н. Ж ун Чэн — автор древнего трактата по сексологии.
Демин Р. Н. Ритуал передачи знаний в древнекитайской медицине.
Жизнеописание Чжан Хуа; Жизнеописание Шень Юе; Жизнеописания Ван Жуна и Се
Тяо (Вступ. ст. и пер. с кит. М. Е. Кравцовой).
Из китайской классической поэзии (П ер. Е. А. Торчинова, Я. Боевой).
Конрад Н. И. Синолог из Оптиной пустыни (Новые материалы из истории Пекинской
Духовной миссии) ( Вступ. ст. М. Ф. Чигринского).
Мельникова И. В. Стилизация и «высокий стиль» (Яп. повесть XVIII в. «Нисияма-моногатари»).
Оуян Сю. Шихуа отшельника Лю-и ( Вступ. ст., пер. с кит. и примеч. И. А. Алимова).
Рыбаков В. М. Танское законодательство о преступлениях против имущества.
Сторчевой Л. В. «Янь-Цзы Чуньцю»: введение в изучение текста.
Такэбэ Аятари. Повесть западных гор (Предисл. монаха Конрю, пер. и коммент. И. В.
Мельниковой).
Вып. 2 Горегляд В. Н. О. Л. Фишман: несколько воспоминаний.
Горегляд В. Н. Сюжеты, связанные с нарушением запретов в японских мифах.
Гэ Хун. Баопу-цзы. Гл. 4 эзотерич. части: о золоте и киновари ( Вступ. ст., пер. и
коммент. Е. А. Торчинова).
Кравцова М. Е. «Жизнеописание сына неба Му». Вопросы и проблемы ( Несколько
науч.-детектив. историй о древнекит. приключ. повести).
Лю Фу. «Высокие суждения у дворцовых ворот» ( Вступ. ст., пер. и коммент. И. Алимова).
Меньшиков Л. Н. Ольга Лазаревна Фишман: исследователь, переводчик, педагог (1919—
1986).
Повесть о великом мире (Вступ. ст., пер. с яп. и коммент. В. Н. Горегляда).
Редькин О. И. Вершины йеменской племенной поэзии (О кн. С. Кэйтона «The peaks of
Yemen I summon»).
Родионов М. А. Любовная касыда Салаха ал-Кусайти ( Хадрамаунт).
Рыбаков В. М. Иерархия внебрачных связей по законам периода Тан.
Торчинов Е. А. Научная конференция «Дальневосточный буддизм: история, философия,
психология» (Санкт-Петербург, июнь 1992).
Уэда Акинари. Записки ретивого сердца и трезвой головы (Вступ. ст., пер. и коммент.
И. В. Мельниковой).

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ

203

ORIENT ALMANACH BUDDISM OF RUSSIA
Вып. 1 Андреев А. И. Из истории Петербургского буддийского храма.
Андреев А. И. О закрытии высшей буддийской конфессиональной школы Цаннид Чойра
в Калмыкии.
Барадийн Б. Б. Буддийские монастыри.
Боваев Б. Е., Борисенко И. В., Мошулдаев Б. В. Хошеутовский хурул — памятник
калмыцкой архитектуры XIX в.
Васильева И. Г. К истории Цугольского дацана на Ононе.
Ж еребцов Ю. В. Малые культовые объекты бурятского ламаизма на территории ЮгоЗападного Забайкалья.
Команджаев А. Н. Положение ламаистской церкви в калмыцком обществе (конец XIX
— начало XX в.).
Ратникова А. В., Хаманганова Е. А., Глинский Е. А. Ламаистские коллекции в собрании
«особой кладовой» Государственного музея этнографии народов СССР.
Трофимова Е. А. Свет синтеза: буддийские мотивы в наследии Н. К. и Е. И. Рерихов.
Цыбыктарова С. Д. Осор Будаев — мастер петроградского буддийского храма.

ВЛАДИКАВКАЗ
ДАРЬЯЛ
№ 3

Кардини Ф. Иранские народы и средневековое рыцарство.

НОВОСИБИРСК
ИЗВЕСТИЯ СИБИРСКОГО ОТДЕЛЕНИЯ АН СССР
Серия: история, философия и филология

Вып. 1 Октябрьская И. В. Текстильная тема в традиционной мифологии тюркоязычных народов
Сибири.
Полосьмак Н. В. Курган с «замерзшей» могилой в Горном Алтае.
Сагалаев А. М. «Ссора» творцов (К истолкованию урало-алтайской космологии).
Вып. 3 К 60-летию В. Е. Ларичева.
Ларичев В. Е. Матерь мира ( Календарь беременности женщины древнекам. века Сибири
и семантика скульптур палеолит. Венер).
Медведев В. Е. Оригинальный могильник на Среднем Амуре.
Симонов М. Д. Древние солонско-арманские языковые контакты.
Худяков Ю. С. Экспедиция ЮНЕСКО «Степной путь» по территории Средней Азии в
.1991 г.

УЛАН-УДЭ
БАЙКАЛ
№ 1

Раднаев В. Н. И. Лобачевский и Д. Банзаров ( По отдельным архивным документам о
Доржи Банзарове).
Улымжиев Д. Подвиг ученого: к 170-летию со дня рождения Доржи Банзарова (1822— 1855).
№ 1—3 Жизнь Будды: жизнеописание Сиддхартхи Гаутамы Шакьямуни, истинно пробужденного
Архата-Будды и Татхагаты (Сост., пер. с англ., примеч. и глоссарий С. А. Сидорова,
Б.-Д. Ц. Дугарова, Ф. X. Маликовой).
№ 4
Уланов А. Устное творчество в культуре бурят.
Улымжиев А. О времени возникновения монгольского народного государства.

ХАБАРОВСК
ДАЛЬНИЙ ВОСТОК
№ 1

Никитин В. Полгода войны: из дневника афганца.
Полевой Б. Цепь ошибок: курильская проблема ( История и политика).

204

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ

БЕЛАРУСЬ
МИНСК
ВЕСТНИК БЕЛАРУССКОГО УНИВЕРСИТЕТА
Серия 3. История, философия, научный коммунизм,
экономика, право

№ 2

Аблова Н. Е. Дмитрий Леонидович Хорват (И з истории российской эмиграции в Китае).
Динь Шон Хунг. К вопросу о развитии подрядных отношений в сельском хозяйстве
Вьетнама.

КАЗАХСТАН
АЛМА-АТА
ВЕСТНИК АН РЕСПУБЛИКИ КАЗАХСТАН
№ 1

Закаева 3. А. Просветительство на арабском Востоке.
Садыков Ж . С., Веселов В. В. Решение проблемы использования водных ресурсов в
Синьцзяне.

ВОСТОК 1993 № 6
P

E

R

S

O

N

A

205
L

I

A

ОСНОВНЫЕ НАУЧНЫЕ ТРУДЫ ДОКТОРА ЭКОНОМИЧЕСКИХ НАУК
Ю. Г. АЛЕКСАНДРОВА*
Политика Республики Индонезии в сель­
ском хозяйстве. М., «Наука», 1964, 182 с.
Переселенческий вопрос в Индонезии.— В
кн.: Актуальные проблемы экономики стран
Азии. М., 1965, с. 150— 167.
Аграрный вопрос в современной Индо­
незии.— В кн.: Социально-экономические пос­
ледствия аграрных реформ и социальная струк­
тура деревни в развивающихся странах Азии
и Африки. М., 1966, с. 96— 104.
О характере крестьянского движения в
развивающихся странах Азии и Северной
Африки.— Народы Азии и Африки, 1966, №
2, с. 3— 14.
Крестьянское движение в Индонезии.— В
кн.: Крестьянское движение в странах Востока.
М., 1967, с. 48—89.
В кн.: Аграрный вопрос в странах Азии
и Северной Африки. М., 1968.— Авт. глав:
Аграрный строй стран Востока к середине XX в.,
с. 14—63; Крестьянское движение в период
аграрных реформ и пореформенные годы, с.
298—324; Библиография, с. 324—341 (совм. с
Г. Г. Котовским).
Крестьянское
движение.— В
кн.:
Национально-освободительное
движение
в
Азии и Африке. Т. 3. М., 1968, с. 269—279.
О социальной структуре яванской де­
ревни.— В кн.: Аграрные отношения в странах
Юго-Восточной Азии. М., 1968, с. 182—208.
Опыт аграрных преобразований в средне­
азиатских республиках.— Народы Азии и
Африки, 1972, № 1, с. 216—220.
The Peasant Movement.— In: Asia and Africa:
Foundamental Changes. Moscow, 1972, p. 173—
176.
Аграрный вопрос и аграрная политика в
современной Индонезии.— Народы Азии и
Африки, 1973, № 2, с. 3— 14.
К вопросу о социальной характеристике
крестьянства стран Востока.— В кн.: Деревня
современного Востока: основные пути развития.
М., 1973, с. 32—41.
Крестьянское движение.— В кн.: Зарубеж­
ный Восток и современность. М., 1974, с. 329—
337.
The Peasant Movement of Developing Countries
in Asia and North Africa after the Second World
War.— In: Rural Protests: Peasant Movements and
Social Change. L., 1974, p. 351—377.
Крестьянство развивающихся стран Азии
и Северной Африки как общественный класс.—
Народы Азии и Африки, 1975, № 3, с. 7— 19.
Особенности аграрной эволюции азиатских
стран.— Мировая экономика и междунар. отно­
шения, 1975, № 5, с. 119— 124.
«Зеленая революция» в развивающихся
* Сост. С. Д. Милибанд.

странах Азии: первые десять лет.— В кн.: На­
учно-технический прогресс и развивающиеся
страны. М., 1976, с. 133— 157.
The Peasant Movement — Oriental Countries
To-Day. Calcutta, 1976, pt 1, chap. 2, sector 3,
p. 50—56.
Современная
Индонезия:
аграрная
политика. 1965— 1975. М., «Наука», 1977, 231
с.
Аграрное перенаселение в развивающихся
странах ( на примере стран Юго-Восточной
Азии).— В кн.: Аграрные структуры стран Во­
стока. М., 1977, с. 137— 156.
Зеленая революция и яванская деревня.—
Азия и Африка сегодня, 1977, № 4, с. 18—21.
Некоторые социально-экономические ас­
пекты продовольственной проблемы в Индо­
незии.— В кн.: Продовольственные проблемы
в странах Азии и Северной Африки. М., 1978,
с. 122— 133.
Аграрное перенаселение в развивающихся
странах: механизм образования и роста.— Азия
и Африка сегодня, 1978, № 12, с. 24—27.
Аграрные отношения в Юго-Восточной
Азии.— В кн.: Экономические проблемы стран
Юго-Восточной Азии. М., 1978, с. 4—37.
О простом товарном производстве в сель­
ском хозяйстве развивающихся стран.— Наро­
ды Азии и Африки, 1978, № 1, с. 13—24.
Социально-экономические сдвиги и неко­
торые тенденции классообразования в восточ­
ной
деревне.— В
кн.:
Исследования
социологических
проблем
развивающихся
стран. М., 1978, с. 27—43.
Эгалитаристские концепции и аграрный
вопрос.— Народы Азии и Африки, 1978, № 6,
с. 8— 10.
Юго-Восточная Азия: проблемы аграрной
эволюции. М., «Наука», 1979, 255 с.
Аграрное перенаселение в развивающихся
странах.— Азия и Африка сегодня, 1979,
№ 4, с. 28—31.
О мелкобуржуазности крестьянства в
развивающихся странах.— В кн.: Структурные
сдвиги в экономике и эволюция политических
систем в странах Азии и Африки в 70-е годы.
М., 1979, с. 49—52.
Государство и сельское хозяйство в
развивающихся
странах
Юго-Восточной
Азии.— В кн.: Государство и аграрная эволюция
в развивающихся странах Азии и Африки. М.,
1980, с. 131— 154.
В кн.: Зарубежный Восток и современность.
Т. 2. М., 1981.— Авт. параграфов, с. 23—27,
53—61, 143, 145— 150, 178— 186.
Продовольственная проблема в Индо­
незии.— В кн.: Продовольственная проблема в

PERSONALIA

206

развивающихся странах Азии и Северной
Африки. М., 1982, с. 211—228.
Сельское хозяйство.— В кн.: Индонезия.
М., 1983, с. 211—229.
Капитализм и трудовые ресурсы стран Во­
стока.— Азия и Африка сегодня, 1985, № 10,
с. 20—25 (совм. с Б. И. Славным).
Индонезия.— В
кн.:
Восток.
Продо­
вольствие и развитие. М., 1986, с. 182— 187.
Капитал и трудовые ресурсы Востока ( опыт
теоретического анализа).— В кн.: Исторические
факторы общественного воспроизводства в
странах Востока. М., 1986, с. 269—289 (совм.
с Б. И. Славным).
В кн.: Деревня Востока: от социальной
напряженности к политической борьбе (аграр­
но-социальные конфликты 70—80-х годов). М.,
1987.— Авт. статей: Новый этап аграрных
противоречий, с. 16—34; Два потока общест­
венной борьбы в деревне, с. 72—74; Заклю ­
чение, с. 263—268 (совм. с С. А. Панариным).
Капитализм в сельском хозяйстве ЮгоВосточной Азии.— В кн.: ЮВА. Развитие
капитализма. М., 1987, с. 9—30.
Еще
раз
о
проблеме
социальной
ориентации.— Азия и Африка сегодня, 1987,
№ 10, с. 22—26 (совм. с В. Максименко).
Аграрное перенаселение в странах Востока.
М., «Наука», 1988, 168 с.
О формационной специфике доколониаль­
ных восточных обществ.— Народы Азии и
Африки, 1988, № 2, с. 55—65.

Товарные отношения и капитализм в
развивающихся странах.— Азия и Африка се­
годня, 1988, № 10, с. 14— 18.
Развивающиеся страны: индустриализация
и крестьянство.— Азия и Африка сегодня, 1989,
№ 6, с. 24—27.
Тенденции и перспективы формационного
развития Юго-Восточной Азии (социально-эко­
номические аспекты).— В кн.: Становление
региона: интеграционные процессы в Юго-Во­
сточной Азии. М., 1989, с. 112— 116.
Теоретические проблемы формационного
процесса и цели аграрных преобразований в
условиях
социалистической
ориентации.
Национально-демократическая
революция:
сущность и перспективы. М., 1990, с. 27—51.
А.
В. Чаянов и проблемы марксистской
теории.— В кн.: Чаянов и Восток. М., 1991, с.
17—65.
Средняя Азия: специфический случай эко­
номической слаборазвитости.— Восток, 1991,
№ 5, с. 142— 154.
Еще раз о том, что такое перенаселение.—
Восток, 1991, № 4, с. 212—221.
Полезен ли нам опыт развивающихся
стран? — Восток, 1992, № 4, с. 5— 10.
Крестьянство
и
индустриальная
цивилизация.
М.,
1993.— Авт.
статей:
Предисловие, с. 3— 11; Будущее колхозно-сов­
хозного строя в России, с. 12—56.

ОСНОВНЫЕ НАУЧНЫЕ ТРУДЫ КАНДИДАТА ИСТОРИЧЕСКИХ НАУК
Л. М. ДЕМИНА*

Южнее экватора. Заметки о современной
культуре островов Явы и Бали. М., ИВЛ, 1961,
240 с.
Японская оккупация Индонезии 1942—
1945 гг. М., ИВЛ, 1963, 235 с.
Остров Бали. М., «Наука», 1964, 303 с.
Искусство Индонезии М., «Знание», 1965,
39 с.
Великий Октябрь и национально-осво­
бодительное движение в Индонезии между дву­
мя мировыми войнами.— Тр. Ун-та дружбы
народов. Т. 33. История. Вып. 2. М., 1968, с.
3—23.
Заметки о современной культурной жизни
Индонезии.— Иностр. лит., 1968, № 9, с. 248—
252.
Лим, си, чэн и др. (Китайские националь­
ные меньшинства в Индонезии).— Дальний Во­
сток, 1970, № 9, с. 115— 121.
Национально-освободительное движение в
годы японской оккупации (1942— 1945).— В кн.:
Национально-освободительное движение в Ин­
донезии (1942— 1965). М., 1970, с. 35—67.
Малайзия экзотическая и будничная. М.,
«Мысль», 1971, 127 с.
Над Мерапи облака ( Очерки об Индонезии).
М., «Наука», 1971, 275 с. То же: Токио, 1972,
320 с.; Leipzig, 1974, 312 S.
К спору о территориальных границах
* Сост. С. Д. Милибанд.

империи М аджапахит в середине XIV в.—
Народы Азии и Африки, 1971, № 2, с. 172—
183.
Национальный вопрос в современной Ма­
лайзии (в связи с майскими выборами 1969
г.).—В кн.: Расы и народы., Т. 1. М., 1971, с.
274—293.
Яванская средневековая поэма «Нагаракертагама» и ее идеологическая направлен­
ность.— В
кн.:
Источниковедение
и
историография стран Юго-Восточной Азии. М.,
1971, с. 56—71.
Западный Ириан (К итогам опроса пред­
ставителей в 1969 г.). М., «Наука», 1972, 144 с.
Аборигены Малаккского полуострова и
политика правительства М алайзии.— В кн.: Р а­
сы и народы. Т. 2. М., 1972, с. 266—275.
Буржуазные фальсификаторы событий 30
сентября 1965 г. в Индонезии.— В кн.: Против
буржуазной фальсификации истории. М., 1972,
с. 53—69.
Восстание в Блитаре против японских окку­
пантов (февраль 1945 г.).— В кн.: Колониализм
и национально-освободительное движение в
странах Юго-Восточной Азии. М., 1972,
с. 55—72.
Некоторые черты культурной жизни сов­
ременного Брунея.— В кн.: Страны и народы

PERSONALIA
Востока. Вып. 13. Страны и народы бассейна
Тихого океана. Кн. 2. М., 1972, с. 275—282.
Римский-Корсаков старший (К 150-летию
со дня рождения).— Дальний Восток, 1972, №
7, с. 140— 147.
Бруней. М., «Мысль», 1973, 52 с.
Антикоммунизм в Индонезии — идеология
духовной нищеты.— В кн.: Национально-осво­
бодительное движение и современная идео­
логическая борьба. Баку, 1973, с. 200—205.
Средние ( городские) слои в развивающихся
странах Азии и Африки.— Народы Азии и
Африки, 1973, № 2, с. 27—45 (совм. с др.).
В кн.: Идеология и культура стран ЮгоВосточной Азии. М., 1973.— Авт. статей: Прос­
вещение и подготовка кадров в Республике
Сингапур, с. 145— 162; Просвещение в британ­
ском протекторате Бруней, с. 163— 176.
О некоторых пережитках раннесредневеко­
вых общественных отношений на Бали.— В кн.:
Вопросы истории феодализма. М., 1974, с. 79—98.
Современная
индонезийская
историография и «новый порядок».— В кн.:
Национальная историография стран Восточной
Азии. М., 1974, с. 111 — 145.
Формирование бюрократического капитала
в Индонезии в 60-е годы.— В кн.: Общество,
элита и бюрократия в развивающихся странах
Востока. Кн. 1. М., 1974, с. 140— 157.
My Impressions of Malaysia.— In: Meetings
with Malaysia. Kuala Lumpur, 1974, p. 13— 18.
Сингапур многоликий. М., «Мысль», 1975,
80 с.
Яванская империя Маджапахит и суматранское княжество Малайю (И з истории Ин­
донезии X III—XIV вв.).— В кн.: Страны и
народы Востока. Вып. 17. Страны и народы
бассейна Тихого океана. Кн. 3. М., 1975, с.
217—229.
Mass Declassing — a Problem of the Third
World (Analysed on Indonesia’s Example).— In:
Actes du XXIX Congress international des
orientalistes. Indonesie. Vol 3. P., 1976, p. 66—70.
О печати Индонезии (1950— 1965). М.,
УДН, 1977, 35 с.
Продолжение находки.— Дальний Восток,
1977, № 5, с. 132— 136.
Из яванского дневника. М., «Наука», 1978,
214 с.
О попытках дипломатических контактов
ачехского
султана
с
Россией.— В
кн.:
Политические проблемы стран Азии, Африки
и Латинской Америки в новейшее время. М.,
1978, с. 118— 129.
Промежуточные слои в промежуточной
структуре развивающихся стран Востока.— В
кн.: Классообразование на современном Востоке:
проблемы и тенденции. М., 1978, с. 106— 116.
Своеобразие роли люмпенства в социаль­
ной структуре развивающихся стран.— В кн.:
Исследования
социологических
проблем
развивающихся стран ( теория социальной
структуры). М., 1978, с. 179— 189.
Трансмиграция в современной аграрной
политике Республики Индонезии.— В кн.: Рес­
публика Индонезия. Политика, экономика, иде­
ология. М., 1978, с. 144— 170.
В кн.: Страны зарубежной Азии: Юго-Во­
сточная Азия. М., 1979.— Авт. статей: Ма­
лайзия, с. 155— 174 (совм. с Ю. В. Маретиным);
Бруней, с. 184— 186; Индонезия, с. 187—253.

207

Политика «семейного планирования» в Ин­
донезии.— В кн.: Актуальные проблемы этно­
графии и современная зарубежная наука. Л.,
1979, с. 146— 160.
На дальних островах. М., «Наука», 1980,
184 с.
Воин
Андреевич
Римский-Корсаков
(биографический очерк).— В кн.: В. А. РимскийКорсаков. Балтика — Амур. Хабаровск, 1980,
с. 13—34.
Два очага повстанческого движения (к сов­
ременному политическому положению в Индо­
незии).— В кн.: Восток и современность. №
4 (15). М., 1980, с. 69—92 (совм. с Г. Андреевым).
Политическая сатира Р. Прийоно ( Из
истории публицистики).— В кн.: Взаимосвязь
русской и советской литературы с литературой
стран Азии, Африки и Латинской Америки.
М., 1980, с. 43—58.
Предисл.— В кн.: Асхади Сирегар. Я
добиваюсь твоей любви. М., 1980, с. 5—23.
Обогащение правящей верхушки совре­
менной Индонезии.— В кн.: Восток и совре­
менность. № 4, М., 1981, с. 94— 112.
Новый документ Г. И. Невельского.— В
кн.: Страны и народы Востока. Вып. 24. Кн.
5. М., 1982, с. 48—55.
Сахалинские записки. М., «Сов. Россия»,
1983, 256 с.
Воин Андреевич Римский-Корсаков.— В
кн.: Первопроходцы. М., 1983, с. 230—293.
В кн.: Экономическая география стран
Юго-Восточной Азии. М., 1983.— Авт. статей:
Малайзия, с. 97— 109; Сингапур, с. 110—117.
В дальних странствиях. Рассказ о путешест­
венниках Щербатовых. М., «Наука», 1984, 112 с
Деклассированные силы в развивающихся
странах ( на примере стран АСЕАН). М., «На­
ука», 1985, 166 с.
«Индонезийский социализм» Мохаммада
Х атта.— В кн.: Развивающиеся страны в борьбе
против неоколониализма. М., 1985, с. 126—143.
Люмпенство в развивающихся странах.—
Азия и Африка сегодня, 1985, № 3, с. 26—30.
Яванские зарисовки.— В кн.: Слово об Ин­
донезии. Под небом Нусантары. М., 1985, с.
30—60.
Сквозь туманы и штормы. М., «Мысль»,
1986, 206 с.
Диссонансы Нусантары.— Дальний Восток,
1986, № 2, с. 130— 136.
Деклассированные слои и пролетариат.— В кн.:
Рабочий класс Юго-Восточной Азии: исторические
судьбы и перспективы. М., 1987, с. 22—25.
В кн.: И. Кашмадзе. Индонезия. Острова
и люди. М., 1987.— Авт.: Вместо предисл., с.
3—9; Послесл., с. 308—310. (Отв. ред. 311 с.).
В кн.: Малайзия. М., 1987.— Авт. разделов:
Физико-географический очерк, с. 4— 15; Этног­
рафический очерк, с. 24—39; Архитектура, с.
351—354; Печать, радио, телевидение, с. 340—
343; Кино, с. 347—348; Театр, с. 343—344;
Музыка и танцевальное искусство, с. 344—347;
Изобразительное искусство, с. 348—350; Де­
коративное искусство, с. 350—351.
Н ефть и минареты. Записки журналиста.—
Дальний Восток, 1987, № 9, с. 138— 144.
Предисл.— В кн.: Ю. В. Маретин. Индо­
незия. Рекомендательный библиографический
справочник. М., 1987, с. 5— 10. (Отв. ред. 95 с.).
Сахалинские
записки ( фрагменты из

PERSONALIA

208

книги).— В кн.: Сов. писатели о Японии. М.,
1987, с. 127— 154.
Социальная структура современной Индо­
незии.— В кн.: JI. М. Демин, А. Ю. Другое,
Г. И. Чуфрин. Индонезия. Закономерности,
тенденции, перспективы развития. М., 1987,
с. 65— 128.
Бруней.— В кн.: Юго-Восточная Азия. Н е­
социалистические страны. М., 1989, с. 220—224.
Загадочный принц. Раден Салех и его
время. М., «Наука», 1990, 191 с.

Семен Дежнев. М., «Молодая гвардия»,
1990, 234 с.
Городская соседская община в Индо­
незии.— В кн.: Традиционный мир Юго-Вос­
точной Азии. М., 1991, с. 121 — 140.
С мольбертом по земному шару. Мир гла­
зами Верещагина. М., «Мысль», 1991, 336 с.
Верещагин и Восток.— Азия и Африка
сегодня, 1992, № 8, с. 61—64; с. 48—51.

ОСНОВНЫЕ НАУЧНЫЕ ТРУДЫ КАНДИДАТА ИСТОРИЧЕСКИХ НАУК
Г. Г. КОТОВСКОГО *

Аграрная
программа
Индийского
национального конгресса в 1885— 1917 гг.— В
кн.: Очерки по новой истории стран Среднего
Востока. М., 1951, с. 20—39.
К вопросу о роли ростовщического капита­
ла в обезземелении крестьянства в Индии.—
Краткие сообщ. Ин-та востоковедения АН
СССР. Вып. 10. М., 1953, с. 20—34.
Социально-экономическое
содержание
проблемы «неприкасаемых».— Уч. зап. Ин-та во­
стоковедения АН СССР (далее — ИВАН) Т. 5.
М., 1953, с. 75—152.
Indian Art Exhibition in the USSR.— VOKS
Bulletin. Moscow, 1953, No. 6 (83), p. 73—77.
Система
эксплуатации
плантационных
рабочих в Южной Индии. ( Исторический
очерк).— Уч. зап. ИВАН. Т. 10, 1954, с. 57—96.
Research of Soviet Scientist in History of
Medieval India.— Soviet Land. Vol. 7. Moscow,
1954, No. 13, p. 22. To же: Soviet Nadu. Madras,
1954, No. 6, p. 22 (на тамил, яз.).
Выставка: культура и искусство Индии.
М., «Искусство», 1955, 40 с. (совм. с др.).
Подг. текста, чл. редкол., примеч. (с. 189—
249).— В кн.: И. П. Минаев. Дневники путе­
шествий в Индию и Бирму в 1880 и 1885— 1886
гг. М., 1955, 250 с.
Аграрные отношения в Индии.— Сов. во­
стоковедение, 1955, № 4, с. 66—83.
Аренда и арендные отношения в Тамилнаде
(Южная Индия) в 1917— 1937 гг.— Уч. зап.
ИВАН. Т. 12, 1955, с. 161— 195.
Вступит, статья.— В кн.: Структура хо­
зяйства Индийского Союза. М., 1955, с. 3— 13.
(Отв. ред. 167 с.).
Предисл.— В кн.: С. Дж. Патель. Сель­
скохозяйственные рабочие в Индии и П акиста­
не. М., 1955, с. 3—18.
Ручное промышленное производство и рас­
слоение крестьянства на юге Индии (Тамилнад
и Керала).— Краткие сообщ. ИВАН. Т. 15,
1955, с. 21—33.
Сельскохозяйственное и промышленное
производство в Републике Индии.— Сов. вос­
токоведение, 1956, № 1, с. 129— 144.
Exhibition of Indian Arts and Crafts.— VOKS
Bulletin, 1956, No. 1 (96), p. 36—37.
Indian Agricultural Labourer. A Soviet
View.— Economic Weekly. Bombay, 1956, 14
April, p. 443—448.
Сост. С. Д. Милибанд.

Study of the Work of Tulci Das in the
USSR.— News and Views from the Soviet Union.
Vol. 15. Bombay, 1956, No. 56. p. 7—8; Idem:
Indian Review. Vol. 59. Madras, 1958, No. 7,
p. 311—312.
Аграрная политика английских колониза­
торов в Индии в 60-е годы XIX века ( К
социально-политическим итогам народного вос­
стания 1857— 1859 гг.).— В кн.: Народное вос­
стание в Индии 1857— 1859 гг. М., 1957, с.
273—308.
Аграрные отношения в Махараштре в пос­
ледней трети XIX — начале XX в.— В кн.:
Национально-освободительное
движение
в
Индии и деятельность Б.-Г. Тилака. М., 1958,
с. 89— 159.
Индия.— В кн.: Аграрные отношения в
странах Востока. М., 1958, с. 7— 133.
Некоторые вопросы развития земледель­
ческого капитализма и аграрные реформы в
Индии.— В кн.: Материалы по аграрным рефор­
мам на Востоке. М., 1958. с. 40—61.
Аграрные реформы в Индии. М., ИВЛ,
1959, 118 с.
Сост. совм. с др. и отв. ред.— В кн.:
Библиография Индии. Дореволюционная и со­
ветская литература на русском языке и языках
народов СССР, оригинальная и переводная.
М., «Наука», 1959, 220 с. То же: 1965, 606
с.; 1976, 683 с.; Библиография Индии. Советская
и переводная литература (1968— 1975). М., «На­
ука», 1982. (Отв. ред. 166 с.).
In: Die okonomische und sozialle Entwicklung
Indiens: Sowjeticshe Beitrage zur indischen
Geschichte. Bd. 1. B. 1959.— Autor articles: Die
Manuelle
Industrie-production
und
die
Differenzierung der Bauernschaft in Sudindien
(Tamilnad und Kerala), S. 221—235; Pacht und
Pachtverhaltnisse in Tamilnad (Sudindien) von
1917— 1939, S. 277—306.
Аграрный вопрос на современном Восто­
ке.— Соврем. Восток, 1960, № 5, с. 21—24.
Некоторые вопросы разложения сельской
общины в Индии в конце XVIII — начале XIX в.
М., ИВЛ, 1960, 9 с. То же: Moscow, 1960, 1960,
15 р. (на англ. яз.); New Delhi, 1960 (на
англ. яз.).
Editor, Commentaries.— In: I. P. Minaev.
Travels in and Diaries of India and Burma. Calcutta,
Eastern Trading Company. I960, 284 p.

PERSONALIA
В кн.: Новая история Индии. М., 1961.—
Авт. глав: Колониальная эксплуатация и эко­
номическое развитие Индии в 60—90-х годах
XIX в., с. 321—372 (совм. с В. И. Павловым);
Возникновение буржуазного национализма и
его различные течения, с. 422—444, 456—476.
Борьба вокруг аграрных реформ.— В кн.:
Спецбюллетень Ин-та народов Азии (А Н
СССР). Ч. 2. М., 1961, № 25, с. 3—30, 99— 102.
Предисл.— В кн.: Дж. Корбетт. Моя Индия.
М., 1961, с. 5—8. (Отв. ред. 179 с.).
In: Die okonomische und soziale Entwicklung
Indiens: Sowjeticshe Beitrage zur indischen
Geschichte. Bd. 2. B., 1961.— Die Articeln: Das
Ausbeutungssystem
der Plantagerarbeiter in
Sudindien, S. 99— 131; Der sozialokonomische
Inhat des Problems der «Unberuhrbaren», S.
132— 199.
Предисл.— В кн.: Г. Нерлих, А Ганг течет
дальше. М., 1962, с. 5—6. (Отв. ред. 242 с.).
О критерии эффективности аграрных
реформ в менее развитых странах. Женева,
1963, 8 с. То же: на англ., франц. и исп. яз.;
То же: Socialist Congressman. A Journal of
Congress Socialist Opinion. Vol. 3. New Delhi,
1963, No. 1—2, p. 35—38, 42 (на англ. яз.).
Индийский фонд ( Ин-та народов Азии АН
СССР).— В кн.: Востоковедные фонды круп­
нейших библиотек Советского Союза. М., 1963.
с. 71—73.
Предисл.— В кн.: Балджит Сингх. Пути
развития индийской деревни. М., 1963, с. 5— 18.
( Отв. ред.).
Agrarian Reforms in India. New Delhi,
People’s Publ. House. 1964, 196 p.
Послесл.— В кн.: Дж. Корбетт. Храмовый
тигр. М., 1964, с. 143—144.
О некоторых проблемах экономической и
политической жизни Индии.— Новое время,
1964, № 1, с. 18—22.
Предисл.— В кн.: Ш. Беттель-Хейм. Н е­
зависимая Индия. М., 1964, с. 5— 16.
Аграрный вопрос в развивающихся странах
Азии.— Проблемы мира и социализма. Прага,
1965, № 9, с. 41—46 (совм. с П. П. Моисеевым).
Некоторые аспекты проблемы каст ( вве­
дение).— В кн.: Касты в Индии. М., 1965, с.
3—40. (Отв. ред. 347 с.).
Нарастание противоречий социально-эко­
номического
развития
Индии
на
путях
капитализма.— В кн.: Спецбюллетень И н-та
народов Азии. Ч. 1, 1965, № 53, с. 3—58.
Программы
Коммунистической
партии
Индии и соперничающей компартии.— В кн.:
Спецбюллетень Ин-та народов Азии. Ч. 2,
1965, № 53, с. 3— 18.
Agrarian Relations in Maharashtra in Late
19th and Early 20th Centuries.— In: Tilak and
the Struggle for Indian Freedom. New Delhi,
1966. p. 95— 170.
Социально-экономические последствия аг­
рарных реформ в развивающихся странах Азии
и Северной Африки.— В кн.: Социально-эко­
номические последствия аграрных реформ и
социальная структура деревни в развива­
ющихся странах Азии и Африки. М., 1966, с.
5—27 (совм. с П. П. Моисеевым и В. А.
Поповым). (О т редакции, с. 3—4).
Предисл.— В кн.: С. Вайдья. Впереди джун­
глей. М., 1967, с. 3—4. (Отв. ред. 144 с.).
В кн.: Проблемы
экономического
и

209

социального развития независимой Индии. М.,
1967.— Авт. глав: Итоги развития народного
хозяйства, с. 5—60 (совм. с др.); Сельскохо­
зяйственный полупролетариат и пролетариат,
с. 147— 164. (Отв. ред. совм. с С. М. Мельман).
В кн.: И. П. Минаев. М., 1967.— Авт.
статей: От редактора, с. 3—4; И. П. Минаев
— выдающийся русский индолог, с. 5—28. (Отв.
ред. 136 с .).
Social and Economic Transition of the Rural
East
Basic
Trends
( some
Problems
of
Methodology). Moscow, 1967, 20 p. Idem: In:
Soviet Oriental Studies: Achievements and
Problems. Political and Social Problems. Calcutta,
[ s. a .], p. 39—46 ( in col. P. P. Moiseev).
В кн.: Аграрный вопрос в странах Азии
и Северной Африки. М., 1968.— Авт. глав:
Введение, с. 3— 13; Развитие земледельческого
капитализма и изменения в социальной струк­
туре деревни после аграрных реформ, с. 263—
297; Библиография, с. 325—341. (Сост. совм.
с Ю. Г. Александровым). ( Отв. ред. совм. с
П. П. Моисеевым).
К вопросу о некоторых задачах европей­
ского научного сотрудничества.— Мир науки.
М., 1968, № 4/5, с. 12— 15. То же: на англ.,
франц., нем. яз.
В кн.: На новом пути. М., 1968.— Авт.
разделов: Дефицит продовольствия — новое
проявление отсталости и зависимости, с. 214—
216;
Отсталость
сельского
хозяйства
и
индустриализация, с. 216—220; Аграрные
реформы и дальнейшее расслоение крестьян,
с. 266—269.
Fifty Years of Soviet Indology.— Link. New
Delhi, 1968, 26 January, p. 93—94.
Предисл.— В кн.: Аграрные отношения в
странах Юго-Восточной Азии. М., 1968, с.
3—5. (Отв. ред. 236 с.).
В кн.: Классовая борьба в современной
индийской деревне (1947— 1965). М., 1969.—
Авт.: Введение, с. 3— 13 (совм. с А. М.
Мельниковым); Рост влияния левых сил и
активизация
массовых
крестьянских
организаций после первых всеобщих выборов,
с. 80—87 (совм. с А. М. Мельниковым); Эко­
номические и социальные сдвиги в деревне,
с. 114— 123; Новый этап аграрных реформ,
с. 132— 137; Заключение, с. 207—221. (отв.
ред.).
Александр Михайлович Осипов ( Некро­
лог).— Народы Азии и Африки, 1969, № 3, с.
230—232.
In: Soviet Studies of India: Achievements and
Stages of Progress. New Delhi, 1969.— Author
Articles: Soviet Indology: Ways and Stages of
Development, p. 1— 12; Studies in India’s
Economy, p. 31—47. Idem: 2 ed. New Delhi,
1974, p. 1—12, 28—43.
Пути реконструкции аграрной экономики
Индии: взгляды некоторых западных эко­
номистов.— В кн.: Теории экономического
развития освободившихся стран Азии. М., 1970,
с. 123— 143.
В кн.: Спецбюллетень Ин-та востокове­
дения (АН СССР), № 6 (111). М., 1970.— Авт.
статей: Некоторые социально-экономические
предпосылки политических перемен в Индии
последних лет, с. 3—7; Некоторые итоги и
возможные
перспективы
экономического и
социально-политического развития Индии, с. 8—31;

210

PERSONALIA

Внутренняя экономическая политика правитель­
ства Индии в 1967—1968 гг., с. 32—78.
Об экономической программе Националь­
ного конгресса и возможностях ее осуществ­
ления.— В кн.: Парламентские выборы 1971 г.
и социально-политическая обстановка в Индии.
Приложение к Спецбюллетеню ИВАН. 1971,
№ 3 (119), с. 3— 15.
Agricultural Development and Planning in
the Underdeveloped Countries Outside the
Socialist Sphere: Comment.— In: Policies, Planning
and Management for Agricultural Development.
Oxford, 1971, p. 38—40.
Young Scientific Workers in Socialist
Society.— Scientific World. Vol. 15. L., 1971,
No. 5, p. 20—22. To же: на рус., франц. и
исп. яз.
В кн.: История стран Азии и Африки в
новое время. М., 1971.— Авт. глав: Индия в
период перехода к империализму, с. 452—465;
Индия в эпоху пробуждения Азии, с. 466—481.
Игорь Михайлович Рейснер — ученый и
педагог.— В кн.: Проблемы истории Индии и
стран Среднего Востока. М., 1972, с. 3— 14.
( Отв. ред.).
Obliterating the Vestiges of Colonialism and
Feudalism in Landownership.— In: Agrarian
Transformations: Forms and Methods (From the
Historical Experience of the Soviet Republics).
Moscow, 1972, p. 114— 121.
The Implementation of Progressive SocioEconomic Transformations in the Developing
Countries.— In: Unity in Diversity: 50 Glorious
Years of Union of Soviet Socialist Republics.
Delhi, 1972, p. 142— 150.
В кн.: К. А. Антонова, Г. М. Бонгард-Левин,
Г. Г. Котовский. История Индии. Краткий очерк.
М., 1973.— Авт. разделов: От авторов, с. 5—6;
Индия в период перехода к империализму
(1860—1897 гг.), с. 311—343; Индия в период
довоенного империализма и пробуждения Азии
(1897—1917 гг.), с. 344—378; Индия в новейшее
время, с. 379—555; 2-е изд., испр. и доп., М.,
1979, 610 с.; То же: История Индии. Т. 2. М.,
«Прогресс», 1978, 410 с. (на англ. яз.); 1979,
383 с. (на яз. малаялам); 1979, 510 с. (на яз.
тамили); 1979, 676 с. (на франц. яз.); 1981, 838
с. (на яз. хинди); 1982, 1000 с. (на яз. бенгали);
1983, 760 с. (на яз. панджаби); 1984, 814 с. (на
яз. хинди); 1980, 673 с. (на чеш. яз.); 1981, 614
с. (на венг. яз.).
Stamping out the Survivals of Colonialism
and Feodalism in Landownership.— In: Agrarian
Improvements in Soviet Central Asia and
Kazakhstan. Moscow, 1973, p. 37—42.
Indo-Soviet Frienship: A Positive World
Influence.— Amity. Vol. 2. New Delhi, 1973, No.
11, p. 28—30. Idem: Qaumi Ankiz. Jammu, 1973,
7 November; Angazey, 1973, 28 November (на
яз. урду).
The Impact of Growing Rural Capitalism on
Subsistence Peasant Economies.— In: Fourth
International Conference of Ecomonic History.
Bloomington, 1973, p. 401—405.
Предисл.— В кн.: H. В. Сахаров. Индия.
Рекомендательный указатель литературы. М.,
1974, с. 5—9. (Науч. ред. 144 с.).
В кн.: В. Мейнк. Пойманное солнце. М.,
1974.— Послесл., с. 137— 144; Примеч., с. 144—
149. (Отв. ред. 150 с.).
Иван Павлович Минаев — выдающийся

русский
ученый-востоковед
и
путешест­
венник.— В кн.: Восточный альманах. Вып. 3.
М., 1975, с. 469—484.
Distinguishing Features of Soviet Indian
Economic Cooperation.— Soviet Review. Vol. 12.
New Delhi, 1975, No. 12, p. 36—37.
Indo-Soviet Economic Cooperation: Three
Dictinguishing Features.— Amity. Vol. 4. New
Delhi, 1975, № 3, p. 32—33.
Eventing out of the Economic Development
Levels.— Social Sciences. Moscow, 1975, No. 3,
p. 216—217.
Дискуссия по проблемам экономической
истории. Конгресс в Копенгагене.— Вестн. АН
СССР, 1975, № 1, с. 90—94.
Формы землевладения и землепользо­
вания, возникшие в процессе разложения
феодализма в колониальном обществе.— В кн.:
Международный конгресс по экономической
истории. 1970. Т. 5. М., 1976, с. 101— 106.
Third World’s Positive Role.— Link. Vol. 19.
New Delhi, 1976, No. 1, p. 27—29.
Indo-Soviet Commission.— Social Sciences.
Vol. 7. Moscow, 1976, No. 1. p. 228—229.
В кн.: Изучение Индии в Советском Союзе.
Нью-Дели, 1976.— Авт. статей: Развитие со­
ветской
индологии,
с.
7— 18;
Изучение
индийской экономики, с. 39—54 (на яз. хинди).
В кн.: Всемирная история. Т. 11. М., 1977.—
Авт. глав: Индия в 1945— 1947 гг., с. 377—381;
Индийский Союз, с. 382—388.
The Implementation of Progressive SocioEconomic Transformations as the Necessary
Precondition of Consolidating of National Inde­
pendence in the Struggle against Imperialism and
Neocolonialism.— In: Imperialism in the Modern
Phase. Vol. 2. New Delhi, 1977, p. 301—311.
Послесл.— В кн.: Мукхопаджай Шубхаш.
Голодовка. М., 1977, с. 218—224.
Всемирная
федерация
научных
работников.— В кн.: Общественность и проб­
лемы войны и мира. 2-е изд. М., 1978,
с. 361—370.
В кн.: Всемирная история. Т. 12. М., 1979.—
Авт.: Страны Южной Азии (вступ.), с. 327;
Индия, с. 328—343.
Economic Organization and Social Structure
of Rural Society in Contemporary India ( A
Conceptual Approcah).— In: General Problems of
Anthropology and Ethnography of the South Asia.
Moscow, 1978, p. 122— 132.
Peasant Economy before and during the First
Stage of Industrialization-Comment.— In: Sixth
International Congress of Economic History.
Copenhagen, 1978, p. 18—21.
Jawaharlal N ehru’s Legacy.— Mainstream.
Vol. 18. New Delhi, 1979, No. 12, p. 11 — 13.
Soviet-Indian Cooperation: Factor of Stability
in Asia.— Soviet Review. Vol. 17. New Delhi,
1980, No. 57, p. 6— 12.
World-Historic Significance of Soviet-Indian
Cooperation.— Soviet Review. Vol. 18. New Delhi,
1981, No. 41—42, p. 32—38.
Introduction.— In:
India:
Problems
of
Development. Moscow, 1982, p. 5—6. (Ed. 114 p.).
В кн.: Всемирная история. Т. 13. М., 1983.—
Авт.: Страны Южной Азии (вступ.), с. 336;
Индия, с. 337—354.
Certain Trends in India’s Socioeconomic and
Sociopolitical Development.— Asian Survey. New
Delhi, 1984, No. 12, p. 1131— 1142.

PERSONALIA
Индия в новое и новейшее время.— В кн.:
История народов Восточной и Центральной
Азии с древнейших времен до наших дней.
М., 1986, с. 520—541.
Вступит.
статья.— В кн.:
Индийский
национальный конгресс. М., 1987, с. 5— 12.
Советско-индийское, научное и культурное
сотрудничество.— В кн.: СССР и Индия. М.,
1987, с. 280—310 (совм. с С. И. Потабенко).
Введ.— В кн.: Индия. Рекомендательный
библиографический справочник. М., 1987, с.
5—9. (Отв. ред. 192 с.).
NIEO and Some Socioecomonic Dimensions.—
In: Changing Perceptions
of International
Relations. Delhi, 1988, p. 177— 180.
In: The Human Conditions Today. Some New
Perspectives. Delhi, 1988, p. 32—34, 43—44, 67,
104— 105 etc.

211

Классообразование в южноазиатской де­
ревне. Социально-экономические аспекты. М.,
«Наука», 1989, 240 с. (совм. с др.).
Предисл.— В кн.: Випод Бхатия. Джавахарлал Неру и становление индийско-советских
отношений, 1917— 1947. М., 1989, с. 5— 17.
( Отв. ред. 220 с.).
История стран Азии и Африки в новое
время. Ч. 2. М., 1990.— Авт. глав: Индия в
период перехода к империализму, с. 167— 181;
Индия в эпоху пробуждения Азии, с. 182— 199.
Введ.— В кн.: Классообразование в южноазиатской деревне. М., «Наука», 1990, с. 3—23.
( Общ. ред. 344 с.).
Предисл.— В кн.: Восток в новое время:
экономика, государственный строй. М., «Нау­
ка», 1991, с. 3—7. (Отв. ред. 312 с.).

ЗАЩ ИТА ДИ ССЕРТАЦ ИЙ НА СОИСКАНИЕ УЧЕНЫ Х СТЕП ЕН ЕЙ *

(Первое полугодие 1993 г.)
доктора экономических наук:
В.

народном

А. И саев. Арабские страны в между­

разделении

труда:

итоги, проб­

лемы, перспективы (1961 — 1990). [31.III. ИВ
РАН].

кандидата экономических наук:
А бдул Хаким М охам ед А кил. Экономиче­
ская политика арабских стран в сфере зерно­
вого хозяйства. [30.VI. ТСХ А ].
В ерот ау
Безабих А ссеф а.
Проблемы
развития внешней торговли стран Восточной
Африки на современном этапе. [ 24.VI. Киевский
гос. ун -т].
Г. Р. Газиева. Проведение демографиче­
ской политики в мусульманских странах ( на
примере П акистана). [ 28.V. МГУ].
Д ж ай н
П рит и.
И н д у с т р и а л и за ц и я
эко н о м и к и и новы е ф орм ы о р га н и за ц и и
т р у д а в п р о м ы ш л ен н о сти И ндии. [17.11.
С П бГУ ].
Динь
Тхи
Тхуй.
Государственный
капитализм в экономике Вьетнама. [ 15.1.
Одесский ин-т народного хоз-ва].
С.
А. Колесников. Социальные аспекты
хозяйственной реформы в КНР. [31.111.
ИМЭПИ РА Н ].
Л ю Хуацинь. Формирование акционерных
обществ
на
базе
государственных
предприятий в КНР. [9.II. ГАУ].
М ухам м ад Алам. Роль государственного

* Сост. Н. И. Дикопова. В скобках —
дата и место защиты.

планирования и рынка в экономическом
развитии Афганистана. [ 13.V. Таджикский гос.
у н -т].
Н гуен К онг Хынг. Семейное крестьянское
хозяйство в переходный период к рыночной
экономике ( на примере Вьетнама). [ 28.IV. Ку­
банский гос. ун -т].
Н гуен Тхань Чуан. Развитие кредитных
отношений в условиях становления рыночной
экономики (на примере СРВ). [11.III. РАУ].
Н гуен К уан г Тхуан. Трансформация го­
сударственного сектора экономики Вьетнама в
процессе хозяйственных реформ. [ 16.XII.1992.
И М ЭП И ].
Н гуен Х онг Шон. Роль рыночных отно­
шений в развитии многоукладной экономики
(на примере СРВ). [22.VI. МГУ].
Н икако Чангжвок Аван. Сельское хозяй­
ство и агро-сырьевая торговля развивающихся
стран. [16.VI. ИВ РАН].
Теп
Соран.
Аграрные отношения и
их особенности в рыночной экономике Кам­
боджи. [25.111. РАУ].
Траоре Я куба Донш иги. Статистико-де-

212

PERSONALIA

мокрафический анализ естественного движения
населения в Мали. [ 28.VI. СПбУЭФ].
Фам Минь Чау. Актуальные проблемы
участия СРВ в международном разделении тру­
да. [31.III. ИМЭПИ].

В. Т. Ш умовский. Роль международных
финансовых центров Ближнего Востока в опре­
делении
альтернатив
регионального
эко­
номического развития. [ 25.111. СПбГУ].

доктора исторических наук:
Б. Н. Горбачев. Роль вооруженных сил в
общественно-политической жизни КНР (1949—
1979). [23.VI. Ин-т военной истории].
Е. С. Ж уравлева. Приоритеты внешней
политики Индии (1960— 1990). [ 13.V. РАУ].
Е. В. Иванова. Культура тайцев Таиланда
(к проблеме этно-культурных связей тайского
этноса). [ 6.V. МАЭ Р А Н ].
Н. Л. М ам аева. Гоминьдан в националь­

но-революционном движении Китая 1923—
1927 гг. (политическая программа и практика).
[ 30.VI. ИДВ Р А Н ].
А. А. П исарев. Китайские коммунисты и
крестьянство (2 0 —40-е годы XX в.). [ 10.VI.
ИСАА при МГУ].
А. Б. Спеваковский. Айны: проблемы
истории и традиции этноса. [16.111. МАЭ].

кандидата исторических наук:
Ахм ед Мурилид Ш амсан. Формирование
и развитие йеменского рабочего движения (5 0 —
80-е годы XX в.). [12.IV. ИВ РАН].
Али М охаммед Салем Ба-Саад. Движение
неприсоединения во второй половине 80-х —
начале 90-х годов. [ 30.111. Киевский гос. ун -т].
А лем Эльдин Н евин Гомаа. Обществен­
но-политическая мысль в Египте 70—80-х го­
дов XX в. [31.V. ИВ РАН].
Ю. В. Босин. Национальные проблемы
современного Афганистана. [ 22.11. ИВ Р А Н ].
И. Г. Гудожник. Миссионерство и куль­
турный подъем на Арабском Востоке в XIX
— начале XX в. [21.VI. ИВ РАН].
А. Ю. Давыденко. Деятельность коммуналистских и религиозно-общинных сил в
профсоюзном движении Индии (1970— 1980.
[ 8.IV. МГИМО МИД Р Ф ].
Джозеф Джордж. Независимый государ­
ственный курс и факторы его обеспечения
(опыт Индии). [31.V. ИВ РАН].
М. И. Кириллова. Традиционность и сов­
ременность в политической культуре японской
молодежи (1970— 1980). [22.11. ИВ РАН].
А. А.
М аслов. Тайные общества в
политической культуре Китая XX в. ( конец
20-х — 80-е годы). [26.11. ИДВ].

П. И. П огорельский. Традиционные за­
нятия у оседлого населения Хадрамаута. [ 27.IV.
МАЭ].
С. Ю. Ригин. Обеспечение национальной
безопасности и внешнеполитический курс Индии
в Южной Азии (середина 80-х — 1990 г.).
[29.111. ИВ РАН].
Сева
М оуини
Симон. Межэтнические
отношения и проблемы межрегионального
развития на Мадагаскаре. [11.111. РУДН].
Э. А. Синецкая. Социальный облик горо­
жанина Северного Китая середины XX в. [ 21.VI.
ИВ Р А Н ].
М уссалам Саид Ахм ад. Ближневосточная
проблема в деятельности сирийской дипло­
матии в ООН (1967— 1979). [16.111. Киевский
гос. у н -т].
Хат ат би Н ази М ухам мад. Эволюция
политики демократических сил Израиля по
отношению
к палестинской
проблеме и
развитие израильско-палестинского диалога
1967— 1991 гг. [12.IV. ИВ РАН].
Х усейн
И см ат
М ухам м ед.
Суданоэфиопские отношения и проблема национальной
безопасности Судана (50—80-е годы XX в.)
[30.III. Киевский гос. ун-т].

кандидата философских наук:
Гулям Яхья. Влияние ислама на политиче­
скую культуру современного афганского обще­
ства. [4.III. Ин-т молодежи].
С. П. Демьяненко. Религиозно-фило­

софские аспекты современного дзэн-буддизма.
[ 29.III. МГУ].
Н. Э. М ихайлова. Исламская концепция
семьи: традиционные и новые взгляды. [23.XI.
МГУ].

доктора филологических наук:

л.

Н евелева.

М ах аб х ар ата.

И зу ч ен и е
СПбГУ].

др евн еи н ди й ско го эпоса(29.1У .

кандидата филологических наук:
Г. А. Аманова. Ван Мэн: жизнь и творчество. [5.III. ИВ РАН].
К аддур
Зияд
Хасан.
Проблемы

функционирования и сотрудничества информационных агентств арабских стран. [26.11.
МГУ].

PERSONALIA
М ай га
Ф ат умат а.
Становление
и
развитие периодической печати Республики
Мали (1960— 1992). [26.III. Белорусский гос.
ун -т].
М аруш ейх М ухам м ад Салех. «Личность
и общество» в трактовке сирийских но­
веллистов 60—80-х годов. [ 8.IV. Ташкентский
гос. И В ].
Н гуен Тхи Тхоа. Печать и национально-

213

освободительное движение Вьетнама (1865—
1930). [11.11. Белорусский гос. ун-т].
Хасан М ухам мад. Идейная и художест­
венная система поэзия Сулеймана аль-Иса.
[ 8.IV. Ташкентский гос. И В ].
Ш ихалибейли Зенф ира Эдхем кызы. Литеатурно-критические взгляды Таха Хусейна
на примере новой арабской литературы).
28.XII.1992. ИВ АН Азербайджана].

кандидата географических наук:
Сало Р ага Брюно. Опустынивание и борьба
с ним в странах Сахеля (на примере Буркина
Ф асо). [ 29.VI. Харьковский гос. ун -т].
Чхэ З э Ды к. Географические предпосылки

формирования рекреационной системы КНДР.
[25.11. МГУ].
А. С. Ш ест аков. Природно-антропогенные
трансформации ландшафтов Индии. [ 18.11.
МГУ].

доктора педагогических наук:
А нвар

А бдулхалек

Абдурраб.

Песенное

искусство и его место в культурной жизни
Йеменской Республики. [ 20.IV. СПбГИК].

кандидата юридических наук:
И доу-Арокоо Лат ифу. Международно-пра­
вовые аспекты применения конвенций МОТ в
странах Африки. [15.VI. РУДН].
Н гуен Ван Ниен. Формирование правового
государства во Вьетнаме ( вопросы теории и
практики). [ 17.V. РАУ].
О гбойэ Л ат иф Айоола. Международно­

правовые проблемы территориальных споров
в Африке. [ 2.III. РУ Д Н ].
Х ассас А бдул Матин. Лоя Джирга как
исторически сложившаяся форма народного
представительства Афганистана. [ 1.IV. СПбГУ].
Х оанг Тхи Н ган. Государственный Совет
СРВ и Постоянный комитет Национального
собрания. [28.V. МГУ].

кандидата искусствоведения:
Вагли К амиль Салех. Кино Тропической

Африки
ВГИК].

как

эстетический

феномен.

[26.V.

Гханем Хадиджа М ухам м ед. Современный
сирийский театр ( новаторство и традиции).
[ 8. VI. СПбГИТМ ИК].
М охам ед Дж амаль Х ам ид К айт ука Акби.

Орнамент в народном искусстве Иордании.
[23.111. Московское высшее художественно-про­
мышленное училищ е].

М угари Бухари. Музыкальная культура
Алжира и проблемы исполнительского искус­
ства. [ 10.VI. Московская гос. консерватория].
Ом ер А бдулла Салех Саид. Становление
и развитие театра в Южном Йемене. [9.III.
Российская академия театрального искусства].
Ш укри А т аред Абдель М аг ид
Ахмед. Народный театр в Египте.

Ф уад

[ 8. VI.

СПбГИТМ ИК].

кандидата психологических наук:
Н гуен Тхи Ф ыонг Хоа. Восприятие вьет­
намской молодежью социальных изменений в
стране [ 14.V. МГУ].
Ф ам Чиен Х у. Социально-психологическая

детерминанта и характеристика общественного
мнения Вьетнама в условиях обновления. [ 17.VI.
РАУ].

214

ВОСТОК 1993 № 6

ПАМЯТИ ЦЭРЭН-АНЧИКА НИМАЕВИЧА ДУГАР-НИМАЕВА
Бурятская культура и российское монго­
ловедение понесли тяжелую утрату. 12 декабря
1992 г. скончался один из строителей бурятской
культуры, фольклорист и ученый-методист,
кандидат филологических наук, член Союза
писателей России, филолог, литературовед,
критик Цэрэн-Анчик Нимаевич Дугар-Нимаев.
Ц.-А. Дугар-Нимаев родился в 1929 г. в улусе
Ш азгайтуй Могойтуйского района Агинского
Бурятского автономного округа Читинской
области. После окончания в 1945 г. Агинского
педагогического
училища
поступил
на
историко-филологический факультет Бурят­
ского пединститута им. Д. Банзарова. Окончив
его, он два года работал учителем родного
языка и литературы, затем учился в аспиран­
туре Литературного института им. М. Горького
в Москве. В 1955 г. успешно защитил кандидат­
скую диссертацию, посвященную творчеству
X. Намсараева и Ж. Тумунова, которая явилась
в те годы вкладом в бурятское литературове­
дение.
Ц.-А. Дугар-Нимаев с 1955 г. до конца
жизни трудился в Институте общественных
наук Бурятского научного центра ( ИОН БНЦ)
Сибирского отделения РАН. Он был ученым
секретарем, заведующим сектора монголове­
дения, рукописного отдела, а в последние годы
— заведующим сектора бурятской литературы
и искусствоведения ИОН БНЦ. В течение
многих лет он был ученым секретарем
специализированного Ученого совета ИОН
БНЦ по бурятской и калмыцкой филологии.
Научная деятельность Ц.-А. Дугар-Нимаева весьма многогранна. Являясь членом ред­
коллегий журнала «Байкал», участвовал в
обсуждении литературных произведений и на­
учных статей. Он был одним из крупных
ученых-методистов Бурятии, написал главы для
учебников старших классов средней школы
«Родная литература», участвовал в составлении
школьных программ по бурятской литературе
и хрестоматии и т. д. Ц.-А. Дугар-Нимаев
был одним из авторитетных литературоведов,
написавшим главы по периодам развития бу­
рятской советской литературы, о чем свиде­
тельствуют
многочисленные
проблемные,
историко-литературные,
критические
и
публицистические статьи, заметки, очерки,
литературные портреты бурятских писателей,
эссе, рецензии.
Ц.-А. Дугар-Нимаев — видный текстолог
современной бурятской литературы. Он под­
готовил к изданию собрание сочинений
классика бурятской литературы X. Намсараева
( 1889— 1959), сделал достоянием бурятской

литературы рассказы, статьи, повести и воен­
ные дневники Ж. Тумунова (1916— 1955).
За годы своей деятельности Ц.-А. ДугарНимаев открыл десятки неизвестных имен,
ввел в научный оборот многие оставшиеся в
забвении ценные памятники старобурятской
литературы на старописьменных монгольском
и тибетском языках. Так, например, издал
«Зерцало мудрости...». Итогом исследования
деятельности бурятского просветителя, ученого-филолога, писателя и переводчика Р. Номтоева (1820— 1907) стала подготовленная им
к изданию «Субхашита» Р. Номтоева. Однако
этот труд в 1972 г. был подвергнут резкой
критике со стороны Бурятского обкома КПСС
и запрещен.
Ц.-А. Дугар-Нимаев продолжал изучение
дореволюционной бурятской литературы. Он
написал немало обстоятельных статей о бы­
товании в бурятской литературе до 1917 г.
жанра хождений,
издал в транскрипции
подлинные тексты наиболее интересных хож­
дений, которые и ныне являются ценным под­
спорьем для литературоведов.
Ц.-А.
Дугар-Нимаев
участвовал
в
организации многих научных конференций,
«круглых столов» и совещаний.
Его, как крупного исследователя литера­
туры монгольских народов, хорошо знали в
Москве, Санкт-Петербурге и Элисте, а также
в Монголии и КНР, где опубликованы отдель­
ные его работы.
Многогранная, целеустремленная деятель­
ность ученого в области малоизученной ранней
и послереволюционной литературы Бурятии и
литературного наследия народов Центральной
Азии снискала ему заслуженный авторитет
как одного из крупных знатоков взаимосвязей
литератур
этого
региона
и строителей
национальной бурятской литературы. Перу
ученого принадлежит более 160 научных тру­
дов.
Цэрэн-Анчик Нимаевич был мудрым на­
ставником научной молодежи.
Научные достижения Ц.-А. Дугар-Нимаева
отмечены званиями заслуженного деятеля на­
уки
Республики
Бурятия,
заслуженного
работника культуры Республики Бурятия,
отличника просвещения СССР и РСФСР.
Ц эрэн-Анчик Нимаевич был оптимистом
по натуре, скромным и доброжелательным
человеком, хорошим товарищем. Обладая
обширной эрудицией, большим жизненным
опытом, он мог бы еще много сделать для
бурятской культуры и российской гуманитар­
ной науки.
М. И. ГОЛЬМАН, С. Ю. НЕКЛЮДОВ,
А. Е. ПАХУТОВ, Г. И. ПЮРБЕЕВ,
В. Э. РАДНАЕВ

PERSONALIA

215

ОСНОВНЫЕ НАУЧНЫЕ ТРУДЫ
Ц.-А. ДУГАР-НИМАЕВА*
«Гусиное озеро» Н. Бестужева.— В кн.:
Записки Бурят-Монгольского НИИ культуры.
Вып. 22. Улан-Удэ, 1956, с. 165— 176.
В кн.: Очерк истории бурятской советской
литературы. Улан-Удэ, 1959.— Авт.: Введение,
с. 43—47; Разделы о поэзии и прозе, с. 179—
201, 211—249.
Жамсо Тумунов. Критико-биографический
очерк. Улан-Удэ, Бурят, кн. изд-во, 1960, 156 с.
О фольклоре тарийских бурят.— В кн.:
Советская литература и фольклор Бурятии.
Вып. 2. Улан-Удэ, 1962, с. 230—242.
Вступит, ст., подгот. старомонг. текста,
рус. пер. и примеч.— В кн.: Зерцало мудрости,
разъясняющее принимаемое и отвергаемое по
двум законам. Памятник бурятской литературы
начала XX века. Улан-Удэ, 1966, 369 с.
Литература послевоенного периода (1945—
1954).— В кн.: История бурятской советской
литературы. Улан-Удэ, 1967, с. 209—254.
Распространение русской литературы в Бу­
рятии до революции как факт бурятской лите­
ратуры. Вступит, ст. и прил. текстов пер.
басен И. А. Крылова.— Байкал. Улан-Удэ,
1969, № 1, с. 181 — 186 (на бурят, яз.).
Гарчак Р. Номтоева к комментарию «Капли
Рашияна».— В кн.: Материалы по истории и
филологии Центральной Азии. Вып. 5. УланУдэ, 1970, с. 105— 108. (Труды БИОН БФ СО
АН СССР. Вып. 13. Сер. востоковедн.).
Литературные термины в словаре Р. Ном­
тоева.— В кн.: Бурятская литература. УланУдэ, 1972, с. 190— 196. (Труды БИОН БФ СО
АН СССР. Вып. 16. Сер. филол.).
Произведения тибетской художественной
литературы в бурятских переводах.— В кн.:
Центральная Азия и Тибет. Т. 1. Новосибирск,
1972, с. 171.
Заметки о малоизвестной грамматической
работе Ринчена Номтоева.— В кн.: Исследо­
вания по восточной филологии. К 70-летию
проф. Г. Д. Санжеева. М., 1974, с. 98— 101.
О жанре хождений в бурятской литературе
XIX в..— В кн.: Проблемы алтаистики и мон­
головедения. Вып. 10. Элиста, 1974, с. 147— 158.
Тема войны в бурятской литературе.—
Байкал, 1975, № 2, с. 153— 154.
Декабристы и бурятская литература.— В
кн.: Декабристы и Сибирь. Новосибирск, 1977,
с. 195—203.
Живут в душе народа. Улан-Удэ, Бурят,
кн. изд-во, 1979, 156 с.
Из переписки Хоца Намсараева. Вступит,
ст. и подгот. текстов.— Байкал, 1979, № 3, с.
119— 122.
О монголо-бурятских литературных связях
в XVIII — начале XX в.— В кн.: Третий кон­
гресс монголоведов. Т. 3. Улан-Батор, 1979,
с. 169—174.
Дневник поездки в Китай в 1909 г. Подгот.
текста и примеч.— В кн.: Г. Ц. Цыбиков.
* Сост. С. Д. Милибанд, В. Э. Раднаев.

Избранные труды в 2-х т. Т. 2. Новосибирск,
1981, с. 117— 125, 211—214.
Бурятская литература в ряду других мон­
голоязычных литератур в XVIII—XIX вв.— В
кн.: Литературные связи Монголии. М., 1981,
с. 327—342.
Источники по истории бурятской литера­
туры из фонда М. Н. Хангалова.— В кн.: Со­
временность и традиционная культура народов
Бурятии. Улан-Удэ, 1983, с. 169— 177.
Фонд профессора Г. Ц. Цыбикова в Ру­
кописном отделе ИОН БФ СО АН СССР.—
В кн.: Историко-культурные связи народов
Центральной Азии. Улан-Удэ, 1983, с. 3—10.
Проблемы научного описания монгольских
рукописей.— В кн.: В сокровищнице рукописей.
Т. 6. Баку, 1983, с. 41—48.
Подгот. текста: Мэньелтэ Мэрген. Улигер
хоринских бурят в записи Ц. Жамцарано в
1908 г. Улан-Удэ, Бурят, кн. изд-во, 1984, 139
с. ( совм. с М. Н. Намжиловой) ( на бурят, яз.).
Академик Б. Я. Владимирцов и вопросы
бурятской литературы.— В кн.: Всесоюзная на­
учная конференция, посвященная 100-летию
со дня рождения Б. Я. Владимирцова. М., 1984,
с. 164— 165.
Центрально-азиатский
элемент в ав­
торских подписях Р. Номтоева.— В кн.:
Буддизм и литературно-художественное твор­
чество народов Центральной Азии. Но­
восибирск, 1985, с. 78—84.
Бурятский перевод «Субхашиты» ГунгаЧж алцана.— В кн.: Культура Монголии в
средние века и новое время (XVI — начало
XX в.). Улан-Удэ, 1986, с. 77—83.
В кн.: Источники по истории бурятской
литературы. Улан-Удэ, 1986.— Авт.: Об инте­
ресной находке оригинала пьесы И. Барлукова
«Вино виновато», с. 14—33; О переводах
Б. Д. Очирова, с. 94— 133; О бурятских хож­
дениях, с. 152— 165.
Описание Монголии в бурятских хождениях
XIX — начала XX в.— В кн.: Актуальные проб­
лемы истории Бурятии. Улан-Удэ, 1987, с.
94— 100.
Хождение бурят в Тибет в XVIII — начале
XX в. как факт бурятской литературы.— В
кн.: Всесоюзная буддологическая конференция.
М., 1987, с. 174— 175.
К истории бурятского народа ( бурятские
летописи).— Вопр. истории, 1988, № 10, с.
112— 122 (совм. с В. Д. Найдаковым).
Подгот. текста: Б. Б. Барадин. Батюшка
Сэнгэ.— Байкал, 1989, № 4, с. 114— 130 (совм.
с Г. Н. Очировой) (на бурят, яз.).
Бурятские
собиратели
средневековых
письменных памятников народов Центральной
Азии.— В кн.: Исследования по истории и куль­
туре Монголии. Новосибирск, 1989, с. 144— 149.
Бурятский монголист-филолог и писатель
Ринчен Номтоев (1821— 1907).— В кн.: История

216

PERSONALIA

и
культура
монголоязычных
народов:
источники и традиции. Улан-Удэ, 1989, с. 24—
26.
Рукописные материалы по истории бурят­
ской литературы в архиве Цыбена Жамцарано
в РО БИОН.— В кн.: Цыбиковские чтения.
Улан-Удэ, 1989, с. 45—48.
The Secret History of the Mongol’s in
Buriatia.— In: The International Conference,
Dedicated to the 750th Anniversary of the Secret
History of the Mongols. Ulan Bator, 1990, p.
6—7.

Цыбен Жамцарано у бурятских сказителей
(по страницам дневника ученого).— В кн.: Цы­
бен Жамцарано: жизнь и деятельность. УланУдэ, 1991, с. 123— 138. То же: В кн.: Гэсэриада:
прошлое и настоящее. Улан-Удэ, 1991, с. 27—
36.
Исследование литературных источников на
уйгур-монгольской письменности (разыскания,
археографическое, текстологическое изучение
и публикация источников истории бурятской
литературы). Улан-Удэ, 1992, 142 с.

ВОСТОК 1993 № 6
Н

А

Ш

И

А

В

217
Т

О

Р

Ы

ЗУБОВ Андрей Борисович, доктор исторических наук, ведущий научный
сотрудник Института востоковедения РАН
МИКУЛЬСКИЙ Дмитрий Валентинович, кандидат филологических наук,
старший научный сотрудник Института востоковедения РАН
СМИРНОВ Андрей Вадимович, кандидат философских наук, старший
научный сотрудник Института философии РАН
НАГАНАВА Мицуо, профессор Государственного университета г. Иокагама
МОСЕЙКО Аида Николаевна, кандидат философских наук, доцент, ведущий
научный сотрудник Института Африки РАН
БУРЕНИНА Вера Борисовна, кандидат исторических наук, научный сот­
рудник Института Африки РАН
ЧЕРНЫШЕВ Владимир Александрович, доктор филологических наук, ве­
дущий научный сотрудник Института востоковедения РАН
ОБМИНСКИЙ Эрнест Евгеньевич, доктор экономических наук, профессор,
зам. ген. директора ЮНИДО
ГУДЫМЕНКО Анатолий Васильевич, зам. гл. редактора журнала «Восток»
УЛЯХИН Валентин Николаевич, кандидат экономических наук, старший
научный сотрудник Института востоковедения РАН
УШАКОВА Наталья Александровна, кандидат экономических наук, ведущий
научный сотрудник Института международных экономических и политических
исследований РАН
ПОЛЯКОВ Сергей Петрович, доктор исторических наук, доцент Историче­
ского факультета МГУ им. М. В. Ломоносова
БИБИКОВА Ольга Павловна, кандидат исторических наук, старший научный
сотрудник Института международных экономических и политических иссле­
дований РАН
ЗВЯГЕЛЬСКАЯ Ирина Доновна, доктор исторических наук, ведущий на­
учный сотрудник Института востоковедения РАН
БЕЛОКРЕНИЦКИЙ Вячеслав Яковлевич, доктор исторических наук, зав.
отделом Института востоковедения РАН
МОСКАЛЕНКО Владимир Николаевич, доктор исторических наук,
профессор, зав. сектором Института востоковедения РАН
ШАУМЯН Татьяна Львовна, кандидат исторических наук, старший научный
сотрудник Института востоковедения РАН
КИВА Алексей Васильевич, доктор исторических наук, зав. сектором
Института востоковедения РАН
СОЛОДОВНИК Сергей Викторович, кандидат исторических наук, ведущий
научный сотрудник Центра международных исследований МГИМО МИД РФ
МАЛАШЕНКО Алексей Всеволодович, кандидат исторических наук, зав.
сектором Института востоковедения РАН
ЕРАСОВ Борис Сергеевич, доктор философских наук, ведущий научный
сотрудник Института востоковедения РАН
БАНКОВСКИЙ Юрий Владимирович, доктор исторических наук, профессор,
главный научный сотрудник Института востоковедения РАН
КОЛБЕНЕВ Эдуард Константинович, старший научный сотрудник
Российского института стратегических исследований
ОЛБАУМ Диана Линн, аспирант университета Дж. Гопкинса, Балтимор,
США; директор подкомитета по международной экономической политике в
Сенатском комитете по иностранным отношениям
ЗИНИН Сергей Васильевич, кандидат филологических наук, младший
научный сотрудник Института востоковедения РАН

218
S U M M A R I E S

ВОСТОК 1993 № 6
O F

M A J O R

A R T I C L E S

D. V. Mickulsky. The Plot of a Box — the Universal Model with al-Dinavari and al-Masudi.
The Arab-Muslim chronicles «The Book of Long Stories» by al-Dinavari ( 9th century) and «The
Meadows of Gold» by al-Masudi ( 10th century) contain a similar story about a box, containing scilptures
or pictures of major Muslim prophets, including Muhammad, which was shown to a Muslim traveller
by a non-muslim monarch ( Byzantinian with al-Dinavari and Chinese with al-M asudi). The author shows,
that the very motive of a non-muslim King, posessing a sacred object, is miphological. The structure
of the box is simular to the structure of the traditional Muslim concept of history — the line of the
prophets. The mere idea of such a box could have been borrowed from antic home temples and
Christian iconostases. The motive of the universal box shows the deep relations between the islamic
civilization and the antic civilization of the Mediterranian.
A. V. Smirnov. Christianity and Moslem Culture: the Case of Isma’ili and Sufi Religious and
Philosophical Thought.
This article deals with the question of how and why certain elements, that are mostly regarded
as peculiar to Christian thought, were produced by religious and philosophical thinking in medieval
Arab world. The author argues that Sufi and Isma‘ili doctrines present us a convincing example of
such cross-cultural «similarity». Ibn ‘Arabi’s Fusus al-Hikam and Rahat al-‘Aql by Hamid al-Din
al-Kirmani are taken to represent the ideas of these two schools of Moslem thought. The absolute
value of the individual life, its importance for cosmic destiny of mankind and Universe, the moral
imperatives of forgiving rather than punishing, unquestioned preference of abstaining from killing under
any circumstances are characteristic issues raised up by these thinkers, and they are certainly the
ideas which most people brought up in Christian milieu wouldn’t call alien.
Naganava Mitsuo. The Japanese Orthodox Church in Meiji Era.
The aim of this essay is to reveal the true reason of stagnation from wich the Japanese Orthodox
Church has suffered since the death of the father Nikolai — the founder of the Japanese Orthodox
Church. They usually are explained by two incidents which seriously injured the Church: the Russian
Revolution of 1917 and the Kanto earthquake of 1923 — by the first the Church lost the financial
foundation and by the second — the physical base of propagation. Being agreed with this explanation,
the author of this paper tries to add the following three factors as the potential but more radical
reasons of stagnations, which — from the point of view of the author — already began in the Nikolai’s
life time. 1) Generally speaking, the Universalism of Christianity made it difficult to coexist with
nationalism which became the dominant tendency of people’s mental life in the process of the establishment
of Japanese capitalism. 2) Moreover, the fact that the Japanese Orthodox Church closely connected
with Russia negatively affected its activity, because of the complex feeling of Japanese people against
Russia, which were mixture of suspection, fear and contempt. 3) Lastly, the teaching of the Orthodox
Church itself which bears inclination to antireformation, antimodern and antiwest was not coincident
with the main purpose of modern Japan — modernization and europeanization of the country.
A. N. Moseiko. Malagasy’s «philosophy of life».
Mentality of a Malagasy — who is the representative of one of the most original African civilisations —
is analised with the key concepts base of W eltanschauung system. These concepts are tsini, tudi,
fadi.

Concept tsini is the most important concept of Malagasy culture. It is the moral estimate and
self-appraisal like an inner censorship of a person and it is directed as outside so as to itself. These
concept impresses one of the basic moral laws, moral imperative: the individual behaviour’s orientation
to the opinion and interests of «other» by identifying with him and by mutual exchange of positions.
Concept tudi ( wich etymologically means return to the native harbour) reproduces the idea of
rotation of all real things and the inexorable return of the past through stages of their state’s change.
Any even insignificant action influences on the world order and insufficiently consided act can break
it. Hence goes worldly rule: one should repeat that is habitual, that ancestors had verified and to
avoid risk.
Tudi is the constant life rotation and the guarantee of returning to earth after change of states.
It is the idea of connection between alive and ancestors, between the future and the past. Earthly
destination of an indivudual is to make out and to support ever-living chain of generations.
Concept fadi — veto, taboo — is connected with two previous ones. An individual should observe a
number of vetos—fadi to exist in agreement with «others» (tsini) and to support connection of times
because breaking of these vetos can change the world order and led to chaos.
V. B. Bourenipa. Political Elites of Kenya and Tanzania. Comparative Analysis. Article One:
Formation and Image.
The dynamics of formation and evolution of image of Kenyan and Tanzanian political elites were
actually affected by absolutely different factors — i. e., ethnopolitical and ideological ones. Having similar
internal structure, political elites of the two countries differ much in size, in the level of etacracy
development, and in their solidity. Primacy here evidently goes to Tanzania.

SUMMARIES OF MAJOR ARTICLES

219

Despite the differencies in socio-economic and political conditions of the evolution of Kenyan and
Tanzanian political elites, similar level of social — mainly, traditional — consciousness and politival culture,
as well as nearly simultaneous adoption of the one-party systems, predetermined the way to authoritarian
rule. Still, under this rule existing in both countries, features of the social image of the Kenyan political
elite do create more favourable, than in Tanzania, prerequisites for moving forward to democracy, what
is, however, seriously burdened with highly complicated ethnopolitical problems.
V. A. Chernyshov. Language Questions in the Indian Constitution.
In connection with the events of the last ten years in our country, the unusual splash of the
interest to the problems of the language functioning and its legislative regulation is noted in the native
sociolinguistics. In these conditions, the study of the language legislation of the developing countries,
in general, and of India, in particular, becomes highly urgent. In accordance with this general premise,
this paper attempts to analise the content of the ‘linguistic’ articles of the Indian Constitution the core
of which is the concept of the official language. Due attention is paid also to the history of the forming
and developing of the concept, in general, and the role of Gandhiji in this process, in particular. On
the basis of the detailed sociolinguistic analyse of the Constitution, the author comes to the conclusion
that India has succeeded in achieving such impressing progress in solving the language problems because
she adheres the democratic principles in the Constitution which has laid down the basis of the language
policy in the country.
Forum: The New Geopolitical Situation in the Central Asia and its Implications for Russia.
After disintegration of the USSR when republics of former Soviet Orient had found their independence
a quite new geopolitical situation formed in the large part of Eurasia. Dramatic transformation of former
system of geopolitical interests of considerable number of states had occured. Would it all take the
shape of next round in turn of their rivalry for spheres of influence? By what way of development
would newly-formed states go? On what conditions could they prefer to retain the relations with Russia?
How much are opinions about the shift of a line of confrontation between the Occident and the Orient
in Europe to the Central Asia and about the possible Russia’s advancing to the forefront of this
confrontation grounded? The editorial staff of the journal had submitted all these and other questions
to the discussion in which specalists-analysts from the Institute of Oriental Studies of Russian Academy
of Science and other academic institutes took part. Economical, politological and sociocultural aspects
of the proposed topic were subjected to analysis. Economic aspect brings the main element of vagueness
to the Central Asia states’ policy. From the point of view of inevitable formation of market economy
a picture for this moment stays unfavourable: omnivorous demand and scanty supply. That is why the
sacramental question of inner reform’s developing is — if supply would have time to get after demand
before the extreme aggravation of social conflicts will come? In any case we shoudn’t wait for application
of liberalistic model of development in the Central Asia so as in the CIS as a whole in the nearest
future. Either market or its antipode here should be «given» from above. Religious and ethnic aspects
of new geopolitical dislocation look more definitely. Advent of Islam, appeal to sources, rising of the
role of indigenous population — all these are natural and inevitable processes. The question is if the
society and state being formed here will desintegrate before they would get steady forms. Economic
crisis, social dangerously explosive can incandesce passions to the degree of inendureableness. How to
avoid it? Some of the authors consider that inert policy of Russia can add oil to the fire. The others
consider that «active» policy can be easily accused in «hegemonism» and would raise the antirussian
feelings. In whole the discussion revealed the wide diversity of opinions on some aspects of new
geopolitical status of the Central Asia’s states. But a global aspects of geopolitical dislocation for Central
Asian worth greater attention because peaceful evolutional development in this region will demand
purposeful efforts of all international community.
Diana L. Olbaum. Ethiopia and the Construction of Soviet Identity, 1974— 1991.
The article offers an alternative reading of Soviet policy toward Ethiopia from 1974— 1991, rejecting
many of the assumptions upon which traditional U. S. analysis has been based. Rather than placing
the Soviet-Ethiopian relationship into an East—West, U. S. policy-oriented framework, the article
explores Soviet policy as a discussion among party ideologists, government officials, academics and
journalists. The author argues that Western analysis has tended to miss the significance of Soviet
policy toward Ethiopia for the Soviet Union itself, by serving as a part of the process of maintaining
regime legitimacy. By analysing the ways Ethiopia and the USSR were represented in the policy
discourse the author draws conclusions about the identities that were sought for the CPSU and the
USSR, and outlines the ways in which those identities were constructed and reflected through published
writings about Ethiopia.

220

ВОСТОК 1993 № 6

С О ДЕРЖ А Н ИЕ Ж УРНАЛА ЗА 1993 год
СТАТЬИ
Алаев Л. Б., Загородникова Т. Н. Кастовый состав населения И н д и и ........................... 1
Алмазова А., Шумовский Т. А., Фильштинский И. М. В. А. Эберман и его поэма
о Ваддахе а л ь - Й е м е н и ................................................................................................................... 2
Алпатов В. М. Языковая политика в СССР в 20—30-е годы: утопии и реальность .
5
Баньковская М. В. Проблема Восток—Запад в трудах В. М.А л е к с е е в а ............................... 4
Белокреницкий В. Я. Проблемы и перспективы формирования Центральноазиатского
макрорегиона
................................................................................................................................... 4
Борисов М. Г. О проблеме национальной продовольственной безопасности
. . . .
3
Буренина В. Б. Политические элиты Кении и Танзании. Сравнительный анализ.
Статья первая: становление и о б л и к ........................................................................................6
Виганд В. К. Ограничение суверенитета — новый путь развития Африки? (Вместо
послесловия к одноименной статье Эбере О н в у д и в е ) .......................................................3
Винокуров Ю. Н. Интеллигенция и демократизация: Тропическая Африка на рубеже
80—90-х годов............................................................................................................................................. 5
Банковский Ю. В., Колбенев Э. К. Мазхар Али Х а н ..................................................................6
Гемер М. (Тель-А вив). Государство Ш а м и л я ................................................................................... 2
Горегляд В. Н. (Санкт-Петербург). Евгений Генрихович Спальвин (1872— 1933)
. . 5
Городецкая О. М. Культурный феномен древнего Чу. Истоки китайской живописи
. 1
Гусаров В. И. Сегодня особенно необходимо учитывать опыт, накопленный другими . 3
Давидсон А. Б. Патриарх отечественной африканистики. Из воспоминаний о Д. А.
Ольде р о г г е .........................................................................................................................................2
Дудко Д. М. (Харьков). Белый остров Ахилла и индоиранская мифология
. . . .
1
Ермакова Л. М. «Душа слова», «сердце» и «имена вещей» в раннеяпонской словес­
ности
....................................................................................................................................................2
Ефремова И. А. Каста и территория: рубежи социокультурных р а й о н о в ...................... 1
Зубов А. Б. Сотериологическая модель генезиса г о су д ар с т в е н н о с т и .................................6
Иванов Н. А. Восток: новые подходы к изучению и с т о р и и ................................................. 4
Иващенко А. С. (Майкоп). Гуманитарная помощь США афганским беженцам и пере­
мещенным л и ц а м .............................................................................................................................. 3
Игнатенко А. А. Парадоксы и антиномии властвования в средневековом исламе (на
материале «княжьих зерцал» — «поучений владыкам»)
................................................. 2
Илиева Э. В. В поисках эстетики африканской л и т е р а т у р ы ....................................................... 5
Исаева Н. В. Слово, творящее мир: грамматическая онтология Бхартрихари . . . .
3
Ковалев А. А., Милитарев А. Ю. Шумеры и семиты: встреча равновеликих культур 5
Козловский Ю. Б. Догэн и его т в о р ч е с т в о .................................................................................. 6
Корниенко Е. Р. О некоторых особенностях вьетнамской фонетической системы
. . 2
Костяева А. С. Синхайская революция и массовые движения в К и т а е ............................1
Кочакова И. Б. Тайные общества Западной Африки в прошлом и настоящем . . .
3
Кульпин Э. С. Бифуркация Запад—Восток и экологический императив. О концепции
.............................................................................................................................. 1
Н. Н. Моисеева
Кучера С. Государство Чу — проблемы истории и к у л ь т у р ы ................................................. 1
Ланда Р. Г. Есть ли будущее у исламского фундаментализма в А л ж и р е ...................... 1
Ланьков А. Н. (Санкт-Петербург). Ким Ир Сен: опыт биографического очерка . . .
4
Лурье С. В. (Санкт-Петербург). Русское колониальное сознание и этнополитическая
реальность З а к а в к а з ь я ................................................................................................................... 3
Малашенко А. В. Коммунизм в тени и с л а м а .............................................................................2
Мартынов А. С. (Санкт-Петербург). Возродится ли «цзюнь-цзы» («совершенный муж»)? 2
Мартышин О. В. Зимбабвийский вариант
........................................................................................ 4
Мельянцев В. А. Экономическая модернизация развивающихся стран: тенденции, ф ак­
торы, социальные п о с л е д с т в и я ...................................................................................................1
Мещеряков А. Н. «Христианское столетие» в Японии: проблема культурного оттор­
жения ....................................................................................................................................................5
Микульский Д. В. Сюжет о ларце — модели мира у ад-Динавари и ал-Ма с'уди . . 6
Мицуо Наганава (Иокагама). Японская православная церковь в период Мэйдзи (1868—
1912)
....................................................................................................................................................6
Молодяков В. Э. Традиционная культура Японии и творчество прерафаэлитов: эс­
тетические п а р а л л е л и ......................................................................................................................... 4
Молодякова Э. В., Маркарьянц С. Б. Опыт столетней модернизации Японии . . .
2

121
121
113
73
35
67
38
81
78
132
37
128
62
83
112
15
57
135
5
61
15
53
40
22
152
109
32
14
5
60
138
60
48
88
5
48
99
46
9
18
26
99

221

СОДЕРЖАНИЕ ЗА 1993 Г.
Мосейко А. Н. «Философия жизни» м ал агаси й ц а
6
Н азарли М. Д. Космогония и творение в сефевидской живописи XVI в...................................1
Onwudiwe Ebere. Sovereignity Diminution: A New Path to Africa’sDevelopment
. . .
3
Олбаум Диана Л. ( Балтимор). Эфиопия и формирование советского самосознания,
1974— 1991 гг
6
Осипов Ю. М. Африка южнее Сахары: кредитная (монетарная) политика и рецепты
ее рационализации
3
Осипов Ю. М. Африка южнее Сахары: некоторые проблемы формирования налогово­
го м е х а н и з м а
5
Петросян И. Е. ( Санкт-Петербург). О чем говорят «недостоверные» источники ( де­
стан Ахмеди и ранняя история османского г о с у д а р с т в а )
4
Публикация и примечания А. Г. Недвецкого и И. М. Смилянской. Письма А. Е.
Крымского И. Ю. Крачковскому
1
Почта Ю. М. Революционная Россия и мусульманский мир (советское исламоведение
в 20—30-е г о д ы ) .................................................................................. Г
4
Рашковский Е. Б. Тоталитаризм как мировой феномен XX века и судьбы России:
социокультурное измерение
. . . . .
5
Резван Е. А. (Санкт-Петербург). Пророчество и религиозное вдохновение в исламе
(к проблеме научной интерпретации феномена «пророческих откровений» Мухам­
мада)
5
Саватеев А. Д. Шаба: этнорегионализм и национальная политика
2
Смирнов А. В. Христианские мотивы в религиозно-философских концепциях суфизма
и исмаилизма
6
Снесарев А. Е. Русский Восток как задача краеведного изучения
3
Снесарева Е. А. Всероссийская конференция научных обществ и учреждений по изу­
чению местного края
3
Теперман В. А. Мы и «третий мир»: проблемы экономического взаимодействия
2
Ткаченко Г. А. Отражение традиционных представлений о космосе в китайском тек­
сте III в. до н. э
3
Тюрин В. А. Колониализм и традиционное общество: яванский в а р и а н т
1
Уляхин В. Н. Некоторые проблемы социальной и хозяйственной модернизации в
странах СНГ и Азии. Сравнительный а н а л и з
5
Филиппова Е. И. Тропическая Африка: социальное измерение экономических реформ
1
Французов С. А. (Санкт-Петербург). Коранический стих в языческой клятве . . .
3
Чалисова Н. Ю. Язык описания поэзии в трактате Шамс-и Кайса Рази «Свод
правил персидского стихотворства»
1
Чернышев В. А. Вопросы языка в индийской к о н с т и т у ц и и
6
Широков Г. К. Мелкое производство: Восток—З а п а д
2
Эберман В. А. Ваддах. Венок с о н е т о в
2
Яковлев А.
И. Реформы на Востоке: предпосылки,механизм и последствия . . . .
5
Яковлев А.
И. Русский востоковед А. Е. С н е с а р е в
3
КРУГЛЫЕ СТОЛЫ
Демократия и развитие в Африке. Участники: Высоцкая Н. И., Косухин Н. Д.,
Сидибе Салиф, Юдин Ю. А
2
Парламентаризм и демократия в незападных обществах. Окончание. Участники: Ала­
ев Л. Б., Володин А. Г., Другое А. Ю., Еремин В. Н., Зубов А. Б., К а­
лашников Н. И., Ланда Р. Г., Левтонова Ю. О., Максименко В. И., Подберезский И. В., Празаускас А. А., Тюрин В. А., Чуфрин Г. П., Яковлев А. И.
1

27
83
73
136
85
100
13
150
81
5
34
47
12
97
95
66
27
21
86
109
5
73
52
78
125
65
94

27

40

ФОРУМ
Новая геополитическая ситуация в Центральной Азии и ее импликации для России
Гудыменко А. В. От р е д а к т о р а
Уляхин В. Н. С Россией или б е з ?
Ушакова Н. А. Сохраним ли традиционные связи? ( К вопросу о перспективах эко­
номического сотрудничества России с независимыми республиками Центральной
А зи и )
Поляков С. П. Логика развала или Последствия развала СССР скажутся позднее
.
Бибикова О. П. Дрейф в сторону с ам о сто я тел ь н о сти ?
Звягельская И. Д. Ослабление сложившихся связей никому не на п о л ь з у
Белокреницкий В. Я., Москаленко В. Н. Новая геополитическая ситуация: афгано­
пакистанский а с п е к т
Шаумян Т. Л. Внешняя политика России в Южной Азии и новые геополитические
реалии
Кива А. В. Какой быть России, такой быть и ее внешней п о л и т и к е
Солодовник С. В. Стабильность в Центральной Азии и варианты стратегии России .
Малашенко А. В. В поисках синтеза секуляризма и ф у н д ам ен тали зм а
Ерасов Б. С. Россия в центральноазиатском геокультурном к о м п л е к с е
Обминский Э. Е. Некоторые итоги д и с к у с с и и

6
6

63
67

6
6
6
6

73
79
85
91

6

94

6
6
6
6
6
6

98
105
111
119
124
129

222

СОДЕРЖАНИЕ ЗА 1993 Г.

ПУБЛИКАЦИИ
Белов Е. А. Баргинский вопрос по материалам русских архивов (1911 — 1915)
. . .
Белов Е. А. Русско-китайский спор в 1911 — 1912 гг. по вопросу пересмотра П етер­
бургского договора 1881 г. (П о русским архивным д о к у м е н т а м ) ............................... 5
Бугай Н. Ф. Корейцы в СССР: из истории вопроса о национальной государственности
Вигасин А. А. И. П. Минаев и русская политика на Востоке в 80-е годыXIX в.
.
Догэн. Сёбо гэндзо («Драгоценная Зеница Истинного Закона»).— Свиток седьмой: Икка мэйсю («Одна светлая жемчужина»). Пер. со старояп. и коммент. Гарри И. Е.
( У л а н - У д э ) ....................................................................................................................................... 6
Комментарий к Корану по Лахорской рукописи ( продолжение). Пер. с фарси и
араб, и коммент. Абдуллаевой Ф. И. (С а н к т -П е т е р б у р г )................................................4
Минаев И. П. «Записка»
Сучков Д. И. Джомо Кениата в М о с к в е
Ульяновский Р. А. Из прожитых л е т ............................................................................................3

1

170

2
3

143
151
108
153

3
4
4

Чемерисская М. И. Арабская прокламация в московском а р х и в е .....................................5
Шихаб ад-Дин ас-Сухраварди. «Му’нис а л -’ушшак». Вступ., пер. с фарси и коммент.
Дроздова В. А. ( С а н к т-П е те р б у р г)............................................................................................2
Эме Сезер. Письмо Морису Торезу. Вступ. и коммент. Летнева А. Б ..............................4
НАУЧНАЯ

131
122

ЖИЗНЬ

Болсохоева Н. Д. (Улан-Уде). Нагарджуна Институт точных методов (буддо­
логические исследования). Nagarjuna Institute of Exact Methods (BuddhistStudies) .
Болсохоева H. Д. (Улан-Удэ). Тибетский монастырский Институт в Риконе. (T he
Tibetan Monastic Institute in R i k o n )
Глушкова И. П. Махараштра: культура и о б щ е с т в о
Гусаров В, И, Африка на пороге XXI в е к а
Гусаров В. И. Общество Лоуренса А р а в и й с к о г о
Двенадцатая Европейская конференция по современным исследованиям Южной
Азии
Ефимова Л. М., Колесова Л. А. Ислам и межцивилизационное взаимодействие
. .
Жигалина О. И. Центральноазиатский макрорегион — перспективы и альтернативы
политического и экономического со тр у дн и чества
Журавлева В. П., Хохлов А. Н. Скачковские чтения: некоторые итоги и размыш­
ления (к 100-летию П. Е. С к а ч к о в а )
Куценков А. А., Юрлов Ф. Н. Перспективы российско-индийских отношений . . .
Луконин Ю. В., Новиков С. С. Актуальные теоретические проблемы изучения ко­
лониализма
Мурадян А. А. Средняя Азия в системе современных международных отношений (по
материалам межинститутского семинара)
Ульянов М. Ю. Культура Н у с а н т а р ы
Хазанов А. М. Изучение проблем международных отношений в научно-исследова­
тельских центрах А в с т р а л и и
Хазанов А. М, Первые внешнеполитические шаги новой России в Азии: уроки и пер­
спективы
Хазанов А. М. Россия — СНГ — А з и я
Хоменко И. Е. Россия и Восток: проблемы в за и м о д е й с т в и я
Хроникальные з а м е т к и ...............................................................................................................1—6
КРИТИКА

94
118
106
125
134
137

2

167

6
4
1
4
3
4

172
160
179
167
146
152

5

169

2
2

157
162

6

167

5
5

162
137

1

185

5
3
4

158
152
163

6
2
1
4
3

174
178
194
178
165

5

178

5

185

5

197

И БИБЛИОГРАФИЯ

Обзоры

Зинин С. В. Новые западные исследования по средневековой китайской литературе .
Зинин С. В. Религиозная эротика в китайской к у л ь т у р е
Семенова Л. А. Салах ад-Дин и Мамлюки (новые и с с л е д о в а н и я )
Серебряный С. Д. «Бхагавад-гита»: на путях к новым интерпретациям
Чемерисская М. И. Лев Николаевич Гумилев и его научное н а с л е д и е
Чешков М. А. «Социология развития» и перспективы марксистской теории (по ходу
одной д и с к у с с и и )
Обсуждение книги
«Архаическое общество: узловые проблемы социологии развития»
Бондаренко Д. М. Становление государственного общества. Первый вызов вечной
проблеме в постсоветской э т н о л о г и и
Семенов Ю. И. Об «архаическом обществе», классогенезе, политогенезе и еще о де­
сятке подобного же рода с ю ж е т о в

СОДЕРЖАНИЕ ЗА 1993 Г.

223

Рецензии
Балезин А. С. «Изысканный жираф» в перекрестье «Россия—Африка» ( О книге
Аполлона Давидсона «Муза странствий Николая Гумилева»)
Белков П. Л. (Санкт-Петербург). Н. М. Гиренко. Социология племени. Становление
социологической теории и основные компоненты социальной динамики
. . . .
Белова А. Г. М. Е. Недоспасова. Драгоценные камни в арабской Б и б л и и
Глушкова И. П. G.-D. Sontheimer. Pastoral Deities in Western I n d i a
Ионова А. И.; Левин 3. И. Вестник Московского университета. Серия 13. Востокове­
дение. 1991, № 4; 1992, № 4
Калашников Н. И. А. Б. Зубов. Парламентская демократия и политическая традиция
Востока
Капчиц Г. Л. Mohamed Mohamed-Abdi. Histoire des Crovances en S o m a i le
Ланда P. Г. La Syrie de Byzance a I’lslam. VII—VIII siecles. Actes du Colloque
I n t e r n a t io n a l
Мартынов А. С . '( Санкт-Петербург). Религиозные движения позднесредневекового
Китая. Проблемы и д е о л о г и и
Мясников В. С. Восток—Запад: к истории межцивилизационных с в я з е й
Оглоблин А. К. Е. С. Соболева. Этнический состав Португальского Тимора XVI—
XX вв
Резван Е. А. (Санкт-Петербург). A. Rippin. Muslims. Their Religious Beliefs and
P ra c tic e s
Смагина E. Б. Manichaean Studies 1. Manichaica S e l e c t a
Ставиский Б. Я. Мероси ниёгон ( Наследие предков). Научно-массовый журнал Обще­
ства охраны памятников истории и культуры Таджикистана. I
Ткачева А. Возможность общего и действительность частного. Мысли об Индии, наве­
янные монографией А. Г. Вельского и Д. Е. Ф у р м а н а
Тугушева Л. Ю. (Санкт-Петербург). P. Zieme. Die Stabreimtexte der Uiguren von
Turf an und Dunhuang. Studien zur altturkischen D i c h t u n g
Тюрин В. А. Революция, революция... Д. В. Мосяков. Камбоджа: внутреннее
развитие. 1979— 1989
Фролов Д. В. Абу Убайд ал-Касим ибн Саллам, Фадаил ал-Куран (Достоинства Кора­
на. Публ. текста, введ. и коммент. Вахби Сулаймана Гауджи)
Циперович И. Э. (Санкт-Петербург). Ли Минбинь. Чжунго Вэньсюэ цзай Э Су
. .
Эльянов А. Я. О. К. Дрейер, Б. В. Лось, В. А. Лось. Глобальные проблемы и
«третий мир»

4

198

4
1
2

191
208
197

6

193

4
3

200
191

4

196

3
3

182
185

1

214

2
1

195
210

6

197

6

190

4

191

3

188

6
2

188
205

1

215

3
6
4

192
199
206

4

208

4
3
3

209
205
208

Александрова Ю. Г
6
Берзина Э. 0
3
Берлева О. Д........................................................................................................................................... . 4
Бонгард-Левина Г. М
5
Воробьева М. В
4
Демина Л. М.................................................................................................................................................
6
Дорри Дж. X....................................................................................................................................................... 5
Котове кого Г. Г
4
Новгородовой Э. А
3
Рифтина Б. Л
5
Тюрина В. А
5
Хазанова А. М
4
Защита диссертаций (первое
полугодие 1992г . )
2
(второе полугодие 1992г . )
4
(первое полугодие 1993г )
6

205
208
212
21
213
206
210
215
209
208
211
217
212
220
211

Библиография
Востоковедение и африканистика в периодике за 1992 г
Рукописи востоковедной тематики, депонированные в ИНИОН Р А Н

PERSONALIA
Грайворонский В. В. К 80-летию со дня рождения С. Д. Дылыкова
Капица М. С. Размышления востоковеда в связи с юбилеем синолога (к 80-летию
Н. Т. Ф едор ен к о)
К
юбилею Б. А. Л итвинского
К
юбилею Арона МоисеевичаМоделя

Списки основных научных трудов

СОДЕРЖАНИЕ ЗА 1993 Г.

224
Н ек р о л о г и

Волгина Н. А., Смирнов Г. В. Памяти Леонида Николаевича А к с ю к а
Памяти Софии Ихсановны Тансыкбаевой (Ибрагимовой)
Полонская Л. Р. Памяти Алексея Давыдовича Л и т м а н а
Стеблин-Каменский И. М. Памяти Альберта Леонидовича Х р о м о в а
Гольман М. И., Неклюдов С. Ю., Пахутов А. Е., Пюрбеев Г. И., Раднаев В. Э. П а­
мяти Цэрэн-Анчика Нимаевича Д у г а р -Н и м а е в а
ОТКЛИКИ,

РЕПЛИКИ,

2
2
3
5

216
214
215
218

6

214

3

217

2

217

ПОЛЕМИКА

Тяньин Хуан (Пекин). Практика — пробный камень т е о р и и
Что говорил и не говорил г-н Геллер? Переписка А. Ю. Умнова с редакцией газе­
ты «Русская м ы с л ь »

Сдано в набор 18.10.93
Подписано к печати 19.11.93
Формат 70 X 100 1/ 16Бумага офсетная № 1.
Гарнитура тайме.
Печать офсетная
Уел. печ. л. 18,2
Уел. кр.-отт. 25,4
Уч. изд. л. 24,0
Бум. л. 7,0
Тираж 1363 экз. Заказ № 412 Цена 26 р.
Московская типография № 2 ВО «Наука». 121099 Москва, Г-99, Шубинский пер., 6

Издательская фирма «ВОСТОЧНАЯ ЛИТЕРАТУРА»
предлагает оптовыми и мелкооптовыми партиями
(в пределах ограниченных тиражей)
следующие книги:
1. Канонические евангелия. Пер. с греч. 3. Н. Кузнецовой. Под ред. С. В. Лезова и С. В.
Тищенко (формат 6 0 Х 9 0 '/1б, в пер. № 7, 352 стр.). Выпуск — ноябрь 1993 г.
Новый перевод четырех евангелий — по Марку, по Матфею, по Луке и по Иоанну. Вступительная
статья и статьи, сопровождающие каждое евангелие, впервые в России знакомят читателя с
современными проблемами и достижениями мировой новозаветной науки.
2. Ватсьяяна Малланага. Камасутра. Пер. с санскрита, вступит, статья и коммент. А. Я.
Сыркина (Серия «Памятники письменности Востока» (формат 6 0 Х 9 0 '/1б, в пер. № 7, 250 с.).
Выпуск — декабрь 1993 г.
Очередное издание в книжной серии «Памятники письменности Востока», основанной изда­
тельством в 1959 г. и получившей мировое признание. В этой серии вышло в свет более 170
книг. Предлагаемое читателям издание — первый научный перевод с древнеиндийского языка
санскрита важного памятника индийской культуры, дидактики, этики III—IV вв. нашей эры —
трактата об «искусстве любви».
3. Иерусалим в русской культуре (формат 70Х Ю 01/ 16, многокрасочная обложка, 90 иллюстраций
в тексте, 224 стр.).
Вечно актуальная тема Святого города Иерусалима раскрывается в книге новыми гранями —
это воплощение иерусалимского образца в древнерусской архитектуре и православной иконографии.
Участники сборника — специалисты высокого класса, как отечественные, так и зарубежные.
4. Моя мудрость — моя защита. Сказки народов Индии (формат 60X90Vi6> в пер. № 7,
иллюстрации).
В книге представлены многочисленные образцы индийского сказочного фольклора. Персонажи
большинства сказок находчивы и остроумны, умело преодолевают все препятствия и достигают
цели. Некоторые сказочные истории основаны на древних мифах и преданиях, которыми так
богата индийская традиция. Сказки — увлекательное чтение не только для детей, но и для
взрослых.
5. Базиленко И. В. История возникновения бахаизма (формат 60Х 901/ 16, в пер. № 4,
15 авт. л.).
В книге описывается история возникновения религиозно-этического учения, в основе которого
лежат реформированный ислам и некоторые принципы христианской морали. Бахаиты стремятся
пропагандой своих идей установить общее братство людей и народов, создать единый язык и
единую религию человечества. Они считают, что с распространением бахаизма падут национальные,
государственные и социальные границы.
6. Календарь в культуре народов мира (формат 60X 90 / 16, в пер. № 7, 20 авт. л.).
В книге рассказывается об азиатских и европейских календарях эпохи палеолита и неолита,
о традиционных системах летосчисления народов Сибири и Центральной Азии, американских
индейцев, восточных славян. Особый интерес представляет публикуемый в ней «литургический
круг христианского календаря», на основе которого можно определять, в частности, даты правос­
лавной, католической и иудейской пасхи на длительные промежутки времени.
7. Календарные обычаи и обряды народов Юго-Восточной Азии: Годовой цикл (формат 7 0 Х 9 0 '/16,
в пер. № 7, 39 авт. л.).
Если вы желаете познакомиться с разными красочными и самобытными праздниками и
обрядами вьетов и кхмеров, лао и тай, бирманцев и малайцев, яванцев, балийцев и тагалов,
обратитесь к книге «Календарные обычаи и обряды народов ЮВА: Годовой цикл», которая
продолжает популярную этнографическую серию, посвященную календарно-праздничной культуре
народов Европы и Азии.
Заинтересованным лицам и организациям обращаться по телефонам: (095) 925-47-25
телефакс: 924-77-33
Адрес: 103051, Москва, Цветной бульвар, 21, строение 2 (во дворе).

Индекс 70600

ИНОСТРАННЫЕ ИЗДАНИЯ,
ПОСТУПИВШИЕ В РЕДАКЦИЮ
ДЛЯ РЕЦЕНЗИРОВАНИЯ:

ISSN

0130-6995

Vol. LII, June 1993, No. 1.

Восток, 1993, № 6 , ! — 224

The Toyoshi-Kenkyu. The Journal of Oriental Researches.

« Н А У К А»