**


ОТКРЫТА ПОДПИСКА
на 1925 год
„Б Ы Л О Е“

Журнал, посвященнЫй истории русского
революционного и общественного движе-
ния, вЫходит 6 раз в год под редакцией
П. Е. Щеголева,

Подписная цена

12 руб. в год, 6 руб. 50 н. на полгода.

Подписка принимается в конторе Журнала:
Ленинград, пр. Володарского, д. 21 кв. 16
в отделе подписных изданий Централь-
ного Т-ва «Кооперативное Издательство»
Ленинград, пр. 25-го октября, д. 53 и его
агентствах; в конторе объявлений «Дви-
гатель» Ленинград, пр. 25-го Октября, 40
и в ее отделениях; в книЖном складе «Маяк»
Общества б. политкаторЖан. Москва,
Петровка, 7, и во всех Почтово-Телеграф-
нЫх отделениях С. С. С. Р.

В 1925 г. в приложении к журналу будут
напечатаны: роман из времен Пуга-
чева— Ал. Н. Толстого и Разин Сте-
пан— А. П. ЧапЫгина.
ЦАРСКАЯ РОССИЯ

С. ЛЮБОШ

РУССКИЙ ФАШИСТ

ВЛАДИМИР ПУРИШКЕВИЧ

Издательство „Б Ы Л О Е"
ЛЕНИНГРАД

1925
Ленинградский Гублнт № 19357.

Тираж 5000 экз. _ 2

ГОС. УЧЕБПО-ПРАКТ. ШКОЛА-ТИП. ИМ. ТОВ. АЛЕКСЕЕВА. ЛЕНИНГРАД. КРАСНАЯ, 1.
I.

Последнее десятилетие агонии царской и дво-
рянской России имеет своих героев, свои харак-
терные, типичные фигуры, которые очень ярко
символизируют всю эту эпоху распада.

Одною из таких фигур несомненно был Вла-
димир Митрофанович Пуришкевич, в некотором
роде наполнивший своим именем десятилетие
1907 — 1917 года. За исключением 72-днев-
ного существования первой Думы, Пуришкевич
наложил отпечаток своей личности на всю исто-
рию русского парламента, а также и на всю вне-
парламентскую политику.

Его устами, устами Пуришкевича допевала
старая царская Россия свои дворянские мелодии
и спела свою лебединую песню.

Впрочем, этот столь фанатически преданный
дворянским вожделениям человек не отличался
древностью рода.

Пуришкевич был внуком бессарабского клад-
бищенского попа, а по национальности, кажется,
молдаванин, но это нисколько не смущало «объ-
единенных дворян*, да и не было в этом ничего
необычного и неожиданного.
Недаром наших истинно-русских националистов
от Штюрмера до Столыпина снабжал идейным
и научным багажем сын кишиневского раввина
Илья Гурлянд.

До 1907 г., т.-е. до выборов во 2-ю Думу,
Пуришкевич был известен только в своем бесса-
рабском углу.

На всероссийскую историческую арену Пуриш-
кевич до тех пор еще не выступал.

В книге бывшего товарища министра внутрен-
них дел и затем депутата i-й Думы С. Д. Уру-
сова имеются краткие, но весьма интересные
сведения о до исторической, т.-е. до-думской эпохе
Пуришкевичей.

Описывая в своих «Записках губернатора»
земство Бессарабской губ. и воздав ему должное,
С. Д. Урусов отмечает:

«Несчастным исключением в губернии было
одно только аккерманское земство, совершенно
испорченное семьей Пуришкевичей, пользова-
вшихся в губернии, — и вполне заслуженно, —
плохой репутацией, но имевшей влияние в уезде,
благодаря своему богатству и удивительной про-
нырливости и неразборчивости в средствах для
достижения своих целей. Родоначальником этой
семьи, составившим ей имя и состояние, был зна-
менитый в свое время бывший священник клад-
бищенской церкви, впоследствиичленкишинецской
консистории, составивший себе среди бессараб-
ского духовенства громкую репутацию, отец про-
тоиерей Пуришкевич, выслуживший для своего
сына, посредством Владимирского креста, дворян-
ское звание. Пуришкевич-сын занимал некоторое
время должность непременного члена бессарабского
Губернского присутствия, но Незадолго до моего
приезда принужден был оставить службу. Пуриш-
кевич-внук был одно время председателем ак-
керманской земской управы, в. чем можно было
убедиться, созерцая портрет его, повешенный
в зале земского дома. Когда я, посетив Аккерман,
спросил о заслугах, вызвавших столь почетное
отличие, мне ответили, что один из земских слу-
жащих аккерманской управы, по какому-то случаю,
побил председателя. Чтобы утешить Пуришке-
вича и реабилитировать побитого, земское со-
брание постановило повесить его портрет в зале
заседаний.

Когда я служил в Бессарабии, молодой Пуриш-
кевич был в Петербурге и занимал должность
чиновника особых поручений при министерстве
внутренних дел. Теперь он известен как член
русского собрания, составляющий одно из укра-
шений союза истинно-русских людей. Всякий, кто
знал историю его семьи, мог бы безошибочно
предсказать, что он найдет в этом союзе подхо-
дящее для Пуришкевичей поле деятельности»...

Таким образом, В. М Пуришкевич был соб-
ственно интеллигентом-разночинцем, и последыши
дворянские, интересы которых он с таким фана-
тическим усердием отстаивал, не могли даже по-
хвастать, что они из своей среды выдвинули дея-
теля такой исключительной, ни перед чем не
останавливающейся энергии.

«Если б я был русским романистом и имел та-
лант, то непременно брал бы героев моих из
русского родового дворянства, потому что лишь
в одном этом типе культурных русских людей
возможен хоть вид красивого порядка и краси-
Boro впечатления, столь необходимого в романе
для изящного воздействия на читателя. Говоря
так, вовсе не шучу, хотя сам я — совершенно не
дворянин, что, впрочем, вам и самим известно.
Еще Пушкин наметил сюжеты будущих романов
своих в «Преданиях русского семейства", и по-
верьте, что тут, действительно вс?, что у нас
было доселе красивого. По крайней мере, тут вс"-,
что у нас было доселе завершонного. Я не потому
говорю, что, так уж безусловно согласен с пра-
вильностью и правдивостью красоты этой; но тут,
например, уже были законченные формы чести и
долга, чего, кроме дворянства, нигде на Руси
не только нет законченного, но даже нигде и не
начато».

Но дальше, в тех же заключительных строках
Достоевского к роману «Подросток», оказывается,
что положение воображаемого романиста было
совершенно определенное:

«Он не мог бы писать в другом роде, как
в историческом, ибо красивого типа уже нет
в наше время, а если и остались остатки, то, по
вл адычествующему теперь мнению, не удержали
красоты за собою».

Новейшие родоначальники— «мало того, с увле-
чением не скрывают от детей своих свою алч-
ную радость о внезапном праве на бесчестье,
которое они вдруг из чего-то вывели целой
массой».

Напечатано это было в 1875 году, значит — во
дни Пуришкевича это, прозорливо отмеченное
Достоевским, дворянское «право на бесчестье >
имело за собою несколько земских давностей, но
до Пуришкевича никто, кажется, тек ярко, так
систематически и так сознательно не воплощал
и не осуществлял этого «права на бесчестье»

Тот исторический момент, когда на арене
российской государственности и общественности
так шумно действовал Пуришкевич, был весь на-
полнен предчувствием неизбежно грядущей, не-
отвратимой революции.

Предчувствие это, как мы знаем теперь, вполне
оправдалось, и обманутыми оказались те, которые
верили в возможность обуздать революцию, либо
обуздать реакцию Только крайние левые и край-
ние правые понимали, что идет борьба на жизнь
и на смерть, что никакое примирение невозможно,
и это понимание неизбежности катастрофы с тем
или иным решительным исходом придавало край-
ним элементам особую цельность, последователь-
ность и яркость.

II.

Как попал Пуришкевич во вторую Думу, в эту
«Думу народного гнева» —дело темное. Пуриш-
кевич _ попал в Думу от Бессарабской губернии.
Так же темна история выбора от города Киши-
нева знаменитого Паволакия Крушевана, редактора
кишиневской откровенно погромной газеты.

Это было в самом начале «молдаванского пери-
ода русской истории». Совершенно изживший
себя русский царизм вдруг нашел оплот в Бесса-
рабии.

Несмотря на всю бесстыжую услужливость
сенатских «разъяснений» (был «разъяснен», между
прочим, Короленко) во вторую Думу удалось про-
вести всего навсего 16 крайних правых, или «мо-
нархистов», и из этих шестнадцати одна только
Бессарабская губерния послала в Думу целый букет,
состоявший сплошь из девяти монархистов, в том
числе Крушсвана, Пуришкевича и Крупенского.

Попали эти депутаты путем весьма откровен-
ного и весьма грубого казенного избирательного
шуллерства.

Шуллерство было проделано так нагло, что
оппозиционные партии, располагавшие во 2-й
Думе огромным большинством, имели полную воз-
можность отправить этот букет молдаванского
монархизма обратно в родную Бессарабию. Этого
и ждали, особенно по отношению к Крушевану
и Пуришкевичу. Но... вторая Дума не сделала
такого шага, хотя на стороне думского большин-
ства была вся сила законности.

Именно потому, что конституционалисты и ле-
вые располагали бесспорным большинством и бес-
спорной возможностью вышвырнуть за дверь
ярых врагов Думы, пробравшихся в Думу путем
явного издевательства над избирательными зако-
нами, их, этих врагов, великодушно пощадили.

Надо полагать, что Пуришкевич в душе не
мало издевался над этим интеллигентским велико-
душием.

Будь соотношение сил обратное, будь сила
и возможность на его стороне, он бы, конечно,
такой «глупой» щепетильности не обнаружил...

Итак, милостию того прекраснодушия, кото-
рого не чужда была даже вторая Дума, каза-
вшаяся правительству и самой себе такой грозной
и непримиримой, бессарабские избирательные
беззакония были Думским большинством прене-
брежены, и Пуришкевич с компанией вошли
в состав народного представительства. Вошли —
и немедленно стали подрубать тот сук, на кото-
ром они уселись. И были правы по-своему. Они
ведь затем и шли в Думу, чтобы ее подрывать
изнутри и всячески компрометировать.

А большинство, усвоив принцип (сбережения
Думы», просто не осмелилось применить и закон,
и свое право к фаворитам правительства.

Принцип (сбережения Думы» охватил тогда
почти всю Думу, кроме крайних ее крыльев справа
и слева, где сидели с одной стороны члены «союза
русского народа», с другой —социал-демократы.

Плеханов поместил в «Русской Жизни» обшир-
ную статью, посвященную с.-д. депутатам, и закон-
чил свою статью так:

(Силы революции с каждым днем растут,
силы реакции с каждым днем убывают. R виду
этого итти напролом выгодно пока только
реакционерам, революционеры же должны сделать
все от них зависящее для того, чтобы правитель-
ство, решившееся итти напролом, не имело даже
и внешности правоты, чтобы оно не могло ска-
зать стране: меня вынудили к этому крайние
левые. Нет, если уж и пойдет оно напролом,
то надо, чтобы все видели, что оно посту-
пило единственно так потому, что не
уважает прав народа, и только в интересах реста-
врации. Лишь тогда последствия его практики
обратятся на его собственную голову. Пусть же
с.-д. депутаты позаботятся о том, чтобы каким-
нибудь неосторожным шагом не нанести ущерба
делу революции».

Крайние правые, главным образом Крушеван
и Пуришкевич, это настроение отлично пони-
мали и учитывали. В газете «Вечерняя Заря»
было напечатано следующее заявление Круше-
вана:

«Мне думается, что кадеты и левые поста-
раются тянуть два-трщ месяца, чтобы завоевать
доверие правительства своею якобы работо-
способностью, и, в то же время будут революциони-
зировать страну. И вот я считаю, что моя за-
дача—помешать им в этом. Если Дума все равно
должна быть распущена, то пусть будет распу-
щена как можно скорее, пока не сумела завоевать
доверия правительства и укрепить к себе симпа-
тии народа. Поэтому мы в первую голову подни-
маем самые острые вопросы, на которых и левые,
и кадеты должны будут прорваться. Одним из
таких вопросов я считаю вопрос еврейский, и по-
этому приложу все усилия, чтобы вызвать скан-
дал именно по этому вопросу».

Такова была обстановка в той Думе, в которой
начал свою политическую деятельность Пуриш-
кевич.

В Думе, а также и в своей внедумской дея-
тельности, он отдал весь пыл своего неуемного
темперамента и все свои недюжинные способности
служению «не токмо за страх, но и за совесть о
старому режиму. И при этом, надо воздать ему
должное, он шел не одними старыми, давно прото-
ренными и исхоженными путями. В Пуришкевиче
не было идиотского упрямства «дикого помещика»,
ни безнадежной тупости Тараса Скотинина или
Маркова 2-го, который мог лбом прошибить во-
рота, но осмыслить ничего не мог. Пуришкевич
понял дух нового времени, и, сражаясь за старое,
отжившее и безнадежное, он вышел в бой, воору-
женный не кремневым ружьем, а оружием новей-
шего образца...

Отрицая в принципе парламент, Пуришке-
вич стал парламентским бойцом, ловким, наглым
и беззастенчивым. Он был реальным политиком.
И в этом была его сила. После разгона первой
Думы и после слишком семимесячного бесцере-
монного хозяйничания бюрократии в пору первого
междудумия, во второй Думе и в- печати всё
еще шли споры о том, есть ли у нас конституция?
Пуришкевич, как и крайние левые, твердо стоял
на том, что никакой конституции нет и не было.

Конечно, прав был он, и эта непререкаемая пра-
вота. давала особую силу и убедительность его
выступлениям.

Над второй Думой угроза разгона висела с пер-
вого дня ее существования. Даже в самом зда-
нии Думы нагло и грубо хозяйничали столыпин-
ские охранники, в самом Петербурге, как и в боль-
шей части России существовала чрезвычайная
охрана, а прекраснодушные конституционали-
сты кого-то пытались обмануть, и в первую
голову самих себя, утверждением, что у нас есть
конституция, ибо 17 октября 1905 года царь
сперепуга подписал двусмысленную и лукавую
бумагу, в которой, впрочем, не было даже слова
«конституция».

Первое выступление Пуришкевича на думской
трибуне состоялось 24 февраля 1907 г., в третий
думский день. Было это выступление и довольно
скромно, и довольно оригинально.

Однако и тут уже вышло у него пререкание
с председателем, без которых затем не обходилось
уже ни одно выступление Пуришкевича.
Эта первая думская речь Пуришкевича харак-
терна тем, что в чтении она кажется вполне кор-
ректной и замечание председате1Я кажется непо-
нятным.

Шла речь о числе товарищей секретаря.

Ка-деты в лице Маклакова предлагали не огра-
ничивать числа секретарей, чтобы все фракции
могли иметь свое представительство в думском
президиуме, с-деки и левые в лице Алексинского
предлагали ограничить число товарищей секретаря
пятью, как было в первой Думе.

Получает слово Пуришкевич. «В зале движе-
ние»,— отмечает отчет.

— Господа народные представители! Я. под-
нимаюсь в первый раз на эту кафедру и, как это
ни странно, присоединяюсь ко взгляду, который
был высказан, а именно о необходимости устано-
вить число товарищей секретаря Государственной
Думы, но присоединяюсь по соображениям совер-
шенно иным, чем те, которые были высказаны.
Представители конституционно - демократической
партии заняли все места в президиуме, а нам,
представителям правой партии, не пригоже зани-
мать в нем служебные места. Исходя из такого
соображения, я, если бы мне и предложили одну
из этих должностей, от предложения отказался
бы (шиканье и голоса: «остановить!»).

Председатель. Прошу не говорить таким
тоном.

Пуришкевич. Слушаю-с. Я стою на точке
зрения, что ничего обидного не сказал. Я на-
хожу, что представителям правой партии не при-
гоже занимать служебные места, так как они не
в числе. На этом я настаиваю и всецело при-
12
соединяюсь к мнению Алексинского и др., что
нужно только пять помощников секретаря.

При чтении этих слов непонятно, почему они
вызвали и возгласы возмущения в зале, и замечание
председателя. Тем более непонятно, что Головин
далеко не отличался такой несколько приподнятой
и торжественной щепетильностью в бережении
строгой корректности думских речей, как Му-
ромцев.

Но, чтобы понять это, надо вспомнить внеш-
ность и манеру Пуришкевича.

Если голый череп Головина Крушеван назвал
«дыней», то к Пуришкевичу это определение
подошло бы больше.

Совершенно голый череп, рыжая бородка и
необыкновенная вертлявость. Пуришкевича посто-
янно дергало в каких-то корчах.

При этом—крикливый голос и вызывающая
манера говорить, с истерическими возгласами.

У Пуришкевича именно тон делал всю музыку.
Самые обыкновенные фразы часто приобретали
в его устах необыкновенно вызывающий, оскорби-
тельный характер. Этот человек умел ненавидеть
и умел зло эту ненависть выражать.

Тогда же, после заседания Думы, состоялось
заседание правых. Подсчитали свои силы, и ока-
залось во фракции всего 27 депутатов, в том
числе II крестьян.

Председатель фракции, Крушеван, указал на
то, что при такой ничтожной численности фрак-
ция не может играть в Думе никакой роли и
что надо усиленно вербовать во фракцию крестьян.

К этому мнению вполне присоединился Пу-
ришкевич и советовал торопиться с этим, чтобы
малосознательных крестьян не успели перехватить
другие, более левые группы.

Не успел Пуришкевич кончить свою речь и
сесть, как один из крестьян поднялся и заявил
от имени примкнувших к партии монархистов
одиннадцати крестьян, что они все из фракции
выходят, так как им от монархистов нечего ждать.
И действительно, сейчас же вышли из комнаты
совещания.

Получился такой эффект, что заседание сей-
час же было прервано, и сконфуженные, расте-
рявшиеся монархисты тоже разошлись.

Во фракции Крушевана и Пуришкевича оста-
лось всего 16 человек.

Но не в числе была сила. Пурпшкевич один
шумел и скандалил за целую фракцию. Ни одна
речь ораторов оппозиции,—а их было огромное
большинство во 2-й Думе, — не'проходила без реп-
лик Пуришкевича с места. Он прерывал всех, вме-
шивался в распоряжения председателя, постоянно
вступал с ним . в пререкания, делал ему- заме-
чания.

Пуришкевич ни минуты не оставался спокой-
ным. Во время речи депутатов он непрестанно
вертелся на своем месте, то вскакивал, то садился,
то вертел головой и вообще производил впечат-
ление эпилептика. ’Выкрикивал он свои реплики
резким, истерическим голосом, но при этом он
никогда не терялся, всегда неуклонно вел свою
линию, говорил именно то, что хотел, и добивался
того впечатления, какого желал.

К председателю Головину он относился с явным,
не только не скрываемым, но усиленно подчерки-
ваемым пренебрежением.
Речи Пуришкевича во 2-й Думе были мало-
интересны, да и темы выпадали всё неблагодарные.
Еще по вопросу о военно-полевой юстиции он
мог распространиться, о революционном терроре
и о представителях революционных партий, си-
девших в Думе. Разве не было величайшею
нелепостью, что в Думе открыто выступали
и социал-демократы, и социалисты-революционеры,
а в стране по одному подозрению в при-
надлежности к этим партиям ловили, хватали,
обыскивали, арестовывали, судили, ссылали...

Очень трудно было Пуришкевичу, даже при его
бесстыдстве, защищать помещичью аграрную поли-
тику правительства, когда тут же в Думе сидели кре-
стьяне, которых так хотелось завлечь в свою фрак-
цию.

Нелегко было защищать и бюджетный опти-
мизм безгранично-болтливого Коковцова. Но...
не в речах была сила Пуришкевича, и не ради
них пробрался он в Думу. Думу нужно
было провоцировать, нужно было скомпро-
метировать скандалами и привести к срыву и
разгону. Эту задачу и взяли на себя бес-
сарабцы Крупенский, Крушеван и Пуришке-
вич.

Открыл эту провокаторскую кампанию Кру-
пенский.

После окончания первого заседания второй
Думы, он неожиданно воскликнул на весь зал:

— Да здравствует Государь Император!

Правые встают и кричат: ура! Особенно
усердствует Пуришкевич. Встают и министры
в своей ложе, встает и часть аристократической
публики. Центр и левые сидят молча. «Мятеж-
них» возгласов оттуда не дождались, и провока-
ция сорвалась.

Прошел месяц. Пуришкевич за это время уже
успел закрепить за собою репутацию профессио-
нального думского скандалиста.

29 марта в начале заседания Пуришкевич про-
сит слова по вопросу о порядке дня.

Бледный и дергаясь еще сильней обыкновенного,
Пуришкевич подымается на трибуну и начинает:

— Несколько дней тому назад, после того как
было совершено злостное и отвратительное убий-
ство бывшего члена Государственной Думы Иол-
лоса, по предложению г. Родичева мы все почтили
его память вставанием (в зале чуют какую-то
скверную затею. Движение и глухой шум). Я
позволю себе предложить здесь почтить встава-
нием всех русских деятелей, никому, может быть,
не известных, никому не знакомых, которые в по-
следние дни пали от руки неизвестных убийц...

Пуришкевич начинает читать по записке имена
городовых.

Головин останавливает Пуришкевича замеча-
нием, что его заявление не относится в вопросу
о порядке дня, что о содержании всякого вно-
симого в Думу заявления должен быть предвари-
тельно извещен председатель.

Начинается скандал. Пуришкевич, отчаянно
жестикулируя и размахивая руками, выкрикивает
свое, Крупенский вскакивает и тоже что-то кри-
чит. Дело кончается исключением Пуришкевича
на одно заседание при дружных аплодисментах
почти всей Думы.

Выходя, Пуришкевич крестится широким же-
стом и кричит:
— Слава богу!.. Позор вам, а не мне!. *
клоака, а не дума... хулиганы!..

В тот день, когда Родичев в чрезвычайно сдер-
жанных выражениях предложил Думе почтить вста-
ванием убийство Иоллоса, Крушевана в Думе не было
а Пуришкевич встал, приняв вызывающую позу.

Должна ли была эта поза означать желание
Пуришкевича подчеркнуть свою непричастность
к убийству?

. Пуришкевич тогда еще не успел рассориться
с Дубровиным и был товарищем его, как предсе-
дателя союза Русского Народа. Лейб-органом
Пуришкевича тогда было «Русское Знамя». А
в «Русском Знамени» в номере, вышедшем утром
В Петербурге в день совершившегося через не-
сколько часов в Москве убийства Иоллоса (14 марта'1,
на первой странице под отдельным заголовком
«Деятельность Союза Русского Народа» был
изображен на белом фоне большой черный крест.

Иоллос был убит в половине второго часа
дня в то время, когда он проходил мимо дома
председателя Московской боевой дружины Союза
Русского Народа —Торопова. В этом же доме
помещалась редакция погромной газеты «Вече».
Дом Торопова — проходной и состоит из двух
дворовых усадеб: новой с большим многоэтаж-
ным каменным корпусом, выходящим на Малую
Дмитровку, и старой, выходящей на Спиридоновку.
Тут запертые ворота и маленькая калитка на
цепи. Из этой калитки и произведены были ре-
вольверные выстрелы, убившие Иоллоса, после
чего убийца юркнул во двор усадьбы.

Ни в Петербурге, ни в Москве не сомневались,
что убийство Иоллоса дело рук из того же Союза

Пуришкевич. 2

17
Русского Народа, который организовал в свое
время убийство Герценштейна.

За розыск убийц Иоллоса взялись очень горячо
и петербургские, и московские власти, но, как
водится, убийц не нашли, как не нашли убийцу
Караваева в Екатеринославле и убийц Герцен-
штейна в Петербурге. Впрочем, последних даже
судили, но судил их финляндский суд, в Петер-
бурге же были очень озабочены тем, как бы не
пришлось этих союзников арестовать, так как они
продолжали откровенно орудовать в том же «Союзе
Русского Народа».

Был ли Пуришкевич лично, как товарищ пред-
седателя союза, причастен к организации убийства
Иоллоса ?

«Русское Знамя» ведь неоднократно грозило
своим политическим противникам и почти еже-
дневно призывало к погромам. Об убийстве Гер-
ценштейна в «Русском Знамени» было известно
тоже заранее. Наконец, что означал появившийся
в день убийства черный крест?

С вопросом об этом обратился к Пуришкевичу
сотрудник петербургской печати.

— Как товарищ председателя Союза Русского
Народа, вы, конечно, знаете, какое значение
имеет таинственный крест в «Русском Знамени»?

— Да, я знаю, — ответил Пуришкевич.

— С какой же целью печатается этот крест
в «Русском Знамени» уже во второй раз?

— Через ю дней вы узнаете и все
узнают.

— Но хотелось бы знать это теперь.

Пуришкевич, после минуты раздумья, ска -
зал:
— Этим крестом Союз Русского Народа от-
дает одно очень важное распоряжение всем 8оо
отделам в провинции.

Существовали ли в действительности 8оо от-
делов или было их гораздо меньше — вопрос иной,
но какие-то отделы были и приказы и циркуляр-
ные телеграммы по отделам действительно дава-
лись из центра, преимущественно Пуришкевичем,
но фактически так и не удалось установить, был
ли Иоллос убит по распоряжению из петербург-
ского центра союзников, т.-е. при прямом участии
Пуришкевича. Но что Пуришкевич был способен
на политическое убийство, это он доказал впо-
следствии убийством Распутина. Но об этом бу-
дет речь впереди.

Отделы по циркулярным телеграммам или по
условным сигналам из центра отзывались те-
леграммами. В то время был спрос на телеграммы
с мест о разгоне крамольной Думы, и такие теле-
граммы сыпались по'заказу целыми сотнями. И хотя
правительство прекрасно знало всю хитрую меха-
нику фабрикации этих телеграмм, оно так сильно
ненавидело Думу, что охотно поддавалось обману.

III.

Каковы были эти отделы, посредством которых
делал свою политику Пуришкевич?

«Вредные, невежественные элементы, отбросы
деревни, хулиганы,' головорезы, воры, грабители,
поджигатели, люди с темным прошлым».

Чья эта характеристика подотделов Союза
Русского Народа ? Это характеристика почти офи-
циальная, во всяком случае весьма авторитетная.
*
Она относится, правда, к более позднему вре-
мени, к 1913 году, когда уже Союз укрепился и
стал видным и авторитетным фактором внутрен-
ней политики.

Этими именно словами в 1913 г. кишиневское
губернское земское собрание единогласно харак-
теризовало состав подотделов Союза Русского
Народа в официальном обращении к высшей адми-
нистрации с просьбой об обуздании союзников.

Как человек очень неглупый и довольно про-
ницательный, Пуришкевич, конечно, не мог обма-
нываться на счет морального и политического
уровня своих «союзников». Он отлично должен
был знать и не мог не знать, с кем и с чем он
имеет дело...

Таким-то организациям «Союза Русского На-
рода» товарищ председателя союза Пуришкевич
разослал 21 марта 1907 г. телеграммы следующего
содержания:

«Совет предписывает выполнить циркуляр
27 февраля. Копию телеграммы пришлите мне.
Пуришкевич»1.

Телеграммы эти, как отметили тогда газеты,
целыми пачками подавались в различных почтово-
телеграфных отделениях Петербурга и адресованы
были чуть ли не во все города России.

Заработала союзная машина—и в Петербург
посыпались просьбы и требования о разгоне Думы.

А пока-что в самой Думе Пуришкевич про-
должал свою политику скандалов, широко ис-
пользуя свое «право на бесчестье».

Он прерывал ораторов и останавливал их,
кричал «кончайте!», «довольно!», брал на себя
функции председателя, на замечания председателя
отвечал грубостями, прерывал его, делал ему за-
мечания, шумел, кричал, жестикулировал, вообще
держал себя развязно и нагло, точно в союзной
чайной.

Проявлялись тут и особенности темперамента
Пуришкевича, его нервная неуравновешенность;
но были тут и система, и расчет, и план дискре-
дитирования ненавистной Думы.

Кажется, ни одно заседание Думы при уча-
стии Пуришкевича не обходилось без этих мел-
ких скандалов. К ним так привыкли, что почти
перестали на них реагировать. Так как совер-
шенное бессилие Думы выяснилось очень скоро
и ждать от нее каких-нибудь положительных
результатов ни в смысле законодательном, ни
в области обуздания бюрократии не приходилось,
то перманентные скандальные выходки Пуришке-
вича в глазах большой публики как-то оживляли
нашу парламентскую безнадежность. Вначале
еще увлекали речи крайних левых, но чем больше
обнаруживалась их безрезультатность, тем больше
стали «развлекать» выходки Пуришкевича.

Его бранили «думским скандалистом, клоуном,
шутом» и т. п. эпитетами. Но без него стано-
вилось скучно. Когда Пуришкевича исключали
и думские заседания проходили без него, тогда
на фоне водворявшейся серьезности еще тра-
гичнее выступала безысходность положения,
политический фарс нашего парламентаризма ка-
зался еще более унылым, еще более невыноси-
мым

Очередные скандалы сменяются время от вре-
мени скандалами более крупного калибра, и пер-
вая роль в них всегда принадлежит Пуришкевичу.
4~го мая во время речи представителя Уфим-
ской губ. о гнете над школами мусульманского
населения команда Пуришкевича всё время шумит
и не дает оратору говорить. Оратор, бывший
народный учитель Хасанов, приводит факты о
невероятном гнете над двадцатимиллионным му-
сульманским населением в его школьном деле,
а ему Пуришкевич кричит: «Идите в Турцию!».
На просьбу председателя Головина не мешать
оратору Пуришкевич кричит: «Угомонитесь,
господин председатель!».

Не добившись порядка, Головин предлагает
исключить Пуришкевича, Келеповского и Сазано-
вича на одно заседание. Предложение председа-
теля принимается Думой, Пуришкевич вскакивает
и бежит с угрожающими жестами к И. В. Гессену,
потом возвращается на место, усаживается, и все
трое отказываются уйти. Головин объявляет пере-
рыв заседания.

После перерыва Пуришкевич с компанией всё
еще в зале заседаний и продолжает скандалить.
Головин вносит предложение об удалении скан-
далистов на 15 заседаний. Дума принимает это
предложение .огромным большинством при воз-
державшихся от голосования с.-д. Келеповский
и Сазанович выходят, но Пуришкевич усажи-
вается на свое место, разворачивает номер «Рус-
ского Знамени» и якобы углубляется в чтение.
Даже монархисты уговаривают Пуришкевича под-
чиниться, уговаривает его и думский пристав, но
на Пуришкевича никто и ничто не действует.
Головин, не желая прибегать к насилию над де-
путатом, вынужден закрыть заседание, заявив,
что страже будет отдано приказание не пускать
22
Пуришкевича в зал заседаний до истечения Срока
его исключения.

— А все-таки я приду, когда будет моя оче-
редь говорить по школьному вопросу,— заявляет
Пуришкевич.

Весь этот скандал был делом политического
расчета. Скандалисты придрались к непочти-
тельному отзыву представителя Уфимской губер-
нии о самодержавии и после своего изгнания из
Думы выставляли себя пострадавшими за защиту
незыблемости самодержавия.-

Вслед за этим толки о предстоящем разгоне
Думы еще усилились.

Газеты тогда очень осторожно сообщали, что
царь на докладе Головина сделал ему замечание
за слишком строгую кару, наложенную на трех
депутатов. В то же время газеты сообщали,
что на приеме правых Пуришкевич заявил и
царю, что Дума должна быть распущена, и полу-
чил жестокий афронт, так как царь от него
отвернулся.

Во время удаления своего из Думы Пуришке-
вич продолжал свое дело, участвуя в съездах
объединенного дворянства и истинно-русских
людей в Киеве и в Москве.

Но даже позиция Пуришкевича казалась кое-
кому еще недостаточно правой, хотя он и уве-
рял, что он правее всех, так что в Думе для
него нет места на крайней правой, и ему следо-
вало бы усесться на барьере.

24-го мая в «Русском Знамени» была напеча-
тана следующая заметка Пуришкевича:

«В № 45 «Веча» от 22-го мая появилась
статья отца иеромонаха Илиодора под заглавием:
«Чем я виноват?». В нем есть, между прочим,
следующие строки: «Народ меня не послушался
и отвернулся от. креста христова и пошел за
жидами и обманщиками. Только немногие оста-
лись со мною. Итак, отец Восторгов, Грингмут,
Щербатов, Дубровин, Пуришкевич и М. Шахов-
ской на 4-м всероссийском съезде русских людей
в Москве продали русское православное дело».
«Русские люди,— восклицает Пуришкевич, — сей-
час, во дни обостренной борьбы с левыми пар-
тиями, всякий сильный духом, энергичный чело-
век дорог, и тем' ужаснее потеря каждого из
таких людей. Русские люди, .мы потеряли такого
человека — отец Илиодор болен, слишком сильное
напряжение духовное сказалось на бедняге, он
стал заговариваться. Кто знает, быть может,
еще худшее несчастье ждет его, несчастие пол-
ной потери в душе бога истины, бога правды и
добра. Пожалейте его, русские люди, и помоли-
тесь о том, чтобы просветлел вновь его несчаст-
ный помраченный ум в пользу дорогой родины,
чтобы вновь, как прежде, стал он на путь слу-
жения народу, излечившись от своего острого
душевного недуга. Аминь».

Изгнание Пуришкевича с товарищами длцлось
до последних заседаний 2-й Думы, т.-е. до
последних дней мая.

На эти последние заседания вернулся в Думу
один только Пуришкевич и принимал в них
участие, хотя он-то прекрасно знал, что усилия
его принесли свои плоды и что разгон Думы и
государственный переворот уже решены. Прово-
кация правительства с требованием выдачи с.-де-
мократической фракции была пущена в ход,
24
фракции Пуришкевича удалось запрячь в свою
телегу и Столыпина, и настало 3-е июня 1907 г.

Было торжество победителей. Весьма осве-
домленная Речь" прямо отметила, что Пуришке-
вич сыграл особо выдающуюся роль как в самом
государственном перевороте, так и в создании
нового избирательного закона.

Вероломство и двоедушие царя, нарушившего
и свое слово и основные законы, праздновались
как великая победа. Пуришкевич тогда еще не
догадывался, что это двоедушие царя в конце
концов бросит даже его, Пуришкевича, в ряды
оппозиции.

Во время междудумья Пуришкевич агити-
ровал где-то в провинции, кажется, на северном
Кавказе.

В третьей Думе Пуришкевич вел себя вна-
чале смирнее. Тут у него явились уже соратники-
соперники не чета Крушевану, который так скоро
сошел на-нет, исчез с политической арены и
скоро умер.

В третьей Думе, кроме Крупенского, появи-
лись Замысловский и Марков 2-й, которого
перескандалить не мог никакой Пуришкевич.

Впрочем, и при таком соперничестве Пуриш-
кевич сумел остаться на высоте.

3~я Дума, как известно, была «работоспо-
собна» . Она утвердила целый ряд сугубо реакцион-
ных мероприятий правительства и не сумела
покончить даже с исключительными положениями,
хотя эта Дума и просидела все положенные ей
годы.

И, вот, уже к концу, в декабре 1911 года,
в ней происходили такие диалоги.
Председательствует М Я. Капустин. На три-
буне депутат Томилов — трудовик. Речь идет о
новом уставе о воинской повинности. Томилов,
критикуя существующий порядок подготовки
солдат, говорит:

— ... Если вам нужны победы, отмените парады,
учите делу, и тогда будет пользы больше.

Пуришкевич (с места). Гоните этого него-
дяя! Сукина, сына!

Томилов продолжает.

Пуришкевич кричит: — Гоните его вон!

Председательствующий призывает Пуришкевича
к порядку и получает от него в ответ:

— Вы его призывайте к порядку!

Томилов продолжает.

Пуришкевич. Я удивляюсь Михаилу
Яковлевичу (Капустину).

Голос слева. Хулиган!

Пуришкевич. Молчи, мерзавец! Я не же-
лаю, чтобы в Думе ругали офицеров русской
армии. Я не позволю (шум слева). Остановите
сволочь!

Голос слева. Мерзавец, что за безобразие!

Пуришкевич. Остановите негодяя!

Возгласы слева. Долой его!

Пуришкевич. Я желаю, чтобы председатель
не давал ругать армию в Думе!

На председательском месте Капустина сменяет
Родзянко и предлагает оратору продолжать, дер-
жась ближе к вопросу.

Томилов... Теперь на службе заставляют
зубрить: «здравия желаем», «так точно», «никак
нет» и даже, когда солдата бьют по морде, он
должен отвечать: «так точно».
Пуришкевич. Тебя мало по морде биЛй...
(Шум.).

Председатель. Член Думы Пуришкевич,
я покорнейше прошу вас не позволять себе таких
выражений, иначе я вынужден буду применить
к вам более строгую... .

Пуришкевич. Почту за честь...

Родзянко, ознакомившись со стенограммой,
находит, что Томилов употребил «недопустимое
выражение по отношению к офицерам», предлагает
исключить Томилова на 4 заседания, а Пуриш-
кевича «за неприличные, нецензурные выражения» —
на 2 заседания.

Пуришкевич. — Я говорил и повторяю:
блажен муж, иже не и де на совет нечестивых, и
с удовольствием выйду на два заседания из той
Госуд. Думы, где товарищ председателя, которому
я сделал замечание, позволяет себе оскорблять
русскую армию. Если меня будут исключать на
ю— 15 —20 заседаний^ — я не позволю все-таки,
чтобы нарушали уважение к чести и достоинству
русской армии и русских офицеров. И я повто-
ряю : эти господа — сплошная сволочь!

После этого по предложению Родзянки голосо-
ванием Думы Пуришкевич исключается на 15 засе-
даний, а Пуришкевич, уходя, бросает по адресу
Думы:

— Сволочь!

Скандалы более мелкого калибра бывали по-
стоянно, но к ним так привыкли, что перестали
на них реагировать.

Когда председатель Родзянко останавливает
какого-нибудь зарапортовавшегося правого оратора,
Пуришкевич кричит с места:
— Родзянко, молчи! -- а Родзянко на это й
внимания не обращает. Только, когда Пуришкевич
очень надоест своими выкриками и жестикуляцией,
Родзянко обращается к нему добродушно:

— Член Думы Пуришкевич, да посидите хоть
ю минут смирно...

Когда во время одной из речей Милюкова
Пуришкевич, подбежав к трибуне, выложил
серебряный рубль и сказал: вот тебе русские
деньги! - Милюков только отмахнулся от него и
спокойно продолжал свою речь.

Что касается политических выступлений, то
само собою разумеется, что Пуришкевич горячо
отстаивал в Думе одесского Толмачева и одобрил
все его выборные и прочие махинации, отстаи-
вал и знаменитого ректора Левашева.

Когда в мае 1910 г. рассматривался так назы-
ваемый с финляндский» законопроект, т.-е. соб-
ственно проект упразднения финляндской консти-
туции, и даже Крупенский отстаивал какую-то
несколько смягчавшую поправку против Замыслов-
ского и Маркова 2-го, Пуришкевич кричит с места:

— Крупенский, сиди тихо в Думе!

Когда же проект проводит вопреки- оппозиции
даже октябристов, — и победители желали бы за-
мазать совершившееся вероломство, Пуришкевич
цинично ставит точку на i и кричит:

— finis Finlandiac!

После погрома, устроенного «академистами»
в университете в Одессе, Шульгин говорит в Думе
по поводу запроса:

. ..все-таки революция в России пройдет по
еврейским трупам..( Пуришкевич с места: «так»...),
потому что евреи есть сторона наименьшего сопро-
28
тивления, й толпа будет бить по ним... (Пуриш-
кевич с места: «правильно»).

Во время этого университетского погрома,
револВ^рным выстрелом со стороны «академистов»
был убит студент Иглицкий, и тогда же в Думе
Аджемов, отвечая Шульгину, сказал:

— Пуришкевич нажал на кнопку, и в Одессе
произошли известные события.

IV.

Какова же была та удивительная «кнопка»,
которую Пуришкевичу достаточно быдо нажать
в Петербурге, чтобы в Одессе произошло избиение
студентов и убийство, произведенное студентами же?

Здесь мы входим в ту область внедумской
деятельности Пуришкевича, которая была и круп-
нее, и важнее его деятельности в Думе.

Пуришкевич был ярким, необычайно, не по-
русски энергичным и неутомимым деятелем того
движения, которое теперь, пользуясь терминологией
наших дней, можно бы назвать «русским фашиз-
мом», который оказывается больше чем на
десятилетие старше европейского.

На университеты русские привыкли смотреть
как на рассадники революции. И вот, в эту
«цитадель революции» Пуришкевич надумал ввести
свои черносотенные отряды.

Пуришкевич, несмотря на свое шутовство, на
скандалы, на все эти неприличные клоунады, от
которых нередко коробило даже тех, кого он
таким -путем защищала отстаивал, обладал почти
гениальной способностью добывания «темных
денег». И надо ему отдать справедливость: он
йе уподобился в этом отношений тем черносотен-
цам, которые вели себя подобно цыгану из
анекдота ;-«если б меня сделали царем, я украл бы
сто рублей и убежал».

Пуришкевич деньги брал, и много денег, но и
дело делал.

Внести политический разврат в самые недра
студенчества, растлить молодежь—это была идея
очень смелая. Казенные люди делали это и не-
умело, и подходили к нему не с того конца,
учреждали нарочито, привилегированные учебные
заведения, вроде училища правоведения или Кат-
ковского лицея, и старались воспитывать там
государственных младенцев, иммунитетных по от-
ношению к революции. Что же касалось непри-
вилегированных учебных заведений, куда попадали
«кухаркины дети», то тут прибегали только
к старым способам ущемления: портили всячески
профессуру и не допускали никаких студенческих
объединений и, главное, — никаких «действий ско-
пом», создали фикцию «отдельных посетителей».
Пуришкевич и тут пошел не этим обычным,
исхоженным путем. Он верно рассчитал, что
в каждом высшем учебном заведении среди
тысяч студентов найдутся десятки юношей мо--
рально неустойчивых или прямо настолько испор-
ченных, что их подкупить будет не очень трудно.
И он соблазнил их и дозволением, даже особым
поощрением запретного, т.-е. созданием органи-
заций, клубов и предоставлением этим органи-
зациям исключительных привилегий, вплоть до
ношения оружия.

А студенты на Руси ведь всегда жили впро-
голодь, и даже взносы сравнительно небольшой
платы за слушание лекций являлись для многих
сотен студентов прямо катастрофой.

Впрочем, в эти пуришкевичские организации,
в «академисты» шли, несмотря на все матери-
альные соблазны, не беднейшие студенты, а пре-
имущественно так называемые «белоподкладоч-
ники», те, которые принадлежали к более доста-
точному классу населения, дворянские и чинов-
ничьи сынки, из тех, которые не прочь были и
выпить, и кутнуть, и половеласничать на даров-
щину или на казенный счет.

Таким образом и создались в высших учебных
заведениях эти фашистские банды, обеспеченные
всякими пособиями из темных денег, банды, на всё
готовые и ни пред чем не останавливавшиеся.

Организован был Пуришкевичем естественный
и постоянный отбор всего, что было растленного
среди учащейся молодежи, и эти растленные по-
чувствовали себя хозяевами положения, и с этим
в сущности ничтожным меньшинством, за кото-
рым стояли и темные силы режима, и темные
деньги, приходилось серьезно считаться и лучшей
части студенчества и профессорам.

До чего доходило обнагление этой студен-
ческой опричины, свидетельствует всероссийский
скандал с каким-то Сопоцькой, полное невежество
которого осмелились на экзамене констатировать
профессора Военно-Медицинской академии.

Свидетельствует об этом и вооруженное на-
падение банды «академистов» в Одессе на това-
рищей-студентов с безнаказанным убийством
студента Иглицкого.

Тем не менее, когда в Петербурге Пуришке-
вич устроил «грандиозный» банкет «академистов»,
на который, однако, удалось собрать всего чело-
век сто, считая в том числе и множество почет-
ных гостей, то этот банкет подкупленных погром-
щиков удостоил своим посещением и председатель
совета министров П. А.» Столыпин...

Когда студенты из самых смирных и поли-
тически благонадежных пробовали устраивать
академические корпорации независимо от Пуриш-
кевича, последний всякими способами к этим
корпорациям примазывался, вводил туда своих
клевретов, действовал где подкупом, где клеветой
и доносами, компрометировал их своими денежными
подачками и в конце концов добивался того,
что они попадали под его крылышко и волей-
неволей переходили от позиции мирного акаде-
мизма на позицию академизма воинствующего
и погромного.

В этих воинствующих корпорациях темные
деньги делали свое темное'-дело и вносили окон-
чательное разложение. Деньги разворовывались,
растрачивались безотчетно, но зато герои этих
растрат попадали в полное рабство к Пуришке-
вичу. А сам Пуришкевич лгал во-всю. Царя
он уверял, что академистов у него в корпорациях
сотни, чуть ли не тысячи, а были их в действи-
тельности десятки. Между тем академизм этот
открывал все двери. В специальных учебных
заведениях назначения на оплачиваемую летнюю
практику получали преимущественно академисты
по рекомендациям Пуришкевича, которому шли на-
встречу все заинтересованные министерства. Ака-
демисты же по окончании обеспечивались казенной
службой. В самих корпорациях создались теплые
доходные места всяких председателей, секретарей,
32
казначеев, и студенты, занимавшие эти места,
никакими учебными занятиями не интересовались
и просиживали на курсах по 2 и по 3 года.

По мере развития своей деятельности Пуриш-
кевич наглел вс2 более.

Он стал силой и грозой. Пред ним трепетали
губернаторы, за деятельностью которых на местах
зорко следили члены возглавляемого Пуришкеви-
чем «Союза архангела Михаила». Этот союз был со-
здан Пуришкевичем в противовес Дубровинскому
«Союзу Русского Народа», но с теми же погром-
ными заданиями и с таким же уголовным мораль-
ным стажем.

Основал этот новый союз Пуришкевич после
того, как между союзниками на почве дележа
темных денег пошли междоусобия и драки.
В «Русском Собрании» подрались Марков 2-й
с профессором Борисом Никольским. Подрались
так, что союзные дамы вцепились в них и насилу
их оттащили друг от друга. В «Русском Знамени»
не то из-за каких-то сорока тысяч, не то из-за
трех тысяч и проданной Дубровиным типограф-
ской машины передрались Пуришкевич с Ду-
бровиным и стали угощать друг друга и по телефону
и в печати непечатной бранью. Но Пуришкевич
уж к тому времени забрал большую силу и развер-
нулся во-всю. Он уже делал выговоры и ставил
условия не только губернаторам, но и министрам.

Так, при назначении министром знаменитого
Кассо, одного из самых ярких деятелей молда-
ванского периода русской истории, Пуришкевич
жестоко отчитал Кассо в печати за то, что тот
позволил себе перед отъездом из Москвы посетить
могилу Муромцева. Отчитал и тут же преподал

Пуришкевич. 3

33
ему руководящие указания и правила министер-
ского поведения.

Выступил Пуришкевич и против Столыпина,
когда тот проделал свой знаменитый вольт с трех-
дневным роспуском Думы и Совета для проведе-
ния по 87 ст. положения о земстве в западных губ.

Обиженный за главу крайней правой фрак-
ции Государственного Совета, за П. Н. Дурново,
с которым свел личные счеты Столыпин, Пуриш-
кевич на ряду с оппозицией выступил с резкой
речью против Столыпина.

Нельзя сказать, чтобы Пуришкевич тут стал
на государственную точку' зрения. Столыпин,
обманувший октябристов, стал заигрывать с на-
ционалистами, которые в глазах Пуришкевича
еще были слишком левыми, хотя разница между
ними и крайними правыми была не так уж велика.

Злые языки тогда утверждали, что эта неожи-
данная оппозиция Пуришкевича была не оппози-
цией его высокопревосходительству, а оппозицией
его высокопревосходительства, и будто эта оппо-
зиционная речь прошла через цензуру самого
Столыпина... Но это неправдоподобно: речь
Пуришкевича была и язвительна, и резка.

Никаких последствий эта неожиданная оппо-
зиция Пуришкевича, конечно, не имела, тем
более, что, разоряясь в этом вопросе со своей
фракцией, Пуришкевич, «повинуясь партийной
дисциплине», голосовал вместе с фракцией против
запроса.

Но тут же Пуришкевич обмолвился характер-
ным признанием:

— Я говорю не от фракции правых, — начал
он, — и вся ответственность за то, что я наме-
34
реваюсь здесь сказать, лежит на мне. По време-
нам мне хочется думать и чувствовать, что я сам
могу быть фракцией, и, как таковая, я и говорю.

Вообще, Пуришкевичу трудно было уживаться
даже со своими единомышленниками, и когда в
«Русском Знамени» какой-то сотрудник обмол-
вился замечанием, что Дубровин является не
только почетным, но и действительным предсе-
дателем Союза Русского Народа, то Пуришкевич
пришел в исступление, немедленно вызвал Дубро-
вина к телефону и отчитал его в таких выраже-
ниях, что даже Дубровин на страницах «Русского
Знамени» не решился их напечатать.

Но в сущности Пуришкевич был лучше боль-
шинства из своих соратников, был искреннее,
прямее и талантливее.

И это несмотря на то, что он стоял по ту
сторону не только обычной морали, но и по ту
сторону культурных навыков, приличий и тра-
диций, даже дворянских.

Несмотря на свою болтливость, он не был
«краснобаем», он был из тех служителей монар-
хизма, которых Лассаль называл реальными поли-
тиками, и судить Пуришкевича с точки зрения
какой-либо морали, идеологии, того, что даже
в его кругу называлось благородством, порядоч-
ностью, - совершенно не приходится.

• Он знал одно: свое дело и свой успех. Тут
он был выдержан, последователен и по- своему
честен. Он широко пользовался темными день-
гами, вероятно, и себя не забывал, но на первом
плане у него было его дело. Будучи в сущно-
сти мелким чиновником, «прикомандированным
к. гл. управлению по делам печати» с жалованьем

*

35
в 1800 р. в год, он сделал совершенно исклю-
чительную карьеру, несмотря на страшую неужив •
чивость характера, на болезненную склонность
к скандалам, на отсутствие каких-либо выдаю-
щихся дарований.

Он кропал стихи в большом количестве и
рассылал их во все редакции газет и правых и
левыхк Большею частью это были стихи не
лишенные остроумия на политические злобы дня,
иногда в этих стихах проявлялась довольно ловкая
версификация, но литературного значения эти
стихи не имели ни малейшего.

Оратором Пуришкевич был довольно посред-
ственным.

Когда он пытался говорить деловые речи, он
бывал скучен. Но он был находчив, не смущался
никакими перерывами it умел тут же парировать
враждебные ему реплики.

Очень любил щегольнуть цитатой, особенно
латинской, — он был филолог по образованию, — но
при своей вечной суетливости впопыхах попадал
иногда впросак. Скажет, например:

— Это явилось совершенно неожиданно, так
сказать ex abrupto, ex ungue ieonem.

В Думе хохот, но Пуришкевич не' смущается
и тут—и кричит:

— Вы смеетесь потому, что вы по-латыни не
понимаете.

V.

Но не в Думе была сила Пуришкевича. Дума,
непримиримым врагом и принципиальным про-
тивником которой он тогда был, давала Пуриш-
-кевичу, несмотря на его скандальное поведение,
36
а отчасти и благодаря этому поведению, вли-
ятельное положение, котором он и пользовался
со всей присущей ему энергией в своей внедум-
ской деятельности.

Пуришкевич отлично это учитывал, и когда по-
явился слух, что его назначают куда-то вице-гу-
бернатором или губернатором, Пуришкевич со свой-
ственной ему откровенностью опроверг этот слух:

— Из попов в дьяконы не идут. Дурак я
был бы променять положение депутата Гос. Думы
и товарища председателя «Союза Русского Народа-»
на положение казенного чиновника.

• А внедумская деятельность Пуришкевича раз-
вертывалась вс! шире и вс; скандальнее.

В Думе он играл роль политического цензора,
запугивал темных крестьян и наседал на изныва-
вших в постоянном перепуге батюшек.

Идет голосование какой-нибудь очередной
пакости, внесенной правыми, и Пуришкевич зорко
следит за тем, как голосуют священники-депутаты.

— А вы, батюшка - имя рек, что же это не
встаете,—провоцирует с места Пуришкевич.

Но таким же цензором он вел себя и вне
Думы.

Когда чествовали юбилей выдающейса обще-
ственной деятельницы и замечательной женщины-
шестидёсятницы, известной поборницы высшего
женского образования А. П. Философовой, Пу-
ришкевич разразился против нее такой непристой-
ной бранью, что все ахнули.

Привлекли Пуришкевича к ответственности.
Дело разбиралось в камере мирового судьи Анто-
новского, известного переводчика Ницше. И было
особенно мучительно, когда в присутствии куль-
турной публики такой культурнейший человек и
тонкий стилист, как' судья Ю. Антоновский, дол-
жен был повторять отвратительные гнусности
Пуришкевича,- направленные в лицо пожилой
замечательной женщины, сумевшей соединить
аристократизм происхождения с подлинным де-
мократизмом общественной деятельности.

Пуришкевич был признан виновнььм и осу-
жден, но наказание не отбывал; пользуясь своими
связями, он от него увернулся.

В театре- Комиссаржевской с большими волне-
ниями и затратами готовились к постановке
«Саломеи» Оскара Уайльда. Преодолели с большим
трудом все цензурные мытарства - и, наконец, вс?
было готово. Но в дело вмешался Пуришкевич,
он взбудоражил духовенство, и началась агитация
против якобы «кощунственного» спектакля.

Цензура и администрация обиделись, так как
и они, разрешившие постановку, попали в небла-
гонадежные.

Была назначена генеральная репетиция специ-
ально для цензуры и начальства. Постановка была
вновь строго просмотрена, проверена, и ничего
кощунственного в ней не было найдено.

Представление было окончательно разрешено,
спектакль был объявлен, но... Пуришкевич него
темные покровители были сильнее. Перед самым
спектаклем пьеса была снята.

А Пуришкевич торжествовал и ес? более наг-
лел. Зайдет в кинематограф и устроит скандал,
потому что ему там что-то не понравилось. В же-
лезнодорожном вагоне врывается в занятое купэ
и требует удаления пассажиров, потому что он
-Пуришкевич, и желает тут расположиться, а желез-
Подорожное начальство не смеет ему прекосло-
вить.

В табачной лавочке хозяйка ему кажется
еврейкой, и он устраивает ей скандал в своем
стиле.

Таким путем Пуришкевич добился совершенно
исключительной популярности. Извозчики руга-
лись его именем, а газетная хроника того времени
отметила такой случай.

В трактире повздорили двое обывателей.
Слово-заслово, и посыпалась крепкая.русская ругань.
Каждый из спорщиков старался перещеголять
другого, а слушатели со спортивным любопыт-
ством прислушивались к этому состязанию на почве
специального фольклора. Наконец, один из руга-
телей, истощив, повидимому, весь свой запас терп-
ких и виртуозных оборотов бранной и непечат-
ной фразеологии, пустил по адресу противника:

— А ты... Пуришкевич, вот что!

Обруганный таким образом опешил. Сильнее
этого он ничего не мог придумать и пустился
в рукопашную. Дело, как писали тогда, дошло
до мирового, и не припомню, как вышел мировой
из положения.

И даже необычайная и столь одиозная попу-
лярность Пуришкевича шла ему на пользу.

Когда петербургские обыватели, изнывая в не-
урядицах городского хозяйства, выбирали новый со-
став гласных городской думы, то они выбрали между
прочими черносотенцами и Пуришкевича. При этом
Пуришкевич прошел по тому самому интеллигент-
скому Литейному району, где он был судим и
осужден по делу о гнусном оскорблении женщины
ч уважаемой и старой общественной деятельницы.
И обыватели были по-своему правы. По городо-
вому положению, сочиненному фон-Плеве, город-
ское хозяйство всё равно неизбежно попадало
в руки мародеров из лавочников и домовладель-
цев. Порядочный и чистый человек ничего тут
изменить не мог. А Пуришкевич, если б захотел,
мог многое сделать. При том при Пуришкевичс,
по крайней мере, не было бы так скучно на засе-
даниях городской думы.

Деятельность Пуришкевича все расширялась.
Темных денег, из-за которых перегрызлись черно-
сотенцы, не хватало на все его затеи. -

А затей было много, ибо Пуришкевич, осуще-
ствляя дворянское «право на бесчестье», решил
ничего не стыдиться, как в удивительном рассказе
Достоевского - «Бобок».

Герой рассказа подслушал разговор мертвецов
на кладбище. Мертвецы уже в могиле узнают,
что месяца на два — три в них еще остается по-
добие жизни, и они восклицают:

— Ах, давайте, давайте ничего не  сты-
диться!

Разлагающиеся заживо мертвецы, которых с та-
кой ни пред чем не останавливавшейся энергией
пытался оживить Пуришкевич и там, в своих
«гробах повапленных», всё еще бормотали непри-
стойности и решили «ничего не стыдиться», и
в первую голову ничего не стыдился их верный
рыцарь Пуришкевич.

Темные деньги были хорошим средством, чтоб
держать в руках, а при нужде и шантажировать
своих же черносотенных соратников.

Издатель одного из черносотенных листков
Жеденев пишет:
«Вызывает меня Пуришкевич к телефону. Под-
хожу. Не здороваясь, начинает говорить:

— У меня в руках имеются расписки ваши
с Дубровиным в получении денег из темного
источника. Передайте вы ему и сами примите во
внимание, что я их могу опубликовать, если вы...

— Сделайте одолжение, — отвечаю.

— ... не перестанете упоминать про темные
деньги, — и начинается площадная ругань.

— Негодяй, лакей ’.. - кричу ему в трубку,
полный изумления.

Хорошо—продолжает Жеденев,—пришло мне
тут же в голову, что он от меня далеко, — при
вспыльчивом моем темпераменте дело, ведь, могло
бы кончиться и не одними эпитетами. И нужно
думать, что Пуришкевич будет бит — он сам про-
сится на то, чтобы его били, как лакея».

И дальше Жеденев доказывет, что получать
темные деньги совсем не зазорно, лишь бы со-
хранить при этом независимость, а вот, мол,
Пуришкевич, получая очень много темных денег,
и продается, и шантажирует своих давальцев.

Затем Жеденев рассказывает любопытную
историю новой зубатовщины, которую затеяли
петербургские монархисты. «Низшие слои», извоз-
чики, булочники, трактирщики, столяры, фабричные
изнывали от полицейского хищничества. Монар-
хисты и задумали взяться за их защиту от гнета,
произвола и взяточничества администрации и тем
привлечь их на свою сторону.

Александро-Невский отдел «Союза Русского
Народа» собрал 5000 подписей под просьбой к чле-
нам Думы о защите от полицейского хищничества.
Их уверили, что монархическая фракция Госуд.
Думы вполне сочувствует им. До 200 тыс. тру-
дящегося люда, как уверяет Жеденев, с нетерпе-
нием ждали исхода этого обращения. Явилась
от трудящихся депутация в Союз Михаила Архан-
гела и принята быля> Пуришкевичем. Он был
в восторге.

— Целая армия рабочих! И это в столице.
Мы возьмем их в свои руки!

Но затем, как уверяет, [Жеденев, Пуришкевич
не решился ссориться с администрацией, боясь
лишиться своих темных субсидий, и изменил. Ра-
бочие окончательно разочаровались в монархи-
стах. «Обманщики монархисты! Взяточники!
Кровопийцы!» — и все хлопоты «Союза Русского
Народа» пропали даром, а рабочие все перешли
затем к левым.

Так рассказывает Жеденев, рисуя «предатель-
ство» Пуришкевича. В действительности, дело,
конечно, было не так просто. Пуришкевич, ко-
нечно, был умнее и проницательнее Жеденева и
Дубровина и понял, что с рабочими монархиче-
ской каши не сваришь, и в зубатовщину не верил.

Да и не до того ему было, чтобы такими
мертворожденными и явно безнадежными затеями
заниматься. Ему и так не легко приходилось.

В студенческом академическом клубе проис-
ходили безобразия и скандалы неописуемые. Ни-
каких темных денег академистам не хватало, и
они публично попрошайничали.

«Союз Михаила Архангела», как учреждение
патриотическое, получил какие-то казенные под-
ряды, а на процессе интендантов обнаружилось,
что фирма священного союза была продана двум
евреям.
В Кишиневе союзники выставили кандидатом
в городские головы редактора бывшей круше-
вановской газеты «Друг». У этого редактора ока-
зался обычный у патриотов ценз — уголовный:
он был уличен в учете фальшивых векселей. Но
газета «Бессарабская Жизнь» выдала секрет семьи
Пуришкевичей. Часть этих поддельных векселей
учел зять Пуришкевича Понсэ и таким образом
держал в своих руках и редактора, и газету.
Нужно же это было потому, что хотя полити-
ческий отдел газеты и был закуплен' зятем Пуриш-
кевича за 30 т. р., но враждовавшие с Пуришке-
вичами Крупенские предлагали больше, а фальши-
вые векселя, учтенные редактором, были более
надежной гарантией в руках партии Пуришке-
вича.

В «Союзе Архангела Михаила» в ссоре из-за
темных денег Пуришкевич подрался со своим со-
ратником Казариновым.

Были у Пуришкевича и затеи очень широкие.
Затеял он «просветительное» филаретовское об-
щество, привлек в него множество видных патрио-
тов и попытался через него забрать в свои
руки дело издания одобренных и обязательных
для учебных заведений учебников.

Пуришкевичу же принадлежала идея монополи-
зации всех казенных и частных промышленных
объявлений для патриотической печати. Это шло
под флагом национализации промышленности.
Мечтал Пуришкевич и о превращении всей
вообще повременной печати в регалию правых
организаций. Но даже при всей энергии Пуриш-
кевича ’из всех этих «монополий» ничего не
вышло.
VI.

С начала войны Пуришкевич вс: реже по-
является в Гос. Думе. Он весь отдался работе на
фронтах. И здесь исключительная энергия и на-
зойливость Пуришкевича сослужили ему верную
службу. Правда, он не вступил в ряды сражаю-
щихся, как вступил добровольцем «неблагонадеж-
ный» Колюбакин, которого из Гос. Думы вы-
ставляли и право умереть на войне предоставили
лишь после долгих мытарств. Пуришкевич и тут
устроился с большим комфортом: у него был
свой поезд со всеми удобствами. Но санитарный
поезд Пуришкевича по многим отзывам был одним
из лучших и приносил много облегчения тем
войсковым частям, к которым он попадал.

Тут, на фронтах, которые Пуришкевич не-
утомимо объезжал, он многому научился. Тут он
воочию увидел всю эту неописуемую вакханалию
воровства, неуменья и бездарности, которую нс
в силах был одолеть никакой безответный геро-
изм крестьян и рабочих, скверно одетых в сол-
датские шинели. Пуришкевич со всей экспансив-
ностью своего темперамента увлекся патриотизмом
и всецело был охвачен «волею к победе».

Несомненно, что Пуришкевич был не только
энергичнее, но и умнее тех, кому он служил и
кого он обслуживал. В нем живее было созна-
ние грядущей катастрофы, и он видел врагов уже
разложившегося строя-всюду и во всем. Отсюда
эти судорожные метания во все стороны, эти по-
пытки заткнуть все отдушины, притушить всякое
общественное движение, замазать всякий просвет.
Отсюда и злость, и ненависть порою такая ме-
лочно-мстительная и, казалось бы, для самого
дела даже ненужная и вредная. Пуришкевич
также был под властью этой психики перепуга,
этого ожидания неудержимо надвигавшейся ката-
строфы.

Во время войны, возвращаясь с фронта, ко-
торый он с присущей ему энергией обслуживал,
толкаясь в Петербурге, где он со свойственным
ему нахрапом умел всё нужное раздобывать для
своего санитарного поезда, на всех вагонах кото-
рого был изображен его девиз: semper idem, это
был вопреки девизу уже не тот, не прежний
Пуришкевич. Всё то, что увидел он, с чем при-
шлось столкнуться ему и на фронте, и в тылу, и
в Петербурге, раскрыло ему глаза на многое.
Оставалась у него только одна надежда: надежда
на победу, которая всё прикроет. (Ьн видел, что
без победы всё погибнет в катастрофе, которая
будет не чета -«катастрофам» 19 февраля или
17 октября. Но во всем, что он видел, он видел
только, организацию поражения. И он, Пуриш-
кевич, стал оппозиционером.

19 ноября 1916 г. Пуришкевич, вышедший
из фракции правых, произнес в Гос. Думе свою
знаменитую полуторачасовую речь.

За все десять лет думской деятельности Пу-
ришкевича с ним здесь, в этот первый и един-
ственный раз, произошло чудо. После его речи
ему единодушно и бурно аплодировала вся Дума
за исключением... крайних правых.

Это был бурный думский день. После десяти-
дневного перерыва, во время которого «ушли»
Штюрмера и на его место призвали А. Ф. Трепова,
Гос. Дума собралась вновь, и ей предстояло вы-
слушать декларацию нового председателя кабинета
Но левая часть Думы не желала слушать А. Ф Тре-
пова и устроила ему шумную обструкцию. После
бурного исключения восьми левых депутатов,
Трепову,, который до того четыре раза бесплодно
поднимался на трибуну, наконец, удалось прочесть
свою декларацию, которая, несмотря на весь свой
запоздалый либерализм, встречена была холодным
молчанием всей Думы и только жидкими’ апло-
дисментами правых. После Трепова выступил
Пуришкевич. «Радужным обещаниям» председа-
теля совета министров Пуришкевич противопо-
ставил «печальную, тяжелую картину русской дей-
ствительности» и «хаотичность правящей власти».

Тут же Пуришкевич отметил, что трибуна
Гос. Думы является «единственной отдушиной
России, единственным клапаном, куда прорываются
общественные настроения». И требовал уничто-
жения цензуры думских речей.

Назвав правительство «сонмом 12 спящих дев»
и отметив курьезы «министерской чехарды»,
Пуришкевич обрушился на «темные силы", на
Распутина.

Было очевидно, что Пуришкевич хотя и про-
зрел во многом, но до конца додумать и осознать
этого прозрения своего не мог. Он всё еще
думал, что вся беда в лицах, а не в системе, не
в самом режиме.

Сам Пуришкевич был очень доволен* своим
выступлением. В своем «Дневнике» под 19 ноября
1916 г. он отмечает:

«Сегодня я провел день глубочайших душев-
ных переживаний.
За много лет впервые я испытал чувство
нравственного удовлетворения и сознания честно
и мужественнее выполненного долга: я говорил
в Государственной Думе о современном состоянии
России; я обратился к правительству с требова-
нием открыть государю истину на положение
вещей и без ужимок лукавых царедворцев пред-
упредить монарха о грозящей России опасности
со стороны темных сил, коими кишит русский
тыл, сил, готовых использовать и переложить на
царя ответственность»... и т. д.

«А мало ли этих ошибок, — продолжает Пу-
ришкевич, — когда правительство наше bcL сплошь
калейдоскоп бездарности, эгоизма, погони за
карьерой; лиц, забывших о родине и помнящих
только о своих интересах, живущих одним лишь
сегодняшним днем».

Бывшие соратники Пуришкевича, Марков 2-й,
Замыслбвский, остались на прежних позициях и
удостоились от Пуришкевича названия холопов,
а сам Пуришкевич удостоился того, что доклад
его, на котором он хотел повторить свою речь в «об -
щсстве 1914 г.», не был разрешен администрацией.

«Дневник В. М. Пуришкевича», о котором
упомянуто выше, носит подзаголовок: «Выпуск II.
Смерть Распутина».

Издан этот дневник в Киеве в 1918 г. «Ко-
митетом пропаганды при «Обществе активной
борьбы с большевизмом», а в предисловии «Коми-
тет пропаганды» поясняет, что издание имеет
в виду «активную борьбу по деревням печатным
словом с большевизмом».

Это только доказывает, что «Комитет» со-
стоял из людей, которые ничего не забыли и ни-
чему не научились, ибо «Дневник Пуришкевича»
при всех монархических чувствах автора может
и «по деревням - и не по деревням лишний раз
свидетельствовать только об одном: что режим
царизма прогнил насквозь и ядом своего разло-
жения погубил себя и губил страну. Никаких
других политических поучений из этого дневника
вывесть невозможно.

Итак, в предпоследние дни русского парла-
ментаризма человек, который в течение десяти
лет его короткого и мучительного существования
всячески позорил его, который изгадил его так,
как мог это сделать только Пуришкевич, вдруг
ощутил- заложенные в нем возможности, увидел
в нем единственную отдушину и по мере своих
сил и разумения попытался использовать эту
отдушину. Пришлось-таки Пуришкевичу на-
питься из этого колодца, в который он так
долго и так много плевал. Но тут же Пуриш-
кевич понял, что никакими думскими выступле-
ниями уж ничего изменить нельзя.

В числе многих лиц, приветствовавших Пуриш-
кевича по телефону после его выступления в Думе,
был и князь Юсупов, граф Сумароков-Эльстон.

Тогда же условились повидаться и потолко-
вать о роли Распутина при дворе. На другой
день Юсупов приехал, как условились, к Пуриш-
кевичу, и тут решено было, что Распутина необ-
ходимо «ликвидировать». Пуришкевич рассказал,
что еще несколько лет назад он специально
ездил в Царское Село к Дедюлину, чтобы угово-
рить его покончить с Распутиным, но Дедюлин,
видно, «не дерзнул», а затем у Распутина яви-
лось столько покровителей, сделавших через него
свою карьеру, что покончить с ним становилось
все труднее. Он «охранялся сыщиками, поста-
вленными от трех учреждений».

Пуришкевич на четырех печатных листах своего
«дневника» очень подробно рассказывает извест-
ную теперь, но тогда еще окутанную тайной
историю убийства Распутина.

Тон этого рассказа довольно характерен. Вот,
например, выдержка из дневника, помеченная
29. ноября.

«Всё- утро провел в хлопотах; сначала ездил
в Александровский рынок с женой на извозчике
покупать гири и цепи, каковые с большими пред-
осторожностями мы свезли на поезд и разме-
стили частью в аптеке, а частью за книгами
в вагоне-библиотеке, во избежание любопытства
нашей поездной прислуги.

Затем в I час дня, после завтрака, я выехал
с Лазавертом в моем автомобиле осматривать
окрестности Петрограда, согласно решения нашего
последнего совещания.

Лазаверт сел за шофера, и мы прокатались
без малого четыре часа по жестокому морозу,
всматриваясь в каждую прорубь Невы, реченок
и болот под Петроградом и оценивая степень их
пригодности для намеченного дела.

В начале шестого, продрогшие и озябшие,
возвратились мы домой и еле отогрелись боль-
шими дозами tincturae coniaci. В сущности из
всего нами осмотренного подходящими, по-моему,
оказались лишь два места: одно — плохо освещен-
ный по ночам канал, идущий от Фонтанки к Цар-
скосельскому вокзалу, в каковом канале есть
небольшая прорубь, и другое - за пределами го-

Пуряшкеиич. 4

49
рода, на старой Невке, у моста, ведущего к остро-
вам.

Интересно знать, что высмотрели Юсупов
с великим князем, и не привлекли ли их внима-
ния эти же проруби»?

Если читать эти строки, не зная, в чем дело,
то по их спокойному, местами слегка шутливому
тону, невозможно догадаться, что дело идет о
задуманном убийстве человека, которого решено
было завлечь в гости; что цепи и гири, за покуп-
кой которых Пуришкевич с женой ездил в ры-
нок, нужны были, чтобы опутать ими труп после
убийства, а прогулка вдоль реки и каналов, про-
гулка, после которой отогревались большими до-
зами ccincturae coniaci», имела целью отыскать
прорубь, в которую удобнее и безопаснее можно
было спустить труп.

Вообще, в дневнике Пуришкевич отмечает
свое поразительное спокойствие в самые жуткие
моменты.

Самое убийство, при котором четыре человека,
вооруженных и ядом, и огнестрельным, и холод-
ным оружием, должны были завлечь человека
в западню, убить его, ничего не ожидавшего и
безоружного, описано с изумительным циническим
хладнокровием. Самое большее внимание в днев-
нике уделено технике убийства и всем тем хитро-
стям, которыми предполагалось замести следы убийц.

Когда читаешь эти описания, трудно пове-
рить, что имеешь дело не с профессиональными
преступниками, а с такими людьми, как князь
Юсупов, великий князь Дмитрий Павлович, док-
тор Лазаверт, е£це какой-то офицер и даже жена
Пуришкевича.
Все эти технические подробности убийства
и вся подробнейшим образом разработанная тех-
ника сокрытия своих следов производит в днев-
нике Пуришкевича отталкивающее впечатление.

Трагедия Пуришкевича в том, что он, обла-
дая совершенно исключительной энергией, до-
вольно живым умом и немалыми способностями,
в слепоте своей привязался неразгывно к трупу
крепостнического дворянства и к раззолоченному
гробу царизма.

Принципиальный враг народного представи-
тельства, непрестанно оскорблявший срамотой
своих непристойностей вес десятилетие русского
парламента, именно в нем, в этом парламенте стал
в конце концов искать для себя последней опоры.

Преданнейший слуга самодержавия, не только
за страх, но и за совесть он должен был отстаи-
вать царя, безграничное моральное и умственное
убожество которого ярко сквозит сквозь все
почтительные верноподданнические намеки «Днев-
ника Пуришкевича».

Наконец, Пуришкевич должен был вступить
на революционный путь политического убийства,
он, который так часто и так грубо, так неосно-
вательно и так злобно бросал эпитет «убийцы»
по адресу думской левой.

Причастность Пуришкевича к убийствам Гер-
ценштейна, Иоллоса и Караваева не- установлена,
но в «ликвидации» Распутина Пуришкевич дей-
ствовал точно профессиональный, опытный и
и хладнокровный убийца.

Распутина убили. Травили’ его цианистым
кали, которого дали ему в бокале с вином, тра-
вили его и пирожными, начиненнйми тем же ядом,
*
но яд его не брал. Тогда Юсупов выстрелил в
него из револьвера. Но казавшийся убитым через
некоторое время вскочил и убежал. За ним по-
гнался Пуришкевич и, выпустив в убегавшего
четыре пули из револьвера, убил его окончательно.
Потом, когда убитого упаковывали, чтобы отвезти
и бросить в прорубь, Распутин вновь обнаружил
какие-то признаки жизни, и Юсупов в бешенном
исступлении измолотил его голову гирей.

Все хитроумные махинации для сокрытия убий-
ства и убийц были разрушены необыкновенной
живучестью Распутина, да и платье Распутина,
которое Дмитрий Павлович отвез на вокзал на
поезд Пуришкевича, где жена Пуришкевича ждала,
чтобы сжечь это платье в заранее растопленной
печи, сжечь не удалось.

Тем не менее Пуришкевич на другой день
с упорством и логичностью маньяка проделал всю
заранее обдуманную симуляцию спокойствия. Он
с утра, как нарочно было им подготовлено, при-
нял группу членов Гос. Думы во главе с Шинга-
ревым, которым демонстрировал свой поезд. Затем
сделал в городе целый ряд визитов, как он со-
знается, совершенно ему не нужных, но с един-
ственной целью демонстрировать свое спокойствие,
чтобы было побольше свидетелей, видевших, что
Пуришкевич был такой же, как всегда, чтобы от-
вратить от себя всякие подозрения. Хотя тут же
он рассказывает, как он еще накануне объявил
об убийстве двум солдатам и постовому городовому.

На другой день, как было предназначено
раньше, Пуришкевич уехал со своим поездом на
Румынский фронт, а через два месяца самодер-
жавие рухнуло.’
Самый последовательный из идеологов реакции
Константин Леонтьев некогда утверждал, что Рос-
сию необходимо «подморозить», чтобы она- по-
дольше продержалась.

Эта операция не удалась в конце концов ни
Александру первому с Аракчеевым, ни императору-
жандарму Николаю первому, ни Александру вто-
рому с Дмитрием Толстыми Победоносцевым, ни
тяжеловесному рыцарю застоя Александру треть-
ему, ни жалкому Николаю второму.

Подморозить не сум'ели, и разложение по-
шло с головы, и смрад этого разложения ударил
в нос не только русскому народу, но и всему
миру.

Когда читаешь в дневнике Пуришкевича его
верноподданнические воспоминания о встречах с ца-
рем, то поражает беспредельность человеческой
слепоты.

3~го ноября 1916 г. Пуришкевич был в цар-
ской ставке в Могилеве и делал доклад царю обо
всем, что он видел на" Румынском фронте. А
происходило там, по словам Пуришкевича, сле-
дующее. Румыния, вступив с нами в союз, перед
открытием своих военных действий продала с боль-
шим для себя барышем решительно вс?, что имела,
как в смысле продовольствия, так и в смысле
военного снаряжения, и продала вс? это... Австрии.
Румыны решили, что раз они присоединились
к нам, то мы их вс? равно должны будем сна-
бжать всем необходимым. Не ожидавшая такого
сюрприза русская армия, придя в Румынию, оказа-
залась в совершенно безвыходном положении. На-
чался голод, а "тут еще фдоль устьев Дуная раз-
разилась страшная эпидемия холеры.
.Большой административный пост по снабже-
нию армии занимал там адмирал Веселкин и упо-
треблял все усилия, чтобы возможно облегчить
положение полуодетых, полуобутых и полуголод-
ных воинов наших.

«Веселкин, — рассказывает Пуришкевич,— рабо-
тал здесь, не покладая рук и днем и ночью, вни-
кая решительно во вс:, чуждый буквоедства,
формализма и канцелярщины; и не один десяток
тысяч русских солдат, приезжавших сюда в измо-
жденном от голода-виде, был обязан ему духовной
и физической поддержкой».

Царь, бывший в Рени и видевший там работу
Веселкина, которого очень любил, оценил его дея-
тельность и телеграфировал Александре Федоровне:

«Видел Мишу Веселкина, он оказывает неоце-
нимые услуги местному краю > и т. д.

«И, вот, — продолжает свой рассказ Пуриш-
кевич, — в день доклада моего государю з~го
ноября, когда я описывал обстановку этого фронта
и коснулся благотворной деятельности Весел-
кина, государь до-нельзя оживился, был чрезвы-
чайно доволен моею характеристикой и, перебивая
мой доклад, сказал:

— Да, да, я давно знаю Веселкина, это пре-
красный, дельный администратор, на своем месте,
в особенности при данной боевой обстановке. Я
очень его ценю и крайне им дорожу. Мне приятен
ваш отзыв о нем.

«Это было з~го ноября в Могилеве, а 7-го
того же ноября произошло следующее в Петро-
граде ; в 11 часов утра я входил в Государствен-
ную Думу, направляясь в бюджетную комиссию,
где происходило заседание.
На пути, в Екатерининском зале, навстречу мне
идет морской министр И. К. Григорович; мы
здороваемся, и с первых же слов последний спра-
шивает :

«В. М., вы давно с фронта и откуда?»

Едва я успел открыть рот и сказать: «сего-
дня, с Румынского», как Григорович, перебивая
меня, хватает сочувственно за плечо и с горечью
восклицает:

«Да? а бедный-то наш М. М. Веселкин?

«Что такое ? — спрашиваю.

«Уволен,—уныло говорит мне Григорович.

«Не может быть! Зачем же вы это сделали ? —
восклицаю я,—когда он там так полезен, так не-
обходим, и государь, знающий о его работе, самого
лестного о нем мнения».

Оказывается, что Веселкин был уволен 6-го
прямо из ставки, помимо морского министерства,
и что на его место уже назначен другой.

«Послушайте, — говорю, — Иван Константино-
вич, вы мне рассказываете что-то поистине несураз-
ное: ведь государь еще 3-го ноября его хвалил».

«Да, - заметил с ударением Григорович,—но ведь
это было 3-го, а сегодня у нас 7-е» ..

«Можно ли надеяться на какой-либо «курс»
в России, при наличности явлений, подобных
этому ?» — меланхолически заканчивает свой рас-
сказ Пуришкевич.

И все-таки даже «при наличности таких явлений»
Пуришкевич продолжал верить, что вс: делов... Рас-
путине, что стоит только вырвать и растоптать
этот ядовитый «Красный цветок» — и в с\ масшед-
шем доме царизма водворится порядок н б.го-
образие...
После революции Пуришкевич попал в Кресты,
а затем в Петропавловскую крепость. Говорили,
что он держал себя смело и с достоинством.
В крепости он писал стихи: «Песни непокоренного
духа». Затем он очутился в рядах Деникина и,
по сообщению южных газет, Пуришкевич умер
в Новороссийске в начале 1920 г., заразившись
сыпным тифом.’
Только-что вышли и поступили в продажу новые книги:

К ДВАДЦАТИЛЕТИЮ ДНЯ 9 ЯНВАРЯ

П. М. Рутенберг

УБИЙСТВО ТАЛОНА

ВОСПОМИНАНИЯ И ДОКУМЕНТЫ, ц. 75 к.

ЦАРСКАЯ РОССИЯ

ПЕРВАЯ СЕРИЯ

1.	Д. О. Заславский. — Рыцарь черной сотни В. В. Шуль-
гин. ц. 40 к.

2.	В. А. Апушкин. — Генерал от поражений В. А. Сухом-
линов. ц. 65 к.

Ранее вышли:

К. А. Пажитнов.—Положение рабочего класса в России
(рекомендована Гусом, как учебное пособие), ц. 2 р.

Его-же. — Развитие социалистических идей в России,
ц. 2 р. 50 к.

Д. О. Заславский и В. А. Канторович. — Хроника февраль-
ской революции, ц. 3 р.

В. В. Титлинов.—Церковь вовремя революции, ц. 1 р. 50 к.

В. С. Панкратов. — Жизнь в Шлиссельбургской крепости,
ц. 50 к.

М. И. Михайлов. — Записки 1861—1862 гг. ц. 50 к.

Декабрист А. М. Муравьев. — Записки, ц. 15 к.

Декабрист М. И. Муравьев-Апостол. — Воспоминания и
письма, ц. 30 к.

Иохельсон и Кантор. — Геся Гельфмйн ц. 15 к.

Сологуб-Чеботаревская. — Женщина накануне революции
1879 года. ц. 1 р. 50 к.